Клыки

Часть первая. Глава 1

Часть первая

До тебя

Глава 1

Выскочив из метро, я быстрым шагом направилась к университету, застегивая куртку на ходу. Из-за того, что утром долго не могла встать и потом еще копалась во время сборов, опоздала на свою электричку, а из-за этого теперь опаздывала на пару. Изначально я планировала зайти за кофе, но все планы пошли псу под хвост… Что ж, за свои ошибки приходится платить. Захотела утром поспать подольше? Теперь сиди и засыпай на паре. Впрочем, не то чтобы кофе мне особо и помогал. Вот повезло же тем, кто живет около метро, а не вынужден добираться до него каждый день на электричках или автобусах. И то автобус – это только если пробок нет.

Благо, первая пара, по семейному праву, была у Алины Алексеевны, она хоть и очень крутая преподавательница, довольно требовательная и вообще «главная» у нашего факультета, но всё равно мягкая и человечная, за небольшие опоздания никогда не ругала, нотации не читала, соответственно, настроение не портила. А вот после Алины Алексеевны стояла криминология, и на неё лучше не опаздывать. Там, конечно, преподаватель тоже весьма хороший, но уж слишком строгий. Да и просто пугал он меня. Пугал одним своим видом, точнее, существованием. От него веяло силой, мощью, жесткостью и хладнокровием, хотя внешне он был довольно милый и… даже красивый.

Судя по тому, что в коридоре из-за приоткрытой двери аудитории слышался только голос преподавателя, а одногруппники не шумели, ничего не обсуждали и не ржали, пара уже началась. Постучавшись, я заглянула внутрь.

— Здравствуйте, извините, можно войти?

— Здравствуйте, Алексия, проходите, — ответила Алина Алексеевна, — Вы как раз вовремя, мы только начали, я рассказываю о заданиях к промежуточной аттестации.

Еще одна причина, по которой следовало любить и обожать эту замечательную женщину – она не коверкала моё имя, не звала Сашей. Бесил такой вариант сокращения. Алексия, с ударением на е, либо Алекс. Но не Саша, черт. Про мои корни и происхождение Алина Алексеевна тоже ни разу не спрашивала. Сейчас я уже честно всем говорила, что русская, но в детстве иногда врала ребятам со двора, что американка. Ну, а как можно иметь нестандартное для России имя и не пользоваться этим?

В большинстве случаев, моя внешность лишь усиливала интерес к происхождению, когда люди слышали имя. Не то чтобы я совсем не походила на славянку, но что-то нетипичное во внешности присутствовало: густые, немного вьющиеся рыже-русые волосы ниже плеч, большие темно-зеленые глаза, широкие брови и широкие скулы — в целом, ничего необычного, но всё же что-то не так.

Быстро проскочив на свое место, где уже сидела Катя, я сняла новую черную курточку и, аккуратно бросив её на пустое место на соседнем ряду, обратилась к подруге, одним ухом параллельно слушая препода.

— Привет, я пропустила что-то важное?

— Не, — Катя покачала головой, — аттестация скоро будет, пока не знаем, в какой форме, но к ней надо будет сделать доклады, темы Алина Алексеевна скинет в беседу.

Как раз сейчас преподаватель и комментировала некоторые из этих тем. Выглядела Алина Алексеевна сегодня особенно классно. На ней был надет зеленый брючный костюм и белая блузка, ярко контрастирующие с черными прямыми волосами, я аж засмотрелась. Ну что за богиня?

Недавно Алине Алексеевне исполнилось всего тридцать два года, и ее уверенно можно было назвать красивой и привлекательной женщиной: стройная, лицо симпатичное: немного дерзкое, но при этом женственное, и одевалась она всегда стильно. Сначала, при первой встрече, мы с одногруппниками решили, что эта прекрасная женщина – стервозная, принципиальная, и у нас с ней будет много проблем. Но мы ошиблись, всё оказалось совсем не так.

— Надо будет успеть выбрать нормальную тему, а то расхватают все, как в прошлый раз, когда мы с подружкой ходили в кино, и я несколько часов не читала беседу, — наклонившись к Кате, шепотом произнесла я.

— Если увижу раньше тебя, позвоню.

— Идёт. Я тоже.

— Она красотка, да? — подруга кивнула на преподавательницу, которая уже начала читать лекцию.

— Не поверишь, но тоже только что об этом думала.

— Поверю.

— Ты, кстати, тоже отлично выглядишь, впрочем, как всегда, — игриво вскинув брови, сказала я.

— О, спасибо, дорогая, — улыбнулась Катя и приложила ладонь к сердцу, — ты тоже просто бомба.

Мы с Катей начали общаться еще на первом курсе, а к четвертому стали самыми настоящими best friends forever. Я обожала Катю, даже несмотря на её дьявольский характер. Она была очень умная, добрая, веселая девушка, искренняя, но чрезмерно резковатая и категоричная. Если ты не её друг – будь готов к пренебрежительному отношению, откровенному недоверию и не самым приятным замечаниям. Зато её уверенность в себе, любовь к себе, тяга к независимости и успешности цепляли и вызывали уважение.

Катя была красоткой. Её максимально идеальной фигуре оставалось только позавидовать, что я время от времени и делала. Девушка не часто красилась, но она и без косметики выглядела эффектно: правильные, острые черты лица, длинные светло-русые волосы, красивая форма бровей, которые она периодически подкрашивала. Катю недавно повысили до администратора в магазине, так что теперь она могла позволить себе немного больше, и стала наращивать ресницы.

Семья подруги была не самой благополучной, да и в жизни всякой жести девушка хлебнула, отчего выстроила вокруг себя множество барьеров, стала жесткой и очень закрытой, но мне нравилась её стойкость.

На преподавательском столе завибрировал телефон. Прервав лекцию, Алина Алексеевна извинилась и подняла трубку.

— У Машки опять проблемы с физкультурой, — сообщила нам преподавательница после разговора. Положив телефон на место, она снова облокотилась поясницей о свой стол и вернулась к теме пары.

Алина Алексеевна частенько рассказывала нам что-то про свою дочку-второклассницу, бывшего мужа и двух собачек породы чихуа-хуа, и я очень любила эти истории, но в этот раз упоминание проблем с физ-рой вызвало нехорошие воспоминания… В памяти всплыло то, что я так упорно вытесняла и всячески блокировала. Конечно, забыть подобное нельзя, но делать вид, обманывая себя и всех, что ничего такого плохого в твоей жизни не случалось, вполне возможно.

Долгое время я и правда была уверена, что ничего ужасного тогда, в пятнадцать лет, не произошло, что я всё утрирую, надумываю и драму внутри своей головы разыгрываю, но после того, как уже в девятнадцать лет пообщалась с девушкой, которая работала психологом, и рассказала ей полную версию случившегося, моё мнение поменялось. История – ужасная, и то, что уже прошло шесть лет, а она меня так и не отпустила, это лишь подтверждало.

Шестью годами ранее…

— Эй, я не понял! Чего прогуливаемся? — зайдя в спортивный зал, грубо закричал Евгений Дмитриевич. — А ну побежали все! Живо! — его голос вмиг разнесся эхом по сравнительно небольшому помещению и чуть ли не физически стал ощущаться внутри черепной коробки.

Вздохнув, я согнула руки в локтях и сначала перешла с такого комфортного и приятного шага на бег трусцой, а потом на галоп. Именно на галоп, иначе это никак нельзя назвать, потому что во время наших разминочных пробежек я ощущала себя самой настоящей лошадью, физрук гонял нас так, что ноги после урока тряслись, и потом на пятый этаж с первого мы поднимались с трудом. Больше физкультуры я ненавидела только алгебру с геометрией. И ещё физику. Алгебра по средам, то есть, сегодня, стояла как раз следующим уроком после физкультуры. Меня уже давненько не вызывали к доске, было бы славно, если бы и сегодня не вызвали…

Хоть бы не вызвали…

— Кравцова! — заорал Евгений Дмитриевич, обращаясь к моей однокласснице Вике, с которой мы вместе сидели на английском и информатике. — Ну чего ты плетешься, как муха дохлая! Давай, поживей-поживей. Разогревайтесь, девчонки и пацаны, сейчас будем нормати-и-ивы сдавать.

По нестройному ряду бегущих тел прокатилось недовольное «у-у-у». Вслух я укающих не поддержала, а вот мысленно – еще как. Снова проходить через круги Ада не хотелось, а моя физическая подготовка ничего хорошего сулить не могла. Опять извиваться сосиской, пыхтеть и по итогу уговаривать Женечку поставить четверочку. Фу, гадость.

Дыхание начинало сбиваться, бок предательски колол. Я прикладывала все силы, чтобы сохранять скорость и темп, которые установили наши длинноногие мальчишки-спортсмены, стоящие в самом начале ряда на построении. Силы-то прикладывала, вот только сил было не так уж и много.

Казалось, что, в отличие от меня, Влад совершенно не напрягался и даже не начал уставать. Давид что-то ему сказал, и парень улыбнулся, продолжая нестись по спортзалу со скоростью пули, двигался он легко и красиво. У Влада была шикарная физическая форма, да и сам он был просто шикарен: умный, красивый, обаятельный, еще и спортсмен.

Наконец Евгений Дмитриевич крикнул долгожданное: «Шагом!»

С идеальным Владом мог конкурировать только физрук. Мечта стереотипных школьниц: молодой, подтянутый и весьма симпатичный мужчина. Кажется, ему было не больше двадцати восьми. Кому-то из девчонок он очень нравился, и они всячески пытались привлечь его внимание, а кто-то его буквально ненавидел. Евгений Дмитриевич был не лишен обаяния, чувства юмора и даже некой харизмы, что естественно цепляет женский пол, особенно недавно вошедших в подростковый возраст учениц, но, при этом, физруком он был довольно жестким и требовательным, послаблений не давал.

Сам учитель тоже мог позволить себе легкий флирт с девочками, мог и на их «подкаты» ответить, но всё это, вроде как, в шуточной форме. Мысленно я время от времени злилась и негодовала, непедагогично же! На самом же деле просто отказывалась себе признаться в том, что это ревность и зависть. Во-первых, сама не могла вести себя так спокойно и расслабленно, как мои одноклассницы, не могла флиртовать и заигрывать даже со стулом, что уж о парнях и тем более о взрослых мужчинах-учителях говорить. Во-вторых, Евгений Дмитриевич явно выделял некоторых девочек, и я в их число, увы, но ожидаемо, не входила. Хотя в последнее время он будто бы стал уделять мне больше внимания… Или это просто игры больной фантазии?

Буквально в ту же секунду, в подтверждение своих мыслей, я поймала на себе взгляд учителя. Долгий. Внимательный. Изучающий. И этот взгляд он не отвел даже тогда, когда я его заметила. Под кожей словно пробежал холодок, затем бросило в жар. Смутившись, я отвернулась. Конечно, мне уже давно и довольно сильно нравился мой одноклассник, Влад, но… Женя был старше, интересней и опытней. Наверное, именно в тот день, именно в ту минуту я по-настоящему обратила внимание на Евгения Дмитриевича, хоть он и работал в нашей школе уже больше года.

— Так, построились, — скомандовал учитель. — На первый-второй рассчитайсь.

У Евгения Дмитриевича верхняя губа была тоненькая, словно ниточка, а вот нижняя нормальная. Его небольшие карие глаза, которые в первый день знакомства так мне не понравились, потому что показались хитрыми, а взгляд – скользким и сальным, теперь вдруг стали добрыми и теплыми. Русые волосы в свете ламп отливали рыжим. Почему-то физрук напоминал мне кота. Матерого, рыжего кота.

Опустив взгляд с сурового лица, я впервые осознанно взглянула на заметно накаченные руки и грудь. Женя был не особо высоким, но очень мощным, не сушился и за счет этого выглядел еще более сильным и массивным.

Меня толкнули локтем.

— Первый! — выкрикнула я, и все захихикали.

— А я думал, после первого идет второй… — изогнув губы в перевернутой улыбке, произнес Евгений, медленно подходя ко мне, — а, оказывается, после первого идет, надо же, снова первый.

От стыда и неловкости мои щеки тут же запылали.

— Извините, я задумалась.

— Да ничего, — усмехнулся он, — с кем не бывает, — широкая ладонь мужчины легла мне на плечо, и я замерла, — да и вообще, я сам гуманитарий. Но так, на будущее, после первого идет второй номер. Запомни.

Настоящее время

— Сходим в магазин? — спросила Катя, сладко потянувшись.

— Да, давай.

Пара закончилась, ребята зашевелились: кто-то просто начал разговаривать, кто-то отправился покурить, а кто-то, как и мы, в магазин.

Перекусить было неплохой идеей, позавтракать сегодня утром я не успела, так что желудок, требуя пищи, уже активно издавал звуки доисторических существ. Я шла совершенно молча, держа подругу под руку, чтобы не упасть. Даже в центре не везде счищали лед с тротуаров.

— Лекс, ты чего такая грустная? Что-то случилось? — поинтересовалась подруга, внимательно вглядываясь в мое лицо.

— Нет, ничего, просто задумалась, — ответила я.

Мы быстренько перебежали дорогу, и до заветного магазина осталось всего несколько метров, но и после дороги темп сбавлять особо не стали – перерыв был обычный, не длинный, просто Алина Алексеевна немного пораньше нас отпустила, а опаздывать на пару криминологии точно не следовало.

По факту, на вопрос подруги был дан весьма честный ответ – ничего нового не случилось. Отец пил, от матери никаких новостей, а от упоминания про проблемы с физкультурой у дочки Алины Алексеевны меня стриггерило. И хоть та история, всплывшая в памяти, произошла давно, помыться захотелось прямо сейчас. Как будто картинки, возникшие в голове, испачкали.

— Как папа? — Катя словно прочитала мысли.

Покрутив в руке булочку с творогом, я бросила ее обратно на полку – решила найти что-то посвежее.

— Он для меня уже давно не папа, Кать. Нормально. Пьет. На работу не выходит.

— Хреново. Мои тоже недавно опять в запое неделю были. Я у Арсена оставалась, домой вообще не сувалась из-за этого.

Я искренне сочувствовала подруге из-за того, что она чуть ли не с рождения жила в неблагополучной семье, и зачастую была вынуждена именно выживать, а не жить. Наверное, то, что порой творили её родители, и сделало девушку такой закрытой, резковатой и излишне самостоятельной. Хорошо, что у Кати хоть был этот её близкий друг Арсен.

Моя же ситуация совершенно иная. У меня была семья. Настоящая. Мама и папа. Мама о нас с папой заботилась, любила, всегда готовила вкусные ужины и приносила мне в комнату нарезанные фрукты. Папа работал на очень хорошей должности в перспективной компании, часто баловал подарками, а по выходным мы все вместе ездили куда-то погулять или в ресторан. Но после моих четырнадцати лет все пошло под откос.

Я знала, как может быть по-другому. Я жила другой жизнью. И теперь то, что происходило сейчас, просто убивало. Хотя человек ко всему привыкает, так что за последние годы и я уже, можно сказать, привыкла. Конечно настолько, насколько возможно к такому привыкнуть.

— Будешь еще что-то брать? — спросила Катя, снова выдернув меня из воспоминаний.

— Нет, пойдем.

Мы быстренько зашагали к кассе – до пары оставалось совсем мало времени. Положив на ленту булку с сыром и бутылку воды, я полезла в карман за картой. Моя семья никогда не была богатой, но в разумных тратах мы себя не ограничивали, теперь же приходилось думать, могу я позволить себе взять обычную булку не по акции или нет.

Однажды отец сказал: «Бог меня разлюбил», а я в тот момент подумала: «не тебя, пап. Меня». У отца был выбор. У матери был выбор. Они виноваты в том, что случилось, а я была всего лишь ребенком и никак не могла повлиять на ситуацию.

Из магазина к нашей академии мы с Катей чуть ли не бежали. Подруга не разделяла моего страха перед Германом Александровичем, но тоже не горела желанием опаздывать на его пару. В кабинет мы ввалились запыхавшиеся, расстегивая куртки на ходу. Мужчина уже сидел за преподавательским столом, но лекцию пока не начал, однако все уже разошлись по своим местам и потихоньку замолкали.

— Здравствуйте, — поздоровалась я, глянув на Германа Александровича.

— Здравствуйте, — повторила за мной Катя.

Он бросил на нас мимолетный взгляд.

— Добрый день, девушки.

Какой-нибудь талантливый русский классик мог бы описывать голос нашего препода страниц на десять точно. У него был очень приятный, обволакивающий тембр, теплый и мягкий, как уютный плед, при этом глубокий, утробный, чуть рычащий, что сразу навевало ассоциации со львами или раскатами грома в грозу. Герман Александрович говорил всегда очень спокойно, размеренно, четко проговаривая каждое слово, его речь лилась, как река. Глубокая, скрывающая в себе силу, лишь на первый взгляд умиротворенная река. С таким голосом надо аудиокниги озвучивать. Германа было приятно слушать, спокойствие в речи не вызывало скуку, не утомляло, от него не клонило в сон – это была не монотонность и безразличие, а именно приятное спокойствие. Еще мне порой будто слышался легкий акцент, хотя Катя не согласилась, и скорее всего, она была права – преподаватель всю жизнь прожил в России, в ее центральной части, откуда взяться акценту?

Как только мы с подругой сели на свои места, Герман Александрович коротко откашлялся и начал пару.

— Во-первых, ребята, хочу напомнить вам про презентации. — Он медленно встал со стула и, задвинув его на место, начал обходить стол. — До следующей лекции они все должны быть у меня на почте. Я понимаю, что у вас есть еще целая неделя, но также я удивлен, что за целый месяц мне скинули свои работы только три человека. — Остановившись, он оперся поясницей о край столешницы. Преподавательский стол стоял на небольшом возвышении посреди кабинета, так что несмотря на высокий рост Германа Александровича, край как раз был чуть выше его ягодиц.

Проведя рукой по каштановым волосам, он поправил выбившиеся пряди. Широкие, нахмуренные брови добавляли тяжести его пронизывающему взгляду. Преподаватель все время смотрел на нас будто с прищуром, но это было не любопытство, не пренебрежение или попытка в чем-то уличить, это скорее напоминало усиленное внимание. Вот именно из-за этого внимательного взгляда мне было неловко заниматься посторонними делами на лекциях, дремать или просто бездельничать – хоть Герман Александрович делал замечания и крайне редко, никогда не запугивал нас несданными зачетами или экзаменами и не стыдил, его глаза заставляли чувствовать себя, как под микроскопом. Надо быть полнейшим пофигистом, чтобы уметь игнорировать пристальное внимание, плевать на всё и заниматься чем-то своим. Мне совесть не позволяла так делать.

— На прошлой паре мы с вами говорили о проституции и ее связью с преступностью, — преподаватель сложил руки на груди, красно-черная клетчатая рубашка обтянула заметные мышцы. — Тем, кого не было, советую переписать конспекты и изучить эту тему. Такой вопрос будет на экзамене.

Я не состояла в фан-клубе мистера Рудницкого, однако он объективно был слишком уж красивым и статным мужчиной. На вид ему было чуть больше тридцати лет, но густая щетина, уже почти превратившаяся в бороду, добавляла возраста и суровости во внешности. Я никогда не разглядывала Германа Александровича вблизи, так что не знала точного цвета его глаз. Они были светлые: может, серые, может, болотные. Высокий рост, мускулистое, спортивное тело, красивые руки, кожа не смуглая, но и не белая, не слишком полные губы – стандартный набор среднестатистического привлекательного мужчины. Его скулы нельзя было назвать острыми, но все же они были довольно заметные, четко очерченная нижняя челюсть и волевой подбородок лишь подчеркивали мужественность. В общем, хоть настолько взрослые мужчины меня и не интересовали, и я никогда и не думала претендовать на внимание Германа Александровича, засматриваться на него и получать удовольствие от созерцаемого ничего не мешало.

Но больше всего цепляла даже не внешность преподавателя, сколько интерес к его натуре – слишком уж противоречивые он вызывал ощущения. С одной стороны, мужчина немного пугал – пугала внутренняя скрытая сила, решительность, непоколебимость. Он казался скалой. Львом. Он казался несгибаемым и чрезмерно решительным. Такой человек легко мог бы работать киллером, следователем, хирургом, судьей или военным. И при этом преподаватель выглядел абсолютно спокойным и непроницаемым. Но если эта его сторона пугала своей мощью, то другая сторона наоборот привлекала. Герман Александрович казался достаточно мягким, добрым и рассудительным, вперемежку с силой от него исходило тепло.

И все же, я бы предпочла держаться от него подальше, просто наблюдать со стороны.

— Поскольку по программе мы все успеваем, хотя, конечно, я до сих пор не понимаю, почему мы с вами встретились лишь на четвертом курсе, а не на третьем, впрочем, неважно, — преподаватель прислонил руки подушечками пальцев друг к другу, но потом развернул ладони к нам, — я предлагаю немного отойти от нашего предмета и решить одну задачу.

— У нас не математика, — отозвался из конца аудитории Егор.

Я глубоко вдохнула и медленно с шумом выдохнула.

— Я понимаю, Егор, — Герман Александрович слегка кивнул, — о математике речь и не ведется. Задачка детективного плана. Что скажете?

Несколько одногруппников сказали «да» и «давайте», я же согласно кивнула, глянув на преподавателя. Именно в этот момент наши взгляды на долю секунды пересеклись, и этого хватило, чтобы снова ощутить себя на предметном стекле.

— Отлично. Ситуация такая. — Мужчина снова сложил руки на груди. — Приехал детектив, его встретил участковый и проводил в квартиру, где убили человека. В комнате лежал труп мужчины, которого ударили в грудь ножом. В спальне рыдала жена погибшего. Детектив внимательно осмотрел тело: хороший костюм, дорогие часы на откинутой в сторону руке, седые волосы, явно уложенные в салоне, тапочки с натуральным мехом. О том, что владельцы квартиры не бедствовали, говорила и дорогая обстановка: хорошая техника, картины.

Сделав небольшую паузу, Герман Александрович окинул группу внимательным взглядом, все его заинтересованно слушали, никто не шумел. Преподаватель продолжил.

— На широком подоконнике возле дивана стояла открытая бутылка коньяка и тарелка с нарезанным лимоном. Узнав, что эксперт закончил свою работу, детектив попросил накрыть тело простыней, чтобы не травмировать супругу погибшего, и пригласил ее в комнату, где произошло убийство. Когда жена вошла и увидела ноги мужа, слегка торчащие из-под простыни, то опять зарыдала. Детектив выразил свои искренние соболезнования, на что женщина сказала, что те не вернут ей мужа. Её попросили рассказать всё с самого начала, и она поняла слишком буквально: начала рассказывать, как удивились их знакомые, когда погибший супруг, пожилой генерал, сделал ей, девушке из провинции, предложение, но, тем не менее, они прожили вместе счастливые пять лет.

Опираясь локтями на парту, я аж подалась чуть вперед – почему-то мне ужасно захотелось дать правильный ответ в конце этой задачи. Захотелось, чтобы Герман Александрович посмотрел на меня пронзительным взглядом, кивнул и похвалил своим спокойным, глубоким голосом. Чтобы он сказал: «Да, Алексия, все верно. Вы молодец», и чтобы все одногруппники лишь пожали плечами и смирились с тем, что кто-то оказался умнее и сообразительнее их. Прежде такое желание у меня возникало крайне редко, я не из тех, кто всегда стремится занять первое место, оказаться лучше всех и привлечь к себе внимание. Тем временем, преподаватель дальше рассказывал историю:

— Жена сообщила, что сегодня её муж вернулся домой в расстроенных чувствах, и они немного поссорились, после чего тот оделся и выскочил на улицу, хлопнув дверью. Женщина не стала закрывать дверь, ожидая, что муж вернется. Однако, через пару минут в квартиру ворвались двое мужчин в масках, женщина предположила, что они караулили на лестничной клетке. — Герман Александрович отодвинулся от стола и стал неспешно прохаживаться перед аудиторией. — Она сказала, что бандиты приставили к её горлу нож и потребовали выдать им все тайники с заначками. Но вернулся муж. Женщина сказала, что, как только она услышала скрип двери, то сразу закричала, чтобы тот бежал. С её слов, она рассчитывала, что муж убежит и вызовет полицию, но вместо этого он ворвался в комнату и бросился на бандитов, и один из них ударил его ножом. Муж рухнул на пол. Женщина предположила, что преступники сами испугались и, оставив ее в покое, бросились наутек. Она попыталась помочь мужу, но он уже был мертв, так что она вызвала скорую и полицию.

Внимательно глядя на преподавателя, я понимала, чем все закончится, и упорно искала ответ, чувствуя, что он уже есть где-то на грани сознания. После небольшой паузы Герман Александрович остановился напротив среднего ряда и продолжил рассказ:

— Детектив сообщил, что у него есть основания полагать, что жена является, как минимум, соучастницей преступления. — Так и думала. В нетерпении я закусила губу, ожидая развязки. — Вскоре она призналась, что в тот день к ней пришел любовник, они выпили коньяка и переспали. Они не услышали, как вернулся муж. Застав жену за изменой, мужчина бросился к кровати, и любовник нанес ему удар ножом, которым до этого резал лимон. — Герман оперся ладонями о первую пустующую парту, снова окинул взглядом группу, на этот раз не зацепив меня, сидящую у стенки в середине первого ряда, и, выждав пару секунд, наконец задал финальный вопрос. — Итак. Ваши варианты. Как же детектив понял, что жена ему врет?

Мои глаза тут же забегали по аудитории, пульс ускорился. От желания быть самой первой и дать сразу правильный ответ, я слишком сильно разнервничалась, и теперь мозг уже совсем не хотел ничего анализировать.

— Может, он по её языку жестов и речи как-то понял, что она врет? — предположила Света, сидящая на среднем ряду.

Преподаватель отрицательно покачал головой.

— На практике такое может быть, и то маловероятно, ну а это – просто задачка, в которой я ни слова о речи и языке жестов не говорил. Соответственно, суть тут не в этом.

Я стала судорожно прокручивать всю историю у себя в голове, пытаясь выявить зацепки. Ответ был совсем близко, он продолжал ходить по краю сознания, это буквально чувствовалось. Катя что-то мне сказала, но я не услышала и не отреагировала, продолжая активно думать.

— Герман Александрович, — обратилась я к преподавателю и сделала паузу, чуть приоткрыв рот. Зацепка нашлась, но уверенности в правильности ответа не было. Переведя на меня взгляд, мужчина ожидающе чуть приподнял брови. — Со слов жены, муж пил коньяк и ел лимон, хотя потом она говорит, — из-за нервов я стала крутить в руках ручку, — что он пришел в плохом настроении, они поссорились, и он ушел из дома. Получается, он не мог пить коньяк. Может, причина в этом?

К сожалению, преподаватель снова отрицательно покачал головой.

— Нет, это не аргумент. Он мог в плохом настроении пить коньяк, после чего они поссорились, он оделся и ушел.

Я сразу же огорченно поникла, но не сдалась и продолжила думать. Ответ был на поверхности. Совсем рядом. Крутился на языке, но мне никак не удавалось его поймать.

— Думаю, дело в том, — заговорила Алина, наша отличница, — что жена сказала, и Вы, вот, снова это сейчас повторили, что муж оделся и ушел, но также было сказано, что он в меховых тапочках и костюме. Во-первых, вряд ли он стал переобуваться, когда жена закричала. Он же якобы бросился в комнату, правильно? — Девушка развела руки в стороны. — Во-вторых, вряд ли он сидел и пил коньяк в костюме.

Герман Александрович кивнул.

— Да, все верно, Алина, молодец. Ответ заключается в том, что на убитом не было верхней одежды, и он был в тапочках, и да, действительно, вряд ли бы он снял куртку и переобулся в тапочки, когда жена закричала ему, чтобы он бежал. А раз женщина врет в таких мелочах, наверняка она замешана и в самом преступлении. Молодец, Алина. Про костюм и коньяк интересно подмечено, кстати.

Внутри меня перемешалась обида на Алину за то, что она слишком умная и всегда везде лезет, злость на себя из-за того, что я тупая и сама не сообразила, и грусть из-за того, что не удалось получить то, чего хотелось. И все же, странная ситуация, вот что мне так уперся этот правильный ответ? Ну для чего мне нужна была эта похвала? Не бывает же обычно такого желания.

Так или иначе, вне зависимости от причин, настроение окончательно испортилось, до конца лекции я ушла в себя, и лишь очень поверхностно слушала, о чем говорит преподаватель.

Наверное, глупо было расстраиваться из-за таких мелочей, это слишком незаметно и неважно на фоне того, что уже произошло в моей жизни, а произошло много плохого. И страшно подумать, что еще могло произойти… Хотелось, конечно, верить в хороший исход и наступление долгожданной белой полосы, но изо дня в день тянулась лишь черная, не давая и намека на что-то хорошее.

Чёрная полоса тянулась, а я становилась все жестче, злее и безразличнее из-за всей этой жести.

Глава 2

Следовало признать, что сегодня просто не мой день. Всё не заладилось с утра, когда я проспала, потом еще и расстроилась из-за этого неправильного ответа. Что дальше могло пойти не так? Ладно, поскользнулась по пути к метро – с кем не бывает? Даже не упала, просто испугалась. Когда заходила в вагон, меня со всей дури ударила локтем выбегающая в последний момент бабка. За что? Я начала заходить, когда уже все вышли, кто виноват, что она чуть не пропустила остановку и поздно спохватилась? Еще и ударила так, что аж в глазах потемнело, ребро болело, как минимум, минут двадцать после этого. От злости и обиды чуть слезы на глаза не навернулись. Но и на этом приключения не закончились! С моей карты пытались списать деньги, но оплата не прошла, так как средств не хватило. Позвонила в банк, стала разбираться… Чуть телефон от злости не разбила, пока пыталась заставить виртуального оператора соединить меня с настоящим. Какой-то мужчина даже обернулся с непонимающим и удивленным лицом, видимо, слишком уж громко орала «соедини с оператором!». Хорошо, что эта виртуальная женщина вообще в итоге соединила. Оказалось, причина попытки списания скорее всего была в некой очень старой подписке, о которой я уже давно забыла. На всякий случай карту пришлось перевыпустить.

Сойдя с электрички, автобус я решила не ждать и поплелась домой пешком. Депрессивная музыка в наушниках снова стала верным товарищем. Подходя к квартире, буквально молилась, чтобы отец был трезвым.

Можно подумать, молитвы могли резко отрезвить отца или заменить его на другого, если он уже напился.

К сожалению, чуда не произошло – батя оказался в стельку. Ничто его не отрезвило и не заменило. Быстро скинув обувь и куртку, я бегом влетела в свою комнату и заперла дверь, даже руки не помыла, благо, в сумке был антисептик. Слушая, как отец нетрезвым голосом орет на всю квартиру «дочь!», «иди сюда!», «тварь неблагодарная!», «сука!», «поганая сука, как и мать твоя!», а также другие нецензурные выражения, я села на пол, опершись спиной о край кровати, и достала телефон. Кирилл был в сети.

Отец сменил свою злобную ругань на причитания о том, какой он бедный, несчастный и всеми брошенный. А потом на кухне что-то с грохотом разбилось.

Я помнила папу другим. Помнила, каким он был красивым и счастливым, как приходил с работы и широко улыбался, как на щеках, покрытых щетиной, появлялись глубокие ямочки. Я всегда завидовала его ровным, белым зубам. Теперь их осталась только половина, а папа больше не улыбался. Папа больше не носил костюмы, перестал бриться. Папа больше не был счастливым.

Быстро застучав ногтями с уже отросшим маникюром по экрану, я набрала сообщение.

Алексия: Кир, привет. Занят сегодня?

Ответил он не сразу, пришлось подождать и полистать скучную ленту.

Кирилл: Ну так, с друзьями хотели поиграть, а что?

Он всегда любил посидеть за компьютером дольше, чем было бы разумно, но в последнее время стал играть еще больше, мог сутками не отлипать от монитора.

Алексия: Не хочу дома сидеть, отец опять бухает, да и день дурацкий был. Может, прогуляемся?

Было бы замечательно, если бы Кирилл просто пригласил меня к себе и предложил остаться на ночь.

Кирилл: Не, Алекс, я в такой холод никуда не пойду.

Пришлось переступить через стеснение и спросить напрямую.

Алексия: А к тебе нельзя приехать?

Ответ снова пришлось ждать долго. Слишком долго. Желудок урчал, прося еды, да и в горле пересохло, пить хотелось ужасно, но вот выходить к пьяному существу, потерявшему последние остатки разума и понятия морали, которое когда-то было любимым папочкой, совершенно не хотелось.

Кирилл: Не знаю… Вика сегодня дома, еще подругу какую-то хотела позвать, уединиться мы не сможем, а сидеть общаться я как-то не хочу, устал, и друзьям обещал поиграть. Не обижайся, ладно? Давай в другой раз?

Алексия: Хорошо. Хорошего вечера.

Кирилл: Ага, спасибо. И тебе.

Я тяжело вздохнула.

Ничего нового.

На самом деле, сложно понять, какие отношения были у нас с Кириллом. Мы не встречались, но и больше, чем просто дружили. Парень сказал, что пока не готов к серьезным отношениям, что должен разобраться с собой и привести в порядок дела, потому что начать с кем-то встречаться – для него серьезный и ответственный шаг. Но также он сказал, что я ему очень нравлюсь, и он бы не хотел меня терять. Особо не раздумывая, я предложила Кириллу оставить все, как есть, то есть, просто иногда проводить время вместе, общаться, целоваться. Он согласился. С простых поцелуев все довольно быстро перешло к более серьезным вещам. Не могу сказать, что действительно хотела этого, но так уж вышло.

Кирилл очаровал меня еще с первого дня знакомства, он был очень милым, внимательным и даже, я бы сказала, галантным. Мы быстро нашли общий язык и общие темы для разговора, легко поладили, парень проявлял ко мне очевидный интерес и заботу, а это приятно. Я просто растаяла. Может, он и не был красавцем, но был вполне симпатичным и хорошим мальчиком, всего на год старше меня. Добрый, внимательный, душевный. Прекрасно же? Проблем с доверием особо не возникло, не могла же Вика, моя одногруппница и почти подруга, дружить и жить уже несколько месяцев под одной крышей с плохим человеком.

Однако Кирилл моментально изменился, когда начались эти свободные отношения. Он стал более холодным и отстраненным, душевная связь, которая так быстро у нас выстроилась, также быстро начала рушиться. Временами даже казалось, что парень хочет совсем прекратить общение, но мне удавалось удерживать его хоть на каком-то уровне. Правда, бывали и хорошие моменты, когда Кирилл снова становился нежным, милым и смотрел на меня влюбленными глазами.

Наверное, я тоже была влюблена в Кирилла. Многое терпела, на многое закрывала глаза, ожидая, что скоро он решит все свои проблемы, и всё у нас будет хорошо. Что мы вступим в эти серьезные отношения, и парень изменится, будет всегда внимательным, нежным и заботливым, а не только моментами.

Конечно, понимание того, что все это странно и неправильно, что ничего адекватного из этого всё же не получится, тоже присутствовало. Иногда я даже заглядывалась на других мальчиков, допускала вариант, что могу уйти от Кирилла к кому-то другому, но все равно продолжала держаться за парня, потому что пока идти было некуда и не к кому.

Полистав его страницу, все также сидя на полу, я решила в очередной раз попробовать дописаться до мамы. Саундтреком ко всем моим действием служили причитания и ругань отца, к сожалению, он пока не заснул. В диалоге с когда-то самым близким и родным человеком висела целая куча непрочитанных сообщений. К ним прибавилось еще одно:

Алексия: Мам, привет. Ты как? Ответь мне хоть что-то. Пожалуйста.

Разумеется, чуда не произошло. Никто не ответил. Я уже давно и не надеялась, не ждала, просто это стало своего рода ритуалом – хотя бы раз в месяц, да писала. Эту одностороннюю переписку можно было бы спокойно превратить в личный дневник – все равно никто не прочтет.

Первые полгода мама еще поддерживала общение со мной, встречи были крайне редкие, но хоть были, да и переписки оставались регулярными. Потом все потихоньку стало сходить на нет и ограничилось лишь поздравлениями на праздники, а последние три года стояла уже полнейшая тишина. Три года… Сложно поверить, что уже целых три года я жила совсем без матери. Порой казалось, что её и вовсе не существовало, но фотографии из прошлой жизни в семейном альбоме свидетельствовали об обратном. Я пыталась звонить, но, по всей видимости, мама сменила номер телефона, стучаться в закрытые профили в социальных сетях тоже было бесполезно.

И, нет, я себя не жалела. Не жила в депрессии. Даже в жизни полностью не разочаровалась. Просто было грустно, что все так произошло, временами становилось ужасно одиноко. И я так и не смогла простить родителей. Какая нормальная мать забудет своего ребенка, просто вычеркнет его из жизни и из памяти ради какого-то мужика? Какой нормальный отец забьет не только на свою жизнь, но и на дочку, из-за предательства жены?

Мне всегда казалось, что всё у нас обязательно наладится, что завтра всё будет лучше. Поначалу верила, что мама вернется, потом стала верить, что просто отец бросит пить. Но нет. Мать пропала без следа, отец совсем перестал работать, а пить начал еще больше. Сбережения заканчивались все активней, моей стипендии и оплаты подработок почти ни на что существенное не хватало. Когда отец пропьет оставшиеся деньги, придется выйти на нормальную, полноценную работу, оставалось надеяться, что к тому времени я закончу бакалавриат и устроюсь куда-то по профессии, но, по правде говоря, мне уже не особо хотелось быть юристом.

Справляться с проблемами и серостью окружающего мира помогали различные способы ухода от реальности, но не алкоголь и вещества, нет, ни в коем случае. Никогда. Убегала я в книги, в кино, в рисование и как можно чаще гуляла с друзьями. Больше всего я любила фэнтези. Я читала истории про вампиров, оборотней, фей и волшебников, я смотрела такие же фильмы, я рисовала неземные пейзажи, ужасных монстров и волшебных существ. Земной мир мне не нравился, мир фэнтези был куда лучше. Впрочем, триллеры и детективы про обычных людей я тоже временами поглядывала и почитывала.

Поскольку сегодня вечером ничего интересного организовать не получилось, я решила, как обычно, почитать.

Боже, как же в юности мне хотелось верить, что вампиры и оборотни существуют! Как же мне хотелось самой встречаться с вампиром. Повзрослев, я поняла только одно – быть наивным, мечтательным ребенком намного круче и интересней, чем скептичным взрослым.

Может, я уже и не верила в существование различных мифических тварей, но, наверное, где-то в глубине души, всё ещё хотела встречаться с вампиром. Хотя это забавно, если учитывать, что вампиры, как правило, это столетние деды в теле молодых людей, а реальных парней, которые были старше меня более, чем на три года, я в кандидаты на роль партнеров не рассматривала.

И учителей ненавидела.

И имя Евгений – тоже.

Когда отец наконец уснул – это стало понятно по тишине, возникшей в квартире и сменившей пьяные бредни, я отложила книгу и выползла из своей норы. Вампиры – это, конечно, круто, но и экспедиция на кухню за едой казалась весьма крутым занятием.

Отец действительно спал, лежа на столе в окружении стаканов и водки, запах в помещении стоял соответствующий. К моему огромному сожалению, Царство Морфея, спасибо, что не морфия, поработило батю не полностью, и стоило мне неудачно громко поставить тарелку на кухонную тумбу, как это существо, заворчав, подняло голову. Он снова начал нести какой-то бред, который я пропускала мимо ушей, но уже на выходе с кухни, вопрос, заданный будто протрезвевшим голосом, заставил меня остановиться и взглянуть на горе-родителя.

— Алексия, тебе меня совсем не жаль?

Отец нетвердо сидел на стуле, слегка пошатываясь, его некогда светлая кожа стала красной, глаза, в которых раньше мерцала энергия и интерес ко всему вокруг, потухли, взгляд потупел. Выбитые зубы, синяки и ссадины по всему телу, ужасная вонь. И никакой надежды на возвращение к нормальной жизни. Никакой надежды на светлое будущее.

«Жалко, пап», — мысленно ответила я, обращаясь к образу отца из своего детства. Вслух же не сказала ничего.

— Чего молчишь?! — резко выкрикнул он, взмахнув рукой. В испуге, я дернулась.

С началом алкоголизации этот человек стал совсем другим, теперь простой замах легко мог превратиться в настоящий удар, мне уже пару раз удавалось убедиться в этом на собственной шкуре. Следовало быстрее побежать в комнату, но почему-то я впала в ступор и так и стояла напротив него, глядя на перекосившееся красное лицо испуганными глазами.

— Молчишь, — он внезапно понизил голос, — потому что не жаль тебе меня. Не жаль, как и твоей мамаше! — снова закричал отец, заставив дернуться во второй раз. И я уже хотела уйти, но он опять остановил меня. — Погоди-погоди, ты скажи, вот только честно, ладно?

Не знаю, зачем, но я кивнула.

— Скажи, дочка, ты же хочешь, чтобы я сдох? Хочешь, чтобы я сдох, и освободил тебе эту хату поганую, да?

От растерянности и еще не прошедшей напуганности слова для ответа нашлись не сразу, хотя и неясно, есть ли вообще смысл общаться с человеком, когда тот в таком состоянии? Отца мое молчание взбесило, выкрикнув грубое «сука!», он вскочил на ноги и, выбив из моих рук тарелку с ужином, схватил за запястье.

— Говори, тварь! Ты хочешь, чтобы я сдох?! — орало существо мне прямо в лицо, вцепившись другой рукой в плечо.

Я пыталась вырваться, но отец не позволял. От ужасного запаха перегара начало тошнить, но больше всего было страшно, что этот человек может снова ударить.

— Говори! Говори! Говори! — с силой тряся, орал он.

— Да! — сорвалось с моих губ.

— Тварь…

Отпихнув отца, я все же вырвалась из его хватки и побежала в комнату.

Действительно ли я хотела, чтобы он умер? Наверное, нет… Просто запои становились все длиннее, трезвые периоды – короче, а остатки человечности, остатки моего папы в нем уже и так давно умерли. Дело было не в квартире, даже не в том, что мне надоело тихонько пробираться на кухню, чтобы поесть, когда отец заснет, и не в том, что я устала молиться перед возвращением домой, чтобы он оказался трезвым. Просто невыносимо видеть это существо с лицом отца. Это ужасное существо, а не папу. Но нет, наверное, нет, я не хотела, чтобы он умер.

А может… всё же и хотела.

Шестью годами ранее…

— Мы с ним вчера всю ночь переписывались… Только тс-с! — я приложила палец к губам. — Не говори никому ни в коем случае!

— Не скажу, не бойся, — заверила Настя, коротко кивнув.

До начала урока оставалось несколько минут, так что нам пришлось прервать разговор и пойти к кабинету географии.

— А о чём болтали? — подруга повесила сумку на плечо и взяла меня под руку.

— Да так, обо всем понемногу. О школе, о жизни, об отношениях.

Мимо сломя голову пронесся мальчик из началки, и что он забыл на четвертом этаже?

— Да-а, я удивлена, конечно.

— Я тоже. Он такой классный и… взрослый. Очень неожиданно и приятно, что ему интересно общаться со мной. Хотя… — я сделала небольшую паузу, — мне несколько раз говорили, что умом я старше своего возраста. Да и сам Женя тоже так считает.

— О, он уже Женя? — глянув на меня, подруга вскинула брови.

— Ну, это я просто тебе так сказала, к нему всё равно еще на «Вы» обращаюсь.

В коридоре рядом с кабинетом бесились мои одноклассники, великовозрастные придурки. Впервые за долгое время я посмотрела на Влада взглядом со стороны, без розовых очков. И что мне в нем так нравилось? Он же еще совсем ребенок.

— Раньше ты его по имени отчеству или по фамилии называла, а теперь Женя.

— Тс-с! — Мы подошли уже слишком близко к девочкам из класса, было боязно, что они могут услышать лишнего.

— Да я же тихо.

Прозвенел звонок, буквально через мгновение в коридоре появилась географичка с ключом от кабинета.

***

Увидев, что экран засветился, я тут же схватила телефон в руки.

— Поешь сначала нормально, Алексия, — сказал папа, проследив за моим движением.

— Да, секунду. Это просто важное.

Евгений: Привет, Сашенька. Как настроение?

Дыхание перехватило. Мой учитель снова написал мне первый. От ровесников такого не дождешься, а тут… Сразу видно, что взрослый и решительный мужчина, а не глупый школьник.

Алексия: Здравствуйте, Евгений Дмитриевич. Не очень, получила плохую оценку по географии, а так все хорошо. У Вас как дела?

Евгений: Тоже хорошо, только как-то скучно и грустно немного. Сижу один, смотрю телек. А что случилось на географии?

— Алексия, убери телефон. Ешь, — снова повторил папа, в голосе слышались нотки раздражения.

— Сейчас, отвечу, и уберу, ладно?

— Мальчик что ли какой-то пишет?

На секунду я растерялась.

— Нет, это так, по учебе.

Вообще-то, папа никогда не был тираном или слишком строгим родителем, но в некоторых вопросах он требовал соблюдения порядка и дисциплины. Никаких гаджетов за едой, никаких ночных прогулок, хорошие оценки, отбой и подъем вовремя. Вполне стандартные правила, которые иногда бесили, ведь мне было пятнадцать, а не десять.

Алексия: Папа сердится, что я сижу в телефоне, мы ужинаем. Попозже напишу, ладно? По географии просто пересказ не подготовила, надеялась, успею перед уроком прочитать, но так и не прочитала.

Заблокировав телефон, я отложила его в сторону. Вскоре пришло новое уведомление, но перехватив строгий взгляд отца, я решила сначала поужинать, а уже потом посмотреть, что там написал Женя.

Никогда прежде я не ела так быстро.

Настоящее время

Проходя по коридору академии, я чуть не столкнулась с Германом Александровичем, нашим криминологом, который слишком внезапно появился из-за угла.

— Ой, извините, — я выставила вперед ладошки, но мужчины они не коснулись, мы оба успели затормозить вовремя. — Здравствуйте, Герман Александрович.

— Это Вы меня извините, эм… — чуть прищурившись, мужчина задумался. Сегодня на нем были надеты очки в тонкой темно-синей оправе. Зеленые глаза смотрели в мое лицо так внимательно, что даже заставили смутиться и растеряться. — Алексия, кажется? Я не ошибаюсь?

— М, да. Да, Алексия. Всё верно.

Он кивнул:

— Что ж, хорошего дня, — и, сделав шаг в сторону, обошел меня.

— Спасибо, и Вам, — ответила я.

Пара уже началась, так что пришлось поторопиться в аудиторию. Катя сегодня, к сожалению, не приехала, а так хотелось посидеть вместе после пар, попить кофе, поболтать. Хотелось поделиться произошедшим и рассказать про отца. Конечно, у подруги хватало своих проблем, в том числе и с зависимостью родителей, так что я старалась лишний раз её не грузить, однако, порой очень хотелось поделиться болью, чтобы та притупилась.

Болью надо делиться, о проблемах и переживаниях надо говорить, это очень важно, нельзя держать в себе весь негатив. Как-то раз я читала статью, в которой говорилось о том, что так много мужчин совершает суицид, как раз потому, что они держат всё в себе. Мальчиков с детства учат подавлять эмоции, стыдят или ругают за их проявление, а в более взрослом возрасте это приводит к печальным последствиям, вроде аутоагрессии, депрессий, самоповреждений, пристрастия к алкоголю и сигаретам, суицида и к множеству других менее заметных, но все еще печальных вещей.

Еще хотелось поговорить с кем-нибудь о Кирилле, все-таки его временами пренебрежительное отношение ко мне очень задевало, но обсуждать парня именно с Катей особого желания не было. Я знала, что она скажет: польет его… помоями, а потом настоятельно посоветует разорвать отношения. Наверное, действительно следовало все это прекратить, но я не могла уйти в никуда. Уж лучше Кирилл, чем никто. Пусть то, что происходило между нами, и растаптывало душу, причиняло боль, но полнейшее одиночество меня вообще бы уничтожило. Хотя в этих отношениях я чувствовала себя одинокой тоже достаточно часто.

Так как Катя не пришла, а ехать домой совершенно не хотелось, пришлось поискать другую компанию. После пар мы с двумя девчонками из группы решили отправиться погулять по торговому центру, походить по магазинам и попить кофе на фуд-корте.

Я не обсуждала с ними свои проблемы, мы просто болтали о всяких разных вещах, но это оказалось не хуже – помогло отвлечься и немного повеселиться.

— О чем задумалась, Алекс? — спросила Эля, маленькая худенькая девушка, напоминающая эльфа.

— Да так, ни о чем. Кстати, сменю тему на менее веселую? Вы скинули презентации Герману?

Когда мы вышли из академии и направились к метро, я заметила Германа Александровича, стоящего на территории неподалеку и беседующего с другим преподавателем, который курил. В какой-то момент мужчина повернул голову в нашу сторону, не идеальное зрение не позволило разглядеть, смотрит он на меня или нет, но я будто ощутила его взгляд. По коже моментально пробежал неприятный холодок, намекающий, что лучше уйти подальше, но одновременно с тем возникло сильнейшее желание наоборот подойти ближе. Странная ерунда. Странный человек этот наш криминолог… Если бы я испытывала к Герману какие-то чувства, симпатию, это хоть как-то могло бы объяснить непонятную реакцию на него, вот только, ничего такого я не испытывала.

Поговорив немного об учебе, в частности, о злосчастных презентациях, тему мы снова сменили.

— Алексия, а у тебя есть парень? — спросила Лиза, другая одногруппница, тоже маленькая и худенькая, но с темными волосами и более резкими чертами лица, нежели у Эли.

— Ну… да.

— Как-то неуверенно прозвучало, — отметила Эвелина, потягивая кофе через трубочку.

— Просто у нас всё сложно.

Девушки понимающе кивнули.

— Не хочешь познакомиться с другом Элиного мужика? — глянув на меня, Лиза убрала прядь волос за ухо.

— Он классный, взрослый и серьезный, спокойный очень, — тут же подхватила другая одногруппница.

«Серьезный и спокойный» звучало весьма заманчиво, а вот «взрослый» – нет, впрочем, новых знакомств пока в любом случае не хотелось, не было на это эмоциональных ресурсов.

— Насколько взрослый?

— Недавно двадцать восемь исполнилось.

— Ой, для меня он староват, — я улыбнулась. — Предпочитаю мальчиков примерно моего возраста.

Достаточно взрослых парней я иногда находила привлекательными внешне, но перспектива отношений пугала, в тесном контакте с ними было некомфортно. И желания рискнуть и попробовать как-то не возникало.

Денёк, в целом, выдался хороший, в академии все было гладко, время мы с девчонками провели классно, к тому же, я радовалась, что немного сблизилась с Эвелиной, мне давно хотелось подружиться с ней, так что настроение держалось неплохое. Оно немного испортилось, когда пришло время ехать домой, но это уже привычная ситуация.

А вот поход в продуктовый магазин закончился крайне неприятной неожиданностью. Один мужчина в отделе с пивом и газировкой, в который я зашла, чтобы взять любимый холодный чай, уж слишком пристально и внимательно на меня смотрел. Это напрягало. Стараясь не обращать на него внимания, я быстренько схватила нужную бутылку и направилась к кассе, кожей ощущая сальный взгляд. В очереди этот мужик встал за мной, боковым зрением я это заметила, но его присутствие максимально игнорировала, параллельно думая о том, какой маршрут до дома будет наиболее безопасным.

— Алексия? Это ты?

Звук собственного имени вынудил обернуться. Чувствуя зуд от уж больно знакомых, но забытых черт, я внимательно вгляделась в лицо этого человека. Небрежная прическа, сильно отросшая щетина, маленькие темные глаза, верхняя губа-ниточка.

О, господи.

Тело тут же будто пронзило разрядом электрического тока.

— Алексия! Я так рад тебя видеть! Ну, как поживаешь? — радостно произнес мужчина, широко улыбнувшись. Человеку, стоящему в очереди передо мной, уже почти закончили пробивать товар. Оставалось потерпеть еще немного. — Что же, не узнаешь меня? Это я, Женя. Евгений Дмитриевич.

Глава 3

Шестью годами ранее…

Евгений Дмитриевич: Саш, вот хочу тебе одно сказать, твои родители – просто удивительные люди.

Алексия: Почему Вы так думаете?)

Евгений Дмитриевич: Потому что они воспитали такую не по годам развитую дочь!

Алексия: Спасибо)

Евгений Дмитриевич: Ну правда, общаюсь с тобой, вроде, школьница еще, юная, маленькая, а кажется, что со сверстницей разговариваю, вот честно!

Алексия: Спасибо, Евгений Дмитриевич) Вообще, мне и другие иногда говорят, что я взросло мыслю. Да я и сама себя ощущаю старше, мне с ровесниками как-то не особо интересно, если честно.

Евгений Дмитриевич: Ну вот, я об этом и говорю, а что за другие?) Еще кого-то очаровать успела?

Алексия: Да нет, другие – просто разные знакомые, я никого не очаровывала вроде)

Евгений Дмитриевич: М, ну ладно тогда. Хотя уверен, парни за тобой табуном бегают, ты же такая сладкая красавица!

Алексия: Вы меня прям завалили комплиментами) Не знаю, не замечала, чтобы за мной кто-то бегал. Мне раньше Влад нравился, который из нашего класса, но это не взаимно.

Евгений Дмитриевич: Это не комплименты, я просто говорю правду, которую вижу, как нормальный мужчина. Сейчас тебе тоже Влад нравится?

Алексия: Спасииибо)) Нет, сейчас уже как-то не особо.

Евгений Дмитриевич: Ну и правильно! Зачем он тебе? Он же еще совсем ребенок, ухаживать не умеет, с девушками обращаться не умеет, ничего не умеет.

Алексия: Я, значит, тоже ребенок? Мы же с Владом ровесники.

Евгений Дмитриевич: Нет, ты уже не ребенок, ты просто исключение. Ты и головой старше, и внешне уже самая настоящая девушка, впрочем, в вашем классе все девочки уже девушки, но ты самая красивая, только другим не говори, что я тебе так сказал, хорошо?

Алексия: А что, Вы им тоже самое пишите и боитесь, что узнают?)

Евгений Дмитриевич: Нет, Саша, ты чего? Прям обидела меня. Не в этом дело, я просто о тебе беспокоюсь. Девочки разозлятся, если узнают, что учитель кого-то больше выделяет. Наверняка же видела уже такое? Обычно любимчиков учителей другие дети обижают.

Алексия: Извините, пожалуйста, я просто пошутила(

Евгений Дмитриевич: Хорошо, извиняю. Да я вообще не могу на тебя злиться, Сашенька. Кстати, поздно уже, чего спать не ложишься?

Алексия: С Вами общаюсь, вот и не ложусь.

Евгений Дмитриевич: Так, значит, ты из-за меня ночью не спишь? Получается, я для тебя важнее, чем сон?

Алексия: Ну, получается, да)

Настоящее время

Я не имела ни малейшего желания разговаривать с этим чертовым педофилом. Он же уехал из города, еще года два назад, почему он снова тут? От растерянности я так и не смогла нормально его послать, промямлила невнятные ответы на его дурацкие вопросы, схватила свои покупки и выбежала из магазина, как ошпаренная. Не хотелось себе признаваться, но я чувствовала страх. Я реально до сих пор боялась своего бывшего физрука.

Эта внезапная встреча выбила меня из колеи, очень сильно захотелось поддержки, тепла, защищенности. Дома ничего подобного получить было нельзя, так что оставался последний вариант. Кирилл.

В сети парень не появлялся уже несколько часов, так что проще было позвонить. Трубку он взял после четвертого гудка.

— Да, алло?

— Привет, Кирюш, чем занимаешься?

— Играю, а ты?

Подойдя к пешеходному переходу, я глянула в обе стороны, хотя движение тут было односторонним, и быстро перебежала через дорогу.

— Из магазина иду, встретила одного знакомого… Но там долгая история, потом расскажу. К тебе сейчас можно приехать?

Кирилл молчал, но слышался звук щелчков клавиатуры.

— Угу-у-ум, — наконец протяжно произнес он. — Как раз пока один.

— Хорошо, тогда скоро буду.

К парню я поехала, не заходя домой, хотя следовало бы захватить сменную одежду, потому что планировала остаться с ночевкой. У домофона пришлось постоять прилично, наверное, Кирилл опять не мог отлипнуть от компьютера, и это начинало здорово бесить. К сожалению, ни особого внимания к своей истории про физрука, правда, без лишних подробностей, ни тепла я так и не получила. Сначала сидела на диване, ждала, пока Кирилл доиграет, про Евгения он послушал вполуха, уточняющих вопросов не задал, а когда доиграл, начал приставать.

Мне совершенно не хотелось спать с ним в тот момент, и на мои попытки отодвинуть его, парень, можно сказать, обиделся. Во всяком случае, настроение у него точно испортилось.

— Блин, Лекс, мы и так одни почти никогда не можем остаться, сейчас есть возможность, а ты ломаешься, — зло и расстроенно произнес он.

Это все звучало неприятно, где-то в глубине души даже начала ненавидеть себя за то, что терплю подобное отношение, но страх остаться совсем одной и не иметь возможности куда-то уйти из дома был сильнее всех остальных чувств.

В итоге, я все же согласилась. Кирилл снова полез целоваться, обниматься и лапать, и весь этот телесный контакт здорово подменял восприятие и затыкал нехватку духовного. Мы переспали, но удовольствие от процесса я не получила, зато засыпать в объятиях парня было довольно приятно и спокойно.

На учебу на следующий день приехала с сильным опозданием, так как все же заскочила домой переодеться. Одного из наших преподавателей сегодня заменял Герман Александрович, но об этом мне стало известно, только когда я, постучавшись, заглянула в аудиторию.

— Здравствуйте, извините, — шепнула я, проскальзывая внутрь, и не сразу осознала, что за преподавательским столом сидит не тот, кого ожидала увидеть.

Наша преподавательница, Евгения Антоновна, не любила опоздания, но никогда не ругалась, а ко мне вообще относилась хорошо и очень лояльно, так что тот факт, что кое-кто сегодня появился только к началу третьей пары, не напрягал вплоть до этого момента. Пронизывающий взгляд Германа заставил почувствовать себя подавленной. И это буквально за одно мгновение.

— Здравствуйте, Алексия, проходите, — после этой фразы он вновь повернулся к группе, — так вот,…

Повесив куртку на крючок, я быстро подошла к парте, где уже сидела Катя. Подвинув свои вещи, чтобы освободить мне место, девушка покрутила головой, разминая шею.

— Я думала, ты уже не приедешь, — шепнула она.

— Проспала сегодня.

На стол легли тетрадь и ручка, хотя писать конспект было очень лень.

— Могла и не приезжать, смысл уже какой? Осталось то меньше двух пар, — подруга поставила один локоть на стол и лениво подперла голову рукой.

— Лучше тут, чем дома.

— Понимаю.

Новая информация воспринималась с трудом, странички в открытой тетради оставались чистыми, но для вида я держала над ней ручку и даже сняла колпачок. Преподаватель спокойно читал лекцию, не уделяя особого внимания никому конкретно. Последнее время любой взгляд Германа Александровича влиял на меня очень странным образом, и понять природу этих чувств так и не удалось. Непонятные ощущения мужчина вызывал еще с первого дня знакомства, сначала даже приняла это за вспыхнувшую симпатию, ведь он был довольно красив, внешне напоминал одного американского рок-музыканта, но все же тут было что-то другое. Я знала, что такое симпатия, я испытывала прежде это чувство к разным парням, но и симпатия, и влюбленность ощущались иначе.

Желая хоть как-то поразвлечься, я стала играть в игру «поймай взгляд Германа», но просто пялиться на него в упор не помогало – максимум, мужчина мельком проскальзывал по мне глазами, не фокусируя внимания. Уронить ручку, громко перелистнуть тетрадь, покашлять – ничего, ноль эффекта. Казалось, выиграть в эту игру нельзя, так что пришлось забить.

Дело было не в желании внимания, дело было именно в том непонятном чувстве, уж очень хотелось понять его природу, но для этого его следовало ощутить и как следует прочувствовать. Прочувствовать чувство – это очень точная формулировка, потому что, например, радость, просто ощущают. Ну, радость – и радость, все просто и понятно, аналогично с печалью, тревогой, симпатией. А вот прочувствовать чувство – это буквально ощутить чувства, которые возникают при этом чувстве. Такая, более сложная система. Двухуровневая.

Слишком много «чувств». И в моих размышлениях, и в реакциях на взгляд преподавателя.

Внезапно я придумала, как заставить его посмотреть на меня – следовало задать любой вопрос, так что пришлось попытаться вслушаться в лекцию.

Я подняла руку, прямо как в школе, и Герман остановил свой рассказ. Оставив рот слегка приоткрытым, он легким кивком и вскинутыми бровями показал, что могу спрашивать.

— Герман Александрович, извините, а Вы не могли бы уточнить, что такое технический паспорт жилищного помещения?

Да, получилось! Правда, теперь было непонятно, где простая психосоматика и самовнушение, а где реально «магия пронизывающего взгляда». Так или иначе, в центре грудной клетки что-то сжалось, даже стало как-то тревожно, неуютно. А ведь он просто посмотрел… Наверное, все же, я слишком много навыдумывала и просто себя накрутила.

А еще во взгляде мужчины читалось самое обычное, простое человеческое разочарование и недовольство. Пусть и очень слабо выраженное.

— Техническим паспортом жилого помещения называется документ, который содержит техническую и иную информацию о жилом помещении, связанную с обеспечением соответствия жилого помещения установленным требованиям, как уже было сказано ранее.

Нет, наверное, я все же сходила с ума, потому что и с голосом что-то было не так. Он обволакивал. Он был слишком глубоким.

Или кто-то просто ударился головой во сне, потому что все это звучало как-то неадекватно.

Кивнув преподавателю в знак благодарности за ответ, я снова склонилась над тетрадкой, написав в ней случайные слова. А вот на перерыве решила помучить подругу, чтобы убедиться в своей неадекватности или, наоборот, найти подтверждение непонятным ощущениям.

— Слушай, Кать, тебе Герман не кажется каким-то странным?

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Катя.

— Ну, не знаю… Тебе не бывает неуютно под его взглядом?

— Только когда он палит, что я занимаюсь посторонними вещами на лекциях, — усмехнулась подруга. — А так… вроде нет. Хотя взгляд у него и правда очень пристальный, причем всегда.

Ну, как минимум, это не я одна заметила, уже радует. Может, я все же не сумасшедшая?

— А его голос тебе не кажется каким-то утробным?

Катя задумчиво почесала шею и пожала плечами:

— Ну, я бы сказала, что голос у него весьма приятный, глубокий. А что за вопросы-то такие?

Что ж, в глубине мы с ней сошлись. И да, голос у него реально был приятный.

— Да просто поймала себя на мысли, что Герман меня немного пугает, хоть он и безобидный, по сути.

Подруга снова пожала плечами.

— Не замечала за собой такого. Может быть, он тебе напоминает кого-то? Чисто внешне. Кого-то, кто тебя напугал или обидел когда-нибудь.

Почему-то сразу в голове всплыл образ физрука, но они с Германом не были похожи вообще ничем: ни голосом, ни глазами, ни внешностью, ни движениями. Абсолютно ничего общего. Скорее, образ физрука всплыл из-за недавней встречи, попав под определение того, кто когда-то «напугал или обидел». Самое ужасное, что и до меня этот Евгений Дмитриевич работал в школе, и продолжил работать там после, а ведь я точно была не единственной. Наверное, все же следовало тогда кому-то из взрослых рассказать всю правду.

Катя снова очень спешила после пар, она даже с последней убежала на двадцать минут раньше, так что посидеть в кафешке и поболтать снова не удалось. Искать другую компанию не стала, но и домой ехать ужасно не хотелось, так что сегодня из аудитории я уходила последняя, что бывает редко.

— Вы сегодня как-то не торопитесь, не похоже на Вас, — вывел меня из размышлений глубокий голос.

Вздрогнув, я подняла взгляд от сумки на преподавателя, сидящего за своим столом, и уж слишком надолго засмотрелась в его глаза. Конечно, это «надолго» длилось всего пару мгновений, но самое последнее мгновение было явно лишним.

— Ой, извините, я Вас задерживаю.

Кроме нас двоих в аудитории больше никого не осталось, обычно ключик брала староста и после пар ждала, когда все уйдут, чтобы закрыть дверь, но сегодня её не было и, по всей видимости, ключ записал на себя преподаватель.

— Нет-нет, — он приподнял руки, показывая ладони, — я не к тому. Просто. Наблюдение.

— В таком случае, — я мягко улыбнулась, — Вы правы. Сегодня я более чем не тороплюсь.

Герман продолжил сверлить меня внимательным взглядом, но ничего не сказал. Я думала, что уже и не скажет, ответа не ждала, закинула сумку на плечо и подошла к вешалке, чтобы взять куртку, но он все же спросил:

— Просто нет планов или какие-то проблемы?

— И то, и то, на самом деле, — обернувшись, честно ответила я, поведя одним плечом.

— Что-то серьезное? — вопрос, заданный скорее из вежливости, что и понятно.

— Да нет, так, семейные дела.

— Ясно. Знаете, Алексия, — Герман полностью развернулся ко мне, сев на стул боком, — почему-то я так и подумал. При взгляде на Вас мне вспомнилось, как за один день в школе я получил две двойки, и ужасно не хотел возвращаться домой, зная, что родители будут ругаться. Тянул время, как мог, но и сильно опаздывать было нельзя, дома заволновались бы.

Я кивнула:

— Да, понимаю, у меня были похожие истории, — и сняла куртку с вешалки, собираясь уйти.

С одной стороны, хотелось просто убежать из этого кабинета, было ужасно тревожно и неспокойно, ощущение опасности не покидало, но с другой… так хотелось остаться и подольше пообщаться с Германом. Этот мужчина каким-то образом умудрялся внушать страх и чувство защищенности одновременно, таким же образом он вызывал тревогу, излучая при этом спокойствие. Человек-парадокс. Ну, кто-то из нас – точно.

— Меня в тот день поругали, конечно, но не убили. А выходные мы с семьей потом все вместе чудесно провели за городом, было здорово. А еще через время я вырос, и на меня вообще перестали ругаться. Понимаете, к чему я клоню, Алексия?

— Думаю, да. Вы хотите сказать, что плохое не будет длиться вечно?

Мужчина кивнул.

— После чёрной полосы всегда идет белая. Ночь сменяется днем, зима – летом.

— А если я ночь люблю больше, чем день?

— В таком случае, день сменяется ночью.

Я уже хотела развернуться и уйти, но все же еще на пару секунд задержала взгляд на Германе, тот не улыбался, но его лицо было расслаблено и даже выражало дружелюбие, хотя глаза оставались холодными.

— Спасибо, Герман Александрович, я буду помнить об этом. До свидания.

— До свидания, Алексия, — спокойно ответил он.

Нет, все же наш преподаватель был какой-то странный. Может, психосоматика и самовнушение и утрировали мои чувства, но и те не возникали с нуля. Что-то было с ним не так. Вроде, просто спокойный, вежливый, умный мужчина, который ответственно подходит к своей работе, культурно общается со студентами, но никого не выделяет, ни на ком не фокусируется и не уделяет слишком много внимания. Если та же Алина Алексеевна общалась с нами более по-человечески, рассказывала о своих делах, спрашивала о наших, была вся такая подвижная и естественная, и можно было понять, какие к кому она испытывает эмоции, то Герман Александрович нас всех будто обезличивал. Вроде, разговаривает, смотрит на тебя, да еще и очень внимательно, но человека в тебе не видит и в себе его не показывает.

Может, это и не делало его прямо таки странным, но это напрягало. А еще завлекало и пробуждало повышенный интерес. Тайна всегда интригует, соблазняет тебя узнать её, а этот человек был одной сплошной тайной. И мне хотелось узнать его, но только посмотреть издалека, не подходить ближе, не копаться в нем, рискуя собой, своей жизнью и своей безопасностью. Но всё равно узнать.

Глава 4

Шестью годами ранее…

— Красивая ты девчонка, Саш, — сказал Евгений Дмитриевич, после того, как разглядывал меня в упор, наверное, минуту. — Очень красивая. Глаз не отвести.

— Спасибо, — со смущенной улыбкой отозвалась я.

На улице уже успело стемнеть, дул прохладный ветерок, слегка развевая мои пряди волос, от которых пахло маминым дорогим парфюмом. Мы с учителем неспешно прогуливались по безлюдным дворам и болтали о всякой всячине. Вообще-то, кое-кому уже давно пора было быть дома, но родители уехали, так что не могли узнать о позднем возвращении.

Физрук вдруг уверенно приобнял меня за талию, и от такого действия глаза тут же округлились – я этого совершенно не ожидала. Кажется, Евгений Дмитриевич действительно испытывал ко мне симпатию, то, что он так часто писал и пригласил погулять, уже о многом говорило, а такой внезапный жест лишь подтверждал догадки. Осознавание этого будоражило и даже опьяняло, было одновременно и приятно, и интересно, и страшновато. Но как же его знаки внимания поднимали самооценку! Взрослый, интересный мужчина, учитель, обратил внимание именно на меня. Ему понравилась именно я, несмотря на то, что мне было только пятнадцать.

— Я что-то уже замерз, не хочешь зайти чаю попить? Я тут недалеко живу, буквально пара домов отсюда, — рука учителя опустилась немного ниже.

Сердце ёкнуло.

— Не знаю даже…

— Ты же не боишься меня, надеюсь? — весело усмехнулся Женя, и я тут же почувствовала себя очень глупо. И правда, из-за чего бы мне его бояться?

— Нет, конечно. Ну… ладно, пойдемте, только ненадолго, а то мне еще домой возвращаться.

— Не волнуйся, Сашенька, я вызову тебе такси.

***

Мы сидели на небольшой, немного захламленной кухне и пили горячий чай. Передо мной на столе лежало две пачки печенья и целая куча разных конфет, но от волнения есть не хотелось. Поддерживая легкую беседу, физрук не сводил с меня глаз, даже когда чашку к губам подносил, продолжал разглядывать. Я нервно поправила волосы.

— Саш, могу я задать тебе один вопрос?

— Да, конечно.

Евгений Дмитриевич немного помолчал, закусил губу, затем все же спросил:

— А у тебя есть парень?

— Нет… я же уже говорила, вроде, — вопросы такого плана от него ужасно смущали.

— Ну да, точно. А был?

Сделав еще пару глотков чая, я медленно поставила кружку обратно на стол. Пришлось потратить несколько лишних секунд на раздумья: сказать правду или солгать? С одной стороны, хотелось выглядеть более взрослой и опытной в глазах учителя, с другой – врать ему не хотелось.

— Нет, не было, — неохотно всё же призналась я.

— Ну, а целовалась хоть с кем?

Я отрицательно покачала головой, буквально перебарывая себя, казалось, что теперь он сочтет меня ребенком. В ответ мужчина вскинул брови и изогнул губы в обратной улыбке.

— Надо же, как неожиданно. Такая красивая, умная и взрослая девушка, и ни разу не целовалась… Ну ничего, всё ещё впереди, верно?

— Надеюсь.

— То есть, тебе, в принципе, интересно было бы это попробовать, да?

Пульс ускорился. Неужели... неужели Евгений Дмитриевич хотел... меня поцеловать?

— Ну… да, интересно, конечно.

Настоящее время

После разговора с Германом Александровичем прошла пара недель. Ничего необычного и интересного в жизни ожидаемо не происходило. Отец по-прежнему беспросветно пил, мать так и не объявилась, на новую стадию отношений мы с Кириллом не перешли. С физруком я, к счастью, больше не пересекалась. Из нового было только то, что начала смотреть сериал про оборотней. Там одна девочка выпила воду из отпечатка лапы волка и стала оборотнем, это очень напомнило сказку из детства, где мальчик попил из следа и превратился в козленочка. Хотелось бы и мне стать каким-то сверхъестественным существом и сбежать из этого дурацкого мира людей. Может, тоже из следа попить? А что, вдруг сработает?

Да уж, нормальные люди в моем возрасте о семье и карьере мечтают, а я об оборотнях и вампирах... Инфантильненько.

Сегодня день выдался неплохим, погода стояла теплая и солнечная. Даже настроение улучшилось, когда я вышла из перегруженного метро и зашагала по довольно симпатичной улице к академии. Снова пытаться позвать куда-нибудь Катю после пар было бесполезно, но, возможно, стоило пригласить Эвелину?

Катя начала встречаться со своим другом Арсеном и сильно отдалилась от меня. Сложилось такое чувство, что я вообще ей больше не нужна, временами казалось, что только бесила её. Это здорово портило настроение. У меня были другие друзья, да и одна я себя прекрасно чувствовала, но все равно ситуация сложилась неприятная и грустная. Кто бы мог подумать, что самая-лучшая-подруга-навсегда может исчезнуть просто из-за появления у нее личной жизни.

— Добрый день, Алексия, — вдруг послышался знакомый глубокий голос, и я сразу же обернулась.

Сбоку от меня шел наш красавчик-криминолог.

— Ой, здравствуйте, Герман Александрович. — Мужчина выглядел настолько великолепно, что аж невольно залюбовалась. — Вы на работу, в университет?

— Да. Вы, я полагаю, туда же?

— Угу.

Дальше пару метров мы шагали рядом в неловком молчании. Во всяком случае, для меня оно было именно таким. Но когда напряжение начало доходить до критической точки – хоть бери телефон и имитируй звонок, преподаватель заговорил:

— Как Ваши дела? Помнится, у Вас был не самый лучший период. Надеюсь, сейчас всё стало получше?

— Знаете, в целом, всё по-старому, но недавно я подобрала на улице бездомного кота, и это добавило в мою жизнь любви, радости и вообще множество положительных эмоций. Котик просто чудесный, — я сдержанно улыбнулась, бросив на Германа мимолетный взгляд. Рудницкий сегодня снова был в очках, и они ему очень даже шли.

В один день, возвращаясь вечером домой с прогулки, я встретила на улице милого черного котика, он дремал на припаркованной машине. Так захотелось погладить этого одинокого пушистика, что не смогла удержаться. Малыш оказался невероятно ласковым, и по итогу пошел за мной. Ему нужен был настоящий друг и дом, как и мне. Понимая, сколько последует всяких сложностей, поначалу я не решалась его забрать, но и как пройти мимо, оставив его на улице? Котик мог замерзнуть, умереть от голода или инфекции, попасть под машину, в руки живодеров или в пасть собак. Я смотрела в его умные, преданные зеленые глазки и понимала, что не могу бросить малыша одного на произвол судьбы.

Новый друг получил имя Ночь. И больше половины личных сбережений ушло на ветеринара и все необходимое для комфортной жизни котика... Из-за пьянок отца было страшно позволять Ночи гулять по всей квартире, так что и лоток, и миски с едой и водой, и лежанку с когтеточкой пришлось разместить в моей небольшой комнате. Я переживала, что коту будет плохо постоянно находиться запертым в таком маленьком помещении, но малыш выглядел достаточно счастливым, а когда отец спал или уходил куда-то, я открывала дверь и выпускала Ночь побегать.

Котик каждый день радостно встречал меня, когда я возвращалась домой с учебы, и каждую ночь спал со мной в кровати. Идея забрать найденыша оказалась прекрасной – он обрел дом, а я получила маленькое существо, которое могла любить, и которое искренне любило меня в ответ.

— Это чудесно, — одобрительно произнес Герман. — Вы сделали доброе дело и обрели нового друга. Чудесно.

— Я тоже называю его новым другом, это очень точная формулировка. А у Вас есть питомцы?

— М, нет. Но я очень люблю животных, да и природу в целом.

Мы остановились у перехода, до университета оставалось совсем немного, и это даже расстроило — было бы здорово пообщаться с преподавателем подольше. Чуть прищурившись, я показательно внимательно осмотрела его с головы до ног.

Черт, а он реально был красив.

— Хотите, угадаю?

— В плане? — Герман Александрович вопросительно приподнял брови.

— Вы наверняка любите длительные походы, кемпинги, рыбалку на озере и все в таком духе, да?

Губы мужчины дрогнули в улыбке, но глаза остались спокойными, даже равнодушными, как и всегда.

— Да, почти так.

— И в горы хоть раз с палаткой ходили, угадала?

— Вы удивительно проницательны, Алексия.

На светофоре загорелся зеленый. Мы пошли дальше, но я преднамеренно замедлила шаг и при этом продолжила диалог, так что преподаватель был вынужден подстроиться под мою скорость.

— Знаете, Герман Александрович, возможно, это прозвучит странно или даже глупо, но я думаю, Вы храните много тайн. Вы кажетесь закрытым, таинственным, но добрым человеком. Может, у Вас есть вторая необычная работа, необычное хобби или Вы знаете какие-то шокирующие истории, например.

Это реально звучало странно и даже отчасти неуместно, изначально в моей голове это выглядело получше. Да и ладно.

— Интересно. Почему Вам так кажется? Что во мне есть такого необычного и загадочного?

Переходя вторую, более спокойную дорогу, я не заметила, что горит красный свет, и уже сделала шаг вперед, наступая на пешеходный переход, как Герман молниеносно схватил меня за локоть и мягко, но настойчиво дернул назад.

— Ой.

Не сказать, что белая легковушка пролетела прямо перед носом, но она действительно была в опасной близости.

— Осторожней.

— Спасибо.

Помолчав пару секунд и придя в себя, я вернулась к предыдущей теме.

Загорелся зеленый.

— Не знаю, почему… Объективно, наверное, ничего такого нет, но интуитивно кажется так. Вы гораздо более холодный, извините за такое определение, — поспешно добавила я, — вот, и более отстраненный, что ли, чем другие наши преподаватели, хотя и общаетесь с нами, но все равно складывается такое впечатление.

Герман Александрович хмыкнул и поправил лямку сумки на плече. Хорошо, что мне хватило мозгов не говорить ему про притяжение и отталкивание, но плохо, что не хватило мозгов перестать болтать на эту тему.

— Просто понимаете, все наши преподаватели кажутся мне хорошо знакомыми людьми, даже те, кто недолго работает, а Вы до сих пор ощущаетесь незнакомцем. — Вдруг пришло осознание. — Извините, я, наверное, что-то не то говорю.

— Да я даже не знаю, что и ответить, если честно… Первый раз слышу подобное. У Вас очень хорошо развито воображение, — его голос звучал ровно и спокойно, никаких особых эмоций не выражал.

— Может, это потому что я читаю и смотрю много фэнтези.

— Хороший жанр. Моя жена раньше тоже ими зачитывалась, сейчас уже реже.

Возможно, мне показалось, но преподаватель будто сделал акцент на слове «жена». Если он решил, что я пыталась к нему «подкатить» и таким образом флиртовала, то это просто ужасно. Надо было как-то выйти из такой неловкой ситуации, и я не придумала ничего лучше, чем ляпнуть про Кирилла.

— А мой парень вообще фэнтези не любит, да и в целом редко читает.

Герман ничего не ответил, только слегка кивнул. Несмотря на ветер, его прическа оставалась безупречной, каштановые локоны с мелкими чуть более светлыми прядками лежали аккуратно и совершенно не растрепались. Щетину он так и не сбрил. Зачем-то сделав полшага в его сторону, я вдохнула поглубже, пытаясь уловить запах парфюма. Одеколоном преподаватель пользовался просто обалденным.

Да, будь Рудницкому поменьше лет, примерно около двадцати четырех годиков, я бы на него запала.

— А Вы же практикующий юрист? — Пауза затянулась, хотелось продолжить диалог, хоть мы уже и почти дошли.

— Да.

— Нравится работа?

— Если бы работа мне не нравилась, я бы этим и не занимался, — преподаватель посмотрел на меня с легкой улыбкой. — Никогда не стоит задерживаться на нелюбимой работе, вот ни денечка. Заниматься надо лишь тем, что тебе нравится. Если дело жизни действительно любимое, то оно принесет хороший доход, а если человек ненавидит свою работу, то ничего кроме стрессов, депрессий и плохого настроения не заработает. Полученные деньги при таком раскладе все равно не будут радовать. Так что, — он снова заглянул мне в глаза, — мой Вам совет, Алексия, ищите свое место и не засиживайтесь на не своем, иначе счастья не достигнуть.

— Спасибо… Вы всё верно говорите, я согласна, — я тяжело вздохнула, — но знать бы еще, где это мое место. Уже заканчиваю бакалавриат, а до сих пор нигде себя не вижу, не нашла своего предназначения. И в творчество не хочу уходить, и в юриспруденцию уже тоже, и домохозяйкой не смогу быть.

Герман Александрович сжал губы, в его взгляде, устремленном на меня, чувствовалось тепло. Мягко коснувшись ладонью моего плеча, он произнес:

— Не переживайте, всё будет. Мало кто находит себя к двадцати годам. Вам ведь около двадцати?

От его прикосновения я чуть заметно вздрогнула.

— Двадцать один, примерно через полгода будет двадцать два.

— Ну вот.

— А Вам сколько лет, если не секрет?

— Тридцать один.

Открыв дверь университета, преподаватель пропустил меня вперед. Еще пару метров по коридору мы прошли вместе, после чего Герман пожелал хорошего дня и свернул к деканату.

***

Сидя на полу в комнате, я ждала приезда полиции и скорой. Я не плакала. Просто сидела, согнув ноги в коленях и обхватив голову руками. Возможно, это был шок, так как перед глазами продолжала стоять картина увиденного, а эмоции при этом не включались. Начав покачиваться взад-вперед, я вдруг резко вскинула голову и глянула на кота. Ночь лежал на краю кресла и смотрел на меня перепуганными глазами, наверное, всё чувствовал и по-своему понимал.

Не было криков и не было слез ни в первые моменты, ни потом. То ли психика успела так загрубеть, то ли просто в происходящее не удавалось поверить. Я спокойно позвонила сначала в полицию, потом набрала номер скорой, объяснила, что произошло, и голос даже не дрожал, разве что, самую малость.

Поднявшись на ноги, я присела на подлокотник кресла и коснулась ладошкой мягкой черной шерстки. Ночь не урчал, но и не убегал. Он просто был рядом. В тот момент, только он.

В дверь позвонили.

Шестью годами ранее…

Свет в комнате казался каким-то желтым, но не уютно-желтым, а пугающим и неприятным. Может, просто лампочки в люстре такие были, хотя прежде не замечала.

— Сашенька, ну ты же не маленькая девочка, ну? Или я ошибся на твой счет? Не мог же я так в тебе ошибиться!

Я промолчала. Просто не знала, что ответить.

— Ну вот чего ты боишься, объясни? Ты, что же, мне не доверяешь?

— Доверяю, — прозвучало очень тихо и глухо. В горле пересохло.

— Иди ко мне ближе, красавица, иди, не бойся.

Сделав сначала один медленный шаг, потом второй, я все же подошла к учителю. Его рука легла мне на талию, а другая обхватила запястье.

— Дай ручку, это не страшно, ну правда, — он коротко посмеялся, — никто не укусит.

— Просто я пока не уверена, что хочу. Мне кажется, я не готова, Жень…

Физрук вздохнул.

— Я же не предлагаю тебе прям переспать, блин, Саш, ну ты чего? Просто потрогай. Положи ручку.

Он направил мою руку, а я послушно положила ладонь на его штаны.

— Чувствуешь, какой он уже?

— Да. — Шепотом.

— Это из-за тебя.

Я снова не знала, что ответить.

— Расстегнешь?

Кивнула.

— Умничка. А я говорил, что ты взрослая и классная девушка, начал, конечно, сомневаться, что все же ребенок, но ты переубедила. Потрогай еще, не бойся.

Потрогала. Физрук вздохнул. Я не решалась поднять взгляд на его лицо, но почти уверена, что он закусил губу.

— У тебя очень красивая грудь, это видно. Покажешь мне её полностью, красавица?

Я позволила ему снять с меня футболку, позволила целовать и трогать себя, позволила снова положить мою руку туда, куда он хотел. И делала то, что он скажет. Судя по стонам, делала все правильно.

Я пыталась убедить себя, что мне все происходящее тоже нравится. Наверное, мне правда нравилось, ведь иначе я бы этого не делала, так ведь? Он же не заставлял.

Глава 5

Настоящее время

Полицейский, который меня допрашивал, был крайне неприятный, грубый и насупленный. И внешность его отталкивала. Скользкий и высокомерный тип, да еще и вопросы задавал так, будто подозревал меня в чем-то. Можно подумать, я бы смогла убить собственного отца. Да я вообще никого никогда не смогла бы убить, мне даже таракана раздавить жалко. Пусть отец и перестал быть похожим на человека, пусть он и вызывал отвращение из-за этих вечных запоев, но я все еще видела в нем своего папу, который был раньше, и ни за что бы не подняла на него руку, даже если бы целью стала помощь в избавлении от страданий.

Тело забрали, врачи и полицейские уехали, теперь следовало убраться в комнате, но было лучше отложить все до завтрашнего дня. Времени уже много, а завтра еще на пары ехать. Не пропускать же их.

Но как спать, если на обратной стороне век отпечаталась картинка увиденного, и стоило опустить их, как произошедшее начинало вновь мерцать перед глазами?

Сегодня плохое предчувствие не отпускало весь вечер, но я не придавала этому значения. Пришла домой, как обычно дверь открыла аккуратно, прислушалась. В квартире стояла гробовая тишина, и я решила, что отец спит или куда-то ушел, даже обрадовалась. Включила свет в коридоре, сняла обувь, повесила куртку на крючок и, захватив сумку, уже хотела проскользнуть к себе, но сначала решила проверить – всё-таки спит или ушел?

Дальше всё как в тумане, и только один четкий кадр, который навсегда останется в памяти: силуэт, покачивающийся в темноте, черный, но с голубоватыми от света уличного фонаря краями.

Я протянула руку и щелкнула выключателем. Не закричала, не обезумела, не упала на колени, а просто стояла и смотрела на тело, болтающееся в петле. На синее лицо с кровоподтеками.

Он умер от удушения, значит смерть была долгой и мучительной. Если бы был "перелом палача", то есть если бы сломал шею, или если бы разорвал петлей артерию, выглядел бы иначе.

Было жаль, что он не сломал шею, ведь это самый быстрый и безболезненный из вариантов смерти от повешения. И странно, что люстра выдержала.

Стул валялся на боку, тело слегка покачивалось, неприятно пахло мочой. Развернувшись, я вышла из комнаты, закрыв за собой дверь, постояла с минуту, потому что в голове была лишь пустота, а потом позвонила в скорую и полицию. Сказала, что отец совершил самоубийство, хоть и не проверяла тело на предмет признаков насильственной смерти, просто была уверена, что он сделал это сам.

Когда всё закончилось, я никуда не поехала, никому не написала, даже Кириллу, просто сидела на своей постели и гладила Ночь.

Я так и не заплакала. То ли все еще не осознала, то ли просто ничего не почувствовала, ведь папа умер внутри этого существа намного раньше, не сегодня.

Папа всегда был в меру строгий, но очень сильно любил меня. Даже когда мама еще не ушла от нас, со своими проблемами я всегда в первую очередь подходила к папе. И даже почти решилась рассказать ему про физрука… Не рассказала в итоге, но хотя бы допускала такую мысль, а вот от мамы однозначно собиралась скрывать.

В детстве папа часто со мной играл, носил на руках, водил в зоопарк. Он всегда покупал игрушки, которые я хотела, даже если мама была против. А еще мы часто с ним ели бутерброды с шоколадной пастой вечером, в тайне от мамы — она говорила, что такая еда для первой половины дня. Это была наша маленькая тайна. Мы всегда загадочно переглядывались потом.

Папа очень много работал и часто возвращался уже ночью, но, если я к тому времени еще не спала, он обязательно читал мне перед сном книжку. Когда я была маленькой, конечно же. Эта традиция жила только лет до десяти, к сожалению.

Папа здорово читал, его голос звучал так успокаивающе.

Я всегда гордилась им, всегда рассказывала друзьям, какой папа крутой и успешный бизнесмен, и как сильно он меня любит. И еще я всегда хотела так же обожать свою работу, как обожал свою он, хотела, чтобы мои глаза светились так же ярко, как у него при заключении хороших договоров или при начинании новых проектов. Когда-то мне казалось, что он просто идеальный человек, мужчина, папа. С возрастом стала замечать его недостатки, вроде чрезмерной обидчивости, завышенной самооценки, неумении проигрывать и неумении прощать, но я все равно любила.

***

Я всё-таки приехала на пары. Это точно лучше, чем сидеть одной дома, правда из-за бессонной ночи глаза слипались, да и в целом состояние было так себе. И это мягко сказано. Катя сегодня прогуляла – после того, как она вступила в отношения с парнем, это стало происходить еще чаще, чем обычно. Про смерть отца я так никому и не рассказала, если бы Кирилл сам написал и спросил, как дела, то сказала бы ему, но он не написал. Вообще-то, следовало найти номер бабушки и сообщить ей, желательно еще и брату отца, но это лучше все же через бабушку. Из-за взаимной ненависти лишний раз общаться с дядей не хотелось даже по такому поводу.

Герман Александрович, заменяющий одного из преподавателей, будто что-то замечал. Я несколько раз поймала на себе его излишне внимательный взгляд, который он не стремился отвести сразу, стоило нашим глазам пересечься. Минимум три раза за одну пару преподаватель смотрел на меня в упор, прищурившись, будто задавая немой вопрос. Должно быть, он заметил, что со мной что-то не так, но при студентах, разумеется, не спрашивал.

Может, стоило задержаться, уйти из аудитории последней, ну или затормозить в коридоре и якобы случайно дождаться его, если кабинет будет закрывать староста? Может, он спросил бы, все ли у меня в порядке, и я бы рассказала ему про отца. Одновременно и ужасно хотелось кому-то об этом сказать, и совершенно не хотелось ни с кем об этом говорить. Но Герману я бы сказала, наверное. Он внушал доверие, даже несмотря на тревогу, которая возникала в его присутствии. И он был чужим человеком, а с чужими иногда легче чем-то делиться, нежели со знакомыми. А еще... Непонятно, в чем заключался третий пункт, но он точно был. Возможно, а еще Герман Александрович был взрослым, а взрослые должны знать, что делать в таких ситуациях и как с ними справляться.

Криминолог сегодня надел темно-синюю кофту благородного, дорогого оттенка. Смотрелась она здорово.

А как вообще проводят похороны? Сколько нужно денег? Как все организовывать? Все же, звонок дяде – это неизбежно. Черт, ну почему это произошло именно со мной? Что плохого я сделала в этой или в прошлой жизни?

Хотелось закрыть лицо руками и заскулить, но одногруппники бы не поняли.

В самом конце пары мы с Рудницким снова пересеклись взглядами, и зрительный контакт продлился аж пару секунд, в этот раз я не стремилась отводить глаза первой, просто сидела и смотрела на мужчину, борясь с сильнейшим желанием попросить у него помощи. Что за помощь, как просить и почему у него – непонятно, это было просто какое-то абстрактное желание, возникшее, вероятно, от подавленного отчаяния. В глубине души все еще не верилось, что отца больше нет. В глубине души я до последнего дня надеялась, что каким-то чудесным образом он еще сможет вылечиться и нормально жить, что он опять будет способен любить меня и даже снова начнет работать, причем с энтузиазмом.

Взгляды Германа были одинаковые – немой вопрос. Он однозначно чувствовал, что что-то случилось, и по неведомой причине его это интересовало. Мог ли он быть ко мне неравнодушен?..

Нет, полнейший бред. Даже если мужчина уделяет тебе какое-либо внимание, это еще не значит, что ты ему нравишься или он в тебе заинтересован.

Вроде бы, у меня была обычная самооценка, не завышенная, но такие моменты проскакивали. Может быть, я просто жаждала любви и внимания, которые резко перестала получать от отца в какой-то момент, вот и выдавала желаемое за действительное? Стоило бы записаться к психологу…

Да и вообще, Рудницкий ясно дал понять, что он женат, а мужчина, который допускает мысли об измене, вряд ли будет упоминать жену просто к слову, наоборот, скорее постарается скрыть тот факт, что состоит в браке. А еще… Опять же было что-то еще, но что-то смутное. Наверное, еще Герман Александрович смотрел на меня с какого-то другого угла, скорее, как учитель на ученицу, и возможно испытывал желание помочь как раз со стороны наставника.

Да я и сама смотрела на Рудницкого именно как на наставника, на учителя, максимум – красивого учителя, но не как на мужчину уж точно. Временами чувства могли путаться из-за той интриги, которая возникла от непонятных ощущений, которые я испытывала при взаимодействии с этим человеком, но о симпатии и уж тем более о зачатках влюбленности речи точно не шло.

Нет, все же не следовало рассказывать Герману Александровичу про отца.

Но такого шанса мне и не представилось – преподавателю позвонили, видимо, по важному делу, так как он закончил пару на минут пять раньше и быстро убежал из кабинета.

Если бы не Ночь, я вообще не смогла бы себя заставить вернуться домой, но котик меня ждал, его надо было покормить и поменять воду.

Помимо Ночи меня еще ждал телефонный звонок любимым родственникам, а вот это уже отстой.

***

— Алексия?

Я оторвала лоб от ладоней и перевела взгляд на Рудницкого. В аудитории никого не осталось. Преподаватель сидел за своим столом, держа в руках телефон.

— Ой, извините, Вы меня ждете, кабинет закрыть? Я задумалась просто. — Вскочив на ноги, я стала поспешно запихивать вещи в рюкзак.

— Нет-нет, я Вас не тороплю, просто хотел узнать, все ли у Вас в порядке? Голова не болит?

Нет, всё совсем не в порядке. Отец повесился, а мне теперь было негде жить. Спасибо его пропитому мозгу и дяде за это.

— Да, всё в порядке.

— Не понимаю я этой футболки, — вдруг сказал Герман.

— М?

На мне была надета расстегнутая черная толстовка на молнии, а под ней сиренево-голубая футболка с нарисованной ромашкой и надписью «it’s not a flower» – подарок от Иры, когда-то очень близкой подруги из интернета, с которой мы больше, к сожалению, не общались.

— Что это, если не цветок?

Вряд ли он мог разглядеть надпись сейчас, должно быть, заметил еще на перерыве.

— Это рисунок цветка.

— Хм, вот как, — преподаватель понимающе качнул головой, — забавно.

Все вещи были сложены, оставалось лишь схватить куртку и упорхнуть в неизвестность, но Рудницкий будто бы и не торопился, так что и я решила задержаться. Присев на край парты, задала странный вопрос в надежде потянуть время, вот только непонятно, для чего:

— Один мой знакомый недавно сказал, что лучший способ избавиться от стресса – это переключиться с одной мысли на другую. — В глазах Рудницкого читался интерес, кажется, он был не против поболтать. — Думаю, этот знакомый кого-то процитировал, потому что он слишком тупой для подобных высказываний, но, в любом случае, это какая-то суперсила, мне кажется.

— Вы о чем? — Герман слегка поправил очки.

— О способности переключаться с одной мысли на другую. Лично я могу выбирать себе мысли с таким же успехом, как и имя. А Вы?

— Я могу Вам чем-то помочь? — он решил проигнорировать вопрос, и задал свой, но явно не про мысли.

— Вряд ли. Только если можете отвезти меня в замок, — усмехнулась я.

— Влада Дракулы?

— Почему бы и нет?

Теперь мы оба молчали. Вообще-то, пора было идти, со стороны выглядело странным такое зависание в кабинете, где остался один лишь преподаватель. Он уже и так решил, что я к нему клеюсь. Хотя и в мыслях не было.

— Имя можно выбрать. Чисто технически, — заговорил Герман, заполняя помещение тягучим, обволакивающим голосом, на некоторых звуках скатывающимся словно на теплый утробный рык, но без ярко выраженного звука «ррр», — такое возможно. Не помню точно, из чего состоит процедура, но имя в паспорте можно сменить так же, как и фамилию после свадьбы, например. Всё в Ваших руках.

— Хочется с Вами поспорить, но у меня нет ни одного аргумента, — я поджала губы, и уже приготовилась встать, чтобы уйти, но взгляд преподавателя волшебным образом удерживал на месте.

— Алексия, что у Вас случилось?

— Он мертв. — голос дрогнул. Эту фразу я выпалила неожиданно для самой себя.

— Кто? — непонимающе спросил Герман.

— Отец.

Нахмурившись, преподаватель перевел взгляд на стол, потом снова на меня, снял очки, быстро поднялся на ноги, отчего его стул неприятно скрипнул, и подошел ближе. Присев на край парты, стоящей по диагонали от моей, он заглянул в глаза. Сердцебиение участилось, в груди стало тяжело, захотелось открыть рот и схватить побольше воздуха, насильно затолкнув его в легкие, но я не шелохнулась. Приглушенно-зеленые глаза с медовыми вкраплениями смотрели в глубину души, они буквально гипнотизировали, при этом словно роясь внутри сознания.

— Алексия, я правильно понял? У… у Вас умер отец?

Я кивнула. Горло сдавило, но плакать пока не хотелось.

— Ох… — Герман покачал головой. — Мне так жаль. Примите мои соболезнования.

— Он пил много. С того момента, как мама из семьи ушла.

Приходилось прикладывать усилия, чтобы сдерживаться и не выдавать о себе всю информацию, которой уже давно так хотелось поделиться. Сидеть и изливать душу Рудницкому было бы глупо и неуместно, но его взгляд, все еще устремленный на меня, даже несмотря на то, что свои глаза я опустила, вызывал зуд в глубине мозга и сердца одновременно, буквально заставляя говорить.

— Он умер от алкоголя?

— М… нет. Он повесился. Недавно совсем, на днях похоронили.

— Ужас… — шепотом произнес Рудницкий, отвернув голову в сторону. Дышать сразу стало легче.

— Плохие вещи иногда случаются, — я выдавила из себя улыбку.

Зелено-медовые глаза снова приковались к моему сознанию.

— Вы поэтому не хотите идти домой? Сложно там находиться?

Секрет заключался в том, что идти теперь было просто некуда, но говорить об этом я не собиралась, однако Рудницкий явно обладал скрытыми манипулятивными техниками или чем-то вроде гипноза.

— Нет, не совсем… Дело не в этом… Просто… — я забегала глазами по аудитории в поисках подсказки. Зуд не оставлял возможности молчать: чем дольше пауза, тем сильнее он усиливался, а затихал только тогда, когда с языка начинали срываться нужные слова. — В общем, получилось так, что отец оставил завещание, и квартира теперь полностью принадлежит моему дяде.

— Так, а Вы где прописаны?

— У бабушки. У матери отца.

— А Ваша мама где?

— Я не знаю, — я пожала плечами. — Она не выходит на связь уже несколько лет. Наверное, до сих пор живет со своим мужиком в другом городе.

Зачем? Ну вот зачем всё это рассказывать Герману? Впрочем, молчать просто не получалось… А зачем он спрашивал – уже более интересный вопрос. Хотел помочь, как обладатель большого и доброго сердца?

— Так Вы сейчас живете у бабушки?

Странное желание попросить его отвернуться заставило сжать руки в кулаки и отвести собственный взгляд еще сильней.

— Дядя дал время, чтобы найти жилье, но мы рассорились просто в пух и прах. Мы почти всегда ненавидели друг друга. Думаю, если бы я попыталась отсудить квартиру каким-то образом или что-то вроде того, он бы просто убил меня, инсценировав суицид. Так что… Вещи еще в квартире, кота пока знакомой оставила, сегодня попробую переночевать у одной из подруг, если получится, а потом... не знаю. Сниму что-нибудь. Уехать к бабушке тоже не могу, это отвратительная идея.

Да что со мной такое? Зачем эти лишние подробности? Почему нельзя просто заткнуться?

— Почему?

— М?

Он еще и мысли читать умел?

— Почему нельзя уехать к бабушке?

А, чёрт.

— Во-первых, она живет за миллиард миллионов километров отсюда. Во-вторых, ей никогда не нравилась моя мама, а после того, как та ушла от отца, бабушка стала смотреть и на меня, как на грязь. Так что к ней не поеду.

Герман задумчиво покивал.

Это правда, идти мне было совершенно некуда. Снять квартиру на последние сбережения – тоже пугающий вариант, жить практически без денег довольно страшно, но иного выхода не оставалось. Накопленной суммы должно было хватить на месяц съема и еду, и к тому моменту надо было попытаться… нет, надо было успеть найти нормальную работу.

У кого переночевать сегодня, тоже пока было неясно, на паре мысленно перебирала возможные варианты, но кроме одной девочки больше никому не написала. В любом случае, на улице бы не осталась, кто-то из подруг точно бы впустил. В крайнем случае всегда можно снять номер в отеле на одну ночь.

Вариант с Кириллом не рассматривался, там всё рушилось, а не развивалось. Он сильно отстранился, первый не писал и не звонил. А ещё мой недопарень стал проявлять активность в профилях одной девушки, он лайкал и комментировал все её посты в социальных сетях. Это не вызывало ревность, я вообще думала, что он спит с Викой, его соседкой и моей недоподругой, но вот непонимание и обиду – да, однозначно вызывало. Так что ехать к нему – не вариант. Надоело навязываться, унижаться, надоело быть использованной.

— Знаете, Алексия… — заговорил преподаватель, — я сам живу за городом, но у меня есть квартира, правда, её сдают. Этим занимается моя сестра. Кажется, она недавно говорила, что жильцы собирались съезжать. Давайте, я сейчас ей позвоню, узнаю, может, квартира свободна?

— Ой, а сколько она берет? Просто у меня денег немного, и я…

— Я не собирался брать с Вас деньги, — невозмутимо перебил Рудницкий, вставая с края парты, — поживете там, пока не найдете другой вариант. Если, конечно, хотите.

С одной стороны, было неловко и неудобно принять его предложение, с другой стороны, почему нет? Если мужчина сам предложил, то, значит, он был готов сделать это. Не хотел бы – не помогал бы, я же не сама попросилась пустить меня бесплатно пожить.

— Было бы очень здорово. Спасибо большое, Герман Александрович.

— Сначала мне надо позвонить.

Рудницкий быстро потыкал пальцами по экрану своего телефона и приложил его к уху. В аудитории, как и в коридоре, стояла тишина. Опершись рукой на спинку черного преподавательского стула, Герман смотрел вниз, словно изучая столешницу. Тоненькая прядочка зачесанных назад волос выбилась из прически и теперь забавно торчала вбок.

— Алло, Вики, привет… Да… Нормально… Угу… Слушай, помнишь, ты говорила, что жильцы из моей квартиры должны были съехать?.. Нет, я… Жаль… Нет-нет… — Он выпрямился и, продолжая прижимать телефон к уху, подошел к окну. — Нет же, Вики, я просто хотел человеку одному помочь… Студентке… Да. А надолго они сняли?.. И уже въехали?.. Понятно, ладно. Спасибо, Вики… Давай, хорошего вечера. Пока.

Судя по той части диалога, которую я слышала, а именно по ответам Германа, было понятно, что ничего не получилось. Очень жаль. Преподаватель опустил телефон, но продолжал стоять у окна и, кажется, кусал губу. Наконец он повернулся ко мне.

— Не съехали, да? — дабы не смущать мужчину отказом, я решила взять инициативу на себя. — Не страшно, останусь у кого-нибудь или номер сниму, а завтра попробую что-нибудь найти.

— Те-то съехали, но там уже новые заселились.

Закинув рюкзак на одно плечо, я направилась к вешалке за курткой, в этот момент Герман уже подошел к краю своего стола, так что мы пересеклись в проходе. Сделав полшага назад, мужчина позволил мне пройти. Внезапно грудь сильно сдавило лютейшей тоской, хотелось броситься в теплые объятия Рудницкого, зареветь в голос, заорать во все горло, замолотить руками по его груди, кофта на которой к тому времени уже пропиталась бы слезами. Спросить у него, почему всё это выпало на мою долю? Почему отец это сделал? Почему он не вылечился? Почему он вообще спился? Почему родная мать смогла бросить своего ребенка из-за мужика? Почему мой дядя – моральный урод? Почему даже мой парень – по сути и не мой-то парень? Почему, черт, именно я?

Хотелось, чтобы меня пожалели. Чтобы утешили. Выслушали. И пускай это будет Рудницкий, почему нет? Однако, вздохнув, я как-то странно дернулась и прошла дальше. Мозгов хватило в объятия не бросаться.

— Куда Вы сейчас? — Голос преподавателя заставил остановиться и обернуться.

— Под мост, — усмехнулась я и продолжила неспешно подходить к вешалке, — туда, где брезент протек и где все животные, которых я поймала, стали моими питомцами, — вспомнилась строчка из одной песни.

— А на самом деле?

— Не знаю. Посижу где-нибудь, напишу подругам, узнаю, у кого переночевать. Объявления с квартирами погуглю.

Держа большие пальцы в шлёвках джинсов, Герман сделал несколько шагов в мою сторону. Он снова задумчиво покусывал губу.

— Алексия, у меня сейчас окно, я как раз хотел пообедать. Может, составите мне компанию?

Предложение слегка удивило, но не вызвало напряжения. Ясно, что Рудницкий не пытался таким образом за мной «поухаживать». Должно быть, просто решил проявить заботу и сочувствие. На его месте я, скорее всего, поступила бы так же.

— Если Вы предлагаете, то почему бы и нет? Я не против.

— Чудесно.

У Германа сегодня стояла еще одна пара с вечерниками, но времени до нее было предостаточно, так что мы отправились в небольшой итальянский ресторанчик. Он находился совсем близко, всего минут пятнадцать ходьбы от университета и буквально три от ближайшей станции метро. Не помню, чтобы бывала там прежде, но приятный, невычурный дизайн казался знакомым. Приглушенный свет, негромкая музыка, светлые диванчики и стулья, темные столы. Довольно уютно.

Людей вокруг было немного, что очень радовало. Официант провел нас в самое лучшее из свободных мест – в угол зала к окошку. Стоило пятой точке коснуться мягкого зеленого дивана, а лопаткам и голове облокотиться о его спинку, как сразу же начало клонить в сон. Я лениво взяла меню, слова в котором не имели для уставшего мозга никакого смысла, так что пришлось поднапрячься, чтобы вспомнить, что такое паста, ризотто, пицца, чай и всё остальное.

— Алексия, Вы заказывайте всё, что захотите, я оплачу, не беспокойтесь об этом, — сказал Герман, не поднимая взгляда от перечня блюд.

— А если я закажу сейчас штук двадцать различных дорогущих паст и пицц с креветками, Вы не будете жалеть о своих словах?

— Я думаю, это не проблема. Можете заказать и двадцать.

— Вы не ответили на мой вопрос, Герман Александрович.

— Нет, не буду жалеть.

Проявление заботы взрослого преподавателя к своей молодой студентке, оказавшейся в трудном положении, было очень милым жестом с его стороны. Радовало, что это – не свидание. Максимально нейтральная атмосфера помогала находиться в достаточно расслабленном состоянии. Положив меню на стол, я выпрямилась, и подперев голову рукой, продолжила таращиться на набор слов.

— Вы готовы сделать заказ? — спросил официант, вернувшись к нам.

Герман бросил на меня вопросительный взгляд. Я кивнула.

— Мне, пожалуйста, салат из фермерских овощей, феттуччине с куриной грудкой и… — глаза скользнули сначала на раздел с чаем, потом на алкогольные напитки, мохито выглядело соблазнительно, — и чай с жасмином, пожалуйста, — я мягко улыбнулась официанту.

Мохито всё же в другой раз, не при Германе.

— Хорошо, — паренек, быстро записав все в блокнотик, кивнул и посмотрел на Рудницкого.

— А мне, будьте добры, медальоны из говяжьей вырезки, овощи в печи, Эрл Грей и попозже шоколадное мороженое.

— Один шарик?

— Да.

— Хорошо. Все блюда приносить по мере готовности, кроме мороженого, правильно?

— Да.

— Чай сразу принести?

— Да, пожалуйста.

— Хорошо, ожидайте.

Официант упорхнул, а Герман, отложив меню в сторону, внимательно посмотрел на меня.

— Спасибо за предложение, — я заговорила первой, — но я могу сама заплатить, у меня есть деньги, всё нормально. — Цены в данном заведении кусались, но на свой заказ мне бы хватило.

— Позвольте мне проявить своё желание помочь хотя бы таким образом, Алексия. Вас ожидает множество расходов, позвольте хотя бы накормить Вас.

Да, манеры нашего криминолога с манерами парней из группы или того же Кирилла были просто несравнимы. Такое обращение очень приятно, зря не скажешь.

— Хорошо, если Вы так хотите, я не против. Спасибо Вам, Герман Александрович.

Мужчина кивнул.

— Вы только не сочтите это за попытки… проявить какое-то особое внимание. Ничего такого, не беспокойтесь. Никаких целей я не преследую.

Он снова решил мягко и тактично напомнить о том, что женат? Неужели и правда думал, что флиртую?

— Я и не сочла. Я всё правильно поняла. Помню про Вашу жену.

Герман ничего не ответил, лишь сдержанно улыбнулся.

Черт, последняя фраза была лишней.

За обедом мы сначала говорили о криминологии и юриспруденции, затем о жизни, о целях, о видении будущего. Со стороны рассуждений диалог можно было назвать глубоким, но со стороны личной информации – исключительно поверхностным. Герман Александрович не начал раскрывать свою личность, не начал делиться какими-то подробностями своей жизни, лишь изредка упоминал родственников или малозначимые события из детства и юности. Его общество меня больше не напрягало, но от ощущения, что передо мной сидит незнакомец, все еще не удалось избавиться.

К радости, подробности о моей семье и жизни Герман тоже больше не вытягивал, мы только немного коснулись темы про дядю. Я рассказала, что его зовут Вова, что он родной брат отца, что он придурок без моральных ценностей, и что у него такая же неадекватная, как и он сам, жена. Еще у него был сын на пару лет младше меня, но про этого сына я мало что знала. По сути, ненависть дяди ко мне ни на чем не базировалась, казалось, что он не переваривает меня просто потому что. Я свою неприязнь тоже не скрывала, еще лет с двенадцати, и этим только ухудшала его и без того плохое отношение ко мне.

В диалоге возникла пауза, и я отвернулась к окну. Из груди самопроизвольно вырвался тяжелый вздох. Время близилось к началу пары Рудницкого, а, значит, все эти приятные посиделки подходили к концу.

Он поработает, потом поедет к себе домой. В свой дом. Где его встретит заботливая жена и окружит любовью. Они вместе поужинают, попьют чай, потом спокойно лягут спать. Герман будет расслабленно спать в своей постели. В своем доме. А я? А куда мне идти? Солнечное сплетение сжалось, по ощущениям в груди зияла черная дыра. Может, все-таки следовало написать Кириллу и поехать к нему? Уж лучше пусть он меня использует, пусть пристает, потерпела бы, не страшно, но зато получила бы иллюзию любви и внимания, да и поспала бы потом спокойно.

— Алексия, Вы хотите еще что-нибудь? Или я попрошу счет?

Я тепло и грустно улыбнулась.

— Нет, спасибо, я больше ничего не хочу.

Хотела, чтобы он не уходил. Пожалуйста.

Герман попросил счет.

— Куда Вы сейчас? Только не отвечайте, что под мост.

— К сожалению, для мостов пока холодно. Не знаю, поеду в торговый центр, поброжу там до закрытия, потом к какой-нибудь подруге или… к знакомому, — вообще-то, я хотела сказать, к парню, но почему-то не сказала.

— Неплохая мысль.

— Да, но хотелось бы домой.

— Понимаю.

— Нет, именно домой. В свой настоящий дом, понимаете?

— Думаю, да.

Наверное, я смотрела на лицо криминолога слишком долго, потому что его выражение вдруг начало сменяться с нейтрального на озадаченное. Губы напряглись, Герман хотел что-то сказать, но я его опередила.

— У Вас же свой дом, да? Ну, в смысле, он Ваш?

— Да.

— И Вы вечером после работы поедете туда?

— Да, — по сравнению с первым «да», интонация стала более непонимающе-напряженной.

— Будете в спокойствии пить чай на кухне, отдыхать, спокойно сходите в душ и спокойно ляжете спать, да?

Мои реплики со стороны звучали странно, но разум за последние несколько дней так перегрузился и устал, что я просто несла, что попало, будто все же выпила несчастный мохито, хотя на самом деле его не пила.

— Скорее всего.

Кивнув, я снова улыбнулась и отвернулась к окну. На глаза навернулись слезы, но пока им удавалось держаться и не выкатываться за пределы век.

— Мы предрасположены защищать того, кого любим. Хранить им верность, — вдруг произнес Герман. — Наверное, поэтому даже в конституции есть статья, в которой говорится, что «никто не обязан свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников».

— Это Вы… к чему?

— Не знаю, если честно. Просто почему-то подумал об этом.

— Вы же не хотите сказать, что я покрываю кого-то? Что отец не сам… — уж слишком неспокойно начала говорить я, но преподаватель прервал меня, подняв ладони вверх:

— Тихо-тихо. И в мыслях не было. С чего мне так думать?

Я пожала плечами.

— Вам уже пора, наверное?

— Хотите, чтобы я ушел? Я обидел Вас?

Округлив глаза, я тут же резко перевела взгляд на мужчину и затараторила:

— Нет-нет-нет, что Вы! Я очень благодарна Вам за этот обед, напротив, я совершенно не хочу оставаться одна, не хочу, чтобы Вы уходили, просто время уже, и я… — пришлось замолкнуть на половине фразы, потому что мысль внезапно прервалась.

Герман промолчал.

Мы просто сидели в тишине, в то время, как минуты на часах продолжали приближаться к началу пары у вечерников.

Черт, как же не хотелось, чтобы он уходил.

— Мне правда уже пора, — негромко произнес преподаватель.

— Да, конечно. Я тоже пойду. Напьюсь, — последнее слово было сказано шепотом.

Однако четкий слух Рудницкого его уловил.

— Алексия?

— Это шутка, не беспокойтесь.

Это и правда было сказано не всерьез. Вряд ли после того, что видела, после отца, я могла бы когда-либо начать пить. Просто очень хотелось отключиться, перестать чувствовать, перестать подавлять в себе столько эмоций и прогонять огромное количество мыслей. Хотелось убежать от реальности, а в такие моменты книги мало помогали, поэтому на ум и пришел алкоголь.

На улице уже сгустились сумерки. Выйдя из ресторана, мы остановились недалеко от входа, мне следовало идти налево, к метро, а Рудницкому – направо, к университету. Падали редкие, неторопливые снежинки, одна из них плавно опустилась на волосы преподавателя.

— Спасибо за обед, Герман Александрович, хорошего Вам вечера.

— Алексия… — он снова закусил губу, отведя взгляд в сторону, но уже через секунду его глаза впились в мои, проникая в сознание, как сегодня в аудитории, дышать стало тяжелее. — Если хотите, Вы можете переночевать у меня. Второй этаж дома полностью свободен, Вас никто не потревожит.

Сказать, что приглашение удивило – это ничего не сказать. Приоткрыв рот, от растерянности и неожиданности я не могла выдавить из себя ни слова, потому что слов просто не находилось. Предложение было очень заманчивым, но слишком уж неудобным и, в каком-то смысле, некомфортным.

— Ох, Герман Александрович, спасибо, я бы с радостью, но…

— Но что? Боитесь? Стесняетесь?

— Нет, не то чтобы… — мой взгляд забегал по улице, — нет, конечно, я не боюсь Вас. Но мне действительно неудобно. Вы совершенно не должны этого делать, Вы не обязаны, всё в порядке, на улице я не останусь.

— Алексия, Вы мне никак не помешаете. Говорю же, второй этаж абсолютно свободен. Вы можете спокойно там поспать, отдохнуть, поискать квартиру в интернете. Никто к Вам даже не зайдет.

Слишком, ну слишком заманчиво, чтобы отказаться. Но всё же…

— Спасибо Вам большое, правда, но я откажусь.

— Из-за стеснения?

Взгляд преподавателя буравил мою душу, снова стало сложно молчать, хотелось сбросить с себя возникшее напряжение и честно во всём ему признаться. Зуд становился сильнее с каждой секундой.

— Да, мне ужасно неловко. Вы же не должны.

— Но я же сам предлагаю, Вы не напрашиваетесь.

Почему он так настаивал?

— Я правда очень хочу согласиться, это звучит очень заманчиво, но я не могу.

— Есть еще что-то помимо стеснения?

— Неловкость, смущение.

А еще был страх, но такое точно не стоило говорить, перебор.

— Алексия, послушайте. Вы мне не помешаете, Вы меня никак не стесните – это первое. Второе – Вас точно никто не обидит и не побеспокоит, на второй этаж никто подниматься не будет, и на двери в комнате есть задвижка. Третье – раз я предлагаю помощь, то, значит, я хочу помочь. Будь это предложение из вежливости, я бы успокоился после первого вопроса и не стал бы настаивать, — преподаватель отвел взгляд, и я вдохнула полной грудью. — Но я не маньяк, — он снова посмотрел на меня, но уже обычно, поверхностно, на его губах заиграла вежливая улыбка, — так что давить не стану. Моё предложение в силе, я сейчас пойду на пару, если надумаете, подходите через полтора часа в академию. Договорились?

Вздохнув, на выдохе я ответила:

— Договорились.

— Тогда я пойду. До встречи, — он осекся, — если, конечно, надумаете.

— Герман Александрович?

— Да?

— А Ваша жена точно не будет против? Может, сначала уточните всё же?

— Не беспокойтесь об этом, она не будет против. Это же обычная человеческая посильная помощь.

Глава 6

Стемнело. В воде канала отражался оранжевый свет фонарей. Держась руками за прутья ворот, я бездумно раскачивалась из стороны в сторону. Мозг, опирающийся на здравый смысл, откровенно не понимал, почему моё тело уже минут двадцать топчется на территории академии. Нервно оторвавшись от забора, я отскочила в сторону и, спустив рюкзак с плеча, достала из небольшого кармашка измятую пачку сигарет и зажигалку. Должно быть, закончились пары у другого курса, или Рудницкий отпустил наших вечерников пораньше, потому что из университета начали потихоньку выходить студенты. Уверенность в принятом решении таяла с каждой секундой.

Нажав на черную кнопочку зажигалки, я развеяла темноту перед своим лицом маленьким огонечком пламени. Если огонь и возможность разжечь его в любой момент просто успокаивали, и зажигалки поэтому валялись тоннами во всех моих рюкзаках, сумках и ящиках стола, то зачем я таскала с собой сигареты – неясно, ведь я никогда не курила и даже не пробовала.

Мимо, весело смеясь, прошли две девчонки, через пару секунд их догнал парень. При взгляде на чужую радость и беззаботность из груди вырвался тяжелый вздох. Сердце заставило меня прийти сюда, сердце заставило стоять и дожидаться криминолога, чтобы принять такое неловкое предложение. Но какого черта сердце указывало, что делать, а не мозг? Резко пихнув зажигалку в карман и расправив лямку рюкзака, я развернулась на пятках и зашагала прочь от университета, продолжая сжимать в кулаке пачку сигарет. Все же, не стоило принимать это приглашение, уж лучше остаться у кого-то из подруг.

— Алексия? — донеслось из-за спины.

Зажмурив глаза, я остановилась. Во мне буквально боролись два зверя – придурочный дебил и разумный адекват, и, кажется, побеждал все же первый.

— М, да. Здравствуйте, — обернувшись, произнесла я.

— Вы все же решили принять мое предложение?

Герман Александрович подошел на пару шагов ближе. Он выглядел довольно уставшим.

— Да, то есть. Нет. Я не… — взгляд заскользил по улице, избегая глаз преподавателя, — я не знаю.

Рудницкий мягко улыбнулся:

— Думаю, если Вы все же пришли сюда, то Ваше подсознание уже все прекрасно поняло. Отбросьте стеснение и неуверенность, выберите наилучший для себя вариант. Повторюсь, — он слегка приподнял брови, — Вы мне никак не помешаете, а Вас никто не обидит. Обещаю.

Потратив на раздумья еще несколько секунд, я все же согласилась:

— Ладно. Да. Хорошо. Спасибо Вам… большое. Не знаю, как и благодарить.

— Пустяки. Пойдемте, моя машина вон там, — Герман кивком указал на стоящий в отдалении бордовый внедорожник.

Закинув на заднее сиденье рюкзак и куртку, я уселась поудобней и потянулась за ремнем безопасности.

— Далеко ехать?

— Далековато, — спокойно произнес Рудницкий, заводя мотор. — Час, примерно.

— Это еще нормально.

Первое время мы ехали молча, я перебирала в голове разные темы для разговора, но так и не решалась его начать, вдруг преподаватель хотел побыть в тишине? Но вскоре Герман сам прервал затянувшееся молчание:

— Не знал, что Вы курите.

— Осуждаете? — повернувшись на него, спросила я.

— Разве я вправе? Просто наблюдение.

Преподаватель выглядел довольно расслабленным, он прислонился к спинке сиденья и, свободно держа обе руки на руле, не сводил взгляда с дороги. Хоть скорость машина держала и максимально допустимую, Герман не лихачил, никого не обгонял, не подрезал, спокойно пропускал других водителей. В салоне чувствовался приятный запах настоящей хвои и одеколона, это действовало успокаивающе и, в совокупности с теплом, мягкой тряской и мелькающими огоньками фонарей, усыпляло. Но я бы точно не уснула рядом с Германом. Как уже неоднократно замечала, этот мужчина умудрялся одновременно и дарить чувство защищенности, и заставлять чувствовать иррациональную тревогу, но понять, что с ним не так, не удавалось.

— Вообще-то, я не курю. Этой пачке уже несколько лет. Но если есть в кармане пачка сигарет, значит все не так уж плохо..., — задумчиво процитировала я одного музыканта. Хотя, на самом деле, скорее отца, который раньше часто повторял эту фразу.

— Нечасто встретишь ребят Вашего возраста, которые знают эту группу, — отметил Герман.

— В моем детстве папа всегда их включал... Потом, когда все стало плохо, перестал это делать, а я наоборот добавила в плейлист все те песни. С тех пор и слушаю. Но больше люблю американский и европейский рок.

— Понятно.

Снова повисла неловкая тишина, и мне это ужасно не нравилось. Да еще и разговор закончился на такой ноте. Меньше всего хотелось, чтобы Рудницкий меня жалел.

— У Вас средний и безымянный палец одной длины? — чуть прищурившись, спросила я.

Герман убрал руку с руля и, выпрямив ладонь, показал мне.

— Видимо, да. Никогда не обращал на это внимания.

— Забавно, — на лице самопроизвольно возникла ухмылка.

— Почему?

— Я слышала, что у оборотней так.

— В смысле?

— Ну, говорят, у оборотней, когда те в облике человека, средний и безымянный палец одной длины.

— Надо же, первый раз слышу, — Рудницкий сказал это спокойно и сумасшедшей меня, кажется, не посчитал.

— Ваша жена Вам про это не говорила? — поинтересовалась я, и тут же пожалела. Упоминание в разговорах его жены смущало, ведь могло сложиться впечатление, что меня это задевает. Хотя это совсем не так.

— Нет, а почему должна была? — все так же спокойно спросил Рудницкий.

— Вы же говорили, что она любит фэнтези, значит, наверняка про это знает. — Я пожала плечами, — не знаю, я бы сказала своему мужу, если бы заметила, забавно же. Впрочем, я так и сделала. Ну, то есть, только не мужу, а Вам. Преподавателю.

— Может быть, она читала другие фэнтези. Про вампиров, например.

— Они же всегда идут бок о бок с вервольфами, разве нет? Типа, вечные противники, и все такое.

— Вам виднее.

И снова тишина. Самое неприятное, что даже музыка не играла. Если бы не шум колес, то тишина была бы просто мертвой. Вид в окне стал менее интересным, так что от скуки я начала рассматривать панель с кнопочками, а потом перевела взгляд на руки Рудницкого, все так же лежащие на руле. Было видно, что под темной кофтой прячется крепкая мускулатура, длинные пальцы и широкие ладони выглядели эстетично-мужественно. Красивые руки красивого мужчины, ничего необычного, если, конечно, красивый мужчина уже сам по себе не был необычным явлением.

Мы проехали мимо очередного фонаря, и свет от него отразился бликом на безымянном пальце преподавателя. И как раз вовремя, потому что Герман, кажется, заметил, что я разглядываю его руки.

— Кольцо?

— Что? — переспросил Рудницкий.

— У Вас кольцо на левой руке?

— А, да, — он кивнул головой. — Да.

— Обручальное?

Черт, и снова эта тема про брак. Ну, Рудницкий уже точно должен был решить, что меня это задевает, и что я имею на него виды.

— Нет, обручальное я не ношу. Да и разве их надевают не на правую руку?

— Да, но я же не знаю, какой Вы придерживаетесь религии или вроде того. Католики носят на левой.

— Резонно.

— Лично мне ближе версия с кольцом на левой руке, вне зависимости от религии, — зачем-то решила сообщить я.

— Почему? — судя по приподнявшимся бровям, Герману правда было интересно.

— Я читала, что традиция носить кольцо на левой руке возникла из-за того, что она ближе к сердцу, а на правой – потому что правая рука отвечает за правое, то есть, правильное дело. Вступать в брак – это, якобы, правильно. Первое у меня ассоциируется с любовью, потому что сердце, и все такое, а второе ассоциируется с навязанными кем-то там правилами.

— Интересно, никогда об этом не думал, — Рудницкий потер свою щетину-бороду. — А Вы бунтарка или просто романтик? — вдруг спросил он.

— В каком смысле?

— Вы сказали, что первая версия нравится из-за любви, а вторая не нравится из-за правил. Что весомее?

— Равнозначно. Я и любовь люблю, и глупые навязанные правила ненавижу.

— Понятно. Любите любовь, значит.

Я верила в настоящую любовь, всегда искренне верила в то, что она существует. Верила, что любой человек, способный любить и жаждущий любви, обязательно ее найдет. И не просто найдет, а обретет ту единственную, истинную любовь на всю жизнь. В существование родственных душ я тоже верила, ведь должен быть где-то тот самый единственный человек, с которым вы буквально созданы друг для друга, как же иначе? Всегда верила, но в последнее время все же стала задумываться, а права ли я в своей слепой вере? Если истинная любовь существует, почему же я никогда её не видела?

Я видела развод родителей, видела педофила-физрука, видела мать, бросившую собственного ребенка, видела парня, которому на меня плевать, видела родственников, ненавидящих друг друга, видела отношения, лишенные доверия и уважения, у своих подруг с их молодыми людьми, видела все, разное, но не любовь в ее истинном проявлении. В глубине души, может, и ждала, что она еще придет, но вера уже плотно перемешалась с сомнениями.

— Люблю. Как можно не любить любовь?

— Ну да, разумеется. Да это и правильно. Это нормально, когда юные девушки любят даже мысль о любви, — мягко заявил преподаватель.

— Я не наивна.

— Я этого и не говорил.

— А Вы сами верите в любовь?

— Да. Конечно, — так или иначе, но ответ мне был дан с паузой, что уже заставляло усомниться в его честности и прямосердечности.

Спросить бы про жену, но это снова выставило бы меня в ненужном и неправильном свете. Так что пришлось промолчать.

— Вот и я верю, но только, наверное, никого не люблю. Разве что, своего кота. Ну и некоторых подруг люблю, конечно, но все же другой любовью, не истинной. Дружеской.

— Помнится мне, Вы говорили, что у Вас есть молодой человек?

Надо же, он это запомнил.

— Да. То есть, может, уже и нет, — ухмыльнувшись, я собрала волосы вместе и перебросила их на одно плечо.

— Это как? Извините, если лезу не в свое дело, я прос…

— Нет-нет, все нормально, это не запретная тема. У нас с парнем очень сложно все. Настолько, что даже неясно, пара мы или нет.

— По молодости такое бывает. Да и потом, вообще-то, тоже.

Нормальной парой мы с Кириллом никогда не были, разве что, в первые дни этих странных отношений. Мы были любовниками, использующими друг друга, но не более. Я внушила себе чувства и с помощью парня затыкала одиночество, пустоту в душе, а он меня использовал для разного рода развлечений. Возможно, если бы Кирилл писал мне сам, интересовался бы делами, то все могло бы быть иначе, я бы держалась за него, продолжила бы топить в любви, как было изначально, вытягивала бы эти отношения. Потом бы выгорела, скорее всего. Но сейчас даже и вытягивать было нечего.

Перед тем, как приплестись к университету и ждать преподавателя, словно побитая собака, которой предложили ночлег, я все же написала своему, так называемому, парню. Не сказала про отца, не попросилась на ночь, просто начала нейтральный диалог, кинув несколько зацепок, в надежде, что парень проявит чуткость и внимание, разовьет тему, узнает, что случилось, может даже сам предложит помощь, тот же ночлег, да что угодно. Но Кирилл не предложил, не зацепился. Наверное, если бы я просто перестала проявлять любую инициативу, мы бы расстались окончательно. Без слов, без обозначения этого действия, просто перестали бы общаться и тихо бы разошлись, так же незаметно, как и начали встречаться.

Открывать душу Рудницкому, рассказывать ему все в деталях и подробностях я не собиралась, но просто ответить на вопрос про личные отношения могла. Немного смущало то, что до этого момента наличие парня могло служить аргументом, что я не имею видов на преподавателя, а теперь… А, впрочем, какая разница?

— Да дело там и не в возрасте, Герман Александрович.

— Расскажете, в чем?

— Ему на меня абсолютно наплевать, вот и все. Его не интересую я, как личность, не интересуют мои чувства, переживания. Максимум, что его интересует, это… ну…

— Я понял.

— Ну да, вот. К тому же, по всей видимости, он заинтересовался кем-то другим. Но мне самой уже как-то плевать на это. Не думаю, что он мне особенно дорог.

— Не любите его, получается?

— Нет. И не любила никогда. Влюбленность была, да, и то, наверное, я просто себе ее внушила.

— Вы только не переживайте по этому поводу, Алексия. Всё еще впереди, я уверен.

— Надеюсь, что Вы правы, Герман Александрович.

Боковым зрением я заметила, как криминолог мягко улыбнулся, бросив в мою сторону мимолетный взгляд. К глубокому, одурманивающему голосу я уже как-то попривыкла, а вот глаза, вернее, взгляды Рудницкого все еще вызывали мурашки на коже.

Когда-то давно мне попалась то ли статья, то ли видео о нашем подсознании и опасных людях. Суть там заключалась в том, что если какой-то человек тебя напрягает, пугает, кажется подозрительным, то лучше держаться от него подальше, даже если объективных причин для этого нет. Наше подсознание замечает гораздо больше, чем мы, грубо говоря. Мозг считывает миллионы разных вещей, от мимики и пантомимики до ноток в голосе, предметов внешности и эмоций во взгляде. К неприятному предчувствию, которое возникает от присутствия рядом какого-то человека, на первый взгляд весьма приличного и нормального, лучше прислушаться, ведь это могут быть сигналы от мозга, который успел заметить то, что еще пока не успел заметить ты. Не все преступники выглядят, как уголовники, вспомнить хотя бы того же Теда Банди. Он был серийным убийцей, насильником, похитителем, некрофилом и даже, кажется, каннибалом, но при этом выглядел, как красивый, привлекательный, приличный мужчина.

На полном серьезе у меня, конечно, не возникало мыслей, что наш Герман Александрович может быть новым Тедом Банди, но что-то в криминологе пугало. Кстати, забавно, что и Тед, и Герман, оба – привлекательные юристы.

— Почему Вы решили мне помочь? — Этот вопрос не давал покоя.

— А как же иначе? Вам нужна была помощь, а я мог её оказать. Почему нет?

— Получается, Вы просто очень добрый и благородный?

— Либо так, либо я просто очень хочу таким быть, — уклончиво ответил преподаватель и попытался сменить тему. — Давно Вы полюбили фэнтези?

— Да, давненько, люблю убегать в другие миры от реальности, — быстренько ответила я, думая о том, как бы выйти на что-то более интересное. — А Вам больше нравятся вампиры или оборотни?

— Никогда об этом не задумывался.

— Сейчас появилась отличная возможность.

Он слегка улыбнулся.

— Наверное, оборотни. Они хотя бы живые, да и волков с собачками я люблю.

— В большинстве книг и фильмов вампиры пользуются большей популярностью. Обычно их показывают более привлекательными, — кажется, удалось найти правильное направление, осталось вывести этот разговор на конкретную нужную дорожку.

— Холодные куски камней или даже ходячие мертвецы в каком-то смысле. Убийцы, помешанные на крови, — в голосе Германа звучала искренняя неприязнь. — Не понять мне современную поп-культуру, увы.

— Они очень красивые. Совершенные. Сила, скорость, грация и безупречная красота. Конечно же, они нравятся девушкам, да и парням. Красота часто бывает обманчивой… Но это все ерунда, это неважно, так как ни сексуальных вампиров, ни сильных оборотней не существует. Больше пугает другое.

— Что же?

Да, отлично! У меня получилось.

— Что в нашем мире тоже существуют ужасные чудовища, прячущиеся за красивой внешностью. Вы знаете историю Теда Банди?

— Да, читал о нем. Один из самых ярких представителей криминального мира.

— Он насиловал, убивал и делал еще много всего плохого с женщинами, но он был красив. Когда я читала эту историю и смотрела его фотографии, то поняла, что с легкостью могла бы стать одной из жертв.

Герман тяжело вздохнул, он снова дотронулся до бороды, после чего опустил одну руку на колено. Дорога была спокойной и свободной, машин мало, никто не подрезал, никаких перекрестков и крутых поворотов – одно удовольствие от езды. Правда, на такой дороге легко заснуть за рулем.

— Жутко, конечно.

— Его прекрасную з… кхм, в общем, его посадили на электрический стул, так что он уже не может пугать. Но пугает тот факт, что могут быть и другие.

Преподаватель молча кивнул.

— Ну так что, Герман Александрович, расскажете мне свой секрет?

— Какой секрет, Алексия? Я никого не насилую.

Неловко получилось. Растерявшись, я попыталась подобрать подходящие слова:

— Нет-нет, что Вы! Я не… Я… Я ни в коем случае это не имела в виду. Я не это имела в виду. То есть, я…

— Алекс, успокойтесь, всё в порядке, — на секунду оторвав руки от руля и подняв ладони вверх, сказал Герман, — я Вас понял. Но не понимаю, о каком секрете Вы говорите.

Он впервые назвал моё имя в сокращенном варианте. Из его уст это прозвучало особенно красиво и странно одновременно.

— Извините, у меня просто разыгралось восприятие. — Искренне извинилась я. — Правда, извините за эту глупость.

— Разыгралось восприятие. Не воображение. Интересная формулировка.

Чудесным образом сну всё же удалось взять надо мной верх, и в какой-то момент я задремала. Рудницкий разбудил меня, когда мы уже приехали на территорию его дома. Просто нереально шикарного дома.

— Вау, — сорвалось с губ, стоило только выйти из машины и оглянуться по сторонам.

Просторная лужайка, на которой лежал снег, тропинки из камней, уличные фонарики, высокие ели – очень минималистично, аккуратно и по-своему брутально. Сам дом был просто огромный, деревянный с темно-коричневыми рамами. В темноте сложно разглядеть, но, кажется, на крыше виднелась труба от печки. Этажа было два, и на втором, вдоль линии окон, идущих от самого потолка до пола, находился небольшой балкончик. До невозможности красивое и уютное место. Стоя столбом с рюкзаком в руке и прижатой к груди курткой, я продолжала пялиться на волшебное жилище криминолога. Тот, конечно, упоминал, что ведет достаточно успешную и прибыльную частную юридическую практику, но чтобы настолько успешную и прибыльную… Кто бы мог подумать. Я предполагала, что Рудницкий не нуждается в деньгах, но он-то в них, похоже, вообще купался.

Как же красиво. Это у Германа был такой изумительный вкус и чувство стиля, или же это заслуга исключительно дизайнеров? А может, кого-то из семьи?

— Я сейчас машину в гараж загоню, подождете минуту? — послышалось из-за спины.

— Конечно, — глаза продолжали гулять по фасаду дома.

Через пару минут Герман Александрович подошел ко мне и, предложив помочь с рюкзаком, пригласил войти внутрь.

— У Вас нереальный участок! Это же просто обалдеть! — не сдержав эмоций, выпалила я. — А кто это все проектировал?

— Спасибо, — сдержанно улыбнулся Рудницкий. — Спроектировали дизайнеры и архитекторы из строительной фирмы, а я максимально подробно описал им, что хочу видеть. Стоит сказать, что их проект попал в самое яблочко.

— Это шикарно… У меня нет слов.

Собственно, внутри жилье оказалось не менее прекрасным, я так и замерла, перешагнув порог. Ничего вычурного, ничего лишнего, стиль напоминал скандинавский, но, скорее всего, это было что-то другое. Красиво. Просторно. Уютно. Даже завидно стало.

А еще очень вкусно пахло хвоей и деревом.

Герман коротко откашлялся, обращая на себя внимание.

— Алексия, давайте, я покажу Вам ванную, Вашу комнату, покажу, где какая еда на кухне, и пойду спать, хорошо? У меня завтра рано утром онлайн-встреча с клиентом.

— Да, конечно.

Преподаватель провел быструю экскурсию по дому, показал гостиную, библиотеку, одну из комнат на втором этаже, теперь предназначавшуюся для меня, обе ванные, одну маленькую, другую побольше, с зоной для стирки, и широкую кухню, совмещенную со столовой. Цветовые решения, безупречно подобранные для каждого помещения, восхищали не меньше идеально расставленной мебели и предметов декора. Еще в доме находились кабинет, спальня и еще одна комната на втором этаже, но туда мы уже не заходили.

— В общем, — Герман упер руки в бока и посмотрел по сторонам, — пейте чай, ешьте все, что захотите, не стесняйтесь, пожалуйста. В ванной также пользуйтесь всем, что понадобится. А я в душ, — он поднял брови, глянув на меня, — и спать. Ужасно устал за последние несколько дней.

— Герман Александрович, а во сколько завтра надо встать?

— Мне?

— Нет… Мне.

Он нахмурился.

— Как хотите, как Вам нужно, — непонимающе произнес он.

— Я просто подумала, может, Вам надо куда-то уехать, или чтобы посторонних дома не было.

— А, нет-нет, — он прикрыл веки на секунду, — оставайтесь, сколько хотите. Запасной комплект ключей от дома, сарая и ворот висит в ключнице у входа, забыл сказать. Только отсюда транспорт никакой не ходит, либо пешком около получаса до автобуса идти, либо такси вызывать. Ну, или я Вас подвезу, если понадобится. Если клиентов в это время не будет.

— Оу… хорошо. Спасибо Вам огромное. Правда, не знаю, как Вас и благодарить.

На глаза навернулись слезы. Это были слезы облегчения и слезы благодарности. Ужасно захотелось подскочить к Герману, прильнуть к его широкой груди и разрыдаться, безостановочно повторяя слова благодарности. Но я этого не сделала, только улыбнулась.

— Никаких проблем, Алексия. Чувствуйте себя, как дома. Ах да, — Рудницкий полез в карман джинсов и достал оттуда телефон, — запишите мой номер на всякий случай.

Внеся в контакты номер криминолога, я нажала на зеленую трубку, кинув вызов, чтобы и он мог сохранить мой. Пожелав мне доброй ночи, Герман отправился отдыхать, а я, снова поблагодарив приютившего меня спасителя и пожелав ему доброй ночи в ответ, ушла на кухню.

Поскольку участок находился, можно сказать, в лесу, мобильный интернет тут тянул настолько слабо, что зайти в социальные сети не получалось. Пароль от Wi-Fi я не спросила, а писать сообщение преподавателю не стала, не хотелось лишний раз его беспокоить. Чувство голода оказалось сильнее смущения, так что удержаться от ужина не удалось. Найдя в холодильнике остатки какого-то мяса, сделав бутерброд и налив чай, я села за барную стойку и просто впилась зубами в несчастный ломтик хлеба с колбасой. Быстро поглощая его, словно ем в последний раз, вдогонку начала закидывать в рот еще и кусочки тушеного мяса. Несмотря на обед в ресторане, к столь позднему часу я ужасно проголодалась. Возможно, это отголоски последних нескольких дней, прожитых почти без еды – после смерти отца было как-то не до этого.

Когда желудок оказался наполнен, а кухня приведена обратно в порядок, я отправила свое тело мыться. В один момент, перестав тереть кожу ладошкой с налитым на неё мужским гелем, просто неподвижно встала под душ, направив лицо под горячие струи воды, и стояла так несколько минут, затем развернулась спиной. Впервые за последнее время тело начало расслабляться, впрочем, как и я сама.

Вымывшись, я переоделась в домашнюю одежду, которую утром запихнула в рюкзак, и пошла в свою комнату. Сушить волосы не стала, хоть в ванной и был фен, не хотелось шуметь. Уже плюхнувшись на мягкую кровать со свежим постельным бельем, я вдруг вспомнила о жене Рудницкого. Либо её не было дома, либо она была в одной из тех комнат, куда меня не заводили, но в таком случае странно, что она не вышла посмотреть, кто пришел.

Может, жена Германа, так или иначе, и была одним из его секретов? Играть в детектива на ночь глядя не хотелось, а хотелось просто зарыться в одеяло и уснуть спокойным сном. Как говорят, утро вечера мудренее. Возможно, и с женой все само собой прояснилось бы наутро, незачем было пытать свой уставший мозг догадками.

Глава 7

С трудом разомкнув глаза, я уставилась в деревянный потолок невидящим взглядом и усердно пыталась понять, где нахожусь. На это пришлось потратить около минуты, абсолютно незнакомая обстановка или не проснувшийся до конца мозг мешали здраво воспринимать реальность. Сквозь завешенное тонкими лиловыми шторками окно в комнату пробивался дневной свет, слышалось приглушенное пение птиц. Запах хвои пропитавший постельное белье, да и весь дом, теперь чувствовался и от моих волос.

Герман.

Мысли о преподавателе помогли резко протрезветь, прогнав из измученного сознания остатки сна и обрывки сновидений.

Сев в кровати, я потерла глаза руками, запустила пальцы в запутавшиеся волосы и замерла в таком положении на несколько минут. Происходящие в жизни события просто не укладывались в голове. Всего пару недель назад стояла зима, я жила в квартире со своим пьющим отцом, сохраняя в глубине души любовь к папе из прошлого, ездила на пары, где упорно учила юриспруденцию, болтала с Катей и наблюдала за Германом с «безопасного расстояния», думая о том, какой он пугающий и привлекательный одновременно. Я встречалась с Кириллом, вспоминала маму, не без глубоко поселившейся обиды, конечно, и переписывалась с подругами. Рисовала, зачитывалась фэнтези и тонула в сериалах. А что теперь? Всё изменилось словно по щелчку пальцев. В воздухе начинало пахнуть весной, отец перестал существовать, он умер физически, а не только морально, отношения с Кириллом незаметно закончились, дядя решил выгнать меня из квартиры, и, вот, я проснулась в доме своего пугающего-притягивающего преподавателя.

В принципе, всё, что сейчас происходило, я могла представить, вообразить и раньше. Всё, кроме утра в доме Рудницкого. Ни разу, ни на долю секунды прежде я не задумывалась о том, что такое вообще возможно. И даже сейчас это ощущалось каким-то сном, чем-то нереальным.

Ущипнув себя за руку, я убедилась, что не сплю.

Ступая босыми ногами по прохладным лакированным доскам, я слегка приоткрыла дверь комнаты и выглянула в коридорчик. В доме стояла полнейшая тишина. Может, Рудницкий уехал? Вряд ли он еще спал, вечером преподаватель говорил о ранней онлайн-встрече. Направившись в ванную, чтобы умыться и привести свои волосы, да и себя в целом, в порядок, я вдруг поняла, что к запаху хвои и дерева примешивается еще и запах лаванды, слегка кружащий голову.

Вопрос о местонахождении жены Германа никак не давал покоя.

После умывания я убралась в комнате, сложила все свои вещи обратно в рюкзак, после чего все же спустилась вниз, в гостиную, которая тоже пустовала. Большие настенные часы показывали без десяти минут одиннадцать часов дня. На телефон никакие сообщения от Рудницкого не приходили, записки также нигде не наблюдалось. Побродив немного по первому этажу, разглядывая мебель и предметы интерьера, я зашла на кухню. На одной из тумб стоял заварной чайник, наполовину наполненный кофе. Наверное, его можно было брать? Вряд ли хозяин этого жилища оказался бы против. Налив уже остывший напиток в чашку и разбавив его молоком из холодильника, я села за массивный деревянный стол и сделала пару глотков. Непонятный зуд в сознании очень сильно мешал расслабиться, что-то напрягало. Что-то во всей этой безупречной обстановке было не так. Неправильно. Но что? Мои глаза забегали по кухне, ища подсказку. Вариант ответа, на немой вопрос сознания, был только один – дом слишком пустой. Точнее, для одного человека, для мужчины, всего было достаточно, но складывалось такое впечатление, что его жена здесь не жила. Если она не жила тут, то где тогда?

Может… она погибла? Это было бы самым логичным, хоть и печальным, ответом.

В доме не было ни её, ни признаков того, что она здесь живет, однако Герман обозначил её существование. Он не носит обручальное кольцо, однозначно и моментально отвечает, что жена не будет против моего приезда, но ни слова, ни намека на развод. Обычно, при разводе люди говорят «бывшая жена», а не просто «жена».

Что ж, это многое бы объяснило. Но все равно было тревожно.

Тревожности еще добавляло непонимание того, каковы мои дальнейшие действия. Пользоваться гостеприимством Германа было бы неправильно, так что мне следовало уехать уже сегодня. Но куда? Хороший вопрос. И хорошо бы как-то отплатить преподавателю за его доброту и, например, приготовить ужин, но неплохо бы сначала узнать, как мужчина к этому отнесется. Вдруг, он не хочет, чтобы на его кухне хозяйничали посторонние?

Размышления прервал звук захлопнувшейся двери. Поставив чашку на стол, я обернулась на коридор, совмещенный с гостиной, через пару секунд там появился Герман. Его губы тронула легкая вежливая улыбка.

— Доброе утро, Алексия, — сказал он, подойдя ближе.

— Доброе утро, Герман Александрович. Вообще, я уже давно проснулась, — зачем-то решила добавить я.

Подойдя к холодильнику, мужчина оглянулся через плечо.

— Вы завтракали?

— Нет. Только кофе взяла.

— Яичницу будете?

Вообще-то, я была не прочь перекусить.

— Да, спасибо. Только знаете… — Герман вопросительно глянул на меня, ожидая продолжения фразы. — Может быть, я приготовлю? Или я могу приготовить Вам обед. Или ужин. Или… что захотите.

— Чувствуете себя обязанной?

Он продолжил готовку.

— Да. Точнее, нет. Но я бы хотела сделать для Вас что-то полезное. В знак благодарности.

— Это совершенно не обязательно, милая Алексия, — не переставая взбивать яйца вилкой в большой металлической миске, он посмотрел на меня все с такой же вежливой улыбкой, — но, если Вам так хочется, я не против. Можете приготовить ужин.

— Хорошо.

Герман продолжил молча готовить яичницу, а я наблюдала за его действиями. Взбив яйца, он поставил сковороду на плиту и налил в нее немного масла, затем включил тостер в розетку и закинул в него пару ломтиков хлеба. Мне нравилось следить за быстрыми и четкими движениями мужчины, нравилось смотреть на его руки – крепкие и жилистые, с небольшими белесыми шрамиками неизвестного для меня происхождения, и длинными пальцами, один из которых, как и вчера, украшало кольцо.

— Герман Александрович, могу я Вас спросить?

— Спрашивайте.

— Вы говорили, что женаты… Получается, Ваша жена сейчас в отъезде? Извините, дело не мое, но просто любопытно, — я закусила губу.

— Моя жена… — он тяжело вздохнул, — она сейчас живет не здесь.

— Но она… жива?

Наверное, слишком прямой и некорректный вопрос, но не ходить же вокруг да около целую вечность?

— Да, жива, — совершенно невозмутимо ответил Герман, не отвлекаясь от готовки. — Огурец, помидор будете?

— Огурец, пожалуйста. Получается, вы в разводе? Извините, я, наверное, правда лезу не в свое дело.

— Нет, мы не разведены, но живем не вместе.

— Понятно.

Конечно, мне было не до конца понятно, но расспрашивать Германа и дальше было бы дикостью и вопиющим бескультурьем. Особенно учитывая, что он – мой преподаватель.

Вскоре передо мной оказалась тарелка с ароматным симпатичным завтраком. Отпилив боковой частью вилки кусочек поджаренного яйца, я отправила его в рот. Вроде, максимально обычное блюдо, просто яичница с тостом и свежим огурчиком, но это было так вкусно! О чем я и сказала Герману.

— Очень вкусно, спасибо большое.

— Пожалуйста, — кивнул мужчина. — Еще кофе?

— Нет, благодарю, — приподняв брови, искренне улыбнулась я. По непонятным причинам, настроение резко улучшилось.

Рудницкий выглядел уставшим, несмотря на утро. А еще задумчивым. Он ковырял еду вилкой и не торопился её есть. Моё присутствие, кажется, преподаватель тоже особо не замечал, даже когда разговаривал, это звучало отстраненно.

— Герман Александрович?

— Да? — он поднял на меня осознанный взгляд.

— У Вас всё в порядке? — мягко поинтересовалась я.

— Да, все хорошо, — ответ прозвучал озадаченно, чуть нахмурившиеся брови тоже говорили о том, что Герман не понял, почему я вообще это спрашиваю.

— Вы выглядите задумчивым и напряженным. Или мне кажется?

— А, — он кивнул, — да. Наверное, Вам не кажется, Алексия, — Рудницкий по-доброму улыбнулся. — Утром был разговор с клиентом, о нем и думаю.

— Сложная ситуация?

— Неоднозначная. Не уверен, что хочу брать этого клиента, его запрос слишком сильно расходится с моими моральными ценностями.

— А что за запрос?

— Он хочет забрать у бывшей жены и ребенка чуть ли не все, что у них есть. Его ситуация с женой и сам развод, конечно, не слишком приятные, но, наказывая жену, он накажет и своего ребенка. Это неправильно. Не хочу в этом участвовать.

— Откажетесь?

— Скорее всего. У нас сейчас была первая консультация, я обещал подумать… Но, да, скорее всего, мой ответ будет отрицательным. Этот клиент предлагает очень хорошие деньги, однако совесть и спокойный сон стоят дороже. Я так считаю.

— Думаю, Вы правы, — одобрительно кивнула я. — Классно, наверное, быть настолько крутым юристом, чтобы позволять себе выбирать клиентов и иметь деньги на такой шикарный дом. Хотела бы и я также.

Герман улыбнулся, глянув мне в глаза, отчего в груди потеплело.

— Если действительно этого хотите, Алексия, то сможете добиться таких результатов. Но я совмещаю консультативную юридическую практику и карьеру адвоката, это две разные, но смежные стези. Как адвокат, я получаю больше денег, нежели как консультант, однако работа консультантом позволяет зарабатывать тогда, когда хочется отдохнуть от серьезных адвокатских дел, понимаете?

Я дважды кивнула. Это звучало действительно очень грамотно.

— Вот только этот дом я купил не за деньги с зарплаты.

— Будет очень невежливо поинтересоваться, а как Вы его купили?

— Не знаю, но я отвечу. У моего отца есть свой бизнес. Мясной. Не сильно крупный, но, возможно, Вы всё же видели магазины его сети, «Рудницкие колбасы».

— Ой, да. Я видела. Но никогда не думала, что Вы имеете к этому отношение.

Однажды мы с подругой даже заходили в эту мясную палатку, её мама просила купить пару видов колбасы на стол ко Дню рождения, но я никогда не задумывалась, что владелец этих палаток – не просто однофамилец нашего криминолога, а его отец. Надо же.

— В общем-то, лично я и не имею, но отец имеет, да. Он и мой брат сотрудничают с более крупной сетью, там сложная система, на самом деле, — Герман потер ладонью глаз и немного впалую щеку, — но, если в двух словах и простым языком, они поставляют мясо со своей бойни на завод, принадлежащий более крупному производителю, там производят конкретные виды колбасы и сосисок, отец их забирает, продает в своих магазинах вместе со свежим мясом, а часть прибыли выплачивает тому более крупному производителю. В целом, понятно?

— Да, я поняла. А животные? У него своя ферма, получается?

Убрав волнистую прядь волос за ухо, я допила кофе и снова уставилась на Рудницкого.

— Не совсем, но у него там тоже свои договоренности. В этом мясном бизнесе крутится очень большая часть моей семьи, на самом деле, и у них разная зона ответственности. Отец отвечает за производство и магазины, брат помогает, продажами занимаются уже другие родственники, фермой – тоже, более дальние. Ну, и так далее.

— Поняла. А Вы?

— Я помогал и до сих пор помогаю с юридической стороной разных вопросов, но от своей доли в бизнесе решил отказаться. Этот дом – подарок отца и Томаса, моего старшего брата, взамен на эту самую долю, но больше никаких денег от дела я не получаю и получать не буду. В общем-то, сеть не очень большая, бизнес – не прям масштабный, однако так или иначе обеспечивает всю нашу семью.

Вопросов было так много, всё хотелось разузнать, и поподробней, к тому же, стали открываться разные грани жизни и личности Германа, а меня это безумно интриговало. Криминолог, сам того не желая, сумел здорово заинтересовать. Может, благодаря неоднозначному производимому впечатлению, может, благодаря ощущению сокрытия им множества тайн, но сумел – и это факт. Забрасывать мужчину разными вопросами с ног до головы и надоедать ему было бы неправильно, но поспрашивать еще чуточку-то можно.

Положив оба локтя на стол и подавшись чуть вперед, я спросила:

— А почему Вы не захотели участвовать в бизнесе? Если не секрет.

— Душа к этому не лежит, вот и все. Я решил полностью уйти в юриспруденцию. Не вижу себя в этом мясном деле, да и не понимаю, что вообще могу там делать, кроме как быть «своим юристом», — ответил Герман, после чего наконец вернулся к яичнице.

— А преподавание?

— Это мое хобби. Активный отдых на природе и преподавание. Ну и, в каком-то смысле, мое призвание. По натуре своей – я учитель.

— Так хобби или призвание? — наклонившись еще сильней, чуть ли ни приподнявшись со стула, уточнила я.

Рудницкий слегка наклонил голову вбок и вопросительно прищурился:

— А одно другому разве мешает?

— Нет, но… Ладно, а юриспруденция – это тогда что? Хобби или призвание?

— Это карьера, дело жизни, которое мне нравится и позволяет зарабатывать.

— Получается, тоже и хобби, и призвание?

— М, нет. Не совсем.

— Ну, тогда я в Вашей логике запуталась, — я сжала губы и откинулась на спинку тяжелого стула.

Герман мягко улыбнулся, но ничего не ответил. Кажется, он уже собирался встать, но я озвучила свою мысль, продолжая диалог.

— Везет Вам. У Вас и преподавание, и консультативная юриспруденция, и карьера адвоката. Вы действительно нашли свое место в жизни.

— Получается, что так.

— Немного завидую, если честно. Как же и мне хочется найти свое место! — сведя бровки домиком, я глянула на преподавателя, тот внимательно слушал. — А по факту даже с работой не получается… Я хотела устроиться в книжный, но после собеседования мне так и не перезвонили. Еще с парой магазинов тоже не срослось, а в некоторых график не подошел, пришлось отказаться. Дальше одноразовых подработок в интернете пока ничего никуда не ушло. Не подумайте, я не жалуюсь! — я подняла руки, показывая ладошки. — Придумаю что-нибудь. Просто к слову пришлось.

— Вы хотите делать карьеру через магазин? Работать в магазине?

— Нет. То есть… Я на первое время хотела устроиться в магазин, пока учусь, потом на курсы бы записалась, а после них уже искала бы работу по профессии. При этом, мне реально интересна юриспруденция, но не могу сказать, что чувствую её своим призванием, или что вижу себя в этом на сто процентов.

— А в чём Вы себя видите, милая Алексия? — с доброжелательной легкой улыбкой поинтересовался Герман.

Его теплый взгляд, негромкий приятный голос, эта милейшая улыбка… Преподаватель был таким спокойным и мягким, таким добрым и уютным, что аж грустно стало. Есть в мире хорошие люди, действительно хорошие, достойные, что ж мне-то так не везло? По жизни я старалась избегать вопроса «почему я?», вместо этого старалась спрашивать «зачем?» или «для чего мне это?», потому что из «почему я?» может следовать только нытье и жалость к себе, никакого конструктива, сплошные страдания. А вот если задаться вопросом, для чего все происходящее тебе дано, то можно извлечь урок, получить полезный опыт и двигаться дальше.

Вот только, к сожалению, не всегда ты можешь найти ответы на все свои вопросы.

— Я бы хотела охотиться на оборотней и вампиров, а по выходным рисовать, — ответила я. Наверно, прозвучало слишком глупо и по-детски, но в целом просто сходило за шутку, хоть я и не шутила.

— Охотиться? Хотите убивать нечисть? — как ни в чем не бывало поддержал беседу Рудницкий.

— Ну… Не знаю. Убивать не очень хочется. Хотя, если эти ребята плохие и вредят людям, то, может, и убивать.

— Волков следует убивать за то, что они едят зайцев?

— Это пищевая цепочка. Один волк убьет зайца, а другой сам погибнет от чего-нибудь.

— Вампиры – тоже хищники, как и волки, а люди для них – зайчики. Оборотни вообще людьми не питаются, во всяком случае, большинство из них, — серьезным, будничным тоном заявил преподаватель.

Мои брови самопроизвольно взлетели вверх.

— Выходит, в мире фэнтези Вы все же разбираетесь.

— Лишь на уровне простого обывателя. Кстати, я хотел спросить, — он резко поменял тему, — а почему Вы вообще выбрали профессию юриста?

На этот вопрос я отвечала уже множество раз: и семье, и друзьям, и разным знакомым, да и в университете на первом курсе нас спрашивали о причинах выбора такой специальности, но почему-то в этот раз перед ответом из груди вырвался тяжелый вздох. Помолчав пару секунд, я рассказала Герману Александровичу свою историю. Не слишком интересную, не слишком трагичную, но теперь достаточно печальную лично для меня.

Мой отец работал в очень хорошей компании, он занимал высокую должность и был достаточно успешным в своем деле, но это до алкоголизма, разумеется. Когда мне только исполнилось двенадцать, у папы на работе случилось что-то плохое, наступил острый кризисный момент. За долгие годы это стало первым тяжелым временем для нашей семьи. Папа постоянно задерживался допоздна, приезжал домой за полночь, сильно переживал, постоянно пребывал в плохом настроении. Они с мамой начали часто ссориться, срывались друг на друга, да и на меня, теплый семейный климат стал серым и дождливым.

В один вечер я вышла из своей комнаты, чтобы сделать чай, мама тогда сидела в гостях у подруги, а папа, что на тот момент было редкостью, уже вернулся домой. Услышав меня, он молча пришел на кухню, а я также молча налила ему черный крепкий чай, поставила кружку на стол и просто села рядом с ним.

Мы пили чай в полной тишине, а потом папа сказал: «был бы у меня свой юрист, вот свой человек, которому можно доверять, все сложилось бы иначе… Или будь я сам юристом…»

Та фраза навсегда отпечаталась в сознании. Мне так хотелось помочь папе, так хотелось вернуть мир и любовь в нашу семью, что я была готова засесть за учебники, закончить школу экстерном и поступить в юридическую академию. В голове отложилась наипростейшая формула: «буду юристом = все будет хорошо». Через год желание уйти в эту отрасль никуда не делось, я поделилась с родителями своими мыслями, и они меня поддержали, одобрили мой выбор. Папа говорил, что это очень важная и нужная профессия, потому что я буду грамотной во всех правовых вопросах, смогу защитить себя и свою семью в любой ситуации, и никто не сможет меня обмануть или облапошить: ни продавцы в магазине, ни недобросовестные полицейские, ни работодатели, ни партнеры. Папа вообще на этой идее зациклился, начал просто грезить ею. До того момента, пока окончательно не спился, до того момента, пока не потерял возможность хотеть чего-то, кроме водки, он хотел видеть меня юристом. А мама тогда сказала, что юрист никогда не будет сидеть без денег и работы, да и вообще профессия очень уважаемая. Наверное, если бы она не ушла из семьи, то поддерживала бы мой выбор и дальше.

