Клятва меча и крови

Глава 1

КЛЯТВА МЕЧА И КРОВИ

ГЛАВА1: Последний защитник короны.

Замок Эльброк в Эльдории горел.

По коридору из потемневшего камня шел гигант — почти два метра в холке. Тяжелые стальные доспехи, все в вмятинах и старых рубцах, будто бы должны были сковывать его, но нет. Он двигался легко. Почти по-звериному. Седеющие волосы были стянуты в тугую косу и падали на темно-бордовый плащ, что волочился по плитам. На левом виске тянулся белый шрам — от брови до челюсти, кривой, старый, как память о топоре, который когда-то почти достал до кости.

В правой руке он держал двуручный меч. Лезвие ловило огонь факелов, и по стали бегали живые блики. Позади остались тела — с десяток императорских стражей в синих мундирах. Их кровь медленно впитывалась в древний камень.

За поворотом его уже ждали. Еще дюжина. Щиты сомкнуты, копья выставлены вперед. В глазах — страх, злость, решимость. Все сразу.

Рыцарь даже шаг не сбавил. Только чуть перехватил меч.

Сталь запела.

Первый страж не успел поднять щит. Клинок вошел в грудь с сухим хрустом, пробив кольчугу так, будто это была ткань. Рыцарь тут же крутанулся на месте, и смертоносная дуга снесла головы еще двоим. Те рухнули почти одновременно, а из шей ударила кровь.

Остальные рванули скопом, надеясь задавить числом. Зря.

Он был не просто бойцом. Он был человеком, которого десятилетиями точили под войну. Орден Бессмертных Мечей не растил солдат — он ковал оружие. С детства. Сначала Ритуал Первого Убийства в двенадцать. Потом Испытание Семи Дней в ледяных пещерах северных гор. А после — Клятва Безымянности. Отречься от прошлого. Остаться только долгом.

Но и среди них он стоял отдельно.

Молчаливый Гром.

Про него говорили разное. Что он сутки держал перевал один против большого отряда орков. Что в огненных полях Эшгора убил виверну и оставил там глаз. Что если он пришел за тобой — можно уже не молиться.

Бой закончился быстро. Очень быстро. Он двигался между людьми как призрак, без суеты, без ярости, просто делая свою работу. Один удар — человек падает на колени. Второй — копье разлетается в щепки. Третий — шлем пробит насквозь.

Меньше минуты.

Потом тишина.

Когда последний страж испустил дух, рыцарь остановился. Дыхание у него даже не сбилось. Он спокойно вытер клинок о плащ мертвеца и снова взял меч привычно.

— Ты опять ушел от группы, командир.

Голос донесся сзади. Из-за поворота вышли четверо воинов в похожих доспехах, только без плащей. Лица скрыты под глухими шлемами.

— Мы уже задолбались вас искать, милорд.

Рыцарь медленно обернулся. Посмотрел на них. Ничего не сказал.

— Командир, это уже не дело, — продолжил высокий воин с обычным мечом. — Мы здесь, чтобы вас прикрывать. Это штурм, а не дуэль. Надо работать вместе.

Молчаливый Гром коротко хмыкнул.

— Они мертвы.

Голос у него был низкий, хриплый, словно металл тащат по камню.

— В этом разница.

— Но если бы тебя окружили, если бы...

— Не окружили, — отрезал он. — Цель впереди.

Бойцы переглянулись, но спорить не стали. Пошли следом. Мимо тел, мимо еще свежей крови. По стенам висели гобелены с великими победами прошлого, но рыцарь на них даже не смотрел. Только сапоги глухо били по плитам.

Наконец они дошли до массивной дубовой двери, стянутой железом. За ней была королевская семья — король, королева, дети. Задача простая. Грязная. Уничтожить династию и поставить точку в вековой тирании.

Рыцарь поднял меч, собираясь снести дверь, и вдруг...

Арфа.

Тихая, чистая мелодия. Не крик. Не плач. Просто музыка.

Он застыл.

Меч медленно опустился. Молчаливый Гром чуть наклонил голову, вслушиваясь. Звук был до нелепого чужим в этом месте, пропахшем дымом и смертью. В этой музыке не было ни власти, ни мести, ни войны. Только что-то простое. Человеческое.

И в нем — впервые за много лет — шевельнулось сомнение.

Тонкое. Почти невесомое.

Потом мелодия оборвалась.

Тишина стала густой, тяжелой. Один из бойцов за спиной неловко переступил, доспехи тихо лязгнули. Молчаливый Гром не шевелился. Но колебание ушло. Долг оказался тяжелее.

Он снова поднял меч.

Шаг вперед. Один точный, сокрушительный замах.

Дверь взорвалась щепками. Железные полосы заскрежетали и выгнулись. Второй удар — и дубовая створка рухнула внутрь, подняв пыль.

За ней открылся зал с высокими сводами, теряющимися в темноте. В центре, на невысоком помосте, стояла арфа из черного дерева. Рядом сидела девочка — лет четырнадцати, не больше. Пальцы еще касались струн. В широко распахнутых глазах дрожал страх и огонь факелов. На ней было простое серое льняное платье, но осанка выдавала кровь. Благородную. Безошибочно.

Перед ней стоял защитник.

Стальная броня без гербов и знаков. В обеих руках — по длинному изогнутому клинку. Легкие, быстрые мечи. Не для грубой силы. Для скорости. Для танца.

— Убить их! — рявкнул один из орденских.

Четверо тут же бросились в атаку.

Мастер двух клинков ждал до последнего. Потом сорвался с места. Левый меч взлетел, отбивая удар. Правый скользнул под щитом и вошел в шею первому нападавшему. Дальше все превратилось в резню, но красивую — если к такому вообще применимо это слово. Он двигался текуче, почти невесомо, и его клинки рисовали в воздухе смертельные спирали. Один за другим воины Ордена падали на плиты. Их натиск просто рассыпался о его оборону и точные контрудары.

Последний рухнул у ног Молчаливого Грома.

Снова тишина.

Только тяжелое дыхание девочки.

Рыцарь шагнул через порог. Меч уже был готов.

Мастер клинков повернулся к нему. Лицо скрыто тенью шлема.

— Рассветный Клинок, — сказал он спокойно. Почти равнодушно. — К вашим услугам.

Молчаливый Гром не ответил.

Он просто ударил.

Двуручный меч рухнул сверху вниз, будто на зал обвалили кусок горы. Воздух взвыл. Противник успел подставить оба клинка, скрестив их над головой. Звон стали ударил по ушам, как треснувший колокол. Мастера отбросило назад, но он устоял.

И началось.

Не схватка даже. Что-то хуже.

Молчаливый Гром шел как лавина — тяжело, неумолимо, сокрушая пространство каждым замахом. Его удары были прямыми, точными, убийственными. Рассветный Клинок был другим. Он не встречал силу в лоб. Уходил, скользил, парировал, обтекал ярость гиганта, будто вода обтекает скалу. Его мечи жили отдельно и вместе сразу — один защищал, другой уже бил в ответ.

Клинки звенели, сыпали искры. Тени дергались по каменным стенам.

Молчаливый Гром даже не взглянул на девочку в углу зала. Только на человека напротив.

Тот стоял легко, чуть присев, на согнутых коленях, будто в любой миг сорвется в бросок. Ни капли робости. В руках — два зеркально вылизанных клинка, цепляющих тусклый свет. Вокруг почти тихо. Только ветер где-то гонял мелкий камень по брусчатке.

И все равно в этой тишине звенела натянутая струна.

Гром шагнул вперед. На плечах скрипнула броня. Тяжелый плащ лениво мазнул воздух сыростью, пылью, кровью. Он поднял меч — огромный, широкий, с простым крестом гарды и длинной рукоятью в коже. Обычно таким бьют двумя руками, всем телом. Спиной. Плечами.

А он вдруг сместил хват.

Левая ладонь ушла вниз. Меч остался в одной правой.

Мышца на руке вздулась жестким бугром. Зрелище почти неправильное. Но держал он этот вес так, будто это не сталь, а сухая ветка.

— Ты и правда думаешь, что размер решает все? — спросил Рассветный Клинок. Голос звонкий, с холодным металлическим отзвуком.

Гром промолчал.

Просто занес меч и уронил вниз.

Удар был не быстрый. Хуже. В нем чувствовалась неотвратимость. Клинок рассек воздух с глухим, нутряным гулом, словно падал старый дуб.

Мастер даже не стал ставить блок. Бессмысленно. Руки бы просто сложило. В последний миг, когда тень меча уже накрыла его, он ушел влево, почти вплотную к гиганту. Тело выгнулось так, что смотреть больно, и сталь прошла в волоске от лица.

В следующий миг меч врубился в камень.

Искры.

Каменная крошка.

Глухой удар.

Рассветный Клинок отвечает сразу.

Короткая, злая серия уколов — в горло. Сталь звенит о железо и уходит в сторону: Гром успевает отвернуть шею и полкорпуса. Уже на инерции промаха разворачивается обратно. Плащ взметается, на миг закрывает его целиком. И тут из-под ткани вылетает рукоять — Гром снова перехватывает меч двумя руками и рубит сбоку, широко, по горизонтали.

Рассветный Клинок валится на спину, скользит по пыли. Лезвие проходит над ним, обдает ветром.

— Хорошая скорость, — выдыхает Гром. Голос глухой. Будто со дна колодца.

— А ты не такой медленный, как выглядишь, — бросает Рассветный Клинок, уже перекатываясь назад и вскакивая на ноги.

И бой опять рвется с места.

Теперь Гром работает иначе. Уже не просто прет напролом. Держит дистанцию длиной клинка, гонит противника по внешнему кругу, а потом вдруг отпускает левую руку и превращает рубящий замах в резкий, подлый тычок одной правой.

Рассветный Клинок кружит вокруг него легко, текуче, как вода вокруг валуна. Ловит удары, сводит свои клинки ножницами, уводит острие в сторону, заставляя тяжелую сталь снова и снова срываться мимо.

Снова.

И снова.

— Техника у тебя почти без изъяна, — говорит Рассветный Клинок, смещаясь влево и заставляя Грома доворачивать корпус. — Но ты слишком прямой. Бьешь туда, куда смотришь.

Гром не спорит.

Он вообще ничего не говорит. Просто вдруг замирает. На секунду. Как статуя.

Рассветный Клинок невольно сбавляет ход. Ждет подвоха.

И получает.

Гром резко подается вперед — не рубит, колет. Почти как копьем, держа меч одной рукой, почти у самого края рукояти. Выпад выходит пугающе быстрым. Почти нелепо быстрым для такого веса.

Рассветный Клинок едва успевает убрать голову. Кончик меча срезает прядь волос. Та медленно падает ему на плечо.

— Я смотрю туда, куда надо ударить, — тихо говорит Молчаливый Гром.

Они сходятся вплотную. Два коротких клинка зажимают длинный меч Грома к полу, как в тиски. Рассветный Клинок пытается провернуть оружие, выбить его из руки.

Бесполезно.

Гром стоит как скала. Плечи каменные, жилы на шее вздулись, а сам — ни на волос. И потом, медленно, через силу, начинает поднимать оба клинка вместе с их хозяином.

Рассветный Клинок сгибается, цепляется подошвами за камень, скребет по нему, лишь бы не потерять опору. И в этот момент особенно ясно понимает: перед ним не просто умелый боец.

Тут другое.

Сырая мощь. Дикая. Старая. Вбитая в кости годами.

— Тяжело, — шепчет Рассветный Клинок сквозь зубы.

— Это только начало, — отвечает Гром.

И тут же отпускает левую руку.

Кулак влетает в лицо противника не как прямой удар — скорее как удар тараном. Рассветного Клинка отбрасывает назад, хватка на мечах рвется. Гром не добивает. Не кидается следом. Просто дает ему подняться. Проводит тыльной стороной ладони по лбу, размазывая пот с пылью.

Рассветный Клинок выравнивает дыхание. Поправляет хват. В глазах у него уже не злость.

Азарт.

Он понял. Этот гигант — не стена. Не крепость.

Стихия.

— Ну давай, воин, — говорит он и манит его легким движением кончика клинка. — Покажи еще раз свой фокус с одной рукой.

Он уходит от рубящего удара, левым мечом скользит по рукояти противника, правым полосует по бедру, оставляя глубокую царапину на металле.

— Ты правда веришь в свою праведность? — голос у него ровный, будто они не дерутся насмерть. — Веришь, что Орден несет свет?

Молчаливый Гром молчит. Только удары становятся еще тяжелее. Еще яростнее. Он теснит противника, гонит его к стене.

— И в чем тогда смысл вашего света? — продолжает Рассветный Клинок, пока его клинки чертят круги, отбивая непрерывную серию выпадов. — Вы валите тирана, чтобы посадить на трон своего. Сметаете старую династию, чтобы объявить новую. Просто меняете герб на полотнище. А кровь... кровь все та же.

Они проносятся через весь зал, и схватка уже похожа на шторм, запертый в тесном каменном коробе. Девочка вжимается в стену, не сводя глаз с мелькания стали.

— Вы твердите, что служите народу, — голос Рассветного Клинка по-прежнему тверд. — А народ боится вас так же, как боялся короля. Вы не несете рассвет. Вы просто новая тьма.

Молчаливый Гром делает сокрушительный выпад, пытаясь снести защиту, но противник смещается в сторону, и его клинки, как змеи, вбиваются в щель между пластинами на плече рыцаря.

Боль резкая. Знакомая. Терпимая.

А вот слова — нет.

В них нет дешевой бравады. Только убежденность. И от этого хуже.

Что-то внутри у Грома дает тонкую, почти неслышную трещину.

Он вдруг вспоминает лица крестьян в деревнях, которые Орден называл освобожденными. Сначала они боялись старого короля. Потом — новых хозяев. Безликих. В стальных шлемах.

Вспоминает приказы, которые выполнял без вопросов. Сжечь урожай, чтобы гарнизон остался без провизии, — и плевать, что селяне потом будут голодать. Казнить герцога за укрывательство беглеца, хотя тот просто спасал сына. Все это годами называли необходимым злом. Высшим благом. Удобные слова.

И сейчас, глядя в глаза безымянному защитнику, он видит ту же жестокую необходимость. Просто под другим знаменем.

Этой заминки хватает.

Рассветный Клинок чувствует брешь сразу. Даже не в защите — глубже. И идет вперед. Мечи закручиваются вихрем, не давая гиганту ни секунды. Один клинок уводит внимание, заставляет Грома поднять меч в блок. Второй тут же рвется вперед — коротко, резко, как жало, — и входит в сочленение доспеха под мышкой.

Рыцарь издает глухой рык.

Боль — да. Но сильнее злость. На себя.

Он отшвыривает противника мощным толчком, разрывая дистанцию. Темная густая кровь течет по боку, пропитывает поддоспешник.

— Ты сражаешься за нее? — хрипит он. Взгляд дергается к девочке у стены. — За дитя тирана?

— Я сражаюсь за невинность, — спокойно отвечает Рассветный Клинок, не опуская оружия. — За право ребенка играть на арфе, а не быть разменной монетой в вашей игре. Вы пришли убить символ. А я защищаю ребенка.

Слова бьют сильнее меча.

Молчаливый Гром смотрит на свои руки, вцепившиеся в рукоять. Этим оружием он забрал сотни жизней. Всегда думал, что делает это ради будущего. Ради мира без тирании.

Но если он был всего лишь инструментом?

Слепым мечом, который ломает старые цепи, чтобы потом кто-то выковал новые. Еще крепче.

Он снова поднимает меч.

Только прежней уверенности в этом движении уже нет.

Бой все еще идет насмерть. Но теперь он бьется не только с воином напротив. Еще и с сомнениями, которые наконец подняли голову.

Он был Молчаливым Громом. Легендой Ордена. Его волей. Его праведным мечом.

И впервые в жизни не понимал, чью именно волю исполняет.

Тяжелое дыхание Грома смешивается с пустым гулом зала, где схватка на миг почти стихла. Он медленно поднимает руку в стальной перчатке и касается плеча — теплой, влажной борозды там, где чужой клинок только что чиркнул по броне.

Царапина.

Немного крови.

И резкое, неприятное напоминание: под железом он все-таки смертен.

Похоже, он давно об этом забыл.

Глава 2

—Хорош — прохрипел он. Голос звучал, будто камни мололи в жерновах. — Не каждый может заставить меня снова почувствовать вес собственного меча. Назови своё имя!

Рассветный Клинок стоял легко, почти небрежно, но только на вид. Изогнутые мечи опущены, мышцы собраны, все готово к рывку. Он стряхнул пыль с серой туники и чуть наклонил голову.

— Артель — сказал он спокойно. Просто назвал имя. Без рисовки.

Молчаливый Гром кивнул. Будто примерил это имя на слух. Потом сильнее сжал рукоять двуручного меча — кожа под перчаткой сухо хрустнула.

— Тогда запомни и мое — сказал гигант — Бальдур

Имя прозвучало тяжело. Не как имя. Скорее как что-то очень старое, почти забытое. Бальдур — имя, вычеркнутое из летописей Ордена, похороненное под прозвищем Молчаливый Гром.

А потом все сорвалось с места.

Бальдур не стал ждать. Шагнул вперед, и пол под ним жалобно скрипнул. Огромный двуручник взлетел вверх с пугающей, почти неправильной легкостью. Артель ушел в сторону, скользнул по камню, но удары Бальдура били не только по телу — они будто ломали сам воздух. Сталь звенела. Искры летели вниз дождем, рассыпаясь по мозаике.

И вдруг Бальдур отпустил левую руку.

Меч остался в правой. Один только этот жест уже выглядел чем-то запредельным — так с таким железом не работают. Но он работал. Еще как. Клинок описал широкую дугу, и Артель, пытаясь принять удар на встречный блок, не удержал его. Сила была просто чудовищной. Как если бы на тебя обрушилась скала.

Лезвие прошло мимо защиты и вспороло бедро. Глубоко. Кровь хлынула сразу.

Артель стиснул зубы, но на колени не рухнул. Бальдур уже довернул запястье и тут же выбросил меч вперед, в колющий. Кончик клинка прошил кольчугу на груди Рассветного Клинка, разрезал металл, кожу, оставил ровную опасную рану. Сердце не задело. Чудом.

Они разошлись по разным концам зала. Артель дышал тяжело, прижимая ладонь к бедру. Кровь просачивалась между пальцами, темнила серую ткань. Но страха в его глазах не было. Странно даже. Только восхищение. Почти благоговение.

— Никогда…— выдохнул он, морщась от боли. — Никогда не видел, чтобы двуручным мечом работали одной рукой, будто это перо. Ты и правда воин из легенд, Молчаливый Гром

Потом он посмотрел на принцессу. Та все еще вжималась в холодную стену. Золотые волосы рассыпались по плечам, пыль на них почти не гасила свет. Лицо побелело от ужаса, но в нем все равно оставалась эта хрупкая, упрямая красота.

—Но ради чего? — голос Артеля стал жестче. — Зачем убивать ее? Посмотри на нее, Бальдур. Может, в ней последняя капля королевской крови в этом проклятом краю. Ее смерть ничего не исправит. Мертвых не вернет. Землю не очистит. Просто добавит еще одну невинную душу на твой счет

Он шагнул ближе к девочке, оружия не опуская.

— Покажи ему — сказал он тихо. И все равно это прозвучало как приказ — Покажи то, что мы хранили

Девочка медленно выпрямилась. Руки дрожали мелко, почти незаметно. Она потянулась к шейному ларцу под складками богатого, но запыленного платья, расстегнула его и достала сверток в мягком бархате. Осторожно развернула ткань. Протянула вперед ладони.

На них лежала Сфера Чистого Пламени.

И в зале сразу стало светлее.

Кристалл — с кулак ребенка, не больше. Внутри бился живой золотой огонь. Он не жег. От него шло другое тепло, глубже, тише — такое, от которого вдруг становится легче дышать. Легенды говорили: если принести Сферу в Главный Храм и возложить на алтарь, ее свет отгонит любую нечисть и демонов, что рвут границы королевства.

Бальдур застыл.

Меч, еще поднятый для удара, дрогнул и опустился. Острие глухо стукнуло о камень. Он смотрел на свет в руках принцессы, и мир вокруг начал расплываться. В голове зазвенело так, что исчезло все остальное — и эхо боя, и собственное дыхание, и стук сердца.

Этого не могло быть.

Месяц назад Главный Патриарх стоял на амвоне. Его голос, полный святого гнева, гремел под сводами собора. Он говорил, что Сфера Чистого Пламени уничтожена королями-предателями. Что именно из-за королевской семьи королевство осталось без защиты перед демонами. И он клялся этим на реликвиях Ордена.

А сейчас Сфера светила прямо ему в лицо.

Свет ложился на лицо девочки, делая его почти ангельским, и Бальдур вдруг ясно, до тошноты ясно, почувствовал, как в его убеждениях открывается трещина. Нет. Уже не трещина.

Пропасть.

Ложь. Все это время — ложь. И правда, которую он привык считать ересью, теперь стояла перед ним. Светилась у него под самым носом.

Золотой огонь в хрустальной сфере пульсирует. Почти как дыхание.

Бальдур не сводит с неё глаз. Меч в его руке опущен остриём к камню, по лезвию ползёт отблеск — тёплый, ровный. Не факел. Не свет на железе. Что-то другое.

