Клятва Пересвета

Глава 1. Пересвет.

В далёком краю, меж лесами дремучими да полями щедрыми, стояла деревенька в тридцать срубов — Лисья горка. Жил там Святослав с женой своей Любавой, да сыном их, Пересветом.

С зарей вставали, а с закатом на покой. Маленький Пересвет таскал воду из колодца, кормил кур да козу рогатую, покуда мать доила коровку. А Святослав был на все руки: и пахарь, и плотник, и охотник меткий. Сына с малых лет с собой в чащу брал: учил следы читать, да силки ставить, да с лесом тихо говорить, чтоб не спугнуть добычу.

Как исполнилось отроку восемь зим, подарил отец ему первый добрый стальной нож с костяной рукояткой. И началась наука иная: по утрам во дворе учили его кулаком не бить, а ставить, нож метать в метку на дубе, а тетиву натягивать ровно до уха. Рос Пересвет, впитывая отцовский характер, твёрдый да честный. Уважали Святослава в Горке, знал он, как с духами местными лад сохранить, чтоб не шалили, и с ведуньей лесной, Мареной, совет держал.

Когда Пересвет четырнадцатую весну встретил, уже и сам ходил на куницу да зайца. На кабана — рано, сила не богатырская ещё. Потому чаще с отцом, за спиной его надёжной: и добычи больше, и матери спокойней.

И вот, в один день, обрушилась на них беда, что из самой Нави пришла.

Шли они знакомой тропой, неглубоко. Вдруг — тишина гробовая повисла, птицы смолкли. И тогда из чащобы, ломая молодняк, выкатился ЗВЕРЬ. Медведь, да не простой: шерсть, будто ночь беззвёздная, а в глазах — не звериная ярость, а холодная, разумная злоба.

«Беги, сынку! К лесу!» — рявкнул Святослав, отпихнув Пересвета за спину. Лук натянул вмиг и пустил стрелу — метко, прямо в глазницу твари. Та взревела так, что земля дрогнула, и кинулась на охотника.

Пересвет побежал, но не от страха — от отцовского приказа. Слезы рекой, ноги подкашиваются. Добежал до Горки, криком кричал. Мужики, услышав, за топоры, за рогатины схватились. Вся деревня встала.

«Не тужи, парень. Отомстим за Святослава, волхва нашего,» — сказал старший, Никита. И пошли в лес, что почернел и застыл.

Нашли на поляне у старого холма. Святослав лежал, будто спящий, но жизнь из него ушла. А рядом — тот медведь, рана на глазу дымилась смрадом, и сам он, казалось, уже наполовину развоплотился, расползаясь чёрным туманом. Бросились мужики, закололи тварь железом да рогатинами, а после — в костёр, на чистом месте, чтоб пепел развеялся.

Тело Святослава принесли в Горку. Любава завыла истошно, слёзы рекой потекли. А Пересвет стоял, сжав кулаки так, что ногти вонзались в ладони. Слёз больше не было. Только пустота, а в груди — холодный, тяжёлый камень, что непосильным бременем на груди повис.

Провожали отца в долгую дорогу. Совершили всё, как велел обычай, чтобы не застряла душа на распутье между Явью и Навью. Омыли тёплой водой, убирая следы зверя. Обрядили в чистую, домотканую рубаху. В изголовье положили краюху хлеба на дальнюю дорогу да горсть земли родной, от нави лихой хранившей, чтобы знал, к какому роду и очагу привязана душа его.

Костёр сложили на капище, недалеко от деревни. Подожгли не просто огнивом — принесли живой огонь из самой глухой печи в Горке. Дым, густой и смолистый, потянулся к небу не столбом, а длинной-длинной тропой на северо-восток, туда, где солнце встаёт после самой долгой ночи.

«Иди с миром, Святослав, сын рода нашего, — заговорил старейшина. — Иди тропою Предков. Сложи с себя скорбь Яви. Пусть найдёшь ты место своё в Нави да присмотришь за родом своим Чуром. А тело, что служило тебе в Яви, отдай огню-пожирателю и земле-кормилице. Не блуждай в Нави тёмной, не являйся к живым с тоскою. Иди. Мы помним».

Пересвет смотрел, как пламя слизывает краску с отцовского лука, положенного рядом. Он не слышал песен, что богов славили. Он видел только эту дорогу из дыма. Он не просил богов — он провожал воина в последний поход. И чувствовал, как холодный камень внутри начинает обрастать чем-то твёрдым, словно сталью оборачивается. Это была не скорбь. Это было его Наследие. Его долг перед родом и духами.

Лес молчал, придавленный. Ветра не было, а дым от погребального костра стлался по земле низко и густо, цепляясь за подолы, будто не желая уходить в небеса. Навь, потревоженная чужой смертью и чужеродной силой медведя, была близко. Она не ушла. Она ждала.

А наутро пришла беда вторая, земная, и оттого более страшная.

На рассвете ворвались в спящую Горку всадники. Не наши. Лица скуластые, глаза узкие, доспехи странные, кольчуги блестящие. Хазары. Молча, будто саранча, жгли избы, рубили тех, кто с оружием выскакивал. Женщин и детей — в кольцо, на привязь.

— Пересвет! В погреб, живей! — взвизгнула Любава, отбрасывая пол в сенях. — Мать, нет! Я останусь! — голос его сорвался предательски тонко. Она схватила его за лицо, прижала лоб ко лбу. Глаза её горели.

— Ты — последний. Рода нашего последний огонёк. ЖИВИ. Обещай мне! Обещай, что выживешь и найдёшь меня!»

Он не мог ослушаться этого взгляда. Кивнул, захлёбываясь. Она откинула тяжёлую, замаскированную под половицы дверцу, столкнула его в чёрную сырую яму. Последнее, что он услышал, её шаги, бегущие прочь, и хриплый окрик на непонятном языке.

Огонь гудел над головой. Дерево трещало. Жар проникал сквозь землю. Он сжался в комок в сырой темноте, вцепившись пальцами в глину, и шептал, как заговор: «Выживу. Найду. Обещаю!..»

Когда наступила тишина и жар спал, он вылез, отодвинув обугленное бревно. Перед ним была не Лисья Горка. Был пепел. Были чёрные, как уголь, скелеты изб. Трупный дух, тяжёлый, выворачивающий запах горелого мяса и волос. Ни кур, ни собак, ни людей. Только вороньё карканье.

Он стоял посреди этого нового, мёртвого мира. Один. Обещание матери жгло грудь изнутри сильнее любого огня. Силы плакать не было. Была только тишина, жуткая, страшнее любого крика. И в этой тишине рождалось что-то новое, твёрдое и холодное.

С тяжёлым сердцем начал Пересвет порядок наводить. Нельзя оставлять души деревенских на распутье, нужно помочь им найти дорогу в Навь. Так и поступил. Ходил по пепелищу и тела мужей храбрых собирал, что жизни свои, в попытке защитить, отдали. Собрал костёр поминальный да сложил всех вместе.

— Идите вслед за отцом моим в Навь. Ваша дорога долгой и честной была. Теперь путь окончен. Идите без сожалений. А я останусь и отомщу. — произнёс Пересвет над огнём. Богов восхвалить слов не нашлось. И сил.

Он смотрел в горящее пламя, пожирающее друзей и соседей. И словно чувствовал, что отец, Чур его, рядом стоит и за плечо держит.

Вскоре огонь догорел. Стрибог прах развеял. Знак был ясен: Правь видит. Путь избран.

Не мешкая, двинулся Пересвет к ведунье Марене. Дорогу к её жилищу духи стерегли, и путь сулил одни испытания. Но отступать было некуда. Чтобы сдержать клятву, нужно было понять Навь. Принять её законы. Осознать свою долю. Лишь тогда смог бы он стать не отроком, а мужем, тем, кто несёт в руках не просто оружие, а правду и долг рода.

О дороге к Марене в Горке лишь сказки сказывали. Отец, бывало, туманно намекал, что острый ум и доброе сердце пути-дороги раскроют.

Пересвет шёл, подгоняемый яростью и тоской. Первые вёрсты лес принимал его, как своего. А потом… будто марь напала. Без предупреждения почва поползла из-под ног, зачавкала, превращаясь в жидкую топь.

«Вот и первое испытание», - подумал Пересвет. Он нашёл на краю топи отломанную ветвь, не тронув живого дерева и, прощупывая дно, шагнул в болотную грязь.

Тучи сгущались на глазах. Лес растворился в стене проливного дождя. Где-то вдалеке ударила молния Перунова, а в такт её свету с обеих сторон послышался шёпот. Голосом матери звал: «Пересветушка, сюда, я тут!». Тенью отца манил: «Сынок, брось это, пойдём медведя добивать». Огни вдалеке сулили тепло и покой. Сердце ныло, но разум твердил: навьи мороки. Он достал краюху чёрствого хлеба, разломил и кинул по сторонам болота: «Плата за проход! Не ко мне!» Потом трижды выдохнул: «Чур меня. Чур. Чур». И, поклонившись на четыре стороны, молвил: «Велес-батюшка, тропу укажи».

Болотник не унимался. То сзади звук, будто корова заблудшая мычит, то слева дитя плачет. По спине у Пересвета мурашки бежали, зубы сами смыкались. Но он шёл, не оборачиваясь, стиснув челюсти, в такт шагам бубня одно: «Чур, защити! Чур, направь!»

Когда последний шаг вынес его на твёрдую землю, он обернулся. Болота как не бывало. Лишь обычная лесная почва под ногами, и тропа, ровная, будто её метлой подмели. Она и привела его к избушке. Не на курьих ножках, а на мощных лиственничных сваях, будто из самой чащи выраставшей. Дымок из трубы струился в вечернем небе.

Пересвет постучал. В ответ — тишина. Он вошёл. С порога обдало запахом непривычным: пахло сушёной черемшой, горькой полынью, чем-то сладковатым и дымом печным. На притолоке висела воронья лапка, обмотанная красной нитью. Посредине стоял глиняный чан на треноге, под ним зола холодная. По стенам и на потолке пучки трав.

«Негоже гостю в чужой избе сидеть сложа руки», — подумал Пересвет. Нашёл лыковый веник и начал мести от порога к печи, как мать учила: не выметать добро, а сор к очагу собирать. Обтёр лавки и стол тряпицей, пропахшей дымом, по солнцу. Сходил к колодцу, наполнил медный рукомойник и тот самый чан. Работал молча, сосредоточенно, смывая с себя дорожную скверну и усталость. Закончив, присел на лавку у стола, опустил голову на скрещенные руки и сам не заметил, как в сон провалился.

Очнулся он от прикосновения к волосам. Чья-то рука, прохладная и твёрдая, лежала на его темени. И тихий, низкий голос, в котором гудел сам лес, приговаривал: «Чур рода его, прими под охрану. Во славу Рода да детей его».

Пересвет открыл глаза. Над ним склонилась женщина. Не девушка. Лицо её было строгим и усталым, будто высеченным из старого дерева, но в глазах, цвета весенней талой воды, жила бездонная, спокойная сила. Рыжие волосы с лёгкой проседью были заплетены в тугую, сложную косу. Она смотрела на него не как на гостя, а как лекарь на рану.

— Доброго дня, ведунья Марена, — выдохнул Пересвет, поднимаясь в почтительном поклоне. — День уже ночью стал, путник, — голос её был ровным, без укора. — Спал ты как сурок. Беда, говоришь, пригнала?

— Именно так, ведунья. А как вы узнали? — Весть крылатая, — равнодушно отозвалась она, поправляя уголёк в печи, не глядя на него. — И медведя видела, и дым над Горкой чуяла. Навь нынче гуляет, праздник себе устроила. И чего ж ты хочешь от меня, сирота? Слезой выплакать помощь? У меня слёзы на вес золота, да не от горя, а от росы ночной.

Пересвет выпрямился во весь рост, глядя ей прямо в глаза. Он достал из-за пазухи тот самый нож отца, положил его на стол между ними лезвием к себе, рукоятью к ней. — Не жалости, Марена. Науки. Научи говорить с лесом, чтоб он врага выдал. Научи видеть нити Нави, чтоб порвать те, что к сердцу Руси тянутся. Поклялся я материной крови, что найду её и отомщу. Для этого мне нужен не только лук. Мне нужно ведать.

Марена молча смотрела то на нож, то в лицо юноши. Наконец, её губы тронула едва заметная черта, не то усмешка, не то гримаса. — Говоришь складно. Почти как жрец на капище. Ладно. За труд да за упрямство твоё — ночлег и хлеб. А утро вечером мудренее. Посмотрим, из чего ты слеплен. Она повернулась к печи, и будто из воздуха в её руках появилась краюха тёплого хлеба да две деревянные миски с дымящимися щами. — Ешь. А после — спать. На печи место есть. Завтра обсудим твою… работу.

Они ели молча. Пересвет благодарил не только за еду, но и за тишину, в которой не было ни жалости, ни пустых слов. Закончив, он забрался на тёплую лежанку. Сон накрыл его, как тёплое одеяло.

Глава 2. Между Явью и Навью

Утро наступило внезапно, словно чья-то незримая рука сорвала серое покрывало ночи. Ещё до того, как первые лучи Ярилы стали золотить макушки сосен, под самым окном прокричал петух, неживой, из лыка да глины слепленный, но голос его был звонок и настоятелен. Это был знак, что сну конец. Пересвет, наученный с детства вставать с первой зорькой, сорвался с лежанки, но ведуньи в избе уже не было. Лишь призрачное тепло на её месте у очага да лёгкий дух полыни в воздухе говорили, что она ушла совсем недавно.

Он облачился в посконную рубаху и портки, подошёл к медному рукомойнику. Льдистая вода из лесного ключа обожгла лицо и шею, смывая остатки тяжёлых снов, в которых ещё мелькали отблески пожара и чужие крики. Он крякнул от внезапного холода, и тело само собой распрямилось, наполняясь бодростью.

Вышел во двор. Лес вокруг только-только начинал шевелиться в предрассветной сизой мгле. Птицы, побуждаемые невидимым дирижёром, заводили свою живую, сложную песнь. Деревья тихо шумели, откликаясь на ласковые, но уже студёные прикосновения Стрибога, повелителя ветров. Пересвет вдохнул полной грудью воздух, пахнущий хвоей, прелой листвой и обещанием нового дня. Размяв затёкшие за ночь мышцы, он пустился бежать. Неспешно оббежал невидимую границу владений Марены, не забором отгороженных, а будто отмеченных тишиной и особым, настороженным вниманием чащи. Вернувшись к избе, нашёл подходящее могучее дерево, кора которого была прочна и шершава. Начал «ставить кулак», как учил отец: не бить что есть мочи, а вкладывать в удар вес всего тела, чувствуя, как сила идёт от пяток, крутится в пояснице и выплёскивается через костяшки. Раз за разом, монотонно, пока кожа не загрубела, а дыхание не стало ровным и глубинным. Потом отмерил шагами расстояние, нацарапал на другой сосне метку и начал метать нож, отточенный до бритвенной остроты. Потом — стрелы из самодельного лука. Пока не каждая вонзалась в самую сердцевину нарисованного сучка. Только закончив, обернулся и увидел: из печной трубы уже вился ровный, жирный дымок. Марена вернулась и, видя его занятым, не стала отвлекать.

Войдя в избу, он склонил голову в почтительном поклоне: — Доброго утра, хозяйка. — Доброго, коли оно доброе, — отозвалась Марена, не отрываясь от глиняного котла, где что-то густое и тихо булькало. — Кровь разогнал? Жилы прочистил? — Так точно, — кивнул Пересвет. — Ну, тогда садись-ка. Негоже работнику на пустое брюхо трудиться.

Он послушно занял место за столом. Вскоре перед ним появилась миска с дымящейся пшённой кашей, сдобренной маслом, и краюха ещё тёплого, душистого хлеба. Сама ведунья присела напротив. Завтрак проходил в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев в печи да звоном деревянной ложки о глиняный край. Только опустошив миски, они заговорили. — В своём желании учиться всё ещё твёрд? — спросила Марена, пристально глядя на него поверх чашки с травяным настоем. — Твёрже камня, ведунья. Долг это мой, по крови завещанный. Иначе бы и тропы сюда не отыскал. — Зрячий ты, соколик, что и говорить… Ладно. Шанс дам. Но его сперва заслужить надобно. Видишь ли, умение с духами говорить да Навь видеть — штука тонкая. Руки должны твёрды быть, чтоб не дрогнуть в ответственный миг, а воля закалена, как сталь в печи. Потому начинать будем с малого. Нарубишь дров, скот покормишь да поле вспашешь. Осень на носу, земле влагу впитать надо, прежде чем снега лягут.

Пересвет молча кивнул. Наставление было ясно. Взяв топор и колун, отправился в лес. Шёл не наугад, а прислушиваясь к памяти отца: «Живое дерево — душа леса. Бери лишь то, что само на землю легло, что ветру да времени покорилось. Леший не терпит лихой рубки». Отыскал несколько старых, поваленных бурей сосен, уже сероватых от времени. Работа закипела. Сперва срубил удобные чурки, затем расколол их тяжелым колуном на поленья. Ровные, ароматные, пахнущие смолой плахи складывал в поленницу. Оказалось, что позади избы стоит небольшой, почти пустой сарай, где лежали дрова, но на зиму, ясное дело, не хватит. Начал носить. Носил час, другой, а сарай, будто ненасытный зверь, всё не заполнялся. Понял тогда Пересвет, что труд этот — не просто работа, а часть испытания, мера его терпения. Оставил дрова и отправился к хозяйскому двору.

Немного поодаль от избы, на заросшей сочной травой поляне, паслись пять пегих коров да один молодой бычок. Рядом — крепкий хлев и курятник, откуда доносилось мирное квохтанье. Пересвет натаскал из колодца воды, насыпал в корытца зерно курам. С коровами же пришлось сложнее: их нужно было подоить. Дело это было для него новое, женское. Мать с ними управлялась, а он с отцом по мужской части ходил. Но отступать не привык. Подвинул низкую скамью, поставил подойник, уговорил первую бурёнку ласковым словом. Первые струи били мимо, но постепенно руки сами вспомнили ритм, которому когда-то научила его Любава. Пока управился со всеми, солнце уже перевалило за полдень. Выпив кружку парного, сладкого молока, он направился к полю.

А поле открылось ему длинное, бескрайнее, упирающееся в самую кромку леса. «Не перепахать», — мелькнула мысль. Но вслед за ней другая: «Надо — значит, сделаю». Плуг, тяжёлый, окованный железом, едва сдвинулся с места. Мускулы на плечах и спине налились свинцом. Шаг за шагом, борозда за бороздой, под молчаливым взглядом воронья на опушке. Когда багровый диск солнца коснулся верхушек деревьев, последняя борозда была проведена. Спина горела, ладони стёрты в кровь, но внутри было странное, горькое удовлетворение.

Вернувшись в избу, он встретил спокойный взгляд Марены. — Ну как, не передумал? — спросила она ровным голосом, но в уголках её глаз читался немой вопрос. — Нет, — твёрдо ответил Пересвет, и голос его не дрогнул. — Хочу учиться. — Что ж, — кивнула ведунья. — Значит, завтра знаешь, чем заняться.

Парень молча принял свою миску с ужином — густой похлёбкой с мясом и кореньями — и, доев, без сил взобрался на печь. Сон накрыл его сразу же, прежде чем он успел о чём-либо подумать.

Так началась его новая жизнь. Чёткая, суровая, подчинённая круговороту труда. Подъём затемно, пробежка, «постановка кулака» на старом дубе. Потом лес — поиск сухостоя, валка, колка. Бесконечное ношение дров в ненасытный сарай. Затем скотина: вода, корм, дойка. И поле — весной пахота и сев, летом прополка, осенью жатва и молотьба. Зимой — чистка снега, починка утвари, заготовка льда и работа в тёплом хлеву. И снова лес, потому что топить печь нужно было и в стужу.

Пересвет был крепок от природы, привычен к крестьянскому труду. Но дома отец с матерью, жалея дитя, берегли его, не нагружали сверх меры. Здесь же Марена сразу выставила ту самую «меру» — предельную. Предел физических сил, предел терпенья, предел воли. Это и было первой наукой: познать свой предел, принять его, а затем — шаг за шагом отодвигать. Юноша не роптал. В труде он находил забытое лекарство: усталость тела заглушала боль в душе. А ещё он помнил отцовские уроки: не просто рубить и пахать, а делать это в ладу с миром. Лешему перед рубкой оставлял на пне краюху с солью. Полевому, выходя на пашню, кланялся, прося разрешения потревожить землю-кормилицу. Воду из колодца, прежде чем зачерпнуть, благодарил. Это был немой диалог, который он вёл с невидимыми хозяевами места, и они, казалось, начали его принимать.

Осень сменилась долгой, снежной зимой. Зима — звонкой, полноводной весной. Весна — жарким, трудолюбивым летом. Лето — вновь щедрой, дымной осенью. Год за годом. Плуг, некогда казавшийся неподъемным, стал послушен в его руках. Сарай для дров наконец заполнился до потолка, и пришлось строить новый. Тело его, и раньше крепкое, теперь было высечено из того же материала, что и вековые дубы: широкие плечи, жилистые руки, в которых угадывалась не грубая сила, а сконцентрированная мощь. Он вымахал под два с половиной аршина, и в его движениях появилась медлительная, хищная грация. Стрела, пущенная его рукой, не знала промаха. Нож вонзался точно в цель с сухим, коротким звуком. Он мог, уперевшись плечом, сдвинуть с места застрявшую в грязи телегу или одним точным ударом тяжёлого колуна расколоть упрямый сук. Сила его стала не буйной, молодецкой, а тихой, глубинной, как течение подземной реки.

И когда семнадцатая весна его жизни окрасила лес в нежно-зелёные тона, он подошёл к Марене. Дело было после полудня, когда основные работы уже завершены. Он стал перед ней, уже не отрок, но ещё не вполне муж, и спросил низким, оформившимся за годы голосом, в котором гудела сама земля: — Хозяйка Марена. Когда же начнётся учение? Долго жду. Всё исполняю, что ни прикажешь. Но душа просит иного знания. Она отложила в сторону пучок сушёного зверобоя и подняла на него глаза. Взгляд был пронзительным, видящим насквозь. — А чай травяной, что я велела к вечеру приготовить, уже готов? — спросила она, не отвечая на вопрос. — Готов, — без тени сомнения ответил Пересвет. — Всё, как ты наказывала: зверобой, душица, лист малины да щепотка чаги. Настаивается у печи. — Ну, коль так… — Марена откинулась на спинку стула, и в уголках её губ заплясали знакомые ему искорки ехидства. — Завтра на рассвете. В лес пойдём. Там и начнём. Возьми с собой в дорогу хлеба да молока. Сердце Пересвета ёкнуло и забилось с новой силой. Он склонился в низком поклоне: — Благодарю тебя, ведунья! Век не забуду! — Вот и славно, — она уже снова была вся в своих травах. — Только век-то тот будет долгим… если сдюжишь.

Остаток дня прошёл в лихорадочной, но строго упорядоченной деятельности. Он закончил все дела, погладил грубую холку своей любимой, самой спокойной коровушки Зорьки и выпросил у неё свежего молока на завтра. Замесил тесто, поставил хлеб в печь. Вечером, укладываясь на свою лежанку, он не мог сомкнуть глаз. Предвкушение, острое и сладкое, колотилось под рёбрами, растягивало губы в непрошеной улыбке. Из темноты донёсся недовольный вздох Марены, короткий, резкий, как щелчок. И словно по волшебству, тело расслабилось, стало невесомым, и Пересвет погрузился в глубокий, беспробудный сон.

Его разбудили до первых петухов, в ту самую предрассветную мглу, когда мир висит в неопределённости между ночью и днём. — Вставай, юный волхв. Пора, — голос Марены звучал негромко, но с непривычной торжественностью. — Иду, — отозвался Пересвет, и сон разлетелся, как паутина. Он пропустил привычную пробежку и упражнения, лишь умылся ледяной водой. Марена, уже одетая в тёплый плащ, ждала его у порога. Они тронулись в путь.

Дорога, которую они избрали, не была похожа ни на одну из тех, по которым ходил Пересвет за эти годы. Она вилась тайными, забытыми тропами, то ныряя в овраги, то взбегая на каменистые гребни. Лес вокруг менялся. Сперва он был знакомым, дружелюбно-суровым. Потом деревья становились старше, их ветви сплетались в причудливые арки. Воздух густел, наполняясь запахами влажного мха, гниющих стволов и чего-то древнего, нетленного. Юноша лишь сейчас, следуя за неспешной, но неутомимой ведуньей, начал догадываться. Жилище Марены стояло не просто в глухом лесу. Оно стояло на перекрёстке. На тонком, невидимом глазу месте, где ткань Яви, мира явленного, истончалась, касаясь иной реальности — Нави, мира духов, предков и тёмных сущностей. Она, давным-давно отвернувшись от мира людей, добровольно стала стражем этого рубежа и проводником для тех немногих, кто был в силах по нему пройти. Его отец, Святослав, приходил сюда за знанием при жизни. И, должно быть, приходил после — уже как Чур, дух-предок, находя путь туда, где любой смертный заблудился бы навеки. А сам Пересвет… Он смог. Не силой, не хитростью, а той самой чистотой намерения и нерастраченной правдой сердца, что и есть единственный ключ к таким вратам. Прожитые здесь годы, этот каторжный, очищающий труд, жизнь в ладу с духами — всё это и было первой, главной частью учения. Испытанием на прочность души. И только сейчас, на этой странной тропе, это знание начало прорастать в нём тихим, ясным осознанием.

Наконец, они остановились. Тишина. Не та, благодушная тишина спящего леса, а густая, глухая, давящая. Тишина забвения и смерти. Лес здесь был мёртв. Деревья стояли голые, искривлённые, как скелеты великанов, простирающие к серому небу чёрные, безлиственные когти. Кора с них слезала лохмотьями, обнажая трухлявую, больную древесину. Воздух был тяжёл и сладковато-гнилостен. Впереди, в ложбине, лежало озеро — или то, что от него осталось. Некогда чистое зеркало вод теперь превратилось в жалкое болотце, затянутое зелёной плёнкой кувшинок и чахлым тростником. Над ним стлался низкий, неподвижный, молочно-белый туман. Солнечный свет, казалось, обтекал это место стороной, не смея коснуться скверны, что пропитала здесь каждую пядь земли. Это была рана на теле мира, гниющая щель между мирами, куда просочилась самая тёмная, заброшенная часть Нави.

Марена обернулась к нему. Её лицо было серьёзно и печально. — Побудь здесь, — сказала она тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в его сознании. — Услышь их. Духов этого места. Они в страдании. Помоги им обрести покой. И тогда… тогда они помогут тебе. Откроют тебе первое зрение. Она посмотрела ему прямо в глаза — в его серые, как пепел после жертвенного костра, глаза. Глаза волхва. Такие же, как некогда были у отца его, Святослава, — родового хранителя, что держал в ладу землю и духов. Таков был долг. Долг крови. И вдруг её строгие, всегда поджатые губы дрогнули и растянулись в улыбке. Не ехидной, не насмешливой, а светлой, почти невесомой, полной странной надежды и веры. Пересвет, никогда не видевший на её лице ничего подобного, замер от изумления. А она в это время достала из складок плаща маленький, белоснежный, вышитый обережными знаками платочек. Легонько махнула им в воздухе, будто прощаясь или благословляя путь. И растворилась. Не ушла, не скрылась за деревьями — а именно растворилась, будто соткана была из того же тумана, что висел над болотом. Лишь лёгкое движение воздуха да медленно опускающийся на пожухлую траву белый платок говорили о том, что она была здесь мгновение назад.

Пересвет остался один. Один посреди мёртвого леса, лицом к лицу с тишиной, что была громче любого крика. Первое испытание подошло к концу. Второе — только начиналось.

Глава 3. Сердце скверны

Пересвет замер на месте, вглядываясь в пустоту, где только что стояла Марена. Он ожидал испытаний, суровых, требующих силы и отваги, которые проверят его тело и дух. Но этой... тишины, этого абсолютного одиночества посреди вымершего леса он не ждал. Ведунья растворилась, словно её и не было, оставив лишь платок в его ладони. Ткань была холодна, как утренняя роса в первые осенние заморозки, будто её соткали не из льна, а из самого тумана. Но узоры... Узоры на нём были славные, древние. В центре — Коловрат, солнцеворот, символ хода светила и вечного движения жизни. Обрамляли его Перуновы щиты — громовые знаки, оберегающие от любой навьей хвори. А по краям — Звезда Сварога, кованная в небесной кузнице, знак миропорядка и защиты самого Рода. Каждый символ нёс в себе не просто украшение, а силу — щит против порчи и якорь для души, чтобы та, вглядываясь в пучину Нави, не забыла дорогу назад, в Явь, и своё место в мире.

Стоял Пересвет, ошеломлённый, будто его окунули в ледяную воду ключа. И впервые за все годы здесь, у границы миров, его охватило сомнение: как у старой ведуньи хватило ума бросить его одного в таком гиблом месте? Начинать-то надо с малого, а не с прогулки по смрадному погосту мёртвых деревьев! Но пути назад не было. Повернуть вспять — значит предать не только Марену, но и самого себя, и данную матери клятву. «Раз наказала — значит, справлюсь», — прошептал он, сжимая платок. Но следом накатила вторая волна недоумения, холодная и липкая: а с чего, собственно, начинать? Как «помочь духам»? Он умел рубить дрова и вспахивать поле, договариваться с Лешим о валежнике и благодарить Водяного за воду. Но как исцелить целый лес, поражённый недугом?

Пришлось сесть на пень, закрыть глаза и просто слушать. Сперва — только гнетущую тишину и стук собственного сердца. Потом, когда дыхание успокоилось, а внутренний шум стих, лес начал потихоньку открываться. Не тот, что видели глаза, мёртвый и чёрный, а другой. Стрибожий ветерок, лёгкий и упрямый, пронёсся меж стволов, задевая сухие ветви, и они запели тоненько, словно расстроенные гусли. Где-то в глубине, у самого болота, одиноко и печально крякнула лягушка. А под ладонью, лежащей на, казалось бы, безжизненном пне, он вдруг почувствовал слабое, едва уловимое биение — медленный, тяжёлый пульс, бивший из самой сердцевины земли. Лес был не мёртв. Он был тяжело болен, закован в немые оковы скверны.

Решимость вернулась, кристально чистая. Встал, подошёл к одному из самых древних, могучих деревьев, кора которого напоминала каменную броню. Поклонился ему не как растению, а как старшему, равному. Присел на корточки, положил ладонь на шершавый ствол и заговорил шёпотом, вкладывая в слова всю искренность: — Слушаю, дедушка-лес. Чем тебе помочь, коли Хозяин твой, Леший, сокрылся? Готов я и силу приложить, и слово нужное найти, коли подскажешь, с какой стороны скверну подкопали.

И будто в ответ на его просьбу прозвучал не голос, произошло изменение самого пространства за его спиной. Обернувшись, Пересвет увидел: меж корней исполина, где раньше была лишь чаща, теперь вилась узенькая, едва заметная тропка, поросшая бледным мхом. Она вела в самую гущу, туда, куда солнечный свет, казалось, не заглядывал вовек. Это был знак. Доверие, полученное годами честного труда. Он встал, крепче зажал в кулаке платок Марены и ступил на тропу.

Шёл он долго, с величайшей осторожностью, прислушиваясь к каждому шороху, прощупывая землю перед собой, наученный горьким опытом болотных испытаний. Лес вокруг менялся. Чем дальше, тем меньше становилось поражённых, почерневших деревьев. Но и живой чащи это не прибавляло. Вместо неё вырастала стена из переплетённых колючих кустов, бурелома и цепких лиан, словно сама природа воздвигала здесь последний рубеж, пытаясь сдержать распространение заразы. И тропа вела сквозь этот зелёный лабиринт, будто невидимая рука раздвигала преграды перед ним.

Наконец, тропинка вывела его на небольшую, скрытую со всех сторон поляну. И здесь, в самом её сердце, сидел на огромном, замшелом пне старик. Не нищий странник, а существо, словно выросшее из самого леса. Густые, седые, как первый иней, брови нависали над глазами. Волосы и борода, белее зимнего снега, спадали тяжёлыми волнами до самого пояса, переплетаясь с живыми побегами плюща. А глаза... Глаза были ярко-зелёные, как молодая трава после дождя, и в них светился спокойный, глубокий, нечеловеческий разум. Рядом, на камнях, тлел маленький, почти бездымный костёр, от которого пахло не дымом, а хвоей и прелой землёй.

— Доброго дня тебе, дедушка, — склонил голову Пересвет, чувствуя, что кланяется не человеку. — И тебе здравствовать, внучок, — голос старика был похож на шелест листвы и шум дальнего ручья. — Проходи, греться садись. Гостем будешь.

Пересвет присел на соседний камень, протянув к крошечному пламени озябшие руки. Тепло от костра было странным, оно согревало не тело, а что-то внутри, прогоняя озноб тоски. — Куда путь держишь, один-одинёшенек в таких местах? — спросил старик, не глядя на него, а будто всматриваясь в само пламя. — Беда привела, — честно ответил Пересвет. — Скверна чёрная на земли наши ложится, а следом — хазарская сабля. Я один уцелел. Пришёл к ведунье Марене в науку. Годы у её порога трудился. А ныне она меня в сей лес привела да наказала: духам помочь, их расположение заслужить. А как — не сказала. — Мудрая она, твоя наставница, — кивнул старик, поглаживая бороду. — Расположение не подарками покупается, а делом. А ты и вправду помочь хочешь? Или только силу для мести себе добыть? Вопрос прозвучал тихо, но в нём был вес целой горы. Пересвет не стал лгать. — Хочу, чтобы лес жил. Чтобы духи, что его хранят, не изошли от этой гнили. А там... да, стану сильнее. Чтобы и месть была не слепой яростью, а правым делом — очищением. — Чисто говоришь, — в зелёных глазах старика мелькнуло что-то вроде одобрения. — Коли так, слушай. Чтобы увидеть корень хвори, нужно зрение особенное. То, что за пеленой Яви скрыто, узреть. Есть для того цветок-папоротник. Не простой, который в Купальскую ночь ищут, а древний, что у самых истоков Нави растёт. Съесть нужно его улитку — самый верхний, к свету тянущийся завиток. Тогда откроется тебе видение на время, и узришь ты, что гложет сие место. — Благодарствую за совет, дедушка. А где искать его? — Там, где скверна гуще всего, — старик махнул рукой в сторону, откуда тянуло холодом и тлением. — У самого сердца зла, в глубине топи. Иди прямо, не сворачивай, ни на огоньки болотные, ни на голоса не отвлекайся . Почву палкой испытывай. Увидишь свечение зелёное, холодное — оно от него. Помни: срывать весь цветок не смей. Только улитку срежь острым ножом, да со славой к богам в сердце проглоти. Тогда и узришь. — Понял. Спасибо тебе, — Пересвет поднялся, чувствуя, как грудь наполоняет решимость. — Ступай. И помни: в таких местах ноги несут того, кто в душе твёрд и чист. Иному же путь сюда навек заказан.