И после того разговора с родителями в тринадцать лет, я уже точно решила стать юристом. Начала смотреть разные фильмы и сериалы, связанные с этой сферой, купила себе конституцию, старалась заучивать законы, ребятам в школе об их правах рассказывала. И в этой роли я чувствовала себя взрослой, классной и нужной. Мне нравилась эстетика юриспруденции, и мне нравились представления о себе в этом мире прав и законов.

Ближе к окончанию школы желание уйти в юриспруденцию стало диктоваться желанием справедливости: наказывать виноватых, защищать невиновных. Я стала задумываться о карьере судьи или адвоката, заинтересовалась криминологией и расследованиями.

В одиннадцатом классе все мечты и стремления ушли далеко на задний план, ситуация в семье просто убивала, было слишком тяжело и больно, так что желания думать, желания выбирать свой жизненный путь совершенно не было, вот я и пошла туда, куда всегда хотела прежде. Чудом поступила на бюджет и стала учиться. Жаль только, что к тому моменту папа уже не мог мною гордиться и не мог радоваться тому, что его мечта сбылась.

После моего рассказа на кухне повисла тишина. Герман сначала внимательно слушал, а когда я закончила говорить, лишь понимающе покачал головой. Было заметно, что он хочет что-то сказать, как-то приободрить, но подходящих слов не находит. Дабы не смущать мужчину и не ставить себя в положение жертвы, которую надо пожалеть, я сменила тему.

— У Вас дома так вкусно пахнет, мне нравится, хотя голова от лаванды немного кружится.

Взгляд Германа удивил. Он стал таким серьезным, внимательным и озадаченным, что аж заставил растеряться. Я даже зачем-то обернулась, словно ища ответ на вопрос, что же могло так удивить Рудницкого?

— Не замечал. Привык, наверное. А чем конкретно пахнет? — его глаза продолжали впиваться в меня.

— Хвоей…

— Просто тут лес рядом.

— Ну да. Еще сеном или какой-то луговой травой. И лавандой, как уже сказала. Может, немного цитрусом еще.

— Наверное, это из-за сушеных ароматизаторов для дома. Сушеной смеси ароматической. То есть, ароматической смеси разных сушеных… растений.

Почему его так заинтересовало мое замечание? Почему он так внимательно и удивленно смотрел на меня? Это начало напрягать. Правда, через пару минут Рудницкий моргнул, задержал веки опущенным на несколько мгновений, и потом снова стал тем спокойным и расслабленным Германом.

Он посмотрел на время.

— Оу, заболтался я что-то. Надо идти работать.

— Герман, — позвала я и закусила губу. Мужчина вопросительно приподнял брови. — А-Александрович, то есть. Извините, — прикрыв глаза, я слегка помотала головой из стороны в сторону, — задумалась.

— Всё нормально. Что такое?

— Я хотела спросить… Вы вечером подвезете меня до остановки или объясните, как дойти?

Съемную квартиру я не нашла, да особо и не искала, потому что интернет слабо ловил, а пароль от Wi-Fi так и не спросила, но и пользоваться гостеприимством криминолога настолько долго не могла, неловко это. Одна подруга была готова пустить меня к себе на столько, на сколько потребуется, правда, она жила в двухкомнатной квартире с мужем и братом, но я собиралась остаться у неё на ночь или на две, а за это время уже все же снять квартиру.

Но я так запуталась... И плохо представляла, что делать и как дальше жить. Несмотря ни на что, я не была готова к смерти отца.

— М, да. Конечно. Отвезу. А куда Вам нужно? Куда поедете?

— Домой. То есть, к подруге. На пару дней.

— Вы можете оставаться у меня столько, сколько нужно. Вы мне не мешаете.

Черт, конечно, я бы хотела остаться у Германа. Я вообще всегда мечтала жить в таком шикарном и уютном доме. Да и Герман был очень приятным человеком. Но разве я могла? Разве я могла принять предложение, которое делали из вежливости и чистого альтруизма? Помимо этого, еще я боялась... Боялась привыкнуть к такой жизни, привыкнуть к комфорту, к прекрасным условиям, к тишине и спокойствию. К Герману.

— Я не знаю… Мне так дико неловко! Вы не представляете.

— Что ж, Вам решать. Но принимайте решение исходя из того, что я абсолютно не против. Даже наоборот. Хоть повеселее как-то, а то сижу тут один, иногда по вечерам аж выть хочется.

Я задумалась, взгляд скользнул в нижний угол.

— Надо на работу устраиваться… Наверно, все же пока придется принять вакансию продавца в одном магазине с химией и косметикой. — Это были просто мысли вслух.

— Ваше лицо сейчас выглядит ужасно печальным. Совсем плохая вакансия?

— График неудобный, труд неблагодарный и зарплата маленькая. Впрочем, я просто переоценила себя или возможности, думала, сразу, с первого раза, без какого-либо опыта найду что-то классное и интересное. — Я ухмыльнулась. — Пора переставать верить в сказки.

Герман хотел что-то ответить, уже приоткрыл рот, как меня вдруг осенило, появилась идея.

— Герман Александрович, извините, а у Вас случайно нет для меня работы? Я много чего умею, я очень быстро печатаю, могу быть корректором или копирайтером, могу транскрибировать, отец учил сайты делать даже, тоже это могу, надо только детали вспомнить. — Я продолжила тараторить. — Могу гулять с собаками, сидеть с детьми, могу убираться, готовить. Могу и продавцом быть, может, Вашему папе в его магазин нужен продавец? Или Вашей сестре нужна няня для ребенка? Или уборщица? Или даже по профессии могу, опыта нет, но я его быстро получу, я теории много знаю.

Рудницкий молча на меня смотрел, он чуть прищурился, скрестил руки на груди и явно задумался.

— И сколько Вы хотите получать?

В душе заискрилась надежда, ведь раз криминолог спрашивал про зарплату, значит, были варианты, что мне предложить? Устроиться через знакомство, пусть даже в тот же магазин, уже было бы для меня морально легче и проще, чем шагать в полную одиночную неизвестность, так хоть какая-то опора есть.

— Да без разницы, лишь бы хоть на какое-то жилье хватило, на еду и коту на корм, да и всё.

— То есть, Вам нужна работа, чтобы снять жилье, покупать продукты и содержать кота? Это всё?

— Телефон оплатить, транспорт, одежду по мере необходимости, а так, да. Всё. На первое время это уже будет просто идеально. В принципе, я готова питаться водой и хлебом, а вечерами сидеть без света, главное – жилье.

Рудницкий снова задумался.

— А хотите быть моей помощницей?

— Что Вы имеете в виду?

— Смотрите, я могу предложить Вам жить здесь, но помогать мне с уборкой по дому, с готовкой, стиркой и прочими делами. Но в первую очередь меня интересует пыль и полы, так как дом большой, а я один и много работаю, — спокойно сказал Герман. — Своим трудом Вы будете как бы оплачивать аренду. А также я предлагаю быть моей помощницей на работе, выполнять разные мелкие поручения, связанные с юриспруденцией или с клиентами, за это буду платить деньги. Такую сумму, чтобы спокойно закрыть остальные потребности.

Это звучало просто… идеально. Лучший вариант, на который я и рассчитывать не могла. Самый комфортный из всех возможных. Смотря на криминолога широко распахнутыми глазами, я никак не могла ответить ему из-за восторга, от которого перехватило дыхание. Прекрасное предложение! Просто сказка! Неужели началась белая полоса?

— Правда?

— Конечно, — мягко улыбнулся Герман. — Отдохните пару дней, и начнем с Вами работать, потом что-нибудь получше подыщите, или, во всяком случае, доучитесь спокойно.

— До диплома еще полгода… чуть меньше. Вы готовы меня нанять на такой длинный срок?

— Да. Если, конечно, у меня в жизни ничего не изменится. К тому же, — он немного прищурился, — может у нас получится ввести Вас в консультативную юриспруденцию. Я думал над открытием своей небольшой конторы в будущем, в таком случае, у меня уже будет первый сотрудник, а Вы сможете быстрее начать работать по профессии. Как думаете?

— Господи, я не верю. Это звучит просто волшебно! Боже!

Мне хотелось плакать и смеяться от восторга, мне хотелось броситься на шею к Рудницкому, мне впервые за последние несколько дней хотелось петь и танцевать. Во-первых, на время решился вопрос и с жильем, и с работой, во-вторых, мне предложили не просто какую-то непонятную работу, а работу моей мечты. Мы с Германом стали бы, как герои в американском сериале: он – крутой юрист-адвокат, а я – его верная помощница, и вместе мы бы разбирались с разными сложными и интересными делами. И я не была бы одна.

На лице преподавателя сияла искренняя улыбка.

— Что ж, отлично, но только… — он посерьезнел. Вынырнув из своих мыслей, я стала внимательно его слушать. — Сначала я Вам ничего существенного не дам. Это будут простые поручение, скорее подходящие для секретарши. Но со временем постараюсь погрузить Вас в пучину разделов имущества, алиментов, разводов и брачных договоров.

— А что-то криминальное?

— Посмотрим.

— Хорошо.

— А с жильем тогда сами смотрите, я Вас не обязую находиться тут, если найдете более удобный вариант, но я Вас и не гоню.

— Хорошо, а сможете конкретно обозначить мои обязанности? Что нужно делать по дому, как часто, что наоборот не нужно?

— Конечно, но через пару дней. Пока Вам нужно просто расслабиться и отдохнуть, хоть я и не психолог, но я убежден, что лучше поступить так.

На глаза буквально навернулись слезы. Просто не верилось, что все в итоге складывается так хорошо, хотелось бесконечно благодарить Германа.

Но я вдруг вспомнила о двух важных вещах.

— Герман Александрович?

— Да, Алексия?

— Есть два момента.

— Слушаю.

Мужчина положил оба локтя на стол и переплел пальцы в замок.

— Что с моим котом? Я… я не могу его бросить.

— Привозите.

— Правда? Вы не против?

— Нет.

— Боже, спасибо Вам огромное! — воскликнула я. — Он очень хороший! Он ничего не портит! И я буду за ним присматривать все время, обещаю!

Герман кивнул. А я продолжала бороться с желанием броситься ему на шею и повторять слова благодарности.

— Второй момент какой?

— Учеба…

— Что Вы имеете в виду?

— Ну, мне же придется ездить на учебу. Некоторые пары я смогу пропускать, но все же иногда мне придется уезжать надолго.

— Это не проблема, учитесь. Это раз. Насколько я помню, по программе у Вас уже почти закончились все лекции, скоро начнется практика, экзамены и защита диплома. Это два.

Точно, а я про это и забыла, как-то вылетело из головы. До конца лекций и начала практики оставалось совсем мало времени… Скоро моя студенческая жизнь закончится. Никаких больше пар, никаких лекций, никаких походов в магазин с Катей на перерыве. Останется только написание выпускной квалификационной работы, составление дневников практики, сдача экзаменов и, собственно, защита диплома. Даже не верилось, что это конец.

Я уточнила еще некоторые детали моего нового образа жизни, после чего завалила Германа благодарностями, но на шею все же не бросилась. Наш диалог закончился, и преподаватель ушел работать дальше. Прибравшись на кухне, я решила немного поваляться на кровати в своей комнате, а потом уже приготовить ужин. Теперь пароль от Wi-Fi был мне известен, так что появилась возможность позависать в интернете или посмотреть какой-нибудь фильм.

Лазая по разным пабликам и листая ленту, я наткнулась на один пост, в нем говорилось о новой жертве, скорее всего нового серийного маньяка.

«Сегодня утром в лесопарке случайные прохожие нашли тело еще одной молодой девушки. Сообщается, что, как и у других недавних жертв, у этой тоже было перерезано горло».

Мои глаза быстро скользили по строчкам. Я закусила губу.

«Это уже четвертый случай за последний месяц, и у всех этих случаев явно прослеживается одинаковый почерк убийцы. Он разрезает шеи, причем очень неаккуратно и рвано, но не грабит и не насилует жертв. Последняя жертва была обнаружена уже южнее, возможно, маньяк решил поменять место своего обитания. Будьте бдительны, если видели что-то подозрительное, обращайтесь в полицию. И берегите себя».

С похолодевшим сердцем я залезла в комментарии к этому посту. Как обычно, ничего полезного и конструктивного там не было, кто-то скинул фотографии одной из жертв, но я успела пролистнуть и не вглядеться в то, что было на них изображено, однако силуэт девушки и красное пятно все же успели отпечататься в сознании. Я спокойно смотрела страшные фильмы, спокойно читала жуткие истории, но в том случае, если это был вымысел. Вид большого количества реальной крови и пострадавших людей меня жутко пугал и лишал спокойного сна на несколько дней.

Посты про прошлых жертв новоиспеченного убийцы мне тоже уже встречались, подобные вещи всегда попадают в новостные паблики ближайших городов. Эти события холодили кровь. Хоть я и жила совсем в другой части, но к Кириллу как раз ездила вниз, в соседний район от места нападений. Теперь же, у Германа, я жила еще чуть ниже, соответственно, если маньяк продолжит двигаться на юг, то сможет попасть куда-то сюда. Впрочем, он мог прийти вообще куда угодно.

После каждого поста про убийство, на следующие дни я снова заходила в эти паблики, надеясь увидеть, что маньяка поймали, но, увы, про поимку не было ни слова. Пока не составили даже фоторобот предполагаемого преступника.

Всё это было ужасно пугающе, и было очень жаль погибших и их семьи… В те дни чьи-то дочери и сын, возможно сестры и брат, любимые девушки и любимый парень так и не вернулись домой. Они жили, что-то планировали, кого-то любили, задумывались о будущем, обещали встретиться с друзьями, но какой-то урод просто взял и лишил их жизни. Просто так. Просто потому что они оказались не в то время не в том месте. Каких бы жутких монстров не описывали авторы жанра хоррор, самым страшным монстром все равно оставался человек.

Рвано выдохнув, я встряхнула головой, прогоняя неприятные мысли, и попробовала отвлечься. Неожиданно для себя, мне захотелось спуститься к Герману, рассказать ему эти кошмарные новости, чтобы… чтобы поделиться своим страхом. Чтобы получить поддержку? Чтобы меня успокоили? Глаза округлились от осознания этих вещей. Резко спрыгнув с кровати, я подошла к окну и посмотрела на лес.

Рудницкий действительно позаботился обо мне. Мало того, что он поинтересовался моими делами, пригласил на обед, предложил ночлег, теперь еще он предложил жилье и работу на более длительный срок. Он был мил и учтив со мной. И это заставило панцирь треснуть. Панцирь, который я начала выращивать на себе в тот момент, когда мама ушла из семьи, а отец запил. Нет, еще раньше. В тот момент, когда то, что произошло между мной и физруком, заставило переживать и чувствовать отвращение, в первую очередь к себе, и я никому не могла об этом сказать. С каждым годом, с каждой сложной ситуацией, которая преодолевалась в одиночку, панцирь креп и разрастался. Именно этот панцирь помогал справляться со всем самой, он оберегал от боли и страданий, от лишних переживаний, и теперь очень напугал тот факт, что этот панцирь так легко дает трещину, стоит лишь кому-то проявить обо мне заботу.

Какой была я-прежняя? Я-настоящая? Я, которая не закрывалась от людей, которая умела просить о помощи и принимать ее. Я, которая умела любить и которую любили. Милая, светлая, добрая девочка. Вспомнить бы, почувствовать бы себя снова прежней. Но, с другой стороны… Страшно это. Ведь, когда жизнь заставит снова стать каменной и бесчувственной, будет очень больно.

Чуть ближе к вечеру я приготовила несложный, но вкусный ужин – тушеное мясо со сметаной, вареные макароны и салат из овощей. Герман поел очень быстро, чуть ли не стоя, а потом улетел куда-то по делам. Вымыв посуду, я стала бродить по дому, ища себе занятие. Очень хотелось зайти в кабинет Рудницкого, посмотреть, как он выглядит, сравнить с моими представлениями, однако воспитание не позволяло это сделать, хотя у входа я все же помаялась, борясь с желание немножко приоткрыть дверь и заглянуть внутрь.

В итоге, я просто сходила в душ и снова вернулась в свою комнату. Небольшую, но очень уютную комнатку с ультрамягким матрасом на кровати и вкусно пахнущим постельным бельем фиолетового цвета, с красивым лесным пейзажем в рамочке на стене и тремя ловцами снов рядом. Вроде, и хотелось чем-то заняться, но сил совершенно не было. Полностью погрузившись в фильм про парня-зомби, который помнил лишь первую букву своего имени, я ненадолго выпала из реальности и не слышала, как вернулся Герман. За окном уже абсолютно стемнело, когда на экране телефона, как раз в момент, когда фильм уже подошел к концу, высветилось уведомление о новом сообщении.

Герман Александрович: Я заварил свежий травяной чай, очень вкусный. Если хотите составить мне компанию, спускайтесь вниз.

От такого заманчивого предложения невозможно отказаться. Ответив, что спущусь через минуту, я выключила фильм, взбила и расчесала еще немного влажные волосы и, поправив одежду, вышла на лестницу. Яркий свет от верхних ламп слепил глаза, которые за несколько часов уже привыкли к темноте, заставляя щуриться. Рудницкий был на кухне.

— Добрый вечер, — сказал он, оглянувшись на меня через плечо.

На криминологе были надеты черные спортивные штаны и темно-серая футболка, облегающая накаченное тело и открывающая изумительные руки. Я аж невольно засмотрелась. Рудницкий держал себя в безупречной форме.

— Добрый. Не слышала, как Вы вернулись.

— Есть будете?

— Нет, только чай, пожалуйста.

Иногда наши диалоги напоминали официальный разговор или разговор с человеком, оказывающим какую-то услугу. Официант такой: «из еды что-то будете заказывать?», а клиент: «нет, только чай, пожалуйста». Преподаватель был очень сдержанным и воспитанным мужчиной, хотелось ему соответствовать. А еще было ужасно интересно, как он ведет себя в компании близких друзей. Очень сложно представить Германа Александровича, который не следит за словами, сокращает «что» до «че», громко смеется и нецензурно выражается. Казалось, что этот граф или лорд всегда держит марку и гордо поднятый подбородок.

Однако, сейчас мужчина выглядел очень «домашним», в простой одежде, в очках, с немного растрепавшейся прической и усталостью во взгляде. Он выглядел обычным человеком, без той тайны и загадки, которая прежде мешала мне его так воспринимать.

Держа обе чашки, Герман направил меня в гостиную. Сев на удобный бежевый диван, я протянула руку к красному клетчатому пледу, небрежно лежащему посередине, и вопросительно глянула на криминолога.

— Я возьму?

— Конечно, — ответил он, садясь на противоположный конец дивана.

Завернувшись в пледик, я забрала у мужчины одну из чашек и поднесла ее ближе к лицу, вдыхая приятный аромат.

— Он должен подействовать расслабляюще и успокаивающе. Это смесь разных трав, рецепт моей прабабушки, — сказал Герман, сделав глоток.

— Ого. Здорово. Спасибо.

Для меня волшебный чай пока был слишком горячим.

— Решил, Вам не повредит. Да и мне тоже.

— Это действительно кстати, — сдержанно улыбнулась я. — А у Вас что-то случилось? Или просто устали?

— И устал, день был тяжелый, и с семьей некоторые разногласия, это тоже здорово выматывает.

С одной стороны, было интересно узнать, что за разногласия у Германа с его близкими, возможно, и из вежливости следовало поинтересоваться, но с другой стороны, такие расспросы о личном наоборот могли показаться некорректными и неуместными. В итоге, я все же решила промолчать, лишь понимающе кивнула.

Вскоре у нас возникла легкая непринужденная беседа о разных жизненных ситуациях с уклоном в философские размышления. Мне ужасно хотелось чем-то поделиться с Германом, и в то же время я не могла оторваться от его размышлений, его речь была такой гладкой, такой приятной, и он очень интересно рассказывал.

Допив вкусный чай, я поставила чашку на кофейный столик и, сильней завернувшись в плед, облокотилась боком на спинку дивана, внимательно глядя на преподавателя. Тот расслабленно сидел ко мне в пол оборота, закинув одну ногу на колено другой. Каким-то непонятным образом, с отстраненных тем мы перешли на личные, и, незаметно для себя, я начала говорить об отце.

— Когда мама бросила нас и ушла к чужому мужику, с такой легкостью забыв обо мне, о родной дочери… было больно. Грустно, страшно, непонятно. Но отец… — мой невидящий взгляд был устремлен вниз, — он был рядом в тот момент. Ему самому было ужасно трудно и ужасно больно, он же очень сильно любил маму, а тут такое предательство, но он поддерживал меня, находил в себе силы для этого. В тот момент папа, — голос предательски дрогнул на этом слове, — он… он обещал, что так всегда будет. Что он меня никогда-никогда не оставит, — подбородок начал мелко дрожать, а несфокусированный взгляд окутала пелена, — что он всегда будет рядом, что он всегда будет любить меня и никогда не бросит. Папа… папа обещал, — в горле встал ком. Я пыталась прекратить это, из последних сил пыталась взять себя в руки и замолчать, но уже просто не могла остановиться. Излияния текли рекой, неудержимым потоком. Плотина, сдерживающая озеро накопившейся боли, просто в один момент рухнула. Может, так повлиял чай, ночь и расслабляющая обстановка, а может это просто не могло больше копиться во мне, может, наличие слушателя наконец заставило проговорить всё это. — Обещал, что никогда не бросит. Обещал, что будет рядом.

Герман ничего не говорил, но я знала, что он внимательно слушал. Хотя я и не задумывалась о нем в тот момент, просто говорила, говорила, говорила…

— А он бросил меня! Дважды бросил! — Эмоции уже начинали потихоньку захлестывать. — Сначала запил, и забыл обо мне, забыл обо всем, о работе, о друзьях, о том, что когда-то любил. Он думал только о гребаной водке, — я с ненавистью выплюнула последнее слово. — Отец знал, что меня бросила мама, обещал, что сам не бросит, но так легко забыл свое обещание. Как можно вообще кому-то верить после такого? — По щекам уже вовсю текли горячие слезы. — Но потом он решил бросить меня и во второй раз, бросить окончательно. Как?! Как он мог?! Я же… я же тоже любила его! Папа… мой папочка… Он должен был вылечиться, он должен был бросить пить и вернуться ко мне. Он не мог просто взять и залезть в петлю, бросив меня одну навсегда. Совершенно одну. Я так… я так его люблю, я так по нему скучаю… — из-за прорывающихся рыданий мои слова стали уже совсем невнятными. Сморгнув слезы, я подняла глаза на Германа. Искреннее сочувствие в его взгляде оказалось последней каплей.

Закрыв лицо руками, я горько заплакала.

— Па-апа… папоч-чка-аха-а, верни-ись… й-й-я… лю-блю… тебя-а. Я скуч-ча-аха-ю п-по тебе. — Рыдания, прорывающиеся после каждого слова, на время превратились в поток. — П-прошу, верни-и-ись… Папа, умоляю, — плакала и просила его я.

Герман придвинулся ближе, теплая ладонь легла на спину. Он мягко прижал меня, содрогающуюся от новой волны рыданий, к своей груди и, ничего не говоря, стал медленно поглаживать по волосам. Чередуя невнятные слова про любовь к папе и свое одиночество с истеричными рыданиями, я продолжала изливать из себя всю боль, находясь в объятиях криминолога.

Он молчал, он не пытался успокоить. Он просто был рядом и спокойно гладил по волосам, ни на секунду не выпуская меня из своих рук.

Непонятно, сколько прошло времени, пока истерика закончилась. Я выбилась из сил, перестала рыдать, но никак не удавалось прекратить резкие всхлипывания, мешающие дышать. Медленно отстраняя меня за вздрагивающие плечи, Герман тихо сказал:

— Подожди одну минуту, я принесу воды.

— Нет, не уходи! — вцепившись пальцами в его футболку, воскликнула я. Глаза снова защипало, начала зарождаться новая волна бесконтрольного плача.

— Ну-ну, — притянув меня обратно к себе, произнес он.

Вскоре все же удалось успокоиться окончательно и взять себя в руки. Рудницкий принес стакан холодной воды. Я выпила его залпом. Голова стала чугунной и сильно гудела, веки распухли, горло неприятно сдавливало… но как же легко стало на душе. Мне это было нужно. Нужно было выплеснуть из себя всю боль.

Правда, скоро в очистившуюся душу начали заползать смущение и стыд.

— Пойду умоюсь, — промямлила я, вставая с дивана.

Отражение в зеркале не порадовало, но умывание освежило и смыло с лица соленые дорожки от слез. Когда я вернулась обратно в гостиную, преподаватель сидел на прежнем месте.

— Как Вы? — поинтересовался он.

— Нормально, — смущенно отведя взгляд, ответила я. — Спасибо Вам. И извините за это, пожалуйста. Оно как-то… само нашло.

— Милая Алексия, не беспокойтесь, всё в порядке. Вам надо было выплакаться.

— Мне неловко, что именно Вам пришлось стать жилеткой. Особенно после всего, что Вы для меня сделали.

— Всё в порядке, правда, не переживайте.

— Спасибо, — снова негромко повторила я, топчась на месте. — Я, наверное, пойду спать. Отдыхайте.

— Может, Вам одежда какая нужна? — тоже поднявшись на ноги, спросил Герман.

— Нет, спасибо. Я завтра съезжу домой, заберу ноутбук, одежду и еще кое-какие вещи, а-то дядя все выкинет. Вы не против?

— Конечно нет. Привозите все, что нужно. Можете перебраться во вторую комнату, она побольше. Кстати, Вы на чём поедете?

— На метро, скорее всего, — мои пальцы нервно сминали краешек футболки, стыд за слезливую сцену не отпускал.

— Неудобно же.

Я пожала плечами.

— Отвезти Вас на машине?

— А Вам не сложно будет?

На самом деле, это было бы просто чудесно.

— Иначе не предлагал бы.

— Было бы здорово, — сжав губы и приподняв брови, я глянула на преподавателя. — А что насчет кота? Я тогда… заберу его тоже?

— Да-да, как и договаривались.

— Герман Александрович, спасибо Вам большое. За все. Правда, спасибо, — эмоции меня накрыли, аж глаза снова защипало от навернувшихся слез. — Вы такой великодушный и благородный… Я просто не знаю, как Вас благодарить и как отплатить Вам за все, что Вы сейчас делаете для меня.

— Алексия, Вы преувеличиваете, — медленно кивнув, спокойно сказал Герман.

***

Откинув голову на спинку пассажирского сидения, я смотрела в окно на оранжевый свет проносившихся мимо фонарей, ярко контрастирующий с темно-синим небом. От волос, спадающих на грудь волнистыми локонами, приятно пахло мужским шампунем. Шум колес летящего по свободному шоссе внедорожника перекрывала играющая песня. Вокалист пел о том, что «the secret is out», но для меня тайна Германа, которая у него точно была, еще не раскрылась. Это не было проблемой. Плевать, что он скрывал. Он однозначно был замечательным человеком.

Я не могла и подумать, никак не могла предположить, что помощь придет отсюда. Что тем, кто, можно сказать, спасет меня, окажется наш криминолог. Непредсказуемость и удивительность жизни порой просто шокировали.

В эту минуту рядом со мной сидел человек, который вез меня за вещами, чтобы я забрала их в новый дом – его дом. Человек, который дал мне кров и работу, который неожиданно пришел на помощь и изменил мою жизнь. Человек, от которого я никогда этого не ждала – мой преподаватель, пугающий своим пронзительным взглядом, интригующий своей личностью.

Не Кирилл. Не Катя. Не кто-то из друзей или родственников. Не мама, вдруг решившая вернуться. Не внезапный Прекрасный принц.

Герман Александрович Рудницкий.

А ведь раньше он чем-то пугал меня. Он притягивал и отталкивал одновременно. Вообще, от него до сих пор исходило что-то нечеловеческое, что-то опасное, но теперь я просто не могла его бояться.

Вспомнилось, как пыталась добиться его внимания на паре, как хотела поймать и ощутить на себе его пронизывающий взгляд.

Было в Германе что-то необычное. Было что-то необычное и в моем отношении к нему. Абсолютно точно, наша встреча была неизбежной, она была запланирована судьбой, потому что во всей этой истории было что-то непростое. Может быть, мне даже было суждено поступить именно в этот университет, чтобы сейчас Герман оказался рядом. Может быть, я тоже была нужна ему для чего-то.

Что же вызывало у меня такое странное отношение к Герману? Почему он решил мне помочь? Я чувствовала, что впереди будет еще много всего, и хорошего, и плохого, что это только начало большой истории. Чувствовала, что, просто встретившись с Германом, подступила к некой черте, а приняв его предложение переночевать, переступила эту черту, и пути назад уже не было. В какой-то момент я совершила судьбоносный выбор, раз и навсегда определив свое будущее. И я была готова к этому будущему. Я доверилась человеку, сидящему за рулем слева от меня, потому что иначе не могла.

Эти странные мысли продолжали медленно, даже лениво, прокручиваться в голове, трансформируясь в новые формы, но сохраняя прежнее содержание, а я все так же расслабленно сидела и смотрела в окно. Мне хотелось поделиться этими мыслями с Германом, но вряд ли удалось бы подобрать подходящие слова, да и мужчина мог бы неправильно меня понять, не в том контексте, в котором бы говорила. Поэтому я продолжала молчать, слушая на фоне мыслей играющую в машине музыку.

Казалось, будто я бегу и разрываю себя на части, что начинаю с нового имени на чистом листе и смотрю в бесконечность.

Душа отзывалась на ритм музыки, хотелось начать танцевать и петь в голос, но сознание словно отделилось от тела, и пока тело сидело и смотрело в окно, душа кричала в унисон с вокалистом.

Внутри – полное расслабленное умиротворение и прилив огненной энергии одновременно.

Показалось, будто Герман подпевает, но бросив на него быстрый взгляд, я увидела, что губы мужчины сомкнуты.

Часть вторая. Глава 8

Часть вторая

Новая жизнь. Ты

Глава 8

Герман открыл багажник, достал несколько сложенных коробок и скотч.

— А Вы поднимитесь в квартиру со мной, пожалуйста? — спросила я, заламывая пальцы на руках из-за неловкости.

— Конечно.

— А-то там дядя…

Преподаватель вопросительно посмотрел на меня, в ответ я также вопросительно вскинула брови. Он отрицательно покачал головой, как бы говоря «проехали».

— Я просто его немного побаиваюсь. Дядя… дядя странный и агрессивный.

— Понял.

Одним из главных достоинств Германа однозначно была ненавязчивость и «недокапываемость», он иногда задавал уточняющие вопросы, но не продолжал выпытывать подробности, если я сама их не давала. Тот случай после пар был исключением.

Однажды папа сказал, что лучше всех чужие секреты умеет уважать тот, кто хранит много своих.

Дома никого не оказалось. Немытая посуда в раковине говорила о том, что родственники никуда не съехали, а лишь ненадолго отлучились. Быстро покидав в коробки одежду, книги, все косметические принадлежности, памятные вещи, игрушки и разные мелочи, я взяла со стола ноутбук, аккуратно опустила его в рюкзак, и уже хотела уходить, но кое о чем вспомнила.

— Секунду, — бросила я Рудницкому, заклеивающему скотчем последнюю коробку, и побежала в комнату отца.

Пришлось подставить стул, тот самый стул, который валялся в роковой день рядом на полу, чтобы достать до верхних полок шкафа. Встав босыми ногами на сидушку, я ощутила странный липкий холодок, прошедший от пяток к животу. Должно быть, самовнушение. Пошарив рукой в глубине полки, нащупала то, что искала – наш семейный фотоальбом.

Погрузив все вещи в машину, которые полностью заняли багажник и задние сидения, мы поехали к моей подруге – следующим пунктом в списке дел было забрать Ночь. На этот раз Герман остался ждать на улице, не стал подниматься со мной. Оно и к лучшему, наверняка у друзей возникли бы ненужные вопросы.

— Всё, едем домой? — спросил преподаватель, когда мы с котом спустились вниз.

От этого вопроса в груди все сжалось, но чувство было приятным. Домой…

— Да, едем.

Кот расслабленно сидел у меня на коленях с прикрытыми глазами, он наслаждался почесыванием за ушком и тихонечко урчал. Заведя двигатель, Герман обернулся на нас и, проскользнув по мне взглядом, с чуть заметной улыбкой посмотрел на Ночь.

— Красивый котик.

— Угу, — кивнула я. — Хотите погладить? Он очень добрый.

На лице мужчины отразились сомнения, но через пару секунд раздумий он все же аккуратно потянул руку к коту. Стоило пальцам Германа приблизится к животному, как Ночь тут же распахнул ярко-зеленые глаза и резко дернулся в противоположную сторону, вжавшись спиной в дверь машины. Маленький носик активно двигался, ловя воздух с запахом чужака. Такое поведение котейки было удивительным, совсем непохоже на него. Рудницкий же будто увидел в этом подтверждение каких-то своих мыслей.

— Наверное, он испугался, потому что Вы для него незнакомец, — сказала я. — Хотя раньше ко всем спокойно относился, даже к ветеринарам. Должно быть, последствия стресса из-за временного переезда в чужую квартиру.

— Меня многие животные не любят, особенно коты, — ответил преподаватель, медленно проезжая через заставленный припаркованными автомобилями двор. Какой-то таксист уж очень неудачно поставил свою машину, мы еле-еле, протиснулись мимо нее, чудом не зацепив бок. Отец в такой ситуации точно бы выругался, а вот Герман оставался спокойным.

— Странно, обычно животные наоборот чувствуют хороших людей и тянутся к ним.

Рудницкий ничего не ответил.

А ведь я тоже поначалу чувствовала от него некую угрозу, может, и животные ее чувствуют? Может, дело не во мне и моей странности, а в Германе?

— А с собаками у Вас как?

— Мне кажется, от меня все не в восторге, — криминолог произнес это довольно печальной интонацией. — Хоть я и люблю зверей.

Очень хотелось его поддержать, особенно после всего хорошего, что он для меня сделал.

— Ну, лично я в восторге от Ваших человеческих качеств, как минимум. — Реакцией на эти слова стала грустная улыбка, так что я решила продолжить. — Да и внешне Вы очень красивый. — На этот раз Герман ухмыльнулся, а я вдруг осознала, что это было лишним, но сильно выкручиваться не стала. Подумаешь. — Только поймите меня правильно, я без подтекста.

— Алекс, мне уже давно не пятнадцать лет, я не воспринимаю любой комплимент за флирт или заигрывания, не беспокойтесь, — невозмутимо произнес он.

Должно быть, Рудницкий все же заметил мое смущение после комментария про внешность, раз сказал это.

— Хорошо.

Пальцы скользили по гладкой шерсти, Ночь чуть слышно мурлыкал, и это, в совокупности с негромко играющей музыкой и мелькающими на фоне уже совсем черного неба фонарями, очень расслабляло и успокаивало, даже начало клонить в уютный сон.

— Алексия, Вы завтра поедете на учебу? — спросил Герман, заставив почти сомкнувшиеся веки подняться.

— Угу, планировала.

— У меня будет к Вам просьба или поручение, воспринимайте, как хотите.

— Конечно, я слушаю.

— Можете после пар заехать в мою квартиру? Ребята, которые её снимают, Вам передадут кое-что.

— Да, хорошо.

— И если я задержусь после работы, зайдите в магазин, ладно? Я пришлю Вам список.

— Конечно.

Сон все же незаметно подкрался и полностью охватил сознание, вызывая в нем разные не самые приятные образы. Я проспала до дома, Герман разбудил меня, когда мы уже въехали на участок. Вроде бы, во сне я просила кого-то не уходить, но кого именно? Хотелось надеяться, что просила не вслух.

Разобрав часть вещей, а часть так и оставив в коробках, я рухнула на кровать и, полистав ленту в социальных сетях, уснула. Ночь выдалась беспокойной, кот, не привыкший к новой обстановке, бродил туда-сюда, скребся и мяукал. Переезд – всегда большой стресс для кошек, гораздо более серьезный, чем для собак.

***

Долго не удавалось найти нужный адрес, хоть я и шла по навигатору в картах, каким-то образом умудрилась заблудиться на районе. Наконец, всё же нашла и дом, и подъезд. На домофон ответила девушка, это немного успокоило, подниматься в квартиру к незнакомому мужчине было бы как-то боязно. Жаль, что в пятнадцать лет инстинкт самосохранения работал плохо, не так, как сейчас. Особенно, когда я все же зашла в тренерскую…

Очень миловидная девушка-квартирантка отдала небольшой пакет с коробочкой внутри. Заглядывать внутрь я не стала, воспитание не позволяло, все-таки это личные вещи Германа, не мои.

Можно сказать, это было первым поручением на новой работе. Работе на Рудницкого. И, черт, это было классное чувство. Не терпелось поучаствовать и в его юридических делах, образ крутого детектива и его крутой помощницы никак не выветривался из головы, несмотря на то, что Герман занимался совсем другими вещами.

По-хорошему следовало вернуться домой и засесть за выпускную квалификационную работу, сроки уже здорово поджимали, но уж очень не хотелось заниматься этой нудной писаниной. Побродив по городу и пройдясь по магазинам с одеждой в одном из торговых центров, я отправилась в сторону дома, только когда начало темнеть. В метро читала книжку про вампиров, в автобусе слушала музыку и смотрела в окно. Учеба могла еще немного подождать.

В душе теплилось приятное гармоничное спокойствие. Казалось бы, в жизни произошло столько всего ужасного, я лишилась отца, квартиры, парня, осталась совсем одна без денег, жилья и работы, но чувствовала себя все-равно более счастливой, чем до роковых событий. Все благодаря Герману. Вопрос с домом и средствами на жизнь был временно закрыт, причем закрыт так, что условия оказались лучше прежних.

Выйдя на своей остановке, я решила прогуляться, так что не стала вызывать такси, а свернула на тропинку, идущую в лес. Один наушник убрала, чтобы контролировать ситуацию, а второй оставила, чтобы продолжить наслаждаться любимыми песнями. Легко пританцовывая и подпевая полушепотом, я весело брела по грязной дорожке, ноги периодически скользили на жиже из воды, земли и осыпавшихся листьев и иголок, параллельно еще приходилось пригибаться под пушистыми ветками елей, зато воздух был чистый и ароматный. Сквозь стволы деревьев виднелись домики, в окнах у большинства горел свет.

Вдруг в груди неприятно сдавило, не успев понять, что происходит, я немного убавила звук, а потом и вовсе убрала второй наушник. Тревожность нарастала, показалось, что за мной следят. Нервно сглотнув, я постаралась прогнать панику, но инстинктивно все же оглянулась по сторонам.

Никого.

Рука потянулась к сумочке и попыталась нащупать перцовый баллончик, вот только его там не оказалось. Должно быть, остался в рюкзаке. В голове всплыли новости из пабликов про нового маньяка и его жертв с растерзанными шеями. Ускорив шаг, я чуть ли не бегом продолжила двигаться в сторону дома, ощущая усилившуюся пульсацию в венах.

— Это просто самовнушение, тут никого нет. Успокойся. Дыши, — шепотом пыталась успокоить себя я.

За спиной хрустнула ветка. Очень близко.

Подошва ботинка проскользила по грязи, когда я сделала резкий рывок вперед, но равновесие удержать удалось. Страх обуздал полностью, схватил мое сердце в кулак и начал с сумасшедшей скоростью бить им о грудную клетку. Я летела вперед, не разбирая дороги, пару раз ветки сильно ударили по лицу, ноги разъезжались из-за мокрой земли, но ничто не могло заставить остановиться. Кто-то был рядом, казалось, его дыхание даже достает до шеи, а шаги звучат в унисон моим.

Он уже вплотную приблизился ко мне, его ладонь зависла в полу миллиметре от моего плеча, готовая схватить, но я сделала еще один рывок вперед, с губ невольно сорвалось: «Герман!», только вместо крика вышел сдавленный шепот. И, вот, деревья начали расступаться, показалась небольшая лужайка, упирающаяся в дорогу садового товарищества. Не сбавляя скорости, я продолжила бежать, пока не добралась до забора ближайшего дома, и только после этого остановилась и обернулась. Сзади никого не было.

— Идиотка, — раздраженно прошептала я и побрела дальше по дороге.

В окнах Германа горел свет, мужчина уже вернулся домой.

— Добрый вечер, — произнес он, когда я вошла в прихожую, прикрыв за собой дверь. Рудницкий сидел на диване в гостиной с ноутбуком на коленях.

— Здравствуйте, Герман, — на вздохе ответила я, а потом, опомнившись, добавила, — Александрович.

Неспешно встав на ноги, преподаватель подошел ближе и, сложив руки на груди, оперся плечом о стену.

Взгляд скользнул на накаченные бицепсы и трицепсы.

— Думаю, вне стен университета Вы можете обращаться без отчества, просто Герман. Надоедает, наверное, каждый раз так долго выговаривать.

— Хорошо, спасибо, так и правда удобней. Герман.

Он сдержанно улыбнулся.

Мы вдвоем прошли на кухню. Вымыв руки, я налила себе холодной воды и осушила весь стакан залпом.

— Выглядите взволнованной, Алексия, у Вас все в порядке?

— Да… Все хорошо.

— Вы забрали пакет у квартирантов?

— Ой, да. Он в прихожей на тумбочке.

— Точно все в порядке? — внимательный взгляд снова впился в мое сознание, заставив поежиться.

На долю секунды возникло импульсивное желание обнять Германа, но эту ерунду удалось моментально подавить. Наверное, просто последствия страха. В Рудницком я уже видела защиту и опору, хотела того или нет.

— Да, просто немного запугала сама себя, — неловко улыбнулась я.

— Как? — он вопросительно свел брови.

— Я шла с остановки через лес, и в какой-то момент показалось, что за мной следят. Потом показалось, что кто-то уже совсем близко, даже, вроде, шаги слышала... Но, когда обернулась, сзади никого не было. Думаю, просто самовнушение на фоне постов про нового маньяка в городе.

На лице Германа внезапно отразились злость и негодование, моментально вызвав у меня резкий испуг.

— Пожалуйста, не сердитесь на меня, — не задумываясь произнесла я, глядя в глубокие глаза.

Рудницкий удивленно нахмурился, от злости не осталось и следа. Он слегка приоткрыл рот, но от неожиданности не мог найти нужных слов.

— Я не сержусь. Почему я должен сердиться?

Я встряхнула головой, закрыла лицо ладонями и пробормотала:

— Извините, — вздохнув, опустила руки, — не знаю, что со мной. Наверное, я выгляжу глупо?

— Почему?

Черт, теперь чувствовала себя совсем тупой. Явно следовало заткнуться.

— Не знаю.

— Милая Алексия, почему Вы не вызвали такси? — сменил тему Герман. — Не мое дело, Вам решать, но, как мне кажется, лучше по темноте одной через лес все же не ходить.

— Просто хотела прогуляться.

Он кивнул.

— Что ж, будьте осторожны. Извините, — он направился к холодильнику, — я голоден, как волк. Составите мне компанию?

— Да, я бы тоже поела.

За ужином мы почти не разговаривали, Рудницкий не вылезал из своих мыслей, а я не решалась выдергивать его из них примитивными вопросами, хотя поговорить очень даже хотелось. В какой-то момент снова зависла взглядом на его руках, пока Герман отрезал от куска жареного мяса кусочек поменьше. Теперь я была твердо убеждена, что являюсь одной из тех девушек, которые тащатся от красивых мужских рук. Интересно, а как выглядел его пресс?.. Стоп. Это уже перебор.

Преподаватель сегодня закончил работу раньше и сам зашел в супермаркет, но кое-что забыл купить, так что после ужина предложил мне проехать с ним до магазина за компанию. Причин отказываться не было. Разве что, возможно, необходимость продолжить писать работу являлась причиной для отказа, но меня она не переубедила.

— А что забыли?

— Яйца и соевый соус.

— Почему такая срочность? Я могла бы завтра после учебы зайти.

— Завтра утром я планировал позавтракать яичницей, — застегнув кожаную куртку, Герман открыл входную дверь и придержал ее для меня. — Да и просто хочу прокатиться до магазина, надо немного разгрузить голову.

На улице стояла полная умиротворяющая тишина, влажный холодный воздух проникал в легкие, заставляя ежится после теплого дома, и все равно хотелось задержаться и насладиться вечерней свежестью.

— У Вас какие-то проблемы или сложный случай на работе?

— Знаете, на самом деле, и то, и другое.

— Я могу чем-то помочь? — спросила я, остановившись около машины.

— Нет, — мягко улыбнулся Герман, — не думаю, — и открыл мне дверь со стороны пассажирского сиденья.

До сих пор не привыкла к этим жестам. Какой же он все-таки джентльмен. Были бы все такими.

Мы выехали из СНТ. Глядя в окно, я наслаждалась уже почти что ночным пейзажем.

— Алексия, Вам когда-нибудь приходилось жить с тайной, о которой Вы не могли никому рассказать, но которая каким-то образом влияла на Вас? — задумчиво спросил преподаватель, не отрывая взгляда от дороги.

В голове сразу всплыл целый ряд образов. Ладонь физрука на талии, когда мы шли по улице в его районе. Желтоватый свет лампочки. Как он вздохнул, поглаживая меня по волосам, в тот вечер у него дома. Тренерская, пахнущая матами, мячами и резиной, через пару месяцев после этого. Его руки везде. Губы. Желание смыть с себя с собственную кожу, потому что та все равно ощущалась грязной, сколько бы я не терла ее мочалкой.

— Да.

— Вы рассказали кому-то в итоге?

— Спустя несколько лет, но не полную версию.

— А кому рассказали?

— Подруге. Психологу. И позже парню, но совсем в общих чертах.

Немного помолчав, Герман побарабанил пальцами по рулю, после чего тихо произнес:

— Наверное, хранить тайны, свои или чужие, это смысл существование всех разумных существ.

— Никогда не слышала такую версию смысла жизни. Тайны? А какой смысл в тайнах?

— На этот вопрос я пока не нашел ответа. А по Вашему мнению, в чем смысл существования?

— Мне всегда казалось, что смысл существование всех живых существ, это тр… спать друг с другом и размножаться, — проворчала я, отвернувшись к окну.

— Совсем не ожидал такого ответа от Вас, но, если копнуть глубже, то так оно и есть, бесспорно.

— Что ж, мы оба озвучили самые неожиданные вещи.

— Мне кажется, в глубине души Вы все же считаете иначе, — мягко отметил Герман.

Эти слова вызвали волну вспыхнувшей злости. Обернувшись на него так резко, что аж локоны волос подскочили, я впилась в лицо преподавателя бегающим взглядом, приоткрыла рот, но вместо ответа через секунду все же плотно сжала губы.

— Скажите, что хотели сказать, — абсолютно невозмутимо, даже с нотками веселья в голосе, сказал Рудницкий.

— Вы ошибаетесь. Это единственное, что я хотела сказать. Нет никакого особого смысла в существовании. Люди рождаются, чтобы повзрослеть, переспать с кучей людей, и в итоге родить следующего. А потом умереть. Нет никакой романтики в нашей жизни, как и в жизнях кошек, собак, муравьев и амеб. И я действительно так считаю.

Герман кивнул. А мне вдруг стало неловко. Вот с чего я психанула? Почему такая агрессия? Какое я вообще имела право так общаться с человеком, который столько всего для меня сделал? Дурацкие защитные механизмы. Герман был прав, и я знала об этом, но не хотела признаваться, ведь столько труда было вложено, чтобы выстроить наиболее удобную личность и мировоззрение. Не хотелось, чтобы кто-то вновь это разрушил.

— Извините, Герман… Не знаю, что на меня нашло.

— Всё в порядке, защитница.

Он прочитал мои мысли?

— Как Вы поняли, что я думала о защитных механизмах? Вы читаете мысли? Это и есть Ваша тайна? — пошутила я, сохраняя, как и положено, в каждой шутке долю правды.

— Что? — искренне не понял Герман. — Механизмы?

Вот черт, снова показала себя тупой и странной.

— Да так, неважно.

Судя по ощущениям, по щекам растекся румянец от неловкости.

— Ваше имя, Алексия, происходит от греческого слова «алексо», означающее «защищать».

— Ах да, точно. Я знаю, читала об этом. — Вот только, всю жизнь мне приходилось защищать лишь саму себя, и то не особо эффективно, как выяснилось. — А Ваше имя что означает?

— Там несколько вариантов. Родной, единокровный или близкий, братский или истинный, настоящий, подлинный.

Я слегка улыбнулась, глянув на Германа.

— Могу сказать, что Вы действительно истинный, если говорить о джентльменах.

Он так же слегка улыбнулся в ответ.

— А какое имя означает таинственный? — Герману с его таинственностью точно подошло бы имя с таким значением.

Преподаватель задумался.

— Не знаю, если честно. Имя Разиэль означает что-то вроде «тайна Бога» или «секрет Бога», что-то такое. А вот чтобы «таинственный»… не знаю.

— Разиэль – красивое имя, — отметила я. — В будущем я бы хотела дочь, но если будет сын, то над именем Разиэль подумала бы. А Вам нравится?

— Согласен, что красивое, но моя семья не одобрила бы такой выбор имени для сына.

— Почему? У меня лично есть только два варианта, почему они могут не одобрить.

— Какие? — он слегка развернул голову в моем направлении, но не отвел взгляда от дороги. — Интересно послушать.

— Либо они очень религиозные, а это имя звучит так, будто связано с ангелами, либо проблема в том, что оно не подходит по каким-то национальным признакам.

— По обоим пунктам Вы по-своему правы, Алекс.

— А у кого-то в Вашей семье есть необычные для большей части населения России имена?

Необычные имена в России – большая проблема. Вот попробуй назвать дочь, скажем, Хлоя, Хилари, Моника, Оливия или Селена, так тебя сразу осудят и родственники, и мамочки в детском саду, и незнакомые люди в интернете. Будут говорить, что «вам что, русских имен мало?» и смеяться над сочетанием такого имени с привычным отчеством или фамилией. Хотя эти имена имеют греческое или латинское происхождение, также, как и привычные Виктория, Анастасия, Юлия и Ирина. Просто кто-то когда-то решил, что часть имен – нормальные для России, а часть – нет.

— Да. У многих. У папы, например, да и моё тоже.

— Как зовут Вашего папу? — Вдруг меня осенило. — Вы же Александрович. Александр, получается?

Герман закусил губу, его лицо, которое незадолго до этого было спокойным и расслабленным, вдруг стало озадаченным.

— Ну, да… Но…

— Но? Да ладно, что такого. Скажите. У меня же тоже имя не самое типичное, я наоборот хорошо отношусь к небанальщине.

— По паспорту он действительно Александр, но вообще-то его зовут Аластор.

— Получается, Вы Герман Аласторович?

— Получается, я Херманн Аласторович. И имя Херманн обозначает воин, кстати. — Он тяжело вздохнул. Выражение его лица оставалось недовольным.

— Ого, — только и смогла ответить я. — Херманн Аласторович звучит красиво.

Но, кажется, Герман моего мнения не разделял, или причина была в другом, но он явно испытывал дискомфорт.

— А маму Вашу как зовут, если не секрет?

— Елена.

— Понятно.

Вскоре мы доехали до магазина, Герман припарковал машину неподалеку. Выйдя на улицу, я сладко потянулась. Конечно, в городе воздух был уже не таким пьяняще чистым и не пах так вкусно, как за городом, но все равно сохранял тот самый аромат вечера и влажности. А еще было не так прохладно. Мы направились к супермаркету, Рудницкий параллельно что-то печатал в телефоне. Подойдя к небольшой дороге со светофором, он так и не сбавил шаг и уже ступил на зебру, я тут же резко схватила его за предплечье около локтя и дернула обратно.

— Вы что! Красный же горит! — чуть ли не закричала я.

Глаза Германа при взгляде на меня округлились. Мимо проехала машина.

— Не заметил… — растерянно отозвался он.

— Вы же взрослый человек! Должны же знать, что надо по сторонам смотреть! Вас же могли сбить! Как так можно?!

— Извините, Алексия… — все так же непонимающе произнес он. — Машина далеко была, чего Вы?

Светофор переключился на зеленый, мы оба шагнули на дорогу. Только в этот момент я поняла, что продолжаю держать Германа за руку, и поспешно отпустила его.

— Извините, я просто какую-то панику поймала… У меня такое бывает иногда. Боюсь дорог.

— Но при этом Вы сами шагнули на проезжую часть прямо перед машиной тогда, около университета.

— Да, но там другая дорога. Она… иначе выглядит. Снова глупо звучит, да? — прикусив губу, я глянула на преподавателя.

— Нет, просто не до конца понимаю.

— Ну, в общем… я один раз видела, как сбили мужчину… И очень испугалась сейчас за Вас. Внезапно. Как паническая атака, только быстрая и слабая. От страха и накричала… Извините, пожалуйста.

Пару лет назад я действительно была свидетелем такой ужасной картины. В моем городе незнакомый человек переходил дорогу на красный свет светофора, он явно был не в себе, может, болел, может, под веществами, может, что-то у него случилось. Он выскочил прямо перед машиной, и та аж подкинула его в воздух. Мужчина упал на землю с ужасным шлепком, будто кто-то скинул с высоты мешок с мясом. Я до сих пор отчетливо помнила визг тормозов и тот шлепок. Кто-то взвизгнул, кто-то воскликнул «о, боже!», кто-то закричал, чтобы позвонили в скорую. Все остальные водители тоже остановились, а тот, который сбил, выскочил из машины и сразу подбежал к не двигающемуся телу. Я стояла и смотрела. Не могла ни отвернуться, ни уйти, ничего. Для себя решила, что он жив и его спасли медики, но на самом деле… я не знала и не хотела знать. Уж лучше верить в то, что он жив и цел.

И вот сейчас, когда Герман шагнул на дорогу, в ушах зазвучал визг тормозов и ужасный шлепок, а перед глазами возникла картинка, которая после того случая преследовала меня еще несколько месяцев. Я ужасно испугалась.

Широкая ладонь легла мне на плечо, заставив вздрогнуть.

— Вы в порядке, Алекс? Вы побледнели.

Рудницкий остановился и развернул меня к себе. Окружающий мир вдруг поплыл, появилась тошнота, на спине выступил пот. Я зажмурилась.

— Не знаю, что со мной. Сейчас пройдет, давление упало, наверное.

Он аккуратно провел меня к ближайшей лавочке и сам сел рядом.

— Скорую вызвать или домой Вас отвезти?

— Нет-нет, ничего не нужно, сейчас пройдет. Просто давайте посидим пару минут.

— Конечно.

Но тошнота не проходила, как и все остальное. Упершись лбом в плечо Германа, я автоматически вцепилась обеими руками в его ладонь.

— Вам бы воды или чего-то сладкого, но не хочу Вас тут так поздно одну оставлять.

— Не уходите, пожалуйста.

— Не ухожу.

Мы просидели так какое-то время, вскоре мне стало получше.

— Вы такой горячий, — сказала я, глядя на ладонь Рудницкого, после чего подняла взгляд на его лицо. Он вопросительно нахмурил брови, при этом ухмыльнулся.

— Ну, не в том смысле… кожа. Рука. Руки. Ладонь. Горячая.

— Да я понял, не переживайте, — усмехнулся мужчина. — У меня волчья кровь.

— Что?! В смысле? — сначала я опешила, а потом мозг заработал и вместе с этим вернулась способность шутить. — Так Вы всё-таки оборотень?

— Нет, — улыбнулся Герман. — У меня всего лишь гипертермия. Всегда повышенная температура тела.

— А… Не слышала о таком.

— Я вижу, Вам получше? Может, дойдем до магазина, купим Вам воды?

— Да, пойдемте.

Рудницкий помог мне встать и заботливо отставил локоть, предлагая тем самым взять его под руку.

Глава 9

Герман, я Вам завтра буду нужна? — спросила я, остановившись у входа в гостиную.

Рудницкий отложил в сторону книгу и перевел взгляд на меня. Он побрился и теперь, полностью без бороды, выглядел значительно моложе.

— Хотел дать Вам одно поручение, но на него есть несколько дней. А что случилось?

— Ничего, просто я хотела после университета погулять с подругами и, возможно, остаться на ночь у одной из них. К утру бы вернулась.

— У нас завтра пятница, верно?

— Угу.

— Да, конечно. — Он дважды медленно кивнул. — Езжайте, погуляйте.

— А что за поручение? Может, я сейчас могу начать? — плотно сжав губы, я перенесла вес тела на другую ногу.

Было жутко неудобно так отпрашиваться, потому что, по сути, он был моим работодателем, а получала я и так больше, чем реально заслуживала. Как минимум, только чтобы снимать такой дом, пусть даже и с соседом, который, правда, еще и подвозит на машине периодически, мне приходилось бы пахать с утра до ночи.

— Вы таблицу сделали?

— Да, всё, как Вы и просили. Сделала даже две версии – одну обычную, а во второй ячейки для наглядности и удобства цветом залила.

— Чудесно. Спасибо. А следующее поручение… Я позже Вам передам бумажные материалы, электронные пришлю на почту, надо разобраться со всем и грамотно всё структурировать.

— А что там?

— Дело одного клиента. Не сложное, но очень… — он покрутил ладонью, — запутанное.

— Да, без проблем, Вы сегодня все передадите? — спросила я, ощутив прилив вдохновения. Мне нравилось копаться в разных юридических делах.

Герман отрицательно покачал головой и слабо улыбнулся.

— Нет, Алексия, передам все завтра, займетесь, когда сможете. Я, конечно, Вам не оте… — замолкнув на полуслове, он поднял на меня округлившиеся глаза. Губы мужчины изогнулись, выражая что-то вроде извинения или сожаления. — В общем, я Вам никто и не в праве указывать, но ложиться каждую ночь под утро – не есть хорошо. Вам решать, но свою совесть я хочу очистить, так что не стану передавать Вам работу на ночь глядя.

— Как Вы узнали, что я поздно ложусь? — нахмурилась я. — Вы меня слышите? Я Вам мешаю?

— Нет, не мешаете, но, да, — подняв брови, Герман медленно кивнул, — несколько раз замечал, что Вы ложитесь спать очень поздно.

Удивительно, что преподаватель узнал об этом. Как правило, я просто сидела в интернете, читала книгу или выполняла работу на ноутбуке, все это – не вылезая из своей комнаты. Я не шастала по дому, не гремела предметами и не щелкала выключателями, как он мог заметить?

На самом деле, такой сбитый режим не устраивал и меня саму. Чуть ли не каждый день я была сонным зомби или представителем нового, пока не открытого наукой вида овощей, но почему-то с переездом в новый дом засыпать ночью стало настоящей проблемой.

— Не могу нормально засыпать, — убрав руки за спину, я прижалась к стене. — Мысли скачут, как блохи, и тревожность не отпускает. Комфортно засыпать, когда за окном уже светает и начинают петь птицы, но если нам к первой или второй паре, то так поздно или, точнее, так рано ложиться – проблема. Выспаться невозможно.

Рудницкий смотрел на меня внимательно и озадаченно, даже немного прищурился.

— Давно так?

— Чуть ли не с первого дня.

Помолчав, он задумчиво покусал нижнюю губу.

— Вам комфортно здесь? — наконец спросил Герман, глядя мне в глаза. Я снова ощутила зуд внутри мозга.

— Да. Мне тут очень нравится. — Это была правда. Вряд ли дело в доме.

— А какого характера тревожность?

Такое сложно нормально объяснить, но стоило мне отложить телефон, сомкнуть веки и постараться уснуть, как моментально накатывал непонятный смутный страх, хотелось тут же открыть глаза и осмотреться. Тело отказывалось расслабиться, не удавалось найти удобное положение, мысли начинали носиться в голове просто с бешенной скоростью, перебивая одна другую. Казалось, будто я лежу не в доме за закрытой дверью, а посреди леса, кишащего хищниками, или посреди улицы в опасном районе.

— Не знаю, как и объяснить, — я пожала плечами. — Просто не могу расслабиться и будто чувствую угрозу, но не понимаю, от чего она исходит.

Почесав гладкую щеку, на которой еще вчера росла грубая щетина, Герман снова уставился мне в глаза, проходя взглядом сквозь них.

— А Вы меня не боитесь?

Этот вопрос очень удивил. С чего вдруг?

— Что? Нет. Конечно же, нет. Как я могу?

Да, были моменты, когда я ощущала непонятную опасность от этого человека в начале нашего знакомства, но теперь, после всего, что он сделал для меня, после того, как мы уже какое-то время жили под одной крышей, бояться его было бы глупо и странно.

Он кивнул.

— Что ж, тогда даже не знаю, в чем может быть дело. — Но интонация и выражение лица говорили о том, что Рудницкий что-то предполагал и что-то явно понимал.

— Думаю дойти до специалиста какого-нибудь, чтобы прописал снотворное или успокоительное.

— Конечно. Попробуйте, — с бесстрастным лицом ответил преподаватель.

***

К сожалению, сбыться моим планам было не суждено. Всю ночь я очень нехорошо себя чувствовала, а к утру стало особенно плохо. Неприятно болел живот, немного тошнило, кружилась голова, да и общее состояние оставляло желать лучшего. Отменив встречу с подругами и забив на пары, я решила остаться в теплой и уютной постельке, пострадать дома, а не снаружи, вдобавок еще и выспаться.

Когда я открыла глаза и поняла, что проснулась теперь окончательно, в окружающем мире уже стоял полдень. Сегодня погодка, как назло, была очень даже приятная и солнечная. Ну вот почему поплохело именно сегодня?

Пока мое многострадальное тело безвольно перемещалось из комнаты в ванную и обратно, стараясь стать похожим на человека, на первом этаже стояла гробовая тишина, должно быть, Герман уехал на работу. Когда я жила дома, то есть, в настоящем изначальном доме, могла себе позволить выглядеть, как кусок мусора, если было плохое самочувствие. Но теперь, когда перебралась к Герману, про немытые волосы, запятнанные футболки и не почищенные зубы пришлось забыть. Пусть я и не претендовала на него, как на мужчину, появляться в таком неподобающем виде все равно не могла.

Есть совершенно не хотелось, а вот горло от жажды уже першило, так что, закончив расчесывать перед зеркалом волосы, я направилась на кухню. С лестницы стало слышно, что внизу кто-то ходит и разговаривает, естественно, первой очевидной мыслью было, что это Герман вернулся. И эта мысль даже немного порадовала.

Однако в коридоре, между гостиной и кухней, стоял не Рудницкий, а два взрослых незнакомых мужчины. Увидев их, я замерла от неожиданности, так и оставшись стоять на ступеньках.

Первый был крепкий, высокий, очень накачанный и брутальный, густая, местами поседевшая борода добавляла его виду еще большей серьезности. Выглядел он лет на сорок, может, сорок пять, был одет в джинсы и клетчатую рубашку, темные волосы лежали небрежно. Но его я особо не рассматривала, лишь пробежалась глазами, успев произвести общую оценку. Моим вниманием полностью завладел второй незнакомец.

Этот человек выглядел немного моложе, лет на тридцать пять. Его кожа была очень светлой, почти что белой, светлые волосы идеально уложены, скорее всего, гелем, иначе так безупречно они лежать бы не смогли. Тело у этого мужчины было менее накаченное, нежели у первого, но тоже подтянутое, а осанка настолько ровная, что любая балерина позавидовала бы.

На прекрасном, просто безумно красивом лице светились темные, почти что черные глаза, устремленные на меня. Довольно странно видеть подобный цвет глаз у такого светлого человека. На бледных губах застыла легкая улыбка. В отличие от незнакомца в джинсах, этот мужчина выглядел более официально, он был в черных выглаженных брюках и заправленной свободной белой рубашке без галстука.

Почему-то мне стало не по себе. Даже несмотря на то, что бледный мужчина успел очаровать, хотелось развернуться, быстро забежать в свою комнату и запереться там. И подставить комод к двери, чтобы наверняка. Или шкаф подтащить.

Но меня уже заметили. Сбегать теперь было бы невежливо.

— Здравствуйте, — неуверенно поздоровалась я, убирая прядь волос за ухо.

Эти мужчины вообще знали русский? Они немного походили на иностранцев, только неясно, из какой именно страны.

— Добрый день, — отозвался красавчик. Его голос был неописуемо бархатным и теплым, он словно обволакивал целиком, призывая расслабиться и понежиться в мягких объятиях чудесного тембра.

А вот брутальный незнакомец вместо приветствия сверлил меня злым взглядом, заставив окончательно стушеваться. Я уже было открыла рот, чтобы поинтересоваться, где Герман, но в этот момент входная дверь распахнулась, и Рудницкий шагнул в коридор. Он заметил меня где-то через секунду. Сначала на спокойном лице промелькнуло удивление, глубокие глаза слегка округлились, он замер, даже не отпустив дверную ручку, но уже через мгновение сделал резкий шаг вперед, потом снова замер, но теперь уже его лицо искажала самая настоящая ярость.

Нога нащупала предыдущую ступеньку, схватившись за перила, я начала медленно отступать назад.

— Почему ты дома? — выпалил Герман.

— Я… я просто… — начала мямлить я.

— Херманн, кто это? — негромко спросил злой бородатый мужчина, слегка наклонившись к преподавателю.

Обладатель волшебного голоса продолжал сохранять спокойствие и смотреть на меня с легкой улыбкой. Поскольку он единственный в тот момент выглядел дружелюбно, я вцепилась в него взглядом, ища поддержки и опоры, но стоило погрузиться в эти черные ледяные глаза, как страх только усилился. Захотелось сорваться с места и умчаться прочь со всех ног.

— Поднимись в свою комнату. Пожалуйста, — сквозь зубы процедил Рудницкий.

— Херманн, зачем же ты так? Почему леди должна уходить? — послышался за спиной насмешливый бархатный голос. Я в тот момент уже развернулась и бежала по лестнице наверх.

***

Судя по всему, Герман был крайне недоволен, что я оказалась дома и столкнулась нос к носу с его гостями. Но почему? Конечно же, первым, о чем я подумала, стала его жена. Друзья Германа увидели у него дома молодую девушку, теперь расскажут его жене, та решит, что он изменяет, и разозлится. Или, может, это даже не друзья, им проще все объяснить, а какие-нибудь братья этой женщины... Странная ситуация. Если так, если они с Рудницким действительно женаты, любят друг друга и все такое, то где она? Болеет и лежит в больнице? Уехала в отпуск? Непонятно.

Хоть моей прямой вины в сложившейся ситуации и не было – откуда я могла знать? – все равно чувствовала себя виноватой. Не очень здорово подставлять человека, который так тебе помог.

Безвылазно просидев в своей комнате несколько часов, ближе к вечеру я решила всё-таки написать Рудницкому, спросить, можно ли спуститься. На мое сообщение мужчина ответил сухое «да». После утренней стычки мысли о разговоре с хозяином дома немного пугали, заставляя сердце ускорять свое биение.

— Герман? — позвала я, спустившись по лестнице. Ноги буквально приросли к последней ступеньке, а рука прилипла к перилам. Самовнушение и самоубеждения не помогали – чувство вины и страх грызли изнутри.

Никто не ответил.

Отодрав окаменевшие конечности, я сделала пару неуверенных шагов в сторону кухни, но и там никого не оказалось. В воздухе смешалось два аромата – пьянящий цветочный запах и что-то горькое, терпкое, неприятное. На поверхностях стола и тумб не стояло никаких бутылок, стаканов и тарелок, в раковине грязная посуда тоже не лежала, так что источники запахов определить не удалось. Впрочем, гости могли что-то поесть, выпить, а потом просто все за собой убрать.

Приоткрыв входную дверь, я выглянула на улицу, в дом тут же ворвался свежий прохладный воздух, резко контрастирующий с теплом в доме.

— Герман Александрович?

Но в ответ лишь тишина. Уехал что ли?

Оставался еще один вариант – Герман мог находиться в своем кабинете. Непонимание, неловкость и чувство вины начинали уже заметно раздражать, так что хотелось как можно скорее поговорить с преподавателем об инциденте, чтобы наконец успокоиться. Ну, или паковать вещички, не теряя времени. Помедлив, я все же шагнула в коридор, идущий направо от гостиной, и неуверенно направилась к кабинету. Рудницкий никогда не приглашал зайти внутрь, это было единственное помещение в доме, которое мне до сих пор так и не удалось увидеть. Что же такое он там скрывал? Свою жену, прикованную к батарее?..

Остановившись напротив тяжелой деревянной двери, я прикусила губу и уже подняла руку, сжатую в кулак, чтобы постучать, как вдруг замок щелкнул, и уже через секунду перед моими глазами оказался Герман. Судя по резко изменившемуся выражению лица и подскочившим бровям, он тоже не ожидал этой встречи. Дабы избежать столкновения, я сделала шаг в сторону, но все равно оказалась слишком близко к мужчине.

Округлившиеся пару секунд назад приглушенно-зеленые глаза уже снова привычном образом слегка прищурились. Черные густые ресницы четко подчеркивали их сверху и снизу, делая еще более выразительными. На таком маленьком расстоянии медовые вкрапления казались особенно яркими и заметными, будто мелкая золотая стружка случайно попала в радужку.

Удивление на лице преподавателя начало растворяться, сменяясь на спокойствие и равнодушие, но стоило моему непослушному взгляду поддаться искушению и лишь мельком скользнуть на слегка приоткрытые губы, как черты снова начали заостряться, выдавая возникшее напряжение. Тяжелые брови Германа нахмурились, он начал дышать чаще. Моё собственное сердце будто сошло с ума, и теперь пульс в ушах отбивал ритм чечетки.

Рудницкий побрился совсем недавно, но на гладких щеках уже успели отрасти заметные голубоватые пеньки щетины. Захотелось коснуться его лица. Сначала аккуратно, нежно провести кончиками пальцев по этой щетине, повторяя легкий изгиб на впалости под скулой, затем опуститься ниже, на шею, и перевести ладошку назад. Потом приблизиться чуть сильнее и легонечко, еле ощутимо дотронуться губами до щеки. До уголка губ. А может даже…

Стоп. Что за дурацкие, неуместные, иррациональные мысли?

Вдруг осознав, о чем думаю, и осознав, что подошла уже слишком близко, так близко, что почти касалась груди преподавателя, я вдруг встрепенулась.

«Приди в себя!» — воскликнул внутренний голос.

В этот момент Герман тоже выпал из некоего транса, в котором, кажется, смотрел на меня не менее внимательно, чем я на него, и отошел на шаг. Теперь между нами оказалось более безопасное расстояние, но до меня все еще доходил запах его парфюма и кожаной тонкой курточки, надетой поверх черной футболки. Если он в таком виде собрался на улицу, то, должно быть, его повышенная температура здорово согревала не только тех, кто попадал к нему в объятия, но и его самого.

— Что-то случилось, Алекс? — Герман заговорил первым, окончательно разрушив странное напряжение.

— Я… — кое-кто еще не до конца пришел в себя, и пришлось потратить несколько секунд на то, чтобы потупить, — нет, я… Я искала Вас. Звала, то есть.

— Не слышал, — равнодушно пожал плечами он.

— В общем, я хотела извиниться.

— За что?

— Что не предупредила Вас о том, что осталась дома.

— Ах, это… — Рудницкий задумчиво почесал шею. — Да, ситуация вышла не самая приятная, но Вашей вины тут нет. Всё нормально, не берите в голову.

Я кивнула с чувством облегчения. Мой взгляд был устремлен вниз, но кожей ощущалось, что Рудницкий смотрит на меня.

Чувство вины то приглушилось, а вот интерес и любопытство – нет. Кем же все-таки были эти загадочные гости? Почему Герман так негативно отреагировал на мое присутствие в доме в момент их визита? Закусив губу, я заставила себя поднять глаза на мужчину, но в этот раз контролировала свои мысли.

— Герман, если я задам Вам вопрос, Вы же мне не ответите, да?

Он слегка улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Можно тогда одно предположение?

— Вы же понимаете, что я могу и не подтвердить, и не опровергнуть его?

— Да, но все же.

— Хорошо. Озвучивайте.

— Это связано с Вашей женой? — Рудницкий непонимающе нахмурился, и я решила пояснить. — Она все же не знает, что я здесь, а теперь эти люди ей расскажут, она рассердится, и у Вас будут проблемы?

Он ничего не сказал, лишь поджал губы и показательно приподнял брови.

— Что ж, ладно. Поняла Вас. Впрочем, — я пожала плечами, — какое я имею право лезть в Ваши личные дела, верно? Хорошего вечера.

— И Вам хорошего вечера, Алексия.

***

Странности на этих непонятных гостях не закончились.

Нет, сначала все было нормально. Жизнь протекала спокойно и даже размеренно. Герман много работал и периодически подкидывал всякие юридические штуки и мне. С домашними делами все шло хорошо, убираться и готовить в этом доме мне нравилось, в таких шикарных условиях – это одно удовольствие, к тому же, Рудницкий не был педантом, поэтому никаких придирок и четких инструкций не поступало. Несмотря на разные поручения, свободного времени хватало и на прогулки с подругами, и даже на творчество.

Вечерами домой через лес я больше не ходила… Новоиспеченного маньяка пока так и не поймали, а информация о новых жертвах продолжала появляться в интернете с неприятной периодичностью. Сомнений, что все эти жизни загубил один человек, не оставалось – разодранное горло являлось характерным почерком.

Постепенно близилось время выпуска, и я плотно засела за написание квалификационной работы. Моим научным руководителем была Алина Алексеевна, но, по правде говоря, более заметную помощь оказывал Герман, за исключением, разве что, оформления и стандартов. Живя с преподавателем, дергать вопросами другого, пусть и научника, было бы как-то нелогично.

Проблемы со сном пока сохранялись, но иногда Герман заваривал какой-то целебный чай из волшебных травок, и после него я спала получше. Тот странный эпизод у входа в кабинет, к счастью, не возымел никаких последствий. Должно быть, оба поняли, что этот непонятный момент был ничем иным, как временным помутнением рассудка. А может, Герман вообще об этом не думал. Но как-то раз он спрашивал меня о Кирилле и бросил довольно любопытную реплику…

— А где сейчас Ваш парень? — Рудницкий сидел за кухонным столом, наблюдая, как я режу овощи в салат.

— Он не мой парень.

— Извините?

— Ну, он не мой парень. Он не захотел им быть, судя по всему.

— Значит, он дурак. — Вроде, ничего такого не было в этом ответе, простая вежливость-поддержка, но почему-то сердечко ёкнуло. — Так, а из-за чего вы расстались? Помню, Вы говорили, что у вас всё сложно, но чем в итоге всё закончилось?

— Да просто общение сошло на нет. Примерно в тот момент, когда у меня начались все эти проблемы. После моего переезда сюда мы списывались один раз, и на этом всё. Официально разрыва, как такового, и не было.

— То есть? Погодите, как так? — Я обернулась на Германа, тот хмурился. — Вы встречались, а потом просто взяли и перестали общаться? Без разговора и прочего?

— Получается, что так.

— Эта современная молодежь…

— Я младше Вас всего на десять лет, — отметила я, подняв вверх нож вместо указательного пальца.

— На целых десять лет, Алексия. — Судя по голосу, мужчина на этих словах усмехнулся.

— На самом деле, у нас и отношения-то были странные. Поначалу всё шло хорошо, обычно, так, как и у всех, как и должно быть. Потом он будто потерял интерес и просто… ну… сохранял это все лишь для…

— Я понял.

— Спасибо. Наверное, если бы он поддерживал то, что было в начале, я бы сама с ним не рассталась. Но вышло, как вышло.

— Скучаете?

— Нет.

— Переживаете?

— Уже нет.

Обидным было то, что Герман задавал вопросы, и я на них отвечала, а сам он молчал. До сих пор его история с женой оставалась мутной и туманной. А может, и не было никакой жены?..

На следующий день после этого милого и безобидного диалога произошла первая странность. Или вторая, если считать инцидент с гостями.

Светлыми весенними вечерами темнота уже не спешила наступать. Выйдя на улицу, я стала бродить по участку в ожидании Германа, который еще не вернулся с работы. Дышала свежим воздухом и любовалась тускнеющим небом. Вскоре зашуршал гравий, ворота открылись и к гаражу подъехал красный внедорожник. С легкой улыбкой я отправилась встречать преподавателя, но уже по первому взгляду стало ясно, что с Рудницким что-то не так.

Обычно он приезжал домой просто уставшим, иногда немного злым, если что-то шло не по плану, но в этот раз в глубоких глазах читалась абсолютная пустота, а мощный торс, который всегда был прямой, ссутулился. Улыбка с моих губ исчезла.

— Добрый вечер, Герман, — поздоровалась я.

— Добрый вечер, Алексия, — ответил Рудницкий, не удостоив меня взгляда.

— У Вас… всё в порядке? Что-то случилось?

— Нет, просто был сложный день. Не берите в голову, все нормально.

После этого столь непродолжительного разговора Герман ушел к себе в кабинет и не показывался до самой ночи, даже от ужина отказался. Когда я уже собиралась ложиться спать и спустилась на кухню, чтобы выпить воды, то услышала шум стиральной машинки. Стирка одежды входила в список моих обязанностей, странно, что преподаватель вдруг решил заняться этим сам. Хотя, конечно, ему просто могла срочно потребоваться какая-то рубашка или брюки, а меня тревожить в поздний час он не захотел. Наверное, разумное объяснение звучало как-то так.

На следующий день в местном паблике появился новый пост об очередной жертве маньяка. Он, подобно многим неуловимым серийникам, тоже получил устоявшуюся кличку – «свирепый убийца». В голову прокрались дурные мысли, пришлось их прогнать.

Еще один странный случай, окончательно превративший меня в параноика, произошел на следующей неделе, сразу после выходных. Хотя, конечно, я постаралась списать всё на свое разыгравшееся воображение…

Глава 10

Весна была в самом разгаре, и время неумолимо быстро приближалось к защите диплома и выпуску. Даже не верилось, что я жила у Германа уже так долго… Впрочем, мы виделись настолько редко и настолько мало общались, что преподаватель по прежнему оставался для меня незнакомцем.

Дни шли, но почти ничего не менялось. Ни один из секретов Рудницкого до сих пор не раскрылся, история с его женой оставалась тайной, покрытой мраком, а свирепого убийцу так и не поймали. Новые жертвы стали появляться реже, но, тем не менее, маньяк продолжал убивать молодых юношей и девушек примерно моего возраста.

Выходной. Полдень. Ничего не предвещало беды, к тому моменту я уже даже начала нормально спать ночами, и образ отца посещал теперь куда реже. Произошел форс-мажор – у нас сломалась стиральная машинка. Вода хлестала на пол, грозясь залить и испортить весь дом, а я не знала, как ее остановить или хотя бы перекрыть для начала. Мысли сразу поскакали к розеткам, включенной электронике, замыканиям…

Докричаться до Рудницкого не получилось, так что пришлось помчаться на его поиски. Пробегая через гостиную, я чуть не споткнулась о Ночь. Кот выглядел агрессивным и напуганным, но в тот момент было вообще не до него.

— Герман! Герман, у нас потоп!

Крик отразился от стен, но никто не ответил. Босиком я выскочила на улицу, пролетела по участку, заглянула в гараж и в припаркованную рядом машину, но Рудницкого нигде не было.

— Да куда он делся? — раздраженно прошептала я, остановившись в растерянности.

Правильным и разумным вариантом было бы подняться к себе в комнату, взять телефон и позвонить ему, но сколько бы за это время воды налилось? Единственное место, где мог быть Герман, если он вообще был дома, это его кабинет. Пробегая через гостиную второй раз, я снова чуть не пнула бедного котика. Подскочив к таинственной деревянной двери, громко постучала в нее и, не дожидаясь приглашения, толкнула вперед. Та оказалась не заперта.

— Герман, там… — заглянув, начала я, но не договорила.

Мужчина резко обернулся и буквально насквозь пробил меня взглядом светящихся золотых глаз… Злоба исказила его красивое лицо до неузнаваемости. Казалось, еще немного, и он оскалится. Сгорбленный, плечи подняты и сжаты, каждый мускул напряжен. Рудницкий был не похож сам на себя. Продолжая прожигать меня своими странными глазами, он тяжело и активно дышал.

После того, как я нагло ввалилась в кабинет, прошла секунда, может, две, а по ощущениям – минут пять. От растерянности и испуга не удавалось пошевелиться, поэтому вместо того, чтобы быстро выйти, я стояла на месте, как вкопанная, вцепившись в ручку двери. Сильно моргнув, постаралась избавиться от галлюцинации, но не помогло. Глаза преподавателя продолжали гореть каким-то потусторонним светом. А потом мой взгляд перешел на его руки. Пальцы Германа вытянулись и скривились, ногти вдруг стали напоминать длинные медвежьи когти.

Я решила, что схожу с ума.

Тем временем начала тянуться уже третья вязкая и липкая секунда. Периферийное зрение уловило движение, оказалось, в комнате нас было трое. В глубине кабинета стоял бледный красивый мужчина, один из тех двух гостей, с которыми мы внезапно столкнулись относительно недавно. Герман сильней развернулся в мою сторону, всем торсом, и в то же мгновение вдруг охвативший сознание страх ледяной рукой сжал горло, захотелось откашляться, дышать стало тяжело. Преподаватель что-то прорычал. Что-то вроде “убирайся”, но от переплетения наших взглядов глаза в глаза начало мутить. Подкатила тошнота, закружилась голова, еще и мозг усиленно пытался осознать и объяснить то, что сейчас видел.

Какого черта у Рудницкого светились глаза?! Что произошло с его осанкой и руками?! Почему в кабинете так странно пахло, откуда появился этот знакомый приторный запах?

— Я сплю, — беззвучно произнесла я, не в силах разорвать зрительный контакт. — Надо проснуться.

Но проснуться не получалось. Комната плыла. Запах стал невыносимо сильным. Все кружилось, как на карусели, кроме ярких золотых глаз. Этот волчий взгляд присосался к самым глубинам сознания и никак не мог отлипнуть. Я поморщилась от дурноты. Хотелось закрыть лицо руками, но не удавалось пошевелиться, во-первых, а во-вторых, отпустить ручку двери означало сразу рухнуть на пол.

— Хватит… — кажется, этот хриплый голос принадлежал мне, но звучал он как-то далеко и глухо. Одновременно тихо и до ужаса громко.

— Она удивительно стойкая, — а этот прекрасный голос звучал, как музыка. Он принадлежал бледному мужчине.

Рык раскатом грома вырвался из глотки Германа, в глазах тут же потемнело, и я сильно ударилась обо что-то головой и спиной.

Всё исчезло.

***

— Алексия? — позвал кто-то из глубины. Звук шел, будто из колодца. Вокруг было слишком темно. — Алексия, Вы меня слышите?

Голова раскалывалась. И снова:

— Алексия?

На секунду показалось, что меня зовет папа. Крепкие руки обхватили мои плечи и слегка встряхнули. Я открыла глаза. Передо мной было лицо Германа. Обычное. Картинки начали сменять одна другую: вода на полу, перепуганный кот, дверь кабинета, кабинет. Глаза. Руки. Тошнота. Судя по взгляду преподавателя, выражение моего лица достаточно сильно менялось вслед за всплывающими воспоминаниями. Мужчина выглядел крайне удивленным, напуганным и озадаченным. Широкие брови непонимающе хмурились.

— Алексия? Вы меня слышите? — снова позвал он и мягко коснулся локтя.

В диком испуге я прямо в лежачем положении каким-то образом отпрыгнула от него в сторону и наткнулась на лестницу. Очень странно, сознание четко рисовало картину падения в обморок в кабинете. Тогда почему же я лежала на полу в гостиной рядом с лестницей? От непонимания происходящего, страха и потерянности хотелось просто закричать, но меня все еще мутило, а во всем теле чувствовалось какое-то бессилие, конечности казались ватными.

— Алексия, все нормально, — Рудницкий поднял вверх обе ладони и немного отодвинулся назад. — Я Вас не трогаю. Всё хорошо.

— Что происходит? — прохрипела я. Говорить оказалось сложно – в горле пересохло.

— Вы, видимо, упали с лестницы. Я сейчас вызову скорую.

— Погодите… Упала с лестницы?

Эта информация совсем не ложилась на те воспоминания, на те картинки из сознания.

— Я услышал грохот, прибежал в гостиную, а Вы тут лежите.

— Я же была у Вас в кабинете.

— В кабинете?

— Да. И Вы там были с бледным мужчиной. У Вас… глаза светились. И руки, то есть, пальцы… они изменились.

Сейчас Герман выглядел абсолютно обычно. После того, как я произнесла вслух то, что увидела, это показалось абсурдным. Может, и правда, привиделось?

— Алексия, давайте, я вызову скорую все же? У Вас, видимо, сотрясение. Ничего подобного не было.

Его удивленный и честный вид заставил еще сильнее усомниться в достоверности воспоминаний.

— Погодите. — Я на секунду прикрыла глаза, после чего опять посмотрела на Рудницкого. — Потекла стиралка. Я побежала Вас искать. Вас нигде не было. Я забежала в кабинет, а там…

Герман снова попытался взять меня за руку, на этот раз ему удалось, я не отскочила, хотя все равно вся сжалась. Уж очень четким был образ его ужасного облика.

— Милая Алексия, — начал мягким и вкрадчивым голосом Рудницкий, — ничего подобного не было. Вы ударились головой, а мозг подсунул ложные воспоминания в виде кадров из Вашего любимого жанра. Это нормально. Вы столько пережили, нервная система может давать сбои.

Тепло его ладони казалось обжигающим. И это прикосновение было неприятным. Если те редкие эпизоды с объятиями давали положительные эмоции, вроде чувства защищенности и расслабления, то сейчас это вызывало что-то похожее на отвращение.

— Наверное, Вы правы. Теперь я чувствую себя ужасно глупо… — промямлила я, освобождая руку. Версия преподавателя звучала гораздо реалистичней, но некоторые сомнения оставались.

— Я вызову скорую, посидите, ладно? И пойду решу вопрос со стиральной машинкой, Вы же сказали, она течет?

— Да.

Поднявшись на ноги, Герман помог встать и мне, после чего аккуратно усадил на диван.

— Вечером хочу с Вами кое-что обсудить, если будете хорошо себя чувствовать, — сказал он.

— Ладно.

Заинтриговал. Но и тревожность это предупреждение повысило еще сильней.

***

Никакого сотрясения, к счастью, не было, как и серьезных повреждений, лишь легкий ушиб головы и локтя. Сидя в своей комнате, я гладила Ночь, растянувшегося рядышком, и смотрела в окно на темные деревья за забором. Лес ночами всегда выглядел особенно жутко и пугающе. Казалось, что, если долго вглядываться в его глубину, когда проходишь мимо, то в один момент из-за стволов выглянет что-то, что тебе точно не следует видеть.

Ожидание разговора с Германом томило. Слишком любопытно, но и как-то боязно. Хотя в глубине души теплилась надежда, что преподаватель просто хочет предложить участие в каком-нибудь интересном юридическом проекте.

А еще из головы не шли события, произошедшие днем. Никогда прежде мне не снилось таких реалистичных снов, никогда прежде не было подобных галлюцинаций. Если я упала с лестницы, как говорит Герман, то, значит, не просто не заходила в кабинет, но и на улицу не выбегала. А я точно выбегала. Еще и на шишку голой ступней наступила, было больно. Не могут видения, подкинутые ушибленным мозгом, быть такими детальными. Я помнила все до подробностей. Помнила, как шуршал гравий около гаража, помнила, как чуть не пнула Ночь, как стучала кулаком в тяжелую деревянную дверь.

Помнила кабинет. Помнила, как он выглядел внутри, хотя раньше никогда там не была! Да, конечно, я не успела ничего толком рассмотреть, но все же заметила массивный стол, рядом с которым и стоял Рудницкий, огромный книжный шкаф, тянущийся вглубь комнаты, бледный мужчина как раз сделал шаг оттуда, и плотные задернутые шторы бордового цвета.

Мне нужно было убедиться, что кабинет так и выглядит, тогда это значило бы, что я действительно забегала туда, а не свалилась с лестницы. Ну, или окончательно приняла бы версию Германа, если внутри все иначе. Вскочив на ноги, я принялась беспокойно расхаживать по комнате, но в дверь постучали, заставив вздрогнуть и вынырнуть из размышлений.

— Входите.

— Я включу свет?

— Конечно.

Герман протянул руку и щелкнул выключателем. Глаза уже привыкли к полумраку, в котором прошел весь вечер, так что от вспышки лампы я сощурилась. Опустившись на кровать, преподаватель слегка похлопал по ней рукой, предлагая присесть рядом. Пришлось послушаться.

— Алексия, помните, изначально я хотел предложить Вам пожить в моей квартире? — сказал он. Лицо Рудницкого оставалось спокойным и не выражало никаких эмоций, как и большую часть времени, но в глазах застыло беспокойство.

— Да. Но там оказались жильцы.

— Как раз о них я и хотел сказать, — Герман дважды кивнул, глядя куда-то вниз, потом перевел взгляд на меня. — Жильцы съезжают в следующем месяце. Вы сможете переехать туда.

Первой эмоцией стала радость. Свое отдельное жилье. Уединение и свобода. А потом в голову полезла целая вереница вопросов, часть из которых Рудницкий будто уловил и, не дожидаясь, пока их озвучат, сразу начал отвечать.

— Вы не беспокойтесь, первое время можете не платить, защита диплома и выпуск, я все понимаю. Совсем без денег тоже не останетесь, я буду продолжать подкидывать Вам разные задания, как и сейчас. У Вас будет время найти нормальную работу и встать на ноги, а там уже станет видно, либо договоритесь с моей сестрой и продолжите снимать эту квартиру, либо переедете в другую.

Он смотрел на меня выжидающе, но не ждал ответа, а ждал подтверждения, что я услышала и осознала его слова. То есть, варианта остаться в этом доме не было. Нет, оно и понятно, с чего бы взрослому, вроде как женатому мужчине делить с чужой девушкой свой дом? Но не без удивления для самой себя я отметила нотки грусти и сожаления, появившиеся в настроении. Несмотря ни на что, мне… не хотелось уезжать. Жить с Германом было очень комфортно, удобно и спокойно. Да, произошедшее днем что-то переключило в психике, отчего компания мужчины вдруг стала для меня несколько неприятной, но не было и сомнений, что все это временно и скоро пройдет. Он же хороший.

— Да, конечно. Спасибо Вам, Герман Александрович. Не знаю, как и благодарить.

Преподаватель вежливо улыбнулся и уже встал с кровати, чтобы уйти, но, вспомнив о том, о чем думала до этого разговора, я его остановила.

— Извините, а можно просьбу?

— Я слушаю, — судя по виду и интонации, он не ожидал подвоха.

— Прозвучит странно, но могу я на секунду заглянуть в Ваш кабинет? Буквально с порога.

Рудницкий тут же нахмурился.

— Для чего?

Закусив губу, я стала заламывать пальцы. Адекватный ответ пока не находился.

— Мне нужно кое в чем убедиться.

— В чём?

— Ну…

— В чём, Алексия?

Черт, такое нежелание позволить мне просто окинуть взглядом комнату уже напрягало. Это уже какой-то красный флажок.

— Я просто хочу быть уверена, что никогда прежде там не была. Хочу не переживать из-за странных видений, хочу убедиться, что все это было не по-настоящему, понимаете?

— Вы там не были, Алексия, — голос мужчины звучал раздраженно, — только если в мое отсутствие, но, надеюсь, это не так.

— Просто покажите мне кабинет. Пожалуйста. Это займет всего минуту.

Герман выглядел крайне рассерженно. Он стиснул кулаки чуть ли не до белизны, свёл брови и сжал губы в одну линию. Даже стало как-то неловко, что вывела его на такие яркие негативные эмоции.

— Я вообще не понимаю, почему… — процедил он сквозь зубы, затем добавил громче, — ладно, пойдемте.

Мы вдвоем спустились на первый этаж и проследовали к злосчастному кабинету. Рудницкий нехотя повернул ручку и приоткрыл дверь, но не убрал руку и не отошел в сторону, я действительно могла только взглянуть с порога, впрочем, этого было достаточно. Стоило поднять взгляд на мебель и ее расположение, как внутри все похолодело. В испуге я отшатнулась от Германа, прижавшись спиной к противоположной стене. Около минуты мы простояли молча и не шевелились, разве что, преподаватель дверь прикрыл.

— Зачем Вы соврали? — наконец заговорила я. Придать голосу желаемую твердость не удалось. Было страшно от непонимания и тайн, и этот страх ужасно бесил.

Лицо Германа снова превратилось в безэмоциональный камень, он тяжело вздохнул и поднял на меня взгляд, но теперь его глаз я избегала.

— Так было надо.

Значит, это все было по-настоящему? Уж лучше бы я просто ему поверила. И зачем только решила устроить эту проверку? Стало совсем неясно, что теперь думать и чувствовать.

— Так, получается… — Нет. Нет, нет, нет, в это было невозможно поверить.

— Нет, Алексия, глаза у меня не светились, — сразу сказал Герман. — Вы действительно забежали в кабинет, там наткнулись на одного моего гостя. Очень не вовремя наткнулись. От растерянности он Вас сильно толкнул. Вы упали и ударились.

— Зачем было врать про лестницу? — мой голос превратился в шепот.

— Потому что нельзя, чтобы у этого человека были проблемы, он большая шишка. Извините.

Это все звучало, как какой-то бред! Будучи таким умным и крутым мужиком, Рудницкий мог бы соврать что-то более адекватное.

— Но я…

— Стоп, Алекс, — перебил преподаватель, злобно на меня зыркнув. — Тема закрыта. Просто забудьте эту историю, ясно?

В голове не укладывалось ничего из всей информации. И покоя не давали глаза и когти… это был глюк или нет? Скорее всего, да. Но все равно эта история с крутым гостем и лестницей звучала как-то тупо. Что, черт возьми, тут происходило?

— Герман, я…

Он снова меня перебил.

— Новое правило дома, Алексия. Если я говорю стоп, то разговор не продолжается.

— Тогда скажите, что с Вашей женой? — выпалила я. — Она вообще есть? Она жива?

Сердце бешено металось в груди. Происходило что-то нехорошее, это явно ощущалось. Хотелось убежать.

— Правило номер два, — сухо произнес Рудницкий, — если я не хочу отвечать на вопросы, я не обязан это делать.

— Но…

И опять мне не дали договорить.

— Какие “но”, Алексия? — Теперь Герман чуть ли не рычал, аж тело самопроизвольно съежилось. — Вам напомнить? Мы друг другу никто. Я – Ваш преподаватель, работодатель и человек, предоставивший кров. Сугубо деловые отношения. Мы не пара, не друзья, не родственники. Осознайте это и примите. А если что-то не нравится, насильно я тут никого не удерживаю.

Он резко повернул ключ в замке кабинета и быстрым уверенным шагом направился по коридору в сторону гостиной. Впервые Герман был так груб и резок со мной. Впервые я вообще видела его таким, но… он был прав. Стало дико стыдно и неловко за свое поведение. В конце концов, человек оказал мне неоценимую, огромную услугу, а вместо благодарности и уважения получил тупое любопытство. Кто вообще позволил мне лезть не в свое дело? Однако, вместо извинений, я сказала совсем другое.

— Вы жалеете, что помогли мне?

Захотелось дать себе пощечину, но, как говорится, слово – не воробей. Что сказано, то сказано. Герман остановился. Идиотка. Я – идиотка, и была неправа. Лицо скривилось. Но, если быть честной, очень хотелось услышать, что он скажет. От этого зависело все наше дальнейшее общение.

— Нет. Ведь ничего страшного не произошло. Но, возможно, я поступил глупо, — и снова ни одной эмоции в голосе.

— Почему Вы решили мне помочь? Только честно.

Мне давно следовало заткнуться, но такой уж был характер – не успокоюсь, пока не докопаюсь до ответов на волнующие вопросы.

— Уже говорил. Просто решил проявить милосердие и сострадание. Я же не монстр. Идите спать, Вам надо отдохнуть.

Он ушел, а я так и осталась стоять. На душе было паршиво. Как же легко можно все испортить. Можно годами выстраивать хорошие отношения и разрушить все одним словом. Можно мирно и с комфортом жить под одной крышей с человеком, который помог тебе, который впустил тебя в дом, дал работу, а потом в одно мгновение разрушить все из-за своего упрямства. Проскользив спиной по стене, я опустилась на пол и накрыла голову руками. Хотелось собрать вещи и навсегда исчезнуть из жизни Германа, но, каким бы сильным не было желание поддаться эмоциям, такой поступок оказался бы крайне неразумным. Наверное, мне и правда следовало убраться отсюда как можно скорее, но уж точно не убегать в никуда на ночь глядя.

Мысли мерзко жужжали в голове, словно пчелиный рой, и сменяли одна другую. Периодически на свет выходили размышления о достоверности убеждения в том, что я видела светящиеся глаза и когти. Слишком уж сложно было поверить в такое, еще сложнее было это объяснить. Смять и выбросить сомнения тоже не получалось, даже несмотря на бредовость – чересчур ясно это видела.

Но все же было принято решение списать все на больное воображение и придерживаться для себя версии Германа. Лучше уж так.

А если… а если не показалось и не привиделось? А если он – монстр, не человек? Ведь легенды и мифы должны на чем-то основываться. Что если чудовища существуют?

А если Герман вообще тот самый убийца?

Стало жутко, желудок сжался в комок, к горлу подкатила тошнота. Встряхнув головой, я стала гнать прочь эти дурацкие мысли. Герман не мог быть убийцей. Бред. По мне однозначно плакал психиатр. Без шуток, его следовало бы посетить.

Тем не менее, хоть я до конца и не верила в ту ерунду, которую сама надумала, неприятное липкое чувство страха не отпускало. Но раз он меня до сих пор не убил, то, наверное, и не убьет. Это немного успокаивало.

От всех этих непонятных, идиотских размышлений появилось сильное желание просто заорать. Голова пухла. Резко вскочив на ноги, я направилась на улицу, хотелось верить, что свежий прохладный воздух сможет отрезвить сознание и поможет успокоиться.

Глава 11

На следующий день я не видела Германа с самого утра. Во-первых, потому что специально избегала его, во-вторых, он и сам особо не показывался. Может, просто был занят, а может, тоже не хотел меня видеть.

И, опять же, ничего не предвещало беды, но жизнь решила превратить темно-серую полосу в черную окончательно.

Я сидела на диване в гостиной, зашивала старую, но любимую футболку, которая разошлась по шву после очередной стирки, а на плите в кухне варились злосчастные пельмени. Ночь где-то дремал или бродил по дому, его даже не было видно. Глубоко погруженная в невеселые мысли, я делала стежок за стежком, закончив, обрезала нить, и вдруг послышалось громкое шипение – вода в кастрюле начала пениться и выплескиваться на свежевымытую плиту. Сунув иголку в диван и отбросив футболку в сторону, я вскочила на ноги и побежала на кухню. То, что произошло дальше, отпечаталось в памяти покадрово.

Вот, я убавляю мощность, вытираю воду, выжимаю тряпку. Потом разворачиваюсь, вижу темное пушистое пятно в гостиной. Подхожу ближе. Кот, сидящий на диване, оборачивается. Он странно чавкает, это выглядит так, как когда он ест траву. Во рту у него что-то блестит.

Осознав, что происходит, я тут же бросилась к Ночи, но он спрыгнул на пол и побежал дальше по коридору. Когда кот все же оказался у меня в руках, в его пасти уже ничего не было. Внутри все органы будто рухнули вниз, с похолодевшим сердцем я отпустила Ночь и судорожно обшарила ладонями всю поверхность дивана, но дурацкой иголки с куском нитки нигде не было. Не было ее и в пледе, и рядом на полу. Первый десяток секунд прошел в страхе и панике. Потом, забыв обо всех неловкостях, обидах и прочей ерунде, я бросилась искать Германа. Подлетев к кабинету, забарабанила ладонями в дверь, но на этот раз не вваливалась внутрь.

— Герман, пожалуйста, скорее!

Послышались быстрые шаги. Повезло, что мужчина оказался дома.

— Да, что случилось? — спросил он, выйдя в коридор.

— Ночь проглотил иголку.

— Что?

— Я… я зашивала футболку, а там эти пельмени… Всего минута! Его даже рядом не было! А потом поворачиваюсь, а он, он уже…

— Так, поехали, — прервал мой сбивчивый рассказ Рудницкий и, обхватив запястье, потянул за собой в гостиную, — тут недалеко есть ветеринарка. Одевайся и запихивай кота в переноску, я выгоню машину.

Руки и ноги била мелкая дрожь, в горле пересохло, но я старалась не поддаваться панике. В относительной норме помогала оставаться вера в то, что либо иголка все же просто куда-то закатилась, либо ветеринары ее как-то аккуратно достанут. А еще было немного спокойней оттого, что Герман рядом. Натянув первые попавшиеся джинсы и темно-зеленый свитер, я быстро провела расческой по волосам, сунула в карман телефон, схватила рюкзак с кошельком и паспортом, в последний момент вспомнила про кошачий паспорт и, взяв переноску, побежала вниз за Ночью.

Сначала в машине мы ехали молча. Мы с Германом. Кот-то возмущенно мяукал, требуя свободы. На улице, объятой густыми сумерками, уже заметно стемнело, зажглись фонари. Я беспокойно заламывала пальцы, потом нащупала на рукаве торчащую нитку и начала крутить ее, параллельно мысленно стараясь себя уговаривать. Рудницкий держал руль двумя руками и ехал с максимально допустимой скоростью, не отводя глаз от дороги.

— Это я во всем виновата, — расфокусировано глядя за окно произнесла я, поняв, что больше не могу столько всего сдерживать в себе.

— Просто случайность, — отозвался Герман. — Не кори себя.

— Нет, это моя безответственность и тупость. Как можно было просто воткнуть иголку в диван, да еще и с ниткой? Зная, что дома кот.

— Человеческий фактор. С любым может случиться.

Голос преподавателя звучал ровно и спокойно, в то время, как мой постоянно срывался на высокие ноты и дрожал.

— Да, но случилось опять со мной! Почему? Почему снова со мной? И почему кот должен страдать, если жизнь хочет отыграться на мне? А если с ним что-то случится? Если все это плохо закончится? Я же так его люблю… у меня больше никого не осталось, кроме него.

Глаза начало щипать. Пытаясь бороться с навернувшимися слезами, я подняла голову и глубоко, но рвано вздохнув, закусила губу.

— Алексия, все будет нормально. Сейчас довезем его до клиники, ветеринары достанут иголку. Все с Ночью будет в порядке. Уверен, такие случаи постоянно происходят. Это же животные.

— Спасибо.

Герман меня не успокоил, никто бы не успокоил, но его участие действительно помогало держаться. Уже что-то.

К сожалению, дальнейшие события начали развиваться совсем не по благоприятному сценарию. В ближайшей клинике нас приняли сразу же, без очереди, выслушали историю и отнесли кота на рентген. До последнего я надеялась, что он не проглатывал иголку. Но, увы, иголка оказалась в желудке и уже приближалась к кишечнику. Врач сказал, что извлечь ее можно только через операцию с наркозом, иначе – никак, и сама она тоже не выйдет, только поранит органы и приведет к печальному исходу, еще ситуацию осложнила нитка. Естественно, я сразу же согласилась на операцию, даже про деньги в тот момент не думала, всегда можно занять, котейку надо было спасать. Однако, в клинике не оказалось свободных хирургов, и нам посоветовали обзванивать другие, причем, очень срочно.

В первой не взяли трубку, во второй отказали, в третьей сказали, что смогут провести операцию только часов через пять. От страха начало тошнить. Время шло, жизни Ночи угрожала опасность, а я была бессильна!

Но, о, Боги, наконец я дозвонилась до клиники, в которой сказали “приезжайте, все сделаем”.

Там пришлось заново делать рентген, так как игла двигалась дальше, после чего ставить катетер. И вот это был кошмар. Герман ждал в коридоре, так как Ночь не позволял ему к себе прикасаться, и удерживать кота приходилось мне. Господи, как же неистово он орал и вырывался, это было адское рычание с визгом и воплями, а когда из вены брызнула кровь, я сама чуть не упала в обморок. В панике закричала, чтобы они позвали Германа или санитаров.

Рудницкий зашел в кабинет и, несмотря на все возражения пушистика, стиснул его железной хваткой, впрочем, кот и так уже был в бешенстве и истерике, так что общество преподавателя ничего не усложнило. Некуда было усложнять.

Все остальные процедуры проходили без меня. Я ответила на вопросы про корм, возраст и все остальное, оставила предоплату и подписала бумагу с отказом от претензий или вроде того. Отчаянные крики перепуганного животного, доносившиеся из кабинета, рвали душу. Ужасно, когда кто-то другой страдает за твои ошибки.

Ночь унесли на второй этаж и сказали приезжать за ним завтра днем, так как коту необходимо было остаться в стационаре для наблюдения за его состоянием. Результаты операции обещали сообщить по телефону.

Вся бледная я на автомате дошла до машины на ватных ногах и, открыв дверь, обессиленно упала в салон. Сжавшись в комочек в обнимку с рюкзаком, уставилась в никуда. Хотелось плакать, но не получалось, слез не было. Был испуг, отходняк от стресса, чувство собственной беспомощности и тупое отчаяние. Все, чего мне хотелось в тот момент, это чтобы кот выжил, остальное же перестало волновать.

— Алексия, все будет хорошо. Выдохните. Все самое сложное для Вас позади, кот теперь в руках профессионалов, они все сделают, — сказал Герман, заведя двигатель.

— Да. И спасибо большое за помощь, не знаю, что бы я без Вас делала…

Это правда. Без Рудницкого было бы намного хуже, намного сложнее со всем этим справляться. Он помог как физически – довез до клиники, удержал кота, пока ему ставили катетер, да еще и в какой-то момент уточнил, хватает ли мне денег, так и морально – он был рядом во всех смыслах.

— Не составите мне компанию за ужином? Давайте заедем в японский ресторан? Тут неподалеку есть одно неплохое место.

— Да, конечно. С удовольствием. Не хочется сейчас быть дома наедине с собой.

На фоне пережитого недавний инцидент просто вылетел из головы. Да и какая разница, что произошло тогда в кабинете, если сегодня Герман так нам помог?

— Понимаю, поэтому и предложил.

Слишком мило с его стороны. Все-таки, он очень хороший. И мне снова стало стыдно за свои мысли о том, что этот человек мог быть причастен к убийствам.

Мы подъехали к ресторану, и Рудницкий припарковал машину недалеко от входа, за размышлениями время в пути прошло совершенно незаметно. Людей внутри оказалось на удивление мало, милая девушка-официантка проводила нас к дальнему уютному столику и дала меню. Из-за волнения есть не хотелось, поэтому от еды я отказалась, попросила только чай, однако Рудницкий все же решил заказать огромный сет роллов на случай, если аппетит ко мне придет.

— Ну, а если не станете есть, просто попросим завернуть с собой, — сказал он.

Официантка приняла заказ и поспешно удалилась на кухню. Отвернувшись, я смотрела в окно. Как там сейчас Ночь? Провели операцию или еще нет? Проснулся от наркоза или…?

Не хватало зажигалки, зажигать огонь и смотреть на него – успокаивало. Возможность управлять пламенем, усилить его или сделать маленьким, погасить в любой момент и снова зажечь давала ощущение того, что хоть что-то в этой жизни ты можешь контролировать.

На улице уже окончательно стемнело, яркие фонари контрастировали с ночной чернотой, бесконечные машины пролетали по шоссе.

Герман откинулся на спинку дивана и не сводил с меня внимательного взгляда.

— Что такое? — наконец не выдержала я.

Голос прозвучал как-то совсем безжизненно. Такое чувство, что ситуация с котом стала последней каплей и просто морально уничтожила. Слава всем богам, что были деньги на операцию и человек с машиной рядом.

— Ничего. Просто думал.

— Глядя на меня?

— Да, потому что думал о Вас.

От этой фразы стало тревожно, хоть она и была произнесена с мирной и ровной интонацией.

— И о чем же конкретно Вы думали? — я слегка вскинула брови и поджала губы. Пока было неясно, что думать мне и к чему готовиться.

— О том, что надо бы извиниться.

— Мне перед Вами?

Герман, который до этого сидел с абсолютно ничего не выражающим лицом, тут же нахмурился и встрепенулся.

— Что? Нет, конечно. Мне перед Вами.

— А…

Черт. Вышло странно и неловко, но зато я выдохнула.

— Я не должен был вести себя так резко с Вами, да еще и врать. Дурацкая вышла ситуация, — он слегка наклонился вперед, опершись руками о край стола и сцепив пальцы в замок. — Иногда нет времени подумать и как следует все взвесить, поэтому поступаешь так, как велят инстинкты. Ну, или эмоции, чувства и все в таком духе. Понимаете?

Я кивнула. Он говорил действительно с сожалением в голосе, да и в целом выглядел раскаивающимся.

— Извините, что вышло так, как вышло. Алексия, Вы как-то предположили, что я храню тайны. И… это правда так. И я не могу Вам всего рассказать.

— Всё нормально, Вы и не обязаны. Я лезла не в свое дело, это неправильно. Это Вы меня извините, пожалуйста.

Губы Германа тронула слабая, но очень теплая и светлая улыбка, от которой внутри что-то ёкнуло.

— Я совершенно не держу на Вас зла или обиды, Алекс. Вашей вины нет ни в чем.

— Спасибо, я… — ни с того ни с сего тело охватило волнение и смущение, я потупила взгляд. — Я тоже не считаю Вас в чем-то виноватым. Наоборот, моя благодарность Вам за все настолько велика, что не знаю, как вообще ее выразить.

К нам подошла официантка с чаем, роллы еще готовились. После этого на некоторое время возникла пауза. Тыкнув пальцем по экрану телефона, я посмотрела, не звонили ли из клиники, хотя звук был включен. Преподаватель выглядел очень задумчиво, он будто собирался что-то сказать, но подбирал слова.

— Алексия, Вы когда-нибудь слышали о том, как детям заранее находят невест и женихов, пока они еще юные? — еще немного помолчав, заговорил он.

— Да. Вроде, так было в старину, но встречается и сейчас в некоторых культурах.

— Если… если не вдаваться в подробности, — Рудницкий тяжело вздохнул и провел рукой по волосам, — то у нас в семье было что-то подобное. Есть определенные традиции… В общем, с подросткового возраста у меня была невеста, с которой мы подходили друг другу согласно определенным традициям. Когда мы стали старше, невеста превратилась в жену.

— Оу… — я была крайне удивлена, нечто подобное никак не ожидала услышать. — А Вы откуда? Это что-то религиозное или связано с каким-то географическим местом? Как так вообще сложилось?

Герман нахмурился и покачал головой.

— Это всё неважно. Так получилось.

На эти вопросы человек просто не хотел отвечать. Странно и любопытно, но он имел право не рассказывать то, что не считал нужным. Поэтому я просто кивнула. Герман продолжил:

— Став старше, я как-то переосмыслил многое в жизни, отдалился от семьи и от культуры нашего народа в целом. Это возымело свои последствия, разумеется. Жену же я никогда не любил. Нет, она потрясающая женщина, очень хорошая, — поспешно добавил он, подняв ладони, — но просто не чувствовал с ней никакого родства, понимаете?

— Да, такое бывает.

Вообще, стало ужасно интересно, что же за происхождение у Рудницкого, о каком народе и культуре он говорит, но снова спрашивать было бы очень неэтично, нетактично и невежливо.

— В какой-то момент я изменил многое в своей жизни. В том числе, поговорил с женой, попросил пожить отдельно. По факту, мы все еще в браке, по всем законам и порядкам, но сейчас не вместе.

— А она Вас любит?

— Не знаю, — Герман пожал плечами, — она очень верна традициям, воспринимает все это очень серьезно. Не думаю, что она вообще когда-то думала о любви или нелюбви, потому что все уже было решено, все было четко и ясно. Я – её муж, она – жена, мы вместе, у каждого своя роль.

Да уж, звучало все это неприятно и неправильно, какой-то каменный век.

— И как она отнеслась к Вашей просьбе?

— Разъехаться и не вести тот быт, который должны были?

— Да.

— Предположите, — он усмехнулся.

— Ясно.

Нам принесли роллы. Беседа помогла немного отвлечься, а еда выглядела настолько красиво и аппетитно, что я все-таки соблазнилась, взяла китайские палочки и ухватила один особенно привлекательный теплый ролл с золотой корочкой, коричневым соусом и какой-то хрустящей растительностью сверху. Боковое зрение уловило мягкую улыбку Рудницкого. Черт, временами этот мужчина был слишком милым!

— Очень вкусно, спасибо Вам, Герман.

— Пожалуйста.

Вслед за первым, в рот отправились и другие виды роллов. Захотелось попробовать все. Когда желудок наполнился, я промокнула губы салфеткой, сделала пару глотков чая и посмотрела на Рудницкого.

— Получается, у Вас тоже семейная сторона жизни веселая и травматичная?

— Отчасти, да.

— Мне это знакомо. Нет, изначально все было хорошо, а потом моя мать просто начала творить какую-то ерунду.

— Вы это не раз упоминали, но подробно никогда не рассказывали, что именно произошло.

Из груди вырвался тяжелый вздох. Не любила я рассказывать эту часть биографии, но раз Герман поделился со мной историей про жену, пусть и пропустив некоторые моменты, было бы честно сделать то же самое и все же рассказать ему про мать. Он потянулся за роллом, но не сводил с меня ожидающего взгляда.

— Если кратко, то она изменила отцу, — вяло начала я. — Но не просто изменила, а начала встречаться с его бывшим лучшим другом. А бывшим этот друг стал из-за какой-то масштабной ссоры на фоне работы. Они с отцом были партнерами в бизнесе или вроде того.

— Да уж, неприятно, должно быть.

— Это был очень тяжелый и болезненный разрыв. Просто ужасное время. Но самое мерзкое, что тот мужик поставил ей ультиматум, запретил общаться со мной под угрозой расставания. Между родной дочерью и левым мужиком она выбрала левого мужика.

Ладно, мама имела право уйти от мужа, развестись, такое бывает. В конце концов, иногда люди понимают, что ошиблись с выбором партнера, даже спустя много лет. Но как она могла бросить ребенка?

— Не знаю, что и сказать… — растерянно произнес Герман. — Очень жестоко с её стороны по отношению к дочери. Даже не представляю, чем она руководствовалась, совершая такой поступок.

— Должно быть, того мужика она любила сильней, чем меня, — пожала я плечами. — У меня было такое прекрасное и счастливое детство, а потом жизнь превратилась в ад. Физрук, уход мамы из семьи, алкоголизм отца, потом его смерть. Потом я лишилась дома, если бы не Вы, не представляю, что было бы, а теперь еще и с Ночью такое приключилось.

Рудницкий вопросительно нахмурился.

— Физрук? — переспросил он.

Черт. Вот это я точно не собиралась рассказывать, причем, никогда. Просто случайно ляпнула, потому что к слову пришлось.

— Да так, отдельная история. В школе были некоторые проблемы, — отмахнулась я.

Герман кивнул, соглашаясь пропустить этот момент, но по глазам было видно, что внимание он на этом заострил. Но почему? Физрук и физрук, мало ли, что там произошло? Хотя Рудницкий явно обладал потрясающим чутьем, его проницательность порой даже пугала.

Зазвонил телефон, на экране высветился номер ветеринарной клиники, и я в то же мгновение судорожно его схватила. Дрожащими пальцами нажала на зеленую трубку и поднесла к уху. Сердце замерло, дыхание на время остановилось. Девушка на другом конце линии сообщила, что операция прошла успешно, и котик потихоньку отходит от наркоза.

Тело охватило волной облегчения. Ночь в порядке.

Закончив разговор с врачом, я поспешила поделиться радостной новостью с Германом, тот искренне улыбнулся.

— Прекрасно. Вот видите, я же говорил, что все будет хорошо. Всё, выдыхайте, Алексия. Завтра днем его заберем.

Мне ужасно захотелось обнять мужчину. Сесть рядом с ним, уткнуться в теплую шею, обвить руками крепкий торс, почувствовать, как он дышит, как бьется его сердце. Захотелось, чтобы он погладил меня по волосам, чтобы его широкая ладонь легла на спину и сильней прижала к нему.

Осознав эти мысли и то, что все это время странно смотрела в область его груди, я встрепенулась. Понятно, что просто устала и перенервничала, понятно, что просто нуждалась в ласке и поддержке. Но жаждать прикосновений к этому мужчине… нет, перебор.

— Всё нормально, Алекс? — глубокий голос Германа заставил вздрогнуть. — Выглядите очень встревоженной. Всё же уже позади, расслабьтесь.

— Да-да, просто еще не отошла от пережитого. Всё нормально.

Почему-то тупое желание подсесть к нему поближе не отпускало. И это мне очень сильно не нравилось.

— Я на минутку, — сказала я, вставая из-за стола.

Холодная вода из крана в дамской комнате помогла освежить лицо и хоть немного прийти в себя. Либо порыв обнять Рудницкого и правда ослаб, либо просто удалось его подавить и игнорировать. Главное, что эти глупости из головы ушли.

В машине мы не разговаривали, но если Герман был просто спокойным и сосредоточенным на дороге, то я ощущала себя дважды выжатым лимоном после всей этой эмоциональной мясорубки. Тело растеклось по сидению, взгляд непроизвольно цеплялся за мелькающие фонари, деревья и дома. Хотелось спать, я бы и вырубилась прямо в машине, но слишком уж поднялся уровень тревожности. Чувство непонятного, приглушенного, но перманентного страха не отпускало, вдобавок еще волнами накатывало одиночество и ощущение собственной беспомощности. Мир вдруг стал казаться не просто огромным, но и враждебным, холодным, абсолютно чужим. Так еще и душа начинала рваться на куски, стоило только подумать о перепуганном и растерянном котике в стационаре. Ночь наверняка не понимал, где он, почему он один в незнакомом месте, и почему ему так плохо.

Обернувшись на Германа, я постаралась напомнить себе, что не одна. Он был рядом, он уже помог и еще поможет, если потребуется. Кроме него также у меня были подруги. Да, мы с Катей сильно отдалились, но были и другие хорошие девчонки в списке друзей. Вот только последнее время мы почти не общались, разве что, с Эвелиной время от времени.

“Я не одна. Я в безопасности. Все нормально. А Ночь мы завтра заберем”, — крутила в голове, как мантру. Вроде, немного успокаивало, но тревожность не снижало. Попытки глубоко и медленно дышать тоже ни к чему не привели. Хотелось скулить.

— Алексия, Вы в порядке? — учтиво поинтересовался Герман, будто прочитав мысли.

— Да… Да, просто как-то не по себе, — я помотала головой и повыше села в кресле. — Какие планы у Вас на оставшийся вечер? Сразу спать ляжете?

Машина угодила колесом в яму, нас здорово встряхнуло.

— Думал прежде книгу почитать. А Вы что-то хотели?

— Хотела попросить налить того волшебного чая, если можно. Спать хочется жутко, но из-за тревожности, чувствую, снова прокручусь в кровати всю ночь.

— Да, конечно, — кивнул Рудницкий. — Еще можно выпить пару таблеток успокоительного для простых смертных. У меня оно, вроде, оставалось.

— Хорошо, спасибо. А что Вы сейчас читаете? — Мне правда было очень интересно. В голове проскользнуло несколько догадок, что мог бы читать такой человек, как Герман, но он ответил быстрее, чем сформировалось какое-то конкретное предположение.

— “Граф Монте-Кристо”. Давно в библиотеке лежит, но руки все никак не доходили, а говорят, хорошая вещь.

Вполне себе подходящий ответ. И не неожиданно, но и не слишком ожидаемо. Старая добрая классика. Конечно, я бы скорее поставила на что-то умно-философское из категории “не для всех”, возможно, “Как говорил Заратустра” Ницше, или на какой-то кровавый триллер-боевик. Впрочем, с профессией Германа нельзя забывать и про детективы. Но Дюма тоже подходил… Меньше, но подходил.

— Ой, я читала года три назад. Интересно, но объемненько, конечно. Обычно избегаю “кирпичи”, они морально на меня давят, но сюжет интересный и слог отличный.

— Это же история о гениальной и красивой мести?

— Да, можно и так сказать. Но это не триллер.

Бросив на меня быстрый взгляд, Рудницкий слегка улыбнулся, но сразу же снова стал смотреть на дорогу. Мы уже почти подъехали к дому, пейзаж за окном теперь состоял только из леса и ночного неба.

— А “Всадника без головы” читали? — В этот раз вопрос был ради вопроса, просто нужно было чем-то перекрыть странное неприятное чувство, возникшее между животом и солнечным сплетением.

— В юношестве.

— Это одна из моих любимых книг, хоть и не фэнтези. Слишком уж много там страстей, это не может оставить равнодушным.

Герман пожал плечами.

— Я уже ничего оттуда не помню, кроме пары отдельных моментов. Надо будет перечитать, в библиотеке эта книга точно есть.

Вспомнились огромные книжные шкафы в кабинете преподавателя, полностью заставленные книгами. Интересно, что еще там было помимо классики? Герман сам собрал все эти книги или они передавались по наследству? Можно было бы просто спросить, но не хотелось лишний раз напоминать об истории с кабинетом и всем, что с этим связано.

Мы свернули с главной дороги, до дома оставалось чуть-чуть. Это расстроило. Уж лучше в машине, но рядом с кем-то, чем одной в комнате в компании с тревожностью и одиночеством. И даже Ночь рядышком не ляжет…

Вдруг в голову пришла отличная мысль, которую я решила озвучить сразу, даже не обдумав как следует.

— Герман, а Вы не почитаете мне книгу вслух, если, конечно, Вы не планировали почитать её именно в уединении? Не хочется быть одной в комнате, без кота совсем тоскливо.

Только после того, как это прозвучало, стало ясно, как странно, неловко и по-детски выглядит моя просьба. Осмысли я это получше, напомнила бы себе, что Рудницкий – преподаватель и работодатель, а не друг, что он и так потратил на меня весь вечер, и после этого точно о подобной ерунде не стала бы просить.

Герман, как назло, слишком надолго задумался. Наверное, подбирал слова для вежливого отказа и напоминания мне моего места.

— Да, хорошо, — согласился он. На удивление.

— Правда? — вырвалось у меня.

Мужчина вскинул брови и кивнул, как бы говоря “почему нет?”.

Глава 12

Устроившись поудобней, я завернулась в одеяло и посмотрела на Германа. Тот сначала аккуратно опустился на краешек кровати, но, задумавшись на секунду, все же полностью сел на свободную половину, вытянув ноги и облокотившись спиной об изголовье. Забавно, что мы оба были одеты очень похоже – черные футболки без рисунков и серые спортивные штаны, почти футбольная команда, только моя футболка была свободной, а его – красиво облегала выраженные мышцы. Преподаватель привычным образом зачесал назад волосы и надел очки. На его лице снова росла густая щетина, уже почти что перешедшая в короткую бороду.

За окном лил дождь, капли с грохотом ударялись о стекло и деревянную стену. К этому шуму еще добавлялись завывания ветра, а ведь совсем недавно на улице было тихо, погода испортилась просто в мгновение, но мне так даже нравилось: я в тепле и уюте, в большом крепком доме, рядом сильный мужчина, собирающийся читать мне книгу в свете желтоватой лампы. Романтично. Правда, настроение тут же портилось, стоило только вспомнить о котике, ночующем в стационаре... Бедный малыш.

Герман коротко откашлялся, после чего сказал:

— Не помню, когда последний раз читал вслух. Надеюсь, не разучился.

Повернувшись на бок, я обняла одеяло обеими руками, запихнув его уголок под голову, и приготовилась слушать.

— Двадцать седьмого февраля тысяча восемьсот пятнадцатого года дозорный Нотр-Дам де-ла-Гард дал знать о приближении трехмачтового корабля «Фараон», идущего из Смирны, Триеста и Неаполя. — Голос Германа звучал негромко и ровно, низкий глубокий тембр наполнял комнату, разливался по ней, словно мед, сладкий и тягучий. — Как всегда, портовый лоцман тотчас же отбыл из гавани, миновал замок Иф и пристал к кораблю между мысом Моржион и островом Рион…

Было сложно концентрироваться на тексте, Рудницкий забирал все внимание на себя. Точнее, его умиротворяющее чтение и его красивейший голос. Как вникать в сюжет, когда наслаждаешься этим, как мелодией? Прикрыв глаза, я полностью погрузилась в слушание истории, стараясь все же улавливать суть, а не думать лишь о том, как волшебно это звучит.

— …он благополучно прошел пролив, который вулканическое сотрясение некогда образовало между островами Каласарень и Жарос, обогнул Помег и приближался под тремя марселями… — продолжал читать Герман.

Окунуться в роман по-прежнему упорно не получалось, так как теперь стало интересно, а как преподаватель выглядит в этот момент? Насколько внимательно смотрит на страницы? Расслаблен или нет? Его уже поглотили буквы, или на лице пока читается скука? Ладно, это было еще самое начало книги, причем, очень хорошей, но пока тот, кто ее читал, вызывал больше интереса, чем то, о чем рассказывал автор. Да простит меня Александр Дюма. Открыв глаза, я легла чуть повыше и немного развернулась – так, чтобы лучше видеть Рудницкого.

— …Безотчетная тревога, витавшая над толпою, с особой силой охватила одного из зрителей, так что он не стал дожидаться, пока корабль войдет в порт…

Мужчина сидел расслабленно, держал книгу двумя руками, но пальцы сильно не сжимал. В отличие от меня, кажется, уже был внутри истории, однако особого интереса и азарта в глазах не виднелось – читал спокойно. Начало там довольно ровное, но через пару страниц сюжет уже должен захватить. Захватить Германа. Ну, может, и меня тоже.

Пока же я думала не о Дантесе и Морреле, а о внешности человека, которого продолжала разглядывать.

— …Прибыл в целости, господин Моррель, и, я думаю, в этом отношении вы будете довольны…

Всё-таки, Герман был очень красив. Черты лица такие четкие, правильные, аккуратные. Достаточно мужественный и даже немного брутальный, но с нотками какой-то теплой трогательности. Если внимательно приглядеться, то становилось ясно, что внешнее отражает внутреннее. По лицу и по взгляду Германа было видно, что он добрый, готовый прийти на помощь и искренне посочувствовать, но, при этом, серьезный, уверенный и временами жесткий мужчина. И очень умный, разумеется. Он мог быть милым и, наверное, даже ласковым, но также мог быть холоден, резок и жесток. Это четко отражалось во всех его чертах и движениях.

С первых дней знакомства я чувствовала притяжение, чувствовала тепло и надежность, исходящее от этого человека, но что-то в нем пугало и отталкивало. С течением времени эта двойственность натуры не перестала ощущаться, просто теперь воспринималась немного иначе.

И до сих пор это одновременное притяжение и отторжение оставалось загадкой. Как оно совмещалось? Герман словно был магнитом, состоящем сразу из двух частей – одна из которых со знаком плюс, а другая со знаком минус.

Так как я продолжала думать о Рудницком, а не вникать в текст, смогла осознать, что он перестал читать и обратился по мне, только благодаря собственному имени и смене интонации.

— Алексия, не то чтобы Вы меня этим смущали, но все-таки немного неловко читать, когда на тебя смотрят так внимательно и в упор, — немного озадаченно произнес он, скосив на меня глаза.

Кровь тут же прилила щекам и я поспешно отвела взгляд.

— Извините, просто задумалась.

— Ничего страшного. Мне читать дальше? Вам интересно?

— Да-да, конечно, — поспешно произнесла я, — я слушаю.

— Все мы смертны, и надо, чтобы старые уступали место молодым, – иначе все бы остановилось… — продолжил Герман.

Новая попытка сконцентрироваться на романе. В этот раз более удачная. Я снова закрыла глаза, перестала развивать ненужные мысли и начала вникать в диалог персонажей. Корабль, вроде как, причалил, люди обсуждали какие-то свои дела и смерть капитана, мне же хотелось скорее дойти до любовной линии. Изначально мы с преподавателем договорились, что он будет читать вслух, а я постараюсь под это уснуть, после чего он тихо выйдет из комнаты и уйдет к себе. Но, во-первых, сна пока не было ни в одном глазу, во-вторых, если память мне не изменяла, всякие романтические описания появлялись почти в начале, так что долго ждать не пришлось бы.

— Отец мой горд, и если бы он даже нуждался во всем, то ни у кого на свете, кроме бога, не попросил бы помощи…

Эта цитата, прозвучавшая из уст Рудницкого, зацепила, чего не было при самостоятельном прочтении. “Ни у кого на свете, кроме бога, не попросил бы помощи”. Пару лет назад я бы с уверенностью сказала, что такая же. Попросить помощь? Да никогда. Как только в семье начались проблемы и произошла мерзкая история с физруком, а иначе, кроме как мерзкими, события в его квартире и потом в тренерской не назвать, я полностью закрылась в себе. Разочаровалась в мире и людях, погрузилась в книги и решила, что никогда ни на кого не буду полагаться, буду сама решать все проблемы и надеяться только на себя. Потому что все остальные могут обмануть, уйти, обидеть и предать. Конечно, с течением времени боль притупилась, что-то забылось, а юношеский максимализм ослаб, но привычка быть уверенной только в себе и не рассчитывать на кого-то еще осталась.

А теперь в моей жизни появился Герман, и его помощь буквально спасла. Видимо, пришло время пересмотреть свое мировоззрение.

В диалоге персонажей наконец-то настал момент с упоминанием Мерседес, невесты Дантеса. Пусть изобилие романтики и любовных сцен сейчас ждать не следовало, но даже эпизодические описания подобной тематики радовали. Мне всегда нравилось читать что-то про нежные чувства, пусть “женские романы” и были перебором, фэнтези я выбирала исключительно с полноценными любовными линиями. Когда одиночество и нехватка тепла и нежности одолевали, прочтение милых и трепетных сцен приносило хоть какое-то утешение. Ты читаешь описания объятий, поцелуев, признаний, чувств, в голове вырисовываются эти картинки, а мозг думает, что все происходит по-настоящему. И вот, бабочки в животе порхают уже не только у главной героини, но и у тебя.

Да, никакая книжка не закроет все психические потребности, но хоть какие-то эмоции даст. Уже неплохо.

Герман начал читать вторую главу, где Дантес пришел к отцу, значит, Мерседес должна была появиться уже в следующей. Вот только глаза открывать становилось все сложнее, мышцы в теле потихоньку начали расслабляться, лишний раз двигаться не хотелось. С усилием я все же разлепила веки и приказала себе не спать, хоть целью этого занятия изначально и было то, чтобы я спокойно и быстро заснула. Теперь же хотелось растянуть такой уютный вечер на подольше. Но вдруг Герман положил раскрытую книгу на живот и, сняв очки, потер глаза, после чего посмотрел на меня.

— Алексия, извините, но я засыпаю. Буквы уже плывут, не могу читать.

По всему телу волной прокатилась грусть вперемешку с разочарованием. Я расстроилась, но виду не подала.

— Да, конечно, я понимаю, — мой голос звучал очень сонно, — спасибо большое. Вы очень здорово читаете, Вам бы аудиокниги озвучивать. Приятно слушать, и действительно успокаивает.

— Спасибо. Жаль только, что Вы не уснули.

— Думаю, я сейчас усну. Глаза уже слипаются.

— Ну, хорошо, — он закрыл книгу, не вложив между страниц закладку, и посмотрел на меня. — Тогда я пойду?

— Да. Спасибо еще раз. Спокойной ночи, — ответила я вслух, хотя в голове было совсем другое.

«‎Попроси его остаться. Попроси лечь с тобой. Пусть он не уходит!»‎ — настойчиво требовал внутренний голос, но остался проигнорированным.

— Спокойной ночи, Алексия. Спите крепко.

Рудницкий встал с кровати и пошел к выходу из комнаты.

«‎Нет! Нет, нет, нет! Останови его! Попроси остаться!»‎ — продолжил вопить голос, и на секунду ему удалось меня убедить. Я уже разомкнула губы и слегка приоткрыла рот, чтобы остановить Германа, тот будто что-то почувствовал, так как в этот момент замедлил шаг, но, вовремя придя в себя, я встряхнула головой и выбросила это бред из сознания. Преподаватель покинул комнату, не оборачиваясь, и мягко прикрыл за собой дверь.

Сон как рукой сняло. Мозг снова пробудился, и начался этот внутренний полудиалог–полумонолог.

Нет, мне не нравился Рудницкий, как мужчина, это бред. Во-первых, он сильно старше, во-вторых, мой преподаватель, в-третьих, еще и какой-то загадочный и странный. А что тогда это было? Сначала желание обнять в ресторане, потом мысли во время чтения о том, какой у него волшебный голос и какой он красивый, затем этот внутренний голос, озвучивший скрытое желание, чтобы он лег спать со мной. Что это за ерунда? Это то, чего я боялась, с чем должна была быть осторожна. Человек обо мне позаботился, оказался рядом во всех сложных ситуациях, помог и поддержал. Нормально, что в такой непростой и тяжелый период психика решила найти утешение в нем во всех смыслах. Очень часто влюбленность образуется в подобных обстоятельствах, об этом следовало помнить и контролировать. Хотя, в целом, у меня это получалось. Подумаешь, мысли. Мысли – это еще не действия. Не обняла же? Не обняла. Не попросила лечь спать вместе? Не попросила. А отметить красоту объективно красивого человека и приятность объективно приятного голоса – это вполне адекватно.

Он – привлекательный мужчина, опять же, оказавший помощь и проявивший заботу. Я – молодая девушка в сложной ситуации, которой одиноко, у которой не закрыты потребность в любви и ласке. Нормально и вполне естественно заглядываться на него при таких условиях. Соответственно, те мысли и порывы также вполне естественны и нормальны. Просто надо контролировать. Просто надо помнить, что не может идти и речи ни о какой влюбленности, влечении и прочих таких вещах. Вот когда встану на ноги, когда все наладится, тогда и встречу какого-нибудь хорошего, подходящего мне парня, тогда и будет правильная влюбленность. Сейчас же главным было сохранять холодный ум, самоконтроль и вести себя подобающе, в конце концов, я уже давно выросла из пятнадцатилетней школьницы и могла трезво мыслить и здраво поступать.

В конечном итоге усталость и успокоительное взяли своё, и я уснула. Но сон был беспокойный.

Глава 13

Следующие две недели оказались тяжелыми и крайне неприятными. После операции пришлось возить Ночь на инъекции аж дважды – утром и вечером, каждый день, а это было ужасным стрессом как для кота, так и для меня. Иногда помогал Герман – отвозил в клинику и удерживал малыша в кабинете, ограждая меня от жуткого зрелища того, как котик орет, вырывается, и как порой из катетера капает кровь. Иногда же приходилось вызывать такси и в кабинете справляться в одиночку или просить о помощи санитаров. Вид Ночи в медицинской попоне, потерявшего аппетит и интерес ко всему вокруг, просто уничтожал, чувство вины перед беззащитным животным душило.

Всё лечение с учетом такси обещало вылиться в огромную сумму, какие-то сбережения были, но их не хватило бы. Герман не стал предлагать деньги в открытую, а подкидывал элементарные, маленькие подработки, которые оплачивал в двадцать раз выше, чем реально следовало бы. Неловко, конечно, он же не обязан, но и отказаться от этих денег я не могла — надо было лечить питомца.

На этом проблемы не заканчивались. Мало того, что мое состояние изо дня в день оставалось просто убитым и нервная система начинала сдавать, так я еще и максимально много делала по дому: убиралась, наводила уют, старалась готовить сложные и интересные блюда, чтобы хоть чем-то отплатить Рудницкому за услуги. Помимо этого пыталась дописать выпускную квалификационную работу для университета и полностью выкладывалась в юридической работе. И все бы ничего, но добивало эмоциональное состояние Германа. Мужчина закрылся в себе, постоянно выглядел грустным, вымотанным и злым. Он не рассказывал, что происходило в его жизни, уходил почти от всех вопросов, да и большую часть времени в принципе мое существование игнорировал. Видимо из-за вечного стресса заметно похудел. В тот день, когда мы с ним ужинали впервые, он выглядел крепким, плотным, здоровым, просто ягуар. Теперь же щеки немного впали, отчего скулы стали выраженными, взгляд потух, мышцы никуда не делись, но тело уже не выглядело таким мощным. Хотелось как-то помочь, поддержать, но что я могла?

Маньяка так и не поймали, тот продолжал убивать. Каждый раз вечером на улице накатывало чувство тревоги и уязвимости, не покидали мысли, что я могу оказаться следующей, хотя вероятность и не была так уж велика.

К счастью, странные порывы по отношению к Герману больше не накрывали, бывали редкие эпизоды с желанием прикоснуться к нему, как-то выразить теплое отношение и расположение, но жить они не мешали. Осознавание того, что всё это не было влюбленностью, успокаивало. Главное, что речь не шла о романтических чувствах, остальное все ерунда.

На самом деле, физический контакт с Рудницким, точнее, представления этого контакта, наоборот пугали. Да, порой хотелось к нему прикоснуться, хотелось его обнять, но совершенно не хотелось, чтобы он трогал меня. А если говорить о чем-то большем, чем объятия, то это вообще вызывало страх и отторжение. Оно и к лучшему.

Дважды я ловила на себе внимательный, задумчивый и будто бы нежный взгляд Германа. Это вызывало мысли из серии “а вдруг я ему нравлюсь?”. Но, нет, все это не имело никакого отношения к чувствам мужчины, просто кому-то очень хотелось, чтобы её любили, чтобы она нравилась, вот мозг и выдавал желаемое за действительное.

В общем, не самый приятный период жизни скатился в совсем отвратительный. Один раз за две недели лечения кота я выбралась погулять с подругами, хоть немного развеялась и расслабилась, вот только терапевтический эффект длился недолго.

Когда Ночь поправился, и мы получили хорошие результаты анализов, показалось, что теперь можно хоть немного выдохнуть. Самое страшное и правда оказалось позади, но жизнь к лучшему, видимо, не собиралась меняться.

Обычный, можно сказать, типичный поздний весенний вечер. Погода стояла хорошая и теплая, я даже открыла на кухне окошко, впустив в дом свежий влажный воздух с запахом леса. Герман сидел в гостиной с ноутбуком на коленях, это был первый случай за долгое время, когда он работал не в кабинете. Ночь спал на ступеньке лестницы. На душе стало полегче и посветлее от того, что преподаватель наконец-то был рядом, а то уже начало казаться, что живу с призраком. Пару раз он просил меня уехать из дома, так как ждал гостей. Неизвестно, кто именно к нему приходил, может, те самые старые знакомые, может, какая-нибудь женщина. Последнее ревности не вызывало, что в очередной раз подчеркивало, что нет у меня к нему никаких особых чувств.

Заварив свежий чай с сосновыми побегами в чайничке и оставив его настаиваться, я накинула легкий вязаный кардиган и присела с книгой за обеденный стол. Но чуть позже планировала уйти к Герману, точнее, тоже в гостиную. Несмотря на сохраняющееся ощущение опасности, исходящее от этого загадочного мужчины, чувство защищенности и спокойствия рядом с ним преобладало. Я вывела для себя формулу, которая помогала оставаться в максимальном комфорте – нужно было находиться с Германом в одной комнате, садиться так, чтобы видеть его, но, при этом, сохранять весьма большую дистанцию.

Новая книга не особо захватила мое внимание, под интересной обложкой оказалось скрыто достаточно затянутое и нудное чтиво, хоть и с интересной задумкой. Описание платья девушки автор мог растянуть чуть ли не на страницу. К сожалению, не вся литература о вампирах и прочих созданиях ночи была качественной и классной. Далеко не вся. Зажав книжку в подмышке, я разлила теплый ароматный напиток в две большие кружки и пошла в комнату. Герман не отлипал от экрана, в таком положении он находился уже часа два, если не дольше.

— Эм, привет, могу Вас отвлечь? Или попозже подойти? — тихо спросила я, остановившись рядом с диваном.

Рудницкий поднял на меня зеленые глаза. Сначала взгляд был задумчивый и затуманенный, мысленно мужчина находился явно не здесь, но уже через мгновение прояснился.

— Нет, садись, — сказал он, откладывая ноутбук. Сильно потерев глаза, Герман откинулся на спинку и взял из моих рук один чай. — Спасибо, Алексия.

— На здоровье. Как у Вас дела? Как настроение?

— Всё в порядке, только работы много.

— Новый юридический проект?

— Угу, — преподаватель кивнул и сделал пару глотков.

Держа кружку в двух ладонях, я наслаждалась приятным теплом от ее стенок.

— Вы выглядите очень уставшим, может, могу чем-то помочь? У меня сейчас есть время.

— Нет, не нужно, спасибо, — его серьезное лицо тронула мимолетная вежливая улыбка. — Диплом дописали?

Я сжала губы в одну линию и, выразительно глянув на Германа, приподняла брови.

— Нет еще.

— Ну вот, займитесь лучше этим.

Мы немного поговорили о моей выпускной работе, я поныла о том, как устала и не хочу всё это писать, что с трудом разобралась с тем, как вообще делать вторую часть, Герман же выслушал и дал несколько действительно полезных советов. Несмотря на то, что беседа шла довольно легко и оставалась поверхностной, он все равно держался холодно и отстраненно. Было тяжело на это смотреть.

Вдруг внутри все сжалось, пульс моментально ускорился, и я реализовала внезапно вспыхнувшее, абсолютно импульсивное, яркое желание. Чуть наклонившись вперед, я сжала руку мужчины, лежавшую на его колене. Удивленный и озадаченный взгляд Германа тут же перескочил на меня. Я почувствовала, как к щекам хлынула кровь, потом ощутила испуг.

Зачем я это сделала?

— Всё образуется, чтобы сейчас не происходило, это не навсегда. Знаете, как говорят, после дождя бывает радуга или что солнце однажды обязательно выйдет из-за туч. Я вижу, что у Вас что-то происходит и что Вы переживаете по этому поводу, но Вы точно со всем справитесь. Вы очень умный и сильный мужчина. Не будет черная полоса длиться вечно, мне самой бывает сложно в это верить, но это правда. Не унывайте только, — как бы я ни старалась выглядеть невозмутимой и говорить спокойно, голос все равно немного подрагивал. Да и мысли с трудом удавалось облачать в слова, потому что все внимание было сконцентрировано на том, как горит ладонь от прикосновения к Герману.

Всё это время тот внимательно слушал, не шевелился и продолжал смотреть встревоженно и непонимающе. Лишь после последней фразы его взгляд немного смягчился. Чуть заметно, но искренне приподняв уголки губ, Рудницкий ответил:

— Спасибо за поддержку, милая Алексия. — В приглушенно-зеленых глазах заплескалось тепло, отчего мое дыхание на миг сбилось. — Период действительно непростой, но я справлюсь. Спасибо.

Коротко кивнув, я уже почти отпустила его руку, импульс успел пройти, мышцы напряглись, доля секунды – и контакт бы прекратился, но именно в эту самую последнюю долю секунды Герман вдруг быстро развернул ладонь, и теперь уже он держал меня за руку. Сердце замерло. Затем всего одно, короткое движение – преподаватель лишь слегка провел большим пальцам по коже, как дыхание уже совсем перехватило. Подняв взгляд, я оказалась в плену неземных, нечеловеческих глаз. Казалось, воздух вот-вот заискрится.

Вдруг тишину разорвал истошный пронзительный визг, мы с Рудницким одновременно вздрогнули. Ночь тоже проснулся, ошалевшими глазами он смотрел на дверь. Кого-то убили? Убил маньяк? Тот самый? И, судя по громкости звука, прямо у нас на участке. Перепуганная и ничего не понимающая, я уставилась на Германа. Он уже отпустил мою руку, а мне же теперь как никогда хотелось схватиться за него снова.

— Здесь будь, — бросил мужчина и поспешно встал на ноги.

— Нет, Герман, погоди, — воскликнула я, вскакивая следом.

— Тут останься, я сказал.

Рудницкий моментально оказался у двери и вылетел на улицу. Сбросив с себя оцепенение от страха, я побежала на кухню, схватила самый большой нож из подставки и бросилась следом за преподавателем. Оглядевшись, увидела, что он склонился над чем-то около ворот, больше никого рядом не было. Намертво вцепившись в нож и озираясь по сторонам, я быстрым шагом направилась к нему.

— Сказал же, чтобы не ходила, — скорее уставшим, нежели рассерженным голосом произнес Герман, не оборачиваясь.

Стоя за его спиной, я никак не решалась взглянуть на что-то лежащее на плитке. Боялась увидеть юную девушку или парня с растерзанной шеей. В нос бил теплый металлический запах.

— Ага, и оставить тебя один на один с маньяком? Не сомневаюсь в Вашей силе и способностях, но все же.

Рудницкий распрямился и глянул на меня, заметив нож, зажатый в моей руке, он вскинул брови, вздохнул, но ничего не сказал. Немного помолчал, затем развернулся обратно к телу и прошептал:

— Отвага и слабоумие…

Я пропустила это мимо ушей. Сделав шаг вперед, все-таки выглянула из-за его плеча и тут же отскочила назад, зажав свободной ладонью рот.

— Иди в дом, — безэмоционально произнес Рудницкий.

— К-кто это сделал?

— Не знаю.

Прямо перед воротами на участке Германа лежала огромная черная… выпотрошенная собака. Рассмотреть не успела, но в луже крови рядом с ней точно валялись внутренние органы. Судя по душераздирающему визгу, который мы слышали совсем рядом, убили ее как раз на этом месте. Пару минут назад. И убийца все еще оставался неподалеку.

Почувствовав на себе взгляд, я принялась снова оглядываться, выставив вперед нож. Всё тело охватил животный страх.

— Алексия, я тебя прошу, иди в дом и закрой дверь. Я всё тут уберу и приду. Пожалуйста, иди. Не на что здесь смотреть.

Входную дверь я оставила распахнутой. Ночь сидел один в доме. В голове моментально вспыхнула картинка, как человек притаился где-то в комнате. Страх накрыл новой волной, сначала испугалась за питомца, потом и за себя, когда представила, как маньяк набросится из-за спины. Вдруг он специально выманил Рудницкого? Потом представила, как я ухожу в дом, а в этот момент кто-то нападает на Германа.

Мозг уже вовсю прокручивал кадры из просмотренных слэшеров. Застыв на месте, словно статуя, я не понимала, что делать.

Герман глубоко вдохнул и, глянув на меня, рявкнул:

— В дом уйди, мать твою!

Его глаза сияли нехорошим светом, идущим словно изнутри. По коже прошли мурашки. Выбора не было, пришлось послушаться.

Аккуратно заглянув в гостиную, я убедилась, что посторонних нет, и, не выпуская ножа из рук, отправилась искать кота. Ночь сидел у входа в комнату и выглядел настороженным. Несмотря на приказ Германа, я не могла оставаться в доме, просто не могла – боялась за себя и за него. Взяв кота на руки, накинула куртку, надела кроссовки и вышла на улицу. Рудницкий запихнул тело собаки в большой мешок, после чего отправился в сарай за чем-то еще. Я последовала за ним.

— Не ругайся только, хорошо?

Мужчина не ответил.

— Мне страшно одной в доме и страшно за тебя, что ты один на улице. Можно я побуду рядом? Пожалуйста.

— Ладно.

Набрав в ведро воды, Герман аккуратно смыл кровь, но в стыках серых плиток все еще оставался бордовый цвет. Металлический запах вызывал тошноту, один только взгляд на то, как красно-оранжевая вода стекает на землю, заставлял желудок сжиматься. И это я еще старалась не смотреть на черный мешок и не думать о его содержимом.

— Куда ты ее потом?

— В лес.

— Закопаешь?

— Нет, земля холодная, только сверху нормально оттаять успела. В кусты закину.

Стало грустно, что бедную собачку даже не похоронят нормально. От осознавания того, насколько ужасной была ее смерть, на глаза навернулись слезы.

Герман ухватился за мешок и потащил его к калитке, к горлу тут же подкатил ком, но я снова подавила тошноту.

— Я с тобой!

— В лес? — бросил он из-за спины.

Как назло, Ночь заерзал в руках, испугавшись, что он вырвется, шуганётся от чего-нибудь и убежит, я решила отнести его обратно в дом.

— Да, только погоди, я кота отнесу. Не уходи без меня, все равно за тобой пойду.

— Лекси, пожалуйста, я выкину собаку в ближайшие кусты и вернусь, — Герман устало вздохнул.

Я заколебалась.

— Ну, ладно, только калитку не закрывай, мы тут будем стоять.

— Нет, в дом иди. Не обсуждается.

— Герман…

Он меня перебил.

— Алексия, я тебя умоляю, я безумно устал, сделай, как я прошу. Зайди в дом. Пожалуйста.

— Хорошо.

В дом-то я зашла, как Рудницкий и просил, но дверь не закрыла, а стояла у входа и смотрела на распахнутую калитку. В моей руке снова был нож. Лишь когда Герман шагнул на участок, теперь уже без мешка, получилось облегченно выдохнуть. Перешагнув порог, он запер дверь на оба замка.

— Прозвучит странно, но, пожалуйста, давай убедимся, что дома никого нет?

Мужчина кивнул. Его лицо не выражало ничего.

Мы вместе обошли все комнаты, только в кабинет преподаватель один заглянул, Ночь всё это время сидел у меня на руках, было страшно его отпускать. Только когда мы убедились, что внутри никого нет, а дверь и окна заперты, я спокойно поставила кота на пол.

Рудницкий обессиленно рухнул на диван.

— Вы знаете, кто это сделал? — спросила я, присев рядом с ним.

Хоть Герман и вымыл руки, под двумя ногтями у него были красные полосы. Меня снова затошнило.

— Не хочу сейчас об этом говорить.

— Значит, знаете…

— Алексия, никогда не лезь в то, во что тебе лезть не надо. Ради своей же безопасности, — резко сказал Рудницкий.

— Если я это видела, значит, я уже в это втянута.

— Нет, тебя это даже близко никаким боком не касается.

Его взгляд был мрачным и тяжелым, он смотрел прямо перед собой.

— А Вас это напрямую касается?

Герман промолчал, его лицо стало еще более злым и недовольным.

— Ответь только на один вопрос, пожалуйста, — чуть слышно произнесла я, — тебе угрожает опасность?

— Нет.

— Хорошо.

— И вообще не думай об этом, ладно? — он посмотрел мне в глаза. — Извини за резкость, но тебя не должна волновать ни моя жизнь, ни моя безопасность, ничего, что связано со мной. Всё. Иди спать.

Я поднялась на ноги.

— Спокойной ночи.

— Погоди, — вдруг остановил Рудницкий. — Планы немного меняются, начни завтра собирать вещи, пожалуйста. В ближайшие дни я помогу тебе переехать в квартиру, о которой говорил. У меня ты жить больше не можешь.

Эти слова прозвучали так резко и холодно, что меня аж будто ледяной водой окатило.

— Что я сделала не так? — этот вопрос язык произнес сам собой.

— Ничего, — взгляд Германа был совсем пустым. — Просто так будет правильно.

Глава 14

Заклеив коробку скотчем, я подняла глаза на Рудницкого, вернувшегося в мою, точнее, уже не в мою комнату, и стоящего у двери. В тот вечер, когда на участок закинули собаку, мужчина побрился, теперь без щетины-бороды и на фоне постоянных стрессов его лицо выглядело совсем уж безжизненным.

— Это последняя.

Он кивнул и сделал шаг вперед, собираясь поднять коробку.

— Только она очень тяжелая, — встрепенулась я, — давайте, может, вдвоем?

Но Рудницкий уже обхватил её с боков руками и без какого либо труда оторвал от пола.

— Я справлюсь, — негромко ответил он, даже не удостоив меня взгляда.

После ситуации с собакой Герман стал холоднее айсберга и окончательно замкнулся в себе. От его дружелюбия, расположенности и теплых проявлений заботы не осталось и следа. И как на это реагировать – было совершенно непонятно.

— Вашей физической подготовке можно позавидовать, — доброжелательно сказала я, после чего изогнула губы в обратной улыбке, — это вызывает уважение.

— Спасибо, — это было сказано все так же сухо.

Рудницкий понёс вниз оставшиеся вещи, Ночь проводил его взглядом, затем посмотрел на меня. Кот с самого утра выглядел встревоженным и беспокойным.

— Всё хорошо, малыш. Скоро будем с тобой вдвоем в новом доме жить, — обратилась я к нему, параллельно закидывая рюкзак на плечо. Потом огляделась, прощаясь с домом, а заодно проверяя, ничего ли не забыла, и присела на корточки, чтобы погладить котика. — Всё будет хорошо, вот увидишь. Полная свобода и независимость. Девчонки будут в гости приходить. — Ночь сидел спокойно, не пытался уйти, но и не урчал. — Так еще и расположение у квартиры очень удобное, тебе-то все равно, а для меня это большой плюс. И не будет никаких незваных гостей и собак. Ну что, поехали? Герман уже ждет.

Подняв питомца на руки, я покинула комнату, к которой успела привыкнуть, и шагнула на лестницу. Настроение было очень смешанным и непонятным. С одной стороны, возможность жить одной в прекрасной квартире со всеми удобствами, при этом, платя за нее копейки, ни от кого не зависеть и ни под кого не подстраиваться, радовала. Даже очень. И благодарность Герману вообще за всё была просто необъятной… но присутствовала и грусть, и тоска. За столько времени я успела привыкнуть и к этому большому, но уютному дому, и к его хозяину, и к нашему образу жизни. Как ни крути, но приятно возвращаться домой, где кто-то тебя ждет, где есть кто-то, кто о тебе заботится. Рядом с Германом было спокойно, даже несмотря на тревогу, которую он вызывал, когда оказывался слишком близко. Я могла не сомневаться, что, если случится что-то нехорошее, то Герман обязательно поможет. И кота в клинику отвезет, и меня поздно вечером встретит, и вообще сделает все, что потребуется, причем, сразу же. Даже книжку на ночь почитает.

Да я и сама привыкла о нем заботиться. Кто теперь будет готовить Рудницкому домашнюю еду, заваривать свежий чай или кофе, спрашивать, как прошел день, и пытаться подбодрить, если что-то расстроило? Каким бы крутым и самостоятельным он не выглядел, этот серьезный брутальный мужчина тоже иногда нуждался во внимании, легких разговорах или поддержке, как любой обычный человек. Я видела, как в загруженные рабочие дни его взгляд переставал быть настолько тяжелым и мрачным после наших совместных ужинов – а всего то требовалось просто дать человеку выговориться, найти нужные слова, чтобы подбодрить, а потом переключить его внимание на что-то более легкое, забавное и интересное.

Бывали дни, когда мы вместе могли глянуть какую-нибудь передачу, видео или серию сериала. Такие ситуации можно на пальцах одной руки пересчитать, но, тем не менее, они были. И Герман разгружался – я начинала болтать всякое, а он включался в разговор, после чего втягивался и сам начинал увлеченно о чем-то рассуждать. Он смеялся с моих шуток. Он отвлекался от работы и проблем. У него аж лицо становилось расслабленнее и моложе после таких посиделок.

Я тяжело вздохнула. Не хотелось признавать, что буду скучать по нему, по совместным походам в магазин, по ужинам, разговорам. Не хотелось признавать, что привязалась к чужому человеку. Увы, но дурацкие чувства не всегда получается игнорировать. Изголодавшись по теплу, заботе, защите и спокойствию, привыкнув со всем справляться самой и в одиночку, теперь было безумно сложно и болезненно снова возвращаться в свой кокон.

Да и Германа оставлять одного в такой сложный период было как-то грустно. Хотя, скорее всего, он во мне не нуждался. Прекрасно справлялся сам до меня, справится и после. Ужины сам приготовит или доставку из ресторана закажет, а поболтает с друзьями или девушку заведет. Как-то глупо было беспокоиться о взрослом, самостоятельном, умном мужчине, являясь для него никем.

Весеннее солнце стояло высоко в небе. В машине мы ехали молча, что совсем неудивительно, но я бы с удовольствием поболтала в последний раз. Ночь мирно лежал на моих коленях, он не дремал и не урчал даже несмотря на поглаживания.

— Мы теперь только на защите диплома увидимся? — решила спросить я, нарушив тишину.

— Я не состою в комиссии, так что меня там не будет, — равнодушно ответил Рудницкий.

— Жаль. С Вами было бы спокойней. Мне всегда как-то спокойней, когда Вы рядом. — Это вырвалось само собой, стало очень неловко. Это явно было лишним и прозвучало странно… но, с другой стороны, почему кому-то вообще должно быть стыдно за искренность?

— Уверен, Алексия, Вы и так отлично выступите.

— Для меня это будет настоящим испытанием. Мало того, что качество работы оставляет желать лучшего, так еще и эти публичные выступления – вообще не моё. Полбеды, если бы в комиссии сидели только наши преподы, а перед незнакомыми людьми я же вообще посыплюсь.

— Вы производите впечатление умной, стойкой и сильной девушки. Думаю, Вы просто соберетесь, выйдете и прекрасно защититесь.

— Спасибо, — даже если это и были лишь дежурные фразы с поддержкой, слышать комплименты все равно приятно. — А если сложные дополнительные вопросы зададут?

— Придумаете, что ответить. Неужели на экзаменах ни разу не выкручивались?

— Выкручивалась, конечно. — В том числе, и на его.

— Ну вот, видите, — Герман изобразил подобие легкой улыбки, чуть повернув ко мне голову, но не отрывая взгляда от дороги. — Значит, и на защите справитесь.

Снова повисло молчание, но через пару минут я глубоко вздохнула и все же позволила себе снова произнести искренние слова, которые крутились в голове.

— Герман, я так Вам благодарна за всё, что Вы для меня сделали и делаете. Никто никогда не делал для меня столько. Никто. Никогда. Я даже не знаю, как полностью Вам отплатить, хотя очень этого хочу. Я навсегда останусь Вашей должницей.

Он нахмурился и отрицательно покачал головой.

— Бросьте, Алексия, Вы перегибаете палку. Вы уже благодарили меня и неоднократно, этого вполне достаточно. Ничего Вы мне не должны.

— Очень сложно это принять.

— А Вы постарайтесь. Да, Вы жили в моем доме, но делали кучу домашних дел, экономя этим мои ресурсы. Да, я плачу Вам зарплату, но не за красивые же глаза, а за работу, которую Вы выполняете. О каком долге идет речь? — Рудницкий говорил это спокойно и уверенно, будто именно так всё и было.

— Вы правда считаете, что платите мне столько, сколько я реально зарабатываю, а не больше? Или что те домашние дела были равносильны моему проживанию в Вашем доме? Что насчет огромной скидки за оплату квартиры в центре? Обычные жильцы платили бы гораздо больше.

И почему я просто не закончила эту тему, а зачем-то продолжила пытаться убедить его в обратном, в том, что останусь должна? Наверное, просто хотела поговорить о чем угодно.

— Я плачу Вам столько, сколько хочу, сколько считаю нужным – это первое, — убрав одну руку с руля, Герман загнул большой палец. Внимание невольно зацепилось за одинаковую длину безымянного и среднего, что на миг вернуло вытесненные странные воспоминания из кабинета. — Да, как по мне, Ваша помощь с уборкой, готовкой и прочими делами была равносильна Вашему проживанию. Давайте по факту: Вы мне никак и ничем не мешали, не обременяли, при этом, мне не нужно было стирать, гладить, придумывать, что поесть. Это второе, — он загнул указательный палец. Рудницкий говорил так четко и твердо, что создавалось впечатление, что он действительно так считает. — А что касается квартиры, хочу сказать Вам, Алексия, не всё меряется деньгами. Помогаю Вам, потому что хочу помочь и могу. Это третье, — Герман загнул средний палец, после чего вернул руку на руль.

Мне оставалось только согласиться.

— Хорошо. Хорошо, если всё так. Тем не менее, если смогу быть Вам чем-то полезна, обращайтесь, пожалуйста. Буду только рада.