Из коридора нарастает гул шагов. Не топот — строевой, тяжёлый, слаженный. Будто бьётся сердце огромного зверя. Артель разворачивается к двери, поднимает свои изогнутые клинки. Но Бальдур уже понимает: против того, что идёт сюда, двух мечей мало.

Первым входит младший патриарх. Невысокий, в тёмно-сером плаще с серебряной вышивкой. Идёт мягко, почти плывёт. За ним — два рыцаря в полном доспехе, на наплечниках клеймо Ордена Молчаливого Грома: молния, пробивающая камень. А дальше — уже поток.

Тридцать воинов в чёрной броне заполняют зал. Скрип сапог по полу. Копья смыкаются в линию. Под сводами лязг железа отдаётся так, будто кто-то ударил в колокол.

Младший патриарх окидывает зал взглядом: тела, Бальдур с опущенным мечом, Артель наготове, девочка у стены, кристалл в ладонях. Лицо у него не меняется. Вообще.

— Императорская семья уничтожена» говорит он ровно, без нажима, но так, чтобы услышали все «Вся. Осталась только младшая принцесса

Слова падают в тишину.

Никто не двигается. Два рыцаря стоят по бокам патриарха, руки уже на рукоятях.

Бальдур делает шаг вперёд. Сфера в руках девочки всё ещё горит — тихим, ровным золотом. Даже сквозь сталь перчатки он чувствует её тепло.

—Смотри — говорит он патриарху и кивает на кристалл — Сфера Чистого Пламени. Месяц назад главный патриарх объявил её уничтоженной. Она здесь. Перед тобой. Тут ошибка. Пусть девочка и её защитник покажут камень, и мы...

— Бальдур

Голос младшего патриарха мягкий. Почти ласковый. Так говорят перед казнью.

Бальдур умолкает.

— Ты смотришь на стекляшку и видишь в ней то, что хочешь видеть — продолжает патриарх. Его серые, водянистые глаза не отрываются от Бальдура — Это чары. На твоём разуме. Их наложили, чтобы остановить тебя. Чтобы ты начал сомневаться» — Пауза — Долг службы превыше всего. Ты знаешь. Всегда знал

Бальдур молчит. Только пальцы на рукояти сжимаются. И разжимаются.

— Убить их — говорит младший патриарх.

Тихо. Буднично. Как будто велит закрыть ставни.

— Принцессу и её защитника

Тридцать воинов сдвигаются с места. Два рыцаря вытаскивают мечи.

Бальдур стоит.

Не шевелится. Не поднимает оружие. Не идёт к девочке. Не оборачивается к патриарху. Просто стоит. И в голове у него, как ни странно, не хаос.

Тишина.

Впервые за долгое время.

Фрагменты вдруг складываются в одну линию. Южная граница. Деревня еретиков, якобы скрывавших реликвию. Главный патриарх объявил её подделкой — деревню сожгли. Городок у Серебряного озера. Семья отступников, будто бы укравшая священные тексты. Потом тексты нашли в архиве Ордена. Нетронутыми. И каждый раз одно и то же: чары. Обман. Долг превыше всего.

А потом огонь.

Тела.

И тишина после.

Одно и то же. Снова. Снова.

На Артеля бросаются пятеро. Заходят с двух сторон, копьями жмут к стене, отрезают от принцессы. Он рубит — первым ударом сбивает наконечник, вторым достаёт плечо одного из воинов. Но третий и четвёртый уже наседают. Он пятится, скользит спиной по камню, клинки крутятся в руках всё быстрее, а места всё меньше. Пятый бьёт древком в живот. Артель сгибается. Его шаги ломаются, становятся короткими. Его уводят вглубь зала. Прочь от девочки.

К принцессе бегут трое.

Серое платье дрожит. Она вжимается в стену, так стискивает сферу, что белеют пальцы. Воины заносят мечи — три лезвия, тёмные полосы в факельном свете.

Секунда.

Ещё одна.

Ничего не происходит.

Девочка, зажмурившись, приоткрывает один глаз.

И видит:

меч Бальдура проходит через всех троих.

Один удар. Двуручный. Сверху вниз. Всей массой тела, всей тяжестью стали, всей силой руки, натренированной десятками боёв. Первый воин трескается от плеча до пояса. Второго разрубает от ключицы к рёбрам. Третий даже не успевает отшатнуться — лезвие входит в бок, выходит через бедро, и он складывается, как пустой доспех.

Кровь брызжет на серое платье принцессы. На её руки. На сферу.

Золотой огонь не дрогнул.

Бальдур встаёт между девочкой и своим орденом. Меч у него в руке — тёмный, мокрый — опущен вдоль тела, но в ножны он его не убирает. Капли с лезвия падают на камень. В тишине этот звук почти невыносим.

Он поворачивает голову к младшему патриарху.

Шрамы. Тень от стального обода. И глаза, в которых больше нет сомнения. Уже нет.

— Объясни мне » говорит он.

Голос у него такой, что даже двое рыцарей рядом с патриархом невольно отступают на полшага.

— Что здесь происходит?

В глазах у него уже тлеет ярость.

Патриарх не отвечает. Только уголок губ чуть дёргается. Он смотрит на Бальдура как на досадную помеху. Как на сломанный инструмент, который давно пора выбросить.

— Ты предал Орден, Молчаливый Гром — голос у него по-прежнему мягкий, но внутри уже звенит металл — Поднял меч на своих братьев. Из-за еретички. Из-за колдовской игрушки

— Я поднял меч, чтобы защитить ребёнка! — рычит Бальдур и делает полшага вперёд, вспоминая слова Артеля»

Воины вокруг напрягаются, но не лезут. Ждут.

— И реликвию, которую вы сами искали годами. А теперь ты говоришь, что всё это ложь. Чья именно, патриарх? Твоя? Или того, кто сидит в столице и шлёт нас жечь деревни по фальшивому следу?

Младший патриарх медленно поднимает руку.

Этого жеста достаточно, чтобы остановить любого.

— Ты всегда был слишком прям, Бальдур. Слишком верил в символы. В слова. В чистоту пламени. А пламя - всего лишь инструмент. Оно очищает. Согревает. И оно же сжигает дотла то, что должно исчезнуть. Эта девочка... она искра. Искра, из-за которой может вспыхнуть пожар, с которым Орден не справится. Её кровь опаснее любого яда. А сфера у неё в руках - только катализатор»

Он обводит взглядом застывших воинов. Потом снова смотрит на Бальдура.

— Перед тобой тридцать мечей. И ещё два у меня за спиной. Клоуна с двумя мечами сейчас добьют в другом конце зала. Девочка умрёт сразу после тебя. Сложи оружие. И, может быть, Главный Патриарх подарит тебе прощения. В память о былых заслугах.

Бальдур молчит.

Слышит за спиной сдавленный стон Артеля. Слышит, как девочка всхлипывает, прижимаясь к стене. .

И в этот момент всё становится ясно.

Патриарх не врёт. Не сейчас. Он и правда верит в то, что говорит. Верит, что младшую принцессу нужно убить. Что она угроза. Что долг — это не защита истины, а слепое подчинение.

От этого в глазах у Бальдура ярость становится другой. Холодной. Как лёд в подгорных реках.

— Нет.

Одно слово.

И всё.

Он поднимает меч, перехватывает его обеими руками. Лезвие смотрит в потолок.

— Я тоже верил в символы. И главный из них простой: рыцарь Ордена защищает невинных, несет правду в мир, и служит в первую очередь императорской семье. Если вы об этом забыли - я напомню

Он не ждёт ответа.

Первый удар идёт не в ближайших воинов. Он со всей силы бьёт плашмя по каменной колонне рядом. Грохот, звон, сноп искр. И в ту же секунду он разворачивается, подхватывает девочку одной рукой, вжимает её в себя, закрывая телом, и беря свой двуручный меч одной правой рукой.

Младший патриарх смотрит на это с холодным презрением.

— убить их! Молчаливого грома взять живым или мёртвым! — командует он, и два рыцаря в полном доспехе, стоявшие за его спиной, наконец вступают в бой.

Они движутся слаженно, как единый механизм. Один заходит справа, второй — слева, отрезая Бальдуру путь к отступлению. Их удары тяжелы и точны. Бальдур парирует их, но его меч в одной руке теряет в силе. Каждый блок отдаётся болью в предплечье от раны оставленной Артелем . Девочка за его спиной дрожит, но молчит, вцепившись в его руку.

Двое рыцарей в латах, начищенных до зеркала, идут на Бальдура сразу. Без паузы, без разведки. Как на учениях. Один — с гербом Серебряного Гребня — рубит сверху, в шею. Второй, из Ордена Железной Вуали, уходит вбок и бьёт по ногам. Чистая связка, выверенная до мелочи. Такому учат не в казарме.

Бальдур даже не отступает.

Правой рукой он держит двуручный меч — будто это не тяжёлая сталь, а палка в дороге. Левой прижимает к груди девочку, закрывая её собой. Когда первый клинок с визгом летит вниз, Бальдур встречает его своим. Удар гремит на весь коридор, только вот самого Бальдура будто и не тряхнуло. Он не столько блокирует, сколько ломает чужую силу на излёте: короткий поворот кисти — и меч противника съезжает в сторону, высекши с его плеча только искры.

Второй рыцарь тут же идёт снизу, в расчёте пробить защиту. Бальдур разворачивается вполоборота, не теряя баланса, и его меч короткой, тяжёлой дугой срубает атаку в воздухе. Сталь лупит в сталь. В следующий миг он корпусом дожимает движение и просто отшвыривает противника вбок. Тот валится на камень с таким лязгом, что зубы сводит.

Первый не ломается. Срывается в серию уколов — быстро, зло, очень чисто. Молчаливому Грому приходится работать одной рукой, и всё равно он стоит как вбитый столб. Ни лишнего движения. Ни суеты. В какой-то момент он ловит вражеский клинок на гарду, резко выворачивает кисть — и меч рыцаря уже на полу.

Добивать он не спешит.

Просто пинает его в нагрудник. Жёстко. Рыцаря швыряет в стену, и тот обмякает сразу, как тряпичная кукла в железе.

Второй успевает подняться, выдёргивает запасной кинжал — поздно. Бальдур уже рядом. Его меч не быстрый, не изящный. Но идёт, как молот. Удар плашмя сносит рыцаря обратно на плиты и выключает из боя. Всё. Несколько секунд, и два рыцаря с объединившихся орденов лежат без сознания.

Бальдур стоит, тяжело дыша. Грудь под грубой бронёй мерно ходит вверх-вниз. Только это и выдаёт, что он вообще тратит силы.

Младшая принцесса Элара жмётся к холодной кирасе своего спасителя и смотрит, не отрываясь. Простое платье — когда-то белое — теперь в дорожной пыли и чужой крови. Тёмные волосы выбились из косы, липнут ко лбу. Она слышит, как у него бьётся сердце. Ровно. Сильно. Без тени паники.

Вокруг — тела тех, кто добирался до неё раньше.

Она помнит лицо воеводы — ветеран пал у самых врат в крепость, до последнего удерживая проход. Тогда ей и правда показалось, что всё, конец. Мир от неё отвернулся. Герцоги, ещё недавно клявшиеся в верности её отцу, сцепились в заговоре из-за императорского трона. Ордена, созданные защищать, стали палачами. Защищать девочку, ставшую помехой в большой игре, никто не хотел. Она уже почти приняла смерть. Смотрела на поднятые мечи и понимала: сейчас…

Но этот человек... этот гигант.

Он её не знает. Ничем ей не обязан — если не считать какой-то старой присяги, о которой давно могли забыть. И всё равно бьётся один против десятков, держит её одной рукой, будто она ничего не весит. И не просто отбивается. Давит. Полностью. Элара видит, как под металлом ходят мышцы на его руке, как он держит под контролем каждый шаг, каждый угол, каждый вдох вокруг них. И страх — впервые за много часов — начинает отпускать. Не совсем. Но уже не так.

На его место приходит другое чувство. Тихое. Почти детское. Изумление.

И тут память бьёт резко, без предупреждения.

Шесть лет назад. Зимний сад. Пахнет мандаринами и старыми книгами. Бабушка — Моргара Ткачиха, ведунья из Элдермура, — сидит в высоком кресле. Глаза у неё белые от слепоты, но казалось, она видит дальше всех во дворце.

Элара помнит, как та взяла её за ладонь, а второй рукой прижала сверху. Голос у Моргары был сухой, шуршащий, как листья под сапогом.

«И придёт гигант, скала среди ветра, кованый железом, не знающий страха. Он встанет стеной за императорскую кровь, когда весь мир отвернётся от неё, когда предатели будут пить вино за её мёртвую душу. Он пронесёт её через золотые поля, через топи Плачущих Болот и чащу Чёрного Шиповника, туда, где звёзды падают в озёра. Только так уцелеет корона».

Тогда это звучало как сказка. Красивая, тёплая, дворцовая. Из тех, под которые засыпают. Отец слушал почтительно, даже кивал, но веры в его глазах не было. Ни у кого не было. Никто не думал, что мир может развалиться так быстро. И уж точно никто не ждал, что найдётся человек, способный в одиночку встать против Орденов.

А сейчас Элара чувствует тепло руки Балдора, слышит его дыхание и смотрит на его лицо . На вмятину в нагруднике. На свежую царапину на щеке, где всё-таки чиркнул чужой клинок. Перед ней не герой из книжки. Не золотой принц с красивой улыбкой.

Перед ней весь в шрамах— молчаливый, на вид страшный и свирепый воин. Но Элара уже чуточку начала понимать, что это только внешне все, внутри он… Верный и преданный защитник короны.

Сквозь шум боя, сквозь звон в ушах, сквозь весь этот ужас в голове остаётся одна мысль. Невероятная до боли.

—Я думала, это бред. Я думала, такого просто не бывает...

Пальцы Элары вцепляются в край его плаща, тянут вниз. Бальдур опускает взгляд. Девочка пытается что-то сказать — раз, другой, — но из горла выходит только хрип. Тогда она просто показывает. Рука, вся в подсохшей крови, указывает через зал, туда, где у дальней стены гремит сталь.

Артель держится. Почти чудом. Один из пятерых заходит с фланга, пока второй держит его клинки серией ударов, и кривой меч Рассветного Клинка в левой руке чуть запаздывает. Порез на бедре снова раскрывается — ткань быстро темнеет. Артель пятится, цепляется за чьё-то тело под ногами, и чужой клинок скользит по рёбрам. Не насмерть. Но уже серьёзно.

Бальдур разворачивается. Кираса скрипит на стыке наплечника, и он делает первый шаг к Артелю — тяжёлый, широкий, привычно неумолимый, — когда голос патриарха с треском перекрывает весь зал.

— Да убейте его уже кто-нибудь! — орёт патриарх, тыча рукой в молчаливого Грома.

Слова падают тяжело. Сразу. Тридцать чёрных фигур разворачиваются к нему одной волной. Бальдур видит, как поворачиваются шлемы, как перестраивается строй. Ни паузы, ни сомнения. Просто механизм. Сказали — сделали.

И тут патриарх поднимает обе руки.

Этот жест Бальдур знает. Видел его всего трижды. И всякий раз после оставалась выжженная земля.

Пальцы патриарха складываются в знак, которому учат только верхний круг — там, куда и командоров не зовут без приказа. Воздух между его ладонями густеет, темнеет. По каменному полу ползёт трещина — не от удара, от самого звука, который начинает выходить из его горла. Низкий, ровный гул. От него у Бальдура ноют зубы, а Элара за спиной невольно вжимает голову в плечи.

Запретная магия.

Та самая, за которую Орден жёг деревни и вешал ведьм на площадях. Та самая, ради искоренения которой Молчаливый Гром двадцать лет таскал на себе меч.

Бальдур смотрит на руки патриарха, на этот чёрный воздух между пальцами, и внутри у него что-то ломается. Не мысль даже. Не решение. Просто — хрустнуло.

Орден врал не только о сфере. Орден врал вообще обо всём. О каждом сожжённом. О каждом казнённом. И тот, кто сейчас тянет заклятие, — не ренегат и не отступник.

Это патриарх.

Это и есть Орден.

Глава 3

Бальдур опускает принцессу на пол и коротко говорит:

— Держись у моей левой ноги. Там безопаснее»

Первый воин налетает справа. Бальдур встречает его не отводом, а прямым рубящим ударом сверху вниз — от плеча до бедра. Воин ломается пополам, даже щит поднять не успевает. Второй и третий идут сразу следом. Бальдур шагает навстречу, одного вбивает в колонну ударом навершия, второго сносит плечом в кирасе. Чёрная броня хрустит. Он даже не сбавляет шаг.

Гул патриарха не рвётся. Голос ровный, будто он читает молитву. Слоги ложатся один к одному, как камни в кладку. Воздух в зале тяжелеет. Пол покрывается тонкой сетью трещин, и из них сочится тёмный свет — не тень, не мрак. Хуже. Свет, который темнее темноты.

Бальдур проламывается через строй. Пятеро впереди смыкают щиты, выставляют копья. Он берёт меч обеими руками и бьёт не сверху, а наотмашь, по горизонтали, той самой горной рубкой, что рассчитана не на человека — на строй. Лезвие проходит через первую броню, вторую, третью, четвёртую, пятую. Сталь визжит о сталь, кольчугу, кость. И все пятеро валятся разом. В один ряд. В один звук.

Копьё.

Кто-то из оставшихся коротко замахивается. Бальдур ловит древко левой рукой, рвёт на себя — вместе с пальцами владельца. Пинает раненого бойца в строй противников, того уносит назад, прямо в двоих подбегающих.

Патриарх не сбивается. Слоги текут дальше, а тёмный свет уже поднимается от пола, обвивает ему ноги, руки, тянется к горлу. Ещё несколько секунд — и контур замкнётся. Бальдур знает, чем это кончается. Ни камня. Ни плоти. Ничего здесь не останеться.

Меч девать некуда, ножны выкинуты для облегчения веса еще раньше. Он втыкает его в пол — двуручник уходит в камень сантиметров на двадцать, рукоять дрожит, будто живая. Теперь руки свободны. Копьё в левой. Патриарх в десяти шагах. Глаза закрыты. Лицо пустое, ушедшее в транс. Последние слоги уже собираются на губах.

Бальдур перехватывает копьё по балансу, выпрямляется во весь рост - и бросает.

Не как дротик.

Как осадная машина выстреливает болт.

Короткое чёрное древко прошивает зал ровной чёрной чертой и входит патриарху в грудь, между серебряными узорами. Ткань плаща рвётся. Наконечник выходит из спины и вонзается в камень стены. Патриарха пришпиливает так, что ноги отрываются от пола. Руки бессильно повисают. Тёмный свет рассыпается, как дым на ветру. Последний слог умирает у него на губах, так и не прозвучав.

Зал замирает.

Не тишина даже — затихание. Звон в ушах. Скрип камня под телами. Тяжёлое дыхание Бальдура.

Он стоит, опустив руки, и смотрит на фигуру, прибитую к стене. Тёмно-серый плащ. Серебряная вышивка. Патриарх Ордена Бессмертных Мечей.

Казнённый за запретную магию тем, кто двадцать лет эту магию выжигал.

Золотой свет сферы разливается по залу. Тени от колонн вытягиваются, становятся резкими, длинными — будто черные клинки, вбитые в пол. Воины в черном стоят как вкопанные, смотрят на тело Патриарха, пригвожденное к стене копьем. Тишина давит. Только тяжелое дыхание Артеля. И тихое, почти на грани слуха, гудение кристалла в руках Элары. Бальдур чувствует, как под кирасой каменеют мышцы. Вот она, эта пауза. Короткая. Последняя.

Он перехватывает меч обеими руками. Лезвие уходит в каменную плиту по гарду, застряло в трещине после прошлого удара. Бальдур упирается ногой, стальной набашмак скребет по шершавому камню. Меч поддается не сразу — с низким, тягучим скрипом, будто стонет сама гора. Потом рывок. Искры брызжут в стороны. Оружие свободно.

Ближайшие воины начинают моргать, будто только просыпаются. Оцепенение сползает с лиц, и под ним уже не страх — ярость. Глухая, звериная. Бальдур не ждет. С ходу бьет по краю разбитой плиты. Крупный осколок срывается с места и летит в строй, врезаясь первому в колени. Следом он поддевает мечом мелкий щебень и швыряет его в лица тем, кто уже рванул вперед. Камни сыплются градом, звенят о шлемы и нагрудники. Воины невольно закрываются. Сбиваются. Этого хватает.

Пол-оборота назад.

Элара стоит, вцепившись в сферу так, что пальцы побелели. Платье в пыли, в крови. Бальдур кладет ладонь ей на плечо, чуть отталкивает в сторону, убирая с линии рывка, и тут же разворачивается, бросаясь через зал к Артелю. Девочка — за ним.

Мастер клинков привалился спиной к колонне. Серая туника на боку и бедре уже почти черная. Но между ним и Бальдуром вырастают черные фигуры. Первый орденосец вскидывает меч — поздно. Двуручник падает сверху вниз и с глухим звуком проходит через кольчугу, плоть, кость. Воин оседает молча.

Второй пытается обойти сбоку, размахивая палицей. Бальдур даже не замахивается. Просто врезается в него плечом, всей массой, в доспехах, в бешеном разгоне, и вдавливает в стену. Клинок упирается врагу в горло. Давит. Камень за спиной, сталь спереди. Хруст шейных позвонков короткий, мерзкий. Третий уже машет саблей, но Бальдур встречает его прямым ударом сапога в грудь. Воздух выбивает сразу. Воина отбрасывает назад, он валится, цепляясь за тела своих же.