Тропа, теперь уже без помощи старика, вновь открылась перед ним и повела напрямик, к тому самому болоту, от которого веяло ледяным, мертвящим дыханием. Пересвет нашёл крепкую, прямую ветку и, как опытный болотник, начал прощупывать путь. Шаг — удар палкой. Ещё шаг. Топь чавкала под ногами, пытаясь засосать. А ещё чудилось разное: то детский плач доносился из тумана, то рычание зверя прямо за спиной. Вода у края тропинки пузырилась, принимая очертания лиц. Но он шёл, повторяя про себя завет старика и сжимая в левой руке платок Марены, а в правой — отцовский нож. Он шёл, потому что отступать было некуда.

И в самой глубине, где вода была чёрной, как смоль, а воздух густым от смрада, он увидел его. Свечение. Не тёплое, не живое, а призрачное, зеленовато-холодное, будто светился гнилой пень. Подойдя ближе, он увидел цветок. Он и был похож на папоротник, но листья его были будто выкованы из бледного самоцвета, а из самой сердцевины струился этот свет. Сердце Пересвета заколотилось. Он достал нож, шепнул: «Во славу Праотцев, для очищения земли», — и аккуратно срезал тот самый верхний, ещё не развернувшийся завиток-улитку. Положил на язык. На вкус он был как ледяная вода и горькая полынь одновременно.

В тот же миг мир перевернулся. Зрение его не изменилось — оно добавилось. Он по-прежнему видел чёрное болото и мёртвые деревья. Но сквозь эту картину проступила другая. Он увидел энергию, дух места. Лес был опутан чёрными, липкими, шевелящимися нитями, как паутиной. Они сочились из гниющих деревьев и стягивались в единый клубок в центре бывшего озера. По ветвям, словно зловещие плоды, сидели вороны — но не птицы, а сгустки той же чёрной материи с глазами-щелями, из которых сочилась тьма. И в самом центре, в тёмной пучине, лежало нечто огромное, пульсирующее злобой и болью. Источник.

Теперь сомнений не было. Он двинулся прямо к эпицентру, сквозь паутину скверны, которая будто отстранялась от жгучего света платка в его руке. Вороны подняли немой, визгливый крик и начали кружить над ним, но боялись снизиться. Ноги вошли в ледяную, тягучую воду бывшего озера. И тут болотник — дух топи — отпустил его. Дальше шагать стало легче, но давление злобы, исходящей из центра, росло с каждым шагом.

И он увидел. На дне мелководной, заросшей тиной чаши лежал Медведь. Тот самый, что отца Святослава не пожалел. Не призрак, а его физическое, изувеченное тело, которое так и не смогли до конца уничтожить. Глазница, куда попала отцовская стрела, была чёрной воронкой, из которой сочилась та самая чёрная паутина, опутывающая лес. Зверь был жив. Скорбно, мучительно жив, и его страдание, отравленное чужой злой волей, и было тем ядом, что убивал всё вокруг.

Понял Пересвет всё. Это не просто зверь-оборотень. Это живой якорь, рана, через которую тянет свою силу враг. Хазарские прихвостни не просто убили его отца — они использовали эту смерть, чтобы привязать к месту духа-разрушителя, который медленно высасывал жизнь из земли духов-хранителей, готовя её к захвату.

Жалости к твари не было. Была холодная, ясная ярость. Он достал отцовский нож. Не для колдовства, а для дела. Провёл лезвием по ладони, и тёплая, живая кровь, кровь волхва-хранителя, заструилась по железу. Ею на лезвии он начертал грубый, но мощный знак — символ своего Чура, духа-предка. И поднял нож к свинцовому небу, взывая не к богам вообще, а к тому, чья стихия — ярость и очищение.

— Перун-батюшка! Сварожич! Громовержец! — голос его гремел, заглушая шелест скверны. — Внемли сыну земли твоей! Дай силу руке моей да остроту железу этому! Не для славы, а для очищения! Чтобы прах скверны сей развеял твой ветер, а огонь твой испепелил корень её! Чтобы духи леса вздохнули свободно, а земля вновь стала цельной!

И в момент этого крика, в момент абсолютного единства цели, он почувствовал за своей спиной незримое, но плотное, как дубовый ствол, присутствие. Отец. Чур рода. Не призрак, а сама память и воля предков, вставшая за его плечом.

Не раздумывая, Пересвет шагнул вперёд, сквозь ледяную воду, и с криком, в котором слились вся его боль, вся ярость и вся надежда, вонзил окровавленный нож прямо в то место, где должно было биться сердце чудовища. И провернул.

Раздался не рёв, а какой-то вселенский, душераздирающий визг, будто рванули саму ткань Нави. Медведь вздыбился, и из раны, из пасти, из глазницы хлынул поток густой, чёрной, зловонной скверны — не дым, а словно жидкая тьма. Она ударила в небо, пытаясь затмить его. И в тот же миг, будто в ответ на зов Пересвета, с небес, с ясной вышины, куда не доставала чёрная пелена, ударила молния. Не слепая сила природы, а стрела Перуна — ослепительно-белая, прямая, небесная ковка. Она пронзила черноту, испепелила изливающуюся скверну и ударила в тело медведя, добивая, очищая, завершая.

Грохот оглушил. Ослепительная вспышка на миг обратила ночь в день. А потом... наступила тишина. Не мёртвая, а светлая. Чёрные нити испарились. Вороны растаяли в воздухе. Давление спало. И сквозь разорванные тучи на измождённое лицо Пересвета, на мёртвую гладь воды упал первый за долгие годы луч настоящего, тёплого солнца Ярилы. Где-то вдали, на ещё здоровых опушках, защебетали, сорвавшись с места, испуганные, но живые птицы.

А прямо перед ним вода забурлила. Из глубин, из-под того места, где только что лежало проклятое тело, показалась голова. Не страшная, а странная: лицо старца, обросшее тиной, с длинными, влажными волосами и огромными, круглыми, без век, глазами — как у рыбы. Водяной. Тот самый, хозяин этого озера, что был скован и отравлен годами. — О-до-ле-ли... — прохрипело существо, и в его голосе был не крик, а плач, сдавленный столетиями муки. — Про-кля-ти-ну... одолели...

Силы, державшие Пересвета на ногах, — адреналин, ярость, воля — разом покинули его. Ноги подкосились. Тёмная вода приняла его в холодные объятия. Последнее, что он ощутил, прежде чем тьма окутала сознание, — это касание скользких, цепких рук, подхватывающих его, и далёкий, словно сквозь толщу воды, голос Водяного: «Не дам утонуть, освободителю... Не дам...»

Глава 4. Возвращение

Очнулся он внезапно, будто из глубины тёмного колодца вынырнул. Кругом стояла непроглядная темень, хоть глаз выколи. Голова раскалывалась на части, пульсируя тяжёлой, горячей болью, а всё тело было слабым и ватным, словно его кто-то выжал, как тряпку, а потом придавил мешком с мукой. С трудом приподнявшись на локте, он увидел в квадрате окна лунный свет — жидкий, серебристый, пробивавшийся сквозь частокол ветвей. Так он и понял: лежит в избе. Под боком тёплая, недавно топленная печь, от неё веяло сухим жаром. «Как я здесь?» — пронеслось в тяжёлой голове. Воспоминания были обрывочны, как клочья чужого сна: чёрная вода, руки Водяного, всепоглощающая тьма. Не в силах противостоять слабости, он снова рухнул на постель и погрузился в глубокий, беспамятный сон.

Проснулся уже на рассвете, с первыми петухами. Светало. И теперь он смог разглядеть жилище. Изба была обычная, неказистая, но крепко срубленная. Посредине — грубый, угловатый стол, будто выросший из пола. Беленая печь. На полках — берестяные коробки и глиняная посуда. И ни души. Тишина была абсолютной, даже огонь в печи потух, оставив лишь тепло в камнях. Пересвет с трудом поднялся, чувствуя, как в жилах вместо крови течёт свинец. Оделся и вышел во двор.

Двор оказался крошечной поляной, стиснутой со всех сторон стеной древнего, непроходимого леса. Чаща стояла плотная, молчаливая, и лишь одна-единственная, узенькая тропинка вилась меж корней, теряясь в зеленоватом полумраке. Выбора не было. Сделав первый шаг, он почувствовал, как земля под ногами будто приветственно подалась, приняв его вес. Лес его узнал.

Тропа привела его к озеру. Но не к тому, болотному и мёртвому, а к другому. Вода в нём была такой прозрачной, что казалось, её нет вовсе. Видно было каждый камешек на дне, каждую струйку песка, каждую проплывающую серебристую рыбку. Водяные травы колыхались в такт невидимому течению. По берегам, в ветвях плакучих ив, птицы устраивали перекличку, и первые лучи солнца, пробиваясь сквозь листву, грели кожу ласковым, почти материнским теплом.

На лице Пересвета сама собой расплылась улыбка, первая за долгое время, идущая от самой души. Скинув потрёпанную одежду, он вошёл в воду. Она оказалась тёплой, как парное молоко, обволакивающей и смывающей остатки ночного озноба и тяжёлой слабости. Он погрузился с головой, и мир на миг стал тихим и совершенным.

— А вот и спаситель наш пожаловал! — раздался прямо у него над ухом хрипловатый, булькающий возглас.

Пересвет вздрогнул так, что подпрыгнул и шлёпнулся в воду. Из глубин, прямо перед ним, поднималась странная фигура. И в ту же секунду он узнал её: тинистые, спутанные волосы, лицо, поросшее водорослями вместо бороды, и огромные, круглые, без век, влажные глаза, смотревшие на него с нескрываемым любопытством. Водяной.

— Я, я самый! — произнесло существо, и его рот растянулся в нечто, напоминающее довольную ухмылку. — Не бойся, касатик, я с миром! Вынырнул не дразнить, а слово держать. Обещал: не дам утонуть спасителю.

— Как… Я… Откуда я тут? — наконец выдавил из себя Пересвет, отплёвываясь от воды.

— Моими тропами принёс, — просто сказал Водяной, делая плавный круг вокруг него. — Тяжёл ты был, как камень, да дух твой горел ярко. Лесное логово — не для выздоровления. А здесь… вода живая. Лечит. Очнулся — и слава Роду. Теперь я в долгу не остался.

Сердце Пересвета наполнилось тихим, светлым теплом. — Это… хорошо, — сказал он искренне. — Я рад вас видеть… живым. — Пустяки, — раздался с берега голос, сухой, как шелест опавшей листвы, и древний, как шум ветра в вершинах сосен. — Долг платежом красен. Твоя правда освободила воду. Моя — привела к берегу.

Пересвет обернулся. На берегу, в тени старой ольхи, стоял тот самый старик из леса. Но теперь его истинная суть была явной. Ногти на длинных пальцах походили на слоистую кору, седая борода переплеталась с живым плющом, а сами ноги, уходящие в землю, казались слепленными из древесных корней и покрытого мхом камня. Леший. Не дед-советчик, а сам Дух Леса, Хозяин. От него пахло хвоей, прелой землёй и тишиной, длящейся веками.

— Доброго утра, Хозяин, — почтительно склонил голову Пересвет, выходя из воды и натягивая рубаху. — Доброе, коли ты его добром помнишь, — отозвался Леший, и в его зелёных, как мох на северной стороне дерева, глазах мелькнула искорка. — Вижу, зрение новое не подвело. Узнал? — Тогда догадывался. Теперь… вижу. И не только глазами.

И это была правда. Глядя на духов, он видел не только их форму. Он чувствовал пульс места: тихую, могущественную силу, исходящую от Лешего, как от древнего дуба, и более подвижную, прохладную суть Водяного, подобную течению подземного ключа. Он слышал не только их слова, но и тихий, многоголосый шёпот леса вокруг: разговор деревьев, трав, камней. Это новое чувство было ошеломляющим и прекрасным.

— Сила в тебе говорит, — кивнул Леший, будто угадав его мысли. — Та, что обретена кровью и правдой. Ныне ты не просто человек. Ты — волхв. Столб, на котором сходятся миры: Явь людская и мир духов земных. Оттого и почёт тебе, и тяжесть ноши. Зрение твоё теперь — навсегда. Видеть будешь сокрытое: болезнь дерева по ауре его, ложь на языке человечьем по дрожи в голосе, след скверны — по червоточине в сиянии мира. Но слушай слово моё! — голос Лешего вдруг стал твёрдым, как железное дерево. — Не вздумай силу сию на кривду обратить! Не для лихой корысти дана она. Смотришь в Навь — Навь смотрит в тебя. А Чур твой, отец, теперь у самого плеча стоит. Голос его слышишь?

Пересвет прислушался. Не к звукам леса, а к чему-то внутри. И да — в глубине души, под шумом нового восприятия, была тихая, неколебимая точка спокойствия. Знакомое чувство. Твёрдая ладонь на плече, которой не было. Отец. Чур рода. — Чую, — выдохнул он. — Держись за это. В нём — твой якорь. А теперь — к делу. Исполнил ты наказ Марены? — Надеюсь… — начал Пересвет, но Леший перебил.

— Не надеждой, а делом. Скверну вырвал с корнем. Лес вздохнёт свободно. Ручей, что от озера бежал, снова запоёт. Мы — в долгу. Гостем желанным в чащах моих будешь всегда. А коли нужда прижмёт, зови. Но не криком. — Хозяин Леса протянул ему тёмную, смолистую шишку древнего кедра. — Шепни в неё. Услышим, даже если между нами будет река огненная или стена злой воли. Но… не части. Шум суетный мы не любим.

Пересвет принял дар, чувствуя под пальцами её шершавую, живую теплоту. — Благодарю. А Марена? Мне бы поблагодарить… — Не нужно, — Леший махнул рукой, и в жесте этом было что-то от взмаха ветви. — Ведунья всё видит. Рада она. Иначе давно бы явилась. Твой путь теперь — не в глубь леса, а к стенам людским. Слух бежит быстрее зверя: князь Святослав точит меч на хазар. Тебе туда дорога. Иди строго на север. Ищи дорогу туда, где сосны поют о железе, а вода в реке помнит стук копыт.

Поклонившись духам в последний раз, Пересвет ступил на тропу, что сама собой раздвинулась в чаще, указывая на север. Лес вёл его три дня и три ночи, оберегая и укорачивая путь. И всё это время он привыкал к новому миру. Краски стали ярче, звуки — объёмнее. Он различал следы на земле не только по форме, но и по слабому, цветному отпечатку, который оставляло существо: тёплый золотистый след зайца, холодный сизоватый — лисы. Он чувствовал настроение леса: вот здесь деревья спокойны и довольны, а вот тут — тревожны, будто помнят недавнюю боль. Это было и даром, и испытанием. Чтобы не захлебнуться в потоке ощущений, он учился фокусироваться, находить внутри ту самую тихую точку — голос Чура, своего рода. Это становилось его новой опорой.

На четвёртый день лес вывел его к опушке, за которой снова начиналось болото — обычное, топкое, но лишённое прежней леденящей скверны. И тут его новый дар сработал иначе. Прежде чем услышать крик, он почувствовал вихрь чистого, безотчётного страха, ворвавшийся в спокойную ткань лесного сознания. Детский страх. И следом — острые, хищные, алые всплески голода и злобы. Волки.

Он рванул в чащу, уже зная, куда бежать. Среди деревьев он увидел девочку, прижавшуюся к берёзе, и семерых серых разбойников. Но теперь он видел больше. От волков тянулись тонкие, багровые нити намерения, сплетающиеся в узел атаки. От девочки исходило сияющее, перепуганное белое пламя жизни. Вожак, крупный, со шрамом через морду, уже собирался для прыжка. Действовать нужно было быстрее мысли.

На бегу он выхватил нож. Его рука сама знала траекторию. Клинок, вращаясь, вонзился в глаз вожака, разрывая не только плоть, но и тот самый багровый узел. Остальные звери, ошеломлённые, отпрыгнули. Пересвет снял лук, успел выпустить только одну стрелу, как волки бросились на него. Он встретил их голыми руками. Сила, взращённая в лесной тиши, бушевала в нём, но теперь он управлял ею с холодной точностью. Он не просто бил — он видел, куда направить удар, чтобы сломать напор, а не кость. Когда первый волк прыгнул, Пересвет шагнул навстречу, поймал зверя за шкуру и, используя его же инерцию, швырнул в дуб. Двое других атаковали синхронно. Короткий шаг вперёд, сгруппированный удар кулаками в грудины с выдохом «Хух!» — и оба зверя отлетели, скуля. Остальные, увидев это, отступили с протяжным воем.

Дыхание Пересвета даже не участилось. Он подбежал к девочке, вытащил нож из тела зверя и откинул его. Под ним лежала маленькая девочка, вся в слезах, но, кажется, невредимая. Он опустился на колени, и его новый дар уловил, как её белое, испуганное сияние постепенно успокаивается, тянется к его собственному, ровному и тёплому свечению. — Всё, милая, всё. Беда миновала. Не бойся, — сказал он.

Она медленно открыла глаза — огромные, цвета летнего неба после грозы, и посмотрела на него с немым изумлением. — Перунушка… ты ли? — прошептала она. Пересвет не сдержал улыбки. — Нет, я не бог. Просто проходил мимо. Видно, не зря. Болит где?

Девочка помотала головой и села. Русые волосы были заплетены в когда-то аккуратную, а теперь растрёпанную косу. Личико круглое, с ямочками на щеках. Росту в ней было от силы аршин да пядь одна, совсем махонькая. — Меня Настасьей звать, — выдохнула она. — А вас? — Пересвет. А ты что одна в таком лесу делала, Настенька? Лицо её вытянулось. — Сестрица Алёнушка на речку бельё полоскать ушла, батя наш больной уснул, а я… я побежала в лес. Хотела ягод да грибов набрать. У Алёнушки сегодня день рождения, подарок сделать хотела…

— Подарок — дело доброе, — мягко сказал Пересвет. — Но в лес одну — дело опасное, сама видела. Ладно, давай-ка я помогу грибов собрать, а ты меня потом в свою крепость проводишь. Я как раз туда путь держу. — Правда? — в её глазах зажглась надежда. — Честное слово. Только обещай, что одна больше не пойдёшь. — Обещаю! — тут же выпалила она и, заметив неподалёку свою плетёную корзинку, подскочила к ней.

Так они и пошли — девочка-стрекоза, скачущая впереди, и молчаливый великан следом. Он показывал, где искать рыжики и белые, как правильно срезать, чтобы грибница не погибла, какие ягоды сладкие, а какие горчат. Настасья ловила каждое слово, а заодно рассказывала про свою жизнь в Переславле. Крепость, мол, невелика, все друг друга знают. Дружина есть, человек сто, не больше, чтобы от хазарских набегов отбиваться. Река рядом, и рыбу ловят, и постирушки делают. А правит всем воевода Светогор, сын Владислава.

Корзинку наполнили быстро: места здесь были щедрые. Вскоре они вышли к деревянным стенам. Крепость была срублена из добротных, почерневших от времени брёвен. Частокол вокруг, стены высотой в четыре, а то и пять мужских ростов. У ворот, на грубо сколоченном помосте, стояли двое стражников. Увидев Настасью с незнакомцем, они насторожились. — Назовись, путник. Чей будешь? — потребовал старший, мужчина с проседью в бороде и цепким взглядом. — Пересвет. С Лисьей Горки. — Лисья Горка? — стражник нахмурился, переглянулся с напарником. — Матвей, вроде ту деревню хазары ещё три зимы назад смели… — Так и было, — спокойно подтвердил Пересвет. — Я один уцелел. Мал тогда был, мать в подполе укрыла. После к ведунье в леса ушёл, силы набирался. Теперь вот на людей вышел. — А Настасью как встретил? — не отступал стражник. — Я в лесу одна была! — встряла девочка. — На меня волки напали! А дяденька Пересвет их разогнал! Он добрый! Пустите его! Стражи переглянулись ещё раз. Старший махнул рукой. — Ладно, проходи. Но тебе, парень, к воеводе Светогору сходить надобно. Непременно. — Где его искать? — На учебном поле, у западной стены. Там дружина упражняется, он приглядывает. — Благодарю. Девчушку провожу и пойду.

Они прошли внутрь. Крепость оказалась больше и оживлённее, чем представлялось со стороны. Срубов стояло добрых две сотни, дымились печи, сновал народ, кричали дети, стоял плотный, уютный запах дыма, хлеба и скотины. Домик Настасьи оказался на краю поселения, небольшой, но опрятный. Из открытой двери доносились всхлипывания. — Как же ты убежала! В лес! — рыдал чей-то молодой, отчаянный голос.

Настасья юркнула внутрь, Пересвет — следом. В горнице, у кровати, на коленях стояла девушка. Лет семнадцати, не больше. Светло-русые волосы, заплетённые в тугую, толстую косу, спадали на спину. Лицо она уткнула в одеяло, и плечи её вздрагивали от плача. — Алёнушка, не плачь! Я дома! — крикнула Настасья.

Девушка подняла голову. Лицо было заплакано, но даже слёзы не могли скрыть её красоты. Кожа — белая, почти прозрачная, словно утренний лёд, глаза — ярко-зелёные, как молодые листья, с длинными, влажными ресницами. Черты — тонкие, будто выточенные, высокие скулы и упрямый подбородок. Увидев сестру, она бросилась обнимать её, а потом взгляд её упал на Пересвета.

И замер. Щёки девушки залились густым румянцем. Она медленно поднялась, опустила глаза и, смущённо неловко поклонилась. — Благодарю вас… от всего сердца … что сестрёнку уберёг… — Пустое, — мягко ответил Пересвет, и сам почувствовал, как что-то тёплое и неловкое шевельнулось у него внутри. — Я рад, что вовремя подоспел. — Подойди-ка, парень, — раздался из-за её спины тихий, но твёрдый голос.

Девушки расступились. На кровати лежал старик. Лицо его было осунувшимся, восковым, но глаза — ясные, пронзительные, того же небесного цвета, что и у младшей дочери, — глядели на Пересвета без тени немощи. Он поднял руку — крупную, узловатую, с пальцами, искривлёнными старыми ранами и работой. Пересвет пожал её и почувствовал, как в этой иссохшей ладони всё ещё живёт сокрушительная сила воина. — Меня Ильёй звать. Спасибо, что дочурку спас. Сам я, видишь, после последней стычки с хазарами победителем вышел, да только недуг меня сковал. Скверна их, нечистая… Жизнь уходит. Недолго мне. Тебя, слышал, Пересветом кличут? — Так точно. Пересвет, сын Святослава-волхва. С Лисьей Горки. — Её же, слыхал я, подчистую выжгли… — мелькнул в глазах старика осколок старой боли. — Выжгли. Я один остался. Слово матери дал: отомстить и её найти. Ушёл в леса к ведунье. Три весны учение проходил. — Стало быть, и сам волхвом стал, — задумчиво протянул Илья. — Доля твоя тяжка, но дух, вижу, крепок. Справишься, коли захочешь. А попросить я тебя хотел… — он перевёл тяжёлый взгляд на дочерей. — Коли задержишься в Переславле, присмотри за девчатами. Силы моей уже нет, а сердце рвётся, оставлять их одних боязно… Присмотрись. Подсоби, чем можешь. А коли сердце что подскажет… так и ответ дашь.

Пересвет почувствовал, как уши наливаются жаром, но кивнул твёрдо. — Сделаю, Илья. Правы вы. Только вот боюсь, вскоре судьба с войском Святослава на хазар меня понесёт. Ворочусь ли — не ведаю. — Воротишься, — без тени сомнения сказал старик. — Знаю. А вера крепчает, когда за кого-то держишься. Для того и жена нужна.

Пересвет лишь улыбнулся в ответ, смущённый и польщённый одновременно. — Пересвет, вы, наверное, голодны, — оправившись от смущения, сказала Алёнушка. Голос её звенел, как тонкий ледок. — Проходите к столу. Щи сварила, хлеб испекла.

Отказаться он не мог. Щи оказались наваристыми, с дымком, а хлеб — с хрустящей, золотистой корочкой. Алёнушка оказалась хозяйкой отменной. Пока он ел, она украдкой поглядывала на него, и всякий раз, когда их взгляды встречались, она отводила глаза, а румянец заливал её щёки снова. — Благодарю за хлеб-соль, — сказал Пересвет, вставая. — Пора мне к воеводе. — Конечно, — кивнула Алёна, провожая его к двери. И уже на пороге, будто сорвавшись, окликнула: — Пересвет! Он обернулся. — Если… если в Переславле останетесь… приходите ночевать. Место найдём. И… руки мужские нам не помешают. Крыша прохудилась совсем, сарайчик покосился…

Он улыбнулся — широко, по-настоящему. — Благодарю. Дела улажу — вернусь. С утра за хозяйство возьмусь.

Девушка кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова, и быстро захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной. Сердце её колотилось, как пойманная птица. В его ясных, спокойных глазах она утонула с первого взгляда, а во всём теле разлилось сладкое, приятное трепещущее чувство. Покойная мать говаривала: «Коль сердце застучит вперегонки, а ноги подкосятся, лови жениха, это твой человек по судьбе».

Пересвет же, шагая по крепостной улице к учебному полю, тоже не мог выбросить из головы образ Алёнушки. Красивая. Стройная. Хозяйка видная — и отца кормит, и сестру растит, и дом в порядке содержит. И взгляд у неё… прямой, честный. Да и новое зрение, что нити духовные видеть позволяло, раскрыло ему суть её. Сердце доброе да нрав строгий, душа светлая в ладу с миром и духами. С такими мыслями, тёплыми и непривычно мирными, шёл он на встречу со своей новой судьбой — к воеводе Светогору и к войне, что ждала его за стенами этого неожиданно ставшего родным Переславля.

Глава 5. Принятие в круг.

Подходя к указанному месту, Пересвет услыхал чёткий, металлический лязг и глухие удары, будто тяжёлые дрова кололи. Звук был ритмичным, яростным — бились не на жизнь, а тренировались. Он ускорил шаг, поднялся чуть вверх по склону, и перед ним открылась картина: на просторной, утоптанной поляне у западной стены шли занятия дружины.

Воинов было человек восемьдесят, не меньше. Сейчас большая часть стояла плотным кольцом, в центре которого что-то происходило, сопровождаемое одобрительными или насмешливыми выкриками. Остальные отрабатывали удары на чучелах из соломы и старых досок, рубили плахи, тянули лук. Воздух гудел от мужских голосов, пота и запаха нагретого железа.

Пересвет, не мешкая, направился к толпе. Его рост и широченные плечи сами прокладывали дорогу. «Благодаря тебе, Леший, да твоей пище», — мелькнула мысль. Он был на голову выше большинства здешних воинов, а рельефные, будто высеченные из дуба мышцы на руках и груди выделяли его среди просто крепкого люда. Войдя в первый ряд, он увидел причину столпотворения.

В кругу, на голой земле, сходились двое. Не на тренировочных палках, а на настоящих мечах, пусть и затупленных, но всё равно смертоносных железяках. И — без доспехов, в одних портах и сапогах. Торсы, покрытые шрамами старых побед и царапинами сегодняшних занятий, блестели от пота. Это была не игра. Каждый удар парировался с таким звоном, что искры могли посыпаться. Каждый выпад — быстр, точен и утяжелён яростью амбиций. Никто не хотел уступать. Грудь вздымалась, как кузнечные мехи, глаза горели огнём.

Насмотревшись и оценив уровень — крепкий, но лишённый какой-либо особой хитрой науки, — Пересвет отвёл взгляд. На небольшом деревянном помосте, сложенном из плах, стоял мужчина средних лет, каждый шрам и морщина на лице которого говорили об опыте. Борода, длинная и густая, уже тронутая сединой. Волосы, коротко остриженные, виднелись из-под простой, но добротной кольчужной сетки на голове. На широком поясе висел не просто меч, а длинный, слегка изогнутый клинок в простых ножнах — оружие работы, а не позерства. Это был тот, кто судит. Воевода. И его зоркий, соколиный взгляд был прикован не к поединку, а к Пересвету, будто он высматривал его уже давно. Юноша встретил этот взгляд и кивнул. Тот ответил тем же, и движение его головы было таким же чётким, как удар меча. Приглашение. Приказ.

Пересвет обошёл круг и поднялся на помост. — Доброго дня, воевода, — сказал он спокойно и, как делал с Мареной и духами, протянул руку не для пожатия ладони, а для хватки за предплечье — воинского приветствия. Воевода пристально, будто сканируя, посмотрел ему в глаза. Взгляд был тяжёлым, испытующим. Затем его рука, жилистая и твёрдая, как корень, сомкнулась на предплечье Пересвета в крепкой хватке. Не дружеской, а оценивающей. Пробующей плотность мышц, твёрдость кости. — Доброго, парень. Я Светогор, воевода здешний. А тебя как звать-то? — Пересвет. — Откуда ж тебя в наши края занесло? Не местный ты. И вид… особый, — Светогор не отпускал его руку, изучая лицо. — С Лисьей Горки я, воевода. Глаза Светогора чуть расширились, в них мелькнули узнавание и тень старой скорби. Пересвет поспешил добавить: — Да, той самой. Хазары смели. Мал я был. Мать в подполье укрыла. А когда дым рассеялся… ушёл в леса. К ведунье. Жил, трудился, силу набирал. — Лесная школа… — протянул Светогор, наконец отпуская его руку. Его взгляд стал ещё внимательнее. — Эвоно как. А к нашей стене-защитнице какими судьбами? Места у нас, сам видишь, не для тихой жизни. — Дело есть, Светогор. Клятву матери дал — хазарам отомстить, её, коли жива, из плена вызволить. Слыхал, князь Святослав на хазарскую степь поход замышляет. Хотел просить тебя: замолви словечко, чтобы в дружину взяли. — Хмм… — Воевода откинулся назад, сложив руки на груди. Его взгляд скользнул по фигуре Пересвета, затем вернулся к его лицу. — Вижу, сложен, что твой дуб. Не робкого десятка. Ладно. Есть у меня мерило. Вот видишь того бугая? — Он кивнул в сторону круга, где только что закончился поединок, и один из бойцов, красный от натуги, покидал площадку. — Алёша. Силач наш первый. Если простоишь против него в кругу пять минут на ногах, замолвлю. Слово воеводы. — А коли одолею? — спросил Пересвет без хвастовства, просто уточняя условия. Светогор хмыкнул, и в уголках его глаз собрались лучики усмешки. — Коли одолеешь… тогда я не слово замолвлю, а потребую, чтобы князь тебя взял. Как право старого вояки. Но шансов, парень, чуть. Алёша медведя голыми руками душил. — Договорились, — твёрдо сказал Пересвет и снова, уже по-свойски, хлопнул его по предплечью. — Алёша! — рявкнул Светогор, и его голос, громовой, перекрыл гул толпы. — Сюда! Нашёлся смельчак, твою силушку испытать хочет! Толпа замерла, потом взорвалась новым гулом. Поединщики расступились. Из первого ряда поднялась, вернее, восстала фигура. Пересвет, привыкший к своему росту, впервые за долгое время почувствовал, что есть кто-то ещё массивнее. Алёша был не просто высок. Он был огромен. Ширина в плечах, казалось, превышала обычную человеческую вдвое. Шея вливалась в торс, как ствол в дуб вековой. Руки, покрытые светлой щетиной и старыми шрамами, были толщиной чуть ли не с бревно доброе. Но не размер поражал — а наполненность. Это была не тучность, а сконцентрированная, каменная плотность силы. Лицо — широкое, скуластое, с небольшими, но пронзительно-ясными глазами, которые сейчас смотрели на Пересвета не со злобой, а с холодным, профессиональным интересом. — Кто сомневается? — прогремел бас, похожий на отдалённый раскат грома. — Да вот он, — Светогор слегка подтолкнул Пересвета вперёд. — Не передумал, лесной? Пересвет сделал глубокий вдох. Воздух пах пылью и железом. Он сбросил свою посконную рубаху, остался в портах. Его тело, загорелое и изрезанное мышечным рельефом, теперь предстало во всей красе, вызвав новый взрыв обсуждений. Оно не было грузным, как у Алёши, но в каждой линии чувствовалась упругая, жилистая мощь, взращённая годами нечеловеческого труда. — Не передумал, — сказал он громко и чётко. — Биться будем. — На топорах али на мечах? — уточнил Светогор. — Кулаками. До первой крови или потери сознания. Без подлости. — Принимается! — заключил воевода. — Круг! Дайте дорогу!

Толпа расступилась, образовав широкое ровное пространство. Пересвет и Алёша сошли с помоста и стали друг напротив друга в центре. И тут в полной мере проявился дар Пересвета. Когда он сконцентрировался на противнике, привычный мир отступил. Он по-прежнему видел огромного богатыря, но теперь поверх этого образа проступало другое. От Алёши исходило мощное, ровное, золотисто-красное сияние — аура чистой физической мощи и здоровой, незлобивой ярости. Но в этом сиянии были и точки, иначе пульсирующие, — старые травмы на колене и плече, отдающие тусклой болью. И главное — Пересвет видел намерение не как догадку, а как слабый сгусток энергии, готовый собраться в кулак или в движение ноги ещё до того, как мышцы дрогнут. Противник был невероятно силён, но прямолинеен. Его сила была, как удар тарана, страшный, но предсказуемый. Они сошлись, пожали предплечья. Рука Алёши была, как тиски. — Не обижайся, лесной. Работа такая, — тихо, только для него, прорычал богатырь. — И ты не обижайся, — так же тихо ответил Пересвет.