— Договорились.

Чувство долга и обязанности никуда не делось, но все равно стало легче от того, что этот прекрасный мужчина в очередной раз подтвердил, что ничего не ждет от меня взамен на свои услуги и помощь. Интересно, много ли в мире таких джентльменов с добрым сердцем и благими намерениями? Его жене могло бы очень сильно повезти, сложись у них все иначе.

Как-то странно было думать о Германе в контексте брака, из-за разницы в возрасте я не воспринимала его, как мужчину-партнера. После физрука к подобному появилось отвращение. А тут…

Вспомнилось, как мы сидели в японском ресторане после того, как отвезли Ночь в клинику, и как мне хотелось обнять Германа, прикоснуться к нему. Встряхнув головой, я прогнала эти воспоминания, при этом, продолжая игнорировать пытающиеся пробиться в сознание мысли об инциденте в кабинете, одинаковую длину пальцев, физическую силу и убитую собаку. Герман скосил на меня вопросительный взгляд, но ничего не сказал. Я же решила продолжить лить слова искренности, правда, на этот раз с оговоркой:

— Герман, Вы только не подумайте, никакого романтического подтекста в моих словах нет, ничего такого, но… я буду по Вам скучать, — губы сами собой расползлись в теплой, но грустной улыбке. Будто почувствовав смену настроения, Рудницкий посмотрел на меня, выражение его лица оставалось серьезным. — Особенно по совместным ужинам и всему такому. И как Вы книгу мне читали еще долго буду вспоминать. Да и вообще многое, — состояние душевности и сентиментальности вдруг в миг разрушилось, встрепенувшись, я решила снова повторить важное уточнение, — но без подтекста, чисто по-человечески.

В глазах Германа что-то плескалось, какие-то чувства и эмоции там точно были, но не удавалось понять, какие именно, однако, выражение лица он сохранял все таким же ровным. Рудницкий снова смотрел на дорогу и слишком уж крепко держал руль обеими руками. Он начал покусывать нижнюю губу, словно не решаясь что-то сказать или принять какое-то решение.

— Спасибо, Алексия. Мне тоже Ваша компания была приятна. Надеюсь, дальше в жизни у Вас всё сложится хорошо.

Вроде, ничего такого не сказал, а казалось, будто поставил точку во всей нашей истории. Стало как-то совсем тоскливо, хотя точка на этом месте была абсолютно логична и ожидаема.

— Спасибо, взаимно. Вы замечательный человек, просто ангел какой-то, у Вас тоже все должно быть хорошо, — выдавила из себя я, чувствуя, что говорю что-то не то. Меня несло, пора было остановиться. Перебор с искренностью.

— Я не ангел, Алексия, — резко бросил Рудницкий.

На этом диалог в машине закончился окончательно.

Вскоре мы доехали до квартиры, Герман помог дотащить вещи, показал, где что стоит и как пользоваться техникой, дал элементарные указания, после чего пришло время прощаться. Присев на корточки, преподаватель протянул руку, чтобы погладить кота. Ночь уже привык к нему, но вел себя осторожно, словно опасался. Знакомая ситуация.

— Будь умницей, Ночь, — произнес Рудницкий, почесывая его по голове, — веди себя хорошо и хозяйку не обижай.

После чего наступила моя очередь. Стоя напротив, Герман секунды три, а может, и все пять, внимательно смотрел мне в глаза. Я снова пыталась распознать эмоции в его взгляде, но получалось с трудом. Смесь тепла, ласки, грусти и чего-то нехорошего, злого. Но так ведь не бывает, слишком уж противоречиво.

— Ну, удачи Вам, Алексия. Номер моей сестры я Вам дал, так что, если будут проблемы или вопросы по квартире, то смело пишите или звоните ей. В крайнем случае, мой номер у Вас тоже есть. И успехов с дипломом.

Он уже хотел развернуться и уйти, а меня просто разрывало от желания его обнять. И подавить это желание не получалось, тело аж подергивало.

— Когда мы теперь увидимся? — спросила я, пытаясь потянуть время.

Что такое на меня нашло? Почему так не хотелось прощаться?

— Возможно, на вручении дипломов, если не буду в этот день работать.

— Это в начале июля, если не ошибаюсь?

— Наверное, не знаю.

— Так нескоро… — Черт, вот эту ерунду мои губы и язык точно сами собой изрекли. В здравом уме я бы такое не сказала.

Рудницкий растерялся, он хмурился, не зная, что ответить. Наверное подумал, что наивная девочка все же влюбилась. Как же неловко. Вдруг в сознании засияла картинка, как несколько дней назад он мило улыбался из-за какой-то глупой шутки. Почему это вообще вспомнилось?

Тянулся максимально странный и непонятный момент, нужно было срочно все разруливать и заканчивать. Нацепив дружелюбное невозмутимое выражение лица, я сказала:

— В общем, ладно, пойду разбирать вещи. Еще раз Вам и Вашей сестре большущее спасибо. И, Герман, пожалуйста, не забывайте хорошо питаться и спать! — Конечно, говорить о том, как сильно он похудел, я не стала, но в глубине души его состояние начинало волновать.

— Хорошо. До свидания, Алексия, — негромко произнес он, не отрывая от меня того противоречивого взгляда, затем медленно моргнул и развернулся к двери.

— До свидания, Герман.

Под кожей аж горело от желания обнять его в последний раз. Я даже приоткрыла рот, чтобы все же спросить на это разрешение, но преподаватель дернул ручку вниз и в следующее мгновение его уже не было в квартире. Мы с Ночью остались вдвоем.

Опустившись на пол, я обхватила голову руками, зарывшись пальцами в волнистые локоны, и постаралась заставить себя успокоиться, выдохнуть и здраво все обдумать. Да, эмоции и чувства бушевали, но все это легко объяснялось. Просто нужно было успокоиться.

К вечеру эмоциональное состояние стало значительно лучше. Пока я разбирала вещи, на фоне играла музыка, грустные песни приходилось пролистывать, дабы не усугублять. Ночь всё время крутился под ногами и сразу же залезал в освободившиеся коробочки, все-таки, то, что коты к ним неравнодушны – совсем не миф. Закончив все дела, я включила чайник на новой кухне, чтобы налить растворимый кофе и заварить лапшу быстрого приготовления, за которой уже успела сбегать в ближайший магазин.

Новое жилище оказалось очень комфортным, ремонт во всех комнатах был выполнен в светлых тонах, интерьер выглядел минималистично и стильно. Справа от входа располагалась ванная и небольшая кухня, прямо по коридору – гостиная, справа в коридоре – спальня. Хорошая квартирка, никаких излишеств, но со всеми удобствами. Правда, оказалось, что нет ванны, только душевая кабинка. Совершенно не критично, но иногда мне нравилось полежать в теплой водичке с добавлением расслабляющей соли или ароматной пены.

Скрестив ноги по-турецки на бежевом стуле, я пододвинула к себе чашку с кофе из пакетика, параллельно листая новостную ленту в соцсетях. По привычке глаза искали пост про очередную жертву маньяка, последняя была уже слишком давно. Он словно решил взять перерыв или затаился.

Вдруг мне попалась песня, которую слушала несколько лет назад – парень с гитарой пел стихи одного поэта. Нажав на кнопку воспроизведения, я положила телефон на стол и опустила одну ногу, приобнимая вторую за колено.

Само стихотворение не было печальным. Абсолютно. Но музыка на фоне и то, как пел парень, делало его особенно душевным и грустным. Глядя в окно на город, окутанный сумерками, я слушала и невольно вспоминала юную себя и какие-то события из жизни. Сначала давние, лет в пятнадцать-шестнадцать, а потом и более свежие.

Я ведь и правда была влюблена в физрука – так мне казалось. А потом возненавидела себя за то, что произошло. Возненавидела до такой степени, что жить не хотелось. И даже рассказать никому не могла. Пыталась несколько раз, но так ничего и не вышло.

За пару месяцев до событий, изменивших жизнь, я сидела в своей комнате и беззаботно рисовала волка, воющего на луну. Даже не предполагала, что скоро моя семья разрушится, а через пару лет папы не станет.

Интересно, а как сложилась жизнь у Влада, который мне нравился в школе? Слышала, он женился. Как сейчас Настя, подруга из класса? А Вика, с которой сидела на английском и информатике?

Мысли о прошлом сменились на мысли о настоящем. Осознала, как не хватает дружбы с Катей. Возможно, я была плохой подругой, поэтому ее и потеряла. Как и Иру – девочку, с которой переписывалась в интернете несколько лет, а потом она просто перестала отвечать, хотя заходила в социальные сети.

Кирилл… Может, и тут была проблема во мне? Я была слишком навязчивой? Скучной? Какой-то не такой? Почему он потерял ко мне интерес, да еще и так быстро?

В песне начался проигрыш, и внезапно в голову полез Рудницкий. Его внимательный взгляд. Его редкая, но очень красивая улыбка. Его объятия, в которых он меня утешал.

Я резко встряхнула головой.

Ерунда какая-то. Еще не хватало влюбиться. Следовало отдавать себе отчет в том, что моя поломанная психика просто повелась на заботу и внимание от красивого мужчины. Не более.

Черт, это, конечно, прекрасно, что он мне помог, но я жила и жила себе спокойно в своем уютном одиночестве, в своем коконе, а он взял и заставил вспомнить, какого это, когда ты не сама по себе. Ну вот зачем? Слишком болезненно зарываться обратно.

Решив отвлечься, я открыла список аудиозаписей в своем профиле и отмотала в самый низ. Там хранилось то, что слушала много лет назад, так как ничего не удаляла, но уже давно использовала другое приложение для музыки. Палец ткнул на какую-то легкую попсовую песенку. Подумав, что это как раз то, что нужно, я решила её оставить. Но текст… Поначалу на нём совершенно не концентрировалась, однако внимание само стало цепляться за отдельные фразы.

“Кто ты такой и как сердечко мое расплавил?”

“Почему же ты меня оставил…”

Психанув, я вырубила музыку совсем. Нервы что-то расшатались, на смену грусти пришла злость и раздражительность, в первую очередь, на себя. Наверное, стоило поскорее закончить уборку на кухне и пойти посмотреть какой-нибудь сериал или и вовсе лечь спать. А еще следовало просто приказать себе больше не думать и не вспоминать о Рудницком. Проблем в жизни и без того хватало.

Глава 15

Открыв файл с недописанной выпускной квалификационной работой, я тупо пялилась на множество черных букв, стоящих ровными строками на виртуальных белых листах. Ни мыслей, ни собранности, ни желания что-либо писать не было. Эвелина с Лизой обещали заехать ко мне вечером, мы планировали заказать роллы и посидеть поболтать. На самом деле, очень здорово иметь возможность пригласить кого-то в гости.

Я поставила локти на стол и обхватила голову руками. Сдать готовый вариант научнику нужно было уже на следующей неделе. Признаться честно, мне не только не хотелось писать весь этот теоретический скучный бред, но и работать по профессии уже тоже. Я перегорела. Или осознала, что изначально душа к этому не особо лежала. Даже подработки, которые время от времени присылал Рудницкий, делала, можно сказать, из-под палки, просто потому что нужны были деньги.

Но если не юриспруденция, то тогда что? Ведь я ничем не хотела заниматься, кроме рисования, вот только и искусным художником не была, чтобы попробовать зарабатывать на этом.

Благодаря Герману мне удавалось откладывать деньги, теперь же я собиралась в ближайшие дни поехать в магазин для творчества и на часть от накопленного закупиться холстами, новыми красками, карандашами и выбрать скетчбук. Даже мысли об этом улучшали настроение. Рисование было настоящей отдушиной. На прошлой неделе я потратила двадцать часов на огромный лесной пейзаж, немного жутковатый, но атмосферный, процесс создания поглотил настолько, что даже все биологические потребности ушли на второй план. Правда, на следующий день ужасно болела спина.

Просидев за ноутбуком час, если не дольше, я написала всего два предложения, после чего сдалась и время до приезда подруг решила скоротать за книгой. К сожалению, мне снова попалось очень посредственное фэнтези. Может, стоило просто перейти на что-то другое и перестать пытаться выискивать качественные работы на полках с книгами для подростков? Плохие книги не помогали убегать от серой реальности, они вызывали лишь скуку и разочарование.

Вечером приехали девчонки, мы отлично посидели, впервые за долгое время я смеялась и улыбалась, хотя в начале много времени ушло на обсуждение диплома и всего, что с этим связано. В отличие от меня, Эвелина с Лизой уже все дописали. С пресных учебных тем мы перешли на обсуждения личной жизни, Лиза подобными вещами делилась неохотно, мне попросту нечего было говорить, зато у Эли страстей хватало. В разговоре чисто случайно я чуть не проболталась, что жила у Рудницкого, но, к счастью, вовремя осеклась.

Когда девочки уехали домой, снова вернулось одиночество. Такое комфортное и привычное раньше, и такое тяжелое и невыносимое сейчас. Стоило Герману показать, как бывает по-другому, так больше вернуться к прежнему я не смогла. Сложно сказать, скучала я непосредственно по преподавателю или же просто по нахождению с кем-то рядом, по поддержке и прочему, но скучала. Несколько раз открывала диалог с Рудницким, пару раз даже начинала что-то печатать, но потом все стирала, так и не отправив. Зачем что-то писать, если нечего ему сказать?

Зато как-то раз я написала Кириллу, за что чуть позже себя ругала. Жалкий и низкий поступок слабого человека, фу. Зачем так унижаться перед бывшим парнем, для которого была лишь удобной игрушкой? Ох уж это проклятое одиночество. Ох уж этот Герман со своими проявлениями заботы.

Когда подруги ушли и я снова осталась одна, еще и на фоне переживаний из-за диплома и состояния потерянности, человеческая слабость снова взяла верх над убеждениями и характером. Но теперь я написала не Кириллу, а все-таки Герману. В памяти всплыла его теплая улыбка, мягкий и внимательный взгляд… Не получилось взять над собой контроль.

Я скучала. Чертовски.

Алексия: Здравствуйте, Герман Александрович. Как Вы? Как Ваши дела, как настроение?

Я не придумывала повод, даже не пыталась. Детский сад же. Всегда видно, когда предлог у общения надуманный. В конце концов, мы с ним были не чужими людьми, так что вполне нормально решить узнать, как у человека идут дела. Должно быть, Рудницкий работал или был еще чем-то занят, потому что ответил только спустя два часа, я в это время смотрела сериал про вампира и оборотня, и просто влюбилась в парня-вампира. Он похитил мое сердце.

Герман: Добрый вечер, Алексия. Всё в порядке. Вы что-то хотели?

Сообщение обдало холодом. Рудницкий явно не хотел общаться. Пусть его и не волновало, как я поживаю, но задать ответный вопрос, вроде “а Вы как?” – элементарная вежливость. Но, даже будучи джентльменом, он его не задал. Хотел подчеркнуть дистанцию? Вероятно.

Алексия: Нет, только узнать, как у Вас дела. Рада слышать, что всё хорошо.

Мой ответ он прочитал, но сам уже ничего не написал. Что ж, не страшно, зато я убедилась, что друзьями нам не быть и поддерживать какие-либо отношения не удастся. Впрочем, может, оно и к лучшему.

Постаравшись выкинуть всякую ерунду из головы, я вернулась к просмотру сериала. Вот только даже теплые чувства к красивому вампиру не затыкали пустоту, не закрывали черную дыру в солнечном сплетении, которая затягивала в себя все жизненные силы. Одиночество сжирало, и остался последний вариант, что с ним можно сделать – попытаться восстановить отношения с единственным человеком, который был по настоящему дорог. В ход снова пошла искренность. Я написала Кате.

Алексия: Кать, привет. Как ты? Может, увидимся на неделе? Понимаю, что у тебя куча дел, еще и защита скоро, но все же. Хотя бы на час. Можем где-то посидеть или ко мне приезжай, я пока временно в центре живу. Ужасно по тебе скучаю. Мне правда не хватает тебя и нашей дружбы.

Долго ждать ответа от бывшей лучшей подруги не пришлось.

Катя: Привет, все нормально, ты как? Давай. Я тоже скучаю по тебе.

Я почувствовала облегчение. Еще не все было потеряно.

***

Мы сидели друг напротив друга на фудкорте в большом торговом центре. Катя медленно и задумчиво ела картошку фри, я же молча крутила в руках стаканчик с капучино. Никогда прежде, до периода холода и почти что прекращения отношений, у нас не было проблем с темами для разговоров. Мы могли болтать часами, не замолкая, обсуждать всё, что только можно обсудить, даже если виделись буквально вчера. Что же теперь? А теперь у обеих произошло много нового, о чем можно рассказать, но ни одна ни вопрос другой не задала, ни сама ничем не поделилась. Я поерзала на стуле. На душе было так же неприятно, как когда сидишь на ветру в прохладную погоду в мокрой одежде.

Вспышкой в голове пролетели картинки воспоминаний теплых и уютных вечеров с Рудницким. Снова его взгляд и улыбка. Стиснув зубы и сжав кулаки, я слегка мотнула головой, прогоняя ненужные мысли.

— Лекс… — неуверенно начала Катя, и с этого момента всё моё внимание было приковано к ней. — Ты извини меня, ладно? Последнее время я вела себя слишком грубо и отстраненно с тобой.

— Я не обижаюсь на тебя, Кать. — Окей, да, грубость и отстраненность со стороны Кати были, иногда она говорила что-то, что меня реально задевало, иногда некоторые ее поступки слегка раздражали, но в душе никаких обид я действительно не держала. — С моей стороны тоже косяков достаточно, тоже прости меня, пожалуйста. Мне... мне очень не хватает тебя и нашей дружбы.

Подруга коротко кивнула. Поправив светло-русые волосы, она взяла свой кофе, сделала пару глотков и поставила стаканчик обратно на стол. Я молча наблюдала за ней, ожидая, что Катя скажет дальше, ведь ощущение недосказанности буквально витало в воздухе.

— У меня был не самый простой период, Алексия, как и у тебя. Проблемы со здоровьем, еще всякая ерунда… Признаю, что была слишком раздражительной и агрессивной, но… можно я прямо скажу?

Она и так всегда говорила прямо, непонятно, зачем решила спросить сейчас.

— Да, конечно. Говори.

— Иногда я ждала от тебя поддержки, но не получала ее, — сказала Катя. — Ты будто не обращала внимание на серьезность моих проблем, просто слушала, находясь где-то в себе. Пару раз я попыталась чем-то поделиться, но так ничего нормального от тебя и не получила, это вынудило закрыться. Потом еще сверху легла раздражительность, усталость и всё остальное, — она сжала губы в одну линию и слегка приподняла брови.

Пояснений, о каких моментах говорила подруга, не требовалось, я сразу их вспомнила и поняла, что она имела в виду. Стало очень стыдно и неловко. Да, наверное, я все же не такой хороший друг, каким себя считала. Катя права, для меня вполне естественно иногда не вникать в чужие проблемы, а жить внутри своих мыслей, в своем мирке. Но… почему? Я же не специально, не со зла, мне не наплевать на Катю и других близких людей. Как так получается? Из-за чего? Может, проблемы с эмпатией? Да вроде нет. Просто была уверенность, что подруга точно со всем справится, всё вывезет, что кто-то ей поможет. Да и не думала даже, что для неё мои реакции были настолько важны…

— Да, Кать, прости, — с сожалением согласилась я. — Мой косяк, полностью согласна. Мне очень стыдно и очень жаль, прости, пожалуйста. Я сделаю всё, чтобы такое не повторилось.

— Я не в обиде, — кратко и спокойно ответила Катя.

Она всегда раскрывалась очень медленно и неохотно, в какой-то момент мне удалось подобраться поближе, но собственные ошибки снова отдалили от подруги. Между нами образовалась дистанция, теперь опять придется долго ждать, быть внимательной и осторожной, чтобы Катя хоть немного открылась и подпустила к внутренним переживаниям.

— А я думала, что просто надоела и наскучила тебе. Думала, ты сошлась с Арсеном, интересы поменялись, образ жизни тоже, и это всё тебе больше не надо.

Она вздохнула.

— Нет, не в этом дело.

Мы немного поговорили о сложившейся ситуации, подруга рассказала поподробнее о своих отношениях с парнем, о том, как сейчас живет, и что вообще происходило, пока нашего общения, можно сказать, не было. На душе стало чуть теплей, когда я слушала рассказ Кати. Очень радовало, что она снова со мной чем-то делится, что мы снова разговариваем. Хоть я и дружила с другими девчонками, как бы хорошо и комфортно с ними не было, никто даже близко к Кате не стоял. Только с ней чувствовалась некая особая духовная связь, только она ощущалась по-настоящему своим человеком, только рядом с ней я могла быть полностью собой. И только рядом с ней я чувствовала себя максимально на своем месте.

Только с ней и… с Германом.

— А сейчас как у тебя со здоровьем? — искренне поинтересовалась я.

— Намного лучше, спасибо. Проблема пока не полностью решилась, но всё уже значительно лучше.

Катя не сказала, что именно не так и как звучит диагноз, но еще в прошлый раз обозначила, что это связано с гинекологией. И что она… возможно не сможет родить ребенка в будущем. Поскольку подруга не раз говорила, что не планирует детей, я как-то пропустила это мимо ушей, не вдумалась в суть сказанного. Идиотка. Теперь, когда пришло осознание, стало неприятно от самой себя. Я реально фиговая подруга.

— Это очень хорошо, что лучше. Надеюсь, в скором времени всё полностью придет в норму. Ты в итоге поменяла тогда врача?

— Да.

Возникла небольшая пауза, но вполне себе естественная и комфортная, просто каждая думала о сказанном. Через некоторое время, разделавшись с остатками своего капучино и фастфудного обеда, я хотела задать Кате вопрос об общей насущной проблеме – выпускной квалификационной работе и ее защите, но красотка меня опередила.

— А ты как жила последнее время? После того, что произошло с отцом, ты же куда-то переехала, да?

Оу. Эта темка поинтересней диплома. Внутри сознания сразу стали раскачиваться весы: рассказать или не рассказать ей правду?

— Да, Кать, переехала… — закусив нижнюю губу и выразительно приподняв брови, я посмотрела в глаза подруге.

— И куда же? — крайне заинтересованно уточнила она, поймав мое настроение. — Или к кому же?

— Черт, понимаешь, об этом точно никто не должен знать. Никому ничего не говори, хорошо?

— Хорошо-хорошо, — нахмурившись и подняв руки, озадаченно заверила Катя. — Кто же там такой секретный? Явно не Кирилл?

Я медленно отрицательно покачала головой.

— Но мужчина, да?

— Угу.

— Опачки! Ну, кто он? Я его знаю вообще?

— Знаешь, Катя, знаешь.

— Ну? И? Не тяни.

— Герман.

— Что?! — внезапно громко воскликнула подруга, её глаза округлились от удивления. — Наш Герман?! Герман Александрович Рудницкий?!

Скривившись, я поднесла палец к губам, прося быть тише.

— Да, наш Герман.

— Погоди, — ей явно было сложно поверить в услышанное, впрочем, её несложно понять, — получается, ты и Герман…

— Нет-нет! Мы не вместе. Мы не встречались, и я уже не живу у него. То есть, живу, конечно, но не совсем.

Лицо Кати будто бы затронула эмоция разочарования. Забавно.

— Я сейчас всё по порядку расскажу и объясню.

— Да, давай.

Облокачиваясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу, подруга не отрывала от меня внимательного взгляда, готовая ловить каждую фразу. Такая интересная, интригующая и пикантная тема – ну еще бы! Набрав побольше воздуха в легкие, я медленно выдохнула, настраиваясь на рассказ этой странной истории.

В мои планы входило рассказать всё, абсолютно всё, кроме непонятного эпизода в кабинете. Собаку я решила тоже упомянуть.

Да, стоило видеть лицо Кати, пока она меня слушала. Столько эмоций и такие яркие. Наверное, никто и никогда не слушал меня так жадно и внимательно, как слушала она в тот момент.

В конце же подруга сказала всего одно нецензурное слово, но очень емкое и точное. А потом еще часа два мы обсуждали сложившуюся ситуацию и личность мистера Рудницкого.

— Мне его теперь очень не хватает… — призналась я, когда разговор на эту тему, кажется, уже закончился. Просто очень хотелось озвучить то, что так сильно беспокоило.

— Ты влюбилась? — напрямую спросила Катя так, будто уже знала ответ.

Но я дала другой. И вроде честный.

— Нет. Тут что-то другое. Прониклась, привязалась. Но не влюбилась.

— Хорошо, если так.

***

Рассказать Кате про Германа было правильным и своевременным решением. Хотя… тут как посмотреть.

Прошло несколько дней с нашей встречи, я сидела дома и домучивала выпускную квалификационную работу, готовя ее к проверке на антиплагиате, когда подруга мне написала. Она ездила в наш университет, чтобы обсудить что-то со своим научным руководителем.

Катя: Лекс, ты тут? Надо очень срочно поговорить.

С удовольствием отвлекшись от своей писанины, я взяла телефон и, откинувшись на спинку стула, сразу же напечатала ответ.

Алексия: Да, тут, что случилось? Что тебе научник сказала? Как съездила вообще?

Катя: Я только вышла из универа. Так получилось, что я случайно услышала кое-что про твоего Рудницкого.

Внутри неприятно ёкнуло. Предчувствие было нехорошим.

Алексия: Что?

Катя: До конца не уверена, но, кажется, у твоего спасителя серьезные проблемы. У него дома нашли мертвую девушку, если я правильно поняла. Наверное, лучше лично тебе это рассказать, писать долго и сложно.

В ушах зашумело. Тупо глядя на экран, я не понимала, что вообще думать и чувствовать.

Алексия: Ты сможешь сейчас приехать ко мне? Или давай где-нибудь пересечемся?

Катя: У меня есть примерно час, потом дела. Если сможешь прямо сейчас выехать в моем направлении, то давай ненадолго увидимся.

Я вскочила на ноги и захлопнула ноутбук, набирая ответное сообщение.

Алексия: Вылетаю. Где встретимся?

Глава 16

Я написала сообщение Герману, спросила, как у него дела, но он не ответил, даже не прочитал. Волнение не давало сидеть спокойно. После того, что мне рассказала Катя, стало страшно за Рудницкого. Очень плохо приезжать к кому-либо в гости без приглашения или хотя бы предварительного уведомления, но мне было безумно важно и нужно увидеть Германа своими глазами, поговорить с ним.

Если у преподавателя дома действительно нашли убитую девушку, то варианта существовало всего два: её убил он или её убил кто-то другой. И, возможно, это был тот же человек, который выпотрошил несчастную собаку. Зачем он это сделал, и причем тут Герман? Вдруг, его хотели подставить, чтобы посадили? А если предупредить, что скоро он сам станет жертвой? И то, и другое ужасно пугало. Так или иначе, Герман стал для меня не чужим человеком, я имела полное право беспокоиться о нем.

Добрые, хорошие, искренние люди не должны страдать, нечестно, что кто-то причиняет им вред и портит жизнь. Как же ныли сердце и душа, пока я ехала сначала на метро, а потом на автобусе до нужной остановки, бесконечно проверяя телефон в надежде, что преподаватель ответит. Вариант, что убийцей может оказаться сам Рудницкий, не рассматривался, даже несмотря на внезапно всплывшую в голове картинку со странной сценой в кабинете. Он просто не мог. Он не такой.

Катя отнеслась с пониманием, что я сорвалась с места и умчалась сразу после того, как она пересказала диалог, который случайно услышала. Очень радовало, что мы помирились, но в тот момент попытки переключиться на мысли о подруге проваливались с треском, так как голову занимал Рудницкий.

Все мои средства самообороны по случайности остались дома: и баллончик, и шокер, который недавно купила, и даже небольшой металлический кастет “кошка”. Время приближалось к девяти часам вечера, благо, летом темнело поздно, но идти через лес все равно было страшновато, особенно после того неприятного чувства преследования. Рысцой пробегая по тропинке, слегка проскальзывая подошвой тканевых кед по не успевшей застыть после последнего дождя грязи, я держала в одной руке телефон, а в другой сжимала ключи – лучшее из имеющегося, что можно было бы использовать для защиты в случае нападения. При каждом шорохе из леса и хрусте ветки внутри все сжималось от страха. Еще и мысли, что убийца может быть рядом, не давали покоя.

Только выбежав из чащи на небольшую лужайку, я смогла немного выдохнуть и расслабиться, но почти тут же голову начал заполнять какой-то иррациональный бред из серии “а вдруг его уже скрутили и увезли?”, “а вдруг он прямо сейчас лежит и истекает кровью?”, “а вдруг он уже мертв?”, “а вдруг убийца уже прирезал его, но до сих пор дома, и я стану следующей?”. Пришлось приложить усилия, чтобы заглушить эту тревожную ерунду.

Стоило ступить на дорогу, ведущую к нужному дому, как каждый орган окутало льдом, и конечности стали ватными. Нескромное жилище Германа стояло в отдалении, соседствуя с подступающим вплотную лесом с елками. Зачем-то глянув на темные острые верхушки, я обратилась к кому-то неизвестному с просьбой, чтобы с Германом все оказалось хорошо, и он был в порядке. Нервно сглотнув, протерла влажные ладошки о джинсы и позвонила в звонок на запертых воротах.

Прошла минута. Позвонила еще раз, но настойчивей. Еще две минуты. Снова позвонила. Опять две минуты ожидания. И никто так и не открыл.

Возможно, Рудницкий просто боялся незваных гостей, в таких-то обстоятельствах, потому и не открывал. Продолжая стоять у ворот, решила набрать ему на мобильный, но трубку преподаватель не поднял. Осталось только поорать через забор, наплевав на последние правила приличия и страх того, что он или соседи могут обо мне подумать. Так и сделала.

— Герман! Герман, Вы дома?! Это я, Алекс!

Но в ответ лишь тишина, сопровождаемая шумом деревьев и щебетанием не успевших лечь спать птичек. Дверь дома не открылась, никто оттуда не вышел. Может быть, Рудницкий просто отсутствовал, он же мог работать или навещать семью, почему нет?

“Ага, или лежать убитым у себя на участке, подобно тому псу”, — сообщил внутренний голос.

Встряхнув головой, я будто попыталась сделать так, чтобы этот панический бред сам вылетел и испарился, потому что затыкать этот голос становилось все сложней. Никогда прежде ничего подобного со мной не происходило, живя в своем собственном мирке, вполне успешно удавалось оставаться стабильной. После смерти отца, с которой столкнулась лицом к лицу, все изменилось. И было страшно за Германа. Очень. Только сейчас осознала, как он мне дорог.

Я честным образом позвонила ему еще дважды на телефон и несколько раз в звонок на воротах, но преподаватель по-прежнему сохранял молчание. Попытки убедить себя в том, что он просто занят и выйдет на связь позже, провалились. Не придумав ничего лучше, я решила совершить небольшое правонарушение и залезть на частную территорию.

Пришлось обойти участок по периметру, в том числе зайти в лес, который граничил с его боковой частью, чтобы найти место, где грунт повыше – забор был слишком высокий, чтобы перелезть его на ровном месте. К сожалению, кочек, находящихся к нему вплотную, не оказалось, а силы в руках и общей ловкости не хватало, чтобы подпрыгнуть, подтянуться и забраться по гладкой деревянной поверхности. Нужна была опора. Пришлось пошарить между деревьев, собирая крупные длинные ветки и попутно ища бревно – я решила сложить их под углом около забора, уперев одним концом в землю, тем самым построив что-то вроде ступеньки. Копалась и играла в собирательство долго, но за это время Рудницкий так и не перезвонил. Измазав руки и черную кофту на молнии в лесной грязи, я оттащила все подходящие части деревьев к своей непреодолимой преграде, сложила их, как и хотела, но конструкция вышла шаткой и сомнительной. Аккуратно поставив ногу на импровизированную опору, зачем-то задрала рукава до локтя. Крепко ухватившись за край забора, я приложила все усилия, сделала резкий рывок вверх и все же смогла подтянуться. Одна ветка надломилась, другие начали сыпаться, еще пара секунда, и мое бренное тело опустилось бы обратно на землю.

Все же надо стараться не пренебрегать спортом…

Плотно сжав губы и игнорируя жжение в руках, груди и плечах, я стала переносить вес вперед, елозя ногами по забору. Резиновая подошва помогала, создавая хотя бы легкое сцепление, так что каким-то магическим образом мне удалось перекинуть одну ногу, но уже в следующее мгновение я начала падать. До последнего цепляясь пальцами за край, получилось немного смягчить полёт вниз, тем не менее это было очень больно, дыхание перехватило.

Лежа на зеленом газоне, я морщилась от боли. Мало того, что здорово ушибла бок, локоть и спину, так еще и покарябала до крови одну руку.

Но цель была достигнута.

Пришлось еще немного поваляться на траве, ожидая, пока болевые рецепторы перестанут сигнализировать так ярко. На звук перелезания и неудачного приземления никто не вышел, возможно, дома и правда попросту никого не было. Солнце спряталось за деревьями, телефон продолжал молчать. Встав сначала на колени, затем на ноги, я аккуратно пошевелила всеми конечностями, пальцами и покрутила шеей, убеждаясь, что, к счастью, обошлось без переломов, после чего отряхнула одежду и потерла ушибленные места.

Входную дверь в дом тоже не открыли, я заглянула в окна, но признаков присутствия не обнаружила. Оставалось только мысленно или вслух назвать себя идиоткой. Герман просто уехал по делам и был занят, раз не отвечал на звонки. Какого черта мой тупой мозг удумал лезть к нему на участок через забор?! Странно, что ногу не сломала, это было бы просто прекрасным финалом данной феерии тупости. Падение будто отрезвило голову, хотя не помнилось, чтобы ей тоже ударялась, и панические мысли исчезли.

Ну вот с чего я взяла, что Герман в беде?

Следовало поехать домой, в крайнем случае – покинуть территорию и подождать мужчину за воротами. Но уезжать не хотелось, потому что желание увидеться с Германом никуда не делось, а ждать на улице было боязно. Впрочем, даже наличие высокого забора по периметру не сильно придавало чувства безопасности после всех этих историй с убитыми девушками и собаками.

Сев на ступеньки крыльца, я решила дождаться Рудницкого. Ну посчитает он меня невоспитанной идиоткой, что дальше? Что изменится? Мы все равно больше не общаемся, а через несколько дней я, если повезет, защищу диплом и навсегда уйду из академии. Так что пусть думает, что хочет, терять нечего.

Прошло полтора часа, прежде чем ворота пришли в движение, и на участок заехал красный внедорожник. Сердце ускорило свое стучание. Вскочив на ноги я тут же поправила волосы и еще раз отряхнула запачканную одежду. Не зная, что делать дальше, так и осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу и заламывая пальцы рук, а когда Герман вышел из машины, неуверенно зашагала ему навстречу.

Должно быть, преподаватель заметил меня сразу же, как только заехал домой, его лицо выглядело крайне удивленным, почти шокированным, немного злым и, кажется, напуганным уже с того момента, как он вынырнул из салона. Одного выразительного взгляда пронизывающих глаз хватило, чтобы моментально заставить меня пожалеть, что вообще все это удумала.

— Алексия? Что Вы здесь делаете? — спросил Рудницкий, нахмурившись.

Нажав кнопку на ключах, он заблокировал внедорожник.

— Эм, я… в общем… — замялась я.

Да, времени было предостаточно, но зачем использовать его, чтобы придумать какую-то легенду и более-менее здравое объяснение своим поступкам? Лучше уж стоять и тупить в моменте. Сказать правду, что подруга услышала чужой разговор и передала мне, поэтому я забеспокоилась и приехала, было бы таким себе решением, так что пришлось нести бред, придуманный на ходу.

— Это прозвучит глупо и странно, но… дело в том… — кусая губы, я глядела по сторонам, избегая Германа. Тот же стоял напротив и внимательно на меня смотрел, в ожидании объяснений. — Я прилегла поспать, и мне приснился очень страшный сон. Мне приснилось, что с Вами случилось что-то очень плохое. Вот, и я Вам написала, но Вы не ответили.

— Я был занят. И телефон у меня сегодня весь день на беззвучном, — ответил Рудницкий.

Теперь на его лице читалось замешательство, непонимание и недовольство.

— Да, я так и подумала, но… — я вздохнула, продолжая сочинять сказку, — но мне стало так страшно, чувство тревоги, граничащее с панической атакой, просто сводило с ума. Я подумала, что с Вами что-то случилось, испугалась и решила приехать. Извините, пожалуйста… Понимаю, как это глупо. Извините.

— Прежде Вы замечали у себя экстрасенсорные способности? У Вас уже случались вещие сны? — эти вопросы были заданы серьезно и беззлобно, что даже заставило немного растеряться.

— Вроде нет…

— Так с чего Вы тогда взяли, что на этот раз сон был знаковым, Алексия? — А теперь в спокойном и ровном голосе слышались нотки раздражительности. Стало неловко.

— Не знаю… Простите, пожалуйста, что побеспокоила.

Рудницкий хотел ответить, уже даже приоткрыл рот, но вдруг что-то сбило его с толку. Он сомкнул губы, свел густые брови и, чуть наклонив голову вбок, спросил:

— А как Вы на участок попали?

Вот черт. Этого вопроса я боялась. Соврать про то, что калитка была открыта – вот беда, наверное, случайно забыл запереть, – не смогла. Во-первых, стыдно было снова лгать, во-вторых, боялась, что меня расколят. Решила сразу сообщить неприятную правду.

— Мне ужасно стыдно, но, понимаете, я… я перелезла через забор. Простите, пожалуйста!

— Вы перелезли через забор? — повторил Герман.

Я кивнула, сжав и скривив губы в обратной улыбке.

— Но зачем?

— Хотела убедиться, что Вас просто нет дома, а не что что-то плохое случилось. Я понимаю, как это глупо! Простите!

Он прикрыл глаза и медленно покачал головой.

— Ладно… Езжайте домой.

Обойдя меня сбоку, Рудницки зашагал ко входу в дом, даже не удостоив взгляда. Этот жест явно показал, что диалога дальше не будет и чай тоже никто не предложит. Впрочем, неясно, на что был расчет, когда врала про сон. Надеялась, что он просто так возьмет и расскажет про девушку?

Не могла я взять, и уехать. Не уснула бы этой ночью, если бы не узнала, что случилось у Германа, и не попыталась бы помочь.

— Герман?

Преподаватель остановился и, устало вздохнув, чуть повернул голову.

— Я руку ободрала, когда с забора падала. У Вас не будет перекиси и зеленки, пожалуйста?

— И что, сильно ободрали?

— Нет, но не хотелось бы получить заражение в любом случае.

Мне было плевать на эти царапины. Абсолютно. Просто требовалось как-то потянуть время, чтобы вывести Рудницкого на нужный диалог.

— Покажите, — попросил он, подойдя ближе. Задрав рукав толстовки, я вытянула руку, демонстрируя ранки. — Ничего серьезного, да и кровь уже давно запеклась. Ну… ладно, идемте в дом.

Тело охватило временное облегчение, теперь оставалось придумать, что делать дальше: что говорить и что спрашивать?

Тщательно вымыв руки в ванной, я зашла в гостиную и, окинув её взглядом, опустилась на знакомый диван, невольно в памяти всплыли милые ламповые моменты из временной совместной жизни. Ничего не изменилось с моего переезда: всё та же мебель, то же положение подушек, тот же запах и тиканье настенных часов – бесполезной вещи в век смартфонов, с которыми люди не расстаются.

Достав аптечку из шкафчика на кухне, Герман подошел ко мне и сел рядом, тепло от мужчины чувствовалось даже на расстоянии. Он поставил коробку на кофейный столик и, открыв крышку, достал оттуда две бутылочки – белую побольше и темно-зеленую поменьше. Как ни странно, легкое чувство страха, которое Рудницкий вызывал с первого дня знакомства, никуда не делось даже после всего того хорошего, что он делал. Казалось, что что-то дьявольское скрыто в его теплых глазах с внимательным и пронзительным взглядом, временами радужка будто светилась потусторонним светом.

На секунду в сознании снова всплыла картинка из кабинета. Ярко светящиеся глаза. Не человека – чудовища. Правда, потухла он также быстро и резко, как и появилась. Герман обхватил мое запястье, держа внутренней стороной наверх, и, уперев руку на свое колено, начал обрабатывать ранку. Сердце пропустило пару ударов. По ощущениям, это было касание не хорошо знакомого человека, а электрошокера. Кожа в тех местах, где соприкасалась с ладонью Германа, просто плыла, и это привлекало больше внимание, чем то, что щипало ранки. Меня тут же охватило странное смущение и неловкость, при этом, взгляд упорно не хотел отрываться от лица преподавателя.

Рудницкий хоть и оставался мило-брутальным красавцем, выглядел он по прежнему ужасно уставшим и измотанным – это тоже не изменилось. Под глазами залегли синяки, сами глаза покраснели, а редкие морщинки будто даже углубились еще сильней, чем были при последней встрече. Хотелось накормить беднягу максимально питательной, полезной, витаминизированной пищей и уложить спать на сутки, как минимум.

— Всё готово, — произнес Герман, отпустив руку. — Вам вызвать такси?

Он поставил баночки обратно в аптечку, закрыл ее крышкой и хотел встать с дивана, но теперь уже я, запаниковав, ухватила его за запястье, вынуждая оставаться сидеть рядом. Глаза преподавателя удивленно округлились, выражение лица стало озадаченным, глянув на руку, он перевел вопросительный взгляд обратно на меня.

— Подождите… не уходите, пожалуйста, — шепотом попросила я. — Поговорите со мной.

— В чем дело? — непонимающе, немного недовольно спросил он.

Пальцы продолжали крепко сжимать его запястье, кажется, даже чувствовался стук пульса. На удивление, Рудницкий не постарался скинуть мою ладонь, а я… тоже почему-то не отпускала его. Боялась, что мужчина может все-таки уйти? Или…?

— Я хотела походить вокруг, задавая наводящие вопросы, в надежде, что Вы сами мне расскажите. Но этого же все равно не будет, да?

— Алексия, о чем Вы? — Герман постарался придать голосу непринужденную и не понимающую интонацию, но по глазам было видно, что он уже всё прекрасно понял.

— Кто тот человек, который убил собаку и… девушку? Почему он это делает? Почему вмешивает Вас? Вам это известно? Вам угрожает какая-то опасность? Умоляю, расскажите мне, я никому ничего не скажу!

Рудницкий долго молчал, глядя вниз, затем тяжело вздохнул, все-таки отцепил мою руку, отчего стало как-то неприятно, и посмотрел прямо в глаза своим пронизывающим взглядом.

— Откуда Вам известно про девушку? — устало спросил он.

— Это долгая история. Но ничего такого. Если кратко, одна знакомая случайно услышала Ваш разговор с другим преподавателем и рассказала мне, — призналась я.

— С чего бы знакомой пересказывать этот диалог Вам? — Кажется, этот вопрос был задан скорее просто из любопытства.

— Ну… это не просто знакомая. Подруга. И она знает, что мы с Вами, скажем так, контактировали.

— Ясно, — преподаватель снова призадумался. — Я не знаю, кто это делает, Алексия. И не до конца понимаю, почему он пытается втянуть в это меня.

— Вам угрожает опасность? — Это волновало больше всего остального.

— Не знаю. Вряд ли. Убил бы уже, если бы захотел, верно?

— Ну да, наверное… А Вас не посадят? Не решат, что это Вы сделали?

Захотелось уточнить, а точно ли это сделал не он, но вопрос оказался бы слишком странным и некорректным.

— Не думаю, улик же нет никаких.

— А если Вас кто-то хочет подставить? Вдруг он сделает что-то, что укажет на Вас? Подкинет подставные улики?

Герман лишь пожал плечами.

Страшно хотелось обнять его, пожалеть, поддержать. Просто по-человечески, по-дружески. В глаза бросалось, как он в этом нуждается! Но я не могла себе такого позволить. Неправильно бы понял.

— Я ответил на все Ваши вопросы, Алекс? Не сочтите за грубость, но я ужасно устал. Давайте я вызову Вам такси?

Рудницкий снова собрался встать с дивана, и я снова зачем-то ухватила его за запястье, пытаясь задержать рядом, но на этот раз не получилось. Он все-таки поднялся на ноги и отцепил пальцы от своей руки.

— Алексия, хватит… — устало попросил Герман, чуть склонив голову вбок.

Встав напротив преподавателя, я по собственной воле уставилась в бездонные глаза, понимая, что начну тонуть в них и испытывать легкое головокружение, как часто бывало. Радужка казалась более тусклой, чем обычно, но золотые крапинки продолжали сиять, как и прежде.

— Герман… — начала я, но поняла, что не знаю, что говорить дальше.

— Не надо, Алекс, — ответил он шепотом.

— Нет, постойте. Вы неправильно меня понимаете!

Рудницкий нахмурил густые брови, выражение лица сменилось с недовольно-мрачного на вопросительное. Подбирая нужные слова на ходу, я начала пояснять:

— Я не влюблена в Вас и не пытаюсь к Вам клеиться, клянусь! Но я хочу Вам помочь. Пожалуйста, не гоните меня. Дайте возможность быть рядом. Выслушать и поддержать. Вы помогли мне, теперь я хочу помочь Вам. Пожалуйста.

Он растянул губы в легкой ненастоящей улыбке, пытаясь быть вежливым.

— Алексия, все в порядке. Мне не нужна помощь и поддержка. Если Вы просто хотите вернуть мне долг, то не нужно этого делать, я ничего от Вас не жду, Вы ничего мне не должны. Не забивайте свою юную голову всякой ерундой, лучше готовьтесь к защите диплома.

— Это не желание вернуть долг.

— Хорошо, пусть так, — кивнул Герман. — Ключевой момент в том, что в поддержке я не нуждаюсь. Езжайте домой.

Он уже собирался развернуться и уйти, но моя следующая реплика его остановила.

— Почему Вы так говорите? Это же неправда.

Рудницкий слегка опешил. Он снова нахмурился.

— Почему Вы так считаете? У меня есть друзья, есть семья. Жена, в конце концов.

— Жена, которую Вы не любите? Семья, с которой явно очень напряженные отношения? И кто Ваши близкие друзья, почему Вы никогда даже не упоминали их толком? — Я откинула назад пряди волос, от волнения кровь прилила к щекам, те начали пылать, но останавливаться было поздно. — Герман, я жила с Вами какое-то время и успела понять, что Вы тоже одиноки. Мне знакомо одиночество, и я вижу, чувствую, что Вам оно тоже знакомо. Зачем же Вы сейчас гоните человека, который искренне хочет поддержать? Неужели Вы совершенно не нуждаетесь в том, чтобы в сложный период хоть кто-то оказался рядом? Раз Вы тогда решили помочь мне, значит, понимаете, насколько это важно и нужно. Почему Вы закрываетесь? Почему никого не подпускаете близко? Какую же ужасную тайну Вы храните, что она побуждает Вас так поступать?

Конечности била легкая дрожь, всегда страшновато вот так в открытую, глядя в глаза, озвучивать подобные вещи. Лицо Германа оставалось непроницаемым, не получалось считать его эмоции. Разозлился? Расстроился? Его задели мои слова или же совершенно нет? Непонятно.

— Вы правы, — после небольшой паузы произнес Рудницкий, — совершенно не нуждаюсь.

Медленно выдохнув и отведя взгляд в сторону, я согласно покачала головой. Ну, хотя бы попробовала достучаться…

— И, знаете, Алексия, — решил добавить он, — никогда не стоит спешить с выводами. Не думайте, что, пожив со мной пару месяцев, Вы смогли меня узнать. Это не так.

— Как скажете.

— Все еще убеждены в своей правоте? Даже несмотря на мои возражения?

Я кивнула.

— Ну, что же, Ваше право. Только знаете, даже если бы Вы оказались правы, союз двух травмированных людей – это плохой союз.

— Я уже сказала, что не клеюсь к Вам! Просто очень хорошо отношусь, как к человеку. Собственно, потому что Вы очень добрый, интересный, умный, приятный, комфортный и хороший… — с каждым озвученным положительным качеством Германа мой голос становился все тише и тише, а взгляд к концу начал бегать по комнате. Это было как-то неуместно. Хорошо, что хоть не ляпнула, что еще он и до одури красивый, в данном контексте это оказалось бы даже не в тему, а ведь мысль такая проскочила.

Герман скрестил руки на груди и тяжело вздохнул, он смотрел на меня внимательным, видящим насквозь взглядом. В глазах читалась злость и грусть с нотками сожаления.

— Алексия, поверьте мне, я совершенно не добрый и не хороший человек. И Вам правда следовало бы держаться от меня подальше, больше ничего положительного я Вам не дам.

Резко склонив голову набок, я сжала губы в одну линию.

— Ну Вы это сейчас серьезно?

— В смысле? — растерянно переспросил Рудницкий.

— Вы сейчас серьезно решили сказать максимально забитую и пафосную фразу? “Я плохой и опасный парень, держись от меня подальше!” Кто из нас двоих подростковой литературой зачитывается? Вы или я?

Его губы тронула улыбка. Это было неожиданно, но он искренне улыбнулся, хоть и слегка.

— Да, наверное, и правда прозвучало комично. Но, тем не менее, это правда. — На последней фразе от улыбки не осталось и следа.

Я сдалась. На ум не приходило ни единой идеи, как пробить эту бетонную стену. Раз не хочет человек, то зачем настаивать? Зачем навязываться? Ломиться в закрытые двери – пустая трата ресурсов. К тому же, может, я и правда ошибалась.

— Ладно, Герман, раз Вы во мне не нуждаетесь, поеду домой.

Он кивнул.

— Кстати, Вы придете на защиту дипломов?

— Нет, я не в комиссии.

— Про комиссию я помню, Вы уже говорили. Но в университете в этот день Вы будете?

— Вроде не должен быть, — он отрицательно покачал головой, — нет.

Это расстроило. И расстроило гораздо сильнее, чем могла ожидать.

— А на вручении?

— Тоже вряд ли. Думаю, уеду из города ненадолго.

— Куда? — Да, не моё дело и нетактично спрашивать, но как-то само вырвалось. Однако, Рудницкий ответил.

— К семье. Далеко. Проведу время со своими, — сказал он, перенеся вес тела на одну ногу, руки по прежнему держал скрещенными на груди.

Хоть преподаватель и заметно похудел за последние несколько месяцев, мышцы не сильно поуменьшились и все также красиво выделялись под рукавами футболки и на груди. Даже в состоянии измотанности и усталости Герман выглядел сильным и крепким.

Возможно, он решил уехать из-за случаев с убийствами и подкидыванием трупов. Это правильно. Я даже немного обрадовалась, что Рудницкий окажется как можно дальше от этого больного человека с непонятными мотивами.

— А я думаю после получения диплома, если защищусь, конечно, уехать в квартиру по месту прописки… Попробую восстановить отношения с бабушкой, да и имею же право там проживать, в любом случае. Так что скоро освобожу Вашу квартиру.

Герман слегка нахмурился, на лбу между бровей появилась складочка.

— Вы же говорили, это очень далеко?

— Да, но уже же не придется мотаться в университет. Почему нет?

— В столице больше возможностей относительно карьеры, да и подруги у Вас здесь. Зачем Вам уезжать? Почему не хотите продолжать жить в моей квартире?

— Герман, давайте прямо, — я вздохнула, — оплачивать по реальному ценнику я её не смогу, просто не потяну, а продолжать скидывать копейки как-то не очень хорошо по отношению к Вам и Вашей сестре.

— Алексия, — голос Рудницкого зазвучал особенно твердо и даже немного резковато, — ни я, ни моя сестра остро в деньгах не нуждаемся. Если я готов предоставить Вам возможность жить в хорошей квартире в центре и платить доступную сумму, что, собственно, и делаю, то Вам стоит воспользоваться этим в угоду своему комфорту и интересам и принять. К чему эти муки совести? Вы же разумная девушка, прекращайте, — настойчиво сказал он.

Я аж как-то растерялась от такого тона, не ожидала совсем. Слишком широкий жест, как и все предыдущие. Откуда столь особое отношение и желание помочь? Большое и доброе сердце – не иначе. Других вариантов просто нет, так как влюбленность сразу отметается. Хотя, может быть, я напоминала Рудницкому кого-то из близких? Младшую сестру или вроде того? Подобные мысли уже не раз приходили в голову. Это многое бы объяснило.

— Ладно, спасибо Вам большое, я тогда еще подумаю…

Герман кивнул.

— Но, скорее всего, не смогу Вам дальше помогать с работой, — добавил он, — помню, что говорил про свое агентство в юридической сфере и Ваш наем, но в ближайшее время не буду этим заниматься, так что подыскивайте что-то другое.

— Да, хорошо. Конечно. Спасибо за все еще раз.

К моему сожалению, водитель очень быстро взял заказ, и желтая машина уже мчалась к дому Рудницкого. В приложении отображалось, что ждать предстояло всего минут десять. Мы вышли на улицу, с наступлением ночи за городом стало прохладно, еще и из леса тянуло сыростью. Я застегнула молнию на кофте до самого конца и опустила рукава.

Снова показалось, будто из чащи кто-то наблюдает, уже знакомое чувство для этого места. Стараясь разглядеть хоть что-то среди многочисленных стволов деревьев, я тщательно вглядывалась в темноту. Но никто себя не выдал. Герман же ничего не замечал, лишь периодически опускал взгляд к экрану своего телефона, следя за таксистом.

— В начале нашего общения Вы были более открытым, милым и дружелюбным, — отметила я, не переводя глаз на Германа. — Это из-за каких-то проблем Вы закрылись и ушли в себя, или дело во мне? Я что-то сделала не так? Разочаровала или обидела Вас? — Может, было глупо и неуместно такое у него спрашивать, но какое это имело значение? Скорее всего, мы все равно больше не увидимся.

— Нет, — мягко ответил Рудницкий, — дело абсолютно точно не в Вас, милая Алексия. Даже не забивайте свою прекрасную, светлую голову ерундой. — Его голос звучал довольно печально.

Мы встретились взглядами. Стало немного неуютно, неловко, но, при этом, тело будто бы обернули в мягкий пледик, из которого так не хотелось выбираться в этот холодный мир. Совершенно не сочетающиеся чувства.

— Не знаю, что у Вас происходит, Герман, но, я уверена, что Вы сможете со всем разобраться. У Вас все будет хорошо. Это просто сложный период.

Он мягко улыбнулся, отчего сердце почему-то заныло.

— Конечно, Алекс. И у Вас тоже все будет отлично.

Набравшись решимости, понимая, что до приезда машины, а, значит, и до нашего расставания навсегда остается всего несколько минут, я озвучила самый неловкий и странный вопрос:

— Можно Вас обнять? На прощание.

Герман чуть приподнял брови и разомкнул губы, будто собираясь сказать: “да, конечно”, – об этом свидетельствовало выражение его лица и мышечное напряжение с легким наклоном тела перед шагом вперед, но в последний момент он замер и осекся:

— Знаете, я не большой любитель сантиментов, только не сочтите за грубость.

— Конечно, — промямлила я, ощущая себя полной дурой.

Вроде, не осталось ни тем для обсуждений, ни вопросов, ни слов, которые нужно сказать напоследок, но ощущение недосказанности висело в воздухе. Рудницкий снова заглянул в телефон.

— Уже подъезжает.

Внутри что-то щелкнуло. Дыхание сбилось. Почему осознавание расставания с этим человеком оказалось таким нестерпимо тяжелым? Я будто бы начала задыхаться, захлебываясь в море или озере и не понимая, где поверхность, в какую сторону нужно грести, чтобы выплыть на воздух.

— Мы еще увидимся? — Сорвалось с губ.

— Не думаю.

Одна короткая фраза ранила подобно выстрелу.

Черт! Да какая мне разница?! Почему я позволила себе повестись на заботу и привязаться, зная, что все закончится примерно как-то так?! Глупая, просто глупая девчонка.

Где-то вдалеке послышался шум, должно быть, приближалось такси. Понимая, что другого шанса не будет, а заниматься самообманом и блокировать воспоминания уже надоело, я подскочила к Герману и вцепилась в его предплечье пониже локтя. Преподаватель чуть дернулся, но не отпрянул.

— Герман, кто Вы? Расскажите, что было тогда в кабинете? Обещаю, я никому ничего не скажу! — выпалила я, глядя ему в глаза. — Это же не галлюцинации, да и падение тут не при чем, так ведь? Звучит безумно, понимаю, но я знаю, что я видела. Кто вы, Герман? Вампир, оборотень, маг, фейри?

Руку жгло, правда, дело было не в повышенной температуре тела Рудницкого, а в психосоматике. Хоть мы и жили вместе какое-то время, прикосновения не стали чем-то обыденным, и каждый раз, стоило дотронуться до Германа или ощутить его прикосновение на себе, как кожу начинало жечь, а внутри все приятно, но тревожно сжималось. Но это не влюбленность, нет. Это не могла быть она.

Герман не собирался отвечать на вопросы, его губы были плотно сжаты. Прикрыв веки, преподаватель глубоко вдохнул, крепкая грудь заметно поднялась. Это разумно и ожидаемо, что он будет все отрицать, даже я сама до конца не верила в эту сумасшедшую теорию, но почему-то не оставляло чувство, что мне необходимо узнать правду, необходимо до нее докопаться. Вот только зачем?

Просто, чтобы получить ответы и удовлетворить любопытство?

Такси подъехало и остановилось за воротами. А ведь десять минут еще, вроде, не прошли. Не дав Рудницкому возможность просто запихнуть меня в машину, я начала выдавать все имеющиеся в моем распоряжении факты, на всякий случай сильно понизив голос.

— У Вас повышенная температура те…

— Это иногда встречается у людей, обычная ошибка, нарушения в организме, — перебил Герман.

Проигнорировав, я продолжила:

— Средний и указательный пальцы у Вас одинаковой длины.

— У всех есть особенности строения тела, — снова перебил он.

— Ваш пронизывающий взгляд заставляет рассказывать даже то, что не хочется.

— Психология.

Из груди вырвался рваный вздох.

— Хорошо, подобные вещи Вы можете как-то объяснить с научной и логической точки зрения, — разжав пальцы, до этого продолжающие мертвой хваткой сжимать предплечье Германа, я всплеснула руками, — но что насчет светящихся глаз? Что было с Вами в кабинете в тот день? Вы странно горбились, и Ваши руки… пальцы… у Вас же когти выросли!

— Я уже говорил, ничего подобного не было, вы ударились головой и приняли сон за реальность, — невозмутимо парировал Рудницкий.

— При всем при этом, Вы скрываете какую-то тайну и у Вас странные обычаи в семье. К Вам приходят подозрительные люди, особенно тот бледный красивый мужчина – в нем есть что-то демоническое. И с первого дня в университете я почувствовала притяжение к Вам, но и животный страх, буквально кричащий, что нужно бежать как можно дальше. — Говоря все это вслух, я сама понимала, что пазл складывается в одну картинку, но не могла поверить, не могла осознать все это в полной мере. — А еще это убийство собаки и девушки. Вам не кажется, что все это – очень подозрительно и наталкивает лишь на одну единственную мысль?

У Рудницкого зазвонил телефон. Нажав на экран, Герман поднес трубку к уху.

— Да, сейчас, мы уже идем, подождите еще минуту, пожалуйста.

Собеседник что-то ответил, преподаватель произнес короткое “угу” и сбросил вызов.

— Таксист звонил, — сообщил он мне. — Алексия, все, что Вы говорите, имеет вполне обычные объяснения. Понимаю Ваше желание верить в сказку, магию, чудеса и прочее, но не могу сказать Вам то, что Вы хотите услышать.

— То есть, Вы – человек? Не вампир, не оборотень или что-то… кто-то такой?

— Да. Мы живем в реальном мире без магических существ, Алексия. Придите в себя, это не фэнтезийная книжка.

— Тогда почему Вы выслушиваете весь этот бред и пытаетесь его аргументировано опровергнуть? Почему не усмехнулись и не сказали что-то вроде: “боже, Алексия, Вы сейчас серьезно?” или не уточнили, верю ли я в Санту Клауса или Деда Мороза?

Герман оставался спокойным и невозмутимым, но что-то в его взгляде мне не нравилось.

— Алексия, потому что я понимаю, откуда идет Ваше желание верить в мистику. Я не считаю Вас ребенком или сумасшедшей, да и не хотел обижать насмешками или усмешками. Решил ответить, чтобы Вы не терзали свою голову, — сказал он. — Таксист ждет, пойдемте.

— Герман, мы оба знаем, что я тогда увидела в кабинете!

Рудницкий открыл калитку и указал рукой на выход. Когда я проходила мимо, он задержал меня на мгновение и шепнул на ухо:

— Забудьте всё, забудьте эти несколько месяцев, забудьте меня. Живите так, будто этого эпизода вообще в жизни не было.

Ничего не ответив, я подошла к желтой машине и дернула ручку, не оставляя Герману возможности поухаживать за мной.

— До свидание. Спасибо за всё, — бросила из-за спины и скрылась в салоне.

— Прощайте.

Дверь захлопнулась, водитель уточнил адрес, и мы поехали. Пристегнув ремень безопасности, вставив наушники в уши и включив одну из любимых шведских рок-групп, я отвернулась к окну, принявшись прокручивать в голове наш диалог. Вскоре все это превратилось в жвачку для мозга.

А потом полезли воспоминания.

В один из вечеров Герман закончил работать пораньше и приехал домой с двумя большими пакетами полными продуктов. Я ринулась распихивать все по холодильнику и шкафам, попутно спеша приготовить ужин – человек же с работы, небось голодный и уставший, так это еще и мои прямые обязанности, за которые мне платят. Но Рудницкий решил помочь. Мы готовили вместе. Таких эпизодов было всего несколько, но каждый оказался по-своему очень милым и атмосферным.

Мы приготовили китайскую лапшу со свининой в соусе, а потом нарушили правило – ужинали не за столом, а на диване в гостиной, попутно смотря кино. Это был слэш-хоррор, который обоим не понравился, зато было весело предугадывать действия тупых персонажей.

Обсуждая очередной эпизод из фильма, на тот момент мы уже разделались с едой, грязные тарелки стояли на кофейном столике, я активно негодовала по поводу глупости сюжета и дыры в сценарии, а Герман не сводил с меня внимательных глаз, на его губах играла теплая улыбка. В тот день он не особо охотно подключался к обсуждению и очень сжато делился мыслями, зато слушал внимательно.

Было так спокойно и хорошо рядом с ним.

Потом вспомнился один из совместных походов по магазинам. Я положила апельсины в целлофановый пакет, но тот порвался, и все фрукты рассыпались по полу, мы вдвоем принялись их собирать. Вроде, ничего такого, но почему-то запомнилось.

Как-то раз мы обсуждали рингтоны на телефоне, когда вместе возвращались домой на машине, и Герман с усмешкой бросил: “у будильников не бывает хороших мелодий, даже если поставить свою любимую песню”. В тот момент он казался максимально настоящим, естественным и живым. Такой легкий диалог двух обычных людей. Опять же, что такого? Но, вот, запомнилось.

Запахи, которые я до сих пор ощущала, запах Германа и запах его дома – стали такими родными, будто бы принадлежали мне самой. Скоро они выветрятся, забудутся и я больше никогда не смогу их ощутить. Осознание этого пришло только сейчас. Почему-то на этот раз не оставалось сомнений, что мы с Германом и правда больше не встретимся.

Глава 17

Мы сидели в актовом зале, где стояла неимоверная духота, и ждали начала церемонии. Почему нельзя было просто раздать дипломы в академии и не устраивать эту показательную, никому не нужную ерунду? Расправив новое черное платье, я откинула назад пряди волос, открывая шею и обнаженные плечи, в надежде хоть как-то охладиться.

— Дышать вообще нечем, — негромко произнесла Катя, обмахивая себя паспортом, как веером. Паспорт особо не помогал.

— И не говори…

Хотелось поскорее сбежать отсюда.

Эля, сидящая слева от меня, обернулась назад и махнула рукой. К ней пришли папа и сестра – очень милые и приятные люди, нам удалось познакомиться еще на улице у входа. Должен был приехать и её молодой человек, но у него что-то не сложилось. Краем уха слышала, как Эля сказала Лизе, что парню поставили рабочую смену.

Я на вручение дипломов никого не приглашала, так что искать взглядом было некого. А кого звать? Маму? Она даже сообщение не прочитает. Папу? Его уже нет. Кирилла? Забавная шутка. Ни с кем из родственников я не общалась, ближайшие подруги и так были здесь, так как являлись одногруппницами, а остальные – не настолько близки, чтобы предлагать им потратить несколько часов впустую. Да еще и терпеть адскую духоту. В этом помещении вообще существовал кондиционер? Это же актовый зал главного здания! Вся показуха проходит тут, как так-то?

Единственным, кого я хотела бы видеть на вручении, был Рудницкий. Причем, видеть именно в качестве… друга, не преподавателя.

Мне нравилось работать у него “девочкой на побегушках” – собирать и структурировать информацию, звонить клиентам или отвечать на их звонки, записывать клиентов на консультации, помогать с поиском статей в кодексах. И делать работу по дому – готовить, убирать, рубашки гладить. Это не воспринималось, как скучная рутина, и рабыней я себя не чувствовала. Совершенно нет. Я чувствовала себя почти что партнером, как минимум, важным помощником крутого чувака. Да и Герман относился ко мне очень уважительно, так еще и платил неплохо.

Жаль, что наше сотрудничество закончилось.

Жаль, что не получилось пригласить его сегодня в качестве друга.

Мысли о Рудницком прервал ведущий неинтересного мероприятия. Наконец-то началось вручение. Пугала возможность того, что сидеть придется еще долго, но, к счастью, нашу группу пригласили на сцену вторыми – сразу после курса психологов. Идя к сцене и думая лишь о том, как бы не споткнуться в этих неудобных каблуках, пока буду подниматься по лестнице, я вдруг захотела обернуться. Неясно, что именно заставило это сделать, учитывая, что нелюбовь к всеобщему вниманию и публичным выступлениям наоборот заставляла смотреть перед собой, но голова непроизвольно повернулась в сторону входа в актовый зал. Глаза пробежали по людям, стоящим рядом с дверью, и вдруг споткнулись о знакомое лицо с щетиной. Я аж приостановилась, из-за чего Лена, идущая позади, чуть не врезалась и недовольно шикнула:

— Блин, не тормози!

Быстренько поднявшись по лестнице и заняв место в ровной линии одногруппников рядом с Катей, я снова посмотрела туда, где заметила Рудницкого. Неидеальное зрение никак не давало понять, он там стоит или все-таки нет. Весь текст ведущего пролетел мимо ушей, затем слово дали нашему старшему преподавателю. Из уважения к Алине Алексеевне пришлось ненадолго отвлечься от Германа и перевести внимание на неё. Говоря прощальную поздравительную речь преподавательница прослезилась, это было очень трогательно, я и сама чуть не всплакнула – не хотелось уходить из академии. Но стоило Алине Алексеевне вернуть микрофон ведущему, как я снова уставилась на толпу у входа.

Вот вроде он: и по росту подходит, и по телосложению, тоже в очках, и прическа его, даже щетина такая же… А вроде и не он. Да и Герман же сам сказал, что не придет на вручение, с чего бы ему тут быть? Еще и стоит отдельно, а не сидит рядом с остальными нашими преподавателями. Странно это.

Казалось, что мужчина, похожий на Рудницкого, тоже смотрел на меня, хотя с такого расстояния сложно было сказать точно. Я глубоко задумалась, пока разглядывала его, из-за чего дернулась от неожиданности, когда назвали мои имя и фамилию. Резко подскочив и растерянно направившись за вымученной красной “корочкой”, наверняка выглядела комично и нелепо со стороны, вместо того, чтобы шагать изящно и женственно, шла как Буратино. Даже захотелось поверить, что у дверей все же стоял не Герман.

Вообще-то, я должна была получить синий диплом, так как моя выпускная квалификационная работа оказалась слабенькой, да и защищалась средненько, по правде говоря. Председатель намеревалась поставить “хорошо”, а не “отлично”, еще аргументом в пользу этого служил низенький процент оригинальности текста – я четыре раза переписывала все от начала и до конца, пытаясь его повысить, даже довела себя до настоящего нервного срыва, но процент все равно остался относительно маленьким. Дурацкий антиплагиат, кто его придумал? Однако преподаватели очень активно хвалили меня, называли прекрасной студенткой, отличным человеком и все в таком духе, да и оценки за предыдущие сессии были хорошими – всего две четверки по непрофильным дисциплинам среди кучи пятерок, так что председатель все же склонилась к оцениванию на “отлично”. И вот, я стала обладателем красного диплома. Папа бы гордился… Наверное.

— Кать, — шепнула я подруге, пока остальные одногруппники один за одним подходили за дипломами, — посмотри, там, у входа в зал, Рудницкий или нет?

— Где? — глядя в указанном направлении, спросила она.

— Ну вон, за мужчиной в белой рубашке. Рядом с женщиной с рыжими волосами.

Катя прищурилась, внимательно глядя на предполагаемого Рудницкого.

— Слушай, вроде он. Хотя чего тогда отдельно стоит? Почему не с нашими преподами?

— Не знаю. Думаешь он, да?

— Похож, во всяком случае. Даже очень.

Сердце заныло, но одновременно с тем я испытала радость. Неужели все же пришел?

Как только наша группа покинула сцену, я сразу ринулась к выходу, сказав Кате, что чуть позже её найду. У дверей Рудницкого уже не было. Попросив у людей пройти, протиснулась в коридор и стала судорожно искать его глазами, но среди пары десятков незнакомцев – друзей и родственников других студентов, Германа не оказалось. Тогда я быстро сбежала по лестнице на первый этаж, чуть не подвернула ногу на ступеньке, оглядела фойе, но и там его не нашла. Решила выскочить на улицу – не мог же далеко уйти.

На улице Германа не было. Может, все же успел убежать, может, ушел в какое-то другое место, где я не посмотрела, а, может, это был и не Рудницкий вовсе.

Пришлось вернуться к своей группе, так и не поговорив с ним.

— Догнала? — поинтересовалась Катя.

— Нет. Не нашла его.

Она пожала плечами.

После нашего последнего разговора с Германом мы с подругой не виделись – обе сидели за дипломом, но дважды созванивались по телефону, так что в общих чертах Катя знала, что у нас произошло. Кроме части с разговором про оборотней. Такими мыслями и теориями вряд ли можно с кем-то поделиться – легко лишиться друзей и попасть в дурку. После тысячи фотографий – групповых, групповых с преподавателями, вдвоем или втроем с подружками и селфи, все разошлись по небольшим кучкам, а кто-то сразу убежал праздновать. Общий выпускной мы не устраивали. Катя предложила тоже уже пойти в ресторан вместе с двумя одногруппницами, с которыми мы обе состояли в хороших отношениях, но напоследок я решила еще раз подскочить к Алине Алексеевне, чтобы поблагодарить ее и попрощаться.

— Алина Алексеевна, а Герман сегодня не приходил? — Спросила я перед самым уходом, после того, как мы обнялись и обменялись кучей приятных слов.

Только когда полностью озвучила вопрос, поняла, что забыла назвать отчество.

— Я Рудницкого сегодня не видела, — пожала она плечами. — А что такое?

— Да просто так спросила. Он же вроде собирался, — пришлось немного соврать, ничего лучше придумать не удалось, — а среди преподавателей его не было.

— Он разве собирался? На защите говорил, что уже завтра же уезжает куда-то.

В смысле на защите? Может, ослышалась? Или Алина Алексеевна оговорилась?

— Как на защите? — переспросила я. — Его же там не было.

— В комиссии он не сидел, да, но в университете был. Сидел в деканате, когда ваша группа защищалась, потом спрашивал у меня про каждого, как прошло, — сообщила преподавательница. — Кстати, очень порадовался за Вас, когда узнал, что смогли защититься на красный.

Вот оно как… Сказать, что эта новость удивила – ничего не сказать. Нет, конечно, у Германа могли поменяться планы и, скорее всего, в день защиты он приезжал в университет по рабочим делам… Но почему мне ничего не сказал, зная, что я хотела, чтобы он там был? Конечно, Рудницкий не обязан отчитываться, но мы вроде в неплохих отношениях, почему нет? Не подошел и даже сообщение не отправил. Хотя, может быть, просто и не подумал об этом, у него головной боли хватает.

И все равно это странно. Молча пришел на защиту, молча приехал на вручение. Если это был он, разумеется. Сначала в душе зажглась теплая искорка, ведь я подумала, что Герман сделал это из-за меня, но очень быстро эта искорка потухла – приехал бы из-за меня, сказал бы или подошел.

Еще раз обнявшись с Алиной Алексеевной на прощанье, я вернулась к Кате. Хотелось поделиться с ней любопытной информацией, но делать это при других девочках не стала, решила отложить на более уединенный момент.

В течение дня мысли иногда возвращались к Рудницкому, но достаточно редко, все же внимание было приковано в основном к подружкам, нашим совместным разговорам и, в какой-то момент, к вкусной еде в ресторане. Зато весь вечер дома прошел в слезах. Сама не ожидала, что будет так тяжело и грустно, что даже дойдет до истерики.

Было очень тяжело уходить из университета. За эти четыре года я успела всей душой полюбить академию, преподавателей, наши пары, большую часть группы. Не верилось, что все закончилось. Что больше не будет лекций, не будет перерывов, на которых мы ходили в ближайший магазин – что стало ежедневным ритуалом, не будет одногруппников и преподавателей.

Преподаватели стали для меня большим, чем просто люди, которые читали лекции и принимали экзамены. Они стали близкими, к которым всегда можно было обратиться, вне зависимости от того, что у тебя случилось.

В своей группе я нашла друзей. Во время обучения было много забавных и классных моментов. Но студенческая жизнь закончилась. Всё. Я больше не буду каждый день ездить в университет, к которому так привыкла, который считала вторым домом.

Сначала лишилась настоящего дома – квартиры родителей и самих родителей. Потом потеряла временный, но такой уютный дом, в котором было действительно хорошо – дом Германа. Теперь лишилась и второго дома – моей академии.

Школу я заканчивала с радостью и никогда не скучала, ни одного дня не вспоминала о ней с ностальгической теплой грустью. Школа была адом. А вот университет мне правда нравился.

И где-то в самом дальнем уголке души скрывалась еще и другая боль. Пока я сидела на полу у кровати, свернувшись калачиком и обнимая колени, пока плакала и кусала губы, изнывая от того, что закончила обучение в академии и ничего с этим не поделаешь, было кое-что еще. Это кое-что очень упорно мной игнорировалось. Оно здорово замаскировалось, и пока слезы проливались по университету, параллельно текли слезы и из-за Германа.

“Когда даешь себя приручить, потом случается и плакать”, — так писал Антуан де Сент-Экзюпери в “Маленьком принце”. Раньше своей любимой цитатой оттуда я считала ту, где говорится, что зорко одно лишь сердце, но сейчас поистине прочувствовала другую, про приручение.

Герман был рядом в самую сложную минуту. Проявил заботу, о существовании которой я забыла. Напомнил, что одному, может, и проще, легче, но рядом с кем-то – лучше и приятней. Я привыкла к холоду и больше не мерзла, но он напомнил о существовании тепла, согрел, а потом ушел, и теперь снова стало холодно.

Я не могла ответить себе на вопрос о том, как к нему отношусь и чего от него хочу. Понимание, что повелась на заботу и внимание, мало спасало. В идеальной вселенной я бы просто продолжала жить с ним и работать его помощницей, время от времени по вечерам мы бы вместе смотрели фильмы, а в совсем редких случаях он бы читал мне на ночь вслух. Это идеально. Большего не надо, а меньшего уже не хочется.

Впервые после расставания с Кириллом я задумалась, что хочу вступить в отношения с кем-то. Хочу, но не готова. Да и не знаю, где искать свою вторую половинку, родственную душу, соулмейта. Но очень уж велико было желание снова заткнуть кем-то внутреннюю пустоту, перекрыть одиночество и потерянность – да, хреновая причина для отношений, и все же.

***

Возможно, я сходила с ума. Это и правда выглядело странно, глупо и наивно. Но что-то сидело в голове и вызывало зуд. Я бы даже сравнила это с незакрытым гештальтом, но, к сожалению, так до конца и не разобралась, что такое гештальт. Наверное, в глубине души хотела найти подтверждение своим догадкам, чтобы не считать себя сумасшедшей и отпустить ситуацию. С другой стороны, а смогла бы я забыть и отпустить такое?.. И как потом с этим жить, если даже рассказать никому не сможешь? Только если писать анонимные посты на тематических форумах или фэнтезийную книгу.

Закинув ногу на ногу и потягивая из чашки остывший кофе, который снова пила на ночь, я внимательно читала статью о Жеводанском звере, терроризировавшем север Франции в тысяча семьсот шестидесятых годах. Споры об этом существе шли даже после окончания нападений, которых, по разным источникам, было от сотни до двух с половиной сотен. Очевидцы описывали зверя как волка, который был размером с корову, с длинным хвостом с кисточкой, как у льва, широкой грудью, длинной мордой и небольшими заостренными ушами. Цвет шерсти был желто-рыжим с темной полоской на спине и темными пятнами.

В статье говорилось, что действовал Жеводанский зверь не так, как обычный хищник – он метил в голову и раздирал жертве лицо, а не пытался перегрызть горло или конечности. Иногда вставал на задние лапы и бил передними. Жертв часто находили обезглавленными. Он чаще питался людьми, чем скотом, но не нападал на группу мужчин или мужчин с вилами, выбирал кого-то попроще – женщин или детей.

Зверь никогда не попадался в ловушки и игнорировал всякие приманки. Он отличался развитым интеллектом, не присущим обычным волкам, из-за чего люди считали, что имеют дело с оборотнем.

Хищника почти удалось застрелить в тысяча семьсот шестьдесят четвертом году, но тот отличился еще и высокой живучестью. Считается, что убили его в тысяча семьсот шестьдесят седьмом году серебряной пулей.

Дочитав статью до конца, я начала искать и другие источники, где было бы более подробно написано об убийстве этого существа и теориях относительно его природы.

Изучив кучу информации о Жеводанском звере, наткнулась на статью о животных-маньяках, нападавших на людей. Там рассказывали о львах из Цаво, чьими жертвами стали около ста тридцати пяти человек, опять же о Жеводанском людоеде, о крокодиле, убившим около трехсот человек, о леопарде из Рудрапраяга, Чампаватской тигрице, жертв которой насчитывалось более четырехсот, и буром медведе Кесагаке из Японии.

Интересно и жутко, безусловно, но пользы мало.

Я решила поискать информацию непосредственно об оборотнях. Вот только почти все – либо подробно структурированные данные из разных фандомов известных художественных произведений, либо банальные сказки. Хотелось найти что-то более серьезное, что в таком контексте звучит уж слишком глупо.

Достав старый блокнот, я взяла ручку и стала записывать хоть сколько-то полезную информацию. Первую страницу заняла небольшая классификация предполагаемых видов оборотней:

Волколак / волкодлак – ликантроп славянской мифологии.

Вилктаки – ликантроп литовской мифологии.

Вервольф – ликантроп германской и англосаксонской мифологии.

Мардагайл – ликантроп армянской мифологии.

Юха – ликантроп татарской мифологии.

Лобисомем – ликантроп бразильской мифологии.

Ульфхендар – ликантроп скандинавской мифологии.

Дальше надоело записывать так подробно, так что просто перечислила названия:

Бисклаврет, ругару, перевертыш, хули-цзин, кицунэ, кумихо, шелки, ириму, укуку, бото, ликан, ходящие в шкурах, нагваль, же-руж, неури, египетский шакал-оборотень, братство ликона, кашубский оборотень, потомки Фенрира.

Оказалось, что чуть ли ни в каждой стране есть свои собственные оборотни. Иногда речь шла о разных названиях одних и тех же существ, а иногда это были разные самостоятельные легенды. Я прочитала про каждый “вид” или каждого “представителя”. Глаза начали болеть от чтения с экрана ноутбука, клонило в сон, но хотелось копаться во всем этом дальше. Если бы не странная сцена в кабинете, меня бы эта фигня так не зацепила, но раз уж появились сомнения, раз уже появилось предположение, что ликантропы и правда могут существовать, то моя деятельность оказалась очень даже увлекательной. Контекст решает. А кто бы мог подумать, что однажды я на полном серьезе буду собирать по крупицам информацию об оборотнях? Хотя, вообще-то, не было уверенности, что, даже если Герман – не человек, то обязательно оборотень. Тем не менее, вампиров и прочую нечисть решила оставить на потом и начать именно с ликантропов.

Минуты складывались в часы, глаза пересохли, начала побаливать голова. Блокнот же заполняли различные заметки. Сначала более связные – конкретные места и даты, важные или особенно занимательные факты, неоднозначные истории, краткие формулировки различных теорий. Потом заметки стали общими и случайными.

- Как становятся оборотнями?

- Нападение оборотня.

- Вода из отпечатка лапы.

- Специальный ритуал.

- Использование магии.

- Наследственность.

- Сон в особенную ночь под светом луны.

- Каннибализм.

- Святотатства.

Самой любопытной теорией показалась та, где человек становится оборотнем, если выпьет дождевую воду из следа волчьей лапы. Во-первых, напомнила сказку из моего детства, где братец Иванушка стал козленком. Во-вторых, именно эта теория встречалась в самых основательных источниках.

Признаки оборотничества: быстрый рост крепких ногтей, напоминающих когти, активное развитие мышц, жажда сырого мяса, повышение температуры тела, вспышки гнева, странные сновидения и усиление волосяного покрова.

Заметка с признаками стала самой странной, но у меня появились мысли, как можно использовать эту информацию. Особенно, если совместить с информацией про след…

Следующие три страницы оказались полностью исписаны видами превращений, и я оставила пять страниц после них, чтобы на следующий день, когда не будет так сильно хотеться спать, зарисовать пару изображений с этапами обращений. Правда неясно, зачем мне это понадобилось.

Дальше заметки стали уж очень хаотичными.

Может впервые сменить ипостась, защищая близких.

Может проснуться в луже крови, но ничего не помнить.

Может видеть призраков (бред какой-то).

В месте, где живет, могут появиться слухи о жутких и странных смертях.

Может меняться облик, когда злится.

Могут сниться особенно кровожадные сны, когда голоден.

Может однажды оказаться на улице голым, и ничего не помнить.

Сильно моргнув пару раз, я отлипла от экрана и решила перечитать, что записала.

В месте, где живет, могут появиться слухи о жутких и странных смертях.

Это напомнило о странных убийствах молодых юношей и девушек. Серийного маньяка до сих пор не поймали. Жертв стали находить реже, но, тем не менее, он продолжал убивать…

Может меняться облик, когда злится.

Герман выглядел злым во время той сцены с когтями и светящимися глазами в кабинете.

Может проснуться в луже крови, но ничего не помнить.

А что, если… убийство собаки и девушки… Я потрясла головой. Я не хотела даже думать об этом. Герман не мог.

“Я не ангел, Алексия” — вспомнились слова Рудницкого.

В текстах о вервольфах, которые удалось накопать, говорилось, что бороться со сменами ипостаси оборотни могут с помощью специальных эликсиров и серебряных амулетов. Также они могли специально предварительно заковывать себя в кандалы или запираться в подвалах. И избегали света луны. Ничего подобного в поведении Германа не наблюдалось. Да и подвала в его доме я не видела.

Согласно одной из статей, волки чаще всего приобретали дома около лесов – тут можно было поставить галочку, и занимались йогой и медитациями для повышения самоконтроля – а тут, вроде, мимо, но кто знает? Герман часами сидел в кабинете, он мог делать там, что угодно.

Гораздо интересней оказалась информация про способности вервольфов. Первой и основной была сила, можно сказать, фантастическая. Неясно, обладал ли Рудницкой прямо-таки нечеловеческой силищей, но однозначно был хорошо физически развит. Даже очень тяжелые вещи поднимал без труда.

Такие способности, как быстрота и выносливость, сила чувств и почти что моментальное исцеление, я оценить тоже не могла, так как никаких подобных эпизодов с участием Германа не было. А вот пункт про телепатию заинтересовал.

Рудницкий порой будто гипнотизировал взглядом и заставлял говорить даже то, что ты рассказывать не собирался. Не совсем телепатия, точнее, совсем не телепатия, но точно ли простое человеческое внушение и доминирование?

В оружиях против оборотней значились серебряные пули, серебряные кандалы, серебряные амулеты, белая омела и аконит. Я мысленно поставила себе напоминание купить аконит и проверить реакцию Германа на него при встрече, если, конечно, она когда-нибудь будет.

Сил хватило, чтобы бегло почитать еще про некоторых других сверхъестественных существ: вампиров, демонов, ведьм, фей и эльфов, почитать про устройство стаи оборотней и иерархию в ней, про лунный цикл, имена вервольфов и их жилища. А потом меня уже совсем накрыл сон. За окном рассвело, пели птицы, люди начинали спешить на работу. Не дочитав до конца про романтические отношения вервольфов в стае и с другими видами, я захлопнула ноутбук.

С наступлением утра почему-то все то, на что была потрачена ночь, показалось полнейшей бессмыслицей и детским садом. Даже стало как-то стыдно. Тем не менее, я планировала все же позже дочитать оставшуюся информацию и четко понимала, что придумала план, как проверить, кем является Герман: человеком или оборотнем. Да, не факт, что точно сработало бы, но все же.

Планом “Б” был чай с аконитом.

Рухнув на кровать, я завернулась в одеяло до самой головы, несмотря на то, что на улице и в квартире было тепло, и закрыла пересохшие, уставшие глаза.

Взрослая девушка, разумная и адекватная, дипломированный юрист на полном серьезе всю ночь читала про оборотней? Я тяжело вздохнула – получается, что так.

Глава 18

Наутро странные мысли испарились. Нет, я все еще подозревала Германа в том, что он, так сказать, немецкая овчарка, но решила все же не лезть к нему. Надо было как-то отвлечься, да и поискать свою “родственную душу” не помешало бы, раз одиночество снова стало невыносимым, так что я скачала приложение для знакомств и настроилась найти бойфренда.

Поначалу ничего не получалось. Парни, которые попадались в ленте, казались либо странными, либо мерзкими, либо неинтересными, либо какими-то упырями, а когда удавалось найти подходящего мне, то тот не считал подходящей меня. Не то чтобы я сильно на что-то рассчитывала, всем известно, что приложения и сайты для знакомств – та еще помойка, но кому-то же удавалось находить в них вторую половинку. Почему бы не попробовать?

И вот… чудо произошло. Завязался диалог с неплохим парнем. Немного смущал возраст – он был старше на пять лет, но, правда, выглядел моложе. Звали его Вова. Работал врачом, в свободное время бил татуировки и делал пирсинг, когда-то организовал с друзьями барный бизнес, но тот через некоторое время прогорел. Вова создавал о себе впечатление как о довольно приятном, умном и уверенном в себе молодом человеке. Внешне он тоже показался ничего таким – симпатичное лицо, мужественные черты, выразительные светлые глаза и светлые волосы.

После того, как мы прочатились всю ночь, возникла мысль, что, может быть, я все-таки смогла найти то, что искала. Этот симпатяга мне понравился.

Он предложил встретиться уже на следующий день, но это было слишком быстро, хотелось подольше потянуть время, чтобы убедиться в его адекватности. Немного боязно идти на свидание с парнем из интернета, которого даже по переписке толком не успела узнать. Придумав отмазку, решила потянуть время и отложить встречу хотя бы на неделю.

Мы переписывались каждый день. Проснувшись, первое, что я видела – это сообщение с пожеланием доброго утра. Правда, отвечал Вова с большими перерывами, постоянно пропадал на несколько часов, один раз ответ пришлось ждать чуть ли не сутки. Я старалась себя не накручивать, верила, что могу быть ему интересной – он ставил себя, как прямолинейного человека, так что вряд ли стал бы общаться просто из вежливости. К тому же, от него неоднократно прилетали комплименты, он называл меня красивой и интересной девушкой.

Только одно смущало. По отдельным сообщениям и подпискам в социальных сетях стало понятно, как для него важен секс. То есть, секс для него имел даже большее значение, чем для других среднестатистических мужчин. Вероятно, Вова искал крайне раскрепощенную, эффектную и сексуально активную девушку. Коей я не являлась. Тем не менее, спешить с выводами не хотелось.

С момента знакомства прошло десять дней, и мы наконец договорились о встрече. Парень должен был заехать за мной вечером после работы. Садиться в машину к человеку, которого не видела ни разу в жизни – очень плохая идея, это может быть опасно и плохо кончиться, но… почему-то я согласилась. Вова внушал доверие.

Типичная сюжетная линия для первой жертвы маньяка из какого-нибудь триллера.

Давненько я не волновалась так, как перед этим свиданием. Половину дня провела в душе, в ход пошли и скрабы для тела, и пилинги, и мой лучший лосьон, финишем стал мист, хотя планировала чуть позже использовать парфюм. На волосы нанесла самую лучшую и дорогую маску, из имеющихся дома, а после мытья побрызгала витаминным спреем-кондиционером. На одно только лицо ушел час, не учитывая нанесение макияжа, я очистила его всевозможными средствами, потом подержала тонизирующую маску, после нее решила сделать еще увлажняющую тканевую, под которую положила патчи под глаза и патчи на губы.

Я даже не помнила, когда последний раз использовала столько разных продуктов за один раз.

Макияж сделала выразительный, максимально подчеркнула все достоинства и скрыла недостатки, но постаралась не перебарщивать, чтобы случайно не слепить на себе штукатурную маску или не перегнуть с яркостью. Хотелось выглядеть дорого. У Вовы, судя по всему, проблем с деньгами не водилось, так что было несложно представить, какие девушки его окружали.

Надеть я решила новенькие черные джинсы клеш от бедра, черную приталенную футболку, а сверху накинуть красный бомбер. Застегнула на шее серебряную цепочку и надела серебряные серьги. Завершающим штрихом стал хороший парфюм.

У зеркала крутилась минут пять, постоянно поправляя волосы, чтобы убедиться, что выгляжу хорошо. Я действительно выглядела хорошо. А надо было отлично. Очень хотелось понравиться Вове.

Парень заехал за мной в восемь вечера, вид его внедорожника удивил – он выглядел дороже даже внедорожника Германа.

— Привет! — с улыбкой произнесла я, запрыгнув в салон.

В последний момент вспомнила, что забыла почистить кеды. Но, вроде, они и не были грязными.

— Привет, красавица, — спокойно ответил Вова и пробежал по мне взглядом, вызвав этим смущение. — Ну что, поедем в ресторан?

— Да, давай.

И снова я прикоснулась к дорогой жизни – роскошная, ультра комфортная машина, элитное заведение с вкусной едой и прекрасным обслуживанием, кавалер в брендовых шмотках и с хорошим самомнением. Это было чуть выше того уровня, который продемонстрировал Герман. Рудницкий тоже обладал немалыми суммами денег, но такую “лакшери лайф”, как Вова, не вел.

Не уверена, что жизненный стиль Вовы мне нравился. Уют с легким привкусом дороговизны, как у Германа, больше импонировал.

Быстро стало понятно, что ужасных, мерзких, стыдных историй со свидания с парнем из приложения для знакомств Катя не дождется. Вова оказался нормальным и адекватным, каким был и в переписке. Это порадовало. Только внешне он выглядел чуть иначе – не такой высокий и крепкий, как представлялось, совсем немного повыше меня и худенький.

Диалог шел гладко, порой проскакивали какие-то шутки. В ресторане тоже посидели хорошо, хоть я и чувствовала себя очень скованной. Из-за нервов и стеснения даже не могла нормально поесть, приходилось заталкивать еду в горло насильно. Место было очень красивым: приглушенный свет, необычный дизайн, множество живых растений, но не получалось наслаждаться обстановкой. Дурацкие нервы. Не думала, что я настолько неуверенная в себе. Хотя дело было не столько во мне, сколько в моем спутнике, он просто задавливал своей уверенностью, своей самооценкой и силой характера.

Уже через полчаса общения Вова взял меня за руку, совершенно не смущаясь и не волнуясь. Он был не из тех, кто станет с чем-то тянуть. Хочет – делает.

Руку я не забрала.

Просидели мы пару часов, после чего парень предложил покататься на машине, а потом “пообщаться и пообниматься на заднем сидении”.

— Я не против, но, Вова, только пообщаться и пообниматься. Не больше, — сказала я.

— Что ты имеешь в виду?

В разговоре Вова дважды поднимал тему секса, один раз пошутил с намеком, второй раз напрямую спросил про отношение к одному из… его видов, но я показательно увильнула, дав понять, что не стану обсуждать подобное на первом свидании.

Я не была ханжой или монахиней, но, во-первых, просто пока не хотела спать с ним, во-вторых, секс для меня что-то значил. Без чувств – не могу, не хочу, точно не стану этого делать. Может, Кирилла я и не любила, но однозначно была влюблена, к Вове же пылающими чувствами пока проникнуться не успела. Я вообще ничего к нему не чувствовала, кроме интереса, как к собеседнику, хотя еще вчера бежала к телефону с замирающим сердцем, стоило прозвучать уведомлению.

— Ты меня понял. Ничего не будет. Максимум – пообниматься.

— Я так и сказал, — пожал плечами парень.

Он оплатил счет, и мы направились к машине.

Вова разрешил включить свою музыку. Не раздумывая над выбором группы, я сразу же нашла любимую песню и стала наслаждаться видом ночного города, покачивая головой в такт и чуть слышно подпевая.

Свидание мечты меня семнадцатилетней: крутая машина, в которой невероятно удобно, центр города, ночь, почти пустые улицы, играет любимая музыка, рядом – прекрасный молодой человек. Мы посидели в ресторане, а теперь едем кататься и потом обниматься. Романтика.

Я должна была находиться на седьмом небе от счастья, и я вроде наслаждалась моментом… но что-то было не так.

Вова положил руку мне на колено. В животе екнуло, я уже успела обрадоваться, что все-таки запорхали бабочки влюбленности, но это чувство быстро прошло. Накрыв руку парня своей, я сжала его ладонь. Наверное, как-то так следовало сделать. Вроде, я этого хотела.

Это же круто – держаться за руки.

Мы припарковались в тихом районе около большого парка. Рядом не было ни души, даже другие машины не проезжали. Выйдя на улицу, чтобы пересесть назад, я на секунду остановилась.

Подумала, что если сейчас сяду в салон, и двери намертво заблокируются нажатием одной кнопки, то не смогу ничего сделать, окажись Вова нехорошим человеком. И не убегу, и на помощь звать бесполезно. Ничего не помешает ему изнасиловать и убить, а потом сбросить в реку или закопать под елочкой. Или разрезать горло и оставить в парке.

Маньяка же до сих пор не поймали.

Подойдя к двери, я коснулась пальцами ручки. Последняя секунда и последний шанс передумать. Вряд ли удалось бы убежать, но можно было бы попытаться. А вот если сесть внутрь, такой возможности уже точно не останется. И никто не спасет – ни супермен, ни случайный прохожий, ни полиция, ни мистический мистер-волк по имени Герман.

Было бы забавно, если бы Вова напал на меня, а Рудницкий в этот момент внезапно выскочил из кустов, вырвал дверь внедорожника с корнем и спас.

Ну да, забавно. Обхохочешься.

Я села в машину. Инстинкт самосохранения так и не включился. Как ни крути, Вова не внушал опасений.

Но настороженный взгляд все равно моментально пробежал по парню, оценивая его позу и выражение лица. Пока он не выглядел, как человек, собирающийся насиловать.

На фоне продолжала играть моя музыка.

Вова сразу позвал обниматься, и я согласилась, но быстро отстранилась. Так мы и сидели – чередовали мои обняться-отстраниться, параллельно о чем-то болтая. Напряжение снизилось, вроде даже возникла симпатия к этому парню, но все чувства оставались приглушенными, будто на ноутбуке сломалась кнопка, отвечающая за яркость экрана, и та упорно держалась на первом делении. Вова не понимал, почему я скачу туда-сюда по всему сидению и не могу спокойно полежать в его объятиях. Мне же было просто некомфортно. Он вел себя резковато, сильно стискивал меня, активно зарывался в волосы, от которых, по его словам, очень вкусно пахло, целовал в голову. Хотелось нежности, мягкости, а он мог дать только грубоватую страсть.

Когда парень прикусил мочку моего уха, я в очередной раз отстранилась и отодвинулась подальше. Это уже перебор. Он снова не понимал, почему и что не так.

Вскоре опять всплыла тема секса. Вову удивило, что у двадцатидвухлетней девушки мог быть всего один половой партнер, выяснилось, что даже две недели – для него долгое ожидание. На этом этапе окончательно стало ясно, что нам не по пути, но я все еще на что-то надеялась. Вдруг передумаю? Что такого в том, чтобы быстро переспать? Или он передумает – вот влюбится и будет ждать, сколько надо.

Взгляд парня уже минуту был прикован исключительно к моим губам. Он подался вперед, и я сразу отвернулась к окну с тупой фразой “кто там ходит?”. На улице никого не было.

— Ты же понимаешь, что я все равно тебя поцелую? — серьезно спросил Вова.

Это не звучало агрессивно, скорее, самоуверенно.

— Нет, не поцелуешь, — нахмурившись, ответила я.

Вот так наглость. Альфа-самец, блин.

— Почему?

— Я не хочу.

— Я тебе не нравлюсь?

Он сел поближе. Я отодвинулась к самой двери.

— Нравишься, но на первом свидании я не целуюсь.

— Сколько нужно секунд, чтобы испытать симпатию?

— Шесть? — Как-то мне попадалась эта информация в одной дурацкой статье.

— А влюбленность через сколько возникает?

— Не знаю, — я пожала плечами, избегая его взгляда. — Всё индивидуально.

— Двадцать одна секунда, если не ошибаюсь, — заявил Вова, придвинувшись ко мне еще ближе. — Ты не уверена в том, что у тебя есть ко мне чувства?

— Ты мне нравишься, но я не хочу с тобой целоваться.

— Как так? Это невозможно.

Парень смотрел в упор.

Прошло минут пять, наверное, и он все-таки смог продавить. Я согласилась на один короткий поцелуй.

Вове этого оказалось мало, и он продолжил. Это было именно так – он целует, а я позволяю меня целовать. Положив ладошки ему на грудь, особо не прижимая их, просто ждала, когда все закончится, пытаясь заставить себя что-то почувствовать и хоть как-то отвечать на движения губ и языка парня. Как только он становился настойчивее и страстнее, я отстранилась, опасаясь последствий.

— Тише, хватит.

— Еще раз так быстро отпрянешь или скажешь мне остановиться… — прошептал он, тяжело дыша, но фразу не закончил и снова накрыл мои губы своими.

Я держалась максимально долго, потом мягко его отодвинула.

— Я боюсь. Не надо так.

— Чего ты боишься?

— Я не хочу продолжения.

— Не хочешь – не будет, я не собираюсь тебя насиловать. Но если передумаешь, можем поехать ко мне.

Это немного успокоило. Мы продолжили целоваться, вот только во вкус я так и не вошла. Вова пару раз сам клал мои руки к себе на шею, на плечи или сильнее прижимал к груди, но мне не хотелось его трогать. При этом, не сказала бы, что происходящее совсем не нравилось. Вроде, приятно, да и парень классный…

К трем часам ночи мы вернулись на передние сиденья, и Вова повез меня домой.

“Ура, все-таки не изнасиловал и не убил!” — промелькнуло в голове.

— Все хорошо, Лекси? — поинтересовался он, выезжая на шоссе. — Выглядишь обеспокоенной. Голова не болит? Можем в магазин заехать, если что-то хочешь, тут есть рядом один круглосуточный.

— Нет, все хорошо, спасибо за заботу, — улыбнулась я. — Просто начинаю хотеть спать.

— До меня ближе, хочешь, поехали ко мне?

— Пожалуй, откажусь. А то, боюсь, без секса точно не обойдется.

— Разумеется.

Он снова положил ладонь мне на ногу, достаточно высоко на бедро. Я отодвинула ее поближе к колену. Ехали мы молча. Я усиленно искала в себе признаки влюбленности, пыталась заставить бабочек в животе запорхать.

“Ночь. Ты едешь в машине с классным парнем. Вы только что целовались, его рука поглаживает твою ногу. Он классный и тебе нравится. Ну же, осознай этот момент. Ощути этот трепет!” — мысленно обращалась к себе.

Не было чувств. Не было ничего. У нас не произошло коннекта ни в первый момент встречи, ни в ресторане, ни во время поцелуев. Может быть, где-то что-то с физиологической стороны и отзывалось во мне, но с психической – нет. Даже самовнушение не помогало. Мы были интересными собеседниками друг для друга, но совершенно друг друга не чувствовали.

Перед глазами возник образ Германа. Такого уютного и комфортного. Вспомнилось, как он читал мне книгу перед сном, и как мне хотелось его обнять в тот момент. Встряхнув головой, я постаралась избавиться от этих картинок в сознании.

— Ты юбки не носишь? — спросил Вова.

— Ношу иногда, но редко. А что?

— Надень в следующий раз. Это красиво.

— А если я не хочу?

— Я хочу.

— Ты что, абьюзер? — я постаралась сказать это в шутливой форме, придав голосу веселости, но на самом деле насторожилась. Тревожный звоночек.

— Да, не замечала?

Неясно, серьезно он это говорил или нет.

Мы подъехали к дому, парень остановился у моего подъезда.

— Когда теперь увидимся? — спросила я, так до конца и не осознав, что это ни к чему.

— Ну, смотри… — он на секунду задумался, — следующие два дня я точно занят, а вот на выходных можно попробовать. Потом мне надо будет уехать на пару недель, так что, да, хотелось бы встретиться в выходные.

— Хорошо. Сходим в кино? Ты вроде был не против.

— Давай. Почему нет?

Мы поговорили еще немного и начали прощаться.

— Пиши почаще, хорошо? — попросил Вова.

Я улыбнулась. Это показалось милым.

— Хорошо. Но ты же редко отвечаешь, сообщения часами жду, какой смысл?

— У меня времени мало. Когда оно будет – зайду, почитаю все, что ты написала. Так что пиши.

— Ладно.

Он потянулся, чтобы поцеловать. Не знаю, что на меня нашло, но захотелось сделать так, чтобы самовлюбленный абьюзер хорошо запомнил этот поцелуй. Я должна была уйти на эффектной ноте. Лучше всего запоминается начало и финал – так называемый эффект края, и если уж середина вышла скомканной из-за моего мимикрирования под бревно, то сделать запоминающийся “край” точно стоило.

Ничего сверхъестественного тут не придумаешь, так что оставалось сыграть на неожиданности.

Наклонившись к Вове, я чмокнула его в губы, не позволив углубить поцелуй, и быстро отстранилась. Сказать, что его лицо после этого стало недовольно-разочарованно-злым – ничего не сказать. На это и был расчет. Я снова приблизилась к парню и поцеловала его во второй раз, но совсем иначе – теперь уже страстно и горячо, не забывая про язык, зубы и периодические подразнивая.

Сработало неплохо. Вова возбудился, так что пришло время выпрыгивать из машины, пока все не зашло слишком далеко.

— Вау, — низким голосом произнес он.

Какая-то потаенная альтер-личность во мне ликовала. Удалось осуществить задуманное. Ему понравилось, он удивлен, так что меня все-таки запомнят. Ну, во всяком случае, забудут не в первый же день.

— Еще раз спасибо за вечер, Вова. Пока-пока! — игриво бросила я, открывая дверь. — Увидимся.

— А я знал, что ты меня тоже хочешь, — отметил парень.

Наивно и самоуверенно. Его не хотели. Хотели лишь потешить собственное эго, что вполне получилось.

Закрыв дверь, я побежала к подъезду.

Сон куда-то пропал, хотя в машине, по пути домой, сонливость одолевала. Может, дело было в сломанном режиме, а, может, в окрыленном состоянии. Раз за разом прокручивая в голове сегодняшнее свидание, я тонула в смешанных эмоциях.

Вова мне понравился. Неидеальный, своеобразный, но классный и умный парень, а все эти абьюзерские штуки – наверняка обычные шутки. И то, что он не был готов долго ждать первой близости, наверное, не так уж и страшно… Как-то этот вопрос можно закрыть, что-то можно придумать.

У меня определенно возникли к нему чувства. Еще на этапе переписки, а теперь, после всех этих поцелуев, точно закрепились. Я бы не стала целоваться с тем человеком, который бы мне не понравился. Сильно нервничала, конечно, чувствовала себя неуютно и скованно, но это потому что первый раз его видела, ничего удивительного или неправильного. Трогать его не хотелось – тоже потому что мало знакомы.

В конце концов, не ждать же всю жизнь возвращения Германа. Точнее, такого же уютного человека, рядом с которым ты везде, как дома. Вова – хороший парень, умный, обеспеченный, интересный, да и я ему понравилась. Стоило попробовать.

***

Утром встать пришлось рано, были дела. Из-за бессонной ночи ощущала себя овощем. Не без труда и недовольного мычания, кое-как собравшись, я выскочила на улицу. Написала Катя, спросила про вчерашнее свидание, и я расписала ей все, что происходило, в красках. Подруга осталась в восторге от моего финального жеста.

Настроение держалось приподнятое, я сделала все запланированные вещи, заскочила в магазин за едой и вернулась домой. Ощущая обессиленность из-за недосыпа и усталость от вчерашнего стресса и эмоций, сразу закинула все вкусняшки и бутылку с водой на кровать, вслед за ними – ноутбук, на котором планировала включить новый сериал про американского маньяка, и, переодевшись в домашнюю одежду, приготовилась отдыхать весь оставшийся день.

На телефон приходили уведомления о новых сообщениях от подруги, но как-то не было сил отвечать. Свернувшись калачиком под пледом и обнимая мягкую игрушку, я смотрела уже четвертую серию. История была довольно мерзкая, еще и сняли так правдоподобно, моментами аж подташнивало… Но все равно цепляло.

Пришел Ночь. Он сел рядышком и стал тихонько урчать, ожидая поглаживаний, но я не могла взаимодействовать даже с котом. Лежать и смотреть сериал – это все, на что была способна. Не более.

Экран телефона снова засветился, но звук уведомления на этот раз был другой. Мне написал Вова. Внутри ничего не ёкнуло, и стало очень неловко и неприятно от осознания, что не хочу отвечать. Правда, через пару минут все же решила глянуть, наличие непрочитанных сообщений от него тяготило.

Видимо, парень увидел, что я не горю желанием общаться, после небольшого диалога в последнем его сообщений была фраза “всё, больше не мешаю и не надоедаю”. Я поспешила оправдаться.

Алексия: Так ты мне и так не мешаешь и не надоедаешь, просто очень хочу спать, поэтому отвечаю скомкано и кратко. Нет сил думать.

Странно. Обычно в начале отношений при влюбленности люди хотят видеться и общаться просто двадцать пять часов в сутки при имеющихся двадцати четырех. С Кириллом я так сильно не выпадала из общения, хотя и там были проблемы с коннектом. Но все логично. С Кириллом я особо не переживала и не стрессовала, а в этот раз так устала и морально вымоталась, что просто не осталось ресурсов на общение. Даже с Вовой.

Внезапно в голове возникла дурацкая мысль, из-за которой хотелось дать себе пощечину, чтобы вернуться в трезвое состояние: “А если бы Герман написал? С ним бы тоже не захотела сейчас общаться?”

Уже здорово начинали бесить все эти воспоминания о Рудницком. Вот надо же было так повестись на его заботу! Хорошо хоть, что не влюбилась.

Вздохнув, я вернулась к просмотру сериала.

В итоге, абсолютно весь день так и провела – на кровати, перед экраном ноутбука, завернувшись в плед и не отвечая на сообщения. Хорошо, что жила сейчас одна, и никто меня не трогал.

На душе было паршиво, но не хватало сил на самоанализ и рефлексию, так что я просто погрузилась в просмотр кровавой истории и сбежала от реальности.

Глава 19

Руки мелко дрожали. Подумав еще секунду, я отправила набранное сообщение Герману. Внутри все сжалось.

Алексия: Здравствуйте, Герман. Простите, что пишу Вам так поздно, но мне очень страшно. Начиталась в интернете всякой ерунды и решила попробовать, теперь не знаю, что делать, прошу, помогите мне! Я ездила к подруге за город, мы ходили в лес, там были волчьи следы. Я выпила воду из одного из них. Герман, мне страшно. У меня ломит все кости, поднялась температура, можно было бы списать на инфекцию, но помимо этого я чувствую ужасную ярость внутри себя, которую с трудом сдерживаю, и очень хочется сырого мяса. Это не шутка. Умоляю Вас, сделайте что-нибудь, пока я никого не убила! Я не хочу этого!

Конечно же, не из какого следа я не пила, у меня даже не было подруг с дачей. Но сообщение и правда представляло собой крик о помощи, просто о другой.

Рудницкий мог решить, что я сошла с ума, и не приехать самостоятельно, а прислать санитаров из места для особенных, но если он действительно был оборотнем, и если такой способ обращения в теории мог сработать, то тогда… То тогда Герман должен примчаться и признаться в ликантропии. А вот что будет дальше, я пока не придумала.

Пойти на такой глупый шаг вынудило отчаяние и беспросветное одиночество, которое сжирало изнутри подобно голодному волку. С Вовой ничего не сложилось, на второй день после свидания мы списались и обсудили дальнейшее развитие отношений. Я не хотела ничего продолжать, он тоже понял, что мы разные. Решили остаться друзьями или вроде того.

Да, опыт интересный, и я хотя бы попыталась наладить личную жизнь, но последствием стало лютейшее опустошение. Ожидания не оправдались, симпатия исчезла, ничьих сообщений больше не ждала и ни с кем совместное будущее больше не представляла.

Но я не погрузилась в грусть и уныние. Стоило встретиться с Катей, как настроение наладилось, а история с Вовой превратилась лишь в тему для интересного обсуждения. Катя однозначно являлась одним из важнейших подарков судьбы. Я была рада, просто счастлива, что мы с ней снова стали лучшими-подружками-навсегда, а тот кризис только укрепил наши отношения и показал, как страшно и неприятно друг друга потерять.

По-настоящему близкий друг – это ценность. Дружбу, которая становится больше похожей на родственную связь, необходимо беречь. Не так-то просто найти родственную душу в этом огромном мире.

Вот только нельзя одну незанятую роль затыкать другой. Подруга не заменит партнера, дружеские отношения с преподавателем не заменят родителя.

После свидания прошла неделя, и случилось то, что никак нельзя было ожидать. Я списалась с Андреем, с парнем, который учился в нашей академии, но на другом направлении и был на год старше. На первом курсе я на него запала, когда мы как-то раз случайно встретились в коридоре и поболтали, вот только попытки добиться его внимания успехом не увенчались, так как у него уже была девушка.

А теперь все изменилось. С девушкой Андрей расстался, и у нас завязался интересный, комфортный, просто нескончаемый диалог, – несколько дней мы переписывались сутками напролет, парень писал мне каждый час, и я не выпускала телефон из рук с самого утра до поздней ночи, – и договорились о встрече. На эту встречу я не шла, а летела на крыльях влюбленности и очарованности. Такое бывает только в книгах! Замечательный молодой человек, который очень нравился, но отверг, теперь постоянно тебе пишет и приглашает выпить кофе.

Мы хорошо пообщались, разговор получился занятный и легкий, даже несмотря на волнение. Андрей совершенно не был похож на Вову, так что с ним оказалось гораздо приятней и спокойней находиться. Наверное, потому что обошлось без сексуального давления.

Вот только… и Андрей изменился, и я изменилась. Он больше не привлекал меня, как парень. Нравился, как собеседник и друг, но не более того.

Снова разочарование, снова умершие бабочки, снова опустошение.

Когда вернулась домой, стало так плохо и тоскливо, хоть вой. И снова появились мысли о Германе. Больше всего на свете захотелось оказаться с ним рядом, просто поужинать вместе на кухне, обсудить прошедший день. Возможно, я бы поделилась с ним какими-то переживаниями, а он бы мягко улыбнулся и ободряюще погладил по плечу.

Казалось, что я тону в море одиночества, а спасательный круг был один – Герман.

В тот вечер, после встречи с Андреем, удалось заставить себя лечь спать и не делать глупостей, но весь следующий день прошел в постели. Вставать не было ни желания, ни сил. Тогда я решила привести в действие мой глупый и крайне эгоистичный план.

Рудницкий ответил на сообщение через пару минут.

Герман: Это какая-то шутка, Алексия?

Пульс застучал в ушах, руки и ноги стали ватными. Вздохнув и мысленно попросив прощения, я стала печатать ответ.

Алексия: Нет. Понимаю, как это звучит, но это правда. Мне очень страшно. Я пыталась успокоиться и прийти в себя, до сих пор пытаюсь, но проблема в том, что сейчас я сижу на кухне с куском сырой свинины в руке и борюсь с желанием ее съесть. Хочется верить, что это психосоматика, но с каждой минутой вера ослабевает. Вдруг ритуал сработал? Пожалуйста, я умоляю Вас, Вы можете приехать? Мне ужасно страшно, Герман. Я не хочу, я передумала! Вы можете вернуть все назад?

Все еще оставались подозрения, что он сочтет меня сумасшедшей. Как это выглядело в его глазах, если он все же человек? Но терять было нечего. Другого способа вернуться в жизнь Рудницкого попросту не существовало. Я прекрасно понимала, что парой нам не стать, впрочем, к этому и не стремилась. Хотела просто быть рядом. Снова вместе работать, помогать ему по дому, дружить с ним. Может, если бы Герман все-таки посвятил меня в природу своего происхождения и все, что с этим связано, то получилось бы остаться в его жизни? В своей ведь ничего не держало. Если бы не кот и не Катя, вообще по утрам перестала бы вставать.

Герман: Ты где? В квартире?

Неужели все-таки приедет? Сердце застучало быстрее. У меня по-прежнему не было дальнейшего плана, нынешний заканчивался на приезде преподавателя.

Алексия: Да.

Герман: Я скоро буду. Надеюсь, это не глупый розыгрыш.

Я даже улыбнулась, хотя мучила совесть и беспокоил страх последствий, если Рудницкий узнает правду. Но он приедет, и это главное. Дальше – по ситуации. Что ж, возможно, я все-таки сошла с ума.

Алексия: Уж лучше бы это было розыгрышем. Я – идиотка. Дверь не заперта, войдите сами. Мне плохо.

Герман: Иду к машине.

Получается, он поверил? Хотя, Герман мог приехать, чтобы потом отвезти меня в сумасшедший дом. Но если все-таки поверил, то это значит, что мои предположения оказались правдой? Он вервольф? Такое человеческий мозг отказывался принимать всерьез, так что ярких эмоций эти мысли не вызвали.

Пришло время заняться конспирацией. Самой большой проблемой являлась температура – я не знала, как ее повысить без вреда для здоровья. Советы из интернета про йод и грифель пугали, так что пробовать народную мудрость для школьников, желающих прогулять уроки, не рискнула. Кусок свинины лежал на столе, для заплаканных глаз решила использовать лук.

До приезда Германа я активно приседала, прыгала и отжималась – делала то, что может заставить покраснеть, вспотеть и хоть немного поднять температуру. Нужно было стать уставшей и вымотанной, я же в волка обращалась. Якобы.

Чем больше проходило времени, тем сильнее начинала жалеть, что затеяла этот цирк. Глупый план, да и нечестно по отношению к Герману. Но отменять все было уже поздно.

За дверью послышались шаги, затем та отворилась. В этот момент я схватила кусок мяса и села на пол в углу. После физических упражнений дыхание участилось, к лицу прилила кровь, выступил пот. От сжатых пальцев к локтю бежал рыже-красноватый сок из сырой свинины, пахла она неприятно, но надо было как-то изобразить аппетит и голодный взгляд.

Рудницкий зашел на кухню и, застыв, уставился на меня. Он выглядел взволнованным и рассерженным, каждый мускул в его теле был напряжен. В этот раз Герман не надел очки, волосы он зачесал назад, щетина заметно отросла, но в бороду пока не превратилась. Черная футболка подчеркивала накаченную грудь и открывала сильные руки, оба кулака были плотно сжаты. Мужчина выглядел здоровее, сильнее и чуть плотнее, чем при последней встрече. Дела пошли на лад?

Я осознала, как давно мы не виделись. И как я рада его видеть. Но эти эмоции надо было скрыть.

Бездонные глаза Рудницкого опасно сияли.

— Здравствуйте. Спасибо, что приехали, — нерешительно произнесла я.

Герман сделал еще два шага в мою сторону.

— Зачем, Алекс? — спросил он.

— Прости… Я… Я просто не знала, что мне делать дальше. — Вопрос был о выпитой воде из следа, но отвечала я про эту историю с притворством и ложью. — Прочитала про ритуал в интернете, и когда увидела след, решила попробовать. Подумала… что так смогу попасть в тво… в Вашу жизнь и Ваш мир.

— Дай мне это, — Герман забрал мясо и швырнул его в раковину, затем присел на корточки и заглянул прямо в глаза. Зная про его способность заставлять выкладывать все, что есть на душе, я уставилась пол. — Что ты делала? Расскажи по порядку.

Легенда была придумана заранее, так что на этом этапе не должно было возникнуть проблем.

— Мы с подругой пошли в лес за грибами. Я увидела волчьи следы. Может быть, собачьи, но все же больше напоминали волчьи. В одном из следов собралась вода, и я… я ее выпила. Один маленький глоток.

— Когда это было?

— Вчера днем. Вечером я сразу вернулась домой.

— С какого времени ты чувствуешь себя плохо?

Рудницкий смотрел на меня в упор, я же боялась случайно поймать его взгляд – он бы тут же расколол и узнал всю правду. Руки тряслись от нервов, дальнейшего плана действий по прежнему не было, но и решиться признаться во лжи, пока не поздно, не могла.

— С ночи. Начало ломить кости, поднялась температура. Подумала, что просто отравилась, выпила таблетки, но не помогло. При этом меня не тошнило. Появилась агрессия, хотелось что-нибудь разбить или ударить кого-то, — с пылающими щеками продолжала врать я, уже сто раз пожалев о том, что все это затеяла, — решила лечь спать, но уснуть не получалось. Утром ничего не изменилось, только появился лютый голод. Я съела все, что было дома, но голод не пропадал. Потом поняла, что начало тянуть на сырое мясо.

Герман тяжело вздохнул.

— Это все правда?

Неужели он догадался, что я вру? Наверное, что-то прозвучало неправдоподобно. Сердце застучало с удвоенной силой. Вместо ответа, я положительно кивнула.

— Посмотри мне в глаза, — попросил Рудницкий.

Этого-то я и боялась. Выбора не было, пришлось посмотреть.

— Ты говоришь правду? — повторил он.

Его взгляд впился в сознание, проник в самую глубь черепа. Приложив все усилия, борясь с возникшим головокружением и тошнотой, я все же смогла хрипло ответить лживое “да”.

Поднявшись на ноги, Герман сильно потер глаза и принялся расхаживать туда-сюда по кухне.

— Твою ж… Алексия… Ну вот зачем? — шепотом спросил Рудницкий, обращаясь ко мне, но, при этом, не ожидая ответа.

— Что теперь со мной будет? Я обращусь в волка? Стану вервольфом?

Это был момент икс. От того, что сказал бы Герман, теперь зависело многое. Если он подтвердит догадку, вместо того, чтобы позвонить санитарам или назвать меня глупым ребенком, это будет означать, что та сцена в кабинете – не галлюцинации и не сон, и что он – действительно оборотень. В глубине души я не могла в это поверить, даже несмотря на весь тот цирк, который устроила. Как жить с мыслью, что всякие оборотни и вампиры реально существуют? Еще и живут бок о бок с людьми.

Рудницкий молчал минуту или две, задумчиво глядя в никуда, прежде, чем заговорил.

— Такой ритуал существует, интернет не обманул, — от этих его слов дыхание замерло. — И если ты пока не обратилась, значит, обратишься в первое же полнолуние. Оно, если не ошибаюсь, через два дня, — голос Рудницкого звучал очень сухо и безэмоционально.

Внутри все рухнуло. Нет, это не могло быть правдой! Уж проще поверить, что он просто решил подыграть.

— И… — договорить я не успела, только открыла рот и произнесла первый звук, как Герман перебил.

— Но ты не понимаешь, что ты наделала. Просто не представляешь.

— Что страшного в том, чтобы стать оборотнем? Вы же тоже, как я понимаю, оборотень, да? — Этот вопрос остался без ответа. — Мне эта идея нравится больше, чем идея быть простым смертным никчемным человеком.

Я тоже встала на ноги, забыв, что нужно продолжать изображать голод, злость и ломоту в костях. Но Герман, кажется, не обращал на это внимания. Он был глубоко погружен в свои мысли и выглядел растерянным и взвинченным.

— Если у Вас могут быть проблемы, то знайте, что я не собираюсь никому рассказывать про ту историю в Вашем кабинете. Можно сказать, что просто перечитала книжек и решила попробовать эту ерунду, — заверила я, думая, что причина его озадаченного и испуганного состояния в этом.

Рудницкий обернулся на меня, сделал шаг, подходя ближе, и, глядя в глаза, пылко произнес низким полушепотом:

— Ты не понимаешь. Видимо, в интернете не говорилось о последствия выбора такого обращения. Ты знаешь, что с тобой будет после трансформации?

По коже прошли мурашки, стало не по себе. Не из-за ритуала – на самом деле же его не было. Пугал Герман и его звериный взгляд.

— Что? — я попятилась назад и уперлась спиной в стену.

— Ты начнешь убивать. Всех подряд и без разбора. Ты обратишься в волка, выбежишь на улицу и перебьешь половину города. Ты будешь жрать внутренности еще живых людей, — со злобой сказал он. — Это не шутки и не игрушки. Ужасно, что люди романтизировали оборотней и вампиров, в этом нет ничего прекрасного.

Слов для ответа не находилось. Наверное, все-таки стоило признаться, но я боялась, что Герман разозлится еще сильней и убьет меня.

— Есть два варианта, — продолжил Рудницкий, — либо ты не переживешь первую трансформацию и умрешь сама, либо тебя убьют.

— Кто?

— Другие оборотни. Подобного они не допустят. Или вампиры.

Вот теперь стало по-настоящему страшно. Мозг не осознавал в полной мере всю новую информацию.

— По-хорошему, я должен тебя убить прямо сейчас…

— Я соврала! — выкрикнула я, перебив его. — Я соврала, Герман. Стой.

На лице волка отразилось замешательство.

— Я не пила ни из какого следа. Я соврала. Просто не смогла справиться с одиночеством и захотела вернуться к тебе. Прости.

— Успокойся, — нахмурившись, сказал Герман. — Я не договорил. Я не убью тебя. — Увидев, как я вжимаюсь в угол, он отошел на пару шагов назад. — Если ты действительно просто соврала – это хорошо. Это замечательно. Но ты же понимаешь, что я не могу тебе верить?

— В смысле?

— Ты могла сказать, что соврала, потому что испугалась, что я тебя убью. Как я могу быть уверен, что это правда?

— Герман, правда, я соврала, — с округлившимися от растерянности глазами заявила я, — я не ездила ни к какой подруге, я была дома. Это все спектакль. Не знаю, зачем это устроила, но это правда просто спектакль. Наверное, хотела, чтобы ты признался в ликантропии, потому что надеялась, что снова смогу с тобой работать, если узнаю правду. Прошу, поверь мне.

По глазам было видно, что он верит, но сомневается.

— Алексия, я не могу так рисковать.

Паника охватила все тело, хотелось завизжать и убежать. Я окинула кухню взглядом, пытаясь найти оружие для самозащиты.

— Герман, прошу, просто посмотри мне в глаза и заставь всё рассказать, как ты это делаешь. Или запри в подвале в полнолуние, и ты увидишь, что я не обращусь. Не убивай меня. Не надо, пожалуйста.

Кто бы мог подумать, что какая-то неудачная шутка перерастет в это. Таких последствий невозможно было ожидать.

— Алексия, успокойся, я не собираюсь убивать тебя!

Рудницкий хотел приблизиться, но я рефлекторно снова вжалась в угол, и он отошел.

— Я не трону тебя, — повторил Герман. — Я бы никогда тебя не тронул. — Прозвучало очень искренне. Он произнес эти слова тихим и проникновенным голосом, и как-то немного грустно. Сердце от этого ёкнуло. — У нас в стае есть бабушка, которая многое умеет. Кто-то вроде шаманки. Возможно, она сможет сделать так, чтобы ты не обратилась, если все-таки выпила воду из следа. Я хотел предложить тебе поехать к ней.

— Я правда ничего не делала… Почему ты не можешь просто заставить меня сказать тебе правду с помощью взгляда? Ты же это умеешь, я поняла.

— Я уже задавал тебе вопрос, на который ты ответила, что не врешь. Я могу лишь подавлять волю и побуждать отвечать правду, но это не дает стопроцентной гарантии, некоторые могут сопротивляться и врать. Так что, либо ты одна из таких, либо уже и так сказала правду.

— Тогда почему ты не можешь просто запереть меня в подвале?

— Во-первых, у меня нет подвала, Алекс. Во-вторых, если ты все-таки обратишься, то ничего исправить уже не получится. Не хочу так рисковать.

Я не знала, что сказать. После небольшой паузы Герман заглянул мне в глаза и шепотом попросил:

— Поехали. Пожалуйста.

Очень уж много чувств он вложил в эту короткую фразу, но не удалось понять, каких именно. Делать было нечего, я медленно кивнула, соглашаясь на его просьбу.

Эта ситуация стала отличным уроком, что не нужно врать и придумывать всякую ерунду, даже если сходишь с ума от одиночества, как минимум потому, что последствия могут оказаться совершенно непредсказуемыми.

Глава 20

— Пристегнись, — сказал Герман, когда мы выехали с парковки. Я послушно потянулась за ремнем безопасности. — Или смерть тебя не пугает? Я так понимаю, нет.

Ответа не нашлось, чувство стыда и вины грызло изнутри. Я просто ненавидела себя за весь этот цирк! Никогда, вот никогда не делала ничего подобного, уже лет с шестнадцати начала вести себя по-взрослому и разумно. Физрук и то, что тогда происходило, стало моей последней детской ошибкой. Из-за какого-то тупого одиночества развести такую муть… Какие оборотни? Какие лужи? Какой, черт возьми, кусок сырого мяса в руках? Очень хотелось переложить все негативные эмоции на Германа, обвинить его в том, что он сначала показал мне, как можно жить без одиночества, а потом снова окунул в него, что это его вина, а не моя. Вот только есть разница между тем, чтобы предложить человеку помощь в особенно трудный момент и позже, создав все условия для него, попросить избавить себя от общения с ним, и тем, чтобы приютить бездомную собаку, дать ей крышу и пищу, а потом выгнать на улицу, потому что надоела. Германа не за что было винить, а себя за глупость – вполне.

Мы ехали в тишине, пока не покинули город. Пейзаж, состоящий из многоэтажек, магазинов и кучи людей, сменился на бесконечный лес. На улице уже сильно стемнело, и теперь не покидало чувство, что из густой черноты, спрятавшийся среди стволов многочисленных деревьев, кто-то наблюдает за нами. Всматриваясь в тьму, я приоткрыла рот, но не решалась заговорить. Пришлось покусать губу в попытках сбросить напряжение, но это не помогало. Только вкус крови наконец заставил прекратить это делать.

— Прости… — прошептала я, не переводя взгляд на Рудницкого. Он ничего не ответил. Пришлось продолжить. — Герман, я знаю, что поступила очень глупо, ты даже не представляешь, как мне сейчас стыдно.

Преподаватель вздохнул.

— Долго нам ехать?

— Нет, — сухо бросил он.

В голове не укладывалось, что я получила подтверждение существованию оборотней. Эта информация не шокировала в полной мере лишь из-за того, что до конца не удавалось в неё поверить. Мозг защищал себя от безумия, как мог. Здорово, что природа продумала всякие такие механизмы, благодаря которым я сейчас оставалась в себе.

— А что это за бабушка, к которой мы едем? Это твоя бабушка?

— Нет, не моя.

— Какое место она занимает в вашей стае?

— Иерархию будет сложно объяснить. Считай, что она шаманка или лекарь.

Голос Германа оставался совершенно бесцветным. Казалось, что он разочарован и презирает меня. Во время разговора в квартире он показывал свои эмоции, он волновался и злился, а теперь… Да, правду говорят, что безразличие хуже злости и ненависти.

Я всегда считала, что противопоставление любви – это ненависть, но нет. Безразличие.

— У тебя будут проблемы? Из-за моей выходки.

— Они уже у меня есть.

Черт. От этих слов стало даже физически больно где-то в груди или в солнечном сплетении. Очень хотелось удариться головой о стену. С размаху. Или закосплеить отца…

Мысли про отца заставили поежиться, по коже пробежали мурашки. Показалось, что я на самом деле сейчас подумала об этом. Жизнь потеряла свою ценность вмиг, а собственное существование стало противно. Герман был чуть ли не единственным, кто действительно решил просто так мне помочь, позаботился. Абсолютно безвозмездно он дал столько, сколько никто никогда бы не дал чужому человеку. Он от чистого сердца сделал для меня добро. И чем я отплатила? Поступила, как ребенок и как эгоистка. Создала этому прекрасному… человеку, или кем он там был, кучу проблем. Но я правда не хотела, чтобы так вышло, не думала, что все будет так серьезно. Я думала, он… А что я вообще думала? Какой хотела итог? Наверное, как и сказала Герману, просто признание в ликантропии, которое могло помочь вернуться к нему на работу и в его жизнь.

У меня больше никого не было на этом свете, кроме Германа и Кати. Мама бросила, отец умер, другие родственники со мной не общались, Кирилл изначально ни во что не ставил. Были еще подруги, но, по сути, ни я в них, ни они во мне особой ценности не видели – просто легкое общение, когда скучно. Только Герман и Катя видели во мне меня, только им я была интересна, только им было не наплевать на мою жизнь. И мне было не наплевать только на них. Сердце очерствело, душа стала тонкой и порванной в клочья, я просто не могла кого-то любить, кем-то дорожить, видеть в ком-то личность… И только два человека были исключением.

— Прошу, прости меня. Умоляю, прости, — еле слышно прошептала я, чувствуя, как горячие слезы реками стекают по щекам. — Мне безумно жаль, я просто идиотка. Полнейшая дура. Прости меня.

Может, не стоило говорить, что все выдумала? Пусть бы Герман и правда убил меня. Я устала. Устала от одиночества, от холода этого мира. Устала прятаться в книгах и уходить с головой в рисование, лишь бы не проживать свою жизнь. Устала ломать голову, размышляя о поступке мамы, о выборе отца, о том, почему никто не смог меня полюбить, даже Кирилл. Устала мысленно возвращаться в школьные годы и вспоминать о физруке, устала ненавидеть его и винить себя, даже несмотря на пройденную терапию. Я устала от своего существования, такого тупого, бессмысленного и невыносимо одинокого.

— Алексия, успокойся, — уже более мягким тоном сказал Рудницкий, — я не злюсь на тебя. История максимально глупая и странная, но я тебя ни в чем не виню.

— Просто скажи, что мне надо сделать, чтобы у тебя не было проблем, — в конце мой голос сорвался. — Если так будет проще, можешь убить меня, или я сама могу. Я все равно жить не хочу.

Сжавшись в комочек и отвернувшись к окну, я разрыдалась. Еще одно проявление слабости, за которое потом будет стыдно. Герман съехал на обочину и остановил машину. На долю секунды подумалось, что он и правда решил убить.

— Алексия, милая, — позвал он, — тише. Ничего страшного не произошло, правда, — преподаватель аккуратно коснулся моего плеча, его голос был спокойным, сочувствующим и ласковым.

Рудницкий дал еще пару минут проплакаться, потом достал с заднего сиденья бутылку воды и протянул ее мне вместе с бумажными платочками. Я все же смогла взять себя в руки и успокоиться, слезы почти перестали течь, но судорожные всхлипывания пока продолжались. Сделав несколько глотков воды, я вытерла лицо платочком и наконец перевела взгляд на Германа. Он сидел развернувшись ко мне, слегка наклонив голову вбок, и внимательно на меня смотрел. В глубоких глазах читалось сочувствие и грусть.

— Извини за это, — хрипло произнесла я, снова пряча заплаканное лицо.

— Все в порядке, — мягко ответил он. — Я тоже перед тобой виноват.

Он? За что? Вот вины Германа во всем этом точно не было. От непонимания я даже нахмурилась.

— Я перегнул палку. Хотел, чтобы ты все поняла, осознала и не делала глупости в будущем уже по-настоящему.

— В смысле? В каком плане?

— Мы едем ко мне домой. Ни к какой шаманке мы не поедем. Соответственно, проблем у меня не будет. Если, конечно, ты не станешь проводить ритуалы на самом деле.

— Погоди, — я свела брови, сжимая в руке платочек, — так ты понял, что я тебя обманула?

Герман вздохнул и посмотрел в сторону.

— Не сразу. То есть… я все время сомневался, хотя с другой стороны считал, что это в твоем духе.

— Что в моем духе?

— Радикально действовать, — усмехнулся он. — В твоей природе пойти и сделать какое-то серьезное действие, если считаешь, что так надо. Я помню, как просил тебя остаться в доме, а ты схватила нож и выбежала на улицу. Думаю, если бы на нас кто-то напал, ты бы им воспользовалась.

Интересное наблюдение. Никогда не размышляла на тему своих действий, но мне казалось, что я все же не смогла бы кого-то убить или порезать. Хотя, если бы моей жизни или жизни Германа что-то угрожало, то, может, и смогла бы.

— Ты залезла на мой участок через забор, когда я не взял трубку и не открыл ворота. Думаю, ты и правда могла бы попить из следа, чтобы достичь какой-то своей безумной цели. А с твоей любовью к фэнтези и кровососам в это еще проще поверить, Алексия.

— Я и правда думала о таком, но не знала, где искать волчий след… — призналась я.

— Вот видишь, — он снова усмехнулся. — Очень хорошо, что волки у нас тут не водятся. Про последствия я тебе не врал.

— Я бы умерла при обращении или меня убила бы стая?

— Да.

— Понятно… И в какой момент ты понял, что я вру?

— Я догадывался во время разговора, были моменты, которые сигнализировали о том, что всё это фикция, но точно понял, что ты блефовала, только когда ты перепуганно об этом заявила. Ты правда подумала, что я убью тебя?

— Не знаю, — я пожала плечами, — у меня не было времени подумать. Я испугалась и растерялась. Откуда мне знать, как у вас принято? Ты говорил убедительно.

Какое-то время мы молчали, каждый размышлял о своем. После нашего разговора я почувствовала облегчение и поняла, что на самом деле не хочу прощаться с жизнью. Я не хотела умирать, я хотела, чтобы просто закончились страдания. И чтобы у Германа не было проблем. Теперь же в душе было лишь опустошение, а от предвещания скорого возвращения к одиночеству стало грустно, но сохранялась капля надежды, что Рудницкий оставит мне немного места в своей жизни.

— Расскажи, почему ты это сделала? Зачем всё это придумала? — попросил Герман.

Наши взгляды пересеклись. Я почувствовала, что правда хочу всё ему рассказать. Абсолютно всё, до самой последней детали.

— Вы опять используете эту свою магию? — недовольно пробубнила я, смотря куда-то вниз и борясь с желанием выложить наболевшее.

— Сейчас – нет, — спокойно заявил Рудницкий.

— Тогда почему мне так хочется рассказать Вам всё, что у меня на душе?

— Думаю, это обычная история из сферы психологии. Ты просто хочешь выговориться и понимаешь, что я отлично для этого подхожу, потому что смогу выслушать, принять и не осудить.

Он попал в яблочко. А уж лучше бы это была его дурацкая магия.

— Вы еще и психолог? — раздраженно спросила я, хотя злилась на себя, а не на него.

— Нет, но базовые знания из этой области есть. И определись, пожалуйста, ты ко мне на “ты” или на “Вы”.

— Ну давайте на “ты”, если можно…

— Ну давайте.

Я вздохнула. После того, как меня раскрыли, говорить расхотелось. Одно дело – волшебные чары, другое дело – откровенничать по собственному желанию лишь потому, что тебя готовы выслушать.

— Так что? Зачем ты это придумала?

— Не знаю.

— Если тебе будет легче, могу использовать, как ты сказала, магию.

— Не надо, я сама…

Собравшись с мыслями, я выдала ему всё. От и до. Рассказала про одиночество, про то, что не смогла больше с этим одиночеством бороться после заботы Германа и совместной жизни. Даже рассказала про неудачное свидание, в том числе и про поцелуи без желания. Рассказала, как долго лазила в интернете и собирала информацию об оборотнях, как придумала свой тупой план.

— Был еще вариант предложить тебе чай с аконитом, чтобы посмотреть, будешь ты его пить или нет. Но и у простого человека может быть на него аллергия, да и навредить боялась…

— Да-а-а, — Рудницкий вскинул брови, — чай с аконитом – это, конечно, сильно. Но спасибо, что решила все же не травить меня.

— Он правда для вас ядовит?

Герман кивнул.

— Ясно… До сих пор не верится, что это все правда.

— Ни один здоровый человек в это не поверит. Поэтому я и решил тебе внушить, что то, что ты видела в кабинете, тебе померещилось. Проще поверить в ошибку мозга, чем в такое.

— Это точно.

Я хотела задать еще несколько вопросов про оборотней и спросить, что мы теперь будем делать, но Рудницкий меня опередил, вернувшись к предыдущей теме.

— Так, значит, после того, как я попросил тебя съехать, ты почувствовала себя бездомной собакой, которую сначала приютили, а потом снова выкинули на улицу?

Когда это озвучил он, данная формулировка оказалась все-таки слишком утрированной и резкой.

— Ну… не совсем так. Скорее, как бездомная собака, которую приютил человек, накормил и согрел, а потом построил ей огромную, теплую, просторную конуру, идеальную и комфортную, но отправил жить туда одну, — пояснила я. — Вроде тепло, вода не капает, еда есть, вот только хозяина нет. И эта собака поняла, что крыша хоть и нужна, но в одиночестве-то все равно так же холодно и сыро, как поздней осенью на улице, даже несмотря на теплые полы и прочные стены.

Герман медленно кивнул, глядя на меня долгим, глубоким взглядом. Считать эмоции не получилось. Мне вдруг показалось, что вся эта аллегория про собаку прозвучала очень странно, глупо и неуместно. Я решила постараться исправить ситуацию.

— Ладно, пример не совсем подходящий. Не хозяин, конечно. Ты же мне не хозяин. Ну, то есть… В общем… — я сдалась, закрыв лицо руками. — Ладно, проехали.

— Я понял, что ты хотела сказать, не беспокойся, — ответил он. — Забавно, конечно, что из нас двоих с собакой ты сравнила себя… В общем, да, я все понял, но я не знаю, что с этим делать.

— В смысле?

Рудницкий задумчиво поджал губы, после чего вздохнул. Он посмотрел мне в глаза, и на этот раз его эмоции были очевидны. Это была одна эмоция – сожаление.

— Я не знаю, что делать с тем, о чем ты рассказала мне, милая Алексия. Понимаешь, я не могу просто взять и пустить тебя жить к себе навсегда.

Как же стало неловко, аж кровь к щекам прилила. Я же совсем не это имела в виду! Я и не собиралась поселиться у него и жить вместе до конца дней.

— Я об этом и не просила, ты чего. Нет. Я… Я… — Взгляд забегал по сторонам. Мне не удавалось побороть смущение, чтобы нормально сформулировать мысль. Заправив прядь волос за ухо, я выдохнула. — Я сказала, что просто хотела бы сохранить с тобой общение, работать на тебя, иногда общаться. Не более того.

Волчонок кивнул.

— С этим тоже сложно, Алекс. Пока я не могу снова впустить тебя в свою жизнь, сейчас не самый подходящий период. Но чуть позже я что-нибудь придумаю, хорошо? Я имею в виду с работой и минимальным общением. Но нужно, чтобы ты поняла одну вещь.

— Какую?

— У меня есть жена, хоть мы и не вместе, я все равно не свободен. И я не человек.

Снова кровь хлынула к лицу. Я резко отвела глаза в сторону. Да что ж такое, почему он думал вообще не в том направлении! Никто же и не говорил о чувствах и отношениях. Я нервно поскребла щеку ногтями, будто это могло помочь крови отлиться обратно и разрушить тем самым смущение.

— Герман, я это понимаю, и я… как уже говорила, ничего такого к тебе не испытываю. Речь об обычной дружбе. Не более.

— Алекс, о дружбе тоже не может идти речи, — серьезно сказал он.

— Но почему?

— Потому что мы из разных миров. Буквально.

— И… — я хотела поспорить.

— И это не обсуждается, — перебил Герман.

— Ладно.

— Алекс, давай так… — он протянул руку и задумчиво побарабанил пальцами по рулю, — я постараюсь быть рядом настолько, насколько возможно и насколько безопасно, до тех пор, пока ты более или менее не устроишь свою жизнь. После этого разойдемся, как в Северном море корабли.

— Почему в именно в Северном? — не поняла я.

— Не знаю, почему-то так на ум пришло, — Рудницкий пожал плечами. — Так что, идёт?

— Ну… да… конечно.

Это предложение звучало странно и до конца не было ясно, в какой форме вервольф собирался его реализовывать, но разве у меня был другой выбор?

— Вот и отлично, — сказал Герман, садясь прямо и пристегивая ремень.

Он снова вырулил на дорогу.

— Куда мы сейчас?

— Ко мне, я же сказал.

— К тебе?

— Да. В квартиру отвезу утром, не буду же я бросать тебя сегодня в одиночестве после всего этого.

— Спасибо… — растерянно произнесла я.

Это было очень мило с его стороны.

— Если хочешь, могу оплатить тебе психолога, — вдруг предложил Рудницкий. — Он поможет справиться с одиночеством и проработать травмы.

— Оу, спасибо большое за предложение. Пока не нужно, попозже сама к нему запишусь.

— Почему сейчас не хочешь?

Машина неслась по шоссе, темнота за деревьями в лесу уже не казалась такой враждебной. Мне стало значительно легче. Глядя на Германа, держащего руль обеими руками, но, при этом, расслабленного, я почувствовала в душе тепло.

Попыталась представить Рудницкого волком, но пока не получалось.

— Во-первых, я совсем уж себя возненавижу, если снова воспользуюсь твоей очередной помощью и присосусь к кошельку. Хватит того, что я за квартиру копейки плачу. Скоро и так уважать себя перестану…

— Ладно. Как скажешь. А во-вторых – что?

— Во-вторых, я уже ходила к психологу, когда была подростком, и пока не готова снова к нему идти.

— Не помог тогда?

— Нет, почему, помог… Я смогла пережить и отпустить ту историю, пока снова его не встретила. Просто… Не знаю. Попозже.

— Кого не встретила? — не понял Волчонок.

— Да не важно, — отмахнулась я. — Была одна любовная история. Не очень хорошая. Но уже много времени прошло, давай не будем об этом.

— Хорошо.

В машине снова возникла тишина, но на этот раз гораздо более комфортная. Размышляя над всем произошедшим, я решила задать Герману вопрос, который интересовал больше всего. Конечно, если не считать всех вопросов про оборотней, которых пока не хотелось касаться.

— Герман, почему ты мне помогаешь? Почему ты все это делаешь, еще и в ущерб своему комфорту? Только ответь честно, пожалуйста.

— Ну как же, раз уж я подобрал бездомную собачку, не могу же я снова оставить ее одну. Придется сначала подыскать ей новый дом.

— А почему ты вообще изначально ее подобрал?

— Жалко стало. Не смог просто посмотреть на то, как страдает хорошая, добрая и умная собачка, и пройти мимо, имея возможность помочь.

— Получается, ты очень добрый человек с большим сердцем, — отметила я, слегка улыбнувшись.

— Я бы хотел быть добрым человеком, — он выделил последнее слово, — с большим сердцем, Алексия, но, увы, я не такой.

— Как же? Почему ты тогда помог собачке? Это делают только добрые люди с большим сердцем.

— Возможно, я хотел искупить прошлые грехи или хотел просто позаботиться о ком-то внутри себя через заботу о другом существе.

Вот оно как…

Герман впервые подпустил меня так близко и поделился чем-то настолько личным. Разумеется, сразу же возникло еще множество вопросов, стало интересно узнать, о каких грехах он говорит, и узнать историю его жизни. Кто внутри него нуждался в заботе? И почему ее не получал? Но я решила пока не наседать, чувствовала, что еще не время, что он все равно больше ничего не расскажет.

Диалог закончился, и я залезла в телефон. Почти сразу в ленте попался пост про очередную новую жертву местного маньяка.

“Свирепый убийца продолжает зверствовать. Вчера в парке нашли растерзанного юношу, парню был всего двадцать один год. Характерные раны на горле и вспоротый живот. Уже страшно выходить на улицу…”

К посту прилагались фотографии, но кровавое месиво было заблюрено.

Стало не по себе.

— Снова убили молодого парня. Тоже растерзано горло, — сказала я.

Рудницкий промолчал.

— Герман, ты знаешь, кто их убивает?

— Нет, — коротко ответил он.

Я внимательно вгляделась в его лицо. Такое красивое, мужественное и спокойное. Взгляд Германа был устремлен на дорогу.

— Правда?

— Правда.

Почему-то я ему верила. Наверное, просто потому что хотела верить.

— Это делает не человек, да?

— Скорее всего.

Не человек… Мой мозг по прежнему отказывался всерьез воспринимать информацию о существовании вампиров, вервольфов и прочей нечисти. Может, я все-таки сошла с ума и просто, сидя в дурке и глядя в стену, всё это себе придумала? Ну какие оборотни, это же невозможно…

Глава 21

Мы ехали по уже хорошо знакомым мне улицам, приближаясь к дому Германа. Настроение улучшилось, следующие несколько часов обещали пройти прекрасно. О том, что будет после, пока думать не хотелось.

— Герман, получается, ты наполовину волк, а наполовину человек? — спросила я, мысленно подготовив дурацкую шутку.

— Я бы, конечно, не так сказал, но если простым языком, то, да, вроде того, — ответил Рудницкий, смотря на дорогу. — Меня так удивляет твоя реакция, Алексия, если честно.

— В каком смысле?

— Ты узнала о существовании оборотней, но отнеслась к этому так спокойно, словно это совершенно обычная вещь. Это странно.

Я пожала плечами.

— Наверное, пока просто до конца не осознала. К тому же, эта информация свалилась на меня не внезапно, я уже очень давно об этом думала. А кто еще существует, кроме оборотней, кстати?

Герман призадумался, размышляя о чем-то. Должно быть, решал, можно дальше посвящать меня во все эти подробности или нет.

— Вампиры, — наконец негромко сказал он.

— А еще? Феи, эльфы, зомби?

— Слушай, Алекс, это все довольно обширная тема, которую не так просто объяснить… Давай как-нибудь в другой раз?

— Ладно. — пришлось согласиться, хотя, вообще-то, было безумно интересно.

— Но зомби нет, это бредни людей, — отметил вервольф.

Логично, что зомби не существует, я случайно их назвала, когда перечисляла всякую нечисть. Это же ожившие мертвые люди, а не другие расы или вроде того. Однако, слова Германа про бредни были несправедливы.

— Почему бредни? Нет, то, что их в данный момент не существует, это понятно. Но, в отличие от вас, эти парни единственные, кто мог бы появиться с вполне научным объяснением.

— И каким же? — вскинул брови волчонок.

— Слышал про кордицепс?

— Напомни.

— Кордицепс – это гриб, который паразитирует на определенных видах насекомых, — объяснила я. — Например, кордицепс однобокий паразитирует на муравьях-древоточцах, он влияет на поведение организма-хозяина. Соответственно, если какой-то из видов кордицепса мутирует, он может начать заражать и людей, влиять на их поведение, превращая в настоящих зомби. В теории, конечно.

— Интересно, — медленно кивнул Рудницкий. — Почему-то я думал, что ты расскажешь про бешенство что-нибудь. Откуда вообще такие познания про кордицепс?

— Бешенство – это по твоей части, — вырвалось у меня, — а познания – из научной статьи, на которую как-то раз случайно наткнулась в интернете.

Герман хмыкнул, вскинув брови. До меня не сразу дошло, что пошутила я очень неэтично и невежливо.

— Ой, извини за бешенство… Я случайно.

— Все нормально, — усмехнулся вервольф, — это было забавно.

Почувствовалось облегчение. Обижать Германа хотелось меньше всего. Когда наше общение ограничивалось только парами в университете, мне казалось, что Рудницкий временами может быть занудой, такое впечатление складывалось из-за его серьезности и чрезмерного спокойствия. Он не выглядел, как человек, который может оценить юмор подобного рода.

— Можно еще одну шутку тогда? — я вспомнила о той, из-за которой и начала весь этот разговор.

— Валяй.

— Вот ты полуволк, а если бы был полусобакой, знаешь, какая у тебя была бы порода?

— Ну?

— Немецкая овчарка.

Мне стало весело, хотя это все было очень глупо. Из-за компании Рудницкого и предвкушения хорошего вечера после всех этих недель одиночества, настроение настолько улучшилось, что аж стало игриво-озорным.

— Почему? — искренне удивился он, но тоже улыбнулся.

— Эта порода на английском по буквам пишется, как герман шепхерд, хоть и читается джоман шипхед. Ну из-за имени, в общем. Потому что Герман. Ну, то есть…

— Я понял-понял, — все также с улыбкой отозвался Герман.

И я тоже широко заулыбалась, глядя на него. Взгляд оказался слишком долгий, пришлось себя одернуть. Уж очень теплые чувства вызывал этот овчаренок, даже несмотря на его звериную природу.

Рудницкий не казался мне ужасным монстром. Возможно, все изменилось бы, если бы я увидела его трансформацию в волка, но пока он продолжал восприниматься обычным человеком. И если уж и представляла его зверем, то представляла кем-то похожим на большую, добрую и пушистую хаски.

— У нас дома нет нормальной еды, заедем в магазин или закажем доставку?

У нас дома. У нас. Сердце екнуло от этих слов, настроение резко испортилось. Непонятно, почему Герман так сказал, видимо, оговорился, потому что мы сейчас ехали туда вдвоем… Вот только… никакой он не наш. Этот дом был только Германа, я же там всего лишь временный гость. А так хотелось бы, чтобы дом и правда был наш. Неважно, на чьих правах я бы там находилась, мне просто хотелось жить в чудесном доме с чудесным человеком и знать, что всегда есть, куда вернуться.

— Алекс? — позвал Рудницкий.

Я дернулась, вернувшись в реальность.

— А, да. Мне без разницы, могу приготовить что-нибудь, если хочешь.

— Ты хочешь сейчас крутиться на кухне? В такое время после тяжелого дня?

Одной что-то делать и правда было неохота, физически не сильно устала, зато морально выдохлась, но если бы Волчонок составил компанию, я бы с удовольствием приготовила ужин с ним вместе. Озвучивать такое предложение было неловко, так что я просто пожала плечами.

— Может, все-таки доставка? — предложил Герман.

— Давай, — согласилась я.

***

Герман вышел на улицу встречать курьера. Подтянув ворот просторной черной футболки, я глубоко вдохнула запах геля для стирки, надеясь уловить аромат парфюма или самого Волчонка, но это было глупо – вещь стираная, и пахла она только дорогим гелем и домом. Подойдя к дивану, я в очередной раз поддернула спадающие спортивные штаны и села, скрестив ноги по-турецки. Так хорошо и спокойно было на душе… Вот бы этот уютный момент не заканчивался. А ведь когда-то Рудницкий вызывал настороженность и чувство страха без очевидных причин.

Я оперлась поясницей о подлокотник и, сладко потянувшись, взбила пальцами волосы. В доме, как и прежде, пахло хвоей.

Было бы здорово, если бы Герман снова почитал мне на ночь книгу. Вот бы заснуть в его объятиях под звук глубокого голоса и наконец нормально выспаться, хотя бы раз за последние несколько месяцев.

Проблемы со сном начались за пару недель до самоубийства отца. Сначала это были просто неприятные полу-кошмары с участием физрука, затем их сменил бессвязный тревожный бред, так еще и фоном шли проблемы с засыпанием и постоянные пробуждения среди ночи. Я ежедневно чувствовала себя уставшей и невыспавшейся, даже если проводила в постели по десять часов, а-то и больше. Казалось, что рядом с Германом все могло бы быть иначе. Казалось, рядом с ним ни один ночной кошмар не посмеет побеспокоить, абсолютно ничто не решится разбудить или потревожить сладкий и глубокий сон.

Он бы охранял меня, как верный… Ладно, каламбуры и шуточки про собак – это перебор.

— А вот и ужин! — донеслось из-за спины, и уже через секунду появился Рудницкий с большим бумажным пакетом. Он поставил его на кофейный столик. — Сейчас принесу антисептик.

Глядя на мужчину с непонятно откуда взявшейся, но переполняющей душу нежностью, я улыбнулась.

— Ты чего так смотришь? — неловко усмехнувшись и дернув бровями спросил Герман, садясь на другой край дивана.

Он поджал одну ногу и сел ко мне полубоком. Повторить мою позу Волчонок явно не смог бы из-за своих габаритов, ширина дивана не позволяла.

— Шутку смешную придумала, — попыталась отмазаться я, начав разглядывать пакет. Такой интересный и необычный белый бумажный пакет, в которым нам и прежде привозили еду из этого ресторана.

— Обычно, когда ты хочешь пошутить, в глазах либо искорки горят, либо пляшут бесенята, а это какой-то другой взгляд.

— И какой же?

Рудницкий протянул мне небольшую коробочку. Поставив ее рядом с ногами, я протерла руки антисептиком, хотя ничего грязного не трогала. Скорее, просто не задумываясь повторила за мужчиной, который, в отличие от меня, открывал ворота и дверь дома.

— Ну, не знаю, — пожал плечами Герман, — так обычно фанатки смотрят на любимых рок-музыкантов, когда приходят на концерт впервые и умудряются занять место у сцены.

Он явно ошибся с чтением моих эмоций. Увидел в глазах детский восторг и влюбленность, а не… Или он так намекнул как раз на влюбленность?

Кровь подскочила к щекам.

— Ваше волчье чутье Вас подвело, Герман Александрович.

— О, милая Алексия, сейчас я его не использовал, — ухмыльнулся Рудницкий.

Он оторвал прозрачную пленку с черного пластикового лоточка, в котором лежал вареный рис и большой стейк.

— Серьезно? — подняв брови, спросила я.

— Что? Ты о чем?

Я кивком указала на его еду.

— Я все еще не понимаю, что не так.

— Это так банально! Оборотень заказывает стейк… ну да, что же еще, как не стейк?

Губы Германа буквально на секунду растянулись в улыбке.

Некоторое время мы ели молча.

Закончив со своими банальным ужином, Рудницкий отложил лоточек в сторону и достал из пакета банальные для человека, но уже не банальные для вервольфа роллы. Мы заказали один сет на двоих, так что, подняв крышку, он поставил его на диван между нами.

Когда я ела дома, всегда включала на фоне какой-нибудь сериал или видео, потому что в тишине было неуютно и тревожно. То ли пугала необходимость остаться наедине с собой и своими мыслями, то ли ощутимое в этот момент одиночество. Сейчас же, рядом с Германом, было комфортно и в тишине.

Он ловко взял палочки и потянулся за роллом, но вдруг остановился и посмотрел на меня.

— Алекси, могу я спросить?

О, новая форма имени. Сокращение от начала, ударение на “а” и буква “и” в окончании. Так еще никто не называл. Но, кажется, мне понравилось.

— Да, но при одном условии. Нет, двух!

— Ух, ничего себе, — вскинув широкие брови, отозвался Волчонок. — Ладно, озвучивай.

— Во-первых, — я подняла вверх указательный палец, — я буду отвечать на все твои вопросы, но пообещай, что не будешь использовать свои волчьи штучки.

— Волчьи штучки? — усмехнулся Рудницкий.

— Да. Никаких подавлений воли и принуждения рассказывать больше, чем захочу.

— Идет.

— А второе условие, — теперь я подняла вверх и средний палец, будто показывая знак мира, — ты тоже ответишь на мои вопросы. Хоть на какие-нибудь. Устроим перекрестный допрос.

— Перекрестный допрос – это не тогда, когда вопросы по очереди задают друг другу два человека, а когда вопросы свидетелю задаются с любой стороны, участвующей в деле. Перекрёстный допрос проводится после основного, это позволяет получить от свидетеля ответы на вопросы, интересующие всех участников процесса.

Я закатила глаза и развела в стороны руки.

— Серьезно? Вот ты зануда, мы же не на паре.

— А ты неуч.

— Что?!

— Одна из лучших студенток в группе так неправильно использует термины, — сжав губы и изобразив обратную улыбку, Герман покачал головой, — ай-яй-яй, какой позор.

Мне не оставалось ничего больше, как снова показушно закатить глаза, но теперь еще и цокнуть языком для большей выразительности.

Герман потянулся за большим роллом с креветкой, но в этот момент я опередила его на долю секунды и вырвала этот ролл буквально из-под его палочек. Волчонок уставился на меня удивленно-непонимающим взглядом, в ответ я показала язык и тут же запихнула ролл в рот. Он оказался слишком большим, так что пришлось слегка прикрыть губы ладошкой, чтобы Герман случайно не увидел, если изо рта посыпется слюнявый рис.

Рудницкий помолчал, потом выдал лишь одно:

— Ладно.

— Так что насчет второго условия? — спросила я, когда проглотила добычу.

Стоило Герману снова потянуться за роллом, как трюк повторился.

— Алекси, тут целый сет… — беспомощно произнес он.

— Мне понравился именно этот.

— Ладно.

Пока я жевала, Герман успел съесть один ролл, а когда потянулся за вторым, я снова решила выхватить его первой, но Волчонок тут же поменял свой выбор и взял соседний.

— Сработало.

— Что сработало?

— Я знал, что ты опять так сделаешь, поэтому сделал вид, что беру не тот, который хотел, а соседний от него.

— Не знаю, о чем ты, — я пожала плечами. — Я тоже просто взяла тот ролл, который хотела.

— Ладно.

На время эта странная игра закончилась. Рудницкий вернулся к началу разговора.

— Если твои вопросы будут нормальные, то есть, обычные, конечно, я отвечу. Ты все равно уже много знаешь.

— Хорошо, тогда спрашивай, что хотел.

Он призадумался.

— Как бы это помягче… В общем, ты узнала, что я оборотень, так?

— Ну, да. И?

— Ты поверила?

— Да…

Пока было непонятно, к чему ведет Герман. Неужели собирался начать все отрицать, говоря, что, якобы, пошутил? Это же несерьезно!

— Точно?

— Да. К чему ты клонишь?

— Я просто хочу понять, — серьезно сказал Рудницкий, — ты поверила, что я – оборотень, то есть, что я другое существо, какая-то дьявольская нечисть, что могу в любой момент превратиться в монстра, но… Тебя это реально не смущает? Тебе не страшно?

— Нет.

Он уставился на меня ошарашенным взглядом.

— Нет? Ты просто говоришь мне абсолютно будничным тоном “нет”? И это на такой вопрос?

Очень хотелось пошутить. Очень. Выдать что-то на тему, что это единственный раз, когда я говорю ему “нет”, что на другой вопрос с удовольствием сказала бы “да”. Но все же не стала. Улыбку удалось подавить.

— Герман, я сама немного удивлена, что это не вызывает во мне ярких эмоций. Думаю, дело в том, что человеческий мозг просто не хочет воспринимать такое всерьез. Психика так защищается, понимаешь? Возможно, все бы изменилось, если бы я увидела твое обращение, а так… не знаю. Передо мной сидит тот, кто выглядит, как обычный приятный человек, тот, кто спас мне жизнь, кто проявил заботу и внимание, кто делал для меня только добро. С чего мне бояться? Мне все равно, кто ты. Это неважно. Важно, какой ты.

Только когда последняя фраза была сказана вслух, я и сама поняла, почему так отношусь к Герману, почему мне плевать на волчью полунатуру.