Бальдур бросает прижатого к стене врага и подхватывает Артеля под руку. Тот тяжелый, обмякший, горячий от потери крови.

— Держись, — выдыхает Бальдур и рывком ставит его на ноги.

Они идут — нет, почти бегут — к высокому арочному проходу. Артель волочит ноги, но держится. Элара уже впереди, то и дело оглядывается; серое платье мелькает в полумраке. Как только они врываются в коридор, простор зала остается позади. Вместо него — тесный каменный гул шагов.

Артель хрипит, каждое движение дается ему через силу, лицо белое, как мел.

— Бальдур... — он закашливается, на губах проступает розовая пена. — Что ты задумал? Мы не выйдем из замка. Тут тысячи орденосцев. Они нас просто сомнут.

Бальдур не сбавляет шаг. Смотрит только вперед, в темноту, где едва вырисовывается винтовая лестница.

— На крышу — коротко бросает он.

И тут сзади, из зала, поднимается рев. Не команда. Не боевой клич. Хуже. Общий вой боли и ярости, будто двадцать глоток разом рвутся в крик. Смерть Патриарха окончательно срывает оцепенение. По камню гремит тяжелый топот, лязг брони смешивается со звоном оружия. Черная волна срывается с места и несется к арке, сметая все на пути. Еще миг — и она уже в коридоре, у них за спиной.

Шаги за спиной — тяжелые, железные, звенящие. Не шаги даже, а будто гроза катится по камню.

Бальдур чувствует, как кровь Артеля пропитывает серую тунику и жжет руку даже сквозь латы. Он тащит его к высокой арке, где начинается винтовая лестница. Элара уже там, на первой площадке, прижимает к груди сферу чистого пламени. Белое платье в пыли, в крови, ветер дергает подол.

Артель цепляется ногой за выбоину в камне, спотыкается, заходится кашлем. На губах — розовая пена. Бальдур перехватывает его крепче и почти вталкивает в арку. А сам тут же разворачивается.

Коридор уже полон черных фигур. Двадцать, не меньше. Лиц не видно за забралами, но и без лиц все ясно: эти не остановятся, просто сомнут.

Бальдур наваливается на дубовые створки. Дерево скребет по камню с мерзким, натужным звуком. Он давит плечом, всем весом, инерцией, яростью. Одна створка захлопывается с грохотом, отрезая рычащих воинов. Потом — засов. Массивный, железный. Он вбивает его в пазы с такой силой, что металл глухо лязгает. Все. Закрыто.

Ворота начинают трясти сразу. Удары мечей, удары тел. Дерево вздрагивает, но держится. Пока держится.

— Поднимаемся — бросает Бальдур.

Он снова берет Артеля под руку, и они идут вверх. Ступени узкие, стертые, подъем крутой до злости. Элара впереди. Сфера в ее руках мерцает тускло, но этого хватает. Свет странный — не теплый, не живой. Он будто просачивается в камень, и тени рядом с ним не черные, а глубокие, почти синие. Нехорошие.

На повороте Бальдур все-таки не выдерживает.

—Что это было? — голос у него жесткий, эхо бьется о стены. — Там, в зале. Вспышка. Я видел, как она ожила, когда копье…

Он обрывается. И так понятно. Когда сталь вошла в Патриарха.

Элара замедляется и смотрит на них через плечо. В полумраке она кажется почти прозрачной. Только глаза горят. И пальцы, сжавшие кристалл, побелели.

— Такое бывает очень редко — тихо говорит она. Но ее голос все равно пробивается сквозь грохот снизу. — Сфера не просто светит. Она чувствует саму ткань мира

На пару ступеней повисает тишина.

—Она вспыхивает, когда происходит великое потрясение. Такой разлом, такой выброс силы, что может перевернуть всю страну Зоркарию. Это знак перемен. Из тех, что уже не остановишь,но эта была самая яркая про которую я слышала…

Бальдур молча тянет Артеля выше. Каждый шаг дается через силу, но он слушает.

— Последний раз это случилось триста лет назад, сфера тогда слабо выспыхнула — продолжает Элара, и в голосе у нее уже не только страх, но и что-то вроде благоговения — В Зеленом Дворе. Там лесные духи и эльфийские певцы жили рядом с Древом-Сердцем, и оно держало смену времен года. Один советник решил спасти свой народ от долгой зимы и украл у Древа его зимний сон - песнь, которая давала лесу отдых. Без нее лес не уснул. Деревья начали гнить изнутри. Весна стала ядовитой. А зима пришла резко, без жалости. Древо-Сердце засохло, духи ушли, кто куда. Теперь там даже цветы пахнут пеплом. И старые песни в тех землях считают проклятыми

Она смотрит на свет в своих руках так, будто видит в нем ту давнюю гибель.

— А сейчас... — Элара поднимает глаза на Бальдура. — Сейчас она вспыхнула здесь. В тронном зале, да так сильно что ослепила все пространство. В тот миг, когда ты спас меня и убил Патриарха.

Слова повисают между ними.

Бальдура пробирает холодом под латами. Он убил старого фанатика, потому что выбора не было. Чтобы выжить. Но сфера, похоже, увидела в этом не просто убийство. Что-то куда больше. Грандиозное...Страшнее катастрофы Зеленого Двора.

Дальше они поднимаются молча. Только стук сапог. Только тяжелое дыхание Артеля. Лестница будто никогда не кончится, но потом в лицо ударяет холодный ночной воздух. Наверху — распахнутая дверь.

Крыша башни.

Ветер здесь лупит без всякой пощады. Волосы, одежду, плащ — все рвет и треплет. Небо темное, звезды далекие и ледяные. Внизу — замок, распластанный в ночи, как огромный панцирь. Еще дальше — леса, холмы, одна сплошная чернота. Где-то внизу грохочет дверь на лестницу. Похоже, воины уже ломают засов. Но несколько минут у них еще есть.

Бальдур доводит Артеля до парапета и усаживает у зубчатой стены. Тот стонет, закрывает глаза. Лицо серое от кровопотери.

Бальдур поворачивается к Эларе, потом к небу. Достает из поясного подсумка небольшой изогнутый рог, странный, похожий на крыло.

Подносит к губам и трубит.

Звук выходит резкий, высокий, режущий. Он уходит в ночь, катится над долиной, бьется о горы и леса — и гаснет. Просто растворяется.

Тянется минута. Мучительно длинная.

Ветер свистит в камне. Внизу загораются факелы, по замку идет суета. Их ищут. Артель открывает глаза и смотрит на Бальдура с мрачной, упрямой надеждой. Элара стоит рядом, прижимая сферу к груди. На ветру она и правда похожа на призрак.

Ничего.

Тишина уже почти давит в грудь.

И вдруг — крик.

Не эхо. Не отголосок рога. Другой звук. Пронзительный, властный, хищный. Не человек. Не зверь. Клич того, кто привык владеть небом. Он быстро приближается.

На крышу ложится тень, закрывая звезды. Огромные крылья рубят воздух, и порыв едва не сбивает Артеля. Птица садится на парапет, цепляясь когтями за камень с сухим щелчком.

Это орел. Но чудовищно огромный — размах крыльев будто шире самой башни. И дело даже не в размере.

Он закован в сталь.

На голове — изящное забрало, похожее на рыцарский шлем. Грудь и крылья закрыты пластинчатой броней, она тускло играет в лунном свете. На когтях — стальные наконечники, длинные, как кинжалы.

Элара вскидывает руку к губам.

— Великий Орел— выдыхает она. — Я думала, они давно вымерли

Птица медленно поворачивает голову. Забрало чуть отходит, и становится видно желтый глаз. Разумный. Смотрит прямо на Бальдура.

Орел молчит. Но в этом молчании — такая тяжесть, такая древняя сила, что воздух будто становится плотнее.

Бальдур делает шаг вперед, перешагивая собственную дрожь. Протягивает руку, ладонью вверх, и касается холодной стали на груди птицы.

Орел не шевелится. Только дышит — редко, глубоко.

—Аэтор — произносит Бальдур, и имя звучит как заклинание, как приветствие старому другу, которого не видел целую вечность.

Аэтор издает короткий гортанный звук — что-то между металлическим скрежетом и клекотом. Подается вперед, и Бальдур едва не теряет равновесие, когда тяжелое крыло задевает его плечо и сшибает с камней крошку.

— У нас мало времени — хрипло говорит он, не сводя глаз с золотого глаза птицы — Они уже на лестнице»

Элара делает осторожный шаг. Пальцы все так же судорожно сжимают сферу. Она не отрывает взгляда от королевского великого орла — а ведь была уверена, что любые упоминания о них исчезли больше сорока лет назад.

—Жи… живой… Великий орел!.. — почти срывается на крик принцесса.

— Он нас всех не унесет.» — шепчет Артель, дыша все тяжелее. —Даже такая махина. Нас трое...

Орел резко поворачивает голову к нему. В глубине зрачка будто вспыхивает искра, поймавшая лунный свет. Птица издает резкий, требовательный крик и приседает, распахивая крылья. Стальные пластины на спине с лязгом расходятся, открывая крепления — что-то вроде седла, выкованного из того же темного вороненого металла.

Бальдур оборачивается к раненому. Лицо, еще секунду назад спокойное, теперь жесткое, собранное.— «Элара, первая. И держи сферу так, чтобы она не касалась брони.»

Он подхватывает Артеля под мышки, помогая ему встать. Тот едва держится на ногах, опираясь на стену, но при виде птицы будто на миг забывает про боль.

— Это безумие — выдыхает Артель, косясь на когти, врезавшиеся в парапет. — Мы разобьемся раньше, чем взлетим

—Если останемся здесь, нас просто поведут на плаху — бросает Бальдур.

Снизу, из глубины башни, доносится гул голосов. Потом тяжелый удар в дубовую дверь.

Стража уже здесь.

Бальдур подсаживает Элару, помогает ей устроиться в седле. Она вцепляется в ремни так, что костяшки белеют. Потом одним рывком закидывает Артеля — тот едва не отключается от боли. Сам запрыгивает последним, ближе к мощной шее птицы.

Орел выпрямляется. Когти с хрустом крошат камень.

И без всякой команды он прыгает.

На короткий миг мир просто проваливается вниз. Артель вскрикивает, Элара зажмуривается. Но уже в следующую секунду воздух под крыльями становится плотным, почти твердым. Взмах. Еще один. Их резко подбрасывает вверх, в холодную разреженную высь.

Замок остается далеко внизу - уже почти игрушка, усыпанная крошечными огнями факелов. И бегающих воинов. Ветер бьет в лицо, вышибает слезы, но Бальдур только крепче сжимает поводья, вплетенные в стальную сбрую.

Они летят над долиной. И на этот миг кажется, будто сама ночь расступается перед ними.

Замок остался позади.

Элара наконец позволила себе заплакать. На миг обернулась - будто всё ещё не могла отпустить - и тихо прошептала:

— Прощайте, мама, папа, братья… замок Эльброк

******

Город Лугван что находится севернее от замка Эльброк в стране Эльдория Дым от горящего замка добирается даже сюда, в высокую башню. Он въедается в тяжёлый бархат, стелется по мрамору серой мутной пеленой. Королевский зал, где обычно стояла почти церковная тишина, теперь шумит, задыхается, живёт в лихорадке: шаги за дубовыми дверями, крики приказов из коридора, звон металла где-то совсем рядом. Трое младших патриархов стоят у длинного стола. Карты, пергаменты, опрокинутые кубки с недопитым вином — всё вперемешку. Воздух спёртый. Пот, воск, гарь. И этот железный привкус страха, который уже не перебить никакими благовониями из золотых кадильников по углам. Патриарх Валериан, всегда безупречный, сейчас выглядит так, будто его вывернули наизнанку. Борода всклокочена, на бархатной мантии тёмное пятно — вино или кровь, поди разбери. Он вцепился в край стола так, что пальцы побелели, и смотрит на карту, где места боёв отмечены красным воском. —Они мертвы — говорит он хрипло. Голос ломается. — Король, королева, наследники... все. Палаты залиты кровью. Кассиан, худой, дёрганый, мечется из угла в угол. Цепь на его груди звякает при каждом шаге. Он замирает у окна, где за дымом почти не видно неба, и с размаху бьёт кулаком в камень. — Почти все —резко бросает он, оборачиваясь. Глаза бегают, ни на ком не задерживаются — Младшая принцесса, Элара, пропала. В покоях её нет. Тела тоже нет. Это не резня. Это... провал Иларион, самый старший из троих, медленно поднимает голову. Лицо у него каменное, но шея напряжена так, будто жилы там из стали. Он кладёт перо на стол, и этот лёгкий стук почему-то звучит почти как выстрел. —Она не пропала— говорит он, глядя прямо на Валериана.— Её вывели из замка. Наши лазутчики доложили о прорыве в восточном крыле замка: Эльброк. Там был один человек. Один мечник. Валериан резко выпрямляется. —Один? Один человек прошёл через воинов ордена Бессмертных Мечей? —Потому что он сам из них — отвечает Иларион. Повисает тишина. Тяжёлая. — Молчаливый Гром. Предатель. Всю жизнь был предан короне, до безумия. И сегодня прорубил путь для принцессы, перебил половину личной гвардии и ушёл в ночь. С ней. На своей летающей курице! Кассиан тяжело опускается на стул и закрывает лицо руками. Плечи дрожат. —Гром... Великий воин. Если он с ней, у принцессы есть шанс. Недавно он убил виверну в горах Стальных Ветров. Один. В одиночку! —Это не шанс. Это наш конец, — Иларион наклоняется над картой и ведёт пальцем на север, к горам. — Ты забыл, что Элара унесла с собой? Сферу Вечного Огня Валериан бледнеет прямо на глазах. Отшатывается, будто его толкнули. —Сфера... Если она доберётся до Санктуума... —Да— жёстко перебивает Иларион. — Санктуум. Древний город в скалах. Престол Первосвященника. Армия церкви. Инквизиция, где каждый боец закован в драконий металл. Если Элара принесёт туда Сферу и церковь узнает, что в ней течёт императорская кровь, всё, конец! Церковные законы встанут за неё. Инквизиция будет обязана признать её законной наследницей. Лорды, герцоги, все эти осторожные твари, что сейчас выжидают и молчат, тут же присягнут ей. Просто чтобы не попасть под меч инквизиции Кассиан вскидывает голову. —Они нас вырежут. Всех. Ордена распустят, рыцарей казнят, наши головы насадят на пики. — Не допустим! — Иларион с грохотом бьёт ладонью по столу. — Нужно срочно известить Старшего Патриарха. Пусть поднимает резервы, собирает всех, кого можно. Но своих сил нам не хватит Он поворачивается к Валериану. Взгляд — как приказ. —Гонцов! Сейчас же. Во все ордена, ко всем герцогам, кто ещё верен нам. Пусть перекрывают дороги, поднимают мосты, жгут леса, , закрывают города если это потребуется. Остановить их любой ценой. И пусть все знают: принцесса не спасительница. Она беглянка, укравшая священную реликвию ордена. Опасная. Для всех. Валериан уже тянется за чистым пергаментом, макает перо в чернильницу. Чернила брызгают на пальцы, но он даже не смотрит. —Я напишу. Всё. Но как их искать? Гром мог оставить орла и уйти через леса Чёрного Шиповника. Или через Плачущие болота. Или... —Тогда перехватим их до перевалов — отрезает Иларион.— До дорог на Санктуум. Нам нужна скорость. Быстрее, чем у Великого орла. И тут двери распахиваются. В зал врывается ветер, гарь, далёкие крики. Мимо проходит рыцарь в закопчённых латах — плащ разодран, рука на мече. Идёт быстро, даже не глядя на патриархов. Стой! — рявкает Иларион. Рыцарь останавливается, сапоги скрипят по камню. Оборачивается. Лицо в грязи и крови, глаза усталые. — Мои лорды? — Где командир отряда грифонеров? — спрашивает Иларион, делая шаг вперёд. — Рыцарь Валериус. Громовой Клюв Рыцарь вытягивается, касаясь рукояти меча. —На южной башне, лорд. Осматривает раненых грифонов. —Приведи его. Ах да, и рыцаря Баэлина из клана Дракораса — говорит Иларион. — Немедленно. И пусть Валериус готовит зверей к вылету. Если Баэлион начнёт мямлить, что устал или занят, передай: дело срочное. Не явится – пойдёт на плаху. Нам нужно перехватить одну беглянку. Пока весь мир, к чертям, не полетел в огонь. Позже Тяжелые двери с грохотом распахнулись, впуская в зал холод, гарь и густой железный запах крови. Вошли двое. Первым — Валериус, командир Грифонов. Его броня, обычно вылизанная до блеска, теперь была вся в царапинах. Плащ где-то сгинул в ночной мясорубке. Шел он твердо, как всегда, но челюсть сжата, под глазами — темные провалы. Следом тянулся Баэлион. Рыцарь клана Дракориса двигался слишком уж расслабленно для такой минуты — лениво, мягко, почти по-кошачьи. Куртка расстегнута, загорелая грудь открыта, старые шрамы не спрятаны. Пока Валериус остановился у стола с нужным почтением, клановец даже не подумал спешить. Его взгляд скользнул по комнате — свитки, перевернутые кубки, следы спешки, чужого страха. Потом зацепился за маленькую вещь на краю стола. Императорская печатка. Баэлион наклонился, поднял ее, покрутил в пальцах, глядя, как по золоту и эмали бегает свет. Вид у него был такой, будто все происходящее смертельно ему наскучило. Для Дракориса эта война — просто работа. Еще один контракт. Еще одна бойня. Они здесь не за идею. За плату. Кассиан, младший патриарх, поднял голову. Лицо белое, цепь на груди мелко дрожит от дыхания. Смотрел он на них так, будто перед ним либо спасение, либо приговор. Может, и то и другое. — Слушайте — хрипло выдавил он, сглотнув. Пальцы впились в край стола так, что побелели костяшки. — У вас задача. Найти и... устранить. Младшую принцессу, Элару. И того, кто с ней. Воина из ордена Бессмертных Мечей. Его зовут Молчаливый Гром Повисла тишина. Валериус просто кивнул. Лицо каменное, только плечи чуть напряглись. А вот Баэлион перестал крутить печатку. С резким скрежетом металл ударился о дерево. В следующую секунду куртка глухо шлепнулась на стол. Баэлион резко развернулся — скулы налились жаром, а в глазах вспыхнуло что-то совсем не человеческое. Воздух вокруг него будто стал плотнее. И горячее. Как если бы в зале вдруг открыли печь. Кожа на шее и руках пошла трещинами, зашелушилась, лопнула. Под ней проступила чешуя — жесткая, синеватая, с влажным металлическим блеском. Она быстро поползла по ключицам, вытесняя человеческую плоть. С правой стороны лба пробился костяной нарост — рог, закрученный спиралью вверх. Плечо дернулось. Из-под лопатки вырвалось кожистое крыло, полупрозрачное на свету, с тяжелыми костяными прожилками. Оно распахнулось и смахнуло стоявшую рядом вазу. Та разлетелась вдребезги. Никто даже не вздрогнул. Пальцы Баэлиона вытянулись. Ногти слезли, словно ненужная шелуха, уступая место изогнутым серебристым когтям. Его зрачки сузились в тонкие вертикальные щели. Из груди вырвался низкий звук. Не то рык, не то глухое урчание. — Молчаливый Гром? — переспросил он, и голос у него стал ниже, тяжелее, так что стекла в окнах едва заметно задрожали. — Этот громила заставит меня и мою Кармиллу славно развлечься Он шагнул вперед. Когти царапнули камень, оставив глубокие борозды. Человека в нем почти не осталось. Иларион, старший патриарх, вскочил так резко, что кресло скрипнуло. Его обычно мертвое лицо перекосило от ярости. Он уже видел, как от жара Баэлиона начинают тлеть полы мантии. —Прекратить! — рявкнул он, ударив ладонью по столу. — Уберите это. Здесь – не смейте» Кассиан отшатнулся к спинке кресла, глаза распахнуты слишком широко. Превращение Дракориса — это не просто трюк для боя. Это старая, мерзкая магия, которую ордена, герцоги и церковь терпят только потому, что иногда без нее никак. Но видеть ее у себя под крышей? Нет. Баэлион замер. Грудь тяжело ходила. Хрипло. Он уставился на патриархов, и в узких зрачках плясало что-то темное, злое. Потом, медленно, через усилие, начал стягивать зверя обратно. Крыло с сухим треском втянулось под кожу. Рог уменьшился и исчез в волосах. Чешуя поблекла, ушла в плоть. Когти снова стали ногтями — правда, все равно какими-то слоистыми, больными на вид. Он вытер лоб тыльной стороной ладони. Даже рука все еще казалась слишком сильной, слишком чужой. —Как скажете — произнес он. Но в голосе еще сидел звериный хрип. — Только вы все равно поймете, когда начнется веселье Валерис, молчавший до этого, шагнул к двери —Идем — бросил он, не оборачиваясь. — Времени нет Они вышли из королевского зала, оставив патриархов среди карт, страха и растерянности. За дверями ветер и треск пожара звучали уже громче. По винтовой лестнице они спускались молча; шаги гулко отдавались в каменном колодце. Снаружи, на широкой площадке перед башней, ночной воздух ударил в лицо. Густой, пепельный. На севере небо горело оранжевым. Полыхал Эльброк. Баэлион вышел вперед, к самому краю. Запрокинул голову — и из груди вырвался резкий, пронзительный свист. Не просто свист. Призыв. Через секунду луну накрыла тень. Из темноты опустился огромный силуэт, подняв вихрь пыли и мелких камней. Синий дракон, выше третьего этажа замка, тяжело рухнул на площадку и расправил крылья. Его чешуя отливала сталью в отблесках пожара. Желтые глаза смотрели на Баэлиона с древним, почти неприятным пониманием. —Кармилла — тихо сказал рыцарь, проводя ладонью по морде чудовища. Дракон низко заворчал. Воздух дрогнул. Баэлион легко взобрался ей на шею, устроившись между мощными шипами. Потом глянул вниз, на Валериса, стоявшего в тени башни. Не переживай, Валерия — засмеялся он. Голос снова был живым, открытым, будто не он только что едва не разнес зал. — «Я справлюсь сам. Молчаливый Гром – добыча что надо. Будет весело. Кармилла подобралась для прыжка. « Жди меня. Или не жди – лети позади» Он рассмеялся снова, и смех смешался с ветром. С мощным ударом крыльев дракон сорвался с места. Камни взлетели, площадку затянуло пылью. Огромное синее тело взмыло вверх, в дым и пепел. Баэлион все еще смеялся — коротко, безумно, обрывисто, — пока они не растворились в темноте, став еще одной тенью над горящим замком. Валерис остался стоять. Он не двигался, пока шум крыльев не затих совсем, утонув в грохоте общей катастрофы. Ветер трепал его изодранный плащ. Пепел оседал на наплечниках. Потом он медленно поднял голову и посмотрел туда, где исчез дракон. Лицо скрывала тень, но на нем все-таки проступило то, чего он не показал ни патриархам, ни Баэлиону. Боль. И тоска. «Бальдур...»— едва слышно прошептал он. Голос дрогнул. — «Что ж ты натворил... Как тебе теперь выбираться из этой каши, старый друг...» Он сжал рукоять меча так, что побелели костяшки. Но клинок не вынул. Перед ним были только дым, пустота и тяжесть того, что еще придется сделать. Она уже давила на плечи. Почти к земле.