— Начинай! — проревела толпа, и круг замкнулся.

Первые секунды они просто ходили по кругу, изучая друг друга. Алёша двигался на удивление легко для своей массы, словно медведь на раскалённых углях, неторопливо, но с готовностью в любую секунду взорваться. Первым не выдержал он. С рыком, противоречащим всей его медлительной внешности, он рванул вперёд. Не кулаком, а захватом. Его рука, быстрая, как кнут, впилась в запястье Пересвета. Разворот бедром, и всё гигантское тело Алёши сработало, как рычаг. Пересвет почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он взлетел и со всего размаху врезался в землю. Удар пришёлся на бок, воздух вышибло из лёгких со свистом. Но навыки, отточенные в лесу, сработали — он перекатился через плечо, гася инерцию, и вскочил на ноги почти в ту же секунду. Бок ныл тупой, разлитой болью, но Пересвет отстранился от неё, не обращая внимание. — Э-э-эх! — одобрительно загудела толпа.

— Да куда ему против Алёши! — вскрикнул молодой парень в толпе. — Зашибёт же!

—Гляди, молодой, да впитывай, — в назидание ответил ему воин бывалый.

Алёша не дал опомниться. Мощный, размашистый удар ногой — не в голову, а в корпус, чтобы прижать, сломать рёбра. Пересвет видел сгусток энергии, собравшийся в бедре соперника, и сделал полшага назад. Удар лишь скользнул по рёбрам, но даже этого хватило, чтобы пронзительно заныло и отбросило его к краю круга, где его едва удержали воины, сами пошатнувшиеся. Алёша уже нёсся следом, занося огромный кулак, нацеленный прямо в челюсть, удар, способный раздробить кость.

И тут Пересвет перестал обороняться. Его тело среагировало само, повинуясь древней мышечной памяти и новому видению. Он не отпрыгнул, а резко присел, уходя под летящий кулак. Одновременно его собственный кулак, собранный в костяшках, как молот, коротко и страшно врезался точно в то место под рёбрами Алёши, где пульсировала старая травма — в печень. Вой, нечеловеческий, полный не столько боли, сколько шока, вырвался из груди гиганта. Он согнулся пополам, инерция его собственного удара сломалась. Пересвет не остановился. Из приседа он выпрямился всем телом, вложив в движение силу ног, спины, плеча. Встречный удар снизу вверх пришёлся точно в подбородок Алёши. Раздался глухой, костистый щелчок. Гигант замер на миг, глаза его остекленели, и он рухнул навзничь, как подкошенный дуб. Что-то белое и окровавленное вылетело у него изо рта и, описав дугу, шлёпнулось кому-то из зрителей прямо на сапог — зуб.

В кругу воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, хриплым дыханием поверженного богатыря. Пересвет стоял, слегка расставив ноги, готовый к продолжению, но в его позе не было триумфа, только сосредоточенная готовность. По неписаным, но святым для воинов правилам, лежачего не били. Но если не встанешь — ты побеждён.

—Неужели? Одолел? — пронеслось в толпе. Один лишь молчаливый седой воин одобрительно улыбнулся. — Раз… — начал кто-то из толпы, и счёт подхватили десятки голосов. — Два… Три… Четыре… На счёте «четыре» тело Алёши дёрнулось. Он застонал, упёрся ладонями в землю. Мускулы на его спине вздулись каменными глыбами. С диким, звериным рыком, в котором была вся его ярость, вся гордость и вся невероятная жизненная сила, он оттолкнулся от земли и поднялся. Шатаясь, качаясь, как мачта в бурю, но — на ногах. Глаза его были заволочены пеленой боли и бешенства. Он снова, тяжело дыша, попёр на Пересвета.

Но тот был спокоен. Он видел, как алое сияние Алёши пылало неровно, прерывисто, как огонь на сырых дровах. Видел, как энергия собирается для нового безумного рывка. Когда Алёша, забыв про защиту, занёс руку для удара, Пересвет сделал короткий, чёткий шаг вперёд - вбок и нанёс ещё один, менее сильный, но невероятно точный удар, снова в печень, в то же самое место. На этот раз не было даже крика. Только резкий, свистящий выдох. Алёша согнулся вдвое, обхватив живот руками, и медленно, почти невесомо, осел на колени, а затем — на бок, свернувшись калачиком. Он лишь тяжело, прерывисто сопел, не в силах пошевелиться.

— Достаточно! — голос Светогора, жёсткий и не терпящий возражений, разрезал тишину. Он спрыгнул с помоста и вошёл в круг. — Бой окончен. Победа за Пересветом. Что ж, парень… — Он обошёл лежащего Алёшу и остановился перед победителем, вглядываясь в него с новым, уважительным интересом. — Видно, я тебя недооценил. Не просто силушку в лесу набирал, а науку боевую постигал. Чья школа? — Отцовская. И… лесная, — уклончиво, но честно ответил Пересвет. — Чувствуется. Ладно. Слово своё держу. Не просто замолвлю, а, как и обещал, потребую, чтобы Святослав тебя в свою дружину взял, коли явится. А он явится. А ты пока тут осваивайся. На тренировки ходи. С мечом, с копьём ладить учись. Одними кулаками на войне не выживешь. — Благодарю, Светогор, — Пересвет склонил голову. — Век не забуду. — Пустое, — отмахнулся воевода, но в глазах его светилось удовлетворение. Он повернулся к толпе. — Всем! Тренировка окончена! На утро — построение на зорьке! Расходимся!

Толпа начала рассеиваться, обмениваясь возбуждёнными комментариями, бросая взгляды на нового героя. Пересвет же подошёл к Алёше, который уже пытался приподняться на локте. Он молча протянул руку. Тот, после секундного замешательства, ухватился за неё, и Пересвет, напрягшись, поднял его на ноги. — Хватайся за плечо, — сказал он. — До хаты провожу. — Благодарствую… — прохрипел Алёша, едва выговаривая. Он тяжело опёрся на Пересвета, и они медленно, ковыляя, двинулись прочь с поляны. — Зла не держи. Не со зла я. — Да я… и сам вижу… — с трудом выдавил Алёша, и в его голосе пробилась не обида, а что-то вроде горького восхищения.

- Прости за зуб. Тот с удивлением провёл языком и обнаружил пробел.

— Вот это да… Ну что ж… сам нарвался. Давненько… так зубы не выбивали… — Он попытался улыбнуться, обнажив кровавую дыру. - Спасибо, что голову не снёс. Теперь… есть к чему стремиться. Доброе дело сделал, ей-богу. — И в этой улыбке сквозь боль уже читалось уважение, рождённое в честном бою.

Пересвет проводил его до неказистого, но крепкого сруба на краю крепости, где встревоженная мать Алёши тут же засуетилась вокруг сына. Отказавшись от угощения, он направился обратно, к дому Ильи. Путь его лежал мимо колодца, и он, зачерпнув воды, смыл с рук и груди пыль и пот битвы, остудил разгорячённую кожу. Тело, привыкшее у нагрузкам, сейчас стонало от боли. Рёбра ныли, а пред глазами шла рябь чёрная, но отступала быстро. Зрение волхва, да сила немеренная давали преимущество, но опыта пока было маловато.

Войдя в дом, он застал только Настасью. Алёнушка, как выяснилось, ушла по хозяйственным делам, то ли к соседкам за закваской, то ли на реку бельё дополоскать. Увидев его, девочка вспорхнула, как синица. — Пересвет вернулся! Ура! А ты… а ты весь в пыли! И рука… смотри, синяк! — Пустяки, Настенька. Тренировался немного. А Алёнушка надолго? — Надолго. Она всегда надолго, — вздохнула девочка, но тут же оживилась. — А давай мы ей сюрприз сделаем! На день рождения! — А что сделаем? — улыбнулся Пересвет, садясь на лавку и чувствуя, как усталость после боя приятно разливается по мышцам. — А давай… ужин приготовим! Самый лучший! Грибы пожарим! Ягоды! Репку с печи! — Настасья запрыгала вокруг него. — Дело говоришь. Давай. Только ты главная по ягодам будешь, а я — по грибам да по огню.

И закипела работа. Пересвет развёл во дворе на каменном очажке аккуратный костёр, достал из сеней чугунный чан. Настасья притащила корзинку с отборными грибами, собранными накануне. Он почистил их своим острым ножом, нарезал ломтиками и стал жарить на смальце, который нашёл в погребке. Пахло бесподобно. Потом они сходили на огород за домом и накопали молодой, сладкой репы. Пересвет принёс из колодца воды — не на коромысле, а просто взяв по самому большому ведру в каждую руку, и даже не дрогнув, к восторгу Настасьи. Репу почистили, заложили в горшок и поставили в ещё тёплую печь томиться. Настасья тем временем перебрала и вымыла горсть лесных ягод — земляники да костяники.

Когда начало смеркаться и в окнах соседних домов замелькали огоньки, на пороге появилась Алёнушка. Она несла тяжёлую корзину с влажным, чистым бельём. Увидев стол, накрытый грубой, но чистой скатертью, а на нём — дымящиеся грибы в чане, парящую репу и плошку с яркими ягодами, она замерла. — Поздравляем! С днём рождения! — выскочила из-за стола Настасья, а Пересвет, стоя у печи, лишь широко улыбнулся. — Ой! Батюшки! — вскрикнула Алёна, и корзина выпала у неё из рук. Но на лице её расцвела такая улыбка, такая безудержная, счастливая радость, что в доме будто стало светлее. — Вы это… для меня? — Для тебя, сестрица! Мы всё сами! И грибы, и репа, и ягоды! Пересвет помогал.

— Немного,— скромно добавил он, подходя и поднимая корзину.

Вскоре они уселись за стол. Илья с помощью девочек перебрался с кровати на почётное место у лавки. Алёна попробовала грибы. — Вкусно… Очень вкусно! Прям как матушка раньше делала! — воскликнула она, и глаза её заблестели. Она смотрела то на сестру, то на Пересвета, и в её взгляде была не только благодарность, но и какая-то новая, тёплая глубина. — Мы старались, — сказал Пересвет, и почувствовал, как по щекам разливается непривычный жар. Атмосфера за столом была удивительной: тёплой, немножко взволнованной, пронизанной невидимыми нитями влюблённости и зарождающейся близости. В воздухе словно летала эта симпатия, и лишь одна Настасья оставалась абсолютно непосредственной, скача от Пересвета к сестре и забрасывая их вопросами: «А почему вода мокрая?», «А почему звёзды ночью?». Они отвечали невпопад, отвлечённо, постоянно ловя взгляды друг друга и тут же отводя глаза.

Илья же, сидя в тени и медленно пережёвывая мягкую, сладкую репу, наблюдал за этой картиной. И в его иссохшем, измученном теле сердце билось тихой, светлой радостью. Он вспоминал, как растил девочек один, после того как сын погиб, отбивая прошлый хазарский набег, а жена умерла при родах Настасьи. Как боролся, старался быть и отцом, и матерью. И как три года назад хворь, та самая «хазарская скверна», после ранения начала подтачивать его силы, и в доме повеяло холодом отчаяния и вечной усталости. А теперь… Теперь с приходом этого странного, тихого и невероятно сильного парня в доме снова пахло жизнью, смехом и надеждой. «Значит, и впрямь приглянулся», — подумал он, глядя на то, как Алёна, краснея, подаёт Пересвету лучший кусок, а тот принимает, смущённо благодаря. Парень добрый, видно. Девочкам нравится. С ним говорил — умный, не юлит. И если воевода Светогор после сегодняшнего побоища не выставил его за ворота, а, похоже, принял, значит, и воин из него настоящий. Значит, есть кому защитить его девчат, когда он, Илья, окончательно отойдёт к Праотцам. Эта мысль была горькой и светлой одновременно.

Когда ужин закончился и сумерки окончательно сгустились, Алёна постелила Пересвету на широкой, крепкой лавке в сенях. Там было прохладно, пахло сеном и деревом. — Спасибо вам… за всё, — тихо сказала она, задерживаясь у двери. В темноте её глаза светились, как два изумруда. — Спасибо вам за кров, Алёна. Доброй ночи. — Доброй ночи, Пересвет.

Он улёгся, прислушиваясь к ночным звукам крепости: далёкому лаю собак, скрипу колодца, редким окрикам стражей на стенах. Утро вечера мудренее. Теперь его ждали тренировки с дружиной, заботы по хозяйству Ильи и томительное, но наполненное новым смыслом ожидание прихода князя. Нужно было стать сильнее, научиться не только луку и кулаку, но и мечу, и строю. Чтобы князь Святослав, глядя на него, увидел не обузу, а нового верного воина. И ради этого, и ради тихого света в зелёных глазах Алёны, и ради клятвы, данной на пепелище родного дома, он был готов на всё. Сон накрыл его, глубокий и спокойный, впервые за многие годы не несущий в себе теней кошмаров, а лишь твёрдую уверенность в выбранном пути.

Глава 6. Добрынины Топоры.

С первыми петухами поднялся не только Пересвет, пробуждался весь Переславль. Юноша, чьи последние годы прошли в лесном уединении у Марены, задумчиво наблюдал за людьми, спешившими по своим делам. Суета мирской жизни была для него непривычной, почти чуждой. Но утренний ритуал, въевшийся в плоть и кровь за годы ученичества, прерывать не стоило. Он сходил к общему колодцу, холодной водой умыл лицо, окатил торс, ощутив знакомый прилив бодрости, и направился к учебной поляне у западной стены. Там уже стояли воины дружины.

—А вот и герой наш вчерашний! — раздался возглас. Это был тот самый молодой парень, что накануне сомневался в победе Пересвета над Алёшей. Теперь в его голосе звучало не сомнение, а неподдельный, почти мальчишеский восторг.

—Утро доброе, воины, — произнёс Пересвет, подходя ближе. Он здоровался за руки, обхватывая предплечья, жест, перенятый у Светогора, знак уважения к тем, с кем, возможно, придётся делить и хлеб, и кровь.

—Меня Ванькой звать, а тебя, кажись, Пересветом? — спросил молодой воин, его лицо, ещё не тронутое шрамами, светилось любопытством.

—Так точно, Ванька. Приятно.

—Взаимно! Расскажи, где так кулаками махать научился? И силушки такой набрался... сказывают, ты лесной?

Пересвет позволил себе лёгкую улыбку.

—В лесах, да. Годы там прошли. Коли в ладу с природой жить, не бороться с ней, а слушать, она и силу даёт, и учит, где она прячется. Не в одних только мышцах дело.

—Вот это да... — Ванька мечтательно протянул. — Надо тоже попробовать.

—Меня нужда заставила, Ванька, — голос Пересвета стал тише, но твёрже. — Такой жизни не выбирают. Я б всё это, всю силу свою, на счастливую жизнь в родной Горке с отцом да матерью променял, не задумываясь.

Парень тут же осёкся, понимая, что затронул больное. Разговор оборвался, но между ними возникло нечто большее, чем простое любопытство — молчаливое понимание.

Вскоре поляна заполнилась всеми свободными от караула воинами, и следом, твёрдой, размеренной поступью, вышел Светогор. Его взгляд, привычно цепкий, на миг задержался на Пересвете.

—Утро доброе. Начинаем как обычно. Сто кругов. Разогреваем кровь.

Воины, привыкшие к суровому распорядку, без лишних слов двинулись по кругу. Пересвет влился в общий поток рядом с Ванькой. Тот, несмотря на разницу в габаритах — Пересвет был выше на голову и шире в плечах — старался держаться рядом, как будто заряжаясь от его спокойной силы. Сначала был бег, долгий, монотонный, проверяющий не скорость, а выносливость, умение распределять дыхание. Потом — кувырки через голову и через плечо на жёсткой земле, приёмы обороны, дабы от врагов уклоняться. И лишь затем начались парные схватки.

Светогор наблюдал за всем, как сокол за полем. Когда дошла очередь до Пересвета, воевода подошёл к нему.

—На кулаках ты себя показал. Зрелище, скажу, редкое. А как с оружием дела обстоят? — спросил он, скрестив руки на груди.

—Нож метать умею. С лука стрелять тоже, отец учил. Тетиву натягивать ровно до уха. Больше в деревне оружия и не водилось.

—Понятно, — кивнул Светогор. — Что ж, значит, выбирать будем. Меч, копьё или топор? — Он махнул рукой в сторону стола, где на грубой древесине лежало тренировочное оружие. Здесь были и мечи, добротные полуторники с уравновешенными клинками и тяжёлые двуручники; и копья с древками из ясеня, украшенные грубыми, но мощными резными рунами защиты; и топоры с широкими лезвиями и рукоятями, потемневшими от пота многих ладоней.

Пересвет подошёл к столу и стал перебирать оружие, взвешивая в руке каждое. Полуторный меч оказался слишком лёгким, почти игрушечным в его ладони: не чувствовалось веса, не было опоры для удара. Двуручник, напротив, был громоздким, неповоротливым; им можно было нанести сокрушающий удар, но для скорости и ловкости, которые были природными дарами Пересвета, он не подходил. Мечи он отложил. Копьё... Оно сулило преимущество в дистанции, но в тесной схватке становилось обузой. Парень искал оружие, которое стало бы продолжением его воли — не умным, но послушным, не утончённым, но смертоносным в простоте.

И тогда его пальцы обхватили рукоять топора.

В тот же миг мир сузился до точки. Крепкая, вылощенная временем древесина идеально легла в ладонь, словно была выточена под неё. Вес оружия, не тяжкий, но ощутимый, распределился идеально, давая понять каждым граммом своей сути: это инструмент и труда, и войны. Добрая сталь лезвия молчала, но в её молчании читалась готовность крушить, дробить, рассекать.

И тут, повинуясь смутному внутреннему импульсу, зову, исходившему откуда-то из глубин его обновлённого «зрения», Пересвет протянул руку и взял второй топор.

Баланс. Абсолютный и совершенный. Его тело, его стойка, сама ось его существования выровнялась, нашла точку опоры. Теперь он не просто держал оружие — оно стало частью его геометрии. И в этот миг дремавшее в дереве наследие пробудилось. На изношенных рукоятках, в которых пальцы многих воинов за долгие годы протёрли вмятины, проступили вырезанные когда-то руны. Они не были видны глазу — они светились изнутри, откликаясь на прикосновение волхва.

Правая рукоять вспыхнула ровным, глубоким огненно-красным светом, словно в ней была заключена крохотная частица кузнечного горна. Левая же озарилась холодным, мерцающим сиянием голубого зимнего льда. Тепло и холод, ярость и спокойствие, жизнь и её вечная пауза — две стороны одной силы.

Пересвет, движимый интуицией, сделал пробный взмах правым топором. В воздухе, разрезаемом лезвием, вспыхнули и рассыпались искры живого огня, пахнущие гарью и смолой, опалив несколько прядей его волос. Взмах левым — и в воздухе запорхали, тая, кристаллики инея, повеяло леденящим холодом предрассветной степи.

На его губах появилась удивлённая, почти детская улыбка открытия. Он повернулся, чтобы встретиться взглядом с воинами, и замер.

На поляне была полная тишина. Дыхание замерло в десятках грудей. Все глаза, от молодых до окаймлённых сетью морщин, были прикованы к Пересвету и оружию в его руках. Это была не тренировка — это было явление. В лицах читался не страх, а благоговейный шок, смешанный с суеверным трепетом. Перешёптывания, полные изумления, пронеслись по рядам: «Добрынины... Не может быть... Как он...»

—Всё... всё в порядке? — спросил Пересвет, с трудом справляясь с собственным внутренним штормом. Он давно не был в центре такого всеобщего внимания, и эта немая, давящая тишина смущала его куда больше, чем любое лесное чудище.

—Д-да... Всё... Всё в порядке, — сглотнув, произнёс Светогор. Его голос, привыкший командовать, звучал сипло, но с каждым словом возвращалась привычная властная твердость. Он резко обернулся к дружине. — Что застыли, а? Зрелище кончилось! Работать! Каждый на своём месте!

Замешательство прошло. Толпа воинов вздохнула почти единовременно, и поляна вновь наполнилась привычным лязгом и грохотом. Но теперь каждый второй взгляд, украдкой брошенный в сторону Пересвета, был полон уже не просто любопытства, а откровенного, неподдельного восхищения и даже почтения, и лишь некоторые излучали сомнение и неверие.

Светогор тяжело ступил к Пересвету, и сказал шёпотом так, чтобы слышали только они двое:

—Иди за мной, —он коротко кивнул в сторону своего помоста.

Поднявшись на платформу, воевода облокотился на деревянные перила, долго и пристально глядя куда-то вдаль, за стены, будто собираясь с мыслями. Наконец, он заговорил, не оборачиваясь.

—Эти топоры... Оружие великого волхва. Добрыни. Он не был князем и не водил дружин. Он был... стражем. Столбом, на котором держался этот край. Много зим назад, когда скверна хазарская только начала подползать к нашим лесам, словно чёрная плесень, именно он выходил на рубежи. Не мечом рубил, а волей. Не копьём колол, а словом, обращённым к силам земли. Он очищал источники, усмирял озверевших от скверны духов, ставил невидимые частоколы, через которые тьма не могла пройти. Но время не щадит никого. Преемника себе воспитать он не успел... или не нашёл достойного. А когда почуял, что пора уходить в Навь, пришёл сюда, в эту крепость, ещё молодую тогда. Отдал топоры Святославу — моему деду, первому воеводе Переславля. И сказал: «Однажды найдётся достойный. Не по крови, а по духу. Рука его примет наследие, и огонь с холодом проснутся вновь. Тогда и отступит беда хазарская. Но тяжело ему будет. Помогите, чем сможете». Сказал, повернулся и ушёл в лес. Больше его никто не видел.

Светогор обернулся, и взгляд его обжёг Пересвета.

—Вот они и лежали. Десятилетия. Как память. Как реликвия. Как... невыполненный завет. Пока не взял их ты.

Пересвет молчал, сжимая рукояти. Теперь его новое зрение показывало больше. От топоров к его рукам, а от рук — в самое сердце тянулись не яркие, а тёплые, почти невидимые нити энергии, словно корни, вросшие в его плоть. Это была не просто связь. Это был договор. Оружие стало проводником не только его физической силы, но и его намерения, его воли, его представления о справедливости. Оно будет рубить не только плоть, но и саму тьму.

—Понял... — наконец выдохнул он. — Теперь понял, почему все так... Правь приняла выбор. Значит, путь мой верен. На хазар с князем Святославом идти надо. Не только местью, но и долгом ведомому.

—Пойдёшь, — твёрдо подтвердил Светогор. — Теперь уж ясно, как день. Ладно, — он стряхнул с себя наваждение прошлого, и в его глазах вновь зажёгся знакомый огонь практичности. — А теперь, парень, забудь про легенды. Перед тобой — работа. До прихода князя буду гонять тебя, как сидорову козу. Места живого не останется! Понял?!

—Понял! Готов! — звонко, с неподдельным азартом выкрикнул Пересвет, выпрямляясь во весь свой могучий рост. Новые испытания, которые подкинула судьба, встречались им не со страхом, а с жаждой.

Слово своё воевода сдержал. В первый же день он, увидев, как Пересвет, несмотря на врождённую мощь, неуклюже и расточительно машет топорами, показал ему базовую стойку и три удара — сверху, сбоку и наотмашь.

—Тысячу раз каждый. Не махай, а вкладывайся. Чувствуй, как сила идёт от земли, через пятки, в бедра, в плечо, в кисть. Топор — не палка. Он должен не просто лететь, а проживать траекторию. Как продолжение твоей кости.

И началось. Светогор не был волхвом, но был Мастером. Он закладывал фундамент, на котором могло вырасти что угодно. Пересвет начинал с малого — с монотонных, изнурительных повторов, заставляя тело запоминать движения на уровне мышечной памяти. Он учился не просто чувствовать оружие, а владеть им так, будто родился с ним в руках. Топоры постепенно перестали быть инородным предметом, они стали естественным продолжением его рук, их вес — частью его собственного баланса.

Пересвет всегда был старательным, но теперь его старательность обрела фокусированную, неистовую цель. Мысль о матери, заточённой где-то в степном плену, о чёрном пепле Лисьей Горки, грызла его, не давая покоя. И он обратил эту грызущую боль в топливо, в упрямую, несгибаемую волю. Он тренировался всё свободное время. Уходил затемно, возвращался, когда в крепости уже гасли последние огни, и валился на лавку в сенях дома Ильи, не чувствуя ни рук, ни ног.

Алёнушка, видя, как он изматывает себя, начала приносить ему простую, но сытную еду прямо на поляну — краюху хлеба, ломоть сала, кувшин парного молока. Их встречи длились считанные минуты: он, обливаясь потом, жадно ел, она, смущённо опустив глаза, стояла рядом. Случайные прикосновения пальцев при передаче пищи заставляли кровь приливать к их щекам, а в воздухе появлялось сладкое, немое напряжение, полное невысказанных вопросов и надежд.

Так шёл день за днём. Мозоли сменялись новыми, мышцы крепли, а движения становились отточенными, экономными, смертоносными. Через месяц Пересвет почувствовал, что сил стало хватать не только на тренировки. Долг благодарности перед семьёй, приютившей его, горел в нём не менее ярко, чем жажда мести.

—Пересветушка, да не торопись, не надо пока, — отнекивалась Алёна, когда он заговорил о починке крыши. — Тебе учиться надо, а крыша подождёт.

—Благодарю за заботу, Алёнушка, — отвечал он мягко, но непреклонно. — Но князь Святослав может подойти в любой день, а дела недоделанные, как камень на душе. Не могу я так.

Времени хватило не просто перекрыть прогнившую кровлю, но и сложить во дворе новый сарай, не из жердей, а из добротных брёвен, что сам притащил из леса, срубил и обтесал. Строение вышло на совесть, такое хоть век простоит. Алёна, конечно, причитала, что он себя загоняет, но в глубине её зелёных глаз светилась такая тёплая, счастливая гордость, что любая усталость тут же отступала. Он делал это не на показ, а от сердца чистого, и это было ясно, как день.

Сила его росла, а с ней росло и понимание своего дара. Топоры отзывались на его волю всё охотнее. Энергия, проходившая через них, становилась плотнее, управляемее. Искры от огненного топора уже не просто сыпались — они могли поджечь сухую щепу. Ледяной же оставлял на дереве не иней, а настоящую, хрустящую корку льда. Светогор не спускал с него глаз. Гонял беспощадно, а порой и сам вступал в поединок, показывая мастерское владение мечом. И всякий раз, когда Пересвету начинало казаться, что он уже что-то понял и чему-то научился, воевода холодной, отточенной техникой ставил его на место, сбивая зарождающуюся гордыню и показывая ту бездну мастерства, что лежала ещё впереди.

В один из таких дней, вернувшись под вечер, Пересвет не застал в доме девушек. В горнице было тихо, только тяжёлое, прерывистое дыхание доносилось с кровати, где лежал Илья.

—А куда девчата подевались? Не случилось чего? — спросил он, насторожившись.

—Не-ет... — с трудом выдохнул старик. — На речку ушли... Погода стоит тёплая, первые тёплые деньки весенние... Искупаться, бельё пополоскать, да, может, рыбки половить... Они у меня, сам знаешь, на все руки мастерицы... — Голос его, некогда громовой, теперь был тих, хрип, и с каждым словом словно угасал. Сам Илья за последние недели ссохся, совсем сдал. —Что, парень... Всё плохо? — вдруг просипел он, глядя на Пересвета своими всё ещё ясными, небесного цвета глазами.

—Ты о чём? — отозвался Пересвет, застигнутый врасплох прямотой вопроса.

—Глядишь на старика взглядом таким... Словно на мертвеца. Вижу я. Говори уж. Не обижусь.

Пересвет вздохнул. Лгать не было смысла.

—Жизнь утекает... Словно вода сквозь пальцы. Держишь, а не удержать.

Старик слабо кивнул, закрыв глаза.

—Чую. Сердце чует. Недолго мне осталось.

Пересвет присел на лавку рядом. Последнее время, поглощённый тренировками, он мало общался с Ильёй. Сейчас же, в тишине опустевшего дома, он не мог отвести взгляда. Его новое зрение, обострённое за месяц работы с топорами, показывало отчётливо то, что было скрыто от обычных глаз. Тело старика было опутано, пропитано липкой, чёрной, мерзкой на вид субстанцией, той самой хазарской скверной. Она пульсировала, как живая, вытесняя из тканей светлую энергию жизни. Особенно густой она была вокруг страшной, так и не зажившей раны на боку, и уже добиралась до сердца. Правая рука Ильи до самого плеча была почти чёрной.

И тут в голове Пересвета, ясно и холодно, как удар колокола, прозвучала мысль. А что, если попробовать? Он же волхв. Он одолел скверну в медведе, в самом сердце Нави. Марена, его наставница, наверняка знала способы очищения. Разве не должен он, принявший наследие Добрыни, попытаться?

—А ну-ка, встань, — твёрдо сказал Пересвет.

Илья удивлённо приоткрыл глаза, но, встретившись с непреклонным взглядом, с тихим стоном начал подниматься. Каждое движение давалось ему с неимоверным трудом, будто его тело было заковано в невидимые, тяжёлые цепи.

—Выпрямись, — командовал Пересвет, не отрывая внутреннего взора от клубков скверны.

Илья, стиснув зубы, выпрямился. Пот градом катился с его висков, но в глазах вспыхнул забытый огонь, огонь воли.

—Ложись, — смягчив голос, сказал Пересвет, помогая ему опуститься на лавку.

—Чего ж это было-то? — просипел старик, ловя ртом воздух.

—Скверну хазарскую в тебе вижу, Илья. Прямо как в том медведе, что отца моего убил. Ты говорил, ранение под Горкой получил? Расскажи.

Илья помолчал, собираясь с силами.

—Так и есть... Когда весть пришла, что на Горку напали, мы с отрядом бросились проверить. Прискакали... а там не просто хазары. Люди в чёрных волчьих шкурах, лица размалёваны. На землю что-то шептали, знаки чертили... Мы в атаку пошли, а они... — он сглотнул, и в его глазах мелькнул ужас давно минувшего дня. — Обратились. В волков. Не в простых, а огромных, с глазами, как угли... Еле отбились. Половину отряда положили. А мне... — он с трудом повернулся, обнажая бок. — Когти одного... Плоть, как тухлую кожу, распороли. Рана... она так и не зажила. Всё сочится, да не кровью, а... чем-то чёрным.

—А волк тот?

—Добил я его... клинком в горло. Только он... не издох, как следует. Рассыпался чёрным дымом, смрадным, и к небу ушёл... А меня еле живого доволокли. Выкарабкивался, за жизнь цеплялся... Всё за девчаток моих думал. Нельзя мне было уходить, оставлять их сиротами... Остальным... меньше повезло.

Пересвет слушал, и мысли в его голове складывались в страшную, но ясную картину. Те же ритуалы, та же скверна. Не просто набег, а целенаправленное осквернение земли, порабощение её через боль и смерть.

—Попробую помочь, Илья, — наконец сказал он. — Если хочешь. Но предупреждаю сразу: я не мастер, не ведунья. Я только учусь. Исход... может быть разным.

Глаза старика, глубоко запавшие, вдруг вспыхнули таким ярким, молодым светом, что сердце Пересвета сжалось.

— Помоги, милый... Я ведь не живу — чахну. Бремя я на шее у Алёны, а не опора. Помоги... А там — будь что будет!

—Хорошо. Но девчатам — ни слова. Незачем им заранее сердце тревожить.

Илья согласно кивнул.

—Тогда я в лес схожу. С духами посоветуюсь. Может, подскажут, как к делу подступиться.

В этот момент дверь распахнулась, и в дом ворвались девушки, весёлые, раскрасневшиеся, с влажными от речной воды косами. Мужчины мгновенно изменились в лицах, спрятав серьёзность под маской обыденности. Вечер прошёл в лёгких разговорах, за ужином, где взгляды Алёны и Пересвета снова искали друг друга, а случайные касания рук заставляли сердца биться чаще.

А когда в доме всё стихло, Пересвет бесшумно поднялся с лавки. Ему нужно было говорить с духами. И лучшее время для этого — ночь, когда луна, полная и серебристая, проливает на землю свой особый, магический свет.

Тихо, как тень, он выбрался из дома и направился к стенам.

Глава 7. Очищение.

Луна, круглая и безмятежная, заливала серебристым молоком землю, превращая привычные очертания Переславля в сказочные. На стенах, освещённых её холодным светом, неспешно прохаживались стражники, их тихий разговор о житейском плыл в ночной тишине. Пересвет не стал их тревожить. Собравшись с силами, он оттолкнулся от земли и одним мощным прыжком перемахнул через невысокий частокол, приземлившись за пределами крепости без единого звука. Лес ждал его.

Он ступал по знакомым тропам осторожно, почти благоговейно. Ветви, протянутые к нему, он не ломал, а мягко отводил в сторону, шепча слова благодарности. Он шёл вглубь, в самое сердце лесной тишины, туда, где деревья были старше памяти людской, а воздух пах тайной. По дороге его сопровождали шорохи: то мелкий зверёк пронесётся, то сова ухает в темноте. Но страха не было. Его намерение было чистым, а сердце — открытым. И лес отвечал ему тем же: принимал, впускал в свои священные пределы.

Тропа под ногами вдруг изменила направление, свернув в, казалось бы, непроходимую чащобу. Но для Пересвета она стала шире, приглашая войти. Он петлял среди вековых стволов, доверяясь внутреннему чутью, и вскоре вышел на небольшую, скрытую со всех сторон поляну. Это было особенное место. Тишина здесь была не пустой, а насыщенной, густой, как мёд. Воздух вибрировал на грани миров — здесь Явь была тонка, как паутина, а Навь дышала совсем рядом. Именно здесь нужно было просить совета.

Пересвет сел на мягкий мох в центре поляны и достал из-за пазухи смолистую шишку, подаренную Лешим. Сжав её в ладони, он закрыл глаза, но голову не склонил. Он был сыном волхва и воина, и его слова были не просьбой раба, а разговором равного с равными.