И если у меня внутри все прояснилось, то лицо Германа наоборот вдруг помрачнело.

— Я не спасал тебя, — бросил он.

Будто обижено. Или зло. Но почему?

— Ты так думаешь? — я выразительно посмотрела в его глубокие глаза. — Тебе обрисовать ситуацию? В очередной стотысячный раз. — кажется, Рудницкий хотел отказаться, но успел лишь приоткрыть рот и качнуть головой, потому что я продолжила. — Если бы не ты, мне бы было негде жить, родственники бы выставили меня за дверь. Единственным вариантом стало бы уехать к бабушке, с которой не общаюсь уже несколько лет, вот только она живет километров за двести от университета, если не побольше. Даже если бы первое время я поскиталась по подругам вместе с котом и нашла бы работу, где хватало бы зарплаты на съем самой фиговой квартирки на окраине, мою жизнь это бы не сильно скрасило. В тот момент просто не было ресурсов на такое. Ты дал мне крышу, шикарную, ты дал мне работу, тоже шикарную, ты проявил заботу, в которой я так нуждалась. И потом ты пустил меня жить в квартиру, за которую плачу копейки, еще и работу подкидываешь, которую хорошо оплачиваешь.

Рудницкий вздохнул и отвел взгляд в сторону.

— Это не спасение жизни, это просто помощь, Алекс. Причем, по сути, финансовая.

— Слушай, Герман, если бы не ты, велика вероятность, что я бы повторила за отцом, — на этих словах его глаза резко скакнули на меня, — потому что моя жизнь скатывалась в какой-то серый ад. Я вкус к ней окончательно потеряла, понимаешь? Но ты спас. Или помог, если так больше нравится.

Возникла неловкая пауза. Оба чувствовали желание и необходимость что-то сказать, но не находили подходящих слов.

— Ладно, твоя очередь спрашивать, — напомнил Волчонок.

И я растерялась.

Столько было вопросов, столько всего хотелось узнать, но всё будто повылетало из головы. Да и с чего начать? Копать самые глубинные тайны и секреты Германа не было смысла, он все равно не расскажет, а только закроется и не ответит уже вообще ни на что. Следовало выбрать что-то понейтральней.

— Расскажи про оборотней, пожалуйста. Много вас? Какие вы? Как давно существуете? Почему о вас никто не знает? Кто еще есть помимо вас?

— Ух, это же не один вопрос, Алекс…

Почему уже второй раз снова “Алекс”? Почему не “Алекси”? Соединение американского “Алекс” и модного “Лекси” – в этом что-то было. А, может, все дело не в звучании, а в том, что Герман назвал своим именем, которое больше никто по отношению ко мне не использовал.

— Понимаю, но представь, как мне интересно! Пожалуйста, Герман, расскажи. Умоляю тебя! — не задумываясь, я схватила обеими руками его за запястье. Рудницкий чуть заметно дернулся, глянул сначала на руки, потом посмотрел мне в глаза. Смутившись, я тут же вернулась в прежнее положение.

— Ладно, — еле слышно произнес он. — Но ты должна понимать, Алексия, тебе никому нельзя об этом рассказывать, — Герман говорил внушительно, продолжая смотреть в глаза, — люди сочтут тебя сумасшедшей, а не люди – убьют. Ты поняла меня?

— Да. Я никому ничего не скажу, обещаю.

— Хорошо.

Рудницкий призадумался на несколько секунд, после чего начал рассказывать:

— Система довольно сложная, но я постараюсь объяснить, все-таки препод, — усмехнулся он. — Есть наш мир, обычно его называют реальным, что некорректно, основным или человеческим.

— Наш – это твой или мой? — уточнила я.

— И твой, и мой. Вот, а человеческим его называют, потому что вас, людей, тут больше. И только вы не скрываете свое существование. Как бы не было неловко это признавать, но власть здесь у вас, — продолжал рассказывать Герман. Я слушала его, как завороженная. — Однако, в своем мире вы не одни. Есть еще мы, оборотни, и наши закадычные друзья – упыри.

— Вампиры?

— Да, вампиры. Ты поняла, что про друзей – это ирония? — спросил Рудницкий.

— Поняла. Во всех фэнтези вы друг друга ненавидите. Вы враги. А почему так, кстати?

Как же много хотелось узнать, как же все это было интересно! Я словно превратилась в ребенка, который попал в любимую сказку. Не хотелось перебивать Германа или сбивать его с мысли, но не получалось.

Поёрзав, Герман сел поудобней и пригладил волосы.

— Вы, люди, будучи одним видом, не можете жить спокойно и на протяжении многих веков постоянно друг с другом воюете, друг друга убиваете. За что вы боритесь? За ресурсы и политические выгоды? Вас мораль от истребления себе подобных не останавливает, вы убиваете из-за разных национальностей, хотя остаетесь одним видом, а представь, что было бы, если бы существовал другой вид?

Он говорил жуткие, но правдивые вещи. Я и сама не раз об этом думала, не раз задавалась вопросом, почему мир так ужасен, точнее, почему люди так ужасны? Мысль Германа была понятна, так что он мог не продолжать, однако он решил довести ее до конца.

— Вот и мы с вампирами не уживаемся. Боремся за ресурсы, за территории, которых в нашем распоряжении очень мало, да и просто друг друга ненавидим, потому что разные. У человека это не должно вызывать вопросов. Представь, что это расизм.

— Ты тоже ненавидишь вампиров?

— Да, — честно признался Герман, — на это есть причины.

— Какие? — спросила я.

— Это долго объяснять, давай позже к этому вернемся?

— Хорошо.

Раз он сказал, что вернемся позже, значит, ответить все же собирался. Это радовало. Ужасно хотелось узнать всё-всё, аж дыхание перехватывало! Неужели фэнтезийные книги были правдой? Как такое возможно вообще? Наш удивительный мир оказался еще удивительней и невероятней, чем мы думали.

— В мире людей живут только люди, оборотни и вампиры. На этом – все. Не считая полуродков и дальнокровных.

По смыслу можно было догадаться, кто это такие, но я все равно решила уточнить.

— Последние – это кто?

— Полуродки – это те, у кого один родитель человек, а у второго оборотень или вампир. Дальнокровные – те, у кого в роду была нечисть.

Забавно, что Рудницкий использовал человеческое понятие “нечисть” по отношению к своему виду, учитывая, что звучало оно довольно обидно и неприятно. Я подвинулась чуть ближе к Герману и слегка наклонилась вперед, будто боялась, что часть информации может пролететь мимо. От волка чувствовался приятный запах хвои, как в доме, и нотки мускуса.

— У людей и, как ты говоришь, нечисти, может быть потомство?

— Да. То есть, у людей и оборотней – да. Но это редко заканчивается чем-то хорошим. У людей и вампиров это, вообще-то, нереально… но ходят слухи, что бывали случаи.

— Почему нереально?

— А ты подумай. Они же холодные, считай, мертвые.

На самом деле, я и так понимала, я и до этого догадывалась, что у человека и вампира не может быть детей, даже удивилась, когда Герман сказал про полуродков.

— У мужчин не развиваются сперматозоиды, а организм женщины не будет питать ребенка, да?

Герман кивнул, подтвердив.

— А у оборотней и людей почему это плохо заканчивается?

— У этого союза вообще очень много нюансов, но углубляться пока не будем, на все нам и вечности не хватит, — Рудницкий глянул на часы, — а времени уже много. Если говорить о деторождении, то очень мало человеческих женщин смогут выносить волчонка, скорее всего они умрут еще во время беременности, но если выживут – вряд ли перенесут роды. Если волчонок все же родится, то с большой вероятностью умрет в первые дни. Из тела человеческой женщины они всегда рождаются слабыми и будто недоношенными.

— Можно угадаю, в чем поблема в обратном случае? — спросила я.

— Давай.

— Человеческий мужчина очень редко может оплодотворить вашу женщину?

— Верно. А если вдруг получится, то все равно, скорее всего, будет выкидыш. Ну и в этом случае волчата тоже рождаются слабыми. Если рождаются.

Мне стало так приятно, что я высказала правильное предположение. Когда Герман рассказывал про оборотней, он превращался в преподавателя, и будто читал лекцию по криминологии – такие же интонации и выражение лица. Вот я себя и почувствовала, как на интересной паре. Почему-то снова захотелось добиться его внимания и похвалы, как когда-то с детективной задачкой.

— Ах да, еще есть переродки – это люди, которые стали оборотнями, — добавил Рудницкий. — У вампиров обращенных называют просто новорожденными, так как только таким образом вампиры и размножаются.

— Получается, если бы я правда выпила из следа, то стала бы переродком?

— Да, все виды превращения человека в оборотня делают его переродком. Истинные оборотни – это только те, кто появился естественно, то есть родился от союза двух оборотней.

— Ты истинный?

— Да. Переродков тоже очень мало, так как большинство из них умирает или их убивают другие. Переродки обычно сходят с ума.

О подобном я прежде не слышала. Информация про сумасшествие никогда не попадалась ни в книгах, ни в фильмах, ни на сайтах и форумах про оборотней. Огонек надежды, что я могу сменить свой человеческий облик на более интересный, потух.

— Так, Алекси, давай на этом пока остановимся, ладно? — сказал Герман, снова глянув на часы.

— Подожди! — воскликнула я. — Ты не договорил про миры, какие еще есть помимо человеческого? И еще один вопрос, если существуют всякие книги про оборотней с вампирами и фильмы, значит, люди о вас знают? Вряд ли все эти авторы – сами одни из вас.

Рудницкий устало вздохнул.

— Хорошо, на это отвечу, но на сегодня мы с этой темой закончим, идет? И никаких уточнений.

— Хорошо.

— Так вот, про миры, — продолжил лекцию Рудницкий, перейдя на тон препода. — Помимо человеческого есть еще и другие. Разные. Попасть в них просто так невозможно, известно про них мало, но иногда через брешь может проникнуть низшая нечисть из одного мира в другой. Но эту брешь, как правило, кто-то делает специально, случайно они не образуются. Разве что, за крайне редким исключением.

— А низшая нечисть – это кто?

— Я же просил без дополнительных вопросов, — Герман потер глаза и переносицу. — Ладно, низшая нечисть – это примитивные существа, типа лярв или кого-то такого. Ах да, в человеческом мире низшие тоже есть. И есть еще нечисть среднего звена, которая проживает в разных мирах, например, фейри и всякие морские твари, типа наг. Но об этом тоже в другой раз.

Вот от этой информации стало чуть жутковато. Почему-то оборотни и вампиры пугали намного меньше каких-то лярв и неизвестных науке морских созданий.

— Что касаемо литературы и прочего, ясное дело, что людям о нас известно. Это идет из древности, из баек и поверий, передается из уст в уста многие-многие годы. Только уже никто в реальность существования не верит, вампиры и оборотни стали мифом и героями для подростковых книжек. Не думаю, что авторы действительно что-то знают, но, возможно, среди всех найдется один-два, кто узнал о нас и решил рассказать через творчество. Возможно, Эдвард Мунк, который нарисовал вампира в тысяча восемьсот девяносто пятом, что-то знал. А, может, и нет, — Герман пожал плечами. — Но забавно, что людей тема нечисти так привлекает. То ли вам просто жить скучно, то ли все же чувствуете, что мы есть, и хотите что-то узнать, понять.

После паузы в две секунды, Рудницкий поднял обе ладони вверх.

— Так, все, на сегодня достаточно.

Я словно очнулась от сна и рухнула в реальность, мозг же продолжал пытаться анализировать и структурировать новую полученную информацию.

— Спасибо большое, что рассказал, это очень интересно! Только осознать все до конца пока не получается.

Времени было уже много, Герман наверняка собирался сказать, что пора спать, а так не хотелось. Ведь если сейчас усну, то, когда открою глаза, уже наступит завтра, а, значит, придется уехать домой. Мы расстанемся, я снова останусь одна. Хотелось продлить уютную сказку еще хоть немножко.

— Пожалуйста, только не делись этим ни с кем. Даже в интернете на форумах, где ты вычитала про след.

— А книгу можно написать?

— Пиши, только реальный контекст измени и имена не называй, — ухмыльнулся Волчонок.

— Герман?

— Да?

Рудницкий посмотрел мне в глаза и внутри что-то ёкнуло, я даже на секунду забыла, что хотела сказать.

— Не говори, что пора ложиться спать. Пожалуйста.

— Но ведь правда пора, — очень тихо сказал он, не отводя взгляд.

Что-то было в этом взгляде такое… То ли сочувствие, то ли грусть и сожаление.

— Давай еще полчаса посидим. Пожалуйста, — сложив руки ладонями друг к другу, я перешла на шепот, — всего полчаса.

Хотя у самой глаза уже тоже слипались.

— Ладно, — согласился Герман.

Взяв палочки, он потянулся к оставшимся роллам.

Какой же он был красивый. Идеальный. Абсолютно гармоничный. С него бы статуи вырезать и портреты писать. Я и сама много раз пыталась его нарисовать, но ничего стоящего так и не вышло.

— Раз уж у нас сегодня откровенные разговоры, могу я еще кое-что спросить?

Забавно, что по мнению Германа этот разговор был откровенным. Он же просто рассказал об оборотнях и вампирах. Вот если бы признался, какой грех пытается искупить, то другое дело. Впрочем, у каждого свой взгляд на то, что считается личным. Поделиться с человеком информацией о других существах, что по своей сути является тайной, все же тоже серьезный шаг.

— А ты расскажешь мне в следующий раз, почему оборотни и вампиры скрывают свое существование от людей? — вспомнила я, что хотела спросить, но забыла.

— Рассказывать нечего. Вас много, у вас высокотехнологичное оружие, а нас мало, так что всякие, так называемые, суперсилы все равно не спасут, — ответил Рудницкий. — А раз уж вы друг друга убиваете, то и нас точно истребите. Всё просто.

Я уже приоткрыла рот, чтобы спросить, как он относится к людям, но все-таки это было невежливо. Человек, то есть, Герман, хотел сам что-то спросить, да еще и попросил перестать задавать вопросы, а я продолжала.

— Понятно. Что ты хотел спросить? Извини, что сменила тему.

— Ты несколько раз упоминала какую-то историю про физрука, но уходила от моих уточняющих вопросов о том, что у тебя с ним случилось. Расскажешь? Хочу знать.

Внутрь грудной клетки будто засунули кусок льда. Я не хотела этим делиться. Ни с кем. В том числе, с Германом. Я хотела навсегда забыть этот стыд и ужас. Я так старательно запихивала все это в самую глубь души, чтобы никогда не вспоминать. Как Герман вообще зацепился за это? Упоминала то всего пару раз, между словом и вскользь.

По коже пробежал холодок, я поежилась. Начало подташнивать. Рудницкий внимательно и выжидающе смотрел на меня, это чувствовалось, но поднять взгляд на него не получалось. Или не хотелось.

— Расскажи, Алекс.

Я отрицательно покачала головой, надеясь, что Герман сдержит обещание и не включит волчьи штучки.

— Пожалуйста. Я никому ничего не скажу и не буду никак оценивать тебя, обещаю, — мягко произнес он. — Тебе нужно это рассказать, а я очень хочу услышать твою историю. Ты можешь мне доверять, правда. Расскажи.

Глава 22

Я смотрела перед собой в одну точку, не решаясь начать рассказ. Столько сил ушло на то, чтобы вытеснить эту историю из воспоминаний. Забыть, как мерзкий кошмар. Но она вдруг снова начала всплывать, а теперь еще следовало вытянуть ее на свет полностью, словно мертвое тело, которое когда-то давно закопали, но вдруг нашли. Тело, которое уже успело частично разложиться, но плоть еще оставалась на костях, свисала с них отвратительными вонючими лоскутками. Когда Алина Алексеевна упомянула проблемы дочери с физкультурой, я будто пришла на место захоронения. Да, вызывает неприятные чувства, но терпимо. Когда встретила своего физрука в магазине – споткнулась о торчащую из земли руку. Но теперь, когда Герман попросил рассказать все, я задумалась, и из самого дальнего угла сознания потянулись кадры – тело начали тащить из земли, за рукой показался бок, голова, вторая рука, таз, ноги. Что-то ужасное, мерзкое, неприятное теперь лежало на поверхности, вызывая страх и тошноту.

— Алексия? — чуть слышно позвал Герман.

Я глубоко вздохнула и встряхнула головой, пытаясь абстрагироваться от всколыхнувшихся чувств. Конечно, можно было сказать, что не стану ничего рассказывать, и уйти в комнату. Но хотелось рассказать. Хотелось освободиться. Когда-то давно, когда обсуждала эту историю с психологом, мне показалось, что удалось все преодолеть, что все теперь позади. Видимо, мы рано закончили сеансы. Отвратительная история оставила споры внутри сознания, гниль вычистили, все было нормально, но теперь споры проросли.

— Думаю, ты не поймешь, что такого ужасного тогда случилось. Большинство не поймет… Меня же никто не принуждал. Физически.

— Я постараюсь тебя понять, милая.

Набрав в грудь побольше воздуха, как перед погружением под воду, я медленно выдохнула и облокотилась локтями о колени.

— Мне было пятнадцать. Популярностью особой не пользовалась, уродливой или стремной не была, нет, но была обычной. И странной. Так мне говорили иногда.

Внимательный взгляд Германа чувствовался кожей, он не двигался, но можно было услышать его дыхание. Я продолжила.

— Не знаю, почему меня считали странной. Что я такого говорила или делала? Книжки про вампиров читала? Мечтала? На жизнь как-то иначе смотрела? — глаза начало резать, еще немного, и навернулись бы слезы. — Ладно, это неважно. В какой-то момент на меня обратил внимание физрук. Он был молодой и симпатичный, за ним все девчонки бегали.

— Классическая история, — отметил Рудницкий.

— Да, — кивнула я. — В общем, он начал меня выделять, смотрел на меня всегда, писать стал. Мы могли полночи переписываться. Он говорил, что я не такая, как другие. Он говорил, что я умная и не по годам развитая. Говорил, что не я странная, а они все меня понять не могут, потому что маленькие и глупые.

Герман начал злиться. Это как-то ощущалось то ли по дыханию, то ли по напряженной атмосфере. С трудом я перевела на него взгляд. Лицо вервольфа оставалось каменным и непроницаемым, но глаза нехорошо сияли. Недобро.

— Типичные манипуляции педофилов, знаю, — согласилась я. Скорее всего, Герман подумал об этом же. — А я была слишком тупой и повелась.

— Ты была ребенком.

— В пятнадцать лет?

— Да. В пятнадцать лет люди еще наивны и по-детски глупы. Это нормально. Ты ни в чем не виновата, Алексия.

“Ты ни в чем не виновата” – самые важные слова, которые тогда приходилось внушать себе, повторяя их, как мантру. Но как внушить то, во что сам не веришь? Прошло шесть лет, мозгами все понимала, но до сих пор не смогла полностью оправдать себя в своих глазах.

— Слушай дальше, может, ты изменишь свое мнение, Герман, — прошептала я.

— Не могу представить, что ты должна сказать, чтобы я его изменил, — его голос звенел сталью.

— Мы начали встречаться. Или вроде того. Разговаривали, гуляли, он мне всякие сладости покупал. Но естественно об этом почти никто не знал, афишировать в школе такое было нельзя, родителям по понятным причинам тоже не говорила. Они бы меня убили.

Кадры из прошлого лезли в голову один за одним.

Темнота. Парк. Листья деревьев шелестят, пахнет водой из пруда. Он кладет руку на талию и привлекает к себе.

Его красная футболка с рисунком.

“Спокойной ночи, малышка. Целую тебя”.

Прикосновение его губ. Такое мерзкое, липкое. Но тогда так не казалось.

“Сашенька, ну ты же взрослая девочка. Или я ошибся?”

Его улыбка. Его сальные глаза. Его широкие, теплые, сухие ладони с короткими толстыми пальцами.

Приглашение на чай. Желтый свет лампы.

Его тяжелое дыхание и вздохи, когда ему было приятно.

“Я люблю тебя, Сашенька. Я люблю только тебя”.

— Алекс?

— Да, — я прикусила губу, — в общем, мы встречались. Однажды он пригласил меня на чай. Я согласилась. Но у чая было продолжение. Понимаешь, о чем я?

Поднять взгляд на Германа не получилось.

— Он тебя изнасиловал?

— Нет. Нет, не совсем. Точнее… Он меня не трогал в тот день. Точнее, лапал, конечно, но не…

Я вздохнула. Говорить об этом с Рудницким оказалось сложнее, чем предполагалось. Я будто снова превратилась в ту пятнадцатилетнюю девочку и с трудом боролось со стыдом и смущением.

— Он принудил тебя сделать это орально? — подсказал Герман.

Спасибо за помощь в формулировании.

— Да. Но принудил без физического насилия, через манипуляции.

— Ты помнишь, что он говорил?

— Да. Он сказал: “Сашенька, ты же не маленькая девочка? Или я ошибся на твой счет?”. И еще спросил: “Ну вот чего ты боишься? Ты мне не доверяешь?”. “Иди ко мне ближе, красавица, не бойся”. — с каждой фразой мой голос звучал все истеричней. — “Я же не предлагаю тебе прям переспать, блин, Саш, ну ты чего? Просто потрогай. Положи ручку”! — всплеснув руками, я вскочила с дивана и отошла к окну. Горло сильно сдавило, аж дышать было тяжело. Кулаки сжались так, что стало больно из-за ногтей, упирающихся в кожу. Тело потрясывало.

— Вот ублюдок… — прошептал Рудницкий. — Это один раз было?

Я отрицательно покачала головой.

— Много?

— Да. Раз десять, наверное. Я, блин, не считала.

Герман промолчал. Развернувшись к нему и облокотившись спиной о холодное стекло, я продолжила.

— У него дома. И в тренерской. Он не давал возможности отказаться. Я не хотела, чтобы он решил, что ошибся. Что я ребенок. Что я странная. Не хотела, чтобы он меня бросил, понимаешь?

— Понимаю.

Пальцы впились в край подоконника.

— Я помню, как лежала на мате в тренерской. Помню, как он делал то, что хотел. А мне было стыдно и страшно. Делать ему я привыкла, но когда он делал это мне в первый раз, было очень страшно. Кажется, я до сих пор могу по памяти нарисовать прозрачный пластиковый ящик с прыгалками, который стоял на полке в шкафу. Я тогда не отводила от него взгляд.

Рудницкий старательно прятался за каменной маской, но его злость сочилась из глаз, вырывалась с дыханием, проявлялась в напряженной позе. Если бы здесь сейчас оказался физрук, Герман бы его разорвал. И мне была приятна эта злость, мозг сам начал рисовать картины расправы.

Я хотела, чтобы Герман разодрал его на клочки.

— У вас всегда было только орально? — спросил он.

— Да. Женя ждал шестнадцати. Избегал уголовной ответственности.

— Так понимаю, вы расстались раньше?

— Немного не дотянули.

— А что произошло?

Губы растянулись в неадекватной ухмылке.

— Это моя самая любимая часть истории, — улыбаясь, произнесла я. Пальцы сжали подоконник настолько сильно, что заболели в суставах. — По школе пошли разные слухи про физрука. Если кратко, то я узнала, что он мне изменяет. Сначала просто заподозрила, а потом однажды застукала с другой девочкой. На класс младше меня. Не понимаю, как его не уволили с такой неосторожностью. Я из школы выпускалась, а он продолжал работать. Еще и классным руководителем стал у пятиклашек.

Рудницкий медленно поднялся на ноги. Он выглядел так, будто собирается кого-то ударить.

— Почему ты сказала, что это твоя любимая часть?

— Потому что в тот момент вся эта история превратилась в кошмар.

— Поясни.

— Понимаешь, я все это терпела, потому что думала, что это правильно! — воскликнула я. — Потому что была уверена, что он меня любит. И что я люблю его. Мне казалось, что заниматься такими вещами нормально, когда люди любят друг друга, поэтому и терпела. Поэтому на все соглашалась. Дотянули бы до шестнадцати, переспала бы по настоящему. — Герман подошел чуть ближе, и я опустила глаза в пол. — А в тот момент я поняла, что он мне врал. Он не любил меня. Таких, как я, было много. В тот момент я поняла, что меня предали. И изнасиловали. Несколько раз, — мой голос перешел на шепот. — Я возненавидела себя за тупость, была мерзка сама себе, ненавидела свое тело.

— И как ты с этим справилась? — спросил Герман. Ярость во взгляде разбавило сочувствие.

— Поначалу меня начали травить в школе, но так как прямых доказательств не было, это быстро улеглось. Хотя, если честно, в тот момент появились мысли о том, чтобы все это закончить… Я имею в виду, жизнь, — призналась я. — Родителям так ничего и не рассказала, они бы не поняли. С мамой мы никогда подругами не были, она достаточно холодная, резкая и зацикленная лишь на себе. А перед папой было стыдно. Я сказала им, что просто травят в школе, наплела всякого, и меня записали к психологу. Она помогла разобраться, справиться, и до этого года мне казалось, что все хорошо. Я не вспоминала физрука. А потом встретила его в магазине, зимой.

Рудницкий нахмурился. Он скрестил руки на груди.

— Погоди, после всей этой истории ты училась у него? Видела каждый день?

— Да, часто. Он вел у нас физкультуру до девятого класса, потом нам дали другого учителя, женщину, но в школе мы часто пересекались.

— Как ты это выдерживала? — удивленно спросил Герман.

Я пожала плечами.

— Ушла в себя. Потом еще мама нас бросила, и я снова ушла. И когда отец запил. Порой мне кажется, что в себе я чаще, чем в реальном мире.

Герман ничего не говорил. Он стоял и смотрел мне в глаза. Он злился на физрука, жалел меня, о чем-то думал. Повинуясь внутреннему импульсу, я оторвала руки от подоконника и медленно-медленно, шаг за шагом, стала подходить к нему. Голова была абсолютно пустой. Ни единой мысли. Лишь импульсы в теле, заставляющие двигаться. Зрительный контакт я разорвала только тогда, когда подошла к преподавателю почти вплотную. Он опустил руки, и я уткнулась в его широкую, горячую грудь. Хотелось разреветься, захлебнуться в слезах, но почему-то не получалось.

Волчонок мягко положил одну ладонь мне на спину, а второй стал аккуратно проводить по волосам. В этих простых жестах скрывалось так много силы и так много нежности. Своим существованием, своим присутствием и вниманием он дал мне то, в чем я нуждалась больше всего. Чувство защищенности.

— Спасибо, что рассказала мне, — тихо сказал Рудницкий, не переставая гладить по голове.

— Ты не осуждаешь меня? — спросила я. — Я не противна тебе?

— Что ты, милая? За что? Тебя не за что осуждать. Тебя просто напросто обидел очень плохой человек, который однажды обязательно понесет наказание. А ты – сильная девочка. Ты смогла пережить это и жить дальше.

Герман говорил со мной очень мягко, так обычно говорят с детьми. И это успокаивало.

— Многие люди переживали гораздо более ужасные вещи, — отметила я. — Мне кажется, нельзя меня жалеть из-за такой мелочи или хвалить за то, что я с этим справилась.

Мои пальцы сильно сжали его футболку на спине, хотелось прижаться к нему еще тесней, чтобы впитать телом чувство защиты и спокойствия, которые дарил этот человек. Или кем он там был.

— Не обесценивай свою боль и свои переживания, Алексия. Никогда, — серьезно сказал Герман. — Всегда где-то в мире есть тот, кому страшнее, больнее или тяжелее. Но это не значит, что из-за этого тебе не может быть страшно, больно или тяжело. Тебя обидели, тебе это принесло боль. Ты заслуживаешь сочувствия, понимания и поддержки, а тот человек – наказания.

Обняв его еще крепче, я уткнулась губами в его шею. Это не было поцелуем, это не несло никакой романтики или эротики, просто хотелось ощутить его кожу своей кожей. Хотелось вжаться в него, остаться в этом безмятежном состоянии. Сейчас не нужно было строить заборы и охранять их, не нужно было уходить куда-то вглубь и прятаться. Я могла быть собой и могла быть здесь.

— Спасибо тебе, — прошептала я, не отрывая губ от его шеи.

Герман крепко обнял меня, сильно прижал к себе обеими руками, заставив ощутить силу, скрытую в его теле.

И начал отстраняться. Почувствовался холодок.

Внутренний голос вопил: “нет! Нет! Нет! Не отпускай меня, не оставляй!”, но нельзя было дать ему прозвучать вслух. Съежившись в комочек, я сделала шаг назад. Внезапно нахлынувшее смущение не давало посмотреть на Германа.

Он должен был сказать, что пора спать. Я опередила его.

— Можно просьбу? На сегодня точно последнюю.

Все-таки заглянула в его лицо. Оно оставалось непроницаемым.

— Слушаю, — чуть нахмурился Рудницкий.

— Понимаю, что времени уже полно, но ты… ты не мог бы, как в прошлый раз…

— Почитать тебе книгу? — закончил он за меня.

— Да. Минут пятнадцать. Я так не хочу снова засыпать в одиночестве…

— Да, хорошо.

Герман так легко и быстро согласился, что у меня аж брови подскочили от удивления.

— Правда? Спасибо большое, — улыбнулась я.

— Давай, иди готовься ко сну, через десять минут поднимусь к тебе в комнату.

***

Я подвинулась ближе к стене и сразу повернулась на бок, в комнате было тепло, укрываться не стала, но смяла одеяло и обняла его. Герман прилег рядом, облокотившись спиной о подушки. Между нами было расстояние, но небольшое. Вдохнув поглубже, я втянула в легкие запах хвои и парфюма, чувствующийся от Рудницкого. От него всегда пахло одинаково – хвойным лесом, свободой, дождем и закатом.

Стоило подольше задержать взгляд на одновременно добром и суровом лице, как внутри что-то ёкнуло. Пришлось заткнуть это ложное и ненужное чувство поглубже.

— Помнишь, ты спрашивал, не влюблена ли я в тебя?

Герман напрягся.

— Помню.

— Наверное, я должна была влюбиться. Любая нормальная девушка влюбилась бы, — отметила я. — Ты красив, умен, добр ко мне. Несколько раз приходил на помощь. Такой весь надежный и классный.

— Что ты хочешь сказать? Я не понимаю.

Тень ухмылки проскользнула по моим губам. Вервольф боялся любви девчонки? Неужели думал, что буду бегать за ним и докучать? А, впрочем, я и без любви это уже делала.

— Я хочу сказать, что из-за истории с физруком перестала воспринимать мужчин постарше, как мужчин. Как потенциальных партнеров, понимаешь? — объяснила я. Волчонок кивнул. — Я никогда не представляла себя с кем-то, кроме ровесников. Плюс-минус.

— Кирилл был твоим ровесником?

Рудницкий все еще помнил про моего бывшего недопарня, хотя о нем уже не помнила я сама.

— Почти. Мне неприятен физический контакт со взрослыми мужчинами. С парнями тоже когда как, но прикосновения взрослых мужчин ко мне кажутся мерзкими. Знаешь, как это мешает жить, когда ты учишься в центре и часто катаешься на метро в час пик? Или едешь в переполненной маршрутке.

— Меня ты обнимала, — ровным тихим голосом сказал он. — Или это другое?

— Это не другое. Ты – другое.

Герман усмехнулся.

— Ну да, я же не человек. Я монстр.

Приподнявшись на локте, я посмотрела в его глаза. Такие глубокие, с теплыми медовыми крапинками. Гипнотизирующие.

— А что, если ты не монстр? Вдруг ты чудо?

— Нет, милая Алексия. Я всего лишь nightmare dressed like a daydream.

Пришлось напрячь мозг, чтобы перевести последнюю фразу, которую Волчонок почему-то решил сказать на английском. Ночной кошмар одетый, как мечта.

Ответить на это было нечего.

— Могу задать один вопрос? — спросила я. — Ответь на него просто “да” или “нет”, я не потребую подробностей, обещаю.

Рудницкий призадумался, но все же кивнул.

— Ты убивал людей когда-нибудь?

— Да.

— Ясно.

В теле не напряглась ни одна мышца, пульс не ускорился. Я не испугалась. Кажется, я и так это знала. Чувствовала.

На пару минут повисла тишина. Снова опустившись на подушку, я наблюдала за тем, как медленно вздымается и опадает накачанная грудь Волчонка. Интересно, о чем он думал?

— Алекс, могу я тоже спросить?

— Да, я тоже убивала людей.

Герман тут же посмотрел на меня. Его глаза округлились.

— Шучу, — сказала я. — Пока еще нет. Спрашивай, что хотел.

Отвернувшись обратно, Рудницкий покачал головой и вздохнул. Кажется, шутку не оценил.

— Я правильно понял, что ты не влюблена в меня? — спросил он.

Задавая такие вопросы, люди, и вервольфы, должны понимать, что им могут соврать. Но я собиралась сказать правду, ему повезло.

— Нет. И мне кажется, я вообще не могу больше влюбиться. Не думаю, что влюблюсь когда-нибудь.

— Глупости. Ты еще так юна. Влюбишься обязательно. Встретишь подходящего, хорошего парня и влюбишься. Я уверен.

Парировать было нечем, но в глубине души жило чувство, что физрук лишил такой возможности. Он настолько растоптал меня, растоптал мои чувства и опорочил саму влюбленность, что я потеряла способность испытывать подобное. В случае с Кириллом просто навязала себе мысль о том, что что-то к нему чувствую, а на деле же это была просто симпатия в совокупности с желанием закрыть все потребности.

— Помнишь, ты говорил, что удивлен моей спокойной реакции на то, что ты вервольф?

— Помню.

— Я снова думала на эту тему. Наверное, я просто всегда была готова узнать об этом. Читая фэнтези, в глубине души верила, что вы можете существовать, — сказала я. — Можно еще один вопрос задать? Самый последний.

— Последний, и все, давай читать, — нехотя согласился Рудницкий, — а то я сейчас уже сам усну.

— Те двое твоих гостей, на которых я случайно наткнулась, кто они? Можно угадаю?

— Попробуй, — он усмехнулся.

— Бледный и красивый – вампир, а второй, что помощней, тоже оборотень?

— Молодец, все верно. Но если кто-то узнает, что ты это знаешь, тебя убьют. Напоминаю.

То, что Герман сказал это таким спокойным и будничным тоном, показалось комичным. Может, я все же просто сошла с ума?

— Понимаю, да.

Раскрыв книгу на том моменте, где мы остановились в прошлый раз, Рудницкий начал читать. Бархатный и глубокий голос расслабил и околдовал, закрыв глаза я полностью сдалась в его плен. Вслушиваясь в историю, то и дело выпадала из сюжета, слушала голос, как музыку, как красивую песню на неизвестном языке.

Перед глазами поплыли странные образы, сознание находилось на пороге сна и бодрствования. Захотелось прижаться к Герману, чтобы полностью расслабиться, чтобы отпустить все и спокойно поспать. Не пытаясь бороться со сном, я придвинулась чуть ближе, уткнулась головой в его плечо и положила ладошку на его живот. По телу прокатилась волна тепла.

В какой-то момент меня вытащило из сладкого сна чувство внезапного холода. Пошарив рукой по кровати, я не нашла Германа. Укрывшись одеялом до головы, отвернулась к стене. И снова уснула.

Глава 23

— Наверное, мне пора? — спросила я, зайдя в гостиную.

Герман расслабленно сидел на диване, на его коленях лежал ноутбук. Утро давно закончилось, уже подходило время обеда, так что пора было перестать злоупотреблять гостеприимством вервольфа и убраться отсюда.

Совесть и мозг знали, что действительно следовало уехать, причем, еще пару часов назад, но в глубине души теплилась надежда, что Рудницкий предложит остаться или хотя бы еще немного задержаться. Здесь, рядом с ним, я была собой, была целой и живой. Выйти за пределы дома Волчонка без него – означало снова остаться одной, один на один с внутренними демонами и холодным миром.

Почему-то Герман не торопился с ответом. Он смотрел на меня внимательным, задумчивым взглядом.

— Ты спешишь? — спросил он.

Сердце подскочило. Неужели и правда предложит остаться?

— Нет, совершенно нет.

— Я хотел с тобой поговорить, — его голос звучал уж слишком невесело, — присядешь? — Рудницкий похлопал ладонью по дивану.

Поспешно кивнув, я опустилась рядом с ним.

Радость от надежды, что могу остаться тут, улетучилась. Нахмуренное и озадаченное лицо вервольфа сигнализировало, что разговор будет неприятным.

— Алексия… — начал Герман, глядя вниз и крутя на руке браслет из круглых бусин, — мне надо уехать. Надолго.

— Куда?

— К себе.

— Это далеко?

— Довольно-таки да. У нас что-то вроде общины в лесу. Ближе к северу.

В голове сразу возникли кадры с грязными, ссутуленными людьми, одетыми в лохмотья, которые спят среди деревьев в самодельных укрытиях из лапника, расположенных вокруг большого костра, и едят сырое мясо. Но Рудницкий быстро уничтожил эту картинку своим пояснением.

— Это небольшая деревня, вполне цивилизованная даже, но скрытая от лишних глаз. Если кто-то на нас случайно наткнется, наверное, решит, что мы религиозная секта, — он печально усмехнулся.

Пока эта новость не звучала как-то ужасно, но явная грусть Германа намекала на то, что я пока просто не все знаю или не все поняла.

Взгляд упал на его руку, лежащую между нами. Захотелось накрыть ее своей, чтобы приободрить и поддержать, показать, что он – не один, что я рядом. Вот только вряд ли вервольф на самом деле в этом нуждался.

— Зачем тебе туда ехать?

Герман неоднозначно пожал плечами.

— Дела в стае. Сейчас непростое время.

— Кто ты в вашей иерархии?

Впервые за этот разговор Волчонок глянул на меня. Словно не ожидал такого вопроса. Он призадумался, формулируя ответ, но потом покачал головой и сказал:

— Это будет сложно объяснить. Да и неважно. Важно то, что я, возможно, уеду на очень длительный период. Я временно приостановил юридическую практику, сегодня уже оповестил клиентов, и позже сообщу в университет, пусть ищут замену.

В груди неприятно заныло, по телу пробежал холодок.

— Ясно… — тихо ответила я, опустив глаза в пол и сжав край дивана обеими ладошками.

Стало понятно, к чему он клонит. Меня затошнило.

Нет, пожалуйста, только не снова…

Если я потеряю Германа, то это точно будет последний раз, когда к кому-то прониклась и привязалась. Жизнь слишком жестока, порой она дает нам тех, в ком мы нуждаемся, показывает, как может быть хорошо рядом с ними, а потом разлучает.

— И я… — слова давались вервольфу с трудом, — я… в общем, я не знаю, когда мы еще увидимся и увидимся ли вообще, — он с шумом вздохнул. — Насчет квартиры не переживай, живи, деньги можешь не перечислять, только оплачивай коммуналку. А вот работы больше не будет никакой, так что ищи варианты сама.

Следовало ощутить радость и облегчение от того, что мне на какой-то период времени буквально дарят хорошую квартиру, но вместо этого в голове звенела одна фраза: “я не знаю, когда мы еще увидимся и увидимся ли вообще”. Продолжая крепко держаться за край дивана и смотреть вниз, я физически пыталась удерживать моральное равновесие, чтобы не свалиться в пропасть. Истинное “Я” начало потихоньку забираться куда-то в глубь. Снова.

Единственный способ справиться с болью, грустью, тоской, горечью – уйти в себя.

По-другому не умела.

После последней фразы Рудницкого пауза начала затягиваться.

— Поняла, спасибо, — выдавила я. — А если какие-то проблемы с квартирой будут, кому писать?

— Сестре, а там она дальше сама мне скажет, если что.

— Окей.

И снова пауза. Максимально некомфортная. Не хотелось вести себя странно, выглядеть странно и устраивать драму, поэтому загнала свои эмоции как можно дальше, слегка встряхнула головой, сделала спокойное выражение лица и повернулась к Рудницкому.

— И когда ты уезжаешь? Сегодня? — голос прозвучал вполне ровно и бесстрастно.

— Да, отвезу тебя домой, потом вернусь, соберу вещи и уже вечером… — он вдруг резко замолчал, поставил локти на колени и обхватил голову руками.

Я уже хотела узнать, все ли в порядке, как вдруг он глухо зарычал и, не поднимая головы, сдавленно произнес:

— Черт, Алексия, я не хотел, чтобы так было. Не хотел, чтобы все так далеко зашло.

— Что? О чем ты говоришь? — встревоженно спросила я, совершенно не понимая, что с ним происходит. — Что случилось?

Испуг охватил тело. Что такого сделал Герман? Неужели он все-таки…

— Я говорю о тебе, — ответил Рудницкий, выпрямившись, но все еще избегая меня взглядом. — Я чувствую, что сейчас происходит, и поверь, я не хотел этого. Хотел просто помочь тебе, видимо, следовало сделать это иначе.

— Герман, я не понимаю тебя, — честно призналась я.

— Алексия, — он тяжело вздохнул, — я чувствую твои эмоции. Я чувствую, какие они сильные и как ты с ними борешься. Аж кожу покалывает. Не должно быть так сильно! — воскликнул Герман с нотками отчаяния в голосе. — Я не должен был привязывать тебя к себе. Прости, это вышло случайно!

Я тупо молча пялилась на него. Он чувствует мои эмоции? В каком смысле?

— Это какие-то волчьи штучки? — Меня хватило только на это.

Герман кивнул.

Мы долго молчали, слушая тиканье часов на стене, потом он повернулся ко мне и сказал:

— Я хочу попробовать научить тебя кое-какой “волчьей штучке”.

— Но я же не оборотень, — нахмурилась я, — просто человек. Как ты научишь?

— Во-первых, для человека она может сработать, как “психологическая штучка”, а не “волчья”. Во-вторых, ты очень восприимчива для человека к некоторым нашим вещам, — неуверенно добавил Волчонок, отведя взгляд.

Сегодня ему удавалось удивлять каждой фразой все сильней и сильней.

— Что ты имеешь в виду? К каким вашим вещам?

Герман решал, отвечать или нет, но все же кивнул сам себе и посмотрел мне в глаза.

— Помнишь, ты не могла нормально спать ночью здесь?

— Да.

— Потому что это наше время. Ты чувствовала угрозу, исходящую от меня, как от оборотня, и не могла уснуть. Но с восходом солнца тревога отступала, и ты засыпала. Потому что день – это уже ваше время.

Это звучало неубедительно. Проблемы с засыпанием – абсолютно нормальная человеческая история для моего психологического состояния в тот момент. Я свела брови, но спорить не стала. Герман продолжил:

— А помнишь, ты говорила про странный запах в доме?

— Да.

— Ничем таким у меня не пахнет, большинство других людей его даже не учуют. Ты чувствовала запах оборотней.

На этот раз я все же решила поспорить вслух.

— Даже у каждого простого смертного человека в доме чем-то пахнет, он сам этого не чувствует, но другие люди, заходя к нему, этот запах ощущают. Нет тут никакой мистики.

— Хорошо, — согласно кивнул Герман, — пусть так. Но есть другой, неоспоримый, аргумент, что ты слишком чувствительна к нашим вещам, по сравнению с другими людьми.

— Какой? — недоверчиво спросила я.

Да, конечно, эти рассказы Рудницкого звучали здорово, звучали так, будто я та самая особенная героиня фэнтезийной книги. Но меня это злило, потому что это неправда. О, я чувствую запах его дома? Может, я была рождена, чтобы стать бессмертной? Скорее, обратите меня! Или, о, я не сплю по ночам из-за зашкаливающего стресса? Ну все, мое призвание – спасти мир. Где самый главный злой вампир, который угрожает всем людям? Ведите его сюда, я убью его в одиночку, ведь я – особенная!

Какой же бред. Зачем только Герман все это говорил? Как бы мне не хотелось быть “особенной”, увы, я – обычная.

— Ты чувствовала, когда я пытался воздействовать на твое сознание, чтобы заставить выложить мне всю правду, и сопротивлялась этому.

Я промолчала.

— Люди так не делают, Алексия, — тихо добавил вервольф.

— А кто я тогда, если не человек?

Он встрепенулся.

— Ой, ну, я не это имел в виду. Конечно же, ты человек. Просто почему-то чувствуешь наш мир, что бывает крайне редко.

Все-таки лишь человек. И не особенная. Просто попала в те два процента людей, который могут прочитать надпись задом наперед или называют непопулярный ответ в быстром психологическом тесте из интернета.

— Из-за чего это может быть?

— Я не знаю, — помотал головой Герман. — Ну так что, попробуем?

— Давай, — я пожала плечами. Не было поводов отказываться.

Рудницкий убрал с дивана все лишнее на кофейный столик и сел ко мне полубоком. Он будто приободрился и повеселел, в глубоких глазах появился блеск. Я отзеркалила его позу и в предвкушении и любопытстве ждала, чему же он меня научит. Было бы классно тоже уметь воздействовать на чью-то волю.

— Ты, должно быть, знаешь, что психологи учат проживать эмоции, а не подавлять их? Погоревать и поплакать, когда очень грустно, и все в таком духе?

— Да, знаю, — нетерпеливо покивала я.

Лекции с теорией и красивое вступление – это здорово, но сейчас было не до них. Не терпелось узнать, что дальше.

— Психологи правы, безусловно, — продолжил Герман, — но, думаю, ты согласишься со мной, что иногда бывают ситуации, когда эмоции могут мешать и от них хочется избавиться? Например, сильное волнение и страх перед выступлением?

— Да-да.

Наверное, он решил научить меня выключать эмоции. А что, полезно.

— И еще в жизни бывают ситуации, которые нас сильно расстраивают, выбивают из колеи. Быстро пережить эмоции не получается, обратиться к психологу не всегда есть возможность, а идти дальше надо.

Вот все-таки преподаватель – он всегда преподаватель, без красивого заезда и долгого подробного текста не обойтись. Хотя в этом был большой плюс. У меня появилась возможность провести рядом с Германом несколько лишних минут. Возможно, в последний раз.

Стоило осознать это, как внутри все рухнуло. Тоска обволокла каждую косточку. Отмахнувшись от этих чувств, я сфокусировалась на том, что говорил Рудницкий.

— Я хочу попробовать научить тебя обходиться с сильными мешающими эмоциями так, как это делаем мы.

Герман задержал на мне вопросительный взгляд, ожидая подтверждения.

— Давай, — согласилась я, — конечно.

Интересно, а это не больно? Можно бы спросить у Волчонка, но не было настроения шутить и озвучивать всякие глупости.

— Смотри, — он придвинулся чуть ближе, отчего сердечко ёкнуло, и чуть наклонился ко мне, не разрывая зрительного контакта, — представь, что эмоция, от которой надо на время избавиться, это шар энергии в твоем теле.

Я кивнула.

— Давай сразу на практике пробовать. Какую самую яркую эмоцию или чувство ты сейчас испытываешь?

Очень не хотелось говорить правду, но, если это все равно последняя встреча, то какая разница?

— Отчаяние, грусть, тоска и безнадега, — четко, не задумываясь, произнесла я, не отводя глаз от Германа.

Он чуть заметно вздрогнул, будто его укололи иголкой или ударили легким разрядом тока, но уже через мгновение лицо вервольфа приняло прежнее спокойное и сосредоточенное выражение.

— Объединим это в одно. Представь, что все эти эмоции и чувства – один комок энергии, сидящий в твоем теле, — Рудницкий говорил это объясняющим мягким и одновременно серьезным тоном, что невольно навевало воспоминания с пар в университете. Так давно и так недавно была та лекция с детективными задачами, когда мне впервые почему-то безумно захотелось получить его внимание. — Какого цвета этот комок и где он находится?

— Синий. В груди, — ответила я.

— Хорошо, теперь представь, что он выходит из груди наружу, — Германа поднес ладони к своей груди и сделал движение, будто достает что-то оттуда, — старайся визуализировать это. А когда достанешь комок, представь, что держишь его между ладоней, — он сложил руки так, словно держал шарик. — И осознай, что он больше не внутри тебя, он снаружи, ты лишь смотришь на него со стороны. Попробуй.

Я сосредоточилась на своих чувствах. Буквально почувствовала, как обжигающие, липкие тоска и отчаяние сидят во мне. Но не в груди, чуть пониже, там, где солнечное сплетение. Представила, что они выглядят, как синяя пульсирующая масса. Поднесла руки к месту под грудью, закрыла глаза и схватила пальцами воздух, но в воображении хватала эту причиняющую боль субстанцию. Она оказалась между ладонями, не касалась их, но я все равно могла почувствовать, какая эта штука тяжелая.

— Ты больше не ощущаешь это, — тихо, но внушительно сказал Герман, — оно больше не сидит внутри, ты лишь наблюдаешь со стороны.

Я больше не ощущаю это. Оно больше не внутри, я лишь наблюдаю со стороны.

— Это чувство теперь отдельно от тебя, оно существует самостоятельно. Ты его не ощущаешь. Ты его держишь в ладонях и контролируешь.

Казалось, что все действительно так, как и говорил Волчонок. В теле была легкость, дышать стало проще, а в руках ощущалось что-то тяжелое и пульсирующее.

— Теперь отпусти это. Дай ему зависнуть в воздухе. Оно продолжит существовать, оно будет рядом, но не будет касаться тебя.

И я сделала так. Все получилось. Чувство тоски, безнадеги, одиночества, грусти и отчаяния отпустило. Оно не исчезло, было где-то рядом, но больше не сковывало легкие и не облепляло кости.

Я открыла глаза. Волчонок внимательно смотрел на меня.

— Ну как? Получилось?

— Да, — ответ вышел беззвучным, но вервольф понял. Он слегка улыбнулся и кивнул.

Теплый и глубокий взгляд Германа проникал вглубь сознания и при этом окутывал тело теплым коконом. Его губы, мгновение назад растянувшиеся в едва заметной улыбке, снова образовали ровную линию.

Герман не часто улыбался широко, с зубами, еще реже он смеялся, но в такие секунды его улыбка казалась настолько светлой, милой и искрящейся, что аж жаром обдавало, и было глаз от нее не отвести.

Никогда прежде мне не встречались такие удивительные люди. Такие умные, добрые, заботливые и интересные. Такие глубокие, сложные, противоречивые, но невероятно комфортные.

Ни одна музыка, ни один звук в мире не сравнились бы по красоте с успокаивающим и чарующим голосом Германа, когда он негромко читал мне книгу перед сном.

Рядом с Германом было спокойно. Он мог защитить от всего. От внешней угрозы, от внутренних терзаний, от страха, от бед. Буквально от всего. Его физическая и моральная сила внушали чувство защищенности лучше любого оружия, каменных стен и миллиона телохранителей.

Рядом с ним я могла быть собой, могла проживать эту жизнь, а не существовать внутри себя. Он вернул веру во что-то хорошее и светлое, он дал тепло, которое я так давно ни от кого не получала. И он заставил хотеть давать это тепло взамен, заботиться и… любить?

Нет, я не влюбилась в него. Абсолютно точно. Просто с ним было хорошо. Он был хорошим. К нему тянуло. С ним было здорово общаться.

И я безумно не хотела его терять, до ужаса и до одури не хотела. Наверное, психика противилась его уходу, потому что желала, чтобы все потребности оставались закрытыми. Никакой романтики и никакой магии.

Но разве важно, каков первоисточник этих чувств и эмоций? Важно то, что я хотела прыгнуть на него, обвить его сильный мускулистый торс руками и ногами, сжать сильно-сильно, уткнуться в шею, вдохнуть запах хвои и больше никогда не отпускать.

“Не уходи. Не уезжай. Не бросай меня”.

“Не уходи. Не уезжай. Не бросай меня. Не уходи. Не уезжай. Не бросай меня…”

В голове крутились одни и те же фразы. Лишь здравый смысл и понимание, что это все равно ни к чему не приведет, удерживали от того, чтобы сказать их вслух.

Но эмоции потихоньку побеждали, и применить методику Германа не получалось. Я смотрела в его зеленые с золотыми крапинками глаза, тонула в его взгляде, и, кажется, могла разглядеть в радужке тень леса. Мои губы чуть разомкнулись, с них вот-вот бы слетело это проклятое, глупое “не уезжай”, но Герман развеял наваждение.

— Сразу это не получится на сто процентов, но если стараться и практиковаться, думаю, все заработает, — его голос вернул к реальности. Желание говорить глупости пропало, но тоска снова прилипла к костям.

— Спасибо, я буду пробовать.

Волчонок грустно улыбнулся.

— Только не используй это без необходимости, ладно? Все-таки эмоции важно проживать. Психологи правы.

— Хорошо, — шепотом ответила я, чувствуя, как начинает щипать глаза.

Мы хотели что-то сказать друг другу. Многое сказать. И Герман тоже. Но оба молчали.

Он снова стал задумчиво крутить браслет.

— Дашь еще какие-то советы напоследок? — спросила я, тоже грустно улыбнувшись.

Не было смысла оттягивать прощание, пора было все заканчивать.

Интересно, печальное настроение Германа было вызвано сочувствием, чувством вины и, возможно, личным нежеланием менять нынешний образ жизни или… ему тоже было хоть немного жаль со мной прощаться? Значила ли я что-то для человека, который так много значил для меня? Наверное, да, иначе зачем он так со мной носился и столько для меня делал? Или… как он тогда сказал, это лишь желание искупить прошлые грехи? Если так, то ситуация становилась вдвойне паршивой. Крайне неприятно чувствовать себя никому ненужной бездомной дворняжкой, которую никто не любит, но иногда жалеют.

— Когда мне грустно или одиноко, я езжу на природу, — вдруг сказал Герман. — И дело тут не в моей волчьей натуре. Одинокие люди любят природу.

— Ты считаешь себя одиноким? — удивилась я.

— Не считаю, а иногда чувствую. Можно быть одиноким и имея семью и кучу друзей, если не чувствуешь, что тебя полностью понимает хоть один человек.

Теперь мне стало жаль не только себя, но и его.

Теперь вдвойне не хотелось его отпускать из-за мнимого ощущения, что смогу дать ему что-то, что ему нужно, как он давал мне, и заткнуть его одиночество.

— Еще что-то? Может, какую-нибудь мудрую мысль скажете, преподаватель? — с горечью усмехнулась я.

Душа рассыпалась на кусочки, но вместе с этим потихоньку приходило принятие. Я смогу жить дальше без него. Как-нибудь, но смогу. Не всегда возможно победить одиночество, но его можно принять и сделать комфортным.

— Я стараюсь напоминать себе, что если одна свеча воспламенит другую, от нее не убудет. Это помогает оставаться человеком и помогать другим.

— Да, хорошая цитата, спасибо. Запомню её. Людям тоже иногда нужно прилагать усилия, чтобы оставаться людьми.

— Это точно.

Мы молча смотрели друг на друга.

— Береги себя, ладно, милая Алексия? — произнес Герман. — Ты хорошая девушка. Не лишай этот мир своего сияния.

— Да ты прям философ, — отшутилась я, потому что стало слишком тяжело справляться с этой ситуаций. — Спасибо. Ты тоже себя береги. Чтобы ты ни говорил, я уверена, что в тебе очень много света, и, как минимум людям, он нужен.

Хотелось сказать больше и еще раз поблагодарить его за все, но решила отложить это для самого последнего прощального диалога. Герман же обещал меня подвезти.

— Спасибо, Алекс. Ты готова? Поехали?

Я кивнула.

Всю дорогу в машине мы не разговаривали. Забавно, что никто из нас не переключил радиоволну со скучной передачи на музыку – я заметила, что работает не тот канал, только у дома. Насколько надо погрузиться в мысли, чтобы не обратить внимания, что звучит в салоне?

Интересно, о чем все это время думал Герман.

Волчонок повернул руль и съехал с шоссе на дорожку, петляющую между высотками. Обогнув соседний дом, он остановился недалеко от нужного подъезда. Я не спешила выходить, Герман – тоже, глядя перед собой он беззвучно барабанил пальцами по рулю. Вскоре звенящая тишина начала угнетать, и я повернулась к нему.

— Можешь ответить честно на один вопрос?

Вервольф не перевел на меня взгляд, и вместо ответа лишь выразительно моргнул. Из-за отросшей щетины и очков он выглядел старше, да еще и стресс с переживаниями, явно терзающие его, сделали заметными невидимые до этого морщинки.

— Тебе хоть немного грустно из-за того, что прощаешься со мной? Я значу для тебя хоть что-то? — спросила я. — Только умоляю, скажи правду. Даже если она неприятная.

Герман помолчал еще немного, потом наконец-то повернулся ко мне. Его глаза ответили за него.

— Я тоже успел к тебе привязаться, Алексия, — тихо произнес Волчонок, — мне было комфортно жить с тобой в одном доме, мне была приятна твоя забота, было интересно разговаривать с тобой. Здорово, что ты можешь поддержать любую тему, что у тебя всегда есть свое мнение. И, знаешь, — он слегка улыбнулся, — мне правда нравились твои забавные истории про то, как ты где-то накосячила или, якобы, опозорилась. А еще я даже втянулся в рассказы про некоторых твоих подруг.

Я усмехнулась, опустив взгляд, и чуть слышно произнесла:

— Мне будет не хватать наших разговоров.

— Мне тоже. И совместных просмотров фильмов. Даже не помню, когда последний раз смотрел их с кем-то, кроме тебя.

Сердце защемило. Все эти мелкие и незначительные моменты, происходящие, когда мы жили под одной крышей, оказались гораздо ценнее, чем представлялось тогда.

— Раз нам обоим было здорово проводить время друг с другом… — неуверенно начала я, решив предпринять последнюю попытку, — может, тогда есть какой-то вариант, при котором нам необязательно…

Рудницкий перебил:

— Нет, Алекс, нет варианта, при котором нам необязательно расставаться. Как бы там ни было, но тебе не место в моем мире. — Это прозвучало жестко. — Да, был хороший период, когда ты скрасила мои будни, а я помог тебе в твоей сложной ситуации, но он закончился, и теперь нам пора идти дальше. По отдельности.

— Хорошо, — шепотом отозвалась я.

Мой взгляд был направлен вниз, но боковым зрением было видно, что Герман продолжает смотреть на меня.

— А если ты быстро решишь свои дела и вернешься к обычной жизни, мы все равно не возобновим общение?

Ужасно не хотелось навязываться, липнуть к нему, бегать за ним, но хотелось сделать все, что в моих силах. Важно было знать, что я хотя бы попыталась.

— Алекс, постарайся забыть меня, — он замялся, — ну, то есть, отпустить. Понятно, что не забудешь. А вот то, что ты случайно узнала, лучше и правда забудь.

— Думаю, когда ты исчезнешь, я просто не смогу верить в это дальше. Подтверждений не будет, а человеческий мозг сказки станет отвергать.

— Вот и прекрасно.

Повернувшись к окну, я увидела незнакомого парня, гуляющего с джек-рассел терьером. Погода стояла пасмурная, но теплая. Может, если постараться, все же получится нормально влиться в обычную жизнь? Работать, встречаться с молодым человеком, по выходным пить кофе с подругами, находить время на хобби и решать обычные бытовые проблемы? Это сейчас больше всего хотелось, чтобы Герман остался в моей жизни, я бы даже согласилась на очередную страшную, грустную или болезненную ситуацию, чтобы он снова оказался рядом. Но рано или поздно эти эмоции и чувства поулягутся.

Может, представить, что в моей жизни просто никогда не было ни физрука, ни мамы с папой, ни Германа? Будто я персонаж в игре-симуляторе жизни, которого сразу создали в таком возрасте. Без прошлого. И начать все с чистого листа?

Кстати, о листах…

— Герман, можешь подняться со мной в квартиру или тут подождать? — спросила я. — Хочу кое-что тебе отдать.

— Да, конечно, — чуть удивленно ответил он.

Мы зашли в подъезд, поднялись на лифте на нужный этаж, после чего я дрожащими руками открыла входную дверь и, не разуваясь, пробежала в комнату. Рудницкий остался стоять в коридоре. Открыв ящик, я вытащила новый скетчбук, бросила его на стол, подняла папку с какими-то учебными бумажками и выудила из-под нее несколько рисунков. Откинув ненужные и все же убрав в последний момент неудачный набросок, я вернулась к вервольфу. Он увидел в моей руке несколько листов бумаги и вопросительно нахмурился.

— Вот, возьми, — я протянула ему рисунки, — на память.

Герман забрал их и начал поочередно с интересом рассматривать.

Мне так и не удалось нарисовать красивый стильный портрет акрилом или акварелью, зато накопилось несколько неплохих зарисовок простым карандашом. Изначально я не собиралась отдавать их ему или даже показывать, но почему-то в последний момент передумала.

Лицо Германа стало по-хорошему удивленным.

Среди рисунков был его портрет со взглядом, устремленным в сторону – самый удачный из всех, несколько набросков, где Рудницкий изображен в полный рост, на одном из них – на кухне во время готовки. Я нарисовала его с натуры, когда в один вечер сидела там вместе с ним. Волчонок знал, что я рисую, но не знал, что рисую его. А на самой последней картинке был Герман, стоящий боком, и за его силуэтом проглядывал силуэт волка.

— Это очень красиво, Алекс… — произнес Рудницкий, оторвав взгляд от рисунков и заглянув мне в глаза. — Спасибо. Я сохраню их, обещаю.

— Рада, что тебе понравилось.

— Не знал, что ты меня рисовала.

— Я хотела сделать что-то серьезное и классное, испортила несколько холстов, но так ничего и не получилось.

— Холстов? — он вскинул брови.

Я закатила глаза.

— Небольших и на картоне, а не на подрамнике. Не обольщайся. Просто акрилом на бумаге не нарисуешь.

Герман усмехнулся.

— Теперь я тоже хочу что-то тебе подарить, — сказал он.

Подумав не дольше двух секунд, Волчонок снял с руки браслет с круглыми бусинами, который до сегодняшнего дня я у него не видела, и протянул мне.

— Его сделала девочка из моей стаи. Там выцарапаны руны. Руна защиты, руна силы и руна удачи.

Темные бусины оказались деревянными и были очень гладкие, на трех из них действительно виднелись тонкие незнакомые символы.

Я надела браслет на правое запястье, он оказался сильно велик, но с кисти не соскакивал. Дотронувшись до него другой рукой, аккуратно погладила бусины. Здорово, что Герман отдал мне не совершенно новую и нетронутую вещь, а ту, которую сам носил, пусть даже и один день. Казалось, что эти деревянные шарики успели впитать его энергию.

— Спасибо большое, — сказала я, заглянув в зеленые глаза.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд, между нами было не больше метра, но из-за безумного желания обнять вервольфа, этот метр ощущался сотней километров. Герман вздохнул.

— Ну все, я поеду. Еще раз спасибо за рисунки, — он повертел их в руке. — Постарайся сделать все, чтобы дальше проживать эту жизнь счастливо, хорошо? Ты прекрасная девушка, Алексия. И ты можешь всё.

— Я постараюсь. Спасибо за все, что ты для меня делал, я никогда не забуду это и не забуду тебя.

В следующую секунду я подскочила к Герману и, вжавшись в широкую, горячую грудь, обняла моего Волчонка так сильно, как могла. Его ладонь легла мне на спину, чуть повыше талии.

— Мне плевать, какую ужасную вещь ты совершил, я знаю и чувствую, что ты замечательный, что ты добрый и светлый, — шептала я, касаясь губами края ворота его футболки и голой кожи над ключицей. — Даже если все, что ты для меня делал, ты делал лишь для того, чтобы искупить какой-то грех, то ты все равно вкладывал в это душу. Значит, она у тебя есть. Значит, ты способен на добро. Я никогда не забуду тебя и никогда не смогу отплатить тебе за твою помощь. Спасибо тебе.

Приподнявшись на носочки, я быстро чмокнула его в колючую щеку и, развернувшись на пятках, убежала в комнату.

Я боялась видеть его взгляд. Да и прощание слишком затянулось, это все становилось уже невыносимым.

Хлопнула входная дверь. Прижавшись спиной к стене, я сползла на пол.

Глава 24

Мне пришлось принять решение Германа, постараться забыть его и жить дальше. Но как забыть человека, который теперь снился каждую ночь? Это так странно... я ужасно скучала по нему, никак не могла выбросить из головы, но почему? Мы же не были ни друзьями, ни парой. Ладно, наверное, у меня возникла симпатия – глупо пытаться отрицать это и обманывать себя. Только слишком уж сильно тянуло к Герману для простой симпатии. Может, дело было в каких-то магических волчьих штучках?

Время давно перевалило за полночь. Я возвращалась домой после встречи с Катей, зажатый в руке перцовый баллончик давал мнимое ощущение защиты и некой безопасности. Музыку в наушниках выключила сразу, как только вышла из метро – когда идешь поздно ночью по городу в одиночестве, лучше слышать, что происходит вокруг. Особенно учитывая, что маньяка так и не поймали. А он продолжал убивать. И что самое жуткое, появились подражатели в других городах.

Даже несмотря на существовании вампиров и оборотней, нет никого страшней и ужасней человека. Монстры – не всегда представители совершенно других, нечеловеческих рас. Монстры есть и среди нас. А иногда они живут даже внутри нас самих.

Однако, хоть на свободе и разгуливал серийник, я позволила себе засидеться допоздна. Нельзя же всего бояться? Какова вероятность попасться в его лапы? Какова вероятность, что именно я могу стать его жертвой? Или что именно его? Сложно сказать, что делало меня такой беспечной – слепая вера в то, что все значимые события в жизни, а смерть являлась таковым, предрешены, или внутреннее отчаяние и потерянность из-за тотального одиночества?

Быстро скользя по влажному после дождя тротуару, стараясь не создавать лишнего шума и по возможности скрываясь за машинами или в тени деревьев, я спешила поскорее оказаться дома. Судьба судьбой, но чувство уязвимости и страх гнали в безопасное место. Где-то в паре-тройке метров от метро возникло ощущение, что за мной следят, и до сих пор не пропало. Но сколько бы не оборачивалась и не оглядывалась, так никого и не заметила.

До дома оставалось всего ничего, я была уже в своем районе. В черном небе, словно огромный фонарь, светила полная луна. Вдруг из-за угла многоэтажки, прямо перед носом, выскочил парнишка, заставив вздрогнуть от неожиданности. Сам он, кажется, не обратил на меня никакого внимания. Даже не глянув в мою сторону, он накинул капюшон темно-зеленой толстовки, и, не сбавляя скорости, пошел дальше. Парень не старался быть тихим: он громко шаркал большими кроссовками, пнул камень, валяющийся на дороге, спрыгнул с бордюра.

Мальчишка лет тринадцати никак не мог меня защитить, но все равно стало спокойней. Он шел в нужном направлении, так что я поспешила пристроиться неподалеку. В конце концов, нападать на кого-то при свидетелях маньяк вряд ли бы стал, а убить двоих в одиночку – не так уж и просто. Наверное. Вообще-то, я не пробовала.

Еще несколько минут, и оказалась бы дома. Парнишка шагнул на тропинку, идущую через небольшой пустырь. Обычно там выгуливали собак, но не в такое позднее время и не в такой кромешной темноте. От луны и фонарей у домов конечно было немного света, но именно немного. Сохраняя дистанцию метра в два, чтобы не нарушать личное пространство мальчика, я тоже ступила на пустырь. Это было самое стремное место на всем пути, так что наличие безобидного попутчика на этом отрезке особенно радовало. Головой понимала, что идти около домов не намного безопаснее, потому что люди за окнами, услышав крик с просьбой о помощи, вряд ли бы выскочили на улицу, но все равно было комфортней рядом с запертыми подъездами, чем на темной поляне, еще и скрытой от глаз кустами со стороны спуска к магазину.

Чувство тревоги росло, животный страх утверждал, что нужно бежать, но скорее всего это было банальное самовнушение. Тем не менее, я ускорилась, приблизившись к парнишке. Он по прежнему не обращал на меня внимание, но тоже стал настороженно посматривать в сторону кустов. Значит, тоже чувствовал, что что-то не так.

Сердце сначала замерло, а затем начало биться где-то в горле. Внутренний голос продолжал настаивать на необходимости убегать.

Возможно, мне это показалось, и мальчик просто бездумно смотрел в случайном направлении. И ничего такого он не чувствовал.

— Парень, извини? — обратилась я к нему, стараясь сделать голос дружелюбным. — Привет!

Но он проигнорировал, продолжил шагать дальше, все также не отводя взгляда от кустов. Перейдя на рысь, я догнала его, подскочив почти вплотную.

— Слушай, извини, что тревожу тебя. Просто мне тоже страшно.

Мальчик мельком оглянулся.

— Мне не страшно, — пробурчал он.

— А мне страшно, — с улыбкой ответила я. — Может, пойдем вместе? Хотя бы до конца пустыря.

Нам оставалось еще чуть больше половины.

— Там кто-то есть, да? — спросил мальчишка, кивнув в сторону злосчастных кустов.

Вглядываясь в пространство за ветками, я попыталась разглядеть хоть что-то или уловить движение.

— Я никого не вижу…

Вдруг мой попутчик остановился и замер.

— Я его чую, — произнес он. — Бежим!

И рванул с места.

Первые несколько секунд оцепенение от растерянности не давало пошевелиться, слишком уж быстро и внезапно все это произошло. А затем, повинуясь лишь инстинктам, я со всех ног побежала за парнем.

Дальше все было как в замедленной съемке, и будто не со мной.

Выброс адреналина из-за чувства преследования и ужаса заставил нестись вперед с нереальной скоростью. Но уже буквально через мгновение я оказалась лежащей на земле – кто-то пролетел мимо и резко пихнул в бок, заставив упасть, после чего прыгнул на парня.

Парень закричал нечеловеческим криком. Что-то среднее между воплем мальчишки и рычанием пса. Черный силуэт обхватил его и начал сжимать, тот продолжал вопить. С трудом прогнав парализующий ужас, я нащупала валяющуюся рядом перцовку, поднялась на ноги и, веря в нее, как никогда ни во что не верила, побежала спасать мальчика.

— Отпусти его! — заорала я, голос в конце сорвался на визг.

Нужно было, чтобы нападающий повернулся. Но ничего не происходило. Мальчик хрипел.

— Тварь, отпусти! — снова крикнула я, со всей силы ударив маньяка по голове металлическим баллончиком.

Он замер, затем начал медленно оборачиваться, и как только из-за черного капюшона показалось лицо, я, отскочив на пару шагов назад, направила в его глаза струю перца. Однако нападающий даже не поморщился, лишь удивленно свел брови. Разжав руки, он выпустил мальчика, и тот, громко дыша, пополз по земле.

Темная фигура стала уверенно двигаться ко мне. Его лицо казалось белым, словно снег, и бездушно холодным, словно лед.

Кашляя и прикрывая нос и рот свободной рукой, я начала беспомощно отступать. Глаза слегка слезились, в то время как соперник даже не моргал.

Губы незнакомца расползлись в высокомерной усмешке.

Он был одет в облегающие черные джинсы и черную толстовку. Крепкий, но не слишком крупный, чуть выше меня. На вид ему было не больше двадцати пяти.

Швырнув в маньяка баллончик, я развернулась и ринулась прочь. Тело и мозг были настроены только на одно – выжить. За спиной раздался звонкий смех, и через секунду что-то врезалось в плечо, сбив с ног. Попытавшись встать, я получила удар в бок и снова рухнула на влажную холодную траву. Так повторялось несколько раз. Незнакомец играл со мной, словно кошка с мышкой: то кидал на землю, стоило только начать подниматься, то позволял немного отбежать и тут же догонял, то резко дергал за ногу, когда пробовала уползти. Наконец, он поднял меня на руки и швырнул в сторону. Бедро и плечо пронзила боль. Джинсы промокли, под ногтями собралась земля, грязь и кусочки травы, саднили мелкие порезы на пальцах от острой осоки. Поняв, что все попытки к бегству бесполезны, я развернулась к Кошке, оперлась сзади на руки и спросила, пытаясь отдышаться:

— Что тебе нужно?

Сердце бешено металось в груди, а мозг все не оставлял попыток отыскать путь к спасению. Не хотелось умирать.

Незнакомец улыбнулся, глядя на меня сверху вниз. Он был довольно красив и правда чем-то напоминал кота. Во внешности присутствовало что-то общее с парнем-хирургом, с которым однажды ходила на свидание, по комплекции и языку телодвижений они были очень похожи. На секунду подумалось, что это и есть он, но даже в темноте было видно, что черты лица отличаются.

Парнишка, о котором уже успела забыть, снова странно и пронзительно закричал.

— Надо с ним закончить. Подождешь меня, детка? — ласково спросил маньяк, чуть наклонившись вперед.

— Стой! Нет!

Он уже собирался отойти, но остановился и заинтересованно приподнял брови. В свете луны его кожа казалась фарфоровой. Он ждал продолжения, но я так и не придумала, что сказать.

— Понимаю твое нетерпение. Я бы начал с тебя, но с тобой я пока недостаточно поразвлекался. А этот щенок мне не нужен, понимаешь? — маньяк наигранно-восторженно сложил ладони и прислонил их к подбородку. — Такая все-таки удача! Я даже не думал, что вы можете оказаться вместе в одном месте! Судьба, не иначе.

Подмигнув мне, он зашагал к мальчику.

Не теряя времени, я поднялась на дрожащие от усталости ноги и машинально поправила маленькую сумочку, по прежнему болтающуюся через плечо. Стоял сложный выбор: снова попытаться убежать или все-таки попытаться помочь парнишке? Очень хотелось жить, внутренний голос орал, что надо скорее убегать. Оглядевшись по сторонам, я увидела человека, идущего вдоль одного из домов. Он был очень далеко, но движение силуэта под фонарями было заметно.

— Эй! Помогите! На нас напали! — во весь голос истошно завопила я и замахала руками.

— Заткнись! — тут же рявкнул маньяк, подлетев ко мне. Мощным ударом он в очередной раз повалил на землю. Урод сделал это гораздо резче и грубее, чем в предыдущие разы, упав в траву, я схватилась за больное плечо. Бедро теперь ныло в два раза сильнее. — Если ты позовешь сюда кого-то, то лишь увеличишь количество жертв, детка, — прошипел он на ухо. — Так что будь хорошей девочкой и веди себя тихо. Тебя все равно никто не спасет.

— З-зачем ты это делаешь? Кто ты?

— Мы с тобой еще пообщаемся, не волнуйся. У нас впереди много увлекательного времяпрепровождения вместе, детка. — Он погладил меня по волосам. — Но сначала я закончу с шавкой.

Парнишка кричал, не переставая медленно ползти вперед. Этот крик разносился на весь район, но никто не пришел на помощь и даже полицейских сирен все еще не было слышно.

Темная фигура приближалась к нему. Подойдя сзади, незнакомец пнул его ногой в спину, и мальчик рухнул.

— Упырь проклятый, — взревел он, безуспешно пытаясь дать отпор из последних сил.

— Прости, — прошептала я, и бросилась бежать прочь.

Я пыталась ему помочь, но ничего не смогла сделать, так что оставалось пытаться спасти себя.

Дальше все снова происходило очень быстро. За спиной послышались крики, добавились новые голоса, но не было ни времени, ни желания оборачиваться. Добраться до края пустыря не успела, маньяк снова пихнул меня, роняя в миллионный раз.

— Мы еще увидимся, — сказал он, и с нечеловеческой скоростью побежал вперед. Через пару мгновений за ним пробежало два непонятных больших существа. Не поверив своим глазам, я уставилась им вслед и, не задумываясь, перебирая руками и ногами, попятилась назад.

— А с этой что будем делать? — послышался грубый мужской голос.

Маньяк и те существа скрылись из виду, обернувшись, я заметила двух человек, стоящих неподалеку. Один, который повыше и помощней, держал на руках мальчика, бедняга тихонько поскуливал.

Испытав огромное облегчение, я встала и, похрамывая, подошла к ним.

— О, какое счастье, что вы пришли. Спасибо вам!

Они не ответили.

— Он в порядке? Живой? — спросила я, кивая на парнишку.

Второй вопрос был глупым, но он вырвался сам собой.

— Живой.

— Хорошо. Надо полицию вызвать, вы не звонили еще?

Они оба снова промолчали. Все происходящее казалось безумно странным. Мозг, все еще находясь под животным страхом и адреналином, отказывался производить какой-либо анализ. Ясно было только одно: следовало как можно скорее попасть домой и следовало сообщить о нападении тем, кто мог бы поймать преступника.

“Мы еще увидимся”, — всплыл в голове его красивый голос, заставив поежиться.

Нащупав в кармане телефон, я хотела достать его, чтобы все же позвонить в полицию, но в этот момент мужчина с мальчиком сказал:

— Стой спокойно.

— Что?

— Я сказал, стой спокойно, — он отчеканил каждое слово.

Снова стало не по себе. Те, кто, как казалось, пришли на помощь, теперь сами внушали страх.

— Ладно, хорошо, я не буду звонить, — я подняла руки ладонями вверх, — все в порядке. Можно я просто пойду домой, пожалуйста? Я очень хочу домой.

— Стой. Спокойно, — чуть ли не прорычал мужчина.

К глазам подступили слезы. Да что ж это такое? Сколько можно? Что я сделала?

Сопротивляться смысла не было, так что пришлось исполнить “просьбу” мнимых спасителей. Вскоре подошли еще двое: молодой парень и женщина.

— Ушел, — бросила она.

И тут вдруг до меня дошло. Картинка происходящего сложилась. Все, абсолютно все участники событий не были людьми. Парнишка, которого назвали щенком, те двое существ – видимо, новоприбывшая пара, и те, кто остался ждать на пустыре, были оборотнями. А маньяк – вампиром. Об этом говорили факты, но поверить было сложно. Даже после всех разговоров с Германом в голове до конца не укладывалось, что помимо людей существовал еще кто-то магический, не подчиняющийся законам нашей науки, будь то физика или биология.

Тем не менее, от осознания того, что передо мной стоят вервольфы, стало как-то поспокойней. Они же точно не обидят человека, который не делал ничего плохого.

— Слушайте, — начала я максимально дружелюбным тоном, — отпустите меня, ладно? Я попала в эту ситуацию по ошибке, и, к тому же, попыталась спасти вашего мальчика. Я никому ничего не скажу ни о вас, ни о ситуации. Никакой полиции и постов в интернете, обещаю.

— Попыталась спасти? — переспросила женщина.

Сложно было понять в темноте точно, но, кажется, на на вид ей было чуть больше тридцати лет. Ростом с меня, в отличной физической форме, с густыми, вьющимися волосами, собранными в объемный хвост.

— Да. Когда тот… — я не знала, назвать его человеком или вампиром, — в общем, тот маньяк напал на вашего парня, я попыталась залить его из перцовки, но на него это не подействовало.

— Тео, все было так? — обратилась она к мальчику.

— Нет, — сдавленно ответил он, не шевелясь. — Это я пытался ее спасти, он на нее напал изначально.

Я почувствовала, как мои глаза округлились от шока.

— Это же неправда… Это неправда!

Зачем он врал?

— Сын, ты правду говоришь? — спросил мужчина, держащий его на руках.

— Да.

— Ты же знаешь, что бывает за вранье?

— Да.

Все взгляды снова устремились на меня.

— Михай, я не знаю, что делать, — произнесла женщина, покачав головой.

— Убить, и всё, — выплюнул тот, кто стоял рядом с ней.

— Заткнись, Дечебаль, — ответил ему отец мальчика. — Михай, так что думаешь?

— Думаю, что тебе решать.

Происходил какой-то сюр. Мне казалось, что я сплю. От страха начало тошнить.

— Слушайте, пожалуйста, отпустите меня, — просто стоять и молчать, ожидая своей участи, было уже невыносимо, — я знакома с одним и вас, я никому ничего не скажу, обещаю!

— С кем это ты знакома? — спросил Михай.

Это был крупный взрослый мужчина, чуть пониже отца мальчика. Они оба носили недлинные бороды, но у Михая она была седоватой.

— Надо убираться отсюда, вдруг кто-то легавых вызвал? — прорычал Дечебаль. — Нам что, проблем мало?

Он определенно был самым молодым из них. Тоже в отличной форме, но заметно меньше и “уже” остальных, да и голос звучал очень молодо.

— Дечебаль, не лезь, — бросил Михай, не отводя от меня взгляд. — Так с кем ты знакома? Как его зовут?

Нельзя было ничего говорить про Германа, иначе могла бы сильно ему навредить. Наверное, стоило попробовать соврать, придумав другое имя, но мозг не хотел нормально работать.

— Ладно, я никого не знаю, но я поняла, кто вы. И я никому не скажу. Мне все равно никто не поверит. Зачем вам меня убивать?

— Михай, — позвала женщина.

Он подошел к ней. Они втроем, без участия Дечебаля, о чем-то коротко и тихо поговорили, я ничего не расслышала. Отец мальчика кивнул:

— Согласен с Ириной. Да и Дечебаль прав, пора уже убираться, к тому же, Тео как можно скорее нужен лекарь, у него кости переломаны.

— Это будет правильно, — заявила волчица.

— Хорошо, — согласился Михай.

Мужчина с мальчиком развернулся и быстро направился прочь. Они пришли к общему решению, но я так и не поняла, к какому. Оставалось только догадываться. И молиться. Женщина начала молча подходить ко мне, Дечебаль держался рядом с ней.

— Нет! Нет, стойте! — закричала я, пятясь. Как же не хотелось умирать. — Не делайте этого!

— Успокойся, — сказала Ирина. — Не истери. Пойдешь с нами.

Сняв браслет, я сжала его двумя пальцами и вытянула руку вперед.

— Вот. Этот браслет дал мне один из вас. Его тоже сделал кто-то из волков. Отпустите меня, прошу вас.

— Дай посмотреть. — женщина забрала подарок Германа и поднесла ближе к лицу. Она усмехнулась, — Михай, ты только погляди. От кого-то из наших.

— Правда что ли? — нахмурился Михай. — Ну-ка, дай взгляну.

Ирина передала ему браслет.

— Да, действительно, — он задумчиво покивал и сунул украшение в карман жилетки.

Видимо, возвращать его мне никто не собирался.

— Вы мне его обратно не отдадите? — беспомощно спросила я, глядя на карман, куда только что убрали вещь, которая, вообще-то, была мне дорога.

— Кто тебе его дал? — серьезно спросила Ирина, сделав шаг навстречу.

— Я не могу вам сказать, простите.

Руки мелко дрожали.

— Нам лучше уйти, давайте вы продолжите разговор в другом месте? — предложил Дечебаль.

Парень сверлил меня злым взглядом. Казалось, если бы Михай, который, судя по всему, был у них главным, дал отмашку, то он бы разорвал меня на месте не задумываясь. А ведь в большинстве книг, которые я читала, оборотни, в отличие от вампиров, были добры к людям и защищали их, а не нападали. Впрочем, и иные произведения встречались. В одном сериале молодой вервольф жестоко убивал девушек, а другой оборотень и полувампир пытались его поймать, чтобы остановить.

Хоть я и не была волчицей, чутье подсказывало, что добром вся эта история не кончится. Но организм уже больше не мог выдерживать ужас, испуг и желание выжить любой ценой, поэтому стал весь этот, мягко говоря, стресс просто игнорировать. Так что я смиренно ждала любой исход событий.

— Да, пора, — согласился Михай. — Идемте.

Оборотень развернулся и неспешно зашагал в том направлении, куда ушел отец Тео. Неужели все закончилось, и меня отпустят? На секунду я снова почувствовала облегчение.

— А девчонка? — спросила Ирина.

Дечебаль быстро заскользил глазами по нам троим, еле сдерживаясь, чтобы не влезть в диалог.

— А что девчонка? — отозвался Михай. — Она с нами едет. Надо разобраться.

Рано обрадовалась, отпускать меня никто не собирался.

— Постойте, ведь… — начала я, но подскачивший молодой вервольф не дал договорить.

— Рот закрой, — прорычал Дечебаль мне в лицо. — Иди за Ириной и только попробуй дернуться.

Делать было нечего. Я поплелась вслед за волчицей, ощущая затылком пристальный взгляд злобного юноши.

Глава 25

Меня посадили в одну машину с Дечебалем, за рулем была Ирина. Молодой волк злобно косился всю дорогу, а дорога оказалась крайне длинной. Не особо приятно.

Вот как так вышло, что вместо того, чтобы просто спокойно вернуться от подруги домой, разогреть в микроволновке полуфабрикаты, умыться и лечь спать, я сначала вообще чуть не умерла, а теперь ехала с оборотнями непонятно куда? В такие моменты факт того, что близких людей у меня не осталось, даже радовал – они бы с ума посходили от переживаний

Телефон новые знакомые отобрали, так что возможности связаться с Германом не было. Иначе, наверное, ситуация бы уже разрешилась. Хотя, кто знает…

Сначала по комментарию Ирины насчет браслета, по ее фразе “от кого-то из наших” я сделала вывод, что эти люди, точнее, оборотни, из одной стаи с Рудницким, а, значит, меня точно не убьют – он бы не позволил. Но теперь, глядя на бесконечный лес за окном, засомневалась относительно значения слова “наши”. Может, речь шла не о конкретной стае, а о вервольфах в целом?

Скорее всего, другая девушка на моем месте сейчас бы плакала, паниковала, просила отпустить ее или наоборот пыталась бы сохранять спокойствие и продумывать план спасения. Я же без каких либо эмоций тупо пялилась на миллиард проносящихся мимо стволов и черную темноту за ними, ожидая. Голова была пустой. Разве что, интриговало, что же будет дальше? Чем еще жизнь сможет удивить после всех этих хитросплетений судьбы с реально существующей нежитью? Еще пару часов назад я в сотый раз поднималась с травы на ноги, отчаянно пытаясь выжить в схватке, где не было шансов на победу. Теперь же в душе осталось лишь смирение. Если это конец – пусть так. Лишь бы быстро и без боли. Единственное, что сейчас волновало, это то, как попроситься в туалет, при этом не спровоцировать Дечебаля на разгрызание глотки раньше времени. А еще не отказалась бы от обезболивающего, тот быстрый-парень-в-капюшоне нормально так пошвырял о землю.

Небо становилось все светлей и светлей, время близилось к утру, и сон все же меня сморил. А когда, не без труда подняв опухшие веки, открыла глаза, уже вовсю светило солнце, пробиваясь через кроны деревьев, сквозь которые мы ехали по грунтовой дороге.

— Дальше пешком, — бросила Ирина, останавливая машину. — На выход.

Потянув ручку, я открыла дверь и буквально вывалилась наружу, за столько часов сидения на месте ноги ужасно затекли. Воздух был прохладным и влажным, как зачастую бывает в лесу. Нормально размяться и потянуться мне не дали, Дечебаль сразу же схватил за локоть и пихнул вперед, предлагая не отставать от Ирины, направившейся вглубь леса. Вид природы действовал умиротворяюще, а вот попутчики – наоборот. Судя по еще влажной от росы траве и положению солнца, было раннее утро. Я огляделась по сторонам. Здесь росло очень много сосен, землю местами выстилал мох, кое-где виднелись большие камни. Можно было предположить, что мы находились где-то на севере. Возможно, в Карелии.

Поплотней прижимая локти к туловищу и скрестив руки на груди, я старалась поспевать за волчицей, при этом не спотыкаться о палки и торчащие корни. От холода потрясывало, ныло ушибленное бедро и плечо, а вот страх так и не вернулся. Даже несмотря на прожигающий взгляд Дечебаля за спиной.

Нормально разглядеть этого парня до сих пор не удалось, смотреть на него напрямую – тоже самое, что смотреть в глаза лающей собаке, сорвавшийся с цепи. А инстинкт самосохранения не полностью у меня отсутствовал. Только временами. Но взглянуть на молодого волка украдкой пару раз все же получилось. Он не выглядел злым. Немного неуравновешенным, вспыльчивым, то ли неуверенным в себе, то ли наоборот чрезмерно уверенным – да, может быть. Но не злым. Шоколадные чуть длинноватые волосы с ровным пробором добавляли его внешности милой юной романтичности. На вид парню было около двадцати четырех, но если полностью убрать щетину и одеть его в подростковую одежду, то Дечебаль бы с легкостью сошел за спортивного старшеклассника. Сейчас на нем были штаны цвета хаки и черная футболка, подчеркивающая заметную мускулатуру. Красивый, темноглазый, высокий – точно мечта молоденьких девочек, а взрывной характер еще и делал его настоящим бэд-боем. Шестнадцатилетняя версия меня точно бы запала.

— Не тормози, — прорычал Дечебаль. — Шагай давай.

Я закатила глаза. Хорошо, что он этого не видел.

— Что за недовольный вздох? — беззлобно сказала Ирина, оглянувшись из-за плеча. Её каштаново-рыжий густой хвост подпрыгнул при повороте головы.

— Просто не понимаю, почему он так груб со мной, — прямо ответила я, растеряв все остатки страха. — Я рискнула своей жизнью, попытавшись спасти вашего Тео, а получила в ответ грубость и угрозы. Может, у вас так принято, не знаю.

Частое агрессивное дыхание Дечебаля четко распознавали даже мои человеческие уши. Волчица ухмыльнулась.

— Не пойму, то ли ты смелая, то ли безрассудная.

— Обнаглевшая, — отозвался парень.

— Или не осознает серьезность ситуации, — предположила Ирина.

Сейчас она выглядела постарше, чем показалось ночью. Может, на пару лет старше Германа. Спортивная, сильная, даже мощная. Волосы – шикарные, а вот лицо, на мой вкус, не особо симпатичное.

Из-за имени и сущности я ассоциировала Германа с немецкой овчаркой, но на самом деле он больше походил на метис восточно-европейской овчарки и голден-ретривера. Что-то такое. Дечебаль же был вылитый доберман плюс курцхаар, а Ирина напоминала вельш-спрингер-спаниеля, скрещенного с короткошерстной шотландской колли, но накаченного, как спортивный питбуль.

— Долго нам еще идти? — спросила я, оступившись в очередной раз.

— Помолчи, — рявкнул доберман-Дечебаль.

Представление того, как он в образе собаки круглыми глазками смотрит на вкусняшку, нетерпеливо переступая с ноги на ногу и виляя купированным хвостом, вызвало улыбку на моем лице.

— Так странно, совершенно не чувствую запах адреналина, — озадаченно произнесла Ирина. Остановившись, она повернулась ко мне и заглянула в лицо. — Тебе вообще не страшно?

Вот в этот момент стало не по себе. У нее были звериные глаза, не человеческие. Вроде, обычный светло-карий ободок радужки, обычный черный зрачок, но взгляд... Тяжелый и опасный, как у животного. Нечто похожее много лет назад я видела у тигра в зоопарке. Герман тоже был оборотнем, но его взгляд не казался столь неприятным, не вызывал ощущение привкуса сырого мяса во рту.

— Просто не вижу смысла бояться, — ответила я, с вызовом приподняв подбородок.

Чуть прищурившись, волчица еще некоторое время продолжала смотреть мне в глаза, отчего ритм сердца самопроизвольно ускорился, хотя мозг не рисовал никаких страшных картин, страха по прежнему не было. Затем она снова ухмыльнулась, развернулась и пошла дальше. Дечебаль нетерпеливо толкнул меня в спину, заставляя идти за ней.

Через некоторое время мы вышли из леса и стали спускаться с холма на огромную поляну, застроенную деревянными домами разных размеров, стоящими не слишком близко друг к другу. Вид открывался очень красивый, я аж засмотрелась, на секунду забыв о том, где и с кем нахожусь. Утреннее солнце делало картинку яркой, добавляя насыщенности всем оттенкам зелени. В лесу пели птички, из деревни доносились голоса. Место выглядело умиротворенным, безопасным и даже уютным, стволы деревьев окружали поселение со всех сторон, словно стена. Не хватало только речки. Казалось, что скоро придет художник, возьмет кисть и дорисует ее, и вот тогда вся эта живописная картина будет законченной и идеальной.

— Очень красиво у вас тут, — искренне произнесла я, не в силах оторвать взгляда от пейзажа.

— Молчи и иди вперед, — отозвался Доберманчик в своей привычной манере.

В нескольких метрах от ближайшего дома Ирина остановилась и обернулась к парню:

— Дечебаль, подождите здесь. Присмотри за ней. Надо предупредить.

— Михай уже сказал им небось, — нахмурился парень.

— Лучше перестраховаться.

Волчица ушла, и мы остались вдвоем. Хотелось верить, что законы стаи не позволят этому вервольфу убить без команды старших. Иначе, мои дни сочтены. Точнее сказать, счет пошел на секунды.

Дечебаль без грамма интереса поглядывал на меня, скрестив руки на груди и перенеся вес тела на одну ногу. Примерно с таким выражением лица человек, ненавидящий собак, приглядывает за хозяйским Дружком, чтобы тот ничего не стащил, пока остальные приносят оставшуюся еду на обеденный стол.

— Ты очень красивый, кстати, — сказала я, слегка улыбнувшись.

Парня в этот момент надо было видеть. В первую секунду его лицо оставалось прежним, затем начало вытягиваться, а глаза – округляться. Еще через пару мгновений брови стали сводиться над переносицей, наконец он рявкнул:

— Ты что несешь? Заткнись, фата проаста. — Последние слова я не поняла, но, должно быть, он сказал какое-то ругательство или вроде того. И все же любопытно, что конкретно это значило. — Если ты думаешь, что глупыми комплиментами уговоришь меня тебя отпустить, то даже не надеяйся и не пытайся, ясно тебе? Не надо со мной заигрывать! Я не глуп.

— И в мыслях не было, — пожала я плечами. — Да и нет смысла мне тебя уговаривать. Мне и идти то некуда. У меня никого не осталось. Вообще.

Дечебаль нахмурился. Он будто бы хотел снова злобно рыкнуть, но в последний момент почему-то передумал.

— Ты умереть не боишься, потому что жить не хочешь? — вдруг спросил Доберманчик. — В этом дело?

Я грустно улыбнулась.

— Нет. Я хочу жить. Не хотела бы, не пыталась бы убежать от того маньяка в капюшоне и не просила бы вас меня не убивать. Просто... если вы все же решите меня убить, то придется приложить слишком много усилий для выживания. А стоит ли моя пустая жизнь этих усилий? — Я склонила голову к плечу, — не уверена. Моя жизнь для меня не особо ценна. Поэтому и не боюсь. Папа повесился, мама давно бросила, с парнем рассталась. Другой человек, ставший важным, тоже уехал. У меня только кот и подруга остались. Но, да, если вы меня убьете, то кот тоже погибнет, он один заперт в квартире. Вот этого бы очень не хотелось...

— Зачем ты мне все это рассказываешь?! — вскипел Дечебаль. — Мне плевать. Мне не интересно знать.

И тут, кажется, я кое-что поняла.

— Ты же тоже кого-то потерял? — спросила я, внимательно вглядываясь в его лицо. — Либо просто очень одинок?

Парня перекосило от злости, он сделал два быстрых шага ко мне и буквально выплюнул:

— Заткни. Свой. Рот. Или я тебя прям здесь прикончу, и тогда твоему тупому коту точно конец.

Из-за крайнего дома показались Ирина, Михай и еще один незнакомый мне человек. Дечебаль тут же отступил назад.

Теперь, при свете дня, было четко видно, как выглядит Михай. Нисколько не удивило, что в той компашке он был главнее всех – в глазах читался интеллект и богатый жизненный опыт. Это был очень взрослый, крепкий мужчина, спокойный на первый взгляд, но явно способный убить, не моргнув. В образе собаки он был бы метисом чехословацкого влчака и алабая.

Третьим, пока не знакомым мне человеком, оказался дедушка лет семидесяти в отличной физической форме, чем-то похожий на Михая. Может, его отец. Он был одет в клетчатую рубашку и джинсовую жилетку, что вызвало ассоциации со сторожем лесного хозяйства. Только ружья на плече не хватало.

— Она? — кивнул дедушка, глядя на меня.

— Она, — вздохнув, негромко ответил Михай.

Я решила быть вежливой, так что поспешно поздоровалась:

— Здравствуйте.

Ответа, конечно же, не последовало. Кто я такая, чтобы со мной здороваться? Или это вожак, и мне следовало поклониться? Или на него вообще нельзя смотреть, пока не разрешат? Кто знает, какие тут правила. Хотя, по иронии судьбы, вожаком должен был оказаться Герман.

— До вечера пусть посидит, как все соберутся, обсудим, что делать, — старик задумчиво покачал головой, соглашаясь со своими же словами. — Сам я принимать никаких решений не буду.

— Понял. Куда ее?

— В сарае или в подвале заприте.

Он развернулся и зашагал прочь.

— Дечебаль, проводи девчонку в сарай, — сказал Михай, и направился вслед за стариком.

— Эй, а почему я? — возмутился Доберманчик.

Ирина смерила его взглядом, и тот моментально прикусил язык.

— Слушайте, мне в туалет надо, — устало произнесла я, переведя взгляд с широкой спины Михая на женщину, — и водички бы. Пожалуйста.

Волчица также не удостоила меня ответом, она сразу глянула на Дечебаля:

— Проводи в туалет, дай воды, потом запри. И не уходи, присматривай, чтобы не сбежала.

— Спасибо, — я все еще придерживалась позиции, что нужно оставаться вежливой.

— Иди, давай, — молодой волк толкнул меня в плечо, — и пошустрей.

***

Сидя на пыльном мешке, я крутила в руке соломинку. Вокруг, у стен и на стенах, было множество строительных и садовых инструментов, в углу стояли деревянные ящики, банки разных размеров и разноцветные канистры. При желании тут можно было найти все, что угодно: и лопаты, и грабли, и плоскогубцы, и даже цемент. Что именно лежало в мешках, временно служивших мне жестким диваном, непонятно, но, скорее всего, тоже строительная ерунда. Насколько разумно запирать заложника в филиале магазина «Все для дома и сада»? А, впрочем, вряд ли человек даже с целым арсеналом холодного оружия сможет выстоять против стаи оборотней.

Минуты еле тянулись и складывались в часы. Скука смертная. Казалось, этот день никогда не закончится. Но через какое-то время небо, видневшееся сквозь широкую щель между двумя досками, наконец превратилось из голубого в пыльно-светло-синее. Вечерело.

Все происходящее ну правда выглядело каким-то сюром. Неужели я на полном серьезе сидела запертая в сарае в далекой деревне, где жили оборотни, и ждала их решения, что со мной делать? Бред. Ну бред же.

Нет, я точно сошла с ума.

Сильно сжав кожу на руке двумя пальцами я поморщилась от боли. Зато убедилась, что не сплю. И белые стены перед глазами вместо сарая не появились.

— Дечебаль, а нет еды какой-нибудь? — громко спросила я, зная, что Доберманчик сидит снаружи где-то рядом.

Он решил проигнорировать. Хотя я бы поставила на то, что пёсик грубо рявкнет что-то вроде: “заткнись, фата про... что-то там”.

— Деччи, долго мне еще тут быть? Когда меня выпустят? — попытка номер два.

Снова тишина. Может, он отлучился? Или его сменил на посту кто-то другой?

Поднявшись на ноги, я отряхнула джинсы и подошла к двери. Подергала ручку, но та оказалась заперта, конечно же.

— Сядь на место и заткнись! — послышался голос Дечебаля с обратной стороны. Все-таки он был тут.

Я ухмыльнулась.

— Может, хотя бы зайдешь поболтать? Думаю, тебе также скучно, как и мне. Я весь день в этом сарае сижу, а ты рядом с ним тусуешься, как привязанный.

— Заткнись, я сказал!

Классический агрессивный Дечебаль. Интересно, его от бешенства прививали? Такой симпатяжка и с таким скверным характером, ну как так? Скорее всего, бедняга был либо все же очень неуверенным в себе, либо очень чего-то боялся, вот и защищался таким образом.

Сложно сказать без часов, сколько прошло времени после неудавшегося диалога, но по ощущениям примерно через час замок на двери скрипнул, и ее отворили.

— Выходи, — сказали с улицы.

Закашлявшись от пыли, я поспешила выскочить на свободу. Снаружи ждали старые знакомые – Ирина и Дечебаль.

Вот же, блин, угораздило засидеться у Кати допоздна... Или надо было такси от метро хотя бы вызвать. Сэкономила на свою голову.

Меня проводили к лужайке за одним из самых дальних домов. Там горел большой костер, треск его дров слышался еще издалека. Вокруг костра собралось несколько человек: старик в жилетке, Михай, отец Тео, старая бабушка, увешанная различными украшениями, и двое незнакомых мужчин.

— Дечебаль, сходи за Аластором и остальными, — попросил Михай.

Парнишка тут же сорвался с места и побежал куда-то вглубь деревни. Взгляды всех остальных оборотней были направлены на меня. Сказать, что от этого было неловко и некомфортно – ничего не сказать. И еще было гадко от того, что в каждой паре глаз, кроме, разве что, бабушкиной, читалась злость и неприязнь. А что я им сделала? Вот что? Оказалась не в том месте, не в то время? Попыталась помочь их мальчику? Это я должна была смотреть на них так, а не они на меня.

Лицо одного из двух мужчин, которых пока не знала, казалось смутно знакомым. Будто мы уже встречались. Забив на вежливое поведение, которое все равно никто бы не оценил, я стала разглядывать его, пока вдруг в голове не повторилась фраза Михая.

“...сходи за Аластором...”

За Аластором. Аластор. Где я могла слышать это имя прежде?

“По паспорту он действительно Александр, но, вообще-то, его зовут Аластор”, — в памяти вспыхнули слова Германа. — “Получается, я Херманн Аластарович”.

Не может быть... Нет. Дечебаль пошел за отцом Германа? А сам Герман, значит, тоже здесь?

Дыхание тут же сбилось. Это шанс на спасение. Герман не даст меня убить! И... я бы хотела его увидеть. Неужели я увижу его прямо сейчас? Пульс застучал с удвоенной скоростью.

Из-за домов вышло пять фигур, они быстрым шагом приближались к костру. Первым шел взрослый, статный мужчина, то ли правда похожий на Рудницкого, то ли это уже мой мозг сам додумал. Сразу за ним шли две светловолосые женщины – одна постарше, другая помладше, а в конце этой шеренги шагали Дечебаль и... Герман. Сердце сделало кувырок.

— Томас не приехал? — спросил Михай, когда все пятеро подошли к нам.

Статный мужчина отрицательно покачал головой.

Оборотни встали в круг рядом с костром, а я оказалась в центре. Если бы не Рудницкий, в таком положении по шкале от одного до десяти уязвимой и беззащитной я бы себя чувствовала на все десять. Присутствие Германа немного успокаивало, но поднять глаза на него не хватало смелости. Боковым зрением я видела, как молодая женщина подошла к нему и положила ладонь на плечо. Рассмотреть ее как следует пока не удавалось, но чтобы заметить, что она очень красива, много времени не требовалось. Взгляд этой волчицы я ощущала кожей ярче взгляда всех остальных.

— Лиулфра сегодня нет, — заговорил старик в жилетке, — как и его сына, так что, Аластор, решение будешь принимать ты.

— Введите меня полностью в курс дела, — попросил Аластор, сделав полшага вперед.

Все-таки они с Германом действительно были очень похожи. Одинаковые волевые подбородки, большие выразительные глаза, одинаковая форма губ, высокий рост. Бороды или густые щетины здесь носили все мужчины, которых я видела, за исключением молодого Дечебаля, но борода Аластора была самой длинной, сантиметров десять.

— Позвольте мне? — подала голос Ирина.

Немного напрягало, что презентацию будет делать она. Чувствовалось, что эта женщина меня невзлюбила, просто в отличие от Деччи не демонстрировала это так ярко. Уж лучше бы о случившемся рассказал Михай. Или вообще я сама.

— Говори.

— Наш кровосос напал на Тео и на эту девчонку прошлой ночью, — начала волчица. — Девчонка утверждает, что его мишенью был Тео, и она, якобы, попыталась ему помочь, вот только мальчик это отрицает. Лично мы, — она кивнула на Дечебаля и Михая, — склонны верить Тео. Он утверждает, что говорит правду. А к этой девчонке есть вопросы.

Я быстро глянула на Германа, чтобы узнать его эмоции, но наши взгляды пересеклись, и я поспешила опустить глаза. Почему-то было стыдно перед ним, хотя ничего такого я не сделала! Всего лишь снова помешала ему спокойно жить… Хоть и непреднамеренно.

— Так, и? Здесь она почему?

— Она видела нас в иной ипостаси, и вообще узнала слишком много.

— Здесь она почему? — с нотками злости в голосе повторил свой вопрос Аластор.

Волчица моментально стушевалась и даже втянула голову в плечи. За нее ответил Михай:

— Девчонка испугалась, что мы ее убьем, и начала тыкать вот этим браслетом, — он полез в карман, достал браслет Германа и протянул его Аластору, — говорит, ей его дал оборотень. Утверждает, что уже давно знает о нашем существовании.

Услышав это, старик в жилетке молча поджал губы и покачал головой.

— Кто-то из оборотней рассказал человеку про нас? — спросила красивая блондинка, сильнее сжав пальцами плечо Германа.

Смотря на девушку, я четко видела, что Рудницкий не сводит глаз с меня.

— Не кто-то, а кто-то из наших! — встрял Дечебаль. — Это браслет, который сделала Лика.

Присутствующие переглянулись, со всех сторон послышался шепот.

— Тихо, — спокойно сказал Аластор. — Это точно браслет Лики?

— Да, — подтвердил Михай.

— Кто тебе его дал? — старший волк посмотрел мне прямо в глаза.

Успев привыкнуть, что тут все меня игнорируют, я не сразу сориентировалась и не сразу поняла, что нужно что-то говорить.

— Мне дал его оборотень, но я не могу назвать его имя, — голос прозвучал хрипло и испуганно, совсем не так, как хотелось бы.

Аластор вскинул густые брови, как обычно делал Герман.

— Почему ты не можешь назвать имя?

— Я обещала ему и себе, что никогда никому не выдам его тайну.

— Так мы в курсе его тайны, девочка, — отметил волк.

— Это не имеет значения. Простите, но я не могу вам ничего сказать.

— Тогда мы тебя убьем, ты же это понимаешь?

Страшно стало не от самих этих слов, а от того, каким спокойным и будничным тоном он это сказал. Так может только монстр.

— Понимаю, — отозвалась я, стараясь подавить дрожь во всем теле, — но вы меня в любом случае убьете, зачем мне его подставлять?

Дечебаль зарычал, а затем выпалил:

— Да она специально это делает! Хочет таким образом подтвердить, что сможет сохранить и нашу тайну.

Этот парень действительно был не глуп. В тот момент я не пыталась играть, чтобы спасти себя, все сказанное мной было искренней правдой. Но его догадки все равно оставались очень логичными.

— Дечебаль, когда ты научишься нормально себя вести? — от звука этого бархатного глубокого голоса колени чуть не подкосились. Очень неожиданной оказалась реплика от Рудницкого.

Взглянув на него мельком, я увидела, что он укоризненно смотрит на Доберманчика, стоящего за моей спиной.

— Девушка, — Аластор привлек внимание к себе, — мы не убьем тебя, если ты скажешь имя волка, который дал тебе этот браслет, и он подтвердит, что ты действительно можешь хранить нашу тайну.

Было неясно, блефует он или нет. Все это Аластор сказал уверенно и спокойно, звучало честно, но уверенности в этом не было.

— Простите, я не могу. Я не поступлю так с этим человеком. Он мне очень дорог, — призналась я.

В этот момент взгляд был устремлен на старшего волка, но снова боковым зрением я видела Германа. Он держал себя в руках и не показывал эмоций.

— Тогда мы тебя убьем, — повторил Аластор.

— Но вы не узнаете имя того оборотня, какой смысл?

— Узнаем. А ты знаешь слишком много, пойми нас, это не безопасно для всей стаи.

— Я думала, вервольфы – благородные, людей не трогают, а вы ничем не лучше вампиров.

Старший волк слегка улыбнулся и пожал плечами.

— Дечебаль? — позвал он.

— Да? — оживился Доберманчик.

— Погоди, Аластор, — вмешался дедушка в жилетке, — у нас так много талантливых волков. Пусть сначала узнают у нее имя. Так будет проще.

Несколько голосов одобрительно хмыкнули.

Аластор задумчиво почесал подбородок.

— А ведь правда. Херманн?

Нет, только не это.

— Да, отец?

О, боже.

— Подави ее волю, пусть скажет имя.

Герман согласно кивнул и стал медленно приближаться ко мне. Я смотрела в такие родные и уютные глаза, надеясь найти там подсказку, что делать дальше, но подсказки не было. Когда Рудницкий подошел слишком близко, ноги стали ватными, силы будто покинули тело, стоять стало тяжело, и я опустилась на траву. От жара костра кожу на лице пекло. Приложив холодные ладони к пылающим щекам, я попыталась глубоко дышать, чтобы не расплакаться. Больше всего сейчас хотелось бросить к Герману, оказать в его объятиях, спрятаться, уткнувшись в широкую грудь, и чтобы он защитил ото всех этих злых созданий.

— Назови имя, — тихо сказал вервольф, присев на корточки напротив. — Все в порядке, скажи им.

— Нет, я не хочу, пусть лучше убьют, я не поставлю под угрозу т... того волка, — пробормотала я, полностью закрывая лицо руками.

— Эй, милая, посмотри на меня?

Он мягко коснулся запястья, предлагая убрать руки. Пришлось приложить усилие, чтобы не перехватить его ладонь и не переплести наши пальцы.

Мне было страшно. Вот сейчас я четко прочувствовала, что мне – страшно. Я не хотела умирать, я просто хотела нормально жить. И хотела, чтобы все это уже закончилось.

— Герман, чего ты сюсюкаешься с ней? — послышался голос красивой блондинки. — Тебе нужна помощь?

— Нет, — ответил он, но все равно уже через мгновение девушка села напротив меня рядом с ним.

Я не знала о ее даре, поэтому на всякий случай не смотрела в глаза.

— Ты влюбилась в того волка? Почему его жизнь для тебя важнее собственной? — высокомерно спросила она. — Он тебе говорил, что союз оборотня и человека не возможен?

— Я не влюбилась. И ничего от него не хочу. Просто он очень хороший и очень мне помог. Убейте меня, и все. Я не буду и не хочу ничего говорить.

Страх смерти исчез, будто его и не было. Этот ее надменный тон… Мне стало настолько мерзко от себя, от своей никчемной жизни, что в этот момент возможность все закончить навсегда не казалась такой уж плохой.

— Херманн, либо добивайся признания ты, либо Дечебаль сделает это другим способом, — устало произнес Аластор.

Рудницкий поднялся на ноги.

— Всё, хватит.

Что он задумал? Эта решительность пугала. Встав вслед за ним, я чуть было не схватила его за руку, закричав при этом: “не надо, не говори!”.

— Герман? — позвала блондинка.

— Отец, эта девушка была моей студенткой. Я дал ей браслет. Я могу все объяснить. Отпустите Алексию домой, нет смысла держать ее здесь. Она не представляет угрозы.

Ошеломленные взгляды окружающих перескакивали с меня на Германа и обратно. Шокированы были буквально все.

— Ты?! — воскликнул Аластор.

***

Когда Герман закончил рассказывать нашу историю, первые секунды все молча пялились на него, не произнося ни звука. Время от времени волки поглядывали и на меня. Большинство все также – с неприязнью, но несколько вервольфов немного смягчилось.

— Алексия славная и смелая девушка. И она не несет угрозы стае. Ручаюсь за нее, — сказал Герман. — Отпустите ее домой.

— Думаю, на голосовании теперь надо решать два вопроса, — подал голос Михай. Его лицо было мрачным и суровым. — Твоя судьба теперь тоже не так однозначна.

По коже прошли мурашки. Неужели своей выходкой с браслетом я все же испортила жизнь тому, кто правда был мне дорог?

— Судьба никогда не бывает однозначной, — заявил Герман без тени страха.

— Почему вы не рассматриваете вариант, что Тео мог соврать? — вдруг вмешалась взрослая женщина.

Все резко обернулись на нее.

— Мой сын не врет, — категорично заявил отец мальчика.

— Фактически, она же его все равно не спасла, это наши ребята подоспели и спасли, — добавил один из мужчин, — мы ей ничем не обязаны.

Постепенно в разговор друг за другом вступали другие волки, и уже через пару минут стало сложно понимать, кто что говорит. Я уставилась на Германа, но тот будто игнорировал мое присутствие. Он злился?

— Тихо! — выкрикнул Аластор. Гул голосов постепенно затих. — Всё будем решать голосованием.

— Судьбу девчонки мы можем решить, но решать с Германом без Лиулфра, Инголфра и Томаса не имеем права, — сказала женщина.

— Согласна с Марией, — подтвердила красивая блондинка.

Она подошла ближе к Рудницкому и взяла его под руку. Тот не пошевелился. Может, она и была той его женой, о которой он когда-то говорил? Они неплохо смотрелись вместе: оба очень красивые, хорошо сложенные, почти одного возраста – девушка была не сильно младше Германа, да и в целом выглядели гармонично. Наблюдая за ними я даже почувствовала укол ревности, что, по сути, крайне глупо. Он мне – никто. И вряд ли после этой ситуации мы еще когда-нибудь увидимся, если вообще выживем.

— Мы не можем принять решение о смерти или изгнании, — спокойно сказал Аластор, — но мы можем принять решение, надо ли ставить эти вопросы перед Альфой.

Ага, значит, этот Лиулфр был их альфой. Какие же все-таки разношерстные имена в этой стае: привычные, типа Ирины, Марии, чуть более необычные, но все еще вполне нормальные – Михай, Герман, Томас, те, которые слышала впервые, но могла выговорить с первого раза – Дечебаль, Аластор. И помимо них еще был некий Лиулфр и его сын, имя которого не запомнила. Как так получилось вообще? Интересно взглянуть на их сборник с именами для будущих детей.

Все продолжали обсуждать сложившуюся ситуацию, я же молча беспомощно переводила глаза с одного на другого. И вдруг поймала на себе взгляд бабушки. Она была старше всех из присутствующих, невысокого роста, немного сутулая, чуть полноватая. Её мудрое лицо было изрезано глубокими морщинами, седые кудрявые волосы выбивались из под темного платка, на руках болталось множество браслетов, а на шее висело несколько амулетов. Она единственная надела не штаны, а платье в пол. Ничего в этой старушке не выдавало оборотня. Скорее она напоминала языческую колдунью из обычной человеческой деревни.

Бабушка внимательно смотрела на меня и слегка улыбалась. Это была не обычная улыбка, старушка будто что-то знала или понимала, но не собиралась произносить это вслух. Я вопросительно нахмурилась и покачала головой. Бабушка в ответ медленно моргнула. Но что она хотела этим сказать, я не поняла.

— Все. Давайте решать, — прервал обсуждения Аластор, — а то до утра так будем болтать. У нас, между прочим, есть дела поважнее, — он окинул взглядом всех присутствующих, исключив меня. — Предлагаю дать слово девчонке, затем каждый по очереди озвучит свое мнение, что с ней делать. После перейдем к Херманну.

Если бы не слышала про Лиулфра, решила бы, что альфа этой стаи – Аластор. У него даже голос был подходящий – четкий, громкий и властный. Не слушать и не слушаться его казалось чем-то нереальным.

Старший волк кивнул мне, предлагая сказать «последнее слово перед казнью».

— Спасибо, что дали возможность высказаться, — начала я, пробегая глазами по всем, в поисках поддержки. — Признаться честно, очень надеюсь на ваше добродушие, потому что жить хочу. От своих слов, сказанных ранее, не отказываюсь, — пришлось немного понизить громкость голоса, слишком уж неловко было все это говорить, — если бы надо было умереть, чтобы сохранить жизнь Герману, я бы согласилась. Но хотелось бы, чтобы выжили мы оба. — Оправдательная речь начала заходить куда-то не туда, следовало напрячь извилины и собраться. — Герман рассказал все так, как и было. Он просто помог мне в сложной ситуации, потому что обладает большим и добрым сердцем, — я посмотрела на Рудницкого, но его взгляд был направлен в никуда, — и мне очень жаль, что я все испортила. Мне не следовало приставать к нему с вопросами, нужно было принять его версию об ударе головой и сне. И мне не стоило говорить что-то про браслет. Я очень жалею об этом сейчас. Прости, Герман, — искренне сказала я, — пожалуйста, прости.

Рудницкий посмотрел на меня. В его глазах не было злости. И страха не было. Только грусть и сожаление. С одной стороны, конечно же обрадовало, что он не злился, но с другой… на душе стало совсем паршиво. Аж слезы навернулись. Мне правда было очень жаль, что я испортила жизнь тому, кто спас мою.

— Рядом с Тео прошлой ночью я оказалась случайно, — продолжила я, — просто поздно возвращалась домой от подруги, и мы с ним пересеклись на улице. Не знаю, что изначально задумал вампир, но в первую очередь напал он на Тео. Я думала, что это – маньяк, обычный человек, поэтому ударила его и попыталась залить глаза перцовкой.

Все слушали меня внимательно, никто не перебивал и не фыркал, но и отклика в глазах ни у кого не было. Кажется, и правда спасти мог только Герман. Снова. Вот только на этот раз он сам оказался в шатком положении.

— К сожалению, моя человечная самооборона оказалась никчемной перед тем существом. Я правда хотела спасти Тео и спастись сама. Не знаю, почему мальчик обвинил меня во лжи, — я пожала плечами. — Что касается вашей тайны, то я никому ничего не скажу. Ни про вас, ни про историю с вампиром, ни про это место. Герман уже объяснял мне, почему важно, чтобы люди не знали о вашем существовании. Я понимаю это. Я не хочу навредить ни Герману, ни вам, так что просто забуду все, как сон.

Я уже хотела на этом закончить, добавить было нечего, а умолять этих людей, точнее, этих существ, было бы глупостью – они явно не из тех, кто оценят слабость. Но вдруг в голову пришла интересная мысль, как завершить свою речь.

— Поэтому я очень прошу вас поверить мне и не убивать. Отпустите меня домой, пожалуйста, или оставьте в этой деревне. — На лице у большинства из присутствующих отразилось удивление. Брови Германа и брови Аластора поднялись вверх. — У меня больше ничего нет в человеческом мире, так что я готова остаться здесь и помогать вам, если вы сочтете мою помощь полезной. Только в таком случае, позвольте найти новый дом моему коту. Он один заперт в квартире сейчас. — Я сделала полшага назад, словно собираясь уйти с несуществующей сцены. — Всё. Спасибо, что выслушали.

Происходящее напоминало суд присяжных. Жаль, что мое юридическое образование тут ничем не могло помочь.

— Что ж, мы услышали всех участников событий, — взял слово Аластор, — так что предлагаю больше не терять время и начать голосовать. Давайте по-старшинству, начиная с Ярла.

Все перевели взгляд на дедушку в жилетке. Он помолчал пару секунд, затем вздохнул и заговорил:

— Я считаю, девчонку надо отпустить. Уверен, что она не из болтливых и ничем нам не навредит. А даже если расскажет кому-то, ей все равно не поверят.

— Безрассудно так рассуждать, — проворчала красивая блондинка, но Михай тут же на нее шикнул.

Аластор кивнул.

— Михай? — передал он слово следующему.

— Мне изначально не нравился вариант с убийством человека без веской причины, — ровным голосом ответил мужчина. — Но безопасность стаи важнее всего. И сейчас, в это неспокойное время, вопрос безопасности стоит крайне остро. Я не хочу убивать девчонку, но и не уверен, что мы можем её отпустить.

— Так какой твой вердикт? — переспросил старший волк.

— Может, и правда, оставить её здесь?

— А кто за ней будет приглядывать?

— Если это проблема, то тогда я голосую за убийство.

1:1. Для начала неплохо. И все же я надеялась, что Михай займет другую сторону.

Дальше начал высказываться отец мальчика. То ли его имя ни разу не называли, то ли этот момент я упустила.

— Мне не нравится, что слова этой девушки и Тео расходятся. Я верю своему сыну. Но даже если девушка врет, не считаю нужным её убивать. Либо оставить здесь, либо отпустить, — сказал он. — К тому же, я полностью доверяю Герману, а он, видимо, доверяет ей.

А вот от него поддержки совсем не ждала. Может, он все же допускал, что Тео мог соврать? Впрочем, у этого волка было доброе и симпатичное лицо – теперь я могла его нормально разглядеть. Светлые волосы, светлые глаза, светлая борода и светлый взгляд. Черты лица грубоватые, но выразительные. Под левым глазом у него была небольшая плоская родинка, что здорово дополняло внешность, будто последний штрих художника.

Один из двух мужчин, с которыми так и не познакомились, проголосовал за смерть, второй, тот, чье лицо было знакомым, за свободу.

Счет 2:3 в мою пользу.

Ирина поддержала казнь, что лишь подтвердило догадки о ее отношении ко мне. А вот взрослая светловолосая женщина, кажется, Мария, оказалась очень добра:

— Мы не должны быть монстрами, — сказала она. — Алексия ничего плохого не сделала и ничем нам не угрожает. Конечно же девочку надо скорее отвезти домой, она и так натерпелась.

Мария была единственной, кто назвал меня по имени, а не «девчонкой» или «девушкой».

Пока все эти оборотни лишь подтверждали теорию о том, что внешность отражает характер. И Мария, и Герман, и отец Тео внешне были очень приятными и симпатичными – они же и обладали добрым сердцем. Внешность Ирины отталкивала, как и внешность молодой блондинки, хоть та и была объективно красива. Одна уже продемонстрировала свою жестокую натуру, оставалось ждать вердикт второй.

Пока счет был 3:4 в пользу жизни. Не голосовали еще пятеро: блондинка, Дечебаль, бабушка, Герман и Аластор. У меня был шанс на выживание. Вся надежда – на Рудницкого и бабушку.

Слово передали красотке. И все стало понятно с первых секунд.

— Для нас не должно быть ничего важнее стаи, — дерзко бросила девушка, приподняв подбородок вверх. — Герман совершил ошибку, но все мы с вами понимаем, почему он на это пошел. — Оп, а вот это уже интересно. Почему? Но блондинка не стала пояснять, она продолжила. — Человеческая девчонка уже себя проявила. Она начала пихать браслет и говорить, что знает о существовании оборотней первым встречным. А если бы это были не члены нашей стаи? Я считаю, что обсуждать тут нечего. Её надо убить.

— Я услышал тебя, Фрейя. Спасибо, — отозвался Аластор. — Дечебаль?

Так, после Фрейи счет стал 4:4. Дожидаться Доберманчика смысла не было. Это сразу 5:4.

Деччи, наконец получивший возможность высказаться, выскочил вперед.

— Охранять мою стаю, мою семью – главная задача для меня. Я предлагал убить девчонку еще на месте, и своего мнения я не изменил. Учитывая, как дерзко она себя вела, лишь убедился в том, что изначально думал правильно.

Закончив, Дечебаль встал обратно на свое место. Очень предсказуемый парень. И все равно, почему-то ненависти и сильной неприязни он не вызывал. Нутром чуяла, что в душе не был он таким говнюком.

— Герман не участвует в голосовании, так как он не объективен, — сказал Аластор. — Так что мы выслушаем последний голос, и я приму решение.

Класс. Герман не участвует. Если бы бабушка сейчас проголосовала за казнь, то мой приговор можно было бы считать подписанным. Но её добрый взгляд внушал надежду.

— Герман тоже должен голосовать, — вмешалась Мария.

— Это не обсуждается, — оборвал её Аластор. — Сага, прошу, тебе слово, — он указал ладонью на бабушку.

— Сохранить жизнь, — тихо произнесла она, глядя на меня все с той же легкой хитрой улыбкой. — Конечно же, сохранить.

5:5. Ничья. Спасибо, бабушка Сага.

Я улыбнулась ей.

— Пять членов стаи проголосовали за убийство девушки, пять – за сохранение ей жизни, — задумчиво произнес старший волк, прохаживаясь из стороны в сторону. — Стало быть, все зависит от моего решения.

— Да что вы тут устроили… — пробормотал Герман, глядя под ноги, затем, подняв голову, заговорил громче. — У нас реально нет проблем посерьезней, чем человеческая девочка? В себя придите. Чем она нам угрожает? Да треть стаи живет среди людей, — он вышел в центр, случайно или специально загораживая меня собой. — Мария права, с каких пор волки просто так убивают людей? С каких пор в наше цивилизованное время ты, отец, — Герман повернулся в Аластору, — продающий людям колбасу и сосиски, собираешь совет, чтобы приговорить к смерти или помиловать обычную девушку? Да Михай с Ириной еще на месте должны были её отпустить! — кажется, он начинал злиться. — Устроили тут спектакль какой-то, ну честное слово.

— Следи за словами, — осек его Аластор, — жизнь среди людей не пошла тебе на пользу. Совсем наши порядки забыл, я погляжу?

— Я помню. Но я не собираюсь покорно стоять и смотреть на весь этот бред. — Герман перевел взгляд с отца на остальных. — Я жил с ней под одной крышей долгое время. Ничего она нам не сделает, отпустите ее домой уже, — устало проговорил Герман и потер глаза.

Красивое лицо Фрейи исказила злость. Она не смотрела на Рудницкого, она прожигала взглядом меня. Не покидало чувство, что все дело было в ревности. Если она и правда была его женой, а я в тайне от нее и от всех остальных жила вместе с Германом, то такая ревность и злость были бы логичны. Но логичны ли они, если она – тоже оборотень, а я – обычный человек?

— Это действительно очень глупо – убивать девушку просто за то, что она что-то видела, — добавила Мария.

Дедушка в жилетке поднял вверх указательный палец.

— Все эти проблемы как раз от того, что волки смешались с людьми.

— Вот именно, — вскинул брови Герман, — в современном мире огромное количество оборотней либо живет среди людей, либо как-то связаны с ними. Вы реально предлагаете убивать каждого, кто что-то заподозрит или увидит? — он всплеснул руками. — Так что все, что сейчас здесь происходит, полный бред и фарс. Как вообще можно было додуматься притащить ее сюда?

Они с Михаем пересеклись взглядами, и оба посмотрели друг на друга с явным раздражением.

— Не надо убивать каждого, надо вспомнить, кто мы есть, и перестать жить жизнью людей, жить среди людей, — заявил дедушка в жилетке. — Отсюда все беды.

Аластор зажмурил глаза и помотал головой из стороны в сторону, затем поднял вверх обе ладони.

— Ладно, хватит, — произнес он. — Херманн ведет себя неподобающе, но в чем-то он прав. Девчонка пока остается здесь, когда Лиулфр вернется, он сам примет окончательное решение. Дечебаль, отведи её обратно в сарай, я позже подумаю, куда её поселить, а мы давайте обсудим ситуацию с Херманом, да и покончим со всем этим. Пора уже возвращаться к делам.

Часть третья. Глава 26

Часть третья

Часть твоей жизни

Глава 26

Я сидела на старой скрипучей кровати и таращилась в пол, путая пальцы в волосах. Сейчас, когда эмоции улеглись и адреналин выветрился из крови, для страха появилось больше места. Но по прежнему сильней я боялась за Германа и не могла перестать винить себя за то, что создала ему проблемы. Я не имела права портить жизнь этому замечательному человеку.

Но я и не хотела этого. Я просто пыталась выжить.

Еще и Ночь был заперт один дома. Ладно, без еды, но вода… Бедный котик. Вот что будет с ним, если меня все-таки убьют? А ведь пойди я домой минут на десять раньше или позже, все сейчас было бы хорошо. У всех.

Внизу слышались шаги бабушки Саги и звон посуды. Очень мило, что она предложила мне временно поселиться на чердаке её дома, я боялась, что меня запрут в сарае. Еще и мазь от ушибов дала.

Комнатка здесь была небольшая, но уютная: односпальная кровать, придвинутая вплотную к бревенчатой стене, рядом тумбочка с лампой – единственный источник света, красный ковер на полу, старый пыльный комод справа от двери и почти пустая книжная полка. Небольшое окно без штор выходило на лес, что навевало воспоминания о доме Германа. Там видом из окна в моей комнате тоже был лес.

На паутине в углу сидел большой черный паук. И он здорово напрягал, но убить рука не поднималась.

Это так абсурдно и смешно, что, буквально балансируя на грани между жизнью и смертью, я боялась абсолютно безобидного паука. Не стаи оборотней, желающей кровавой расправы, а обычного паучка, который ничем не мог навредить.

Поскольку убить я его не могла, а поймать и выпустить на улицу пока было нечем, следовало дать кличку, чтобы снизить страх перед ним. Лучше Гоша или Гарри? А может, Герман?

Я встала на ноги, кровать неприятно скрипнула, и подошла к пауку. Продолжать тупо сидеть и ждать новостей о Германе сил уже не было, мысли начинали уходить не в то русло и рисовать в голове страшные картины. Например такие, где Дечебаль по команде кого-то из старших протыкает его грудь огромным ножом за предательство.

— Ну привет, Гоша. Стало быть, мы теперь соседи. Если меня не убьют, конечно, — усмехнулась я. — Давай с тобой договоримся, что ты не заползаешь на мою кровать, а я не трогаю тебя, идет? По возможности постараюсь даже мух подкидывать.

Паук не ответил, так как не умел разговаривать, но он точно согласился. Я это чувствовала.

Из груди с шумом вырывался воздух. Нервы начинали сдавать. Что там с Германом? Он жив вообще? Хотелось пойти вниз, отвлечься, пообщаться с Сагой, спросить, почему она так странно посматривала на меня во время собрания, но не было уверенности, что мне это позволено. Всё же лучше сидеть и не рыпаться, и так уже дел натворила.

Ступеньки лестницы заскрипели под чьими-то тяжелыми шагами, заставив встрепенуться. Хотелось верить в лучшее и надеяться, что это просто Сага решила подняться, чтобы поговорить, но был и другой вариант — кто-то шел покончить со мной. Ускорившееся сердцебиение доказывало, что в это я верила больше.

Короткий стук в дверь удивил. Кто в этой стае мог отнестись ко мне с уважением? Меня же тут ни во что не ставили.

— Да, входите, — хрипло ответила я и поспешила откашляться. Инстинктивно отошла к противоположной стене, будто бы это как-то могло спасти.

Дверь медленно открылась, в комнату вошел Герман. Облегчение волной накрыло все тело.

— Боже, Герман, — сорвалось с губ.

На глаза тут же навернулись слезы.

Его взгляд был мрачным и уставшим, он сделал несколько шагов в мою сторону и резко остановился, словно не понимая, что делать дальше. Было видно, что Рудницкий очень многое хочет сказать, но то ли не знает, с чего начать, то ли не может подобрать слова.

— Прости меня, пожалуйста, — прошептала я, чувствуя, как по щекам катятся слезы, — прости, Герман.

Лицо волка смягчилось, брови чуть приподнялись, он подошел еще немного ближе, сохранив между нами расстояние не больше вытянутой руки. Я изо всех сил пыталась успокоиться и дышать глубже, но горячие слезы бежали все быстрее, подбородок задрожал, а губы начали кривиться. В глазах Рудницкого не читалась злость или осуждение, в них было лишь сочувствие. Неужели он совсем не злился? Да как такое возможно?

— Все хорошо будет, — тихо сказал он. — Не волнуйся.

— Они н-не убьют тебя? — рыдания удавалось сдерживать с трудом.

— Нет, не убьют, — отрицательно покачал головой Герман. — И тебя тоже. Я этого не допущу. Обещаю.

— Герман, мне так жаль!

Всхлип вышел слишком громким, и я сильно прикусила нижнюю губу, прикрыв рот рукой. Глаза пришлось отвести в сторону.

— Ну тише-тише, — сказал он, подходя вплотную и прижимая меня к себе.

Стоило прильнуть к Герману, как все попытки сдерживаться тут же пошли прахом. Утыкаясь в его грудь, я плакала навзрыд. Накопившиеся эмоции наконец нашли выход.

— Все хорошо будет, ну что ты, — мягко произнес он, одной рукой поглаживая по волосам. Тепло от другой его руки, лежащей на пояснице, разливалось по всему телу. — Тише, милая, все в порядке. Ничего страшного.

— Прости меня, — сквозь всхлипы попыталась произнести я, сминая его футболку на спине в кулаках. — Мне так жаль. Прости!

Он ничего не отвечал и больше ничего не говорил, просто ждал, давая время выплакать весь страх, злость и беспомощность. Когда через несколько минут я начала успокаиваться, но по прежнему вжималась в его грудь, совершенно не желая отстраняться, Герман спросил:

— За что ты просишь у меня прощения?

Волк больше не гладил по голове, но все еще обнимал.

— За то, что создала тебе такие серьезные проблемы в твоей стае, — глухо ответила я, касаясь губами его футболки. Всхлипы все не хотели униматься полностью. — Мне так жаль. Если бы знала, что так будет, то не показала бы им браслет.

— Ты все правильно сделала. Молодец.

Я аж замерла на мгновение. Это были неожиданные слова. И, кажется, сказанные без иронии.

— Что? Почему?

— В теории, они могли бы тебя убить… Не знаю, сделали бы они это или нет, но могли. Ты молодец, что сориентировалась и вспомнила про браслет. Когда я давал его тебе, я не думал, что он действительно сможет ощутимо помочь. Но рад, что так вышло.

Немного отстранившись, я заглянула в его лицо снизу вверх, совершенно не заботясь о том, как сейчас выглядит мое собственное.

— А как же ты? Они не обвинят тебя в предательстве? Не выгонял из стаи? Не убьют? Что будет с тобой?

Герман усмехнулся и мягко отодвинул меня от себя. Объятия затянулись. К щекам тут же прилила кровь.

— Как много вопросов, — сказал он. — Ничего страшного со мной не случится, ничего они не сделают. Я вообще не понимаю, почему они раздули из этой ерунды такое событие. Но ничего, — Волчонок сжал губы и слегка кивнул, — тебя уже завтра отпустят, а через пару дней большинство и вовсе забудет о том, что сегодня произошло. Просто мой отец решил поиграть в Альфу, а Ирина с Дечебалем решили выслужиться.

Он сел на кровать, и я сразу же села рядом с ним, но не слишком близко.

— А как же те двое парней со скандинавскими именами? Так понимаю, реальный Альфа и его сын?

— Лиулфр и Инголфр? — уточнил Герман.

Я кивнула:

— Да. Кстати, почему у кого-то скандинавские имена, а у кого-то нет?

— Происхождение разное. Кто-то родом из Скандинавии, кто-то из Румынии, кто-то еще откуда-то.

— Ого, ничего себе.

Стало интересно, как волки с разных мест планеты оказались в одной стае, но сейчас было не время расспрашивать об этом. Хотелось верить, что такая возможность еще будет.

— Ни Лиулфр, ни Инголфр ничего не сделают. Отец мозги повыносит, потом к нему присоединится Томас – мой брат, да и всё.

Забавно, что даже взрослым мужчинам-оборотням родители могут выносить мозги. Но у него хотя бы они были. Родители. И мозги тоже.

— А та красивая блондинка – это и есть твоя жена, о которой ты говорил? — спросила я, но сразу же поспешила добавить. — Извини за такие личные вопросы, меня это не касается, просто любопытно.

— Да, это она, — спокойно ответил Герман, но на лице отразились эмоции, которые не получилось понять. Недовольство? Нежелание обсуждать это?

— А вторая – твоя мама? Мария, кажется.

Он опустил голову вниз, помолчал немного, потом повернулся ко мне. Я уже хотела извиниться за этот вопрос и попросить проехать, но Герман ответил:

— Нет. Она… в другой стае.

Он явно что-то не договаривал. Но лезть не в свое дело я и правда права не имела. Сколько же вокруг него и в нем самом было тайн. Наверное, это неудивительно. Он же – вервольф.

— Знаешь, тот парень в капюшоне, который на нас с Тео напал…, — начала я, опустив голову вниз, как Герман несколько секунд назад, — он сказал мне, что мы еще встретимся.

— Он сказал тебе, что вы еще встретитесь? — напряженно переспросил Волчонок, хмурясь.

Я согласно кивнула.

— Он придет за мной, чтобы закончить начатое, да?

Внезапно накрыла волна грусти. Ну что я сделала этому миру? Когда он уже оставит меня в покое и перестанет причинять боль и проблемы?

Рудницкий озадаченно прикусил нижнюю губу. Делал он так крайне редко.

— Он – вампир, да?

— Угу… — отозвался Герман. — Может, тебе и правда побыть здесь некоторое время? Пока мы его не поймаем.

— Здесь? — удивленно спросила я. — Кто ж позволит мне здесь оставаться? Я же человек, которого твоя стая ненавидит.

— Я позволю, — отрезал он. — Здесь ты будешь в безопасности. Кстати, почему ты сама предложила нам такой вариант? Неужели тебе и правда хотелось остаться здесь, учитывая… обстоятельства?

Я вздохнула. Очень не хотелось говорить неудобную правду, но врать не хотелось еще больше.

— У меня нет никого. И мотивации вставать по утрам нет. Мне не нравится моя работа, мне не нравится моя жизнь и я абсолютно одинока. А здесь… здесь ты. И вся эта тема с оборотнями меня завораживает.

Герман молчал. А я боялась даже взглянуть на него. «А здесь… здесь ты». Как это прозвучало? И что я сама имела в виду? Кажется, кто-то успел привязаться гораздо сильнее, чем планировал. Сумасшествием было имитировать попытку обращения в вервольфа, но то, что происходило сейчас… В какой момент этот человек стал настолько важен для меня? Когда была пройдена точка невозврата?

— Я не знаю, что сказать, Алексия… — тихо произнес Герман, покачав головой. — Это все неправильно, ты не должна здесь быть.

Внезапно сердцебиение ускорилось. На ладонях выступил пот. Моё тело начало распирать от какой-то очень сильной эмоции, но я сама не могла понять, от какой. И что вообще происходит. Дернувшись в желании вскочить на ноги, но в последний момент передумав, я развернулась к Герману. Открыла рот, потом закрыла, и снова открыла, и снова закрыла. Как рыба, выброшенная на берег. Очень сильно хотелось что-то сказать. Но что?

Что не должна быть здесь, но я хочу? А хочу, потому что здесь ты, и так я могу стать частью твоего мира? Не терять тебя? А я безумно не хочу тебя потерять, потому что ты единственный, кому в этом мире не плевать на меня? Ты единственный в этом мире, кто остался для меня так ценен? Ты единственный, кто дает мне спокойствие и чувство защиты, даже несмотря на то, что ты в прямом смысле наполовину животное? Что я привыкла быть одна, что могу справляться одна, но больше не хочу, потому что так, как было с тобой, было лучше? Потому что я не хочу искать другого человека, с которым будет также комфортно и уютно, потому что есть ты? Потому что другой человек не будет тобой, а я никогда не встречала кого-то настолько замечательного?

— Герман, я… — единственное, что удалось произнести. Что говорить дальше, я так и не поняла.

Снова навернулись слезы, руки мелко дрожали, сердце колотилось в грудной клетке так, будто пыталось вырваться наружу. Дыхание стало быстрым и поверхностям. А глаза… глаза не могли оторваться от глаз Германа, рискуя в любую секунду спуститься чуть ниже.

— Алексия, — прошептал он, поддерживая зрительный контакт, — не надо. Ты просто устала и испугалась. Это последствие эмоций. Не надо. Не делай то, о чем потом ты будешь жалеть.

Его слова резанули по душе с такой же болью, как если бы он взял мачете и провел им по горлу. Я не понимала, что чувствую, и что хочу сказать, а он понимал. Понимал, и сразу же дал ответ.

Но, может, Герман был прав? Может, это правда просто стресс и усталость?

Я запуталась. Во всем, в чем только можно было запутаться. Вся моя жизнь оказалась одним большим запутавшимся клубком. Нормальный мир с нормальной жизнью и я — две параллельные прямые. Я не вписывалась никуда и ни к кому. И как же от этого было больно. Единственный человек, который мог меня по-настоящему понять, единственный, кем я хотела бы быть понятой, единственный, рядом с кем я чувствовала себя комфортно, хоть и не понимала, что чувствую к нему, сразу поставил границы, чтобы держать на расстоянии. Чем мне надо было заняться и куда пойти, чтобы наконец найти свое место и обрести покой и гармонию? Или это всё не для меня? Может, я просто бракованная?

— Алекс, — позвал Герман с болью и волнением в голосе. Он чуть наклонился ко мне и пытался заглянуть в лицо.

— Все хорошо, — отозвалась я, обернувшись на него и натянув улыбку. — Ты прав, мне просто нужен отдых.

— Я думаю, Сага не будет тебя беспокоить, так что сможешь отдохнуть. И никто тебя не тронет, так что можешь спать спокойно, никого не бояться.

Очень хотелось, чтобы Герман почитал мне книгу вслух и, если уж не лёг спать со мной, то хотя бы оставался рядом, пока не усну. Но просить о так я не могла. Оставалось довольствоваться компанией паука Гоши.

— Сага кажется доброй, — отметила я.

— Да, она хорошая, — подтвердил Рудницкий.

— Герман, Ночь дома один. Ему нужен корм и вода.

— Не беспокойся. Я напишу сестре, у неё есть запасные ключи. Она сходит и покормит его, воду поменяет.

Я аж физически расслабление почувствовала. Хоть о малыше можно было не беспокоиться.

— Спасибо большое. Только не забудь, хорошо? А то…

— Не забуду, не волнуйся, — внушительно произнес Герман, и я поняла, что он точно не забудет.

— Спасибо.

Некоторое время мы сидели в тишине. Обсуждать было больше нечего, и я не понимала, почему Герман не уходит. Мне безумно не хотелось, чтобы он уходил, но вот так оттягивать неизбежное… Как говорится, пластырь лучше сдирать сразу. Да и из головы не удавалось выбросить мысли о том, что он сидит настолько близко, что я могу чувствовать тепло, исходящее от него, и такой знакомый запах хвои и леса, но не могу обнять. Никакой романтики, ничего такого. Без поцелуев и прочего. Просто обнять.

— Значит, я останусь здесь, пока вы не поймаете того вампира?

Герман тяжело вздохнул.

— Думаю, да. Попробую договориться со стаей. Все-таки, ты – человек, а не вампир. Ты нам не враг, и все равно все знаешь. Думаю, смогу их уговорить.

— Если это проблема, то не надо, я просто вернусь домой и… — начала я, но Рудницкий перебил.

— Не надо, Алекс. Ты же понимаешь, что эти слова – простая вежливость. Знаешь же, что я не позволю тебе уйти, пока ты в опасности. А вне нашей стаи ты точно будешь в опасности. Он не шутил, что вернется за тобой, раз так сказал. Я его знаю.

Это было приятно слышать. Всегда приятно, когда кому-то искренне не наплевать на твою жизнь. Вот только интересно, почему Герман ко мне так проникся? И что имела в виду его жена, когда говорила о том, что они понимают, почему он опекает меня? Я похожа на какую-нибудь его сестру? Первую любовь? Или на кого?

— Кто он? — спросила я вместо этих вопросов. На них Герман все равно бы не ответил.

— Молодой вампир. Творит глупости, создавая проблемы и нам, и другим вампирам.

— Это он – тот маньяк, убивающий юношей и девушек?

— Да. То есть, либо он это делает сам, либо он в этом замешан. Но он точно с этим связан.

— Как его зовут?

Герман бросил на меня вопросительный взгляд.

— Зачем тебе?

— Да просто любопытно, — я пожала плечами.

— Алек.

— Алек или Алекс?

— Алек. Без «с».

Я кивнула. Бесполезная информация, конечно, но прикольно знать, как зовут того, кто хотел тебя убить.

— А много здесь волков живет?

— Около пятидесяти.

— Пятидесяти?

Это число удивило. Вот так стая. Домиков было немало, поселение выглядело довольно большим, но все равно казалось, что живет здесь человек, точнее, оборотней, ну двадцать-тридцать, не больше.

— Да, но это с учетом щенков. Детей и подростков. Взрослых здесь не более тридцати.

Герман вдруг резко поднялся на ноги, и я последовала его примеру.

— Ладно, я пойду, — сказал он. — Отдыхай, поешь, поспи хорошо. По любым вопросам обращайся к Саге, не бойся, она на тебя рычать не будет.

— Ты уже уходишь? — я не хотела этого говорить, оно само вырвалось.

— Да, пора идти. Наверное, я не должен быть с тобой так долго, — задумчиво ответил Волчонок. Он расправил футболку, хотя с ней все было в порядке, и провел ладонью по волосам.

— Почему? Будут проблемы от старших из стаи?

— Да нет, не будет. Я бы побыл еще с тобой, просто…

Он побыл бы еще, потому что хотел этого или только ради меня?

— Просто что?

— Просто нужно уже идти. Неправильно это, Алекс, нельзя так… — очень тихо сказал он, я еле расслышала эти слова. Что все это значило?

Не дожидаясь моей следующей реплики, Герман быстро развернулся на пятках и зашагал к выходу.

— Спокойной ночи, Алексия, — бросил он из-за плеча и сразу же скрылся за дверью.

— Спокойной ночи, Герман, — шепотом ответила я, хоть он уже и не мог это услышать.

Скрип ступенек отдалялся с каждым его шагом. В воздухе остался чуть ощутимый запах хвои.

Вздохнув, я упала на кровать и закрыла глаза. Было бы здорово умыться, привести себя в порядок и попить водички, голова раскалывалась, но сил и желания куда-то идти не было. Я уже чуть не задремала, когда ступеньки снова заскрипели, и через несколько секунд дверь отворилась. Проигнорировав факт того, что шаги звучали иначе, я успела подумать, что это Герман вернулся. Сердце сделало кувырок.

В комнату заглянула бабушка Сага.

— Ты голодна? — спросила она.

Я хотела соврать, ответив, что нет. Но следовало поесть, желудок уже к позвоночнику прилип.

— Да, немного.

— Спускайся на кухню тогда. Все готово.

Хоть тут мне повезло. Жить в одном доме с бабушкой Сагой – было лучшим вариантом из всех возможных, если не брать во внимание Германа.

Глава 27

— Спасибо Вам, что пустили меня к себе, — сказала я, подцепив вилкой немного картофельного пюре.

— Ты же уже благодарила меня за это, — спокойно ответила бабушка Сага.

Ужин она приготовила очень вкусный, особенно восхитительно было тушеное мясо с овощами – ароматное, мягкое и нежное. В первую секунду я отнеслась к еде с недоверием, кто знает, чем питаются волки? Точнее, кем. Но Сага заметила мое замешательство и заверила, что это обычная свинина.

— Да, но… я подумала или почувствовала, что надо поблагодарить еще раз.

Столовая была совсем небольшой, как и весь старый домик, в общем то. Располагалась между ванной, гостиной и еще одной закрытой комнатой, должно быть, спальней. Кухня со всей утварью находилась в просторном коридоре – также как было на даче у прабабушки, когда я была маленькой, и удивительным образом совмещала в себе современную технику со старой мебелью, старой посудой и кучей сушеных трав.

На стене напротив обеденного стола висела картина в рамочке – лесной пейзаж. Это так странно, жить в лесу и дома тоже вешать изображения леса, но в интерьер она вписывалась хорошо.

— А у Вас нет душа? — спросила я.

Перед сном хотелось смыть с себя весь сегодняшний день вместе с грязью, но в ванной комнате был только туалет и раковина без зеркала.

— Я хожу в баню, так привычней, — ответила бабушка, — но душевая кабина есть в доме у семьи Германа.

Вряд ли его отец был бы рад меня пустить. А его жена и подавно.

— Баню Вы сегодня топить не будете? Извините за наглость.

— Не хочешь идти к Герману? — старушка перевела на меня заинтересованный взгляд.

Больше всего я хотела пойти к Герману. Он единственный не был чужим здесь, в этой деревне других существ. В голове до сих пор не укладывалось, что вокруг были не люди, а кто-то иной.

— Нет, не в нем дело.

— В Фрейе?

Почему она сразу подумала, что проблема была в ней?

— В том числе, — поджав губы, кивнула я. — В ней, в Аласторе и возможно в ком-то еще, если там еще кто-то есть. Меня же все ненавидят, кроме Вас. Оно и понятно.

Сага опустила вилку, немного подвинула тарелку вперед и сложила обе руки на столе. И как только ее запястья не уставали от такого количества браслетов? На вскидку их в сумме было штук двадцать, и это если за длинными рукавами платья не пряталось еще.

— Не думаю, что многие испытывают к тебе ненависть, Алексия. Просто они пока не поняли, как к тебе относиться. Ты же чужачка, да еще и не одна из нас. Хотя с некоторыми проблемы будут, — задумчиво добавила она.

— С кем? — тут же спросила я. Все-таки, предупрежден – значит, вооружен.

Сага загадочно и даже немного хитро улыбнулась.

— А сама как думаешь?

— С Фрейей, — это был очевидный вариант. — С Ириной, Дечебалем, Аластором, Михаем. И это как минимум.

Бабушка покивала головой. Неужели получилось угадать всех? Немаленький список врагов.

— Я знала, что не ошиблась, — еле слышно произнесла она.

— Не ошиблись в чем?

В тарелке еще осталась еда, но аппетит пропал. Хотелось как можно больше узнать у Саги о стае и жизни здесь. Но бабушка не спешила отвечать на мой вопрос, она снова загадочно улыбалась. Ее глаза были темными и глубокими, умудренными опытом, по ним было видно, что они уже очень многое повидали в этой жизни.

— В вашей связи с Германом.

— У нас ничего нет! — тут же выпалила я. — И не было никогда. Клянусь.

Выражение лица хозяйки не изменилось.

— Что?.. Почему Вы так смотрите? Вы можете спросить у Германа, он под…

— Алексия, — перебила меня Сага, чуть склонив голову набок, — как ты думаешь, кто я?

Это был вопрос с подвохом? Я замялась, не решаясь произнести ответ.

— Оборотень?

Она не ответила, но продолжила выжидающе на меня смотреть. Значит, надо было еще подумать. Браслеты, подвески… баночки с травами. Догадки насчет Германа.

— Экстрасенс? Ой, то есть, колдунья?

— У нас это называется шаманка. По внешности не видно, но моя пра-пра-прабабушка была шаманкой в племени индейцев.

— В Америке? — удивилась я. Сага кивнула. — Ого, ничего себе. А пра-пра-прадедушка тоже индеец?

— Нет, белый европеец.

— Но тоже оборотень?

— Да. У них родилась дочь, моя пра-прабабушка. Она вступила в брак с мужчиной-волком из Скандинавии. Все женщины в моем роду были шаманками. Я не… как ты сказала? Экс?.. — сощурилась она.

— Экстрасенс.

— Я не экстрасенс, но есть вещи, которые ясно вижу и ясно чувствую. Так что будь осторожней с Фрейей. Это мой тебе совет.

Но ведь у нас с Германом и правда ничего не было. Мы даже не целовались никогда. К тому же, какой смысл Фрейе выяснять со мной отношения, я же всего лишь человек. Мы с Германом не смогли бы быть вместе, даже если бы он… даже если бы мы этого вдруг захотели. Развивать тему и делиться своими мыслями на этот счет с Сагой я не стала, но предупреждение насчет жены Рудницкого запомнила.

— Сага, а могу я…

Договорить не успела, шаманка меня перебила. И вряд ли случайно.

— Время уже позднее, а я спать рано ложусь и встаю тоже рано. Сейчас ужинать закончишь, пойди к Герману помыться, ничего страшного. Не съедят. И скажи ему, пускай у Лики для тебя одежду возьмет. Я сегодня за день находилась уже.

Покорно кивнув, я стала быстро доедать оставшуюся картошку. Лика – знакомое имя, она была на собрании? А, нет, она, кажется, сделала тот злосчастный браслет. Никто мне его так и не вернул, а ведь это был подарок.

Сага объяснила, который из домов принадлежит Рудницким. На улице уже почти никого не осталось, все разошлись отдыхать и готовиться к завтрашнему дню, но все равно было боязно идти одной через деревню. Пока здешние оборотни как-то не вызывали доверия, что неудивительно, если вспомнить о том, что несколько из них в открытую проголосовали за мою смерть.

Подойдя к двери, я остановилась в нерешительности. Просто постучаться? А если откроет Аластор или Фрейя? Нельзя сказать им, что я вот так в наглую прискакала принять душ. Возможно, лечь спать грязной все же было неплохой мыслью. Какое же отвратительное чувство – быть чужой. Не вписываться. И если вписаться в новое человеческое общество со временем еще было бы возможно, то как вписаться к существам другого вида? Это же вообще без шансов. Особенно с моими-то выдающимися ораторскими способностями и умением заводить друзей.

Нет, просто постучаться в дом Рудницких я не могла, а как иначе позвать Германа, не знала. К Саге тоже не вернешься, стыдно было признаться в своей трусости и бесхарактерности. Вздохнув, я беспомощно присела на ступеньки, совершенно не понимая, что делать дальше. Оборотни и вампиры – это, конечно, прикольно, но что-то идея жить среди них уже не казалась такой замечательной.

Вдруг зашуршал один из кустов, растущий неподалеку, и на тропинку выбежал черно-белый котик.

— Эй, кс-кс-кс, иди сюда, — шепотом позвала я, протянув к нему руку.

Котик тут же рысцой направился ко мне. Приблизившись, аккуратно понюхал пальцы и стал о них тереться. Он сразу заурчал, как только я начала гладить его, и подошел ближе, чтобы потереться теперь о ноги. Ночь сейчас сидел один в квартире, и я надеялась, что Герман не забыл позвонить сестре. У этого котейки шерстка была намного грубее и жестче, чем у моего малыша, но сам новый друг оказался очень ласковым. Здорово, что хоть он неприязни ко мне не испытывал. Итого, уже трое. И не покидало странное чувство, что с Дечебалем тоже может получиться что-то вроде дружбы. Но откуда такая уверенность? Ведь этот агрессивный доберманчик и намека на это не оставлял.

Минут через десять дверь за спиной скрипнула. Котейка, валяющийся в это время на земле, тут же вскочил на лапки и уставился на кого-то. Оборачиваться не хотелось. Зажмурившись, я стала ждать злобное восклицание Фрейи или недовольный вопрос Аластора.

— Алекс? Ты чего здесь? — послышался знакомый приятный голос. Еле удержавшись, чтобы не улыбнуться удаче, я глянула на Германа из-за плеча.

— Ну… я… кота, вот, гладила.

Рудницкий спустился по ступенькам и сел рядом. Лестница была недостаточно широкой, чтобы между нами оказалось достаточно места, отведи я чуть локоть в сторону, коснулась бы Волчонка.

— Познакомилась с Василем? — спросил он, кивнув на вылизывающегося котейку.

— Василием?

— Не Василий, а Василь. Его так девочка одна назвала. Ей сейчас семь лет, большеглазая с веснушками. Волосы обычно в две косички заплетает, может, увидишь как-нибудь. Это она его притащила откуда-то пару лет назад.

Дети оборотней ничем не отличались от человеческих – также таскали домой бездомных котят. Мило.

— Так почему ты вдруг ночью решила погладить кота на ступеньках моего дома?

Герман посмотрел на меня. Он сидел слишком близко, для того, чтобы вот так поворачиваться. Из головы все не шли слова бабушки Саги. Может, она увидела будущее, в котором я целую Германа? И об этом узнает Фрейя и захочет убить меня? Стоп, а с чего вдруг мне целовать Германа? Даже если он снова будет сидеть рядом, говорить таким же мягким бархатным голосом и так же вкусно пахнуть, это все равно не повод.

Я абсолютно точно не хотела и не собиралась целовать Рудницкого. Это нонсенс. Просто было любопытно, как это ощущается. Его губы не были пухлыми, но казались мягкими. По характеру он был спокойный и даже холодный, но как бы он целовался? Нежно или страстно?

— Алекс? — позвал Волчонок.

Я резко подняла взгляд от его губ на взволнованные глаза. Черт. Мне срочно нужен был сон, мозг уже не работал, как надо.

— Прости, задумалась, — смущенно произнесла я, наклонив голову вниз.

Как же неловко.

— Интересно, о чем, — шепотом отозвался Герман. Не видела, но уверена, что он быстро поднял брови в этот момент.

Стоило промолчать, но показалось, что надо выкрутиться.

— О том, как обычные человеческие зубы трансформируются при обращении в клыки. Кстати, — оживилась я, — а если серьезно, как происходят обращения? — Это правда интересная тема.

Волчонок трижды быстро моргнул.

— Так, Алекс, погоди. Давай сначала ты все-таки ответишь на мой вопрос, а такие разговоры оставим на другой раз, идет?

Я склонила голову вбок. Можно подумать, был вариант не согласиться и настоять на том, чтобы он показал, как из обалденного мужчины превращается в огромную собаку.

— Тебе честно сказать, почему я здесь сижу?

— Было бы славно. Я сегодня ужасно устал и хочу спать.

Намек понят. Я тяжело вздохнула и стала водить по земле носком кеда.

— Я хотела принять душ, но Сага сказала, что у нее его нет, и отправила к тебе. Еще сказала попросить тебя сходить к Лике за одеждой. Но постучаться в дверь я не решилась, потому что боялась, что откроет кто-нибудь другой, а идти обратно домой стыдно, не хочу так сразу демонстрировать свою трусость.

— Ты точно не из трусливых, милая, — мягко сказал Герман. — Ты очень смелая девочка. Никогда не забуду, как попросил тебя остаться в доме, когда нам выпотрошенную собаку подкинули, а ты вместо этого выскочила на улицу с ножом. И имя мое на собрании отказывалась назвать, хотя тебе угрожали смертью. И Тео попыталась спасти, хотя на твоем месте многие бы убежали. Ты смелая.

Сердце забилось чаще. Это все прозвучало так чувственно… Сложно вспомнить, когда со мной последний раз кто-то, кроме него, так разговаривал. Не поверхностно. И обо мне. Приятно быть для кого-то не картонным персонажем. И приятно, когда тебя так ласково называют милой. Он впервые сказал просто “милая”. Даже Кирилл такими словами меня не называл.

— Ты… ты веришь мне, что я пыталась спасти Тео?

— Конечно, — сразу же ответил Волчонок.

— Остальные верят мальчику. Оборотни же не врут, — прозвучало слишком саркастично.

— Оборотни врут так же, как и все, — со вздохом произнес Рудницкий. — Особенно напуганный молодой парень. Ты знаешь, что оборотень должен поклясться защищать того, кто спас его жизнь? Либо пока сам не спасет, тем самым вернет долг, либо до самой смерти.

— Что-то слышала, да, — покивала я. Это было в одной из статей про оборотней, да и в книге какой-то встречалось, кажется.

— Ну вот. Не все придерживаются этих правил, но в нашей стае к этому долгу относятся серьезно. Думаю, Тео просто испугался, слишком юный.

Мне нечего было на это ответить. Злости на мальчика я все равно не держала, хотя до этого момента искренне не понимала, зачем он врал. Злости не держала, но общаться с ним не хотела. Он поступил подло и эгоистично, и юный возраст не мог его полностью оправдать. Все-таки, не такой он и маленький, уже подросток.

— Ладно, пойдем, провожу тебя в ванную, — сказал Волчонок.

Упершись ладонями в колени он поднялся на ноги и подал мне руку. Джентльмен. У него вообще были какие-то недостатки? Уж больно идеальный мужчина. И умный, и воспитанный, и красивый до невозможности. Добрый, к тому же. Заботливый. Но наполовину собака, это да.

Хотя, собаки так-то классные.

Продолжая соответствовать роли джентльмена, Герман открыл дверь, приглашая пройти внутрь.

— А проблем точно не будет? — шепотом спросила я, глядя ему в глаза. — С папой или с женой.

— У тебя или у меня?

— У обоих.

Рудницкий кивком указал на коридор.

— Иди, давай, спать хочется ужасно.

Я пожала плечами и шагнула через порог.

Дом Рудницких был просторным, хорошо обставленным и стильным. Не сильно напоминал дом Германа, но скандинавские мотивы местами тоже прослеживались. Интересно, конечно, как они в этой глуши построили такие дома. Нужна же специальная техника небось, а кругом был сплошной лес.

Хотелось провести побольше времени под горячими струями воды, расслабиться и порелаксировать, но заставлять людей ждать было бы неправильно. Припереться в такое позднее время с очередной просьбой – и так наглость с моей стороны.

Выйдя из душевой кабинки, я промокнула волосы мягким бежевым полотенцем и обмотала его вокруг груди. Сменную одежду Герман пока не дал, а надевать свою грязную не было никакого желания. Рискнув, я слегка приоткрыла дверь и шепотом позвала Волчонка.