Глава 4 Эльфийское несчастье

В деревушке Лунноцветье среди мягких холмов Серебряных Пределов распрастершиеся в тридцати лиг от замка Эльброк, день тянулся как всегда. Послеобеденное солнце лениво грело черепичные крыши, яблони дремали, воздух тоже, кажется, никуда не собирался. Тут спешку не любили. Почти считали дурным тоном. Самым громким звуком на улице обычно был храп старого кузнеца Дорна — ровно в три часа, каждый день. Надёжнее любых часов.

У самого порога, прямо в траве, лежал эльф по имени Аэлион. Длинный, худой, светловолосый. Волосы разметались по земле золотистой волной, шевелились от ветра. Лицо — тонкое, слишком уж миловидное; приезжие иногда принимали его за девушку. Не в первый раз. И каждый раз потом Аэлион мрачнел на неделю, а то и затягивал косу так туго, будто это вообще могло что-то исправить.

Он лежал на спине, раскинув руки, и наслаждался, пожалуй, лучшим состоянием в своей жизни: ничем.

Да. Вот именно

Где-то за восточными холмами послышался шум крыльев.

Аэлион приоткрыл один глаз.

Закрыл.

Потом всё-таки снова открыл.

Над крышами пронёсся крик — высокий, резкий, совсем не мирный. Эльф повернулся на бок и натянул на ухо прядь волос.

Показалось, решил он. Бывает. Птица. Ну крупная. Коршун, наверное. Или гусь.

Очень большой гусь.

Шум стал ближе. Трава у дома сначала дрогнула, потом начала пригибаться, будто сверху на неё давила невидимая ладонь. На двор легла тень — огромная, рваная, хлопающая по краям.

Аэлион сел.

На лугу, шагах в пятнадцати от порога, прямо там, где ещё вчера были высажены ромашки, тяжело приземлился орёл.

В броне.

Полностью. От головы до когтей. Латы поблёскивали на солнце, а крылья были такие, что тенью накрыло сразу три дома и половину колодца. Орёл сложил их с лязгом, будто кто-то сбросил с крыши охапку железа. Потом встряхнулся — с него посыпались листья, мелкие ветки и один беличий орех, непонятно как вообще долетевший сюда вместе с ним.

На орле сидел рыцарь. Двухметровый, уже седой, со шрамом через пол-лица там, где когда-то был глаз. В полном доспехе. За спиной — двуручный меч, который, кажется, был длиннее самого Аэлиона. Лицо квадратное, обветренное и такое суровое, будто его сперва вытесали из гранита, потом передумали, но переделывать не стали.

Рядом, навалившись на седло, висел мужчина. Почти без сознания. На поясе у него лежали два клинка, воткнутые крест-накрест, словно кто-то очень спешил и решил не тратить время на аккуратность. Глаза закрыты, губы шевелятся. Что именно он бормотал, разобрать было нельзя.

А впереди, вцепившись в перья обеими руками, сидела девочка лет четырнадцати в простом сером платье. К груди она прижимала тускло светящийся перламутровый шар размером с дыню. Держала так, как держат что-то живое. Или очень хрупкое.

Для любого нормального жителя Лунноцветья картина была бы, мягко говоря, паршивая.

Для Аэлиона — хуже некуда.

Он медленно поднялся. Так же медленно убрал волосы за ухо. Посмотрел на рыцаря.

Рыцарь посмотрел на него.

И широко, совершенно по-доброму, улыбнулся.

«Аэлион!»— гаркнул он так, что эхо, наверное, ушло за холмы. — «А я уж думал, тебя дома нет!»

Аэлион не ответил.

Рука на дверном косяке сжалась так, что костяшки побелели.

Он знал этого человека. Слишком хорошо.

Бальдур.

Рыцарь. Герой. Искатель приключений. Защитник слабых. И ходячая катастрофа, неизбежная, как дождь в день стирки. Каждый его визит кончался одинаково: суетой, болью, опасностью и чьим-нибудь бодрым идиотским: «Ну вот, всё обошлось».

В прошлый раз Бальдур явился с просьбой сходить в горы Стальных Ветров — лекарем, «на всякий случай». Ничего серьёзного, сказал он. Ну да. На второй день Аэлиона схватила виверна. Просто подцепила и утащила в воздух. Он до сих пор помнил, как болтался у неё в когтях, как далеко внизу ходила ходуном земля, как он орал, срывая голос, пока эта тварь кружила над рыцарем, будто хвасталась добычей. Потом виверна его всё-таки бросила. Повезло — в сугроб, а не на скалы. Бальдур потом откапывал его из снега, как картошку, и бодро сообщил:

— Ну вот, всё обошлось

Была ещё история у города Хладомор, в Краях Вечных Снегов. Там Бальдур тоже собирался «просто поговорить с бандитами». Аэлиону велел присмотреть за орлом. Очень смешно. Пока рыцарь шёл разговаривать, бандиты спокойно вышли из леса, схватили эльфа, связали и утащили в лагерь. Орёл, эта пернатая мебель, даже клювом не повёл. В лагере у бандитов жила ящерица. Пятиметровая. Лохматая, вонючая и явно голодная. Аэлиона бросили к ней в яму, и он почти час носился по кругу, отбиваясь палкой. Палка, если честно, работала так себе. Но Бальдур успел вовремя.

Успел. Конечно.

И вот теперь он снова стоял здесь. В Лунноцветье. На ромашках. С бронированным орлом, раненым, девочкой и ещё каким-то полумёртвым типом.

Аэлион медленно шагнул назад, к двери.

— Аэлион! — повторил Бальдур, спрыгивая с орла.

Земля под сапогами ощутимо дрогнула.

— У меня к тебе небольшое дело!

Эльф сделал ещё шаг назад.

Бальдур уже шёл к нему, сияя своей ужасной, доброй улыбкой.

Ромашки под сапогами превращались в кашу.

—Бальдур — голос Аэлиона прозвучал тихо. Почти как сухая листва под ногами. — Уходи. Пожалуйста уходи…

Рыцарь замер, моргнул и нахмурился так, что его брови — две мохнатые гусеницы - почти встретились.

— Уходить? Прямо сейчас? — он покосился на орла, который в этот момент расправил крылья и снёс черепицу с соседского сарая. — Друг мой, у нас тут, вообще-то, катастрофа. Нас хочет убить главный патриарх, почти все ордена, кланы и немножко герцогов. И, по-моему, Артель уже начинает остывать. А ты - лучший лекарь на много миль вокруг. Ну или просто единственный, кто не падает в обморок от вида крови

Аэлион посмотрел на раненого. Тот уже не бормотал, только издавал звук, очень похожий на свист пробитого меха. Девочка с шаром подняла на эльфа огромные мокрые глаза. Шар мягко пульсировал у неё в руках тревожным светом, и от этого света у Аэлиона заныли зубы.

— Бальдур — эльф глубоко вдохнул. Медленно. На остатках терпения. — В прошлый раз ты тоже принёс мне “небольшое дело”. Кончилось всё тем, что я три месяца вымывал из волос запах серы и штопал раны, которые вообще не должны были затягиваться у обычных эльфов. Я живу в Лунноцветье. Здесь даже улитки ползут аккуратно, лишь бы никого не тревожить. Уходи.

— Не могу — отрезал рыцарь.

И вот теперь в голосе у него звякнуло железо.

Он подошёл ближе, и Аэлион уловил запах дорожной пыли, старого металла и чего-то горького. Полынь, что ли.

— Если я уйду... боюсь, к утру твои драгоценные яблони будут торчать корнями к небу. Или их просто сожрёт Автор

Аэлион посмотрел на яблони. Сонные, мирные, совершенно ни в чём не виноватые. Потом — на орла, который уже долбил клювом водосточную трубу.

— Ты сейчас шантажируешь меня яблонями? — спросил эльф.

— Я просто называю вещи как есть — Бальдур подхватил раненого под мышки и стряхнул с седла так буднично, будто это мешок муки. Тот глухо шмякнулся в траву. — Ну же, Аэлион. Один раз. Посмотришь его, подлатаешь, накормишь нас — и мы улетим.

Аэлион поднял взгляд к небу. Безоблачное. Спокойное. Всё как пять минут назад.

Только он уже знал этот трюк.

Если сейчас захлопнуть дверь, через час в его гостиной всё равно будут и рыцарь, и раненый, и девочка, и, скорее всего, какая-нибудь бешеная магическая дрянь у них на хвосте, которая и сломает его яблони.

Эльф медленно выдохнул, поправил косу и шагнул к человеку на траве.

—Если с моих яблонь упадёт хоть один лепесток, Бальдур — процедил он, вытаскивая из-за пояса походную сумку, — «я лично пришью тебя к седлу этого твоего пернатого переростка

Бальдур расплылся в улыбке. У Аэлиона дёрнулся глаз.

— Я знал, что ты не откажешь! — радостно прогремел рыцарь. — А теперь будь добр, вылечи его, и я расскажу тебе о нашем с тобой деле

— Нашем? Какое ещё наше дело? Бальдур, ты же знаешь – я не люблю всю эту беготню

Рыцарь замер, быстро глянул по сторонам, будто и правда ждал чужих ушей, и подался ближе.

— Это не беготня — выдохнул он. — Это судьба. Она уже здесь, на твоем пороге

Девочка на орле вцепилась в шар так, что побелели пальцы. В глазах - страх. И надежда тоже. Раненый человек застонал, будто хотел что-то сказать, что-то важное, но не смог.

У Аэлиона внутри неприятно сжалось.

Опять.

Он не хотел в это лезть. Не хотел снова смотреть, как трещит по швам мир, к которому он только-только привык. Но у Бальдура был тот самый взгляд. Упрямый, тяжёлый. Из-за него эльф всегда в итоге вставал и шёл туда, куда нормальный эльф вообще бы не полез.

— Что случилось? — спросил он наконец. Голос всё-таки дрогнул.

— Да так, ерунда. Расскажу позже, там ничего интересного — произнёс Бальдур.

Аэлион перевёл взгляд на девочку. Шар в её руках мерцал еле-еле, будто слышал каждое слово.

— Ты должен помочь — продолжил Бальдур. — Не мне. Не деревне. Ей. Она — принцесса

Позже в доме Аэлиона:

Аэлион стоял на одном колене и крепко стягивал кожу вокруг раны Артеля, зашивая её быстрыми, точными движениями. В комнате было душно. Воздух пропитался железом, свежей кровью и запахом сушёных трав, свисавших с балок. Эльф глубоко вдохнул, нащупал край раны и с усилием потянул обожжённую иглу на себя. Послышался влажный, неприятный звук.

— Ну, с патриархом вышло даже забавно — сказал Бальдур так легко, будто речь шла не о бойне, а о неудачном приёме во дворце.

Гром возвышался неподалёку, и его тяжёлые доспехи тихо поскрипывали при каждом движении. Обычно Бальдур был немногословен до каменности, а сейчас — размахивал руками, оживлённо, с каким-то почти детским азартом. Тени от его жестов метались по стенам.

—Пришёл он, значит, во дворец принцессы, начал там вещать, слова громкие, лицо важное... А в итоге — пустое место. Они предатели, представляешь, Аэлион? Все ордена рыцарей. Все. Против короны

Аэлион вытер окровавленные руки о передник. Плечи у него заметно опустились. Он наклонился ко второй ране, но Бальдур, как назло, не умолкал.

— А потом началась беготня. Резня. Все носятся, орут, знамёна летают, мечи гремят... Я решил, что это уже как-то шумно, и закрыл перед ними двери. Ну и ушёл на крышу

Эльф прижал к ране мокрую марлю, пропитанную ромашковым отваром. Лицо у него, обычно спокойное, начало мелко ломаться — морщины у глаз, складка у рта, брови всё ближе к переносице. Чем дольше говорил Бальдур, тем мрачнее и грустнее он становился.

— Но самое интересное…— Бальдур глаза у него блестели — Мы с тобой теперь, похоже, самые разыскиваемые ребята во всей Эльдрии. За нас, наверное, уже готовят награду. Для кланов, убийц, наёмников. Для всех, кому нужны деньги

Аэлион замер. Его руки повисли над телом Артеля. Потом он очень медленно поднял взгляд.

— То есть ордена объединились против короны, перебили всех, кроме принцессы. Ты спас принцессу. Убил патриарха. Объявил войну почти всем рыцарям и кланам Эльдории. И пришёл сюда?

— Да! — Бальдур широко улыбнулся. — Я решил сразу не лететь в Санктуум. На дороге к столице первосвященника нас бы точно ждали. Засада, погоня, вся эта прелесть. Надо пересидеть. А потом мы с тобой продолжим путь. Ты же не против?

Элара сидела в углу на старом сундуке, прижав к груди сферу Чистого Пламени. От артефакта шёл мягкий свет, он ложился на её серое платье и дрожал на крышке сундука. Девочка смотрела на рыцаря, чуть приоткрыв рот.

За весь полёт Бальдур едва ли сказал ей десяток слов. И те - вроде «смотри вперёд» или «держись крепче». А тут его будто прорвало. И рассказывал он обо всём так буднично, так просто, что Элара в какой-то момент чуть не забыла, насколько всё это страшно. Будто не заговор, не резня, не охота на них по всей стране. Будто он просто вышел прогуляться и случайно наступил кому-то на шляпу.

Но чем дальше, тем хуже.

Он уже спокойно рассуждал о том, кто будет их искать, какие люди пойдут по следу, где их могут поджать. Лучшие наёмники континента, кланы, рыцари. Всё это звучало почти вскользь. Как список покупок. Аэлион тем временем возился с Артелем всё резче, хотя и старался не сделать больно даже бессознательному телу. Он мял травы в ладонях, бросал взгляд то на рану, то в пустоту, словно прикидывал, где вообще можно спрятаться от такого кошмара.

Эларе стало не по себе. От ужаса. От нелепости. От того, что всё это вообще происходит. Нужно было хоть чем-то заняться, иначе мысли полезут совсем не туда. Она поднялась, шар в её руках тепло пульсировал. Огляделась. Комната была тесная, заставленная банками, травами, свёртками. В дальнем углу виднелась дверь. Похоже, на кухню.

— Э-э...— она шагнула вперёд. Голос прозвучал тихо и неуверенно. — А можно я...

Она подошла ближе к Аэлиону, стараясь не смотреть на окровавленные бинты. Эльф её не услышал - слишком ушёл в себя. Бальдур же продолжал, как ни в чём не бывало:

— Знаешь, Аэлион, они очень разозлились из-за того, что я испортил им планы. Вот бы увидеть их лица!

Аэлион наконец перевёл взгляд на Элару. Девочка выглядела испуганной. И всё же упрямой.

— Можно я что-нибудь приготовлю? — спросила она, показав на дверь. — У вас есть еда? Я просто... хочу быть полезной

Аэлион посмотрел на неё. Потом на Бальдура, который в этот момент уже показывал руками, как именно метнул копьё в патриарха. Потом снова на Артеля, чья жизнь всё ещё висела на нитке.

Лицо целителя дёрнулось - усталость, отчаяние, злость. Всё сразу. Он медленно выпрямился и вытер руки о и без того грязный передник.

— Бальдур — тихо сказал он, и голос у него дрогнул. — Во что ты меня опять втянул? Ты же говорил, это простое дело…

Глава 5 Давние друзья

Аэлион стоял на одном колене и крепко стягивал кожу вокруг раны Артеля, зашивая её быстрыми, точными движениями. В комнате было душно. Воздух пропитался железом, свежей кровью и запахом сушёных трав, свисавших с балок. Эльф глубоко вдохнул, нащупал край раны и с усилием потянул обожжённую иглу на себя. Послышался влажный, неприятный звук.

— Ну, с патриархом вышло даже забавно — сказал Бальдур так легко, будто речь шла не о бойне, а о неудачном приёме во дворце.

Гром возвышался неподалёку, и его тяжёлые доспехи тихо поскрипывали при каждом движении. Обычно Бальдур был немногословен до каменности, а сейчас — размахивал руками, оживлённо, с каким-то почти детским азартом. Тени от его жестов метались по стенам.

—Пришёл он, значит, во дворец принцессы, начал там вещать, слова громкие, лицо важное... А в итоге — пустое место. Они предатели, представляешь, Аэлион? Все ордена рыцарей. Все. Против короны

Аэлион вытер окровавленные руки о передник. Плечи у него заметно опустились. Он наклонился ко второй ране, но Бальдур, как назло, не умолкал.

— А потом началась беготня. Резня. Все носятся, орут, знамёна летают, мечи гремят... Я решил, что это уже как-то шумно, и закрыл перед ними двери. Ну и ушёл на крышу

Эльф прижал к ране мокрую марлю, пропитанную ромашковым отваром. Лицо у него, обычно спокойное, начало мелко ломаться — морщины у глаз, складка у рта, брови всё ближе к переносице. Чем дольше говорил Бальдур, тем мрачнее и грустнее он становился.

— Но самое интересное…— Бальдур глаза у него блестели — Мы с тобой теперь, похоже, самые разыскиваемые ребята во всей Эльдрии. За нас, наверное, уже готовят награду. Для кланов, убийц, наёмников. Для всех, кому нужны деньги

Аэлион замер. Его руки повисли над телом Артеля. Потом он очень медленно поднял взгляд.

— То есть ордена объединились против короны, перебили всех, кроме принцессы. Ты спас принцессу. Убил патриарха. Объявил войну почти всем рыцарям и кланам Эльдории. И пришёл сюда?

— Да! — Бальдур широко улыбнулся. — Я решил сразу не лететь в Санктуум. На дороге к столице первосвященника нас бы точно ждали. Засада, погоня, вся эта прелесть. Надо пересидеть. А потом мы с тобой продолжим путь. Ты же не против?

Элара сидела в углу на старом сундуке, прижав к груди сферу Чистого Пламени. От артефакта шёл мягкий свет, он ложился на её серое платье и дрожал на крышке сундука. Девочка смотрела на рыцаря, чуть приоткрыв рот.

За весь полёт Бальдур едва ли сказал ей десяток слов. И те - вроде «смотри вперёд» или «держись крепче». А тут его будто прорвало. И рассказывал он обо всём так буднично, так просто, что Элара в какой-то момент чуть не забыла, насколько всё это страшно. Будто не заговор, не резня, не охота на них по всей стране. Будто он просто вышел прогуляться и случайно наступил кому-то на шляпу.

Но чем дальше, тем хуже.

Он уже спокойно рассуждал о том, кто будет их искать, какие люди пойдут по следу, где их могут поджать. Лучшие наёмники континента, кланы, рыцари. Всё это звучало почти вскользь. Как список покупок. Аэлион тем временем возился с Артелем всё резче, хотя и старался не сделать больно даже бессознательному телу. Он мял травы в ладонях, бросал взгляд то на рану, то в пустоту, словно прикидывал, где вообще можно спрятаться от такого кошмара.

Эларе стало не по себе. От ужаса. От нелепости. От того, что всё это вообще происходит. Нужно было хоть чем-то заняться, иначе мысли полезут совсем не туда. Она поднялась, шар в её руках тепло пульсировал. Огляделась. Комната была тесная, заставленная банками, травами, свёртками. В дальнем углу виднелась дверь. Похоже, на кухню.