— Духи-хранители, Леший-дедушка, Водяной-хозяин, силы Нави, что слушаете шёпот Яви... Явитесь гостю, что пришёл не с пустыми руками, а с бедой на плечах. Советом наградите, коли сочтёте нужду мою справедливой.

Он замер, слившись с тишиной. Минуты тянулись, наполненные лишь биением его собственного сердца. И вот, откуда-то из самых глубин чащи, донёсся лёгкий шорох — не ветра, а шагов. Пересвет открыл глаза, не двигаясь с места. С противоположного края поляны, где секунду назад была сплошная стена папоротника, открылась узкая тропка. И по ней, неспешно, словно вырастая из темноты, вышел старик. Его длинные седые волосы и борода сливались с лишайником на деревьях, а зелёные, как весенняя трава, глаза светились в лунном свете своим собственным, изумрудным сиянием.

— Леший, — выдохнул Пересвет, и в его голосе прозвучала неподдельная радость.

—Услыхал, родный, услыхал, — голос духа был похож на шелест листвы. — Не просто же на старика посмотреть пришёл? Дело, поди, есть?

— Беда, дедушка. Муж есть в крепости. Ильёй звать. Хворь его скосила страшная. Корни её — в хазарской скверне. Тёмная сила в теле его гнездится, выжигает жизнь по капле. Борется он с ней годами, воля у него стальная... но она сильнее.

— Волю стальную вижу... раз столько лет со злом таким сражается и жив ещё, — кивнул Леший, и в его взгляде мелькнуло уважение. — Но от меня-то что хочешь? Неужто думал, я, дух лесной, людей лечить стану?

— Нет, не думал. Совет просить пришёл. Топоры Добрынины... наследие, они мою силу признали. И Правь знак дала — путь мой верен. — Пересвет достал топоры, и руны на них тут же отозвались слабым пульсирующим светом. — Чувствую я силу теперь лучше, могу направлять её. Вот и узнать хотел: можно ли ему помочь? Или... поздно уже?

Леший задумался. Он присел на пенёк, который возник под ним, словно из воздуха, и долго смотрел куда-то поверх головы Пересвета, будто вглядываясь в само полотно судьбы.

— Воля стальная держится... значит, шанс есть, — наконец произнёс он. — Помочь можно. Но сможешь ли ты? Готов ли взять на душу бремя исхода?

—Готов, — без колебаний ответил Пересвет. — Бороться с силой тёмной — моя судьба и мой долг. А коли я её здесь, в тишине, одолеть не смогу, то какая от меня польза в открытом бою с хазарами?

— Ладно... Слушай же. Через неделю — день Ярилы Вешнего. В этот день граница меж мирами истончается до предела. Сделай веник из трав луговых: зверобой, чабрец, ромашка. Нитями красными обвяжи запястье своё и Ильи — связь установишь мостом меж вашими волями. В самую полночь приведи его сюда. Но ступать он должен сам, нога своей волей идти. Здесь костёр разведи, но не простым огнивом — живым огнём, добытым в тишине. Подкорми огонь хлебом, испечённым твоими руками, и молоком, что сам надоил. Попроси взгляда Перунова — не помощи, а свидетельства. И тогда... тогда начинай. Если силы, что в себе за годы на перекрёстке миров взрастил, достаточно, то справишься. А если нет... — Леший посмотрел на него прямо, и в его глазах не было угрозы, лишь холодная правда. — Останетесь вы тут вдвоём навек. Явь вас забудет, а Навь не примет.

— А что делать то? Как изгонять? — не удержался Пересвет.

— Сам поймёшь, когда придёт время. Сила твоя и воля его — вот и весь рецепт. А теперь ступай. Ночь не вечна, и тебе все силы на связь с землёй копить. Вижу, окреп ты... Но хватит ли?

— Спасибо, Леший. Век не забуду», — слегка склонил голову Пересвет. Лес в ответ тут же открыл ему тропу назад.

Дух же лесной так и остался сидеть на пне, глядя в пустоту.

— Сдюжит ли? Совладает ли? — размышлял он. — Не бог я, не всеведущ. Лес хранить да людям мудрость дарить — вот удел мой. А исход... он в руках Прави да в сердце человечьем.

Пересвет вернулся в крепость в приподнятом, хотя и напряжённом настроении. Он действовал так же бесшумно, как и ушёл, и погрузился в сон, который на этот раз был не просто отдыхом, а подготовкой, накоплением сил.

Со следующего утра тренировки его обрели новое качество. Он работал в два, а то и в три раза упорнее, но теперь не просто махал топорами, а в каждом движении стремился почувствовать живую связь с землёй под ногами, с деревьями вокруг, с самой сутью мира Яви. Он черпал силу не из злобы, а из спокойной уверенности в своей правоте. Взмахи становились мощнее, огонь — осознанно-жарким, способным не просто опалить, а очистить, лед — не просто холодным, а концентрированно-острым, замораживающим саму суть скверны. Соломенные чучела вспыхивали от одного удара и тут же покрывались хрустящей коркой льда от другого. Но ему всё казалось мало. Он не должен был подвести ни Марену, ни духов, принявших его под свою защиту, ни Правь, указавшую на него перстом. Он должен был доказать, что клятву, данную на пепелище родного дома, сдержит. Стальной волей, кровью, последним дыханием — но сдержит.

И вот настал день Ярилы Вешнего. Переславль с утра зашумел праздничными голосами, запахами печёного теста и дыма ритуальных костров. Пересвет же с рассветом ушёл на луга за крепостным валом. Он не просто рвал травы —разговаривал с каждым стебельком, прося у него силы для очищения. Сплетённый им веник был не просто пучком растений, а орудием, наполненным тихим светом жизни. Затем, повинуясь внезапному душевному порыву, он сплел из тех же полевых цветов простой, но красивый венок. Венок для Алёнушки.

Вернувшись в дом, он застал девушек за хлопотами.

— Алёнушка, прими, на праздник наденешь, — смущённо протянул он свой подарок.

Девушка взяла венок, и лицо её озарилось такой светлой, солнечной улыбкой, что в горнице будто стало теплее.

— Спасибо тебе, Пересветушка! — воскликнула она и, осмелев от переполнявших её чувств, быстро, словно птичка, коснулась губами его щеки. Затем, вся вспыхнув, стремительно выбежала из дома, сияя, как само весеннее солнце.

Пересвет, ошеломлённый и счастливый, повернулся к постели Ильи.

—Илья. Пришло время.

Старик, уже ожидавший этого, напрягся всем своим исхудавшим телом. —Слушаю.

— Сегодня, к самой полночи, в лес пойдём. В место особое. Сегодня границы стёрты. Будем скверну изгонять. Но идти тебе нужно самому. Каждый шаг — это доказательство. Духам леса, силам Прави и, главное, себе самому. Доказать, что воля твоя за эти годы не согнулась, не сломалась. Что всем сердцем, каждой каплей крови ты хочешь одолеть хворь, чтобы быть опорой, а не обузой для своей семьи да земли-матушки.

Илья молча, но очень уверенно кивнул. В его глазах, глубоких и уставших, вспыхнул тот самый огонь, что когда-то гнал его в бой.

—Всё сделаю.

—Тогда готовься. К ночи за тобой зайду. Сегодня нам понадобится вся сила. И твоя воля, и моё умение.

Остаток дня Пересвет потратил на последние приготовления. Он сам набрал молока от коровы Зорьки, к которой за месяц успел привязаться. Сам испёк в общей печи хлеб, вложив в него веру в счастливый исход. Приготовил огниво, вырезанное из древесины священной липы.

Когда над Переславлем окончательно сгустилась ночь, а с улиц доносились смех и песни, в доме Ильи воцарилась тяжёлая, звонкая тишина. Пересвет собрал девушек.

— Настасья, Алёнушка... Мы с Ильёй идём. В лес. Хворь его изгонять будем.

— Как? Зачем? Это же опасно! — воскликнула Алёна, побледнев.

—Не пущу! Никуда не пущу! — вскрикнула Настасья, интуитивно почуяв недоброе. Она была ещё мала, но мир чувств воспринимала острее взрослых.

—Надо, дочки, — твёрдо сказал Илья, с трудом поднимаясь с постели. — Долго я под этой тяжестью прогибался. Пришло время распрямиться. Или... уйти с честью.

— Но это же... опасно? — голос Алёны дрогнул.

— Опасно, — честно подтвердил Пересвет. — Но другого пути нет. Вы сами видите. Другого шанса не будет. Илья так больше не может.

—Как же так... — прошептала Алёна, и у неё потемнело в глазах. Пересвет вовремя поддержал её, усадив на лавку.

— Не пущу! — ревела Настасья, уткнувшись лицом в его грудь.

Пересвет наклонился к маленькой девочке.

— Настасья, — сказал он строго, но мягко. — Бояться — это по-человечески. Каждый боится. Но сила в том, чтобы сделать шаг, даже когда страшно. Илья своё слово сказал. А слово мужчины, данное от чистого сердца — это закон. Его нужно уважать.

Илья, уже одетый, подошёл к порогу.

— Девочки мои... Счастье вы моё, свет очей моих... Не могу я больше быть камнем на вашей дороге. Сердце моё кровью обливается, глядя, как вы за дряхлым стариком ходите. Вам жить да любить, а не за сухоньким ухаживать! Коли есть шанс... Коли есть хоть искра надежды встать и быть вам настоящей опорой, я за неё ухвачусь! Чур меня! Чур меня! Чур!

Алёна, стиснув зубы, поднялась. Глаза её блестели от слёз, но голос не дрогнул.

— Слава Роду, отец. Будем ждать. И кулаки за вас держать будем, всей душой верить! — Она обняла рыдающую Настасью.

Мужчины молча кивнули и вышли. Едва дверь закрылась, как в доме раздались сдавленные, горькие рыдания.

—Зачем?! Зачем ты отпустила их?! — била маленькими кулачками по сестре Настасья.

— Всё равно бы пошли, — сквозь слёзы объясняла Алёна, крепко прижимая её к себе. — Упрямые они оба... А так... так они хоть будут знать, что мы ждём. Что мы верим.

Праздник в крепости был в самом разгаре. Костры пылали, славили Ярилу, водили хороводы. Но когда мимо празднующей толпы прошли двое, юный волхв с суровым лицом и опирающийся на посох, но твёрдо ступающий Илья, веселье на миг смолкло. К ним обернулись все.

— Илья? Слава Роду! Да ты как встал-то? — Чур меня! Живой! — Куда путь держите, мужи?

Вопросы сыпались градом, но двое шли, не замедляя шага. Каждый копил силы для предстоящего, и каждый знал, что впереди — битва. Не с людьми, а с самой тенью, воплотившейся в плоть.

У ворот их остановили стражники.

— Куда пу... Илья? Очнулся? — изумлённо произнёс старший.

— Встал, Емеля, — с усилием, но громко ответил Илья, вытирая пот со лба. — Пропусти. В лес надо.

— Да зачем в такую ночь-то?

— Коли воротимся, сам всё увидишь, — тихо, так, чтобы слышал только стражник, сказал Пересвет. — Доверься.

Емеля, пожилой воин, посмотрел им в глаза — в полные решимости глаза Ильи и в спокойные, глубинные Пересвета. Кивнул.

— Ну, коли так... Ступайте. Да хранит вас Сварог на вашем пути.

Первое испытание — неверием и пересудами — было пройдено. Впереди ждало второе, куда более суровое: испытание пути и воли.

Они шли молча. Лес встретил их настороженной тишиной. Илья дышал тяжело, хрипло, каждый шаг давался ценой невероятных усилий, но он не останавливался, не жаловался. Он шёл, стиснув зубы до скрежета, упрямо, по-русски, на разрыв. Вокруг, в глубине чащи, слышались какие-то странные звуки, мерещилось разное: то конский топот слышался, то волчий вой, то детский плач, то хриплый окрик на непонятном языке. Мороки Нави, чувствуя слабость и боль, теребили их, пытаясь сбить с пути, запугать. Но Илья, ведомый не зрением, а неистовым желанием жить для своих девочек, не сводил глаз с тропы, которую незримо указывал ему Пересвет. Он шёл, покуда держали ноги. А они, к удивлению, держали.

И вот лес расступился в последний раз, впустив их на ту самую поляну. Поляну на границе миров. Илья, добравшись до пня, оставленного Лешим, рухнул на него, обливаясь холодным потом, но в его позе не было поражения — лишь предельная концентрация.

Пересвет взялся за дело. Он собрал сухой валежник, аккуратно сложил костёр. Огнивом высек первую искру — не простую, а «живую», ту, что рождается в тишине и согласии. Огонь жадно схватился за хворост, застрекотал, заиграл языками. Тогда Пересвет склонился над ним, положив внутрь краюху своего хлеба и плеснув несколько капель молока. — Прими, брат-огонь, не как жертву, а как долю. Освети путь, согрей волю, помоги в деле нашем.

Пламя будто прислушалось, утихло, став ровным и глубинно-тёплым.

Затем он подошёл к Илье. Молча повязал красную шерстяную нить ему на правое запястье, затем — себе на левое. Связь. Мост. Вручил старику веник из луговых трав.

— Готов?

— Готов! — хрипло, но с вызовом ответил Илья.

Пересвет отступил на шаг, поднял лицо к небу, где меж ветвей проглядывала полная луна, и заговорил, и голос его звучал не как просьба, а как требование внимания.

— Перун-Сварожич! Отец-Громовержец! К тебе взываю не с мольбой праздной, а с вестью о битве! Направь взор свой на лес сей, на скверну проклятую, что точит землю-кормилицу да добрых людей в узы немощи вгоняет! Будь свидетелем чистоты нашего намерения! А коли духу нашему да воле нашей хватит крепости, подкрепи её громом твоего одобрения!

Едва он замолк, как чистое небо начало быстро заволакиваться тяжёлыми, свинцовыми тучами. Луна скрылась. На поляне повисла тревожная тишина, которую нарушал только ровный треск костра. Пересвет вынул топоры. Руны на них зажглись в ответ на зов красным и синим пламенем.

Он взглянул на Илью. От старика, от его раны, почувствовав приближение решающей схватки, начала выплёскиваться скверна. Она колыхалась чёрным, маслянистым облаком, искажая вокруг воздух.

Пересвет подошёл вплотную, поднял топоры. И, вложив в движение всю свою мощь, всю свою веру, всю связь с землёй, провёл ими в воздухе по дуге вокруг Ильи, не касаясь его. Огненный топор оставил в воздухе светящийся след жара, ледяной — след стужи.

И в этот миг скверна взревела. Не звуком, а вихрем чистой, бессмысленной ненависти и боли. Чёрное облако вырвалось из тела Ильи, накрыв поляну кромешной, физически плотной тьмой, которая погасила костёр, выбила воздух из лёгких и погрузила обоих в бездну битвы, что развернулась уже не в Яви, а в пограничье миров, где решается судьба душ.

Яви, а в пограничье миров, где решается судьба душ.

Глава 8. Лихо

Пересвет открыл глаза — и мир, который он знал, исчез.

Перед ним, уходя за горизонт, лежала бескрайняя, мёртвая равнина. Земля была покрыта чёрной, спёкшейся травой, пронизанной алыми, словно вены, прожилками. Но не земля внушала ужас. Ужасным было то, что её устилало. Тела. Сотни. Тысячи. Они лежали в неестественных, застывших позах, в последних судорогах предсмертной агонии, запечатлённой навеки. Доспехи, изъеденные ржавчиной и пробитые, мечи с зазубренными лезвиями, щиты, расколотые надвое — всё это было разбросано среди павших, как игрушки забытого в жестокой игре великана. Лица воинов, обращённые к пепельному, беззвёздному небу, были искажены немым криком, а их открытые глаза, тусклые и бездонные, хранили отпечаток последнего, непостижимого ужаса. Здесь не было запаха крови или тления, лишь густой, давящий смрад отчаяния и вечного поражения.

Дыхание Пересвета застряло в горле. Сердце, словно пойманная птица, забилось в рёбрах с такой силой, что боль отдала в виски. Ноги, предательски одеревенев, отказывались слушаться, хотелось бежать, но бежать было некуда. Кругом только эта бесконечная равнина с павшими и стена непроглядного тумана, сомкнувшаяся за его спиной. Руки, сжимающие топоры, задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. На лбу выступила ледяная капля пота, скатившаяся по виску.

И в этот миг рядом с ним возникла фигура.

Это был Илья. Но не тот иссохший, прикованный к постели старик, которого он с таким трудом привёл по лесной тропе. Нет. Перед ним стоял Воин. В полном смысле этого слова. Высокий, сильный, на плечах которого, казалось, можно было удержать небесный свод. Он был облачён в кольчугу стального цвета, но не тусклого, а излучающего мягкое, собственное серебристое сияние, разгоняющее мрак на пару шагов вокруг. В его мощных, жилистых руках, которые теперь не знали ни дрожи, ни слабости, был зажат огромный двуручный меч. Лезвие его, хоть и казалось простым, дышало спокойной, готовой к высвобождению мощью.

Пересвет невольно залюбовался. Илья был настолько совершенным воплощением силы и доблести, что леденящий душу страх отступил, сжавшись в маленький тёмный комок где-то на задворках сознания.

Воин окинул его взглядом, и в нём не было ни боли, ни усталости, лишь ясная, дружелюбная твёрдость и какая-то детская, неподдельная радость.

- Наконец-то… — произнёс Илья, и голос его звучал глубоко и чисто, без хрипоты. — Наконец-то я чувствую!

Эта простая, даже нелепая фраза, сказанная с широкой, светлой улыбкой, стала последним толчком. Остатки страха в душе Пересвета рассыпались в прах. Он сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие тяжёлым воздухом этого места, и с новой силой сжал рукояти Добрыниных топоров. В ответ руны на них вспыхнули, неярко, но уверенно. Тёплый красный свет и холодное голубое сияние раздвинули окружающий туман, обозначив вокруг них островок реальности.

И тогда раздался Рёв.

Он не был просто звуком. Это была физическая волна, ударная, плотная, состоящая из чистой безумной ненависти и голода. Она ударила в них, едва не сбив с ног, заставив звонко заныть натянутую струну где-то глубоко внутри. Поле мёртвых воинов содрогнулось.

Из тумана на противоположном конце поля вышло Оно.

Чудовище. Оно не шло, а вырастало из самой тьмы. Существо, покрытое шерстью чёрной, как беззвёздная полночь, встало на дыбы, и его тень накрыла полполя. Ростом оно превосходило самые высокие сосны, которые видел когда-либо Пересвет. Мощные, искривлённые лапы заканчивались когтями, каждый — размером с меч; они слабо поблескивали в тусклом свете, обещая разорвать плоть, как гнилую ткань. Морда, удлинённая и хищная, была усеяна щетинистыми усами, из оскаленной пасти торчали клыки, способные перекусить дубовое бревно. Ноздри, поросшие той же чёрной шерстью, расширились, втягивая воздух, а глаза, горящие желтовато-багровым огнём, нацелились на них. Тварь медленно, с наслаждением облизнулась, и с её языка стекла чёрная, липкая слюна, прожигающая дыры в чёрной траве.

События понеслись лавиной.

Несмотря на чудовищные размеры, тварь двинулась с пугающей, почти неестественной скоростью. Она не бежала — она рухнула вперёд, как обвал, поднимая за собой вихрь чёрной пыли и осколков костей. Небо окончательно заволокло смрадной пеленой, погружая всё в полумрак.

Пересвет, всё ещё оглушённый видением и появлением чудища, на миг застыл. Но Илья, Илья, чья воля, закалённая годами немой борьбы, теперь обрела плоть, взревел. Это был не крик страха, а боевой клич, рождённый где-то в глубинах души, рвущийся наружу после долгого плена. Его кольчуга вспыхнула ослепительным серебром, рассеивая мглу вокруг, и он, забыв про все приёмы, про всё, кроме ярости, бросился навстречу чудовищу, занося меч для сокрушительного удара.

Монстр был уже близко. Илья, движимый нечеловеческой силой своего духа, успел сделать размах и обрушил клинок на вытянутую лапу твари. Удар должен был рассечь кость…

Раздался не лязг, а высокий, хрустальный звук, словно разбилось огромное зеркало. Двуручник, оружие духа-воина, разлетелся на тысячи сияющих осколков, которые тут же растворились во тьме. Свет кольчуги померк, будто выдохся. Самого Илью отбросило чудовищной силой, словно щепку. Он пролетел добрый десяток саженей и грузно рухнул на поле среди мёртвых тел, не двигаясь.

Что-то щёлкнуло в сознании Пересвета. Холодный, ясный, безжалостный щелчок. Весь мир сузился до точки: до неподвижного тела Ильи и до чудовища, которое, удовлетворенно урча, поворачивало к нему свою ужасную морду. Страх испарился. Его место заняла титаническая, ледяная ярость. Не злоба, не истерика — а спокойное, всепоглощающее решение уничтожить.

Он почувствовал на своём плече тяжёлую, твёрдую ладонь. Невидимую, но абсолютно реальную. Отец. Чур рода. И вместе с этим прикосновением пришла уверенность, древняя, родовая, высеченная из камня веков.

— Хух! — с сильным, сконцентрированным выдохом, в котором была вся его сущность, Пересвет рванул с места.

Он нёсся, как выпущенная с тетивы стрела, не чувствуя под ногами земли. На бегу он скрестил топоры перед собой и, сближаясь с монстром, совершил два молниеносных, рассекающих движения сверху вниз. Но он рубил не плоть — он выпускал силу, сконцентрированную волю, облачённую в стихию. Из огненного топора вырвался сгусток ослепительного пламени, из ледяного — клин абсолютного холода.

Тварь, уже заносившая лапу для следующего удара, взвыла. Это был визг боли и ярости. Два раскалённых шрама — один дымящийся и багровый, другой покрытый синеватой изморозью, запечатлелись на её мохнатой груди. Она отпрянула, впервые почувствовав угрозу.

Вдохновлённый успехом, Пересвет попытался развить атаку, ринувшись вперёд, чтобы добить. Но чудовище, несмотря на размер, оказалось коварным и быстрым. Оно не стало принимать удар, а словно растворилось в тени, чтобы в следующий миг материализоваться сбоку. Огромная лапа, вся в чёрной щетине, метнулась в бок юноше. Он едва успел подставить скрещённые топоры, но сила удара была чудовищной.

Мир превратился в вихрь боли и темноты. Он пролетел огромное расстояние, ударился о землю, и всё его естество пронзила ослепляющая боль. Воздух вышибло из лёгких одним махом. Тело горело, но не огнём, а едкой, разъедающей скверной, которая теперь обволакивала его тёмным сиянием. На груди, прямо поверх сердца, зияла глубокая рана — не кровоточащая, а сочащаяся чёрным, вязким ядом. В глазах плыло, сознание пыталось уплыть в небытие.

Он судорожно ловил ртом воздух. Вдох. Второй. Третий. На четвёртом в лёгкие наконец хлынула живительная сила, и он издал хриплый, нечеловеческий крик, крик боли и отказа сдаться.

Чудовище, услышав его, с новым рёвом ринулось к поверженной добыче.

Пересвет отринул боль. Затолкал её в самую глубь, в тёмный чулан сознания. Он воззвал — не к богам, а к тем, чья кровь текла в его жилах. К предкам. К роду. И в ответ на его зов прикосновение Чура на плече стало жгучим. А в глубине души, в том месте, где хранилась связь с лесом, вспыхнула шишка, подаренная Лешим. Не огнём, а чистым, зелёным светом жизни. И этот свет, эта скрытая сила заповедной чащи, влилась в него, наполнила живительным соком, подпитывая угасающую волю.

С нечеловеческим усилием он поднялся на колени, а затем — на ноги. Перед ним, закрывая полнеба, неслось воплощение скверны. И в этот миг его разум, отшлифованный годами на грани миров, прояснился до кристальной чистоты.

Он не в Яви. Здесь не бьются мечами по плоти. Здесь сталкивается воля. Дух против духа. Сила намерения против мощи порчи. Это — пограничье. Тот самый тонкий лёд между мирами, где он жил три года у Марены. Здесь правила диктуют не мышцы, а чистота сердца и сила духа.

И это знание стало ключом.

Силуэт Пересвета начал меняться. Он не рос физически — светился. От него стало исходить золотистое, тёплое сияние, сначала окутавшее его, а затем начавшее расширяться, формируя вокруг фигуру исполина, сотканного из света и воли. Вскоре этот световой великан сравнялся ростом с чёрным чудовищем, а затем и превзошёл его, впитывая в себя не только силу рода и духов, но и тихую, отчаянную надежду тех самых павших воинов, чьи души томились здесь веками.

Монстр, не привыкший встречать равного, в бешенстве налетел на него. Началась битва иного порядка. Пересвет-исполин метал в тварь сгустки духовной энергии — молнии чистой ярости и ледяные оковы скорби. Чудовище отвечало когтями, пропитанными скверной, и ударами, от которых звенело само пространство. С каждым ударом оба противника слабели, их формы становились прозрачнее, а сияние — тусклее.

И в этот момент из ниоткуда, словно вспышка серебряной молнии, возник Илья. Его дух не был сломлен. Среди океана оружия он нашёл старый, ржавый двуручник, и в его руках тот засветился последним, отчаянным светом воинской чести. Без крика, с тихим рывком всего своего существа, старый воин прыгнул. Не в атаку — в жертву. В самоубийственный таран.

Ржавый клинок пронзил чёрную шкуру твари. Та взревела, дёрнулась в дикой боли и, падая, ударила лапой по Илье. Дух воина с силой вдавило в землю, и его серебристое сияние померкло, став почти невидимым.

Видя это, Пересвет почувствовал, как в нём закипает звериная ярость. Он обрушился на раненое чудовище, не помня себя, отрывая клочья тёмной субстанции, которые с шипением испарялись. Победа была близка. Он кожей чувствовал, как опора уходит из-под твари, как её форма теряет плотность. Он рубил и рубил, не жалея себя, истекая светом вместо пота, чувствуя, как его собственное «я» истончается от невероятного напряжения.

Когда тварь, уже почти развоплощённая, готовилась издать последний визг, мир снова переменился.

Пересвет не сразу это осознал, но тучи над полем боя сгустились в единую, зловещую тень. И в этой тени, прямо в разрыве между мирами, возник новый силуэт. Не огромный. Размером с человека. Но от него исходила такая концентрация древнего, леденящего душу зла, что само пространство вокруг него корчилось и плакало.

Он был чернее самой тьмы. Его лицо, если это можно было назвать лицом, представляло собой маску из теней, с одним-единственным глазом, горящим алым углём ненависти ко всему живому. Рот, безгубый разрез, растянулся в усмешке, от которой хотелось выть.

— Неужели ты думал, щенок, — раздался голос. Он шёл не из ушей, а возникал прямо в сознании, холодный, шелестящий, как могильный песок. — Неужели думал, что, победив мою шавку, сможешь уйти? Поигрался с псом — встречайся с хозяином.

Пересвет, собрав остатки воли, нанёс последний удар. Чёрное чудовище, его «шавка», взвизгнуло и рассыпалось клубами вонючего дыма.

Юноша поднял взгляд. Тот, кто назвал себя хозяином, неторопливо шагнул вперёд по воздуху. С каждым его шагом сила, питавшая световую форму Пересвета, таяла, как снег на раскалённой сковороде. Золотистый исполин сжимался, уменьшался, возвращаясь к размерам хрупкого человеческого тела. Давление было не физическим — оно давило на душу, высасывая надежду, отравляя саму память о свете.

— Ты сдохнешь. Как и весь ваш шумный, надоедливый род, — шипел голос в его черепе, и каждое слово было ударом по разуму. — Я только просыпаюсь… а вы уже тут, суетитесь, как муравьи. Я сотру ваш Переславль. Сожгу ваши леса. Посею соль на ваших полях. Начну… с тебя.

Его теневая фигура приблизилась, и её единственный глаз полыхнул алым светом, готовясь к финальному выстрелу.

В груди Пересвета не осталось ничего, кроме последней, отчаянной искры. И он вложил в эту искру всё: любовь к погибшему отцу, тоску по матери, благодарность Марене, зарождающееся чувство к Алёне, веру Ильи, шепот Лешего. Он не крикнул. Он выдохнул своё последнее «НЕТ».

И бросился вверх. Не в прыжке — в порыве духа. Он сложил Добрынины топоры перед собой, лезвие к лезвию, объединяя огонь и лёд, ярость и спокойствие, в единое оружие возмездия. В нём не было силы. Только чистая, несгибаемая воля.

Алый глаз тени сузился от удивления.

— Дерзко! — прогремел голос, и в нём впервые прозвучала не насмешка, а лёгкое раздражение. — Жалкая вспышка!

Он ошибся.

Наблюдавший за схваткой с самого начала, ждавший именно этого — не просьбы, а действия, — Перун-Сварожич ответил.

Небеса над пограничьем не просто разверзлись. Они разорвались. Сквозь пелену миров ударила молния. Но не слепая сила природы — стрела. Ослепительно-белая, прямая, как судьба, кованная в небесной кузнице. Она не била в тень. Она ударила в топоры Пересвета, в этот живой проводник его воли.

Время остановилось.

А потом грохот. Вселенский, всесокрушающий гром, в котором был гнев бога и крик побеждающего человека. Свет поглотил всё. Алый глаз тени вспыхнул от боли и бешенства, её контуры поплыли, исказились. Раздался вопль — уже не гордый, а полный ярости и… страха.

— Арррргх! Маленькая… мушка! Мы ещё встретимся!

Свет погас. Грохот стих. Пересвет, полностью опустошённый, лишённый даже чувства собственного тела, падал в бездну. В последние мгновения сознания он увидел, что поле битвы преображается. Чёрная трава таяла, уступая место сочной зелени. Кровяные прожилки становились полевыми цветами. А лица павших воинов наконец обретали покой, и их тела тихо рассыпались в золотистую пыль, уносимую внезапно налетевшим свежим ветерком. Краем угасающего зрения ему показалось, что в прояснившемся небе кто-то, добрый и могучий, кивнул ему с молчаливым одобрением. А потом тьма окончательно накрыла его, унося в сторону Яви.

Пробуждение было резким и мучительным. Пересвет вздрогнул всем телом и сел с глухим стоном, больше похожим на предсмертный хрип. Сердце колотилось где-то в горле, стуча в висках тяжёлым молотом. В глазах плавали багровые пятна, а в ушах стоял высокий, назойливый звон.

Он был на поляне. На той самой, у границы миров. Над головой — предрассветное небо, окрашенное в перламутровые тона. На пне, напротив потухшего костра, сидел, склонив голову, Илья. Всё было тихо, мирно и… обыденно.

С лихорадочной поспешностью парень ощупал себя. Грудь — цела. Ни глубокой раны, ни следов скверны. Только дикая, всепроникающая слабость, будто каждый мускул был вывернут наизнанку, а кости заменены ватой. Дыхание перехватывало. Он перевёл взгляд на Илью и, прищурившись, увидел. Тёмная, липкая аура скверны, годами душившая старика, исчезла. Теперь от него исходило ровное, хоть и ослабленное, тепло жизни.

С невероятным усилием Пересвет поднялся и подошёл к Илье. Осторожно приподнял край его посконной рубахи. Там, где зияла незаживающая, сочащаяся язва, теперь был лишь бледный, давно затянувшийся шрам — такой, каким и должно было стать то ранение спустя три года. Чистый. Сухой. Здоровый.

— Илья, — тихо, но настойчиво позвал он, тряся старика за плечо. — Просыпайся. Всё.

Мужчина вздрогнул, резко вскинул голову. Его глаза, ясные и глубокие, широко раскрылись.

— Враааа! — рефлекторно вырвалось у него, и он занёс руку для удара, но замер, с недоумением разглядывая свою пустую ладонь. Взгляд метнулся по сторонам, остановился на Пересвете, и в нём отразилась целая буря чувств: непонимание, остатки боевого задора, а затем — медленно проступающее осознание.

— Рана, — напомнил Пересвет, указывая на его бок.

Илья, почти не веря, судорожно задрал рубаху. Увидел шрам. Тронул его пальцами. Потом тронул снова. Его лицо, измождённое и бледное, начало меняться. Углы губ задрожали, глаза наполнились влагой. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из его груди вырвался сдавленный, хриплый звук, который превратился в оглушительный, животный крик освобождения.

— У-у-у-р-а-а-а-а-а! Нет его! НЕТ!

Он вскочил на ноги, и, забыв про возраст, про долгую немощь, заплясал на месте неуклюжий, дикий танец победы, размахивая кулаками.

— Нет! Нет! Нет!

— Тише, тише ты, — слабо улыбнулся Пересвет, сам едва держась на ногах. — Три года всё-таки не двигался. Осторожней.

Илья замер, словно впервые осознав своё тело. Он сглотнул, сделал осторожный шаг, потом другой. Не было той пронзительной боли, того свинцового веса в конечностях. Слёзы, которые он тщетно пытался сдержать, покатились по щекам, оставляя чистые полосы на лице, покрытом пылью дороги и пеплом костра. Он резко отвернулся, вытирая лицо рукавом, но плечи ещё долго вздрагивали. Потом обернулся. Его взгляд был серьёзен и невероятно благодарен.

— Спасибо, Свет, — голос его сорвался, но звучал твёрдо. — Долг жизни… не забуду. — И он, не сдерживаясь больше, крепко, по-мужски обнял Пересвета, хлопая его по спине.

Они шли обратно к Переславлю медленно, опираясь друг на друга — один от непривычки к здоровью, другой — от полного истощения сил. Но шли.

На маленькой поляне у лесного озера, куда не ступала нога человека, сидели двое. Один, казалось, был вырезан из старого дубового пня, другой — слеплен из тины и проточной воды. Они долго молчали, наблюдая за одним и тем же внутренним горизонтом.

— Справился, — наконец прошептал Леший, и в его голосе, похожем на шорох листвы, звучала усталая гордость.

— Ясен пень! — булькнул Водяной, и вода в озере забурлила. — Наш соколик! И скверну выжег, и Перуново одобрение заслужил! Гром-отче вступился!