— Герман?

Послышались шаги со стороны кухни. Полотенце прикрывало все, что надо было прикрывать, а щелка между дверью и косяком была слишком маленькой. Рудницкий вышел в коридор и резко остановился, увидев меня. То ли он все же смутился, то ли воображение разыгралось, и мне это просто показалось.

— Не дашь сменную одежду, пожалуйста?

— Да, конечно. Только Лику беспокоить уже поздно, давай я дам тебе свою, тебе же без разницы, в чем спать? А к утру принесу что-то нормальное.

Так даже лучше. Есть что-то пикантное в том, чтобы надевать одежду приятного тебе мужчины.

— Конечно. Без разницы, — ответила я.

***

От дома Рудницких до дома Саги идти всего минут пять, но Герман все равно отправился меня провожать. Фонарей в деревне не было, но на некоторых домах горели уличные лампы. Жутко, на самом деле, если осознать, что на дворе ночь, темнота непроглядная, так как период белых ночей уже закончился, а вокруг – дикий лес, и неизвестно, кто в нем водится, кто сейчас смотрит на тебя из-за деревьев. С другой стороны, может ли обычный волк, кабан или даже медведь быть страшнее оборотня?

— Герман? — позвала я.

Волчонок обернулся.

Мы шли очень медленно, еле-еле переставляли ноги. Но я-то просто с единственным комфортным человеком расставаться не хотела, а почему не спешил Рудницкий, который до этого хотел спать, непонятно.

— Мне очень неловко, что я доставляю тебе столько дискомфорта… И я правда ценю все, что ты для меня делаешь. Спасибо тебе. И извини меня за все косяки, ладно? Я постараюсь быть аккуратнее.

— Да ладно тебе, — отозвался Герман, вглядываясь в темноту. — Все в порядке. Но если тебе важно, то извинения приняты, а благодарность услышана.

Я улыбнулась. Какой же он все-таки славный.

— Ты какой-то слишком хороший. Я бы даже сказала идеальный, но прозвучит немножко…

— Как перебор?

— Да. Но все же. В чем подвох?

— Подвох? — переспросил Волчонок.

На удивление он не стал затирать про то, что никакой он не хороший, а это просто какая-то там расплата за прошлые грехи. Что за грехи-то вообще?

— Да. Понимаешь, обычно, если мужчина весь такой умный, воспитанный, сдержанный и заботливый, то он должен быть некрасивым, — начала объяснять я. — А если он при всем при этом еще и красивый, значит, точно нудный или с какими-нибудь приколами. Если и тут мимо, и он ко всему прочему еще с чувством юмора, то, не знаю… Либо маньяк, либо все-таки есть что-то мерзкое в его характере.

На улице было прохладно, по ночному небу плавали серые облака, закрывая звезды и луну. Герман дал мне спортивные штаны, свободную футболку и толстовку на молнии, я надела все, толстовку застегнула до конца и накинула капюшон, но все равно было зябко, еще и волосы мокрые после душа.

— Заботливый маньяк? Так бывает?

— Я думаю, да. Он может быть заботливым в семье, но убивать незнакомых людей, например.

Кажется, такие истории в тру-крайме мне встречались. Не самый любимый жанр, вымышленные чудовища все-таки нравились больше, чем реальные, но иногда поглядывала.

— Так я маньяк? Или я нудный? Или с приколами? — поинтересовался Герман.

— Это я у тебя должна спросить. Ты точно не нудный, но вдруг все-таки маньяк?

— Угадала. Я маньяк. Что будешь делать?

Этим вопросом он поставил в тупик.

— Да ничего, — ответила я, немного подумав. — Мне уже плевать. Меня уже ничем не удивишь.

— То, что я оборотень – не считается приколом? Или мерзкой чертой характера?

— Думаю, мы можем отнести это к приколам.

— Отлично.

Хотелось еще о чем-нибудь с ним поговорить, но мы были уже слишком близко к дому Саги, да и в сон клонило страшно. Свет у бабушки не горел, как и в большинстве других домов.

— А у тебя папа дома сейчас был? — вдруг вспомнила я то, о чем хотела спросить.

— Он спал уже. Да.

— А Фрейя?

— Почему она тебя интересует?

— Да нет, это я так… Просто.

Мы подошли к крыльцу. Снова пожелали друг другу спокойной ночи, и я хотела еще пару минут постоять на улице, послушать звуки природы, подышать свежим воздухом, но, по всей видимости, Герман не собирался уходить, пока не зайду внутрь, а задерживать его было неправильно.

Тихонько, чтобы не разбудить Сагу, я поднялась по лестнице в свою комнату. Паук Гоша сидел на том же месте.

Глава 28

На следующее утро в коридоре на скамейке лежала стопка аккуратно сложенной женской одежды. Джинсы оказались велики и спадали с талии, но Сага дала кусок толстой веревки, я протянула ее в шлевки и затянула, фиксируя штаны на нужном месте. Очень аутентичная замена ремня. Хотя здешние жители, если судить по дому Рудницких, были весьма современными. Обычная черная футболка села хорошо, немного свободно, и еще мне одолжили теплый вязаный свитер, очень красивый и качественный, с интересным узором, но пока он не понадобился. За ночь носки, которые я постирала в раковине, успели высохнуть. Жаль, что никаких своих вещей почти не было, зубная щетка точно пригодилась бы, а то чистить зубы пальцем и пастой – не особо эффективно. Еще пригодилось бы побольше сменной одежды, всякие средства для умывания и кожи, книжка и скетчбук с карандашом и ластиком.

Завтракали мы с Сагой в тишине, она приготовила овсяную кашу, слишком человеческое блюдо для оборотней, и заварила чай. Я не любила овсянку, но крутить носом было бы неуместно, а отказаться от еды – тоже плохой вариант.

— Раз я тут живу, может, могла бы помочь с готовкой? Или нужно в доме убраться? — предложила я, закончив с кашей. Она оказалась не такой уж и гадкой, бабушка добавила туда мед, яблоко и корицу.

— Ты сейчас в гостях, это лишнее, — ровным голосом ответила Сага, не взглянув на меня.

— А если выйдет так, что я тут задержусь?

— Если мне нужна будет твоя помощь, я скажу тебе. Поверь, насыпать в кастрюлю лишний стакан крупы – не трудность. — Она призадумалась. — Хотя... с картошкой на суп можешь помочь, ее почистить надо, а у меня с утра пясти ноют.

Запястья? Пясти у собак же… Забавно.

— Да, конечно, — кивнула я.

— В сарае мешок, оттуда набери тогда.

— Хорошо.

Часов до четырех я помогала шаманке по хозяйству. На чистке картофеля все не закончилось, я осталась на кухне, нарезала мясо, вроде как, тоже свиное, бегала мыть посуду и выполняла всякие мелкие поручения. Проводить время с Сагой было комфортно, она рассказала про свойства трав, хранившихся в доме в больших количествах и разнообразии, порасспрашивала меня о моей семье и о жизни, не касаясь при этом Германа. То ли ей было неинтересно слушать про него, то ли она и так все знала. Приятно, что бабушка не смотрела свысока и не относилась ко мне настороженно, как к чужачке. Неизвестно, конечно, что она думала, но ничего такого точно не демонстрировала, общалась, как со своей.

— Да, нелегкая у тебя судьба, — покачав головой из стороны в сторону, сказала Сага.

Накрыв кастрюлю крышкой, она взглянула на меня. Вот у кого взгляд был даже глубже и проницательней, чем у Германа.

— У других людей и хуже бывает. До пятнадцати лет все вообще идеально было, потом уже... — я замолчала, не став продолжать мысль. Глаза уперлись в пол. — Да и в конечном итоге все закончилось хорошо, благодаря…

Не стоило лишний раз акцентировать внимание на помощи Рудницкого, но старушка и так все поняла.

— Благодаря Герману, — договорила она за меня.

— Да. У меня было счастливое детство, счастливая юность, затем шел тяжелый период, из которого мне помогли выбраться таким образом, о котором многие и не мечтают. Я не имею права жаловаться.

Подойдя к раковине, я стала мыть оставшуюся посуду.

— Всегда есть те, кому сейчас лучше. И всегда есть те, кому сейчас хуже, — произнесла шаманка. — Неважно, есть ли тот, у кого боль больнее твоей. Ты имеешь право на чувства. Потерять отца и мать, остаться совсем одной... это тяжело.

Я грустно усмехнулась, продолжая тереть тарелку губкой.

— Вы говорите, как говорят психологи. Они тоже учат не обесценивать свои переживания, грусть и все такое.

— Психологи? Психо-логи, — повторила Сага, разделив слово на корни. — У вас есть ученые, изучающие человеческую душу? — судя по голосу, она была крайне удивлена.

“Психо” с древнегреческого – душа, а “логос” – учение. При прямом переводе получается, что психология – наука о душе. Забавно, Шаманка решила, что и на практике оно так.

— Нет-нет, — улыбнулась я, — психологи – это те, кто изучают или работают с человеческой психикой и всякими психическими процессами. Простыми словами, они занимаются человеческим мышлением, поведением и все в таком духе. Часто к психологам обращаются люди, чтобы разобраться со своими проблемами или травмами. Не физическими травмами. Моральными.

Сага понимающе покивала.

— То есть, вы приходите к другим людям, рассказываете о своей проблеме и они помогают ее решить? Как? Откуда они знают, как лучше поступить?

Оказывается, иногда очень сложно объяснить простые и понятные тебе вещи человеку, который с ними не сталкивался. Я шумно выдохнула, пытаясь нормально сформулировать мысль.

— Понимаете, они не дают советы, только какие-то рекомендации иногда. Человек рассказывает психологу о том, что его беспокоит, что ему не нравится в себе или в своей жизни, делится переживаниями. Психолог, знающий, как устроен и как работает человеческий мозг, человеческая психика, внимательно слушает, задает вопросы. Он помогает человеку разобраться во всем, разложить все по полочкам. Разбирает проблему на составляющие и подталкивает человека к наиболее подходящему ему решению.

Бабушка внимательно слушала мои объяснения, даже немного прищурилась, а когда я договорила, снова понимающе покивала.

— Вот оно как, — она сжала губы и приподняла брови. — Хорошая профессия. Полезная.

— Это точно. Сейчас психологов много, это здорово. Но, к сожалению, не все специалисты хорошие. Вы жили среди людей когда-нибудь?

— Нет, не доводилось.

— Всю жизнь в этой стае живете?

— Можно и так сказать, — криво улыбнулась Сага.

Закончив с делами, старушка хотела отправиться отдыхать в комнату. Я же, не зная, чем себя занять, присела на край скамейки. Бабушка уже открыла дверь в дом и переступила через порог, но вдруг остановилась.

— Что будешь делать? — поинтересовалась она, обернувшись на меня.

Я пожала плечами.

— Не знаю пока. У Вас есть какие-нибудь книги на моем языке?

— Да книг то полно... — задумчиво произнесла шаманка. — Может, тебе стоит прогуляться?

— Прогуляться? — Я грустно усмехнулась. — Не думаю, что меня будут рады видеть лишний раз.

— Сходи к Лике. Она хорошая девушка, не станет рычать.

Лика дала мне одежду, она же, если память не изменяла, делала браслеты. Интересно было бы с ней познакомиться, но стала бы она общаться со мной? Так не хотелось испытывать на себе негатив и снова окунуться в чувство, что ты лишняя, нежеланный гость. С другой стороны, неизвестно, сколько здесь жить, стоило попытаться наладить контакт еще с кем-то.

Сага рассказала, где находится дом Лики, и я пошла к ней.

На улице кипела жизнь. Оборотни в человеческом обличье занимались обычными человеческими делами. Кто-то косил траву, кто-то тренировался, один из мужчин, сидя на ступеньках, чистил ружье, молодая женщина развешивала на веревках постиранное белье. Так странно, эти существа были другими, не являлись настоящими людьми, но выглядели точно также и вели абсолютно такой же быт. Почему тогда они жили отдельно от нас? Просто приятней находиться в кругу своих?

Никто ничего мне не говорил, когда проходила мимо, но многие поглядывали: одни с интересом, другие с настороженностью, третьи с презрением, а четвертые – равнодушно. Быть белой вороной неприятно, так что я ускорила шаг.

Сердце быстро колотилось в груди, когда я постучалась в дом Лики. Давно не чувствовала себя настолько неуютно и неловко. Лицо скривилось. И как только угораздило вляпаться во все это?

Дверь открыла девушка чуть старше меня. Высокая, подтянутая, с большими карими глазами и густыми каштановыми волосами, собранными в хвост. На ней была надета белая майка, открывающая крепкие руки, и болотного цвета шорты.

— Эм, привет, — произнесла я, неловко подняв ладонь.

— Привет, — непонимающе ответила девушка, затем опустили взгляд на джинсы, и ее лицо тут же прояснилось. — А, ты, должно быть, Алексия?

— А ты Лика?

— Да, — она сделала шаг в сторону, — проходи.

И снова обычный, уютный, человеческий дом. Среднестатистическая дача среднестатистического семейного человека с неплохим доходом. За небольшим исключением. Одну из стен широкого коридора украшало множество разноцветных ловцов снов – от маленьких до огромных.

— Вау, красота, — сказал я, разглядывая ловцы, — ты их сделала?

— Ага, — спокойно отозвалась Лика. — Проходи туда, в гостиную.

На длинном диване, застеленным темно-зеленым покрывалом, сидела еще одна девушка.

— Алексия, это Виктория. Виктория – Алексия, подруга Германа.

Добавление про Германа немного смутило, но вида я не подала, просто улыбнулась новой знакомой.

— Привет.

— Привет, — негромко ответила Виктория, скромно улыбнувшись в ответ.

На вид ей было меньше двадцати. Худенькая, очень симпатичная девушка с длинными прямыми русыми волосами, напоминала милого бельчонка из мультика. При моем появлении она немного съежилась, будто почувствовала себя неуютно. Отлично, нас теперь двое.

— Мне нравится твоя рубашка, — сказала я, кивнув на клетчатую рубашку девушки, надетую поверх футболки.

Попытка проявить дружелюбие, но замечание было искренним.

— Спасибо, — снова улыбнулась Бельчонок.

Она что-то плела. Лика проследила за моим взглядом и сказала:

— Мы делаем браслеты-обереги, присоединишься?

Звучало заманчиво, но я как-то растерялась.

— Э... ну я, вы знаете, наверное... я человек, а это что-то магическое, нет?

Виктория подняла на меня заинтересованный взгляд и слегка нахмурилась. Не знала, кто я? Неужели в стае были те, кто не знал, что к ним попал человек?

— Не имеет значения, кто ты. Важно, что ты вкладываешь в свое изделие. Я могу тебя научить, если хочешь. Присаживайся, сейчас все принесу.

Девушка убежала в соседнюю комнату, а я опустилась на другой конец дивана. Бельчонок подняла на меня глаза и, когда наши взгляды пересеклись, неловко поджала губы. Я также неловко попыталась улыбнуться. Виктория по первому впечатлению казалась приятным человеком, можно было бы попробовать с ней сблизиться. Для этого стоило хотя бы заговорить, но знать бы еще, что сказать…

— Ты тоже браслет делаешь? — спросила я.

Тупой вопрос. Очевидно же. Но больше ничего в голову не пришло.

— Да. Бэсеску учит меня делать разные обереги, — она неуверенно протянула ко мне руку с наполовину сплетенной голубо-серой фенечкой из тонких шнурков.

— Красиво получается. Бэсеску – это?..

— Лика.

— А. Это какое-то прозвище? — сведя брови, уточнила я. — Или звание?

Виктория улыбнулась.

— Нет, это просто фамилия. Лику часто зовут по фамилии. Так прижилось.

Лика вернулась в комнату с двумя чемоданчиками. Сев между нами, она положила один рядом, а второй, который побольше, на колени.

— Ты хочешь из бусин или из шнурочков сделать?

— Из шнурочков.

Девушка кивнула и переложила чемоданчик с колен на подоконник за диваном, затем открыла второй. Там лежало много мотков тонких шнурков разного цвета, они глянцево блестели, как кожаные.

— Для себя будешь делать или для кого-то?

— Для кого-то, — не задумываясь, ответила я.

Перед глазами сразу же всплыл Герман. Хотелось сделать для него, но не факт, что все же решилась бы потом отдать свою поделку. Это как-то по-детски и глупо. Лика делала их, наверняка вкладывая волчью магию, а я что сделаю? Фенечку, как в средней школе?

— Хорошо. Тогда подумай об этом человеке и попробуй почувствовать, какие цвета ему подойдут, — Бэсеску протянула мне чемоданчик.

Рука сразу же потянулась к черному шнурку, таинственному и красивому. Затем взяла моток спокойного и уютного бледно-кофейного цвета, а потом взгляд упал на теплый светло-бежевый.

— Отлично, — одобрительно сказала Лика, отставляя остальные шнурочки в сторону. — Вот ножницы, отрежь по два кусочка двух цветов и четыре кусочка одного цвета.

— А какой длины?

— Обмотай три раза вокруг запястья, так точно не прогадаешь.

Я сделала, как сказала девушка.

— Что дальше?

— Оставь вот столько, — она показала длину пальцами, — на завязки и свяжи все шнурки в узел, но сначала сложи одинаковые цвета вместе или, если хочешь, можешь по-другому их разложить

Лика повернулась к Виктории и негромко что-то ей сказала, указывая пальцем на браслет.

— Готово.

— Хорошо, вот, зажми за обложку над узлом, — Бэсеску дала мне книжку с рецептами и большой канцелярский зажим. — Сейчас покажу, как плести, но самое главное, — она подняла указательный палец вверх, внимательно глядя в глаза, — это то, что ты вкладываешь в плетение. Ты должна думать о человеке, для которого делаешь, и думать о том, что этот браслет будет для него нести. Почувствуй свое желание и вложи его в плетение. Представь, как благие намерения просачиваются через кончики пальцев и запутываются между шнурками.

Я кивнула. Появилось волнение, как перед каким-то ответственным делом.

Лика взяла четыре разноцветных отрезка, закрепила их и подвинулась ближе ко мне.

— Смотри, у меня по одному шнурку, но ты бери по два. Скрести между собой средние, правый над левым, — она показала на своих, — теперь заведи вот этот под низ крайнего, а вот этот наверх. А вот эти снова перекрести.

По-началу показалось сложно, с первого раза запомнить не получилось.

— Покажи еще раз, пожалуйста.

— Давай лучше сразу на твоих.

Придвинувшись еще ближе, она стала смотреть, как я неуверенно беру средние шнурки.

— Скрещивай. Правый над левым. А теперь заводи этот вниз.

Через пару минут я разобралась и вскоре приноровилась, пальцы стали двигаться быстрее, из шнурков начал вырисовываться красивый узор. Повисла комфортная тишина, каждая молча занималась своим браслетом, никто не разговаривал. Сосредоточившись на плетении, я закусила нижнюю губу. Переплетая шнурки, представляла, как и сказала Лика, словно из пальцев исходят теплые благие намерения, застревая в необычной косичке.

— У тебя отлично получается, молодец, — одобрительно произнесла Бэсеску, взглянув на браслет. — И видно, что с душой делаешь. Если захочешь, чтобы связь с тобой была, завяжи на запястье того, кому подаришь, сама.

Это точно было бы лишним. Перебор. Я не собиралась повязывать его Герману, пусть лучше сам.

— Хорошо, спасибо. Лик, а бусины для других браслетов тоже ты делаешь?

— Ага, — отозвалась девушка, — склонившись над своей фенечкой. — Вырезаю из кусочков дерева, полирую, наношу руны и покрываю специальным лаком. Могу и этому научить.

— Она для всей стаи делает, — добавила Виктория. — Браслеты, подвески.

— И для ритуалов всё я делаю, и амулеты. Всё.

— Ты тоже шаманка, как Сага? — поинтересовалась я.

Бэсеску усмехнулась.

— Нет, что ты. Я не шаманка. Но я двоюродная внучка Саги, меня обучили этому ремеслу, уже девять лет занимаюсь.

Если Лика – двоюродная внучка Саги, значит, у шаманки есть брат или сестра. Или были. Бабушка про свою семью пока ничего не рассказывала, только про предков, а было бы интересно узнать больше о ней. Вообще много чего хотелось узнать, но расспрашивать боялась, это могло быть невежливо, неправильно и вообще недозволительно.

— Девять лет? Солидный стаж. С юного возраста делаешь, получается?

— С пятнадцати. Сейчас мне двадцать четыре. — Лика подняла на меня глаза. — А тебе сколько?

— Двадцать два недавно исполнилось. — Я повернулась к Виктории, — а тебе?

— Девятнадцать, — ответила та.

Зря опасалась сюда идти. Спасибо бабушке Саге, что направила. Девушки оказались очень милыми и дружелюбными, отнеслись ко мне совершенно спокойно, предложили браслеты поплести. Это мило. А могла бы сейчас сидеть в одиночестве, пялиться в стену и думать, как мне тут неуютно и грустно одной. Все-таки, иногда есть смысл делать первые шаги, проявлять инициативу в общении и пробовать находить новых друзей. Если бы девчонки отнеслись ко мне с негативом, то ничего бы страшного не случилось, все равно половина стаи косо смотрит, вернулась бы к Саге и все. Ничего бы не потеряла. А вот если бы пошла на поводу у страха и неуверенности, то потеряла бы возможность хорошо провести время и возможность завести здесь подруг.

— Почему вы меня не ненавидите? — я посмотрела на Лику и Викторию. Было бы забавно, если бы на самом деле они меня тоже ненавидели и просто скрывали это. Но нет, вряд ли. Ненависть не скрыть, ее по глазам всегда видно.

Обе девушки непонимающе нахмурились.

— Почему мы должны? — спросила Лика.

— Я не знаю, но…

Она устало вздохнула.

— Слушай, мир – не злой. Не все в мире против тебя.

Виктория выглядела заинтересованной и не сводила с меня внимательного взгляда, даже чуть прищурилась.

— Я и не говорю про мир, я говорю про стаю. Если бы за твое убийство голосовали на собрании, ты бы поняла, почему я спрашиваю.

— Там была вся стая?

— Нет, несколько человек. То есть, вервольфов.

— Все проголосовали за убийство?

— Половина.

— Половина из этих нескольких волков – разве это вся стая?

— Резонно.

Показалось, что Бельчонок тоже хотела что-то сказать, но в последний момент передумала. Склонившись над фенечкой, она продолжила плетение.

— Ты же была студенткой Германа, да? — поинтересовалась Лика, не отрываясь от работы.

Ее пальцы двигались быстро и ловко, браслет, видневшийся из ее рук, рос на глазах и был идеально ровный. Сразу видно – опыт.

— Да, — неуверенно ответила я.

Не самая удачная тема, потому что неясно, что можно было рассказывать о Рудницком, а что не следовало бы.

— Повезло тебе, — мягко улыбнулась девушка и взглянула на меня. — Он очень хороший учитель. Одно удовольствие учиться у него, как мне кажется.

— Ты тоже была его студенткой? В человеческом университете?

— Нет, я не училась среди людей. Герман нам тоже преподавал, но потом уехал. Сейчас наконец-то вернулся, надеюсь, навсегда.

Виктория бросила на нас быстрый настороженный взгляд.

— У вас здесь есть учебные заведения? — удивилась я.

— А как же! — вскинула брови Лика. — Мало кто из нас учится среди людей, только те, кто потом хочет с вами работать. Остальные ходят в обычную школу, — стала рассказывать она, — у нас школа в самом крайнем доме в правой части деревни. Большой такой дом, с синей крышей, видела небось? — Я отрицательно покачала головой. — Ну, увидишь еще. У нас есть женщина, Надья, она учит щенков, а Герман и Андрей учат тех, кто постарше. Но это именно учителя, есть и другие члены стаи, кто работает в школе, но обычно они обучают только языкам.

— Какие языки вы учите?

— Русский, румынский, шведский, английский и латынь.

— Ого, ничего себе. А почему именно эти?

Меня поразило, что вервольфы знают столько разных языков. Человеческих. Непонятно только, для чего. Где они вообще их используют, если большинство живет в изолированных стаях в лесу?

— У нас члены стаи происходят из этих стран, а латынь... не знаю, почти все оборотни и кровососы понимают латынь. Но это не везде так, — уточнила Бэсеску, — многие вервольфы и одного человеческого не знают, если живут в волчьем обличье, а кто-то знает только тот, на котором говорят на территории их обитания. Просто мы... — она покачала корпусом из стороны в сторону, — что-то вроде продвинутых и современных оборотней, очень очеловеченные.

— И каких оборотней больше? В мире. Очеловеченных или тех, кто ближе к волкам?

— Не знаю. Сложно сказать. Оборотней в целом мало. Лучше у кого-то из старших спроси, они больше знают.

Я стала дальше расспрашивать Лику про образование оборотней, это было очень интересно. Оказалось, что, по крайней мере в их стае, вервольфы точно также изучают математику, умеют читать, писать и говорить на нескольких языках, изучают естествознание, а еще обучаются всяким волчьим штучкам. Не то чтобы прежде я задумалась о том, где и как учатся оборотни, и учатся ли вообще, как минимум, потому что даже не знала об их существовании, но информация о наличии у них обычных школ очень удивила. Это как-то неожиданно. Как-то очень по-человечески.

— Ты чем вообще любишь заниматься? Какое у тебя дело жизни? — спросила Лика.

Я пожала плечами.

— У меня нет дела жизни. Я выучилась на юриста, но уже не хочу работать по профессии.

— А кем хочешь?

— Не знаю.

— Как так? — нахмурилась девушка. — Есть же что-то, что тебе нравится?

— Рисовать люблю. Читать, — ответила я. — Но из этого профессию не сделаешь.

— Ты же можешь рисовать картины и продавать их на заказ, — неожиданно произнесла Виктория. Все время до этого она лишь молча слушала наш разговор.

— Да, но... У меня не тот уровень навыка, и где покупателей искать, не знаю.

— Так развивай навык, раз тебе это дело нравится, — судя по голосу, Лика вообще меня не понимала, для нее мои слова казались странными, — а покупатели сами найдутся, если будешь достойные работы делать.

Эх, было бы все так просто. Но спорить я не стала, слегка улыбнулась, кивнула и бросила неуверенное “ну да”.

С девчонками я просидела до вечера, ушла от Лики только часов в семь, когда вернулись ее родители. Они никак не прокомментировали мое присутствие вслух, но их взгляд был красноречивее любых слов. Кажется, они не особо обрадовались, что я провожу время с их дочерью. Виктория тоже убежала, так что, поблагодарив Бэсеску за одолженную одежду – о чем сначала забыла, и за урок изготовления браслетов, я отправилась домой. Бродить одной по деревне было бы не очень хорошей идеей, не хотелось портить приятное впечатление от общения с новыми знакомыми презрением других оборотней.

Поднявшись по ступенькам, я вошла в коридор временного дома. Сага снова проводила время на кухне, она заваривала чай, смешивая в чайничке разные травы. В глубине души очень хотелось увидеть Германа, пообщаться с ним, хотя бы немного, но я бы не посмела снова заявиться в гости. И вообще, это было странное желание, которое точно неправильно испытывать. Хотеть увидеть. Поговорить. Скучать по нему. Это абсолютно неправильно и глупо. Или вполне логично? Да черт его знает, но на всякий случай такие мысли из головы следовало выкинуть.

Шаманка поймала мой взгляд и внимательно всмотрелась в него. Стало неуютно.

— Как провела время? — спросила она.

— Отлично! — ответила я. — Спасибо Вам большое. Познакомилась с Ликой и Викторией, очень хорошие девушки, милые. Лика сказала, она Ваша двоюродная внучка?

— Да, — покивала бабушка. — Она внучка родного брата моего мужа. Но они оба уже умерли.

— Оу, мне жаль…

Сага махнула рукой.

— Оставь. Смерть – обычная вещь. Естественная. Да и давно это было, все раны уже заросли.

Я запрещала себе лишний раз вспоминать о папе, но мне по прежнему снилось в кошмарах то, что с ним случилось. И я скучала. И по маме тоже. Хотелось верить, что эти раны тоже зарастут.

— Вот, возьми, — шаманка дала мне небольшую стеклянную баночку с чем-то, похожим мед. — Отнеси Герману.

— Герману? — удивилась я. — Сейчас? Это срочно?

— А в чем дело?

В том, что ночь еще не наступила, а мне меньше всего на свете хотелось пересекаться с его отцом и злобной женой. Почему никто не помнил о том, что они буквально пожелали моей смерти? Неужели для оборотней смерть – это и правда мелочь?

— Аластор не будет рад меня видеть.

— Он ничего тебе не сделает. Ступай давай.

Отказать я не могла. Пошла к Рудницким.

***

Из дома Германа выскочила Виктория, бросив на меня мимолетный взгляд, она убежала вглубь деревни. Странно это. Я сегодня сказала что-то лишнее о нем, и она решила рассказать? Так вроде же ничего такого не было…

Подойдя к двери, я сначала глубоко вдохнула, медленно выдохнула и только потом постучалась. Герман открыл практически сразу.

— Привет, — сказал он.

Волчонок не был рад моему приходу, но и не злился, недовольство его лицо не выражало, что уже хорошо. Не хотелось навязываться, или чтобы мои действия выглядели так, будто навязываюсь. Поэтому сразу протянула ему банку:

— Привет, это бабушка Сага попросила тебе передать.

Рудницкий взял предполагаемый мед и покрутил его в руке.

— Что это?

— Не знаю, но похоже на мед. Она попросила сейчас отнести, вот я и пришла.

Он хмыкнул.

— Для отца, должно быть. Ладно, спасибо.

— Ну, я пойду, — я уже хотела развернуться и исчезнуть из его поля зрения, но Герман меня остановил.

— Хочешь зайти? — Увидев мое замешательство, он быстро добавил, — отца нет. Никого нет.

Внутренний голос разума подсказывал, что лучше все-таки убраться, но, черт... Рудницкий же сам предложил.

Неловко кивнув, я сделала шаг внутрь. Герман пригласил пройти на кухню, та оказалась еще больше и роскошней, чем в его доме, и налил чаю. Вспомнились уютные тихие вечера, когда он заканчивал с работой, выходил из кабинета, и мы вместе ужинали, болтая о разной неважной ерунде.

— Красиво у вас, — сказала я, разглядывая просторную кухню в светлых тонах. Мы сидели за огромным деревянным столом, стоящим четко посередине. Внимание привлекла высокая глиняная ваза с длинными сухими колосьями. — Милая вазочка.

— Спасибо, — равнодушно отозвался Рудницкий.

— Могу я спросить про Ночь?

Он понял не сразу, но когда осознал, что речь о коте, то оживился.

— Да, сестра заходила, покормила его, воду свежую налила, погладила. Он в порядке, не беспокойся.

От души отлегло. С малышом все было хорошо.

— Спасибо вам обоим, — улыбнулась я.

— Никаких проблем, — ответил Герман. — Кстати, я и пара ребят на днях поедем в город. Если хочешь взять из квартиры какие-то вещи, то можешь поехать с нами.

— Да, хочу, спасибо.

Это была отличная новость. Только утром об этом думала.

— Кота, наверное, лучше пока оставь там, безопасней, сестра будет заходить к нему каждый день, но если твое пребывание здесь затянется, то, думаю, сможешь забрать его сюда. Тем не менее, я все же рассчитываю, что кровососа мы поймаем в скором времени, и ты сможешь уехать.

Я скучала по Ночи, но везти его в лес к оборотням не особо хотелось, как сказал Герман, это не казалось безопасным.

— А для твоей сестры это не будет сложно?

Прикрыв глаза, он помотал головой.

— Хорошо. Спасибо вам большое. Я никогда не смогу отплатить тебе за всю твою помощь…

— Да перестань, — отмахнулся Рудницкий. — Уже много раз это обсуждали.

Я пожала плечами и сделала несколько глотков теплого ароматного напитка. Чувствовался вкус сосны и крапивы.

— А аконит вы не выращиваете?

Волчонок сначала спокойно глянул на меня и приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но, увидев мою ухмылку, закатил глаза. Естественно я знала, что это растение может отравить оборотней.

— Ага, в каждом дворе выращиваем. Кстати, не хочешь жареных мухоморов? Сегодня утром приготовил.

В ответ я тоже закатила глаза, постаравшись передать его мимику. Рудницкий усмехнулся.

— Как ты тут? Очень тяжело? — мягко спросил он, меняя тему.

— Нет, все хорошо. Сегодня помогала Саге готовить суп, а потом она отправила меня в гости к Лике, там еще Виктория была. Хорошие девочки, мы пообщались немного, Лика про вашу школу рассказала.

Волчонок искренне и тепло улыбнулся.

— Я рад.

— А ты тоже миллион языков знаешь?

— Нет, но два в совершенстве, два на среднем уровне и один... понимаю.

— Круто, ты не рассказывал никогда.

Как и о многом другом, впрочем.

— Про языки ты и не спрашивала, — парировал Герман.

Сама собой придумалась шутка о его владении языком, но я тут же нахмурилась и качнула головой, прогоняя эти дурацкие мысли прочь. Ну вот с какого момента и почему мой мозг стал ставить Германа и поцелуи в один контекст?

— Ты чего? — спросил он, заметив странное поведение.

— Нет, ничего. Как у тебя дела?

— Да тоже приемлемо, спасибо. Только не задавай мне сегодня серьезные вопросы, на которые мне будет сложно ответить или на которые я не смогу ответить, ладно? Я очень устал. Правда.

Я понимающе моргнула, слегка кивнув. Вопросов, конечно, накопилось очень много, но заваливать ими Германа ни сейчас, ни когда-либо не было бы правильно. Он не был обязан мне что-то рассказывать. Но одну вещь все-таки хотелось узнать, чтобы не надумывать себе лишнего. Я решила зайти издалека, вернувшись к прошлой теме.

— И Лика, и Виктория кажутся славными девушками. Лика со мной общалась спокойно, будто мы давно знакомы, а Виктория то ли скромная очень, то ли все-таки не доверяет.

Герман остался абсолютно спокоен. Отпив чая, он ответил:

— Да, они обе и правда славные. Вик очень милая девочка, хорошая, но закрытая и немного зажатая, уверенности в себе не хватает. У нее родители строгие, я бы сказал, консервативные. Отсюда много проблем.

Я надеялась, что Волчонок сам скажет, зачем она приходила к нему. Сохранив паузу, понадеялась, что он продолжит свой рассказ, но Рудницкий молчал. Поднеся чашку к губам, выразительно на меня глянул и ухмыльнулся.

— Да ладно, давай, спроси, — сказал он, сделав глоток.

Иногда казалось, что Герман все-таки читает мысли.

Тоже потянувшись к чаю, я притворилась, что не понимаю, о чем речь.

— М?

— Алексия, солнце моё, я знаю, что ты видела, как Виктория вышла из моего дома. Ты вошла практически следом. И наверняка тебе интересно, зачем она приходила.

“Солнце мое” было сказано иронично, но из уст Германа это все равно прозвучало так, что дыхание на одну долю секунды сбилось со спокойного ритма.

И его проницательность порой убивала. Я тоже имела право на секреты и недоговаривание, а он читал меня, как открытую книгу. Хотелось верить, что хотя бы не подумал, что ревную. Не в этом же дело.

— Просто предположила, что она что-то сказала обо мне. Испугалась, что сделала что-то не так или ляпнула лишнего.

Герман отрицательно покачал головой.

— Нет, о тебе вообще речи не шло. Она за советом приходила. Родители не отпускают на концерт.

— На какой концерт?

— Не знаю, на какой. Какая-то человеческая группа. Вик очень хочет поехать, а вот ее отец не хочет, чтобы она проводила время среди людей.

— Так сильно не любит людей? — я приподняла брови.

— Да нет... — нахмурился Волчонок, — просто волнуется за нее, во-первых, а, во-вторых, как уже сказал, ее родители консервативные, старая школа, считают, что нашим следует общаться только с нашими. — Он пожал плечами, — тут и из-за ее личной жизни в стае драмы вечно происходят. Ей одну партию присмотрели, а она с другим встречается, вот только отец выбор не одобряет. И это еще мягко сказано. Но я тебе этого не рассказывал, — подняв указательный палец, добавил Герман. Захотелось улыбнуться, но сдержалась. Просто стало очень приятно, что он поделился со мной чем-то таким. Приятно общаться, как друзья.

— А почему отец ее выбор не одобряет? — спросила я. — Она с человеком встречается?

— Нет, — тут же ответил Рудницкий. — Это вообще нонсенс, такое у нас непозволительно, даже у неконсервативных. Просто он сильно старше ее и живет в соседней стае. Мы с ними в дружеских отношениях, но тем не менее родители выбор не одобряют. В первую очередь, из-за его возраста.

— Да, сложная ситуация... А какой она совет у тебя просила? Ну, если не секрет, конечно.

— Вик же знает, что я среди людей жил, вот и спросила, что можно сказать отцу, чтобы отпустил ее на этот концерт.

— И что ты посоветовал?

— Сказал, что поговорю с ним.

Мы поболтали еще немного, и я стала собираться домой, так как Рудницкий намекнул на скорое возвращение отца. Встав из-за стола, внезапно для самой себя приняла импульсивное решение и достала из кармана джинс браслет, который сплела у Лики.

— Вот, это тебе, — я протянула его Рудницкому, — у Лики сегодня сделала. Не знаю, сработает ли магия, если это плел человек, но, по идее, он должен быть оберегом, защищать, приносить удачу и все такое.

Кровь прилила к щекам, и на них наверняка вспыхнул предательский румянец. Договорив, я поняла, что все-таки зря это сделала, зря отдала браслет. Неуместно это. Глупо.

Но Герман, кажется, думал иначе. Он слегка улыбнулся и забрал подарок с моей ладони, покрутил его, порассматривал, потом поднял взгляд на меня. В его глазах плескалось тепло.

— Это очень мило, спасибо, Алексия.

Смущение накрыло с головой, но такая его реакция была очень приятной. Ему понравилось.

Волчонок приложил браслет к запястью.

— Не поможешь завязать? Неудобно одной рукой.

“Если захочешь, чтобы связь с тобой была, завяжи на запястье того, кому подаришь, сама”, — вспомнились слова Лики. Я замешкалась, не знала, что делать, но в итоге кивнула и подошла ближе к Герману. Пока делала узелки на завязках, чуть не сгорела от неловкости и новой волны смущения. Пальцы слегка дрожали. Закончив, отошла на пару шагов назад прежде, чем подняла на него взгляд. Боялась. Чего-то.

— Спасибо, — сказал Герман.

— Пожалуйста.

Зрительный контакт затянулся.

— Если не хочешь встречи с Аластором, то тебе лучше идти.

— Да. Спасибо за чай. Пока.

Щеки все еще пылали. Черт, да что за ерунда со мной происходила?

— Проводить тебя?

— Нет, не надо, еще не поздно.

— Хорошо.

Домой я шагала, не обращая никакого внимания на окружающих, плевать было на них, пусть глазеют, если хотят. Меня беспокоили собственные нездоровые реакции на Рудницкого. Я прекрасно понимала, на что это все похоже, и ужасно этого боялась. Неуместные... чувства могли все усложнить и испортить, а я этого совершенно не хотела. Нужно было что-то с этим делать. Срочно.

Глава 29

Выйдя из дома Саги, я направилась к Герману. Он сказал, что в город мы поедем сегодня в одиннадцать, на часах натикало уже одиннадцать тридцать, но никто за мной не зашел. Погода была ясная, очень теплая, солнышко стояло высоко в небе и лишь изредка пряталось за большими пушистыми облаками. Настроение соответствовало погоде, я очень радовалась возможности увидеться с Ночью и взять все необходимые вещи из квартиры. Было бы здорово, если бы в город мы поехали с Рудницким вдвоем – это отличная возможность спокойно и расслабленно поболтать, но он сказал, что поедет кто-то еще. Оставалось надеяться, что эти “кто-то” – хотя бы не его отец, жена или Ирина. Или хотя бы просто не его жена. Слова Саги о том, что с ней у нас скорее всего будут проблемы, не шли из головы. Да и сама по себе не нравилась мне эта волчица, и это абсолютно точно было взаимно. Дорога предстояла длинная, долгая, полный отстой – провести столько времени в маленькой металлической коробочке с тем, с кем вы друг друга недолюбливаете. И Герман бы нервничал наверняка.

Мне навстречу шла взрослая женщина с тазом крупных бело-зеленых яблок. В теле тут же возникло напряжение, захотелось сжаться, чтобы меня не заметили, и свернуть куда-нибудь с дорожки. Мы уже почти поравнялись, как вдруг она нечаянно оступилась и, чуть не упав сама, уронила тазик, яблочки рассыпались. Присев на корточки я стала помогать их собирать.

— Спасибо, — с легкой улыбкой сказала женщина.

Я молча улыбнулась в ответ, удивленная ее спокойному отношению.

Когда мы закончили с возвращением всех беглецов на прежнее место, волчица протянула одно большое яблоко мне:

— Угощайся, — предложила она и встала на ноги, поудобней ухватив тазик.

— Спасибо, — растерянно поблагодарила я, поднимаясь следом.

— А как тебя зовут? — волчица прищурилась, в уголках темно-карих глаз появились морщинки. — Что-то я тебя не узнаю.

Так вот почему не было косого взгляда. Меня просто не узнали.

— Алексия, я…

— Ах, Алексия, — она закивала головой, — студентка Германа.

— Угу.

— Понятно, ну ладно, спасибо за помощь, Алексия, — снова слегка улыбнулась женщина, и зашагала дальше.

Обернувшись, я глянула ей в след. И все-таки, никакого негатива. Приятно. Если так и дальше пойдет, то уезжать из этого места может и не захотеться вовсе… Красивая природа, необычное интересное общество, спокойствие. Герман.

От мыслей о Германе и понимая, что через пять минут его увижу, в животе сжалось. Возникло что-то вроде приятного волнения и предвкушения. Нет. Нет-нет-нет. Я быстро потрясла головой, стараясь избавиться от этого дурацкого чувства. И откусила яблоко.

Рудницкий в компании своего отца и двух мужчин вышел из дома как раз в тот момент, когда я подошла. Они спустились по ступенькам, о чем-то негромко переговариваясь. У Волчонка на руке виднелся мой браслет.

— Здравствуйте, — сдавленно произнесла я. Хотелось держаться, выглядеть стойкой и уверенной, но под тяжелым взглядом Аластора это оказалось слишком сложно.

— Привет, — отозвался Герман. Двое незнакомых мужчин молча покивали. — Как раз хотел за тобой идти. Познакомься, это Петша, — он кивнул на темноволосого и темноглазого мужчину чуть ниже ростом, чем он сам, — и Александр, — кивнул на высокого крупного блондина, — мои друзья. Парни, это Алексия.

— Здравствуй, Алексия, — ровным низким голосом сказал Александр, глядя в глаза.

Петша снова мотнул головой.

— Приятно с вами познакомиться, — с улыбкой ответила я.

Аластор шумно вздохнул.

Оказалось, что едем мы вчетвером: Волчонок, я, Александр и Аластор. Компания Рудницкого старшего напрягала, так как он состоял в моем анти фан-клубе, но лучше уж отец Германа, чем его жена. Кто-угодно лучше, чем его жена. В плане, для компании. Помимо взаимной неприязни, мне еще было как-то неловко и стыдно перед ней, что ли… Нас с Волчонком никакие отношения не связывали, но некоторое время мы жили вместе, плюс, все эти эпизоды, когда он читал на ночь книгу, обнимал, утешая, или когда я случайно засматривалась на красивое лицо или выраженные мускулы… В общем, неловко. Они же не разведены.

А вот взаимоотношения с Александром, по первому впечатлению казалось, могут сложиться неплохие. Во всяком случае, он снизошел до того, чтобы сказать мне, простой смертной, “здравствуй”, еще и по имени назвал. Да и внешне выглядел приятно: немного суровый, но симпатичный голубоглазый парень. На вид он был примерно одного возраста с Германом.

Первые минут двадцать мы ехали абсолютно молча. Волчонок сел за руль, Аластор – на переднее сиденье, а мы с Александром на задние. И никто не включил чертово радио. Тишина давила. К тому же, я даже не могла лишний раз пошевелиться, потому что боялась создавать шум и тем самым бесить недовольного отца Германа.

Через двадцать минут, примерно, я рискнула повернуться и посмотреть на Александра, тупо сидеть в звуковом, блин, вакууме и пялиться на совершенно одинаковые стволы деревьев и проезжающие по встречной полосе машины надоело. Блондин почувствовал или заметил мой взгляд, глянул на меня и вопросительно вскинул подбородок. Открыв рот, я попыталась заговорить с ним, но от страха первой разрушить звенящее безмолвие и разозлить кого-нибудь этим, горло сжалось, отказываясь извлекать какие-либо слова. Пришлось откашляться и попробовать снова.

— Александр, мне говорили, что за редким исключением ваша стая состоит из румынов и шведов, — сердце стучало очень быстро, язык еле-еле ворочался во рту, — можно я угадаю, откуда Вы?

Санёк усмехнулся, но, вроде бы, беззлобно.

— Мы не используем названия национальностей людей по отношению к себе, но, да, можешь попробовать угадать, откуда я.

— Это очевидно, — подал голос Герман. — Двухметровый блондин.

— Ну, да, очевидно, — улыбнулась я. — Вы с территории Швеции?

— Верно, — подтвердил Александр.

— И давно Вы здесь живете? Если это не секрет, конечно.

— Можно на “ты”, а то как-то непривычно.

— Хорошо.

Да, все-таки не подвело первое впечатление – он общался спокойно и никак не выказывал пренебрежения или чего-то подобного. Лика была права, я поспешила с выводами обо всей стае. Не все меня ненавидели.

— Я с щенячества здесь, просто родители по происхождению оттуда. Оба.

— У него очень хорошие родители, кстати, — добавил Волчонок, заглянув в панорамное зеркало.

Поймав его взгляд, я искренне улыбнулась.

— Это чудесно, Вам, то есть, тебе, Александр, очень повезло.

— Согласен.

Аластор сидел молча и не шевелясь, но представить его выражение лица в данный момент было легко.

— Вол…, кхм, — я чуть не назвала Германа вслух кличкой, которую использовала только мысленно. Хуже момента и не придумаешь. — Герман, а вы с Александром давно дружете?

— Лет десять, вроде.

— Двенадцать, — поправил Санчос.

— Значит, двенадцать, — сказал Волчонок.

— Дорогой, как ты мог забыть? — с наигранной обидой спросил Александр, вскинув руки. — Может, еще и день знакомства забыл?

— Прости, родной, я помню, просто устал, замотался на работе. Не обижайся только!

Я заулыбалась, глядя то на Блонди, то на Германа.

— Я не обиделся, но выводы сделал, Гермуся…

Боже, “Гермуся”! Это ужасно! С трудом удавалось сдержать смех.

— Прекратите! — грубо потребовал Аластор. — Что за цирк вы тут устроили? Вы как себя ведете? Да еще и при мне.

Было в этом вервольфе что-то устрашающее, стоило ему повысить голос, как я тут же съежилась, забившись в самый угол. А ведь он даже не на меня ругался.

— Извините, — произнес Александр, отвернулся к окну и тут же сник.

Волчонок недовольно вздохнул.

— Это же просто шутки, — он быстро глянул на отца и снова перевел взгляд на дорогу. — Дружеский юмор, понимаешь?

— Вы совсем забыли про все порядки, правила и законы.

Юрист-Герман, который забыл про законы. Забавно. А вот возникшая ситуация забавной не была.

— Ты постоянно тыкаешь порядками оборотней, но сам работаешь с людьми, — голос Германа звучал ровно и спокойно, с виду ничего не выдавало его тревогу, испуг или подавленность, но кто знал, что в этот момент творилось у него в душе.

— Да, я зарабатываю на них деньги и часто хожу в людском обличье, но я не нарушаю законы стаи и веду себя всегда правильно и достойно, в отличие от тебя. Гляжу, ты позабыл, кто ты такой? Из людей не вылезал, пока все это не началось, о семье и не вспоминал, паршивец. Ипостась когда менял последний раз? Десять лет назад? Врос в человеческую шкуру и забыл о своей натуре и о настоящих законах, юристишко, — злостно выговаривал Аластор. — Твой брат, Томас, тоже с людьми работает, но себе и природе своей не изменяет, поучился бы у него.

Герман с шумом втянул воздух и явно собирался что-то ответить, но в последний момент передумал. Вцепившись в руль обеими руками, он сидел прямо, расправив спину и заметно напряженные плечи.

Его отец продолжил.

— Потомок самого Эберхарда Вольфа, сильнейшего, уважаемого всеми стаями вервольфа Германии. И так ведешь себя. Позоришь род и имя мое позоришь, не уважаешь ни отца своего, ни его статус. Жену бросил, с человеческой девчонкой спутался, вести себя при отце разучился. Мне стыдно за тебя. По-хорошему, рассказать Альфе все, чтоб изгнал тебя из стаи к чертовой матери.

— Расскажи, если считаешь нужным, отец.

В машине снова надолго возникла тишина. Еще более некомфортная и неуютная, чем была в начале. Тягостное напряжение ощущалось в воздухе, делая его тяжелым и вязким, даже захотелось окно открыть, но я бы не посмела.

Глодало чувство вины. Если бы я не заговорила с Александром, ничего бы этого не было. Вот чего мне спокойно не сиделось? Теперь плохо было всем. И без того напряженная атмосфера в машине стала просто невыносимой.

Прошло очень много времени, прежде, чем Аластор нарушил всеобщее молчание.

— Надо будет выбрать день и навестить соседей. Хорошо бы договориться с ними, позвать старших на совет. Чувствую, миром всё не закончится.

Что же у них случилось? Почему Герману пришлось вернуться в стаю? Почему к нему домой приезжал вампир, если они не дружат? Имеет ли это все связь с свирепым убийцей юношей и девушек? Какую роль в этой истории играет вампир, который напал на нас с Тео? В голове крутился миллион вопросов, на которые вряд ли бы мне кто-то дал ответ. Оставалось вслушиваться в разговоры и улавливать хоть какую-то информацию из них.

— К каким из соседей? — спросил Герман.

— К обоим, — ответил его отец.

Я бросила взгляд на Александра. Он по прежнему сидел, развернувшись к окну, и, кажется, не собирался участвовать в их разговоре. Замечание Аластора здорово его подавило.

— И кто поедет?

— Ты, я и еще кого-то возьмем. Надо только подумать, кого.

Блондин не шелохнулся. То ли просто не хотел быть добровольцем, то ли теперь, как и я, не хотел напоминать о себе Рудницкому старшему.

— Почему мы? — непонимающе произнес Волчонок. — Разве такими вещами не Альфа должен заниматься? Ну или, если уж не Лиулфр, то хотя бы Инголфр. Мы тут каким боком?

Аластор обернулся на Германа, и я поспешила отвести глаза в сторону. Казалось, если этот строгий вервольф почувствует на себе взгляд, то неприметно посмотрит на меня в ответ. И это будет очень неприятно. Меньше всего хотелось, чтобы он обращал внимание на моё присутствие и существование в целом.

— Лиулфр и Инголфр в отъезде, а, значит, главный в стае, представляю стаю, сейчас я, — сказал Аластор. — Ждать их возвращения смысла нет. Надо решить этот вопрос, а то потом может быть поздно.

— Так иди с Томасом. Он же завтра вернется?

— Тебе будет полезней поучаствовать в жизни стаи и сделать хоть что-то полезное. С Томасом и так проблем нет, он ничего не забывал.

Герман вздохнул. Его плечи снова напряглись.

— Я – учитель. Учу волчат. Этого недостаточно?

— Нет, — сухо бросил Аластор.

И снова воцарилось молчание.

***

К вечеру меня довезли до дома и вернули телефон. Герман сказал, что заедут за мной завтра в полдень, так что было время спокойно собрать все, что надо, отдохнуть, пообщаться с Ночью и написать Кате.

Подруга, которой я не отвечала несколько дней, была в панике и уже вовсю разыскивала меня. Пришлось соврать, что ездила на дачу к другой подруге, и там не ловил ни интернет, ни мобильная связь.

Ночь ужасно по мне соскучился, как и я по нему. Весь первый час малыш не слезал с рук – то я ходила с ним по квартире, а он держался за мое плечо, сжимая и разжимая поочередно лапки, то сам залезал на колени, когда садилась. К сожалению, завтра нам снова нужно было расстаться на неопределенный срок.

В глубине души я хотела вернуться в стаю. Просто вместе с котиком и возможностью общаться с лучшей подругой.

Герман не разрешил выходить из квартиры, да и сама не хотела рисковать, так что еду домой пришлось заказать в интернете. Было здорово наконец расслабиться и почувствовать себя свободно. Разобравшись со всеми делами и собрав необходимые вещи, я взяла свой ужин, ноутбук и залезла на кровать, Ночь тут же запрыгнул следом и улегся рядышком. Долго выбирала, что посмотреть, в итоге остановилась на триллере про похищение двух маленьких девочек, там снимался актер, который был мне симпатичен.

Утром, когда проснулась и, отключив назойливый будильник, звонивший уже раз в седьмой, открыла глаза, сразу накатила грусть. Не хотелось снова бросать котика одного, не хотелось снова бояться лишний раз выйти из дома на улицу из-за косых недовольных взглядов – да, не все в стае были против меня, но все же. Не хотелось обременять кого-то, например, Сагу, и создавать неудобства Герману, у них с отцом и без того были непростые отношения. И, при этом, даже несмотря на грусть, я все равно чувствовала предвкушение. Оказаться в мире фэнтезийных книг, жить рядом с оборотнями, слушать истории о них и о вампирах – это же… не описать словами, каково это. До сих пор до конца не верилось, что все это правда. Реальность. Да как такое вообще возможно? А еще… было классно находиться рядом с Волчонком. Общаться с ним. Мы виделись меньше суток назад, но я уже скучала. Уже хотелось снова его увидеть, поговорить и даже коснуться.

Какого черта?!

Я резко вскочила с кровати, Ночь, спавший в ногах, дернулся и поднял голову. Сердце быстро колотилось в груди.

— Нет, нет, нет, пожалуйста, нет, — прошептала я, держа обе руки около рта и расхаживая вперед и назад по комнате. — Только не это, нет. Ну нет. Черт!

Хотелось заскулить от бессилия. Чувства, которые испытывала к Рудницкому, уж очень походили на влюбленность. А влюбиться в него – означало в будущем разбить сердце и получить огромную порцию боли. Он не мог ответить взаимностью, у нас не было никакого будущего.

Чтобы не поощрять и не усиливать то, что было к Герману, следовало лишний раз не пересекаться, не болтать, не видеть его и, желательно, еще и не думать. Я это понимала. А еще я понимала, что не хватит силы воли держаться от него подальше по собственному желанию. Только если бы сам отодвинул.

Признавать чертову влюбленность совершенно не хотелось. Может, это все же была не она? Просто симпатия? Плюс, привязанность? Красивый взрослый мужчина, спокойный и сильный, который заботился и помогал, естественно что-то должно было возникнуть. Но любые чувства и эмоции можно контролировать. При желании. Это всего лишь работа мозга, а мы и есть наш мозг. Я была сильнее этого, просто надо было собраться. Герман – не тот, кто мне нужен. Главное, что я это понимала. Он взрослый, он, блин, не человек, и кто знает, что там у него за страшные тайны? Нет, даже несмотря на заботу и помощь, мне нужен был не он. Кто-то другой. Парень-ровесник. Обычный, хороший мальчик. Человек.

Нет, все-таки я не влюбилась. Привыкла и привязалась, будучи одинокой, расположилась, оценила внешнюю привлекательность. Никаких высоких чувств. И я была в этом уверена.

Но дурацкое сердечко все равно предательски ёкнуло, когда через несколько часов Герман зашел в квартиру, и наши взгляды встретились. Раздраженно вздохнув, я нахмурилась.

— Не хочется ехать? — спросил Рудницкий, прислонившись к стене в коридоре.

“Хочется тебя себе, и это бесит”, — отозвался внутренний голос. Пришлось приложить усилие, чтобы вслух не попросить его заткнуться. Интересно, как бы отреагировал Герман на мои разговоры с самой собой?

— Нет, все нормально. Мне у вас нравится, на самом деле, — слегка улыбнулась я, и нагнулась, чтобы взять Ночь на руки.

— Нравится? — удивился Волчонок. — Мне казалось, там ты чувствуешь себя дискомфортно и скучаешь.

— Есть такое, но даже при этом мне там нравится.

— Хорошо, если так. Ладно, давай сумки, а то отец внизу ждет.

Зайдя в комнату, я поставила кота на пол, накинула на спину рюкзачок и взяла полностью набитую одеждой и всякими штуками большую спортивную сумку. Ночь выглядел грустным и встревоженным. Он все понимал.

— Вот, — вернувшись в коридор, я протянула Герману сумку. Для меня она казалась тяжелой, он же взял ее так, словно там ничего не лежало. — Ты сказал, отец ждет. А Александр?

— У него дела, он задержится здесь. В стаю вернется через пару дней.

Присев на корточки, я погладила котика, крутящегося у ног, попрощалась с ним и пообещала, что обязательно вернусь. Малыш мурчал и ласкался, но его мордочка оставалась печальной.

— Славный он, — тихо сказал Герман.

— Да, это точно, — ответила я, поднимаясь. — Можем идти, только надо мусор заодно выбросить. Я не выходила никуда.

— Молодец.

Закрыв квартиру, мы стали довольно медленно спускаться по лестнице вниз. Волчонок будто бы специально тянул время, неспешно переставляя ноги с одной ступеньки на другую. Оттягивал момент длинной поездки в одной машине с Аластором?

— Александр кажется классным, мне он понравился, — сказала я. Голос эхом разлетелся по лестничной клетке.

Герман кивнул.

— Да, отличный парень. Мой ближайший друг. — Он оглянулся на меня, — видишь, друзья у меня все-таки есть.

— Я только рада этому. А второй, Пе…

— Петша, — подсказал Волчонок.

— Он тоже твой близкий друг?

— Да. Самый близкий Александр, потом Петша, остальные – приятели или знакомые.

Мы вышли на улицу. Машина была припаркована около подъезда. Герман открыл багажник, чтобы положить туда мою сумку, и я решила постоять рядом с ним, не рискнула садиться в салон. Даже двадцать секунд наедине с Аластором не казались чем-то хорошим.

— Садись, — Рудницкий кивком головы указал на дверь, проходя к водительскому месту.

Вдохнув воздуха до предела легких, словно перед погружением на глубину, я запрыгнула внутрь.

— Здравствуйте, Аластор.

— Здравствуй, — еле слышно пробурчал он в ответ.

Ну хоть что-то.

— Герман, возьми, — вытянув руку с телефоном вперед, сказала я, — спасибо.

Волчонок обернулся, но в этот момент Аластор выхватил мобильник, опередив его.

— Давай-ка лучше я.

Неприятно как-то.

В этот раз почти вся поездка прошла без разговоров. Мужчины еще перекидывались редкими фразами по делу, я же вообще рот не открывала. Читала книгу, дремала, смотрела в окно, но больше никаких попыток коммуникации. От греха подальше.

***

Разложив часть вещей по местам во временной комнате, я валялась на кровати и читала одну из книжек, прихваченных из дома – ту, что начала еще в машине. Паук Гоша сидел все в том же углу. Порой проскакивали мысли поймать его и выпустить на улицу, но как? Пообещала же не трогать, если не будет перемещаться, а он и не перемещался. На табуретке горела прикроватная лампа, солнце уже скрылось за деревьями и света из окна для чтения не хватало. Вроде, и хотелось пойти прогуляться, подышать свежим вечерним воздухом, но сил не было. Более привлекательной казалась идея закончить с главой и лечь спать пораньше.

Перелистнув страницу, я начала читать первый абзац, но слова перед глазами поплыли. Я зажмурилась и потерла веки. Из-за закрытой двери послышался скрип ступенек, первое, что пришло в голову – Сага хочет позвать попить чаю. Отложив книгу, я села на кровати, уже настроившись на уютное вечернее чаепитие. Очень хотелось, чтобы предположение оказалось верным.

В дверь трижды постучали в знакомой манере…

— Да? Входите.

В комнату заглянул Герман.

— Ой, привет, — встрепенулась я и вскочила на ноги.

Рука машинально потянулась поправить волосы.

— Привет. Хочу пройтись до озера, оно тут недалеко. Не желаешь составить компанию?

— С удовольствием.

Глава 30

В лесу было уже достаточно темно, опустившиеся сумерки окрасили деревья и кусты в сине-серые оттенки. Мы шли по тропинке, петляющей между высокими соснами, я старалась держаться рядом с Германом и внимательно смотрела под ноги, чтобы не споткнуться о торчащие корни. Всю дорогу, с того момента, как покинули деревню, взгляд Волчонка был направлен внутрь собственного сознания. Герман ничего не говорил, выглядел очень уставшим, подавленным и задумчивым. Он никак не прокомментировал это внезапное приглашение прогуляться, так что я немного тревожилась и чувствовала неприятное напряжение – вдруг он позвал, чтобы поговорить о чем-то нехорошем?

Тропинка резко обрывалась на крутой ложбине глубиной примерно в метр. Рудницкий без промедлений соскочил вниз и, развернувшись, протянул мне руку. Из размышлений он не вылез, но все это сделал так автоматически и четко, будто мы каждый день тут вместе прогуливались. Обхватив его ладонь, сухую, теплую, с не слишком грубой и не слишком мягкой кожей, я чуть присела и спрыгнула вниз следом.

— Герман?

— М? — взгляд Волчонка сфокусировался на мне.

— Ты в порядке? — спросила я, сложив брови домиком. — Выглядишь ужасно загруженным.

Он нахмурился и отрицательно покачал головой.

— Все нормально. Просто ужасно устал от всех и от всего.

— Поняла, тогда не буду тебя беспокоить, — с мягкой улыбкой сказала я. И в этот момент споткнулась обо что-то. Герман успел схватить за локоть, не дав упасть.

— Аккуратней, милая, — тихо произнес он. В животе моментально вспорхнули бабочки. Милая. Слишком уж нежно, но при этом абсолютно обыденным тоном Герман это сказал. Если подобное станет его постоянной манерой, то будет плохо. Порхающие бабочки очень мешают подавлять ненужные ложные чувства. — И ты не относишься к числу тех, от кого я устал, — добавил Волчонок. — Иначе я бы тебя не позвал, логично же. Ты одна из немногих людей, с кем как раз наоборот… В общем, ты не утомляешь.

Все тело окутало теплом. Невероятно приятно быть той, с кем хотят провести время, когда все остальные достали. Получается, комфорт при общении не односторонний, и Рудницкому моя компания тоже нравилась.

— Приятно это слышать. Но вопросами тебя все равно сегодня не забрасывать, да?

— А что бы ты хотела узнать?

О, у меня был заготовлен целый список. Если все эти вопросы выписать на бумагу в столбик, то придется скручивать ее в здоровенный свиток. Знать бы только, с чего начать… Что происходило в их стае, и почему Герману пришлось уехать из города? Почему ему домой подкинули убитую собаку, а потом девушку? Кем был вампир, напавший на нас с Тео, и как он был связан с Германом? Логично было бы спросить что-то такое – важное, интересное и значимое, но мой рот выдал совсем другое. То, что совершенно не имело никакого значения, но очень хотелось узнать.

— Ты был на вручении дипломов?

Лицо Рудницкого стало удивленно-озадаченным, и почему-то он не спешил отвечать. Но эта пауза сама являлась очевидным ответом.

Наконец Герман нехотя кивнул.

— Я тебя видела со сцены, но не была уверена, что это ты. Почему ты стоял отдельно, а не с другими преподавателями? Почему к группе не подошел?

Хотелось, чтобы он сказал, что дело во мне. Но не хотелось признаваться себе в этом желании.

— Я ненадолго забежал. Времени не было. Глянул, как… вам вручают дипломы, и всё.

— Ты был в университете во время нашей защиты, но мне сказал, что не приедешь. Почему? Из-за чего так?

— Я не планировал там быть, но по делу быстро заскочил, — ответил Рудницкий. — Почему для тебя это важно?

— Да нет, это не важно. Просто интересно было.

В кустах неподалеку что-то громко зашуршало. Я обернулась на звук и инстинктивно подскочила к Герману, но не рассчитала и буквально врезалась в него. Он мягко обхватил меня за плечи.

— Не бойся. Защищу, если что, — усмехнулся Волчонок, отодвигая на другую сторону тропинки.

— Это… неожиданно было, вот я и… дернулась, — смущенно промямлила я. — Извини.

— Все в порядке, — бросил он.

Впереди, за стволами деревьев, начинала проглядывать голубая гладь озера, мы почти пришли.

— У тебя какие-то сложности с отцом? Это из-за меня?

Герман помотал головой, сохранив спокойное выражение лица. Сложилось впечатление, что Волчонок настолько устал, что был готов рассказывать все, как есть, лишь бы не напрягать мозг придумыванием лжи, увиливанием или заговариванием зубов. Но пользоваться таким его состоянием я не собиралась. Сегодня можно было обойтись и без супер сложных вопросов и копания ответов в глубину.

— Нет. То есть, да, сложности есть, но дело не в тебе, — сказал Герман. — Ты – просто очередная причина придраться ко мне. Хотя, не то чтобы он обвинял в чем-то уж совсем безосновательно.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я.

— Это сложно объяснить…

— Я постараюсь понять.

— Мы все – оборотни, не люди, если ты помнишь. И у нас есть определенные правила, порядки, законы. Только соблюдая их, мы можем сохранить наше общество в нормальном виде, понимаешь?

Я кивнула.

— А я действительно веду себя не совсем подобающе, — продолжил Волчонок. — Очень многое делаю не так, как следовало бы, но… Понимаешь… — он пытался подобрать слова.

— Ты просто не можешь делать так, как надо, потому что это хоть и правильно, но противоречит тебе? Твоему сердцу? — предположила я.

— Да. Я… Знаешь, Алексия, я очень часто думал, что хочу быть человеком. Большую часть времени за последние несколько лет проводил среди вас. Жил, работал. Можно было бы просто уйти из стаи, отказаться от волчьей части и жить нормально, обычно. Мне бы позволили уйти, это возможно.

— Но это тоже не вариант, потому что твоя волчья часть – это тоже ты, и ты не можешь от нее отказаться?

— Угу… Не могу. Не хочу. Хочу жить своей жизнью, но не отказываться от своей сущности. Вот и пытаюсь усидеть на двух стульях – и частью стаи оставаться, и как человек жить. Но это не вариант.

Волчонок тяжело и шумно вздохнул. Захотелось коснуться его руки, чтобы как-то выразить поддержку. Нестерпимо захотелось, но это было бы лишним. Неправильным.

Мы вышли к озеру, и Герман сразу же опустился на траву. Описать красоту этого места словами было невозможно. В абсолютно гладкой поверхности воды отражалось вечернее небо цвета индиго, переходящего в более светлый оттенок у места, откуда недавно исчезло солнце, и деревья с противоположного берега, многочисленные сосны, ели и березы. Перед нами был широкий деревянный пирс, а сбоку от него прямо в озере лежали огромные камни. Вокруг – чистейший, свежий, немного влажный воздух, и умиротворяющая тишина.

— Боже, как тут красиво, — произнесла я, любуясь волшебным пейзажем.

— Мне тоже здесь нравится, — отозвался Герман.

Я присела рядом с ним, но сохранив достаточное расстояние между нами. Влажная трава тут же намочила джинсы. Все такой же задумчивый и уставший, Волчонок смотрел на воду, а я смотрела на него. Позволила себе немного поразглядывать красивое мужественное лицо с грубоватыми чертами и плавными мягкими линиями одновременно. У Германа были очень длинные и густые ресницы, даже завидно. И красивые, не слишком полные губы. Нет ничего ужасного в том, чтобы девушка обратила внимание на красивые губы красивого мужчины, это абсолютно нормально. Естественно. Ни к чему не обязывает и ничего не значит.

Сев по-турецки, я развернулась к Герману вполоборота.

И все же было любопытно, как он целуется. Без какого-либо подтекста, обычный интерес. А если он не умеет целоваться? Такой весь привлекательный, обаятельный, сек… классный, а целоваться не умеет. Это было бы очень обидно, даже грустно, но и в тоже время забавно. Такой вот неожиданный подвох. Красавчик, который будто пытается сожрать, а не целует. А что? Учитывая волчью натуру, вполне логично.

— О чем ты сейчас думаешь? — вдруг нахмурившись, спросил Волчонок и посмотрел на меня.

Я тут же стушевалась, моментально опустив взгляд. Он что, умел читать мысли?!

— Да просто задумалась о какой-то ерунде.

— Ты сейчас очень внимательно рассматривала мое лицо, а потом начала странно улыбаться, будто о чем-то смешном подумала. Расскажи, интересно.

На секунду показалось, что можно ему признаться. Ведь ничего такого, обычные дурацкие размышления. Но говорить о том, что думала о поцелуе с ним, пусть и в таком тупом контексте, это все равно перебор.

— Да я не о тебе, так, о своем. Глупости всякие, — соврала я и сразу почувствовала легкий укол вины. Неприятно врать Волчонку даже в мелочах.

— Ну ладно, не хочешь – не говори, — произнес Герман, отворачиваясь обратно к озеру. Согнув одну ногу, он обхватил колено обеими руками.

Взгляд зацепился за округленные бицепсы и немного торчащие из-под загорелой кожи вены.

— Герман?

— М?

Рудницкий снова повернулся ко мне. Наши взгляды встретились и переплелись на более длительное время, чем было бы приемлемо. Золотые крапинки в его радужке сияли особенно ярко, вызывая ассоциации со стружкой настоящего золота.

— Что будет, когда вы поймаете того вампира?

Он вздохнул, посмотрев вниз. Тонкая прядка волос, зачесанных назад, упала на лоб.

— Тебе перестанет угрожать опасность, и ты сможешь вернуться домой. Алекси… Ты не сможешь остаться здесь. Понимаешь…

— Подожди, — перебила я. — Не напрягайся, нет необходимости что-то объяснять. Я все понимаю. Я много думала о своей жизни, о тебе, обо всем происходящем. Тот поступок, та ложь про ритуал с обращением – это было очень глупо и неправильно. Я пошла на поводу у слабости, потому что запуталась, испугалась, совершенно не понимала, что делать дальше. Рядом с тобой было так спокойно и хорошо, что решила попытаться вернуться, потому что другого выхода не видела. Это глупо, неправильно и эгоистично, к тому же.

Герман внимательно слушал. После небольшой паузы я продолжила:

— Но это просто ошибка, которую я осознала. И мне очень стыдно за нее, правда. Как бы не было здорово с тобой, я не буду навязываться, не буду лезть в твою жизнь или пытаться притянуть тебя в свою. Ты помог мне, очень сильно помог, но это был лишь такой период времени, я не должна тащить тебя за собой дальше. Когда все закончится, и мы расстанемся, обещаю, что отпущу тебя. Возьму себя в руки, встряхнусь, разберусь с работой и всем остальным. Больше не буду создавать тебе проблемы. Обещаю. В твоем мире мне не место, я это понимаю.

Опустив голову, я глубоко вздохнула. Было сложно прийти к этому и было сложно сказать все это вслух. Безумно не хотелось расставаться с Германом, терять его навсегда. В данный момент жизни, да и вообще за последние лет шесть, он стал самым близким и самым важным человеком. Тем, к кому пойдешь за поддержкой и за помощью, к кому пойдешь поделиться радостью и чем-то важным. Тем, к кому не раздумывая побежишь, бросив все, если он попросит. Стоило поблагодарить судьбу за то, что она дала мне Германа, это был самый лучший подарок за всю жизнь. Без него, не знаю, как бы пережила тот ужасный период после смерти отца. И Герман показал, что есть на свете люди, рядом с которыми ты – дома, что такое чувство совсем не вымысел из книжек. Как и оборотни.

Но нужно было его отпустить. Быть готовой к этому. Я не имела права мучать моего Волчонка и доставлять ему дополнительную головную боль. Иногда пути расходятся даже с теми, кто кажется самым родным и единственным. Так что следовало найти способ и силы дальше справляться самостоятельно, без него.

Стало прохладно. Поежившись, я застегнула молнию на тонкой толстовке.

— Замерзла?

Во взгляде Рудницкого будто плескались те же чувства, которые испытывала сама.

— Нет, все нормально.

Да можно быть не таким милым?! Черт! Перестань!

— В моем мире тебе не место… — задумчиво повторил Волчонок.

Больно и неприятно и слышать такое, и говорить. Стоило как-то свернуть эту тему, чтобы не испортить настроение окончательно. Неизвестно, сколько еще вечеров мы сможем провести вместе и сможем ли вообще, так что хотелось просто насладиться сегодняшним.

Небо темнело на глазах, деревья на противоположном берегу стали черными. Время бежало слишком быстро… Вот бы наоборот замедлилось.

— Знаешь, Алексия, я ведь тоже думал об этой ситуации и о том, что будет после, — сказал Герман. — Изначально я хотел, я пытался отодвинуть тебя подальше от своего мира, но не получилось. Даже несмотря на то, что решил прервать наше общение навсегда, когда вернулся в стаю, ты все равно сейчас сидишь здесь.

Я пока не понимала, к чему он ведет, но снова испытала стыд и вину за ту историю с мнимым обращением. Надо уметь уважать решения других людей.

— Но что есть, то есть. — Волчонок перевел взгляд на озеро. Через несколько секунд он продолжил, — и я решил, что постараюсь быть рядом по возможности и помогать до тех пор, пока ты не наладишь свою жизнь полностью.

Что? Подобное уж никак не ожидала услышать. Учитывая все обстоятельства и здравый смысл, это было очень непредсказуемое решение даже для такого джентльмена.

— Мы не будем жить вместе, не будем слишком близки, потому что велик риск возникновения ненужных чувств, — сказал он, и что-то внутри неприятно ёкнуло. — Но раз уже начал помогать, раз привязал тебя к себе, не буду снова так резко бросать. Не хочу, чтобы тебе было больно и страшно. Вот когда найдешь хорошего молодого человека, работу по душе, стабильность, тогда я уйду.

— Ты не обязан, Герман, — произнесла я, хоть это и было очень сложно. — Моя боль и мои переживания – не твоя зона ответственности. Я смогу со всем справиться и разобраться, правда.

Рудницкий заглянул мне в глаза.

— Не обязан. Но хочу и должен.

— Должен?

— Да.

— Типа, мы в ответе за тех, кого приручили?

Он кивнул:

— Вроде того. Я не буду спокоен, пока не буду знать, что ты в порядке. Может, я и монстр, но не совсем уж бесчувственный. Ты для меня тоже успела стать не чужим человеком.

Моя фенечка по-прежнему висела на его руке. Знал ли Герман о том, что сказала Лика? “Если захочешь, чтобы связь с тобой была, завяжи на запястье того, кому подаришь, сама”. И могло ли быть такое, что знал, и специально попросил завязать? Вряд ли. Зачем ему это?

Пригладив волосы, Волчонок поднялся на ноги и потянулся.

— Вообще, я поплавать хотел. Ты будешь?

— Вода же холодная, — удивилась я.

— Для меня точно нет, но, думаю, и для тебя тоже нормальная. День теплый был, небось нагрелась. Вот только… — Герман озадаченно глянул на мои руки,— ни ты, ни я полотенце не взяли.

— Я и купальник не надела.

Он подумал буквально секунду.

— Ты можешь надеть мою футболку, она длинная. После переоденешься обратно в свою.

— А ты как?

— А я и без футболки дойду.

Велик был соблазн согласиться, мне нравилось плавать. Вода всегда привлекала, будь то море, речка, озеро или маленький бассейн на даче за домом. Но вот так раздеться при Германе и потом надеть его одежду… звучало неловко и как перебор.

И очень заманчиво.

В конце концов, он сам предложил. К тому же, кто знает, что ждало нас завтра.

Подумав еще пару секунд, я все никак не решалась дать ответ, к которому мысленно уже пришла, и просто стояла, покусывая нижнюю губу.

— Не буду тебя смущать, — с этими словами Герман одним движением снял с себя футболку, оголив безупречный рельефный торс, чем смутил еще как. Взгляд прилип к мускулистой груди с небольшой черной татуировкой и самопроизвольно опустился к кубикам пресса, — вот, если надумаешь присоединиться, — он протянул мне футболку.

Развернувшись, Волчонок опустил руки к ширинке джинс, но замер и оглянулся на меня из-за плеча. Я не сразу поняла, в чем дело, и просто смотрела на него. А потом дошло. Ойкнув, я снова смутилась, быстро отвернулась и зашагала ближе к лесу.

Мысли возвращались к его торсу, хотелось посмотреть на него еще раз. Просто потому что это красиво!

Послышался плеск воды. Зайдя за ствол ближайшего дерева, я быстро разделась до белья и натянула футболку Рудницкого, которая оказалась не такой уж и длинной. Подергала ее вниз, но не помогло. Было стеснительно идти к Волчонку в таком виде, но… помимо стеснения было и что-то еще. Что-то другое. От этого другого сердце застучало быстрее, захотелось расправить плечи и все-таки поймать на своем теле взгляд Германа. Желательно, немного взволнованный.

Черт, нет. Дурацкие гормоны. Это все они. Обычная здоровая реакция на красивого полуголого мужчину, не более.

Я наступила на прохладные доски пирса и, на всякий случай стараясь не смотреть на Рудницкого, прошла до конца. Темная синева воды выглядела очень пугающе, будто скрывала в себе что-то или кого-то. Присев на край, я опустила ноги в воду, та и правда оказалась достаточно теплой, но не решалась спрыгнуть. Волчонок подплыл поближе.

— Глубоко там?

— Около пирса мне по подбородок, примерно, — ответил он. Страх не давал оторваться от досок и нырнуть в озеро. Обычно, я заходила в воду с берега и старалась не уплывать до большой глубины – гораздо спокойнее, когда можешь встать на дно, чем когда его нет под ногами.

— Боишься?

— Да.

Герман доплыл до пирса и, остановившись напротив меня, поднял руки.

— Вот, я стою. Не очень глубоко.

Вода закрывала ключицы и совсем немного не доставала до подбородка. Учитывая нашу разницу в росте, мне она будет точно выше бровей. Поерзав на месте, я снова посмотрела на темноту внизу. Тревога сдавливала изнутри, мешая решиться на погружение.

— Алекси, — позвал Рудницкий, и я перевела на него взгляд. — Не бойся, я тебя поймаю, иди ко мне.

Иди ко мне. Сердце пропустило удар от возникших ассоциации. Но почему? Обычная же фраза.

Герман сделал шаг навстречу и протянул ко мне руки.

— Давай, просто наклонись и схватись за мои плечи.

Придвинувшись ближе к краю, я сделала, как он сказал, и в следующую секунду уже оказалась в воде. Дыхание перехватило от холода – вода казалась теплой только для ног. Рудницкий держал меня за подмышки, а я мертвой хваткой вцепилась в его плечи. Земли под ногами не было.

— Только не отпускай, — произнесла я, глядя на него широко распахнутыми глазами. — Прошу, не отпускай.

Волчонок усмехнулся.

— Ты плавать не умеешь?

— Умею, но лишь тогда, когда знаю, что в любой момент могу встать.

— И что мы будем делать?

— Не знаю.

Он снова усмехнулся.

Между нами было слишком маленькое расстояние, приходилось прикладывать усилие, чтобы дурацкий взгляд, который порой плохо контролировался, не скользнул на губы. Получалось думать только о двух вещах – об огромном количестве воды вокруг, в которой мог скрываться кто-угодно, и о руках Рудницкого, которые крепко сжимали мои лопатки и верхние ребра. В таких-то руках ничего не страшно, главное, чтобы не отпускал.

— Может, попробуешь все же проплыть немного? Я подстрахую. Или будем так стоять? — предложил Волчонок.

— Так стоять.

— Да брось, — он слегка улыбнулся, — ты же смелая девочка. Разве нет?

— А это разве не манипуляция? — прищурившись, я наклонила голову.

— Это факт и уточняющий вопрос. Но, да, возможно, и манипуляция тоже. Давай, я отпущу тебя, и…

— Нет! — тут же воскликнула я, сжав его плечи еще сильнее.

Герман коротко посмеялся. В этот момент он выглядел очень мило. И молодо. Ему и так был всего тридцать один год, однако Волчонок все время казался мне старше, и вел он себя так, будто ему под сорок, как минимум. Весь такой ответственный, серьезный, часто суровый. Но в эти минуты я словно увидела его настоящее, естественное, молодое лицо. Лицо не взрослого мужчины, а парня.

— Ну ладно. Раз боишься, то ладно, — сдался Герман.

— И что, правда будем просто стоять? — недоверчиво спросила я.

Он пожал плечами.

— А что еще остается?

И мы действительно продолжили просто так стоять. Ситуация получалась очень глупой. Я вздохнула.

— Хорошо, давай я все-таки попробую.

— Умничка, — улыбнулся Волчонок. — Я сейчас тебя отпущу, после этого ты отпускай мои плечи, я отойду в сторону, а ты плыви вперед. Я буду рядом и, если что, поймаю. Идет?

— Идет…

Он медленно убрал руки, но я продолжала держаться за него, шевеля в воде ногами.

— Отпускай.

Слегка оттолкнувшись от Германа, сделала глубокий вдох и поплыла вперед. Вроде, получалось неплохо. Тело начало расслабляться.

— Молодец. Видишь, ничего страшного.

Но как только Рудницкий это сказал, что-то непонятное коснулось моей ступни. Взвизгнув, я резко сделала выпад в сторону Германа, чуть не хлебнула воды, забарахталась, хотела встать на дно, но дна не было. Дыхание перехватило, сердце упало в пятки, я начала быстро грести, и через мгновение Рудницкий оказался рядом. Сделав последний рывок, подлетела к нему, почти что впечаталась в его торс, схватила за плечи и, совершенно случайно, автоматически, обвила ногами.

Волчонок смотрел на меня удивленными и растерянными глазами, придерживая ладонью за спину. А я смотрела на него. Никто ничего не говорил.

— Алекс? — наконец выдавил он.

— Там в воде что-то, — тихо сказала я, не разрывая зрительного контакта.

— Это могла быть рыбка. Или водоросль.

— Извини, я испугалась.

Мы продолжали смотреть друг другу в глаза. Вроде, пришло осознание, и в каком положении нахожусь, и что наши лица очень близко, но я все равно ничего с этим не делала.

— Я все понимаю, но… Не могла бы ты все-таки слезть с меня?

— Ой, да. Прости.

Щеки вспыхнули. Опустив ноги, я отстранилась, неловко забултыхав руками, и чуть ли не по-собачьи доплыла до пирса. Стоило вылезти на сушу, как стало ужасно неловко за то, что сейчас произошло. Обвить ногами… ну как так можно было? А если Герман счел это за приставания? Не хватало еще этой глупостью испортить такой хороший вечер. Когда я переоделась обратно в свою одежду, Рудницкий уже тоже вылез из воды и натянул штаны. Он сидел на пирсе и смотрел перед собой.

— Слушай, это правда случайно вышло, я не хотела, — произнесла я, садясь рядом с ним. Было стыдно. — Не подумай ничего неправильного, пожалуйста.

— Все в порядке, — спокойно отозвался Герман. — Не бери в голову, ничего страшного. Главное, чтобы это действительно было случайно. Иначе… я не хочу сделать тебе больно. Лучше не доводить до такого.

— Это случайно. Ничего… такого.

— Хорошо.

Мы сидели молча, и сложно сказать, было это молчание комфортным или все-таки неловким. Уже совсем стемнело, а так не хотелось, чтобы наша прогулка заканчивалась.

— Когда у тебя День Рождения? — спросила я.

— Через неделю.

— Через неделю? Это же так скоро! А я и не знала. Тебе тридцать два исполняется?

— Да, — кивнул Рудницкий. — Я тоже не знаю, когда у тебя День Рождения. Когда он?

— Уже был. В начале июля. Мне двадцать два.

— Почему ты не говорила? — посмотрев на меня, он вопросительно нахмурился.

Я пожала плечами.

— Да как-то нé к чему было это сказать. Не писать же тебе просто, типа, “привет, Герман, у меня завтра день Рождения. Заезжай в гости, будет вкусный торт”. Ты бы в тот момент все равно не приехал, да и в этом году я не отмечала, так что даже торта не было.

— Почему не отмечала?

Я снова пожала плечами:

— Не хотелось.

Герман ничего не ответил.

Когда я была ребенком, мама с папой всегда устраивали мне классные Дни Рождения. Мы приглашали друзей семьи с девочкой на год младше – на тот момент моей лучшей подружкой, и ездили в какие-нибудь веселые места: в парки аттракционов, в центры с детскими игровыми автоматами всякими или вроде того, потом обязательно был вкусный вредный обед с картошкой фри, бургерами или пиццей и поход в кинотеатр. А дома всегда ждал красивый, вкусный торт. Было здорово.

Последние два года я просто приглашала Катю поесть в кафешке и сходить в кино, но в этот раз даже так отмечать желания не было. Если бы не поздравления от подруг, и не вспомнила бы про свой День Рождения.

— А ты будешь отмечать? — спросила я.

— Мы по-нашему будем, скорее всего.

Хотелось бы увидеть, как выглядит праздник в общине оборотней, но делиться этим вслух не стала. Казалось бы, будто я напрашиваюсь на приглашение.

Герман лег на пирс, положив одну руку под голову, и прикрыл глаза. Видимо, домой мы пока не собирались. Подвинувшись к краю сбоку, я развернулась и, закатав штанины до колен, опустила ноги в воду. А потом тоже легла. И вышло так, что легла головой на торс Волчонка пониже талии. Он ничего не сказал.

На небе уже зажглись звезды, ярко светил большой полумесяц. Воздух был прохладным, влажным и пах лесом. В озере плеснулась рыбка, квакали лягушки, в глубине леса ухал филин. Я тоже прикрыла глаза, слушая дыхание Германа. Но веки резко распахнулись, когда пальцы Волчонка коснулись моих волос и мягко запутались в них. По коже пробежали мурашки от того, как это было приятно. Герман нежно поглаживал меня по голове и перебирал прядки, а я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть. Но поняв, что руку он убирать не собирается, расслабилась и снова закрыла глаза. Хотелось просить всех богов и Вселенную, чтобы они замедлили ход времени и растянули этот уютный момент.

— О чем думаешь? — тихо спросил Волчонок.

— О том, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, — призналась я. — А ты?

— О том, что жизнь очень сложная.

Продолжать он не стал, а я не стала расспрашивать подробней. Чуть помолчав, Герман вдруг задал еще один вопрос:

— Одиночество – это плохо?

— Не всегда. Одиночество – это нормально, естественно. Но быть рядом с кем-то, с кем тебе лучше, чем одной, это здорово. К одиночеству привыкаешь, только на это нужно время.

Мне было очень сложно тогда, после расставания с Рудницким. Даже научившись жить в одиночестве, иммунитет к боли из-за него на всю жизнь ты не заработаешь. Стоило ощутить, как бывает иначе, и возвращение к одиночеству стало ужасно тяжелым. Зато другие парни, тот же Кирилл или Вова, показали вторую сторону этого состояния – быть одной гораздо лучше и приятней, чем с неподходящими людьми. Если говорить о партнере, то с мужчиной должно быть лучше, чем без него, а если это не так, то такой мужчина не нужен. Аналогично с женщинами. Вот с Волчонком было лучше. С остальными – нет.

— Мне кажется, одиночество – это свобода, — сказал Герман.

Одиночество – это свобода. Звучит странно, но если подумать, то он был прав.

— Согласна с тобой. Только цена у такой свободы тоже есть.

Свобода – это роскошь, это нечто очень ценное и очень важное. Вот только свобода бывает разной. Рядом с правильными людьми ты можешь чувствовать себя свободней, чем в одиночестве. Но говорить это Рудницкому я не стала, боялась, что сочтет за намек на что-то.

— Чем ты займешься, когда вернешься домой?

Герман продолжал поглаживать меня по голове, неспешно перебирая волосы, от этого в животе порхали бабочки, а звук его тихого, спокойного голоса усиливал это порхание в несколько раз. Сердце стучало чрезмерно быстро для расслабленного состояния, выдавая все чувства с головой, оставалось надеяться, что чуткий слух Германа все-таки не улавливает звук моего пульса.

— Ты имеешь в виду, в квартиру? В город? — спросила я.

— Да.

— Буду искать вакансии какие-нибудь. Может, что-то приглянется. Юристом быть уже не хочу, надо что-то другое подобрать. С удовольствием бы тратила все время на рисование или еще какому-то творческому ремеслу научилась бы, но такое не прокормит.

— Почему? Есть же люди, которые на этом зарабатывают.

— Да, но… — я вздохнула, — мы уже когда-то говорили с тобой об этом. Я не знаю, как преуспеть, как раскрутиться, да и в успех не верю. Я не слишком талантливый художник.

— Ты же сама говорила, что рисование – это навык. Так развивай его, — серьезно сказал Рудницкий. — И если хоть один человек в мире смог зарабатывать на картинах столько, чтобы хватало на все, что нужно, значит, и ты сможешь. Чем ты хуже его? Ничем. Нужно только приложить усилия, набраться терпения и верить в себя, верить в успех.

— Ты прав…

Он сказал почти что тоже самое, что говорила Лика, и действительно был прав. Эти слова даже вдохновили, на секунду подумалось, что на самом деле смогу, но… веры в себя и в успех – одного из трех ключевых составляющих, не было. И откуда его взять, не знала.

Немного помолчав, Герман добавил:

— Мне бы очень хотелось, чтобы у тебя все получилось, чтобы твоим делом жизни стало то, что ты на самом деле любишь, — он произнес это чуть слышно, почти что полушепотом, и в сочетании с рычащим тембром это вызвало мурашки на коже. Хоть Рудницкий и был вервольфом, то есть, наполовину волком, сейчас он скорее напоминал большого сильного кота – тигра или льва.

— Почему? — также тихо спросила я.

— Потому что не получится быть по-настоящему счастливым, если работа не будет в радость, и если не будешь заниматься тем, к чему на самом деле лежит душа. А я хочу, чтобы ты была счастлива.

Сердечко ёкнуло. Слишком уж чувственно он это сказал. Внутри все переворачивалось от переполняющих чувств, названия которым я не знала. Или знала, но не хотела их признавать.

— Ты слишком хороший, не бывают такими.

Ночь однозначно обладала какой-то магией, не просто так вампиры и оборотни выбрали для себя это время. А как еще объяснить то, что именно ночью люди становятся максимально искренними, чувствительными и говорят то, о чем жалеют наутро?

— Ты идеализируешь меня, Алексия, — со вздохом ответил Герман. — И тебе нужно перестать это делать. Ты очень многого не знаешь. Я бы сказал, ты знаешь ровно половину, — произнес он очень строго и с нотками то ли раздражения, то ли злости. Даже общее настроение будто изменилось.

Волчонок убрал руку от моих волос. Резко стало прохладней, и разрушилась вся магия нежности и романтики, уступив место огорчению и пустоте. Очень хотелось, чтобы он снова меня коснулся.

— Ты говоришь про свою волчью часть сейчас? Неужели ты еще не понял, что мне плевать, кто ты? Я же неоднократно это повторяла. Твои поступки и то, что и как ты говоришь, показывают тебя как одного из самых лучших людей, которых я встречала за жизнь.

— Но ты не знаешь, что стоит за этими поступками, что было до и почему я изо всех сил пытаюсь быть человеком. Именно пытаюсь, а не являюсь, Алексия. Следовало бы снова сказать тебе держаться от меня подальше для собственной же безопасности, но уже слишком поздно пытаться тебя отодвинуть.

Должно быть, речь шла о до сих пор не известных мне прошлых грехах, возможно, о том, что подразумевала Фрейя, когда говорила, что им понятно, из-за чего Герман стал опекать человеческую девчонку. Сев, я развернулась и заглянула в его лицо. Волчонок на меня не смотрел, его глаза были устремлены на звезды.

— Тебе стоит помнить, что порой розовые очки разбиваются стеклами внутрь. Это больно, — сказал он.

— Герман… Да, я не знаю, что такого ужасного ты сделал, — согласилась я, — ты мне не рассказываешь, а я не имею права расспрашивать. Но, чтобы там ни было, уверена, что грызешь себя ты в разы сильнее, чем объективно того заслуживаешь. Потому что я вижу, какой ты. И ты не пытаешься быть таким, ты правда такой. В твоей душе очень много света, милый, и мне очень больно от того, что я это вижу, а ты сам – нет.

Взгляд Рудницкого резко перешел на меня. Сердце разрывалось от переполняющих чувств и эмоций. Скрестив ноги по-турецки и придвинувшись поближе, я мягко опустила руку на его живот. Герман напрягся, но ладонь не убрал и не попросил этого сделать.

Очень хотелось ласково погладить его, обнять, даже поцеловать – хоть как-то выразить льющуюся через край нежность, сострадание, благодарность и желание поддержать. Хотелось помочь моему Волчонку отпустить то, что так его терзало.

— Расскажи мне, что случилось, — попросила я шепотом. — Я смогу тебя понять. Обещаю.

— Я и не сомневаюсь, что ты меня поймешь, — с заметной грустью в голосе и теплом в глазах ответил Волчонок. Желание прильнуть к нему стало еще сильней, буквально распирало изнутри.

Но нельзя же, неправильно это, перебор. Или?..

Вдруг выражение лица Германа изменилось: брови нахмурились, он на секунду прикрыл глаза, тяжело вздохнул и быстро сел, отодвинувшись от меня. Рассеянно заморгав, я чуть не заплакала от боли и непонимания. Что я сделала не так? Все-таки перегнула палку? Идиотка! Позволила чувствам на пару минут взять верх, но… разве это что-то ненормальное? Неестественное? В конце концов, я просто была человеком. С обычными, черт возьми, человеческими потребностями! Да любая на моем месте уже давно бы поплыла от всего происходящего, как мороженое на солнце.

Охватившая грусть сменилась злостью, я уже приоткрыла рот, чтобы спросить у Германа, что, блин, не так. Но… поймала его выразительный взгляд и передумала. Дело было не во мне. Еще через пару секунд и до моих ушей донесся звук шагов из леса. Вскоре показался красивый женский силуэт с блондинистыми волосами.

Фрейя подошла к нам. Хотелось верить, что ее суперсилой не было умение сжигать взглядом, впрочем, я бы уже вспыхнула.

— Привет, — сказал Герман, обернувшись на нее, и встал на ноги. Я тоже поднялась следом за ним.

— Петша сказал, ты пошел поплавать, — произнесла она, стараясь скрыть бушующую внутри ярость.

— Он не врал. Так и есть, — голос Волчонка звучал ровно.

— Еще он сказал, что ты очень устал, так что пошел уединиться и отдохнуть.

— Все еще не вижу противоречий.

Воздух стал неприятно вязким, прямо как в машине в момент ссоры Рудницкого старшего с парнями. Я беспомощно молчала и ждала развязки, хотя очень хотелось встать между ними, чтобы отгородить Германа от этой фурии, пышущей злостью. Казалось, что в любую секунду красотка может налететь на него в попытке убить.

— Не видишь противоречий? — спросила она, приподняв брови и коротко покивав. — То есть, я правильно понимаю, да, что, будучи обрученным вервольфом, ты уединяешься на озере с человеческой девчонкой?

— Фактически, ты все правильно сказала, вот только реальность отличается от того смысла, который ты вкладываешь.

Фрейя перевела взгляд на меня. Этого хватило, чтобы произошел выброс адреналина в кровь, и по коже пробежал холодок. Возник самый настоящий животный страх, одновременно побуждающий убегать и застыть на месте.

— Ты знаешь, что ты тварь? — выплюнула волчица.

Рудницкий сделал шаг в сторону, загораживая своей спиной. Отведя руку, он отодвинул меня назад.

— Перестань.

— А я не права? — Фрейя усмехнулась. — Ты – мой муж, если использовать человеческие названия. Мы обручены, согласно всем правилам. Она по-любому и об этом знает, и о запретности и бессмысленности межвидовых связей. Ей позволили находиться в стае, защитили от опасности, проявили гостеприимство и великодушие. И чем она отплатила? Легла под чужого мужа? Скажи мне, после этого она не тварь?

Я почувствовала укол вины. Ведь во многом эта женщина была права. Между нами с Германом ничего не было, если говорить о сексе, но… между нами была какая-то связь, были бабочки в моем животе, были поглаживания по голове, был момент, когда я обвила ногами его торс, а если быть точнее, то таз, а не торс. И я знала о его жене и о законах стаи.

— Фрейя, все не так, — сказал Герман, стараясь сохранять холодность и спокойствие. — Между мной и этой девушкой ничего нет. Алексия – мой друг. И да, сегодня вечером я захотел отдохнуть, провести время с человеком и отвлечься от проблем стаи, от отца, от всех этих кровососов. Я не имею на это права?

— Ты позоришь меня и позоришь себя, Рудницкий, — она тыкнула его пальцем в грудь, развернулась и зашагала прочь.

Волчонок тяжело вздохнул.

— У тебя теперь будут проблемы? — тихо спросила я, когда Фрейя скрылась за стволами деревьев.

Он отрицательно покачал головой.

— А у меня?

— Нет.

Нагнувшись, Герман поднял с досок свою мокрую футболку.

— Пойдем домой, — безэмоционально бросил он.

Всю дорогу до деревни мы шли молча, единственное, что сказал Герман – пожелал спокойной ночи уже у дома Саги. Я ответила тем же. Хотела еще за вечер поблагодарить, но не стала. Не была уверена, что это уместно после такого финала.

***

На улице уже давно стояла глубокая ночь, постепенно приближающаяся к утру, до рассвета оставалась всего пара часов, а я все никак не могла уснуть. Ворочалась в кровати, не в силах отключить голову, думая о сегодняшнем вечере. И если сначала просто размышляла о ситуации с Фрейей, то потом вспоминала наш разговор с Германом и… отдельные эпизоды. Раз за разом я прокручивала в голове моменты, как он помог мне слезть в воду, как я схватилась за его плечи и обвила ногами, когда испугалась, и как он нежно перебирал мои волосы. Стоило вызвать эти воспоминания, как в животе возникало тянущее чувство, начинали порхать бабочки и ускорялся пульс. Несколько раз возникала улыбка. “Ты же смелая девочка, разве нет?”, “Не бойся, я тебя поймаю, иди ко мне”. Выражение лица Германа, когда я случайно напрыгнула на него в воде, было просто потрясающим – прежде не видела его настолько ошарашенным, удивленным, смущенным и растерянным.

Прижимать к нему так тесно… это было приятно. И именно от этого воспоминания больше всего тянуло нижнюю часть живота. Несколько раз мысли уходили не в том направлении и начинали рисовать картины альтернативных продолжений этой ситуации. Концовку с очень… ярким поцелуем я почти “досмотрела” до конца, но потом пришла в себя и остановилась. Нельзя так делать, нельзя думать о таком и представлять.

А ведь и правда хотелось узнать, как он целуется. И, видимо, дело было не только в любопытстве.

“Я хочу, чтобы ты была счастлива”, “Я и не сомневаюсь, что ты меня поймешь”. Если мне, простой смертной, нельзя было влюбляться в оборотня, о чем Герман неоднократно напоминал, почему он позволял себе говорить и делать то, что не могло не влюбить в него? Веркозел… Веркозлик. Нет, как бы не пыталась разозлиться на него, ничего не получалось.

Может, не влюбленность, но что-то сильнее простой привязанности и симпатии к Верволчонку однозначно возникло, отрицать это после сегодняшнего вечера было уже невозможно. И я не имела ни единой идеи, что теперь со всем этим делать.

Глава 31

На улице шел сильный дождь, капли с громким шумом ударялись об окна и стены. Времени было еще не много, но нам пришлось включить в комнате свет – из-за огромных темно-серых туч, застилавших все небо, рано стало темно.

— Лик? — позвала я. Волчица подняла на меня взгляд. — У тебя все в порядке? Выглядишь расстроенной.

Она покрутила браслет, зажатый между пальцев.

— Ну… да… нормально все.

Прозвучало неубедительно.

Еще с того момента, как переступила порог дома, я заметила, что с Бэсеску что-то не так. Ее взгляд был устремлен внутрь сознания, а лицо казалось мрачно-задумчивым. Сначала подумала, что не настроение у нее плохое, а во мне дело – может, Фрейя грязи наговорила? Но потом поняла, что нет. Лика переживала о чем-то своем. Все время, пока мы делали браслеты, она не проронила ни слова, не считая ответов на вопросы о плетении.

— Я не буду лезть не в свое дело, но если ты хочешь чем-то поделиться, то я здесь. Не знаю, смогу ли помочь, но выслушаю точно. Иногда помогает просто выговориться кому-то, по себе знаю.

В глазах Лики вспыхнуло какое-то до боли знакомое мне самой чувство. Она тяжело вздохнула и опустила голову.

— Наверное, только с тобой я и смогу поговорить. Остальные осудят.

Неожиданно. Что же такое случилось у девушки, о чем она не могла сказать семье и друзьям из стаи, однако могла мне, чужому малознакомому человеку?

— Ну, я точно осуждать не стану и никому ничего не скажу, — заверила я, сильнее развернувшись к ней. — Так что можешь поделиться.

Бэсеску долго не решалась, но все же неуверенно заговорила:

— Вчера Герман заходил…

Напряжение в теле в миг возросло.

Немного помолчав, Лика продолжила:

— Мой отец занимает не последнее место в стае, и Герман частенько к нам заходит, чтобы что-то с ним обсудить, но, обычно, если отца нет, то просит передать, что заходил, и уходит. А в этот раз я сказала, что родители скоро должны вернуться, предложила дождаться их, и он остался.

Она снова замолчала и начала покусывать нижнюю губу.

Что же, блин, случилось у них с Германом? Он обидеть точно не мог. Лика что-то сделала?

— И что случилось, пока он был здесь? — спросила я.

— Ничего. Мы посидели, поговорили, он согласился чаю выпить. Я ему налила. Еще еды предложила, но он сказал, что не голоден.

На секунду, буквально на одну секунду, в голове возникло предположение – а не переспали ли они? Или не поцеловались ли? Но это бред влюбленной… ну или что я там испытывала, дурочки.

— Кто-то из вас что-то не то сказал?

— Нет-нет, — Бэсеску быстро помотала головой, — все было хорошо. Просто… О, дьявол, — она вскинула руки, шкатулка с бусинами чуть не соскользнула с ее колен на пол, — я не знаю, как это рассказать.

— Расскажи, как есть, — мягко предложила я, — уверена, что смогу тебя понять.

— Между вами с ним ничего нет?

Этот вопрос резко выбил из колеи, в ушах зашумела кровь, но удалось взять себя в руки и без подозрительной паузы ровно и без эмоций ответить четкое:

— Нет.

Лика кивнула.

— Герман женат, я это знаю, но… — Не может быть. — Он такой приятный, мудрый, надежный. Он очень хороший учитель, у нас в стае никто бы никогда с ним в этом не сравнился. И даже несмотря на всю ту ерунду в его голове насчет ликантропии и того, на что мы способны, он… он замечательный, Алекс.

— Да, Герман… хороший, — ответила я чужим голосом. — Правильно понимаю, что ты…

— Я все знаю, Алекс, — волчица посмотрела мне в глаза, ее лицо было серьезным и решительным. — Я знаю законы и не собираюсь их нарушать. Я спокойно мирилась со всем этим, но вчера, когда мы вместе сидели на кухне, когда я налила ему чай, прямо как это сделала бы жена, я… В общем…

— Ты влюблена в него?

Бэсеску качнула головой, подтверждая.

Сердце забилось чаще, почему-то захотелось убежать и заплакать, но почему? Откуда такая реакция? Признание Лики оказалось максимально неожиданным. И в глубине души я была уже не рада, что попросила рассказать, что ее тревожит.

— Кто-то еще об этом знает?

— Нет, ты что, — встрепенулась девушка, — никто и никогда не должен об этом узнать! У нас так нельзя, не говори никому! И Герману тоже!

— Тише-тише, — я подняла вверх ладони, удерживая недоделанный браслет двумя пальцами, — не переживай. Никто от меня твою тайну не узнает.

— Виктория догадывается, наверное, но мы с ней об этом никогда не говорили…

В голову не приходило ни одной идеи, что сказать и как поддержать Лику. А ведь она даже не подозревала, насколько мне понятны ее чувства.

— Нет ни малейшего шанса, что вы… можете быть вместе? Волки не разводятся? — как же сложно было спрашивать такое. Внутри все переворачивалось от ревности, хоть я и не имела на нее права.

Волчица пожала плечами.

— Развод возможен, но это не так просто, как у людей. Это крайне сложно и имеет последствия. Я очень сомневаюсь, что Герман пойдет на такое, и уж тем более, что он разорвет все с Фрейей, чтобы быть со мной. Никто в стае подобное не одобрит. Так что ситуация безвыходная. А я думаю, что… ну… люблю его. Еще со школы.

“Люблю его”, — отозвалось эхом в черепной коробке. Дыхание перехватило. Очень хотелось уйти.

— Ты уверена, что это именно любовь? Не влюбленность или симпатия? — спросила я, сохраняя голос равнодушным.

— Я не знаю, я не разбираюсь в этом. Но мне так кажется.

Мы вздохнули одновременно.

— Ну… если с Германом это все и правда нереальная история, то тебе стоит попытаться отвлечься от него, постараться думать о нем, как можно меньше, не пересекаться и не разговаривать лишний раз. Попробуй переключиться на что-нибудь, а там, может, и другой парень встретится?

Опустив взгляд вниз, Лика покивала.

— Есть вариант вступить в брак с кем-то из соседней стаи и уйти туда.

— Это неплохой вариант, если к этому челов… вервольфу у тебя будут чувства. А просто убегать от проблем с кем попало – плохая идея.

Бэсеску ничего не ответила, мы помолчали немного, затем она подняла на меня глаза и искренне сказала:

— Спасибо, Алекс. Мне правда стало легче после того, как я разделила это с кем-то.

Знала бы ты, насколько точно подходит слово “разделила”...

— Пока я здесь, ты в любой момент можешь поговорить со мной о чем-угодно, — слегка улыбнулась я. — Я знаю, насколько это важно.

***

Настроение стало паршивым, новость от Лики уж очень задела. Непонятное чувство вины терзало душу, но в чем я была виновата? В том, что мне тоже понравился замечательный человек? Как будто это можно было выключить по щелчку пальцев. Помимо вины еще присутствовало что-то вроде ревности.

Не получалось разобраться в своих мыслях и чувствах, если бы была возможность, побежала бы к психологу. Но возможности не было. И даже просто поговорить – не с кем. Лика предложила зайти к ней и завтра, но эта идея не казалась хорошей. Она рассказала мне о чувствах к Герману, доверилась, а я о своих промолчала. Имела право, конечно, но все равно как-то нехорошо вышло.

А еще было чертовски грустно. И так понятно, что Герман не смог бы быть со мной, у Бэсеску хоть какой-то шанс оставался, а я… Если даже Лика не могла надеяться, то я – тем более.

Но ведь он гладил меня по волосам…

И что?! Нет в этом ничего такого! Следовало бы не забивать голову ерундой.

Я тяжело вздохнула и раздраженно попыталась подцепить макаронину на вилку, от резкого удара металлическими зубцами тарелка неприятно звякнула.

— Из-за чего ты переживаешь? — спросила Сага.

Увы, но даже ей нельзя было рассказать. Вот только и врать ужасно не хотелось.

— К сожалению, я не могу с Вами этим поделиться, — честно призналась я.

— Ты можешь говорить со мной о Германе, Алексия. Ничего страшного в твоих чувствах нет.

ЧТО?! Глаза тут же перескочили на шаманку и округлились. Внутри все рухнуло. Но как она…

— Откуда Вы… — промямлила я, — то есть, с чего Вы взяли? Какие чувства?

Бабушка слегка улыбалась, она смотрела на меня так, как обычно смотрят на маленьких щенят, которые делают какую-то глупость. Такое дружелюбное умиляющееся снисхождение.

— Я все вижу и все чувствую, детонька. С первого дня все было понятно.

— Но я… я…

Опустив взгляд вниз, я снова тяжело вздохнула. Сказать было нечего.

— Алексия, нет ничего страшного и предосудительного в чувствах. Даже если ты их испытываешь к тому, с кем вам нельзя быть вместе. Но другим членам стаи об этом лучше не знать, — предупредила Сага.

— Понимаю. Я надеялась, что никто и не узнает.

Шаманка улыбнулась шире.

— Что мне делать? — беспомощно спросила я. — Будущего-то у нас нет и быть не может.

Захотелось спросить про Германа – чувствует ли он что-то ко мне? Но это было бы неправильно по отношению к нему и некрасиво по отношению к бабушке.

— Жизнь покажет, — ответила она.

— Но что бы Вы мне посоветовали? Пожалуйста, подскажите хоть что-то, я не знаю, к кому еще за помощью обратиться.

Сага отрицательно покачала головой.

— Дай жизни все расставить по местам. Поступай так, как чувствуешь. Доверься себе.

Рискованный совет, конечно. А если бы я была импульсивной и безбашенной? Вот прислушалась бы сейчас к себе, побежала бы к Герману, налетела бы на него прям с порога, поцеловала бы в губы, и что дальше? Умерла бы от одного точного удара Фрейи ножом в сердце? Впрочем, довериться жизни, просто ничего не предпринимать и спокойно подождать, что будет дальше, – это действительно часто хорошее и единственно правильное решение в ситуациях, когда не имеешь ни малейшего понятия, что тебе делать.

Что ж, подождем.

***

— Ты еще не была на ферме? — спросила Лика.

Сегодня погода все еще стояла пасмурная, у солнца не было ни единого шанса прорваться сквозь плотные серые тучи, но хотя бы дождь не шел. Земля была мокрой после вчерашнего ливня, стоило нам сойти с протоптанных дорожек, петляющих между домов, и ступить на еле заметную тропинку в густой траве, как мои кроссовки начали промокать.

— Нет, я даже не знала о ней, только кур у вас видела.

— Но ты же должна была слышать хоть раз, как коровы мычат или овцы блеют?

Я задумалась. И правда, по вечерам часто было слышно животных, просто не обращала внимания и не задумывалась, кто их держит.

— Ну да, слышала.

С правой стороны деревни, после крайних домов начиналось большое поле, уходящее вниз под наклоном, и в его конце, у кромки леса, стояла длинная деревянная постройка, выкрашенная в темно-красный цвет. Она напоминала амбар или конюшню.

— А кто там живет?

— Ты имеешь в виду, какие животные? — уточнила Лика. Я кивнула. — Шесть коров, недавно были телята и пару месяцев назад был конь. Восемь овец, два ягненка, восемь коз и пять свиней.

— Солидно. А куда конь делся?

— Съели. Его для еды выращивали. Эта ферма принадлежит одной семье и Альфе, тут не общий скот, обычно мы мясо у соседей берем или Аластор привозит. Но коня тогда половина стаи ела, на праздник готовили.

Это нормально, что люди едят животных, вервольфы – тем более, я и сама вегетарианцем не была, но коня стало жаль. Никогда не пробовала конину и пробовать не собиралась. Единственные животные, которых я ела, это курицы, рыбы, креветки с кальмарами, иногда свиньи, крайне редко коровы, и то только если мясо в виде фарша или в колбасе, не отдельным куском. С коровами была связана одна грустная история из юности… Крайне лицемерно, конечно, отказываться от крольчатины, лосятины или конины, но при этом не брезговать говядиной и свининой. Но говядиной и свининой меня кормили с детства, а других животных потенциальной едой воспринимать не получалось.

Забавно, что люди не называют мясо коровы – коровой. Вот рыба, она и в море рыба, и на прилавке. А коровы так называются только пока живые, в магазине они становятся говядиной. Люди так пытаются отделить себя от мысли, что убивают и съедают других существ, которые тоже чувствуют страх и боль? Рыбы глупые и ничего не понимают, пусть остаются рыбами, а умненьких коровок мы не едим, мы едим говядину. Снова лицемерие и тупость, но, как не стыдно признавать, со мной это тоже работало. Я бы никогда не смогла съесть свинью, которую видела живой в загоне, но спокойно жарила на сковороде свинину, купленную в магазине. Порой мучала совесть, несколько раз задумывалась о вегетарианстве, но ничего не вышло. С другой стороны, человек же всеядное животное, как тот же медведь. Медведь ест лосей, человек есть коров. Природа. Разве нет?

Оправдать и объяснить поедание мяса, допустим, можно, а вот шубы и меховые воротники я никогда не понимала. Зачем носить на себе части трупов выращенных в ужасных условиях и жестоко убитых норок, если есть куча альтернативных вариантов всяких современных курток?

Как-то раз моя одногруппница пришла на пары в шубе из шкурок песцов. Навязывать кому-то свою точку зрения я не собиралась, просто задала один вопрос – стала бы она носить шубу из собак? Из шпицев или шипперке, например. Одногруппница нахмурилась и сказала, что конечно же нет, ведь это собачки. Но ведь песцы так-то тоже из семейства псовых, как и шпицы. Ужасное двуличие и самообман.

От вспоминания фотографии с еще живыми норками, после того, как с них сняли шкуру, меня передернуло, возникло чувство тошноты.

— Ты чего? — спросила Лика.

— Да так, ничего, — отмахнулась я. — А вы только домашних животных едите?

— Нет, у всех нас, даже у тех, кто в обычное время ходит в человеческом обличье, есть потребность в охоте, убийствах и поедании сырого, еще теплого мяса. Так что иногда мы охотимся на лесных животных.

Перед глазами возникла картинка, как сгорбленный Герман с длинными когтистыми пальцами, светящимися нечеловеческими глазами и искаженным лицом сидит над трупом лося и зубами отрывает от него куски мяса. Стало не по себе. Я поежилась.

Мы подошли к хлеву, Бэсеску толкнула высокие деревянные двери, те со скрипом отворились. В нос тут же ударил запах сена, животных и навоза, одновременно пробуждая воспоминания о коровнике в деревне бабушки и помещениях с копытными в зоопарке, куда мы в детстве ходили с родителями. Внутри было тепло и влажно, шум от возни и топота копыт не стихал ни на секунду. На стенах висели фонари, освещающие огромное помещение желтым тусклым светом. Вдали замычала корова. Первые загоны с обеих сторон от прохода огораживали высокие деревянные стенки, и было не видно, кто там живет.

Из глубины хлева, держа в руке вилы, к нам двигался крупный сутулящийся мужчина.

— Привет, Фи́лип! — сказала Лика, когда он подошел.

— Здравствуйте, — поздоровалась и я.

— Привет, Лика, — негромко ответил Филип, бросив на меня мрачный взгляд из под тяжелых широких бровей. На вид ему было около пятидесяти, и он совершенно не создавал впечатления дружелюбного человека.

Бэсеску сняла с плеча тканевую сумку и отдала ее Филипу.

— Вот, Надья передала.

Мужчина кивнул.

— Это все? — спросил он.

— Можно я Алексии животных покажу?

Безразлично пожав плечами, Филип зашагал обратно вглубь помещения.

— Он выглядит сердитым, — шепнула я.

— Да, он довольно мрачный, и людей не особо любит, — ответила Лика.

— Он тоже вервольф?

— За исключением тебя, здесь все вервольфы.

Она сказала это спокойно и равнодушно, не вкладывая никакого скрытого смысла, и все равно стало неприятно. “За исключением тебя”, — прямо ужалило. Психика устроена таким образом, что обычный человек стремится быть частью группы, не хочет выделяться и быть изгоем, потому что раньше наши предки не выживали поодиночке. Вот и в моем случае эволюция исключений не сделала.

А может просто хотелось быть частью хоть какого-то общества, и снова чувствовать себя комфортно и в своей тарелке, как было с Германом, когда мы жили вместе. Мы были “другими” по отношению друг к другу, но это никак не мешало.

Лика провела небольшую экскурсию по хлеву, показала загоны всех обитателей, и с этого момента стало понятно, что блюда с мясом здесь я вряд ли теперь буду есть. Не получится оградиться от мыслей об этих зверушках, даже если приготовят не их.

Оказалось, что Филип жил на ферме, там ему обсутроили отдельную комнату. Он в одиночку ухаживал за животными, а когда приходило время – забивал и разделывал. Однажды, лет пятнадцать назад, Филип ездил в город, чтобы купить необходимые инструменты, но поссорился в магазине с каким-то мужиком, и чудом совладал с гневом. Он чуть не обратился и не убил его. После этой истории мужчина стаю больше не покидал.

Мне явно стоило держаться от него подальше.

В центре хлева, после коз со свиньями и не доходя до коров, находилась мини-овчарня, разделенная на три загона. В одном из них сидели два очаровательных белых облачка. Когда мы подошли к ним, один ягненок, испугавшись, отскочил к дальней стенке, а второй наоборот подошел поближе к деревянному ограждению.

— Привет, — ласково, как со щенком, поздоровалась я.

Ягненок опустил ушки и, задрав розовый носик, с интересом на меня смотрел.

— Эта очень смелая. Если резких движений не делать, она не убегает, — сказала Лика.

— Это девочка?

— Они обе девочки.

— А имена есть?

Волчица отрицательно помотала головой.

— Мы не даем имен скоту.

В голове сразу всплыло Луми – снег по-фински. Любопытной малышке подошло бы такое имя.

Бэсеску предложила войти к ним в загончик. Опустившись на колени, я позвала ягненка, но Луми пока мне не доверяла и не подходила слишком близко, но и не жалась в угол, как ее подружка. Следовало проявить терпение. Лика пошла к коровам, я же решила остаться с малышами. После долгих уговариваний максимально ласковым и добрым голосом, все же удалось убедить Луми приблизиться и дать себя погладить.

Очень часто люди используют слово “овца”, как оскорбление, а ведь на самом деле овцы довольно умные животные. Я читала, что у них неплохо развиты когнитивные способности и хорошая память, что они умеют дружить и заступаться друг за друга, и даже грустят, когда их партнеров или детенышей увозят на бойню.

Луми поджала ножки и легла рядышком, наслаждаясь поглаживаниями. Ее белоснежная шерстка была очень мягкой, шелковистой и приятной на ощупь. Глядя на это ангельское создание, я не могла сдержать улыбку. Теперь помимо собаки в будущем хотелось завести еще и овечку…

***

До Дня Рождения Германа была неделя, хотелось сделать ему какой-нибудь подарок, но что подарить мужчине, который зарабатывает в разы больше и может позволить себе все, что нужно? И хобби у него были такие, за которые не зацепишься. Вот если бы Волчонок рисовал, я могла бы подарить ему хорошие краски, например. А так… ни одной мысли.

Может, плед? Он ими точно пользовался. Вот только просто один плед – это скучно и несерьезно. А что еще? Не гель для душа же ему дарить.

Из всей стаи, помимо самого Германа, я общалась только с Ликой и Сагой. Но обращаться к Лике с вопросами про Волчонка после ее признания в чувствах было бы как-то не очень, а к Саге – просто неловко. Из знакомых, которые, вроде как, не испытывали ко мне ненависти и неприязни, оставались только Виктория с Александром. Я не знала, с кем общалась Виктория, вдруг, с Фрейей? Вряд ли, конечно, но все равно спрашивать у нее было бы рискованно. Оставался только Санька.

К вечеру совсем похолодало, пасмурное небо стемнело, окутав все густыми сумерками. Макушки деревьев колыхал ветер. Надев самый теплый свитер поверх футболки, я вышла на улицу. Раз уж не получалось принять решение самой, оставалось переложить ответственность либо на судьбу, либо на случайность и совпадение – смотря, во что верить. Пускай, если сейчас удастся встретиться с Александром, и он будет один, то спрошу совет у него. А если не найду Александра, то придумаю что-нибудь сама. Так решила.

Стоило спуститься по ступенькам и завернуть за дом Саги, как я тут же почти что нос к носу столкнулась с Александром. Судьба, получается? Ну, или совпадение.

— Ой, привет!

— Привет, — спокойно ответил он, проходя мимо меня.

— Александр?

Волк остановился.

— Да?

— У тебя… есть пара минут? — спросила я, чувствуя ужасную неловкость. В последний момент эта идея перестала казаться хорошей.

— Есть, а что случилось?

— Ничего, но хотела у тебя кое-что спросить.

— Слушаю.

Оглянувшись по сторонам, я убедилась, что в опасной близости никого нет, но все равно понизила голос до полушепота.

— У Германа скоро День Рождения, что ему можно подарить?

Александр перенес вес тела на одну ногу и задумчиво потер шею, глядя вверх.

— Хороший вопрос, — усмехнулся он. — Даже не знаю… Герман у нас, как истинный вервольф, любит “старую школу”, все пишет от руки, знаешь, наверное. Может, ежедневник какой-нибудь ему выберешь?

— Хм, кстати, да, — сложив руки на груди, покивала я, — точно. А еще что?

— Еще… — Санька снова задумался. — Черт, не знаю, что еще он любит. Кофе?

— Отлично. Я даже знаю, какой он пьет!

Мужчина слегка улыбнулся. Красивый он, конечно. Внешне почти не уступал Герману.

— Спасибо большое, Александр, очень помог. Это же… — я немного стушевалась, — это же нормально будет, если я подарю ему подарок?

Что-то промелькнула в глазах вервольфа. На секунду показалось, что он то ли напрягся, то ли разозлился, но нет… что-то другое.

— Ему будет приятно, — серьезно ответил он.

— Хорошо. Спасибо еще раз.

— Пожалуйста. — Александр приподнял брови. — Это все? Могу идти?

— Да. Да, конечно, — протараторила я. — Спасибо.

Сашка кивнул и пошел дальше. Отлично, теперь было понятно, что дарить. Но как купить это все, если нельзя уезжать и нет телефона?

— Александр, еще секунду, — остановила его я, скривившись.

— Да? — обернулся он.

— У меня нет телефона и нельзя покидать деревню. Не мог бы ты…

Александр меня перебил:

— Зайди ко мне завтра, через интернет закажешь, я потом заберу.

Губы растянулись в улыбке. Классный парень, все-таки. Не ошиблась в нем.

— Хорошо, спасибо огромное!

— Не вопрос.

Я решила немного побродить, прежде чем вернуться к Саге. Несмотря на прохладу, на улице было хорошо: тихо и свежо, ветер дул лишь изредка. Хотелось снова пойти к Луми, этот ягненок меня просто очаровал, но соваться одной на территорию Филипа было боязно. Доверия он не вызывал.

Очень не хватало Ночи. Как он там? Сестра Германа, конечно, кормила его и наливала чистую воду, но малыш наверняка тосковал один, он любил внимание, а сейчас целыми сутками сидел в одиночестве. Наверное, все-таки стоило тогда отвезти его к кому-то из подруг… Сколько еще я тут пробуду?

Неспешно прогуливаясь между домов, я старалась лишний раз ни с кем не пересекаться, и сворачивала в другую сторону, если замечала человека. То есть, вервольфа. В глубине души очень хотелось случайно встретиться с Германом… После того вечера на озере мы пока больше не общались, только один раз видела его издалека. Интересно, а если бы он был обычным человеком и нормально развелся, появился бы шанс вступить с ним в отношения? Мерзкий таракан в голове почти успел выкрикнуть, что нет, зачем я ему нужна, но факт того, что Герман обо мне заботился, позвал прогуляться, когда все достали, и, черт, гладил по волосам, был аргументом, что возможность завязывания отношений имела место.

Увы, Герман не был обычным человеком. И будущего у нас не было. Зачем я вообще об этом думала?

Глава 32

— Алексия, к тебе пришли! — донесся снизу голос бабушки Саги.

Сердечко ёкнуло. Герман?

— Одну минуту! — крикнула я в ответ, поспешно натягивая джинсы.

Без десяти минут восемь, рановато, конечно. Может, все-таки пригласит на День Рождения? Очень этого хотелось и не хотелось одновременно.

Перед тем, как спуститься к гостю, я быстро поправила волосы, заглянув в небольшое настольное зеркальце, которое привезла из дома и поставила на комод. Шевелюра уже здорово отросла, было бы славно посетить парикмахера, чтобы освежить кончики и задать форму, но когда теперь появится такая роскошь? Впрочем, жаловаться не хотелось. С каждым днем мне все больше и больше нравилось в стае.

Внизу, около лестницы, стоял Александр. Парень выглядел бодрым и немного взволнованным. Судя по всему, он давно проснулся, в отличие от меня, которая только пять минут назад умылась и почистила зубы. Волки вообще очень рано начинали свой день, к шести утра в деревне уже во всю кипела жизнь.

— Привет, — сказал Александр. — Вот, твои покупки, — он протянул мне большой пакет, из него торчало три рулона подарочной бумаги.

— Привет, спасибо большое!

— Я особо не рассматривал, только проверил, все ли на месте и нет ли очевидного брака. Можно спросить кое-что?

— Да, конечно, — неловко улыбнулась я.

— А зачем нужны золотые листочки?

Фух, все нормально. Его вопрос не был связан с тем, что выбрала что-то не то.

— Поталь? Это себе для рисования заказала. Для картин, точнее.

— А, понял, — Александр кивнул. — Алекс, тебе Герман про сегодняшний день говорил что-нибудь? Я уезжал вчера, так что еще не общался с ним.

— Мы с Германом нормально не разговаривали уже неделю. Максимум, “привет, как дела?” при случайной встрече. — я грустно усмехнулась, но моментально об этом пожалела. Ни к чему делиться с Сашей такого вида эмоциями. Но, к счастью, парень никак на это не отреагировал. — Нет, он ничего не говорил. У вас же праздник сегодня?

Волк вздохнул и потер затылок рукой. Какие же все-таки красивые золотистые волосы у него были, еще и выглядели мягкими и шелковистыми. Да и по их густоте только Герман мог с ним посоревноваться. Забавно, что несмотря на то, что цвет волос Александра мне нравился больше, зарыться в них пальцами не хотелось, в отличие от темных локонов Волчонка… Угораздило же так вляпаться.

— Да, вечером будем праздновать, сейчас как раз там столы сколачивают… — он замялся.

— Нет-нет, ты не подумай, — поспешила сказать я, — я все понимаю и не напрашиваюсь. Это ваши традиции.

— Не в этом дело… Альфы сейчас нет в стае, в таком случае чужих обычно не приглашают, но… Герман все-таки сын Аластора и учитель щенят, так что, возможно, придет кто-то из соседних стай. Тебя они видеть не должны, понимаешь? — чуть опустив голову, Александр внимательно посмотрел мне в глаза.

— Да. Да, конечно. Я понимаю. На всякий случай не буду из дома выходить. А они меня никак не учуют?

— Нет. Дом Саги далеко стоит, и волков слишком много будет. В конце концов, ты же человек, не вампир.

— Вампиры сильнее пахнут? — тут же спросила я, не сумев сдержать любопытства.

Швед ухмыльнулся. Перенеся вес тела на одну ногу, он сложил руки на груди и игриво на меня глянул.

— Они воняют за километр, — шепнул он.

Губы расползлись в веселой улыбке.

— А чем?

— Приторной до дурноты сладостью. Будто в целое озеро меда налили тонну сиропа и насыпали сахара. Только к этой сладости примешивается еще запах крови, — Александр притворно поежился и скривился, — мерзость.

А ведь тогда, когда к Герману приезжали гости, в доме тоже чувствовался сладковатый запах. Получается, это из-за того красивого вампира. Значит, люди тоже могут его ощущать? На всякий случай уточнять это у Александра я не стала, вдруг, люди все же не должны? Лучше потом у Волчонка спросить.

— А как оборотни пахнут?

— А как Рудницкий пахнет? — задал встречный вопрос Блонди, все с такими же плутливыми искорками во взгляде.

Ох, если бы мое сердечко не было занято другим монстром, этот точно бы очаровал. Ну до чего же приятный молодой не-человек. Вот как стать такой же? Как притягивать внимание и вызывать подобные эмоции у окружающих?

— Герман?

— Нет, Аластор.

Я показательно закатила глаза, но улыбку сдержать не удалось.

— Герман пахнет хвойным лесом, дождем, костром и закатом.

— Как пахнет закат?

— Как теплый летний вечер на поле. — Только закончив нести этот бред, я заметила, что лицо Александра изменилось. Он будто помрачнел и озадачился. Ну вот, идиотка. Ляпнула лишнего. — Все оборотни так пахнут? — Тупой вопрос. Сама же понимала, что нет.

— Не знаю, как мы пахнем для людей, но для нас мы пахнем мехом, сырым мясом и пряностями. Я бы так описал. — ответил он спокойно, с ровной интонацией, но выражение его лица оставалось невеселым. Знать бы еще, что именно было не так в моих словах, помимо излишней романтичности и неуместной поэтичности. Какой к черту закат? Вовсе необязательно всем подряд озвучивать свои мысли.

— Понятно, спасибо за ответы, — натянуто улыбнулась я. — Может, подарок лучше потом через тебя передать? Сможешь отдать Герману, когда удобный момент будет?

Александр серьезно на меня посмотрел.

— Ему будет приятней, если сама отдашь. Когда появится удобный момент, он сам к тебе зайдет, я уверен.

***

Сидя на полу по-турецки, я развернула бордовую крафтовую бумагу – именно с насыщенным благородно бордовым цветом у меня ассоциировался Волчонок – и положила на нее большой ежедневник с темно-коричневой кожаной обложкой. Выбирала его долго, все интернет-магазины облазила, но не зря, вещичка выглядела классно, дорого и была очень качественной. Благо, с моей любовью к упаковке подарков, я давным давно научилась красиво заворачивать всё что угодно, и проблем с этим не было. Закончив с ежедневником, я достала из пакета скандинавский плед – супер-мягкий и, на мой взгляд, идеально подходящий для гостиной Германа, и тоже стала заворачивать в бумагу. Дома музыка на фоне была неотъемлемой частью любой деятельности, от мытья посуды до рисования, но теперь, когда телефон отобрали, пришлось привыкать к тишине. Главный минус тишины – это то, что в ней очень сложно убегать от себя и от мыслей. Положив свернутый плед в центр листа бумаги, я загнула один угол и, потянувшись за клеевым карандашом, стала тихонечко напевать песню, внезапно всплывшую в голове. Настоящие слова из текста забылись и превратились в непонятный несуществующий язык, а вот мелодия и общий ритм звучали очень четко. Что же это за песня… Что-то про красные розы, черное сердце и грязный маленький секрет.

И вдруг в голове всплыла ясная картинка очень давнего будничного эпизода.

В один день, когда мы с Германом еще жили вместе, он забрал меня на машине после его работы и мы вместе заехали в гипермаркет. Волчонок тогда был одет в коричневые брюки и кремовую рубашку. Он выглядел очень уставшим, что происходило частенько. По пути домой, уже после магазина, Герман расстегнул пару верхних пуговиц, немного закатал рукава, включил в машине свою музыку и расслабленно облокотился на спинку сидения. Заиграла та самая песня. Волчонок чуть слышно подпевал, слегка покачивал головой в такт и стучал пальцами по рулю. И это было так красиво, что я не могла на него не поглядывать. Дорогая рубашка на мускулистом теле, расстегнутая у шеи, расслабленная поза с широко расставленными ногами, изумительные руки, ритмичные движения в такт музыке и бархатный низкий голос, сливающийся с голосом солиста. Тогда не хотелось себе признаваться, но этот и без того красивый, привлекательный мужчина выглядел вдвойне привлекательно и… даже… сексуально. На тот момент он очень редко представал передо мной в таком обычном виде, я привыкла лицезреть его серьезным, молчаливым, собранным и держащим осанку, а тут… Герман вдруг стал человечным, живым и, черт, соблазнительным. Кажется, именно тогда я впервые так четко осознала значение фразы guilty pleasure.

Когда ежедневник, плед и кофе были упакованы и аккуратно сложены в пакет, я поднялась на ноги и подошла к последней составляющей подарка. Лак высох, картина была полностью готова. На фоне бордовых и темно-зеленых листьев красовался Герман с устремленным вдаль взглядом, радужки его глаз благодаря потали стали полностью золотыми.

Это был самый лучший портрет из всех, которые я когда-либо рисовала. Впервые человек на нем казался настоящим и обладал настроением. Не зря прихватила из дома акрил, а небольшой холст на подрамнике волшебным образом оказался у Виктории, даже не пришлось просить Александра его привезти.

Хотелось надеяться, что Герман такой подарок оценит, и что это – не перебор. Посоветоваться с Сашей или с бабушкой Сагой я не решилась, очень уж неловко.

Упаковав портрет и убрав его в пакет к остальным вещам, я сняла с руки широкий браслет из деревянных бусин, который был сильно велик. Все потому что изначально делался не на мое запястье, а на мужское. Но когда Лика призналась в чувствах к Герману, я передумала его дарить, и, наверное, действительно лучше не стоило. Браслет отправился на комод к зеркалу, носить его самой всё равно было неудобно, он постоянно слетал с руки.

Подарок получился не слишком шикарный, но вполне неплохой, и выбирала я всё с душой.

***

Через пару часов Швед снова забежал к нам и порадовал хорошей новостью – никто из чужаков сегодня не приедет, так что никто меня не увидит и можно не скрываться. Отсидеться дома не было проблемой, да и попасть на праздник я не рассчитывала, но даже несмотря на заверения Александра, все равно тревожилась, что меня могут учуять, и тогда у Германа и его стаи снова возникнут проблемы, но на этот раз даже более серьезные.

Пообедав, я решила выйти на улицу прогуляться, пока не наступило время всеобщего веселья. Хотелось навестить малышку Луми. Всю прошлую неделю мы виделись с ней почти каждый день, и, кажется, овечка даже начала радоваться моему приходу. Поначалу было страшно соваться на ферму одной, приходилось таскать с собой Лику, иногда в компании с Викторией, но, поняв, что Филипу нет до меня никакого дела, я стала ходить туда и одна, если новые подружки были заняты.

Наше общение с Бэсеску действительно превратилось в самую настоящую дружбу. Мы проводили вместе много времени, болтали о всяком, делились личным и даже порой сплетничали. Лика время от времени рассказывала что-то про стаю и оборотней, а потом наоборот расспрашивала про людей. Все было бы вообще отлично, если бы не чувство стыда за то, что она призналась в чувствах к Герману и время от времени возвращалась к этому в разговорах, а я по прежнему молчала. И если, не дай бог, она однажды обо всем узнает, то дружбе придет конец. Причем, не из-за симпатии к одному человеку, а именно из-за моего молчания.

С Викторией все было несколько сложней. Мы хорошо ладили, и эта милая девушка мне тоже нравилась, но между нами чувствовалась некая неловкость и дистанция. Она не спешила открываться сама и у меня тоже почти ничего не спрашивала. Порой казалось, что дело даже не столько в стеснительности, сколько в том, что ее все же смущала моя человеческая сущность. Виктория совершенно точно не испытывала отвращения к людям, не относилась к нам плохо, но, должно быть, консервативные родители внушили девушке, что дружить и общаться с людьми – неправильно.

Выйдя из дома шаманки, я огляделась по сторонам. Знакомых лиц вокруг не наблюдалось, в том числе и Германа. Основная часть движухи и суеты днем сосредоточилась около места костра, издалека было видно огромный стол, которой собрали буквально сегодня, но сейчас народ уже рассосался. Я зашагала в сторону фермы, и все-таки столкнулась со старым добрым другом, Дечебалем. Парень вышел из сарая с зажатым в руке топором.

Главное, чтобы он не метнул его в меня.

— Привет! — дружелюбно поздоровалась я.

Доберманчик злобно покосился и ничего не ответил. Не покидало чувство, что эта его напускная агрессивность – лишь маска. Так ощущалось на внутреннем уровне, нормальных аргументов за такое положение вещей конечно не было.

Деччи шел в том же направлении, что и я.

— Слушай, можно у тебя кое-что спросить?

Он фыркнул. Наверное, это считалось за “да”.

— Ты меня ненавидишь, просто потому что я – человек или за что-то, что я сделала? Скажи, пожалуйста, что не так. Я готова извиниться или хотя бы постараться не повторять ошибок.

Резко остановившись, парень зыркнул мне в глаза и поудобней перехватил топор. На долю секунды все-таки стало страшно. Только непонятно, зачем это все было нужно? Какой смысл пытаться подружиться с Дечебалем? Логика в этом отсутствовала, но почему-то я была к нему неравнодушна и не могла оставить в покое.

— Да, я ненавижу людей. И что?

— Но ведь лично я лично тебе ничего плохого не сделала.

— Ты приперлась в нашу стаю! — выплюнул он, и быстро зашагал дальше.

Я тут же его догнала.

— Но это вы меня сюда привезли, я же не сама пришла.

Казалось, что вервольф вот-вот зарычит. Прежде не замечала за собой любви к адреналину, но тем не менее продолжала крутиться рядом с Доберманчиком. Впрочем, по большому счету, он страх не внушал…

— Ты сюда попала по своей вине. А еще ты наглая и дерзкая, совсем нас не уважаешь.

— Во-первых, я вас уважаю. Скажу по секрету, мне у вас даже нравится, — усмехнулась я. — А, во-вторых, в чем моя вина?

— Да отвали ты от меня! — выкрикнул парень.

Черт, я, конечно, выучилась на юриста, а не на психолога или экстрасенса, но была готова поклясться, что не та эта злость. И это даже не раздражение. Нутром чуяла, что это страх чего-то и защитный механизм, не более.

— Ладно-ладно, извини, — сдалась я. — А куда ты идешь?

— Не твое собачье дело, — в привычной злобной манере бросил Дечебаль.

— Судя по направлению, ты идешь на ферму.

— Да, а вот почему ты идешь со мной, я не понимаю. Вообще-то, мне поручили важное дело, — в его голосе звучала гордость.

Я улыбнулась, даже искренне порадовалась за парнишку. Уже давно стало понятно, что он очень стремится занять хорошее положение в стае.

— Здорово! А что за дело?

— Забить ягнят для Германа! — Ягнят?! Забить?! — Ни Филип это будет делать, ни кто-то другой, а я. Между прочим, это одна из важнейших традиций, и абы кому такое не поручают.

Шум от глухого биения сердца переходил в уши, на спине и ладонях выступил пот. Дечебаль собирался убить Луми. Мою умную, милую малышку Луми. Я уже успела дернуться, возник импульс схватить вервольфа за руку и не пустить к ней, но в последнюю секунду мозг сообразил, что это бесполезно. Чудо или судьба – что именно в этот момент мы пересеклись с Дечебалем, и еще была возможность предотвратить непоправимое. Не меньшее чудо – что получилось сходу придумать, что надо делать.

— Черт, Деччи, я такая глупая! — воскликнула я, ударив себя ладошкой по лбу. — Увидела тебя и совсем все из головы вылетело.

— Чего? — нахмурился вервольф.

— Меня же за тобой… Александр послал. Как раз сказал, что ты можешь быть на ферме. У него что-то очень важное случилось.

Дечебаль скорчил презрительно-недоверчивую гримасу.

— Что за бред? Зачем Александру меня звать, мы же виделись недавно? И почему он посылает тебя?

— Ну… он меня встретил случайно, вот только что, и спросил, не видела ли я тебя. Я сказала, что нет. Он попросил найти, сказал, что можешь быть на ферме, и попросил отложить все и очень быстро прийти к нему. А я, тупица, отвлеклась на какую-то ерунду и совсем забыла.

Судя по взгляду вервольфа я была даже не человеком, а кучей мусора.

— Если это правда так, то ты точно тупица, — ответил Деччи. — Ладно, схожу, но если это окажется тупым розыгрышем, то тебе не жить, ясно? Слова Германа для меня не закон, мне плевать, я поступлю по нашим законам.

— Идёт.

Развернувшись, парень бросил топор на землю и побежал в сторону деревни. Сердце стучало со скоростью света, выждав, пока Дечебаль скроется из виду, я со всех ног понеслась на ферму. В груди начало жечь, несколько раз чуть не упала, зацепившись за длинную траву, но продолжала лететь вперед, пока не достигла дверей хлева. Толкнув их, я забежала внутрь. К счастью, Филипа видно не было. Может, это самовнушение, может, ягнята и правда что-то почувствовали. Они выглядели беспокойными: вторая девочка жалась в углу, а Луми беспокойно переступала с лапки на лапку. Открыв дверку их загончика, я схватила малышку на руки, и заставила выскочить наружу вторую овечку. Времени в запасе было крайне мало, бешеный Дечебаль, узнав, что Александр его не звал, наверняка быстро смекнет, в чем дело, и до фермы долетит за секунду.

Луми оказалась очень тяжелой, а моя физическая подготовка оставляла желать лучшего. С трудом удерживая малышку, я выбежала из хлева и понеслась вдоль леса в случайном направлении. Плана не было никакого. Ягненок громко блеял и так и норовил выскользнуть из рук, ноги путались в траве, мышцы горели, но я бежала вперед.

— Стой, тварь! — послышался разъяреный голос Дечебаля.

Тратя последние силы, я постаралась увеличить скорость, продолжая стискивать дергающуюся Луми мертвой хваткой. Она еще не успела сильно вырасти, но была в разы тяжелее любой собачки примерно такого же размера. Можно было бы попробовать спрятаться в лесу, вот только ни одной тропинки пока не попадалось, а проломиться сквозь густую чащу быстро не вышло бы.

Дечебаль приближался. Кажется, уже даже слышалось его дыхание. Если срочно ничего не предпринять, нас с Луми обеих настигнет смерть. Но даже призрачный шанс на спасение в миг исчез, когда я в очередной раз зацепилась ногой за длинную траву и рухнула на землю.

— Беги, Луми, быстро! — завопила я, в надежде, что овечка сама сможет продолжить побег.

И она побежала, вот только Дечебаль оказался быстрее. Первой его целью был ягненок, так что он пронесся мимо меня. Воспользовавшись этим, я молниеносно поднялась на ноги, сделала рывок вперед и, напрыгнув на парня, повалила его на землю. В нелепой борьбе мы покатились по траве, стало больно бедро, затем запястье и спину. Силы были неравны, но бесконечные попытки упорно цепляться за него и не давать встать могли выиграть время для Луми. В какой-то момент я оказалась лежащей под Дечебалем, а он прижимал мои руки на уровне головы к земле. Очень похоже на сцену из фильма, обычно после такого следовал поцелуй, но кто-то явно напутал роли, и персонажей соединили не тех. Лицо Дечебаля вытянулось, глаза округлились, злость на секунду исчезла. Он тяжело дышал. Я тоже. И мы молча смотрели друг на друга. Но Доберманчик быстро пришел в себя, зарычал, и, одновременно вскочив с меня и отпихнув в сторону, продолжил погоню.

— Герман! — беспомощно заорала я во все горло. — Герман, помоги! — и побежала за Дечебалем, хотя сил уже не осталось.

Парню не потребовалось много времени, чтобы настигнуть перепуганного ягненка. Может, от человека еще был шанс сбежать, и то вряд ли, а от оборотня, пусть и в человеческом обличье, точно нет.

— Дечебаль, умоляю, отпусти ее!

Было безумно страшно, что он свернет малышке шею на месте.

— Дечебаль! — донесся из-за спины знакомый низкий голос.

По телу прокатилась волна облегчения. К нам быстро приближались Герман и Александр. Неужели Волчонок меня услышал? Значит, слышали и остальные?..

Дечебаль грубо тащил ягненка за лапы, тот истошно кричал.

— Ей же больно! Перестань! — воскликнула я, подскакивая к ним.

— Отвали! — яростно выкрикнул вервольф. В его глазах блестели опасные искры. Вот сейчас он и правда был готов убить.

— Что здесь происходит? — спросил подоспевший Герман.

И он, и Александр выглядели крайне взволнованными и растерянными.

— Герман, прошу, попроси его её отпустить, — со слезами на глазах обратилась я к Волчонку. — Прошу, пожалуйста, не убивайте ее!

— Герман, убери девку к чертовой матери отсюда, — рыкнул Дечебаль.

— Что. Здесь. Происходит? — повторил вопрос Рудницкий, сохраняя напускное спокойствие.

— Алекс, расскажи всё по порядку, — добавил Швед.

Луми продолжала извиваться, дергаться и визжать.

— Пусть он отдаст мне ягненка, и я всё объясню. Пожалуйста.

Герман тяжело вздохнул. Он выразительно посмотрел на Александра, тот коротко кивнул и подошел к Доберманчику.

— Дай ее мне.

— Но, Александр…

— Дай её мне, я сказал, — серьезно повторил Александр.

Дечебалю пришлось послушаться. Волк аккуратно взял овечку на руки и, в отличие от меня, удерживал без особого труда. Малышка продолжала блеять, но уже хотя бы не кричала.

— Говори, Алекс.

— Луми очень хорошая девочка, она умная, ласковая и все понимает. Герман, — я заглянула ему в глаза, — я клянусь, она как собака. Я всю неделю к ней ходила. Умоляю, не убивайте ее.

— Ты вегетарианка что ли? — влез Дечебаль. — Это наши традиции, тупая девчонка. Почему ты суешься не в свое дело?!

— Заткнись, — ровным голосом сказал Герман, даже не повернувшись к нему.

— Ты соврала Дечебалю, сказав, что я его позвал, чтобы украсть ягненка? — спросил Швед.

Я кивнула.

— Я не хотела красть, я хотела спасти малышку от смерти. Он сказал, что идет ее убивать, мне нужно было что-то предпринять.

Александр отрицательно покачал головой, поудобней перехватывая ягненка.

— Алексия, ты знаешь, я хорошо к тебе отношусь. Но это уже перебор, — сказал он. — Это чужое животное и наши традиции. Люди ежедневно убивают таких же ягнят и едят их. Ее тоже выращивали на убой, обоих ягнят оставили специально ко Дню Рождения Германа. Так надо.

По щекам катились горячие слезы. Я не могла оторвать взгляд от перепуганной Луми, ерзая на руках Шведа, она оглядывалась по сторонам и беспомощно блеяла. Бессилие и отчаяние душили. Рудницкий молчал, выражение его лица не сулило ничего хорошего. Подойдя чуть ближе к Волчонку, я стерла слезы тыльными сторонами ладоней и постаралась поймать его взгляд.

— Герман, прошу… я понимаю, что это неправильно, но может быть можно что-то придумать? Я могу заплатить, просто купите в магазине уже убитого ягненка. Сделайте вообще все, что угодно, только не убивайте ее. Уверена, если ты с ней познакомишься поближе, ты меня поймешь. Прошу, Герман.

Рудницкий снова тяжело вздохнул. Он смотрел на меня рассерженно.

— Зачем ты это делаешь? — строго спросил он. По коже пробежал холодок, захотелось спрятаться. — Ты понимаешь, что ты делаешь?

Я растерянно моргала, не зная, что сказать. Александр повернулся к Дечебалю и сказал ему:

— Иди на ферму.

— Но…

— Какого дьявола ты протесты высказываешь? — разозлился Швед. — Иди на ферму, я сказал.

Дечебаль, униженно ссутулившись и активно дыша от злости, поплелся прочь. Все это время Герман смотрел на меня в упор.

— Почему ты ставишь меня в такое положение? — продолжил он.

— Герман, я…

— Это наши традиции. Что я должен сказать стае? “Простите, человеческой девушке стало жаль ягненка, и она попросила меня его не убивать, а я исполнил просьбу”? Ты понимаешь, что начнется? Тебе вообще быть тут нельзя, но мы уладили этот вопрос, а теперь что?

Глаза снова защипало, но в этот раз не из-за овечки. Стало невыносимо стыдно и грустно. Провалиться бы под землю и исчезнуть навсегда.

— Прости меня, — чуть слышно произнесла я. Из-за пелены слез лицо Германа расплывалось. — Но я должна была попытаться ее спасти.

Подойдя к Александру, я ласково погладила Луми по голове.

— Прости, малышка. Прощай.

В этот момент из горла вырвался громкий всхлип, соленые реки заструились по щекам. Закрыв рот руками, я зашагала подальше отсюда.

Глава 33

Ноги сами привели меня к озеру. Больше идти все равно было некуда, не в стаю же возвращаться? Когда эмоции чуть улеглись, пришло осознание, что только что произошло. Точнее, что я натворила. Ну как, ну как можно быть такой дурой? Неблагодарной, не способной думать идиоткой!

Сев под сосной около берега, я подтянула к себе колени и обняла их, глаза распухли от непрекращающихся слез. Сердце разрывалось от жалости к малышке Луми. Абсолютно несправедливо, что судьбой этому милому, невинному, добрейшему ягненку была заготовлена смерть. Разве я могла поступить иначе? Разве я могла предать ее и не попытаться спасти? Но… получается, что я предала Германа. Он делал буквально все, чтобы мне помочь. Он рисковал своим положением, если не жизнью, чтобы спасти меня, а что получил в ответ? Я просто взяла и создала новые проблемы. Ни при каких обстоятельствах нельзя было вмешиваться в чужие традиции, особенно в такой ситуации.

“Зачем ты это делаешь? Ты понимаешь, что ты делаешь?”

Кажется, это был первый раз, когда Рудницкий на самом деле на меня разозлился. И не покидало чувство, что он не простит. Никогда. То хрупкое непонятное что-то, что было между нами, эта еле уловимая, но почему-то прочная связь, будто бы в миг разрушилась. Я ее разрушила. Я постоянно жаловалась на несправедливую жизнь, которая забирала у меня все, а теперь собственноручно лишила себя того немногого, что у меня было.

Герман задал очень правильные вопросы. Зачем я это сделала? Затем, что привыкла получать помощь и защиту от него. Мозг был в стрессе, не было ни секунды на подумать, и первым же импульсом стало обратиться за помощью именно к нему. Но, сама того не желая, я заставила его выбирать между мной и стаей. Традиция и многолетние устои или чужая человеческая девчонка? Черт, получилось-то так, вот только в планах такого не было! Не хотела я ставить его перед выбором, не хотела создавать сложную и опасную ситуацию! Я просто хотела спасти ягненка.

Понимала ли я, что делаю? Нет. Конечно же, нет. Никогда, ни при каких условиях осознанно я бы Герману не навредила. Он – единственный человек, последний, кто ощущался… родным в этом мире. Не хотела, но навредила. Потому что глупая. Потому что импульсивная и эмоциональная, оказывается. Или просто тупее бревна.

Изнутри сжигало чувство стыда и вины. Хотелось исчезнуть навсегда, будто меня никогда и не было. Хотелось перестать существовать. Хотелось запрокинуть голову и заорать так, чтобы голос сорвался, но я боялась, что это услышат в стае.

С другой стороны, страшное могло произойти, но не произошло. По отношению к Герману, не к Луми. Боже, хоть бы она не мучилась… Но с Германом точно все будет в порядке, ягнят просто убьют, съедят или проведут какой-то ритуал. Я же их не украла, в итоге. Так что, наверное, никаких серьезных проблем у Волчонка быть не должно.

От понимания этого стало полегче. Главное, чтобы он не пострадал, остальное вторично.

Но душа просто крошилась в пыль. Не получалось не думать о бедной маленькой Луми. Она выглядела такой перепуганной, когда ее схватил Дечебаль… Говорят, животные чувствуют скорую смерть. Вдруг, это правда? А Герману как в глаза после всего смотреть? Никак. Это конец.

Я поднялась на ноги и подошла к озеру. Медленный глубокий вдох. Медленный выдох. И еще раз. Медленный вдох. Медленный выдох. Что сделано, то сделано. Машины времени нет, в прошлое не вернуться и ничего не исправить уже. Присев на корточки, я зачерпнула прохладную воду и умылась. Ошибка уже совершена, теперь следовало постараться исправить ее настолько, насколько возможно. Все, что я могла сделать, это извиниться перед Германом, перед Александром и, по возможности, перед Дечебалем. И больше не отсвечивать вообще, до самого возвращения домой.

И больше никакой фермы. Привязываться к животным, которым уготована смерть – фатальная ошибка. Но кто ж знал, что ягнят для этого держат? Почему не для шерсти? Или, если уж на мясо, то разве я могла предположить, что их забьют в таком юном возрасте, и это будет при мне? Могла, конечно… Боже, бедная Луми…

Наверное, в этот момент Луми уже не было в живых. По коже пробежали мурашки. В голове всплыли ее умненькие любопытные глазки, миленький розовенький носик. То, как она радовалась мне… Снова навернулись слезы, и я прогнала эти воспоминания. Но вслед за ними тут же вспыхнули следующие – разочарованный, рассерженный взгляд Германа и его вопрос. Ты понимаешь, что ты делаешь? Тот, кто так много для меня сделал, получил в ответ полное обесценивание своего труда и предательство.

Черт! Ну разве это так? Разве предательство – это не тогда, когда человек делает что-то плохое осознанно? Я просто хотела спасти ягненка. Просто спасти ягненка. Не хотела я вредить Герману! Не хотела!

Горло словно сжала в кулак огромная рука, по щекам снова заструились слезы. Приложив титаническое усилие, я постаралась успокоиться.

Весь день до поздней ночи я планировала провести на озере. Потом тихонечко, в режиме ниндзя, вернуться к Саге. Затем, на следующий день или через день, собраться с силами, извиниться перед Волчонком и стать невидимкой.

В конце концов, у нас все равно будущего не было. Ни друзьями, ни парой нам не стать, может, оно и к лучшему, что все так резко оборвалось.

Голова раскалывалась. Растянувшись на пирсе и раскинув руки, я прикрыла глаза. Солнце пекло не сильно и периодически пряталось за огромными пушистыми облаками, но все равно согревало. В лесу пели птички. Кортизол в крови постепенно начал падать, и вслед за яркими переживания пришло обессиливание и опустошение. Я уже почти задремала, но в последнюю секунду звук приближающихся шагов вырвал из лап сна, заставив резко вскочить. Сердце быстро застучало в груди.

Сначала я не поняла, кто это, не признала его. Черные глаза, темные волосы, однозначно вервольф из стаи – лицо было знакомым. Когда мы встречались? Но как только молодой мужчина подошел поближе, воспоминания разблокировались. Петша. Второй друг Германа.

— Здравствуйте, — из-за долгого плача и сильной жажды голос звучал хрипло. Я обхватила себя руками и переступила с ноги на ногу. Взгляд Петши был неприятным, он буквально сверлил меня им из-под тяжелых бровей, при этом, его лицо полнейшим отсутствием какого-либо выражения напоминало белый лист.

— Пойдем обратно, — сухо бросил вервольф, не отводя взгляда.

— Знаете, я… наверное, я лучше побуду здесь.

— Хватит манипулировать им.

Чего?! Кем я манипулировала? Аж дар речи на мгновение пропал.

— Вы о чем? — наконец выдавила я.

Петша шумно втянул носом воздух.

— Ты хочешь, чтобы он сам за тобой пришел, так ведь?

— Что? Нет! Конечно же, нет. Просто я совершила ошибку, и не хочу сегодня никому попадаться и напоминать о ней. Не самый лучший день для этого.

Черные глаза ни на секунду не отлипали от меня. Казалось, вервольф даже не моргал.

— Ладно. Но Герман меня за тобой отправил. Попросил привести. Давай не будем создавать ему проблемы, ладно?

Вне зависимости от того, было это целью Петши или нет, последней фразой он здорово уколол. Давай не будем создавать ему проблемы, ладно? С удовольствием, друг. Но для этого меня на всякий случай лучше изолировать.

Я кивнула. Мы вдвоем молча пошли к деревне.

У дома Саги я повернулась к Черноглазому и быстро выпалила:

— Спасибо, Петша. Скажи, пожалуйста, Герману, что я пошла домой поспать, — и сразу же рванула ко входу, не дожидаясь ответа. Не дай бог, он бы настоял на том, чтобы проводить меня именно к Волчонку.

***

Лежа на кровати, я тупо пялилась в потолок. Спать не могла, читать тоже, поэтому просто крутила в голове одни и те же мысли. Решение окончательно разорвать все отношения с Германом раз и навсегда казалось одним из самых правильных в жизни. Последнее время от меня у него были одни проблемы, а сама я рядом с ним стала слабой. Бороться все равно было не за что, к чему тогда это все?

Совесть за утреннюю ситуацию все еще мучила, но в глубине души все равно казалось, что стоило попытаться спасти ягненка. Как я могла поступить иначе, если в тот момент не думала, что смогу тем самым навредить Герману? Уж лучше испортить его мнение о себе, чем потом всю жизнь по ночам слышать блеяние. Главное, чтобы мое предательство не сделало ему больно… С другой стороны, а кто я ему? Никто. Значит, больно быть не должно.

“Он гладил тебя по волосам”, — шепнул внутренний голос.

— Заткнись, — поморщилась я. — Теперь всю жизнь это вспоминать? Ничего такого нет в этом жесте.

Класс. Как давно я начала разговаривать сама с собой вслух?

Взгляд упал на большой подарочный пакет у комода. Стало грустно. Что теперь с ним делать?

Вечерело. С улицы стала доноситься музыка, напоминающая что-то шаманское: стук барабанов, звон бубнов и еще какие-то незнакомые мне звуки. Должно быть, начался праздник.

Заскрипели ступеньки. Эти шаги не были похожи ни на шаги Германа, ни на шаги Саги. Насторожившись, я быстро села, спустив ноги на пол. В дверь аккуратно постучали.

— Да, входите.

В комнату заглянула Лика.

— Привет, можно?

— Да, конечно, заходи, — ответила я, сдвигаясь в сторону, чтобы освободить место. Но волчица не стала садиться.

— Герман приглашает тебя на День Рождения. Пойдем?

Неожиданно. После сегодняшнего он решил меня позвать? Это очень странно.

— Ты уверена?

Лика непонимающе нахмурилась.

— В смысле? Да, — она медленно кивнула, глядя на меня, — Герман пару минут назад подошел ко мне и попросил сходить за тобой. Он просто занят сейчас.

— Я не знаю даже… А как же остальные?

— А что остальные?

— Ну, — я замялась, — человек на празднике вервольфов. Разве это уместно?

— Но Герман же пригласил, — расставив руки в стороны, Лика слегка наклонила голову набок. — Все нормально. У нас, если позвали, то нужно прийти. Такие правила.

Набрав в грудь побольше воздуха, я вздохнула. Сложная ситуация, конечно. Как смотреть в глаза Волчонку? А Александру? Дечебаль вообще меня сожрет. С другой стороны, раз Герман пригласил, то, наверное, и правда стоило пойти.

— Лик, — поднявшись на ноги, я подошла к девушке и заглянула ей в глаза, — скажи честно, Герман действительно сам меня пригласил? Он тебе это лично сказал и ты это точно поняла правильно?

Бэсеску искренне не понимала, что происходит. Она выглядела удивленной и растерянной.

— Да, Алекс, — Лика произнесла это четко, чуть ли не по слогам. — Он лично меня подозвал и сказал дословно: “Лик, сходи, пожалуйста, за Алексией. Она должна быть дома у Саги. Скажи, что я ее приглашаю на праздник. Потом сразу идите к столу, скоро все начнется”. Что тебя так смущает? Ты из-за стаи?

Не было настроения сейчас рассказывать историю про Луми, но больше ничего утаивать от новой подруги я не собиралась. Хватало того, что умолчала о чувствах к Волчонку.

— У нас несколько часов назад произошла одна очень неприятная ситуация. Я здорово накосячила, думаю, Герман должен быть на меня зол.

Брови Лики поползли вверх.

— Что у вас случилось? — спросила она. — Он не выглядел злым.

— Можно я тебе чуть попозже расскажу?

— Да, конечно. К тому же, нам пора спешить. Там уже все началось, наверное.

— Ты иди, я сейчас в порядок себя приведу и приду, хорошо?

— Точно придешь? — во взгляде Лики мерцало недоверие.

— Точно, — кивнула я.

— Только макияж не делай. У нас не принято.

— Хорошо.