— Э-э...— она шагнула вперёд. Голос прозвучал тихо и неуверенно. — А можно я...

Она подошла ближе к Аэлиону, стараясь не смотреть на окровавленные бинты. Эльф её не услышал - слишком ушёл в себя. Бальдур же продолжал, как ни в чём не бывало:

— Знаешь, Аэлион, они очень разозлились из-за того, что я испортил им планы. Вот бы увидеть их лица!

Аэлион наконец перевёл взгляд на Элару. Девочка выглядела испуганной. И всё же упрямой.

— Можно я что-нибудь приготовлю? — спросила она, показав на дверь. — У вас есть еда? Я просто... хочу быть полезной

Аэлион посмотрел на неё. Потом на Бальдура, который в этот момент уже показывал руками, как именно метнул копьё в патриарха. Потом снова на Артеля, чья жизнь всё ещё висела на нитке.

Лицо целителя дёрнулось - усталость, отчаяние, злость. Всё сразу. Он медленно выпрямился и вытер руки о и без того грязный передник.

— Бальдур — тихо сказал он, и голос у него дрогнул. — Во что ты меня опять втянул? Ты же говорил, это простое дело…

Поздний вечер уже почти сполз в ночь. В доме густо пахнет сушёными травами, дымом и чем-то сладким — Аэлион опять варит свой успокаивающий настой в большом медном котле. Элара сидит у камина в глубоком кресле, греет ладони о кружку. Огонь потрескивает, тени бегают по бревенчатым стенам, и от этого в доме будто становится безопаснее. Хотя ещё час назад так совсем не казалось.

Артель лежит на широкой лавке у стены. Раны зашиты, мазь уже впиталась, дыхание выровнялось. С лица ушла мертвенная бледность, осталась только усталость. Тяжёлая, выматывающая.

Аэлион устроился рядом с Эларой, прямо на коврике. Вид у него уставший, но в нём всё равно есть что-то живое, светящееся изнутри. Даже сейчас. Он допивает уже пятую кружку настоя — маленькими глотками, часто, будто иначе не может. Из соседней комнаты доносится богатырский храп. Нет, правда. Как будто там спит не человек, а медведь. Бальдур наконец вырубился.

Элара смотрит в огонь, но думает не о нём. Мысли снова уносят её на пару часов назад. Она вспоминает, как Бальдур вышел из бани, стряхивая с кожи капли воды. На нём было только полотенце, туго обёрнутое вокруг бёдер. И Элара тогда просто застыла в дверях.

Она никогда не видела его таким. Без доспеха. Без этой привычной, почти каменной суровости.

Тело у него было мощное, жёсткое, будто высеченное из скалы. Но её поразило даже не это. Шрамы.

Их было слишком много.

Белые полосы, грубые рубцы, следы ожогов, укусов, старых ударов - грудь, плечи, руки, ноги. Всё в них. Будто кожа хранила память о каждой войне, через которую он прошёл. А когда он повернулся, она заметила ещё кое-что: на пояснице была татуировка. Не обычный рисунок, а какая-то сложная метка, древняя, запутанная. Совсем ей незнакомая.

Элара делает глоток чая и переводит взгляд на Аэлиона. Тот ставит пустую кружку на стол — глухо, коротко.

— Аэлион» — тихо говорит она, — как вы вообще познакомились с Бальдуром?

Эльф поднимает на неё глаза. В них пляшет огонь.

— С Громом? — он усмехается. — О. Это долгая история

— Я просто... не понимаю — Элара чуть медлит, подбирая слова. — Почему он всегда такой молчаливый. С остальными - одно-два слова, если вообще заговорит. А с тобой он другой. Говорит свободно. Как будто рядом с тобой ему не нужно держать лицо

Аэлион вздыхает, откидывается назад, упирается ладонями в пол.

— Пару лет назад я пошёл в горы за травами. Там, у реки, растут редкие корни. Ну, я шёл себе, напевал что-то... и наткнулся на него. Он лежал у берега, наполовину в воде. Рыцарь. Изломанный, весь в крови. Так тяжело раненый, что любой другой уже бы умер. Доспехи смяты, кровь — ручьём

Он замолкает на миг.

— Бросить его я не смог. Разбил лагерь прямо на берегу. Три дня и три ночи почти не спал: менял повязки, прижигал раны, поил его отварами из коры и корней. Он почти всё время был без сознания, метался, бредил. А когда очнулся, первым делом попытался схватиться за меч. Которого рядом, конечно, не было. Я тогда рассмеялся ему прямо в лицо. А потом, когда он уже смог стоять, привёл сюда. И ещё месяц долечивал

Секунда тишины.

Потом Аэлион вдруг стукает кулаком по столу. Не особо грозно — скорее даже смешно.

— И знаешь, что я получил за своё благородство? — выкрикивает он. — Бесконечные неприятности. С того дня у меня с ним не было ни одного спокойного года. То он тащит меня в логово чудовища за каким-то редким цветком, а цветок, сюрприз, он чуть не сожрал меня. То мы дерёмся с монстром. То, как сегодня, среди ночи прячем беглецов и штопаем их по кускам!

Он разводит руками с таким видом, будто страшно устал от этого всего. Но в глазах у него - совсем другое. Тепло.

— Если бы я тогда, у реки, знал, чем всё обернётся... — он качает головой с нарочитым сожалением.

Берёт кружку, снова наливает настой, делает длинный глоток. Потом смотрит на дверь, за которой храпит Бальдур.

— Но я всё равно поступил бы так же — говорит он уже тише, уже с легкой улыбкой.

Элара тоже улыбается. Теперь ей понятно: за ворчанием, за этими комичными ударами по столу, за всеми жалобами прячется не раздражение. Дружба. Настоящая. Крепкая.

В доме снова становится тихо. Только треск дров. И медвежий храп из соседней комнаты.

—А татуировка? Что это за знак? Я никогда не видела таких символов — спрашивает Элара у эльфа.

В камине трещат дрова, искры срываются в воздух, по бревенчатым стенам мечутся тени. Элара не сводит с Аэлиона глаз — ждет, что он наконец расскажет про знак на пояснице Бальдура. Но эльф вдруг меняется в лице. Резко. Плечи напрягаются, золотистые глаза, обычно насмешливые, темнеют, будто их заволокло дымом.

Он слишком быстро вскакивает с ковра и идет к полке с банками сушеных трав.

— Слушай — говорит он нарочито бодро. Даже слишком. — Настой для Артеля надо бы усилить. Если сейчас не добавить корень лунного папоротника, к утру лихорадка опять подскочит. Поможешь? Нужно стебли мелко нарезать.

Элара сжимает кружку так, что пальцы хрустят. Смотрит ему в спину. Он суетится, перебирает банки, стекло звякает назойливо, взгляд упорно уходит в сторону.

Ясно.

Не настой это. Побег.

Она ставит кружку на низкий столик — глухо, с нажимом.

—Аэлион! — говорит она твердо. — Ты уворачиваешься хуже, чем Бальдур в бою. Что ты скрываешь?

Эльф замирает. Рука зависает над банкой с лунным папоротником. В комнате становится очень тихо, если не считать тяжелого храпа Бальдура из соседней комнаты. Обычно этот звук бесит. Сейчас почему-то успокаивает.

Аэлион медленно оборачивается. Плечи опускаются. Маска легкомысленного лекаря сползает, и под ней — усталость, и страх

Он возвращается к камину, садится напротив Элары, почти вплотную к теплу, и говорит уже шепотом:

— Ладно. Этот символ... это не узор. Это письмена. Очень древний язык. Мертвый. И, если честно, жуткий. Когда я ездил к родителям, в Таур’Элендил, показал похожий знак старейшине. Он долго молчал, а потом сказал: это не рисунок. Это слово

Элара щурится.

— Древний? В смысле руны первых гномов Иронхольда? Или какой-то старый диалект эльфов Эльмраэна? Я слышала, жрецы пустынных странников тоже использовали похожие знаки. Для проклятий»

Аэлион качает головой и раздраженно откидывает длинные волосы со лба.

— Нет. Гномы, эльфы... это все слишком поздно. Слишком мелко. Этот язык старше. Старше гор. Старше лесов. Он был еще тогда, когда мир выглядел совсем иначе»

У Элары по спине пробегает холодок. Она поджимает ноги под себя.

— Расскажи — тихо говорит она. — Ты же знаешь что-то

Аэлион на секунду прикрывает глаза.

— Мы с Бальдуром искали укрытие от бури в горах возле Древенора, что на севере. Нашли расщелину, ушли глубоко под землю. Там пахло пылью, камнем и... временем. Настоящим временем. Мы бродили там несколько часов, пока не вышли в зал. А в центре стоял саркофаг.

Он сглатывает.

— Не царский. Без золота, без украшений. Черный камень, гладкий, как стекло. Ни царапины. Будто его только что поставили. Хотя я готов поклясться – до нас туда никто не заходил тысячи лет.

Он ненадолго умолкает, потом продолжает:

— Бальдур, как обычно, полез первым. Любопытный болван. Я крикнул ему не трогать, но поздно – он уже коснулся камня. И тут нас ударило. Не ветром. Будто сама пещера выдохнула в нас что-то тяжелое, чужое. Бальдур рухнул сразу. Я подумал, всё, конец»

Элара слушает, почти не дыша.

— Я бросился к нему, проверял пульс. И тут он открыл глаз. Только один. Левый. И он был... черный, как смоль. Целиком. Без белка, без блика. А зрачок – красный, узкий. И он смотрел на меня с усмешкой. Понимаешь? Я сразу понял: это не Бальдур. Кто-то другой смотрел через него

Элара невольно закрывает рот ладонью.

— А знак? — шепчет она. — Татуировка? — Появилась потом. Будто ее выжгли на коже. И похожие символы были на саркофаге, а еще там было... Дай уголь!

Она молча протягивает ему обожженную палочку из камина. Аэлион берет чистый кусок бересты со стола и начинает рисовать. Медленно, уверенно. Ломаные линии, острые углы, спирали, какая-то больная геометрия — смотришь и глазам не по себе.

Сначала это просто штрихи. Потом рисунок складывается во что-то цельное.

И неправильное.

Не орнамент. Не узор. Как будто существо, сведенное в знак. Что-то многолапое, спутанное, древнее.

Элара смотрит на бересту и вдруг замирает.

— Я... видела это — выдыхает она. — Бабушка

Пальцы касаются рисунка, но она тут же отдергивает руку.

— Она рассказывала мне сказки. Очень старые. Про народ, который жил здесь до людей. До всех нас. И исчез

Элара поднимает взгляд на Аэлиона. В ее глазах дрожит огонь.

— Они поклонялись не богам неба и не богам земли. А чему-то, что жило во тьме. Тому, у кого нет настоящего имени. А называли они его...По-эльфийски это звучало бы как Гхор’нак... “Тот, Кто смотрит Из-за Края”.

В соседней комнате Бальдур вдруг ворочается, что-то невнятно бормочет и снова затихает.

Элара продолжает уже тише:

— Бабушка говорила, что это был не бог в обычном смысле. Он не благословлял. Не защищал. Он уважал только страх и силу. Всегда что-то давал тем, кто просил. Но потом забирал свое.

Аэлион перестает рисовать. Уголь ломается у него в пальцах, оставляя черную полоску на коже.

Он смотрит на дверь спальни, откуда снова доносится мирный храп Бальдура.

— Если это правда...— тихо говорит он. — Тогда знак у него на спине – не татуировка.

Он поднимает глаза на Элару.

—Это клеймо.

Глава 6

После часа споров, и догадок румянец на его щеках, вспыхнувший во время разговора о клейме Бальдура, понемногу сошел. Осталась только серая усталость. Он посмотрел на Элару.

Девочка все еще сидела там же, сжав в руках перламутровый шар. Тот светился уже еле-еле, тускло, почти как детский ночник. Она клевала носом, голова раз за разом падала на грудь, но Элара упрямо вскидывала ее обратно, будто и правда несла караул.

Аэлион вздохнул. Звук вышел шершавый, неприятный. Он подошел к старому сундуку в углу, где обычно лежали зимние одеяла, приподнял крышку. Дерево скрипнуло, на миг перебив ровный храп Бальдура. Аэлион достал плед из грубой, но чистой шерсти — тот самый, который когда-то связал сам, — и осторожно накинул девочке на плечи.

Элара вздрогнула, но глаз не открыла. Только крепче вцепилась в шар, теперь уже лежавший у нее на коленях. Ссутулилась, подтянула плед до подбородка — и почти сразу задышала ровно, глубоко.

Он постоял над ней еще немного, глядя на золотистые пряди, чем-то похожие на его собственные. Мелькнула дурацкая мысль: может, в роду у принцессы и правда были эльфы. Кто знает.

Потом он тихо развернулся, стараясь не задеть ножку кресла, и пошел к выходу. Дверь стояла настежь, впуская в дом ночной сад: сырую землю, фиалки, терпкий запах листвы. За порогом воздух оказался холодным и чистым. Хорошо. Будто смывал с кожи липкий след крови и страха.

Он прошел мимо клумбы с розами и свернул к яблоням за домом. Старые деревья, перекрученные ветром и годами, раскинулись над ним, и между ветвями проглядывали звезды. Аэлион нащупал яблоко, сорвал. Глухо, коротко. Потер его о рубаху и откусил.

Кожица хрустнула, кисловатый сок брызнул на губы. То самое яблоко. Твердое, терпкое, совсем не сладкое — и от этого почему-то особенно живое. Он жевал медленно, чувствуя, как холодная мякоть утоляет жажду, о которой он даже не подумал раньше.

Еще кусок.

Перед ним темнели холмы, дальше — дома Лунноцветья. Мысли, наконец, начали распутываться.

Он подумал об Эларе. Младшая принцесса. Девочка, у которой за один миг вырезали всю семью, а вместе с ней — и весь привычный мир. Теперь против нее был почти кто угодно: короли, наемники, ордена, даже те, кто вообще-то должен таких защищать. И вот она сидит у него дома, держит в руках штуку, способную, может быть, перевернуть весь континент, и спрашивает, можно ли сварить суп.

Он проглотил яблоко и вдруг почувствовал что-то вроде уважения. И грусти тоже.

Она не плакала. Не ныла. В ней была какая-то жесткая сердцевина, почти пугающая. Большинство на ее месте давно бы рассыпались. Или сгорели внутри. Или просто сошли бы с ума. А она смотрела прямо, широко открытыми глазами, и, кажется, уже думала, что делать дальше.

Он снова откусил — и сок чуть не попал не в то горло. От одной мысли о будущем девочки стало муторно. Оставить ее так нельзя. Ей нужно не просто прятаться. Ей надо уметь выжить.

Нужно дать ей оружие.

Но какое?

Фехтование? Он представил Элару с мечом и сразу поморщился. Нет. Руки у нее слишком тонкие для тяжелой стали, а враги — не уличные головорезы. На меч уходят годы. У них этих лет нет. Да и для этого есть Бальдур. Если кто и должен учить ее рубить головы, так это тот бугай, который сейчас гремит храпом на его кровати.

Тактика? Стратегия? Он покачал головой, закидывая в рот последнюю дольку. Опять Бальдур. Этот рыцарь, если его не тормознуть, еще научит девочку швырять лошадей и ломать стены голыми руками.

Нет. Нужно что-то другое. Что-то, что работает там, где меч уже бесполезен.

Он бросил огрызок в кусты и вытер рот ладонью. Потом посмотрел на собственные руки — мозолистые пальцы, тонкие шрамы от ножей и скальпелей.

Врачебное дело.

Травы. Швы. Кости. Яды. Это он умел лучше всего. Это был навык, который спасает людей тогда, когда герои уже отмахались и убрали мечи.

Аэлион замер.

Мысль начала складываться. Он мог бы научить ее. Показать, как устроено тело. Как его чинить. Как останавливать кровь, вытаскивать человека с того света, иногда буквально. Это тоже власть, если уж на то пошло. Самая прямая. Только не над разрушением — над жизнью.

И тут он нахмурился.

Он слишком ясно представил лицо Элары, если сунет ей под нос гниющую рану. Или заставит мешать отвар, от которого несет тленом. Или таскаться по болотам в поисках очередной неприметной травы. Он вспомнил ее взгляд — прямой, чистый, упрямый. И все-таки хрупкий.

Она принцесса. И без того насмотрелась на смерть.

Захочет ли она потом еще и разбирать ее по кускам? Возиться с тем, что остается после убийства? Учиться у него — у циничного, трусоватого лекаря с руками, пропахшими мхом и травами?

— Нет — тихо прошептал он в темноту.

Слово сразу утонуло в ночи.

Нет. Не захочет. Это слишком грязно. Слишком больно. Слишком буднично для той, чья судьба, похоже, будет решаться не в травяной лавке, а на тронах и в битвах. Ей нужны герои. Не те, кто потом собирает осколки.

Аэлион потер лоб. Бессонная тяжесть опять навалилась на плечи.

Нужно было придумать что-то еще.

— Ладно-ладно — проговорил в слух эльф — завтра спрошу её, что она об этом думает.

И после его слов подул сильный ветер, далеко — далеко в сотни лиг от Луннойветье, в тихий угол Эльдрии, в город под названием Картулах куда дым больших пожаров долетает только слабым запахом, жизнь шла как обычно. Герцог Гейрог сидел у себя в кабинете и вяло перебирал отчеты по урожаю. Тяжелый дубовый стол, заваленный пергаментами, давно стал его маленькой крепостью от провинциальной тоски. За окнами — спокойный сад, фонтан бьет воду с упрямым однообразием, блики ползут по стенам

В дверь вошел слуга и подал серый конверт с сургучной печатью. Гейрог отложил квитанцию на поставки зерна, взял письмо. Печать Ордена Бессмертных Мечей.

Уже нехорошо.

Он сломал сургуч с сухим хрустом и вытащил плотный лист.

Глаза быстро пробежали по строкам. Сначала спокойно. Потом — с нарастающим раздражением. Побег принцессы Элары. Кража Сферы Вечного Огня. Предатель по имени Бальдур, Молчаливый Гром. И приказ: найти обоих и уничтожить.

На последней строке бумага чуть треснула у него в пальцах. Гейрог медленно положил письмо на стол. В кабинете стало как-то тесно. Даже фонтан за окном, который минуту назад просто шумел, теперь будто сверлил в уши. Герцог поднял взгляд на карту на стене. Его земли — в ста восьмидесяти лигах от Города Эльброк. Далеко. Слишком далеко, чтобы лезть в это. Но приказ уже дотянулся и сюда.

— Чтоб эту орденскую свору...

Проговорено тихо. Но злость в комнате осталась.

Он встал. Стул скрипнул по камню. Прошелся из угла в угол, сначала медленно, потом быстрее. Орден вечно ведет себя так, будто все герцоги у них на привязи. Свистнули — и беги. А ему эта война не нужна. Ему вообще сейчас ничего не нужно, кроме полных амбаров, спокойных жителей и тишины. Особенно если принцесса прорвется к Санктууму, а там уже Церковь, инквизиция, первосвященник... Нет. Только не это.

Потом что-то внутри все-таки лопнуло.

Гейрог резко схватился за край стола и перевернул его.

Грохот был такой, что у самого в ушах звякнуло. Пергаменты, чернильницы, песок для сушки — все полетело вниз. Подсвечники покатились по полу. Чернила брызнули по плитам черными кляксами. Почти как кровь.

— Да пошло оно все! — рявкнул он в пустую комнату. — Пусть сами ищут!

Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на разгромленный кабинет. Сердце колотилось, в висках стучало. Но ярость быстро схлынула. Осталось другое. Холодное, мерзкое понимание.

Отказать нельзя.

Орден отказов не прощает. Но и если все пойдет не туда, надо как-то подстраховаться. Чтобы потом, если понадобится, можно было сказать: нет-нет, я был не против принцессы. Я помогал. По-своему.

Гейрог одернул камзол, стряхнул с рукава пыль и повернулся к темному углу у камина, где тени всегда были гуще, чем надо.

— Ты здесь?

Ответа не было. Только капля чернил сорвалась с перевернутой чернильницы и звонко шлепнулась на камень.

Потом тень шевельнулась.

Она медленно отделилась от стены, набрала плотность, обрела очертания. Из темноты вышла фигура в черном плаще, будто сшитом из самой ночи: свет в него проваливался и не возвращался. Капюшон скрывал голову. Лицо — если это вообще лицо — закрывала белая маска. Не дерево, не металл. Что-то странное, живое, будто сотканное из дыма и полумрака. И только глаза горели зеленым.

Зилтхарион.

Его личный клинок. Самый страшный секрет замка.

Гейрог не вздрогнул. Видел это сотни раз. И все равно каждый раз по затылку полз холодок.

— давно я тебе не давал заданий — прговорил он уже ровно, без вспышек.

Зилтхарион не шевельнулся. Но голос прозвучал прямо в голове герцога – сухой, скользкий, неприятный.

Гейрог смотрел ему в глаза. Моргнул — и мир на миг перекосило. Когда веки поднялись, Зилтхариона перед ним уже не было. Только ледяное дыхание коснулось шеи сзади.

Герцог медленно обернулся.

Зилтхарион стоял у него за спиной, в одном шаге, руки спрятаны в широких рукавах. Пространство для этого существа, похоже, вообще мало что значило.

— Слушай внимательно — сказал Гейрог. Он подошел к стене, поднял уцелевшую карту и провел пальцем по замку Эльброк — Направляйся сюда ипользуй свою теневую магию или как ты там её называешь, и найди принцессу.