— И всё же… — Леший повёл плечом, и заскрипела кора. — Лихо пробудилось. Прямо говорило с отроком. Не просто тень, не порождение, сам Хозяин той скверны проснулся.

Водяной хмуро замолчал.

— Хазары, говоришь, его разбудили? И теперь служат? Совсем ума лишились, под руку такую подались.

— Опасно, — согласился Леший. — Пока он слаб, только глаз открыл. Но коли наберёт силу, питаясь страхом да смертью, что хазары сеют… Остаётся одно — выжечь хазарский корень с земли. Пока не поздно.

Два воина, потрепанные, в пыли, измученные, но с непривычным блеском в глазах, приблизились к воротам Переславля. Стражи на стенах, завидев их, буквально остолбенели. Они смотрели, широко раскрыв рты, с немым вопросом на лицах, не решаясь окликнуть.

Внутри крепости, на центральной площади, собралась толпа. И над всеми, на импровизированном помосте из перевёрнутой бочки, стояла девушка. Алёнушка. Волосы выбились из косы, лицо было бледным от бессонной ночи и гнева, но в зелёных глазах горел такой стальной огонь, что даже бывалые воины отводили взгляд. Рядом, сжав её руку и глядя на толпу с немым укором, стояла маленькая Настасья.

— Если вы сейчас же не соберётесь и не пойдёте по их следу, — голос Алёны, обычно мелодичный, сейчас резал воздух, как сталь. — Клянусь Родом и памятью матери! Я… я Мавкой стану! И всех вас в лесу заблужу, к болотам отведу! Всех!

В дружине произошло заметное движение. Кто-то переминался, кто-то смотрел под ноги, кто-то взгляд прятал. Но никто не смел перечить этой хрупкой, казалось бы, девушке, в чьих словах звучала неподдельная, отчаянная мощь. Даже воевода Светогор, стоявший у подножия «трибуны», лишь разводил руками, пытаясь вставить слово:

— Алёнушка, родная, угомонись! Всё будет, я уверен, они живы, скоро…

— Скоро?! — выкрикнула она, и голос её сорвался на высокой, болезненной ноте. — Они уже всю ночь там! Собирайтесь! Живо!

В этот момент на площадь вышли двое. Шли они медленно, но твёрдо.

— Во даёт, — с невероятной, сияющей гордостью прошептал Илья на ухо Пересвету, глядя на свою старшую дочь. — Во какая у меня кремень-девка выросла!

Пересвет только молча улыбнулся, глядя на Алёну. В её исступлении, в её готовности на крайности, он видел не истерику, а ту же самую стальную волю, что только что победила скверну в её отце. Силу духа.

— Алёнушка! — прогремел над площадью знакомый, мощный, здоровый бас.

Девушка замерла. Медленно, будто боясь обмануться, обернулась. Увидела отца. Не сгорбленного старика, а выпрямленного, с румянцем на щеках, с ясным взглядом. Её лицо исказила гримаса, в которой смешались неверие, облегчение и нахлынувшая разом усталость. Она спрыгнула с бочки и, не помня себя, бросилась к нему, влетев в объятия с такой силой, что Илья едва устоял.

— Папенька! Папенька! Как я… как я боялась! — она рыдала, не стыдясь слёз, и колотила его по груди маленькими кулачками, а он лишь смеялся, тиская её и приговаривая:

— Всё, родная, всё. Кончилось. Всё хорошо.

На площади толпа выдохнула единым, шумным вздохом. Напряжение, висевшее в воздухе, растаяло, сменившись шумным, радостным гомоном. Все видели: Илья не просто жив — он здоров. Он стоит на своих ногах, глаза горят, голос гремит. Чудо.

Когда первые, самые бурные слёзы были пролиты, Алёна подняла голову. Её заплаканный взгляд нашёл Пересвета, стоявшего чуть поодаль. Она ничего не сказала вслух. Только одними губами, сквозь дрожь и улыбку, выдохнула: «Спасибо».

Юноша кивнул, и этого было достаточно. Полный нечеловеческой усталости, но спокойный и счастливый, он развернулся и направился к дому. Едва переступив порог сеней, он рухнул на приготовленную для него постель и провалился в беспробудную, мёртвую тьму.

Его смертное тело, ставшее проводником для сил богов и духов, было высушено до предела. Но даже в глубочайшем сне, на самом дне сознания, эхом отдавался леденящий душу шёпот: «Мы ещё встретимся…»

Глава 9. Свадьба

Счастливая Алёнушка возвращалась с отцом домой, порхая вокруг него, как мотылёк вокруг нового огня. Она не знала, куда девать переполнявшую её душу радость — смеялась, плакала, снова смеялась, гладила отца по руке, будто проверяя, не сон ли это. Наконец, первые, самые бурные эмоции схлынули, уступив место тихому, светлому изумлению. Илья, утомлённый непривычной дорогой и бурей чувств, отправился на покой, а Алёна, убедившись, что он спит мирным, глубоким сном, тихо вышла в сени. Ей нужно было поблагодарить их благодетеля. Пересвет пошёл на смертельный риск, не просто вернулся, а совершил чудо — вернул отца к жизни.

Зайдя в сени, она ахнула, застыв на пороге.

Пересвет лежал на лавке, но это был не могучий воин, а словно его бледная, измождённая тень. Лицо его было белым, как свежевыпавший снег, глаза, обрамлённые синими тенями, провалились. Со лба, с висков, с шеи ручьями струился пот, пропитывая простую рубаху насквозь. Алёна осторожно прикоснулась к его лбу — кожа горела сухим, страшным жаром, словно внутри него тлели угли не от огня, а от какой-то иной, всепожирающей энергии.

Сердце её сжалось от леденящего страха, но разум не позволил растеряться. «Нет, нет, только не это… не сейчас…» — пронеслось в голове. Она резко развернулась, почти вылетела во двор, набрала из колодца ведро ледяной воды и, вернувшись, принялась смачивать тряпицы, укладывая их на лоб, на шею, на грудь юноши. Её руки дрожали, но движения были точными, быстрыми. — Настасья! — позвала она сестру, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо. — Беги к Аглае! Скажи, Пересвету худо! Живо! Маленькая девочка, увидев лицо сестры, ничего не спросила, метнулась за калитку.

Старуха Аглая, знахарка, что лечила травами весь Переславль и помнила ещё молодого Илью, примчалась, тяжело дыша. Услыхала: «Волхву плохо». Взглянула на Пересвета, и её лицо, всё в морщинах-дорожках, стало серьёзным, почти скорбным. — Батюшки-светы… — прошептала она. — Да как же его угораздило-то, на какую напасть нарвался? Это ж не хворь телесная… Это с духом беда.

Но руки её, узловатые и тёмные от земли и настоев, уже делали своё дело. Она растопила печь, достала глиняные горшки и берестяные туески. Вскоре в сенях запахло горькой полынью, сладким клевером и чем-то смолистым. Она сварила зелье — густой, тёмный отвар — и, приподняв голову Пересвета, влила ему в рот, капля за каплей. Потом велела снять с него мокрую одежду и принялась втирать в его кожу мази, от которых в воздухе повис тяжёлый, лекарственный дух. — Ну как он? — спросила Алёна, едва сдерживая подступавшие к горлу слёзы. Она чувствовала себя беспомощной, и это чувство было для неё хуже любой физической боли. — Тяжело, дитятко, — покачала головой Аглая, вытирая руки. — Не знаю… Не тело лечить надо, а душу, что из битвы не вернулася. Я своё сделала. Остальное — не в моей власти, — она собрала свои пожитки, но на пороге обернулась. — Будь с ним. Говори. Руку держи. Любовь да забота — лучшие лекари для мужчины, что с того света вертается. Иногда только они и вытягивают.

Девушка кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И началась её вахта.

Она не отходила от него ни на шаг. День и ночь. Каждые несколько минут меняла тряпицы, остуженные в ведре с колодезной водой. Подмечала с ужасом, как его мощное тело, казалось, усыхает на глазах, мускулы теряют рельеф, а скулы проступают резче. Казалось, какая-то невидимая хворь высасывает из него жизнь. И тогда она начала говорить.

Сначала это были просто слова, шепотом, сквозь слёзы: «Держись, Светик, держись, родной…». Потом, когда отчаяние стало слишком густым, она стала говорить о том, о чём раньше боялась даже думать вслух. Голос её, тихий и мелодичный, лился в душной темноте сеней, сплетаясь с тяжёлым дыханием больного. — Вот поправишься… И мы… мы поженимся. Папенька не против, я знаю… У нас будет свой дом. Не тут, в крепости, а на опушке, у леса. Чтобы ты к духам своим близко был… Я сад разведу, ты мне яблоньку посадишь… А дети… — голос её дрогнул, но она продолжила, сжав его горячую ладонь в своих. — Дети будут. Мальчик, чтоб в тебя — сильный да молчаливый. И девочка… А может, и не одна… Они будут смеяться, бегать, ты их стрелять из лука научишь, а я — травы знать да хлеб печь… Мы будем счастливы, Свет. Только вернись. Вернись ко мне.

Она говорила о будущем, как о чём-то несомненном, реальном. Эти картины, рождённые её любовью и надеждой, были её оружием против тёмного жара, что пожирал его. Она воевала за него рассказами о мире, свете и жизни.

А Пересвет горел. Горел три дня и три ночи в аду собственного испытания. В его бреду мелькали обрывки: ледяной взгляд Лихо, крики павших на том поле, ощущение вселенского грохота и собственного ничтожества. Но сквозь этот кошмар, словно сквозь толщу мутной воды, до него доходили обрывки другого мира. Тихий голос. Тёплые прикосновения. Образ яблони у дома. Детский смех. Эти обрывки были тонкими, хрупкими нитями, но они цеплялись за самое глубинное в нём — за желание жить, любить, строить, а не только разрушать и мстить. Они были глотком воздуха в угарной пещере его сознания.

На четвертые сутки, на рассвете, когда Алёна, измождённая, уже начала дремать, положив голову на край лавки, он открыл глаза. Не сразу. Сначала это были просто щели, через которые в сознание ворвался тусклый свет и боль. Страшная, всепроникающая слабость, будто каждую косточку отдельно вымотали. Голова была тяжёлой и пустой одновременно, а во рту стояла горечь и пыль. — В-воды… — просипел он, и собственный голос показался ему чужим, хриплым.

Алёнушка вздрогнула и вскочила. Увидев его открытые, хоть и мутные глаза, она чуть не вскрикнула от радости, но вовремя сдержалась. Схватила кружку, бережно приподняла его голову. — Пей, Светушка, пей, родной, — ласково шептала она, поднося к его губам прохладную воду.

Вода была самым дивным нектаром на свете. Он пил жадно, утоляя внутренний пожар. Мысли путались, в ушах звенело, и на затылке, прямо под черепом, пульсировала смутная память о леденящем шёпоте: «Мы ещё встретимся…» Он снова провалился в сон, но это был уже не огненный кошмар, а просто тёмная, тяжёлая бездна истощения.

Ещё три дня ушло на возвращение. Он просыпался ненадолго, пил бульон, который Алёна вливала в него с материнским терпением, и снова отключался. Но с каждым разом взгляд становился осознаннее, а в глазах — меньше пустоты.

Наконец, в одно утро он открыл глаза и понял, что вернулся. Полностью. Сознание было ясным, хоть и отягощённым чудовищной усталостью. Он медленно повернул голову.

Рядом, на низком табурете, сидела Алёна. Она спала, склонившись вперёд и положив голову ему на колени. В её руке, даже во сне, была зажата влажная тряпица. Лицо её, всегда свежее и румяное, было бледным, с синяками под глазами. Она похудела, и даже во сне её плечи слегка вздрагивали, будто от холода или от остатков пережитого страха. Он смотрел на неё, и сердце его наполнялось чем-то тёплым, огромным и щемящим. Он помнил. Помнил её голос в темноте.

— Алёнушка… — тихо, почти беззвучно позвал он.

Она вздрогнула, резко подняла голову, чуть не задев его подбородок. Увидела его смотрящие на неё глаза, ясные, усталые, но живые. В них не было ни бреда, ни пустоты. — Светушка? Милый! Живой! — вырвалось у неё, и она, не помня себя, обняла его, вжалась в его ослабевшее тело, словно хотела убедиться, что это не мираж. А потом её прорвало. Тихие, сдержанные рыдания последних дней перешли в настоящую, исцеляющую бурю. Она плакала, обливая его шею слезами, плакала от страха, который копился, от усталости, от дикого облегчения.

Пересвет слабо улыбнулся, положив руку на её вздрагивающую спину. Он не мог обнять её крепко — не было сил. Но этого прикосновения было достаточно. — И я люблю тебя, Алёнушка, — прошептал он ей в волосы, пахнущие дымком и травами.

Рыдания резко оборвались. Она отстранилась, уставилась на него широко раскрытыми, полными слёз глазами. Щёки её залил густой, алый румянец. — Ты… ты слышал? — выдохнула она, сгорая от стыда и счастья одновременно. — Всё слышал, — кивнул он, и улыбка его стала чуть шире, живее. — И про дом у леса, и про яблоньку, и про детей сильных…

— Ой, батюшки… — прошептала она, пряча раскрасневшееся лицо в ладони, но сквозь пальцы пробивалась счастливая, смущённая улыбка. Потом спохватилась, вспомнив о важном. — Это… это ж к папеньке тебе надо теперь. Руку мою просить. По-людски.

— Схожу, — твёрдо сказал Пересвет, стараясь придать своему голосу уверенность. — Как только на ноги встану. Не откажет.

Она молча кивнула, больше не в силах говорить от переполнявших её чувств. Лицо её сияло, как утренняя заря после долгой, тёмной ночи. Она снова прижалась к нему, теперь уже спокойно, найдя своё место у его плеча, и сидела так, пока дыхание не выровнялось, а сердце не перестало бешено колотиться. Потом, спохватившись, засуетилась: принесла свежей воды, тёплого хлеба, мисочку с мёдом.

Выздоровление, хоть и медленное, пошло своим чередом. Пересвет ел, пил, с каждым днём проводя всё больше времени сидя, потом — стоя у лавки. Через два дня он смог сделать первые шаги. Ноги были ватными, мир кружился, но воля его, закалённая в горниле пограничья, не знала слова «не могу». Он заставлял тело слушаться, шаг за шагом, через боль и слабость.

И вот, убедившись, что может дойти, он направился в горницу к Илье. Тот ещё большую часть времени проводил на печи, но уже не лежал пластом. Силы возвращались к нему медленно, не так стремительно, как уходили, но возвращались. Он уже сидел, грея спину о тёплые камни, и в его глазах снова горел знакомый огонёк.

— О, а вот и спаситель наш! Утро доброе, герой! — раскатисто пробасил Илья, и Пересвет с удовлетворением отметил, как окреп и посвежел его голос. В нём снова звучала мощь, а не хриплая одышка. — Доброе, Илья. С поклоном к тебе пришёл, — сказал Пересвет, останавливаясь посреди горницы. Он сделал глубокий вдох. — Руки дочери твоей, Алёнушки, прошу. Согласие твоё.

В этот самый момент дверь скрипнула, и в горницу, запыхавшаяся, с ведром воды, вернулась сама Алёна. Она замерла на пороге, услышав слова.

Илья нахмурил брови, сделал вид, что раздумывает, и взглянул на дочь. А та стояла, затаив дыхание, и сияла таким светом, что, казалось, в тёмной горнице стало вдвое ярче. Весь её вид, каждое движение говорили: «Отдай, батенька, отдай!»

Старик не выдержал, и строгость на его лице уступила место тёплой, немного грустной улыбке. — Отдаю, Пересвет. Отдаю дочь свою в руки твои светлые. Не сочти долгом или отработкой. Вижу я, что нашли вы друг друга. Сердца ваши в лад бьются. Большего отцу и не надо.

Пересвет расплылся в улыбке, широкой и искренней. Он почувствовал на спине взгляд, полный счастья и надежды, обернулся. Алёна уже не могла сдержать эмоций: слёзы катились по её щекам, а на губах играла такая радостная улыбка, что он не удержался. Собрав остатки сил, он уверенно подошёл к ней, взял её за руки, а затем крепко обнял, прижав к себе. Она обвила его шею и, не стесняясь, заплакала в очередной раз, но теперь это были слёзы чистого искреннего счастья.

Позже, собравшись вечером у печи, Илья, Алёна, Пересвет и Настасья начали обсуждать свадьбу. — Думаю, — осторожно начал Пересвет, — стоит сыграть её по моему возвращению. Из похода. Кто знает, что там случиться может… Не хочу обузой на сердце твоём быть, Алёнушка, и на судьбе.

— Есть смысл в словах твоих, — задумчиво поддержал Илья, потирая подбородок. — Война — дело непредсказуемое…

— Нет!

Голос Алёны прозвучал резко, отрезвляюще, заставив всех вздрогнуть. Она сидела прямо, сжав кулаки, и смотрела на Пересвета не умоляющим, а твёрдым, почти повелительным взглядом. — Поженимся на Ладин день, что через неделю. Я не собираюсь сидеть здесь и гадать, вернёшься ли ты! — Голос её дрогнул, но она продолжила, глотая комок в горле. — Я буду твоей женой. Здесь и сейчас. Чтобы у тебя был очаг, за который будешь держаться. Чтобы род твой, коли падёшь в бою, на моих плечах не пресёкся. А я… я тебе силу свою дам. Женскую, от Лады. Не одну же мужскую ярость в бой тащить!

— Алёна, но… — попытался было возразить Пересвет, поражённый её решимостью.

— Никаких «но», Светик! — перебила она, и в её зелёных глазах вспыхнули такие искры, что он отступил. — Завтра начнём готовиться. А через неделю — свадьба. Всё.

Она сказала это так, что спорить было немыслимо. Пересвет сдался, но внутри его бушевала буря противоречивых чувств: радость от того, что не надо ждать, и тяжёлый камень ответственности, который теперь ложился на его душу вдвое тяжелее. «Если не вернусь… ей будет вдесятеро больнее». Но глядя на её решительное, сияющее лицо, он понял — она всё взвесила. И выбрала путь воина, а не затворницы.

Приготовления закипели. Весь Переславль, любивший и Алёну за её доброту, и Пересвета за силу и подвиг, включился. Местные мастерицы, хранительницы старых узоров, сшили им свадебные рубахи из тонкого, отбеленного льна. Женщины сутки напролёт вышивали на них красными нитями обережные знаки: символы Рода, Лады, плодородия и защиты. К почитаемой поляне у опушки леса, недалеко от крепости, свозили хворост для большого-пребольшого костра — через него предстояло прыгнуть молодым, показав Ладе, богине согласия и любви, свою смелость и единство.

Алёна с отцом взяли на себя все хлопоты, пока Пересвет восстанавливал силы. Теперь его тренировки были другими. Он не рвал жилы, а внимательно, как ученик, слушал своё тело. Сначала заново учился ходить, чувствуя каждый мускул, каждую связку. Потом — бегать, но не на скорость, а на выносливость, восстанавливая дыхание. Он осторожно пробовал взять в руки топоры — и почувствовал, как по едва оживающим каналам внутри него снова, медленно и робко, начинает течь сила. Не буйная, как раньше, а более осознанная, глубокая. К его удивлению, через неделю он не только вернул прежнюю мощь, а ощутил, что стал крепче. Не просто сильнее мышцами, а будто сама его суть, его дух, спрессованный испытанием, приобрёл большую плотность. Даже в росте, казалось, прибавил немного, плечи стали ещё шире.

Алёна, наблюдая за его преображением, тайно сочла это добрым знаком от Лады.

И вот день настал. Весь Переславль трепетал в ожидании праздника. Девушки вплетали в косы ленты и цветы, поглядывая на холостых парней из дружины. Те, в свою очередь, начищали доспехи и расчёсывали бороды, надеясь привлечь чей-то взгляд. А в доме Ильи царила торжественная, волнующая тишина.

Алёна и Пересвет облачились в свои белые, светящиеся в полумраке рубахи. Вышитые символы казались живыми, готовыми заиграть при свете костра. Они вышли из дома под общий, одобрительный гул. Народ обсуждал этот союз, но ни в одном взгляде не было неодобрения — только радость, надежда и какое-то суеверное почтение к паре, прошедшей через столько испытаний.

На поляне уже пылали десятки маленьких костров, а в центре возвышался главный, сложенный аккуратным срубом из толстых поленьев. Настасья, наряженная в новую рубаху, прыгала от восторга — и за сестру была рада, и за то, что теперь у неё есть такой брат. Илья, стоя в стороне, украдкой смахивал скупую мужскую слезу, глядя, как его маленькая Алёнка, его девочка, превратилась в такую сильную, красивую женщину.

Когда солнце скрылось за лесом и в небе зажглись первые звёзды, костры вспыхнули ярче. Время перевалило за полночь, и праздник начался. Зазвучали песни, старинные, протяжные, о любви, о долге, о родной земле. Полился мёд, закружились в хороводах пары. Молодёжь с визгом и смехом прыгала через небольшие огни, очищаясь и загадывая желания.

И вот настал главный момент. Толпа расступилась. Алёна и Пересвет, взявшись за руки, разбежались и, как одно целое, перелетели через огромный, пылающий костёр. В момент прыжка их руки не разомкнулись, а взгляды встретились — и в этом взгляде было всё: и любовь, и доверие, и безумная отвага перед лицом неизвестного будущего. Толпа взорвалась ликующим рёвом. Казалось, сама Лада простёрла над ними свою незримую длань, благословляя союз.

Пир длился до утра. А когда первые проблески зари окрасили небо на востоке, молодые, уставшие и беспредельно счастливые, удалились в приготовленную для них светлицу, ту самую горницу в доме Ильи, которую всем миром за день очистили, вымыли и украсили вышитыми полотенцами.

Смущение осталось за дверью. Осталась только тихая, торжественная нежность двух людей, связавших свои судьбы перед лицом рода и богов. Они говорили шёпотом, строили планы, смеялись над пустяками, а за окном мирно гудел отголосками праздника Переславль.

Их первая брачная ночь была короткой. Они заснули в объятиях друг друга на рассвете, когда за окном уже прочирикали первые воробьи.

Их разбудил не свет нового дня, а звук, врезавшийся в утреннюю тишину, как нож в масло. Труба. Не праздничный рожок, а тревожный, протяжный, медный вопль, прокатившийся по всем улицам крепости, срывая людей с постелей.

Пересвет вмиг был на ногах. Сердце, только что наполненное покоем, сжалось в холодный, твёрдый комок. Он натянул портки, схватил рубаху. — Алёнушка, — сказал он, и голос его был низким, спокойным, но в нём звенела сталь. — Жди меня. Двери не отворяй никому, кроме отца. Я скоро.

Она сидела на постели, закутанная в одеяло, бледная, с широко раскрытыми глазами. Она не спорила. Только кивнула, губы её беззвучно сложились в два слова: «Вернись. Жду».

Пересвет выскочил на улицу, где уже метались перепуганные люди. Он схватил за руку пробегавшего мимо дружинника. — Что? Где? — Хазары, волхв! — выпалил тот, задыхаясь. — На дальних хуторах! Жгут! И… и марево с собой несут, чёрное, ядовитое!

Лицо Пересвета не исказилось яростью. Оно стало каменным, гладким, как отполированный булыжник. Только в глазах, пепельно-серых, вспыхнули знакомые огоньки холодного гнева и готовности. Он рванул в сени, схватил Добрынины топоры, висевшие на почётном месте. Руны на них дрогнули и засветились в ответ неярко, но зловеще-ровно.

Он выбежал на улицу и помчался к крепостной стене, к западу, откуда уже поднимался в безоблачное утреннее небо не дым пожарища, а какая-то густая, лиловая мгла, корчащаяся и растущая, как живая. Ему нужно было увидеть это своими глазами.

Увидеть и уничтожить.

Глава 10. Знамение

— Мама! Мама-а-а!

Детский крик, пронзительный и полный чистого, животного ужаса, впился в ночную тишину, последовавшую за свадебным гулом. Алёша, мальчонка лет десяти, только что уснувший после праздника, сорвался с постели. За окном плясали багровые отблески, и воздух был густ от запаха гари и чего-то кислого, чужого.

Он выскочил во двор — и мир перевернулся.

Их деревенька под защитой стен Переславля, пылала. Не просто горели дома — они вспучивались чёрным пламенем, которое, казалось, пожирало не только брёвна, но и сам свет. На утоптанной земле лежали тела соседей. Не убитые, опустошённые. Лица их были обращены к небу, рты раскрыты в беззвучном крике, а кожа покрыта чёрными, зловещими прожилками, словно корнями какой-то адской плесени.

Слёзы тут же хлынули из глаз Алёши, но ноги сами понесли его назад, в их ещё не тронутый огнём сруб. — Мама! Где ты? Мам!

В доме было пусто. Только котёл на шестке тихо поскуливал от жара. Его собственный голос, истеричный и тонкий, отдавался эхом в опустевшей горнице. Сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди.

И тогда он услышал. Снаружи. Не крик — предсмертный хрип, полный такой боли и отчаяния, что кровь в его жилах застыла.

Он подбежал к окну, заляпанному грязью, и остолбенел.

Во дворе, освещённый адским заревом, стоял кто-то. Высокий, дюжий, облачённый не в доспехи, а в грубую, невыделанную волчью шкуру, накинутую прямо на голое тело. От него исходил смрад, тяжёлый, сладковато-трупный, от которого сводило желудок. Но страшнее был чёрный, маслянистый туман, который струился с этой шкуры, оседая на землю и оставляя за собой пятна мёртвой, почерневшей грязи.

В его огромной, костлявой руке, обхватившей горло, билась его мать, Любава. Её лицо, всегда такое доброе и спокойное, было искажено гримасой невыносимой боли. Она молотила по руке чудовища своими маленькими кулачками, но это было как комариные укусы. По её щекам градом катились слёзы, смешиваясь с потом и сажей. В глазах, широко раскрытых, застыл леденящий душу ужас, понимание чего-то большего, чем просто смерть.

Человек-зверь повернул к ней лицо. Из-под капюшона шкуры блеснули два красных, как раскалённые угли, глаза. Он что-то прохрипел на ломаном, гортанном наречии, слова которого резали слух, как ржавая пила. И начал… впитывать. Не кровь. Из тела Любавы потянулись тонкие, серебристые струйки света — сама её жизненная сила. Она затряслась в беззвучных конвульсиях, тело её стало прозрачным, тени подобным.

В Алёше, несмотря на дикий, всесокрушающий страх, что-то щёлкнуло. Что-то глубокое, родовое, доставшееся от отца-охотника, погибшего прошлой зимой от волчьей стаи. Нельзя. Это слово отозвалось в каждой клеточке его тела. Первозданный ужас он сбросил с плеч, как тяжёлый тулуп. Взгляд метнулся по горнице. Рука сама потянулась к первому попавшемуся предмету — к глиняному горшку с остатками щей.

Не думая, только чувствуя, он швырнул его в окно. Звон бьющегося стекла слился с глухим, сочным чвяком, когда горшок угодил прямо в висок твари.

Красные глаза сузились от боли и ярости. Чудовище с рыком отшвырнуло едва дышащую, но ещё живую Любаву в сторону, как тряпку. Её тело мягко шлёпнулось о землю. Медленно, с нечеловеческой грацией, оно повернулось к срубу. Его взгляд нашёл в разбитом окне бледное, перекошенное от ужаса лицо мальчишки. Пасть, скрытая в тени капюшона, растянулась в широкой, хищной, лишённой человечности ухмылке. Оно рвануло вперёд, покрывая расстояние до крыльца за два прыжка.

— Алё-ша! — успела вскрикнуть Любава, собрав последние силы, и в её голосе была вся материнская мука мира. Она зажмурилась, не в силах видеть, что произойдёт дальше.

Раздался глухой удар, звук рвущейся плоти и короткий, обрывающийся хрип. Но не детский.

Любава открыла глаза.

Перед её затуманенным взором вырисовывалась спина. Широкая, как дверной косяк, обтянутая белой тканью, на которой алыми нитями были вышиты странные, могучие знаки. Ткань была запачкана сажей и… кровью. Но не её спасителя. На рубашке не было ни дыр, ни порезов.

Человек в волчьей шкуре лежал в трёх шагах, его голова неестественно вывернута, а на груди зияли две страшные раны: одна будто опалённая огнём, другая покрытая синеватым инеем. А над ним, опустив окровавленные топоры, светящиеся в темноте багровым и ледяным светом, стоял воин. Молодой. С лицом, застывшим в каменной маске холодной ярости. В его левой руке он прижимал к себе Алёшу — живого, целого, только дрожащего мелкой дрожью.

Воин повернулся, его взгляд на секунду встретился с её. В серых, как пепел, глазах не было ни страха, ни сомнения. Только твёрдая решимость. — В крепость. Бегите. Сейчас, — бросил он через плечо, голос его был низким и не терпящим возражений. И, не дожидаясь ответа, шагнул в сторону, растворившись в клубящемся чёрном мареве, что окутало горящую деревню.

Стоило Пересвету влететь на крепостную стену, как на него обрушилась волна не просто ярости, узнавания. Картина, открывшаяся взору, была страшным, искажённым зеркалом его собственного прошлого. Только вместо лисьей Горки горела соседняя деревня. И хазары вели себя иначе. Они не бросались на штурм стен, а методично, как саранча, выжигали всё вокруг, не приближаясь к крепостным воротам. За ними, как ядовитый хвост, тянулась река мари, густого, лилово-чёрного тумана, который стлался по земле, и там, где он проходил, трава чернела и скручивалась, а деревья сбрасывали листву, будто в середине лета наступала мертвящая осень.

Но страшнее всего были несколько фигур в волчьих шкурах. Они шли впереди отряда, и от них исходила такая концентрация скверны, что воздух звенел. Пересвет видел, как один из таких «жрецов» поднял руки, и трое обычных хазарских всадников, стоявших рядом, вдруг согнулись в страшных судорогах. Из их ртов, ушей, глаз вырвались клубы того же чёрного тумана, а их тела… изменились. Кости хрустнули, вытягиваясь, кожа лопнула, уступая место грубой шерсти. За считанные сердца биения люди превратились в огромных, двуногих волков с горящими красными глазами — волколаков. С диким воем новоявленные твари бросились добивать немногих уцелевших жителей, не успевших убежать.

В голове у Пересвета что-то оборвалось. Тонкая плёнка контроля, которую он с таким трудом натянул после свадьбы, лопнула. Перед глазами встали не эти горящие дома, а чёрные скелеты изб Лисьей Горки. Не эти крики, а последний шёпот матери: «ЖИВИ». В груди закипела та самая, первозданная, не рассуждающая ярость, что вела его когда-то в лес к Марене. Только теперь она была усилена в десятки раз силой волхва и обидой за только что обретённый и уже атакуемый покой.

Он не ждал приказа Светогора. Не слышал окриков. Всё его существо свелось к одной мысли, одному желанию: уничтожить.

С силой, умноженной благословением Перуна после битвы с Лихом, он перемахнул через частокол и ринулся вперёд. Земля под его ногами будто сама толкала его, сокращая расстояние. Два мощных прыжка — и он уже на окраине ада.

Первого жреца, только начинавшего новый обряд, он встретил, даже не замедляясь. Огненный топор описал в воздухе короткую, яростную дугу. Не было ни звона стали, ни привычного чувства разрезаемой плоти. Было ощущение, будто он рубит туго натянутую, гнилую верёвку. Существо в шкуре взвыло, его тело разорвалось пополам не кровью, а выплеском той самой чёрной энергии, которая тут же начала рассеиваться. Второго, замершего в оцепенении, Пересвет заковал ледяным взмахом второго топора, ноги твари примёрзли к земле коркой синего, прозрачного льда, и в следующее мгновение голова покатилась по пожарищу.

Он взметнулся на горящую кровлю полуразрушенного амбара, чтобы оценить обстановку. И увидел внизу, на площади, ту самую сцену: мальчишку, спасающего мать, и надвигающегося на них волколака. Не думая об опасности, он прыгнул. В полёте, всем телом вложившись в удар, он рассёк тварь от плеча до бедра. Липкая, тёмная кровь брызнула на бледное лицо ребёнка. Пересвет приземлился, на миг встретился с взглядом матери, полным слёз, кивнул и взлетел обратно на крышу.

Внизу, у колодца, копошились с десяток хазар и три жреца. Они уже обернулись в его сторону. Пересвет не стал давать им времени. Он рухнул между ними, как камень с неба.

Началась мельница. Он не дрался — он косил. Каждый взмах топоров был экономичен и смертоносен. Огонь прожигал кольчуги и плоть, лёд сковывал движения, а следующее мгновение сталь довершала дело. Руки, ноги, головы — всё летело в кровавом хороводе. Он не чувствовал усталости, только нарастающий, пьянящий жар мщения в груди и леденящую ярость в животе.

Хазары запаниковали, но жрецы завыли — не от страха, а призывая. Все оставшиеся пятеро одновременно обратились к своей чёрной силе. Раздался кошмарный хруст ломающихся костей, рвущейся кожи. На площади возникли пять двухметровых волколаков. Их красные глаза нашли его. Рыча, затоптав нескольких своих же, они бросились в атаку, окружив.

Багровая пелена окончательно затянула разум Пересвета. Осталась только животная ярость, желание рвать, крушить, мстить за всё. С рёвом, не уступающим волчьему, он ринулся на первого. Два удара — и грудина расколота. Третий, с разворота, — сердце разорвано. Он перекатился, уходя от когтей второго, и на взлёте отсек лапу третьему. Тварь взвыла, но по инерции ударила здоровой лапой, едва не зацепив плечо. Четвёртый воспользовался моментом и всей своей массой ударил юноше в спину.

Пересвет пролетел несколько шагов и врезался в стену горящего сруба. Белая свадебная рубаха вспыхнула. Боль от ожога, острая и ясная, на миг пронзила туман ярости. Он с рыком оттолкнулся от стены и ринулся обратно. Один удар — голова раненого волка отлетела. Второй — отсечена лапа напавшего. Но их было пятеро, и они сжимали кольцо, яростно пытаясь достать его длинными, отравленными скверной когтями. Он отбивался, но пространства не было. Мысль, холодная и чёткая, блеснула в кипящем сознании: «Не выбраться. Кончено».