***

Костер пока не развели, поодаль от него сидело несколько музыкантов. Их музыка завораживала, казалось, еще немного, и они призовут либо духов, либо дождь. Парнишка с бубном выглядел знакомым, мы точно уже пересекались, но имя его не помнила, а, может, и не знала. Параллельно с магической мелодией свежий вечерний воздух наполнял гул множества голосов, сегодня на полянке собралась вся стая. Дети у любой расы оставались детьми – две маленькие девчонки и три мальчугана, звонко хохоча, носились рядом с длинным Т-образным столом. Потянув рукава свободного бежевого свитшота вниз и спрятав в них пальцы, я быстренько пробежалась взглядом по тому, как расположились присутствующие. Пока никто на меня, жавшуюся к стене ближайшего дома, не замечал, оно и к лучшему. Не хватало смелости и уверенности, чтобы подойти.

Все вервольфы были одеты необычно, их наряды напоминали что-то национальное, большинство надело свободные льняные вещи: мужчины – рубахи и штаны, девушки – платья, на плечах у многих были меховые накидки.

Во главе стола сидели Аластор, Герман и Фрейя. Дальше, на скамейках вдоль длинной столешницы, из знакомых мне лиц расположились дед Ярл, Михай, бабушка Сага и Мария. Александр, Петша, отец Тео и Ирина сидели чуть дальше. Еще спустя несколько волков – Лика с Викторией и Дечебаль. В самом конце стола был молодняк и несколько взрослых людей. Филип то ли затерялся среди кучи народу, то ли просто не пришел. По расположению гостей легко читалось, что места они занимали согласно иерархии.

Все потихоньку рассаживались, а я продолжала стоять в отдалении, чувство неловкости и ощущение собственной “лишности” не давали подойти к стае. Но скоро точно кто-нибудь меня заметил бы, так что следовало либо все же примкнуть к остальным, либо уйти обратно домой.

Решение принять я не успела. На меня посмотрел Герман. Мы пересеклись взглядами, и он кивнул в на стол, приглашая сесть. Медленно и неуверенно я поплелась вперед, опустив глаза вниз. Наверное, следовало уйти в самый конец – туда и направилась, проходя вдоль гостей. Кто-то схватил меня за край кофты, я резко вскинула голову.

— Садись к нам, — шепнула Лика. Они с Викторией одновременно подвинулись в сторону, освобождая место на лавочке.

— Мне лучше в конец, я думаю, — тихо ответила я, оглянувшись по сторонам.

— Да садись, ничего страшного. Это условности.

Совершенно случайно мой взгляд пересекся со взглядом Александра, что заставило напрячься. Но он лишь кивнул, подтверждая слова Бэсеску. Видимо, понял, что происходит. Покосившись на соседа справа, это была незнакомая молодая волчица, я не увидела возражений и все-таки присела рядом с подружками.

— Видишь, все нормально, никто не против, — сказала Лика, беря из центра стола чистую тарелку и ставя ее мне. — Расслабься. Сегодня праздник.

Еды была просто уйма: миллион блюд из мяса, различные закуски, овощи, салаты и соленья. Очень напоминало деревенскую свадьбу с кучей гостей, отмечаемую по аутентичным традициям древнего народа с богатой историей.

Немного смущало, что от остальных меня отличала не только человеческая сущность, но и внешний вид: я была одета обычно, волосы просто распущены, ни одного амулета на шее и ни одного браслета. Хотя, может, оно и к лучшему. Вдруг местных разозлило бы, что я оделась, как они, хотя не являюсь одной из них.

— Лик, ничего, что я в обычной одежде?

— Ничего, — махнула рукой она и, схватив баклажановый рулетик, отправила его в рот. — К тому же, не так уж сильно выделяешься. Бежевая кофта и джинсы. Я тоже, вот, в обычных шортах.

— А то, что волосы распущены, это тоже ничего?

— Конечно. Но, хочешь, заплету тебе маленькую косичку сбоку? Будет круто.

— Давай, — улыбнулась я.

Развернувшись ко мне, Бэсеску одним движением отделила небольшую прядь у лица и, разделив ее на три части, стала ловко плести.

— Какие у тебя волосы хорошие, — Лика нежно провела по ним рукой. — Просто шелковые. И густые. И цвет такой насыщенный.

— Спасибо большое, — снова улыбнулась я, было очень приятно. — У тебя и самой не хуже.

— Да нет, мои похуже. Но все равно не жалуюсь. Вик, дай одну резиночку. — Зафиксировав кончик, Лика кинула оценивающий взгляд на мою прическу. — Готово.

— Спасибо тебе, — я аккуратно потрогала пальцами косичку. — Такая ровненькая.

— Никаких проблем вообще.

Наконец, все уселись, даже дети угомонились, и разговоры стали затихать. Я старалась без необходимости не поднимать взгляд на окружающих и ни разу не взглянула на Германа, совершенно не хотелось привлекать к себе лишнее внимание, прямо как в машине с Аластором после его небольшой ссоры с парнями.

— Сейчас тост будут говорить, — шепнула Лика. — Тебе компот налить или настойку?

— Компот, я не пью алкоголь, — ответила я.

Чуть привстав, Лика взяла большой глиняный кувшин.

— Тут абрикосовый, пойдет?

— Да, спасибо большое.

Она налила компот в две кружки, одну протянула мне, а вторую поставила Виктории. Себе волчица плеснула темно-красной настойки, должно быть, вишневой. У нас такие вещи обычно наливали в маленькие рюмочки, волки же пили алкоголь тоже из обычных кружек.

Аластор встал и окинул взглядом всех присутствующих. Я сразу же сжалась, надеясь спрятаться за Ликой, слегка втянула шею в плечи и опустила голову. Какое-то время вервольф молчал, но как только все полностью затихли, а музыканты перестали играть и пришли в конец стола, заговорил:

— Сегодня большой праздник, — начал он. — Моему сыну Херманну исполнилось тридцать два года. Это один из трех самых важных годов на веку вервольфа. На тридцать третьем году жизни каждый вервольф определяет свою судьбу и делает решающие выборы. — Властный твердый голос разлетался по всей деревне и ударялся о стволы деревьев, окружающих ее. Аластор точно не нуждался ни в микрофоне, ни в колонках. А ведь он даже не был Альфой… Страшно представить, как тогда выглядел и говорил Лиулфр. В моей голове не было его человеческого образа, слыша о нем, я представляла одного из сыновей Локи – огромного ужасающего Фенрира. — Я желаю моему сыну всегда помнить, кто он, помнить своих предков и быть их достойным потомком. В любой ситуации оставаться бесстрашным, мудрым и сильным. И желаю крепкого, поистине волчьего здоровья. У́рра! — Аластор поднял кружку вверх, все моментально встали и сделали тоже самое. Я повторила за остальными. Воздух содрогнулся от четкого единогласного “урра”. После чего каждый сделал по глотку и тихо опустился на место. В отличие от людей, вервольфы не чокались.

Обычно, у нас после тоста перекусывали, затем со словами про первую и вторую говорили еще один. У оборотней обычай оказался другим. Я только потянулась за ближайшим кусочком белого сыра, как встала Фрейя. Пришло отдернуть руку и снова попытаться силой мысли превратиться в невидимку.

— Я являюсь женой Херманна уже двенадцать лет. Но наши родители решили, что мы станем парой, гораздо раньше. Я благодарна своему отцу и Аластору, что предоставили мне такую партию. Херманн сильный вервольф, обладающий даром. И его сила велика, а истинное призвание благородно. — Фрейя держалась очень уверенно, ее голос звенел, как сталь. Только у нее сегодня был макияж – кроваво-красные губы и черный карандаш на глазах. — Я присоединяюсь к пожеланием Аластора, а так же желаю Херманну быть верным защитником стаи и своей семьи, и чтобы стая и семья всегда были для него надежной опорой и защитой. Я храню верность мужу все эти годы и клянусь хранить ее до смерти. Урра.

Она тоже подняла руку с кружкой вверх, все снова встали, также подняли кружки и в один голос произнесли “урра”.

После речи Фрейи внутри не осталось никаких сомнений, что Герман никогда не уйдет от нее, так что и мне, и Лике абсолютно точно следовало выбросить его из головы. Да и вряд ли одна из нас смогла бы так достойно и величественно держаться рядом с ним, как держалась Фрейя. Грустно только, что, если Герман ее не любил, ему приходилось жить с тем, кто ему хоть и идеально подходил, но не был духовно близок. Получается, статус и внешний облик важнее чувств.

Я мельком взглянула на Бэсеску. Ее лицо не выражало никаких эмоций, но слишком уж сильно пальцы сжимали кружку. Жаль, что жизнь порой не позволяет нам быть с теми, кто так сильно нравится. Лика заслуживала взаимной любви.

На этот раз я не рискнула попытаться взять еду, а решила подождать. И не зря. Следом за Фрейей поднялся Томас, старший брат Германа. Что-то было в нем от отца, но если Волчонок будто являлся молодой более удачной копией Аластора с несколькими несовпадениями, то Томас, видимо, пошел в мать или в других родственников. Он был голубоглазый и светленький, как и Александр, но, на мой вкус, внешне очень сильно проигрывал и Герману, и Шведу, хотя сложен был отлично. После его тоста слово взял Ярл, затем Михай, потом незнакомый мне вервольф, а после него Петша. За Петшей поднялся Александр. На секунду наши взгляды встретились.

— Херманн – отличный друг, верный и надежный. Я благодарен судьбе, что именно он стал мне близок, как брат. На Херманна можно положиться, ему можно доверять. И он поистине великодушен. Даже если Херманн совершает ошибки, что когда-то делает каждый из нас, он все равно остается достойным членом нашего общества. — Александр был серьезным и собранным, но, казалось, что только он и Петша действительно говорили с душой. — Я присоединяюсь к предыдущим пожеланиям, а от себя хочу пожелать, чтобы рядом с Херманном всегда были такие же хорошие, надежные и достойные, как и он сам. Урра.

И в очередной раз все стали, подняв кружки вверх. Интересно, сколько еще? А то уже восемь тостов и ни одной закуски, при том, что не все же пили абрикосовый компот. Впрочем, вервольфы не осушали свои кружки после каждого говорящего, а лишь делали по одному глотку.

Но, когда все сели на свои места, встал сам Герман.

— Семья, моя стая, я благодарен каждому из вас за то, что вы собрались здесь, — сказал он, пробежавшись взглядом по всем ним. — И я благодарю отца и остальных за сказанные слова. Никогда, ни одного дня не приходилось сомневаться в верности мне и стае кого-либо из присутствующих здесь. Мы все, каждый до единого, семья. И я всегда приду на выручку каждому из вас. Я всегда окажусь рядом, когда буду нужен. И я никогда не отвернусь от своих учеников, какую бы ошибку они не совершили. Сейчас сложное время, но вместе мы справимся. Ни одна другая стая, ни один упырь, ни один человек, никто не сможет разрушить нашу стаю. Лиулфра и Иноглфра нет сегодня с нами, но при вас я благодарю их за все, что они делают для стаи. Урра!

Когда все сделали тоже, что делали до этого, Герман остался стоять. Опустив кружку на стол, он слегка развел руки в стороны.

— А теперь приглашаю всех к ужину.

И как только он сел, сразу же зашумели голоса и застучала посуда. Оборотни передавали друг другу блюда, накладывали еду и подливали напитки. Официоз рассеялся, происходящее стало напоминать обычное застолье.

— Не стесняйся, Алексия, ешь, — сказала мне Лика. — Подать тебе мясо? Вон то – баранина, рядом говядина. Либо можно попросить передать курицу.

— Нет-нет, пока не надо, — сразу же отказалась я. При одном только взгляде на мясо перед глазами всплывала Луми. — Я не голодна, пока возьму, вот, баклажаны, сыр. А там что?

— Кабачки и капуста. Ты главное не стесняйся, ешь, что хочешь.

Я кивнула.

Получилось немного расслабиться: никто не выказал своего недовольства моим присутствием, никто ничего не сказал, даже Аластор и Фрейя промолчали. Неужели праздник сделал всех такими добрыми и толерантными?

Оказалось, не всех. Минут через пятнадцать после начала трапезы встала женщина из передней части стола. Я думала, что будет тост, но чашки в ее руках почему-то не было.

— Аластор, Херманн, могу я спросить? — сказала она.

Все резко замолчали и перестали есть.

— Да, Илва, мы слушаем, — отозвался Аластор.

— Херманн сказал, что все мы, кто собрались здесь, семья. Но среди нас есть человек. — Когда она сказала это, меня тут же парализовало. Внутри все рухнуло, в ушах зашумело. Я потупила взгляд и сжалась в комочек настолько сильно, насколько было возможно. — Разные слухи ходят по стае. Сейчас, когда мы все разом собрались в одном месте, идеальная возможность всем все объяснить, я считаю.

Аластор хотел подняться, но Герман жестом его остановил и встал сам. Он выглядел спокойным, и это немного успокаивало меня. На всякий случай я снова опустила глаза вниз.

— Здесь, среди нас, действительно есть человек. Очень хорошая девушка по имени Алексия. Она сидит рядом с Ликой. — Кожа от одновременного взгляда стольких вервольфов по ощущениям начала пылать. Хотелось провалиться под землю или вскочить и убежать как можно дальше. Но я не шевелилась. Герман продолжил. — Алексия была моей студенткой в человеческом университете, но случилась беда, и я решил ей помочь. Я узнал Алексию достаточно, и с уверенностью могу назвать ее моим добрым другом. Она очень светлая девушка, которая с уважением относится к вервольфам. Я доверяю ей, и вы тоже можете ей доверять. Случилось так, что они с Тео оказались в одном месте и столкнулись с упырем Алеком. Упырь обещал вернуться за Алексией, и было принято решение оставить ее в стае, пока вопрос с ним не будет решен.

Никто ничего не возразил и не решился прокомментировать слова Германа, хотя наверняка были несогласные с таким положением дел.

— Спасибо за пояснения, Херманн, — сказала Илва. — Может, Алексия встанет и скажет пару слов? Как думаешь?

— Я не против, — ответил Волчонок.

Что?! Я? Мне предложили встать и сказать что-то перед всей стаей? О, нет. Все тело тут же охватила дрожь, паника накрыла волной покруче, чем на защите дипломной работы. Щеки горели. В горле пересохло. Медленно подняв взгляд, я глянула сначала на Илву, затем на Германа. И она, и он, и все остальные выжидающе смотрели на меня. Может, показалось, а, может, Волчонок действительно выразительно моргнул, как бы говоря “да, давай”.

На ватных ногах, опираясь руками о столешницу, я встала и выпрямилась. Взяла кружку. Руки слишком сильно дрожали, наверняка все это заметили, но контролировать это не получалось. Коротко откашлявшись, я приподняла подбородок и заставила себя поочередно быстро взглянуть на вервольфов: и за передней частью стола, и за задней.

— Здравствуйте, уважаемые члены стаи, меня зовут Алексия, — начала я хрипловатым голосом. Забавно, что, если заменить “члены стаи” на “члены председательской комиссии” и добавить к моему имени еще и фамилию, то получится начало речи перед защитой диплома. — Я крайне благодарна всем вам за возможность находиться сейчас среди вас. Я буквально обязана вам жизнью, в особенности, Герману. И я обещаю, что, чтобы ни случилось, я сохраню вашу тайну. Герман все мне объяснил. — Я сделала небольшую паузу, чтобы перевести дыхание. Получалось говорить четко и громко, но подрагивающий голос, дрожащие руки и пылающие щеки выдавали безумное волнение с головой. — Также благодарю за возможность поприсутствовать на вашем празднике. Я поздравляю Германа с Днем Рождения, он потрясающий ч… вервольф, присоединяюсь ко всем сказанным пожеланиям и от всего сердца желаю ему быть счастливым и каждый день пребывать в хорошем настроении. — Возможно, мне нельзя было говорить такое человеческое пожелание и произносить вот это вот “присоединяюсь”. Возможно, это только для вервольфов, и человеку непозволительно к ним примазываться. Но откуда мне было знать? А вдруг наоборот отсутствие такого завершения сочли бы за неуважение, ведь я слышала, как говорят другие? Подняв потрясывающуюся руку с кружкой вверх, я посмотрела в глаза Волчонку, игнорируя испепеляющие взгляды Фрейи и Аластора, сидящих рядом с ним.

— Урра, — произнес Герман, поддерживая зрительный контакт.

Все встали со своих мест и, подняв кружки, сказали громкое “урра”.

***

После застолья большинство отправилось танцевать. Теперь музыка переплеталась с необычными песнями, в которых я не могла расслышать отдельных слов, только звуки. Каким-то чудом Лика смогла вытащить меня на импровизированный танцпол. Неужели она обладала даром внушения? Мы собрались в небольшой круг – я, Лика, Виктория и Ольга, которую видела впервые. Забавная получилась компания: три скромные, немного зажатые стесняшки и чувствующая себя, как рыба в воде, Бэсеску.

— Лик, я никогда не спрашивала, но мне любопытно. Это твое полное имя?

Чуть переступая с ноги на ногу, я ритмично двигала руками и бедрами, копируя остальных девушек.

— Да, а что? — ответила Бэсеску, подключив к танцу плечи.

— У меня была знакомая Анжелика, но ее имя сокращали как Лика.

Песня поменялась и зазвучала громче. Я мельком глянула за спину подруги, ища Германа. Он в своей компании и вместе с Фрейей танцевал на противоположной стороне поляны.

— Мое имя происходит от древнегреческого “ликос”, означает “волк”, — пояснила Лика.

— А, как первая часть слова ликантроп, — догадалась я. — Волкочеловек. — Все верно.

— А твое имя что-то значит? — Виктория слегка улыбнулась. Ее прямые русые волосы блестели, словно шелк. У лица Бельчонок заплела тонкие косички с двух сторон, подобно той, которую сделала мне Бэсеску. Подвеска на шее с вырезанным из дерева орлом совершенно не подходила ее милой и трогательной внешности, но смотрелась интересно.

— Родители никакого смысла не вкладывали, но оно происходит от греческого “алексо”, означающее “защищать”, — ответила я.

Когда-то давно мы говорили об этом с Волчонком.

Он перестал танцевать и теперь беседовал с Томасом. Фрейя улыбалась, продолжая двигаться под музыку вместе с какой-то молодой женщиной. Значит, она все же умела улыбаться. Петша и Александр были неподалеку.

— Получается, по имени вы родственники с нашим Александром, — отметила Виктория.

Лика оглянулась из-за плеча, после чего с заговорщическим видом слегка наклонилась к нам.

— Александр – красавчик, да?

— Да, он очень красивый, — подтвердила я.

На секунду испугалась, что меня могут неправильно понять, но никто никак на эту фразу не отреагировал.

Бельчонок тоже посмотрела за спину Бэсеску.

— Ага, красивый, — сказала она.

Оля согласна кивнула. Никакого негатива в свою сторону и даже намека на него от новой знакомой я не чувствовала, но она будто меня немного стеснялась, как и Виктория поначалу. У Оли на шее болталась подвеска с кошкой, что казалось очень странным для вервольфов.

Все три девушки были очень милыми и дружелюбными, пребывать в их обществе мне нравилось, даже получилось расслабиться и забыть, что нахожусь среди тех, для кого навсегда останусь чужачкой. Но длился этот эффект недолго. В какой-то момент я почувствовала на себе взгляд. Аластор сидел далеко, на своем месте в начале стола, увидеть его глаза было невозможно, но я была уверена, что смотрел он на меня. Танцевать расхотелось.

— Я пойду присяду, наверное.

— Устала? — спросила Виктория.

— Да.

— Ну, отдохнешь, возвращайся к нам, — сказала Лика.

— Хорошо.

Взгляд Аластора напомнил, что помимо него подобным образом в мою сторону смотрели еще несколько вервольфов, а кто-то в глубине души, например Фрейя, Ирина и Дечебаль, даже хотели бы моей смерти. Неприятно. Но и уходить я не собиралась. Раз уж пришла, то останусь до конца.

Сев обратно за стол и притворившись, что Аластора не существует, я допила оставшийся в кружке компот. В этот момент к столу подошли и Александр с Петшей и еще одним парнем. Швед поймал мой взгляд, остальные этого не заметили. Одними губами я произнесла “прости” и извиняющесь сложила брови домиком. С легким кивком Александр медленно моргнул, как бы говоря, что все в порядке. От чувства облегчения и радости не удалось сдержать улыбку. Уж очень мне нравился Блонди, не хотелось бы, чтобы он на меня злился.

А вот с Германом ситуация была сложнее, конечно.

— Думаю, время дарить подарки, — громко произнес Аластор, когда песня затихла.

Александр, глядя мне в глаза, отрицательно качнул головой, но я и так понимала, что мне делать этого сейчас не следует. Разожгли большой костер, музыканты переместились правее и заиграли мелодию, состоящую только из звуков барабанов и бубнов. Волчонок и Фрейя вернулись на свои места. По несколько человек, видимо, семьями, вервольфы стали подходить к Герману и дарить подарки. Принимая их, он слегка кланялся, что-то отвечал, после чего передавал свертки Томасу, тот их аккуратно складывал на земле. По большей части я не видела, что Герману дарили, но из крафтового пакета от семьи Лики он достал подвеску и сразу надел на шею. Семья женщины, с которой мы вместе собирали рассыпавшиеся яблоки, передала несколько больших стеклянных банок и меховую накидку, на вид сделанную из медвежьей шкуры. Мужчина, которого я несколько раз встречала в деревне и запомнила в первую очередь по очень короткой стрижке и шраму на всю грудь, подарил огромный нож. Когда церемония подошла к концу, Аластор поднялся и кивнул музыкантам, те перешли на более мрачный и пугающий мотив. Даже появилось предположение, что сейчас кто-то, может, и сам Герман, обратится в волка. Но нет.

— Несите главное блюдо, — скомандовал Рудницкий старший.

Двое парней тут же вскочили из-за стола и побежали вглубь деревни.

— А вы на праздники обличье не меняете? — шепотом спросила я у Лики.

— Нет, я же говорила, в нашей стае мы ходим только в человеческом, — ответила она. — Ипостась меняем только во время битв, при угрозах или в особых случаях.

— А в других стаях как?

— У всех все по-разному.

Двое убежавших парней вскоре вернулись на поляну. Они аккуратно несли большой поднос с двумя целиком запеченными ягнятами, обложенными вокруг красными овощами. Интересная у них замена торта со свечками, конечно. К горлу тут же подступила тошнота. Я опустила глаза вниз, их начало резать от навернувшихся слез. Но плакать сейчас, при всех, ни в коем случае было нельзя.

— Вы знаете, что у нас, как и у некоторых человеческих народов, жертвенным животным считается молодой ягненок, — произнес Аластор. Все молчали, только музыканты играли свою мрачную, тяжелую мелодию. — Ягнята не сопротивляются своей смерти, в отличие от многих других животных, они идут на нее покорно. Считается, что они осознают свое предназначение.

Блюдо с жертвенным ужином опустили на стол перед Германом. Рядом с ним Фрейя поставила прозрачный кувшин, наполненный чем-то темным. Несколькими минутами ранее, ей его передала Сага. Я взглянула на происходящее буквально на секунду, и хотела уже снова опустить глаза, не было ничего приятного в лицезрении того, что случилось с бедной маленькой Луми, ставшей агнцем, но в последний момент взгляд пересекся со взглядом Германа. Он очень выразительно на меня смотрел. Медленно, чуть заметно, Герман повернул голову сначала вправо, потом влево. Показалось, что я поняла, что он хочет сказать, но слишком уж нереалистично выглядело это предположение. Тогда я глянула на Александра, он, видимо, в этот момент за нами наблюдал, потому что сразу же уверенно, но тоже совсем слегка кивнул, будто подтверждая то, о чем подумала.

Это не Луми?

— Вы должны знать, Герман наверняка рассказывал это в школе, как выглядит данный обряд у многих других стай, и как он выглядел раньше и в нашей, — продолжил Аластор. — Ягнят приводили живыми, и именинник в волчьей ипостаси принимал и вкушал жертву. Но, раз уж мы полностью переняли человеческий образ жизни, и в большей степени склонились к части антропоса, то и обряд изменился. Герман, — он повернулся к сыну, — прими дар от нашей стаи, испей жертвенную кровь и вкуси жертвенную плоть. Пускай они даруют тебе силу.

Герман встал из-за стола, поднял кувшин вверх, как после тоста, барабаны зазвучали громче, затем поднес его к губам и стал пить. Струйка крови вытекла из уголка рта вервольфа, пробежала вниз по шее и впиталась в светлую льняную рубашку, образовав на вороте багровое пятно. Меня снова затошнило. Выпив все залпом, Герман опустил кувшин на стол, взял нож, отрезал кусок мяса от одного из ягнят и положил к себе на тарелку. Его глаза мерцали золотым светом.

— Я благодарю вас за этот дар и принимаю его с благодарностью. Также я хочу, чтобы вы все разделили со мной эту трапезу.

Волки одобрительно загудели, послышались слова благодарности, некоторые начали аплодировать, и через несколько секунд к ним присоединились все остальные. Блюдо с ягнятами стали передавать дальше, и каждый отрезал себе по кусочку. Кроме меня.

Вскоре музыка сменилась с пугающей на более веселую, и постепенно вервольфы снова начали выходить танцевать. Дечебаль казался каким-то странным и будто бы неуверенно держался на ногах. Недовольные косые взгляды в его сторону от других волков подтверждали догадку, что парнишка перебрал с настойкой. Многие немного “повеселели”, но больше никого, кроме Деччи, нельзя было назвать пьяным. Недалеко от костра собралась кучка молодняка, среди них я сразу же узнала Тео. Судя по всему, мальчик полностью восстановился, только слегка прихрамывал. Это замечательно, что он выжил и казался весьма здоровым, но в глубине души крупица обиды на него за такую противную ложь все же была.

Когда Фрейя, Аластор, Герман, Томас, Ярл и еще один вервольф о чем-то увлеченно беседовали, ко мне подошел Александр.

— Что такое? — спросила я.

— Можно тебя на секунду? — тихо произнес он, покосившись на старших.

— Да, конечно.

Мы отошли на несколько шагов в сторону, в глазах Лики в этот момент возник вопрос. Я пока не рассказала ей про утреннюю ситуацию с ягнятами, так что понадеялась, что она просто свяжет происходящее с ней.

— Я скажу Саге, чтобы она попросила Германа вечером к ней заглянуть, — чуть слышно сказал Швед.

— Зачем?

Он устало вздохнул.

— Ты хочешь подарить ему подарок?

— Хочу.

— Ну вот и подаришь.

От удивления и растерянности я не сразу сообразила, что ответить. Александр уже хотел отойти, но я остановила его следующим вопросом.

— Почему ты помогаешь?

— А почему не должен? — он посмотрел мне в глаза.

— Спасибо большое, — прошептала я.

Александр кивнул.

— И прости меня, пожалуйста, за то, что было утром. Я была неправа.

— Забыли, — бросил он, снова глянув в сторону Аластора и остальных. — Я пойду.

— Так это была не Луми?

— Нет, — уже уходя обратно, ответил Швед.

Глава 34

Я позевала так сильно, что аж слезы выступили. Была уже глубокая ночь, спать хотелось ужасно, глаза слипались, еще и тусклый теплый свет от прикроватной лампы усиливал сонливость. Встав на ноги, я прошлась по комнате, чтобы немного взбодриться, и поправила волосы у зеркала. Страшнее всего было ляпнуть лишнего, если Герман все же придет. Ночь всегда заставляет людей быть чрезмерно искренними, говорить больше, чем следовало, а потом жалеть. Прогулка на озере это подтвердила. Интересно, почему так? Что за магия у ночи?

“Волчья”, — шепнул внутренний голос, и я усмехнулась.

Минута текла за минутой, а вместе с ними утекала надежда. Вряд ли после такого напряженного и насыщенного дня Волчонок зайдет к Саге на разговор, еще и в столь позднее время – уже за полночь перевалило. Наверняка подумает, что шаманка легла спать, да и сам он устал, решит, что лучше зайти завтра. Наверняка.

Вечером Сага действительно подходила к Герману и что-то ему сказала, на что тот дважды кивнул с серьезным лицом.

Он должен был прийти.

Стянув кофту я надела черную свободную футболку и снова расчесала и поправила волосы. Сделала несколько кругов по комнате, затем со вздохом опустилась обратно на кровать. Бедные ручки-шнурки подарочного пакета выглядели так, будто его передаривали несколько раз, что неудивительно, потому что я постоянно их крутила и мяла пальцами.

Борьба со сном становилась труднее с каждой секундой, несмотря на волнение. Очень хотелось прислониться к чему-нибудь и наконец опустить чугунные веки. К груди Германа прислониться было бы особенно замечательно…

Я резко покрутила головой из стороны в сторону, чтобы дурацкие мысли из нее вылетели. Хотелось заскулить от усталости и бессилия. Постоянная борьба то с одними, то с другими чувствами ужасно выматывала, а нормальная закалка до сих пор не появилась, особенно к романтической ерунде. Почему мы не можем управлять нашими влюбленностями? Почему не можем выбирать, в кого влюбляться? Жизнь была бы в разы проще.

На празднике Герман сказал, что ни один человек не разрушит их стаю. Я и не собиралась даже пытаться это сделать, не собиралась уводить Рудницкого у Фрейи, но и просто выключить всех бабочек и запретить теплу разливаться по телу от одного только взгляда на Волчонка не могла. С удовольствием бы избавилась от этой ерунды, однако вряд ли это возможно, пока объект симпатии… объект влюбленности рядом. На первом этаже постучали в дверь. Этот звук подействовал, как удар электрошокером, заставив подскочить на месте. Сонливость растворилась, будто сладкая вата в воде, а сердечный ритм моментально ускорился раз в десять. Семьсот ударов в минуту – это же возможно?

Скрипнула задвижка. Пришлось подойти к двери в комнату и прислушаться, чтобы уловить какие-то слова снизу. Ни одной реплики Саги различить не получалось, а вот некоторые фразы Германа, с его-то низким и поставленным голосом, вполне.

“Вы хотели о чем-то поговорить? … Хорошо … Да … Я вас понял … Я тогда пойду? … Алексия? Она наверху? … Да, хорошо. Она не спит? … Хорошо”. Затем заскрипели половицы, а потом и первая ступенька лестницы. Я тут же на цыпочках отбежала обратно к кровати и села. Не хотелось быть уличенной в подслушивании. Через пару секунд Волчонок постучался в привычной манере.

— Заходи, — внезапно охрипшим голосом отозвалась я, и поспешила откашляться.

— Привет, — удивленно сказал Герман, войдя в комнату. — Что случилось?

— В смысле?

Поднявшись, я сделала один шаг к нему навстречу. Волчонок выглядел уставшим и не менее сонным, хотелось положить его в кровать, укрыть одеялом и нежно поглаживать по голове, пока не уснет.

— Сага сказала, ты хотела о чем-то поговорить.

— Да… Я… Да… — опустив взгляд, я стала нервно заламывать пальцы. — В общем… Во-первых, хотела извиниться перед тобой. — С трудом заставив себя посмотреть на Германа, мельком скользнула глазами к его лицу, но то было совершенно спокойным. Наши взгляды встретились, на удивление волнение это не усилило, а наоборот стало легче. Я подошла еще ближе, и расстояние между нами оказалось меньше вытянутой руки. — Прости меня, пожалуйста, за утро. Я была неправа и поступила очень плохо. Клянусь, я бы никогда осознанно не стала бы тебе вредить. Просто глупая, не подумала. Я не хотела ставить тебя в такое положение и пользоваться твоей добротой. Мне ужасно, просто безумно стыдно, Герман. Прости, пожалуйста. Такого больше не повторится. Обещаю.

Волчонок, не разрывая зрительного контакта, медленно покачал головой и вздохнул.

— Я не злюсь на тебя, — тихо сказал он. — Разве я могу злиться на тебя за то, что у тебя есть душа?

— Я проявила неуважение к стае и чуть не предала тебя…

— Да перестань. Давай просто забудем об этом? Но лучше больше не ходи на ферму, не привязывайся к этим животным.

— Больше не пойду… — сразу ответила я. — Александр сказал, что вопрос с ягненком… что это… — не получалось нормально сформулировать, но Герман помог.

— Да, там не было твоего ягненка. Она в порядке. Не знаю, что будем делать дальше, но она жива, сидит в загоне.

— Но как? Как ты это сделал?

Не было сомнений, что это заслуга именно Германа.

— Я выкупил ее у семьи, которой она принадлежала, — подтвердил он мою догадку, — а Александр поехал в соседнюю стаю за другим ягненком. Сказал им, что с нашим вторым возникли проблемы, и купил его у них. Точнее, обменял.

— На кого?

— На что. На всякие полезные в хозяйстве вещи.

Получается, спасая любимого ягненка, я приговорила к смерти незнакомого… Которого, возможно, растили на шерсть, а не на мясо. Как же сложно устроена жизнь – совершая благо для одного, можешь навредить другому.

— А у тебя не будет проблем, когда в стае обо всем узнают?

— Мы с Александром и Дечебалем договорились, что по официальной версии ягненок случайно сбежал еще до того, как за ними пришли, — сказал Волчонок. — Александр поехал за другим, но когда обоих зарезали, первый вдруг вернулся. Я решил, что это знак, и выкупил его себе.

Что же пообещал Герман или чем угрожал Доберманчику, что тот согласился соврать?

— С Александром все понятно, но неужели Дечебаль согласился на ложь? — спросила я. — Оборотни же не врут, а он товарищ принципиальный и меня ненавидит.

— Согласился, — Герман решил обойтись без лишних объяснений. — Проблем с ним не будет, но советую тебе с этим парнем не связываться.

— Он плохой?

Рудницкий лишь отрицательно покачал головой, снова не став ничего дополнительно пояснять. Впрочем, и так все было понятно: Дечебаль не плохой, но случайно может навредить, потому что, скорее всего, у него есть какая-то психологическая травма.

— Спасибо большое, что спас Луми… — чуть слышно произнесла я, снова опустив взгляд. Даже несмотря на слова Германа чувство стыда и неловкости не отпускало.

Он ничего не ответил.

— Почему ты это сделал? — теперь голос совсем превратился в шепот, а глаза еще прочнее приковались к красным носкам Волчонка. Щеки стало слегка печь.

— А разве могло быть иначе?

Не могло. Он был слишком сентиментальным и благородным, а еще добрым, чтобы не спасти беззащитного детеныша безобидного животного по просьбе юной девушки, которую, хотел того или нет, но временно взял под защиту. Тут тоже все было понятно.

После ужина Герман переоделся, и сейчас стоял не в запятнанной кровью льняной рубашке, а в необычном свободном темно-коричневом свитере: у него не было резинок, но несколько рядов внизу, на воротнике и на широких рукавах были иначе связаны нитками теплого темно-желтого цвета. Ткань казалась мягкой и плотной.

— Очень красивый свитер, — сказала я, — можно его потрогать? Выглядит приятным на ощупь.

— Потрогай, конечно. Александр связал.

— Александр?! — удивление было абсолютно искренним. — Он вяжет одежду? Я думала, это от Лики или Фрейи.

Герман усмехнулся.

— Да, у Сандра такое неожиданное хобби. Я долго у него свитер выпрашивал, но этот волчий швед его больше полугода связать не мог. Вот только месяц назад отдал.

Я хотела аккуратно лишь потрогать ткань за край, но заслушавшись Волчонка и начав размышлять о Блонди, провела ладонью от твердой широкой груди до живота. Герман напрягся. Слишком явно резко отдернув руку, я постаралась притвориться, что ничего не произошло, и, придав голосу невозмутимости, спросила:

— Его имя сокращается, как Сандр? Не Саша или Алекс? — в глаза посмотреть не получилось. Щеки горели. И, что самое ужасное, очень хотелось повторить это прикосновение…

— Да, он Сандр.

— Понятно.

Желая избежать неловкой паузы, я продолжила:

— Раз ты долго ждал, то мне нет смысла просить у него такой же?

— Спроси, — пожал плечами Герман. — Очаровательной девушке может и сделает. А если нет, подарю тебе этот.

“Очаровательной девушке”. К не успевшим остыть щекам прилила новая кровь. Захотелось улыбнуться, но я сдержалась.

— Ага, отдашь, а потом еще полгода будешь ждать новый.

— Ничего, — он ухмыльнулся, — подожду.

— Слушай, хотела спросить, — вспомнила я вопрос, возникший накануне. — На Дне Рождения же не было твоей сестры? Которая за Ночью присматривает.

— Вики не приезжает в стаю. Из всей семьи с ней общаюсь только я.

— Какой-то семейный конфликт?

— Вроде того, — покивал Рудницкий.

— Она с мамой живет?

— Нет.

Волчонок отвечал односложно, явно не стремясь развивать эту тему. Расспрашивать было бы некорректно, так что оставалось принять существование еще кучи тайн и новые неотвеченные вопросы.

— Понятно. Котик в порядке?

— Да, не волнуйся. Сестра его кормит, поит, гладит и играет с ним. Она любит животных.

— Хорошо. Огромное спасибо ей передай, пожалуйста.

— Передам.

Больше для продолжения разговора ничего придумать не получилось. Герман очень тяжело вздохнул, возможно, из-за усталости.

— Это все, что ты хотела сказать, Алекси? — спросил он. — Поздно уже.

— Да, но есть еще кое-что. — Подойдя к кровати, я подняла с пола пакет и протянула его Герману. — С Днем Рождения. Это небольшой подарок от меня.

Глаза Волчонка округлились, брови приподнялись. Он посмотрел на пакет, потом на меня, потом снова на пакет и взял его из моих рук.

— Спасибо большое, милая… — растерянно произнес Герман, заглядывая внутрь. — А что там? — Затем перевел взгляд на меня, слегка нахмурившись. — А как ты?...

— Александру надо спасибо сказать, он помог. Я заказала в интернете с его ноутбука, оплатила, а он все привез.

— Не против, если сейчас распакую?

— Да, конечно, — заулыбалась я.

Мы сели на разные стороны кровати, Герман достал из пакета первый сверток.

— Ты все запаковала, еще и так аккуратно. Это очень мило, — чувственно сказал он, крутя в руках кофе, после чего снял с него бумагу. — О, это же мой любимый. Ты запомнила?

В его глазах плескалось море тепла.

— Конечно, запомнила. Мы долго вместе жили.

Волчонок достал из пакета ежедневник и тоже сорвал с него бумагу.

— Какая красота, — произнес он, рассматривая подарок. — Очень классный, мне нравится. Люблю такие вещи. Спасибо большое, милая.

— Если честно, идею с ежедневником Сандр подкинул, — ответила я.

— Но ты выбрала такой, который я бы сам выбрал. И по цвету, и по дизайну полное попадание.

Я не могла перестать улыбаться. Правильно говорят, что дарить подарки не менее приятно, чем получать их. Я была готова каждый день что-то дарить Герману, лишь бы видеть такие эмоции. Ему правда нравилось и ему было очень приятно.

Положив ежедневник и кофе обратно в пакет, он достал плед. И как только распаковал его, сразу стало понятно, что и тут угадала.

— Вау, какой хороший, — положив плед на колени, Герман несколько раз провел по нему ладонью. — Очень приятный и оттенок отличный. Спасибо…

— Я заметила, что ты любишь пледы. Они у тебя везде.

— Они создают уют, к тому же, проще в каждой комнате их положить, чем зимой таскаться с одним по всему дому.

— Надеюсь, этот тоже пригодится.

— Этот я отнесу в кабинет.

Учитывая, сколько времени Волчонок раньше проводил в кабинете, это можно было посчитать за то, что мой плед ему правда пришелся по вкусу.

Оставалось самое волнительное. Портрет.

— А это что? — спросил Рудницкий, доставая его из пакета.

— Открой. Надеюсь, это тоже понравится.

Первые секунд пять он рассматривал картину молча, но лицо красноречиво выражало все эмоции.

— Алексия… это потрясающе… — наконец сказал Герман, переведя взгляд на меня. — Просто изумительно. Я тут будто живой. И даже лучше, чем в жизни.

— Лучше не бывает, — прошептала я.

— Спасибо тебе, милая…

Порассматривая портрет еще немного, Волчонок аккуратно сложил все оставшееся в пакет и встал, я тут же встала вслед за ним. Часы тикали оглушительно громко.

Сделав шаг ко мне, Герман мягко, но уверенно притянул меня в свои объятия. По телу вмиг разлилось тепло, ноги чуть не подкосились от нахлынувших чувств. Крепко обнимая Волчонка в ответ, я уткнулась в его шею, с трудом удержавшись от поцелуя в нее.

— Спасибо, милая, — снова повторил он и, аккуратно отстранив, но сжимая плечи, пламенно поцеловал в щеку. В это мгновение внутри все обрушилось, сердце застучало с удвоенной силой. Каждую клеточку кожи кололо от желания прильнуть к его теплым губам. К счастью, Герман не дал такой возможности, снова прижав к груди. В целой вселенной не было ничего приятней его объятий. Каждый раз в эти моменты я ощущала себя под самой надежной в мире защитой. Сейчас он был рядом, и сейчас я чувствовала себя дома, даже находясь в том месте, где не должна была находиться, где была чужой для всех, кроме него.

Сердце рисковало пробить грудную клетку.

— Пожалуйста, милый, — тихо ответила я, скользя губами по коже на его шее. С языка в любой момент могли сорваться самые искренние и самые светлые слова, но это стало бы ошибкой.

Волчонок очень тяжело вздохнул и, обняв так сильно, как никогда прежде не обнимал, запустил пальцы одной руки в мои волосы, вторая рука прижала за поясницу. С моих губ слетел чуть слышный ах. Я до боли стиснула его ребра и все-таки коснулась горячей шеи легким поцелуем. Тело била мелкая дрожь.

Как бы не было велико желание растянуть это мгновение до вечности, оно закончилось. Герман начал отстраняться, его руки ослабли и стали соскальзывать с меня.

— Прошу, еще одну минуту, — потеряв самоконтроль отчаянно попросила я, отказываясь его отпускать.

— Алекси, пожалуйста. Даже лишняя секунда может привести к непоправимому. — ответил он. — Прости, я не могу.

Отлипнув от самого дорогого во всем чертовом мире человека, я села на кровать. Хотя, скорее, упала на неё. Хотелось заорать. И почему-то казалось, что Герману тоже. Кожу жгло в тех местах, где он ко мне прикасался, тело все еще чувствовало на себе его тепло.

— Алекси, я…

Я решила не мучать его объяснениями очевидного.

— Я все понимаю. Все в порядке.

Мы помолчали пару секунд, затем он поднял подарочный пакет с пола и сказал:

— Еще раз большое спасибо тебе за подарок. Мне пора идти.

— Пожалуйста, Герман. Спокойной ночи.

Но он почему-то не уходил.

— Я тоже все понимаю, Алекс. Но я не знаю, как сделать так, чтобы все было в порядке.

— Просто не уходи, — опустив голову, почти беззвучно, одними губами произнесла я, прекрасно понимая, что не надо этого делать. А ведь и часа не прошло, как обещала, что больше не поставлю его в такое положение.

Каким-то образом Герман услышал мою фразу.

— Если не уйду, все не будет в порядке. Все будет только хуже. Прости, милая.

Он покинул комнату. Дверь аккуратно закрылась, заскрипели ступеньки.

По моей щеке скатилась одинокая слезинка.

Глава 35

Из головы не шел этот странный эпизод с Германом. Его объятия, поцелуй… в щеку, конечно, но какой-то совсем не дружеский. “Если не уйду, все не будет в порядке. Все будет только хуже. Прости, милая”. Что это значило? Неужели… Герман тоже был ко мне неравнодушен? Вряд ли мужчины гладят по волосам и чувственно целуют в щечки девушек, к которым относятся по-дружески. Но даже если мои чувства и правда оказались взаимны, легче от этого не становилось, потому что шансов на отношения это не прибавляло. Так даже тяжелее. Когда ты человеку не нравишься – то ты просто не нравишься. Всё. Отпусти и забудь его. Если ты кому-то не нравишься, значит, он тебе тоже не подходит. А когда все взаимно, но из-за внешних причин вы не можете быть вместе – это очень тяжело, ведь призрачная надежда будет оставаться всегда. При таком раскладе отпустить и забыть намного сложнее.

Я всю ночь не могла уснуть, мысли целиком и полностью занимал Рудницкий. И я просто ненавидела свой тупой мозг и тело за то, что не удавалось отделаться от безумно сильного желания вскочить с кровати, слететь вниз, прибежать к Герману и напрыгнуть на него. Обвить руками и ногами, прижаться к нему каждой клеточкой кожи, растаять в его объятиях. Ощутить его губы на своих. Было невыносимо лежать одной в этом чужом доме, в чужой кровати, я была готова душу продать, лишь бы провести хотя бы одну единственную ночь, слушая стук сердца и дыхание Германа. Меня разрывало от накопившейся к нему нежности. Хотелось целовать его губы, его крепкую шею, его щеки с колючей щетиной, скользить пальцами по сильному телу. Чувствовать его руки на себе. И не переставая шептать слова о чувствах.

Я ненавидела себя за это все. Сознание будто оказалось затуманено волчьей магией, влюбленность полностью опутала весь мозг, не позволяя трезво думать и контролировать то, что со мной происходило.

Когда за окном начало светать, и снизу стали слышаться шаги Саги, я боролась с желанием пойти к ней, все рассказать и попросить о помощи. Любой. Что-угодно: совет, какие-нибудь нужные слова или даже магия, которая сможет убрать наваждение. Но под утро сон все-таки сморил. И приснился мерзкий кошмар, где в главной роли оказался физрук.

К завтраку я не вышла, и, быстро умывшись, снова спряталась в своей комнате. Погода стояла пасмурная и ветреная, с грязно-серого неба то и дело сыпала морось. Паук Гоша сидел в щели между досок, будто бы разделяя мое настроение, хотя вряд ли у него был повод не хотеть никого видеть и не хотеть попадаться кому-либо на глаза. Сконцентрироваться на чтении книги не получалось, а некогда супер-комфортное нахождение наедине с самой собой стало просто нестерпимым. При всем при этом пойти было некуда. К Лике? А как смотреть ей в глаза? Да и как вообще выйти из дома, если был риск столкнуться с Германом? С одной стороны, мне всегда хотелось его видеть, каждую секунду, но после вчерашнего… Плохая идея. Так еще и было ужасно стыдно за все эти “еще одну минуту”, “просто не уходи”. Фу.

Сдавшись, я все-таки спустилась вниз. Бабушка Сага сидела за обеденным столом и перебирала сухие травы, раскладывая их по банкам.

— Вам нужна помощь? — спросила я, остановившись у входа в комнату. Шаманка окинула меня взглядом.

— Думаю, это тебе помощь нужна. Верно? — спокойно произнесла она. Стало неловко. Да, именно за этим и пришла, но почему-то смущение и снова стыд после прямого вопроса не давали даже оторвать глаз от пола.

— Верно… — нехотя призналась я.

— Садись.

Так странно, но выражение лица Саги оставалось совершенно будничным. Ни разочарования, ни злости, ни осуждения. Будто бы ничего неправильного не произошло.

Я села напротив шаманки и тупо уставилась на ее руки, срезающие со стеблей ромашек желтые сердцевинки.

— Как вы поняли, что мне нужна помощь?

Бабушка по-доброму усмехнулась, как обычно усмехаются над наивными вопросами детей.

— Это чувствуется. Душа неприкаянная, потерянная. И взгляд потухший.

— А Вы понимаете, из-за чего?

— Понимаю, — покивала она. — Это тоже видно.

— Что “это”?

— То, что между тобой и Германом.

— От этого можно избавиться? — решительно выпалила я. — Может, есть какое-то… не знаю, как вы это называете, зелье? Обряд? Заговор? Я на все согласна.

Сага не взглянула на меня, она все также сосредоточенно занималась сухоцветами.

— Ты хочешь избавиться от любви волшебным чаем?

От любви. Но ведь это была не любовь. Так, обычная понятная влюбленность в привлекательного мужчину, который о тебе позаботился и помог.

— Ну… а разве нет никакого магического способа убрать неправильную влюбленность?

— Неправильную? — шаманка внимательно всмотрелась в мое лицо. — Как ты делишь влюбленности на правильные и неправильные?

— Очевидно же, — я даже немного разозлилась, — я – жалкий человек, он – вервольф. Никогда и ни при каких обстоятельствах мы не сможем быть вместе. Эти чувства только мешают и могут навредить. Конечно, надо просто перестать общаться и видеться, тогда все пройдет. Но пока такой возможности нет, поэтому нужно что-то другое.

Внимательно выслушав, Сага снова вернулась к своему занятию.

— Не бывает правильной и неправильной любви, — сказала она. — Бывает лишь истинная и ложная.

— И в чем их отличие?

— Истинная любовь – это просто любовь. Ложная любовь – это другие чувства, которые принимают за любовь.

Слова Саги очень напоминали то, о чем говорили психологи. Я множество раз читала в книгах и в интернете, что здоровые, крепкие отношения могут построить только ментально здоровые люди, потому что тогда они выберут действительно подходящего партнера, и чувства будут настоящими. В то время, как люди с ментальными проблемами могут зацикливаться не на тех, либо просто желая эти проблемы решить, либо отрабатывая свои нездоровые сценарии. Например, моя история с Кириллом точно была не про чувства и не про здоровые отношения.

— Так может моя влюбленность ложная? — спросила я. — Может, я просто к нему привыкла и привязалась. Просто повелась на заботу, решение моих проблем, поддержку и внимание. Может, я вовсе не влюблена в него?

Почему-то было неловко называть имя Германа.

— Жизнь покажет.

— Да зачем? Зачем ждать, что там будет дальше, если ничего хорошего у нас дальше точно не будет?! Я не хочу случайно навредить ему, в какой-то момент пойдя на поводу у этих идиотских чувств. И себя мучать не хочу. — Я чуть наклонилась вперед, впившись взглядом в шаманку. — Умоляю, помогите мне. Любой ритуал, любой чай, только уберите эти чувства.

— У меня нет чая, убирающего любовь, Алексия, — равнодушно отозвалась Сага. — И истинная любовь еще никогда никому не вредила.

— Надеюсь, мой случай не докажет обратное.

Поднявшись на ноги, я осталась стоять, не зная, что делать дальше и куда идти. Взгляд вернулся к шаманке.

— Почему Вы не презираете меня? Не ругаете? Я же поступаю неправильно.

— Я не знаю ни об одном твоем неправильном поступке, — спокойно ответила она.

***

Уже после ужина, когда время постепенно близилось к ночи, в дверь на первом этаже кто-то постучал. Разумеется, внутренний голос шепнул, что это может быть Герман, но я тут же его заткнула, стараясь сосредоточиться на книге. После вчерашнего Рудницкий бы точно не пришел, это очевидно. И, скорее всего, вообще теперь будет меня избегать, что даже к лучшему.

Разумом я правда верила, что это к лучшему. Но сердце, оказавшееся самым злостным предателем, изнывало от желания хотя бы просто увидеть его.

— Алексия, спустись, пожалуйста, — позвала Сага.

Внутри ёкнуло. Неужели все-таки Герман? Нет, он бы сам поднялся. А вдруг… кто-то узнал о вчерашнем и пришел разбираться? Фрейя или Аластор, например. Я быстренько сбежала вниз по лестнице, но кроме шаманки в коридоре никого не было.

— Да, что такое?

— Тебе передали, — она кивнула на две большие коробки: одну высокую и узкую, другую обычную. — Забирай.

— Кто? — удивилась я.

Сага пожала плечами.

— Александр принес, сказал, что это тебе. Больше ничего не сказал. Поставил их и умчался куда-то.

— Александр?

Что мне мог передать Сандр и зачем? Хотя… он ведь мог снова быть посыльным.

— Да-да. Александр Лукас Варгенссон лично, — ухмыльнулась Сага. — Чего ты так глаза округлила, Алексия?

У Александра и полное имя оказалось чисто шведским, не только внешность. Забавно.

— Да нет, ничего. Спасибо.

Кивнув, шаманка ушла обратно в комнату. А я поочередно оттащила коробки наверх, они оказались довольно тяжелыми. Картон был слегка влажным, значит, на улице опять моросило. Здорово, когда погода соответствует настроению, а то грустить и страдать от моральных терзаний в жару при ярком свете солнца как-то некомфортно.

Любопытство и интрига охватили с головой, не терпелось как можно скорее узнать, что же было внутри внезапных посылок и, самое главное, кто их отправил через Сандра? Внутренний голос, конечно же, озвучил очевидное предположение, но я от него отмахнулась. Вооружившись маникюрными ножницами, сначала разрезала скотч на высокой коробке, внутри оказалось пять новых холстов на подрамниках: два очень больших, восемьдесят на сто двадцать сантиметров, и три поменьше – пятьдесят на семьдесят, и еще десять холстов на картоне разных размеров, вплоть до маленького – пятнадцать на пятнадцать сантиметров.

Холсты? Только один человек из стаи мог подарить мне холсты… Но почему?

Отложив обдумывание этой темы, я открыла вторую коробку. В ней было много упаковок с красками и всякие разные штуки для рисования, но первым делом внимание привлек сложенный вдвое белый лист бумаги, лежащий сверху. Сев на пол по-турецки я развернула его и стала читать – это оказалась записка. Или письмо. Ровный, красивый почерк с округлыми буквами узнала сразу.

“Милая Алексия, с опозданием дарю тебе подарок на твой прошедший День рождения. Всегда слушай свое сердце и занимайся по жизни тем, к чему лежит душа. Ты потрясающе рисуешь, тебе следует и дальше развиваться в этом направлении. Я помню, что еще до выпуска из университета ты рассказывала мне, как любишь это дело. Потрясающий портрет, который ты нарисовала, подтверждает то, что это дело действительно твое. Надеюсь, мой подарок поможет тебе на пути к твоей цели и мечте. Главное, решись сделать успешную карьеру художника своей целью. Уверен, у тебя все получится.

Я не разбираюсь в художественных материалах, брал то, что посоветовали ребята из магазина. Надеюсь, подойдет”.

Герман не оставил подпись, но все и так было понятно. Продолжая сжимать листочек обеими руками, я пялилась на текст. На глаза навернулись слезы. Слишком мило и слишком трогательно. Он решил сделать мне подарок на давно прошедший День рождения. И он подарил то, что мне точно понравится, что мне нужно. Он решил поддержать меня. Он поверил в меня.

Я аккуратно отложила письмо в сторону и дрожащими от переполняющих эмоций руками стала доставать содержимое коробки: шесть наборов акриловых красок, по три баночки матового и глянцевого лака, разбавитель для акрила, три набора акварели и три упаковки бумаги для акварели, целую кучу всевозможных синтетических и натуральных кистей разных размеров, набор художественных простых карандашей, акварельные карандаши, три ластика, клячку и красивый скетч-бук с рисунком моря на обложке, большой набор масляных красок и разбавитель для них, три мастихина, по пять упаковок золотой и серебряной потали, клей для потали, три разные палитры.

Глядя на все это богатство, я даже не знала, что думать. Хотелось просто расплакаться. Помимо художественных штук в коробке еще лежала большущая упаковка моих любимых конфет и набор милых магнитных закладок с собачками. Душу переполняло очень сильное желание побежать к Герману, обнять его и поблагодарить. Но он передал подарок через Александра не просто так, значит, сейчас не мог или не хотел со мной контактировать.

Я нежно погладила коробочки с акриловыми красками и снова потянулась за листком бумаги. При чтении строк, написанных рукой Германа, в голове звучал его бархатный голос. На лице сама собой появилась улыбка, в этот же момент из глаз все-таки побежали слезы.

***

Несмотря на мысли о Германе и невыносимость глупых любовных терзаний, утро и день выдались хорошими. Сначала я помогала Саге убираться дома, потом помылась в бане, а затем мы с шаманкой вместе готовили суп на обед и запеканку на ужин. Проводить время с Сагой было действительно здорово: не покидало чувство, что я приехала к бабушке на дачу. Только с родными бабушками нормальные отношения не сложились, зато с чужой мы общались очень хорошо. Сага смотрела на жизнь очень философски и не обращала внимания на мелочи, как делало большинство людей. Каждое ее слово было пронизано мудростью, и я старалась пользоваться возможностью и впитывать как можно больше полезного. Многие вещи, которые говорила шаманка, правда заставляли задуматься.

Последнее время из головы снова не шел физрук. Почти каждую ночь снился один и тот же кошмар: я иду искать Рудницкого, захожу в его дом, но внезапно оказываюсь в тренерской. Разворачиваюсь, чтобы уйти, но дверь оказывается заперта. Я громко кричу, барабаню в нее руками, зову Германа, но никто не приходит меня спасти. Затем за спиной звучит давно забытый голос, который говорит: “Сашенька, ну что ты как маленькая? Ты же сама этого хочешь. Ты же сама мне писала, гуляла со мной. Ты же меня любишь”. Я кричу, что не люблю его, плачу, жмусь в угол, но физрук подходит все ближе и ближе. В его руках прыгалки. Он связывает меня ими, а я продолжаю звать Германа. И финал всегда одинаковый – сначала физрук делает то, что хотел, а потом вешает на этих прыгалках. Последний кадр тоже одинаковый: выбитый из под моих ног стул, с которого, надев на шею петлю, спрыгнул отец.

Не то чтобы эти кошмары сильно пугали, но каждое утро просыпалась с осадком. Я думала, что после того, как рассказала Герману всю эту мерзкую историю целиком, теперь навсегда забуду и отпущу ее. Ведь меня наконец-то внимательно выслушали, по-настоящему услышали и поддержали. Рассказав ему, я наконец-то получила долгожданное спасение, ведь, вспомнив и озвучив все события, я будто снова в них попала, но в конце вынырнула в теплые объятия и понимающий взгляд человека, рядом с которым не могло быть страшно. Почему же тогда давние образы опять вернулись?

Сегодня, в этот хороший ясный день, я с утра мучилась от непонятной тревожности, и свалила все на уже знакомый ночной кошмар. Рядом с Сагой еще было нормально, но стоило оказаться одной, как начинало накрывать. Хотелось побежать к Герману и не отходить от него ни на шаг. Возможно, это было как-то связано с чувствами к нему, но прежде ничего подобного не наблюдалось.

Вечером, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо у горизонта в оранжевый цвет, я отправилась на поиски Лики. Сначала хотела посидеть дома и порисовать, вот только оставаться наедине с собой в столь неприятном ментальном состоянии было плохой идеей. Конечно, бродя по деревне, я рисковала случайно наткнуться на Германа, но… в глубине души скорее этого хотела, чем боялась, так что…

С каждой минутой тревожность усиливалась, не покидало сильное желание сорваться с места и убежать как можно дальше. Да, по кому-то плакал психотерапевт. Но то ли это игры подсознания, то ли правда что-то было не так. Все вервольфы, встречающиеся мне во время поисков Бэсеску, выглядели озадаченными и взволнованными. Погода стояла очень тихая, безветренная, казалось, что ничего плохого не должно произойти, в то же время было ощущение, что это затишье перед бурей. Страх накатывал волнами, и терпеть это состояние становилось все сложнее, я уже даже хотела вернуться к Саге и попросить валерьянки или чая с мятой.

Вдруг, один мужчина, точащий у себя во дворе топор, резко распрямился и уставился в сторону леса, где начиналась деревня. Я остановилась. Вскоре все, кто попадал в поле зрения, стали смотреть в том же направлении. Парализующий ужас охватил все тело, не давая сдвинуться с места. Надвигалось что-то плохое. Внезапно возник сильный шум: по всей округе разнеслись крики и рычание, все ринулись бежать. В полнейшей растерянности я продолжала стоять на месте, озираясь по сторонам. Вервольфы один за одним пролетали мимо меня и мчались к началу деревни, большинство из них начали обращаться. Я успевала заметить и длинные когти, и ссутулившиеся плечи, у некоторых уже увеличился рост и стала изменяться форма головы. В ушах шумело, сердце барабанило с безумной скоростью. В ужасе я стала пятиться назад, пытаясь вернуться к Саге, но тело не слушалось, прямо как во сне не получалось ни нормально двигаться, ни бежать. На секунду даже подумалось, что и правда сплю. Прохладный влажный воздух разрезал разъяренный животный рык и чей-то истошный вопль. Раздался грохот, будто где-то рядом произошла авария.

— Алекс, сюда, быстро! — заорали за моей спиной. Голос был знакомым, но сильно искаженным.

Приближался Герман. Он выглядел также, как тогда в кабинете: все тело уродливо изменилось и покрупнело, ноги скривились, руки заканчивались когтистыми лапами, глаза светились потусторонним мертвецким светом.

— Алекс, быстро! — снова заорал он. Рудницкий звучал так, будто его голос пропустили через какую-то программу, где напутали кнопки. Стало так жутко, что аж затошнило. Мозг все никак не мог обработать эту сюрреалистичную картинку. — К школе беги!

Медленно обернувшись в сторону большого дома с синей крышей, я переставила сначала одну ногу, затем другую. Одну и другую. Одну. Другую. Все быстрее и быстрее. Руки согнулись в локтях и прижались к ребрам. Еще быстрее. Ужасные звуки нечеловеческой бойни отражались от деревьев и разносились по всей деревне.

И вдруг я увидела его: кот Василь, которого гладила около дома Германа, жался в углу рядом с чьим-то крыльцом. Он был сильно перепуган. Моментально придя в себя, я ринулась к животному.

— Алекс, нет!

Подлетев к коту, я схватила его в охапку, несмотря на предупреждающее шипение. В этот момент спину пронзила боль, как от режущего удара несколькими длинными лезвиями. Кожу обдало прохладой.

— Быстро к школе! — прогремело где-то рядом и отозвалось эхом внутри черепной коробки. В голосе Рудницкого не осталось ни одной бархатной и красивой нотки, он звучал настолько неприятно, что хотелось заткнуть уши.

Оглянувшись, я увидела Германа совсем близко. Теперь он стал по-настоящему уродливым, наверное, это была примерно предпоследняя ступень трансформации. Человеческого почти ничего не осталось. Рудницкий хотел стиснуть меня лапами, но в ужасе отпрянув, я помчалась к школе, мертвой хваткой прижимая к груди вырывающегося кота.

Все члены стаи, попадающиеся на пути, больше не выглядели, как люди. Зато вдалеке огромный животнообразный монстр дрался с вполне обычным человеком. Разве что, тот был безумно сильным для обычного человека. Он без труда швырнул здоровенного зверя на землю.

Вампир?

“Мы еще увидимся”, — вспомнились слова Алека.

Через мгновение белая как снег девушка с рыжими волосами выскочила из-за дома и понеслась ко мне. Насыщенно красные глаза зачаровывали и прожигали взглядом до мороза в костях. В последнюю секунду ее сбил с ног еще один монстр. Герман. Показалось, что от их столкновения содрогнулась земля. Рудницкий вцепился в вампиршу и начал рвать её на куски, та громко завопила, почти срываясь на верещливый рык дикой кошки.

Мне всегда казалось, что вервольфы – это вполне симпатичные большие антропоморфные волки. Такими они представлялись. Но на деле эти существа оказались самыми настоящими мерзкими и уродливыми чудовищами. Один из таких вдруг возник передо мной, но, не удостоив внимания, сразу побежал дальше. Часть щеки у пасти, из которой нитками тянулись вниз красные слюни, у него отсутствовала, а вся шкура была вымазана кровью. В нос ударил металлический запах.

Оборотни оказались жуткими монстрами. Покрытые жесткой редкой шерстью, огромного роста, мощного и очень странного телосложения, отдаленно напоминающего человеческое. Со звериными мордами, немного похожими на волчьи, длинными клыками, длинными когтями и светящимися животными глазами. Уродливые, ужасные чудовища.

Тут и там валялись фарфоровые конечности и куски плоти, воздух пропитался запахом теплой крови. У школы тоже было месиво. Остановившись, я, как завороженная, стала смотреть то на одни борющиеся тела, то на другие. Неестественно бледный парень ловко запрыгнул на спину оборотня и сжал его шею стальной хваткой. Тот повалился на землю, пытаясь его сбросить. Герман хотел было ринуться на помощь, но вдруг замер, глянув на меня. Я попыталась увидеть его глаза за желтым потусторонним светом, но и намека на те самые глаза Германа, с таким теплым и родным взглядом, не было.

Как могли измениться глаза? Так же не должно быть.

— Свою защищай, я помогу, — донеслось с другой стороны. Голос тоже был искажен, но показалось, что это Александр.

Через мгновение он стащил вампира со спины уже хрипящего оборотня. Оскалившись, Сандр сдавил его лапами, пронизывая мраморное тело длинными когтями, в этот момент его собрат встал на ноги и, впившись зубами в шею, оторвал вампиру голову. В этот же момент чуть правее двое вампиров разорвали кого-то из стаи напополам, хлынула кровь, залив зеленую траву бордовой вязкой лужей. К горлу подкатила тошнота. Руки сводило от перенапряжения, я удерживала беснующегося кота из последних сил.

— Не стой, быстро ко входу! — Уродливая огромная лапа легла на плечо, подталкивая вперед. Меня тут же передернуло.

Адская какофония животного разъяренного рычания, почти человеческих криков, звука рвущейся плоти и грохота от ударов существ друг об друга и о деревья и стены домов не стихала ни на минуту.

Мы вбежали в холл, и Рудницкий без промедлений повел меня к запасной лестнице. Я старалась не смотреть ни на него, ни на других волкоподобных существ, собравшихся в школе.

Внизу, в просторном подвальном помещении, напоминающем недостроенный спортзал с желтыми лампами на потолке, собрались дети, несколько стариков и несколько молодых вервольфов. Все были в животной ипостаси. Дети выглядели не менее уродливо, чем взрослые, может, даже еще хуже. Когда мы заскочили в зал, каждая пара мертвецки сияющих глаз уставилась на меня. Снова пришлось бороться с тошнотой. Все тело била сильнейшая дрожь, хотелось спрятаться в самом дальнем углу, разрыдаться, упасть на колени и избавиться от содержимого желудка. Еще и спину сильно саднило.

Лапа снова коснулась моей лопатки, кончики когтей ударились о косточку на плече, и я сильно вздрогнула, отскакивая в сторону.

— Вперед пройди, в подсобное помещение, вон там дверь, — сказал Герман. В ушах так шумело, что я слышала его, будто через толщу воды.

На ватных ногах, продолжая прижимать к себе кота, я прошла туда, куда мне указали. Открыв металлическую дверь одной рукой, ввалилась внутрь и выронила Василя на пол. Сил держать его больше не было. Перепуганное животное ринулось в угол, что-то уронив. Герман щелкнул выключателем, небольшая комнатка, заставленная всякими рабочими инструментами и ящиками, озарилась тусклым светом. У самого уха слышалось громкое звериное дыхание, обернувшись, я увидела шкуру Рудницкого очень близко, и, не сумев совладать с испугом, резко отпрянула в угол, подобно коту. Рука сама собой вытянулась вперед, как перед приближающейся машиной, наивно полагая, что сможет остановить громадного монстра. Ноги подкосились, я упала. Герман сделал шаг навстречу, но с моих губ сорвалось испуганное “нет!”. Он замер. Глаза чудовища впились в мои глаза, и без того искаженное звериное лицо исказилось еще сильней, словно от боли и злости. Волчья пасть оскалилась, заблестели смертоносные клыки.

Сжавшись в комок, я заплакала.

— Будь тут и не выходи, пока не приду за тобой, — то ли проговорил, то ли прорычал Рудницкий. — Мне надо наверх, защищать школу.

— Не уходи, — сквозь рыдания промычала я, свернувшись на полу калачиком, но он уже ушел.

Я безумно боялась и Германа, и за Германа. Не могла даже нормально взглянуть на него, такой он внушал ужас, но от мыслей, что его могут разорвать, как того вервольфа, становилось плохо, хотелось схватить за руку и не дать уйти. Возможно, если бы глаза остались такими, какие были всегда, я бы смогла воспринимать его в волчьей ипостаси, но так… Так я видела лишь огромного уродливого монстра, легко растерзавшего вампиршу, который не имел ничего общего с моим добрым и заботливым Германом.

Казалось, что я просто сошла с ума. Все тело трясло и ломало, как при высокой температуре, безумный страх выворачивал каждый орган и кости наизнанку, сцены с драками оборотней и вампиров отпечатались на обратной стороне век. Лежа на полу лицом к пыльным ящикам, я забилась в самый угол и, подтянув колени к груди, плакала, плакала и плакала. Хотелось молиться, чтобы все закончилось, но вряд ли Бог мог тут помочь. Хотелось проснуться от этого кошмара, но это был не сон. Хотелось просто перестать существовать, лишь бы не терпеть это безумие.

***

Сложно сказать, сколько прошло времени, по ощущениям – целая вечность, когда металлическая дверь со скрипом отворилась. Мерзкий звук отозвался новой волной ноющей боли в чугунной голове. Когда Герман шагнул в комнатку, я испуганно вздрогнула, но сама не поняла, чего именно испугалась.

Он снова был человеком.

— Всё закончилось, — бесцветным голосом произнес Рудницкий, не глядя на меня.

Сознание, балансирующее на грани безумия, озарило отрезвляющим облегчением. Герман был жив и здоров – это самое главное. И весь этот страшный сон наконец-то подошел к концу.

— Все живы? — спросила я. Горло ощущалось наждачной бумагой, ужасно хотелось пить. Глупый вопрос. Очевидно, что нет, не все выжили, как минимум одного вервольфа разорвали на моих глазах.

— Нет.

— Много погибло?

— Наших семеро.

Семеро. Это большая цифра. Подсознательно не ожидала услышать число больше двух... По коже пробежал неприятный холодок.

— Кто? — шепотом спросила я.

— Из тех, кого ты знаешь, Ирина.

Мне не нравилась Ирина, мы не ладили с первой секунды. Она казалась скрытно-злобной, хитрой и жестокой девушкой. Но… она была живой. Чего-то боялась, кого-то любила, о чем-то мечтала, наверняка строила планы на будущее. И кто-то любил её, дорожил ею. Мы никогда не говорили нормально, и теперь уже никогда не поговорим. Возможно, Ирина была лучше, чем могло показаться, никогда нельзя полностью узнать человека, толком с ним не пообщавшись. Как минимум, она преданно относилась к своей стае. Были ли у нее дети? Партнер? Родственники? Глаза стало резать от слез, я шумно втянула ртом воздух.

— Александр, Сага, Лика, Виктория, Оля? Они в порядке?

— Сандр ранен, но не критично, жить будет. С остальными все хорошо.

— А ты как? — найдя в себе силы, я все же взглянула на Волчонка. Еще никогда прежде он не выглядел таким мрачным. Красивое лицо было чернее тучи.

— Живой, — процедил он сквозь зубы.

Медленно наклонив голову сначала вправо, затем влево, я попыталась размять затекшую шею и пошевелила плечами, затем, держась за ящики, поднялась на ноги. Спина все еще болела.

— Повернись, — то ли попросил, то ли приказал Герман. Я послушалась. — Можно к тебе подойти? — в его голосе не было ни злости, ни издевки, но все равно сердце сильно укололо искренним сожалением. Волчонок видел мой страх и, что самое ужасное, отвращение перед его иной ипостасью. Сложно представить, насколько это больно и неприятно… Ведь это же тоже он. Другая его часть.

— Герман, прости меня, я… — зажмурившись, начала я.

— Подойти можно?

— Можно.

Шаг за шагом, он медленно приблизился ко мне. Взял кофту за край и аккуратно поднял ее. Даже в такой неподходящий момент бабочки в животе зашевелились, захотелось прижаться голой кожей к его горячему телу и расслабиться, выдохнуть.

— Сейчас наверху все уберут, и иди к Саге. Надо обработать. Серьезные царапины. Извини.

Это “извини” сочилось чем-то таким же нехорошим, как свет его волчьих глаз. Герман опустил кофту, и я тут же развернулась к нему. Он сделал шаг назад.

— За что извинить?

На секунду во взгляде уже привычных, любимых глазах мелькнуло удивление.

— За эти царапины.

В голове вспыхнули кадры: я бегу к коту, Герман кричит: “Алекс, нет!”, я присаживаюсь, чтобы схватить кота, становится очень больно спину, будто по ней ножами провели.

Пазл сложился. А ведь до этого момента я ни разу и не задумалась о том, что вообще с моей спиной? Взгляд скользнул на руки Германа. Красивые, человеческие, по-мужски изящные, с длинными ровными пальцами и заметными венами.

— Не рассчитал. Мне жаль, — равнодушно сказал он.

Тот, кто плохо знал Рудницкого, наверняка бы подумал, что ему совершенно не жаль, что ему абсолютно все равно. Но я знала его, и понимала, что это не отсутствие эмоций, а их подавление, что вот это каменное лицо – лишь защитная маска.

Вздохнув, я свела брови домиком и немного наклонила голову вбок. Мне тоже было безумно жаль. Не сложно догадаться, что чувствовал Волчонок и о чем сейчас думал.

— Герман, милый, я… — я двинулась к нему, но он снова отошел назад.

— Не надо, Алекс.

— Пожалуйста, выслушай меня! — ладони сложились в молитве. — Я все понимаю, правда. Мой страх… я же никогда не видела других существ. Это всего лишь хлипкая, человеческая психика! Прости, пожалуйста, я…

Закрыв глаза, Герман отрицательно покачал головой.

— Все в порядке. Так и должно быть. — он направился к двери. — Пойду посмотрю, если все нормально, позову тебя.

— Ты не монстр!

Рудницкий резко остановился и коротко вздрогнул, как от выстрела.

— Я монстр, Алекс, — произнес он, оглянувшись из-за плеча, — я буквально монстр, — и вышел из комнаты.

Глава 36

Как и сказал Герман, я пошла к Саге, хотя видеть никого не хотелось. Шаманка наверняка могла найти нужные слова, но даже с ней разговаривать о случившемся не было никакого желания. В душе перемешалось множество чувств и эмоций, и все они были негативные: остаточный стресс, тревожность после сильного страха, чувство незащищенности, стыд перед Германом, вина перед Германом и переживания за Германа. Я чувствовала себя максимально вымотанной и разбитой, хотелось уснуть и проспать до момента, пока все не образуется само собой.

Понимание, что и Рудницкий сидит у себя дома и переживает, делало состояние еще хуже. Если бы он был в норме, мне стало бы легче. Именно ситуация с шуганиями от моего Волчонка являлась основной частью всех терзаний. После этого сущего ада лучше всего было бы находиться рядом с ним, поддержать его и самой почувствовать защищенность, поговорить или просто комфортно помолчать рядышком друг с другом. Я даже не знала, был ли среди тех погибших вервольфов кто-то близкий и дорогой для Германа. Но вряд ли Герман теперь захочет меня видеть, вряд ли нам когда-нибудь снова будет комфортно друг с другом. Я переживала, что предала его, когда просила спасти Луми, думала, что это конец, и наши отношения разрушены, но какой же это оказалось мелочью, после моего реального предательства. Даже если Рудницкий поймет, что человеческая психика просто не могла нормально быстро справиться с таким потрясением, в глубине души ему всегда будет больно и тяжело при общении со мной. Он столько раз говорил, что он – монстр, а я каждый раз уверенно отвечала, что это не так, но на деле продемонстрировала другое. Я посчитала его монстром. Я испугалась его, как монстра. Я не смогла принять его натуру. Теперь ничего не будет, как прежде.

Аластор, Ирина и все остальные члены стаи оказались правы: вервольфы должны быть с вервольфами, а люди – с людьми.

Когда я пришла домой, Сага сразу почувствовала мое настроение и не стала заводить никаких разговоров. Обработала царапины, и всё. Разорванную когтями кофту пришлось выбросить, нормально сшить ее не получилось бы, да и незачем хранить лишнее напоминание об этом вечере.

— Шрамы могут остаться, но не должны быть сильно заметны, — сказала шаманка, закончив промакивать травяной настойкой последнюю рану.

— Плевать, — безразлично отозвалась я.

Как ни странно, пластыря у Саги не оказалось, поэтому пришлось обмотать мой торс бинтом по кругу.

— Не туго?

— Нет.

Завязав кончики бинта, она спрятала их под одним из слоев. Я опустила футболку и расправила плечи, кожу на спине немного жгло, но боль была терпимая. Намного терпимей внутреннего состояния.

— Спасибо. Как Александр? Он в порядке?

— Да, в порядке. — Сага стала поочередно составлять все баночки на место. Я хотела ей помочь, но сил двигаться совершенно не было, поэтому осталась сидеть на стуле. — Можешь сходить навестить его, думаю, он будет рад тебя видеть. И немного отвлечется. У него умер кровный родственник.

— Герман сказал, семеро погибли. Мне очень жаль, — искренне произнесла я, глядя вниз. — Соболезную.

— Смерть так же естественна, как жизнь. У каждого своя судьба.

К этой теме шаманка отнеслась так же легко и философично, как относилась и ко всем остальным. Неужели вообще ничего не могло вывести ее из душевного равновесия?

— Вы так спокойно об этом говорите…

— Я много раз видела смерть, Алексия. И я всегда готова увидеть ее вновь.

***

Я сама не понимала, зачем иду к Александру, но почему-то шла. Вроде как, надо было его навестить… вот только, уместно ли это? В глубине души еще и просто хотелось побыть с кем-то, кто тоже сейчас в не самом лучшем настроении и, при этом, не чужой. С Александром мы не были близки, но он мне нравился. Судя по его помощи, это должно было быть хотя бы отчасти взаимно.

Тела оборотней и вампиров убрали, но местами траву все еще покрывала темная вязкая кровь, от ее вида в сознании то и дело вспыхивали ужасные кадры расправы одних удивительных существ над другими. Подойдя к уже знакомому дому, я постучалась в двухстворчатую массивную дверь. Голова продолжала болеть, царапины на спине теперь неприятно зудели – может, следовало лечь спать, а не по гостям ночами ходить? Вдруг, Сандр сам уже спал? Почему-то не хватило мозгов подумать об этом раньше. Прислонившись к резной деревянной колонне на крыльце, я устало вздохнула. В этот момент дверь открылась. На пороге стоял высокий статный мужчина, похожий на Александра, но в отличие от молодого парня его светло-русые волосы уже густо перемешались с сединой, а взгляд был уставший. Бледно-голубая радужка будто выгорела на солнце.

— Здравствуйте, — немного растерянно произнесла я, становясь ровно.

— Здравствуй, — ответил мужчина. — Чем могу помочь?

Дружелюбным он не выглядел, скорее, наоборот. Не сказать, что из него прямо таки сочилась неприязнь и презрение, но, вероятно, вервольф предпочел бы обойтись без незваных гостей в своем доме.

— Я хотела навестить Александра. — давать заднюю было поздно, пришла же уже. — Он не спит? Как он?

— Он плохо себя чувствует и сейчас отдыхает.

— А… ну… тогда мне лучше в другой раз прийти?

Мужчина молча кивнул и уже хотел закрыть дверь, но голос из глубины дома заставил его помедлить.

— Пап, это Алекс? — крикнул Сандр. Его отец не ответил, он просто прожигал меня взглядом, о чем-то размышляя. Я тоже не знала, что мне делать: уйти или все-таки нет? — Пусть она войдет. Впусти ее.

— Александр… — хотел было возразить отец, обернувшись в дом и начав тянуть к себе дверь, но Швед его перебил.

— Я хочу ее видеть. Впусти ее. Или мне самому подойти?

— Прямо по коридору и направо, — пробубнил мужчина и, развернувшись на пятках, быстро зашагал прочь.

— Спасибо, — потерянно бросила я ему вслед. Немного помявшись, все же зашла в дом и, прикрыв за собой дверь, быстро стянула кеды у входа, после чего поспешила проскочить в комнату Сандра. Не хватало еще наткнуться на его мать или на других родственников. Когда приходила сюда, чтобы выбрать подарок для Германа, дома никого не было, так что и сегодня я совсем забыла про родителей Шведа.

Большая часть просторной комнаты находилась в комфортной темноте, верхний свет был погашен, горела только прикроватная лампа на тумбочке. Александр, укрывшись коричневым клетчатым пледом до пояса, лежал на спине, глядя в потолок, но когда я переступила порог, голубые глаза перешли на меня. На серьезном лице мелькнула мягкая улыбка.

— Привет, — тихо сказал Швед.

— Привет, — также с улыбкой полушепотом ответила я.

— Закрой дверь, пожалуйста.

— Хорошо.

Выполнив его просьбу, я взяла тяжелый стул от письменного стола и поставила рядом с кроватью. Садиться прямо на кровать к Александру, хоть та и была такой широченной, что поместилось бы человек шесть, показалось неловким. Голый торс вервольфа был почти полностью перетянут бинтами, на мускулистых руках виднелись фиолетовые синяки и царапины, но сам паренек выглядел бодреньким.

— Как ты? — спросила я, уставившись на кровавые пятна на белых бинтах. Не хотелось слишком явно демонстрировать сочувствие – боялась, что Сандр примет его за жалость, что может быть оскорбительно для мощного вервольфа, вот только мое лицо наверняка хорошо отражало реальные эмоции. Я успела проникнуться к Александру и теперь не могла относиться равнодушно к его боли.

— Все в порядке, конфетка, — подмигнул Швед, но улыбка его была ужасно грустной. Он, как и Герман, пытался скрывать свои переживания, просто не за каменной маской, как делал Волчонок, а за маской веселого дружелюбия. — Спасибо, что пришла.

— Мне сказали, что ты пострадал. Мы, конечно, не друзья, но все равно за тебя волнуюсь. Правда.

Глядя в глаза, Александр накрыл мою руку своей, слегка ее сжал и через пару секунд отпустил. Это был не романтический жест, его настроение читалось очень ясно, это было выражение благодарности. Парень сильно грустил, даже казалось, что вот-вот заплачет: пустит одну скупую мужскую волчью слезу, но он изо всех сил старался подавить это.

— Сага сказала, погиб кто-то из твоей семьи… — неуверенно начала я, опасаясь неудачно затронуть больную тему.

— Да, брат двоюродный, если по вашему.

— Мне очень жаль. Держись.

— Все нормально, — спокойно произнес Сандр, глядя в никуда. — Мы не были близки. И умер он достойно – спасал волчицу от вампира. У нас это считается… крутым. Такой бред, конечно… — последнюю фразу он произнес еле слышным шепотом. Понятно, почему Александр не испытывал ко мне ненависти. Судя по всему, не все волчьи законы и устои отзывались в его душе.

— Мне кажется, какую бы великую цель человек или кто-либо не преследовал, смерть – это все равно всегда грустно. Даже если за ней стоял подвиг.

— Верно.

— У Ирины были дети? Муж? — решила поинтересоваться я, вспомнив про нее. Швед отрицательно покрутил головой и натянул плед до груди.

— Нет. У нее вообще родственников нет, как и у Дечебаля. Они единственные выжившие из их прошлой стаи. Пару лет назад к нам прибились.

Вот и раскрылись какие-то части биографии Деччи. Парень тоже всех потерял, как я. Тоже лишился семьи. Получается, Ирина была его последним близким человеком, хоть как-то связанным с прошлым. Бедняга. Оставалось надеяться, что он успел обзавестись в этой стае новыми друзьями и не остался сейчас совсем один.

— Что случилось с их стаей?

— Они жили на территории Румынии, вампиров там, как и в Сербии, Чехии и Молдове, гораздо больше, чем оборотней, а людей еще больше, — начал рассказывать Александр. — У упырей не было проблем с едой, но соседство с другой нечистью им все равно не нравилось, самим места мало, — он закатил глаза. — Самый большой и древний румынский клан кровососов решил истребить оборотней в районе Южных Карпат и всех ближайших городов и лесов. Насколько знаю, сейчас нет ни одного волка от Южных Карпат до самого Черного моря. Встретить наших можно только на севере страны, повыше Клужа.

— Но зачем? — искренне непонимающе спросила я. — Почему между вами такая вражда? Зачем истреблять друг друга?

Сандр шумно вздохнул.

— Это тебе надо на урок к Герману сходить, конфетка. Он и про Вирму расскажет, и про еду, и про все остальное. Крайне долгая история. Мы испокон веков враждуем. Вампиры и оборотни – естественные враги.

— Мне этого не понять, — опустив локти на колени, я покачала головой. — Как не понимаю вражду между людьми разных национальностей, так и между вами и вампирами. Все могли бы жить в мире и согласии. Нет, ладно, — я выпрямила спину и подняла обе ладони, — понятно, почему люди не должны знать про оборотней и вампиров. Разные разумные биологические виды на одной планете и правда не смогут нормально ужиться, особенно, когда одни из них – еда для других, но в остальном…

Бросив на меня веселый взгляд, Александр усмехнулся, но потом снова быстро погрустнел.

— Значит, вампиры убили всю стаю Дечебаля и Ирины, но они вдвоем выжили и сбежали оттуда к вам?

— Вроде того. Да.

— Ясно… А то, что произошло сегодня, это тоже попытка вампиров избавиться от оборотней, но теперь здесь, на этой территории? — спросила я, взглянув на Шведа. Александр вдруг замялся, он будто активно пытался подобрать слова или же придумать, что соврать.

— Не совсем так… Все немного сложнее. — Он тяжело вздохнул, — слушай, конфетка, спроси у Германа лучше, пусть он тебе расскажет, ладно?

Теперь пришла моя очередь вздыхать.

— Конечно, я не буду мучать тебя вопросами. Не можешь рассказать, значит, не можешь. Я понимаю. Вот только вряд ли мы с Германом еще когда-нибудь нормально поговорим. — Закрыв лицо руками, я с трудом поборола желание заскулить. — Сандр, я такая дура…

— Что случилось? — настороженно спросил Швед.

Я заглянула в его глаза. Подтянувшись на локтях, он сменил положение с лежащего на полусидячее и вопросительно приподнял светлые брови. Мне очень хотелось все рассказать, но стоило бы открыть рот и начать делиться своими переживаниями, как из глаз наверняка бы хлынули слезы. А плакать при Александре, который сам из-за чего-то очень сильно переживал, совсем не хотелось.

— Я оказалась не готова увидеть, как вы выглядите в иной ипостаси. Герман естественно заметил мой испуг и… — было неловко говорить про отвращение, учитывая, что Сандр выглядел так же, — в общем, увидел мою реакцию. Ему явно больно и крайне неприятно от этого. К тому же, ты его друг, наверняка сам все понимаешь.

Сандр долго молчал, внимательно вглядываясь в мое лицо. Я тоже смотрела на него, из последних сил сдерживая слезы.

— Алекс, Герман – умный мужик. Если я понимаю, что человек должен был испугаться, значит, и он понимает.

— Да, но… — к горлу подкатил ком. Подняв глаза наверх, я быстро заморгала. — Он… Я не должна была. Я же знаю, что он не монстр… Так почему же я… Он…

Эмоции накрывали с головой. Говорить на эту тему оказалось слишком сложно. Рвано выдохнув, я снова закрыла лицо ладонями и постаралась взять себя в руки.

— Конфетка, если я вижу, как ты к нему относишься, значит, и он это видит.

— Ты не слышал наш последний разговор, Сандр…

— И что он сказал?

— Он… он не дал сказать… объяснить. Сказал, что он монстр. И ушел. Его взгляд… он… — слезы душили, все попытки нормально что-то объяснить оказывались тщетными. — Понимаешь, я видела его взгляд. Я будто его предала, Сандр. А я… я…

До боли закусив губу, я изо всех сил пыталась подавить рвущиеся наружу рыдания. Слезы стали просачиваться сквозь зажмуренные веки, приглушенные всхлипы становились все громче.

— О, конфетка… — сочувственно произнес Александр. Кровать немного скрипнула. На мое плечо легла теплая ладонь. Подавшись вперед, я уткнулась в грудь Шведа и начала рыдать, все накопившиеся эмоции стали выплескиваться наружу неудержимым потоком. Было ужасно неловко за это, но взять истерику под контроль не получалось. — Алекс, поверь мне, Герман все понимает. Ты не предала его. В чем предательство? Это нормальная здоровая реакция, — слегка поглаживая по спине, успокаивал меня Александр. — У него свои тараканы и переживания, плюс эта заваруха с вампирами. Одного из наших прямо перед его мордой разорвали, он не успел спасти. Просто все накопилось, вот он так и отреагировал. Успокоится, в себя придет, и все у вас будет хорошо.

Слова Сандра и правда немного утешили. Они звучали искренне, он на самом деле так думал. Появилась надежда, что действительно еще получится спасти то странное, что было между мной и Германом. Мы поговорим, и все снова будет нормально. Недолго, конечно, однажды, и довольно скоро, мы расстанемся навсегда, но хотелось бы расстаться на хорошей, теплой ноте, а не на такой.

Когда истерика закончилась, Швед заботливо дал мне стакан воды и салфетки, затем снова лег в постель. Его взгляд стал совсем печальным.

— Спасибо тебе… — сказала я, ставя стакан на тумбу. — Извини, пожалуйста, что так вышло. Да еще и в такой неподходящий момент.

— Все нормально, — спокойно ответил Сандр.

Мы немного помолчали, я уже хотела оставить Александра отдыхать, но он повернулся ко мне и заговорил:

— Я, вроде как, не поддерживаю то, что происходит у вас с Германом… Ты – человек, он – вервольф, к тому же, женат. Получается, все равно нет будущего, и все такое. Вижу, как вы оба страдаете из-за этих чувств, но… — он грустно усмехнулся, — я вам завидую.

От удивления мои брови поползли наверх.

— Завидуешь?

— Да. Наверное, лучше страдать из-за того, что не можешь быть с тем, кого любишь, но все же его встретить. Встретить чужого человека, который окажется родным. Встретить того, кто полностью тебя примет, полюбит, с кем будет лучше, чем со всеми остальными. С кем ты не будешь одинок. Просто ощутить это чувство, понимаешь? — в небесно-голубых глазах вервольфа стояли слезы.

Я могла ожидать чего-угодно, но не таких слов. Не от Александра.

— Ты никогда не влюблялся?

— Влюблялся, конечно, — ухмыльнулся Швед. — Скажу по секрету, однажды даже в человеческую девушку, мы вместе учились в университете. Но планов на нее не строил, сама понимаешь. И в волчицу из нашей стаи влюблялся, когда еще подростком был. Нас потом поженить хотели, но не получилось. Влюблялся, конфетка… — задумчиво произнес он, глядя на лес за окном. — Влюблялся, но не любил. И не думаю, что полюблю когда-нибудь. До вас с Германом считал, что любовь – это вымысел, а теперь считаю, что это во мне дело. Просто не способен на высокие чувства.

Александр оказался романтиком? Даже предположить этого не могла. И уж тем более не могла предположить, что у такого видного парня могут быть проблемы с девушками. Он же до одури красивый и действительно славный. Как так? Поерзав на стуле, я откашлялась, не зная, что и сказать. Не думала, что Сандр когда-нибудь решит пооткровенничать именно со мной, мы же чужие друг другу. Хотя, чужим порой бывает легче что-то рассказать, чем близким.

— Сандр, ты очень приятный, умный и красивый парень. Я уверена на миллиард процентов, что ты еще встретишь свою девушку, которую полюбишь. Такие, как ты, просто не могут остаться одиноки. Это невозможно.

— Мне уже двадцать девять. Скорее всего, скоро придется жениться на той, которую подберут родители, раз я сам не справляюсь.

— Сколько у тебя еще времени?

— До тридцати одного… — Александр сжал губы в ровную линию. — У нас принято после этого возраста уже быть женатым. Большинство совсем рано женится. Герман тебе рассказывал, наверное.

— Ну так, — я наклонила голову к плечу, — частично. Без подробностей, как и всегда.

— Ты любишь его, да?

Сандр задал этот вопрос так легко и внезапно, что я аж опешила от неожиданности. В существующих обстоятельствах абсолютно точно нельзя было признаваться в подобном, так что уже приоткрыла рот, чтобы начать отнекиваться, но вервольф бросил на меня лукавый взгляд и, улыбнувшись одной стороной рта, добавил:

— Откровенность за откровенность – это честно, конфетка.

Сдавшись, я шумно выдохнула.

— Не знаю, Сандр, любовь или нет, но чувства к нему у меня есть. Очень сильная влюбленность, наверное. Только не говори никому, ладно? Пожалуйста, — попросила я шепотом, сложив руки на уровне груди ладошками друг к другу.

— Я думал, это очевидно, что все останется между нами. — Швед чуть наклонился ко мне и тоже понизил голос, — никому не стоит знать ни о твоих переживаниях, ни о моих, правда, конфетка? Обычно, я не такой сентиментальный, — пожав плечами, он откинулся обратно на подушку.

— А почему ты вообще со мной этим поделился?

— Не знаю. Наверное, потому что ты точно сможешь меня понять и точно не осудишь.

— Уверена, что и Герман бы тебя понял. Но мне приятно твое доверие, — тепло улыбнулась я.

Сандр поймал мой взгляд и также тепло улыбнулся в ответ.

За дверью послышались шаги, я тут же напряглась. Показалось, что и Швед тоже. Родители Александра явно были не в восторге от моего визита и наверняка решили намекнуть, что мне пора идти. Вот только тот, кто стоял в коридоре, постучался в комнату уж в больно знакомой манере… Сердце пропустило удар.

— Входи, — отозвался Александр.

Дверь распахнулась, и за ней действительно оказался Герман. Судя по резкому ступору и округлившимся глазам, он был не менее удивлен этой встрече. Я поспешила подняться со стула.

— Выздоравливай, Сандр. Я пойду, поздно уже. Доброй ночи.

— Завтра уже буду в норме, на нас быстрее, чем на собаках, заживает, — покосившись на Рудницкого, ответил он с наигранно веселой интонацией. — Доброй ночи. Еще раз спасибо, что зашла.

Герман остался в проходе, так что мне пришлось притормозить рядом с ним, чтобы протиснуться в дверь. Стоило подойти поближе, как от знакомого приятного запаха хвои пробежали мурашки. Кожа на щеке в том месте, куда совсем недавно Волчонок меня поцеловал, начала пылать. Я не смотрела на него, просто не могла, но чувствовала, что он смотрит на меня. Эта заминка рисковала обернуться чем-то нехорошим, потому что мое тело будто бы тянуло к его телу мощным магнитом. Чертов стыд, чувство вины и абсолютная запутанность в мыслях и чувствах не оставляли шансов нормально разрешить сложившуюся ситуацию. Оставалось убежать.

— Доброй ночи, Герман, — выдавила я и сразу же выскочила в коридор.

Глава 37

Я уже дошла до дома Саги, поднялась в свою комнату, собиралась переодеться и лечь спать, но когда руки коснулись края кофты, чтобы ее стянуть, резко замерла. Следовало поговорить с Германом. Чем быстрее – тем лучше. Не было смысла оттягивать это, ждать более подходящего момента, ждать, пока все отойдут от произошедшего. Чем дольше все это продолжалось, тем шире становилась пропасть между нами. Здравый смысл подсказывал, что оно и во благо, что нужно оставить, как есть, ведь в любом случае нам в скором времени предстояло навсегда расстаться. А тут все так удачно и логично сложилось. Может, так было бы правильно… Вполне вероятно. Но я не могла по собственной воле выстраивать или хотя бы просто поддерживать дистанцию между собой и Германом. В глубине души даже не не могла, а не хотела. Чувства оказались сильнее меня и сильнее здравого смысла.

Сбежав по лестнице, я понеслась обратно к Александру. Шрамы на спине мерзко ныли и чесались, но в тот момент это не имело никакого значения и совершенно не заслуживало внимания. Дверь в дом Варгенссонов оказалась не заперта. Не постучавшись, я сразу же заскочила внутрь. К комнате Сандра шла медленно, но топала погромче, чтобы мужчины могли услышать и, если разговор носил личный характер, прервать его. Однако никаких голосов из комнаты не доносилось, во всем доме стояла полнейшая тишина. Боясь разбудить Сандра стуком, если он уже спал, я аккуратно поскребла ногтями по двери.

— Да?

— Сандр? — я заглянула внутрь.

Он уже выключил лампу и теперь лишь в голубоватом свете от телефона выглядел старше и еще более уставшим.

— Что такое?

— Герман ушел?

— Минут десять назад. Он почти сразу после тебя ушел.

А что если судьба так оберегала меня от неправильного решения? Мозгами же понимала, что все даже к лучшему, что не надо ни о чем разговаривать. Увы, была это ошибка или нет, но я решила попытаться взять судьбу в свои руки.

— А ты не знаешь, он домой пошел? Или еще куда-то?

Александр на секунду задумался.

— Слушай, я не знаю, — со вздохом ответил он. — Но что-то мне подсказывает, что вряд ли домой. Настроение не то.

— Нет идеи, куда тогда? — я внимательно вгляделась в его лицо.

— Думаю, тебе лучше знать, где его искать. Сердце подскажет.

Все-таки непривычно было слышать такие романтические вещи от Шведа. Ладно бы от Саги или хотя бы от Лики, но от Шведа… Тем не менее, вервольф сказал это серьезно, судя по его взгляду.

И, кажется, я правда знала, где искать Волчонка.

— Не одолжишь фонарь?

Сандр кивнул.

***

Освещая тропинку большим фонарем, напоминающим керосиновую лампу, я быстро шла к озеру. Лес ночью не спал. Насекомые и птицы создавали своими звуками сложную успокаивающую мелодию, в которую, казалось, совершенно не вписывался шум от моих суетливых шагов. Пару раз нога чуть не поскользнулась и не подвернулась на влажных торчащих корнях, а еще в чаще оказалось намного прохладней, по коже то и дело пробегал озноб. Но это беспокоило меньше, чем шорохи кустов и хруст ломающихся под кем-то другим веток. Впрочем, ни на то, ни на другое внимания старалась не обращать. Голову занимало составление речи для Германа. Бесполезное занятие, на самом деле, из-за волнения язык все равно будет нести то, что первым придет на ум.

Выйдя из-за деревьев, я поспешила к берегу озера. В столь позднее время оно казалось огромной черной бездной. Зеркальную гладь, в которой отражались звезды и яркая луна, нарушал рябящими волнами тот, кто решил поплавать в этой бездне. Никто из людей не рискнул бы в такую ночь зайти в воду. Ощущение темной потусторонней магии перемешалось с воздухом и, попадая в легкие, будто проникало под кожу, вызывая желание как можно скорее убраться подальше от чужого мира. Озеро, окруженное со всех сторон бесконечной древесной стеной, напоминало портал туда, куда человеку лучше не соваться. Никто из людей не залез бы в эту воду, вот только и плавал там совсем не человек. Монстр. Такой же пугающий, как магическая холодная ночь. Абсолютно гармонично вписывающийся в эту картину. Казалось, что он – дитя этого лунного света, глубокого дикого озера и бескрайнего леса.

Я была лишней здесь, даже казалось, что деревья как-то недобро шевелили своими кронами, словно побуждая уйти. Но мне было все равно. Сердце требовало поговорить с тем, кто считал себя чудовищем и кто являлся им на самом деле, но в моих глазах все равно оставался ангелом. Сердце требовало отдать ему хотя бы часть того тепла и той нежности, которую он во мне вызывал. Сев на влажную траву, я аккуратно поставила фонарь рядом и стала наблюдать за Германом. Волнение куда-то исчезло, в душе вдруг возникло спокойствие.

Волчонок знал, что я пришла, но ничего не сказал, совершенно никак не отреагировал на мое присутствие. Вот только почему-то и игнорированием это не выглядело. Сделав круг, Герман неспешно подплыл к краю пирса и, подтянувшись на руках, с громким плеском ловко выскочил из воды. Натянув джинсы на мокрое тело, он стал медленно подходить ко мне. Шаг за шагом. Не отводя взгляда. В свете полной луны капли на мускулистом теле казались серебряными. Встав на ноги, я подняла фонарь с земли и, когда Герман оказался уже совсем близко, осветила его прекрасное, серьезное лицо.

У чудовищ не должно быть таких красивых глаз. Это неправильно. Не должен взгляд чудовищ, даже если они в человеческом обличье, быть таким теплым, таким глубоким и так пленять.

Дыхание сбилось, стало поверхностным. Воздух вмиг начал ощущаться гуще. Следовало отойти назад, но ноги отказывались слушать нудный логичный мозг. Рука с фонарем медленно опустилась вниз.

Почему тот, кто был самым настоящим монстром, оказался лучше всех людей, которых я когда либо встречала? Почему монстр стал так дорог, что я бы, не задумываясь, отдала за него свою человеческую жизнь?

Герман внимательно смотрел на меня. А я смотрела на него. Но этот напряженный зрительный контакт, от которого, казалось, мог наэлектризоваться воздух, продлился не так уж и долго. Глаза снова соскользнули на его губы, и в этот раз не получилось обмануть себя. Изнутри жгло желание протянуть руку, прикоснуться ладонью к крепкой груди и наконец утонуть в чувствах, поцеловав того, к кому так нестерпимо тянуло.

Капли воды стекали с волос Германа на шею и скатывались ниже. Как же сильно хотелось аккуратно стереть их, ощутив своей кожей его тепло.

Он – чудовище. Он уже убивал прежде, с легкостью мог убить и меня. За секунду. И не было бы шансов на спасение, если бы он решил это сделать.

Но меня это не волновало.

Половина шажочка вперед, фонарь выскользнул из руки, и та потянулась наверх. Пальцы коснулись ключицы моего чудовища и очень нежно проскользили по ней сначала к плечу, затем обратно, к яремной впадинке. Взгляд не мог оторваться от губ, я была готова отдать все, вообще все, лишь бы хоть на мгновение прильнуть к ним. Влюбленное сердце стучало так сильно, что рисковало вот-вот вырваться наружу. Герман тоже дышал очень часто и неглубоко. Пока он позволял себя трогать, но в любую секунду мог попросить прекратить.

Завороженное этим монстром и не способное желать чего-то еще, кроме его поцелуя, тело само потянулось вперед. В этот момент Герман дотронулся до моей шеи и медленно наклонился. Казалось, еще миг, и пылающее желание исполнится, но Волчонок так и не коснулся моих губ, а потянулся чуть дальше. Почти задевая мочку уха, он прошептал:

— Если ты думаешь, что я этого не хочу, то ты ошибаешься.

— Так сделай это, — тихо ответила я. — Плевать на все, я так больше не могу. Прошу тебя, сделай это.

— Ты же знаешь, что нельзя.

Герман мягко поцеловал меня в щеку и немного отошел назад. Глубоко вздохнув, я зарычала от бессилия, почти что падая на землю. Сложила ноги по-турецки, поставила локти на колени и обхватила голову, путая пальцы в волосах. Хотелось бесконечно проклинать жизнь за то, что она делала все это со мной. С пятнадцати лет все мое существование стало то ли игрой на выживание, то ли проверкой силы моей психики. Судя по всему, моей психикой можно было ковать металл.

— Я так тебя ненавижу, Герман, — в сердцах прошипела я. — Просто ненавижу.

— Я тоже себя ненавижу, — спокойно ответил Рудницкий, судя по звуку, садясь где-то рядом. — За то, что так сильно тебя желаю. И за то, что втянул тебя во все это.

Его слова разлетелись эхом по сознанию. “За то, что так сильно тебя желаю”. “Так сильно тебя желаю”. “Сильно тебя желаю”. Подняв голову, я уставилась на Германа ошарашенным взглядом. Тот уже был в футболке.

— Ч-что?

Он смотрел в сторону.

— Не хочу, чтобы ты думала, что дело в тебе. Только поэтому говорю.

— Герман…

Что сказать дальше, я не знала. Рудницкий, как обычно все понимая, просто кивнул.

— Ты пришла, чтобы поговорить, верно? — спросил он, переведя взгляд на меня.

— Да. Хотела все объяснить и извиниться.

— Тебе не за что извиняться, Алекс.

— Нет, есть! — излишне эмоционально заявила я. Лицо Германа на секунду выказало удивление. — Я знаю, что ты скажешь. Свое любимое про то, что ты чертов монстр. Потом, возможно, скажешь тоже самое, что сказал твой друг – для человеческой психики это адекватная реакция. Но это все полнейшая фигня, ясно?

Приподняв брови, Волчонок быстро заморгал. Его смиренное спокойствие развеялось, уступив место некоторому заинтересованному непониманию.

— Ну… если честно, то не особо ясно.

— Хорошо, допустим, действительно любой человек бы испугался, увидев вас. Потому что вы, блин, не похожи на собачек, которых мы видим каждый день. Но, — я вздохнула и подняла руки, показав ладони и чуть разведя их в стороны, — в случае со мной, это не должно было сработать. Во-первых, я знала о вашем существовании и не должна была быть шокирована. К тому же, кто вообще сказал, что вы – монстры? Медведи, обычные волки или тигры какие-нибудь – не монстры вообще ни разу, а вы тогда почему? Потому что люди о вас не знают и, увидев, испугались бы?

Герман внимательно меня слушал и будто бы даже с ноткой интриги во взгляде. Отвечать на вопросы он не стал, просто ожидал продолжения моей речи.

— А, во-вторых, как бы ты не выглядел в своей волчьей ипостаси, я просто не имела права хоть на мгновение тебя испугаться! — воскликнула я, глядя в его глаза. — Понимаешь? Просто не имела права… ведь это ты. А ты… — глаза опустились вниз, от волнения пальцы самопроизвольно начали рвать траву, — в общем, я… Ты стал слишком дорог мне. Ты самый лучший, самый замечательный и хороший человек из всех, кого я знаю. Может быть, вообще из всех существующих. И я… — как же сложно давалось признание, — ты даже не представляешь, сколько в моем сердце нежности и тепла к тебе. Увидев тебя или подумав о тебе, я начинаю сгорать от желания коснуться тебя, очутиться в твоих успокаивающих объятиях и, как ты уже понял… — голос стал значительно тише, — поцеловать. Герман… я тоже тебя хочу.

Внезапно мои глаза округлились, и я уставилась на Германа.

— Ой. Не в том смысле хочу! — я замахала руками. — Я имею в виду…

— Я понял, — улыбнувшись, ответил Волчонок. — Не волнуйся.

— Хотя и в том, возможно, тоже, — это было произнесено почти беззвучно и с опущенной вниз головой.

— М?

— Нет, ничего.

Герман тяжело и шумно вздохнул. Смелости посмотреть на него мне не хватало.

— Знаешь, Алекси, при иных обстоятельствах я был бы счастлив услышать от тебя такое. И на всё ответил бы взаимностью. Вообще на всё, — интонационно он дал понять, что все-таки расслышал ту реплику. От понимания этого к щекам прилила кровь, низ живота стало слегка тянуть. — Точнее, я и сейчас могу ответить, что тоже… влюблен в тебя, милая. Мне тоже хочется тебя обнять, поцеловать и защитить от всего мира. Хотя последнее чувство присутствует уже очень давно. Но ты знаешь, что мы не можем быть вместе. Это просто невозможно. Тебе не место в этом мире, милая. Ты видела, какой он. Добро пожаловать на мою темную сторону, кстати, — Герман иронично усмехнулся.

— Меня не заботит твоя темная сторона, Герман. Но… я понимаю, что ты не можешь. Это выбор между мной и твоей стаей, твоим миром. Я не прошу тебя сделать его в мою пользу. Я даже не хочу этого. Ты, абсолютно точно, не должен этого делать. Мы скоро расстанемся и расстанемся навсегда, я готова это принять. Все нормально.

К горлу подкатил ком, но плакать этим вечером в планы не входило. Вроде, я уже смирилась с тем, что наша с Германом история однажды закончится, и ждать этого осталось недолго, но нормальной жизни без него не представляла. Да и не верила, что смогу влюбиться в кого-то другого. Психолог бы сказал, что это все ерунда, что точно смогу, как только все поуляжется, но пока веры в это не было. Слишком уж особенным стал для меня Герман, дважды за жизнь такие не встречаются.

— Не ходи больше одна через лес ночью, пожалуйста, — попросил Волчонок, глядя на чащу. — Только со мной или Александром. Все-таки зверей разных здесь много ночами бродит.

— Почему именно с Александром? — нахмурилась я. — Что насчет остальных? Я с Ликой подружилась, например.

— Конечно, ты можешь ходить куда захочешь и с кем захочешь, я не могу и не стану тебе приказывать… Но… лично я твою безопасность могу доверить только Сандру. В нем я уверен, как в себе.

— Он очень хороший парень. Замечательный. Не удивительно, что вы дружите.

Герман вопросительно приподнял брови.

— Ну… ты такой же, — пояснила я. — Было бы странно, если бы два самых классных волка из стаи не дружили бы. Хотя всякое бывает.

С шумом втянув в легкие воздух, Волчонок медленно его выдохнул и опустил голову. Одна его рука лежала на согнутом колене, другой он стал водить по траве, будто поглаживая ее. От холода и влажности меня уже здорово потрясывало, но я старалась не подавать виду. Не хотела уходить.

— Ты же видела, какой я, Алекс, — произнес Герман с глубокой печалью в голосе. — Ты вовсе не зря меня испугалась. Я не только выгляжу, как монстр, я и вещи соответствующие делаю. Людям и правда лучше держаться от нас подальше, это небезопасно. Даже желая защитить, я тебя поранил.

— Это же была случайность, — я подползла к нему поближе и, опустившись рядом на колени, накрыла его руку своей. От соприкосновений с холодной мокрой травой, даже несмотря на горячую кровь, пальцы Волчонка были холодными. — Чтобы кого-то нечаянно поранить, не надо быть вервольфом. В моем детстве мама случайно опрокинула кружку с кипятком, и он попал мне на ноги. Я один раз наступила Ночи на хвостик. Отец на даче своему другу бровь рассек. Всякое бывает, подумаешь, царапины.

Рудницкий зло ухмыльнулся, вытащив свою руку из под моей.

— Ага, царапины. Я тебе кожу до мяса когтями рассек, еще немного, и зашивать бы пришлось. И это при том, что просто хотел схватить и направить, чтобы ты в школу побежала, а не еще куда-то. Представляешь, что было бы, если бы с силой тебя ударил? — глаза Германа горели нехорошим светом. Стало немного не по себе, как бывало всегда, когда он злился.

— Ты бы так не сделал, я знаю, — сохраняя голос спокойным, ответила я.

— Ты не можешь быть уверена. Думаешь, я первый такой особенный, кто с человеком связался? — недобро посмеявшись, Рудницкий покачал головой. — Нет, совсем нет. Но финал у этих историй всегда один был. Человек погибал. Либо от клыков кого-то из своей стаи, либо от клыков кого-то из чужих, либо от вампиров. А у нас, когда я еще щенком был, один вервольф свою любовницу убил. Она человеком была. Разозлился сильно на нее и убил случайно.

Почему-то меня не взволновала эта история. Страшно не стало. Может, конечно, безоговорочная вера Герману ослепила, лишив сознание остатков способности здраво мыслить, но я была уверена в Волчонке и в том, что он меня никогда не тронет. Да и другим в обиду не даст.

— Можно подумать, среди людей таких историй нет… Постоянно в тру-крайме встречаются истории, как муж зарезал жену из-за ревности, как парень в порыве ярости ударил девушку, и та умерла. Не нужно быть оборотнем для этого.

Этот довод Германа не успокоил, а лишь сильнее разозлил.

— Есть разница, Алекс! — агрессивно воскликнул он. — Обычные нормальные люди так не поступают. Только сумасшедшие. Не любой человек способен на убийство другого человека. Но в случае с вервольфами – любой. У многих стай человечина – главное блюдо. Далеко не все питаются только животными и картошечкой, как мы, Алекс. Каждый вервольф может убить человека, это не противоречит нашей природе.

Я поникла. Парировать было нечем, контраргументов не осталось. Максимум, что могла сделать, это, как влюбленная дурочка, повторять наивное “ты точно не такой” и “ты точно так никогда не сделаешь”. Самое забавное, что я правда так считала. Хотя в человеческом мире такое мышление по отношению к опасным людям всегда приводит к трагедии. Однажды “не такой” все-таки оказывается “таким”. Но насчет вервольфов так однозначно сказать не получалось, их природу я не знала, а в человеческом обличье Герман ни одним красным флагом не обладал. Такого порядочного и положительного мужчину у многих и за всю жизнь встретить не получается.

— Ты говорил, что уже убивал людей. Расскажи мне. Пожалуйста, — шепотом попросила я. — Что имела в виду Фрейя, когда сказала, что всем понятно, почему ты меня опекаешь?

Рудницкий долго молчал, не решаясь начать, но спустя некоторое время вздохнул и все же заговорил:

— Когда это произошло, я был еще довольно молод. Неподалеку поселился клан вампиров, и у нас с ним возникли серьезные проблемы. Они слишком грязно охотились, чем рисковали привлечь внимание людей не только к себе, но и к нам. А самое главное, из-за чего было принято решение избавиться от них, они убили двух наших щенят. Пятнадцатилетних мальчика и девочку. Когда мы пришли… — он замолчал, глядя в даль. Физически Герман сидел здесь, рядом со мной, но его душа и его разум сейчас находили в том роковом дне. Я терпеливо ждала продолжения истории. — Мы начали убивать всех вампиров. Каждого, без разбора, — продолжил свой рассказ Герман. — В том числе, и я. Я рвал клыками, протыкал когтями, отрывал головы всем, кто попадался на пути. В какой-то момент мы с Петшей вломились в сарай, где пряталось еще несколько молодых упырей. Новообращенных. Страх смерти оказался для них сильнее желания убивать волков. Среди всех была рыжеволосая девушка, думаю, младше тебя. И я… — он рвано вздохнул, — я чувствовал ее запах, я видел румянец на ее щеках, безумный страх в ее глазах. И все равно убил. Сначала новообращенного, затем подскочил к ней и всего одним ударом убил ее. Для человека достаточно одного удара.

Лицо Германа стало каменным. Знакомое выражение, которое видела уже несколько раз и которое пугало сильнее гнева, потому что вызывало у меня чувство безнадежности и паники. Он ушел в себя, отгородился ото всех и выключил эмоции. Как возвращать Волчонка к жизни в такие моменты до сих пор было неясно. Придвинувшись еще ближе, касаясь мускулистого бедра своим, я обхватила локоть Германа обеими руками и постаралась заглянуть в его глаза, но те упорно смотрели вниз.

— Милый, это тоже случайность. Трагическая, но случайность. Ты был поглощен битвой с вампирами, а та девушка просто попалась под руку.

— Ты не понимаешь, Алекс, — покачал он головой, — вся моя вторая сторона полностью состоит из непроглядной тьмы.

— Даже самая непроглядная тьма может развеяться от одной маленькой свечки, — сказала я, сильнее сжав его руку. — А в тебе света много, я это вижу. Обе твои стороны – это ты. И твоего света хватит, чтобы не дать темной стороне сделать тебя чудовищем.

— Алекс… во мне есть потребность убивать. Это не выключить, от этого не сбежать. Даже в человеческое общество.

— Потребность убивать людей?

— Нет, — вздрогнул Герман. — Не людей, конечно. Я, вообще-то, не маньяк.

Показалось, его этот вопрос обидел. Но дело было не во мне, а в его личных переживаниях. Герман знал, что я не считала его маньяком, просто в глубине души он боялся им оказаться. Не было смысла оправдываться и просить прощения, вместо этого я переместила ладонь на его плечо и стала нежно поглаживать.

— У меня есть потребность иногда питаться живой пищей, понимаешь? Не магазинными замороженными кусками мертвых животных, а настоящей дичью, — безэмоциональным голосом стал объяснять Рудницкий. — Есть потребность в охоте. Потребность в убийстве лося собственными клыками, потребность чувствовать, как еще бьется его пульс, когда я уже пью его горячую кровь. Потребность есть свежее, естественно теплое мясо. Отрывать его от туши зубами и проглатывать. Я могу долго быть человеком, долго жить среди вас и есть вашу еду, вплоть до лапши быстрого приготовления и мороженого. Но иногда мне нужно быть собой настоящим. Отключить природу нельзя.

Это не было новостью. Мне была понятна природа Германа и известно о необходимости охотиться. Это все еще не делало его монстром. Просто двойственность натуры, точнее, звериная часть иногда давала о себе знать. Волки убивают лосей, лисы убивают зайцев, львы убивают антилоп и съедают их. Гораздо больше негатива у меня вызывали обычные охотники, которые могут купить мясо в магазине, но вместо этого едут в лес и ради развлечения убивают животных. Как убийство может быть развлечением? Как смерть может веселить? Но для оборотней убийства этих же лосей – необходимость, это можно принять.

— Не вижу ничего ужасного в этом, — коротко ответила я.

— А в том, что я абсолютно спокойно убиваю вампиров, которые, по сути, тоже разумный вид? Убийство вампиров отличается от убийства людей?

— Ну… у вас же всегда так было. Для вас это, вроде как, нормально.

Тут у меня сформированной точки зрения и правда не было. Никогда прежде не задумывалась на эту тему.

— Когда сегодня на нас, то есть, на вас напали вампиры, ты первым делом стал спасать меня. Почему? — спросила я. — Из-за чувства вины перед той убитой тобою девушкой?

Герман резко поднял на меня удивленно-возмущенные глаза и громко и четко ответил:

— Нет.

— Ладно… — я немного растерялась.

— Я спасал тебя, потому что хотел спасти тебя. Потому что в тот момент важнее всего было спасти тебя, Алекс.

— Так твоя забота обо мне не связана с искуплением старых грехов?

— Нет.

— Но Фрейя же сказала…

— Не надо слушать, что говорит Фрейя, ясно? — перебил меня Герман.

— Но ты и сам как-то раз на это намекал, — неуверенно напомнила я. — Точнее, почти прямым текстом сказал, что иногда доброта и забота – это попытки искупить прошлые грехи.

— Значит, меня тоже не надо слушать. Слушай, Алекс… — он запнулся.

Я не удержалась от короткого смешка. На секунду на лице Волчонка тоже появилась тень улыбки.

— Так слушать или не слушать, милый?

Черт. Вот это неуместное “милый” вырвалось само собой, я не хотела это произносить. Но вид его очаровательной улыбки, пусть и мимолетной, на секунду лишил самоконтроля. К счастью, Герман не придал этому значения.

— Не знаю, как хочешь. И я не знаю, почему изначально решил тебе помочь, но сейчас желание защитить и позаботиться исходит исключительно из отношения к тебе. Не обесценивай свою значимость.

Стало очень приятно и вместе с тем очень тоскливо. Неописуемо приятно слышать, что ты для кого-то значим и ценен, в особенности, когда ты значим и ценен для того, к кому сам так относишься. Но как же больно и до безумия обидно, когда в чувствах есть взаимность, а обстоятельства не дают возможности быть вместе.

— Хорошо, не буду обесценивать, — прошептала я. Ненадолго возникла пауза, во время которой мысли вернулись к событиям сегодняшнего дня. — Герман, как ты после произошедшего сегодня? Ты в норме?

— Да, — коротко ответил он.

— Что насчет погибших? Среди них был кто-то… близкий для тебя?

— В стае нет чужих, Алекс. Мы все – семья. Мы все должны друг друга защищать, но сегодня не справились, и семеро погибли. Мы все, и я в частности, перед ними ужасно виноваты. Но, если ты спрашиваешь об особой духовной связи, то нет. Мои друзья и близкая семья живы.

— Мне очень жаль, что кто-то погиб. Правда.

Одна моя рука продолжала лежать на плече Германа, другая – на локте. Волчонок заглянул мне в глаза. Расстояние между нашими лицами было слишком маленьким.

— Спасибо, — тихо ответил он.

И отвернулся, разрушив возникшее напряжение. Оно и к лучшему.

— Завтра в полночь будет ритуал захоронения, — добавил Рудницкий. — Лучше не приходи на него, не всем это понравится.

— Хорошо. Конечно.

Скрывать дрожание от холода становилось все сложнее, а сидение на ледяной земле ситуацию совершенно не улучшало. Естественно, Герман это заметил.

— Ты замерзла? — немного взволнованно спросил он.

— Прохладно, но ничего страшного, — поспешила ответить я, мысленно молясь, чтобы он не сказал, что пора идти домой.

— У меня нет ничего. Могу только футболку дать, чтобы под кофту надела.

— Нет-нет, не нужно. Все нормально.

Волчонок внимательно на меня посмотрел.

— Ты дрожишь, Алекс. Пойдем домой, — сказал он, начиная вставать.

Вцепившись в его руку, я не дала ему это сделать.

— Нет, стой. Мне не настолько холодно, чтобы уйти.

— В любом случае, уже пора.

— А ты сам хочешь?

Герман поджал губы и отрицательно помотал головой.

— Тогда давай еще немного посидим. Пожалуйста, — попросила я.

— Ладно, — вздохнул он, — но как нам тебя согреть?

Сердце застучало быстрее. Была одна идея, но озвучивать ее точно не стоило. Это же неправильно. Вот только я уже давно перестала слушать мозг и наивно доверилась глупому сердцу.

— Ты можешь меня обнять, — чуть слышно произнесла я, опустив взгляд. — Ты теплый.

— Хочешь, чтобы я тебя обнял? — почти шепотом отозвался Герман. Какой же бессмысленный он задал вопрос, знал ведь ответ. Но все равно пришлось кивнуть. — Алекси, мы оба знаем…

— Что это неправильно, что так нельзя, — со вздохом закончила я.

— Но хуже уже не будет, — продолжил он. — Пойдем, — Герман взял меня за запястье и встал на ноги. Схватив лежащий рядом фонарь, я поднялась следом за ним.

— Куда?

— К дереву, спина устала.

Мы вдвоем подошли к ближайшей высокой сосне, росшей на самой кромке леса. Волчонок опустился на землю, прислонившись к стволу, и, чуть раздвинув ноги, развел руки в стороны. От понимая, что происходит, в животе запорхали бабочки. Я села между его колен и аккуратно, очень медленно, опустила голову на широкую мускулистую грудь. Та вздымалась слишком часто. Герман обнял меня, и мое сердце застучало с утроенной скоростью. В объятиях Волчонка моментально стало тепло и спокойно, все проблемы и переживания в этот момент будто перестали существовать. Начало клонить в сон.

— Герман? — тихо позвала я, прикрыв глаза.

— М? — отозвался он.

— Могу еще кое-что спросить на тему вампиров?

Герман поглаживал большим пальцем мою руку, и от этого мысли в голове путались, не получалось сосредоточиться на чем-то еще, кроме этих нежных поглаживаний. Бабочки в животе сходили с ума.

— Спроси. У нас все равно вечер откровений.

— То, что произошло сегодня, как-то связано с Алеком, который напал на меня и Тео?

— Да.

— А с… теми вампирами, которых убила ваша стая?

— Да. Как ты это поняла?

— Не знаю, это было просто предположение. Или интуиция.

Как же хотелось повернуться на живот, положить руки на грудь Волчонка и коснуться губами сначала его шеи, а затем и губ. Он был так близко, обнимал меня, но исполнить простое желание все равно было невозможно.

— В том клане остались выжившие. В их числе, этот кровосос. Алек. А вот его любимую девушку я убил.

От осознания смысла слов Германа глаза широко распахнулись. Получается, Алек напал на меня не случайно? Даже если бы не шла в тот день от метро пешком, он бы все равно нашел меня и отомстил Волчонку? Но это оказался не конец истории, Герман продолжил:

— Он обратил ее в вампира за несколько дней до этого, насколько мне известно.

— Что? — я аж вскочила и, развернувшись, уставилась на Рудницкого. — Она была человеком? Алек влюбился в человека и обратил ее?

— Да.

Герман уложил меня обратно в свои объятия.

— Он тебе мстит, получается? Он приходил сегодня?

— Там все сложнее. Алек будет мстить мне за любимую, наверняка попытается убить тебя на моих глазах. Я этого не допущу, не беспокойся, — тут же поспешно серьезным тоном добавил Волчонок. — Но за местью всей стае стоят другие вампиры, покруче него. Скорее всего, сегодня была пробная вылазка, чтобы прощупать почву. Наверняка кто-то наблюдал за происходящим и после слил все им. Алек знает, что мы его ищем, и пока прячется. Ужасно звучит, но повезло, что он попытался убить еще и Тео, иначе стая бы не стала заниматься этими поисками. Даже если бы я очень попросил.

Сонливость полностью рассеялась, уснуть теперь не получилось бы даже при желании. Внутри тела, где-то в районе солнечного сплетения, начал образовываться липкий комок тревоги, по коже пробежал холодок. То, что рассказал Герман, звучало очень пугающе. Вампиры хотели убить стаю. Германа, Александра, Сагу, Лику с Олей и Викторией. Дечебаля. Всех деток. Ту женщину, которая угостила меня яблоком. И не было никаких гарантий, что у этих обозленных и не менее сильных существ не получится осуществить свое желание. Если при пробной вылазке, как ее назвал Волчонок, погибло семь вервольфов, что же будет при более масштабной битве?

Герман вытащил меня из этих мыслей, погладив по обоим плечам, после чего обнял крепче.

— Ты слишком напряглась. Не переживай, все нормально будет, — уверенно произнес он. Но звучало это не как то, в чем он уверен, а как обычное ободрение.

— А если у них получится? — спросила я. Страх постепенно сковывал ледяными стяжками все тело. — Что если придет много вампиров, и они убьют вас? Убьют тебя?

— Милая, успокойся, ничего такого не будет. Лиулфр и Инголфр занимаются этим вопросом. Войны с упырями они не допустят.

— Почему ты в этом уверен? У них есть какой-то план? А если упыри придут раньше, чем вернутся Лиулфр и Инголфр?

Герман вздохнул. Легко приподняв меня за торс и немного развернув, он посмотрел в мои глаза. Взгляд был серьезным.

— Алексия, ничего страшного не случится. Я тебе обещаю. План действительно есть. И никто раньше времени не нападет. И ты, и Александр, и все остальные в безопасности, — внушительно и уверенно произнес Рудницкий, не разрывая зрительного контакта.

— И ты тоже? Пообещай, что с тобой ничего не случится.

— Обещаю. У нас очень мудрый Альфа. Я ему доверяю. А ты просто поверь мне.

— Я тебе верю, — прошептала я.

— Вот и замечательно, — тоже шепотом ответил Волчонок.

Мои глаза снова соскользнули на его губы. Герман знал, чего я хочу. Я знала, что это желание взаимно. Но… законы стаи сильнее желаний, увы. Полностью развернувшись, я легла животом на торс Волчонка, обвив его руками, и удобно облокотила голову на ключицы. Две теплые ладони опустились на спину. Веки снова потяжелели и, как бы я не пыталась бороться со сном, стали закрываться. Со своей постоянно повышенной температурой тела, Герман и правда был, как большая мускулистая грелка.

— Можешь снова погладить меня по волосам, пожалуйста? — еле слышно попросила я, сама не веря, что осмелилась сказать это вслух.

Ничего не отвечая, Герман переместил одну руку к моей голове и запутал пальцы в распущенных локонах. Его грудь поднялась особенно высоко, затем медленно опустилась.

— Почему Алек хочет отомстить с помощью меня, а не Фрейи? — из-за сильного желания спать говорить удавалось с трудом.

— Потому что ему плевать на статус, он хочет ответить тем же. Алек бы уже давно хотя бы попытался убить Фрейю, но откуда-то ему известно, что я к ней ничего не чувствую. Когда появилась ты, он получил то, что ему было нужно. И в тот день он не убил тебя лишь потому, что я бы не увидел этого представления.

Герман снова сказал о том, что чувствует ко мне что-то. От этих слов внутри будто распустились прекрасные цветы. Тепло скопилось в груди и животе, а затем разлилось по всему телу. Даже несмотря на невозможность стать парой, было просто до безумия приятно услышать о том, что Волчонок ко мне небезразличен. Это ощущается светлым волшебством, когда к тебе есть чувства у того, в кого ты сама влюблена.

Плевать, что у нас не было будущего. Мне все равно повезло больше многих, потому что я испытала настоящую влюбленность к самому замечательному человеку в мире, и это оказалось взаимно.

— Милая, не засыпай, нам скоро надо будет идти, — тихонечко произнес Герман, перебирая мои волосы.

— Пожалуйста, еще пару минут. Я всю жизнь этого момента ждала. Лучшее чувство на земле, — с трудом промычала я, потому что сон захватил уже почти полностью. Перед закрытыми веками замелькали разноцветные образы.

***

Казалось, я только-только провалилась в сон, как тихий бархатный голос меня разбудил:

— Алекси, нам пора возвращаться. Просыпайся, милая.

Веки разомкнулись с титаническим трудом. Медленно я отлипла от Германа и, сев на колени, потерла глаза. Тело тут же начало трясти от холода. Поднявшись, Волчонок подал мне руку, помогая тоже встать. Глаза казались сухими, и держать их открытыми было очень сложно. Чтобы как-то согреться, я съёжилась и обхватила себя руками, но потом вспомнила про лежащий на земле фонарь и потянулась за ним.

— Холодно? — со вздохом спросил Герман.

— Н-нет, нормально, — слукавила я, изо всех сил стараясь прийти в себя и взбодриться.

Но уже в следующее мгновение земля ушла из-под ног, а плечо, бок и правое бедро коснулись чего-то очень теплого. Я инстинктивно обхватила Волчонка за шею.

— Что ты делаешь? — наконец до сонного мозга дошло осознание, что меня взяли на руки.

— Несу тебя домой, — дал очевидный ответ Герман. — Сама ты явно не дойдешь.

Полностью расслабившись в сильных руках, я уткнулась головой в его плечо и снова прикрыла глаза.

Глава 38

Неуверенная в правильности своих намерений, я неспешно шла по деревне к Лике. Вроде, отчасти понимала, что то, что собираюсь сделать, можно приравнять к предательству подруги, но, с другой стороны, это же обычный разговор, моя цель – ответы на вопросы, и не более.

Погода сегодня стояла приятная. Солнышко хоть и скрывалось время от времени за большими тяжелыми облаками, но все-таки не пряталось слишком долго, вот только ветер был холодный и довольно сильный. Запахнув кофту поплотней после одного из его порывов, я скрестила руки на груди. Глаза, перескакивая от одного вервольфа в людском обличье к другому, упорно искали Германа. При этом, если бы мы с ним действительно сейчас столкнулись, я бы сгорела от стыда. Что, блин, на меня нашло прошлой ночью? Страх и стресс оголили душу, и наружу выскочило все, что так долго хотелось прятать внутри? Особенно неловко было не столько от признаний в романтических чувствах, что, в принципе, мило и безобидно, даже по-своему наивно, отчего может казаться взрослому самореализованному мужчине трогательным, сколько от случайно выскочившей фразы после него. Вот зачем мне нужно было упомянуть, что хочу я его во всех смыслах?

У одного из домов на ступеньках крыльца сидел мужчина и задумчиво смотрел вдаль. Часть его щеки отсутствовала, обнажив человеческие зубы. Бедолага. Сложно с такой травмой нормально пить и есть, а в человеческом обществе, если он там бывал, еще и коситься наверняка стали бы. Да и болело небось безумно. Как он вообще не погиб без нормальной врачебной помощи? Впрочем, у вервольфов здоровье-то покрепче, чем у нас, у людей. Почувствовав, что на него смотрят, мужчина обернулся. Наши взгляды на мгновение пересеклись, и я поспешила отвернуться обратно на дорожку.

Германом пока и не пахло. Как в прямом, так и в переносном смысле. От вспыхнувшей картинки с воспоминаниями, как всего несколько часов назад я лежала на его широкой, горячей груди и вдыхала хвойный аромат, внутри все сжалось. Герман сказал, что влюблен в меня. Даже несмотря на то, что весь вчерашний разговор, от и до, с учетом малейших деталей, был прокручен в голове уже тысячу раз, как минимум, до сих пор не верилось, что это правда. Конечно, Волчонок неоднократно демонстрировал свое хорошее отношение и нежность ко мне, но чтобы прямо влюбленность… Это сильно. Я раз за разом вызывала воспоминание, в котором Герман произносит эту фразу, и каждый раз сердечко ёкало, а бабочки в животе начинали бешеный хоровод. Его теплый, уютный, нежный взгляд, под которым везде чувствуешь себя дома, тихий и глубокий голос, чуть заметные сменяющие друг друга эмоции в лице и эта фраза: “Я и сейчас могу ответить, что тоже… влюблен в тебя, милая. Мне тоже хочется тебя обнять, поцеловать и защитить от всего мира”. Боже. Боже, боже, боже.

От переполняющих чувств я прикусила губу и шумно вздохнула.

“И на всё ответил бы взаимностью. Вообще на всё”, — от образов, которые возникали в голове, стоило вспомнить эти его слова, низ живота начинало приятно тянуть. Но даже несмотря на то, что Герман, вроде как, ответил взаимностью и на мое не самое приличное желание, чувство неловкости не снижалось. Как ему теперь в глаза смотреть?

Хотя, на самом деле, я бы с удовольствием сейчас посмотрела в его глаза, с удовольствием бы снова оказалась с ним вдвоем, один на один, и, если надо, повторила бы все, абсолютно все, и даже больше, начиная от возвышенных чувств, заканчивая животными желаниями.

Но… а действительное ли это желание было именно животным? Рудницкий привлекал меня во всех существующих смыслах и в самой большой степени, даже объятия и поцелуи не смогли бы дать того самого максимального соприкосновения, которого так хотелось. Не было животной потребности в получении удовольствия, было всего лишь желание самого тесного из возможных физического контакта.

— Да и вообще, я взрослая девушка, а он крайне привлекательный мужчина, я могу желать, чего гормонам вздумается, — беззвучно проворчала я себе под нос. Можно подумать, кто-то спорил… Перед кем я вообще оправдывалась? Перед своим ангельским альтер-эго? Никогда я ангелом не была, бред какой-то.

Угораздило же так влюбиться. Нашла, блин, в кого. В оборотня! У нас даже малейшего шанса на совместное будущее не было. Наверное. Просто… разве… если два человека влюблены друг в друга, неужели нет ни одной лазейки для их совместного счастья и всего такого? Если два человека, то, наверное, есть. А что насчет девушки и монстра?

Я снова с шумом вздохнула, злясь непонятно на что.

Крайне бесило наличие подобных мыслей в безмозглой тыкве, расположенной на моей шее, ведь Волчонок несколько раз повторял, что, нет, у нас ничего быть не может. Неужели он бы не нашел ту самую лазейку, если бы она была? Тут два варианта: либо ее все-таки не было, либо его чувства были не настолько сильны, чтобы ее искать. Но взаимное признание все равно не давало покоя. Оно пробудило глупую надежду. И теперь я стояла напротив дома Бэсеску, не решаясь зайти.

Вот бы снова превратиться в бесчувственный камень, так ведь намного легче. Правда, жизнь тогда скучнее, преснее и абсолютно серая. Чувство влюбленности прекрасно и возвышенно, просто иногда бывает неуместно и приносит боль, к сожалению. Что хуже: серая жизнь или периодическая боль, как плата за яркие краски? Раньше бы сказала, что второе хуже. Теперь же… видимо, первое.

Во дворе соседей Лики детвора играла в незнакомую мне игру с мячом и маленьким обручем. Понаблюдав за малышней пару минут, я так и не поняла правила, но, судя по непрекращающемуся смеху и озорным азартным вскрикам, игра была веселой. На широких деревянных перилах крыльца, поглядывая на детишек и слегка подергивая хвостиком, сидел кот Василь. Радовало, что он был в порядке. А вот Луми я так и не навестила, почему-то не решалась к ней пойти, хоть и скучала по малышке.

Помявшись еще немного, я все-таки поднялась к двери Лики и трижды в нее постучала. Было бы здорово вечерком навестить Сандра, узнать, как очаровательный голубоглазый романтик себя чувствует, но уж очень не хотелось снова нарваться на его папу. Варгенссон старший явно меня не жаловал, а я испытывала перед ним такое же смятение и страх, как и перед Аластором Рудницким. Два сапога – пара. Хотя, вообще-то, отец Шведа казался поприятней и помягче.

Лика открыла дверь только спустя пару минут.

— О, привет, залетай, — довольно жизнерадостно произнесла девушка. Кажется, она тоже не слишком горевала из-за погибших вчера вервольфов.

Вчера. Жуткая битва, разговор с Сандром и разговор с Германом были всего лишь вчера вечером. По ощущениям между каждым этим эпизодом проходило, как минимум, по неделе. До безумия длинный и насыщенный день выдался.

“За то, что так сильно тебя желаю”, — внезапно всплыла в голове еще одна из особенно будоражащих вчерашних фраз Волчонка. Я рвано вздохнула и, насильно прогоняя все ненужные мысли, зашла в дом Бэсеску.

— Я тут готовлю, не поможешь мне? — спросила Лика.

— Помогу, конечно, — сразу же согласилась я. — Только расскажи, что делать. И не одолжишь резинку для волос, пожалуйста?

— Да, сейчас.

Девушка убежала в комнату, а я тем временем вымыла руки, хоть те и были чистыми.

На кухне стояла духота, даже приоткрытое окно не спасало ситуацию. В кастрюлях и сковородках на всех четырех конфорках газовой плиты что-то бурлило и шкварчало, в воздухе смешалось сразу несколько запахов – жареный лук, тушеное мясо и что-то сладковатое.

— Вот, держи, — заскочив на кухню, Лика протянула мне широкую тканевую резинку. Поблагодарив, я быстренько стянула волосы в конский хвост. — Фух, забегалась я сегодня. Вечер еще не наступил, а уже устала, — подойдя к плите, она начала интенсивно мешать содержимое одной из двух сковородок.

— Чем тебе помочь? Что еще надо сделать?

— Так… — опираясь одной рукой о тумбу рядом с плитой, Бэсеску задумчиво окинула взглядом просторную кухню. Если дома Сандра и Германа выглядели, как типичные дома из поселков и садовых товариществ, находящихся близ больших городов, где обеспеченные люди жили круглогодично, то дом семьи Лики напоминал хороший, добротный дачно-деревенский вариант. Но в этом был особый уют. — Смотри, есть несколько заданий на выбор: чистить картошку, резать овощи или резать мясо?

— Выбираю картошку и овощи, — отозвалась я. Лишний раз контактировать с мясом не хотелось.

— Отлично. Картошка, вон, в мешке. Нож в ящике.

— Поняла.

Высыпав в раковину то количество картофеля, которое сказала Лика, я начала аккуратно счищать его шкурку острым ножом. Дома я это делала специальной овощечисткой, и обращаться с ножом в таком деле нормально не умела.

— Слушай, Лик, не знаю, стоит затрагивать эту тему или нет, но… как ты после вчерашнего?

— Все окей, — совершенно спокойно ответила девушка, склонившись над мясом с другой стороны от плиты. Жар от конфорок заставлял мою левую часть лица пылать. — Жива, и даже обошлось без ран.

— Ты тоже дралась с вампирами?

— М, нет. Почти нет. Так, помогла одному из наших только. Я готова встать на защиту стаи от упырей, если понадобится, но в небольших стычках обычно не участвую. Это не моя роль. Я амулеты делаю. Дерутся защитники и охотники.

— Семь погибших волков – это небольшая стычка? — повернулась я к Бэсеску, слегка нахмурившись. Прозвучало резковато, но на самом деле это было лишь удивление. Если в стае около пятидесяти волков, и это с учетом детей, то семеро погибших – это одна седьмая часть стаи, получается. Многовато.

— Зато упыри – все, до единого, — с животным блеском в глазах и звериной ухмылкой отозвалась девушка.

Сложно было поверить, что эта милая симпатичная девушка, пусть и с крепким подтянутым телом, тоже обращалась в волкоподобного монстра, как и вся стая. Поверить сложно, но представить все-таки получалось.

— Твои родители целы?

— Да.

— Хорошо.

На некоторое время мы замолчали, увлеченная каждая своим делом, но в моей голове все крутились фразы, с одной из которых я планировала начать нужный мне разговор.

“Прости, Лика. Мне не хочется поступать с тобой плохо, правда”, — слегка вздохнув, мысленно обратилась я к девушке.

Да, конечно, можно было бы задать волнующие вопросы Саге или даже Сандру, но они бы сразу поняли, в чем дело, и что я задумала. Такой расклад меня не устраивал. Но начать я решила все же с другого.

— Лик, ты мне в прошлый раз… в общем, мы как-то с тобой обсуждали тему личной жизни. Не хочу лезть не в свое дело, но можно я спрошу кое-что? Не захочешь – не будем это обсуждать.

Волчица бросила на меня озадаченный взгляд из-под нахмуренных бровей.

— Спроси… — несколько растерянно отозвалась она, словно ожидая чего-то нехорошего.

А зря. Пока зря. Я всего навсего решила попробовать убить одним выстрелов двух зайцев, то есть, решить одну проблему двух крайне симпатичных мне людей. Точнее, вервольфов.

— Раз уж Герман женат, может, тебе присмотреться к Александру? Мне кажется, он красивый, умный и добрый парень, — улыбнулась я, посмотрев на Бэсеску. — И, насколько знаю, в отношениях не состоит.

Лика не спешила с ответом, она продолжала сосредоточенно резать один из нескольких огромных кусков мяса, затем медленно вздохнула. Я ожидала, что сейчас девушка заявит, что никого, кроме Рудницкого, для нее не существует. Но она меня удивила:

— Ты же про Варгенссона спрашиваешь, верно?

— Конечно. — Ответила так, будто бы под описание умного и красивого подходил только Швед.

— Алексия, я расскажу тебе, но никто, слышишь, никто, — развернувшись ко мне и, машинально грозя ножом, но без намека на возможное убийство, четко и внушительно сказала Бэсеску, — и никогда не должен узнать об этом. Сейчас в курсе только двое: я и он. Александр клялся, что не скажет ни Герману, ни Петше, ни Олегу. Я Виктории тоже не говорила. Ты просто не из стаи… — она немного замялась, — тебе, наверное, можно сказать. Ты же не из наших…

Вау. У Лики и Александра была какая-то страшная тайна? Интересно, Швед действительно не поделился ею с Германом? Я слышала, что мужчины сплетничают не меньше женщин, так что в курсе даже всяких пикантных моментов могут оказываться не только лучшие подруги девушки, но и ближайшее окружение парня. Лика меня заинтриговала. Что же скрывали от всей стаи лапочка-блондинчик и новая подруга? Неужели тайный роман?

— Обещаю, что никому ничего не расскажу, — показав ладонь, заявила я. И слово свое собиралась держать.

— Лет пять назад… у нас с ним кое-что было, — неуверенно произнесла Лика, пряча глаза. — У нас так не принято, но так само собой вышло. В один момент между нами что-то вспыхнуло, но ни он, ни я не хотели вступать в серьезные отношения и делать все по правилам стаи. Это была просто влюбленность и страсть, мы не хотели пока ничего планировать и спешить, решать свою судьбу. Но под властью чувств и… желания повеселиться… вышло то, что вышло.

— Вы с ним переспали, но дальше ничего не сложилось?

Девушка дважды медленно кивнула.

— Не вижу в этом ничего предосудительного, — сказала я и пожала плечами. — Понимаю, да, у вас другие порядки и свои законы, но в том обществе, где жила я, — почему-то теперь это воспринималось прошлым отдельным от настоящего, хотя, вообще-то, период с жизнью в стае был лишь небольшим эпизодом, — это было абсолютной нормой. Правда, в некоторых человеческих культурах тоже есть традиции, похожие на ваши. В любом случае, что произошло, то произошло. А почему, если не секрет, дальше ничего не сложилось? Просто вы оказались друг для друга не теми, кто вам нужен? Или…

— Наверное. Как-то так, да. Как у вас говорят, не сошлись характерами, — усмехнулась волчица. — Да и, сказать честно, Герман не давал мне покоя. Стоило Александру и Герману оказаться вместе, о существовании Александра я забывала.

— Сандр знал об этом? — спросила я, в первую очередь подумав о том, разбила ли тогда Лика сердце Шведу или они разошлись обоюдно?

— Нет. Не знал ни тогда, ни сейчас не знает.

— Понятно.

— Алексия, серьезно, никому не говори про нас с Варгенссоном! Вообще никому! — воскликнула Бэсеску. — Иначе это будет позор и плохие речи в сторону нас обоих от всей стаи до конца наших жизней.

— Не беспокойся. Никто от меня и слова на эту тему не услышит. Никогда. Обещаю.

Было искренне жаль и эту чудесную девушку, и очаровашку-Шведа. И он, и она очень хотели любви и нормальных отношений, но, увы, не складывалось ни с другими, ни друг с другом. Одна безответно обожала того, кто в принципе не мог ответить взаимностью, другой не верил, что найдет родственную душу. Почему в жизни бывает так, что кто-то легко заводит отношения, а кто-то ищет “своего человека” долгие годы и не всегда находит?

Я и сама не сильно отличалась от Лики и Александра, если подумать. Как и Бэсеску влюбилась в того, с кем не смогу быть вместе, правда, это оказалось взаимным. И так же, как Сандр, мечтала об истинной любви, хоть и не признавалась в этом никому.

Очень сложно было все-таки решиться попытаться получить от подруги то, за чем, собственно, пришла. Понимание, что она доверяет мне, а я хочу схитрить и в каком-то смысле использовать ту личную информацию, которую она мне доверила, в своих целях, заставляло чувствовать себя тварью. Но на другой чаше весов был Волчонок.

— Слушай, Лик… — начала я, до сих пор сомневаясь в задуманном.

— М? — не ожидая подвоха, отозвалась Бэсеску.

— Насчет Германа… Могу я кое-что уточнить?

Спортивное тело волчицы моментально напряглось, словно по щелчку пальцев. Нож, которым она резала часть тушки какого-то животного, на секунду завис в воздухе, после чего все же воткнулся в розовую мягкую плоть.

— Что ты хочешь уточнить? — ее голос звучал спокойно, но с нотками настороженности.

— Насколько реально, чтобы пары вервольфов расставались и сходились с другими членами стаи? Такое возможно вообще?

Лика резко бросила на меня пытливый взгляд, отчего теперь уже я сразу же напряглась.

— А что? Почему ты это спрашиваешь?

Начала зарождаться паника. Неужели волчица о чем-то догадалась? Пришлось незаметно поглубже вдохнуть и взять себя в руки, чтобы ускоренное дыхание и сердцебиение не выдали меня с потрохами.

— Да просто раздумывала о том, что ты тогда рассказала… — с напускным равнодушием ответила я, вернувшись к чистке картошки.

— Я вроде говорила, что такое, в теории, возможно, но все же у нас так не принято. Мало кто на это пойдет. И уж точно не Герман.

— Почему ты так в этом уверена?

— Он же Рудницкий. У него такой статус, такие предки… Ему невесту подобрали такую, что остальные обзавидуются. Ты видела Фрейю? Потрясающая, воспитанная, сильная волчица. Где она со своим родом, и где я, которая браслетики делает… — нож Бэсеску грубо разрезал мясо на кусочки, с громкими ударами врезаясь в доску. Как бы ни пыталась Лика говорить спокойно, движение ярко демонстрировали все ее скрытые эмоции.

Бедная девушка… Я ее очень хорошо понимала. Как никто. Хотя, в теории, у Волчонка могли быть и другие скрытые обожательницы в стае. Мужчина-то шикарный. И почему-то ему нравилась именно я.

— А если бы у него возникли чувства к другой волчице, думаешь, все равно бы не ушел?

— Почему ты спрашиваешь? — Бэсеску внимательно на меня уставилась и, кажется, задержала дыхание. Что самое ужасное – в ее глазах замерцала надежда. В этот момент я почувствовала отвращение к самой себе. Нельзя так поступать по отношению к тем, кто тебе доверяет. — Алексия, он что-то сказал тебе обо мне?

Вот черт.

— Нет, — поспешно ответила я. Взгляд девушки тут же потух. — Прости, если дала ложную надежду. Он ничего мне о тебе не говорил.

— Нет, не думаю, что он бы ушел от Фрейи, даже если бы влюбился в другую волчицу из стаи, — вернулась к моему вопросу Лика, продолжив терзать мясо. — Уверена, что статус и наши порядки для него важнее всей этой… ерунды. К тому же, никогда не замечала, чтобы он хоть раз на других за столько лет посмотрел. Неизвестно, конечно, чем он занимался, пока среди вас жил, но люди – это несерьезно, да и Фрейе он никогда бы не изменил. Вервольфы, в отличие от людей, так не поступают.

Слова Лики вернули меня с небес, на которых я обитала со вчерашнего вечера, на жесткую реальную землю. Следовало забыть о своей гениальной идее, глупости это все.

Когда я проснулась сегодня утром, еще не разлепив глаза, почему-то стала шарить рукой по кровати в поисках Волчонка. Он проводил меня до дверей дома Саги, но даже не заходил внутрь, с чего мой неадекватный мозг решил, что он может оказать рядом? Окрыленная влюбленностью и пониманием, что она взаимна, я, наивная идиотка, поверила, что, может быть, у нас могло бы все получится, если бы я сама стала оборотнем. Наверняка существовал безопасный ритуал, просто по понятным причинам Герман мне про него не рассказал. В какой-то миг я поверила в эту идею, но теперь Лика вернула мне трезвость ума. Рудницкий не уйдет от жены. Никто не позволит мне обратиться и стать членом стаи, а если бы даже и позволили, то каждый бы потом возненавидел за то, что я решила увести из благородной семьи Германа. “Люди – это несерьезно”. Наверняка я была для Рудницкого обычным временным развлечением, и его чувства оказались вызваны лишь пресностью в отношениях с женой. И даже эти особенные взгляды, эти волшебные слова и нежные прикосновения ничего серьезного не значили. Наверняка половину из этого вообще надумала.

Теперь и мое настроение испортилось.

Нож неловко соскочил с мокрой картофелины и полоснул мне по пальцу.

— Черт, — прошипела я, глядя на выступившую кровь.

***

Решительный настрой и убежденность в ложности чувств Волчонка развеялись так же легко, как и появились. Естественно. Любая на моем месте цеплялась бы за каждую ниточку надежды на счастье и не смогла бы с легкостью отказаться от того, кто сердцу дорог, лишь из-за внешних факторов. Титанически значимых, конечно, и все же. Но дело было не только в этом.

Выйдя от Лики, когда уже начало вечереть, я решила все же заскочить к Шведу. Его отец мог думать обо мне, что угодно, к косым взглядам здесь не привыкать, а справиться о самочувствии пусть не друга, но по крайней мере небезразличного человека, хотелось. К тому же, показалось, что Сандру будто бы недоставало тепла и ласки. Возможно, я бы смогла дать ему хотя бы немножко дружеской версии этих важных для каждого вещей. У меня не было романтической симпатии к Шведу, сердечко целиком и полностью принадлежало его лучшему другу, но чисто по-человечески этот парень мне очень нравился. Неизвестно, что чувствовал сам Швед, но я ощущала некий резонанс наших душ на уровне братско-сестринского или дружеского особенно глубокого взаимопонимания. Мы друг друга толком не знали, но рядом с Сандром было легко и комфортно. Как с Катей в период нашей особенно близкой дружбы. Легче, комфортней и приятней было только с одним человеком – с Германом. Возможно, это бред юной влюбленной дурочки, но мне правда казалось, что я весь мир готова обменять на одного Германа. Если бы не врала себе и не отрицала собственные чувства, поняла бы, что стала ощущать притяжение к нему чуть ли ни с первого дня в его доме, и чем больше проходило времени, тем сильнее становилось это притяжение. Я всегда боялась влюбиться так, что потеряю голову – хотелось познать это волшебное чувство, о котором в книжках пишут, но при этом сохранив ясность сознания. Увы, не получилось. Я прыгнула в омут с головой и теперь не могла вынырнуть даже при желании.

Я шла как раз недалеко от дома Германа, когда оттуда выскочила заплаканная Оля, а следом за ней – взрослые мужчина и женщина, должно быть, родители. Признаться честно, не сразу узнала подругу Лики, с которой совсем недавно познакомилась на дне рождения Волчонка. Девушка отрезала свои длинные светлые волосы, сделав короткую стрижку. Ей новый образ шел, насколько я успела рассмотреть – она довольно быстро проскочила мимо, но выглядел непривычно. Ситуация очень напомнила историю с Викторией, которая некоторое время назад так же выбегала из дома Германа в расстроенных чувствах. Интересно, смогла ли она в итоге попасть на концерт? А Оля? Она тоже хотела получить от него поддержку или совет, как тогда Виктория?

Поравнявшись с родителями девушки я сдержанно поздоровалась, но ответа от них не удостоилась, на меня лишь бросили два недобрых взгляда. Что ж, значит, этих вервольфов можно было занести в список к тем членам стаи, кто меня недолюбливал. Ну и ладно. Меня ненавидели самой чистой ненавистью жена и отец мужчины, в которого я была влюблена, так что это – мелочи.

Герман вышел из своего дома в именно тогда, когда я почти подошла к крыльцу. Судьба, не иначе. Мы пересеклись взглядами и синхронно на мгновение замерли, каждый орган внутри моего бренного тела в этот момент сделал прыжок с переворотом. Я так и осталась стоять на месте под воздействием чар Волчонка, пока тот, не отводя от меня взгляда, медленно спускался по лестнице. Последнее время он выглядел лучше и здоровее, все-таки пребывание в родном лесу пошло ему на пользу.

— Привет, — тихонечко произнесла я, чувствуя неловкость после вчерашнего и вместе с тем уже знакомое безумное желание поцеловать Германа.

— Привет, — он сделал резкую интонационную паузу, на секунду оставив губы слегка разомкнутыми, словно собирался сказать что-то еще, но вдруг передумал. “Привет, милая”?

Прикрыв рот кулаком, я покашляла.

— Ты заболела? — на лице Волчонка отразилось беспокойство. От этого стало приятно…

— Нет-нет. Это так что-то.

— Хорошо. А то я подумал, что это ты вчера на холодной земле… насиделась…

Судя по всему, ему тоже было неловко. Или он вообще жалел? Сердце забилось быстрее из-за переполняющих меня гнева, но на жизнь, а не на Волчонка, и боли. Как и думала, его чувства и признания не были истинными, просто стало скучно жить без эмоций такого рода. Жена-то не любимая, и вместе уже давно.

Таракан в голове шепнул мерзкий вопрос, а точнее, два: “Спит ли Герман с Фрейей? Если да, то когда это было в последний раз?”. Но я постаралась не обращать внимания.

— Слушай, Герман, — сделав полшага вперед, я понизила тон голоса, хотя мы и так разговаривали довольно тихо, — если нужно, можно просто обо всем забыть. Все нормально.

Волчонок быстро пробежался взглядом по обстановке за моей спиной и, как показалось, прислушался, затем его теплые зеленые глаза с золотыми крапинками вновь устремились на меня. С напряжением я ожидала услышать “да, забудем”. Это было бы правильным ответом и логичным, мало ли, что он наговорил ночью после такого тяжелого вечера? Но в глубине души я этого ответа боялась.

— О чем забыть?

— О том, что ты сказал... вчера в начале разговора, — почти беззвучно ответила я.

— А ты хочешь?

— Если так надо. Если ты хочешь.

— Я отдаю себе отчет в том, что и кому говорю. Почему я должен этого хотеть?

Сердце ёкнуло так, что я аж сделала лишний вдох, не успев до конца выдохнуть. Лицо Германа не выражало эмоций, но взгляд… То ли это все фантазии и попытки выдать желаемое за действительное, то ли он правда смотрел на меня так, как люди смотрят на случайно найденный сундук с сокровищами, удивительное произведение искусства и беззащитного котенка на шоссе, которого хотят спасти, одновременно. Я тонула в его взгляде, даже голова начала слегка кружиться, и дело было не в волчьей магии. Лишь остатки здравого смысла останавливали от того, чтобы броситься в объятия к Волчонку. Мои глаза опустился на его шею, и я закусила губу.

— Ты ко мне шла? — уже громче спросил Герман, немного отходя назад.

— Нет, к Александру. Кстати, у Оли все в порядке?

— Семейные разборки. Пытался помочь.

— Успешно?

— Не сказал бы.

Поджав губы и сожалеюще сведя брови, я кивнула.

— Я тоже хотел к Сандру заскочить, но тогда попозже это сделаю.

— Нет-нет, лучше ты сейчас иди. Я не уверена, что все-таки зайду к нему.

— Почему? — удивленно нахмурился Волчонок.

— Его родители будут не рады, — пояснила я. — Наверное, лучше подожду, пока он начнет выходить на улицу.

— Думаю, это может быть уже сегодня. Максимум – завтра. Раны не серьезные, а на нас все быстро заживает.

— Это отлично. Ну, ладно, передай ему от меня привет, пожалуйста. А я все же вернусь к Саге, с ужином помогу.

Неловко улыбнувшись и потупив взгляд, я уже хотела было развернуться и уйти, но Герман меня остановил.

— Алекси…, — неуверенно начал он.

— Да?

— Ты когда к Лике пойдешь?

— Сегодня была. А что такое? — непонимающе спросила я, ощутив легкое напряжение.

— Ты… у меня вчера порвался твой браслет, — снова тихо произнес Волчонок, глядя мне в глаза. — Может, если еще будете их делать, ты сплетешь мне новый? Очень жаль, что так вышло.

— Если ты хочешь, то с удовольствием, — прошептала я, завороженная нежностью в его взгляде. Настолько стало приятно от этой просьбы, что аж ноги сделались ватными. Сердце забилось с бешеной скоростью.

— Хочу.

Еще пару секунд мы просто стояли, молча глядя друг на друга. Оставалось надеяться, что никто за нами во время этого нашего диалога не наблюдал. Наверняка со стороны то, чего вообще-то не должно происходить, было заметно. Обычно окружающие хорошо видят, когда между людьми есть чувства. Я не раз замечала, когда мои подруги начинали нравиться каким-нибудь парням. А на первом курсе в меня саму был влюблен одногруппник по имени Лёша, милый и скромный парнишка, но с громким смехом. Мы быстро нашли общий язык и, как мне казалось, подружились. К сожалению, Лёшка забрал документы после первого же семестра, сказав, что не хочет изучать юриспруденцию в университете, а пойдет в поварской колледж. Позже оказалось, что чуть ли не вся группа видела его отношение ко мне: одни думали, что мы встречаемся, но не афишируем это, другие же были убеждены, что парень безответно по уши влюблен. А я и не догадывалась о его чувствах…

На секунду взгляд Германа перескочил куда-то в сторону, но почти сразу вернулся ко мне.

— Как твоя спина? — обычным голосом спросил он. На красивом лице отразилось сожаление. Те царапины были всего лишь случайностью, но Волчонок до сих пор переживал из-за этого.

— Сага утром сказала, что все быстро заживает. Все хорошо.

— Не болит? — он аж брови домиком свел.

Я мягко улыбнулась и чуть было не коснулась его предплечья в успокаивающем жесте, но вовремя себя одернула. Так-то мы не на озере уединились, чтобы позволять себе подобное.

Если бы у Германа были бы чувства к его жене, я бы в жизни не полезла к этому человеку, как бы сильно не влюбилась. Как говорится, на чужом несчастье счастья не построишь. Но Рудницкий не любил Фрейю. А меня… а я ему нравилась. Так что не было ничего, что могло бы меня сдерживать от романтических порывов, кроме риска быть замеченными.

— Ничего не болит и никак меня не беспокоит, — немного слукавила я, сохраняя улыбку. Раны ныли и затягивались не так, как обычные, временами не удавалось найти удобного положения, чтобы не чувствовать боли и зуда, но Волчонку я бы и под пытками в таком не призналась – переживать же будет и себя винить. — Все в порядке. Просто забудь об этом, ладно?

По его взгляду и вздоху стало ясно, что забывать он не собирается и корить себя не перестанет. Казалось бы, монстр по природе своей, а такой чувствительный.

— Ты не общался с сестрой? Как там Ночь?

— Он в порядке. Вики пока забрала его к себе. Потом вернет, когда ты приедешь, — рассказал Герман. — Сначала Ночь понервничал, конечно, Вики говорит, все бродил, обнюхивал каждую вещь, под кроватью прятался, но сейчас уже привык. Они с молодым человеком домой приходят, кот их встречает. Ты же не против, что сестра его забрала? Он просто тоскует, если долго один остается, а Вики не всегда может заходить каждый день и надолго.

— Нет-нет, конечно же, я не против! — выпалила я. — Наоборот, спасибо ей большущее. Я перед Вики в долгу.

— Да перестань. Как можно не позаботиться о животном, которому нужна помощь?

Наверное, он с такими же мыслями полгода назад меня к себе жить позвал.

— Пора идти, — сказал Волчонок, и мимолетно коснулся пальцами моей руки. Я вздрогнула. — Увидимся.

— Герман, — вдруг вспомнила я то, что уже давно хотела спросить.

— М?