Палец замер на узкой щели между двумя пиками.

— От Эльброка это лиг семьдесят. Дорога там дрянь. Камни острые, как бритвы, ветер такой, что лошадь может сдуть с тропы. Но это короткий путь на север. И там их не станут ждать сразу.

Он повернулся к Зилтхариону.

— Принцесса и Бальдур могут полететь там. Решат, что засада будет у Золотых полей. И если запахнет жареным, если им на хвост сядут патриаршие псы...

Он сделал короткую паузу.

— Вмешайся.Помоги перелеть им через перевал. Не дай им погибнуть

Зилтхарион чуть склонил голову набок. Тени на маске дрогнули, будто складываясь в ухмылку.

— Помочь беглецам? — в мысленном голосе мелькнуло что-то вроде ядовитого веселья. — Орден платит за головы, не за спасение»

Гейрог сжал челюсть.

— Пусть Орден сам разбирается со своей грязью. И перестанет слать бумажки всем подряд. Я не собираюсь влезать в их войну с короной и Церковью.

Из-под капюшона донесся тихий звук. Почти смех.

— Забавно» — произнёс Зилтхарион. — Спасать тех, кого весь мир хочет прикончить. Это что-то новое.

Он шагнул назад, в тень у камина, и начал таять в ней, как дым.

— Будет сделано, мой герцог.

Голос еще секунду дрожал в воздухе. Потом исчез и он.

Гейрог остался один. Среди перевернутого стола, рассыпанных бумаг и чернильных пятен. Он тяжело опустился в кресло, чудом уцелевшее в разгроме, и уставился в пол. За окном по-прежнему журчал фонтан. Как ни в чем не бывало.

Ветер, что трепал пергаменты в кабинете герцога Гейрога, не утих. Просто ушел дальше, на север, и там разошелся по-настоящему. В горах Когтях Ворона воздух холодный, злой, разреженный — лезет под перья, под сталь, прямо в кости. Черные пики рвут серое небо, и среди них держится крепость Ордена Черного Пера. Место для тех, кто рожден не ползать по земле, а резать небо крыльями. С виду тут тихо. Но это такая тишина, где за каждым уступом кто-то следит, и сталь всегда рядом.

В высокой зале, под каменными сводами пещеры, у стола стоит лорд Корванн. Факелы играют бликами на его латах, выведенных почти до зеркала. Огромные крылья за спиной сложены плотно, как у настороженного ворона. На столе — пергамент с печатью Патриарха. Черный воск, печать, трещины по сгибам. Будто само письмо долго не проживет.

Корванн читает. Побег принцессы. Кража Сферы Вечного Огня. Предательство Бальдура.

Лист в его руках не дрожит. А вот рука под металлом — да, напряглась так, что будто из камня.

Он кладет письмо на стол. Глухой стук разносится по залу.

Слова Патриарха весят много. Но поступки — больше.

В памяти сразу встает Брагинхайк. Туман с Плачущих Топей, смрад, хрип тварей, которые вроде живые, а вроде и нет. Тогда строй дрогнул. Почти посыпался. И вот тогда Бальдур, Молчаливый Гром, просто встал впереди всех. Без речей. Без позы. Рубил своим чудовищным мечом, пока когти скребли по металлу и рвали, до чего дотягивались. Корванн помнит вкус крови во рту. И ту внезапную тишину после удара, когда Бальдур снес голову твари, уже нависшей над ним.

Такое не списывают указом.

Корванн поворачивается к арке, где в полумраке ждут его люди. Дюжина лучших рыцарей-воронов. Верность, выучка, хищная тишина. Черные крылья сложены за спинами, блестят, как промасленное воронье перо. Бригантины легкие, не мешают взлету. Мечи — острые. Сталь — дворфийская. Все готовы.

— Бальдур никогда не прятался, — громко говорит Корванн. Голос идет глухо, с железным скрежетом. — Он прямой, как дуб. И упрямый, как пробка в горле врага. Тайные тропы — не его путь. Пойдет через перевал Пепла. Потому что так быстрее.

Из строя выходит Кейлит, его младший сын. Помоложе остальных, лицо еще не изрезано временем, но взгляд уже жесткий, горячий. На историях о Бальдуре он вырос. Для него старый рыцарь — не имя из доноса. Легенда. Настоящая.

Корванн кладет руку ему на плечо. Тяжелая латная перчатка, а жест осторожный.

— Лети, Кейлит. Возьми дюжину. Найдите их в горах раньше, чем найдут те, кто верит бумаге больше памяти. Ваша задача — не судить. Защитить. Помогите им пройти Перевал. Если Бальдур падет, вместе с ним рухнет и честь Ордена.

Кейлит только кивает. Резко, один раз. В глазах блеск — то ли от огня, то ли не только от него. Он быстро смахивает влагу рукавом и оборачивается к своим.

Рыцари поднимаются разом. Крылья раскрываются с шумом, по залу идет вихрь пыли. Воздух гудит.

Они идут к широкому проему в скале, туда, где воет ветер. Один за другим разбегаются и срываются с края. На миг – просто падают. Потом крылья ловят поток, и падение превращается в подъем. Черные силуэты складываются в клин и уходят в небо – вдогонку за тем, кого объявили врагом, но кого они все еще считают своим.

Корванн остается один.

Смотрит в проем, где уже только скалы, небо и серый холод. Письмо Патриарха лежит на столе, его край уже начинает тлеть от жаровни. Корванн даже не замечает. Он слушает, как вдали тает шум крыльев, смешиваясь с ветром Когтей Ворона, и молча надеется, что этот ветер будет и в будущем на стороне его сына. И Бальдура тоже.

Глава 7

Воздух гудит.

Они идут к широкому проему в скале, туда, где воет ветер. Один за другим разбегаются и срываются с края. На миг – просто падают. Потом крылья ловят поток, и падение превращается в подъем. Черные силуэты складываются в клин и уходят в небо – вдогонку за тем, кого объявили врагом, но кого они все еще считают своим.

Корванн остается один.

Смотрит в проем, где уже только скалы, небо и серый холод. Письмо Патриарха лежит на столе, его край уже начинает тлеть от жаровни. Корванн даже не замечает. Он слушает, как вдали тает шум крыльев, смешиваясь с ветром Когтей Ворона, и молча надеется, что этот ветер будет и в будущем на стороне его сына. И Бальдура тоже.

На следующее утро — хотя какое утро, солнце уже давно поднялось – Элара приходит в себя медленно, будто из-под толщи воды. Не страх вспоминается первым. Тепло.

Тяжелый шерстяной плед до самых плеч. Запах сухих трав и еще чего-то смутно знакомого, домашнего. Она лежит в кресле у камина, на коленях у неё по прежнему находилась сфера Чистого Пламени;, в очаге только дотлевают угли, шевелится слабый красноватый свет. Сквозь плотно задернутые шторы все равно пробивается день. Яркий, почти наглый. Значит, она проспала всю ночь. И еще полдня сверху.

Потом до нее доходят голоса.

Один – высокий, раздражённый, то и дело срывается на ругань на древнеэльфийском, причем до смешного изысканном. Второй — низкий, глухой, с этим медвежьим рокотом, в котором уже заранее слышен смех. Элара моргает, стряхивает остатки сна, садится, придерживая сползающий плед. Голоса – из соседней комнаты. Там, где оставили Артеля.

Позже принцесса узнала что полчаса назад Рассветный клинок наконец очнулся. Жар отпустил, он открыл глаза – и первое, что увидел, было лицо, склонившееся над ним. Аэлион как раз менял повязки на его груди. Золотые волосы распущены, пряди касаются плеч Артеля легким шорохом. В полумраке глаза эльфа казались огромными, черты – слишком тонкими, почти нереальными. И вот этот измученный, обезвоженный, еще толком не пришедший в себя человек посмотрел на него и прохрипел что-то про прекрасную девушку. И про волосы.

Аэлион, похоже, в тот момент чуть не умер сам от злости. Опять...

Сейчас причина шума была уже перед ней. Аэлион, красный от злости, ворвался в её комнату и метался по из угла в угол. Топал — что для эльфа, обычно двигающегося бесшумно, выглядело почти нелепо. В одной руке он сжимал кожаный ремешок, другой пытался собрать волосы в тугой хвост, дергая их с таким ожесточением, будто это они были виноваты.

— Я не девушка!— почти сорвался он на визг, обращаясь к Артелю. — У меня нет... ничего из того, что вы там себе напридумывали! Я целитель. Эльф. Не девушка!

Из-за двери тут же рванул новый раскат хохота. Бальдур уже стоял в проеме, не скрываясь и даже не пытаясь. Просто наслаждался. Плечи ходуном, в глазах слезы от смеха. Он ничего не говорил. Только смеялся — громко, с рычанием на выдохе.

Элара смотрела на них молча. На взбешенного эльфа, который с такой яростью доказывал свою мужественность, что выглядел только еще более утонченным. На Бальдура, огромного, как шкаф, почти целиком закрывшего дверной проем. Еще совсем недавно в голове у нее были только смерть, погоня, кровь на белом платье.

И тут внутри что-то сдвинулось.

Сначала — короткий, сдавленный выдох. Потом плечи дрогнули. А потом Аэлион, в очередной раз не справившись с волосами, неловко стукнулся пальцами ноги о тумбочку, отскочил в сторону и зло всхлипнул — и этого хватило. Совсем.

Из нее вырвался звук, похожий сначала на всхлип. Потом — смех. Настоящий, звонкий, живой. Он пошел волной, сорвался с нее сразу весь, смывая усталость, страх, весь этот липкий ужас последних дней. Элара закрыла лицо руками, но это уже не помогало — смех прорывался сквозь пальцы, сотрясал ее всю. Так она не смеялась, наверное, с тех пор, как улетела из замка.

Звук этот в доме прозвучал почти дико. Слишком громко для места, где только еще вчера жили только тревога, боль и шепот.

Аэлион замер посреди комнаты с ремешком в руках. Лицо у него все еще было перекошено от злости, но теперь в нем читалось одно сплошное недоумение. Бальдур у косяка тоже затих, будто его кто-то резко оборвал. Улыбка медленно сползла с его лица.

Они оба повернулись к ней.

К принцессе в кресле, закутанной в плед, со слезами на щеках, которая сидела и смеялась. Впервые за очень долгое время звучал ее смех.

И даже тени по углам будто притихли. Слушали.

Смех Элары понемногу сходит на нет, остается только прерывистое дыхание. Она тыльной стороной ладони вытирает мокрые щеки и вдруг понимает: напряжение последних дней наконец отпускает. Не сразу, не до конца, но все же. Будто липкая паутина сползает с плеч, оставляя после себя сонную тяжесть и приятную слабость.

Сфера Чистого Пламени на коленях греет ровно и мягко. Даже сквозь шерстяной плед пробивается уютный жар. Элара поправляет покрывало, выходит в соседнюю комнату и поворачивается к открытому проему, где на кровати, привалившись к подушкам, сидит Артель.

Рассветный Клинок выглядит скверно. Бледный, как мел, под глазами тени. Но взгляд ясный, живой, устремлен в окно. Элара подходит ближе, стараясь говорить спокойно, и начинает рассказывать. Все, что помнит. Как они добрались до дома. Что ей удалось заметить в городе. И что Аэлион, при всем своем вспыльчивом нраве, оказался чертовски хорошим целителем.

Артель слушает молча, только иногда едва заметно кивает. Когда речь заходит о побеге, его губы сжимаются в тонкую линию, но он все равно не перебивает.

И тут его взгляд вдруг цепляется за что-то у нее за спиной. Глаза расширяются.

Элара оборачивается.

Во дворе, под жестким полуденным солнцем, тренируется Бальдур. Верхнюю одежду он давно сбросил. Пот блестит на коже, рельеф мышц проступает так резко, будто его не родили, а высекли из камня. На нем только легкие штаны, не мешающие движениям. В руке — двуручный меч. Огромный. Такой, который обычный воин с трудом бы просто поднял, не то что пустил в дело.

А Бальдур держит его одной рукой. Как палку.

Медленно поднимает клинок над головой и так же спокойно опускает, рассекая воздух. Свист — резкий, хищный. Следом порыв ветра. А рука у него даже не дрогнула. Потом еще раз. И еще. Он переходит от одного приема к другому без малейшей суеты, тело работает точно, жестко, как отлаженный механизм. Под кожей играет каждый мускул. Та самая сила. Та самая, что в тронном зале просто смела их врагов.

Артель смотрит не отрываясь. Потом медленно выдыхает.

— Посмотри на него — шепчет он, и в голосе у него уже не просто уважение, а почти благоговение. — Я видел многих воинов, Элара. Но такое... Нет. Он держит двуручный клинок одной рукой, будто это игрушка. Какой же он могучий воин. Для личной охраны принцессы он подходит лучше меня.

Элара тоже смотрит на Бальдура. В нем есть что-то первобытное. Величественное. И немного страшное, если честно. Но вместе с тем — надежное до странности.

— Ты тоже сильный воин — тихо шепчет она Артелю. — У тебя за плечами годы тренировок. Скорость. Ловкость.

В комнате повисает тишина. Пахнет лекарственными травами, теплом, чем-то горьким. Аэлион, до этого молча наблюдавший у окна, наконец отводит взгляд от двора. Проводит рукой по золотистым волосам, словно приводит их в порядок, и смотрит на Элару. В зеленых глазах еще мелькают остатки недавнего раздражения, но теперь в них другое. Что-то более серьезное.

Он делает шаг вперед. Движения у него вдруг становятся спокойнее, мягче.

— Элара — начинает он, и в голосе у него слышится странная, непривычная неуверенность. Он закладывает руки за спину, будто сам не до конца понимает, как вообще пришел к этой мысли. — Я мог бы стать твоим наставником. Пока вы здесь

Он выдыхает и, кажется, решается.

— Я могу научить тебя врачеванию. Не только перевязывать раны и зашивать кожу. А большему. Читать потоки энергии. Понимать эльфийские травы. Передать знания, которые собирал сам. Если ты захочешь то пока вы живете у меня, я буду учить тебя…

Он замолкает.

Ждет. Наверное, что она сейчас отмахнется. Или засмеется. Или скажет, что ей не до этого. Люди редко смотрят на эльфов просто и спокойно: либо с опаской, либо как на диковинку. А тут — взять и предложить ремесло, которое его народ оттачивал веками. Смело, да.

Элара смотрит на него во все глаза. Даже губы чуть приоткрылись от неожиданности. Она видела, что умеет Аэлион. Видела, как он вытаскивал Артеля буквально с края. Но мысль, что она сама могла бы этому научиться... ей такое в голову просто не приходило.

— Ты... хочешь учить меня? — тихо переспрашивает она.

Аэлион только кивает.

И этого хватает.

Лицо Элары постепенно светлеет, будто изнутри зажигается. Глаза вспыхивают. Она подается вперед, совсем забыв о пледе, который тут же соскальзывает с плеч.

— Да — выдыхает она. Почти как клятву. — Конечно, да. Я очень этого хочу. Всегда мечтала уметь лечить. Знать травы, понимать, что и как работает. Не стоять в стороне, пока друзья страдают, а правда помогать.

Аэлион улыбается широко, без привычной колкости. И эта улыбка совершенно меняет его лицо. Сразу ясно: он доволен. Даже горд.

Проходит несколько часов.

Солнце уже клонится к закату, разливая по небу багрянец и золото. Бальдур заканчивает тренировку и возвращается в дом. Его тяжелые шаги глухо отдаются по полу. Он входит в комнату с мечом на плече так, будто это не громадный клинок, а связка дров.

Подойдя к углу, где стоит отполированная броня, он с лязгом ставит меч рядом с металлическими пластинами. Звон стали быстро стихает. Бальдур поворачивается к остальным. Грудь еще влажная от пота, дыхание чуть тяжелее обычного, но взгляд спокойный.

— Все решено — говорит он своим низким, рокочущим голосом. — «Через пару дней, когда Артелю станет лучше, улетаем. В Санктуум.

Он делает короткую паузу.

— Аэтор, мой орел, сможет нести меня, его броню и еще максимум двоих. Больше — уже предел.

Бальдур скрещивает руки на груди и переводит взгляд с Артеля на Элару, а потом на Аэлиона. И в глазах у него появляется этот знакомый хитрый огонек.

— Ну что, Аэлион — говорит он, чуть склонив голову набок, — «песню призыва своей птахи еще не забыл?

Аэлион, сидевший на краю стола и перебиравший банки с мазями, застывает. Медленно поднимает взгляд на Бальдура. Потом на Элару. И снова на Бальдура.

— В смысле? — переспрашивает эльф, и голос у него от удивления срывается почти на фальцет. — Я лечу с вами?

Эхо ошарашенного вопроса Аэлиона еще висит в комнате, а эльф уже срывается со стола. Банки с мазями звякают у него в руках, бьются друг о друга так, что стекло жалобно трещит, но он их не выпускает. Только стискивает сильнее. Лицо, секунду назад растерянное, вспыхивает целиком – щеки, уши, даже шея. И он начинает верещать.

Сначала – обрывки. Отдельные слова. Потом его будто прорывает.

Это эльфийский, да. Но не тот плавный, певучий, к которому привык Артель. Этот звучит как стекло под сапогом. Как ветки, которые ломает буря. Аэлион мечется по комнате, пинает ведра, инструменты, свертки с травами. Волосы мотает из стороны в сторону, золото так и мелькает. Он тычет то в окно, то в Бальдура, то вообще в небо за рамой. Голос скачет — от низкого, злого рокота до почти срывающегося визга.

Артель даже про боль в боку забывает. Подался вперед, насколько смог, и только следит за ним глазами. Он вообще не думал, что эльфийский может звучать вот так – без всякой древней мудрости, без этого благородного налета. Просто ярость. Живая, голая.

Элара сидит в кресле, подтягивает на плечи сползший плед. Смотрит на Аэлиона то с улыбкой, то уже почти настороженно. Пальцы машинально гладят Сферу Чистого Пламени у нее на коленях, будто в ней можно нащупать опору.

А Бальдур стоит у косяка и вообще не двигается. Широкое плечо врезалось в дерево, обнаженный торс еще блестит от пота, дыхание ровное, спокойное. Он не перебивает. Не кривится. Даже наоборот – в уголках губ что-то вроде усмешки. В глазах пляшут отблески заката. Когда Аэлион в очередном приступе ярости выбрасывает руку в его сторону, явно расписывая их скорую гибель, Бальдур только чуть склоняет голову, будто пропуская мимо уха воображаемую пощечину.

Это тянется долго. Очень долго.

Аэлион не затыкается. По интонации понятно, что он уже прошелся по предкам Бальдура, по самому предложению, по погоде где-то у черта на куличках и, возможно, по устройству мира в целом. Голос у него садится, но темп — ни на волос. Элара уже не улыбается. Просто смотрит, как на извержение вулкана. Минут десять, не меньше.

Потом поток наконец слабеет.

Аэлион замирает посреди комнаты, упирается ладонью в спинку стула. Дышит тяжело. Рубашка смялась, вылезла из-за пояса. Он проводит рукой по лицу, стирает пот над губой и смотрит на Бальдура уже без прежнего бешенства. Просто устало. И твердо.

— Об этом и речи быть не может — выдыхает он уже на общем языке. Голос дрожит. — Вы все с ума сошли. Совсем. Я не собираюсь снова вызывать это пернатое чудовище и лететь с ним не пойми куда, чтобы меня размазало о скалы или сожрали ветра, а еще он до ужаса наглый!

Бальдур отталкивается от косяка и идет к нему. Два шага — и половицы глухо отзываются под его весом. Он смотрит сверху вниз, но без давления. Скорее с упрямой, почти приятельской настойчивостью.

— Ты здесь тухнешь, Аэлион — говорит он спокойно. Слишком спокойно, особенно после этой бури. — Посмотри на себя. Сидишь в деревне, толчешь одни и те же травы, вправляешь одни и те же крестьянские вывихи. Твоя магия ржавеет. Ты как меч, который слишком долго пролежал в ножнах.

Аэлион уже открывает рот, но Бальдур поднимает руку.

— Тебе надо встряхнуться. Дорога туда, дорога обратно. Подышишь другим воздухом, посмотришь на мир сверху. Не все же болотами дышать. И ничего с тобой не будет. Твоя птица тебя не уронит. Ну… нарочно, во всяком случае.

Аэлион морщится так, будто ему под нос сунули что-то кислое, и тут же начинает что-то злобно шипеть по-эльфийски — явно насчет родословной птицы. Бальдур только хмыкает.

— И еще — тихо вставляет Элара.

Она выпрямляется, и плед окончательно падает на пол. Не до него. Она наклоняется вперед, и в глазах у нее та самая надежда — открытая, почти детская.

— Пожалуйста, Аэлион. Мы правда не можем без тебя. Артелю нужен уход. А я… я хочу учиться у тебя нормально, по-настоящему. Если ты останешься, а в пути что-то случится… боюсь, мы не вытянем.

Она смотрит так прямо, без всякой защиты, что Аэлион сразу отворачивается и зачем-то дергает ворот рубашки. Потом косится на Артеля. Тот лежит молча, но во взгляде — все понятно. Поддержка. Спокойная, без нажима.

И вот это, кажется, добивает.

— Это безумие — шепчет Аэлион. Уже без прежнего огня. — Чистое. Абсолютное безумие.