И тогда поверх рёва зверей и треска пожарища всплыл образ. Алёнушка. Она не плакала у стен. Она была там, у ворот, куда уже стекались спасённые им люди. В одной руке — бинты, в другой — маленькая, грубо вырезанная из дерева фигурка, похожая на молнию. Она что-то шептала, вглядываясь в дымную даль, и её губы складывались в одно слово: «Муж…» И ещё: «Перун, щит ему дай…»

Этот образ, этот тихий, отчаянный зов стал якорем. Багровая пелена в сознании дрогнула и стала рассеиваться. Ярость никуда не делась, но она остыла, закалилась, превратилась в холодный, отточенный инструмент. Его взгляд прояснился.

Волколаки, почуяв перемену, синхронно рванули вперёд, чтобы задавить, пока он уязвим.

Пересвет не стал отбиваться. Он присел и мощно оттолкнулся от земли вверх. Вращаясь в прыжке, он описал топорами вокруг себя полный круг, выпустив сконцентрированные кольца огня и льда. Волколаки отпрянули, завыв от боли, их шкуры задымились и покрылись инеем. В образовавшуюся брешь он и выпорхнул, на ходу снося голову ближайшему.

И тут его взгляд упал в центр деревни. Туда, где уцелел небольшой деревянный идол. Перед ним, на древке из чёрного дерева, развевалось знамя. Но не тканевое. Оно было соткано из самой мари, из сгустков тьмы, и пульсировало, как живое сердце. А рядом, совершая странные подёргивающиеся движения, стоял самый древний из жрецов. От него к знамени тянулись толстые, чёрные нити, и он, казалось, не столько держал древко, сколько кормил его собой.

Понимание ударило, как обухом по голове. Это был не просто флаг. Это — якорь. Ритуальный проводник. Они не просто жгли деревню. Они открывали дверь. Делали это место точкой, удобной для проникновения чего-то гораздо большего. Для Лиха.

Мысль об Алёне, о доме, о только что обретённом будущем вспыхнула в нём белым пламенем. Нет.

Он рванул вперёд, не по земле, а по верхам — по горящим крышам, по поваленным столбам. Каждый прыжок сокращал расстояние. Топоры в его руках загудели, наполняясь не остатками его силы, а чем-то иным — яростью за поруганную землю, волей к защите своего рода. Он не просто бежал — он собирал в кулак всю свою суть.

Достигнув площади перед капищем, он не стал замедлять ход. С короткого разбега он взмыл в воздух, сложил топоры крестом перед собой, объединив в одном ударе и огонь, и лёд, и всю свою ненависть к скверне — и обрушил этот концентрированный удар в основание чёрного знамени.

Раздался не взрыв, а хлопок. Звук, будто гигантский пузырь, лопнул в густой жидкости. Чёрная ткань знамени взорвалась ослепительной, но тёмной вспышкой, которая на миг поглотила весь свет вокруг. По площади прокатилась немая волна чистой воли — не Пересвета, а самого места, земли, насильно освобождённой от ядовитого якоря.

— Проклятые русы! — этот мысленный вопль, полный бешенства и боли, пронзил сознание всех, кто ещё оставался в деревне, и дружинников, и хазар.

Но сам Пересвет не слышал его. Ударная волна, отдача от уничтожения артефакта, швырнула его, как щепку. Он пролетел с десяток метров и врезался спиной в очередной сруб. Воздух вышибло из лёгких с хрипом. По всему телу, обожжённому и избитому, прошла судорога боли. Он откашлялся, и на ладонь брызнула алая кровь. От свадебной рубахи остались лишь лохмотья, тлеющие на плечах, и ворот, вышитый обережными рунами, который странным образом уцелел.

Он поднял голову. Марево отступало, втягиваясь в оставшихся жрецов, словно лишённое источника. Сам старый шаман лежал на земле бесформенной, быстро чернеющей и рассыпающейся массой. Но пятеро волколаков, хоть и раненые, были живы. Они, пошатываясь, поднимались. И их красные глаза были прикованы к нему, беспомощно прислонившемуся к бревну.

Пересвет стиснул зубы. Руки, почти не чувствуя рукоятей, всё же сжали топоры. Он с трудом оттолкнулся от стены, встал на ноги, сплёвывая кровь. По его телу струились алые ручейки, смешиваясь с потом и сажей. Но в глазах, пепельно-серых и глубоких, как колодец, не было ни тени сомнений. Только готовность. Драться до конца. До последнего вздоха.

И в этот момент над деревней, заглушая вой огня и зверей, пронзительно, победно взвыла труба. Не хазарская, родная, переславльская.

Со всех сторон, из-за горящих домов, с околицы, хлынули дружинники. Под предводительством Светогора, чьё лицо было искажено боевой яростью, воины двинулись сомкнутым строем, со щитами и секирами. Они замыкали кольцо.

Волколаки запаниковали. Они попытались прорваться, но везде натыкались на стену щитов и смертоносные лезвия. Их магия, лишённая подпитки знамени, была слаба.

— Ррра-а-а!

С горящей крыши рядом с Пересветом, словно два падающих камня, свалились ещё две фигуры. Светогор и… Илья! Спасённый от скверны мужчина, старый воин, в добротной, хоть и древней кольчуге, с мечом в руке, лицо которого пылало не болезненным румянцем, а яростью бойца. Они вдвоём с ходу срубили двоих замешкавшихся тварей и бросились в гущу схватки.

Пересвет, увидев это, нашёл в себе остатки сил. С криком, в котором звучали боль его и гнев, он присоединился к ним, прикрыв ударом спину Ильи и отсекая лапу волколаку, занёсшему когти над стариком.

Тут же подоспели остальные дружинники. Бой превратился в бойню. Окружённые, лишённые магической поддержки, волколаки отчаянно огрызались, но гнев русских воинов, видевших поруганную землю и убитых соседей, был страшнее любой ярости зверя.

Когда последнего волколака добивали копьями, из его распадающегося тела потянулись тонкие, едва заметные, как паутина, чёрные нити. Они рвались вверх, в небо, словно пытаясь улететь, унести что-то с собой. К хозяину. К Лиху.

«Нет», — мысленно сказал он. И, собрав последние крохи своей силы, уже почти иссякшей, вложил их в короткий, режущий взмах. Не по плоти — по этим нитям.

По округе пронёсся тонкий, жалобный вой. И чёрные нити, не достигнув небес, рассыпались в прах. Проклятые души не вернулись к тому, кто их послал.

Тишина была оглушительной. Только потрескивали угли.

— Пересвет! — грозный окрик заставил его обернуться. К нему, раздвигая дым, шагал Светогор. Лицо воеводы было чёрным от копоти, а в глазах бушевала буря. — Ты совсем одурел? Один! Без строя! На рожон!

Пересвет попытался улыбнуться, но получилась лишь гримаса. В глазах у него действительно плескались огоньки, не удовольствия, а лихорадочного, запредельного напряжения. Он хотел что-то сказать, но мир вдруг накренился, поплыл. Он прикрыл глаза, чтобы поймать равновесие, и больше не открыл их, мягко оседая на землю, в объятия наступившего беспамятства.

Очнулся он в знакомых сенях. От слабости тело ныло, но не так, как в прошлый раз. Боль была глухой, фоновой, а не острой. Первое, что он почувствовал, — чудовищную, иссушающую жажду. Рядом никого не было, но на лавке стоял глиняный кувшин. Он с трудом приподнялся, дотянулся. Молоко. Тёплое, парное. Он осушил кувшин одним махом, и по телу разлилось блаженное, живительное тепло.

Осторожно, проверяя каждое движение, он встал. Ожоги на груди и руках были покрыты густой, дурно пахнущей мазью, но уже затягивались здоровой розовой кожей. Он попробовал осторожно, мысленно прикоснуться к своему внутреннему источнику силы, но ничего не вышло. Жилы будто наполнены песком, а каналы, по которым обычно текла энергия, ныли, как растянутые связки. Сила была, но она дремала глубоко, растрёпанная и истощённая. Любая попытка её вытянуть отзывалась пронзительной болью. «Надорвался. Снова. Нужно время», — с горечью констатировал он про себя. Но хоть ходить мог.

Он вошёл в горницу. У печи, грея спину, сидел Илья. — Утро доброе, Илья, — произнёс Пересвет, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

Старик обернулся. И Пересвет не мог не отметить разительную перемену. Илья не просто поправился. Он расцвёл. Плечи расправились, а в глазах, ясных и острых, горел тот самый огонь, что был в нём в молодости. Сила вернулась к нему не по капле, а хлынула полноводной рекой. — Ну, слава Роду, очнулся! А ну-ка, поди сюда, — произнёс Илья, и в его голосе была странная смесь радости и строгости.

Пересвет, удивлённый, подошёл. И вдруг Илья ловко, по-старчески хитро, ухватил его за ухо. — Ай-ай-ай! Ты чего? — вскрикнул Пересвет скорее от неожиданности, чем от боли, встав на цыпочки. — Чтобы знал, балбес, как дочурку мою в печаль вгонять! — отчитывал его Илья, не отпуская. — Один в бой ломанулся! Совсем ума нету? Дружина для кого? — Виноват, прости, — искренне пробормотал Пересвет, понурив голову. — Ишь, «виноват»! Ты ж главного не понял! В следующий раз тоже на рожон полезешь? — Не без этого, — не удержался парень, и на его лице промелькнула виноватая ухмылка. — Вот же оболтус! — фыркнул Илья, наконец отпуская ухо. — Ладно, садись, ешь. Алёнушка на речку отлучилась, а я за тобой досматривать остался.

Пока Пересвет уплетал тёплые щи и пареную репу, Илья рассказывал. Оказалось, стоило Пересвету исчезнуть за воротами, как Светогор взъярился не на шутку. Поднял всю дружину, выстроил, и они, рубя на пути мелкие хазарские отряды и собирая уцелевших поселян, двинулись к деревне. Воевода шёл впереди, и Илья видел, как тот рвёт и мечет, торопясь успеть. Сам же Илья, увидев, как зять его один на деревню пошёл, не выдержал. Нашёл в сундуке свою старую кольчугу, примерил — и пошёл следом. Силы, слава богам, уже позволили не просто идти, а бежать. А когда почувствовал тот самый «хлопок» и волю, что по округе прокатилась, так и вовсе полетел. Успели как раз, чтобы кольцо сомкнуть. — Благодарен, Илья. И дружине, и Светогору, — искренне сказал Пересвет. — Занесло меня… Увидел их, эту марь, волколаков… Всё перед глазами поплыло. Деревня моя, Лисья Горка… Не смог иначе. — Понимаю, сынок, — смягчился старик. — Понимаю. Но с Алёнкой ты сам теперь разбирайся. Она, как тебя в полумёртвом виде увидела… чуть всю дружину на месте тряпкой не отходила, да меня заодно. Хах! — он усмехнулся. — Бойкая. Знает, чего хочет.

Дверь скрипнула, и в горницу вошла Алёна с корзиной влажного белья. Лицо её было темнее тучи. Но взгляд упал на Пересвета, сидящего за столом, — и туча развеялась. Бельё полетело на пол, а она сама — ему на шею. — Светушка! Родной! Живой! — Живой, Алёнушка, живой, — обнял он её, чувствуя, как дрожит всё её тело.

И тут радость сменилась гневом. Она отстранилась и принялась лупить его кулачками по груди, приговаривая сквозь слёзы: — Дурак! Дурак! Один полез! Один! Совсем жизни своей не жалеешь! — Всё, всё, успокойся, — тихо проговорил он, снова притягивая её к себе, несмотря на удары. — Дурак был. Ярость затуманила. Прости. Впредь буду осмотрительней.

Стоило ему это выговорить, как она обмякла и, прижавшись лицом к его груди, тихо заплакала.

Вскоре слух о том, что волхв очнулся, разнёсся по Переславлю. Потянулись гости. Сначала деревенские, спасённые им и дружиной, несли кто что мог: яйца, холстину, мёд. Благодарили со слезами. Потом заглянул Светогор, бросил пару «ласковых» напутствий, забрал обещание «поперёк батьки в пекло не лезть». И, наконец, пришли те двое.

Женщина, ещё бледная, но с уже вернувшимся в глаза светом, и мальчик, не по годам серьёзный. — Спасибо вам, Пересвет, — низко поклонилась женщина, и голос её дрогнул. — Коли б не вы… не жить нам с сыночком на этом свете.

Она смахнула навернувшуюся слезу

— Меня Любавой звать. А это Алёша, сынок мой.

Мальчик лет десяти, но с взглядом взрослого мужчины, подошёл вплотную. Не как ребёнок, а как равный. Твёрдо взял Пересвета за предплечье, воинским жестом. — Век не забуду. Храни вас Перун, — сказал он чётко, глядя прямо в глаза. Пересвет улыбнулся, положил свою ладонь на его плечо.

— Силён духом, Алёшка. Вырастешь — добрым воином станешь. Защитником.

Проводив гостей, Пересвет, вымотанный, снова отдался сну. Телу ещё требовалось время.

Жизнь в Переславле пошла своим чередом. Тренировки, хозяйственные заботы, тихие вечера с женой. Но что-то изменилось. Земля вокруг крепости, даже очищенная, будто ослабла. Трава росла чахлой, урожай в огородах был скудным, будто сок из почвы высосали. В воздухе висела тяжёлая, давящая тишина, и даже птицы пели не так звонко. Все чувствовали это — незримую рану на теле земли. Ждали. С тревогой.

И дождались. В один из таких дней, когда солнце едва пробивалось сквозь плотную пелену облаков, в ворота въехал чужой всадник. Не хазарский. Русский. В потрепанной, но добротной кольчуге, с княжеской печатью на плаще. Гонец.

Весть облетела Переславль быстрее ветра: Князь Святослав с дружиной идёт. Идёт сюда. А отсель — на хазар. Война.

Глава 11. Прощание.

Звук трубы вновь облетел весь Переславль, но на этот раз он собирал людей не по беде, а по вести. Жители побросали свои дела и потянулись на центральную площадь. Там их уже ожидал Светогор. Толпа гудела, слухи распространялись быстрее ветра.

— Жители Переславля! — разнёсся над площадью уверенный голос воеводы. — С удовольствием сообщаю радостную новость. Через три дня войска князя нашего Святослава остановятся у наших стен! Князь собирает рать. На тренировочном поле наши воины покажут свою удаль, и сам князь решит, кто пойдёт с ним, а кому остаться доведётся.

Толпа одобрительно загудела. Мужики тут же потянулись к полю: готовиться да навыки оттачивать. Пойти в поход за Русь-матушку было лучшей наградой для любого доброго воина. Пересвет тоже отправился с ними, желая убедиться, что окончательно восстановил силы и не станет князю обузой.

На площади остались бабы да дети малые. Переживали они за мужей да сыновей своих, но поделать ничего не могли. Даже Алёна, зная, что уйти в поход - доля её мужа, тайком прослезилась, чтобы Пересвет не заметил. Пока угроза маячила где-то вдали, она ощущалась иначе. Теперь же, когда счёт пошёл на дни, тяжёлая тревога сжала её сердце.

На поле Пересвет показал себя сильнейшим. Топорами он владел так, словно родился с ними в руках. Стоял и против двух, и против трёх, не отступая ни на шаг. И тут к нему подошёл старик, со взглядом острым да глазами глубокими.

— А ну-ка, Пересвет, встань-ка со стариком, коли не боишься, — провозгласил Илья, почёсывая бороду. — Илья, да как же мне с вами-то стоять? — Не боись, не зашибу, — улыбнулся тот. — Ладно, — сдался юноша.

Сошлись они в кругу на кулаках, раз на раз. Пересвет уверенно глядел на старика, раздумывая, как бить, чтобы нечаянно не покалечить — всё же тот совсем недавно на печи лежал. Но Илья быстро всё расставил по местам. Сделал шаг вперёд с ложным замахом, а следом — короткий, точный удар в грудь, прямиком в солнечное сплетение, и мгновенно разорвал дистанцию. Пересвет грудь закрыть не успел. Удар был не сильным, но воздух из лёгких вышиб основательно. А Илья уже напирал, не давая опомниться.

Никак не мог юноша прочитать старого воина. Тот был хитёр, опытен, а в глазах его поблескивало молодецкое удовольствие. Решил Пересвет, что поддаваться хватит, и сам пошёл в атаку. Он возник сбоку, словно тень, подсечка да попутный удар в корпус. Илья перекатом поднялся, а блеск в его глазах лишь разгорелся ярче.

Пропустив ещё два удара, Пересвет снова зашёл сбоку, но тут-то Илья поймал его на подножке. Парень полетел вниз, успел перекатиться, а старик уже был рядом и снова достал его в грудь.

Бились они с полчаса, изматывая друг друга. Сильные удары Илья ловко блокировал или уходил от них, а слабые пропускал, экономя силы. Пересвет же получал всё в одну точку. Дыхание его стало тяжёлым, пот струился градом.

Чувствуя, что силы на исходе, он решил заканчивать. На очередном ложном замахе поймал Илью, послав кулак в челюсть, а тот в ответ — в грудину. Обменялись ударами и рухнули на землю оба.

— Ничья! — взорвалась толпа.

Илья с глубоким удовлетворением поднялся и протянул руку еле дышащему Пересвету.

— Учись, сынок. Битвы не всегда силой выигрываются, а хитростью да смекалкой. Ты вон какой дуб здоровый, а старика победить-то и не смог!

— Хороший ты боец, Илья. Боюсь, в пору твоей молодости я бы и минуты не выстоял. — Ахах, да нет! Меня так же дед учил. Был я молод, прямолинеен, силой всё решал, пока старик наглядно не показал, что даже слабого врага недооценивать — смерти подобно. Может, и не зашибёт, но вымотать — запросто. — Спасибо за урок, Илья. Ценный очень. Старик кивнул и направился к дому, а Пересвет, восстановив дыхание, снова принялся за тренировки. Теперь он боролся уже не грубой силой, а стараясь применить новую хитрость.

К вечеру, вернувшись в горницу, он застал там заплаканную Алёнушку. — Душа моя, что с лицом? Обидел кто? Она покачала головой и молвила тихо:

— Никто не обидел, Светик. Просто страшно мне за тебя. Вот и вся моя мука. — Да мы же договаривались… — Договаривались, — перебила она, — но сейчас сердце от страха сжимается. Скоро князь придёт, а я и не знаю, как помочь…

Задумался Пересвет, крепко обнимая жену, чтобы унять её дрожь. — Алёнушка, а ты как жена волхва и помочь мне можешь, — начал он, и в глазах его блеснула добрая хитрость. — Да? — удивилась она, поднимая покрасневшие от слёз очи. — Да. Пока ты очаг наш стережёшь, можешь по вечерам к капищу ходить, да с силами светлыми говорить. Перун своё благословение мне на битву дал. Услышит твои просьбы, может, и подсобит в чёрный час. — А поможет ли? — Как не помочь! Вернусь я, Алёнушка. С победой вернусь. Русь-матушку от врага оградим, за мать отомщу и к тебе вернусь. Обещаю!

Говорил он уверенно, с несокрушимой силой в голосе. Девушка поверила этому тону и на миг расслабилась. Про капище она и сама думала, но раз уж волхв сказал, что это важно, значит, так и есть.

Следующие дни прошли в приподнятом, хоть и тревожном, наастроении. Воины готовились, крепость кипела жизнью. Даже тягостная атмосфера вокруг стала чуть легче: все знали, что скоро рать пойдёт и разберётся с напастью раз и навсегда.

Вскоре настал час. Рог прогремел над округой, тяжёлые ворота распахнулись, и в крепость въехала дружина Святослава. Две сотни отборных всадников, а в первых рядах — сам Князь. Крепкий, суровый муж с длинными усами и пронзительными голубыми глазами. На бритой голове его красовался лишь один чуб, свисавший набок, что ясно говорило о его статусе. Одет он был в добротную кольчугу, на поясе висел прямой меч, рядом — лук, а за спиной — круглый щит, окрашенный в красное.

Толпа встретила его восторженными возгласами. Большая часть дружины осталась у стен: всем в крепости места не нашлось бы. Лишь самых приближённых князь взял с собой, чтобы набрать добровольцев да на людей местных поглядеть.

Пересвет, выглянув из сруба, тут же почувствовал его. От князя исходила мощная, ровная энергия самой Прави, признававшая его заслуги и право вести за собой. Держался он величественно, как настоящий хищник, способный любую беду одолеть. В его голубых, как глубокая вода, глазах читалась неподдельная любовь к народу своему и к земле русской.

Сердце юноши сжалось тут же, а в голову разные мысли полезли. Примет ли меня князь? Доверится ли? Хватит ли сил скверну одолеть?

Князя встретили хлебом-солью. Воевода держался уверенно, без лести и заискивания, и такое отношение Святославу даже понравилось. Вскоре гости удалились в дом воеводы, где их накормили, напоили мёдом и истопили баньку. А к вечеру начался смотр.

Выстроились мужи переславльские в длинную очередь на поединок — раз на раз против великого воина Никиты, что ещё при князе Игоре отличился, а теперь сыну его верно служил. Цель была не победить, а показать всё, на что способны сильные руки да смекалистый ум. Святослав со Светогором восседали в первых рядах и наблюдали. Воевода рассказывал князю о каждом своём бойце: кто, откуда, чем отличился. Князь слушал внимательно, вникая. Каждого из своей личной дружины он знал в лицо и по имени, а их были тысячи.

Наконец очередь дошла до Пересвета. Бой был кулачный, кто первым коснётся земли, тот и проиграл. Светогор, как и обещал, представил его: — Вот тот воин, княже, что один из погибшей деревни выжил, в лесу силу набирался, волхвом стал. Скверну изводить умеет, а в бою — молодец хоть куда. Обещал я ему, что с тобой он пойдёт в любом случае, но и он оплошать не должен. Даже лучшего моего бойца в кулачном бою одолел.

Вышел Пересвет в круг. Князю и Светогору поклонился, а Никите руку пожал крепко, заглянув в ясные глаза богатыря. — Ты уж зла не держи, коли что, — прошептал Никита. — И ты тоже, — ответил Пересвет.

И бой начался. Никита был ростом в три аршина и шириной в полтора. Руки — могучие, тело крепкое, словно из векового дуба сотворённое. Но Пересвет не дрогнул. Его ясное зрение видело всё: и намерения противника, которые он научился не только видеть, благодаря зрению особому, но и понимать после урока Ильи те слабые точки, где враг уязвим.

Сошлись они в мощном клине, измеряя силу. Пересвет не отступил, а напротив, начал сдавливать Никиту, к земле прижимать. Тот с удивлением вырвался из захвата, быстро опомнился и пошёл в атаку.

Ложный замах в одну сторону, удар с другой, но Пересвет уже сместился вбок и коротко хлёстнул в грудину. Никита отпрыгнул, поняв, что уловки не проходят, и пошёл напролом, решив взять чистой силой. Оба ломали друг другу защиту могучими ударами. Вскоре кровь заалела на разбитых носах и содранных кулаках, рёбра ныли, а пот стекал ручьями. Выносливости им было не занимать.

И тогда Пересвет пошёл на хитрость. Очередной удар Никиты он не принял, а нырнул под него, вмиг вырос за спиной у противника и с разворота отправил того в сторону. Никита отлетел далеко и врезался в край частокола, но на землю не пал. — Не у-пал! — хрипло прорычал он.

А Пересвет уже нёсся, врезался в богатыря и стал вдавливать в землю. Вершок за вершком, пока Никита не обессилел окончательно.

Люд переславльский взорвался ликующим рёвом. «Пересвет! Пересвет! Пересвет!» — скандировали они имя героя, положившего лучшего княжеского воина.

Юноша одарил толпу улыбкой, но главного не забыл. Тут же протянул руку поверженному, помог подняться и тихо сказал: — Прости уж, дружище. Очень мне в поход нужно. — Понимаю. И зла не держу, — слабо улыбнулся Никита, и его товарищи увели его отдыхать.

— Подойди-ка сюда, парень! — прогремел басом Святослав, глаза его, будто копья, впились в Пересвета. Тот подошёл и выпрямился. Лицо серьёзным держал, а сердце трепетало от волнения. Сам князь позвал, дабы лично говорить. Не каждый таким и похвастаться мог. Глядя в глаза мудрые да суровые, трепетал Пересвет, но не показывал волнения, держался уверенно.

— Ты лучшего моего бойца одолел. Говори, чего душа твоя желает в награду. — Княже, прошу лишь одного: взять меня в поход на хазар да поверить в силу мою. Со скверной их биться буду и мечом, и духом. Силу в их степи нести. Видели, как земля вокруг захирела? Это их дело. Сущность они тёмную кормят, что Русь-матушку сожрать норовит. — А ты, значит, богатырём сделался? — сурово спросил князь. — Нет, княже. Парень я простой, но упрямый. Матери клятву дал, что коли жива — найду, а коли нет — отомщу. Кровь за кровь. — Добро, парень. Коня тебе дам. Со мной поедешь. Подскажешь, как с этой нечистью духом бороться. Матушка моя, Ольга, всех волхвов по городам повывела, к вере новой склоняла. Ушли они в леса глухие… А как вижу теперь — зря. Римский Бог нам в это тёмное время не помощник. До шли слухи и до меня, что Лихо проснулось. А раз ты говоришь, что хазар рук дело это, то идти надо немедля. — Благодарю, князь! Костьми лягу, но скверну эту изведу. Святослав лишь кивнул, а затем обратился ко всем: — Никита устал после доброй схватки. Остальные желающие приходите завтра с утра. Времени у нас в обрез. Беда подступает, и земля стонет. Надо раз и навсегда эту заразу выжечь, чтобы всяк знал, каково это — на Русь великую руку поднимать!

Толпа ответила гулким одобрением и стала расходиться.

Дома Алёнушка встретила Пересвета и поздравила с победой. Держалась она на этот раз стойко, не плакала, при нём, по крайней мере. Сердце ныло, но она гнала тоску прочь, заряжая его светом и теплом, дабы не видел он тоски её душевной и не терзал себя переживаниями пустыми. Там ему вся сила пригодится.

На следующее утро прошли последние испытания. Отобрали ещё сорок человек — лучших из лучших. Среди них был и Ванька, молодой парень, что сначала не верил в силу пришлого волхва, и Алёша, опытный воин, считавшийся первым богатырём Переславля до появления Пересвета.

Выезд назначили на рассвет следующего дня. Князь, как и обещал, приблизил Пересвета, поставив советником, но пока пристально за ним наблюдал. Коня ему дали гнедого, статного, с норовом. Сопротивлялся жеребец, не желая признавать нового хозяина. Но стоило Пересвету ладонь положить ему на шею да шепнуть слова успокоения, вложив в них каплю своей тихой силы, как конь затих, фыркнул и послушно пошёл за ним.

Утро выезда выдалось тревожным. Бабы плакали, провожая мужей и сыновей. Мужики же, хоть и с тяжёлым сердцем, стояли уверенно: шли за землю русскую, за князя. Всюду конница землю истоптала. Телеги, едою груженные, скрипя, вперед поехали. А следом пешие воины, что песню весёлую запевали. — Береги себя, Светушка, — шептала Алёна, в последний раз прижимаясь к его груди. — И ты себя береги, Алёнушка. — Каждый день буду за тебя светлые силы просить, к Перуну, к Роду взывать, с тобой говорить, с милым. Знай, здесь тебя тёплый очаг ждёт и сердце твоё. — Знаю, — улыбнулся он, крепко обнимая её. — Вернусь. Не успеешь и глазом моргнуть.

Настасья ревела, прижимаясь к его ногам. Илья стоял рядом, сгорбившись, но взгляд его был твёрд. — Береги себя, зять. А я уж тут за дочерьми присмотрю. Не беспокойся. — Спасибо, Илья, — ответил Пересвет, крепко пожимая ему предплечье.

— По коням! — раздалась команда князя. Пересвет вскочил в седло, потрепал коня по крутой шее. — Жди меня, Алёнушка! С победой вернусь! — крикнул он и пришпорил коня, вливаясь в ряды княжеской дружины.

— Попрощался? — спросил Святослав, когда Пересвет поравнялся с ним. — Так точно, княже. — Не жалеешь? — Нет. Долг мой. Князь понимающе кивнул, а затем крикнул своему гонцу: — Неси весть хазарскому кагану! «Иду на вы!» Пускай знают — скоро их род падёт! — Слушаюсь, княже! — отозвался гонец и, развернув вороного коня, помчался вперёд, словно сама весть о грядущей мести.

А рать тронулась в путь — навстречу судьбе, битве и далёкому, зловещему Итилю.

Глава 12. Лодейный флот

Путь дружина держала к Днепру, где Святослав оставил основное войско дабы стеречь ладьи. Сейчас же с князем ехало двести всадников: сотня тяжёлых русских дружинников, вторая сотня — лёгкая конница из наёмников печенегов да пешие варяги, что предпочли пройтись по земле, а не томиться в ожидании у реки.

Дорога казалась бесконечной. Солнце, поднявшееся над лесом, теперь пекло макушки, и от нагретой земли тянуло пряным запахом полыни и нагретой хвои. Стрекот кузнечиков заглушал порой топот копыт и скрип сёдел.

Пересвет сидел в седле с заметной неуверенностью. В детстве он, конечно, учился держаться на лошади: в деревне была пара кляч, на которых ребятишек катали. Взрослые их редко седлали, спины у тех были слабоваты для серьёзной работы. Он сотни раз прокатывался на деревенской любимице, Калинке, но та была нрава покладистого, да и было то давно. После долгих лет в лесной чащобе навык почти исчез из памяти. Однако сейчас нельзя было показать и тени слабины, стать обузой в глазах князя. Конь под ним, прозванный Лютым, гнедой и статный, был с характером — лишь обретённая Пересветом внутренняя сила немного его усмиряла. Чувствовалась в скакуне диковатая мощь: он дёргался вперёд, рвался вскачь, а медленный ход и частые остановки из-за пеших варягов выводили его из себя, заставляли нервно бить копытом.

Пересвет поймал себя на мысли, что всем телом пытается предугадать следующий рывок коня, и от этого постоянного ожидания заныли мышцы спины и бёдер. Он украдкой посматривал на других всадников; они сидели в сёдлах легко, будто срослись с конями, покачиваясь в такт их шагу. Особенно поражала лёгкость печенегов: казалось, они не ехали, а покоились на спинах своих низкорослых, мохнатых лошадок, руки свободно лежали на луках сёдел, а глаза, прищуренные от солнца, без устали оглядывали лесную чащобу по сторонам дороги.

Юноше приходилось больше внимания уделять укрощению коня, чем созерцанию окрестностей. А поглядеть было на что. По обеим сторонам дороги лес дремучий, сочно-зелёный, травушка-муравушка колыхалась под лёгким ветром, наполняя воздух густым, сладковатым запахом. Природа здесь ликовала, не то что в скованной скверной округе Переславля. Тут лето шло своим чередом, и жизнь не остановилась. Где-то в глубине чащи стучал дятел, и этот одинокий, размерный звук лишь подчёркивал всеобъемлющую, почти осязаемую тишину леса. Это была не мёртвая тишина запустения, а живая, наполненная тысячей неразличимых шорохов, тишина силы и покоя.

Святослав искоса наблюдал за волхвом, но испытывать его не спешил и лишних слов не тратил. Ехал молча, погружённый в свои княжеские думы. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользил не по деревьям, а по лицам воинов, по строю, по горизонту. Он впитывал информацию, как губка, и в этой сосредоточенности была та самая стальная воля, что гнёт подковы и ломает вражеские клинки. Пересвет порой оглядывался на болтающих на своём гортанном наречии варягов, на добровольцев из Переславля, что весело перешучивались, и вздыхал тяжко, чувствуя невидимую грань между собой и этой простой, бойкой братией.

— Чего вздыхаешь так, Пересвет? — негромко спросил князь, заметив его движение. — Аль назад, в дом, собрался? — Что ты, княже! Нет, конечно. — Тогда в чём дело, волхв? — переспросил Святослав, и в голосе его прозвучал лёгкий, но ощутимый нажим. — Напряжение в воздухе висит, княже, а воины веселятся. Поход сей для меня первый, отчего дум твоих я не ведаю, а тоскую лишь от неведения. — Эвона как… — протянул Святослав, и в уголках его глаз собрались лукавые морщинки. — Что ж, отпустить волхва к простым ратникам не могу, но думу тебе подкинуть — это пожалуйста. — Какую, княже? — Держим путь вверх по Днепру, в земли вятичей. Народ они вольный, под хазарским игом сейчас томятся, Велеса чтят, Волосом его кличут. Но и к нам, киевским, любви не питают. В лесах живут, крепко, общиной… Как и ты когда-то, да не в одиночку. Надобно их к походу привлечь, бремя хазарское вместе сбросить, а там, гляди, и к Руси настоящей вернутся. Вот и покумекай: ты их, поди, лучше меня понимаешь. Как их уговорить? — Понял, княже. Подумаю. — Вот и славно. И не отвлекайся больше, волхв. Земля хоть и наша, но коли скверна где вынырнет, только ты её первым углядишь.

Пересвет кивнул, серьёзно нахмурившись, и погрузился в раздумья. Задание князя легло на ум тяжёлым, но чеканным грузом. Это была уже не простая задача воина — идти и рубить. Это была загадка, требующая понимания чужих душ. «Что им дороже? — ловил он обрывки мыслей. — Немедленная месть хазарам, которые, наверняка, берут с них дань и уводят в полон? Или же их дикая, лесная воля, которой они, быть может, дорожат больше самой жизни? Чем мы, русы из Киева, для них лучше? Тем, что говорим на одном языке? Но язык-то, поди, уже разный… А вера? Они Велесу молятся, а в Киеве уже и храмы новые стоят. Князь сказал: мать его волхвов гнала. Значит, для вятичей мы, возможно, такие же отступники, только с севера пришедшие». Эти мысли не давали покоя, вертелись в голове, как сухие листья на ветру, не складываясь в ясную картину. Однако до самой реки так ничего путного и не придумал. Слишком мало он знал про вятичей. Решать придётся на месте, когда увидит их глаза, почувствует дух. Тех же варягов он и вовсе не понимал. Воины были крепкие, суровые. Секиры носили добротные, мечи — тяжёлые, но болтали на странном наречии, и эмоции их слишком уж отличались от русских — сразу и не поймёшь, злится человек или смеётся.