— Можно ли мне как-то посидеть у тебя на лекции на каком-нибудь уроке в школе? Очень интересно узнать что-нибудь про оборотней и вампиров. Но, наверное, мне нельзя, да?..

Сжав губы, Герман задумчиво постучал ногой по земле.

По тропинке недалеко от нас прошли двое взрослых мужчин. Они глянули в нашу сторону, ничего не сказав. Рассмотреть выражения их лиц я не успела, но показалось, что никакого яркого негатива эти вервольфы не испытывали, скорее обычное равнодушие. На секунду в голове вспыхнул образ человека без щеки, стало не по себе, и я быстро прогнала эту картинку.

— Я почти уверен, что нельзя… но… В общем, скоро вернется Лиулфр и, разумеется, нам нужно будет обсудить с ним твое пребывание здесь и все, что с этим связано. — сказал Рудницкий. — Если он разрешит тебе побывать на каких-то уроках, на истории, например, то тогда конечно.

— Хорошо, — слегка улыбнулась я.

В солнечном сплетении начало разрастаться волнение от скорой встречи с Альфой стаи. Страшно было даже представить этот разговор. Кто знает, может, первая встреча с Аластором и остальными оборотнями еще покажется мне приятным дружелюбным знакомством. Единственное, что успокаивало, это вера в Волчонка и в то, что он со всем разберется.

Больше я Германа не задерживала, и мы разошлись по разным сторонам – я зашагала обратно к Саге, а он направился к Александру.

Глава 39

— Я могу… задать вам один вопрос? — спросила я, заглянув в гостиную комнату, где за старым обеденным столом сидела Сага. Отложив в сторону большие бусы, которые она собирала из разноцветных круглых камешков, шаманка подняла на меня взгляд.

— Слушаю тебя, Алексия.

Прислонившись плечом к дверному косяку, я сложила руки на груди, чтобы не начать заламывать пальцы от волнения, как делала обычно, чем могла бы выдать излишнюю нервозность. Шаманка кивком указала на стул напротив нее, предложив сесть. Её лицо было спокойным и расслабленным, но в умудренных жизненным опытом глазах появилось что-то похожее на любопытство.

— Хотела спросить у вас… — начала я, садясь за стол. — А в стае живут только истинные оборотни, ну, урожденные? Или есть обращенные люди?

Задавать напрямую вопрос про возможность обращения человека в вервольфа было бы очень подозрительно. Зачем мне эта информация? Сага сразу бы догадалась, что я задумала, и вряд ли бы сказала правду.

— Для чего ты это спрашиваешь? — слегка сощурившись, поинтересовалась шаманка.

Я нервно сглотнула, взгляд самопроизвольно ушел в сторону, пришлось вернуть его на Сагу, чтобы не выказывать волнения. Хотя вряд ли ее можно было обмануть. Ни Лике, ни Саге, ни кому-либо еще врать совершенно не хотелось, но других вариантов пока не находилось.

Влюбленность в Германа точно однажды приведет к чему-нибудь непоправимому…

— Просто очень любопытно, — пожала я плечами. — Многие из вас людей недолюбливают, стало интересно, как вы относитесь к тем, кто хочет сменить свою… свой… Не знаю, как сказать. В общем, как вы относитесь к тем, кто становится оборотнем? Их принимают?

— Был в нашей стае такой. Обращенный. Умер в прошлой битве с вампирами, сегодня ночью похоронили, — равнодушно ответила бабушка, двигая одну из бусин кривым морщинистым пальцем. — Не распространено у нас обращение людей. Ни в нашей стае, ни в других, насколько мне известно. Да и не каждый человек его переживет, это очень сложный ритуал. Существуют, конечно, более простые, их пережить намного легче, но такой оборотень точно место в стае не получит, — рассказала она.

— Потому что с ума сойдет и будет неаккуратно убивать всех без разбора?

— Откуда знаешь? — внимательно уставились на меня карие глаза.

Про Германа на всякий случай решила не говорить.

— В интернете читала.

Простите за ложь, бабушка Сага…

— Надо же, — хмыкнула старушка, — какие вы осведомленные. — кажется, ей это очень не понравилось.

— Я читала про девушку, которая выпила из волчьего следа, стала оборотнем, потом в каждое полнолуние обращалась в волка и бесконтрольно убивала других молодых девушек. Потрошила их и съедала внутренние органы, — поделилась я. Сага покивала.

— Да, те, кто из звериного следа решат испить, обреченные. Но они не с ума сходят, они просто своего зверя не контролируют. У нас как считается – в каждом оборотне живет два духа: человеческий и звериный. У истинных оборотней в любой ипостаси оба духа находятся в согласии, поэтому мы сохраняем человеческий рассудок и в зверином обличье, и не лишаемся волчьего чутья и даров, если они есть, в человеческом, — рассказывала шаманка. — А духи тех, кто из следа выпьют или как-то иначе неправильно обратятся, этого согласия иметь не будут. Зверь всегда сильнее. Он и в людской ипостаси о себе даст знать, а в волчьей полностью контролем овладеет.

Я слушала завороженно, ловя каждое слово, прямо как и во время рассказов Германа. Существование в нашем мире других разумных существ до сих пор вызывало шок, удивление и вызывало безумный интерес. Как? Ну как такое возможно? Даже после увиденного своими глазами, это все казалось чем-то нереальным и ужасно притягательным.

— То есть, человек может стать нормальным оборотнем, у которого духи будут в согласии, только если переживет сложный ритуал? — спросила я, положив оба локтя на стол и наклонившись к шаманке. — А духи – это как души?

— У оборотней нет даже одной души, Алексия. Для нас не существует ни Рая, ни Ада. Вампиры – дети Ада, у них души есть, но они прокляты. Люди могут и туда, и туда попасть. А для оборотней места нет, — ответила Сага.

У Германа не могло не быть души. Она абсолютно точно у него была и была светлее душ большинства людей. Я это чувствовала. И ни Сага, ни кто либо другой не мог знать точно, что там на самом деле, как устроены вервольфы и что происходит с ними после завершения жизни тела. Откуда кому знать? После смерти не возвращаются, чтобы правду рассказать.

— Тот вервольф, который был обращенным человеком… почему его обратили? — мысли вернулись к недавно погибшему незнакомцу. — И как он это пережил?

— У него была сильная душа, которая смогла переродиться в духа, а наша магия смогла взрастить в нем зверя. Единицы выживают при таком ритуале. Но и абы для кого его не проводят. Необходимо иметь на это причины и заручиться поддержкой альфы, шамана и главных в стае, чтобы попробовать пройти обращение. Это очень болезненная процедура, к тому же.

— Ясно. Так кем он был? Почему ему дали добро? — не сдавалась я, хоть в первый раз Сага этот вопрос и проигнорировала.

— Его привел Альфа уже обращенным. Никому из нас не известна его история, — ровным голосом пояснила она. Было непонятно, врет шаманка или нет.

Дальше утомлять старушку я не стала, поблагодарила за интересную информацию, уточнила, не нужна ли ей какая-нибудь помощь и, получив отрицательный ответ, поднялась наверх в свою комнату.

Погода снова стояла хорошая, солнечная, но ни гулять, ни общаться с кем-либо никакого желания не имелось. Слишком уж много разных мыслей было в голове, хотелось побыть наедине с собой и либо разобрать их всех по папочкам и полочкам, либо отвлечься от всего.

Сложив на полу несколько коробочек с подаренными Волчонком красками, я поставила на них один из холстов и под небольшим углом облокотила его о кровать. Набрав воды, вооружившись кисточками и акрилом, села на пол, сложив ноги по-турецки, и уставилась на белое полотно. Идей для картины не было. Я постаралась отключить мозг и прислушаться к ощущениям. Смешала несколько цветов, закрасила фон тепло-бежевым цветом, стала намечать первые всплывшие в голове образы. Холст начал поглощать меня, все размышления ушли на задний план, сначала превратившись в фон, который никто не слушал, а потом и вовсе затихли. Рука с кисточкой цепляла краску, затем быстро скользила по полотну, опускалась в стакан с водой, снова брала краску, но уже другую, и снова начинала порхать по холсту. Я увлеклась настолько, что заметила, что вытираю кисточку после того, как сполоснула ее от прошлого цвета, о собственную футболку, только когда та стала уже неприятно мокрой. На картине к тому моменту появился мирно спящий белоснежный ягненок, а вокруг него темнели пятна, которые в скором времени должны были стать скалящимися волками, мечтающими разорвать беззащитного и невинного малыша.

Из художественного транса меня вывел резкий стук в дверь. Кто-то постучался очень часто и много раз, значит, пришел точно не Герман. Оторвавшись от своего детища, на котором красовались уже трое из шести волков с огромными клыками и безумными глазами, я повернулась в сторону входа. Шею пронзила боль. И она, и спина, и плечи просто ужасно затекли, а ноги вообще отказывались слушаться, подняться на них удалось с трудом. Хорошо, что меня отвлекли, тело явно было этому радо.

— Да-да, заходите, — отозвала я. Солнце за окном уже клонилось к верхушкам деревьев. Оказалось, прошло не только время обеда, но и время ужина.

Дверь открылась, в комнату, словно лебедь, вплыла Фрейя. Резко стало не по себе. Зачем я понадобилась жене Германа? Вряд ли она пришла с чем-то хорошим.

— Здравствуй, — произнесла ледяным тоном красавица.

Мы были примерно одного роста, но она все равно умудрялась смотреть на меня свысока. Под пронзительным взглядом ее злых глаз я ощущала себя слабенькой малышкой. Впрочем, если бы Фрейя приняла животную ипостась, все так бы и было. — Привет, — отозвалась я, попытавшись натянуть защитную дружелюбную улыбку, но не вышло.

Волчица с нескрываемой неприязнью посмотрела на мою мокрую и запачканную краской футболку. Сама-то она была одета в невесомое платье молочного цвета и меховую накидку. И пока мои волосы были собраны в неаккуратный растрепанный пучок, свои блондинистые локоны она заплела в ровную толстую косу, лежащую на плече.

— Потрясающе, — пренебрежительно бросила комментарий к моему внешнему виду Фрейя, затем заметила картину. Сделав пару шагов в сторону холста, жена Германа с искренним интересом стала ее рассматривать. — Ничего себе. Так ты художница?

— Вроде того.

— Миленько. Дай угадаю, этот бедненький святой ягненочек – это ты, а вот эти злые и ужасные волки, — она показательно сделала неестественно серьезно-грозную интонацию и нахмурила брови, — это плохие мы. Возможно, я, Аластор и кто-нибудь еще, кто тебя почему-то не принял здесь с распростертыми объятиями. Я права? — максимально непосредственно уточнила Фрейя.

Меня распирало от яркой неприязни к этой холодной девушке. Очень не хотелось позволять себе испытывать к ней негативные эмоции из-за чувства вины, ведь я просила ее мужа меня поцеловать. Да и любой негатив наверняка бы сошел за глупую и неуместную ревность, а этого не хотелось. Но если быть с собой честной, то мне безумно не нравилась эта высокомерная особа. Плевать, что она имела право меня ненавидеть и общаться таким образом. Плевать, что в кругу своих близких она могла быть плюшечкой-душечкой. Мне Фрейя не нравилась. Мне хотелось выплеснуть грязную воду из стакана с кисточками на ее безупречно красивое стервозное личико.

— Нет, не права. Это агнец и… обычные волки.

— Агнец, значит, — почему-то усмехнулась Фрейя и впилась в меня взглядом.

Инстинктивно я сделала шаг назад. Казалось, что в любой момент эта девушка может либо лезвием меж ребер пырнуть, либо отрастить звериную пасть и впиться в мою шею клыками. Это даже было логично ожидать. Зачем еще она могла пожаловать? Волчица легко считала мой испуг, и теперь на ее губах сияла самодовольная улыбка, ярко демонстрирующая ощущение превосходства.

— Не бойся, девочка, я пришла поговорить.

Улыбайся-улыбайся, дорогая законная жена Германа. Вот только твой милый муж, за которого ты так держишься, говорил о чувствах мне, а не тебе, и гладил по волосам так, как к твоим наверняка никогда не прикасался.

От этих мыслей мои губы тоже расползлись в улыбке, что вызвало у Фрейи нескрываемое удивление.

— О чем ты хочешь со мной поговорить? — спросила я.

— Ты же вроде не глупая девочка, должна понимать, — со с трудом сдерживаемой злостью проговорила волчица.

— На самом деле, я довольно глупая, — пожала я плечами, — лучше поясни.

Глаза Фрейи заметали молнии.

Неправильно так себя вести. Неправильно грубить жене Волчонка, злить и провоцировать ее. Она ничего плохого мне пока не сделала, а я ей, хоть и не специально, сделала. Но не получалось взять под контроль свои эмоции, яд буквально сочился из моей души наружу. А вот Фрейя, кажется, смогла совладать с собой, ее лицо медленно разгладилось, принимая спокойное и невозмутимое выражение.

Черт, как бы не хотелось признавать, но эта дьяволица была в разы красивее и статнее меня. От нее веяло благородными кровями, силой духа и очаровательной женственностью, даже не смотря на злость и жестокость. Я же представляла из себя жалкую милую дворняжку.

— Я пришла поговорить о моем муже. О Германе, девочка.

— А что с ним?

— Пока ничего. Но твоими стараниями может быть еще какое “чего”. Понимаешь, о чем я?

— Есть честно, то не совсем, — устало произнесла я.

Волчица шумно вздохнула.

— Хорошо, раз у людей проблемы с пониманием, я разжую тебе подоступней. Герман никогда не уйдет от меня, никогда не нарушит законы стаи, никогда не будет с тобой. Если ты думаешь, что ты для него что-то значишь, то не спеши с выводами. Поверь, девочка, я знаю своего мужа. Даже несмотря на его заботу или, возможно, какие-то высокопарные слова, он не дорожит тобой. Ты не нужна ему. Просто Герман очень сентиментальный. Он давным-давно случайно убил человеческую девчонку и теперь не может себе этого простить. Хочет просто искупить вину через тебя, понимаешь?

Вау, как легко она рассказала чужому человеку личную историю своего мужа, которой он так-то не особо охотно с кем-то делился. Вот так уважение.

— А от меня-то ты что хочешь?

— Перестань позорить моего мужа, — чуть ли не прошипела волчица. — Если у тебя есть к нему хоть капля благодарности, то перестань это делать. На него и на бедного Аластора уже все стая косится. Такая уважаемая семья с такими известными предками, а подвержены косым взглядам и грязным перешептываниям за спинами. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — ее голос становился одновременно тише и злее с каждым словом. Еще немного, и из ноздрей повалит густой пар, как из труб старых паровозов. — Для Германа и для его семьи важна стая, важно их место в этой стае, а из-за тебя, какой-то жалкой человеческой девчонки, они могут все потерять. Имей хоть каплю совести, оставь его в покое. — Фрейя замолчала. Через секунду ее дыхание начало выравниваться, и она добавила уже почти спокойно, — пожалуйста, Алексия.

Вот это её человечное и адекватное “пожалуйста, Алексия” здорово выбило меня из колеи. Я разом растеряла весь свой пыл, гнев и пренебрежение к Фрейе и ее словам. Неужели все, что она сказала – это правда? Неужели она пришла ко мне из-за заботы о Германе?

— Как я его позорю? Что я делаю? — растерянно спросила я.

— Ты бегаешь за ним и крутишься вокруг него. Все видят это. То вы у его дома шушукаетесь, то по лесам скачете, то у его друга ты пропадаешь. Можешь предположить, что наши обо всем этом думают?

— Но я же… Мы с ним редко пересекаемся, да и то случайно. А у Сандра я была просто, чтобы узнать, как он… Я не бегаю за Германом и не хочу его позорить.

Я не собиралась оправдываться перед Фрейей, это были просто мысли вслух. Что если я правда вредила Волчонку? Да, он сказал, что влюблен в меня, и в первый раз на озеро он сам позвал. Но, с другой стороны, тогда, в его квартире, это я устроила представление с мнимым обращением, чтобы вернуть Рудницкого в свою жизнь. Если бы не эта глупость, еще тогда бы все закончилось, и он бы жил себе спокойно. И второй раз на озеро я сама поперлась, хотя чувствовала, что лучше все оставить, как есть. Я просила его меня поцеловать, я просила снова погладить по волосам. Может, Герман бы смог потушить свою влюбленность и нормально жить, если бы я ему не мешала?

Должно быть, Фрейя заметила мое смятение и изменение настроения, потому что сама девушка стала выглядеть удовлетворенно радостной.

— Еще раз говорю, если ты хорошо относишься к моему мужу, оставь его в покое. Совсем. Не порти ему жизнь. Иначе… извини, конечно, но я мужу верна и преданна. Если надо будет его защитить, я это сделаю. Сделаю абсолютно все, что потребуется, — серьезно сказала волчица. — Пусть Герман обидится на меня и будет винить за это, но со временем простит и поймет. Так что, если тебе жизнь дорога и проблем для Германа ты не хочешь, то пересмотри свое поведение, девочка. — с этими словами Фрейя развернулась и спокойным шагом покинула временно мою комнату.

Слова волчицы звучали очень разумно. В глубине души я понимала, что поступаю неправильно, каждое мое действие по отношению к Волчонку сопровождалось этим чувством. Но я к этому чувству не прислушивалась. А зря. Видимо, зря. Так еще если Фрейя реально меня убьет, Герман наверняка отчасти будет винить в этом себя, будет переживать. Наверное, и правда стоило держаться от него подальше.

На глаза навернулись слезы. Оторваться от Германа было больно не только морально, но и даже физически. В груди все сжалось. Но ведь рано или поздно все равно пришлось бы это сделать, так может тогда лучше рано, чтобы урон для всех был минимальный? Шмыгнув носом, я стерла слезы тыльной стороной ладони и снова села перед картиной. Рисовать дальше никакого желания не было, так что я просто пялилась на холст.

И просидела я так полчаса, если не дольше. Потом убрала все, спустилась вылить воду и сполоснуть кисти, а когда вернулась в комнату и на полном серьезе собиралась завалиться так рано спать, чтобы сбежать от невыносимой реальности, в дверь снова постучали. На этот раз стук был слишком знакомый.

— Заходи, Герман, — сказала я, чувствуя, как внутри все переворачивается.

Захотелось разрыдаться, но на этот раз эмоции удалось взять под контроль.

— Привет, милая, — заглянув в комнату, поздоровался Волчонок. Внутри снова все перевернулось, но теперь с удвоенной силой. “Милая”. Как же не вовремя он пришел.

— Привет.

— Хочу прогуляться сегодня. И хочу показать тебе кое-что. В одиннадцать подходи на тропинку к озеру, буду ждать тебя там. Если, конечно, ты не против. Только оденься потеплее, ночь обещает быть прохладной.

Как же хотелось сказать: “да, милый, любимый мой, с удовольствием! Мне все равно, куда и когда идти, я просто хочу быть рядом с тобой”. Но ведь только что, после разговора с Фрейей, я приняла решение отстать от Волчонка и дать ему возможность жить нормальной, подходящей ему жизнью. Разве я могла принять его приглашение, зная, что ему это навредит? Он сам так захотел, сам так решил, но неужели мне не следовало отказаться во благо ему? Не находя в себе сил сказать ни “нет”, ни “да”, я беспомощно смотрела на Волчонка. Он, немного растерянный из-за затянувшегося молчания, ждал моего ответа.

Глава 40

Мы шли по уже знакомой тропинке по направлению к озеру. Большой фонарик, зажатый в руке Германа, мягко рассеивал перед нами густую темноту и привлекал к себе множество летающих насекомых. Раньше ночной лес всегда казался чем-то пугающим и действительно опасным, но теперь, пожив рядом с ним в максимальной близости и прогулявшись несколько раз по чаще после захода солнца, этот страх растворился. Единственное, что в принципе могло быть страшным – это только крупные дикие животные, для которых лес являлся домом. Но разве существовал зверь сильнее вервольфа? Оборотень даже с бурым медведем справится, что уж говорить о всяких лисичках, кабанах и лосях.

— Алекси? — тихо позвал Герман.

Переступив через большой поваленный сук, я обернулась на Волчонка. Его лицо выглядело озадаченным, между напряженными широкими бровями появилась складочка.

— Да?

Я знала, о чем он сейчас спросит. Даже самый глупый тупица бы догадался. Вот только ответ заранее так и не получилось придумать.

— Что с тобой? Что тебя беспокоит?

— О чем ты? — я решила скосить под дурочку, чтобы выиграть еще немного времени и все-таки сообразить, что говорить. Обманывать Германа и делать вид, что все в порядке, я не собиралась, да и бесполезно это, от слова совсем.

— Ты же и так понимаешь, о чем я, — продемонстрировал он свою проницательность и хорошо развитый эмоциональный интеллект. — Ты долго думала над моим приглашением прогуляться, теперь идешь молчишь и будто бы сторонишься меня. Я что-то сделал не так? Обидел тебя?

— Что? Нет! — воскликнула я и быстро помотала головой. — Чем ты мог меня обидеть? Нет, Герман, ты что. Ты тут совершенно ни при чем.

— А кто при чем?

Впереди был резкий небольшой обрыв, Волчонок, как обычно, первым ловко спрыгнул вниз и подал мне руку, помогая спуститься. Тяжело вздохнув, я обхватила его широкую горячую ладонь, присела на корточки и спрыгнула следом за ним. Одновременно хотелось, чтобы он не отпустил мою руку после этого, и было страшно, что он правда этого не сделает. Обычное присутствие Рудницкого рядом уже превращало меня в кого-то неадекватного, а любые касания так совсем лишали возможности поступать разумно. Но Герман разжал пальцы и отпустил мою ладонь сразу же, как только ноги коснулись земли, и я выпрямилась.

— Я узнала кое-что… И теперь задумалась о том, правильно ли мы поступаем.

— Кое-что – это что? — серьезным голосом спросил Рудницкий.

— Мне сказали, то есть, до меня дошли слухи, что в стае из-за меня о тебе говорят не самые хорошие вещи, — нерешительно призналась я, избегая взгляда Волчонка и сосредоточенно глядя на дорожку перед нами. — Вервольфы тебя осуждают и косятся… Ты и твоя семья можете потерять свой авторитет и статус из-за этого. Разве стоит жертвовать ими ради нашего общения, которое все равно скоро прекратится?

Герман шумной вздохнул.

— Кто тебе это сказал? Откуда ты знаешь про эти сплетни?

— Просто услышала. Случайно.

— Алекси, ты сейчас пытаешься мне соврать? — спокойно и немного устало спросил Рудницкий.

Сердце укололо чувство вины. Ложь близким – это отвратительно.

— Да, прости, — тихонько ответила я, поморщившись. — Но я не хочу говорить, кто мне это сказал.

— Почему?

— Я… я не объясню, почему. Пожалуйста, можно я просто не буду говорить?

Волчонок чуть притормозил, пропуская меня – тропинка шла между кустов. Отодвинув влажную веточку, я быстренько проскочила вперед и глянула на Германа.

— Можно, конечно, — кивнул он, — я не могу тебя заставлять говорить что-то, если ты не хочешь.

— Спасибо. Но мне показалось, что этот человек, то есть, вервольф не врал. Звучало вполне убедительно.

Вначале были мысли, что Фрейя специально наболтала всякой ерунды, чтобы манипулировать мной через мое беспокойство о Германе, но все-таки ее взгляд и интонации, и вот это вот “пожалуйста, Алексия” выглядели очень натурально. К тому же, ничего удивительного в таких слухах не было – нас с Рудницким младшим неоднократно видели вместе, он привел человека в стаю и периодически общался с ним. Понятно, что это не нравилось другим оборотням.

— И что, ты решила перестать со мной общаться? — спросил Герман. — Поэтому хотела отказаться от прогулки?

— Да, — шепотом отозвалась я.

— Я правильно понял? Тебе сказали, что меня осуждают в стае за общение с тобой, и ты решила со мной не общаться? Чтобы меня перестали осуждать, так?

— Да… Это разве не логично звучит?

Герман снова тяжело вздохнул.

— Это звучит так, что ты почему-то решила решить все за меня. Почему ты просто не рассказала мне о слухах, раз уж тебе показалось это важным? Зачем ты приняла решение, касающееся другого человека, самостоятельно? — он сказал это достаточно ровно, без обвинительных или осуждающих ноток, но все равно было ощущение, что меня отчитали.

— Я просто… подумала… хотела… — теперь вздохнула я, — не знаю, Герман. Я просто не хотела, чтобы у тебя были проблемы. У тебя и так достаточно проблем из-за меня, не хотела их приумножать. Мне показалось, что будет правильным самой инициировать прекращение общения, потому что ты мог бы продолжать его… не знаю, из благородства или жалости, или еще чего-то.

— Алексия, — твердо сказал Герман и, резко затормозив, развернулся ко мне. Я тоже остановилась. Вервольф был очень серьезным и собранным, он уверенно посмотрел в мои глаза, чуть склонив голову. — Алексия, кто я?

Этот вопрос заставил растеряться. Какой ответ он хотел услышать? Ты – Герман? Человек? Волк? Оборотень? Преподаватель в университете? Тот, кто меня спас? Тот, в кого я влюблена без памяти? Что отвечать-то?

— Ты… — я продолжала перебирать варианты в голове, надеясь разглядеть в лице Рудницкого подсказку, — вервольф?

— Еще версии?

— Человек?

— Ну, первое было ближе.

— Герман Александрович Рудницкий? Или Херманн Аласторович Рудницкий?

— Алексия, я – взрослый и разумный мужчина, который прекрасно отдает себе отчет в том, что он делает. Кажется, что-то подобное я тебе уже говорил.

Я медленно кивнула. Перенеся вес тела на одну ногу, Герман продолжал смотреть на меня в упор.

— Понимаешь, что я имею в виду? — спросил он.

Этот диалог вызвал в памяти флешбэки со времен учебы в университете, когда Герман Александрович проводил опросы или спрашивал нас на сессии. Ему удавалось балансировать на грани слишком строгого и чрезмерно мягкого преподавателя, того, кого студенты уважают, и того, кого боятся. Могла ли я тогда, сидя на парах, хотя бы частично представить, как будет выглядеть моя дальнейшая жизнь и какую роль в ней сыграет Рудницкий?

Забавно, что я – та, кто не рассматривал мужчин постарше как потенциальных партнеров, стала одной из тех девчонок, кто все-таки влюбился в своего преподавателя. Наша история оказалась не типичной, совсем не типичной, но сам факт: преподаватель и студентка.

А ведь никто из одногруппников и предположить не мог, что один из наших преподавателей – не человек вовсе, а оборотень! Сколько еще среди людей ходит тех, кого мы принимаем за себе подобных, но кто нами на самом деле не является? Раз часть вампиров и оборотней живет бок о бок с нашим обществом, значит, иногда мы с ними сталкиваемся, но даже не подозреваем об этом? Считаем сказками, как я раньше? Безумие.

— Думаю, понимаю, — ответила я. — Ты – взрослый и разумный мужчина, который не нуждается в том, чтобы кто-то другой принимал за него решения, как для него будет лучше. Раз ты что-то делаешь, то делаешь это осознанно и считаешь это правильным. Верно?

— Верно, — подтвердил Рудницкий, сопроводив это легким кивком и утвердительным опусканием век. — Слышала наверняка фразу “благими намерениями вымощена дорога в ад”? Так вот иногда это правда.

— Иногда, но ведь не всегда. Благие намерения – это же не плохо, — я пожала плечами. — Просто люди порой ошибаются и, как ты и сказал, решают все за других, даже не обсудив с ними ситуацию.

— Да, эта фраза работает лишь в некоторых случаях, но наш – как раз тот самый. — сказав это, Герман приподнял рукав кожаной черной куртки и глянул на часы. — Так, нам надо идти. Пойдем, — он кивнул на тропинку, и мы зашагали дальше. — В данной ситуации ты бы добавила мне головной боли от размышлений на тему, что же произошло, а себя бы лишила того, чего на самом деле хочешь. Да и меня тоже. — Это было очень приятно услышать, по губам аж мимолетная улыбка скользнула. Понятно, что, раз Герман предлагал провести время вместе – это означало, что он хочет провести время вместе. Но когда даже очевидные вещи произносят вслух, это все равно очень приятно. — Всегда надо разговаривать, Алексия. Словами через рот и никак иначе, милая, — отметил Волчонок. И он был совершенно прав. — Рассказать, что случилось, что беспокоит, тревожит, и вместе обсудить. Вместе прийти к решению.

— Я полностью с тобой согласна, Герман. Ты все абсолютно верно говоришь. Блин… ты какой-то слишком идеальный. — последнее замечание вырвалось нечаянно, но когда я поняла, что на самом деле это озвучила, было уже поздно. Оставалось лишь смущаться и быстро придумывать, как сменить тему, чтобы не заострять внимание.

— Ты меня идеализируешь, Алекс. И это не есть хорошо, — несколько печально и с нотками раздражения ответил Рудницкий.

Ну да, он же точно не может быть идеальным! Он же, будучи в зверином обличье, во время битвы с вампирами кого-то когда-то случайно убил. И плевать, что в обличье человека он очень умный, адекватный, милый, заботливый, нежный, отлично понимает чужие чувства и эмоции, невероятно приятный и вежливый, до одури красивый, а быть с ним рядом так же легко, как дышать? А еще он внушает чувство защищенности и помогает в любой проблеме. В дополнение ко всему еще и успешен в своей карьере, любит животных и не зануда. Да, Герман, ты абсолютно точно не идеален и абсолютно точно не мечта! Блин, милый, ну серьезно?

Вслух я этого, конечно, говорить не стала.

— Я не идеализирую. А насчет сложившейся ситуации… я все-таки эгоистка, получается.

— Почему ты эгоистка? — не понял Герман.

— Я хотела перестать с тобой контактировать, чтобы позаботиться о тебе, уберечь от дополнительных проблем, верила, что так будет правильно, но, в итоге, все равно согласилась на прогулку. Получается, выбрала свои желания, а не спокойную жизнь для тебя, — усмехнулась я. — Эгоистка.

— Здоровый эгоизм должен присутствовать. Во благо самого себя и окружающих. Любой психолог тебе об этом скажет.

Вервольф подал мне руку, помогая переступить через поваленное дерево. Джентльмен. Мы вышли к озеру, но в этот раз нам предстояло пройти куда-то подальше и обойти зеркальный водоем. Герман сказал, что хочет что-то мне показать, но до сих пор и не признался, что именно.

— Так, а что со сплетнями? — спросила я, любуясь темнотой водной глади с отражающимся на ней лунным светом. — Что с ними делать?

— Ничего, — равнодушно пожав плечами, ответил Рудницкий.

— Это не повлияет на твой статус и положение в стае?

— Алексия, давай я тебе кое-что напомню. Я жил среди людей очень долгое время, и последние лет пять приезжал в стаю всего пару раз в год. Занимался с волчатами, проводил время с друзьями, виделся с семьей и уезжал, — рассказал он. — Если бы не ситуация с этими кровососами, жил бы так и дальше. А оборотни – это наполовину люди, а большинство людей обожают совать нос не в свои дела, плодить слухи и копаться в чужой жизни, когда их жизнь недостаточно интересная. Как думаешь, насколько мне важно, что обо мне думают в стае?

— Наверное, не очень важно. Но если ты останешься жить здесь и позже так и не вернешься к людям, то, думаю, будет важно.

Герман задумался, и мы какое-то время шли молча. Порой ноги цеплялись за высокую траву и невидимые в темноте выступы или соскальзывали с мокрых камней, но каждый раз, даже когда я могла самостоятельно без труда удержать равновесие, Рудницкий моментально подхватывал меня за локоть.

— Могу я спросить у тебя кое-что про Фрейю? — решила я нарушить тишину. — Понимаю, что личное, но ты можешь не отвечать, если не захочешь.

— Да, спрашивай.

— Когда-то ты мне говорил, что не любишь её…

— Не люблю.

— А любил раньше?

— Мм… нет, не думаю, — довольно уверенно ответил Герман. — По юности был к ней интерес и симпатия. Довольно долгое время, скажу тебе прямо, был сексуальный интерес. Но высокие чувства – никогда.

— Был?

— М?

Кровь прилила к щекам, и если выпалить короткий вопрос то ли духа, то ли наглости хватило, то на его пояснение – уже нет. Не мое дело. Не стоит расспрашивать о таких вещах. Да и Герман точно не то подумает.

— Нет, ничего.

Но Герман слишком хорошо всё чувствовал и слишком хорошо всё понимал. Он усмехнулся, хитро глянув на меня. Я успела увидеть игриво приподнятый уголок его губ, прежде, чем отвернулась аж в сторону к лесу. Любая улыбка этого потрясающего мужчины сводила с ума, но вот эти игривые усмешки… Боже, от них я начала плыть. Слишком уж красиво и притягательно это выглядело.

— Был ли сексуальный интерес к ней или до сих пор остался? Ты это хотела спросить, милая?

От этого вопроса и от того, как Рудницкий в принципе это спросил, внутри все приятно перевернулось. Нотки заигрываний и флирта в его голосе вызвали бурю бабочек в моем животе и заставили сердце стучать чаще.

— Да, — смущенно ответила я.

— Тебе честно рассказать? — голос Волчонка вдруг стал серьезным.

Я посмотрела на него. Он ждал ответа.

— Если можешь, то, конечно.

Наверняка Фрейя его до сих пор привлекала. Это не стало бы чем-то удивительным. Молодая, очень красивая, уверенная в себе и женственная девушка. Законная жена. Все очевидно. И я была готова услышать такой ответ, но в душе все равно стало как-то неприятно.

— У оборотней не принято изменять. За измену у нас считается поцелуй, секс и любовные клятвы. Фрейя – моя жена, хоть мы друг друга и не любим, а я все-таки здоровый молодой мужчина, если ты понимаешь, о чем я, — спокойно объяснил Герман без тени смущения.

— Понимаю, — подтвердила я, стараясь сохранять равнодушие.

— У меня были и… есть потребности. Их надо как-то удовлетворять. Как-то нормально. Хотя бы пару раз в год. И Фрейе тоже.

— Да, я понимаю.

— Если бы ты спросила, стал бы я поддерживать какую-либо связь с Фрейей, от общение до секса, если бы мы с ней были обычными людьми, то нет.

— Нет? — несколько удивленно переспросила я.

Странно, что его сексуальный интерес к Фрейе держался только на безысходности. Такое лицо, фигура, волосы, умение себя подать… и дело только в том, что больше ни с кем нельзя? Хотя, если бы он был полностью свободен, то нашел бы другую красотку, не менее привлекательную, которую при этом бы любил, и тогда ничего удивительного. Но… раз он сказал, что влюблен в меня, значит ли это, что этой девушкой стала бы я? И тогда бы он со мной…?

От этих мыслей в животе все онемело, и даже немного сбилось дыхание. А ведь Герман был первым мужчиной в моей жизни, кто вызывал у меня настоящий сексуальный интерес. Ни с Кириллом, бывшим парнем, ни с кем-то посторонним такого никогда не было. Повышенным либидо я не страдала, порой даже подозревала, что оно крайне пониженное. До этого момента. Точнее, до того момента, пока не начала что-то чувствовать к Герману.

Как хорошо, что в темноте Рудницкий не мог увидеть моих красных щек.

— Нет, — подтвердил он.

Ужасно хотелось узнать, когда они спали последний раз: вчера? Неделю назад? Когда он только приехал в стаю из города? Но это точно было бы перебором и точно меня не касалось. Вместо этого я задала другой вопрос:

— Ты сказал, что вы друг друга не любите. Но ты уверен насчет Фрейи? Мне кажется, она что-то к тебе испытывает. Со стороны это так выглядит.

— Она испытывает переживания за свой авторитет в стае и свой статус, Алексия. И за отсутствие у нас с ней щенков. Ну, детей. Она очень преданна нашим порядкам и законам, — сказал Герман. — Если бы меня любили, думаю, я бы это чувствовал. Знал.

“Тебя любят”, — мысленно ответила я, ощущая, как при взгляде на Волчонка меня просто распирает от нежности к нему. Но он говорил именно о Фрейе, не обо мне. А я… Что испытывала я? Любовь? Или все-таки пылкую влюбленность? Ответа пока не было.

— Нам вроде бы сюда. — Герман приподнял пушистую ветку, и я быстренько нырнула под нее. Мы снова шли по лесу, но не заходили слишком глубоко, сквозь стволы деревьев по прежнему виднелось озеро. — Тут должен быть огромный камень, часть скалы или что-то такое. Надо его найти.

— А зачем? Что там? — нетерпеливо попыталась узнать я.

— Увидишь. Если, конечно, я не ошибся, — задумчиво проговорил Волчонок. Мы продолжили шагать дальше.

— Ты сказал, что ваша измена – это поцелуй, секс или клятва в любви. И все?

— А что еще должно быть?

— Мне кажется, измена начинается с поддерживаемой заинтересованности в другом человеке, — поделилась своей позицией я, аккуратно переступая через торчащие корни. Совсем рядом с нами громко кричала незнакомая ночная птичка. — Когда ты начинаешь испытывать к кому-то другому симпатию и интерес, пытаешься сблизиться с этим человеком, то это уже измена. Пока эмоциональная. За ней наверняка последует и физическая, которая начнется с чувственных прикосновений, пусть даже просто к руке, а закончится уже поцелуями и сексом. Больше всего внимания уделяют последнему, но то, с чего это все начинается, ничуть не безобиднее. — Я взглянула на Германа, тот внимательно слушал и казался задумчивым. — А ты как считаешь?

— Я прежде никогда об этом не задумывался, но если говорить о классических человеческих отношениях, которые изначально строились на чувствах, то я с тобой согласен. Я бы не смог ни переспать с кем-то, если люблю другую девушку, ни просто провести с кем-то другим время в романтическом ключе. Но у нас, в стае, в целом взгляд на все это другой.

Вскоре деревья немного расступились, и стал виден огромный валун, чернеющий пятном среди многочисленных сосен и елей. Землю рядом с ним выстилал мягкий упругий мох, который приятно пружинил под ногами. Здесь особенно сильно пахло лесной сыростью. Герман крепко ухватил меня за запястье, ведя за собой – мы стали обходить здоровый камень, и с одной его стороны был сильный уклон вниз. Маленькими шажками полубоком я поспевала за уверенно идущим вперед Волчонком, время от времени касаясь плечом холодной поверхности валуна.

— Кажется, где-то здесь, — произнес Герман, медленно двигаясь дальше. Резкий уклон мы прошли. Лунный свет пробивался сквозь кроны и стволы деревьев, ярко освещая часть каменной стены. — Да, вот они, смотри, — шепотом, будто боясь кого-то спугнуть, воодушевленно сказал он.

Я приблизилась к нему и выглянула из-за мощного плеча. Сначала не поняла, куда надо смотреть, но уже через секунду заметила ту красоту, которую хотел мне показать Рудницкий.

— О, вау… — слетело с губ.

Сделав пару шагов вперед, я присела на корточки рядом с несколькими изумительными цветами. Они напоминали паучью лилию, но кроваво красные цветки были крупнее, листочки почти не загибались, а пестиков было больше, но они были короче. Тычинки чуть заметно блестели, будто их посыпали волшебной серебряной пыльцой. Эти потрясающие цветы источали неописуемо приятный сладковатый аромат. Наверное, даже самый дорогой парфюм в мире не сравнился бы с ним. Прикрыв глаза, я вдохнула полной грудью, наслаждаясь потрясающим запахом. Очень хотелось аккуратно прикоснуться к нежным лепесткам, казавшимся шелковыми, но что-то останавливало.

— Это самые красивые цветы, которые я когда-либо видела, — завороженно произнесла я, рассматривая чудо природы, — как они называются?

— Никто из нас не знает, — ответил Герман. — Никто никогда подобных больше не видел нигде. И ни в интернете, ни в ботанических справочниках ничего не нашли. Есть подозрения, что они магические, но Саге тоже не знакомы. На эти цветы наткнулся Сандр несколько лет назад, они вырастают к концу лета, примерно в эти дни, и распускаются только по ночам. Днем стоят закрытые.

— Ничего себе. Как он вообще на них набрел?

— Спроси у него. Если захочет, расскажет, — почему-то усмехнулся Волчонок.

Может, это как-то связано с историей с Ликой? Уж не здесь ли когда-то давно скрывались влюбленные?

Полюбовавшись еще немного, я поднялась на ноги и глянула на Германа. Он смотрел на меня так, как должен был бы смотреть на эти прекрасные цветы. Сердце ёкнуло.

— Магические растения правда существуют?

Рудницкий пожал плечами.

— Некоторые из известных людям растений могут влиять на нечисть, как тот же аконит, с которым ты мне чай хотела сделать, — с ухмылкой напомнил он, — или вербена для вампиров. Какие-то лечат нас и придают сил, какие-то калечат. Люди же тоже часто используют травы, как лекарства – всякие, там, ромашки, валерианы, зверобои и прочее. Но существует поверье, будто бы есть и особые магические цветы, на которые человек либо не наткнется, потому что растут они только там, где сосредоточено много потусторонней энергии, например, рядом со стаями или кланами, либо просто человек не сможет их идентифицировать, примет за мутанта, и никакого волшебного зелья все равно не приготовит.

— Ничего себе… — только и смогла снова ответить я. — А вы пробовали срывать эти цветы и делать что-то из них?

— Пробовали. Они моментально вянут и засыхают, превращаясь в мусор. А нормальных ученых среди нас очень мало, чтобы хоть как-то исследовать это растение. Скажу тебе больше, мы сами не понимаем устройства половины наших вещей, списываем все на магию, но, вполне возможно, даже наше обращение – это такая же магия, какой раньше была обычная гроза для людей. Возможно, наши чудеса объясняются банальной наукой, которая просто пока не известна ни людям, ни монстрам на необходимым уровне. Вервольфов слишком мало, а учится лишь часть из нас, причем, в человеческих университетах. — рассказывал Рудницкий со знакомыми преподавательскими интонациями. — Да и большинство старается выбирать те человеческие профессии, которые будут особенно полезны для стаи. Юристы, политики, полицейские, иногда врачи.

— Чтобы решать человеческие юридические проблемы оборотней, живущих в нашем обществе?

— Все верно. В каждой стае, которая хотя бы частично ведет человеческий образ жизни, есть свой, скажем так, человек, работающий с документами. Ну что, пойдем обратно?

— Уже? — расстроенно спросила я.

Мы слишком мало времени провели вместе, хотелось большего. Насытиться бы вдоволь его компанией, чтобы потом спокойно чувствовать себя в одиночестве. Хотя, наверное, мне никогда бы не было достаточно общения с Германом. Расставаться с ним не хотелось ни на минуту, будь такая возможность – смотрела бы и слушала его каждую секунду, всю жизнь бы рядом провела.

Волчонок нежно улыбнулся, заставив сердце в груди сделать кувырок. Эта улыбка навсегда отпечатается в моей памяти и наверняка будет часто вспыхивать одновременно приятным и невыносимым воспоминанием перед сном.

— Хочешь еще погулять? — тихо спросил он.

— Конечно, — не задумываясь, ответила я. — Можно я снова побуду эгоисткой? Я не хочу с тобой расставаться. — Пульс участился.

— Можно.

Оглядевшись по сторонам, я заметила толстое поваленное дерево и кивнула на него Волчонку. Тот моментально понял без слов, и мы подошли поближе. Должно быть, что-то очень мощное или даже кто-то очень мощный сломал эту огромную сосну почти у самой земли. Уж не оборотень ли?

Оперевшись о ствол, я попыталась подпрыгнуть, чтобы сесть на него, но руки оказалась слишком расслабленными и подвели.

— Подожди, — сказал Герман, потрогав кору ладонью, — оно холодное и влажное.

Он снял с себя кожаную куртку и накрыл ею дерево подкладкой наверх, после чего одним ловким движением усадил меня на нее. Я даже не успела понять, что произошло. Герман был в отличной физической форме, но все равно слишком уж легко поднимал меня, будто мой вес равнялся пушинке. Чертовски приятное чувство, если быть честной. Всю жизнь я стремилась быть сильной, во всяком случае, психологически сильной, спортивной особо никогда не была, независимой, в общем, такой, чтобы меня самой мне всегда было достаточно. Но рядом с настоящим мужчиной, которому доверяла целиком и полностью, мне очень нравилось чувствовать себя слабой и хрупкой девушкой.

— А ты не замерзнешь? — спросила я, разглядывая его темно-серую свободную футболку.

— Мне кажется, я могу замерзнуть, только если зимой в майке выйду, — ответил Герман, ставя фонарь на ствол дерева. — Я эту куртку надел на случай, если она тебе понадобится.

Боже, как же это мило. Еще ни один человек никогда не относился ко мне с таким вниманием и заботой. Я попыталась взять себя в руки и не смотреть на Волчонка взглядом влюбленного щенка, но сама прекрасно ощущала, что ничего не получается, и я таю, как мороженое на летнем солнце.

— Слушай, а у вас есть какая-то религия? — пришлось сменить тему, чтобы не наговорить и не наделать глупостей, к которым так активно подталкивало переполненное любовью сердце.

Герман прислонился спиной к камню и сложил мускулистые, сильно цепляющие взгляд руки на груди. Спиной в одной только футболке. К ледяному мокрому камню. Волк, блин. Неужели оборотни не болеют каким-нибудь там воспалением легких? Совсем что-ли неуязвимые?

— Как таковой религии нет, но у нас есть разные обряды и ритуалы, мы носим амулеты и верим в ряд магических вещей, как ты могла убедиться на моем дне рождения. Мы верим в духов, но у нас нет божеств, которым бы мы молились. Кто-то считает, что у нас нет души, а кто-то, что она проклята.

“У тебя душа точно есть, и она не может быть проклята”, — мысленно ответила я, любуясь его красивым мужественным лицом.

— Сага считает, что все значимые события в жизни предрешены, и повлиять на них нельзя, — добавил Рудницкий.

— А ты сам как считаешь?

— Не знаю. Я стараюсь не придерживаться никаких теорий, которые невозможно когда-либо и как-либо доказать.

— Живешь, как чувствуешь? — спросила я.

— Скорее, как придется, — грустно ухмыльнулся он, отведя взгляд в сторону. — А ты согласна с Сагой? — зеленые глаза снова посмотрели на меня. С любопытством.

— Тоже не знаю, но… Наверное. Мне кажется, что именно самые значимые события и правда предрешены, что они произойдут, несмотря ни на что. Но, в целом, на судьбу ты можешь повлиять. То есть, человек может определять свою судьбу, я так думаю, но такие вещи, как смерть, например, точно должны быть предрешены кем-то свыше. И, возможно, какие-то важные встречи. Итог этой встречи в твоих руках, но сама встреча предрешена. Возможно. Не знаю.

— Понял тебя.

— И, знаешь… Черт, это так глупо и наивно прозвучит… — замялась я.

— Со мной ты можешь быть собой и говорить то, что хочешь сказать, — мягко произнес Герман, и от этих слов по моему телу разлилось тепло. — Не думай о том, как это прозвучит.

— Я… я верю в истинную любовь. Мне кажется, что у каждого должна быть своя пара, и встреча с этой парой неизбежна.

— Почему же тогда миллионы людей живут в одиночестве или с теми, кого не любят?

— Не знаю. Этот факт и рушит мою теорию, — усмехнулась я. — Но я с детства в это верила. Верила, что в мире точно есть тот самый мой человек, кто-то особенный, что мы с ним обязательно встретимся и будем счастливы. Спроси у меня год назад, сказала бы, что ерунда это все, и уже не верю, ведь уже не ребенок, но… в глубине души все равно верила. Всегда.

— Год назад? — спросил Волчонок. — А сейчас?

Я выразительно посмотрела ему в глаза.

— Можно я не буду отвечать на этот вопрос?

Герман понимающе кивнул.

Луна медленно двигалась по черному небу, лес наполняли звуки ночных насекомых, птиц и зверей, шелест листьев и чуть различимый плеск воды, но все равно казалось, что нас окутывает умиротворяющая тишина. Скоро предстояло уходить, я чувствовала, что Герман вот-вот об этом скажет, а так не хотелось… Хотелось еще немного побыть вместе. Несмотря на ночную прохладу и легкий, иногда просачивающийся от озера через стволы деревьев ветерок, я расстегнула молнию на верхней кофте, под которой была надета футболка. Из-за волнения стало жарковато. Ускоренное сердцебиение и дыхание подтверждали то, что я прекрасно осознавала, что собираюсь сделать.

— Герман? — позвала я.

— М? — отозвался он, вопросительно приподняв брови.

— Ты можешь подойти чуть ближе?

Волчонок непонимающе слегка заметно нахмурился, но от камня отлип и сделал полшага в мою сторону.

— Можно я снова буду эгоисткой? Я бы не хотела, но не могу с собой справиться.

— Мне сложно говорить тебе “нет”, Алекси.

— Тогда подойди еще ближе. Пожалуйста, — прошептала я.

Не разрывая зрительного контакта, он сделал еще шаг и уже почти касался моих колен.

— Еще.

Пульс стучал в ушах, в горле пересохло. Бедра Германа чуть пониже таза теперь плотно упирался в мои ноги. Дыхание стало частым и поверхностным.

Разведя колени, я потянула вервольфа за край футболки, и он послушно приблизился, невесомо проведя пальцами по боковому шву на моих джинсах. От тесного соприкосновения ног с его горячими бедрами в животе вмиг онемело. Глянув в сторону и приоткрыв губы, я втянула побольше воздуха. Неловкость и смущение накрывали с головой, щеки пылали, но сколько еще подобных встреч у нас будет? Вдруг это последняя возможность сделать хотя бы малую часть того, что я так сильно желала?

Мои ладони легли на часто вздымающуюся мускулистую грудь и опустились до рельефного пресса, затем поднялись обратно. Тонкая ткань футболки в этот момент казалась непозволительно толстой. Безумно хотелось ощутить своей кожей его кожу.

— У вас за измену считаются именно поцелуи в губы? — чуть слышно спросила я.

— Надеюсь, что да, — хрипловатым голосом ответил Рудницкий.

Ну да, он же уже целовал меня в щеку.

— То есть, если я… дотронусь… губами до твоей шеи… — боже, как же сильно стучало сердце, казалось, что оно со всей силы ударяется о ребра. — Это можно?

— Можно, — прошептал Герман.

Внутри все переворачивалось, кровь шумела в ушах, и меня даже немного трясло. Я снова медленно-медленно провела руками от сильной груди до пресса и запустила их под футболку. Как только ладони ощутили горячие кубики без какого-либо барьера, по телу будто прошел разряд тока. Пришлось снова глубоко вдыхать ртом, воздуха категорически не хватало. Заведя руки за широкую спину вервольфа, я потянулась вперед и коснулась губами его шеи. В этот момент Герман обнял меня в ответ. Слегка выгнувшись, чтобы как можно теснее льнуть к мужчине, я поцеловала его около уха и стала спускаться ниже, слегка водя ногтями по спине. Сдерживать эмоции становилось все сложнее, чувства усиливались и, не удержавшись, я прикусила кожу над его ключицей. А потом еще и еще. Рудницкий шумно втянул воздух и запустил пальцы одной руки мне в волосы, другой сильнее прижимая к себе. Я ахнула, продолжая скользить губами по его шее.

Воздух начинал пропитываться с трудом обуздываемой страстью, мы оба превратились в натянутые струны и очень тяжело дышали. Как бы не хотелось растянуть этот приятнейший сладкий момент, Герман прервал его достаточно быстро.

— Алекси, пожалуйста, хватит, — тихо произнес он, отстраняясь и убирая от меня руки, но сам не отошел. — Мне очень тяжело. Не продолжать.

Бабочки в животе сходили с ума. Набрав полную грудь воздуха, я вздохнула, пытаясь выровнять сбившееся дыхание.

— Я понимаю. Прости, — из-за смущения смотреть на Рудницкого я не могла. Забавно, целовать, кусать, чуть ли не облизывать его шею – это пожалуйста, а как в глаза после этого посмотреть – так все, невозможно. — Но я слишком давно об этом думала.

Герман коснулся моего плеча и наклонился к ушку:

— Если ты считаешь, что я ни о чем таком не думал, то ты ошибаешься. Думал.

Он очень нежно и чувственно поцеловал меня в щечку. Изнемогая от желания большего, я прикрыла глаза и, наклонив голову вбок, немного задрала подбородок, чуть ли не молясь, чтобы он понял, что нужно делать. Но Герман ничего не делал. Расстроенно вздохнув, я выпрямилась и посмотрела на него.

Волчонок игриво улыбался, внимательно глядя на меня.

— И что это такое? — спросил он.

— Я сейчас скулить начну, — откровенно призналась я.

— Скулить?

— Да.

— Зачем? — этот хитрый волк сделал вид, что ничего не понимает.

— Скорее почему.

Я поерзала и закусила губу.

— И почему же?

— Потому что я не могу так, боже, — простонала я. — Пожалуйста. Хотя бы разочек!

Не сложно представить, как неловко и некрасиво это выглядело со стороны, но у меня сорвало башню от всего происходящего, и успокоиться просто не получалось! Мне скоро во снах будет сниться, как он целует меня – так сильно этого хотелось. А если другой возможности не будет? Так и проживу всю жизнь и умру, не разу не ощутив его губ на своей шее? Хотя бы. Про настоящий поцелуй и мечтать не приходилось.

— Что “пожалуйста”? Что “хотя бы разочек”? — продолжал играть в непонимайку злой вервольф.

Я выгнулась, откинула назад волосы и опять наклонила голову так, чтобы открыть шею. Но он снова ничего не делал. Невыносимо.

— Пожалуйста, всего один единственный раз, — уже чуть ли не захныкала я. Ох, как утром-то будет стыдно…

Герман усмехнулся.

— Что, неужели так сильно хочется?

— Ты не представляешь, как.

— Уверена, что не представляю? Ладно, раз так хочется…

Он притянул меня к себе и наконец поцеловал в шею, но не нежно, как могла ожидать, а настойчиво. Я плотнее прижала свои бедра к его ногам и обвила руками крепкий торс.

— Ну все, один раз, — прошептал он, обжигая дыханием нежную кожу, но отстраняться не спешил. Я вздохнула. Сама же просила только разочек… — Мало оказалось, да?

— Да.

Губы Волчонка снова коснулись шеи и стали покрывать ее поцелуями. С трудом удавалось сдерживать стон. Безумно захотелось, чтобы он тоже укусил меня, но просить о таком не посмела. Интересно, а было ли что-то особенно волнующее в романтическо-эротическом кусании шеи для вервольфа? Или это место было особенным только для вампиров?

Герман выпрямился, взял мою руку и коснулся губами запястья. Оказалось, это тоже очень приятно и будоражаще. Не настолько, как поцелуи в шею, но тоже заставляло таять и закрывать глаза от удовольствия.

Он уже хотел отойти, но сжав ноги, я заставила его помедлить.

— Милая, теперь это точно всё, — мягко сказал он.

— Я знаю. Я просто хочу на тебя посмотреть. — Положив одну ладошку на его плечо, другой я осторожно коснулась его колючей от щетины щеки и провела к подбородку. — Ты такой красивый.

— Ты тоже очень красивая, милая, — ответил Волчонок, держа руки на моих бедрах.

— Мне раньше казалось, когда еще в университете училась, что ты очень взрослый. Я видела в тебе взрослого, сурового мужчину. Но ты ведь молодой… и настоящий.

— Настоящий?

— Да. Просто… когда я наблюдала за тобой на парах, ты казался мне, не знаю, загадочным персонажем? Все время серьезный, закрытый, никогда ни слова не по теме лекции не говорил, в отличие от других преподавателей. Было такое ощущение, что ты существуешь только в стенах университета, умеешь только читать лекции и эмоция у тебя одна – уверенное спокойствие. Не получалось представить тебя смеющимся, проводящим время с друзьями, смотрящим влюбленными глазами на девушку, ссорящимся с кем-то.

Герман усмехнулся. Наверное, действительно забавно, будучи реальным человеком, слышать о себе подобное.

— И до какого момента так было?

— Думаю, пока ты после пар не попытался узнать, что у меня случилось. После ресторана так точно все изменилось. Но сейчас… когда ты открылся сильнее, чем когда-либо, я снова увидела тебя под совершенно новым углом, — призналась я и задумчиво провела кончиками пальцев по его скуле.

— И что ты теперь думаешь? — спросил Волчонок. Все это время он не сводил с меня глаз.

— Чем лучше я тебя узнаю, тем сильнее ты мне нравишься. Хотя каждый раз кажется, что сильнее уже просто некуда.

Пару секунд он продолжал молча смотреть на меня, затем вздохнул и заключил в сильные объятия. Удобно устроившись на его груди и обнимая в ответ, я полностью расслабилась. Хотелось максимально насладиться этим вечером, впитать каждую секундочку и навсегда запечатлеть в памяти всё: каждую фразу, каждое прикосновение и каждый влюбленный взгляд. Я чувствовала себя самой счастливой во всем мире. Еще никогда прежде мне не было так хорошо.

— Как-то раз на паре я всю лекцию пыталась ловить твой взгляд. В какой-то момент поняла, что испытываю слишком сильные и противоречивые чувства, когда это происходит, — не открывая глаз, поделилась я. Пальцы рисовали узоры на спине Германа. — Но я не могу понять, когда именно я в тебя влюбилась. Тянуть к тебе начало очень быстро, но я думала, что это все просто потому что ты красивый, умный и заботливый мужчина. Наверное, все эти хорошие чувства и эмоции по отношению к тебе накапливались и в какой-то момент стали влюбленностью.

Отстранившись, Герман посмотрел на меня с запредельной нежностью и легкой улыбкой, но ничего не ответил.

— А когда… Черт, так неловко спрашивать, — усмехнулась я. — Когда ты что-то почувствовал ко мне?

Волчонок на миг задумался.

— Ты всегда была мне приятна, но я не уделял этому внимания. Когда почувствовал, что у тебя что-то случилось, очень захотелось узнать, что именно, и поддержать, может, что-то посоветовать, — сказал он. — Когда ты поведала мне свою ужасную историю, понял, что не могу пройти мимо, и просто обязан тебе помочь. А потом, когда началось общение… мне стало очень приятно твое общество и появился сильный интерес к твоей личности, хотелось узнать тебя, понять. Ты была мне крайне симпатична с первых дней жизни в моем доме, но, конечно же, я не планировал сближаться. Сильное желание защищать и оберегать долгое время списывал на потребность искупить вину перед убитой мною девушкой, но потом понял, что именно ты очень важна мне. Что мне не все равно, что происходит в твоей жизни.

Я была готова рассыпаться на искорки и звезды от услышанного. Неужели этот потрясающий мужчина правда все это рассказал обо мне? Тот, кто так безумно мне нравился?

— А что насчет… влюбленности? Когда ты понял, что испытываешь именно это чувство? До того, как я оказалась в стае, или уже после?

— До. Я понял, что влип, когда начал слишком сильно хотеть касаний. Обнять, поцеловать. Если желание слушать тебя и видеть можно было списать на что-то другое, то это уже точно нет.

Я потянулась к Герману, он поцеловал меня в щечку, и мы снова обнялись.

— Нам уже правда пора идти, милая моя, — тихо сказал он, поглаживая мои волосы.

“Я так тебя люблю. Боже, как же сильно я тебя люблю”, — мысленно призналась я, но вслух говорить не стала. Наверное, я правда его любила. Мне хотелось жить ради него, я была готова умереть ради него и была готова пожертвовать всем миром ради него. Говорят, что пылкие и яркие чувства – это влюбленность, перенасыщенная бушующими гормонами, а любовь – это что-то спокойное, размеренное, зато прочное и настоящее. Может, оно и так. Но назвать то, что я испытывала к Герману, лишь влюбленностью – означало сильно недооценить. Кивнув, я отлипла от Волчонка. Он помог мне спуститься на землю, забрал свою куртку и фонарь и взял меня за руку, переплетая наши пальцы. Сердце пропустило удар. Даже после всех этих жарких касаний, поцелуев в шею и разговоров о чувствах, такой банальный жест обычных влюбленных парочек заставил тепло разливаться по телу волнами. Я нежно погладила большим пальцем его руку, в ответ он сильнее сжал мою.

Оказалось, ходить за ручку – мой язык любви. Одна из его составляющих. Есть в этом что-то невинно прекрасное и особенное.

Мы шли молча, но эта тишина была очень комфортной. Как только кровь перестала кипеть от сильнейших эмоций, начало клонить в сон, от усталости ноги путались, и я постоянно спотыкалась, хватаясь свободной рукой за локоть Германа. Заряда фонаря не хватило на всю нашу ночную прогулку, и он потух. Благо, это произошло, когда мы уже ступили на знакомую тропинку, ведущую от озера к деревне.

— Спасибо тебе большое за этот вечер, Герман, — произнесла я, постаравшись вложить в эту фразу все тепло и благодарность, которые испытывала к любимому.

— И тебе спасибо, милая, — спокойно отозвался он.

— Цветочки правда очень красивые. Ничего подобного я не видела… Спасибо большое, что отвел меня к ним.

Герман крепче сжал мою руку. Замедлив шаг, я прижалась к нему и потерлась головой о его плечо. Из груди вырвался вздох. Очень хотелось сказать, что ужасно не хочется с ним расставаться, что я буду постоянно мысленно прокручивать эту ночь и надеяться, что она когда-нибудь все же повторится. Но говорить я этого не стала. Зачем? Чтобы что?

— Ты как кошечка трешься, — ласково сказал любимый, целуя меня в волосы, после чего ускорил скорость шага. — Кстати, я хотел тебе сказать, вернее, попросить… — его голос стал серьезным.

— Что такое?

— Со дня на день прибудет Альфа. Разумеется, его придется поставить в курс дела. Я расскажу ему нашу историю, все объясню. Тебя попрошу только об одном – пожалуйста, не делай никаких глупостей.

— Каких глупостей? — спросила я, чувствуя, как снова возрастает тревожность от мыслей о встрече с Альфой.

— Любых, — неоднозначно ответил Герман. — Я сам не знаю, каких.

— Как вообще мне себя с ним вести?

— Уважительно, кротко, но по возможности естественно. На вопросы отвечай честно, во всем слушайся беспрекословно. Врать ему смысла нет, скорее всего, поймет. Но, да, чувства ко мне лучше не упоминай. Держись сдержанно и холодно.

— А если он напрямую спросит, влюблена я в тебя или нет? Говорить, что нет?

— Надеюсь, что такого вопроса он не задаст. Я вообще надеюсь, что ваше общение будет минимальным. — Волчонок задумался. — Но если все же спросит именно напрямую, попробуй ответить максимально уклончиво. Что-то вроде, что испытываешь ко мне теплые чувства, но знаешь о том, что я женат.

— А если он будет настаивать на своей формулировке? — не успокаивалась я. — Просить именно подтвердить или опровергнуть слова о любви?

Герман тяжело вздохнул.

— Если вдруг так случится, то признавайся. Говори, что влюблена, но подчеркни, что знаешь о моей жене, наших законах и не рассчитываешь на отношения за мной.

— Поняла.

Когда до выхода из леса оставалось несколько метров, мы расцепили руки и немного отошли друг от друга. Я предложила Герману вернуться по отдельности, выждав время, но от отказался и настоял, что проводит до самого дома Саги. Неизвестно, видел нас кто-то вместе или нет, но лично мы ни на кого не наткнулись. Разумеется, на прощание никаких объятий и других прикосновений не было – пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись.

Я тихонько умылась и поднялась в свою комнату, стараясь на разбудить случайно Сагу. До рассвета оставалось всего ничего, но сон как рукой сняло. В голове крутились события сегодняшнего вечера, мысли словно попали в бетономешалку, постоянно сменяли одна другую и путались, так что шансов уснуть не было. Включив лампу, я взяла скетчбук, карандаш с ластиком и запрыгнула на кровать. Германа вырисовывала долго и старательно, а потом легкими штрихами набросала девушку, сидящую напротив него на поваленном дереве, и касающуюся его широких плеч. Рядом с парой росли потрясающие цветы. Получился кадр из сегодняшней ночи, только мужчина был изображ четко, чуть ли не детально, а в его спутнице я узнавалась с трудом.

Я никогда прежде не писала стихи, ни разу. Даже не пробовала. Но в голове вдруг начали появляться какие-то фразы, и я стала записывать их карандашом под рисунком, иногда задумываясь о рифме и довольно быстро подбирая более удачное слово.

Хочу слушать историю про тебя и меня,

Любовь сжигает хуже огня.

Построю теорию, разобью все мечты.

Не хочу я жить в мире, где “я” – не плюс “ты”.

Над озером скоро забрезжит рассвет,

Не вместе уходим, и “нас” больше нет.

Возьми меня за руку, скрой от зверей.

Плевать, что ты монстр, целуй же скорей.

Твои губы на шее – ожерелье касаний.

Дышать все сложней, нет сильнее желаний.

Прижми же теснее, быстрее убей.

Плевать, что ты монстр, ты лучше людей.

Глава 41

После завтрака и посещения бани, к которой уже полностью привыкла и приноровилась, я отправилась к Бэсеску. Во-первых, нужно было отвлечься от постоянных мыслей о любимом Волчонке и постоянной прокрутки в голове воспоминаний ночных событий, от которых внутри все переворачивалось и заставляло изнывать от желания увидеть Германа. Во-вторых, просто хотелось пообщаться с подругой. Но как же мучила совесть, что я скрываю от нее то, что происходит между мной и мужчиной, в чувствах к которому она мне призналась. Кажется, перед Ликой было даже более стыдно, чем перед Фрейей…

Вообще, еще очень хотелось навестить милашку Блонди, но все же я решила отложить это на самый вечер, в надежде, что повезет пересечься с ним где-то на улице, и не придется контактировать с Варгенссоном старшим.

А ведь в прошлой жизни у меня никогда не было проблем с родителями друзей. Забавно даже. Сложившаяся ситуация немного напоминала историю девочки из нашего класса – Тани Некрасовой. Друзьями мы не были, но в последнем учебном году я с ней пару раз гуляла после уроков. Таня начала встречаться с парнем, чей образ жизни, традиции и мировоззрение сильно отличались. Сразу после выпускного ребята поженились. Время от времени мы с одноклассницей переписывались, и как-то раз она рассказала мне, что плачет каждый вечер и ужасно жалеет, что ввязалась во все это – родственники мужа не принимали ее, и девушка постоянно ощущала себя одинокой, униженной и “какой-то не такой”. Грустно это, конечно.

Бредя по тропинке мимо домов оборотней к Лике и наслаждаясь теплом и солнцем, я искала взглядом Сандра. То, что я чувствовала к нему, было чем-то совершенно новым для меня. Неравнодушие и сильнейшая симпатия, лишенная какой-либо романтики. Желание видеть человека и общаться с ним, но без желания сближаться как-то по особенному или касаться его. Что-то такое, наверное, испытывают к братьям. В Идеальной Вселенной я однозначно встречалась с Германом, Александр встречался с Ликой, и мы дружили семьями.

Хорошая погода выманила на улицу чуть ли не всех жителей деревни, и каждый из них занимался своим делом. Мне нравилось наблюдать, как один делает упражнения, чтобы поддерживать организм в хорошей форме, другой копается в огороде, третий играет с детишками, четвертый развешивает на веревки выстиранное белье. В общем, мне нравилось быть свидетелем повседневной жизни этих удивительных существ. Все чаще и чаще я ловила себя на мыслях об этом и о том, что хотела бы стать частью этой волшебной большой семьи. И, конечно же, стать парой Германа. Жаль, что судьба распорядилась иначе.

Быстро шагая по параллельной тропе слева от меня, крупный взрослый мужчина со странной прической тащил огромную тушу коровы. Точнее, ее половину уже без шкуры и внутренностей. Мышцы вервольфа были напряжены, но, казалось, что эта ноша для него не так уж и тяжела – двигался он довольно быстро и плавно.

Не самое приятное зрелище, но настроение оно не испортило – к счастью, ни к одной корове, в отличие от малышки Луми, которую до сих пор не решалась навестить, я привязаться не успела.

Сегодня мне с самого утра хотелось улыбаться, состояние абсолютной влюбленности окрыляло и заставляло порхать над землей. С розовых сладких облаков обратно в реальность сбивали только напоминания внутреннего голоса о том, что скоро вся сказка закончится, и мы с Волчонком расстанемся навсегда, а также сомнения: не жалеет ли Герман о нашей ночной прогулке? С другой стороны, он же уже говорил, что всегда отдает себе отчет в том, что делает и говорит.

Боже, как же хотелось повторения прошлой ночи. На шее будто бы до сих пор ощущались прикосновения его губ, и каждая клеточка кожи помнила тепло его тела. Даже если все то, что есть между нами, закончится быстро, невероятно болезненно и тяжело – оно того стоит. Абсолютно. Уж лучше познать истинную любовь и потерять ее, чем никогда не встретить.

Немного не дойдя до Лики, я заметила Дечебаля – он колол дрова у одного из домов. Футболки, как и обуви, на нем не было, только длинные свободные штаны цвета хаки, так что торс был полностью открыт, и оказалось, что молодое подтянутое тело вдоль и поперек исчерчено шрамами самых разных форм. Многое же парню довелось повидать. Откинув мокрые от пота волосы со лба, он уронил тяжелый топор на землю и тяжело вздохнул. На меня он внимания не обращал.

— Привет, Дечебаль, — произнесла я, подойдя ближе.

Вервольф резко обернулся. В темных глазах блеснула злость.

— Чего тебе?

— Ничего. Просто хотела поздороваться.

— Поздоровалась? — осведомился он, присаживаясь на скамейку. — Вот и иди.

Но почему-то уходить не хотелось. Я присела на противоположный край, как ни странно, без какого-либо агрессивного комментария со стороны Деччи – тот просто смотрел в землю, опираясь локтями о расставленные колени.

— Слушай, Дечебаль… — неуверенно начала я, — мне очень жаль. Насчет Ирины.

Он молча бросил на меня недобрый взгляд, подернутый глубочайшей горечью. Даже сердце защемило от вида его глаз. Еще достаточно юных, тепло-шоколадных глаз, но с уже загрубевшим от невыносимого количества боли и потерь взглядом.

— Безусловно, моя история жизни с твоей не сравнится, Деччи, она была намного проще и легче, но, тем не менее, мне знакомо чувство потери. Я уже как-то говорила тебе об этом, — поделилась я. — Когда еще училась в школе, моя мама ушла из семьи, оборвав с нами все связи. Я до сих пор не знаю, где она и что с ней. Отец начал пить и в итоге покончил с собой, и повешенным его нашла я. С другими родственниками никаких отношений нет, один из них вообще меня, считай, на улицу выставил. В общем, в какой-то момент я осталась абсолютно одна и не знала, куда идти. Даже подруги, которые были, внезапно отдалились. Если бы не Герман… Не знаю, справилась бы?

— Тебе все равно не понять, что я чувствую, — сквозь зубы прорычал Дечебаль, не поднимая головы. — Ты вообще Ирину ненавидела.

— Ты сильно ошибаешься, — ответила я. — У меня не было ненависти к Ирине. И, да, верно, я не знаю, что ты чувствуешь, но ты можешь рассказать, если хочешь.

— С чего бы мне тебе это рассказывать?

— Потому что становится легче, если с кем-то поговоришь. А я тебя выслушаю и постараюсь понять. Потому что ты можешь себе позволить это, Деччи… Ты можешь позволить себе высказать вслух то, что есть на душе.

— Ты никогда не поймешь, девчонка. Всю твою стаю не вырезала куча поганых упырей просто за то, что вы – это не они, — продолжая смотреть вниз, злобно процедил он. — Твою семью не разрывали на куски у тебя на глазах. Ты не видела, как твоей маленькой сестренке отрывают голову. Ты никогда не была вынуждена бесконечно убегать, скрываться и искать тех, кто примет тебя к себе. К тебе не относились, как к отребью гнилому другие волки. На тебе не смотрела косо целая стая, только потому что ты чужак, — внезапно Дечебаль выпрямился, его глаза были полны слез, и закричал мне прямо в лицо, — и ты не знаешь, каково это, когда последнего члена твоей семьи опять убивают упыри, хотя ты думал, что все позади! Я ненавижу их! Если я узнаю, что они пришли из-за тебя, я убью тебя!

Снова поставив локти на колени, парень закрыл лицо обеими ладонями. Душа разрывалась от сочувствия к нему. Придвинувшись ближе, я аккуратно положила ладонь на его плечо и слегка погладила.

— Мне очень жаль, правда, — прошептала я, — ты хороший, Деччи, и ты не заслужил такого. Да и никто не заслуживает такого ужаса… Ты молодец, что держишься и находишь в себе силы справляться с этим.

Чуть помолчав, я все же рискнула спросить:

— Можно тебя обнять?

Сначала вервольф ничего не отвечал, и я уже хотела уйти, оставив его, чтобы не драконить своим присутствием, но как только убрала руку, Дечебаль резко развернулся ко мне и сжал в объятиях так, что аж немного больно стало. В первую секунду даже подумала, что он собирается убить или просто сделать что-то плохое.

Парнишка беззвучно заплакал. Ничего не говоря, я ласково поглаживала его по спине, стараясь показать, что он не один, что его боль готовы принять и разделить. Сочувствие очень важно и людям, и, как оказалось, оборотням. Потребность в нем – вовсе не слабость.

Отстранился и вскочил на ноги вервольф также резко, как и обнял.

— Уходи, — бросил он, нагибаясь обратно за топором.

— Если захочешь поговорить, я у Саги живу. Знаешь, наверное, — с этими словами я развернулась к тропинке, чтобы уйти, и вдруг заметила Германа. Пришлось ускорить шаг, чтобы успеть пересечься с ним.

Мой взгляд наткнулся на его взгляд буквально через секунду, скорее всего, Волчонок успел увидеть эту странную сцену. Противоположно мне, он наоборот стал идти медленней. Уголки губ Германа чуть заметно дрогнули, сделав лишь намек на улыбку, но в зеленых глазах виднелся яркий блеск.

— Привет, — негромко сказал Герман, когда расстояние между нами достаточно сократилось.

— Привет, — ответила я, стараясь не улыбаться слишком широко.

Близость Волчонка заставляла меня расплываться. Нестерпимо хотелось дотронуться до него.

— Вы подружились?

— Нет, просто минутная слабость.

Сама-то я в поведении Дечебаля никакой слабости не видела, но вервольфы эти объятия наверняка назвали бы именно так.

— Ясно.

Такой диалог днем в стае – уже роскошь, так что следовало довольствоваться и этим. Проходя мимо, Герман чуть заметно коснулся своей рукой моей руки – будто бы нечаянно задел. Внутри ёкнуло.

— Вечером зайду, — шепнул он.

В душе сразу запели птички – даже громче, чем в тот момент щебетали реальные, а влюбленное сердечко затрепетало. Ну все, теперь не получится думать ни о чем другом, кроме как считать минуты до этого самого вечера. В голову сразу поплыли представления того, что мы будем делать. Герман поднимется ко мне в комнату, мы закроем дверь, я сяду к нему на колени… Он поцелует мою шею, я запущу пальцы в его густые волосы, поглубже вдохну аромат хвои, потеснее прижмусь… Ох, от одних только нафантазированных картинок бабочки в животе начинали сходить с ума.

А раз Герман… собирался увидеться вечером, еще и руки коснулся, значит, в этот раз он тоже ни о чем не жалел? Значит, пока у нас все отлично? Получается, да. Пока можно было и дальше тонуть в любви и счастье.

Вообще-то, я собиралась к Лике. Вот на ней и следовало сосредоточиться.

Вот только время для посещения подруги оказалось выбрано неудачно. Уже поднимаясь по лестнице к входной двери, я услышала в доме Бэсеску крики и остановилась. Подслушивать не хотела, это вышло совершенно случайно – просто растерялась.

— Да мне плевать, что там за Тарой! Что это за имя вообще! — воскликнула Лика.

Ответ ей произнесли намного тише, так что слышны были только неразборчивые басовитые звуки.

— Я не хочу в Карельскую стаю! Не хочу!

— Поедешь! — должно быть, это заявил ее отец. Он добавил еще что-то, но это снова оказалось неразборчиво.

— Почему я должна выходить за него замуж?! Почему?! Я не хочу! Я не знаю его! Я не хочу в ту стаю! Мам, пап, ну пожалуйста! Какая, нафиг, Карельская стая?! Какой Тарой?!

Видимо, родители подобрали для Бэсеску жениха, и выбор их был окончательный. Стало очень жаль подругу. Это же сущее наказание – связывать свою жизнь с тем, кого совершенно не знаешь и кто для тебя ничего не значит. Лику лишили возможности влюбиться, ощутить себя по-настоящему любимой кем-то и самостоятельно принять решение, с кем ей быть. Еще и в другую стаю отправляли. Бедная девушка.

Спустившись по ступенькам обратно вниз, я решила немного побродить по деревне и уже попозже пообщаться с Ликой. Часа через два, если не еще позже. Вряд ли до этого времени мне будут рады.

Со стороны казалось, что я просто бездельно шатаюсь между домами, раздумывая о чем-то, на самом деле же я по-прежнему надеялась столкнуться со Шведом. Но мысли, при этом, занимал не Сандр: они скакали от Германа к моим родителям, затем к Дечебалю, Лике, снова к Герману – и так по кругу. Вдалеке вдруг показался Аластор, и маршрут тут же резко перестроился. Вот с ним пересекаться точно не хотелось. Я свернула к чьему-то дому и не сразу заметила женщину, сажающую в землю маленькие кустики.

— Ой, здравствуйте, — громче, чем нужно, произнесла я, когда глаза все же среагировали на движение и перескочили на волчицу с косынкой на голове.

— Здравствуй, — спокойно ответила она.

Когда рассмотрела получше, стало ясно, что это та самая женщина, угостившая меня яблоком.

— Я просто мимо хотела пройти, извините.

— Иди, конечно.

Поскольку какой-либо негативной реакции на меня от волчицы не чувствовалось, я все же набралась смелости и спросила:

— Вы случайно не знаете, где сейчас может быть Сандр?

Она подняла на меня задумчивый взгляд, и я поспешила пояснить:

— Александр Варгенссон.

— Да-да, я поняла, о ком ты. Около часа назад видела его, но не знаю, куда он шел.

— Поняла, спасибо, — улыбнулась я.

— Да было бы за что, — она вернулась к посадкам.

Минут через пятнадцать мне все же удалось найти Шведа: они с Петшей тащили огромные мешки. Общаться со вторым другом Германа не сильно хотелось, казалось, он меня недолюбливает, но все-таки это не Аластор и Варгенссон старший, чтобы из-за него снова упустить Сандра.

— Привет, Сандр, — радостно поздоровалась я, подскочив к блондинчику-бодибилдеру, и перевела взгляд на Петшу, — привет, Петша. Темноволосый молча кивнул, а вот Швед улыбнулся мне, дружелюбно ответив:

— Привет, конфетка. Рад тебя видеть.

— И я. Как ты? Как твое самочувствие? Смотрю, ты уже восстановился? — я кивнула на мешок. — Работаешь во всю.

Сандр утвердительно покачал головой.

— Ага, ну а сколько еще валяться? Я уже в полном порядке, конфетка. Сама как?

— Отлично всё, — при общении с Сандром улыбка отказывалась сходить с лица.

Пристроившись рядом с блондинчиком и обсуждая с ним какую-то ерунду, я так и дошла с парнями до сарая. Петша в диалоге не участвовал, только поглядывал то на меня, то на Шведа. В темных глазах не читалось яркой неприязни, но контактировать со мной он явно не желал.

Ребята кинули свои мешки в кучу к другим мешкам, после чего Сандр сел на один из них, а его друг прислонился к стене. Солнечный свет проникал в темное пыльное помещение только через щели в досках. Вспомнился первый вечер в этом сарае, когда сидела тут и ждала приговора.

— У вас перекур? — поинтересовалась я, присаживаясь на соседний мешок. — Побуду с вами, если вы не против?

— Да, конечно, — отозвался Александр и сладко потянулся. Взгляд зацепился за его накачанные руки и грудь, но без какого-либо подтекста. Герман не лишил меня возможности видеть красоту в других мужчинах, но полностью лишил какого-либо интереса к ним. На Александра было просто приятно смотреть – очень красивый и добрый человек. Лицезрение же Рудницкого младшего вызывало совершенно другие эмоции…

На удивление, Петша не проигнорировал мой вопрос, а согласно кивнул. Может, он все-таки нормально ко мне относился, а в прошлый раз лишь беспокоился о своем близком друге?

— Сандр, а у Дечебаля есть здесь друзья?

Швед пожал плечами:

— Они с Ириной были неразлучны, он к ней как к старшей сестре относился, а друзья… Общается с кем-то, вроде. Но точно не со мной.

— Когда они пришли к нам, — внезапно заговорил Петша, — Дечебаль не слишком-то стремился с кем-то подружиться.

— Держался особняком?

— Ну… не то чтобы… Он разговаривал, участвовал в совместных делах, но чтобы дружить… нет. Деч думает, что все его считают чужаком, на самом же деле он сам до сих пор относится так к нам. Не стая его не принимает, а он сам не хочет становиться ее частью.

— Понятно, — задумчиво отозвалась я.

Как интересно выходит: два человека смотрят на одну ситуацию под совершенно разными углами. Один считает, что другие его не принимают, а второй считает, что первый не принимает других. Самое забавное, что оба правы. Или оба неправы. Интересно, а где тогда истина? Наверное, как всегда – посередине. И Дечебаль, и стая относятся друг к другу настороженно и не решаются сделать первый шаг, чтобы расположить к себе. Вывод один: жаль Дечебаля. Тотальное одиночество – это тяжело.

Очень часто в жизни происходят такие ситуации, как у Доберманчика и остальных волков в лице Петши. Самым ярким таким примером в моей жизни был конфликт отца и его друга Антона, когда отец еще был любимым папой-трудоголиком. Конфликт этот возник на рабочей почве – Антон решил съехать с совместного проекта, оставив отца разгребать все в одиночку. Когда папа рассказывал мне свое видение их ссоры и всей этой ситуации, я качала головой и думала: “как же Антон мог так поступить? Так еще и другом ведь был”. А чуть позже, когда приехала в гости к молодой жене Антона, с которой была в хороших отношениях, я услышала версию конфликта уже от самого друга отца, и мысли стали совсем другими: “папа вообще не прав…”. Все просто – каждый смотрел на ситуацию с кардинально разных сторон и по-разному оценивал свои поступки, а единственным шансом понять друг друга был открытый разговор, которого так и не произошло. Пятилетняя дружба просто развалилась в один момент.

— А почему ты спросила про него? — поинтересовался черноволосый вервольф. Александр тоже заинтересованно на меня посмотрел.

— Просто задумалась о том, есть ли у него кто-то или он теперь один остался.

— Ясно. Сандр, я пойду, догонишь, — сказал Петша Шведу и направился к выходу из сарая.

— Да, через минуту, — ответил Сандр, а потом перевел взгляд на меня и подмигнул. Я смущенно улыбнулась. Ну как у такого парня может не быть девушки? — Все хорошо у тебя, конфетка? Не обижает никто?

— Нет, все прекрасно, — отозвалась я, вспомнив в этот момент Фрейю. По факту, она же пока только угрожала, а не обижала, так что это даже была не ложь. — Можно у тебя кое-что спросить? Личное.

— Личное? — протяжно повторил Александр и усмехнулся. — Да, спрашивай.

— Герман… рассказал мне о цветах. — Возможно, Волчонок поделился всем со своим лучшим другом, и Швед был в курсе, что не рассказал, а показал, но сама говорить об этом не стала. Даже если Сандр поймает меня на такой лжи, все равно поймет. — Как ты их нашел?

— Случайно. Гулял там, — он внимательно посмотрел мне в глаза. Было видно, что не договаривает.

— Один? — этот вопрос – прямой намек, что что-то знаю, но я его случайно задала, не успела подумать.

И, конечно же, Швед этот намек уловил.

— А что? — он слегка улыбнулся. — Тебе известна эта история?

— Нет. Просто догадалась. Герман почему-то не стал рассказывать мне, как ты на них набрел, значит, тут что-то личное. А что еще может быть личным в посещении какого-то далекого места, если не тайное свидание?

— Умная девочка, — покивал Сандр. — Всё верно. Несколько лет назад я приходил туда с девушкой, отношения с которой мы скрывали.

— А почему? Она – не вервольф?

— Вервольф. Из нашей стаи. Просто мы не хотели чего-то серьезного и основательного, а по-другому у нас не принято, я бы сказал, нельзя.

— Её имя будет неэтично спрашивать, да?

— Да, конфетка, имя ее я не скажу. Мы договорились оставить это в тайне. Мне-то как-то все равно, даже если кто-то узнает, особенно спустя столько лет, но она просила молчать, так что я промолчу.

— Ты хороший парень, Сандр.

— Спасибо, конфетка, — мягко улыбнулся волк. — Ладно, побегу за Петшей, а то он будет ворчать, что один тяжести таскает, пока я тут с красотками прохлаждаюсь, — он снова мне подмигнул. — Был рад поболтать.

— И я тоже, — улыбнулась в ответ я.

Несмотря на то, что Александр не назвал имени той загадочной девушки, я была уверена, что речь о Лике. Слишком много совпадений. Либо же наш Сандр был тем еще Дон Жуаном и тайно встречался с несколькими девушками в стае. В прошлый раз он говорил, что в юности влюблялся в кого-то, получается, в Лику? Или все-таки нет? Меня это совершенно не касалось, просто было очень любопытно.

Из-за того, что мне нравились и милашка Сандр, и замечательная Лика, в моей Идеальной Вселенной они были парой только потому, что мне бы хотелось проводить время вчетвером: они и мы с Германом. А самым атмосферным было бы отмечать праздники и веселиться на выходных именно парочками. Но, при этом, почему-то Бэсеску и Швед не казались мне созданными друг для друга. Да, оба классные, красивые, хорошие, но будто бы все же не две части одного пазла. Было ощущение, что Лика не сможет в полной мере понять Александра, а Александр не даст ей того, чего она хотела и увидела в Германе. Словами такое не описать, можно только почувствовать.

Так и не решившись пойти к Лике, а отложив это до вечера или завтрашнего дня, я вернулась к Саге. Скорее всего, подруга нуждалась в поддержке и желала высказаться, я была готова ее выслушать, но вряд ли их семейный конфликт закончился так быстро, и девушка была готова видеть кого-то чужого. Она создавала о себе впечатление, как о человеке, которому после эмоциональных всплесков нужно дать время и пространство, чтобы он пришел в себя и восстановился.

Сага готовила ужин на кухне, но к моему возвращению уже почти закончила, так что от помощи отказалась.

— Я видела, как отсюда выходила Фрейя, — сказала Шаманка, помешивая грибы в сковороде, — мы с ней глазами встретились, так что искала она не меня. Тебя, стало быть.

— Что-то не хочется мне к ней идти, чтобы спросить, чем могу быть полезна, — мрачно проговорила я, беря с тарелки с овощами и зеленью веточку петрушки. — Можно?

— Не идти?

— Нет, я о петрушке.

— Можно, конечно. Алексия, что ты спрашиваешь? — нахмурилась Сага.

— Просто неловко, что ем у Вас каждый день и ничем не плачу, — пожала я плечами, собираясь отправить петрушку в рот. — Даже помощь от меня минимальная.

— Я же тебе уже говорила, девочка, все в порядке, — заверила меня шаманка. — Не стоит тебе переживать об этом.

— Ладно, спасибо Вам.

— А что до Фрейи… Разговора тебе с ней не избежать, раз уж она его захотела, но самолично идти к ней ты не обязана.

Выключив плиту, бабушка накрыла сковороду крышкой, а сверху накинула сложенное большое полотенце. На соседней конфорке стояла кастрюля с водой и уже очищенной картошкой. Картофельное пюре со сливочным маслом, жареные с луком лисички и свежие овощи – ужин обещал быть очень вкусным. Я обожала грибы, особенно лисички и опята, но с того момента, как перестала ездить на дачу к бабушке, ела их крайне редко и обходилась только магазинными шампиньонами.

— Фрейя меня ненавидит, я это понимаю. Имеет полное право. Но, как Вы думаете, она может… убить меня?

Сага тяжело вздохнула, задумавшись над ответом. Она ритмично забарабанила искривившимися от возраста пальцами по столешнице.

— Хотела бы я сказать, что нет, Алексия, но, по правде говоря, не знаю. Отвечу так. Я уверена, что Фрейя способна на убийство, если видит в этом смысл. Но не уверена, что она видит смысл в том, чтобы убить тебя.

— А из-за Германа? — предположила я, оперевшись поясницей о кухонную тумбу и сложив руки на груди.

— Послушай, Алексия, — тихо заговорила шаманка, внимательно глядя мне в глаза, — пока она уверена в том, что Герман не поступится законами стаи и не уйдет от нее к тебе в том смысле, в котором это значит у нас, она не станет ничего делать. Нет смысла в этом. Но если Фрейя решит, что ты опасна для ее благополучия, благополучия ее семьи и ее стаи, она сделает все, чтобы защитить то, что ей дорого. Помни это. Старайся не давать Фрейе поводов думать, что ты – угроза.

После этих слов Саги стало даже страшнее, чем после слов самой жены Германа. Если она могла блефовать, угрожать, манипулировать, то шаманка точно говорила все так, как есть. А умирать мне не хотелось. Особенно от рук или клыков Фрейи.

— А как мне… в смысле, что мне делать или не делать, чтобы не давать поводов? — спросила я.

— Ничего не говори ей о вас, отрицай все: свои чувства, его чувства. Всё. Если будет соблазн уколоть в ответ на нехорошие слова, сказав, что для Германа ты дороже и важней, ни в коем случае не поддавайся ему. Фрейя не должна видеть вас вместе или знать, что вместе бываете.

Интересно, Сага просто сказала это, как пример, или действительно знала о наших чувствах и встречах? Догадываясь, что правильное предположение – второе, спрашивать я постеснялась.

— Хорошо, спасибо Вам. Я все поняла. Так, значит, помощь моя Вам не нужна? Могу подняться к себе?

— Помощь не нужна, но я собиралась сделать пару амулетов, если хочешь, можешь с этим помочь, — предложила шаманка. — А после будем ужинать.

— О, я с радостью помогу! — охотно согласилась я.

Сначала мы занимались амулетами: бабушка Сага научила меня обвязывать нитками камни, делая подвески, и рассказала о свойствах некоторых из них. Оказалось, что понятия о драгоценности относительно камней у оборотней совсем другие. Больше всего они ценили аметист, помогающий восстанавливать силы и дающий спокойствие и гармонию, лепидолит, обладающий примерно теми же свойствами, что и аметист, но еще и избавляющий от ночных кошмаров, горный хрусталь, увеличивающий силу, сугилит, который “соединял духовный мир с физическим”, что бы это ни значило, и селенит, обладающий целым рядом полезных свойств: от успокоения и сохранения душевного равновесия до помощи в различных любовных ритуалах. Но больше всего вервольфы ценили лунный камень. Он усиливал все волчьи чувства и интуицию, помогал оставаться в гармонии с собой, уравновешивал волчью и человеческую натуру и помогал раскрыть разум.

Сага подарила мне небольшой кусочек сиренево-фиолетового лепидолита, о котором прежде я никогда даже не слышала, и посоветовала повесить над кроватью. Она сказала, что, хоть я и не оборотень, от ночных кошмаров должен помочь. Даже зная, как устроен человеческий мозг и откуда берутся кошмары – в свое время очень интересовалась психологией и многое прочла на эту тему, я с благодарностью приняла камень с намерением сделать так, как порекомендовала шаманка.

После амулетов мы поужинали, лично я получила огромное наслаждение от сегодняшней еды, после чего вызвалась вымыть посуду. И только вечером уже поднялась в свою комнату, не способная думать ни о чем, кроме скорого обещанного визита Волчонка. Холст с ягненком и волками, прислоненный к комоду, а точнее то, что с моим холстом произошло, заметила не сразу. Только когда легла на кровать, взгляд зацепился за красное пятно посреди белого нарисованного тельца.

— Что за… — нахмурившись, прошептала я и подошла ближе к картине.

В центре холста, там, где был изображен ягненок, зияла ровная дыра, будто полотно проткнули ножом. Вокруг дыры неровно размазали красную краску, баночка с которой валялась на полу рядом с раскрытой коробкой, в которой лежали мои художественные принадлежности.

Слетев с лестницы, я со всех ног понеслась к ферме. На улице уже начало темнеть, солнце еле-еле выглядывало из-за макушек деревьев, а многие вервольфы разошлись по домам. Дыхание сбилось, в боку начало колоть, мышцы ног забились, но темпа я не сбавляла, продолжая бежать. Задыхающаяся, с неприятным жжением в груди, я резко распахнула двери хлева, совершенно не думая о Филипе, и бросилась к загончикам с овцами.

Малышка Луми была цела и невредима. Из груди вырвался вздох облегчения. Она успела немного подрасти, и, кажется, узнала меня.

— Привет, Луми, — улыбнулась ей я и, протянув руку в щель между досками, погладила овечку. Та не отпрянула, значит, точно помнила. — Как ты тут? Прости, что не приходила.

В глубине хлева хлопнула дверь. Должно быть, Филип услышал голоса и шорох животных, среагировавших на мое появление, и решил выйти посмотреть, кто наведался к нему так поздно. Не желая встречи с этим мрачным вервольфом, я шепнула Луми, что скоро обязательно приду к ней, и поспешила покинуть хлев.

Значит, послание Фрейи я поняла неправильно. В ягненке на холсте она увидела не Луми, а меня.

***

Вернувшись домой к Саге, я умылась, расчесала волосы и переоделась в свободную футболку и черные спортивные штаны. Если планы Германа не изменились, на что была огромная надежда, очень скоро он должен был прийти. Следовало выбросить из головы Фрейю хотя бы на этот вечер.

На первом этаже раздались шаги, приближающиеся к лестнице. Опомнившись, я схватила испорченную картину и быстро закинула ее под кровать, затем, не зная, что делать, и уже ощущая порхание бабочек в животе, так и осталась стоять посреди комнаты.

Скрипнула одна из ступенек и уже через мгновение в дверь постучали в знакомой манере.

— Заходи, Герман, — отозвалась я и сделала два шага вперед.

— Привет, милая, — произнес он, заходя в комнату и плотно прикрывая за собой дверь. Щетину Герман полностью сбрил, хотя днем она еще была. На нем были надеты черные штаны, подчеркивающие длину и стройность крепких ног, и свободная бордовая футболка, которая, как я прекрасно помнила, скрывала рельефный пресс. Безумно хотелось подскочить к Герману и обнять его, но пока удавалось себя сдерживать.

— Я сегодня ненадолго, Алекси.

— Ненадолго – это на сколько? — спросила я, стараясь не расстраиваться раньше времени. Главное, что он пришел. Даже если на минуточку – уже счастье. Я весь день его ждала.

— Минут на пятнадцать. Двадцать – как максимум. Дольше сегодня не получится.

Ну, пятнадцать минут – это уже что-то. Правда, зная всем знакомый закон несправедливости, пролетят они сейчас за одно мгновение. Это только на скучных уроках и во время каких-нибудь неприятных процедур или ожидания транспорта пятнадцать минут становятся бесконечностью.

— Хорошо, я понимаю. А ты… просто пришел или о чем-то поговорить хотел?

Мы так и стояли друг напротив друга на расстоянии двух вытянутых рук. Ощущалась странная неловкость. Герман не спешил хоть как-то меня касаться, а я не решалась сделать это первой.

— Просто. Точнее, есть одна новость, но в остальном просто хотел тебя увидеть.

На душе потеплело.

— Что за новость? — спросила я, утопая в его глазах.

— Завтра прибудут Лиулфр и Инголфр.

Меня будто окатило ледяной водой, тревога подскочила до небес. Даже романтическое настроение разрушилось.

Завтра нас, в особенности, меня, ждало что-то очень серьезное и очень страшное. И завтра должна была решиться моя дальнейшая судьба. Возможно, судьба Германа отчасти тоже. Это же он меня сюда привел.

— Эй, милая, спокойно, — сказал Герман, подходя ближе, — ты чего? — как обычно, от него не скрылись мои эмоции, и он все понял. — Нормально все будет. У нас адекватный Альфа. Ты помнишь, что я тебе говорил в лесу насчет разговора с ним?

— Да, — кивнула я. — Не врать, вести себя кротко и уважительно, говорить все прямо, но не упоминать чувства к тебе. Сказать только, что хорошо к тебе отношусь и ты для меня не чужой, но в курсе насчет законов оборотней. И что ты женат.

— Умничка. И еще, не помню, говорил или нет, но в глаза ни Лиулфру, ни Инголфру долго не смотри. У нас не принято так. Это либо вызов, либо демонстрация превосходства. Можешь смотреть в область груди.

— Поняла.

— Всё пройдет хорошо, — Волчонок подошел ближе и притянул меня в свои объятия, я тут же крепко обняла его в ответ. — Я буду рядом, в обиду тебя не дам. Ничего страшного в этом разговоре нет, правда. Просто расскажем нашу историю, и всё.

Неужели он сам вообще не нервничал? Нервничал наверняка. Просто мне этого не показывал.

— Какой самый худший вариант развития событий?

— Не надо думать о плохом и настраиваться на это, Алекси.

— Я просто хочу понимать.

Я вздохнула, Герман погладил меня по голове.

— В худшем случае, тебя попросят покинуть стаю. Но я все равно придумаю, как обеспечить тебе безопасность, я тебе обещаю. Не волнуйся об этом.

— А для тебя самый худший вариант какой? — спросила я. Его безопасность волновала даже больше собственной. — Тебя могут как-то наказать из-за меня?

— Ничего такого. Максимум – поругают, — ответил он.

Не покидало чувство, что Герман врет. И насчет самого плохого варианта для меня, и насчет самого плохого варианта для себя, но настаивать на правде я не стала. Раз уж он решил сказать так, пусть так оно и будет. В конце концов, возможно, это был последний вечер, который мы могли провести вместе. Последние минутки. Хотелось потратить их на что-то более приятное.

— У нас остается еще минут десять? — тихо спросила я, утыкаясь лицом в его ключицы. Подразумевалась именно сегодняшняя наша встреча, но для меня собственный вопрос прозвучал так, будто речь шла о нас в целом. Плохое предчувствие не оставляло. Схватить бы любимого за руку, убежать далеко-далеко и спрятаться так, чтобы никто не нашел.

— Еще пятнадцать, но потом уже точно надо будет идти, — отозвался Герман.

— Ты можешь угадать, как бы я хотела провести эти пятнадцать минут, выбирая из возможных вариантов, чтобы мне не пришлось говорить вслух неудобные вещи? — попросила я и потерлась о него головой. — Пожалуйста.

— Ты кошечка или лисичка? — в голосе вервольфа звучала нескрываемая нежность. — Хитрая такая. Но, ладно, хорошо. Думаю, твои желание сейчас примерно такие же, как вчера ночью?

— Угу. Если можно.

— Раз вчера было можно, почему сегодня нельзя?

— Не знаю, мало ли…

— Я игры в ромашки не люблю, так что, нет, ничего не изменилось.

Взяв Волчонка за руку, я подвела его к кровати. На секунду в зеленых глазах блеснули игривые искорки, а губы тронула такая же игривая ухмылка, но вполне угадываемую шутку озвучивать он не стал.

— Можно у тебя… на коленях… посидеть? — нерешительно спросила я.

— Можно.

Герман сел на мою узкую кровать и прислонился к стене. Я подала ему подушку, чтобы он положил ее под спину, так ведь удобней, и замешкалась. Свет от лампы был тусклый и теплый, Сага внизу уже наверняка спала, но все равно в полной ночной темноте, спрятавшись под кронами деревьев ото всех, было гораздо проще идти на поводу у своих желаний, чем сейчас.

Волчонок, как всегда, решил мне помочь.

— Иди ко мне, — громким шепотом позвал он, заставив и так беспокойных бабочек в моем животе заметаться с тройной силой.

Поставив одно колено рядом с его бедром и перекинув второе через другое его бедро, я медленно села и опустила ладони на широкие плечи. Дыхание сбилось окончательно. И у меня, и у Волчонка. Он положил обе руки чуть ниже моей талии. Я закусила губу, не в силах поднять на него взгляд из-за нахлынувшего смущения. Низ живота приятно тянуло, и прекрасно чувствовалось, что Герман тоже испытывает нечто подобное. К счастью, он продолжил исполнять мою просьбу – угадывать мои желания, так что говорить ничего не пришлось, мужчина сам привлек меня к себе и нежно поцеловал в шею. Прикрыв глаза, я выгнулась, с губ сорвалось чуть слышное “ах”. Герман продолжал делать то, что так мне нравилось, поцелуи становились настойчивей, и я уже ждала, что он вот-вот все-таки прикусит нежную кожу.

— Алекси, — остановился любимый, крепче сжав руки, все еще лежащие пониже моей талии. Но ведь пятнадцать минут не закончились? — Можешь, пожалуйста, не тереться так, милая? Мне, конечно, приятно, но очень тяжело.

До этого момента я даже не замечала, что начала слегка двигать тазом. Стало безумно неловко, даже щеки запылали.

— Прости, — почти беззвучно отозвалась я.

Герман усмехнулся. Должно быть, заметил смущение.

— Девочка моя… — вдруг прошептал он и ласково погладил меня по волосам. Я подняла на него взгляд.

В глазах мужчины было столько любви и нежность, что у меня аж дыхание перехватило и отчего-то захотелось расплакаться. Дотронувшись кончиками пальцев до его щеки, я аккуратно провела ими до подбородка и слегка коснулась нижней губы.

— Я не знаю, как буду жить без тебя, — тихо произнесла я. Неправильно такое говорить, Герману и самому наверняка было тяжело и больно, но оно как-то само вырвалось.

Обхватив руками его шею, я стала покрывать нежными поцелуями его лицо, избегая запретных губ. Те чувства, которые были к этому человеку… это было нечто особенное, не менее волшебное, чем он сам. Никогда не испытывала даже примерно чего-то подобного и вряд ли смогла бы испытать снова к другому человеку.

В одном древнем китайском мифе говорилось о том, что каждый из нас связан красной нитью со своей настоящей любовью. Эта нить может растягиваться, сжиматься, но никогда не порвется.

Я нашла того, к кому была привязана моя ниточка другим кончиком. Сомнений в этом не было.

Когда я немного отстранилась, чтобы посмотреть на любимого, он прикоснулся рукой к моей щеке и ласково погладил, дотронувшись пальцем до губ. Прикрыв глаза, я сильней прижалась к его горячей широкой ладони и слегка потерлась о нее.

За окном вдруг зашумело – пошел сильный дождь, застучавший о листочки, землю и крыши домов.

— Хочу, чтобы ты знала, — прошептал Волчонок, глядя мне в глаза, — ты – самое лучшее, что случалось в моей жизни, Алексия. Ты потрясающая. Удивительная. Твоя душа полна света, и рядом с тобой я превращаюсь не в волка, а в мотылька, который не может не лететь на этот свет.

— Герман…, — только и смогла произнести я.

Он мягко ухмыльнулся.

— Излишне поэтично для меня, да?

— Ты правда редко так разговариваешь. Но… прозвучало очень красиво. Эти слова я не забуду. Никогда. Кстати, ты просил меня кое о чем, — вспомнила я и, встав с колен Германа, подошла к комоду, на котором уже несколько дней лежал тот браслет из бусин, сделанный мной специально для него. Тогда показалось, что не стоит его отдавать, но теперь я передумала и, забравшись обратно на колени любимого вервольфа, протянула ему браслет. — Вот, это тебе.

— Надень сама, пожалуйста, — сказал он, поднеся ко мне запястье.

Я надела ему браслет.

— Очень красивый, спасибо, милая, — Волчонок погладил бусинки пальцами другой руки, после чего крепко меня обнял.

И все оставшиеся минутки мы так и просидели, обнявшись.

А потом Герман ушел.

Глава 42

Лиулфр вернулся в стаю, но почему-то без сына. Он с утра общался с другими вервольфами и решал накопившиеся вопросы – так мне сказала Сага. Сама я Альфу пока не видела – из дома выходить не рисковала, и даже в окно боялась выглядывать, будто бы Лиулфр мог одним взглядом убить. Нервозность и волнение довели до того, что руки начало трясти и весь день тошнило так, что я не могла ничего есть. Все попытки успокоиться проваливались, плохое предчувствие не отпускало. Герман забегал рано утром, когда я еще спала, будить меня не стал, попросил Шаманку передать, что зайдет вечером, чтобы отвести меня к Альфе. Сага, конечно, сказала мне несколько слов поддержки и заверила, что все будет хорошо, но на этот раз даже ей было сложно поверить.

Вечер – понятие растяжимое. Вот во сколько ждать Германа? В шесть? В десять? Меряя комнату шагами, я беспокойно ходила туда-сюда от окна к двери, потом садилась или ложилась на кровать, затем снова принималась ходить. Ожидание было невыносимым. В порядок я себя привела к шести: переоделась в синие джинсы и свободную тонкую темно-фиолетовую кофту, заплела волосы в косу, хотя обычно не носила такие прически, и на всякий случай сняла все украшения. Репетировать речь для Альфы не представлялось возможным, потому что я понятия не имела, что именно будут спрашивать.

Стрелки часов указывали на семь. За мной не пришли. Половина восьмого – все еще тишина. Саги дома не было, даже с ней поговорить не могла. Восемь. Половина девятого… От переживаний я просто сходила с ума. Я боялась наказания для Германа из-за меня. Боялась, что нас разлучат навсегда, хотя все время до этого была уверена, готова к нашему расставанию, ведь это точно произойдет. Да и смерти своей, на самом деле, тоже боялась. Волчонок обещал, что все будет хорошо и ничего плохого не случится, но он сам-то в это верил? Разболелась голова, из-за голода во рту ощущался неприятный привкус. Присев на край кровати, я спрятала руки в рукава и, подняв голову к потолку, тяжело вздохнула.

Наконец, в девять часов за мной пришли. К сожалению, это был не Герман и даже не Александр, а незнакомый молодой парень, которого видела мельком всего пару раз.

— Альфа хочет тебя видеть, — сказал он мне, — идем.

Послушно кивнув, я смиренно покинула дом и пошагала за ним. Мы не разговаривали. Сердце отбивало чечетку, и ног я почти не чувствовала. В ушах шумело. Когда последний раз я так сильно нервничала? Меня ужасно трясло перед защитой выпускной квалификационной работы, тогда казалось, что тоже вот-вот будет нервный срыв, но на этот раз нервы еще сильней расшатались.

Ну не мог же это быть конец? Абсурд ведь. Мы просто побеседуем, и все будет хорошо, как и говорил Герман. Еще он говорил, что Лиулфр адекватный. Да и Сага наверняка бы меня предупредила, если бы чувствовала что-то нехорошее.

В деревне стояла тишина, во многих домах горел свет. Мы с вервольфом быстро приближались к поляне собраний, где пылал высокий костер и виднелось несколько фигур.

— Я привел, Альфа, — четко произнес парень, когда мы вышли к поляне. Я стояла у него за спиной и не решалась ни поднять глаза на Лиулфра, ни поискать Германа.

— Спасибо, Константин, можешь идти, — ответил ему грубый очень низкий голос.

Вервольф поспешно удалился, и мне все же пришлось сделать еще шаг вперед и поднять голову. Все присутствующие, кроме одного, были хорошо знакомы. Сага и Ярл сидели на длинной скамейке, остальные: Герман, Аластор, Фрейя, Михай, Дечебаль и отец Тео, стояли неровным полукругом.

Альфа сидел на большом деревянном стуле, расставив ноги и положив локти на подлокотники. Это был очень крупный мускулистый мужчина с суровым лицом и пронзительным тяжелым взглядом. На недлинной темно серой бороде белела ровная седая полоса, на голове среди такой же темно-серой шевелюры тоже виднелась широкая светлая прядь. Черная майка оголяла загорелые мощные руки с заметными шрамами. На вид Лиулфру было около пятидесяти лет, но что-то подсказывало, что на самом деле он старше. По сравнению с Альфой, ни Аластор Рудницкий, ни отец Александра больше не казались мне устрашающими.

Вспомнив слова Волчонка про взгляд, я быстро опустила его с неприветливого лица Лиулфра на большой круглый медальон с какими-то символами, кажущийся серебряным, но явно сделанный из другого металла. У людей по этикету принято, чтобы младшие первыми здоровались со старшими, но как положено делать у волков? Рискнув, я коротко откашлялась и, собравшись, громко произнесла:

— Здравствуйте, Альфа. — голос прозвучал хрипловато.

— Так ты, значит, и есть Алексия? — без каких либо эмоций спросил он. Очень хотелось посмотреть на Германа, но я продолжала удерживать взгляд на груди Лиулфра. Тело била мелкая дрожь.

— Да, это я.

— Хм, — внезапно усмехнулся Альфа, — забавно, что примерно так я тебя и представлял, пока слушал историю Херманна. — Значит, Волчонок уже все ему рассказал. — И как тебе у нас?

— Мне очень здесь нравится, я благодарна стае, что мне позволили побыть здесь некоторое время.

— Нашла друзей среди наших?

Со стороны это звучало, как обычная вежливая беседа. Так сразу и не скажешь, что этот мужчина сейчас будет буквально решать мою судьбу. Пока он был довольно спокоен, но я чувствовала, как горит кожа под его взглядом.

— Многие оказались ко мне очень добры, но с некоторыми я действительно, можно сказать, подружилась, — честно, как и советовал Рудницкий, рассказала я.

— И с кем же? — Альфа слегка наклонил голову вбок.

Вот сейчас было бы идеально взглянуть на Германа, чтобы заручиться его подтверждением, что могу назвать имена, но Лиулфр наверняка бы это заметил, и уж точно ему бы это не понравилось. Оставалось надеяться, что я никого не подставлю.

— С Ликой и Александром. Также я довольно много времени проводила с Сагой.

— А что насчет Херманна?

Меня будто током ударило, сердце заметно ускорило свое биение, и это было очень плохо, потому что Альфа, скорее всего, это уловил.

— Он стал моим другом еще до того, как я попала в стаю. Гер… Херманн спас мне жизнь. — я немного приподняла подбородок, чтобы казаться уверенней. Уверенность обычно уважают.

— Как он это сделал? — поинтересовался Лиулфр.

Черт, я что, ляпнула лишнего? Не следовало это говорить?

— Мой отец умер, а родственники выгнали из квартиры. Идти было некуда, Херманн узнал об этом и временно приютил.

Все остальные присутствующие сохраняли полное молчание, только деревяшки в костре потрескивали. Глубоко вдохнув, я медленно выдохнула, стараясь поймать спокойствие.

— И когда ты узнала, что он – оборотень, тебя это не напугало?

Получается, Герман эту часть истории тоже рассказал. Очень хорошо. Хоть тут не пришлось судорожно соображать, что можно говорить, а что не стоит. Правда, что отвечать на этот вопрос, я тоже не знала.

— Нет.

Альфа хмыкнул. На долю секунды скользнув взглядом по его лицу, я увидела, что смотрит он на меня внимательно и с любопытством.

— Совсем нет? — несколько удивленно спросил Лиулфр. — Как такое возможно? В чем секрет?

— Думаю, что сначала просто не могла осознать, что это правда. Человеческому мозгу сложно поверить во что-то такое. Осознание приходило постепенно, но на тот момент уже было доверие к Херманну, так что его природа меня мало интересовала, — рассказала я. — Среди обычных людей встречаются монстры и похуже. Убийцы, маньяки. От некоторых человеческих историй кровь в жилах стынет сильней, чем от вампиров и оборотней. К тому же, я всегда увлекалась фэнтези и в глубине души верила, что вы существуете. — Удивительно, что меня хватило на такую длинную речь. Я даже почти не запиналась, лишь в паре моментов.

Покивав, Лиулфр склонил голову на другую сторону.

— Тебе известно, что Херманн нарушил наши правила, приведя в стаю человека?

Глаза самопроизвольно подскочили к глазам Альфы.

— Герман меня сюда не приводил, — чуть ли не выкрикнула я. — На нас с Тео напал вампир, кажется, Алек его зовут, если не ошибаюсь. Я чисто случайно столкнулась с другими членами вашей стаи, и они не знали, что со мной делать, ведь я узнала о вашем существовании, поэтому привезли сюда.

— Я знаю всю историю целиком, Алексия, — серьезно проговорил Лиулфр, вмиг посуровев.

— Но почему Вы тогда сказали, что меня привел Герман?

Опомнившись, я снова опустила взгляд к амулету вожака.

— Потому что ты бы не оказалась в этой ситуации без его участия, — пояснил Альфа, чуть наклонившись вперед. — Мне известно про браслет, известно, что именно Херманн подтвердил, что оборотни существуют, и мне известно про месть Алека. Собака, незнакомая девушка – он долго намекал Херманну, но Херманн ничего не предпринимал.

По коже пробежал холодок. К чему он клонил?

— Я бы не оказалась в этой ситуации, если бы не лезла не в свое дело, Альфа. Херманн ни в чем не виноват. Единственное, что он сделал – хотел помочь тому, кто оказался в тяжелой ситуации. Все последствия – это все только моя вина. Мне очень жаль. Я не хотела никому вредить.

Упершись локтями в колени, Альфа усмехнулся.

— И ты готова понести наказание вместо него?

— Да, — не раздумывая, ответила я.

— Так смело соглашаешься, хотя даже не знаешь, в чем это наказание заключается? — поднял широкие брови Лиулфр.

И тут до меня дошло, что я таким образом выказываю свои чувства к Герману. Надо было выкручиваться.

— Это не имеет значения, Альфа. Наказание должен нести тот, кто совершил ошибку. Ни Херманн, ни кто либо другой не должен страдать по моей вине. Это несправедливо было бы. А справедливость важна.

Альфа медленно поднялся на ноги и скрестил руки на груди, мне тут же захотелось сжаться в комочек, но пока еще удавалось контролировать себя и стоять ровно.

— А если наказание – смерть?

Что? Нет. Нет, нет, нет. Герман не умрет! Они не убьют его, никто не позволит! Это бред.

— Если кто-то из нас двоих должен умереть, то по справедливости это должна быть я, — проговорила я чужим голосом. — Но что такого ужасного в том, что я оказалась здесь? Почему кого-то следует за это убивать? — следовало хотя бы попытаться побороться за свою жизнь тоже. — Если вы боитесь, что люди от меня могут узнать о вашем существовании, то обещаю, что этого не произойдет. Мне объяснили, чем это чревато, а я уж точно не желаю зла ни вашей стае, ни всему вашему народу. От меня никто никогда ничего не узнает.

Герман же обещал, что все будет хорошо! Почему он не предупредил, что кого-то из нас могут убить? Или же… это не правда, а какая-то проверка от Альфы?

— Я не могу тебе верить, — пожал плечами Лиулфр, — если уж Херманн нарушил один из самых важных законов стаи, как я могу верить человеку?

— Я клянусь Вам.

— Твои клятвы ничего не значат, — отмахнулся он.

— Если я нарушу эту клятву, то в первую очередь пострадают те, кто стал мне дорог. Герман, Александр, Лика, Сага и все остальные, к кому я успела проникнуться теплыми чувствами. Я же не идиотка, чтобы вредить настолько.

— Но ты показала браслет непонятно кому и сразу же заявила, что знаешь, что оборотни существуют.

— Я показала его не людям, а другим оборотням. Это не то же самое.

— Да? — Лиулфр иронично вскинул брови. — Ладно, я хочу задать тебе один вопрос, но прежде скажи, Херманн предупреждал тебя, что врать мне нельзя?

Ни ответ “да”, ни ответ “нет” не прозвучали бы хорошо… Я решила попробовать увильнуть.

— Врать никому не стоит. Это недостойное поведение.

Судя по выражению лица, мужчина раскусил мой гениальный план.

— А как же ложь во благо ближнему?

— Любая ложь однажды вскрывается, и тогда нет никакого блага.

— Значит, ты готова ответить мне честно? — Альфа сделал шаг в мою сторону.

— Да, — подтвердила я, на мгновение взглянув в его темные глаза.

— У вас с Херманном что-то было?

В голове тут же замелькали кадры двух последних вечеров. Как я кусаю его шею, как он целует мою, как я дотрагиваюсь до его пресса и как мы идем к деревне, держась за руки.

— Нет. И быть не могло. Я знала о том, что Герман женат еще до того, как оказалась у него дома. Я никогда бы не посмотрела на женатого мужчину, как на мужчину. А позже Герман рассказал про законы стаи, так что у меня и мысли возникнуть не могло. К тому же, Герман стае и жене верен, он говорил о том, как для него это важно.

Альфа какое-то время смотрел на меня в упор и ничего не говорил, все остальные тоже по-прежнему молчали.

— Что бы ты ни думала, как я уже сказал, Херманн нарушил один из самых главных законов, и теперь его ждет наказание, — ровным голосом и без единой эмоции на лице сказал Лиулфр. — И наказание это – смерть. У тебя есть тридцать секунд, чтобы попрощаться с ним.

Чего?.. Какая смерть? Какие тридцать секунд? Что за бред? Нет, этого не могло быть. Я даже не сразу осознала, что значат слова Лиулфра. Какая еще смерть Германа?! Какое наказание?! Оторвав ошалевшие глаза от Альфы, я уставилась на Волчонка, но тот, сложив руки на груди, смотрел в землю, как и его отец. Взгляд Саги был устремлен в сторону, Дечебаля – в никуда. Даже Фрейя просто стояла и ничего не предпринимала. Они что, все с ума посходили? Они фанатики неадекватные?! Почему, если один мужик просто физически сильней других, то все его слепо слушают? Ау, проснитесь! Он только что сказал, что хочет убить вашего мужа, сына, члена семьи! Толпой любого можно подавить, почему они спокойно проглотили такой ужасный приговор для своего близкого?!

Или меня просто дурили?

— Это шутка какая-то?

— Нет. Это законы стаи, Алексия. — равнодушно отозвался Лиулфр. — Предательство карается смертью.

— И это все твоя вина, — злобно бросила Фрейя.

Перед глазами вспыхнула ужасная картинка, как Альфа одним ударом лишает жизни самого лучшего в мире человека, моего любимого Волчонка, как Герман бледнеет, а его горячая кровь заливает поляну. Внутри перемешались леденящий душу страх и пылающая ярость, забив на все тупые правила, я подскочила к Альфе и посмотрела прямо в его глаза.

— Нет, не делайте этого. Пожалуйста.

— Это не обсуждается.

— Это же бред! — воскликнула я. — За что вы собираетесь убить его?! За что?! За то, что я случайно что-то узнала? Так убейте меня! Запретите ему покидать стаю, если боитесь, что он повторит свою ошибку. Как вы можете так легко убить одного из ваших? Он же часть стаи! Часть семьи!

— Ты тратишь свое время. Прощайся с ним, пока можешь.

Сердце стучало с нереальной скоростью. Я подбежала к Аластору, метнулась к Саге, потом снова к Аластору.

— Почему вы все молчите?! Вы с ума сошли?! — заорала я. — Почему вы… о, боже!

— Время вышло, — сухо проговорил Лиулфр и двинулся к Герману. Тот лишь прикрыл глаза, его лицо выражало боль и сожаление.

И все просто смирились! Идиоты! Метнувшись к Волчонку, я встала перед Альфой, загораживая любимого собой.

— Нет! Лиулфр, я прошу Вас, не делайте этого. Не совершайте ошибку. Пожалуйста.

Но Лиулфр, словно ожившая скала, продолжал медленно приближаться.

— Обратите меня! Я хочу стать вервольфом! Пожалуйста!

Вожак никак не отреагировал, зато многие из присутствующих перевели на меня крайне удивленные взгляды. Никто не пытался остановить Альфу. А что могла я? Он откинул бы меня в сторону без какого-либо труда, а уговоры не действовали. Все тело и сознание охватила паника.

— Ну пожалуйста, я прошу Вас! — уже чуть ли не визжала я. — Не убивайте его! Обратите или убейте меня! Только не его!

В последнюю секунду, когда между кровожадным вожаком и любимым оставалось опасно маленькое расстояние, в диком отчаянии я напрыгнула на Альфу, попытавшись оттолкнуть его от Волчонка. Лиулфр одним движением оторвал меня от себя и отбросил на землю, как щенка. Поспешно поднявшись на ноги и давясь вырывающимися рыданиями, я уже хотела снова броситься на Лиулфра, но Герман внезапно заговорил.

— Алексия, успокойся.

— Герман, но… — из-за нахлынувших слез и всхлипываний я не могла ничего сказать.

Альфа остановился, медленно кивнул и вдруг вернулся к своему стулу. Сев на него, волк вздохнул. Впившись в него глазами, я обессиленно упала на колени. Что происходит вообще?

— Ты любишь его, да? — устало произнес Лиулфр.

— Как человека и как друга, — с трудом удалось выдавить сквозь продолжающие прорываться всхлипывания. Стянув рукава кофты пониже, я вытерла ими слезы и постаралась взять себя в руки. Никогда в жизни еще не было настолько страшно…

— Я так не думаю, — подала голос Фрейя. Все взгляды приковались к девушке. Плавным и уверенным шагом, держа подбородок поднятым, она подошла к Альфе и протянула ему сложенный лист бумаги.

— Что это? — нахмурился Лиулфр, беря листок в руки и разворачивая его. — Хочу слышать историю про тебя и меня, любовь сжигает хуже огня, — непонимающе начал вслух читать он, и у меня внутри все рухнуло. — Построю теорию, разобью все мечты. Не хочу я жить в мире, где “я” – не плюс “ты”. Над озером снова забрезжит рассвет, не вместе уходим, и “нас” больше нет. Возьми меня за руку, скрой от зверей. Плевать, что ты монстр, целуй же скорей. Твои губы на шее – ожерелье касаний. Дышать все сложней, нет сильнее желаний. Прижми же теснее, быстрее убей. Плевать, что ты монстр, ты лучше людей. — Альфа хмыкнул. Сжав губы, он покачал головой из стороны в сторону. — И милый рисуночек. Интересно.

Герман и Аластор одновременно шумно вздохнули. Лиулфр вернул листок Фрейе, и та сразу же бросила его в костер. Пламя поглотило мое творение за секунду. Какая же я идиотка…

— На озере по ночам гуляете, получается? — Альфа снова взглянул на меня.

Смахнув оставшиеся слезы, я заставила себя подняться на ноги, отряхнуть штаны и выпрямиться.

— Это лишь мои потаенные желание, Альфа, — ситуация вынудила перейти на ложь. Не правду же говорить? Следовало хоть попытаться исправить свою очередную ошибку. — До этого момента никто, даже Герман, не были в курсе о них. Да, я признаю, я влюблена в этого потрясающего человека, но также я знаю о ваших законах и не претендую на него. Я не желаю Герману зла и знаю, что его место в стае с женой. К сожалению, чувствам не прикажешь, но я надеялась, что они останутся моей тайной.

Внезапно Лиулфр потерял ко мне интерес и повернулся к Герману. Боковым зрением я заметила, как Михай осуждающе покачал головой.

— Херманн, уж не из-за этой ли девушки ты попросил меня о разводе с твоей замечательной женой?

Что?!

Глаза Фрейи округлились, на ее красивом лице отразился шок, но он моментально сменился на злость, граничащую с яростью. Волчица очень хотела что-то сказать, но не осмелилась влезать в разговор Альфы с Германом, так что просто уставилась на мужа.

— Я попросил о разводе, потому что не люблю и никогда не любил Фрейю, — твердо произнес Рудницкий, сохраняя напускное равнодушие. — Последовав традициям, я вступил в брак, но теперь жалею об этом. С Фрейей должен быть тот, кто сможет всегда находиться рядом и поддерживать ее. Я же хочу вернуться к прошлому образу жизни, как только мы решим вопрос с упырями Алека.

— По нашим правилам, для развода нужен более весомый повод, Херманн, — задумчиво отозвался Лиулфр. — Но, ладно, давайте этот вопрос позже обсудим.

И Герман, и Фрейя покорно кивнули. С членами стаи Альфа общался совсем иначе, не так, как со мной. Более естественно и почти на равных. Почти.

— Давайте пока закончим с девушкой. С Алексией. — Убьют меня, что ли? — Херманн, озвучь еще раз свою просьбу.

— Я прошу тебя, Лиулфр, и стаю простить меня за то, что человек из-за меня узнал нашу тайну. Такого не повторится. И прошу позволить Алексии остаться в стае, под защитой, пока мы не решим вопрос с вампирами. Пожалуйста.

Волчонок выглядел довольно спокойным, но, скорее всего, это была маска. Я мельком взглянула на Фрейю. В ее глазах пылало такой же пламя, как и за ее спиной.

— Хочу послушать, что думают остальные, а потом приму решение. Ярл?

Старичок в джинсовой жилетке откашлялся и поднялся на ноги.

— Я – старой закалки, но как считал изначально, так считаю и сейчас, — тихо, но уверенно начал Ярл. — Девочку надо отпустить домой, а Херманну простить оплошность, конечно. Он хороший и благородный волк. Было бы неправильно выгнать девочку из стаи сейчас, когда она уже все равно живет здесь. Сейчас, когда ей угрожает смерть. Но также я считаю, что в случае битвы с упырями, волки не должны пренебрегать защитой ближних и вставать на защиту девочки. Сначала стая, потом уже она.

Вздохнув, старик опустился на место.

— Спасибо, Ярл, — кивнул Альфа. — Михай?

— Не хотелось бы ее убивать или выгонять, но безопасность стаи важней всего, — подал голос Михай. — Думаю, ее надо либо убить, либо оставить в стае навсегда.

— Это невозможно, если мы все же решим объединиться с северными соседями, — заметил Лиулфр. — Я имею в виду, оставить ее не получится.

— Тогда на твое усмотрение, Альфа.

— А если попрошу выбрать одно?

Черт, у меня возникло дежавю. Снова эти голосования.

— Тогда, наверное, убить, — пожал плечами мужчина. В его голосе слышались нотки сожаления. — Херманна простить.

— Спасибо, Михай. Аластор? — Альфа перевел взгляд на отца Волчонка.

— Сына моего простить, девчонку убить, — отчеканил Рудницкий старший. Герман зло на него покосился, а вот Фрейя усмехнулась.

— Жестокий ты, — отметил Лиулфр. — Спасибо.

Он не успел обратиться к следующему, отец Тео сделал два шага к Альфе и заговорил:

— Не надо никого убивать. Хватит убийств. Пусть Алексия отсидится здесь, а потом отпустите ее домой. Ничем она нам не навредит. — А ведь я изначально видела в этом вервольфе что-то хорошее и светлое. Не ошиблась, получается. — Можно я к сыну вернусь, Лиулфр?

— Да, иди, — кивнул вожак. — Спасибо, я услышал тебя. Фрейя, ты что скажешь?

Отец Тео развернулся и зашагал прочь с поляны. Блондинка, оторвав взгляд от его спины, посмотрела на Альфу.

— А что я могу сказать? Девчонку убить, мужа моего простить, он совсем запутался.

Она показательно игнорировала мое существование, и мне это очень нравилось. Не хотелось ловить на себе ее ненавидящие взгляды.

— Другого и не ждал. Спасибо. Сага?

— Лиулфр, оставь Алексию в стае, дай ей защиту, а потом отпусти домой. Херманна тоже винить не за что, — спокойно сказала она, глядя на Альфу.

Тот дважды кивнул и повернулся к Дечебалю. О, самое интересное. Что же скажет мой дорогой друг?

— Пусть Алексия останется, а потом отпустите ее домой, — пробубнил Деччи, опустив глаза вниз.

Немного неожиданно. Получается, он изменил свое отношение ко мне? Мило. Хороший парень все-таки. В нем тоже не ошиблась.

Тяжело вздохнув, Альфа поднялся на ноги и смерил меня снисходительно-добрым взглядом.

— Я послушал вас всех, — заговорил он громко и четко, в этот момент сразу ощутилась какая-то особая его сила. — В другой стае дела могли бы обстоять совсем иначе, но… Наша стая, давайте будем честными, слишком уж “продвинутая”. В нас много человеческого. Большинство из нас, в том числе Аластор, — услышав свое имя, тот недовольно нахмурился, — живут среди людей или часто там появляются, — подняв руки, Лиулфр развел их в стороны и продолжил говорить, — было бы странно совершать кровавые расправы без особой необходимости, я считаю. Зачем убивать Алексию? Думаю, она никому не расскажет. А если и расскажет, кто ей поверит? — Сага покивала, соглашаясь с его словами. Я хотела поймать взгляд Германа, но тот смотрел исключительно на Альфу. — Пусть пока остается в стае, раз Херманн просит об этом. Он – часть нашей семьи, и нам следует принимать и уважать его чувства. Раз эта девушка ему дорога, почему мы должны гнать ее? Я не буду просить никого из вас ее защищать, кто захочет, сделает это сам. Херманн и Фрейя, — он повернулся к ним, Фрейя в этот момент положила руку на плечо мужа, но тот сделал шаг в сторону, и ее ладонь соскользнула, — ваш развод мы обсудим отдельно, но сделаем это завтра. После собрания. — Пара синхронно кивнула. — Теперь попрошу всех разойтись, можете возвращаться к семьям, а Алексию я попрошу остаться. Для личного диалога.

Выдохнув из легких весь воздух, я села на траву, притянула к себе колени и обняла их. Альфа и правда оказался совершенно адекватным. Даже не верилось, что этот безумный вечер закончился так… нормально. Значит, якобы наказание Германа убийством было блефом, нацеленным только на меня. Вот никто и не реагировал, потому что знали об этом. Просто проверка. Интересно, я ее прошла или провалила? Какую реакцию мне следовало продемонстрировать?

Сага и Ярл первыми стали уходить с поляны. Посмотрев на меня, шаманка одобрительно моргнула с легким кивком. Почти одновременно со стариками поляну поспешил покинуть Дечебаль, не удостоив взглядом никого, и Михай. Все-таки приятно, что Деччи меня поддержал. Его израненное и черствое сердце смогло немного оттаять, может, и друзей он здесь попозже все же найдет?

Герман, Фрейя и Аластор уходить не спешили.

— Я бы хотел поговорить с Алексией наедине, — повторил Альфа.

Шумно выдохнув, Аластор выразительно посмотрел на Фрейю и мотнул головой, призывая пойти с ним. Красотка бросила на Германа настороженный взгляд, помешкала немного, но все-таки последовала за свекром. Сам же Рудницкий младший по-прежнему никуда не уходил.

— Херманн? — обратился к нему Лиулфр приподняв брови.

— Позволь остаться, — попросил тот.

— Я ничего ей не сделаю. Иди. Не бойся за нее.

Но Герман продолжал стоять неподвижно. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

— Херманн.

— Ладно.

Волчонок перевел взгляд на меня, и внутри все перевернулось. Слишком уж много эмоций было перемешано в этом взгляде родных, теплых глаз. Была ли там злость из-за рисунка и истерики? А разочарование? К горлу снова подкатил ком. Неужели я снова подвела любимого? Но ведь Лиулфр же вроде нормальный ответ дал…

— Прости меня, — одними губами произнесла я, сжимаясь в комочек.

Из груди Германа вырвался тяжелый вздох. Он подошел ко мне и, неожиданно, протянул руку.

— Не сиди на холодной земле.

Растерянно уставившись на него, я обхватила его теплую сухую ладонь, и волк рывком поставил меня на ноги.

— Сядь на лавочку, — сказал он, после чего сразу ушел, не оборачиваясь.

— Да, присядь, Алексия, — донесся из-за спины низкий голос Лиулфра.

Я послушно опустилась на один край лавочки. Перекинув одну ногу, Альфа сел на другой. Ему статус позволял так делать? Вот так по-простому сидеть рядом с человеком? От Лиулфра чувствовалась моральная и физическая сила, она словно волнами исходила от него и ударялась о мое тело. Набрав побольше воздуха, я решилась заговорить первой, но взгляд намертво прилип к земле, не смея подняться на вервольфа.

— Альфа, простите меня, пожалуйста, за истерику. И что напрыгнула на Вас. Я не понимала, что делаю.

— Понимала, — спокойно ответил Альфа, кажется, с улыбкой. — Ты защищала того, кого любишь. Любой ценой. — Ответить на это было нечего. Лиулфр продолжил. — Скажи, Алексия, ты правда хочешь стать оборотнем?

— Нет, — покачала я головой. — Просто хотела Вас остановить. Подумала, что, если сама стану вервольфом, Вы не станете убивать Германа. Хотя, признаю, что логики в этом не много. Но… могу я кое-что спросить?

Я все-таки осмелилась посмотреть на Лиулфра. Он выглядел весьма миролюбиво.

— Да.

— Если бы… если бы Герман развелся, а меня обратили, мы бы смогли быть вместе? Вопрос чисто теоретический, — испуганно поспешила добавить я. — Мне просто любопытно. Мы с Германом ничего такого не обсуждали, к тому же, это я его люблю, а не он меня.

— В теории, конечно, такое возможно, — ответил Альфа. — На практике – не знаю. Слишком уж много нюансов.

— Понятно. Спасибо.

— Ты сильно его любишь?

— Непозволительно сильно. Больше жизни.

Может, и не стоило выдавать настолько откровенную правду, но почему-то иначе ответить я не смогла.

— Завтра на общем собрании мы будем обсуждать вопрос соединения нашей стаи с северными соседями, где сейчас остался мой сын, Инголфр. Слышала о нем, наверное?

— Да, мне рассказывали, — подтвердила я.

— Он теперь Альфа той стаи. В этих краях вампиры нам особо не угрожали раньше, это из Румынии они выгнали почти всех волков, здесь все было тихо. Но клан Алека – проблема, знаешь, наверное? — снова уточнил Лиулфр, и я кивнула. — Мы надеемся объединиться раньше, чем вампиры нападут на нас, но планы Алека не известны. Взять тебя с собой в другую стаю мы не сможем. Вам с Херманном придется как-то самостоятельно решить этот вопрос.

Интересно, как? Может, Герман что-то и придумал, я же выхода не видела. Какие тут есть варианты? Только если уехать далеко и затеряться, разорвать все контакты с Рудницким и стаей, и тогда Алек меня, возможно, не найдет. От мыслей о расставании с Германом навсегда, внутри образовалась болезненная пустота. Скрестив руки на груди, я съежилась.

— Я поняла Вас, Альфа.

— Ты смелая девушка, Алексия, но безрассудная, — мягко отметил он. — Мне жаль, что в твоей жизни было много боли. Надеюсь, скоро настанет белая полоса.

Белая полоса без Германа? Вряд ли.

— Спасибо, Альфа.

— Можешь идти. Херманн небось тоже захочет с тобой поговорить сегодня.

— Не уверена, — случайно вырвалось у меня.

— Почему? — Лиулфр искренне удивился.

— Думаю, он злится, — пожав плечами, честно призналась я. — Я снова наделала глупостей.

А ведь он просил меня их не делать.

— Сомневаюсь, что он зол на тебя, Алексия. Иди домой.

— Спасибо, Альфа.

Поднявшись на ноги, я поплелась к дому Саги. Хотелось рассыпаться на атомы и просто вмиг перестать существовать. Голова раскалывалась.

Глава 43

Альфа был прав, Герман действительно решил поговорить со мной сегодня же. Видимо, после собрания он сразу пошел к Саге, а не домой, потому что, когда я поднялась в свою временную комнату, Рудницкий уже ждал меня там. Эмоции от этого были смешанные. С одной стороны, конечно же, хотелось его видеть, как и всегда, как и в любую другую минуту жизни, но, с другой стороны, психических ресурсов на обсуждения сегодняшней ситуации не осталось. Встреча с Альфой длилась не так уж и долго, но выжала полностью. Пока я еще не понимала, что именно сделала не так и в чем именно совершила ошибки, но подсознательно чувствовала, что снова здорово накосячила. Наверняка Герман был зол и расстроен.

Однако его лицо каких-то конкретных эмоций не выражало.

— Привет, — застыв на пороге, растерянно произнесла я.

Волчонок сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, вместо ответа он похлопал рукой рядом с собой. Подойдя ближе, я чуть помедлила, но все-таки тоже села, сохранив между нами некоторое расстояние. Герман тяжело вздохнул. В этот момент снова особенно сильно захотелось перестать существовать. Не умереть, а просто исчезнуть вместе со всей жизненной историей.

— Прости меня… — прошептала я. На глаза навернулись слезы, но усилием воли удалось подавить желание заплакать.

— Милая, послушай, пожалуйста, что я сейчас тебе скажу… — заговорил Волчонок. Вроде “милая” звучало ласково и безобидно, будто он все-таки не злился, но началась его речь как-то тревожно. — Посмотри на меня, пожалуйста.

Пришлось заставить себя набраться смелости и взглянуть на него. Развернувшись ко мне полубоком, неожиданно Герман взял мою ладонь и крепко сжал обеими руками, на секунду дыхание сбилось.

— Послушай внимательно и запомни, хорошо? — несмотря на мягкий и нежный тон, голос его звучал твердо и серьезно, да и после такого вступления ничего хорошего ждать обычно не приходится. Чтобы не выдать какой-нибудь нежелательной реакции, я собралась и приготовилась к сильной моральной боли, даже воздуха в легкие побольше набрала.

— Хорошо… — вышло почти беззвучно.

Рудницкий внимательно смотрел мне в глаза, золотые крапинки ярко сияли на фоне бледно темно-зеленых ободков его радужки, и поддерживать этот зрительный контакт было сложно.

— Никогда, ни при каких обстоятельствах, что бы не случилось, я повторяю, никогда не смей отдавать свою жизнь за меня. Ты поняла?

Поняла я не сразу. Это было не то, что ожидала услышать. Вообще не то. Часто заморгав, я приоткрыла рот, потом закрыла, потом снова приоткрыла и наконец произнесла ответ.

— Но, Герман, я…

Волчонок меня перебил.

— Нет, Алексия. Без “но” и без “Герман”. Пообещай мне, что ты никогда не будешь жертвовать своей жизнью, в том числе ради меня, — внушительно произнес Рудницкий. Кажется, он пытался загипнотизировать, но, видимо, этот дар у него не был развит.

— Ты хочешь сказать, что мне следовало позволить Альфе тебя убить? Просто согласиться с его решением?

— Да.

— А как бы поступил ты, ес…

Он снова меня перебил.

— Мы говорим не обо мне сейчас.

— Подожди, выслушай меня, — попросила я, слегка наклонившись вперед. — Если бы на моем месте был ты, а на твоем месте стоял человек, который стал для тебя всем и который заслуживал жить больше, чем кто-либо, ты бы просто позволил его убить?

На лице Германа отразилась яркая эмоция, но, как часто бывало именно с ним, я не смогла понять, какая именно. Обычно у меня не возникало проблем со считыванием эмоций других людей, но Рудницкий тут тоже оказался исключением. Кто-то особенный в моей жизни во всех смыслах.

— Как ты думаешь, а был бы смысл в твоей жертве? — спросил он.

— Что ты имеешь в виду?

— Если бы Альфа или кто-либо другой убил бы тебя вместо меня, как бы я дальше с этим жил, Алексия? Какова ценность такой жизни для меня?

Ответить на это было нечего, я просто потупила взгляд.

— Алексия, пообещай, что никогда не будешь отдавать свою жизнь за кого-то, в том числе, за меня, — повторил свою просьбу Герман, сильней сжав мою руку. — Пообещай мне это, слышишь?

— А как мне жить без тебя? — шепотом произнесла я. — Тут такая же ситуация.

— Не такая же. Даже если со мной что-то случится, ты будешь жить дальше и сделаешь все, чтобы быть счастливой. Но это будет твое следующее обещание.

Что он такое говорил? Зачем? В смысле, если с ним что-то случится? Нет! Ничего с ним не случится! На глаза опять навернулись слезы, но пока получалось их сдерживать, вот только голос все равно задрожал.

— Почему ты это говоришь? Альфа же был не серьезен, как я поняла.

— Да, разумеется, Альфа убивать меня не станет, это было лишь проверкой, — успокоил меня Волчонок хотя бы в этом. — Умирать я пока не собираюсь, все в порядке, речь идет о теоретической ситуации.

— Я не хочу жить в мире без тебя, знай это. Даже если мы не будем вместе, не будем видеться и общаться, ты должен быть. Где-то, но должен.

— Алексия, милая моя, пожалуйста, я очень тебя прошу, дай мне это обещание, — убедительно и очень взволнованно попросил Герман. Теперь мою ладошку он стискивал уже почти до боли.

— Ладно, хорошо, — сдалась я и опустила глаза. В горле образовался ком. — Я обещаю тебе.

— Полностью скажи.

— Я обещаю тебе, Герман, что не буду жертвовать своей жизнью. Даже ради тебя. Никогда.

— Спасибо. И второе обещание дай.

Он впервые разговаривал со мной так напористо и не оставляя шанса на обсуждение и компромисс.

— Я обещаю, что смогу, — я говорила шепотом, но голос все равно дрогнул, — что смогу жить без тебя.

— И сделаешь все, чтобы быть счастливой.

— И сделаю все, чтобы быть счастливой.

Рвущийся наружу плач удавалось сдерживать уже просто с титаническим трудом. Не нравились мне такие разговоры. Когда подобное предвещало что-то хорошее? Да никогда.

— Спасибо, милая, — тихо ответил Герман и, поднеся мою руку к губам, нежно поцеловал ее. Его лицо прояснилось, показалось, что он испытал облегчение. Даже не думала, что именно эта часть произошедшего вечером так его тронет. Скорее ожидала, что мне объяснят, что к Альфе надо относиться более уважительно в любой ситуации, или что-то вроде того.

Несколько минут мы просто сидели молча. Мне это время нужно было, что взять себя в руки, успокоить эмоции и собраться. Интересно, о чем в этот момент думал Волчонок?

— Я так испугалась сегодня, — произнесла я, поглаживая кончиками пальцев руки Германа, которыми он все еще держал мою ладонь.

— Понимаю, милая, — отозвался любимый, — Альфа хотел посмотреть, кто ты есть. Не одобряю его методы, но он знал, что делает.

— Я слишком неправильно себя повела?

— Ты была собой, была искренна и честна. Твое поведение могло иметь серьезные последствия в другой стае, но мы не в другой. Все нормально. Просто забудь это. Все хорошо. Ты молодец.

Ответ Волчонка немного успокоил. Значит, я накосячила, но не критично.

Черт, я же спросила у Альфы про возможность быть с Германом и призналась, что очень сильно его люблю. Зачем? И чем только думала? Тупица.

— Но, кстати, про обращение даже не думай, — Волчонок строго на меня посмотрел. — Я не позволю в любом случае.

— Почему?

— Ты не станешь монстром. Ты – человек. Хороший, светлый человек. И ты проживешь счастливую и спокойную человеческую жизнь, — заявил он. — Все это тебе не нужно. Я не позволю тебе испортить свою жизнь и лишить себя души. — Герман выглядел очень серьезным, но при этом в его глазах сохранялось тепло и нежность.

Он заботился обо мне во всех возможных проявлениях. Боже. Это невероятное чувство. Меня переполняло признательностью, благодарностью, любовью и желанием делать для него то же самое. И было очень приятно, безумно и неописуемо приятно, что он относился ко мне таким образом. Великим счастьем оказалось встретить этого прекрасного человека и испытать истинную любовь.

Чем бы все это не закончилось.

— Если бы обращение позволило быть с тобой, я бы попросила о нем. Но только если бы и ты этого хотел. Между человеческой жизнью и тобой я бы выбрала тебя. Между чем-угодно и тобой я бы выбрала тебя, — последнее я произнесла почти неслышно и опустила глаза вниз. Не хотела этого говорить. Вырвалось.

— Алексия… — позвал любимый, и я снова посмотрела на него, игнорируя смущение.

Как же сильно хотелось его поцеловать. Взгляд то и дело цеплялся за губы Германа, заставляя поджимать или прикусывать свои из-за неимоверного желания прильнуть к ним.

— Прости, последнее время у меня большие проблемы с самоконтролем.

— Алексия, тебе не надо становиться оборотнем, чтобы… не потерять меня.

Смысл слов Рудницкого дошел до меня не сразу. А даже когда дошел, я не поняла, что он имел в виду.

— Альфа сказал, что вы объединитесь с другой стаей.

— Ну и что?

В смысле “ну и что”? Я растерянно заморгала, уставившись на любимого.

— В ту стаю меня не пустят, значит, я вернусь в человеческий мир, а ты останешься здесь.

Он же говорил, что хочет развестись с Фрейей и вернуться к прошлому образу жизни. Неужели Герман… собирается быть со мной в человеческом мире? Как? В смысле? Наверное, я все же что-то не понимала в его словах.

— Алексия, ты правда хочешь связать свою жизнь с монстром? — вдруг спросил Волчонок.

— Прекрати говорить это! — воскликнула я, но опомнилась и понизила громкость голоса. — Ты никакой не монстр. Перестань. Если вы отличаетесь от людей, это не значит, что вы монстры.

— Ты же видела меня, — в его глазах мелькнула боль, — и даже ты испугалась.

Сердце сжалось. Его сильно ранила та моя реакция.

— Герман, нет, — я положила свою руку поверх его руки и сжала, — я же объясняла, это была реакция человеческого мозга на то, что прежде он никогда не видел.

Волчонок вздохнул, явно не соглашаясь с этим.

— Я хочу увидеть твое обращение и твою другую ипостась. Снова, но в нормальной обстановке теперь.

— Что? — не понял он.

— Я хочу увидеть, как ты обращаешься, — повторила я. — И хочу посмотреть на тебя в ином обличье. Ты сможешь мне это показать? Пожалуйста. Я докажу тебе, что не боюсь.

— Алексия… — снова вздохнул любимый. — Не нужно этого…

— Нужно. Я принимаю тебя полностью. И я не боюсь тебя. Я хочу, чтобы ты это увидел.

— Но за внешним обликом стоит еще желание убить и съесть кого-то живого, я говорил тебе.

— Это разве сильно отличается от того, что люди едят животных? Да, они не убивают их сами, но, например, иногда домашние собаки могут задушить курицу или еще кого-то… Извини за такое сравнение, — осознав, что сказала, быстро добавила я, но Герман улыбнулся. — В общем, собак же все равно любят и считают милыми… Нет, куда-то я не туда зашла в своих размышлениях.

“Я люблю тебя. Я просто люблю тебя. Полностью. Всего тебя”, — очень хотелось сказать это вслух, но что-то мешало.

— Ладно, завтра я покажу тебе, раз ты хочешь, — согласился Герман, кивнув. — Но не для того, чтобы ты мне что-то доказала, а чтобы ты еще раз посмотрела, кто я.

— Я знаю, кто ты.

По его губам скользнула тень улыбки. Боже, как же хотелось его поцеловать. Я с ума сходила.

— Алексия, ты же слышала, что я сказал?

— Когда?

— Про Фрейю.

Конечно, слышала. И вообще не поняла этого прикола.

— Да.

— Алексия, — Герман заглянул в мои глаза, — если мне придется выбирать между тобой и стаей, я выберу тебя, — проникновенно произнес он.

Я перестала дышать.

— Что?

— Если будет нужно, я покину стаю и пойду за тобой. Куда-угодно. Если ты этого захочешь, конечно. Люблю ведь.

“Люблю ведь”. Что? Что он сказал? Сердце застучало с бешеной скоростью, эмоции от услышанной фразы оказались такими сильными, что будто оглушили меня. Даже ответить ничего не могла, просто застыла и непонимающе уставилась на Германа. Видимо, в этот момент мое лицо выглядело забавно, потому что Волчонок слегка улыбнулся.

— Тебя это удивило? — спросил он.

— Да, — ответила я. — То есть, нет. Но, вообще, да. Не знаю.

Герман усмехнулся.

— Я видела твое отношение ко мне, разумеется, и ты говорил о чувствах, но… Мне кажется, я дышать не помню как.

Он снова улыбнулся, но шире.

— Вроде, ты дышишь.

— Боже, Герман… я… Я тоже люблю тебя. Я люблю тебя так, как не любила никого и никогда. Никто не может любить сильнее, чем люблю тебя я. Всего. Полностью. Я люблю тебя, я так люблю тебя, больше жизни, больше всего на свете, — чувственно выпалила я. Все это очень давно хотелось сказать, оно копилось слишком долго, а теперь блок будто убрали, и весь этот поток признаний выплеснулся наружу.

Когда через секунду пришло осознание, щеки вспыхнули.

Во взгляде Германа плескалось море нежности и… умиления?

— Иди ко мне, — позвал он шепотом, я сразу же прыгнула в его объятия. Любимый крепко прижал меня к груди и стал поглаживать по волосам. От удовольствия я закрыла глаза.

— Герман, но ты же очень сильно привязан к стае? Разве нет? Разве ты сможешь жить без нее?

Он вздохнул.

— Да, все так. Природу не выключишь, без стаи тяжело… Но я смогу жить без нее, а без тебя – нет. Буду один ходить на охоту иногда, а в остальном, думаю, смогу полностью влиться в общество людей и обойтись без себе подобных. Вы меня все равно больше привлекаете, и быть человеком мне больше нравится.

— А если… а если ты разлюбишь меня? Ты сможешь вернуться обратно? Или тебя не примут?

— Милая, послушай. Делая тот или иной выбор мы чем-то рискуем в любой ситуации. Почему я должен думать о том, что будет, если я тебя разлюблю, если сейчас я тебя люблю и уверен в своих чувствах и в тебе? Милая, перестань переживать за меня, когда я принимаю какое-либо решение. Если я его принимаю, я в нем уверен.

Ну что за идеальный мужчина? Каменная стена. Слышать из его уст слова о любви было невероятно. Невозможно описать, какие это вызывало чувства.

Справиться с нахлынувшими эмоциями не удалось, повернувшись, я стала целовать и сильно кусать его шею, совмещая нежность с подавляемой страстью. Я льнула к нему, ласкалась, снова кусала и снова целовала. И этого было ужасно мало, этого не хватало, чтобы выразить свои чувства.

— Ничего себе, — усмехнулся Волчонок. — Эй, иди сюда, — он положил руку сначала на мою шею, а затем коснулся подбородка и мягко потянул наверх. Когда наши губы уже почти соприкоснулись, я вдруг резко отпрянула. И где только силы на это нашла?

— Ты чего? — удивленно и немного испуганно спросил Герман.

— Тебе нельзя, — ответила я.

— Забудь. Я развожусь, это не имеет значения.

— Нет, Герман. Я сама ужасно хочу тебя поцеловать, иногда так сильно, что не могу думать ни о чем другом, но лучше уж потерпеть еще немного. Я не хочу, чтобы ты потом жалел и переживал. Сделай все по вашим правилам, а потом можешь зацеловать меня хоть до крови и до боли.

— Может, до крови все же не стоит? — улыбнувшись одной стороной рта, спросил Волчонок, глядя на меня с нескрываемой любовью. — Я же не вампир.

— Как захочешь, — прошептала я. — Подожди, то есть, вариант до боли тебе нравится? — в голосе прозвучали игривые нотки. — Любишь погрубее?

Боже, что я такое несла? В моменте даже стыдно стало, но тихий смех Германа разрушил это чувство, заставив тоже заулыбаться. В голову полезли совсем не те мысли…

Притянув обратно в свои объятия, любимый нежно поцеловал меня в шею. От удовольствия я чуть не застонала. Каждое его прикосновение ко мне будто ударяло током и наполняло тело теплом, которое заставляло таять.

— То стихотворение ты написала?

— Да.

Вот только лучше бы этого не делала. Такую неловкую глупую вещь я ведь даже Герману не собиралась показывать, а вышло так, что это услышал не только он, но и другие.

— Ты помнишь его наизусть?

— Помню.

— Сможешь потом записать его и отдать мне? — вдруг попросил Волчонок.

— Зачем? — удивилась я и, чуть отстранившись, заглянула в его лицо.

— Это же ты про нас написала, да?

— Да.

Он выразительно посмотрел мне в глаза.

— Да, конечно, я запишу его еще раз, — я покивала. — Глупо так получилось… Я написала его после прогулки на озере и маленький рисуночек еще нарисовала, оставила в скетчбуке. Просто так, для себя. Фрейя заходила ко мне, а меня не было, она испортила большую картину и нашла это.

— Испортила картину? — нахмурившись, переспросил Герман.

Черт, я же не говорила ему и не планировала. Пришлось достать из-под кровати холст, показать его и рассказать про разговор с Фрейей. На этот раз на лице Волчонка появились вполне различимые эмоции – злость и раздражение.

— Прикинь, как глупо закончится наша история, если меня просто убьет Фрейя? — ухмыльнулась я. — Не вампир, не Альфа, а твоя жена из-за ревности.

— Я поговорю с ней, — сухо бросил Герман. Его настроение изменилось. Коснувшись его щеки ладошкой, я нежно погладила ее.

— Волчонок, не злись на нее, ее тоже можно понять. Сам же говорил, что она живет по законам и порядкам оборотней.

— Волчонок? — удивленно, но с тенью улыбки переспросил он.

Это случайно вырвалось. Я прикрыла глаза и вздохнула.

— Я мысленно тебя так называю иногда, — призналась я.

— И давно?

— Ты даже не представляешь, насколько… Но я не буду так вслух говорить, это была случайность.

Герман прислонил меня к себе и несколько раз поцеловал в волосы, поглаживая по плечу.

— Мне нравится. Это очень мило.

Я прижалась к его груди и потерлась о нее головой. От переполняющих теплых чувств хотелось еще и замурчать.

— Мы разберемся с вампирами, избавимся от Алека, чтобы он больше ни для кого не представлял угрозы, и уедем с тобой домой. Все будет хорошо.

— Мне так сложно в это поверить… Я так счастлива.

Волчонок обнял меня крепче. Прикрыв глаза, я уютно устроилась в его объятиях.

Глава 44

Герман сказал, что я могу прийти в школу на его урок к четырем часам, а после него Волчонок продемонстрирует мне свое обращение. Больше всего я волновалась, что организм и человеческая психика подведут и предательски выкажут глупый страх, который снова сильно ранит любимого. Но ведь я действительно любила Германа и принимала полностью, в том числе, его двойственную натуру.

После прошлой ночи, после признания Германа и слов о том, что ради меня он готов покинуть стаю, чтобы быть вместе, перевернулось все и внутри, и в жизни. Мне хотелось улыбаться, петь и танцевать. Я парила даже не на седьмом небе от счастья, а на десятом, как минимум. Нет, на километр выше десятого неба. И на этот раз мысли о будущем, в котором мы должны расстаться, не скидывали обратно на землю, ведь Волчонок сказал, что готов пойти за мной, куда угодно, а я была готова пойти за ним. Правда, в душе засело неприятное волнения из-за Алека и других вампиров, а также вызывали настороженность Фрейя и Аластор, но не могла же жизнь быть настолько жестокой, чтобы забрать у меня Германа с помощью них? Хотелось верить в наше личное “долгое и счастливо”. Неужели мы его не заслужили? Нет, не могла жизнь разлучить нас, после того, как мы наконец обрели друг друга.

Помывшись и позавтракав, я направилась к Лике. Разговор обещал быть непростым, меня даже немного потрясывало – достаточно сложно признаться человеку, который тебе доверял и который тебе очень нравится, что ты его обманул. На фоне печальных для Бэсеску новостей о замужестве точно не следовало ждать от нее спокойной понимающей реакции. Впрочем, ее злость и обиду я заслужила, но даже если бы могла вернуться назад во времени, ничего бы менять не стала. При всем расположении к Лике, Герман был дороже всех вместе взятых.

Мне повезло, подруга оказалась дома одна, она как раз собиралась выпить кофе и предложила к ней присоединиться. Настроение у Лики было отвратительным – это сразу бросилось в глаза. Она очевидно злилась, грустила и закрылась в себе.

Мы сели друг напротив друга за длинный обеденный стол, накрытый белой скатертью.

— Слушай, Лик, — начала я, крутя в руках кружку и с преувеличенным вниманием рассматривая кофе с молоком в ней, — не знаю, дошли до тебя уже слухи или нет…

— Какие именно? — мрачно уточнила она.

— Про меня и Германа.

— Конкретней?

— Лик, прости меня… Пожалуйста. Мне правда жаль, что я скрыла это все от тебя.

— Что скрыла, Алексия? — бросила на меня тяжелый взгляд Бэсеску, и я уставилась в стол. — Я слышала что-то, но не вникала.

— Я люблю его, Лик, и теперь все об этом знают.

— Ясно, — ее голос прозвучал абсолютно бесцветно.

— Люблю уже давно, но не могла об этом никому сказать. Даже тебе. Я пойму, если ты меня не простишь и не захочешь общаться дальше, но мне правда очень жаль, что пришлось тебя обмануть, точнее, скрыть это от тебя, хотя ты мне в чувствах к нему призналась, — сильнее сжав кружку, рассказывала я, изредка поглядывая на девушку. — Это было слишком опасно. И для него, и для меня тоже, думаю, ты понимаешь, почему. Конечно, это не оправдание, я и не хочу оправдываться, я поступила так осознанно, но мне правда жаль, что пришлось что-то утаивать именно от тебя. Лик, ты мне очень нравишься, и я бы очень хотела дружить с тобой, но я не могла рискнуть и признаться тебе во всем.

— Он тебя тоже любит? — равнодушно спросила Бэсеску. Казалось, что ее не интересует ни этот разговор, ни мой обман – что ей вообще все равно. Вот только неясно, Лика просто полностью отстранилась от меня, поэтому так держалась, или после новостей о подборе жениха волчице действительно стало наплевать?

Что отвечать на её вопрос, я не знала. Публично Герман в чувствах не признавался, никто его стихи не зачитывал, так могла ли я сказать подруге правду или снова нужно было лгать?

— Я не знаю, — все-таки соврала я, не став рисковать безопасностью любимого, — но, наверное, отчасти он ко мне неравнодушен тоже.

— Что ж, тогда надеюсь, что у вас все будет хорошо, Герман замечательный, — отозвалась Лика и сделала пару глотков кофе. — Хотя, вам, наверное, нельзя быть вместе. Ты же человек.

— Ты злишься?

Подруга тяжело вздохнула.

— Нет, не злюсь, Алексия, — она медленно перевела на меня взгляд, — но мне неприятно, и я чувствую себя глупо. Я же тебе рассказывала о том, как отношусь к нему, что влюблена… Если бы знала, не стала бы, конечно. Но что уж теперь?

— Ты не должна чувствовать себя глупо… В этом же нет ничего такого.

— Все это уже неважно. Ни с тобой, ни с ним я все равно больше общаться не буду, но не потому, что обиделась, а потому что я уезжаю.

— Я проходила мимо твоего дома и слышала часть разговора, — призналась я. — Тебе нашли мужа из другой стаи, да?

Она кивнула, глядя в пустоту.

— Ты знаешь его? Видела уже?

— Нет.

— Слушай, ну, может, он хороший? Что если даже лучше Германа?

— Лучше Германа не бывает, разве нет? — Лика вскинула брови, выразительно посмотрев в мои глаза.

Я смущенно поджала губы и пожала плечами. Разумеется, для меня лучше Германа никого не существовало.

— Ты не хочешь с ним знакомиться?

— Нет, — отрезала Бэсеску. Она крепко сжала кулаки и выглядела так, будто сейчас либо разрыдается, либо разобьет или сломает что-нибудь. — Я не хочу знакомиться с этим мужиком, я не хочу выходить замуж, я не хочу уходить в другую стаю, — с трудом сдерживала эмоции девушка, — я не хочу ничего такого.

Было очень жаль Лику, безмерно жаль. Она классная девушка и заслуживала счастья, а не вот этого всего. “Стерпится – слюбится” – тупая поговорка, в которую, к сожалению, верили ее родители.

— А нет способа как-то отказаться?

— Я пыталась, но отец и слушать не хочет. Да и мать тоже. Она за моего отца тоже не по любви вышла, и в итоге же у них все хорошо сложилось. Надеюсь, у меня так же будет…

— А если с Альфой поговорить? — предположила я.

— В смысле? — Бэсеску свела брови, ее рука, уже подносящая кружку с кофе ко рту, замерла. — Зачем?