— Зато будет весело — «отвечает Бальдур и подходит еще ближе.

Аэлион переводит взгляд с него на Элару, потом обратно. Плечи медленно опускаются. Из него будто выпускают воздух. Он вдруг выглядит меньше. Хрупче, что ли. Выдыхает долго, сдувая со лба прядь волос.

— Каждый раз — говорит он и тычет пальцем Бальдуру в грудь. — Каждый проклятый раз, когда ты прилетаешь, у меня начинаются проблемы. Сначала ты приносишь полумертвого человека, говоришь что за вами охотиться половина мира, а потом предлагаешь мне бросить все и лететь в никуда. А у меня тут была спокойная жизнь. Спокойная.

Он машет рукой вокруг, обводя комнату, и Артель невольно усмехается в ладонь.

Аэлион замечает это, мрачно щурится на Бальдура, но в глазах уже мелькает другое. Та самая искра. Нежеланная, но настоящая.

— Ладно — выдыхает он. — Ладно. Я полечу. Но если я упаду, то потом буду призраком ходить за тобой до конца веков, Бальдур. Запомни.

Он разворачивается к шкафу в углу и тут же начинает рыться в ящиках, отпихивая флаконы с настойками и пучки сухих трав. Те шуршат, сыплются, цепляются друг за друга.

— И еще одно — доносится из шкафа, глухо. — Надо найти мою лютню. Без нее я его не дозовусь… Он слишком гордый, чтобы прилететь на простую песню.

Нашёл то, что искал.

Аэлион резко распахивает дверь, и в комнату врывается прохладный вечерний воздух. По полу тут же идут травы, шуршат, подскакивают стеклянные осколки. В руках у него лютня — гладкое дерево, ещё тёплое после шкафа. Он даже не оборачивается, не смотрит, идут за ним или нет. Просто выходит на крыльцо босиком, ступает на шершавые доски и замирает у края садика, где темнеют яблони. Луна уже высоко. Свет сквозь листья — рваный, дрожащий.

Он трогает струны на ощупь. Проверка, почти машинально. Звук чистый, тонкий, серебряный. Потом вдох — и первая нота. Низкая, медленная, будто ветер стонет где-то в горной расщелине. За ней вторая, третья. И всё, мелодия уже поползла по саду, мягко, как туман. Голос эльфа входит в неё легко, без усилия. Слова — на древнем наречии, которого никто за его спиной не поймёт.

Да и не в словах дело.

В том, как дрожит воздух. Как листья яблонь едва заметно подрагивают в такт. Даже цикады на миг смолкают.

Элара выходит следом и задерживается в дверях. Сфера Чистого Пламени всё ещё у неё в руках, но теперь она просто держит её, будто совсем забыла. Музыка укрывает её, как что-то тёплое и знакомое, и девушка закрывает глаза, прислоняясь плечом к косяку. Слов она не понимает. Но чувствует — это зов. Не песня даже. Призыв, брошенный куда-то в ночное небо.

Когда мелодия обрывается на высокой, замирающей ноте, Элара открывает глаза и поворачивается к Бальдуру, стоящему позади, со скрещёнными на груди руками.

— А про какую птицу вы говорили?— тихо спрашивает она. — Ту, что должна прилететь?

Бальдур усмехается и косится на Аэлиона, который так и стоит с лютней в руках, глядя в небо.

— Лесной гиппогриф — отвечает воин, поглаживая подбородок. — «Не совсем птица, скорее…

Договорить он не успевает.

Глава 8

Глухой удар — будто на крышу швырнули мешок с камнями. Доски жалобно скрипят, прогибаются. Потом скрежет. Длинный, неприятный, как если бы по черепице провели гигантскими когтями.

Аэлион вздрагивает, глаза у него расширяются.

— Ларе, ты что творишь?! — успевает крикнуть он.

Поздно.

С крыши срывается тёмная туша, на миг заслоняя луну, и с грохотом летит вниз, ломая ветки яблонь. Листья взмывают вверх, как стая вспугнутых птиц. Элара вскрикивает и отшатывается к стене. Артель, только выйдя на порог, хватается за косяк, чтобы не рухнуть.

А на земле, среди сломанных веток и раздавленных яблок, лежит оно.

Гиппогриф.

Только совсем не такой, как в книжках. Тело у него покрыто изумрудной чешуёй, блестящей, как мокрая трава. Вдоль хребта тянется широкая белая полоса — ровная, будто кто-то мазнул кистью с молоком. На голове длинная белая грива, почти снежная, спадает на шею. Крылья сложены, но и так видно — огромные. Перья тёмно-зелёные, с белыми прожилками, как листья. Морда острая, гордая, клюв хищный. А глаза… золотые. Совсем золотые. И сейчас они моргают очень растерянно.

— О боги — шепчет Элара.

Аэлион стоит, сжав кулаки так, что кажется — ещё чуть-чуть, и закипит.

— Ларе, ты идиот — выдыхает он, и голос у него дрожит от злости. — Сколько раз я говорил не садиться на крышу? Ты вообще когда-нибудь начнёшь меня слушаться? Зря я тебя тогда у бандитов забрал, честное слово.

Гиппогриф фыркает, пытается подняться, тут же скользит по раздавленным яблокам и снова валится на бок, утягивая за собой ветку. Та ломается с сухим треском. Аэлион срывается с места, хватает у забора сухую палку и замахивается.

— Ну я тебя сейчас научу манерам!

Ларе – а это, похоже, и есть его имя – наконец встаёт на ноги. Но вместо того чтобы улететь, расправляет крылья и сносит ими куст смородины. Ягоды летят во все стороны. Потом делает шаг, спотыкается о корень яблони и врезается в маленький столик, где Аэлион сушил травы. Горшки вдребезги. Земля, листья, осколки – всё в воздухе. Гиппогриф дёргается в сторону и тут же вляпывается в бельевую верёвку. Простыни и рубашки обрушиваются на него целым белым комом.

— Ты разрушаешь вообще всё! — визжит Аэлион, гоняя его палкой по саду.

Ларе скачет между грядками, ломает тыквы, сбивает вёдра, переворачивает бочку с дождевой водой. Вода мчится по земле, всё быстро превращается в грязное месиво. Элара зажимает рот рукой, но смех всё равно прорывается. Ну потому что это уже слишком. Бальдур за её спиной тоже грохочет своим медвежьим хохотом.

Наконец гиппогриф запутывается в собственном хвосте и валится возле колодца, фыркая и отряхиваясь. Аэлион останавливается, тяжело дыша. Палка у него в руке дрожит.

— Ты… ты невозможен, глупое создание — говорит он уже куда тише. — Ларе, у тебя совести нет.

Гиппогриф поворачивает голову и смотрит на него виновато. Но озорство в глазах всё равно пляшет. Он фыркает, и из ноздрей вылетают мелкие искры — самые настоящие, крошечные огоньки, которые тут же гаснут в воздухе.

— Ну ладно — вздыхает Аэлион и бросает палку. — Хватит

Он подходит ближе, кладёт ладонь на морду гиппогрифа, и тот сразу закрывает глаза, явно млея от прикосновения. Потом эльф поворачивается к остальным.

— Это Ларе — говорит он так, будто представляет гостя на приёме. — Мой… м-да. Верный друг. Но дурак редкостный.

Ларе, услышав своё имя, поднимает голову и разглядывает Элару, Артеля и Бальдура. Потом замечает Аэтора, который сидит у сарая и молча следит за этим бедламом. Гиппогриф делает шаг вперёд, вытягивает шею — нос почти касается перьев орла.

Аэтор молча отступает.

Шаг.

Ещё один.

Потом аккуратно, почти смешно, уходит в сторону, как танцор, которому не нравится партнёр. Ларе двигается за ним. Орёл снова смещается. И начинается какой-то нелепый танец: гиппогриф вперёд — орёл назад, гиппогриф вбок — орёл в сторону. В конце концов Аэтор раздражённо взмахивает крыльями и перелетает на другой берег реки. Там и садится, слегка нахохлившись, с таким видом, будто его смертельно оскорбили.

— Он тебя не любит — замечает Артель, едва не улыбаясь.

— Ларе, ну нельзя быть таким приставучим — смеётся Элара.

— Он просто не умеет себя вести — фыркает Аэлион. — Всё, хватит цирка. Нам надо собираться

Он хлопает в ладоши, будто даёт команду. Бальдур отходит от двери и направляется в соседнюю комнату за снаряжением. Артель медленно идёт за ним, придерживая бок. Элара подходит ближе как раз в тот момент, когда Бальдур вытаскивает меч и начинает протирать его мягкой тканью. Лезвие даже в полумраке блестит, ловит лунный свет.

— А что у тебя с бронёй? — спрашивает она, касаясь его плеча. — Почему на ней столько царапин, каких-то пятен… Я же видела, как ты сражался. По тебе били очень сильно, а броне хоть бы что. Это странно.

Бальдур не перестаёт чистить меч, только уголком рта улыбается.

— Митралит — говорит он.

— Ми… что?

— Митралит. Металл — Теперь он поднимает взгляд. — Его добывают глубоко под землёй, в шахтах Кхар’вула. А куют только гномьи мастера. Мою броню делал сам Торин Крепкий Долгобородый, в залах Ревущего Огня.

Элара открывает рот, но так и не находит слов. Артель, подошедший ближе, заметно бледнеет.

— Ты шутишь — хрипло говорит он.

— Нисколько — Бальдур поворачивает меч, и по лезвию пробегает голубоватый отблеск. — А это работа его сына, Горима. Меч называется Светозар. Тоже из митралита. Не все знают, что этот металл ещё и магию держит. Как губка.

Он показывает рукоять с гномьими рунами. Элара замечает похожие знаки и на броне. Бальдур проводит по ним пальцем и читает вслух:

— Только я подниму меч. Только я надену броню. Только мне дозволено сломать её.

— Я думал — Артель качает головой, — что это просто легенды. Что такого металла вообще нет.

— Есть — усмехается Бальдур. — Просто гномы не любят делиться.

Элара наконец выдыхает.

— И ты просто носишь это? — спрашивает она. — Как обычную сталь?

— А что мне, дома оставлять? — пожимает плечами Бальдур. — Она лёгкая, прочная и — он стучит по нагруднику, — не ржавеет. Не ломается. Только мнётся иногда.

Аэлион подходит к ним с мешочком трав и фыркает.

— Ну конечно. Ты не мог обойтись без какой-нибудь редкости — бурчит он. Потом машет рукой. — Ладно, хватит хвастаться. Мы все вымотались, а завтра…

Он замолкает и смотрит на Бальдура.

— Сколько у нас времени?

Бальдур выпрямляется, складывая ткань.

— Два дня — говорит он уже серьёзно. — Через два дня выдвигаемся. Но разными путями. Я с Артелем на Аэторе полетим на Пепельный перевал, а ты, Аэлион, вместе с Эларой — через Золотые поля, встретимся же мы у города под названием Харандил, что в пяти лигах после перевала пепла в сторону Санктуума. Так что спать. Отдыхайте. Дорога будет длинной. Всё остальное — завтра.

*****

От Лунноцветья до Целумвоста — сотни лиг. Будто не просто расстояние, а другой мир. Здесь, в сердце Эльдрии, среди беломраморных шпилей и золотых куполов, залитых теплым солнцем, воздух пахнет ладаном и раскаленным камнем, а не яблоками, мхом и лунным папартником.

В верхней башне Солнечного Зенита, у резного стола из красного дерева, стоит Великий Патриарх Эльдариос. На нем тяжелый шелк, серебряная вышивка, все как положено. Но держится он расслабленно. Почти лениво.

Дверь открывается. Курьер в ливрее младшего патриарха Валериона входит, кланяется и протягивает запечатанный свиток. Элдариос принимает его, ломает печать, читает.

Кровь в замке. Перебитая стража. Один человек, прошедший через гвардию. Мертвый младший патриарх. Принцесса Элара исчезла. Сфера чистого пламени – вместе с ней.

На лице Эльдариоса не появляется ни тени ужаса. Только легкая улыбка. Потом короткий сухой смешок.

— Их наказали? — спрашивает он, не отрываясь от письма. Голос ровный, с едва заметной насмешкой. — Орден хоть как-то ответил за такую слабость? Они дали ,помешанному на своем кодексе чести Бальдуру, прорезать им строй?

Он откладывает свиток, проводит ладонью по подбородку и качает головой.

— Я ведь говорил. Не надо было брать Бальдура в этот поход. Все равно что тащить в бой священную книгу вместо клинка. Он до смешного предсказуем. Для него честь – не правило даже, а хворь. Ну конечно он спас принцессу. Он бы и дьявола вытянул из огня, если бы тот оказался безоружным и успел дать клятву.

Эльдариос снова смотрит в письмо. Дальше — о погоне. Баэлион уже в воздухе, со своим драконом Кормиллой. Валериус тоже выдвинулся, с дюжиной отборных рыцарей на грифонах. Патриарх хмурится и поднимает взгляд к карте на стене. Горы. Болота. Пустоши. Весь этот изломанный север между Целумвостом и беглецами.

Но вдруг они вообще уйдут не туда. Или Бальдур отправит девчонку в обход, а сам срежет путь и рванёт напрямик.

И тут Эльдариос вспоминает одного старого знакомого. Того ещё типа. Ксен, по прозвищу Переплёт Теней. Он как раз крутится в тех краях — и от этой мысли Эльдариосу делается неуютно даже сейчас.

Образ возникает сразу, без спроса. Тело у Ксена странное, почти неправильное: будто человека собрали из тонких чёрных нитей. Где-то они стягиваются в плотный силуэт, а где-то между ними провалы, пустота. Вместо костей — жёсткие тёмные прожилки. Вместо крови — капли густой тьмы: выступят из раны и тут же втягиваются обратно. Ударишь клинком — лезвие может увязнуть в этом сплетении. А может и разрезать. Только толку. Через мгновение нити уже сходятся снова. Лицо у него тоже всё время плывёт, черты смещаются, будто кто-то рисует их на ходу, нервной рукой. И дерётся он так же – нитями, сотнями, тысячами. Магией его не взять. Короче, чистый инструмент для убийства. Эльдариос не раз нанимал его, когда не хотел марать руки сам.

Верховный патриарх проводит пальцами по воздуху, вычерчивает руны и открывает портал. В проёме почти сразу проступает жуткое лицо.

— Слушаю, владыка» глухо отзывается Ксен.

Голос у него такой, будто доносится из глубины пещеры. Из-под плаща в стороны ползут нити — как змеи. Лицо рябит, шевелится, никак не может замереть. Оно ведь тоже сплетено из нитей.

За его спиной – тёмный угол, старые дома, грязь. И несколько трупов. Просто фоном. Как мусор после работы.

Эльдариос чуть склоняет голову и сразу переходит к делу.

— Обыщешь каждую таверну, каждую хибару на землях Золотых Полей. Если найдёшь принцессу и Бальдура – убьёшь обоих. Сферу доставишь мне, как выглядят они я думаю ты знаешь, тяжело таких личностей не знать»

Он подаётся ближе к порталу. Голос опускается почти до шёпота.

— За успех получишь награду, которую будешь помнить веками. Золото. Ресурсы. Всё, что попросишь. Мне нужны головы Бальдура, принцессы и Сфера»

Ксен щурится. В темноте поблёскивают глаза. Щедрость его явно цепляет.

— Такое предложение... меняет расклад», — медленно произносит он и косится через плечо, туда, где нити уже утаскивают трупы в тёмные углы. Этот заказ подождёт.

Потом улыбается. Легко взмахивает рукой, и плащ приподнимается, открывая тело — сплошное переплетение движущихся нитей, живая чернота внутри.

— Будет сделано. Как всегда, впрочем. Я вас не подведу, владыка.

Портал мерцает и гаснет.

Эльдариос остаётся один в тишине своего роскошного кабинета. Поправляет складки одежд. Снова смотрит на карту.

Пепельный перевал — обведён красными чернилами. Будто кровью.

А над Золотыми Полями – красный вопросительный знак.

Глава 9 Тень

Бальдур кладет Светозар на стол. Металл отвечает тихим, почти певучим звоном — и звук медленно вязнет в тишине дома. Воин выпрямляется. Он окидывает комнату взглядом. Взгляд тяжелый. Прямо как удар молота.

— Отдыхайте, — глухо бросает он. — Дорога будет долгой. Остальное завтра.

Слова повисают в воздухе, но для Зилтхариона это просто фон. Шум, не больше. Он стоит посреди комнаты, как пятно тьмы, которого никто не замечает, и рот маски чуть кривится в холодной, змеиной усмешке. Его не видят. Не слышат даже дыхания. Хотя и дыхания-то… Пустота, завернутая в ночь.

В памяти тут же всплывает прошлый путь. Полтора дня. Смешно. От тихих, почти сонных улиц Картахула до каменных стен Эльброка. Любой обычный человек тащился бы неделями. Но Зилтхарион по земле не ходит. Он скользит теневыми тропами — там, где время почти не двигается, где есть только холод и вязкая, старая тьма. Он помнит коридоры замка. Бродил по ним, как призрак среди призраков, пока не нашел нужное: маленькую вещь принцессы. Платок. Забытый. И все еще хранящий ее запах.

Под перчатками пальцы невольно сжимаются. Он вспоминает, как пустил в ход Компас Тени. Тогда он достал прядь ее волос, найденную в замке, сосредоточился — и туман в сознании потянулся к якорю, как липкая паутина через теневой план. Он почувствовал ее. Будто жилу под кожей мира. Живую, пульсирующую. Дальше было просто: шаг из мрака в тень. А потом — выход из тени принцессы.

Зилтхарион выныривает из памяти и неторопливо идет по дому, рассматривая тех, кого ему велено охранять. Проходит мимо стола, где сидит Артель. Тот бледный, в холодном поту, рука судорожно зажимает бок, а из-под пальцев сочится кровь. Зилтхарион слегка наклоняется. Чует запах запекшейся крови.

Как же это вкусно.

И тут Элара, все еще стоявшая рядом с Бальдуром, делает шаг вперед. Он не успевает отойти. Да и не особо хочет. Она проходит прямо сквозь него.

Для нее — легкий холодок, если вообще что-то. Для него — привычное ощущение. Чужое тело проходит через его сущность, но контакта нет. Его нельзя ударить, нельзя уловить его запах, нельзя услышать шаги. Он здесь как призрак. Неуязвимый, пока сам не решит ударить. И даже тогда — лишь на краткий миг, когда клинок входит в плоть, он становится настоящим.

В широких рукавах спрятаны два кинжала. Оба пропитаны ядом Теневого Василиска. Один укус такой твари валит сотни коров за считаные мгновения. Мерзкая смерть. И красивая, что уж. Выпустить ее он может когда угодно. Но сейчас задача другая — охрана. А если эта компания и правда надумает разделиться, придется выбирать, за кем идти. Зилтхарион прикидывает быстро и почти сразу решает: эльф и принцесса со сферой Чистого Пламени важнее. Бальдур и второй мечник, скорее всего, не развалятся без него.

Он идет дальше, уже думая о другом. Вся эта сила — умение проходить сквозь стены, исчезать, быть неуловимым убийцей — идет от того, что сейчас прижато к тому, что когда-то было его лицом. Маска Белый Шепот. Проклятый артефакт из белой кости. Будто слоновая — только ледяная и слишком гладкая, не по-живому. Она не просто скрывает лицо. Она связывает его разум с тенями, дает касаться чужих мыслей, шептать в них безумие, даже не размыкая губ, и ходить по всей Эльдрии так, будто расстояний вообще нет.

От Артеля он переходит к Бальдуру. Медленно обходит воина, оценивая. Тот стоит как скала. Грубая, живая, готовая сорваться в бой в любую секунду. Даже под броней его тело ощущается как сжатая пружина. Нет, даже не так. Как машина. Вот точнее. Зилтхарион почти физически чувствует жар, исходящий от него. Будто этот человек мог бы прожечь даже тень.

Он останавливается сбоку, совсем близко. Почти вплотную. Как будто собирается вцепиться зубами. Ему хочется увидеть глаза Бальдура — понять, что там. Сила? Упрямство? Или, может, страх перед перевалом Пепла.

И вдруг Бальдур резко разворачивается.

Слишком быстро.

Без паузы, без мысли. Рука взлетает вверх, пальцы раскрыты, хватая пустоту. Ладонь проходит ровно там, где только что было лицо Зилтхариона.

Тот едва не вздрагивает. Тело напрягается само, хотя удара быть не может. Рука Бальдура режет воздух в каком-то жалком миллиметре от маски, поднимая слабый ветерок.

Зилтхарион мгновенно отшатывается и уходит в тень у стены. Там гуще. Темнее. Спокойнее. Если бы в этой форме у него билось сердце, сейчас оно бы точно сбилось.

Он смотрит на Бальдура. Тот так и стоит с поднятой рукой, хмуро вглядываясь в пустоту, будто и сам не понимает, что заставило его дернуться.

По спине Зилтхариона проходит холодок. Предвкушение. И опасность — тоже.

Он крепче сжимает рукояти кинжалов.

Это он меня почувствовал?

Просто звериным чутьем?

Поймал взгляд. Намек на присутствие.

Значит, этот человек не просто воин.

С ним надо вести себя осторожно.

Очень осторожно.

Зилтхарион вжимается спиной в холодный камень и буквально растворяется в темноте угла. Под маской дыхание сбивается, но он силой воли выравнивает его, гасит каждый вдох до почти неслышного ритма.