Наконец, вышли к реке, и у Пересвета от увиденного дыхание перехватило. На пологом берегу, теснясь друг к другу, стояли сотни ладей. Сразу и не счесть. Они были похожи на стадо гигантских деревянных существ, пришедших на водопой: высокие, крутобокие ладьи с резными головами драконов на носу; более приземистые и длинные ладьи-струги. А вокруг них — целое море людей, раскинувшихся лагерем. Тысячи, десятки тысяч! Были тут и русы в добротных кольчугах, и похожие на них, но со своим говором, кривичи, и те же суровые варяги, что теперь, дождавшись князя, слонялись у воды, поглядывая на струги. Воздух гудел от многоголосья, смешиваясь с запахами дыма костров, вяленой рыбы, конского пота и свежей смолы, которой где-то поблизости конопатили борта. Это был запах большой дороги, запах войны и мужского братства.

— Впечатляет? — усмехнулся Святослав, заметив его остолбеневший взгляд. — Ещё как, княже. Я столько народу в жизни своей не видывал. — Да где б ты видал, — улыбнулся князь, и в этой улыбке была какая-то отцовская снисходительность. — Ты ж дальше Переславля-то и не бывал. — Видишь вон, большие, с высокими бортами? — Вижу. — Это ладьи, волхв. На них и поплывём в сердце хазарских земель. А те, что пониже, длиннее? — Ага. — Для коней да овса с сеном. Чтобы сила наша быстроногая с нами же и шла. — Ничего себе… Удивительные штуки! — Ахах, ничего удивительного. Ум да смекалка. Сам вскоре поймёшь — штуки простые, да гениальные. Ладно, отдыхай, осматривайся. А мне с тысяцкими потолковать надо.

Князь тронул коня, но тут же обернулся.

— Да, вот эти двое, что всё время подле меня, — он кивнул на всадников, ехавших чуть позади, — Всеслав да Яромир. Если меня не будет рядом, а передать что нужно — к ним.

И, не дав опомниться, Святослав направился к кругу старших дружинников.

Пересвет с новым интересом взглянул на двух воинов. Лица их, хоть и скрытые полосами конических шлемов, дышали суровой силой. Один, что помоложе — Яромир, судя по всему, — был всего лишь на несколько зим старше самого Пересвета, но в его прямой осанке, твёрдом взгляде чувствовалась несокрушимая уверенность, чистый и мощный дух, который парень видел своим внутренним зрением. Он держался с какой-то врождённой, невысказанной гордостью, но без спеси. Взгляд его, когда он на миг встретился с Пересветом, был оценивающим, но чистым, как у сокола, что ещё не решил, добыча перед ним или сородич. Другой, Всеслав, с густой, уже тронутой сединой бородой, излучал спокойную, выстраданную мудрость. На его лице, изборождённом шрамами и морщинами, как на старой карте, была написана вся его жизнь. Но глаза, серые и пронзительные, под густыми бровями горели живым, нестареющим огнём. Он не просто сидел в седле — он им владел, как владел мечом, легко и без усилий. Когда его взгляд скользнул по Пересвету, тому показалось, что старый воин видит его насквозь, словно читает ещё не написанную страницу его судьбы. За это, видно, его и взяли в поход, чтобы уравновешивал горячую молодость князя.

Спешившись и привязав Лютого к крепкому дубу, Пересвет потрепал его по крутой, потной шее. — Спасибо, друг. Отдохни пока. Впереди испытание посерьёзнее — вода, — прошептал он и отправился к кораблям следом за своими переславльскими товарищами.

— Ванька, Алёша, видали когда-нибудь такое? — спросил он, когда те подошли, зачарованно разглядывая огромную ладью. Сам он уже успел её облазить вдоль и поперёк, в порыве любопытства даже случайно оторвал одну деревянную плашку обшивки. Так испугался, что сразу же кинулся с повинной к князю, но тот был занят. Всеслав, заметив его панику, спокойно разъяснил, что это всего лишь гибкая дранка на вицах — пропаренных над огнём прутьях, — и что ничего страшного, сейчас починят. — Никогда, — ответил Ванька, с благоговением ощупывая дубовый борт и засовывая пальцы в узкие стыки. — Удивительная штука, — отозвался Алёша, ковыряя ножом тёмно-зелёную массу, законопаченную между досками. — Мох, что ли? — Вроде да, — кивнул Пересвет, теперь уже слегка просвещённый. — И паклю туда жмут, отходы льняные. — Эвона как… Даже их в дело пустили. — Ага. А ещё говорят, вон на тех, лошади поплывут. — А им своим ходом по берегу не сподручнее было бы? — почесал затылок Ванька. — Не думаю. Берега разные попадутся, да и броды искать — времени много уйдёт. — Дельное слово.

Вскоре над рекой пронёсся рёв трубы, и Святослав огласил начало водного похода. Переславльцы, затаив дыхание, наблюдали, как опытные воины и корабелы выкатывали тяжёлые ладьи на воду. Подкладывали под них круглые брёвна-катки и дружно, с рёвом и силой, сталкивали деревянных исполинов в доброжелательно принявшую их реку. Звенели и лопались под тяжестью корпусов пузыри речной тины, вода с глухим шумом принимала в свои объятия многотонные грузы. — Какие мастера-то! — не удержался Алёша, восхищённо следя за слаженной работой. — Да, смекалка у них ого-го, — подтвердил Ванька.

Как только ладьи встали на воду, началась посадка. Пересвет вновь оказался на одной ладье с князем и его ближним кругом, людьми немногословными, говорившими лишь по делу. Корабль князя был не самым большим, но самым крепким и быстроходным, с резной головой волка на носу. Паруса на мачтах были свёрнуты, и длинные вёсла, похожие на лапы гигантского водяного жука, уже лежали на уключинах, ожидая приказа. Пришлось ему наблюдать, как сажают коней на специальные ладьи-струги. Животные брыкались, упирались, не желая ступать на зыбкие, страшные настилы. Особенно буянил Лютый: он раскидал двух крепких дюжих коноводов и галопом помчался по поляне, гордо вскидывая голову, будто хвастаясь своей свободой перед собратьями. — А ну-ка, волхв, — обернулся к нему Святослав. — Иди, помоги. Конь-то твой. — Слушаюсь, княже, — кивнул Пересвет. Он даже обрадовался поручению. Конь, каким бы норовистым он ни был, всё же чувствовал его душу. А эти дюжие парни хотели взять его только грубой силой, от чего Лютый становился лишь злее. — Эй, парни! — крикнул он, подбегая. — Отойдите, не пугайте его! — Чего?! — удивились те, уже собиравшиеся снова взяться за непокорного скакуна. — Он мой! Я его успокою. Не гоняйтесь! — Ну давай, попробуй! — хохотнул один, руки в боки. — Эй, Боеслав! Иди сюда, глянь! Молодой волхв Лютого один ловить собрался! — Чего?! Держите, не начинайте без меня! — донёсся голос из-за ладей, и к месту действа пустился бегом ещё один здоровяк.

Пересвет лишь покачал головой и под одобрительные ухмылки и взгляды двинулся к коню. Сотни глаз теперь были прикованы к нему, не только простых воинов, но и суровых варягов, и даже некоторые княжеские дружинники отвлеклись от дел. Для многих это был не просто эпизод с конём, а первая настоящая проверка «лесного волхва» в деле, не связанном с боем. Тот, заметив приближение хозяина, сначала отскочил, сделал несколько кругов по поляне. Но Пересвет не бежал за ним, а шёл спокойно, не спеша, протянув вперёд открытую ладонь. Вскоре Лютому наскучило просто убегать — за ним ведь не гнались со свистом и криками. Он остановился, фыркнул и повернул голову, с любопытством наблюдая, что же будет делать этот странный двуногий.

Пересвет медленно подошёл вплотную и заговорил тихо, ласково, так, чтобы слышал только конь: — Друг милый, чего ж ты бежишь? Мы ж с тобой теперь связаны. Куда я, туда и ты. Конь замер, будто и впрямь понимая слова. Юноша положил руку ему на тёплую, бархатистую морду. — Не брошу я тебя. Хозяин у тебя теперь есть. Подстать тебе, свободный да своенравный. Вместе не пропадём. Пойдём к струге, в путь пора. Сказав это, он уверенно развернулся и пошёл к воде, не оглядываясь. Лютый постоял, пощёлкал ноздрями, словно обдумывая слова. Затем тихо заржал и, опустив голову, медленно побрёл следом за Пересветом под изумлёнными взглядами Боеслава и его товарища. По рядам пробежал одобрительный гул. Кто-то крикнул: «Вот это да! Шепчет, как с девкой!», но в голосе звучало не насмешка, а уважение к умению, выходящему за рамки обычного. Даже угрюмые варяги кивали друг другу, что-то бормоча на своём языке.

Подведя коня к сходням, Пересвет лишь кивнул в их сторону. Лютый, громко сопя, нехотя ступил на зыбкий мосток и зашёл в лодку. Заняв место, он отвернулся, всем видом показывая: «Ладно, уступил. Но это ещё не конец нашей борьбы». Пересвет улыбнулся, кивнул потрёпанным коноводам и взошёл на свою ладью. Проходя мимо Всеслава, он встретил его взгляд. Старый воин молча кивнул, коротко, почти незаметно, но в этом кивке было больше признания, чем в десятке громких слов. — Молодец, Пересвет, — одобрительно сказал Святослав. — И правда, в ладу ты с тварями бессловесными. — А чего мне лгать, княже? Всё правда. И то, что с духами говорю, и то, что хазар всей душой ненавижу. — Верю, — ответил Святослав, и в его голосе впервые прозвучало не просто формальное признание, а зарождающееся уважение. Он начинал принимать волхва. С такими людьми, прямыми и связанными с самыми корнями земли, ему почти не доводилось иметь дела. Мать его, Ольга, приняв новую веру, всеми силами насаждала её и ему, и людям. А волхвов, хранителей старого уклада, старалась отсылать подальше от Киева, чтоб смуту не сеяли. «А ведь сила, — мелькнуло у князя, — она разная бывает. Сила меча, сила воли… и вот эта, тихая сила договора с миром. Посмотрим, какая против хазарской скверны окажется крепче».

— На вёсла, братья! — грянул над рекой мощный голос князя. Десятки вёсел дружно опустились в воду, взметнув брызги. Великий лодейный флот Святослава, покачиваясь, медленно, но неудержимо тронулся в путь вверх по течению Днепра, навстречу тёмным лесам вятичей и далёкой, зловещей хазарской степи. С берега проводили их крики родичей и рёв труб. А впереди лежала широкая, сверкающая под солнцем дорога воды, уводящая в неизвестность. Пересвет, встав у борта, чувствовал, как под ногами оживает и начинает дышать огромное деревянное существо, уносящее его из прошлой жизни прямо в горнило грядущих битв.

Глава 13. Старцы

Путь до земель, где селились вятичи, занял несколько дней. Для Пересвета это было первое в жизни путешествие по воде, и оно обернулось суровым испытанием. Его особое зрение, обострённое годами жизни на границе миров, сыграло с ним злую шутку. Он не просто видел мир — он видел его суть, и на воде эта суть была неустойчивой, зыбкой, постоянно меняющейся. От этого его сильно укачивало. Тошнота подкатывала к горлу снова и снова, и, как бы он ни сопротивлялся, тело отказывалось слушаться. Первый день он провёл, мучительно борясь с собственной немощью, бледный и покрытый холодным потом, чувствуя себя беспомощным, как дитя. Лишь на вторые сутки тело начало понемногу привыкать к мерной качке, и он смог прийти в себя, хотя лёгкая дурнота не оставляла его до самого берега.

Эта немощь сильного воина и волхва, одолевшего в бою богатыря, но покорённого речной волной, многих на борту позабавила. Дружинники перешёптывались, поглядывая на его бледное лицо, и еле сдерживали улыбки. Даже суровый Святослав не смог скрыть лёгкой усмешки, хотя такое поведение было ему не свойственно. Княжеские думы уходили далеко за горизонт, туда, где решались судьбы земель, и проблемы одного воина, даже волхва, не могли затмить стратегических расчётов.

Наконец, русло реки расширилось, и ладьи пристали к пологому берегу. Лес вокруг стоял такой же живой и густой, как прежде, но здесь в его глубине звонче пели птицы, а воздух, напоённый речной влагой, был свеж и прохладен. Пересвет, ступив на твёрдую землю, едва не упал на колени, чтобы обнять её.

— Ох, если бы мне кто сказал, что я буду так родной тверди рад, ни за что бы не поверил! — выдохнул он, ощущая под ногами благодатную неподвижность.

— Окрепнешь, волхв, скоро привыкнешь! — крикнул с ладьи Святослав, ещё не сходивший на берег.

Началась привычная для опытной дружины работа: волочить тяжёлые ладьи на берег, чтобы их не утянуло течением. В этот раз переславльцы участвовали наравне со всеми, выступая в роли живой тягловой силы. Они, взмокшие и натужившиеся, тянули за просмолённые канаты, пока другие подкладывали под ладьи скользкие подкатки.

Спустя пару часов вымотанные, но довольные воины расположились на берегу, быстро превратившемся в укреплённый лагерь. Задымили костры, зашипело мясо только что добытой дичи. Зверья здесь, вдали от больших поселений, водилось вдоволь, и оно не было пуганым: вятичи селились чуть поодаль. Святослав намеренно встал лагерем на почтительном расстоянии, дабы не провоцировать соседей и не выглядеть захватчиком. Дальнейший путь к их селениям предстояло пройти пешим, малым отрядом, для переговоров.

— Ну что, Пересвет, полегчало? — поинтересовался князь в середине дня, подойдя к юноше, который с наслаждением жевал кусок тёплого хлеба. — Ох, ещё как, княже! Вновь себя человеком чувствую, а не мешком с костями! — Вот и отлично. Тогда поднимайся, пойдём. Отрядом в пятьдесят человек. — А коли нападут? — Не должны, ведь сами провоцировать не станем. Вести себя будем, как гости, а не как завоеватели.

Они двинулись вглубь леса, сорок семь отборных дружинников Святослава, его костяк, самые верные и проверенные, с кем он ещё с юности ремеслу ратному учился. С ними же шли советники: Всеслав, Яромир, да сам Пересвет, который теперь выступал в роли советника по всему потустороннему. Других таких «специалистов» у князя не было. «Да и где их взять, — с горечью думал Святослав, — коли сама мать из городов их повыгоняла? Разве что в самых глухих лесах, вроде той ведуньи Марены, или в таких вот забытых богами деревнях».

Шли строем, но тихо, без лишнего шума, чтобы и лешего не потревожить, и болотника не приманить, и самих хозяев земли зря не спугнуть. Лес вокруг, сначала живой и певучий, по мере их продвижения становился всё более настороженным и безмолвным. Смолкли птицы, лишь изредка доносился сухой стук дятла, похожий на предостерегающий сигнал. Воздух, напоённый запахом хвои и прелой листвы, приобрёл едва уловимую, но неприятную ноту: сладковатый душок тления, будто где-то совсем рядом лежало мёртвое животное. Пересвет, чьё зрение было обострено, видел больше: на некоторых деревьях, особенно старых, дуплистых берёзах, висели странные, будто выжженные изнутри, пятна. Не мох, а что-то иное, чужеродное, что заставляло его кожу покрываться мурашками. Он не сказал ни слова, но кивнул в сторону одного такого дерева Всеславу. Тот, старый воин, лишь хмуро сдвинул брови и крепче сжал рукоять меча. Они шли по земле, которая уже болела, но ещё молчала.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая верхушки сосен в багрянец, они вышли к поселению...

Деревня стояла прямо посреди леса, гармонично вписываясь в пейзаж. Дома — не срубы, а полуземлянки, утопленные в грунт и обложенные по бокам брёвнами, с двускатными крышами, крытыми толстым слоем соломы. Немного поодаль виднелась поляна, где паслись коровы; с другой стороны чернели полосы засеянных полей, уже поспевающих. По деревне бегали собаки, бдительно охраняя покой своих двуногих хозяев. Они первыми и заметили чужаков, подняв тревожный, дружный лай.

— Княже, а это городище местное или просто деревенька? — тихо спросил Пересвет, поражённый увиденным. Тот взглянул на него с лёгким удивлением.

— Обычная захудалая деревушка на самой окраине их земель. Есть и побольше, и покрепче.

Вскоре из-за домов и деревьев стали появляться хозяева. Они вышли навстречу, но остановились поодаль, ощетинившись копьями, луками и топорами. Недоверие читалось в каждом взгляде. Люди были такими же, как в Переславле: русые, светловолосые, с голубыми, зелёными, карими глазами. Но мужи — повыше и покрепче сложением, закалённые жизнью в лесу, где каждый день — борьба. Женщин не было видно, те, видно, остались в глубине поселения, за крепкими спинами мужей и отцов.

Наконец, толпа расступилась, и из неё вышел старейшина. Длинная, почти до колен, седая борода, лицо, изборождённое морщинами, но плечи — широкие, походка — уверенная, воинская. Видно было, что этот старик ещё может показать молодому, где раки зимуют. Он подошёл без тени робости, остановился в двух шагах и устремил свой пронзительный голубой взгляд прямо на Святослава, изучая. Простоял так минуту, затем медленно обвёл взглядом его советников. Князь терпеливо ждал, зная о своенравном и гордом нраве вятичей, давая им совершить свой обряд встречи.

Но когда взгляд старца упал на Пересвета, его лицо исказилось от изумления. Он даже на миг прищурился, словно не веря глазам, затем протёр их и снова взглянул. Убедившись, что ему не показалось, он шагнул вперёд, проигнорировав князя, и направился прямо к волхву.

— Приветствую, путники, — проговорил старик низким, грудным голосом, будто исходившим не из горла, а из самой глубины души. Он протянул руку Пересвету. Тот, слегка ошарашенный, пожал её, как полагается, за предплечье.

— Я большак, старейшина деревни сей, что Куницыной зовётся. Звать меня Древослав. — Рад приветствовать, старейшина. Меня Пересветом зовут, а это князь Святослав Игоревич с дружиной. Лучше вам с ним говорить, — поспешно сказал парень, жестом указывая на князя, в котором уже начинало клокотать раздражение от такого пренебрежения. — Не, — твёрдо и просто ответил Древослав. — С тобой говорить хочу.

Пересвет вопросительно взглянул на Святослава. Тот, стиснув челюсти, еле заметно кивнул, приказывая держаться и не давать эмоциям вырваться наружу.

— Древослав, пришли мы с Руси к вам на разговор, — начал Пересвет, тщательно подбирая слова. — Я всего не знаю, но что знаю — скажу. Знаем мы, что хазары на вас ярмо дани наложили. Земли грабят. А ныне ещё и скверну страшную разбудили, что весь мир пожрать норовит. Решено выжечь эту скверну дотла, а заодно и род хазарский мечом покарать. Просим вас с нами пойти и хотим разрешение на проход по землям вашим получить.

— Гладко глаголишь, юноша, — хитро прищурился старец. — Но нам-то это зачем? Коли вы и сами на хазар пойдёте, чего нам подставляться? Сидели бы в лесах своих, да ждали, кто кого.

Пересвет на миг запнулся. Святослав уже сделал шаг вперёд, готовый вступить, но парень, собравшись, продолжил: — Знаешь, Древослав, за всю дружину говорить не могу, так что скажу за себя. Старец еле заметно кивнул, разрешая.

— Родом я из деревеньки малой, Лисьей Горки. Она и твоей-то меньше была. Тоже в лесах жили. Далёко от людей. Пока Чёрный Медведь к нам не забрёл и духов травить не начал. С каждым словом, с каждой секундой погружался в страшные воспоминания Пересвет, и голос его крепчал, обретал вес и властность. Он звучал уже не как речь юноши, а как вещее слово, разносящееся по лесу и проникающее в сердца. — Отец мой, волхв местный, ранил зверя, но сам погиб. А следом пришли хазары… Деревню сожгли, женщин и детей в плен увели. Обещал я крови матери, что найду её и отомщу. Он сглотнул ком в горле, на миг закрыв глаза. Стоявшие вокруг вятичи замерли, слушая. — Делать было нечего. Ушёл я в леса дремучие, к ведунье Марене. Три года учился у неё. А после и Лешему с Водяным помог, зверя чёрного добив и лес от скверны избавив. Тогда-то мне и открылось… что хазары Лихо пробудили и служить ему стали. Тут Пересвет слегка схитрил: он не был до конца уверен, что это именно Лихо. Но вятичи отреагировали живо: глаза расширились, по рядам пронёсся встревоженный шёпот, люди переглядывались, в ужасе проверяя, не ослышались ли. —Скверна идёт страшная. Землю пожирает, урожаи губит, леса мертвит... — говорил Пересвет, и в глазах стоявших перед ним мужей он видел не просто страх, а жуткое узнавание. Они кивали, чуть слышно перешёптывались: «Вон оно что… А у нас на болоте у Прокопьего луга корова без вести пропала, только клочья шерсти чёрной нашли…». «А в белом бору, слышал, Микулу видение ночью обступило — тени безликие, холодом веют…». Его слова ложились на подготовленную, уже взрыхлённую тревогой почву. Это была не сказка про далёкое чудовище, а ответ на их собственную, тихую беду.

— Я знаю, что говорю. Я это видел, -он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание.— Можете не верить. Но скажу так: отсидеться не получится. А коли вы славяне, как и мы, коли веруете в Волоса-Велеса, которого и мы чтим… то не пройдёте вы мимо беды сей. Встанете на защиту земли-матушки. Или она без вас останется.

Пересвет закончил. Он словно вынырнул из глубокого транса, огляделся. Все стояли в гробовой тишине, даже Святослав и Древослав смотрели на него широко раскрытыми глазами. Князю, конечно, докладывали о скверне, но до конца в эти «сказки» он не верил, считая их страхами тёмных людей. Старейшина же чувствовал изменения в мире — лес шептал об этом каждую ночь — но не представлял, что угроза может быть столь всеобъемлющей и древней.

— Кхм-кхм, — первым пришёл в себя Древослав. — Понял я тебя, волхв. Но идти с вами или нет — не мне одному решать. Вы можете расположиться у нас. Гостями добрыми стать и дождаться, когда старцы градские придут на совет да на решение. — Старцы? — переспросил Пересвет. — Да. Вече старейшин, по-вашему. Со всей округи. — Княже, что скажете? — обратился парень к Святославу. Тот вздрогнул, словно очнувшись ото сна, затем долгим, изучающим взглядом окинул Пересвета и произнёс: — Рады будем вашему гостеприимству, Древослав. — Вот и славно. Вы все слышали! — обратился старейшина к своим. — Теперь они наши гости! Уберите оружие и расселяйте по хатам!

Началась суета. Дружинников стали расселять по деревне, кто в какую свободную полуземлянку. Давали немного, еду и кров, но и на том спасибо. Тёплая постель у открытой печи, солома для мягкости. Пересвета же вместе с князем поселили в доме самого большака — высшая честь по местным обычаям.

Идя по деревне, Пересвет подмечал каждую деталь: дома крепкие, срубленные на совесть, кони ухоженные и сильные, скот тучный. От самих людей исходила спокойная, светлая сила. Одежда — простая, льняные рубахи и порты (штаны), почти как у него самого. «Правду князь говорил, — вспомнил он, — мало чем они от нас отличаются. Разве что в Лисьей Горке княжескую власть признавали, а вятичи — пока нет». Говор был очень похож, лишь некоторые слова звучали непривычно. Но главное — здесь действительно жили в ладу с природой. Это чувствовалось кожей: тихое присутствие домовых в углах, одобрительный шёпот листвы за окном, словно дедушка Леший наблюдал за ними, оценивающе и пристально.

— Так где говоришь, ремеслу учился? — спросил Древослав, когда они втроём шли к его дому. — В лесах, — просто ответил Пересвет. — В лесах необычных? Не на перекрёстке ли миров, часом? — старик лукаво прищурился. —— В корень зришь, Древослав. Ничего от тебя не утаить. — Ещё бы. Сам по молодости там бывал, но чтобы жить… нет, не доводилось, — взгляд старца на миг уплыл куда-то вдаль, в прошлое. — Три дня и три ночи просидел у камня на распутье, воду не пил, пищи не вкушал. Ждал знака. И знак пришёл: зайчик белый вышел из тумана, посмотрел да в чащу увёл… к первой своей любви, что потом от родильной горячки умерла. Мудрость там обретается, да и горе тоже. Не каждому она по силам. Вижу я в тебе силу огромную, парень. С умом её используй. — Постараюсь, старейшина. Мне и Перун помогал правосудие вершить. — Оно и видно. Больно уж энергии много. И рука Прави чувствуется…

Святослав шёл рядом и слушал этот разговор, понимая едва ли половину. Перекрёсток? Сила? В общих чертах он, конечно, представлял, о чём речь, особенно когда говорили о Прави и Перуне, но ощутить это, увидеть, было для него, человека действия и стали, невозможно.

Ночь уже вступала в свои права, когда они вошли в просторную полуземлянку. Встретила их старушка, жена Древослава, которую он представил как Веду. На столе уже дымилась миска с густыми щами. Хозяйка была в отбелённой льняной рубахе, украшенной по подолу и вороту вышитыми обережными рунами. В её седых, заплетённых в тугую косу волосах поблёскивало серебряное кольцо в виде семилопастной звезды.

— Вечер добрый, Веда, — первым поздоровался Пересвет, слегка склонив голову. Князь последовал его примеру. — Душа моя, у нас гости? — спросила она, мягко улыбаясь. — Да, Ведушка. Волхв русов да князь их. Сегодня у нас заночуют, а завтра старцы придут. Совет держать будем. — Эково как… Что ж, тогда добро пожаловать в дом наш, милые гости. Кушать будете? У меня как раз щи кислые да каша с маслом. — С великим удовольствием! — ответил Пересвет быстрее князя. После водной дороги он почти ничего не ел, да и на берегу с трудом впихнул в себя пару кусков мяса: желудок ещё бунтовал. Теперь же голод дал о себе знать с такой силой, что, кажется, он был готов грызть ветки да мох прикусывать.

Ужин прошёл быстро и почти в молчании. После трапезы гостей проводили к большой печи, топившейся «по-чёрному», но удивительно теплой и уютной. Рядом на полу была постлана толстая овчина поверх душистой соломы. Хозяева удалились, занявшись вечерними делами, и в полумраке, озаряемом лишь тлеющими углями, Святослав тихо спросил: — Свет… Неужели всё настолько плохо, как ты говорил? — Ты о Лихе? — Да. — Честно, не уверен я, что это именно Лихо, оно мне не представлялось. Но то, что сила тёмная, древняя и беспощадная — это точно. — И как же с ней бороться? — Это уже моя забота, князь. Вы с хазарами будете разбираться, а я… на другом поле боя. Обычные воины мне там не помогут. Только те, кто отмечен силой, — волхвы да ведуны, что в ладу с природой и Правью. Святослав глубоко задумался, хотел что-то спросить ещё, но услышал ровное, спокойное дыхание. Пересвет, измотанный дорогой и пережитым, уже спал. — Ладно, спи, волхв, — тихо молвил князь. — Как-нибудь решим нашу проблему. Теперь он больше верил его словам. И реакция вятичей говорила красноречивее любых доводов. Они чуяли неладное. А если так, то хазарский корень нужно выжигать как можно скорее.

Глава 14. Дорогою волхва

Утро возвестили петухи, орущие во всю глотку. Пересвет проснулся от знакомого, но всё ещё неприятного ощущения лёгкой дурноты, будто земля под ногами всё ещё мерно покачивалась. Он с усилием подавил подкативший к горлу ком. «Отходишь, — строго сказал он сам себе. — Не время слабости показывать». Последствия морского путешествия давали о себе знать: его «зрение», настроенное на постоянные вибрации и потоки сил, всё ещё пыталось найти привычный ритм в новой, неподвижной точке. Но и это было уроком: волхв должен быть устойчив в любой стихии. Он вышел на улицу, глубоко вдохнув хрустально-чистый лесной воздух, и почувствовал, как тело понемногу возвращается в норму.

Вятичи, как и русы, поднимались с первыми лучами солнца и сразу брались за дела. Пересвет участвовал в тренировках и везде показывал лучшие результаты, чем быстро заслужил неподдельное уважение. Но было в его победах нечто большее, чем грубая сила. После вчерашней речи перед Большаком на него смотрели иначе, не только как на умелого воина, но как на носителя страшного знания и непонятной силы. Он ловил на себе взгляды, полные смеси страха, любопытства и надежды. Это был новый груз ответственности, и он чувствовал его тяжесть на плечах.

Волхв из лесов, да ещё и воин — это было понятно и близко им. Они верили ему, а не Святославу, что поначалу искренне раздражало князя, но потом он решил обратить это в пользу. С войском вятичей пробиваться к Итилю будет куда проще. А там, глядишь, они и волхвов своих дадут в помощь Пересвету, всё же как ни могуч он, а против полчищ тьмы и одинокий воин — не воин.

К полудню в деревню прибыли Старцы. Их было десять, и шли они в сопровождении двух десятков отборных воинов, все как на подбор: высокие, плечистые, светловолосые, ростом почти с Пересвета, а тот был одним из самых высоких в княжеской дружине. Сами Старцы — мужи, умудрённые не только сединами, но, что важнее, опытом. Бороды у некоторых были ещё тёмными, спины — прямыми, осанка — гордой и уверенной. От них исходила та самая спокойная сила, что говорит не о мышцах, а о непоколебимости духа. Святослав с первого взгляда понял: если идти на этих людей войной, то сдаваться они не станут. Будут драться за свою волю и землю до последнего вздоха, а после — духами преследовать обидчиков. Настолько сильна была в них связь с родной землёй и богами. Богами, которые, к счастью, были общими. Язык — почти один. Так что надежда на понимание была.

Совет собрался в священной роще, глубоко в лесу, где, как чувствовал Пересвет, граница между мирами была особенно тонка. Это было место невероятной силы. Древние дубы и ясени образовывали над головой почти сплошной зелёный купол, сквозь который пробивались лишь редкие, словно позолоченные, лучи закатного солнца. Воздух был густым, напоённым запахом влажного мха, столетней хвои и чего-то неуловимого — запахом самой древности. Под ногами лежал толстый, пружинящий ковёр из листьев и веток. Камни, на которых восседали Старцы, не были случайными валунами, это были гладкие, почти отполированные временем и прикосновениями плиты, расположенные в строгом круге. Тишина здесь была особой — не отсутствием звука, а глубоким, внимательным безмолвием, в котором слышалось собственное сердцебиение и далёкий гул земли. Расселись в круг, и только тогда начали разговор. Первым говорил самый почтенный, Любомир. Голова его уже облысела, лицо осунулось, но в глубоких, словно колодцы, глазах светилась мудрость, перед которой хотелось склониться. — Приветствую вас, гости. Слышали, с прошением пришли. Мы вас слушаем. На поляне были только Святослав да Пересвет. Князя брать не очень-то хотели, но парень настоял: «Одному мне такие решения не по плечу, да и за дружину говорить не могу». Старцы, поколебавшись, уступили.

— Приветствую, уважаемый совет, — начал Святослав, обводя взглядом круг. — Благодарю, что вышли на речь. Дружина моя и союзники идут на хазар. Просим прохода по вашим землям и помощи посильной. — Проход дать можем. За плату. А насчёт помощи… — Любомир задумался. — Людей давать не стоит, думаю, — вступил другой старец, чернобровый Ратибор, выглядевший моложе прочих. — Слово дать прошу волхву юному, Пересвету, что с князем пришёл, — перебил Древослав, сидевший в кругу, как равный.

Старцы обменялись взглядами, кивнули. И Пересвет снова рассказал. Всю свою историю: от Лисьей Горки до встречи с Лихом, от битвы со скверной в Переславле до страшных жрецов и волколаков. Говорил без прикрас, сурово и честно. — Волколаки… Плохой знак, — мрачно произнёс Любомир. — Давно о таких не слышно было, — добавил Ратибор. — Жрецы с чёрным знаменем скверны… Таких мы и вовсе не встречали, — покачал головой седовласый, но безбородый Градимир.

Совет долго совещался, задавал уточняющие вопросы. Святослав тоже не молчал — сулил долю в богатой добыче, налаживание торговых путей, покровительство. Но Старцы на золото и обещания смотрели равнодушно. Мир их был прост и самодостаточен: лад с природой, крыша над головой, еда на столе, родные рядом под покровом общих богов. Чего ещё? А вот слова Пересвета заставили их серьёзно задуматься. Они чувствовали неладное, лес болел, но масштаб угрозы теперь предстал перед ними во всей своей ужасающей полноте.

— Думаю, нам стоит проверить Пересвета, — после долгой паузы произнёс Любомир. — Как? — спросил парень. — Видишь ли, в лесах наших кикиморы расплодились. Не одна-две, а целая стая. Людей и скотину изводят, к домам подбираются, жизнь портят. Волхвов у нас мало, да и не боевые они в основном. Не справляются. Вот и хотим тебя с парой наших молодых в чащобу отправить. Там и докажешь, что и сила при тебе, и Правь тебя благословляет. А заодно и людям поможешь.

Пересвет взглянул на Святослава. Тот лицом не выдал ничего, отдавая выбор ему. Рисковать жизнью, помогая чужакам? Но земля-то одна… — Я согласен, — твёрдо сказал Пересвет. — Очищу леса ваши от нечисти. Но тогда вы дадите нам проход безвозмездно, лучших воинов в поход и пару волхвов в помощь, чтобы в бою с Лихом мне было кого к спине поставить.

Старцы снова зашептались, советуясь. Наконец, Ратибор ответил за всех: — Добро. Если не сгинешь в чащобе — так и будет. — Договор, — произнёс Пересвет и поднялся. Он и Любомир обменялись крепким рукопожатием, скрепляя слово. И в тот миг кроны древних деревьев над ними слегка зашумели, словно сам лес принимал и закреплял их соглашение.