— Ну… может, у вас так нельзя, я не знаю, но… Я вчера познакомилась с Лиулфром, он показался мне довольно адекватным, понимающим и прогрессивным. Возможно, если бы ты рассказала ему о ситуации, он бы повлиял на твоего отца и разрешил остаться в стае?

— Нет, у нас так не принято, — нахмурилась Лика, — это будет проявлением неуважение к моим родителям, да и Альфу в такие дела обычно не вмешивают.

— А с Сагой ты не говорила?

— Нет смысла.

— Но должен же быть какой-то выход! — воскликнула я. — Если ты так сильно этого не хочешь, мы должны что-то придумать! Жизнь – одна, и она только твоя. Ей должна распоряжаться ты, а не окружающие. Почему твой отец решает, с кем ты будешь жить и кого любить, а не ты сама? Это же неправильно.

— Алексия, это наши традиции и законы. Тебе этого не понять.

— Ты права… я не понимаю. Слушай, ну давай я хотя бы с Германом поговорю, если ты разрешишь? Вдруг он что-то подскажет?

— Поговори, если хочешь, — судя по ее реакции и настрою, девушка не верила в какой-либо нормальный исход и даже не надеялась. Но разве это правильно? Смиренно принять судьбу безусловно легче, но не лучше бы идти до конца и пробовать все, чтобы спасти себя и свою жизнь? — У тебя есть три дня. Через три дня меня отвезут в другую стаю. Но я зайду попрощаться, не волнуйся, — усмехнулась она.

— Лика, не спеши отчаиваться, — наклонившись через стол, я накрыла ее руку своей и сжала, — мы обязательно что-нибудь придумаем. Ты же боец, сильная девушка, не сдавайся. Я поговорю с Германом, а тебе все-таки следует пообщаться на эту тему с Сагой. Послушай, что она скажет, ладно?

— Ладно, — покивала Бэсеску.

— И, может, тебе еще с Сандром поговорить? Вдруг, что дельное посоветует?

— Спасибо, Алексия, — она подняла на меня глаза. Их взгляд немного смягчился. — Мне приятно, что ты хочешь мне помочь. Кроме тебя и Виктории больше никому нет дела до этого.

— Мы же подруги, — слегка улыбнулась я. — Если, конечно, ты сможешь меня простить…

— Да ладно, забыли. Отчасти же я тебя понимаю.

— Спасибо, Лик.

Бэсеску повела одним плечом и залпом допила оставшийся кофе.

***

Герман ждал меня у входа в школу. Увидев его, я начала улыбаться еще издалека, влюбленные бабочки в животе зашевелили крылышками. Какой же он красивый, стоит весь такой высокий и широкоплечий, мускулистые руки на груди сложил, смотрит так внимательно из-под тяжелых бровей. Самый красивый, самый умный, самый добрый, самый лучший и самый-самый любимый.

— Привет, — прошептала я, понимая, что взгляд стал щенячьим. В голове вспыхнуло несколько картинок с прошлой ночи.

— Привет, милая, — улыбнулся Герман. Щетина еще не успела отрасти на его прекрасном лице, и чуть впалые щеки пока казались совершенно гладкими, хотя, если провести по ним ладошкой, небольшая шершавость от проявляющихся волосков наверняка бы ощутилась. Все-таки, без бороды Волчонок выглядел намного моложе. Без бороды – взрослый парень, с бородой – мужчина. Мне безумно нравились оба варианта. — Ты так смотришь, мне даже неловко, — с усмешкой произнес любимый, окинув взглядом пространство за моей спиной. — Что такое?

— Угадай сам, что у меня в голове.

— Могу представить, — приятно прожигая глубочайшими глазами, сказал он. — Думаю, у меня в голове что-то похожее.

Смущенно улыбнувшись, я закусила губу.

— Пойдем пока на задний двор, урок там будет, ученики скоро подтянутся, — Герман коснулся ладонью моего плеча и направил вперед. — Как у тебя дела? Чем утром занималась?

— Все хорошо, у Лики была, — ответила я, шагая рядом с ним. — Кстати, хочу поговорить потом кое о чем, связанным с ней. Если ты не против.

— Да, конечно. Я думаю, мы пойдем к озеру после школы, если ты не передумала смотреть на то, как я становлюсь зверем, там и поговорим.

— Не передумала.

— Ну хорошо…

— А ты как? Не было дома проблем после вчерашнего?

— Все нормально, — любимый ободряюще быстро погладил меня по спине. — С Фрейей побеседовал. Обещала не лезть к тебе.

— Ого, — удивилась я, — что же ты ей такого сказал?

Мы пришли за школу и оказались на небольшой красивой полянке, упирающийся в лес. У дальнего ее края, в густых кустах стояла круглая деревянная беседка. Если я правильно помнила, сейчас у волчат шел другой урок, который вела Надья, и прибежать сюда они должны были только минут через пятнадцать.

— Ничего особенного. Я объяснил ей, что, если она попытается спасти наш брак, убив тебя, то это ни к чему не приведет, что я не останусь с ней и покину стаю, даже если тебя не будет. А еще пообещал, что сам убью ее, если она тебя тронет.

Мало того, что последнее предложение само по себе поразило, так еще и то, каким будничным тоном сказал это мой лапочка Волчонок, просто повергло в шок, аж глаза на лоб полезли.

Подойдя к беседке, Герман пропустил меня вперед. Я села на ту скамейку, что была ближе всего к кустам – их ветки в некоторых местах нависали над стенками, дополнительно скрывая от чужих взглядов. Любимый опустился рядом, но сохранив небольшое и все равно невыносимое расстояние. Безумно хотелось забраться к нему на колени и прижаться как можно теснее.

— Ты бы правда ее убил? Ты бы смог? — не веря в это, спросила я.

Волчонок склонил голову к одному плечу.

— Надеюсь, не придется это выяснять, — уклончиво ответил он.

Тут не поспоришь. Хорошо бы, чтобы правда не пришлось… Слова Саги о том, что Фрейя способна на многое, плотно засели в голове.

Я глянула в сторону, любуясь красивым видом и наслаждаясь пением птичек и воздухом с сосновым запахом, тянущимся от леса, как вдруг дернулась от неожиданности – Герман дотронулся до моей руки, лежащей на скамейке между нами.

— Ты чего? — с удивленной усмешкой произнес он, поглаживая своими пальцами мои.

— Не ожидала просто.

— Испугалась?

— Нет, тут в другом дело…

— В чем?

— Ну… — было немного неловко признаваться в таком, но почему-то уж очень сильно хотелось рассказывать все Герману максимально честно. — Каждый раз, когда ты меня касаешься, через меня словно ток проходит… Но не в прямом смысле, конечно. — Щечки начали становиться горячее и наверняка немного покраснели.

— Ты настолько чувствительна к прикосновениям? — спросил любимый, приподняв брови.

— Только к твоим, — прошептала я.

Герман сжал мою руку. Быстро оглянувшись, он привлек ее к своим губам и дважды нежно поцеловал запястье. По коже пробежали мурашки.

— Я сейчас с ума сходить начну... Кстати, хотела спросить, а как долго у вас идет процесс развода?

Волчонка это насмешило.

— А что такое? — с лукавой улыбкой уточнил он, хотя все прекрасно понимал.

Так непривычно было видеть Германа таким… Влюбленный, флиртующий и заигрывающий молодой парень, а не суровый и холодный мужчина-преподаватель. Вроде бы, пора уже привыкнуть, но сломанный шаблон пока еще не давал покоя.

А ведь относительно недавно мы обращались друг к другу на “Вы”, и я не видела на лице Германа Александровича Рудницкого никаких ярких эмоций. Небольшая улыбка – и то редкость. Шутки и смех – даст бог, раз в год. Хотя такие моменты мне всегда очень нравились. В такие моменты он выглядел живым и настоящим, реальным. Я не раз это отмечала.

— Я не могу выносить это сильнейшее желания тебя поцеловать, вот что, — откровенно сказала я, чувствуя, как немеет внизу живота.

— Мне так интересно, как ты целуешься, — вдруг сказал Герман.

— Серьезно? Ты задумывался об этом?

— Конечно. И о том, как ты это делаешь – судя по тому, как ты целовала меня в шею, это должно быть настойчиво и страстно, — почему ему снова удавалось говорить о таком без какого-либо смущения? — и о том, как ощущаются твои губы, они кажутся очень мягкими, и о том, как будет реагировать на поцелуй твое тело. Скажу честно, и не только о поцелуях я думал.

Щеки уже пылали вовсю, а я сверлила взглядом старый дощатый пол. Возможно, если бы мистер Рудницкий говорил на эту тему игривыми интонациями развязного альфача, я бы восприняла такое спокойно. Но нет, он говорил об этом слишком обычно! Будто рассуждал о том, что одним людям больше нравятся макароны, чем картошка… И это заставляло просто сгорать от смущения. Правда, оно почему-то не помешало выдать ему нечто не менее неловкое:

— Это так неожиданно. Я думала, только я задумывалась о том, как ты целуешься. Причем, давно.

— Когда впервые? Мне интересно, догадывался я об этом в тот момент или нет.

А мне было интересно, его можно как-то смутить вообще? Надо бы подумать на досуге и попробовать. Ох уж эти уверенные в себе мужчины. Мечта наяву.

— Осознанно, наверное тогда, когда мы сидели на ступеньках у твоего дома. Когда только попала сюда, — честно сказала я. — До этого тоже что-то было, но я сама не понимала, что именно.

Герман усмехнулся.

— Да, ты в какой-то момент слишком долго смотрела на мои губы. Я это заметил.

— И что… ты об этом подумал?

— Уже не помню, — любимый пожал плечами и сцепил наши пальцы в замочек. — Наверное, просто предположил, что было в твоей голове. И понимал, что лучше бы этого не было… Хотя сам бы не отказался от поцелуя с тобой, если бы мог.

Я улыбнулась. Это было приятно слышать.

— Можно я спрошу кое-что очень неловкое?

— Можно, но если это длинная тема, то лучше отложить. Дети скоро придут.

— Это будет коротко.

— Тогда вперед.

— Ты сказал… что думал не только о поцелуях.

— Да. И?

— Я правильно понимаю, что ты думал о… большем? — облизав и поджав губы, я кинула на Волчонка быстрый взгляд.

— Да.

— То есть, ты… хотел бы?

Из груди вырвался громкий вздох. В целом, с Германом было комфортно говорить о чем угодно, не было сомнений, что он все поймет и нормально отнесется. Но эта постельная тема давалась мне тяжело, слишком уж неловкая она была. Да, это естественно. Да, оба – взрослые люди. Но все равно.

— Тебя? Хочу, конечно, — совершенно спокойно подтвердил любимый.

Внутри все перевернулось, и без того ускоренное дыхание стало еще более частым и поверхностным. Низ живота снова приятно онемел.

— Почему ты спрашиваешь об этом? — повернулся ко мне Волчонок.

— Это глупо прозвучит.

— Уверен, что нет.

— Просто… один момент немного меня напрягал… — я все-таки решила поделиться с ним тем, что меня беспокоило. Непонятно, пара мы или нет, но психологи советуют всегда обсуждать все, что беспокоит, так что лучше уж спросить на всякий случай, вдруг мы все-таки уже стали парой? — Ты признался в чувствах, ты тоже целовал меня в шею и не был против моих прикосновений к тебе, но…

— Но?

— Не знаю, как это объяснить. Да, я понимаю, что нам нельзя даже целоваться, о большем и говорить нечего, а лишний раз дразнить себя, наверное, не стоит, но…

— Милая, просто скажи прямо, все в порядке, — мягко произнес Герман, сильнее сжав мою руку и поглаживая ее большим пальцем.

Я снова вздохнула.

— Обычно мужчины и парни стараются как-то потрогать девушек, которых хотят. Лишний раз проводят по бедру, по попе, например. Да и получилось так, что все самые… небезобидные прикосновения у нас инициировала я. Не хотелось бы, чтобы выглядело так, будто я к тебе пристаю и домогаюсь.

— Милая, послушай, — серьезно, но сохраняя в голосе нежность, заговорил Волчонок, — во-первых, я довольно старомодный. Все-таки мне нравится быть джентльменом и относиться к девушкам уважительно. Я же не на одну ночь тебя снял, чтобы руки распускать, милая. Я уважительно к тебе отношусь, я люблю тебя. — От этих его слов сердечко в груди затрепетало, сразу захотелось броситься на шею и сильно обнять. — Знакомы-то мы давно, но в романтическую стезю наши отношения перешли недавно. Ты тоже аккуратничаешь, и очень много, я это вижу. Вот и я тоже. Мне известно устройство женской психики, и я понимаю, что есть большая разница между тем, если ты попросишь погладить мой пресс и будешь кусать шею, и тем, если нечто подобное буду делать я. Во-вторых, после твоих рассказов про физрука и бывшего парня, которые отнеслись к тебе, не как к человеку и очаровательной девушке, а, как ты сама говорила, к куску мяса, разве я могу позволить себе лишнего? Я не хочу в твоих глазах встать с ними в одну линию, и я не хочу, чтобы тебе стало неприятно.

Я чуть не расплакалась. Герман был идеален. Никакой не монстр, а самый настоящий ангел. Разве не любая мечтает о таком чутком отношении к себе? Боже… Чем я заслужила такой подарок от жизни? Лучший мужчина на Земле достался именно мне – это же чудо.

— Я так тебя люблю. Ты прекрасный. Самый лучший, — произнесла я, глядя в его глаза. Сердце распирало от нежности и любви к этому человеку.

Волчонок мягко улыбнулся.

— Кстати, а ты разве не чувствовала, что я хочу тебя? Буквально вчера, когда я попросил не двигать тазом и не тереться? Ну или на озере, когда сказал, что мне тяжело? Ты не поняла, почему?

— Поняла, конечно, — смущенно отозвалась я, опуская взгляд. — Просто подумала, что это физиология. Обычная реакция на мои механические действия, или как это называется?

— Это тоже, да, разумеется, но… оно не противоречит тому, что я просто хочу тебя. Ты очень красивая и обаятельная девушка, к которой у меня сильные чувства, разве может быть иначе? Просто в обычной обстановке это желание разум не затмевает, а когда ты трешься об меня или слишком страстно себя ведешь, то начинает затмевать.

На полянку прибежали первые ребята, и нам пришлось резко закончить этот разговор и расцепить руки. На то, чтобы сосредоточиться на происходящим вокруг, убрав из головы всё лишнее, мне потребовалось время – пульс и дыхание всё никак не хотели приходить в норму, а мысли были только об одном.

С каждой минутой детей становилось всё больше. Завидев своего учителя, они выкрикивали приветствия, после чего спешили к остальным, сбиваясь в стайку. В итоге собралось семь мальчишек и четыре девчонки, и все были примерно одинакового возраста – ровесники Тео. Сам он тоже пришел. После той встречи с Алеком мы с пареньком почти не пересекались, лишь иногда видела его издалека в компании других подростков.

Герман вышел из беседки, поманив меня за собой. Вскоре все уселись в ровный круг на траве в теньке у деревьев. Сначала я хотела побыть где-то в стороне, но Волчонок подозвал и усадил недалеко от себя. Без любопытных взглядов молодняка не обошлось, видимо, это заметил и Герман, так что урок он начал с представления меня.

— Еще раз добрый день, ребята, — повторно поздоровался он, в ответ получив кивки головами, — сегодня на нашем уроке с разрешения Альфы побудет моя хорошая подруга – Алексия. Она человек, но пусть вас это не смущает.

Вслух никто ничего не сказал, но эмоции на лице отразились разные: у кого-то мерцало детское любопытство, одна из девочек, та, что выглядела самой взрослой, хитро прищурилась, будто подозревая, что мы с ее учителем не просто друзья, кто-то чуть заметно дружелюбно улыбнулся, глянув на меня, а кто-то явно испытывал презрение и недоверие. Однако, конечно же, спорить со старшим ни один не решился. Тео лишь единожды покосился в мою сторону, и с того момента стал полностью игнорировать мое присутствие. Но почему? Он же знал, что я хотела его спасти, помочь. Откуда такая неприязнь? Зато миловидная девчушка с двумя косичками и веснушками смотрела на меня с теплом и улыбку не скрывала, слегка кивнув, я улыбнулась ей в ответ.

— София, не напомнишь нам, о чем мы говорили на прошлом занятии?

— Вы рассказывали про вампиров, учитель, — подала голос девочка, которая показалась мне самой старшей. Что-то в ее внешности напоминало Фрейю, но волосы, правда, были потемней – больше русые, чем блондинистые.

— Что нужно сделать, чтобы убить вампира? — задал ей следующий вопрос Герман. Жутко, конечно, что тринадцатилетние дети обсуждали в школе смерть и убийства. Впрочем, Волчонок рассказывал, что вервольфы взрослеют раньше, чем люди.

— Оторвать голову и сжечь тело.

— Верно, молодец.

София самодовольно улыбнулась и бросила взгляд на высокого худого, если сравнивать с другими, черноглазого паренька. Тот, кажется, был другом Тео.

Черт, у этой девчонки в ее возрасте грудь уже была больше моей…

— Павел, а как убить вервольфа?

Павлом как раз оказался черноглазик.

— Вы этого не рассказывали, учитель, но я знаю. Чтобы вервольф точно не смог восстановиться, нужно либо разорвать его пополам, либо оторвать голову, либо вырвать сердце, — ответ прозвучал довольно уверенно.

— Да, это так. Вообще, вервольфы более смертны, чем вампиры, к сожалению, — скрестив ноги по-турецки, Волчонок уперся локтями о колени, чуть подавшись вперед. — Если отделить голову от тела, разделить тело пополам или вырвать сердце, вервольф точно умрет. При других повреждениях и ранах выжить возможно, но гарантии все равно нет. Вампиры же реинкарнируются в любом случае, единственная возможность убить их – отделить голову и сжечь. Существует легенда про осиновый кол, который нужно вонзить в упыриное сердце, но такое убьет лишь очень слабого вампира. — Выпрямившись, Герман вдруг обратился ко мне, — Алексия, какое растение ядовито для оборотней?

Он ведь так меня подколол, да? Все еще помнил про гениальную идею подсыпать ему в чай аконит?

Даже несмотря на то, что передо мной сидел десяток детей, а не огромная взрослая аудитория, я занервничала, как в школе у доски.

— Аконит.

— Да, верно. Все знают, как выглядит аконит?

Волчата согласно покивали.

— Аконит – это высокорослый кустарник из семейства лютиковых. По одной легенде, выросло это растение на месте, где умер Цербер – адский пес, по другой – где умер скандинавский бог Тор, но достоверных подтверждений этому нет. Кто знает, как влияет аконит на вервольфов?

— Если аконит попадет на кожу, то оставит ожог, — сказала София, — а если внутрь тела, то сильно ослабит.

— И могут быть симптомы отравления, — добавила другая девочка.

— А если в человеческом обличье вервольф выпьет чай с аконитом, что будет? — Да, он помнил про мою идею.

Бросив на любимого притворно-обиженный взгляд, я вздохнула.

— Сильнейшее отравление, потому что аконит ядовит и для людей тоже, и также лишит сил, независимо от обличья, — ответила та же кудрявая девочка.

— И вервольф может потерять возможность обращаться, пока действие аконита не закончится, — тут же уточнила София.

— Отлично, молодцы, — похвалил их Герман, — а какая трава опасна для вампиров? Марк?

— Вербена, учитель, — ответил мальчик с коричневыми волосами. — Она действует на них так же, как аконит на нас.

— Верно. Тео, расскажи нам про влияние серебра на вервольфов.

— Вопреки распространенному мнению, — нехотя заговорил мой старый знакомый, — вервольфы спокойно относятся к серебру, если это не пуля и не лезвие, однако у некоторых может быть кожная аллергическая реакция на него. Раны же от серебряных пуль и серебряных лезвий заживают очень плохо и долго. Обычная пуля оборотня не убьет, а серебряная пуля в сердце – может.

— Хорошо, все правильно, — Герман дважды покивал. — На вампиров серебро не действует, ребята. Это миф.

— Получается, упыри сильнее нас? — поинтересовался светленький парень.

— Они более живучие, чем мы, Ян. Физическая сила зависит от конкретного представителя обеих рас. Как бы мы ни ненавидели вампиров, не стоит недооценивать этих противников, ребята. Вампиры быстрые, ловкие, сильные и, как уже сказал, живучие.

В васильковых глазах Яна замелькала тревога. Павел что-то шепнул Тео, тот усмехнулся. София в этот момент не отрывала от них взгляда и даже не среагировала на кудрявую девочку, которая обратилась к ней. Запереживал не только Ян, но еще и милая девочка с косичками, она заметно погрустнела и стала нервно гладить пальцами край кофточки.

— Какова вероятность, что вампиры снова нападут на нашу стаю, учитель? — спросил паренек с коричневыми волосами.

Окинув взглядом всех детей, Герман тяжело вздохнул.

— Буду с вами честен, — серьезно произнес он, — вероятность достаточно велика. Более того, мы все ждем и готовимся к этому. Но это самое главное – что готовимся. Придя на нашу землю, упыри умрут. Каждый до единого. Я вам это обещаю.

— Но в прошлый раз погибло семеро наших, — сказала София, откинув густые волосы за спину.

— Кто-то может погибнуть и в следующий раз, да. Смерть – такая же естественная часть жизни, как и все остальное. Все однажды умирают, и никто не станет исключением. Но нет смысла бояться смерти, нужно проживать каждый день с верой и надеждой на будущее, и делать все, чтобы завтра наступило для тебя и твоих близких.

— А что произойдет после смерти?

— Я не знаю, София, — пожал плечами Герман. — Никто не знает.

Детям он не стал говорить, что у вервольфов нет души, и после смерти их не ждет ничего. Это правильно. Но лично я все равно упорно не верила, что оборотни бездушны, это полный бред. Нет, то есть, получается, что у физрука моего душа есть, у какого-нибудь человека маньяка – тоже, а у замечательного Германа, милашки Александра, у Саги и Лики их нет? Бред.

Еще какое-то время Волчонок разговаривал с молодняком на философские темы про жизнь и смерть, про храбрость и трусость, про надежду и любовь, затем тема лекции снова переместилась на вампиров и вервольфов, включая в себя советы по выживанию, вроде тех, что нельзя разворачиваться к упырям спиной и нельзя давать им себя обхватывать. А потом началось практическое занятие, на которое меня тоже пригласили.

Мы все зашли в лес, с самого края кустов почти не было, а деревья росли не густо и между их высоких стволов оставалось достаточно места. Герман сделал несколько шагов вперед и развернулся к нам, в голове вспыхнули воспоминания с его лекций в университете.

— И во время битвы, и в обычной жизни важно сохранять спокойствие, самообладание и гармонию в двойственности своей натуры. Всегда, в каждый момент важно чувствовать себя и жизнь вокруг, — начал рассказывать он. — И сейчас мы с вами потренируемся. Мы должны научиться оставаться в реальности в любой ситуации. Встаньте твердо на обе ноги, выпрямитесь и положите руки так, как вам удобно.

Стоя позади всей группы, я решила тоже попробовать делать то, что говорил Волчонок. Когда-то давно, еще в его доме, он учил меня работать с эмоциями, сказав, что для человека это тоже будет полезным. Пока я ни разу не пробовала применять тот его урок в жизни, хотя, может, в некоторых моментах и стоило.

Поставив ноги на ширине плеч, я сложила руки на груди.

— Закройте глаза, почувствуйте свое сердцебиение. Ощутите, где находится ваше сердце, с какой скоростью оно бьется. — Он сделал небольшую паузу, во время которой у меня, кажется, и правда получилось почувствовать свое сердце. — Хорошо, теперь обратите внимание на дыхание. Почувствуйте, как воздух попадает в легкие и расширяет их, а потом покидает. Сделайте глубокий вдох и медленный выдох. Теперь несколько быстрых. Попробуйте подумать о всем своем теле и ощутить его. Воздух попадает в легкие и всасывается кровь, а кровь по всему телу, от ушей до кончиков пальцев на ногах, гоняет сердце.

Это напоминало медитацию, голос Германа приятно расслаблял, а концентрация на теле помогала заземлиться и освободить мысли. Волчонок продолжил, судя по звуку, он медленно прохаживался перед нами вперед и назад, как раньше порой делал на парах:

— После того, как вы ощутили себя, ощутите то, что вас окружает. Ступни касаются твердой земли, легкий ветерок трогает кожу, уши слышат шелест листьев и пение птиц. Попробуйте немного подвигаться и почувствовать, как ваше тело взаимодействует с миром. И помните, чтобы сохранять физическую и моральную стойкость, концентрируйтесь на центре своего тела, а не на конечностях. Павел и Ян, подойдите ко мне, пожалуйста.

Я открыла глаза, как и все остальные. Оба парня вышли вперед и остановились около учителя.

— Ян, встань ровно, закрой глаза и сконцентрируйся на своих ногах. Подумай о них, почувствуй их, сконцентрируй в них свою энергию и внимание. — Тот сделал так, как его попросили. — Павел, толкни Яна.

Черноглазик с силой пихнул блондинчика двумя руками в плечо. Ян потерял равновесие и чудом не упал.

— Ян, теперь встань точно также, но сконцентрируй внимание и энергию в животе.

Заняв такую же позицию, как и в первый раз, паренек закрыл глаза.

— Павел, толкай.

На этот раз Ян хоть и пошатнулся, но выстоять смог, сделав всего один шажок в сторону.

— Хорошо, — покивал Герман. — Теперь, Ян, концентрируйся на руках. Все то же самое, но теперь руки. Павел?

Павел в третий раз пихнул Яна, и тот снова чуть не упал.

— А теперь концентрируйся в солнечном сплетении. Павел, давай.

На четвертый раз блондинчик устоял, как и во второй.

— Спасибо, ребята, идите обратно. — Оба паренька встали на прошлые места. — Вот, видели? Важно держать фокус внимания в центре своего тела. Помните об этом, особенно, если когда-нибудь окажетесь в битве.

Урок закончился примерно через полчаса, за это время молодые вервольфы потренировали еще парочку волчьих штучек, затем Герман отпустил их.

Так странно… реальные оборотни оказались не такими, какими я привыкла видеть их в фильмах и книгах. Интересный, умный и сильный народ со своими традициями и законами, удивительные и привлекательные существа, не уступающие вампирам ни в чем, кроме живучести. Жаль, что люди не могли мирно сосуществовать с оборотнями. Если так подумать, союз людей и вервольфов мог быть полезен обоим. Люди помогали бы вервольфам в научной сфере и исследовании собственной природы, а вервольфы с их-то физической силой и навыками однозначно пригодились бы в рядах спасателей и полиции, например.

Герман быстренько заскочил в школу, вышел оттуда с поясной сумкой, и мы направились к озеру. За руки, к сожалению, не держались. Все-таки днем рискованно, пусть даже и в лесу. Теперь, когда до лицезрения обращения оставалось совсем немного, нервы разошли уже сильнее, слишком уж страшно было снова испугаться любимого. Несложно догадаться, чем бы это закончилось… Герман бы ужасно расстроился, запереживал, его бы это сильно ранило и возможно обидело бы, снова стал бы говорить, что он монстр. Оставалось надеяться, что я смогу обуздать свою психику и взять ее под контроль. К счастью, много думать на эту тему возможности не было, так как мы болтали всю дорогу: я спросила, как дела у Ночи, Герман сказал, что малыш в порядке, а потом мы говорили о прошедшем уроке – о том, что сегодня обсуждалось, и о ребятах, которых я сегодня увидела. Оказалось, что София неравнодушна к Павлу, но родители вряд ли их поженят. Сначала захотелось посочувствовать девочке, но потом я подумала, что, возможно, ее вкусы и отношение к этому парню еще могут измениться с возрастом, и она сама не захочет выходить за него замуж. Герман рассказал, что Павлу и Софии по четырнадцать лет, скоро будет пятнадцать, а самой маленькой среди присутствующих была девочка с косичками – ей только исполнилось двенадцать.

В этот раз мы прошли подальше деревянного пирса, скрывшись за плотной стеной из кустов, чтобы случайно не столкнуться с другими членами стаи, если кто-то вдруг решит поплавать. В этом месте на границе берега и воды лежало больше камней, и, судя по всему, сразу было глубоко. В воздухе уже пахло вечером, до захода солнца оставалось около двух часов, и его свет уже приобрел более мягкие и приятные золотистые оттенки.

— У меня есть для тебя подарок, — негромко произнес Герман, остановившись посреди маленькой полянки, зажатой между озером и деревьями.

— Подарок? А по какому поводу? — удивилась я.

— Разве для подарков всегда нужен повод?

Открыв поясную сумку, любимый достал оттуда что-то светлое и протянул мне. Это оказался кинжал в резных ножнах размером с ладонь. Серебряная поверхность поблескивала на солнце. Некоторые элементы сложного узора на рукояти и на ножнах были зачерненные, выглядело это очень красиво, но оружие никогда меня не привлекало. Уж лучше бы в мире вообще не существовало никакого оружия, кроме камней и палок.

— Кинжал? — я взяла подарок Германа, тот оказался довольно увесистым.

— Он сделан из серебра. Носи с собой на всякий случай.

— На какой такой всякий случай?

Вдруг “чеховское ружье” существовало в жизни, и теперь эта штука точно мне понадобится? Но разве у меня поднимется рука убить кого-нибудь? Или даже просто ранить? Если паучка жалко раздавить, получится ли проткнуть лезвием разумное существо? От представления того, как лезвие вонзается в теплую упругую плоть, и из раны начинает сочиться воняющая железом липкая кровь, к горлу подкатила тошнота. Я достала кинжал из ножен, и тот сразу же удобно лег в руке. Выглядел он очень острым.

— Помнишь, что я говорил на уроке? Если воткнуть серебряный нож или кинжал в сердце оборотня, то можно его так убить. И в человеческом обличье, и в зверином.

— Мне нужно кого-то бояться? Только скажи честно, пожалуйста.

— Я не знаю, — вздохнул Волчонок. — Случиться может что-угодно, это же жизнь. Пусть у тебя будет хотя бы маленькая возможность защитить себя. Пока все не уладится, носи его с собой везде, ладно?

— Я правильно понимаю, что Фрейя может все-таки тебя не послушать? — я вскинула брови и, убрав кинжал обратно в ножны, запихнула его в задний карман джинсов.

— На самом деле, я считаю, что вероятность этого крайне мала, но кто эту женщину знает?

— Ты?

— О, нет, — усмехнулся Герман, — за столько лет я так и не смог ее понять. Хотя и не особо пытался, на самом деле.

У многих наверняка было так же – не смог понять, хотя и не особо пытался. При подобном отношении и правда лучше разойтись.

— Спасибо за подарок. Я буду носить его с собой.

— Есть еще кое-что, — с этими словами любимый достал из сумки стеклянную баночку, обвязанную шнуром с карабином на конце, — это сушеная измельченная вербена, — он отдал ее мне. — Если кинешь в лицо вампиру или в чай подсыпешь, это может его ослабить. — Снова про чай?.. — Прицепи куда-нибудь и пока тоже ходи с ней, хорошо?

— Хорошо, спасибо, — кивнула я, цепляя карабин за шлевку на штанах.

— Ну, и еще вот, — Герман протянул красивый браслет из полупрозрачных круглых камушком, отливающих голубым. — Это лунный камень. У нас он очень ценится.

— Какая красота, — произнесла я и хотела уже забрать браслет, но вдруг вспомнила слова Лики, и вместо этого выпрямила руку, — наденешь?

Любимый усмехнулся и аккуратно надел браслет мне на запястье. Я довольно уставилась на подарок, слегка крутя кистью. Камешки волшебно переливались на свету.

— Спасибо большое, — прошептала я, заглянув в любимые глаза. — Можно тебя в щечку поцеловать?

— Можно, конечно, — улыбнулся Герман и, ухватив меня за талию, притянул в свои объятия.

Прильнув к его щеке, я проскользила губами ниже, поцеловала подбородок и опустилась к шее, не удержавшись, слегка ее прикусила.

— Почему ты так любишь кусаться? — тихо спросил Волчонок с нотками веселья в голосе. Прижимая одной рукой к себе, другой он гладил меня по волосам, запуская в них пальцы.

Бабочки в животе начали метаться в странном танце. Этот мужчина опьянял меня – теперь я понимала смысл этой поэтичной метафоры. Его запах, его прикосновения, тепло его тела и его дыхание просто сводили с ума.

— Тебе не нравится? Я могу так не делать.

— Очень нравится, — прошептал он мне на ушко, вызвав мурашки по коже.

Нежно поцеловав любимого над ключицей, я сразу же сильно прикусила это место, после чего легонько лизнула языком и снова поцеловала. Грудь Германа заметно поднялась и медленно опустилась, он сильнее надавил ладонью на поясницу, прижимая меня теснее. Я беззвучно ахнула.

— Солнце, еще пару дней надо потерпеть.

— Я терплю, — отстраняясь от любимого и поправляя волосы, произнесла я.

— Мне кажется, я это скорее себе сказал, хоть и обратился к тебе, — хмыкнул Волчонок, поддернув штаны.

Мы немного отошли друг от друга, мир вокруг снова начал существовать. В ближайших кустах кто-то пробежал, хотя пока рано было для ежиков и другой живности, появляющейся с наступлением темноты.

— Ты хотела обсудить что-то связанное с Ликой Бэсеску, если не ошибаюсь?

— Да. Да… Понимаешь, Герман, мы с ней, вроде как, стали подругами, и я очень хочу ей помочь. Дело в том, что ей родители нашли жениха, из карельской стаи, но Лика совершенно не хочет выходить за него замуж и уезжать тоже не хочет, — стала объяснять я, крутя другой рукой браслет на запястье. — Она очень грустная, злая и подавленная. Она в отчаянии… А Лика очень хорошая девушка, она заслуживает любви. Может быть, ты знаешь, как ей помочь? Нет ли какого-нибудь способа избежать этого брака?

Герман задумчиво потер затылок, глядя в сторону.

— Боюсь, что ничего не поделаешь. Если ее отец все решил, то вряд ли на это удастся повлиять.

— Неужели ничего нельзя сделать? — излишне эмоционально спросила я. — Это же бред! Она взрослый человек, то есть, оборотень. Почему за нее всё решают?

— У нас такие законы и порядки, милая, — мягко произнес Волчонок. — Сам не понимаю этого, но что есть, то есть. Я не знаю, как помочь Лике, к сожалению. Меня и так ее отец слушать бы не стал, а теперь тем более не будет.

— Из-за меня?

— Не из-за тебя, а из-за моих решений.

Неужели любимый и правда потеряет уважение и расположение его стаи?.. Ну почему в жизни постоянно надо чем-то жертвовать?

— Ладно, а есть кто-то, кто может помочь? К кому она может обратиться? — не сдавалась я.

— Она может поговорить с Михаем, но я уверен, что он встанет на сторону ее отца. Тот жених вообще ей не нравится?

— Лика с ним не знакома.

— Так может там все не так плохо? Вряд ли ей отец кого-то не достойного подобрал, — пожал плечами Волчонок.

— А вдруг все плохо? Даже если нет, разве Фрейя не была достойной? Красивая, умная, верная. Но был ли ты счастлив без любви? Герман, ты же должен понимать Лику, как никто другой…

— Я понимаю. Но я не знаю, как ей помочь, правда.

— Ну, все равно спасибо, — расстроенно вздохнула я. — Значит, я могу ей сказать про Михая?

— Да, — кивнул Герман, — но сразу предупреди, чтобы особо на него не рассчитывала.

— Ладно. Слушай, а могу я у тебя еще кое-что спросить? Кое-что личное?

— Мне нечего от тебя скрывать, милая. Спрашивай, что хочешь.

Подойдя к любимому, я обвила руками его торс и прижалась к груди. Он ласково погладил меня по спине, обнимая в ответ.

— Я так тебя люблю, — прошептала я.

— Я тоже тебя люблю, милая.

На несколько секунд, прикрыв глаза, я буквально растворилась в нем, поглубже вдыхая его хвойный запах и слушая сердцебиение. Сколько бы времени вместе нам не дали, мне всегда будет мало. Какое же все-таки удивительное чувство – любовь.

— Так что ты хотела узнать? — спросил Волчонок, снова путая пальцы в моих волосах. Это было так приятно и очень расслабляло.

— Про твою маму, если тебе комфортно говорить об этом.

— Да, что именно тебя интересует? Где она?

— Угу.

— Мама живет в другой стае сейчас, но точно не знаю, где территориально. В этом мы с тобой похожи, — печально усмехнулся он. — Вот только контакт с нашей мамой не потерян. Моя сестра Вики, у которой живет твой кот, общается с ней.

— Из-за этого с Вики никто из стаи связь не поддерживает? — уточнила я.

— Ну, в каком-то смысле, — Герман вздохнул. — Там долгая и сложная история произошла, но если кратко, то суть в том, что мама развелась с моим отцом и вступила в отношения с вервольфом из другой стаи, с которой у нашей прежде были конфликты, — стал спокойно рассказывать он. — Развод родителей проходил тяжело, совсем не мирно, и получилось так, что мы с братом остались с отцом, а сестра встала на сторону мамы. Вики ушла с ней в ту другую стаю, но потом решила жить среди людей.

— А почему ты с мамой не общаешься? Ты на нее обижаешься из-за того, что она от вас ушла, или она обижается на тебя, потому что ты выбрал отца?

— М, я не думаю, что кто-то из нас обижается. Выбрать маму было бы предательством для моей стаи, на тот момент я принял то решение, которое казалось мне верным. Мама тоже меня поняла, ведь каждый из нас имел право на выбор. Мы иногда разговариваем с ней по телефону, но никто из наших не знает, что я общаюсь с ней и с Вики. Лично я не считаю, что предаю этим свою стаю, я же не рассказываю им ничего, связанное с ней.

— Я тоже не считаю это предательством, — согласилась я. — Мама и Вики же тоже твоя семья. А давно это все произошло?

Получается, в прошлый раз между близким человеком и стаей Герман выбрал стаю, а теперь хочет выбрать меня? Я посильней сжала руки, крепче обнимая любимого.

— Да, давненько. Раны затянулись уже у всех, кроме Аластора, наверное. Он маму ненавидит всей душой.

— Это очень печально…

— Да. Так, милая, у меня вечером еще есть дела, ты не передумала насчет обращения?

— Нет, — твердо ответила я, отлипая от Волчонка.

— Ладно. Я отойду за куст, хорошо? Стриптиз устраивать не хочется.

Жаль, я бы посмотрела…

— Да, конечно.

Герман встал за небольшим кустом, закрывающим его почти до груди и стал раздеваться. Из уважения я все-таки отвела взгляд в сторону и не стала рассматривать рельефные руки и торс.

Трансформация происходила достаточно быстро. Не в одно мгновение, конечно, но быстро. Спина Германа начала становиться шире и горбиться, одновременно с этим увеличивался рост, а пальцы изгибались, ногти на них вытягивались и чернели, превращаясь в длинные острые когти. Голова постепенно меняла форму, красивое лицо исказилось и оскалилось, становясь звериной мордой с огромными клыками. Кожа темнела и покрывалась редкой длинной шерстью, уши вытянулись. Я завороженно наблюдала за происходящим, не веря своим собственным глазам. Обычный мужчина за минуту превратился в огромного зверя, напоминающего волка с чертами медведя и легким намеком на человека. Сердце все-таки предательски ускорило свое биение и дыхание участилось, мышцы в теле напряглись, готовые бежать со всех ног, но я заставляла себя стоять спокойно и смотреть. Неважно, как он выглядел, это все еще был мой Волчонок, который заботился обо мне, защищал от всего и нежно гладил по волосам. Это был человек, которого я горячо и нежно любила всей душой.

Переставив здоровенную когтистую лапу через соседний невысокий куст, вервольф двинулся ко мне. Дышал он тяжело и шумно. Его глаза тоже изменились, и теперь сияли золотым потусторонним светом, неприятно холодя взглядом кожу. Усилием воли сбросив оцепенение, я сделала шаг навстречу.

— Ну и как тебе зрелище? — прорычал зверь. Голос Германа узнавался с трудом. Было ощущение, будто это не уши слышали его речь и отправляли в мозг, а будто она сразу звучал внутри черепа, заставляя тот мелко вибрировать.

— Это удивительно, — выдавила я.

— Удивительно? — он хотел усмехнуться, но вместо этого оскалился. Клыки были нереально большими, они казались длиннее лезвия кинжала, который лежал в моем заднем кармане. — Я вижу страх в твоих глазах. Но так и должно быть. Это естественно. Кем бы ты меня не знала в человеческом обличье, есть и эта часть. Монстр.

— Ты неправ, Герман. Ты не монстр, и я не боюсь тебя, — я прошла еще немного вперед. Между нами оставалось расстояние чуть больше вытянутой руки.

Вервольф был огромным, мне даже пришлось приподнять голову, чтобы посмотреть в его глаза. Вот если бы глаза оставались такими же, как у Германа, или хотя бы голос не менялся, то и капли страха бы не было. А так… в этом звере не получалось увидеть любимого, и глупый мозг отказывался верить, что это он.

— Алексия, я не буду осуждать тебя за страх. Все нормально.

— Я не боюсь тебя! — решительно заявила я и подошла почти вплотную.

Самым страшным был даже не внешний вид и гигантские клыки, а мертвецкое сияние глаз, будто их обладатель вылез из преисподней. Когда вервольф смотрел на меня, появлялось ощущение, что он вытягивает то ли силы, то ли душу.

Я медленно протянула вперед подрагивающую руку, браслет блеснул на солнце. Передо мной стоял не зверь, передо мной по-прежнему стоял Герман, просто выглядел иначе. Надо было как-то донести это до своей деревянной психики. Кончиками пальцев я аккуратно дотронулась до мощной груди. Шерсть была жесткой, а кожа под ней грубой и немного шершавой. Вздохнув, я прикусила губу и прижала ладонь к области сердца.

— Я не боюсь тебя, Герман. Это все еще ты.

Переведя обе руки за спину Волчонка и приподнявшись на носочках, я прижалась к нему, закрыла глаза и стала слушать его сердцебиение.

— Я люблю тебя, милый.

Громадная лапа очень осторожно легла на мои лопатки.

Когда я отстранилась и снова заглянула в волчьи глаза, мне удалось увидеть среди демонического сияния теплый и нежный взгляд Германа.

— Ты можешь наклониться? — тихо попросила я.

И он наклонился. Горячее дыхание коснулось моего лица. Нежно дотронувшись до его скулы и не разрывая зрительного контакта, я провела пальцами до звериной пасти.

— Это все еще ты, Герман. И ты не монстр. — по моим губам скользнула улыбка. — Можно тебя за ушком почесать?

Вервольф снова оскалился вместо усмешки.

— Меня завораживает твоя мощь, — произнесла я, поглаживая его по щеке. — Ты не ужасный, ты потрясающий.

Через несколько минут Герман опять ушел за куст и вернулся в человеческое обличье. Обратная смена ипостаси напомнила сказку про Красавицу и Чудовище. Эмоции на вновь прекрасном лице, как часто бывало, прочитать я не смогла.

— Спасибо, милая, — подойдя ко мне, сказал Волчонок. Теперь его голос опять стал бархатным и глубоким.

— За что? — мягко улыбнулась я, сократив между нами расстояние и запустив пальцы в его мягкие каштановые волосы.

— За любовь, — прошептал он, крепко меня обнимая.

***

Я засиделась у Лики допоздна, и возвращалась к Саге уже по темноте. Многие вервольфы рано ложились спать и рано вставали, так что на улице никого видно не было. День выдался насыщенным, от усталости ноги еле передвигались, и хотелось уже поскорее завалиться спать.

— Алексия? — окликнул кто-то. Я обернулась на звук.

Около одного из домов стояла фигура, она медленно поплыла ко мне.

— Фрейя? — рука тут же скользнула к заднему карману джинсов и вытащила из него подарок Германа. Сняв за спиной ножны, я покрепче сжала рукоятку. — Что тебе нужно?

Девушка остановилась напротив меня. Выглядела она, как всегда, отлично, но взгляд ее был тяжелым и мрачным.

— Поговорить хочу.

— О чем?

Ладошки вспотели, возникло сильнейшее желание сделать шаг назад, но я замерла, стискивая кинжал.

— Ты знаешь, о чем. О Германе.

— Ты разве еще не все мне сказала?

— Нет, не все, — в глазах красотки замерцала ярость. — Ты понимаешь, что ты творишь?

— Слушай, пожалуйста, давайте ваши проблемы вы с Германом будете решать сами? — я старалась говорить так, чтобы голос звучал твердо. Ведь, если вести себя, как жертва, можно спровоцировать хищника, верно? — Не вмешивай меня. Он взрослый че… он достаточно взрослый, чтобы самостоятельно принимать решения. Я его ни к чему не склоняю и ни о чем не прошу.

В голове вспыхнуло воспоминание, как я просила Германа поцеловать меня в шею.

— Он тебе дорог?

— Да.

— Тогда не дай ему совершить роковую ошибку, о которой он потом будет жалеть всю жизнь, — спокойно произнесла Фрейя, и этот ровный и размеренный тон явно не сочетался с ее настроением. — Ты человек, тебе не понять. Герман не сможет жить нормально без стаи, просто не сможет. Не дай ему уйти отсюда. Оставь его в покое.

— Фрейя, я не буду обманом или как-либо еще влиять на решения Германа. Если он захочет уйти – пусть уходит, если захочет остаться – пусть остается. Герман сам должен распоряжаться своей жизнью, я не буду в нее лезть. Прости.

Волчица нахмурилась и уже хотела оскалиться, но в последний момент взяла свое лицо под контроль.

— А я думала, ты его любишь. Но нет. Если бы любила, позаботилась бы о нем. Сделала бы все, чтобы он потом не страдал. Эгоистка. Думаешь, будешь счастлива с ним? Нет, ты будешь наблюдать, как он загибается без стаи, а потом случится беда. — Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но вдруг ее взгляд зацепился за мою руку, неестественным образом отведенную за спину. — Что у тебя там?

— Ты все сказала? — проигнорировала я ее вопрос. — Я могу идти?

Сделав резкий выпад вперед, Фрейя одним ловким движением схватила меня за руку и вытянула ее к себе. Да, кинжал-то мне Герман дал, вот только навыки борьбы и обращения с ним в комплекте, к сожалению, не шли. И быстрая реакция – тоже.

— Что это? — недоумевающе спросила волчица, сжимая запястье до боли.

— Отпусти меня.

— Ты серьезно?! Кинжал?!

— Отпусти меня, или я сейчас закричу.

Она вдруг рассмеялась.

— Да хоть оборись, всем тут наплевать на тебя, ясно? — прошипела Фрейя прямо мне в лицо. — Лучше расскажи, что ты собиралась с ним делать? Убить меня?

— Нет.

— А что тогда? М?

— Знаешь, что такое самозащита и самооборона?

Волчица брезгливо с силой откинула от себя мою руку.

— Да ладно, давай, вонзи его мне в сердце, тварь. Думаешь, после этого сможешь нормально жить? Даже наплевать, как к этому отнесется Герман, потому что тебя сразу же казнят.

Я устало вздохнула.

— Я не собиралась и не собираюсь никому причинять боль. Тебе в том числе, Фрейя. Максимум, что я могу сделать – это защищаться, если на меня нападут.

— Так ты думала, что я нападу на тебя? — ядовито усмехнулась она. — Буду я еще о всякую дрянь руки марать. Нужна ты мне.

— Я пойду?

— Иди. Вот только насчет “я не собираюсь никому причинять боль” – это мы еще посмотрим. Сама увидишь, сколько боли ты принесешь.

Развернувшись на пятках, Фрейя зашагала прочь. Я долго смотрела в спину волчице, обдумывая ее слова.

Глава 45

Фрейе удалось поселить сомнения в моей голове, но не надолго. Не нужно решать за другого человека. Никогда. Мы не раз говорили с Волчонком об этой теме, и он уже объяснял про благие намерения и дорогу в ад. Он – взрослый, адекватный и совершенно не глупый. Раз Герман решил развестись и покинуть стаю, значит, пусть так и делает. Наверняка его почти-бывшая-жена просто пыталась мной манипулировать.

Вечером Альфа должен был провести собрание, я не знала, позовут меня или вопрос со мной уже решен, и даже не знала, во сколько оно начнется, так что сидела наверху в своей комнате и рисовала. Идея пришла в голову спонтанно: сначала нарисовала две скалы и обрыв между ними, потом на одной из скал появился силуэт высокого сильного мужчины, тянущего руки вперед. Девушку я планировала нарисовать стоящей на другой скале и тоже тянущей руки вперед – к мужчине, но в последний момент кисть передумала, и девушка прыгнула через пропасть. Было непонятно, сможет она долететь до своего любимого или все-таки свалится вниз и разобьется. Прежде названия своим картинам я не давала, но эту очень хотелось подписать словом «доверие». И это «доверие» было не про обычную веру человеку, а про бесповоротное решение полностью доверить кому-то свою жизнь.

Раньше я часто рисовала просто что-то красивое или что-то, на что вдохновилась: персонажей книг, мистических существ или фантастические пейзажи, иногда это еще бывали портреты любимых актеров и музыкантов. Но теперь, в последнее время, на холст стали выплескиваться мои чувства, эмоции, мое подсознание. Наверное, с этого момента меня можно было назвать художником. Ведь настоящий художник – это тот, кто берет часть своей души и превращает ее в картину, потому что иначе элемент искусства не создать. Песня, написанная для топ-чарта и денег – просто набор нот и слов. Книга, сочиненная для продаж и успеха автора – просто набор букв. Картина, в которую художник не вложил чего-то своего – просто красивая мазня краской. Настоящее же искусство всегда содержит кусочек души.

Мы с Германом прыгнули. Оба. Я сделала этот прыжок раньше, но первый шаг к пропасти был за ним. Мы не знали, сможем ли приземлиться и обрести то, чего желали, или в итоге провалимся вниз и сломаем все кости, но мы прыгнули, доверившись своим чувствам и друг другу.

Поначалу мне казалось, что полностью отдалась чувствам, забив на все остальное, я. Что Герман сохраняет адекватность и благоразумие, а я, как наивная школьница, бросая все и рискуя жизнью, слепо бегу за ним и в огонь, и в воду, а если говорить точно, то буквально лезу в чужой мир. Вот только… я ничем не жертвовала, потому что не было в моей жизни ничего, чем бы на самом деле дорожила. Что у меня осталось? Кот и пара подруг, с которыми уже даже близки не были? Очень легко идти куда-угодно, не имея ничего и ничего не оставляя позади. А вот Герман решил пожертвовать всем ради нас. Он был готов бросить свою стаю, бросить семью, забыть обо все своих прошлых ценностях и правилах, в которые раньше верил. И это произошло так неощутимо… Он просто был рядом. Долго. Постепенно приближаясь. Без громких слов и резких движений. Герман незаметно становился частью моей жизни, вернее, делал меня частью своей, влюблял в себя и влюблялся сам, потихоньку превращая нас в близких друг другу людей. Это не был отчаянный прыжок с разбега, мы даже сами не заметили, в какой момент уже оказались в воздухе.

Хотелось верить, что приземление будет таким же плавным. Грустно, если все закончится падением в пропасть.

Послышались шаги на лестнице. Отложив кисть, я встала на ноги и распустила собранные крабиком волосы. Это мог быть кто-угодно: Лика, Фрейя, Александр или даже Альфа, но сердечко замерло в надежде, что это любимый. Когда в дверь постучали в очень знакомой манере, я в предвкушении резко коротко вдохнула, быстренько заглядывая в этот момент в зеркало.

— Да, входи.

Герман выглядел взволнованным и разгоряченным, он часто дышал, а обычно глубокие спокойные глаза сияли как-то по-особенному, выражая нетерпение. Я видела его в похожем состоянии всего пару раз, но именно в похожем, не в точно таком. Внутри неприятно зашевелилась тревога. Первое, что пришло на ум – Фрейя все же сделала какую-то гадость.

— Что случилось? — осторожно спросила я.

— Нас развели, — ответил Волчонок, подходя ближе.

Кто, кого и на что развел? Я не поняла, что он имеет в виду, и уже хотела уточнить, о чем речь, но не успела.

Приблизившись вплотную, Герман решительно сжал мой подбородок, приподнимая его, и поцеловал в губы. Настойчиво. Почти властно. Дыхание тут же перехватило так, как если бы меня внезапно бросили в ледяную воду. Внутри все рухнуло, перемешалось, заметались бабочки, и ноги, став ватными, чуть не подкосились, но вторая рука любимого, крепко держащая меня за талию, все равно не дала бы упасть. Оцепенение от неожиданности длилось не больше двух секунд, отмерев, я запустила пальцы в мягкие волосы Волчонка и с жадностью ответила на его поцелуй. В этот же момент он отпустил подбородок и крепко схватил за шею, целуя с таким диким напором, что казалось, что я просто сейчас растаю.

Наивно было ожидать нежности и осторожности, проводя параллели с обычным поведением любимого, когда представляла наш первый поцелуй. Никакого медленного приближения и нерешительного чуть заметного прикосновение губами к губам, никакого плавного перехода от безобидного легкого поцелуя к более глубокому, никакой длительной беседы и объятий перед этим – ничего подобного не было. Мы оба слишком долго ждали, чтобы на деле все оказалось так невинно. Герман углубил поцелуй в первые же мгновения, его язык оказался с моим языком почти сразу, как только соприкоснулись наши губы. С силой прижимая меня к себе, чуть ли не до боли стискивая шею, целуя жарко, даже немного резко, Герман не оставил места никакой романтике. Была только страсть.

Не в силах сдержать эмоций, я застонала, и уже через секунду оказалась прижатой спиной к стене. Обжигающе проводя ладонью по моему бедру, любимый заставил поднять колено и в следующий момент ловко вскинул меня к себе на руки. Я тут же обвила его торс ногами. Сердце металось невозможно быстро, дыхание сбилось, мы целовались не просто страстно, а отчаянно. Я ощутимо прикусила нижнюю губу Германа и впервые услышала, как он сдавленно стонет от удовольствия, отчего голову начало срывать. Любимый был возбужден, и мне тоже хотелось большего.

Длился наш первый поцелуй по ощущениям долго, но не достаточно. При этом, наверняка прошло намного больше времени, чем нам казалось. Нужна была целая вечность, чтобы насытиться друг другом. Волчонок опустил меня обратно на пол, мы уже отстранились друг от друга, но я пока не была готова все закончить и снова подскочила к нему, положила обе ладошки на шею и впилась в его губы. Сначала лизнула нижнюю, затем прикусила ее, и почти сразу же язык Германа опять переплелся с моим. Попытки перехватывать инициативу не венчались успехом – Волчонок удерживал её за собой. Но я не была против. Его напор, его физическая и моральная сила вызывали желание подчиняться и растворяться в его крепких руках.

Вскоре отойти друг от друга нам все же пришлось – продолжить пока не могли, а Герману уже становилось слишком тяжело, да и нам обоим нужно было восстановить пульс и дыхание.

Оказывается, губы тоже могут устать и даже немного побаливать от долгого активного поцелуя.

Прислонившись к стене, я глубоко вздохнула. Тело немного потрясывало. Герман присел на изножье кровати, его взгляда я пока избегала, но глаза все равно упорно липли к фигуре любимого. Вкус и прикосновения его губ все еще ощущались на моих губах.

— Я хочу еще… — тихо произнесла я, смотря в пол.

Как это работает? Почему в момент смущения взгляд на него поднять я не могла, но говорила все, что было в голове?

В душе заплескался страх, что этот первый поцелуй почему-то может оказаться и последним. Вдруг Герман сообщит, что передумал, что остается в стае, а этот поцелуй – прощальный? Даже мысли об этом были невыносимыми, казалось, что умереть проще, чем жить без любимого.

— Милая, обязательно будет еще, только попозже, ладно? — мягко ответил Волчонок, разрушив глупый страх. — Иди ко мне.

Герман усадил меня к себе на колени и нежно обнял. Теперь, когда желаемое и ранее запретное было получено, а сдерживаемая страсть нашла выход, нежность снова вернулась. Погладив любимого по волосам, я стала покрывать его прекрасное лицо поцелуями.

— Любимый. Я так тебя люблю. Боже, как же сильно я тебя люблю, — зачарованно шептала я. Сердце распирало от сильнейших чувств, живших в нем. Хотелось их выразить, но эти чувства были настолько необъятными, что это оказалось просто нереальным. Неужели возможно кого-то так любить? Неужели, я смогла кого-то так полюбить?

— Милая моя, — ласково сказал в ответ Герман, аккуратно водя ладонью по моей спине.

— Мне так страшно…

— Почему?

Отстранившись, я заглянула в его бездонные теплые глаза. Золотые крапинки в темно-болотных ободках радужек сияли очень ярко, словно золотая стружка под утренними солнечными лучами, хотя свет в комнате был приглушенным.

— Я ужасно боюсь, что все это может закончиться. Что я почему-то могу тебя потерять. — призналась я. К горлу вдруг подкатил ком. — Я никогда не понимала и даже немного осуждала все эти фразы, по типу “умру без него” или “не могу жить без него”. Но сейчас чувствую то же самое… Так хочется схватить тебя за руку, убежать далеко и спрятаться ото всех. Пожалуйста, скажи мне, что все у нас будет хорошо. Соври, если не уверен, но все равно скажи.

Он слегка улыбнулся и, поддерживая зрительный контакт, убрал прядку волос мне за ухо, затем провел кончиками пальцев по моей скуле.

— Все будет хорошо у нас, милая. Я все для этого сделаю, я обещаю тебе.

— Я тоже. Я готова убить любого, кто будет угрожать тебе, — неожиданно для самой себя произнесла я. Но, кажется, это была правда. Человек никогда не сможет убить вампира голыми руками? Дайте мне этого поганого Алека, и я продемонстрирую, что сможет. Много лет назад, рассказывая одну историю про своих знакомых, папа сказал фразу “женщина, которая по-настоящему любит, самый опасный человек для врагов своего любимого”. Наверное, так оно и есть.

Взяв мою руку, Герман поднес ее к губам и поцеловал запястье.

— Тебе не нужно пачкать свою светлую душу этим, милая. Уж лучше я сам их всех убью. Я избавлюсь от Алека и его шайки, мы уедем домой и будем жить долго и счастливо. Это будет сказка, а не ужастик. Я обещаю.

— Я тебе верю. И всегда буду верить. И всегда буду рядом, буду на твоей стороне, и никому не позволю даже плохое слово в твой адрес сказать.

— Разве, это не я должен тебя защищать, как верный рыцарь? — нежно усмехнулся Волчонок.

— Это должно быть обоюдно, — серьезно ответила я.

Человек всегда должен стоять за свою семью. Я чуть ли ни с детства так считала. У каждого свой взгляд на отношения, на брак и на родительство, но в моем мировосприятии жена для мужа – тоже защита и опора, как и он для нее. И для своих детей. Идеальные отношения, идеальная пара – это когда рядом друг с другом вы везде дома, в спокойствии и безопасности. Именно об этом в глубине души я всегда мечтала, хотя большинство назвало бы это наивным, и именно это я чувствовала от Германа. Сама же я хотела дать ему такое же чувство.

Мы снова поцеловались, но на этот раз гораздо спокойнее и более чувственно.

— Нам нужно идти, — сказала Герман, отстранившись.

— Куда?

— На собрание. Оно вот-вот начнется, и нам необходимо там быть.

— Нам? Обоим? — не поняла я. — Мне тоже?

Зачем моя скромная персона понадобилась на собрании оборотней? Неужели все же еще не все вопросы Альфа со мной решил? Или тут все-таки не обошлось без Фрейи? Такой замечательный вечер хотелось провести исключительно с Волчонком, а потом уснуть вместе, обнявшись, и совершенно не хотелось в очередной раз ловить на себе или, не дай бог, на нем косые взгляды Аластора, Фрейи или еще кого-нибудь. Снова нервничать, тревожиться и злиться после этой долгожданной сказки? Несправедливо.

Но выбора не было.

Мы спустились по лестнице на первый этаж. Герман уже хотел открыть входную дверь, но я остановилась, обхватила его запястье и потянула к себе. Он успел лишь вопросительно свети брови. Обняв любимого за торс, я прильнула к его губам и сладко поцеловала, он сразу же ответил на поцелуй.

— После собрания сможешь ко мне прийти? — прошептала я.

Волчонок коротко поцеловал меня еще раз и отстранился.

— Надеюсь, что да.

Толкнув дверь одной рукой, он пропустил меня вперед. После такого долгого тесного контакта с горячим во всех смыслах Германом, прохладный вечерний воздух заставил поежиться, но зато хоть немного отрезвил заволоченное туманом чувств сознание.

***

Вдалеке уже виднелись первые пришедшие члены стаи и разожженный высокий костер, контрастирующий с кобальтовым небом, разрезанным светлой полосой над лесом. Герман положил ладонь на мою поясницу, легонько подталкивая вперед, но не побуждал тем самым поторопиться, а выражал так поддержку. От места касания тепло приятно разливалось по всему телу. Это же надо настолько чувствительно реагировать на человека… Я быстро скользнула кончиками пальцев по его бедру. Чувство ярчайшей влюбленности переплеталось с глубочайшей любовью и теперь они смешивались с усиливающейся из-за собрания тревожностью.

— Какие будут советы или рекомендации? — тихо спросила я, наблюдая за силуэтами у костра.

— Насчет собрания?

— Да.

— Никаких, — спокойно ответил Герман. — Все, что нужно, ты знаешь, а дальше сама разберешься, как себя вести и что делать. Ты умная и разумная девушка.

— Ум и разум – это не одно и то же?

Он пожал плечами.

— Я вкладываю в это разный смысл.

— А просьбы не делать глупостей тоже не будет? — усмехнувшись, я бросила на него выразительный взгляд.

— О, это всегда актуально.

Подходя к поляне, Волчонок опустил руку и сделал полшага в сторону, дабы не вызывать ненужных эмоций у некоторых из присутствующих. Первой, кого я заметила, была Фрейя. Она стояла рядом с Аластором, едва ли не касаясь своим плечом его плеча, и что-то ему говорила. От озлобленного взгляда бывшей жены Германа стало не по себе, казалось, она вот-вот обратится, но не в волка, а в огромную ядовитую змею. Рудницкий старший выглядел мрачным и сердитым, внимательно слушая Фрейю, он периодически слегка кивал. Лика сидела на земле в отдалении от всех и смотрела четко перед собой, рядом с ней были только грустные Виктория и Оля. Неужели ей так и не удалось уговорить родителей не отдавать ее замуж? Бедная Бэсеску. Сложилось впечатление, что единственными, у кого из присутствующих настроение держалось приподнятым, были Сага и Ярл – оба старичка обсуждали что-то с улыбками на морщинистых лицах.

Герман сказал следовать за ним и подвел к той части, где стояли Альфа, Михай, Фрейя с Аластором, родители Александра и еще несколько старших волков. Чувствовала я себя неловко, и машинально попыталась скрыться за крепкой спиной любимого. Взгляд всячески избегал всех, кто мог быть настроен ко мне негативно, ища при этом Шведа или еще кого-то дружелюбного, и случайно наткнулся на Дечебаля. Тот, тоже посмотрев на меня, чуть заметно приветственно мотнул головой. Впервые в его темных глазах не плескалась ненависть. Те наши объятия оказались настолько мощными, что даже перещелкнули в его голове какой-то выключатель? Добро и правда творит чудеса, оказывается.

Минут через десять собралась бо́льшая часть взрослых членов стаи, и Альфа, откашлявшись, сделал несколько шагов вперед. Все выстроились вокруг него широким неровным полукольцом, Лика тоже встала к остальным, но ее глаза были устремлены в землю. Происходящее явно девушку не заботило, оно и понятно – какая разница, если все равно скоро навсегда покинешь это место?

— Моя стая, мои друзья, моя семья, — громко и уверенно начал Лиулфр, — сегодня я хочу поговорить с вами, обсудить пару серьезных вещей, о которых вы наверняка уже слышали. Также я попрошу вас передать сегодняшний разговор отсутствующим. — Многие волки согласно покивали, внимательно слушая своего лидера. Тот широко расставил ноги и, слегка жестикулируя мощными покрытыми шрамами руками, продолжил свою речь. — Наша стая недостаточно большая и сильная, чтобы чувствовать себя безопасно. К сожалению. Настал непростой период, даже устранение клана Алека не будет гарантом безопасности, к тому же, многие из нас проводят значительную часть времени в обществе людей, и здесь, в стае, остается очень мало вервольфов. Как вы уже знаете, мы с моим сыном ходили в Северную стаю, где теперь Инголфр является Альфой. Я предлагаю объединиться с ними. Если большинство согласно, то так мы и сделаем.

Удивительно на самом деле, что Лиулфр, будучи Альфой, покидал свою стаю на какое-то время. Мне казалось, что такое недопустимо.

— Пожалуйста, поднимите руку те, кто готов пойти за мной в другую стаю, объединиться с ними и увидеть новым Альфой моего сына Инголфра?

Один за одним присутствующие стали поднимать вверх руки, в том числе Герман, Аластор и Фрейя. Лика руку не подняла, но вряд ли она была против, скорее всего, ей просто было все равно. Подсчитывать проголосовавших и учитывать мнение нескольких отсутствующих смысла не было – очевидно, что “за” проголосовало процентов девяносто, как минимум.

— Хорошо, — кивнул Альфа, — спасибо вам за доверие. Теперь вторая тема. Алек. Вы знаете, что несколько лет назад наша стая сражалась с кланом упырей и одержала победу. Вот только Алек и еще несколько вампиров из этого клана выжили и жаждут мести. Их пробную вылазку мы выдержали, потеряв семь членов нашей стаи, но это лишь начало. В ближайшее время грядет серьезная бойня, — внушительно проговорил Лиулфр, и у меня внутри все неприятно сжалось. Стало очень страшно за тех, кто успел стать близким. Особенно за Волчонка. — Мы к ней готовы. Несколько наших охотников охраняют периметр и сообщат о приближении упырей. Когда это произойдет, прошу всех действовать по нашей классической оборонительной схеме. И в этот раз из упырей не должно остаться в живых никого.

— Мы не можем заранее уйти в другую стаю и избежать этой битвы? — спросил лысый мужчина со шрамом через все лицо.

— Нет, — отрицательно покачал головой Альфа. — Условия были таковы, что сначала мы разберемся с нашим давним врагом, а потом объединимся. Но, я уверен, что мы сможем выстоять. Конечно, Алек наверняка подготовился, но мы все равно сильней.

— Даже если выстоим, многие погибнут, — произнесла женщина. Ее имени я не помнила, но на Дне Рождения Германа она попросила меня сказать тост.

— К сожалению, да, такое возможно.

Боже, нет. Пожалуйста, нет. От представлений о том, что буквально на днях может внезапно не стать Лики, Саги, Александра и еще множества милых людей, точнее, вервольфов, мне даже физически поплохело: затошнило от паники и ускорилось дыхание. Насчет любимого Волчонка – думать о том, что с ним тоже может случиться беда, я отказывалась.

Присутствующие обсудили еще пару моментов относительно поднятых тем, а после этого слово неожиданно взял Герман, выйдя на место Лиулфра. Я внимательно на него уставилась. Теперь, когда он отошел от меня, оставив одну рядом с не самыми дружелюбными членами стаи, тело целиком окунуло в ощущение полнейшей уязвимости и незащищенности.

— Месть Алека носит двойственный характер, — заговорил Герман с преподавательской ровной интонацией. — Во время прошлой битвы с его кланом, я убил его любимую девушку. Пока остальные вампиры будут пытаться просто перебить всех вас, основной, если не единственной, целью Алека буду я и те, кто особенно мне дорог. В том числе, Алексия.

Множество взглядов с затаенными подозрениями, которые все сильней подтверждались с каждым новом событием, устремилось на меня. Пришлось приложить немало усилий, чтобы не съежиться под ними или не свернуться в комочек. Расправив спину, я смотрела исключительно на Германа.

— Он уже пытался достать Алексию, и в тот день напал на нее вместе с Тео. Это не было случайностью. Я… я хочу вас попросить о том, о чем просить не смею, — его тон внезапно изменился на очень человеческий и смиренно-покорный, — надеюсь, вы мне это простите. Пожалуйста, если вы увидите, что этой девушке угрожает опасность, и сможете ей помочь – помогите. Если у вас будет выбор между тем, чтобы спасти меня или спасти ее – спасайте её. Я не стану просить вас рисковать собой ради человека, но прошу вас по возможности приглядывать за Алексией. Я боюсь, что не справлюсь один. Она мне дорога. И она замечательная, поверьте. Она заслуживает жить. Я хотел оказать ей помощь в сложный момент, но вышло так, что обрек ее на смертельную опасность. Я прошу вас помочь мне защитить Алексию, и после этого я останусь в долгу перед каждым из вас и никогда больше ни о чем не попрошу. Пожалуйста.

— Достаточно, — серьезно проговорил Аластор.

Я перевела шокированный взгляд с Волчонка на него. Такой речи от Германа даже после признания в любви я ожидать не могла. Что он творил?.. Сначала развод, теперь это. Он же раньше всегда был таким серьезным и верным своим взглядам и традициям… Или мне так только казалось?

Рудницкий старший явно намеревался высказаться сам, после того, как прервал сына, но ему помешал Александр. Швед сделал полшага вперед и твердо произнес:

— Я присмотрю за ней, брат. Раз она дорога тебе, она дорога и мне. К тому же, Алексия и правда замечательная.

Какого..? Почему они делали это?

Герман благодарно ему кивнул.

— И я помогу, — подал голос Петша.

Мой рот приоткрылся от удивления.

— Я тоже встану на защиту Алексии, — сказал Дечебаль, немного выйдя из кольца.

Доберманчик?! Ох уж эта волшебная сила обнимашек. Дечебаль сам был готов меня убить! Их всех заколдовали что-ли?! Какого дьявола!

— Ты? — не смог сдержать удивления и Михай, уставившись на Деччи.

— У нее душа есть, — сухо бросил тот в ответ, глядя на меня. — Алексия была добра ко мне даже тогда, когда я был с ней очень груб.

— Алексия заслуживает жизни и нашей защиты, — заговорила Лика, впервые за вечер оторвав глаза от земли. — Мы с ней подружились за то время, пока она была тут. Мне кажется, пора уже начать мыслить шире, а не ориентировать на древнейшие традиционные устои. Да, она человек, и дальше что? Мы все с вами наполовину люди.

— Во-первых, традиции и законы помогают сохранить порядок, — перебила ее женщина, просившая меня сказать тост. Кажется, Илва? — Во-вторых, дорогуша, люди изначально были нашей едой. Мы выше их. Теперь ты, вместе с Херманном, призываешь нас, рискуя жизнью, встать на их защиту? А люди бы рисковали собой ради скота? Ради коров каких-нибудь?

— Алексия бы рискнула, если бы было нужно, — заявила Бэсеску. Должно быть, она вспомнила о Луми. — И люди – не скот.

Глядя на то, как эти прекрасные вервольфы защищают меня, переступая через устои своего общества, я чуть не расплакалась. Это даже не назовешь простым словом “приятно”. Это… что-то особенное. Когда ты что-то значишь, когда ты перестаешь быть чужаком там, где отличаешься от всех. Когда ты действительно дорог. Моей благодарности и признательности не было предела.

— Значит, она – дура, — фыркнула Илва.

— Не нужно ее оскорблять, — тут же заступился Герман. — Это не дурость. Это душа. И широта, глубина и свет души Алексии поражают. Это подтвердит любой, кто успел нормально пообщаться с ней.

— Достаточно, Херманн, — не выдержал Аластор. Его глаза метали злые молнии. — Ты опозорил себя и меня дальше некуда. Теперь уже перед всей стаей. Достаточно.

— Отец, давно ты, который работает и частенько живет среди людей, стал их ненавидеть и презирать?

— Ты уже тысячу раз предъявлял мне это и уже тысячу раз я тебя отвечал. Я не братаюсь с людьми. Я не сближаюсь с людьми, как ты. Я просто их эксплуатирую. — Переведя взгляд с сына на других членов стаи, он вышел вперед. — Я прошу вас всех простить моего сына и его дурость. Мне очень стыдно и весьма прискорбно видеть то, что он творит.

На лицах вервольфов отразились различные эмоции, переплетающиеся с непониманием и удивлением. Меня же уже трясло. Тяжело смотреть на то, как самый любимый и дорогой человек из-за чувств к тебе разрушает свою жизнь и вязнет все глубже в проблемах. По сути, все это происходило из-за меня. Если бы не та попытка разыграть мнимое обращение, лишь бы вернуть Германа в свою жизнь, все могло бы быть иначе.

Прости, любимый. Прости.

— Херманн запутался, — решила встрять Фрейя. Вот что ей все спокойно не сиделось? Вас уже развели, угомонись наконец. — Он влюбился в эту девчонку. Возможно, она его околдовала. Он развелся со мной, он просит вас встать на защиту человека и он хочет покинуть стаю после битвы, чтобы жить с этой девчонкой. Но вы все знаете Херманна. Он разумный и рассудительный. Думаю, тут дело в колдовстве.

Какое к черту колдовство?! Что за ересь?! Вот уж точно, всеми средствами своего будет добиваться.

— Это полнейших бред, — поморщился Волчонок.

— Ты правда хочешь покинуть стаю, Херманн? — спросил Михай.

Отец Лики побледнел, а его глаза наоборот налились кровью. Может, он решил, что это я так плохо повлияла на его дочь, и Лика из-за меня брыкается от навязанного замужества?

— Я не хочу, Михай, — спокойно отозвался любимый. — Я лишь сказал Фрейе, что уйду, если это будет требовать стая или так решит Альфа.

— Ты на самом деле развелся с женой?

— Да.

— Из-за девчонки?

— На то было множество причин.

— Так поведай нам их, — потребовал отец Александра.

— Нет, это касается лишь меня и Фрейи, — отрицательно качнув головой и сложив руки на груди, равнодушно заявил Герман. — Я не собираюсь выносить это на всеобщее обозрение.

— Ты любишь эту девчонку, Херманн? — влезла теперь еще и Илва.

— Свое отношение к кому-либо я также не стану обозначать публично. При всем уважении. А насчет заявления Фрейи, давайте спросим Сагу. Сага, — он повернулся к Шаманке, — скажи нам, пожалуйста, есть ли на мне какое-либо колдовство, сделанное Алексией?

— Нет, — подтвердила Сага.

— Если ты между стаей и человеком выберешь человека, — вновь заговорил Аластор, — я откажусь от тебя. Я говорю это при всех. У меня тогда останется только один ребенок – Томас.

— Идет, — ядовито усмехнулся Герман. Вида он не подал, но я чувствовала, что слова отца его сильно ранили.

Альфа поднял вверх обе руки, раскрыв ладони.

— Всё, достаточно, — громко произнес он. — Развод был согласован и произведен по всем правилам. Обсуждать здесь нечего. Насчет просьбы Херманна о защите человека, тут каждый пусть решает сам. Тема закрыта. И собрание тоже окончено. К дискуссиям о нахождении Херманна в стае мы вернемся после битвы. Можете быть свободны.

Фрейю всю перекосило от злости, впрочем, как и Рудницкого старшего. Не удивлюсь, если во время битвы они собственноручно толкнут меня в объятия какого-нибудь вампира.

Народ начал потихоньку расходиться, перешептываясь о сложившейся ситуации. С одной стороны, было ощущение, что на нас с Германом вылили цистерну помоев. С другой стороны, конечно, поддержка от Александра, Петши, Дечебаля и Лики была очень приятна.

— Иди домой. Как освобожусь, приду к тебе, — сказал Волчонок, приблизившись ко мне. — Все нормально, выдохни.

В ответ я лишь кивнула.

***

Перед тем, как вернуться в свою комнату у Саги, я решила попробовать зацепить Лику на пару слов, если рядом не будет старших, но случайно оказалась свидетелем чужого разговора. Когда слух уловил ключевые фразы, я остановилась за углом соседнего дома и, опустившись на землю и обхватив голову руками, будто мне поплохело – на случай, если кто-то заметит, чтобы не обвинили в подслушивании, стала прислушиваться.

— Я с тобой ничего обсуждать не хочу, Сандр, — прорычал отец Лики. — Почему я должен тебя слушать вообще?

— Потому что я хочу помочь Вашей дочери! — агрессивным громким шепотом ответил Швед.

— С чего ты взял, что помогаешь? Я видел твою помощь Херманну. Спасибо, избавь нас от неё.

— Да просто взгляните на Лику! На ее лицо, на ее взгляд. Она же призрак ходячий. Она от тоски умрет! — сдерживал эмоции и сохранял голос приглушенным он явно не без усилий.

Получается, Лика все-таки поговорила с Александром, и тот решил попробовать помочь ей. Молодцы. Всегда нужно пробовать все пути решения проблемы и пытаться до последнего. В конце концов, руки опустить никогда не поздно.

— Ничего, переболеет, и нормально все будет. Привыкнет, полюбит, еще и благодарна мне потом будет. Я же ей добра желаю, Сандр, я ей хорошего мужа подобрал. Если ты не знал, ее мать, мою жену, мне точно так же сосватали.

— Но она не хочет этого!

— Это детский сад, Сандр. Хочет, не хочет… Всё, — Бэсеску уже откровенно злился, — ступай давай. Разговор окончен.

— Если вы ее любите, не делайте этого! Пожалуйста. Просто поговорите с ней еще раз, выслушайте ее. Лика не хочет уходить из стаи!

— Послушай ты меня, — зашипел отец Лики, сильно понизив голос, из-за чего я стала с трудом разбирать слова, — она уйдет в Карельскую стаю, большую, сильную, и будет жить долго и счастливо. И она избежит этой бойни с упырями. Рано или поздно ей все равно придется выйти замуж, так почему бы не сделать это сейчас и не сохранить жизнь?

— А если она и так переживет эту бойню? При этом останется в стае и выйдет замуж позже и по любви? — теперь голос Шведа звучал уже не так уверенно и настойчиво. — За кого-то из той же Северной стаи, например.

— Разговор окончен.

Шаги зашуршали по траве, удаляясь. Сандр тяжело вздохнул и через несколько секунд тоже ушел прочь. Я поднялась на ноги.

Так, значит, отец Лики спешил с этой свадьбой, чтобы уберечь дочь от смерти во время битвы с вампирами?.. Его можно было понять, разумеется, я бы тоже сделала все, чтобы спасти того, кого люблю. В глубине души даже засомневалась, а не лучше ли Лике и правда уйти? Но все-таки нельзя распоряжаться чужими жизнями.

После этого подслушанного диалога я уже не знала, что хочу сказать подруге, и, решив отложить разговор, направилась к Саге. Не терпелось поскорее увидеть Германа, от мыслей о нем и о возможном новом поцелуе я даже закусила губу. Правда, романтическое влюбленное настроение перебивали тревожащие мысли о предстоящем сражении стаи с кланом этого поганого Алека.

Глава 46

Войдя в комнату, Герман коротко поцеловал меня в губы и сел на кровать, прислонившись спиной к стене, как и в прошлый раз. Из его груди вырвался тяжелый вздох усталости. Как и в прошлый раз, я подала ему подушку, чтобы было удобней. Волчонок кивнул. Единственным источником света оставалась небольшая лампа, которую, к тому же, опустили вниз, так что свет был мягким и тусклым, что добавляло романтичного уюта обстановке.

— Как ты, милый? — сев сбоку от него и скрестив ноги, я внимательно вгляделась в лицо любимого. Оно казалось обычным, спокойным, со стороны никто бы и не сказал, что Германа что-то обеспокоило или расстроило, но я знала его достаточно хорошо, чтобы разглядеть за каменной маской мрачность и подавленность.

— Все в порядке, — заверил он. Во взгляде, устремленном на меня, читалось тепло, разбавленное тьмой, которая пряталась в его душе.

— Слушай, Герман… Ты можешь мне выговориться.

— Я знаю.

Придвинувшись вплотную, так, что мои колени уперлись в мускулистое бедро Волчонка, я крепко сжала его ладонь обеими руками.

— Милый, помни, пожалуйста, что я всегда рядом. Я всегда с тобой и на твоей стороне. Я поддержу тебя во всем. Я приму все твои чувства, все твои эмоции и всю твою боль. Я очень сильно тебя люблю.

Губы Германа медленно растянулись в мягкой и искренней улыбке. Он снова посмотрел мне в глаза, и теперь его взгляд уже сильней сиял теплом и нежностью. Его вторая ладонь, горячая и сухая, легка поверх мои рук.

— Спасибо, солнце, — чувственно прошептал Волчонок.

Потянувшись, я чмокнула его в уголок губ.

— Герман, я… Твой отец… Мне очень жаль, что он так поступает. Он неправ.

Возможно, не следовало самой затрагивать эту болезненную тему и бередить душу любимого, но он не привык говорить вслух о своих переживаниях, а это очень важно. Хотелось облегчить его боль, и для этого необходимо было сподвигнуть Германа к началу разговора.

— Отец был сегодня таким, каким он был всегда. Сказанное им – вполне ожидаемо, так что все нормально.

— Но ведь тебя это все равно ранило…

Герман пожал плечами и, вздохнув, нехотя согласился:

— Немного. Все-таки, он – мой отец. Каким бы он ни был. Ну, или я.

— Мне ужасно жаль, правда… Твоей вины в этом нет. Родители обязаны поддерживать своих детей и не должны отказываться от них, что бы ни происходило.

— Он просто верен нашим законам и традициям. Возможно, ему тоже сейчас больно. Он потерял дочь, теперь меня. Хорошо, хоть Томас ведет себя нормально.

На лице любимого отражалась плохо скрываемая душевная боль, он даже будто бы резко стал выглядеть старше. Те решения, которые Герман принимал, которые он был вынужден принимать, явно давались ему тяжело. Сложно было позавидовать его нынешнему положению… И отчасти я ощущала в этом свою вину. Из-за того, что влезла в его мир. Даже несмотря на чувство, что мы изначально были связаны одной нитью и просто наконец обрели друг друга, все равно оставались сомнения, что мои действия были правильными или их хотя бы можно оправдать.

Почему Герману пришлось платить такую большую цену за любовь? Эта любовь строилась на руинах его привычной нормальной жизни. Несправедливо.

— То решение, которое ты принял, действительно твое и идет от сердца? — спросила я, сгорая от желания забрать всю его боль, лишь бы он не страдал.

Герман молча кивнул.

— Ты уверен в нем?

— Ты же говоришь о моем решении выбрать тебя, а не волчьи законы, и покинуть стаю?

— Да. И еще о твоей просьбе защитить меня. Твой отец же из-за этого злится?

— Да, я уверен в своем решении. Все решено давно и окончательно. К сожалению, я оказался эгоистом, который поставил свое счастье выше счастья своих близких, — он зло усмехнулся.

— Ты же сам мне говорил, что здравый эгоизм должен быть. — Забравшись к Волчонку на колени, я обхватила его шею обеими руками и посмотрела в любимые глаза. Они были такими глубокими, что напоминали океан, и вода в этом океане была теплой и спокойной, не бушевала, не пыталась утопить, но в ней таились страшные монстры, а на самом дне, в непроглядной тьме, залегла сильная грусть. — Каждый в первую очередь должен думать о себе, просто не забывая при этом о других. Не позаботишься о себе – никто за тебя это не сделает. Не позаботишься о себе – не сможешь помочь и другим. Каждый заслуживает счастья, но каждый должен для этого что-то делать. Иногда чем-то жертвовать.

Герман лишь снова тяжело вздохнул и, прикоснувшись рукой к моим волосам, стал их задумчиво поглаживать.

— Почему ты принял такое решение, Герман?

— Потому что я хочу быть с тобой. Всегда. До конца.

В груди разлилось тепло, растекаясь волнами по всему телу. Поборов желание поцеловать его после этих волшебных слов, я продолжила:

— Почему ты хочешь быть со мной?

Брови любимого слегка нахмурились.

— Потому что люблю тебя? — он произнес это с вопросительной интонацией, ведь ответ был очевиден.

— А почему ты хочешь быть с тем, кого любишь?

Теперь его брови подскочили вверх, а лицо стало озадаченным.

— А разве бывает иначе? Все же хотят быть с теми, кого любят.

— То есть, это нормальное, естественное желание? Это то, к чему стремятся все – быть с теми, кого любят?

— Да.

— Получается, ты поступаешь самым нормальным образом, — улыбнулась я, нежно проводя кончиками пальцев по слегка колючей от щетины щеке любимого. — Ты не виноват. А та боль, которую, возможно, сейчас испытывает твой отец – результат его действий. Пусть он не поддерживает тебя и не понимает, но рвать для этого связь не обязательно.

— Спасибо, Алексия, — искренне произнес Герман, глядя на меня с любовью. — Могу я спросить у тебя кое-что о твоей маме?

— Конечно. Ты можешь спрашивать что-угодно и когда-угодно.

— Ты бы хотела с ней встретиться? Узнать, почему она тебя бросила? Посмотреть ей в глаза?

— Да.

Я много об этом думала. И очень долго. Миллион раз представляла, как подойду к ней, взгляну на нее и задам всего лишь один вопрос: “почему, мам?”. Разумеется, она тоже имела право на счастье, на любовь, но… ведь я – ее дочь, и меня она тоже когда-то любила. Неужели не было другого пути? Хорошо, она могла уйти от папы, от меня, выбрать другого мужчину и уехать с ним. Но почему нельзя было, например, купить вторую сим-карту и писать мне, в тайне от него, хотя бы раз в месяц?

Очень больно, когда ты одинока, когда случается что-то плохое, и хочется обратиться к самому близкому и родному человеку – к маме, но мама не дает такой возможности.

— Я хочу поговорить с отцом. И задать ему несколько вопросов. — тихо сказал Герман, находясь где-то очень далеко и глубоко. — И я имею возможность это сделать, он же здесь, рядом. Но вряд ли когда-нибудь сделаю.

— Почему? Ты боишься его? Или… стесняешься поговорить с ним открыто?

— Нет, — он мотнул головой, — я боюсь, что после этого разговора станет уже по-настоящему больно. Иногда отсутствие ответов – это лучше, чем ответы, которые ты совсем не хочешь слышать.

— А что ты боишься услышать? — гладя его по волосам, осторожно спросила я.

— Я не знаю. Наверное, я боюсь увидеть пустоту в нем. И в его отношении ко мне. Уж лучше думать, что он такой фанатик волчьих законов и так зависим от мнения о нем других волков, чем знать, что он просто не хочет и не может даже немного меня услышать, понять. Я не знаю, как это объяснить…

— Думаю, я понимаю, о чем ты говоришь, Герман.

Ненадолго повисла тишина. Любимый ушел в себя, и я не решалась его тревожить.

— Спасибо, милая, — наконец сказал он, сфокусировав взгляд на мне.

— Я всегда тебя услышу и пойму. Я всегда буду для тебя тем, с кем ты можешь быть собой, я обещаю.

— Надеюсь, ты знаешь, что это взаимно, — привлекая меня к себе, прошептал Волчонок.

Наши губы слились в чувственном поцелуе, и этот поцелуй был наполнен болью, исцелением, надеждой, страхом и любовью. Мы оба оказались друг для друга тем окошком, которое озаряет ярким светом темную комнату, или же той единственной свечой, которая развеивает тьму старого подвала и вместе с ней разрушает страх.

Раньше я частенько играла с зажигалкой, потому что мне нравилось контролировать огонь: когда захочу – зажечь, когда захочу – погасить, и знать, что в любой момент я могу развеять тьму, стоит только залезть в карман джинсов или рюкзака и достать эту зажигалку. И я даже не сразу заметила, когда перестала это делать. А произошло это тогда, когда в моей жизни появился Герман. Когда он оказался рядом, окружающая тьма расступилась и без огня, даже несмотря на то, что была и в нем самом. Потребность в контроле тоже исчезла. Мое положение долгое время оставалось крайне шатким, но Герман внушал уверенность и спокойствие на внутреннем уровне.

Наши души были поломаны, покоцаны и разбиты, но, слившись воедино, смогли излечить друг друга. В нас обоих была тьма и в нас обоих был свет, и мы, как мотыльки, летели на свет друг друга, желая сбежать от собственной тьмы.

— Я люблю тебя, — прошептала я и снова прильнула к его губам.

Герман крепко держал меня за талию обеими руками, пока я, обхватив его шею, с наслаждением, медленно целовала его, вкладывая в это простое действие все свои чувства. Любимый отдавал мне инициативу и довольно спокойно отвечал на поцелуи, но скорее всего дело было исключительно в усталости.

— Я тоже тебя люблю, милая, — тихо отозвался Волчонок, когда я отстранилась, чтобы взглянуть на его прекрасное лицо. Герман казался мне идеально восхитительным. Превосходным. Совершенным. Я бы рисовала его портреты каждый день.

— Мне так неловко, но хочу тебя кое о чем попросить…

— Проси, о чем хочешь, Алекси.

Говорить было сложнее, чем просто делать, так что я взяла его футболку за край и потянула наверх. Герман позволил мне ее снять.

— Как красиво, — произнесла я, разглядывая рельефный торс и скользя пальцами сначала по мускулистой груди, а затем по кубикам пресса. — Твое тело безупречно.

Он улыбнулся, внимательно наблюдая за мной, и тоже коснулся края моей футболки. Я закусила губу. Волчонок стал аккуратно задирать ткань, оголяя мой живот, который, к сожалению, эстетичными подтянутыми мышцами не обладал. Обычно я носила простые топы, но перед приходом любимого успела переодеться в единственный красивый черный кружевной комплект, который на всякий случай привезла сюда из дома. Интересно, на какой такой всякий случай я изначально его брала?

Теперь на нас обоих было лишь нижнее белье и штаны. Хотелось большего контакта кожи.

Потянувшись к Герману и выгибаясь так, чтобы теснее к нему льнуть, я лизнула его губы, и как только он попытался меня поцеловать, чуточку отстранилась, игриво дразня. Достаточным было проделать это трижды, как усталость любимого внезапно отошла на второй план, и я оказалась уже лежащей на спине. Нависнув надо мной на руках, Герман властно припал к моим губам и сразу переплел наши языки. А затем он стал спускаться ниже, то нежно целуя, то ощутимо покусывая кожу на шее, у ключиц, под ключицами и почти дошел до груди. Я извивалась и беззвучно стонала под любимым, не переставая гладить его широкую спину, мне хотелось большего, хотелось максимального контакта, и тело реагировало соответствующим образом, но… когда Волчонок расстегнул пуговицу на моих джинсах и захотел расстегнуть бюстгальтер, в голове что-то резко перещелкнуло, и я напряглась. Конечно же, этот идеальный мужчина заметил изменение в моем поведении.

— Что такое? Все нормально? — остановившись, спросил он.

— Да… нет. Не знаю, — растерянно ответила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Я не понимаю, что со мной.

Герман тут же сел рядом, встревоженно глядя на меня.

— Милая, что случилось? Я напугал тебя?

— Нет-нет! — тут же воскликнула я и тоже села. Ком в горле начинал неприятно душить. — Прости, просто… — пришлось поднять глаза наверх, чтобы не дать слезам выкатиться, — я сама не понимаю, в чем дело. Я очень сильно тебя хочу, и уже давно. Я люблю тебя, я доверяю тебе. Но прямо сейчас я не готова…

— Конечно. Все нормально, — Герман протянул мне футболку, — мы не будем ничего делать, если ты не хочешь.

— Прости меня… — надевая футболку, прошептала я. — Я сама это начала, а теперь…

— Эй, милая, перестань. Так бывает. Все в порядке.

— Дело не в тебе, я клянусь.

— Алексия, не беспокойся, все нормально. Иди ко мне.

Я придвинулась ближе, и Волчонок крепко меня обнял.

— Такое иногда бывает, не переживай. В другой раз, значит, — он ласково поглаживал меня по плечу. — Делать что-то без желания – это насилие, пока ты твердо не захочешь и не будешь готова, ничего не произойдет.

— Я же делала это раньше, почему так? Мне ужасно стыдно перед тобой… Прости, что обломала, хотя давала сигналы, что готова.

— Милая, перестань за это извиняться. Ты ни в чем не виновата и ничего плохого не произошло.

— Кирилл злился, если я отказывалась, когда он уже настроился…

— Что? — довольно эмоционально спросил Герман. — Вот же мудак конченый.

Скорее всего, дело было в месте. Не в травмирующем опыте с физруком и не в нездорово-эгоистичном бывшем парне, потому что мое доверие к Герману было абсолютным, а в месте, где мы находились. Чужой дом в стае оборотней, часть из которых настроена ко мне враждебно, так еще и на горизонте маячит страшная битва с вампирами – не самая располагающая атмосфера.

Мы легли в кровать, Герман удобно устроился на подушке, а я – на его плече, учитывая температуру тела любимого, потребность в одеяле отпала, и оно валялось у нас в ногах. Волчонок забил на всех и решил остаться со мной до утра, тем самым исполнил мою давнюю мечту поспать вместе в обнимку.

— Мне очень интересно кое о чем спросить… — начала я, водя пальцем по его оголенному животу – футболку он надевать не стал, остался в одних штанах. Я же напротив сняла джинсы и неудобный бюстгальтер, оставив свободную футболку.

— Спроси, — голос Германа уже звучал сонно.

— А если бы у нас все-таки дошло до того, до чего должно было дойти… Что бы мы делали?

— Я думаю, что я неправильно понял твой вопрос, так что лучше пока не буду отвечать, — усмехнулся Герман. — Что ты имеешь в виду?

Ну да, правильно понять он вряд ли мог, ведь я произнесла вслух только часть появившейся в голове мысли, и прозвучало это странно.

— Я про защиту от беременности или какого-нибудь там бешенства.

— Бешенства?..

— Ну, в теории. Я не говорю, что ты или я можем чем-то болеть. Я, кстати, анализы сдавала, я здорова.

— Ты, безусловно, молодец, что следишь за своим здоровьем, я тоже их сдаю, хотя у меня последние несколько лет была только Фрейя, а она точно не изменяла, но, погоди… — быстро проговорил Волчонок. — бешенство? Ладно, шутку я засчитал.

— Ой, — вдруг до меня дошло, что это могло быть неприятно или обидно. Резко сев, я посмотрела в его лицо. — Прости, милый. Я ляпнула, не подумав.

— Да все хорошо, — улыбнулся он. — Это забавно.

— Кстати, а… вервольфы могут заболеть бешенством?

— Нет, насколько мне известно. К нему у нас иммунитет.

— А к каким человеческим болезням его нет?

— Мы очень редко болеем, в целом. Но те, кто большую часть времени живет в человеческом обличье, в теории, могут подцепить почти все, что-угодно.

— Поняла.

— А насчет твоего вопроса – у меня были с собой презервативы. То есть, есть.

— Значит, ты все-таки рассчитывал на это, да? — я сожалеюще сжала губы.

— Не рассчитывал, а допускал такой вариант развития событий, — он нежно провел рукой по моей спине. — Не переживай, милая.

Вздохнув, я легла обратно и обняла его.

— Есть еще вопросы или поспим?

— Ну… вообще-то есть парочка. Но я понимаю, что ты устал, так что они подождут.

— Может, на парочку меня хватит? Спрашивай.

— Тот вампир, который приходил к тебе домой – тоже ваш враг или нет? — в голове возникли картинки давних воспоминаний. Фактически, времени прошло не так уж и много, всего несколько месяцев, но по ощущениям – лет пять, не меньше.

— Не совсем, — ответил Волчонок, путая пальцы в моих волосах, — есть кланы, с которыми у нас подписан условный мир. Просто мы не лезем к ним, а они не лезут к нам. Алек и его команда навели в городе шумиху, что обеспокоило не только оборотней, но и спокойно сосуществующих с людьми вампиров. Им лишнее внимание не нужно так же, как и нам.

— Получается, этот клан знал, что ты как-то причастен к истории с убийствами?

— Да, до них дошли слухи.

— То есть, молодежь в городе все-таки убивал Алек?

— Либо он, либо кто-то из его шайки, как я тебе тогда и сказал.

— А почему у жертв горло было разодрано и тела не обескровлены, раз это делали вампиры?

— Ты думала, к этому причастны оборотни? — спокойно спросил Герман.

— Изначально думала, что обычный маньяк. Человек. Потом… да, это больше походило на “почерк” оборотней, — нехотя призналась я. — Так мне казалось.

Он вздохнул.

— Даже Алек и его упыри – не конченные идиоты, Алексия. Обескровленное тело и укус на шее? Прямое доказательство существование вампиров. Зачем? Они не допивали до конца и раздирали горло, уничтожая следы от укусов. Вот и все.

Это действительно звучало логично. Интересно, что многие люди, точнее, все люди, разве что за исключением парочки таких, как я, даже не подозревают о том, что часть убийств совершается Детьми Ночи, а не классическими убийцами. Иные создание научились жить среди нас, маскироваться под нас и даже маскировать свои убийства под наши убийства. Вампиры, оборотни… Сколько еще тайн хранит наш безумный мир?

— Подкинутая убитая собака и убитая девушка – это…

— Это был месседж от Алека, — закончил за меня Герман. — Собака символизировала оборотня, видимо, волка он не нашел. А девушка – тебя. Он даже подобрал с похожим цветом волос.

По коже пробежал холодок. Та юная девушка жила себе спокойно, планы строила, мечтала, любила кого-то, и ее любили, а потом в один ужасный день вышла на улицу, по делам или чтобы погулять, и лишилась своей жизни просто из-за цвета волос. Просто из-за того, что какой-то поганый вампир решил намекнуть своему старому врагу, что убьет меня, использовав ее. Она изобразила меня в роли невинной жертвы, а я даже имени ее не знала… Хоть бы она не мучалась и испугаться не успела, бедная. Почему мир бывает так жесток и так несправедлив? Вот за что поплатилась та девочка? За что?

Почувствовав мое настроение, Волчонок тесней прижал меня к себе.

— Есть еще вопросы? — тихо спросил он.

Я постаралась прогнать из головы жуткие мысли о бедной девушке и сменила тему.

— Почему все подчиняются Лиулфру? Я понимаю, что он альфа, но… Как он сохраняет этот статус? Он – самый сильный из вас?

— Самый главный не тот, кто самый сильный, а тот, кого слушают. Лиулфр смог получить доверие от стаи. Различными способами. У него мощный авторитет.

“Самый главный не тот, кто самый сильный, а тот, кого слушают”. А ведь так оно и есть. Это правда. Если тебя слушают, неважно, насколько ты слаб или силен. За тобой все равно пойдут. Прежде я об этом не задумывалась.

— Он не пытался отговорить тебя от развода?

— Ну… — замялся Герман, — у нас с ним был долгий разговор, и сложный. В итоге он принял мою позицию, и нас развели. Провели обряд, как положено.

— Это довольно быстро произошло, нет?

— М, нет, не сказал бы. Просто я тебе не говорил, что начал заниматься этим вопросом. Знаешь, ведь мне, точнее, нам в этой ситуации тоже отчасти помогает тот авторитет, который есть или был у меня. Не каждому бы позволили столько, сколько Альфа и стая позволяют мне.

— Я заметила, что к тебе очень хорошо относятся.

Приподнявшись, я нежно поцеловала Волчонка в губы.

— Я так боюсь однажды снова случайно ранить тебя… — прошептал он, проводя рукой по тому месту на моей спине, где под футболка прятались шрамы от его когтей. — Боюсь причинить тебе боль или того хуже. Я так не хотел подпускать тебя к себе и к этому миру, но не смог. Я хочу защитить тебя от всего, но следовало бы начать с защиты от себя.

— Я рада, что ты не смог. И я знаю, что ты не причинишь мне боль. Но я тоже думала о том, что мне следовало оставить тебя, чтобы не портить тебе жизнь, не создавать проблем и не разлучать со стаей.

— Выходит, мы оба эгоисты, — Волчонок убрал прядку волос мне за ухо и аккуратно погладил по щеке. Я прикрыла глаза. — Но я тоже рад, что ты не стала избавлять меня от проблем таким образом. Я бы выбрал проблемы, лишь бы ты была со мной.

— А я выбираю возможный риск, лишь бы со мной был ты.

Мы поцеловались еще раз, и я легла обратно на его плечо. Сон потихоньку затаскивал в свои сети, веки тяжелели, говорить становилось все сложней.

— Раз мы оба эгоисты, значит, и наша любовь – это эгоизм? — спросила я, пока еще борясь со сном. Не хотелось засыпать, ведь тогда очень быстро наступит завтрашний день, который вынудит на какое-то время расстаться с любимым, так еще и приблизит страшную бойню вампиров и ставших мне близкими оборотней.

— В любви всегда есть доля эгоизма. Важно лишь то, насколько эта доля велика и здоров ли этот эгоизм. Между здоровым и нездоровым эгоизмом грань очень тонкая, почти незаметная… Кстати, тоже хочу у тебя кое-что спросить.

— Спрашивай.

— О чем ты думала, когда в упор смотрела на меня, когда я читал тебе книгу вслух? Тогда, у меня дома. Если помнишь.

— Помню, конечно, — улыбнулась я. То, о чем я мечтала в тот вечер, хоть и не признавалась себе в полной мере, все-таки исполнилось. И даже с бонусом в виде возможности целоваться. — Я думала о том, какой ты красивый и какой чарующий у тебя голос. Думала о тебе, о том, кто ты и какой ты, и почему меня так сильно к тебе тянет. Признаюсь честно, мне очень хотелось, чтобы ты остался спать со мной, чтобы не уходил. Ты заподозрил тогда что-то такое, да?

— Ты так внимательно на меня смотрела, что, конечно, я догадался, что сюжет книги тебя интересует меньше, чем я. Меня это напрягало, и ты знаешь, почему.

— В тот момент, когда ты закончил читать и стал уходить, внутренний голос кричал, чтобы я остановила тебя и попросила тебя остаться, но здравый смысл победил, и я промолчала. Но… что было бы, если бы я все же попросила? Ты бы отказал?

— М, да. Думаю, да, — подтвердил Герман. — Максимум, что мог бы предложить, это все-таки посидеть с тобой, пока не заснешь, но лечь с тобой я бы не согласился. Это был бы перебор и это могло бы продвинуть наши отношения в том направлении, в котором я их двигать не хотел.

— Значит, хорошо, что я промолчала. Было бы неловко. И могло бы все усложнить.

— Так или иначе, сейчас мы все равно лежим вместе и вместе уснем, — судя по голосу, он улыбался. — К слову, я усну уже очень скоро, прости, милая.

— Я понимаю. Можно самый последний вопрос, и после этого уже точно спать?

— Давай, — Волчонок усмехнулся.

— Ты не злишься, то есть, ты не злился, что я решила вернуть тебя в свою жизнь, инсценировав попытку обращения в вервольфа?

— Мы уже как-то говорили с тобой об этом. Нет, я не злился и не злюсь. Забудь про это, пожалуйста. Во-первых, я могу тебя понять. Во-вторых, то, что мы оба делали, в итоге привело нас к тому, что мы имеем, и неважно, правильным или неправильным это было, потому что мы уже выяснили, что мы оба эгоисты, которые любят друг друга и хотят быть вместе. И нас это устраивает.

— Хорошо. Спасибо.

Поцеловавшись, мы наконец-то легли спать.

Волчонок уснул первым, какое-то время я просто слушала его размеренное дыхание, наслаждаясь тем, что он рядом. Что он – мой. Или что я – его. Несмотря ни на что.

Глава 47

Браслет, который подарил мне Герман, преломлял солнечные лучи, и те отражались на коже около круглых камешков, как маленькие светящиеся золотом кружочки. Это вызывало ассоциации с золотым свечением глаз оборотней. Интересно, связано ли то, что лунный камень для них так много значит, с этим интересным эффектом?

— Алексия? — послышался голос Бэсеску, и я вынырнула из своего внутреннего мира, по которому блуждала уже довольно долго, размышляя о Германе, нашем прошлом и вероятно совместном будущем.

— Привет, — улыбнулась я ей, поднимаясь с земли на ноги, но улыбка наверняка вышла грустной.

— Я пришла попрощаться.

По сердцу куском льда проскользила щемящая тоска и боль за девушку. Все-таки ничего не удалось придумать? Ну как же так?

— Слушай! Лик, а Сага не собирается сделать тебя своей преемницей или вроде того? Она уже довольно… взрослая, а ты, как я понимаю, тоже связана с колдовством, так еще и ее родственница. Может, если ты станешь шаманкой, ты останешься в стае?

Лика сжала губы в одну линию и приподняла брови.

— Это мило, что ты до сих пор пытаешься мне помочь, Лисичка, — ласково-печально произнесла Бэсеску. — В стае, с которой объединится наша, есть шаман. Я не нужна.

— Ну как же так…

Я не была готова сдаться. Всегда что-то можно сделать. Всегда! До тех пор, пока человек жив, решение любой его проблемы однозначно существует, просто нужно его найти.

— Алексия, послушай, — вдруг перешла на шепот подруга и, быстро оглянувшись по сторонам, подошла поближе ко мне. — Я вчера говорила с Дечебалем… В общем, после битвы с вампирами он заберет меня.

— В смысле? — нахмурилась я.

— Пойдем пройдемся?

Мы пришли в конец деревни и уселись на траву в тени рябин, неподалеку от двух больших стогов сена. Огромные белые облака неспешно плыли по синему небу. Осень уже была на пороге, но кроме прохладных вечеров и заметно укорачивающегося светового дня пока ничего не предвещало конца лета.

— Это твое растение, — Бэсеску погладила ствол дерева ладонью. — Ты знаешь?

— Нет… Рябина? Что значит, моё?

— Значит, что оно может приносить тебе удачу, давать силы и исцелять. Пей отвары из рябины, если заболеешь. Поможет быстрее выздороветь.

— Откуда тебе это известно? — удивилась я. — Как ты это поняла?

— Я чувствую это. Такое сложно объяснить человеку, вам не свойственна никакая магия, — пожала она плечами. — Но просто поверь мне. Твое растение – рябина, а тотем – лиса.

— Спасибо, я… я буду иметь это в виду. А у Германа какой тотем?

— Кугуар. А растение – лаванда.

Забавно получается. Герман – наполовину человек и наполовину волк, а животное-покровитель у него – горный лев.

— Интересно. Подожди, если людям не свойственна магия, как у меня может быть тотем?

— Это не напрямую связано, — Бэсеску усмехнулась, задумчиво накручивая длинную травинку вокруг пальца. — Тотем может быть и у человека. Не у каждого, но все-таки. Просто ты работать с ним не сможешь, в отличие от нас.

— Понятно…

Ничего понятно не было, на самом деле, но мне не привыкать. Оказалось, что и без того сложно устроенный мир устроен еще сложнее, чем люди думают. Оборотни, вампиры, тотемы… Мы размышляем о том, кто может обитать на далеких планетах в космосе, даже не подозревая, какие существа обитают рядом с нами.

— Лик, так что там с Дечебалем? — обернувшись к подруге, спросила я.

Она опустила взгляд и заговорщически улыбнулась.

— Он пообещал, что после битвы с вампирами придет в Карельскую стаю и заберет меня. Мне главное потянуть время, чтобы свадьбу сыграть не успели. Дечебаль сразится с женихом, победит его, и мы вместе вернемся в эту стаю. Только не говори никому! — вдруг воскликнула Лика. — Даже Герману, Алексия. Ни в коем случае.

— Хорошо-хорошо, — поспешила ответить я, — не скажу. Но… что? Стой, я не понимаю. Дечебаль тебя заберет, если, то есть, когда победит соперника, и после этого… вы будете парой? Или?..

Бэсеску утвердительно кивнула. А у меня глаза на лоб полезли от услышанного.

— Что?! Ты и Дечебаль? Вы вместе?

Она коротко посмеялась.

— У тебя такое лицо шокированное, Алексия, будто я за Аластора Рудницкого замуж собралась.

— Просто я очень удивлена.

Это был полнейший шок! Совершенно неожиданно.

— Да я вижу.

— А когда вы успели? Ты даже прежде не говорила о Деччи ничего такого.

— Ну… скажу честно, — она склонила голову к одному плечу, — до прошлой ночи я его в таком ключе и не рассматривала.

— До прошлой ночи?! — поразилась я.

— Нет-нет, ничего не было. Мы просто разговаривали. И обнимались, — призналась подруга. — Либо Дечебаль внезапно изменился, либо он всегда таким был, просто я не замечала. Алексия, он смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел. Даже Александр, когда у нас с ним что-то происходило. И Дечебаль так уверенно и спокойно заявил, что заберет меня… У него в груди, оказывается, сердце, а не камень, Алексия.

Знакомые выводы о нем, но… Дечебаль и Лика? В голове не укладывалось. Я даже представить их парой не могла, никогда бы не подумала, что такое возможно. К тому же, Бэсеску была влюблена в моего Германа, а у Германа и Дечебаля из общего только пол и биологический вид. Да и Доберманчик не выглядел как тот, чья порванная и сломанная душа способна на подобные чувства. Но это прекрасно, что тьма поглотила парнишку не полностью. Кто знает, может, эти двое и правда будут счастливы? Хотелось бы. Я им обоим этого искренне желала, они заслужили.

— Получается, Деччи был тайно в тебя влюблен? — улыбнулась я, наконец уложив неожиданные новости в голове.

— Нет. Он, как и я, только вчера это почувствовал. Мы сидели, очень долго разговаривали, а потом… потом вдруг осознали, что нужны друг другу. А ведь мы долго жили рядом и не подозревали об этом.

— Это очень романтично. Слушай, а ты не можешь сказать про это папе и изначально не уезжать в другую стаю?

— Нет, — Лика помотала головой. — Способ только один, и я тебе его рассказала, но я не сомневаюсь, что Дечебаль победит.

— Надеюсь, эта битва не насмерть?

— Нет.

Я облегченно выдохнула.

В нашу сторону кто-то направлялся, так что тему пришлось сменить. Вскоре стало ясно, что это Петша.

— Алексия, тебя Альфа хочет видеть, — сказал он, подойдя к нам. — Провожу?

Я растерянно посмотрела на Лику, затем снова на друга Германа.

— Не бойся, ничего не случилось, — успокоил он, — просто разговор. Деловой.

— Деловой? — в поисках каких-либо объяснений я опять глянула на Бэсеску, но та лишь пожала плечами и изогнула губы в обратной улыбке. — Со мной?

Петша кивнул. Выбора не было, так что пришлось пообещать Лике, что найду ее позже, и пойти за парнем.

— А Герман знает? — я еле поспевала за его быстрым и уверенным шагом.

— Не переживай, Алексия. Ничего плохого тебе не скажут.

Хорошо, если так. Вот только на мой вопрос он не ответил, и это напрягало.

Меня привели в незнакомый дом, где в просторной гостиной, оформленной в древне-скандинавском стиле или вроде того, сидели Альфа, Аластор, старший брат Германа – Томас, и незнакомый взрослый мужчина. Только присутствие Лиулфра, которому я доверяла, останавливало от того, чтобы на всякий случай достать из кармана серебряный кинжал и в целом поскорее покинуть это место.

— Здравствуйте, — произнесла я, растерянно замерев посреди комнаты.

— Здравствуй, Алексия, — отозвался Альфа и кивнул на свободный серый диван, — садись. Не переживай, мы просто хотим с тобой посоветоваться.

Посоветоваться?! Аластор и Альфа стаи хотят посоветоваться с человеческой девчонкой? Для большего сюра только Фрейи не хватало.

Я присела на край дивана и уставилась на Лиулфра.

— Я заинтригована.

— Лично я не одобряю эту идею… — начал он, — но некоторые из стаи попросили, и я не мог не прислушаться. Скажи, пожалуйста, тебе известно, что едят вервольфы?

— Насколько знаю, вы едите все то же самое, что и люди. Разве что, иногда охотитесь на животных и съедаете их сразу на месте, так сказать.

Аластор, стоя в углу комнаты, молча прожигал меня мрачным взглядом. Я старалась игнорировать его и смотреть только на Альфу.

— А еще?

— Это все, что мне известно.

— Дело в том, что иногда оборотни могут… есть людей.

И что? Кто-то из стаи, не сложно догадаться, кто именно, попросил у Альфы съесть меня, и он решил спросить, как я к этому отнесусь? В моменте стало жутковато, но вида не подала.

— Я читала об этом, кажется. Но зачем Вы мне это говорите?

— Человеческая плоть и кровь дает в разы больше силы вервольфам, чем любая другая пища, Алексия, — спокойно пояснил Лиулфр. — Нам предстоит серьезная битва с сильным врагом. Некоторые… хотели бы подготовиться получше. Как уже сказал, я не одобряю людоедство, но и запретить не могу.

По коже пробежал холодок. И почему-то к горлу подкатила тошнота. Стоило бы поскорее отвлечься от мыслей о каннибализме или нечто подобного, а то окружающие рисковали увидеть, что я ела на завтрак.

— Так чем я могу быть полезна Вам? Не роль жертвы же вы хотите мне предложить, я надеюсь?

Аластор фыркнул. Альфа отрицательно мотнул головой.

— Нет, ни в коем случае, — ответил он. — Наоборот. Понимаешь, Алексия, я к людям очень уважительно отношусь, и мне бы не хотелось погубить хорошего человека, у которого есть семья. Я… хочу попросить тебя кого-нибудь предложить, если вдруг у тебя на примете есть плохие люди.

Физрук?

— У вас нет своего человека, вернее, вервольфа, в тюрьме, чтобы он дал вам какого-нибудь злостного заключенного?

Лиулфр пожал плечами, видимо, говоря тем самым, что нет.

Просьба была абсурдной. Я же не бог и не судья, чтобы приговаривать кого-то к смерти. И даже такую гадость, как моего бывшего физрука – растлителя несовершеннолетних.

— Боюсь, я не смогу вам помочь, — ответила я, вставая на ноги. — У меня нет знакомых людей, кого я могла бы подставить под убийство. Извините.

— Не спеши, — вдруг заговорил Аластор. — Присядь пока обратно. — По неведомой причине я покорно села. — Подумай хорошенько. Пойми, что кто-то все равно умрет. Мы в любом случае приведем в стаю одного, двух или может нескольких человек, чтобы помочь нашим близким пережить битву. В том числе тем, кто стал тебе дорог.

— Герман не станет есть людей, — сорвалось с моих губ. Но Рудницкий-старший эту реплику проигнорировал.

— Мы предлагаем тебе спасти от смерти того, кому может просто не повезти, — продолжил он. — В любом случае кто-то умрет, я повторяю. Так что подумай. Это может быть тот, кто этого хотя бы заслуживает.

— Ладно, я подумаю.

— Не обсуждай это с Германом, — добавил Томас. Кажется, это был наш с ним первый разговор?

— Почему? — удивилась я.

— Томас прав, — подтвердил Аластор, дважды кивнув. — Герману об этом разговоре и твоем решении знать не нужно.

— Извините, но я не буду ничего скрывать от Германа…

— Герман станет тебя отговаривать.

— И что?

— И то, что это может повлиять на твое решение. А мы хотим, чтобы ты сделала правильный выбор.

Нахмурившись, я внимательно оглядела всех присутствующих и вернулась к непроницаемо-недовольному лицу Аластора. Что-то здесь было нечисто.

— А вам-то какой в этом интерес? Неужели вам жаль невинных людей?

Отец Германа лишь ухмыльнулся.

— Это было мое желание, Алексия, — заявил Альфа. — Мне жаль невинных людей, да. Так что хотелось бы, чтобы ты все же вспомнила кого-то… недостойного.

— Недостойного жить? Простите, но я не судья и я не убийца.

— Тогда может погибнуть невиновный.

— Пусть распорядится судьба. Не я.

В комнате повисла тишина.

— Могу идти?

— Да, конечно, — разрешил Лиулфр, — но ты все-таки подумай. До утра время точно есть.

— Хорошо.

— Алексия? — Аластор заставил меня остановиться и обернуться.

— Да?

— Не обсуждай эту тему с Германом. Или с кем-либо еще. Поняла? Если ты помешаешь нам, будь то напрямую или косвенно, если ты решишь защитить незнакомых людишек, то учти, что кровь тех, кто погибнет из наших, будет на твоих руках. Ты поняла, Алексия?

— Поняла.

***

Я не давала обещания молчать. Ни Аластору, ни Альфе, ни кому-нибудь еще, лишь сказала, что все поняла. В моменте спорить с Рудницким-старшим, доказывать ему что-то и не соглашаться с ним я не стала, хотя слова о том, что, если я помешаю им принести в жертву людей, переложит на меня ответственность за смерть вервольфов в битве с вампирами, были сомнительными. Обещания молчать не давала, но, тем не менее, я не рассказала ничего Лике, когда мы снова встретились днем, я не рассказала ничего Саге, когда помогала ей с ужином, и я не пошла советоваться к Александру. Интересно, а если бы Сандр был сегодня на месте Петши, он бы тоже согласился проворачивать эту схему с моим участием за спиной у своего близкого друга, или нет?

Альфа дал мне задачку, напоминающую широко известную нравственную задачу про поезд, который несется по рельсам, где впереди лежат пятеро связанных людей, но ты можешь переключить стрелку на другой путь, где лежит всего один человек. Иногда условия в разных источниках отличаются: где-то это пятеро незнакомцев и один твой друг, пятеро взрослых и один ребенок, и так далее, но суть вопроса всегда одна – вмешаешься ли ты? Пожертвуешь ли одним ради пяти или оставишь все так, как есть?

Ответа у меня не было ни прежде, ни сейчас. Пожертвовать, например, физруком, чтобы спасти незнакомца? А если тот незнакомец еще более ужасный человек? Да и разве заслуживает мой бывший физрук смерти? Он заслуживает увольнения и тюрьмы, но точно не смерти. А если бы даже кто-то и заслуживал смерти на мой взгляд, разве я могу решать? Кто я такая, чтобы решать? Но если с этой частью задачи еще можно было разобраться и более-менее уверенно принять решение не вмешиваться, то что насчет второй? Стоило ли мне все же помешать знакомым вервольфам убить незнакомых людей, но тем самым снизить их шансы выстоять в битве с вампирами? Я не знала.

Когда Герман вечером снова пришел ко мне в комнату, в отличие от Саги и Лики, ему я рассказала все. Абсолютно все. Скрывать что-то от своего мужчины, от своего партнера, от своего самого близкого и любимого человека я не собиралась. Во-первых, из уважения к нему. Во-вторых, мне казалось, что он должен знать.

Волчонок молча выслушал весь мой рассказ, но с каждым произнесенным мною словом его лицо становилось все злее.

— Отец… какого черта он творит?! — прорычал Герман, когда я закончила говорить. — Как они посмели впутывать тебя?

— Я так понимаю, это была идея Альфы, и намерения его были благими.

— Дорога в Ад ими вымощена, намерениями этими. Еще и мне попросили не говорить…

Я аккуратно погладила любимого по мускулистому плечу, в надежде немного успокоить бушующую в нем ярость, которую он явно сдерживал с трудом. Видеть этого обычного спокойного и довольно холодно мужчину злящимся было жутко.

— Алексия, даже не вздумай в этом участвовать, ясно? — твердо сказал он, посмотрев мне в глаза.

— Не буду.

— Я не позволю им испортить твою чистую душу и заставить тебя потом до конца жизни думать и сожалеть о сделанном. Если так надо, сам им приведу. Благодаря адвокатской работе, немало подонков знаю.

— Герман, нет! — воскликнула я и крепко схватила его за руку. — Не надо, пожалуйста.

Любимый вопросительно приподнял брови.

— Не приводи никого, не надо. Ты будешь жалеть. Как жалела бы и я.

Вместо ответа Волчонок тяжело вздохнул.

— Милый, любимый, пожалуйста, не лезь в это тоже. Я прошу тебя. Пожалуйста.

— Ладно, — устало, шепотом ответил он.

— Спасибо. Слушай, а… я не знаю, насколько правильно это спрашивать, но… — я пыталась подобрать слова таким образом, чтобы случайно не создать Герману проблем, как было в истории с Луми.

— Ты хочешь спросить, можно ли избежать человеческой жертвы? Спасти людей? — как обычно, понял меня с полуслова любимый.

— Да.

— Я не знаю, Алекси… Я подумаю. Мне тоже эта история не нравится. Только ты в это не вмешивайся, не спасай никого, ладно?

Герман сказал это довольно мягко, но снова вспомнилась история про Луми, и мне стало стыдно.

— Да, хорошо, — опустив взгляд, покивала я.

— И еще кое-что… Я много думал… Хочу сказать тебе одну вещь, важно, чтобы ты меня услышала.

— Я слушаю тебя.

— Чтобы ни случилось в жизни, чтобы ни происходило, важно продолжать плыть, — обхватив мою ладонь обеими руками, произнес любимый. — Даже если все рушится, если все идет под откос, просто продолжай плыть. Не останавливайся, не разворачивайся, не поддавайся панике. Просто продолжай плыть. Ничего и никогда не должно тебя сломать или заставить сдаться. Запомни эти слова, хорошо, милая?

— Это напомнило один мультик про рыб из моего детства. Там тоже была эта фраза, — ответила я. Герман легко улыбнулся. — Я запомню. Обязательно. Обещаю. Но почему ты сейчас мне это говоришь?

— Никто не знает, что ждет нас завтра, — он дернул одним плечом, — мне будет спокойней, если я буду знать, что ты это услышала.

— Ты намекаешь на битву с вампирами? Герман, ты же не прощаешься? Прошу, не думай даже, что можешь погибнуть.

Дыхание сбилось. Страх перед этой битвой и ее последствиями сидел глубоко в моей груди, вцепившись когтистыми лапами в сердце, и никуда не исчезал, несмотря на все попытки его игнорировать. И вот такие разговоры заставляли этот страх проявиться.

— Милая, я еще никогда так сильно не хотел жить, как хочу сейчас. Я хочу видеть тебя каждый день, я не хочу умирать. Я не умру.

— Пообещай мне это, — прошептала я. — Пообещай, что выживешь. Что будешь рядом.

— Обещаю, родная моя.

— Скажи это.

— Я обещаю, что выживу в этой битве, и я обещаю, что всегда буду рядом.

Притянув к себе, Герман чувственно меня поцеловал. Он крепко сжимал мою талию, почти до боли, и я, путая пальцы в его мягких волосах и чуть ли не задыхаясь от переполняющих чувств, полностью растворилась в этом поцелуе.

— Я люблю тебя, — прошептала я, отстранившись совсем чуть-чуть, так, что наши губы все равно легонько соприкасались.

— И я люблю тебя, милая, — ответил Герман.

— Ты останешься сегодня?

— Конечно. Только… может, лучше пойдем ко мне? Скажу прямо, эта кровать ужасно узкая.

Это правда. Мы, конечно, помещались на ней вдвоем, но места было очень мало, вряд ли Герман мог нормально выспаться. А сейчас ему как никогда было важно высыпаться и хорошо себя чувствовать. От этого могла зависеть его жизнь.

— К тебе? — удивилась я. — А как же твой отец?

— Во-первых, он наверняка уже спит, а моя комната даже не граничит с его. Во-вторых, плевать на него – и это, если мягко.

Кажется, поведение Аластора и правда допекло моего Волчонка. Прежде он таких вещей об отце не говорил.

— Если ты уверен, что проблем у тебя не будет, то, конечно, идем.

И мы пришли к Герману. Рудницкий-старший либо правда спал, либо просто решил не показываться. Ничего не намекало ни на его присутствие, ни на присутствие Томаса.

— Любимый, а у твоего брата есть жена? — тихо спросила я, когда мы прошли в комнату Волчонка, и он плотно закрыл дверь. Мне понравилось, что он повернул ключ в замке. Так было намного комфортней здесь находиться.

Комната оказалась не слишком большой, но и не маленькой. Довольно минималистичная, при этом уютная: широкая двуспальная кровать с массивным деревянным изголовьем, накрытая темно-бордовым покрывалом, внушительных размеров письменный стол со стулом, платяной шкаф, комод и книжный стеллаж – ничего лишнего. Из украшений только картина с природным пейзажем над столом, статуэтка в виде белого льва на стеллаже и светлый круглый ковер на полу. Окна выходили на лес.

— Она умерла пару лет назад, — Герман задернул темно-серые шторы, включил две небольшие лампы, прикрученные над кроватью, и погасил люстру.

— Оу… Мне очень жаль. А что случилось?

— Чего ты стоишь? Садись или ложись. Чувствуй себя, как дома. — Опомнившись, я подошла к кровати и села на ее край. — Его жена болела. Так что тут без участия вампиров обошлось.

— Болела? Но она была вервольфом?

— Да. Увы, от всяких гадких неизлечимых болезней не застрахованы даже оборотни. Болезням неподвластны только упыри, к сожалению.

Герман снял покрывало, и мы оба легли. От подушек пахло шампунем Волчонка, матрас был удобным, а одеяло – тяжелым. Идеально. Сначала мы просто обнимались и разговаривали о всякой ерунде, наслаждаясь обществом друг друга, а потом начали целоваться. И поцелуй довольно быстро трансформировался из нежного в страстный… Нависнув надо мной на локтях, Герман жадно впивался в мои губы и переплетал наши языки, не давая перевести дыхание ни на секунды. Я запустила руки под его футболку, сначала легонько несколько раз провела ногтями по широкой спине, но потом положила их на поясницу и потянула любимого к себе. Он начал медленно двигаться вперед и назад, в этот момент поцелуй стал еще жарче. Сильней прижимая бедра к его тазу, я неосознанно прогнула спинку, чтобы сделать наш контакт теснее. Сдерживать стоны, превращая их лишь во вздохи, становилось все сложней, сознание постепенно затуманивалось. Герман двигался уже активней и не так плавно, целовал яростно, и от этого просто срывало голову, в порыве страсти я прикусила его за нижнюю губу, и он, сильно двинувшись вперед, сдавленно зарычал.

— Я больше не могу, — тяжело дыша, прошептал Волчонок и слез с меня.

Откинувшись на спину, он прикрыл веки. И резко распахнул их, когда я села на него чуть пониже живота.

— Алекси, милая, прости, но надо остановиться, — он сжал губы в одну линию.

— Почему?

— Потому что делать вот так, но сдерживаться от продолжения, сложно.

— Так не сдерживайся.

— Что?

— Я… хочу тебя, — шепотом произнесла я, глядя ему в глаза.

— Ты уверена, что готова? — тихо уточнил Герман.

— Да.

— Точно?

Я подвигала бедрами, заставив Волчонка вдохнуть поглубже.

— Да.

Он ловко сбросил меня с себя на кровать, оказавшись сверху.

— Тебе достаточно сказать “стоп”, и я остановлюсь. Хорошо? Если передумаешь, в абсолютно любой момент, просто скажи. Я прекращу все в ту же секунду.

— Хорошо, — ответила я и потянула любимого к себе, чтобы снова прильнуть к его сводящим с ума губам.

Герман снял футболку сначала с себя, затем и с меня, и я выгнулась, совершенно не стесняясь оголенной груди, которой он тут же аккуратно коснулся ладонью и слегка сжал. Прикусив губу, чтобы не застонать, я выгнула спинку сильнее.

Любимый стал с наслаждением целовать мою шею, ключицы и неспешно опускался ниже. Полностью растаяв и расслабившись, я тонула в потрясающих чувствах и ощущениях, разум окончательно отключился, тело само отвечало на каждое прикосновение. Момент, когда пришлось прерваться, чтобы Герман достал презервативы, казался невозможно долгим. Я так сильно любила этого человека, любила его всей своей душой и всем сердцем, и теперь мне хотелось самого максимального и возможных физического контакта. Хотелось до безумия.

Вся одежда оказалась на полу. Герман нежно поцеловал меня в губы и очень медленно, очень аккуратно двинулся вперед. Не удалось сдержать резкого вздоха с сорвавшимся с губ тихим “а-ах”, спинка снова прогнулась, бедра чуть качнулись навстречу любимому. Постепенно его движения становились быстрее и резче, но он будто бы до сих пор зачем-то сдерживался. Сходя с ума от наслаждения, я отвечала на каждое его движение, крепко прижимая любимого к себе. Титанических усилий стоило подавление громких стонов неописуемого удовольствия. Никогда ничего подобного не было в моей жизни прежде. С каждой секундой ощущения все сильней обострялись и усиливались, мои ногти чуть ли не впивались в спину любимого, хотелось умолять его продолжать, но говорить я не могла. По телу прошли волны дрожи, запрокинув голову назад, я закусила губу. Герман сделал еще несколько движений вперед – резких, сильных и даже немного грубых, затем они снова стали спокойнее, после чего любимый лег рядом, натянув одеяло до живота. Придвинувшись ближе, я устроилась у него на груди и, глубоко вздохнув, прикрыла глаза.

Пульс успокаивался, дыхание – тоже, внезапно начало клонить в сон.

— Ты как? — чуть слышно спросил Герман, поглаживая меня по волосам.

— Прекрасно, — ответила я. — А ты?

— Лучше не бывает, — судя по голосу, он улыбнулся.

Мы немного полежали вместе, а потом Волчонок сказал, что быстро спустится в душ и сразу вернется. Я не хотела засыпать без него, но, надев обратно футболку и нижнее белье, решила понежиться в удобной кровати с закрытыми глазами и случайно все-таки уснула.

Неизвестно, что ждало впереди, но эта ночь была нашей. Тихой, спокойной, наполненной любовью и страстью, и только нашей. Она обязательно войдет в список лучших ночей в моей жизнь, в список, где уже была каждая ночь, проведенная рядом с Германом.

Глава 48

Герман сказал, что стая отказалась от человеческих жертв, и никто в итоге не пострадал: ни невинные, ни виновные. Вот только не покидало чувство, что он мне врал. Голос, интонация, взгляд – все говорило о том, что любимый врет. Но я позволила ему соврать, просто кивнула, ответив “хорошо”, и заставила себя поверить. Так было правильно.

А может и правда они отказались? Такое ведь возможно. Следующей ночью после ночи с Волчонком я слышала чей-то испуганный крик, но, вполне вероятно, мне это приснилось.

Лика уехала, с Дечебалем и Викторией мы виделись лишь мельком, а целенаправленно инициировать с ними разговор о Бэсеску я не решилась. В остальном же жизнь шла своим чередом. Эдакое затишье перед надвигающейся бурей. Казалось, что из-за постоянного потаенного страха и ожидания неизбежной участи, все были готовы. Но на деле оказалось, что быть готовым к такому невозможно.

Они пришли тихой, почти безоблачной ночью, когда все собирались спать, а кто-то может и уже спал. Герман провожал меня домой от Александра, у которого мы вместе просидели весь вечер, ничего не предвещало беды. Хотя… с утра на душе было очень тревожно и неспокойно, как и в прошлый раз.

— Черт, началось, — вдруг резко остановившись и прислушавшись, прошептал Волчонок. Объяснений, о чем идет речь, не требовалось. Я вцепилась в его руку мертвой хваткой.

По деревне стали разноситься предупреждающие возгласы, громкие крики и рычание, в домах зажигалось все больше света – спокойное, засыпающее, тихое место ожило в один миг. Герман начал стягивать одежду и постепенно обращался в зверя.

— Что мне делать? — спросила я, глядя в ту сторону, откуда предположительно должны были в скором времени показаться вампиры. — В школу бежать?

— Нет, стая не разрешила тебя там прятать. Лишняя угроза для волчат, — сухо бросил любимый. Его голос уже звучал иначе. — Мы ждем Александра и других, кто согласился помочь, они уведут тебя подальше. Вербена с собой?

— Да.

— Держи наготове. Бросай упырям в лицо.

— Поняла.

Не дожидаясь подмоги, Герман повел меня к тропинке, идущей к озеру. Пока чужаков не было видно, но в воздухе витало напряжение, как бывает в грозу перед ударом молнии. Из домов один за одним выбегали вервольфы: кто-то уже полностью обратился, кто-то еще был в процессе. Вдалеке группа подростков неслась в сторону школы.

— В темноте я их даже не увижу…

— Не волнуйся, за тобой присмотрят. А мы видим в темноте так же хорошо, как кровососы.

Наконец прохладный ночной воздух разрезало леденящими душу яростными воплями, напоминающим раскаты грома рычанием и звуками столкновений и глухих ударов. Отчаянный, переполненной болью, явно предсмертный крик раздался уже через пару первых секунд после начала бойни.

— Беги к озеру, — приказал Герман.

— А они разве не попытаются вас окружить?

— Мы услышим их, если они там будут. Давай.

И я побежала. Любимый был где-то позади, прикрывая меня.

Частично вампиры все-таки заходили и с боков тоже. Успешно справляясь с оборотнями, они за считанные минуты успели проникнуть в центр деревни. Какофония смерти, возникшего наяву Ада с монстрами и ужаса ночных кошмаров совершенно не сочеталась с окружающей картинкой – уютным маленьким поселением, тихо спрятавшимся между деревьев безмятежного леса. Еще вчера полулюди-полузвери просто жили здесь: читали перед сном книжки своим детям, переживали из-за неразделенной любви, плели браслеты с бусинками, собирали яблоки и сажали растения. Вчера. Сегодня все изменилось. Сегодня сюда пришла Смерть. И, как в случае с любой смертью, кроме смерти от старости, причины ее прихода были глупыми и бессмысленными. Что люди вечно не могут ужиться друг с другом, что существа Нижнего Мира. Может, это нас и объединяет?

Вервольфы стали близкими для меня, и каждый крик, звучащий, как последний, переворачивал в душе все, потому что означал смерть того, кого я знала и кто мне, возможно, даже нравился.

— Давай правей, мимо поляны, — раздался над головой голос любимого.

И я свернула, но, обогнув один из домов, поскользнулась и чуть не упала на что-то большое. В темноте не сразу удалось понять, что тряпочные кеды начинают промокать от крови, пропитавший воздух металлическим запахом, а не от чего-то другого. Голова волка лежала слева от меня. А его тело – справа. К горлу подкатил ком тошноты. Кто это… был?

— Не тормози, — Герман аккуратно подтолкнул меня вперед, — давай, скорее.

Двое дрались совсем близко, четко различался шум возни и звук рвущейся плоти буквально в тройке метров от нас, затем резко заверещала девушка, и это напомнило яростное рычание дикой кошки. А потом она так же резко замолчала. Что-то упало на землю.

Видимо, как минимум одним вампиром стало меньше.

Из темноты выскочил бледный молодой парень и кинулся на нас, но Герман ловко отразил его атаку, почти без труда оторвал ему голову и брезгливо отшвырнул ту в сторону. Глаза Волчонка, который в этот момент был не Волчонком, а настоящим демоническим волчарой, светились ярким адским светом, от взгляда в них внутренности будто обдало могильным холодом.

— В сторону, — внезапно выкрикнул он, и я чудом успела сориентироваться и отскочить.

Любимый снова вступил в схватку с кровососом, но в отличие от первого, этот был сильнее и ловчее. Несмотря на разницу в размерах, дрались они почти на равных. Вампир пытался запрыгнуть на спину Германа, но тот каждый раз стаскивал его длиннющими когтями и в свою очередь пытался вцепиться клыками в шею. Замерев, я смотрела на эту смертельную драку, как завороженная, и чуть не стала жертвой новоприбывшего упыря, но кто-то свалил его на землю и, сжав мощными челюстями, оттащил в сторону. Интуитивно показалось, что это был Дечебаль.

Расправившись с вампиром, Герман повел меня дальше. Его плечо сильно кровоточило – кровь резво бежала вниз по лапе и капала с когтей, из волчьих ноздрей шумно вырывалось активное сбившееся дыхание. И мы успели пройти всего лишь пару метров, как на него налетело теперь аж двое. Безумно хотелось помочь, заступиться за любимого, но любой вампир убил бы меня с легкостью за одно движение. Благо, на помощь сразу пришел другой вервольф. Одной девчонке-вампирше оторвали голову моментально, вторую сначала разорвали на части, потому что та отчаянно сопротивлялись, и только потом наконец обезглавили.

Происходящее вокруг казалось чем-то нереальным. Моя психика отказывалась воспринимать то, что видела и слышала. Сердце, конечно, колотилось со скоростью света, руки и ноги тряслись, но все равно не покидало чувство, что я либо просто сплю, либо смотрю кино.

— Уводите ее, — выкрикнул Герман, убивая очередного вампира с другим вервольфом, и два волка, предположительно Деччи и Александр, направились ко мне.

В этот момент перед моими глазами сразу трое упырей набросились на кого-то пробегающего мимо: один схватил его за ноги, двое других за руки, дальше все произошло очень быстро, и вервольф уже оказался разорванным на две части. Он даже не заорал. Кровь брызнула фонтаном, вывалились органы. Приторный запах окислившегося металла был уже невыносимо сильным, казалось, что он впитывается в кожу.

Меня стошнило прямо себе под ноги.

— Алексия, идем, — прозвучало где-то рядом. Я чисто на автомате зашагала вперед.

Требовалось приложить максимум усилий и не думать о том, что это был кто-то из моих знакомых.

Его просто разорвали. Как игрушку. За одно мгновение.

Почему?

Только из-за того, что он был другим? Оборотень, а не вампир?

В конце деревни и правда было значительно меньше и упырей, и вервольфов. Задыхаясь, я бежала со всех ног, в кедах хлюпала чужая кровь, тело била мелкая дрожь. Дечебаль и Александр сопровождали, не произнося ничего лишнего. Вдруг из леса кто-то выскочил, я дернулась, рука с зажатой в ней измельченной вербеной самопроизвольно подскочила вверх, но в следующую секунду дошло, что это оборотень.

— Сандр, прикрой Германа, я провожу, — странным, как и у остальных, голосом, прорычал он.

— Береги её, — отозвался Швед и, развернувшись, бросился назад.

Дечебаль внимательно прислушался, оглядевшись по сторонам. Он и так был выше меня, но теперь я вообще едва доставала до его мускулистого, огромного, покрытого редкой жесткой шерстью плеча. Герман что в волчьем, что в человеческом обличье был покрупней, но внешний вид Дечебаля в звериной испостаси все равно внушал ужас. Несмотря на то, что я долго и упорно вдалбливала в свой мозг, что вервольфы – не страшные, несмотря на то, что приняла моего Волчонка полностью, обмануть психику не получалось. Оборотни пугали. Очень сильно. Даже то, что эти двое сейчас по факту меня защищали, не спасало ситуацию: сердце замирало при взгляде на них, дыхание перехватывало, хотелось кричать и хотелось убежать как можно дальше. Но мне удавалось держать себя в руках.

Вампиры выглядели лучше, безусловно, вот только угрозы от них было в разы больше. Парадокс.

— Идем, — указал в сторону чащи незнакомый вервольф. Или очень даже знакомый?

— Петша? — прищурилась я.

Он кивнул.

Непонятно, как я вообще их узнавала, облик же менялся полностью. И глаза в том числе. И голос. Для меня голоса оборотней звучали с сильным дребезжанием или вибрацией, перемешивались с подобием рычания и будто бы эхом отражались внутри черепа. Но как-то получалось понять, кто есть кто. Каким-то образом читались в лицах-мордах знакомые черты, а в голосах – знакомые ноты.

Звуки во всех смыслах чудовищной битвы постепенно оставались позади, а мы втроем все дальше заходили в лес. Вампиры не особо логично поступали, разве нет? Не успешней ли было бы окружить деревню полностью? С другой стороны, убегать бы все равно никто не стал, а рассредоточение сил на полный круг могло ослабить линию атаки. Ладно, возможно, стратегия у них все же была нормальной.

Я старалась думать о чем-угодно, всячески отвлекать себя, лишь бы не вязнуть в мыслях о том, что Германа могут убить в любой момент. Прямо как тех вервольфов, смерть которых успела увидеть.

Наверное, если выживу, эти кадры будут каждую ночь вспыхивать в кошмарах.

— Твою же ж… — остановившись, прорычал Дечебаль. — Петша, здесь кто-то есть. Сколько?

— Парочка всего. Слышу двух.

Сердце сковало холодом страха. Точно ли двое? Трех вампиров было бы достаточно, чтобы меня убить – по одному на волка, чисто отвлечь, и один для беззащитного человека. Три вампира, три секунды, и жизнь закончится.

— Эй, выходите. Чего прячетесь? — злобно выкрикнул Деччи. Озираясь, он сделал шаг вперед.

— Двое? Серьезно? — прозвучал из-за кустов приторный голос.

— Выходи, скотина! Выходи!

Необузданная ярость Дечебаля вызвала мурашки по коже. Господи, как же это все страшно.

Кто-то спрыгнул с дерева.

— Вперед, — спокойно произнес он.

Все опять произошло очень быстро, мое тело само откинуло себя в сторону, прячась за большой сосной, когда на парней напали те, кто выглядели как люди, но силой и скоростью обладали нечеловеческой. Два силуэта набросились на Деччи, и, кажется, тоже два на Петшу. Уже четыре… За криками и рычанием, словно серебряный колокольчик, звенел чей-то смех. Пять.

— Я люблю тебя, Герман, — прошептала я, опускаясь на землю. Вера в возможность пережить эту ночь растворилась. — Я люблю тебя.

— Алек, какого дьявола? — взревел Петша, перекрикивая рычание Дечебаля, отбивающегося неподалеку.

Алек? Я обернулась на голос вервольфа. Света от луны не хватало для человеческих глаз, увидеть что-то было очень сложно.

— Ты обещал!

Алек снова рассмеялся. Он все еще держался где-то поодаль.

— Я привел девчонку! Я выполнил свою часть уговора!

Что?.. Встав на ноги, я во все глаза уставилась на силуэт Петши, вырывающегося из цепкой хватки упырей.

Внезапно, отражаясь эхом от многочисленных стволов деревьев, раздался истошный вопль Дечебаля. Он орал так, как можно орать только от самой запредельной боли. Я инстинктивно бросилась к нему.

— Ты правда думал, что я буду о чем-то договариваться с такими грязными созданиями, как оборотни? — брезгливо ответил Алек. — Всё. Закончите с ним.

— Нет! — Отвратительный звук рвущейся плоти. — Агрх… а… — и Петша затих.

Дечебаль валялся на земле, весь в крови и… без рук. Кровь была повсюду: на бедном парне и вокруг него. Желудок снова скрутило. За Деччи застыли два крупных мужчины. Озверев от злости, я кинула в лицо одному из них вербену и подскочила к Дечебалю. Вампир зарычал, закрыв лицо руками. Он уже хотел броситься на меня, но приказ Алека его остановил:

— Не трогай девчонку, — выкрикнул тот. Теперь он был близко.

Шансов на спасение уже не осталось, так что наплевать.

— Дечебаль, миленький, — упав на колени в лужу его же крови, я склонилась над парнишкой. Закинув голову назад, он рыдал и извивался от боли. — Все будет хорошо, тебя вылечат, — начала нести я чушь, — потерпи.

Три вонючих упыря стояли вокруг нас и просто наблюдали.

— Деччи, хороший мой, пожалуйста, — из глаз начали течь слезы.

— Они. Не добьют. Добей. Прошу, — прохрипел он. Из уголков звериной пасти тоже сочилась кровь. — Я не… выживу.

— Нет, ты что! Сейчас кто-нибудь придет. Тебя спасут. Ты восстановишься, ты же сильный. Ты вервольф!

— Нет. Прошу. Не хочу. Страдать.

Дечебаль не кричал только потому, что больше не мог, но он открывал рот в немом крике и странно дышал.

— Убей… — из последних сил хрипел он. Кровь пузырилась у его рта. Паренек все еще был в волчьей ипостаси, но почему-то я все равно видела того Дечебаля, которого знала – красивого молодого человека.

Рыдая в голос, захлебываясь слезами и трясясь всем телом, я достала из заднего кармана джинсов серебряный кинжал. Руки дрожали так, что не получалось даже направить его в область сердца мальчика.

— Не могу… я… я не могу… прости… — сквозь слезы и всхлипы, уперев острие в дергающуюся мощную грудь, выдавила я.

— Прошу.

Он страдал. Он умирал. Мучительно. И мы оба знали, что чудесного спасения не будет.

Приподнявшись, я погладила Дечебаля по волчьей щеке, и, вернув вторую руку на рукоятку кинжала, резко, всем весом тела, вогнала лезвие в грудь. Парень взревел. Я вытащила кинжал и повторила прошлое действие.

Вскоре Дечебаль затих. Навсегда.

Сложив руки на его груди, я горько заплакала.

— Деччи, прости меня… Ты хороший. Ты был очень хороший, я знаю.

Душу выворачивало на изнанку.

Он же обещал Лике забрать ее и жениться на ней. Он только открыл свое сердце и душу к этой жизни…

Он не заслужил этого. Почему он умер? За что?

Вскочив на ноги, с криком “почему?!” я бросилась на Алека. Чего бояться смертнице?

— Тварь! Скотина! Ты сдохнешь! — верещала я и молотила его в грудь. — Ты сдохнешь в мучениях, тварь! Ты сгоришь в аду! — голос срывался. — Почему он?! За что?!

Кинжал снова оказался в моей руке, и я уже хотела вонзить его в грудь тупому кровососу, но эта тварь ловко перехватила мое запястье и сжала его до сильной боли. С губ сорвался короткий вскрик. Кинжал выпал. Усмехнувшись, Алек разжал пальцы, и я рухнула на колени. Упырь пихнул меня ногой, как какой-то мусор.

— Почему? — спросил он, склонившись надо мной. — Потому что этот поганец слишком много из себя возомнил. Он не заслуживал легкой смерти, — пожал плечами кровосос.

— Ублюдок! Тварь!

— Да-да. Я понял. Кстати, в Аду мне не гореть, разочарую тебя. Я и так, можно сказать, дитя Ада.

— Ты сдохнешь в мучениях!

— Охотно верю, — он улыбнулся и присел рядом со мной на корточки. Попытки его пихнуть ни к чему не привели, этим я лишь заслужила звонкую болючую пощечину. — Ты так смешно реагируешь. Не думал, что этот щенок был тебе дорог. Теперь даже не знаю, что хочу увидеть больше: реакцию Германа на твою мучительную смерть или твою реакцию на его мучительную смерть?

— Не тронь его, мразь! — взревела я, снова бросаясь на Алека.

Конечно же, побороть вампира было нереально. Он дал мне возможность попробовать – его это забавляло, но, в конечном итоге, я оказалась лежащей на земле, а эта тварь нависла надо мной, крепко удерживая и не давай вырваться. Запястья, особенно правое, болели так, будто бы он их сломал, но пальцы шевелились. Или одно другому не противоречит?

— Может, нам повеселиться, пока ждем твоего дорого Германа, м? — ядовито усмехнулся упырь.

Его глаза не светились так ярко, как у вервольфов, но легкий потусторонний свет в них тоже был.

Я сделала то, чего не делала никогда прежде – плюнула в его лицо. Красивое и уродливое одновременно. Алек тут же отпустил мои руки и отвесил такую сильную пощечину, что аж дыхание перехватило, и я перевернулась на бок.

Был ли смысл пытаться сбежать? Разумеется, нет. Еще по прошлому разу это было понятно, так а теперь их вообще трое. Хотя должно же быть пятеро?.. Оглянувшись, я увидела чуть подальше двух убийц Петши.

— Кого ищешь, красавица?

— Какая договоренность была с Петшей? — вдруг спросила я, зачем-то поднимаясь на ноги. Щека горела после ударов.

— Тебе какое дело?

— Интересно просто. Я же все равно умру. Расскажи?

— Ну, почему бы и нет? — изогнув губы в обратной улыбке, покивал Алек.

Он стоял четко под лунным светом, так что удалось наконец нормально разглядеть его лицо. Черты были довольно крупные, но при этом острые. Губы тонкие, скулы широкие, глаза большие и очень злые, волосы светлые. Вроде, по чертам лица походил на скандинава, но был все-таки мелковат – не слишком высокий, плечи узковаты, да и в целом… В общем, не Александр Варгенссон. Но все равно по-своему красивый. Только в душе, если она у него была, полный урод.

— Петша наивно полагал, что мы не перебьем всю деревню и даже оставим Германа, если он приведет тебя. Мы так удачно успели с ним встретиться и пообщаться, когда он проверял дорожку к озеру! — Алек весело посмеялся. — В такую глупость мог поверить только полный кретин! Петша даже для блохастого пса оказался слишком тупым… Слушай, а можно спросить?

— Тебе реально нужно мое разрешение? — я вскинула брови.

— Ты права. Нет, не нужно. Но, смотри, я ответил на твой вопрос, который ты задала из любопытства, и будет честно, если ты ответишь на мой. Согласна?

— Что ты вообще знаешь о честности?

— О, дорогая, поверь, о честности и справедливости я знаю много. Не надеюсь, что ты поймешь мою позицию, сладенькая, но об этом поговорим позже. Так вот, вопрос. У вас с Германом был секс?

— А тебе-то что? — искренне удивилась я. А потом перефразировала свой вопрос в крайне нецензурное грубое выражение из двух слов.

— Герман? Меня – нет. А тебя?

— Пошел ты.

— Алексия, ну погоди. Говорю же, мне любопытно. — Перенеся вес тела на одну ногу, Алек сложил руки на груди. — Вампиры – прекрасные и изысканные существа. Мы созданы идеальными. Мы изумительно красивы для людей, мы вкусно пахнем, у нас безупречная кожа, приятный голос и плавные движения. Мы умны и аккуратны. Оборотни же, — он поморщился, — неотесанные деревенщины. Уродливые, вонючие, грязные твари. Разве, если ты сам не из них, с ними возможно спать? Ну фу. Мерзость.

— Заткнись, ублюдок, — процедила я сквозь зубы. — Уродливая, вонючая и грязная тварь здесь только ты и дружки твои. Ходячие холодные трупы. Уроды, достойные презрения.

Упырь скривил рот.

— Ну, все ясно. Ты такая же, как твои шавки. Ладно, пойдемте все к озеру, хоть в красивом месте посидим. Там Германа подождем. И подумаем, как скоротаем время, — Алек мне мерзко подмигнул.

Глава 49

Прижавшись спиной к шершавому стволу дерева, я подтянула колени к груди и обняла их руками. Все одежда пропиталась чужой кровью и неприятно липла к коже. Руки, лицо, волосы – все было в крови. Меня сильно трясло. То ли от холода, то ли от ужаса, то ли от всего вместе.

— Эй, детка, ты чего там? — весело позвал Алек. — Иди сюда, к нам.

Он и четверо других вампиров: три крупных взрослых парня и девушка, расслабленно сели на деревянный пирс.

Казалось, та ночь, когда мы с Германом впервые оказались здесь вместе, была так давно, а ведь не особо-то и много времени прошло. Та ночь была волшебной. Тихой. Магической. Воздух пропитывало романтическое напряжение еще не распустившихся полностью самых прекрасных в мире чувств, которые могут возникнуть между двумя людьми.

Этой же ночью воздух пах болью и смертью.

Меня снова тошнило. Невыносимо хотелось смыть кровь, снять грязную одежду, содрать к чертям кожу, в которую все это уже впиталось, и навсегда стереть из памяти тот кошмар, который “посчастливилось” увидеть наяву. В ушах до сих пор звучали крики и хрипы бедного Деччи. И душило чувство вины перед ним, ведь я слишком долго ждала, прежде чем исполнить его просьбу и прекратить его страдания, а еще мучили сомнения – правильно ли сделала, что исполнила эту просьбу? Вдруг он все-таки мог выжить? Он же вервольф.

— Иди к нам, красавица, — позвал теперь кто-то из дружков ублюдка.

Я резко стерла тыльной стороной ладони горячие слезы, которые текли по щекам бесконечным потоком, и, рывком встав на ноги, направилась к озеру. Упыри одобрительно заулюлюкали. Почему этим тварям было так весело? Не только же оборотни сегодня умирали, но и их друзья тоже.

Бездушные, бессердечные ублюдки. Есть ли среди них хоть один нормальный? Переступив через вытянутые ноги одного из мужчин и обойдя девушку, я направлялась прямо к Алеку, тот довольно улыбался, глядя на меня с нескрываемым интересом.

Они так радовались своей мести… Наконец-то отплатили вонючим псам по заслугам, да? Заставили бедного мальчика Дечебаля умирать в мучениях с оторванными лапами, захлебываться кровью. Можно подумать, смерть Деччи вернет им тех, кого они когда-то любили и потеряли. Можно подумать, моя смерть и смерть Германа вернет Алеку его любимую девушку.

Проигнорировав Алека, который уже собирался что-то сказать, я сделала шаг в озеро. Дыхание тут же перехватило от внезапного холода, темная ледяная вода окутала мое тело и решила приветливо спрятать его от всего того ужаса, происходящего на поверхности. То ли под тяжестью намокшей одежды, то ли под магическим влиянием меня сильно тянуло вниз. Возможно, тут все-таки жило неизвестное чудовище, которое легко бы напугало в любой другой день, кроме сегодняшнего – сегодня никто не мог быть страшнее того, что я успела увидеть. Ужасный кадр смерти Дечебаля отпечатался на внутренней части век и теперь стоял перед глазами, стоило их закрыть.

Тело продолжало тянуть на дно. Воздух в легких заканчивался. В любом случае, Алек не дал бы мне так умереть, это же такой облом для него. Без пыток? Без лицезрения реакции Германа на то, как он будет долго и мучительно меня убивать? Нет, конечно.

Сделав несколько гребков руками и зашевелив ногами, я потянулась обратно наверх. Интересно, почему вампиры до сих пор за мной не прыгнули? Неужели не подумали, что это может быть попытка самоубийства или побега? Решили, что я на такое не способна?

Еще два рывка, и я вырвалась на поверхность, жадно хватая воздух ртом. Алек и кровосос с очень короткой стрижкой стояли на краю пирса, озадаченно глядя на воду. Как только они увидели меня, второй упырь устало покачал головой и направился к девушке, Алек же заулыбался. Какой все-таки улыбчивый парень! Хуманизация дружелюбия, не иначе.

Руки, как и все тело, обессилили, и мне с трудом удалось выбраться обратно на деревянный настил.

— Решила поплавать, детка? — усмехнулся упырь. — Я уж думал, ты так наивна, что попробуешь спастись вплавь. — Наклонившись ко мне, он зашептал, — сразу говорю, идея плохая. Мы отлично плаваем.

— Я просто хотела смыть с себя кровь своего друга.

— У тебя это плохо получилось. Но ты не волнуйся! Скоро вы с ним встретитесь… А. Ой, — Алек скривил губы в обратной улыбке. — Или нет. Люди вроде попадают в Рай, там, или в Ад, или перерождаются. А оборотни – нет. Их ждет забвение. Ну, — пожал он плечами, — значит, не встретитесь.

Сделав полшага вперед, я подошла еще ближе к этой красивой твари. Тело била крупная сильная дрожь, аж зуб на зуб не попадал – ночь и без того выдалась довольно зябкой, так еще и в мокрой одежде после ледяной воды было безумно холодно.

— Ты правда думаешь, что, убив меня, убив Германа и насладившись чужими страданиями, ты залечишь свою рану? — спокойно спросила я. — Вернешь любимую?

— Раны уже давно нет, любимую мне, конечно же, никто не вернет, — равнодушно отозвался Алек, глядя мне в глаза, — но я отомщу. Герман почувствует то, что чувствовал я. А остальные псы поплатятся за то, что несколько лет назад перебили почти весь мой клан.

— Стаю Дечебаля, которому вы оторвали руки, почти полностью уничтожили вампиры. Это давняя вражда, и неясно, кто это начал. Это и неважно. Вопрос в том, кто это закончит.

Упырь в очередной раз усмехнулся и ласково провел кончиками пальцев по моей щеке. Я отшатнулась от него, но не из-за страха – я его не боялась, а из-за отвращения.

— Алексия, мне абсолютно плевать, кто это начал и кто это закончит. Я лишь хочу отомстить конкретной стае за гибель моего клана. И отомстить конкретно Герману за убийство девушки, которую я любил.

— Отомстить стае, положив, при этом, еще кучу других своих вампиров? — вскинула я брови.

— О, мне плевать на них. Все, кто мне важен, здесь, — он указал рукой на четырёх кровососов, сидящих недалеко от нас и не участвующих в разговоре.

— Как мило. А другие об этом знают?

Скривив лицо, Алек отмахнулся.

— Это неважно. Они пришли сюда не за меня бороться, у вампиров нет этой тупой слепой преданности вожаку, как у твоих блохастиков. Они тоже пришли мстить – кто-то из них, а кто-то просто избавляется от ненавистных вервольфов.

— Ты сказал, что любил свою девушку?

— Да. Любил. И что?

Я сложила руки на груди, стараясь взять под контроль свое тело, чтобы не трястись так сильно.

— Да ничего. Просто это ложь. Бред.

— Ложь? — Алек удивленно на меня уставился.

— Ложь, — подтвердила я кивком. — Ты о-че-вид-но не умеешь любить. Любовь – прекрасное, возвышенное, светлое чувство. В тебе же только мрак и тьма.

Неожиданно, упырь громко заливисто рассмеялся, манерный показушный ублюдок, а затем так же неожиданно схватил меня за плечо, да так сильно, что я аж поморщилась от боли, и прошипел прямо в лицо:

— А ты не думала, что эта тьма появилась после ее смерти? Ты не думала, что это твой ненаглядный сделал меня таким?

И он брезгливо оттолкнул меня назад.

— Даже потеря любимого не сделает такой скотиной того, кто изначально ею не был. Душу Дечебаля тоже сломали, искалечили, он тоже многих потерял, но в нем оставался свет. В тебе этого света нет и не было.

— Ты реально думаешь, что, оставь я Германа в живых, но убей на его глазах тебя, он не превратится в такого же, как я?

— Нет, не превратится, — твердо заявила я.

— Смешно.

— Поверь, я его получше тебя знаю.

— То есть, Герман со стаей не пришли бы мстить моему клану? — Алек слегка наклонил голову вбок. — Герман бы не убил мою девушку за тебя?

— Герман бы никогда не убил невиновного человека на твоих глазах ради мести. И Герман бы никогда не стал кого-то калечить и наслаждаться его мучениями.

— Он уже убивал невинных людей, не знаешь? — ослепительно улыбнулся упырь, демонстрируя острые белоснежные клыки.

— Знаю. Это была случайность.

— О, случайность? Это он так тебе сказал? Ну-ну.

— Слушай, Алек, — нахмурилась я, — давай только без этого. Я знаю, что будет дальше. Ты попытаешься посеять во мне сомнения, честен ли со мной мой любимый или нет, скрывает ли он что-то или нет, делал ли он что-то ужасное или нет. Вот только это пустая трата времени. Мне плевать, что ты скажешь, я не поверю ни единому твоему слову. Ты не сможешь сделать ничего, что заставило бы меня отвернуться от Германа. Не трать силы. Они тебе понадобятся на бесполезную попытку спасения от когтей и клыков моих друзей.

Алек сжал губы и стал медленно хлопать в ладоши, слегка покачивая головой. Клоун. Мы же не в кино.

— Какая речь, Алексия. Я впечатлен.

— Приятно знать, что смогла тебя впечатлить, — иронично отозвалась я и отвела взгляд в сторону. Лес на другом берегу казался черной стеной. — Так забавно…

— Что забавно?

— Ты считаешь, что ты прав. Что поступаешь правильно. Хотя я считаю тебя больным, злобным, конченым ублюдком.

— Я просто хочу убить того, кто убил мою любовь. Ты бы не убила за Германа?

— Я бы умерла за него. Я бы убила за него, чтобы его спасти. Но твоей девушки уже нет. Зачем убивать меня за нее? Зачем убивать его?

— Это справедливо, — заявил Алек.

— Больной ублюдок, — прошептала я, садясь на пирс. — Знаешь, если бы ты просто пришел и убил меня, я бы еще могла это понять. Ну, отчасти. Осудила бы, но поняла. Герман убил твою любимую, ты убил его любимую. Он почувствует то же самое, что чувствовал ты. Но ведь ты просто садист! Дело не в мести, или не только в ней. Ты избивал меня в прошлый раз, пинал и в этот. Ты долго и мучительно убивал Дечебаля, а потом вынудил меня его добить.

— Фактически, его убил не я. И не я просил тебя его добить, — выставив вверх длинный указательный палец, отметил упырь.

— Это неважно. Ты за этим стоял. Тебе нравятся чужие страдания.

— Я не был таким! — заорал Алек. Даже его друзья на него обернулись. — Не был, говорю же!