На обратном пути Святослав спросил: — Уверен, что не ловушка? Слово сдержат? — Уверен, княже. Природа договор закрепила. Коли нарушат, то на их земли обрушатся беды, пока род не искупит вину. Они этого не допустят. — Хорошо. А сам как думаешь, сил хватит? — Не знаю. Я на этой тропе только начал идти. Всё ещё, как слепой щенок, в стены тыкаюсь. Но если кикимор не одолею… то и против Лиха идти смысла нет. Раздавит, как букашку. Силу надо наращивать да опыт копить.

Князь кивнул, одобряя такой подход. Остальной путь они проделали молча, каждый погружённый в свои мысли.

Вскоре Пересвету представили тех, с кем идти в чащобу. Ими оказались два молодых волхва, братья, как выяснилось. Оба — светловолосые, с зелёными, не по-людски яркими глазами, крепкие и плечистые, почти как сам Пересвет. Сила в них клубилась немалая, но разная: один тяготел к земле и камню, другой — к ветру и воде. — Пересвет, — представился он, протягивая руку. — Велеслав, — ответил первый, пожал крепко. — Лучедар, — сказал второй, приветствуя кивком. Пересвет вгляделся в молодых волхвов. Велеслав, что старше и с более суровым взглядом, был подобен старому дубу: сила его уходила глубоко в землю, была основательна, нетороплива, но в его сжатых губах и напряжённой посадке головы читалась обида. Обида на то, что их, местных, проверенных лесом, посылают в помощь пришлому, словно их умений недостаточно. Лучедар же, младший, напоминал молодой ясень — его энергия была подвижна, любопытна, но и в его глазах горел вызов: «Покажи, на что ты способен, княжеский волхв». — С нечистью уже имели дело? — спросил Пересвет после представления, стараясь говорить нейтрально. — Приходилось, — ответил Велеслав, и в его голосе прозвучала та самая, едва сдерживаемая досада. — Но опыта маловато. Не волнуйся, коли что — вытащим. Мы свой лес знаем. — За меня не беспокойтесь, парни, — улыбнулся Пересвет, глядя им прямо в глаза. — Вы лучше за собой смотрите. Я и пострашнее духов видал. А лес ваш… он сейчас не совсем ваш, верно? Болеет. И кикиморы — это последствия, а не причина. Будем искать корень. Братья переглянулись. Фраза «искать корень» поразила их своей точностью. Это был язык их учителей-старцев, а не простого воина. Они насупились, но уже без прежней откровенной враждебности. Старцы дали им чёткий наказ: слушать Пересвета, помогать и смотреть. Если он справится — признать. Если нет — вернуть живым, и тогда уже самим идти разбираться с кикиморами. Волхвов в землях вятичей было немало, но разбросаны они были по всему лесу, собирать их времени не было. А нечисть уже к самым поселениям подбиралась.

Решили выходить на рассвете. Путь предстоял неблизкий: чтобы добраться до тех мест, где обосновались кикиморы, нужно было углубиться в самые дебри, в леса дремучие и тихие, что не каждого пускали. Это тоже была частью испытания. Настоящий волхв должен пройти даже там, где лес мёртв, но дух его ещё блуждает. Старцы были хитры. Кикимор и правда расплодилось много, да и болотники стали звереть, людей среди бела дня утаскивать. И хотя земли вятичей были под хазарской данью, скверна с поражённых русских земель уже докатилась и сюда. Древослав и совет увидели в Пересвете силу, способную справиться с их бедой. Всё же печать Прави сильно помогала, хоть и выживали с такой отметиной не все. Но и Правь может ошибаться, а вятичам ошибаться было нельзя. Если уж отправлять своих волхвов на битву с Лихом, то только за тем, в ком есть абсолютная уверенность. Менять шило на мыло они не хотели. Они прекрасно понимали, что после хазар киевские князья попытаются присоединить их земли, и тогда, возможно, новая война. Но это будет потом. Сейчас же общая беда сплачивала. Даже простые люди чувствовали это — лес болел, и дедушка Леший злился, не находя покоя.

Наутро, в предрассветной мгле, трое стояли на краю деревни. Велеслав, Лучедар и Пересвет. Слушали последние наставления старейшин: быть осторожными, слушать духов, с Лешим говорить почтительно и избавить землю от напасти. Вручили каждому по деревянной пластине с вырезанной руной Сварога, для охраны в пути, и по авоське с хлебом и вяленым мясом. Всё остальное — добывать самим.

Перед самым выступлением к Пересвету подошёл Святослав. Князь отошёл с ним в сторону, под сень раскидистой сосны. — Ну что, волхв, готов нести моё слово и честь в чащобу? — спросил он без предисловий. — Не слово твоё понесу туда, княже, а волю нашу общую, — поправил его Пересвет. — И свою правду. — И думаешь, её примут? Эти… лесные братья? — Князь кивнул в сторону Велеслава и Лучедара, которые в молчании проверяли свои авоськи. — Они свою землю любят. А я пришёл помочь её защитить. Общий враг куёт союз крепче любых клятв. Они это понимают. Просто гордыня мешает признать сразу. Святослав хмыкнул. — Гордыня… Знакомое чувство. Ладно. Смотри, вернись. Ты мне ещё нужен. И не только как волхв. Как человек, который говорит с ними на одном языке. Я вижу, как они на тебя смотрят. — Постараюсь, княже. Ждите неделю. Если не вернусь… — Пересвет запнулся. — Если не вернёшься, — сурово закончил Святослав, — значит, Старцы были правы, и сил у тебя маловато. А мне тогда придётся договариваться с ними иначе. Без твоей помощи. Так что возвращайся. Это был не приказ, а констатация стратегической необходимости. Пересвет кивнул, и князь, хлопнув его по плечу, отошёл к своей дружине.

Шли они сначала молча. Пересвет шёл впереди, но не как предводитель, а как разведчик, часто останавливаясь, прислушиваясь. Братья шли сзади, и их молчание постепенно наполнялось не столько недоверием, сколько наблюдением. Они видели его странные, на их взгляд, привычки: как он обходил муравейник, не потревожив ни одного жильца, как шептал что-то встреченной лисице, и та, вместо того чтобы шмыгнуть в чащу, останавливалась и смотрела ему вслед. Для волхвов, чья магия была в ритуалах, заговорах и чётких действиях, такая простая, почти бытовая связь с миром была откровением.

К вечеру первого дня Лучедар не выдержал. У ручья, где они остановились набрать воды, он, наливая воду в берестяной туесок, спросил, не глядя: — А тебя, Пересвет, в лесу кто учил? Ведунья, говорил? Она тебе что, все травы и голоса разом в голову вложила? Велеслав бросил на брата сердитый взгляд, но тоже насторожился, слушая ответ. Пересвет, сидя на корточках у воды, помедлил.

— Нет. Не вложила. Она… она меня три года голодным держала. Голодным не по еде. По знаниям. Показывала след зверя, а как его выследить, не говорила. Называла траву, а для чего она, не объясняла. Пришлось самому додумываться, чувствовать. Лес стал учителем. А Марена… она была только дверью в него. — Жестокий метод, — хмуро заметил Велеслав. — Правильный, — парировал Пересвет. — Вы слова забудете, если не практиковать. А то, что сам душой выстрадал и понял, — не забудется никогда. Вот и сейчас: вы идёте по лесу, повторяя про себя обереги. А я просто иду по лесу. Он меня не тронет, потому что я в нём свой. Братья промолчали, но слова эти упали на благодатную почву. Они впервые задумались не о силе пришлого волхва, а о природе этой силы.

На второй день они столкнулись с первой мелкой пакостью, явным следом нечисти. У развилки двух тропинок стояла старая, скрюченная ольха. Половина её листьев была неестественного ржавого цвета, а у корней земля была взрыта, и от неё исходил слабый, но отчётливый запах тления. На стволе, на высоте человеческого роста, виднелась странная слизь, будто по дереву ползла гигантская улитка. — Порча, — сразу определил Велеслав, его лицо стало мрачным. — Кикиморы метили территорию. Это их работа. — Надо очистить, — сказал Лучедар, уже доставая из-за пазухи небольшой мешочек с солью и сушёной полынью. — Обойти кругом, посыпать, слова сказать… — Подожди, — остановил его Пересвет. Он подошёл к дереву, но не к пятну, а к самому основанию ствола. Присел, разгрёб гнилые листья у корней. Под ними земля была холодной и липкой. — Смотрите. Не они это начали. Дерево болело. Ослабло. А уж потом они пришли, как вороны к раненому зверю. Если залить солью рану, только хуже сделаем. — И что предлагаешь? — с вызовом спросил Велеслав, но в его тоне уже звучал интерес. Пересвет вытащил свой нож, отыскал неподалёку молодую, здоровую берёзку и аккуратно снял с неё узкую полоску коры. Затем вернулся к ольхе, соскоблил больную слизь, а на очищенное место приложил лоскут берёсты, прижав его ладонью. Он не шептал заговоров. Он просто сосредоточился, представив, как свежая сила молодого дерева перетекает в рану старого, запечатывая её. Минуту спустя он убрал руку. Берёзовая кора будто прилипла к ольхе. Ржавые листья не позеленели, но зловонный запах у корней ослаб. — Теперь можно и обережный круг сделать, — сказал Пересвет, отряхивая руки. — Чтобы новую заразу не пустить. Но лечить надо причину, а не следствие. Болото, куда мы идём, — это и есть больное место леса. Его и будем лечить. Этот простой, но нестандартный поступок произвёл на братьев большее впечатление, чем любое могучее слово. Они молча проделали свой ритуал с солью и полынью вокруг ольхи, но теперь смотрели на Пересвета не как на соперника, а как на того, кто знает и может то, чего не знают они. Лёд был сломлен.

Но на третий день перед ними встала чаща непролазная, словно стена непреодолимая, и тогда братья впервые увидели в полной мере, с кем имеют дело. Лес откликнулся на просьбу Пересвета. Когда они ступили на открывшуюся тропу, Велеслав и Лучедар почувствовали, как их собственная, привычная магическая связь с лесом на миг оборвалась, подавленная огромной, древней волей хозяина этих мест. Их обережные руны на груди стали просто холодными деревяшками. Они шли, ощущая себя беспомощными детьми в чужом, строгом доме, где каждое движение оценивается невидимым взором. Холодный ужас сковал их спины, это был страх не смерти, а изгнания, бесповоротного отвержения родной стихией.

Пересвет же шёл впереди, и его плечи с каждым шагом расправлялись, а дыхание становилось глубже и спокойнее. Для него этот густой, подавляющий других воздух был знакомым, почти родным. Давление воли Лешего он ощущал не как угрозу, а как пристальное внимание старшего родственника, проверяющего, не растерял ли гость навыков. Он даже уловил в скрипе вековых сосен знакомую, ворчливую нотку: «Ишь, привёл гостей… Ладно, проходи, свояк, да смотри под ноги…». Для него тропа была не испытанием на прочность, а доверенным маршрутом. Контраст между его лёгкой, почти небрежной уверенностью и напряжённой, почти животной сосредоточенностью братьев был разительным и ставил окончательную точку в вопросе о том, кто здесь ведёт, а кто следует.

Дорога волхва только начиналась.

Глава 15. Перекрёсток и уговоры

Идя по тропе, что вела в самое сердце перекрёстка, Пересвет с каждым шагом явственнее ощущал боль этой земли. То была не просто тишина — то была тишина раненого места. Воздух, обычно звонкий и насыщенный сплетением голосов духов, здесь был тяжёл и безжизнен. Деревья по сторонам стояли не шепчущими, а стонущими. Их шорох был похож на подавленный плач, на хриплый выдох того, кому не хватает сил крикнуть. Кора покрывалась странными, влажными наростами, листва тускнела и скручивалась, будто от мороза, хотя стояла летняя пора.

Пересвет шёл, впитывая каждую деталь, отмечая про себя следы скверны: здесь земля просела неестественной воронкой, там — замолк родник, затянутый чёрной плёнкой. Это были подсказки, по которым он вскоре должен был выйти на саму болезнь. Но сквозь эту тревогу в глубине души что-то тихо трепетало от… узнавания. Да, он шёл к месту беды, но шёл домой. После долгих месяцев среди людей, стен и суеты ратного лагеря его душа наконец расправляла крылья. Здесь, в этом тонком, зыбком мире на грани его понимали без слов. Внимание невидимых духов, лёгкое прикосновение ветерка к щеке, сонный перелив света в листве — всё это будило в нём забытое чувство принадлежности, щемящее и сладкое.

Парням же, шагавшим позади, было не сладко. Перекрёсток испытывал их не на силу, а на суть. Он обнажал всё: шаткость веры, смутность намерений, робость духа перед лицом подлинного, неподдельного могущества. Они бывали на границах, учились слушать шёпот ручьёв и голоса деревьев под присмотром старших. Но то была учёба, ритуал. Сейчас же лес был болен, его боль билась в их сердцах, как открытая рана, а незримый, тяжёлый взгляд Лешего давил на плечи, выворачивал наружу каждый тайный страх. Они шли, согнувшись, физически ощущая, как их собственная, ещё не окрепшая связь с миром истончается и рвётся под этим напором. Дрожь, пробегавшая по их телам, была честным ответом на вопрос, который им даже не задавали вслух: «А вы кто здесь? Хозяева или гости? Спасители или просто ещё одна жертва?»

Пересвету в этом плане было проще. Когда он впервые три года назад ступил на эту дорогу, им двигала неведомая, слепая ярость и клятва, данная в пепле. Страх тогда был, но он горел в топке его решимости. Теперь же его вели не только долг и ярость, но и понимание. Он знал правила этого места. Уважал их.

— Как вы, парни? — тихо спросил он, не оборачиваясь, давая им возможность собраться с мыслями. — Ж-жутко здесь… — выдохнул Велеслав, и его голос, обычно твёрдый, срывался на высоких нотах. Лучедар лишь молча кивал, сжав кулаки так, что кости побелели, не в силах вымолвить ни слова. — Держите в голове одну мысль: вы лесу не враги. Вы пришли помочь. Очистить. Не требуйте доверия — докажите духам своим намерением, что вы здесь не чужие. Тогда они вас примут. Или, по крайней мере, не станут мешать.

Братья судорожно кивнули, пытаясь вцепиться в эту соломинку. Они силились отринуть леденящий душу страх, но он был слишком велик, слишком реален; он витал в самом воздухе, впитывался через поры кожи, шептал с каждой травинки.

Вскоре лес начал редеть, уступая место гиблой топи. Последние деревья стояли скрюченными, черными силуэтами, словно в последнем предсмертном усилии пытались вырваться из трясины. Потом и они смолкли. Исчезли не только птицы — исчезли все звуки: стрекот насекомых, шелест, даже собственное дыхание казалось неестественно громким в этой гробовой тишине. Сверху сползал густой, белёсый, почти молочный туман, а небо, ещё минуту назад ясное, мгновенно заволокло свинцовыми, низкими тучами. Свет померк, погрузив всё в сумрачное, растянутое на часы предвечерье.

— П-пересвет, ч-что это? — заикаясь, спросил Лучедар, и его глаза были круглы от ужаса. — К самому сердцу скверны подходим, — спокойно ответил Пересвет, останавливаясь и оглядываясь. — Приготовьтесь. Но запомните: глазами здесь не смотрите. Глаза обманут. Вы должны научиться чувствовать кожей, слухом, самым нутром. Где земля жива, а где — мертва. Где дух ещё бьётся, а где уже сдался.

Он нашёл три достаточно крепкие и длинные палки, чтобы проверять почву перед собой, и первым шагнул на зыбкую, пружинящую под ногой поверхность топи. За ним, после мгновения смертельной нерешительности, поплелись и братья. Пересвету эти ощущения были привычны. Он знал, что само болото — не злой дух, а просто место, условие. И болотник, его капризный хозяин, — дух опасный, коварный, но не всесильный. Он не утащит того, у кого есть ясная цель и чистое, или хотя бы не запутанное страхом сердце. Он питается сомнением, растерянностью, паникой. Кикиморы же — другое дело. Сбившись в стаю на таком проклятом месте, они могли стать истинной бедой, разумной и голодной заразой. Они не просто пугали — они разлагали: урожай, дома, а главное — мысли. Могли влезть в голову и шептать там до тех пор, пока человек сам не поджигал свой дом или не заводил в трясину свою же семью. Целые деревни без сильного волхва были для них лёгкой добычей. А раз хворь здесь уже так разрослась, то до поселений вятичей оставалось совсем немного.

Погружённый в мрачные думы, Пересвет механически шагал вперёд, палкой прощупывая путь. Шёл так, может, с полчаса, пока вдруг не остановился, насторожившись. Было тихо. Слишком тихо. И в этой тишине он с внезапным ударом в сердце осознал, что не слышит за спиной тяжёлого дыхания и шлёпающих шагов. Привыкший за три года одиночества на перекрёстке полагаться только на себя, он попросту забыл о своих спутниках.

Обернулся. Сзади — лишь белесая пелена тумана да чахлые, покорёженные камыши. Следов не было. Болото стерло их мгновенно. — Тьфу ты, чёрт! — с досадой выругался он себе под нос и без колебаний развернулся, пошёл назад. Искать самонадеянных, но теперь, наверное, сильно перепуганных волхвов. Теперь-то они, наверняка, понимали всю пропасть между учёбой в безопасной роще и реальным противостоянием тёмным силам в их логове. И это понимание, этот укол сомнения в собственных силах были самой сладкой приманкой для болотника.

«Странно, — мелькнула у него мысль, — почему меня-то он не тронул? Не испытал?» И вспомнились слова Водяного: «Болотник-то наш после истории с Медведем тебя в свой список… внес. Не трогательный, говорит. Хитрый очень, да и долги помнит». Видно, и духи болотные свою иерархию и понятие о договорах имели.

Вскоре где-то справа, сквозь гнетущую тишину, прорвался звук — не крик, а именно вой. Человеческий, полный такого первобытного страха и беспомощности, что кровь стыла в жилах. Пересвет, однако, панике не поддался. Этот вой был слишком отчаянным, слишком «правильным» — явная приманка. Он взял левее, двигаясь не на звук, а как бы по касательной к нему, продолжая тщательно прощупывать дно. И нашёл.

В стороне, в небольшом омутке чёрной, пузырящейся жижи, барахтались двое. Велеслав и Лучедар, бледные как смерть, ухватились мёртвой хваткой за какой-то торчащий из топи корявый корень. Но корень этот, вместо того чтобы быть опорой, словно живой, тянул их вниз. Они были в топи уже по грудь, и густая, липкая грязь поднималась выше, обволакивая рты и носы, не давая крикнуть. Глаза их, полные животного, немого ужаса, метались, ища спасения.

— Угораздило же вас, — с тяжёлым вздохом произнёс Пересвет, но в голосе не было упрёка, лишь усталая констатация. — Нужно с вас глаз не спускать. Стоит на минуту отвлечься, и поди ж ты, нашли беду на свою голову…

Он не бросился сразу к ним. Сначала осторожно обошёл злосчастное место по кругу, палкой проверяя каждый вершок. Нашёл относительно твёрдый кочковатый островок в паре шагов от братьев, с которого можно удобно и безопасно действовать. Встав на него, он не стал ничего выкрикивать. Его голос прозвучал тихо, ровно, но с той непоколебимой внутренней силой, которая заставляла прислушиваться к нему даже стихии:

— Болотник. Дух тёмных вод, хозяин зыбучих мест. Услышь. Это я, Пересвет. Тот, кто лес очищал. Сюда пришёл не один — с волхвами. Они зла тебе не желали, путь свой держали. Отпусти. Коли лес очистим, и твоим водам легче станет, чище будут.

Тишина в ответ стала ещё гнетущее прежней. Даже братья замерли, перестав барахтаться, их взгляды, полные последней надежды, впились в него. Пузыри на чёрной поверхности перестали лопаться. Казалось, само болото притаилось и слушает.

И тогда из глубин донёсся звук. Не голос, а скрежет, будто тысячи ржавых гвоздей скрипят по меди, рвущийся сквозь толщу ила.

— Нееееееет! Звук ударил в уши физической волной, заставив Пересвета на миг прикрыть глаза от боли. Вслед за ним поднялась вонь, густая, сладковато-трупная, от которой слезились глаза и сводило желудок. Это был отказ. Гневный, обиженный.

Пересвет не дрогнул. Пока эхо скрежета катилось по топи, он действовал. Быстро снял с плеча свою авоську, достал оттуда мешочек с крупной солью и пучок сушёного зверобоя. Не глядя, могучей ладонью растёр зверобой в мелкую, ароматную пыль, смешал с солью прямо на ладони. Пальцами другой руки он начертил в воздухе над смесью быстрые, чёткие знаки, шепча слова не заговора, а напоминания — о договоре, о долге, о будущей чистоте. Затем, сделав резкий выдох, он широким жестом рассеял заряженную смесь в сторону братьев, прямо на ту липкую тину, что уже почти сковала их лица.

И случилось чудо. Не мгновенное и не ослепительное, но неопровержимое. Грязь, покрывавшая рты и носы Лучедара и Велеслава, затрещала тонкой сеточкой, будто глина на солнце, и начала осыпаться. «Буль… буль… буль…» — три последних, неохотных пузыря лопнули на поверхности. Даже тягостный туман вокруг, казалось, отступил на шаг, посветлел.

Хватка невидимых рук, державших братьев, ослабла. Они судорожно дёрнулись, высвобождая онемевшие пальцы, и ухватились за крепкую палку, которую Пересвет тут же протянул им. Вытаскивал он их с натугой, мышцы спины и плеч играли под рубахой, благо, сила у него была богатырская, закалённая и трудом, и духом. Наконец, оба, облепленные чёрной жижей, тяжело рухнули на твёрдый кочковатый остров, давясь кашлем и отплёвываясь от горечи тины.

— Живы? — коротко спросил Пересвет, оценивающим взглядом окидывая их. — Д-да… — прошептал Велеслав, боязливо оглядываясь на воду, словно опасаясь, что звук его голоса снова разозлит тварь. Лучедар же не говорил ничего. Он сидел, сгорбившись, мелкой дрожью бился, а по грязным щекам его текли чистые, солёные слёзы. Испытание надломило его дух. — Ну, ничего, ничего, — тихо, почти по-матерински, произнёс Пересвет, опускаясь рядом с младшим братом. Он положил тяжёлую, тёплую ладонь ему на вздрагивающую спину. — Всё позади. Обошлось. Выдыхай.

Он достал из авоськи относительно чистую тряпицу, смочил её водой из своей фляги и принялся аккуратно, без суеты, вытирать с лица Лучедара холодную, вонючую грязь. Тот постепенно успокаивался, его рыдания становились тише, а потом и вовсе сошли на нет, сменившись глухой, опустошённой тишиной. — С-спасибо, Пересвет… — наконец выдавил из себя Лучедар, всё ещё не в силах совладать с предательской дрожью в голосе. — Век не забуду. — Пустое, — отмахнулся тот. — Взял вас с собой — значит, и оберегать взялся. Теперь встаньте. Надо к воде пройти, отмыться как следует. — К в-воде? — с новым ужасом спросил Велеслав, инстинктивно отпрянув. — Не к этой, — успокоил его Пересвет. — К живой. Здесь, на перекрёстке, есть и такие места. Пойдёмте.

Он повёл их не назад, а в сторону, в глубь перепутанных, но уже не таких зловещих лесных зарослей. И по мере их движения мир вокруг менялся. Возвращался шорох, сначала робкий, потом всё увереннее. Послышалось пение невидимой птицы. А вскоре вперёди сквозь чащу донёсся свежий, звонкий, совсем не болотный звук — бег воды по камням.

Через полчаса они вышли к ручью. Небольшому, но стремительному, срывавшемуся с каменистого уступа вниз. Вода была настолько прозрачной, что на дне виднелась каждая галька. Воздух здесь пах мхом, влажным камнем и… жизнью. — Откуда ты знал, что тут такое есть? — с благоговейным изумлением спросил Лучедар, уже моя своё грязное лицо в холодной струе. — Так лес и ответил, — просто сказал Пересвет, снимая запачканную рубаху. — Но как? Как ты это делаешь? — в голосе Велеслава звучало уже не просто любопытство, а жажда понять. Пересвет задумался, глядя на бегущую воду. — Доверие, — начал он медленно, подбирая слова. — Его нельзя потребовать. Его нужно заслужить. Не ритуалом, не силой… а вниманием. Ты приходишь и не требуешь, не берёшь. Ты слушаешь. Сначала месяцы, может, годы. Потом, если твоё сердце чисто, а намерение твёрдо, лес… миры… начинают тебе отвечать. Сначала намёком, шёпотом. Потом — яснее. Главное — не пропустить этот шёпот. Не заглушить его своими страхами или гордыней.

Это откровение, простое и глубинное, обрушилось на братьев всей своей весомостью. Они сидели на камнях, отмываясь, и в их глазах читалась не просто благодарность, а некое новое, ещё не до конца осознанное понимание. Они клялись себе в тот момент, что будут учиться иначе. Ибо если бы судьба не направила к ним этого странного волхва с Руси, их земля, да и они сами, были бы обречены.

У ручья они развели небольшой, почти бездымный костёрок из сухого валежника, чтобы просушить промокшую одежду. Пересвет взял первую стражу. Братья, измотанные до предела и физически, и душевно, свалились в беспробудный сон почти мгновенно, словно провалились в ту же трясину, но теперь — спасительную.

Сидел Пересвет у потрескивающих углей, вслушиваясь в ночь. Вокруг царила многослойная, живая тишина перекрёстка, где каждый шорох был знаком, каждый звук — словом. Он сидел так, может, час, может, два, погружённый в свои думы, когда за спиной раздался негромкий, сухой шорох — не ветра, а шагов. Пересвет не обернулся. Продолжал смотреть на огонь и ждал.

— Ничем тебя не проймёшь, — раздался знакомый, похожий на шелест старой листвы голос, в котором звучала откровенная, почти человеческая обида. — Я тут стараюсь, атмосферу нагнетаю, твоих щелкопёров пугаю… А ты, как пень! — Леший, вынырнув из тени, как из занавеса, недовольно махнул рукой и тяжко опустился на соседнее брёвнышко, отчего то жалобно заскрипело. — И вам ночи доброй, дедушка, — вежливо, но без подобострастия кивнул Пересвет. — Да какая уж тут добрая, покуда всякая скверна леса мои на корню губит! — ворчливо буркнул дух, ковыряя во мху длинным, узловатым пальцем. — А ты сидишь, огонёк разглядываешь, носа не кажешь. — Отдыхаем, силы копим. На рассвете к очагу пойдём. Может, подскажете чего? — Пересвет посмотрел на старого духа, и в его глазах не было просьбы, а было доверие к старшему и знающему. Леший фыркнул, но видно было, что обращение польстило ему. — Знать тебе, растяпе, много чего надобно, да голова твоя пустая не удержит, — пробурчал он, но уже без прежней ехидцы. — Коли по кикиморам пришли, слушай, да не зевай. И Леший, кряхтя и поправляя воображаемую бороду из мха, начал объяснять. Суть была в ритуале соединения сил. Сначала нужно найти исток беды — место, откуда скверна сочится в этот мир. Там поставить волхвов в круг, но не простой — из соли да полыни, переплетённой красной нитью, нитью воли и крови. Нитью же связать их запястья меж собой и с землёй. И чтобы говорили они не заклинание, а клятву, простую и страшную в своей искренности: «Силу свою даю, дабы Пересвету в бою помогла. За землю-матушку, за родных богов, за духов здравие, за лес сей больной». Тогда их сила, пока ещё не окрепшая, потечёт к нему единым потоком. А ему, с этой подмогой, надо будет обернуть силу в защиту для ног, чтобы не провалиться в трясину, а словно парить над ней, и бить затем не мечом, а сгустком общей воли, словом, ставшим оружием. — Их там, гадин, с десяток наберётся. Не меньше, — хмуро добавил Леший. — И Водяного моего опять скрутили, бедолагу. Лежит на дне, булькает, помочь не может. Но беда в другом: они откуда-то новые подходят. Как силы из леса выпьют, насытятся, так словно из щели в мире новые вылезают. Так что тебе не просто поколотить их надо, а окно это, щель, заткнуть. Иначе — всё по новой. — Понял, дедушка. Спасибо, — искренне сказал Пересвет. — Спасибом сыт не будешь, — отмахнулся Леший, но в его зелёных глазах мелькнуло одобрение. — Дело сделаешь — вот и отблагодаришь. Только что-то ты помощников… хлипковатых выбрал!

Он не удержался и слегка ткнул ногой в бок посапывающего Велеслава. Тот простонал что-то невнятное и повернулся на другой бок. — Вон, Леший рядом стоит, а ему хоть бы хны, — с притворным возмущением заметил дух. — Зелёные ещё, — вздохнул Пересвет. — На перекрёстке по-настоящему не бывали. Силу знают, как слова в книге, а не как руку или ногу. Слова без понимания — пустой звук. Вот болотник их и приметил — сомнение почуял. — Да, грит, думал, зачем они ему, такие сопливые, — передразнил Леший. — Благо, ты вовремя подоспел. — Это потому что однажды помог, — напомнил Пересвет. — То-то и оно! — оживился дух. — Тут ничто не забывается. Ни добро, ни лихо. Помни это, человек, и совесть свою в чистоте держи. Она здесь и компас, и щит. — Понял, дедушка. Запомню. — То-то… Да, чуть не забыл. На, — Леший порылся в складках своей одежды из коры и мха и протянул Пересвету ещё одну смолистую тёплую шишку, — шишку новую. А то позовешь, а я не услышу. Шумно нынче в лесу от стонов далеких. — Большое спасибо, дедушка Леший, — Пересвет принял дар, и его лицо озарила тёплая, открытая улыбка. — Ой, да полно, полно, — заворчал Леший, но видно было, что ему приятно, и он даже слегка смутился, отводя взгляд. — Ладно, потопал я. Дел — выше макушки.

И, не прощаясь, он просто растворился в ночной тени, будто шагнул за невидимую штору. От него не осталось и следа, лишь новая шишка в ладони напоминала, что всё это было наяву.

После ухода духа Пересвет долго сидел в раздумьях. Почему, собственно, духи к нему так расположены? И Перун молнию в помощь послал, и Водяной с Лешим — вот они, помогают, пусть и ворчат. Почему другие люди на перекрёстке сходили с ума или гибли, а он в первый раз пришёл сюда почти без страха, прошёл мимо болотника и добрался до Марены? Может, она как-то оберегала его с самого начала? А может… дело не в защите, а в том, что он с самого начала пришёл не брать, не требовать силы, а учиться и помогать? Пусть и движимый местью. Духов же обычно либо боятся и задабривают из страха, либо пытаются подчинить. А когда всё хорошо, и не вспомнят, что сказать «спасибо» надобно. Будто так и должно быть. А они, выходит, ценят иное отношение.

Под утро братья проснулись. Решили дежурить вместе, ибо поодиночке в этой чащобе им было ещё не по себе. Пересвет лишь хмыкнул про себя, но вслух не стал комментировать. Пусть сами определяют свою меру храбрости. Или переборет каждый свой страх, или сломается и сойдёт с пути волхва — это их выбор и их испытание. Он-то знал, что его дорога будет лишь тяжелее, ведя через большие битвы и большие потери. Но клятва, данная матери и земле, была выше страха.

С первыми, ещё холодными лучами солнца, пробивавшимися сквозь хвойный полог, лагерь ожил. Костёр давал больше тепла, чем света. Братья выглядели потрёпанными, но уже не сломленными. В их глазах читались не только усталость, но и решимость. — Как дежурство? — спросил Пересвет, разминая затекшие плечи. — Спокойно, — ответил Велеслав, и в его голосе уже не было вчерашней дрожи. — Легче? — кивнул Пересвет Лучедару. Тот слабо улыбнулся.

— Немного. — Сегодня идти к кикиморам надо. Коли не готовы… — начал Пересвет, давая им последний шанс отступить без упрёка. Но он договорить не успел. — Нет! — почти хором выкрикнули братья. — Мы с тобой! Одолеем нечисть или падём рядом! В их голосах звучала уже не истеричная отвага, а спокойная, взрослая решимость. Пересвет посмотрел на них и кивнул с уважением. — Что ж, так тому и быть. Но коли помирать соберётесь, сначала у меня спросите, можно ли. — А? — не понял Велеслав. — Пока не разрешу — не смейте! — сказал Пересвет, и в его глазах блеснула лукавая искорка, снимая последнее напряжение. Братья невольно улыбнулись в ответ.

— Хорошо, — сказал Лучедар, и в его голосе впервые прозвучала твёрдость. — Ладно. Перекусим — и в последний путь.

Позавтракав вяленым мясом и запив ледяной водой из ручья, они двинулись обратно к гиблым местам. По дороге Пересвет подробно, как командир перед боем, объяснил им суть ритуала. Братья слушали, не перебивая, впитывая каждое слово, задавая короткие, дельные вопросы. Страх отступал, уступая место сосредоточенности ремесленников, готовящих инструмент.

И вот они снова вышли к владениям болотника. На этот раз он не пытался их затянуть. Но пакостничал от души: то внезапно всхлипнет, как брошенный младенец, прямо за спиной; то ухнет так, что земля содрогнётся; то пробежит холодной, липкой струйкой по самой шее. Братья вздрагивали, бледнели, но не останавливались. Они шли, иногда инстинктивно хватая друг за друга за руки, но — шли. Молча. Стиснув зубы. И в этом молчаливом упрямстве была уже настоящая сила.

Владения болотника закончились резко, как по черте. И пред ними открылось Иное болото. Здесь не было тумана… Небо над ним было затянуто непроглядной, чёрной, словно сажа, пеленой, хотя вокруг светило солнце. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, гнилостный. Свет, какой был, казался не живым, а подводным, искажённым. А в самом центре топи, вдали, медленно, с мерзким чавканьем, вращался огромный, тёмный водоворот. От него и расходились круги порчи.

Стоило им сделать первый шаг на эту мёртвую землю, как тишину разорвал звук. Не вой, а визг. Пронзительный, многослойный, в котором слышался и скрежет, и плач, и хохот. Он ударил не только по ушам, но по самому нутру, по костям. У братьев из ушей и ноздрей тут же выступила алая кровь.

Битва начиналась.