Ладонь Бальдура зависает в воздухе, хватая пустоту. Потом воин медленно опускает руку. Хмурится.

Не увидел. Но что-то почуял.

Плохо. Очень.

И тут мимо Зилтхариона скользит фигура. Эльф. Высокий, текучий, двигается так, будто у него вместо суставов вода. Проходит совсем рядом — еще чуть-чуть, и край плаща заденет сапоги убийцы. Он не шевелится. Даже не моргает.

Герцог Гейрог про эльфа ничего не говорил. Лишний Фон. Шум.

Плевать.

Эльф уходит в другую часть комнаты, и внимание Зилтхариона тут же возвращается к Бальдуру.

Воин выпрямляется, будто разминает спину, делает шаг к столу. Свет лампы ложится под таким углом, что на пояснице, чуть выше края штанов, проступает что-то странное.

Надпись.

Или метка.

Зилтхарион щурится. Не родимое пятно. Не старый шрам. Линии слишком ровные, слишком нарочитые. Изломанные символы вьются у основания позвоночника. Каракули? Дилетантская мазня?

Нет. Что-то в них цепляет. Изнутри. Как будто кто-то тронул натянутую струну.

И вдруг память, которую он давно закопал, лезет наружу.

Пещера. Вонь тины и старой воды. Город Фанталор где-то над горизонтом, серый, мертвенный, с башнями, похожими на сломанные зубы. Тогда он еще не носил маску. Не имел имени, которое что-то значило. Не служил герцогу. Просто убийца. Голодный, злой, ползущий по липкому камню в поисках укрытия.

А нашел другое.

В глубине пещеры стояло надгробие. Древнее. Черный гладкий камень — слишком целый, слишком нетронутый, будто его поставили только вчера. На нем были высечены символы. Чужие. Непонятные. Таких он раньше не видел.

Но линии...

Те же самые. Тот же ломаный, режущий глаз ритм.

И рядом, у саркофага лежала Маска Белый Шепот. Ждала.

Зилтхарион смотрит на спину Бальдура, а пальцы в перчатках уже перебирают эфесы кинжалов.

Просто татуировка?

Случайный след из прошлого?

Или печать, смысла которой он тогда не понял?

Ему нужно знать. И быстро. Нельзя охранять человека, если на нем висит штука, способная в любой момент выжечь тебе мозг. Или не только мозг.

Бальдур стоит неподвижно, глядя на Светозар. Его тень расползлась по полу — густая, темная, как разлитая нефть.

Зилтхарион делает шаг.

Не в сторону. Внутрь.

Входит в тень воина, как входят в ледяную прорубь. Мир сразу ведет. Звуки тухнут, становятся далекими, глухими, будто он ушел под воду.

В тени Бальдура все просто. Мысли текут ручьем: страх, раздражение, намерения, вспышки памяти. Зилтхарион к такому привык. Копаться там для него — почти ремесло.

Он тянется сознанием к символам на пояснице. Хочет прочитать, что в них спрятано.

Но вместо потока воспоминаний приходит удар.

Не мысли Бальдура.

Не человеческое вообще.

Что-то древнее. Настолько древнее, что слово «время» рядом с этим выглядит жалко. Оно бьет не по телу — по разуму. Сминает.

Защита маски, всегда холодная, надежная, почти безупречная, дрожит. Потом трещит.

Эта штука барьеров просто не замечает.

Проходит сквозь них, как сквозь дым.

И тогда в голове Зилтхариона раскрывается тьма, а из нее льется звук. Не голос. Хор. Тысячи, миллионы голосов, наваленных друг на друга — низких, визгливых, шепчущих, воющих. Все сразу. И при этом один-единственный, невозможный аккорд.

— «ᚱᛟᚷ… ᚲᚢᚾᚦ! ᛖᚱᚷ ᛁᛋ ᛒᚱᛖᚳᚲᛖ, ᚳᚱᚩᛚ ᛁᛋ ᚻᛟᛚᛟᚹ… ᛗᛁ ᛏᚩᚾᚷᚢᛖ ᛊᛈᛁᚾᛊ...»

Слух превращается в месиво. Звук не просто слышен — он лезет внутрь, вибрирует в костях, выбивает дробь в зубах.

Это не речь. Не заклинание. Даже не слова, если честно.

Желудок сводит так, что почти темнеет в глазах. К горлу подкатывает желчь — горячая, едкая. Руки, которые не дрожали даже в момент удара, начинают мелко, позорно трястись.

И вот это уже по-настоящему страшно.

Он больше не убийца. Не хозяин тени. Не тот, кто держит чужую смерть на кончиках пальцев.

Он — мелкий голый зверек, на которого посмотрело что-то слишком большое. Слишком чужое.

Первобытный страх. Тот самый. Ледяной. Парализующий. Страх перед тем, что нельзя зарезать, нельзя обмануть, нельзя переждать в укрытии.

— «ᛗᛁ ᛏᚩᚾᚷᚢᛖ ᛊᛈᛁᚾᛊ ᛃᚢᚱ ᛋᚳᚢᛚᛚ. ᛟᚢ ᚹᛁᛚᛚ ᛊᛁᚾᚲ ᛁᚾ ᛗᚢᛗᛒᛚᛖ.»

Сущность снова говорит. То почти ласково. То с угрозой. И все это — прямо в черепе.

Она смотрит на него.

Не на маску. Не на яды. Не на его клинки.

Глубже.

И ей совершенно все равно, кто он такой.

Зилтхарион рвет сознание назад, выдирает его из тени рывком — грубо, с болью, как присохшую повязку с мяса.

Его выбрасывает обратно в комнату. Он спотыкается, шарахается в самый темный угол. Дышит уже с хрипом. Сердце молотит так, будто сейчас проломит ребра.

Маска Белый Шепот на лице перестает быть неподвижной. Костяная поверхность идет рябью, как воздух над жаром. Тихо гудит, откликаясь на прикосновение того разума.

Он сползает по стене ниже, стискивает кулаки, пытаясь спрятать дрожь. Перчатки насквозь мокрые от холодного пота.

Бальдур ничего не заметил.

Все так же стоит спиной к комнате. Все так же смотрит на стол. А странные символы у него на пояснице молчат.

И от этого только хуже.

Зилтхарион смотрит на метку с ужасом, который медленно оседает в костях.

Это не татуировка.

Это дверь.

Или печать.

И то, что с ним заговорило, то, что прошло сквозь защиту маски, как сквозь паутину, связано с этой меткой намертво.

Глава 10 Подарки

Бальдур застыл, все еще сжимая пустоту. Потом пальцы медленно разжались — в ладони осталось только тепло очага. Он резко обернулся, взгляд метнулся по углам комнаты, туда, где за грубыми бревенчатыми стенами густели тени. Никого. Только пыль крутилась в узком луче, пробившемся через ставню. В висках гулко бился пульс, будто молот по наковальне, но ни одна тень так и не дрогнула. Он выдохнул сквозь зубы, коротко, со свистом.

Гром потер шею, будто хотел стряхнуть морок. И почти сразу липкое чувство чужого взгляда, вцепившегося в спину, исчезло. Просто растворилось в ночной тишине. Зато в пояснице, прямо над ремнем, разлился тупой, тянущий жар. Он поморщился и положил ладонь туда, где пряталась странная метка. Кожа была горячей, почти обжигающей, но это была не боль от раны — глубже, неприятнее. Пульсировало изнутри. Бальдур пару раз растер поясницу, разминая закаменевшие мышцы, качнул головой и отвернулся от темного угла, где еще миг назад ему чудилось чье-то присутствие.

К вечеру дом накрыло плотное, почти уютное спокойствие. Тени уже не казались враждебными — просто лежали по углам, как и положено. Артель, все еще бледный, с мокрым от холодного пота лбом, наконец устроился на жесткой лавке и затих. Дыхание у него выровнялось, перестало сбиваться. Элара свернулась у стола, прижав к себе книгу о зашивании ран и их обработке, ту самую, что Аэлион когда-то написал сам. На коленях у нее лежала сфера. Эльф сидел у окна, смотрел, как на небе проступают и гаснут звезды, и время от времени подходил к принцессе, тихо объясняя особенно мутные места. Ночь прошла спокойно. Если не считать тяжелых снов, о которых утром никто говорить не стал.

На следующий день солнце встало яркое, жесткое. Без жалости к теням.

Вся компания собралась за столом, заваленным картами и припасами. Артель выглядел уже получше: мертвенная бледность сошла, на щеках появился слабый румянец. Он сидел прямо, только иногда трогал забинтованный бок, словно проверяя, не вернулась ли боль.

Аэлион, напротив, был занят своим делом. Перед ним лежал длинный чехол, из которого он достал старый отцовский лук. Тисовое дерево потемнело от времени, масла и долгих лет. Эльф осторожно провел по тетиве мягкой тряпицей, снимая пыль, осевшую за годы без дела. Рядом лежали эльфийские стрелы с серебристым оперением. Он перебирал их по одной, проводя пальцем по наконечникам, будто нащупывал в металле что-то старое. Память, может.

Элара сидела справа от него и не отрывалась от толстого фолианта. Губы у нее едва заметно шевелились — названия трав, свойства, где растут. Она зубрила с таким упрямством, что это уже почти пугало. Аэлион отложил лук, наклонился к ней и ткнул пальцем в пожелтевший рисунок. Он взялся учить ее врачеванию всерьез: поправлял, когда она путала корень горной звезды с листьями лунного папоротника, объяснял, что искать нужно — в тени скал или на опушках под тенями деревьев, если хочешь вылечить кого-то от лихорадки.

Бальдур стоял во главе стола. Потом тяжело опустил ладони на дерево. Все сразу посмотрели на него.

— Расклад такой, — сказал он твердо. — Мы с Артелем на Аэторе послезавтра летим к Пепельному перевалу. Нас там, скорее всего, уже будут ждать. Но выбора нет. Нам нужно потянуть их внимание на себя, чтобы Элара смогла пройти другим путем.

Он сделал паузу, перевел взгляд на девушку и эльфа.

— Вы двое полетите через Золотые поля. Там людно: деревни, постоялые дворы, харчевни. Двигайтесь днем. Ночью будете слишком заметны, особенно на Ларе , а лишние глаза нам сейчас совсем ни к чему. Останавливайтесь по возможности в полупустых тавернах. Шумных мест избегайте.

Бальдур провел пальцем по карте, намечая путь на запад.

— Если все пройдет чисто, после Золотых полей еще двенадцать лиг на запад — и выйдете к Харандилу. На юге города есть таверна, «Бочка и Борода». Хозяин — мой старый друг. Борг Ворчливый.

Уголок его рта чуть дернулся. Почти улыбка,вспоминая суровое лицо трактирщика, и его нрав.

— Скажете, кто вы. Расскажете, что происходит. Он вас спрячет. И ждите нас там.

Бальдур замолчал. Взгляд у него стал далеким, будто он уже видел не комнату, а голый камень перевала и холодный ветер. Он нахмурился.

— А что до нас с Артелем... — начал он уже тише. Серьезнее.

— Бальдур, я могу полететь с Аэлионом и Эларой. Для безопасности, — сказал Артель.

Гром оттолкнулся от стола с разложенной картой, весь исчерканной маршрутами и пометками, и подошёл к нему. Сапоги глухо стукнули по половицам. Он встал прямо перед Артелем, заслонив свет из окна, и чуть наклонился вперёд.

В комнате сразу стало тихо. Только огонь потрескивал.

— Нет. Гиппогриф троих не поднимет. И потом, на Золотых полях их не станут искать, если заметят Великого орла, летящего к перевалу. — Бальдур говорил сухо, почти без привычной командной жёсткости, но тяжесть в голосе никуда не делась. — Ты уверен, что к завтрашнему дню совсем встанешь на ноги?

Он помолчал и добавил:

— Аэтор тебе не лошадь. И ветер на большой высоте слабости не прощает. Сможешь удержаться на орле несколько дней? А если у перевала Пепла нас и правда ждёт бой?

Артель поднял голову. Щёки уже не были мертвенно-бледными, как вчера, даже румянец вернулся. Он машинально коснулся забинтованного бока, будто проверяя, не отзовётся ли рана болью, и кивнул.

Твёрдо.

— Да. Я буду готов.

Бальдур долго смотрел на него. Прямо, без слов. Как будто пытался понять, не упрямится ли мальчишка, не прячет ли за уверенностью обычный страх. Потом тяжело выдохнул.

— Аэлион, — сказал он, не оборачиваясь. — Принеси подарок для Артеля. Тот самый, про который я говорил вчера.

Элара тут же выпрямилась. Даже книгу сжала так, что край страницы смялся. Артель удивлённо вскинул брови и перевёл взгляд на эльфа.

Аэлион недовольно хмыкнул, отложил тисовый лук и ушёл в коридор.

Из глубины дома донеслись шаги, скрип половиц, стук ящиков, звон металла. Кто-то очень недовольно рылся в своём хламе. Через несколько минут эльф вернулся с двумя длинными предметами, завёрнутыми в плотную тёмно-синюю ткань, и кожаным мешочком, который звонко стукнулся о косяк.

— После наших с тобой приключений, Бальдур, — проворчал он, бросая свёрток на стол, — у меня уже в двух комнатах магического барахла столько, что к кровати боком пробираться приходится. Там такие штуки валяются, что у деревенских волосы дыбом встанут. А ты — подарок ему. Тьфу...

Он сплюнул через плечо, но в голосе уже слышалась усмешка.

Бальдур развязал ткань.

Под ней лежали два клинка в ножнах из чёрного дерева с серебряной отделкой. На рукоятях — камни: один холодно светился голубым, второй отливал тёплой багровой зарёй.

— «Близнецы Рассвета и Сумрака», — сказал Бальдур, передавая мечи Артелю. — Когда-то ими владел мастер, который дрался как сам бог войны. И да, мне пришлось знатно попотеть, прежде чем я его уложил.

Артель взял оружие. Клинки оказались неожиданно лёгкими — будто не сталь, а что-то другое. Он осторожно вытянул один меч из ножен. Лезвие тихо запело в воздухе.

— И что в них особенного? — спросил он, пробуя баланс.

— Смотри. — Бальдур кивнул на второй клинок. — Они как отражение друг друга. Бьёшь одним — второй на долю секунды создаёт зеркальный удар с другой стороны от врага. Выходит, будто на него одновременно идут двое. Один настоящий. Второй... не совсем. Даже опытных это ломает по ритму. А простых воинов — тем более.

Артель замер. Потом потянул второй меч из ножен.

И оба клинка у него в руках мягко вспыхнули изнутри.

После этого его прорвало: вопросы полетели один за другим — про закалку, про чары, про то, как ловить синхрон, можно ли этим не только атаковать, но и защищаться. Аэлион стоял с кислой миной, скрестив руки на груди, и отвечал так, словно делает величайшее одолжение. Коротко. Ворчливо. Но по делу.

И, если честно, видно было, что ему нравится.

Бальдур какое-то время просто смотрел: на Артеля, уже почти забывшего о ране, на Аэлиона с его вечным недовольным лицом. Потом отошёл и повернулся к Эларе. Та всё ещё держала фолиант, но взгляд её был прикован к клинкам.

Бальдур положил ладонь ей на плечо.

— Так. Теперь тебе...

Глава 11 Подарки (2)

Теплая ладонь Бальдура на плече Элары держит ее в этом странном утре лучше любого якоря. Она поднимает глаза — и ловит в его взгляде ту редкую мягкость, которую он почти никому не показывает.

— И для тебя тоже есть подарок, — говорит он тихо, почти вполголоса. Только ей. — Мы с Аэлионом вместе придумали. Пусть сначала эльф, а я пока схожу за своим. Пришлось спрятать в сарае. Слишком уж шумный.

Он убирает руку, и на плече сразу становится пусто, холоднее. Бальдур выходит, осторожно прикрывая тяжелую дверь. В комнате опять тихо. Только постукивание стали — это Артель возится со своими новыми мечами и явно не может налюбоваться.

Элара смотрит на Аэлиона. Тот стоит, скрестив руки, с привычным видом эльфа, которого все немного раздражают. Но в уголках губ все-таки прячется улыбка. Ну, почти.

— Ну что ж, — говорит он, отлипая от стены и подходя к столу. — Раз уж великий стратег решил, что я должен начать первым, придется смириться.

Он достает из маленького кожаного мешочка на поясе тонкую тесьму. На конце — гладкий камень, отполированный до серебристого блеска. Похож на речную гальку, только по поверхности идет сложная печать, тонкая, запутанная, будто узор инея на стекле. Аэлион протягивает ожерелье Эларе.

Она берет его. Камень прохладный, ощутимо тяжелый для такого маленького. Пальцы сами скользят по выемкам узора.

— Это не безделушка, — говорит Аэлион, и голос у него сразу становится сухим, почти учительским. — Печать создает морок. Если кто-то захочет тебе навредить, издалека он не сможет сразу тебя разглядеть. Но только издалека. Примерно со ста метров и дальше. Чем ближе, тем слабее. Вблизи не сработает вообще.

Он делает паузу.

— И только для глаз. По запаху, по звуку, по следу тебя все равно можно вычислить. Ожерелье просто уводит взгляд в сторону. Заставляет искать не там. Это не невидимость, девочка. И не защита. Хитрость.

Элара молча кивает. Понимает. Осторожно завязывает тесьму на шее. Камень ложится чуть выше ключицы, холодный, гладкий, и ей на миг чудится слабая вибрация — будто он отзывается на прикосновение. Она смотрит на Аэлиона с благодарностью, которую словами сейчас не собрать. Тот только чуть кивает. Мол, все, урок окончен.

И тут дверь снова открывается.

В проеме появляется Бальдур с небольшим деревянным ящиком в руках. Ящик ходит ходуном, трясется так, будто внутри заперли клубок очень злых змей. Оттуда несется непрерывное шипение. Бальдур ставит его на стол, сдвигая карты, а тот все равно дергается и поскрипывает.

— Нашел его вчера у опушки, — говорит он, глядя на Элару. — Раненый, один. Напуганный. Злой. Но бросить я его не смог.

Он кладет ладонь на крышку, и дрожь ящика будто немного стихает.

— Я знаю, тебе нужен защитник. Не только я. Не только Артель. Кто-то, кто будет рядом всегда. Если вы с ним поладите и ты его выходишь… — Бальдур поднимает взгляд, и в нем уже ни тени шутки. Только серьезность. И надежда. — Лучше защитника не найти.

Он откидывает засов и приподнимает крышку.

Из ящика, спотыкаясь и переваливаясь, выбирается маленькое существо. Сразу ясно: дракончик. Вытянутая острая мордочка, игольчатые шипы вдоль спины, длинный гибкий хвост с жесткой кисточкой на конце. Размером он не больше крупного котенка. Идет неловко, лапы разъезжаются, но голову держит так, будто по меньшей мере король. Чешуя у него сложного, земляного цвета: мох, старая кора, сырая почва — все вперемешку. На крыльях, одно из которых безвольно висит у основания, темнеют узоры, похожие на сплетение голых зимних веток.

Малыш озирается яркими, умными глазами, пытается обойти кружку с остывшим чаем, спотыкается о собственный хвост — и срывается в бег. Прямо к Эларе.

Она машинально выставляет руки, и дракончик, даже не думая тормозить, влетает в ее ладони. Тут же начинает вырываться. Элара сжимает пальцы крепче, но бережно. Тельце в ее руках теплое, живое, дрожащее. Чешуя гладкая и прохладная — почти как тот камень у нее на шее. Дракончик отчаянно бьется: здоровой лапой колотит по запястью, но коготки у него еще мягкие, несерьезные. Выгибает шею, пытается цапнуть пальцы, а зубы — крошечные, едва намеченные. Из горла сыплется писклявое, возмущенное шипение. Почти смешное, если бы в нем не было столько страха. Хвост мечется из стороны в сторону, как тонкий хлыст.

Элара не отпускает. Прижимает его к себе, одной рукой поддерживает под тельце, другой осторожно гладит по спине — от головы к хвосту, между острыми маленькими шипами.

Сначала он напрягается еще сильнее. Весь каменеет. Шипит, правда уже с паузами — чтобы успеть вдохнуть. Но Элара продолжает. Медленно. Ровно.

И постепенно он сдает.

Напряжение в теле уходит. Дрожь становится слабее. Он перестает бить лапой, только иногда дергает ею по привычке. Боится все еще отчаянно — это видно по распахнутым зрачкам, — но бороться перестает.

Он затихает у нее на руках. Потом выворачивает голову и смотрит на Бальдура — на того, кто принес его сюда. Во взгляде одно сплошное недоверие. И страх. Дракончик больше не вырывается из рук Элары, но в сторону Бальдура выдает короткое, очень решительное шипение.

Предупреждение.

Шипение дракончика стихает. А в комнате, наоборот, всё только сильнее натягивается.

Аэлион медленно опускает руки с груди. Пальцы сразу сжимаются — будто меча рядом нет, а привычка схватиться за него осталась. Серебряный взгляд скользит по пустому ящику, потом — на Элару, прижавшую к себе дрожащего малыша.

— Зачем? — бросает он. Голос низкий, неприятно спокойный. — Зачем ты притащил "это" в мой дом, Бальдур? Да ещё покалеченное.

Бальдур смотрит прямо.

— Его мать бросила. — Слова идут тяжело. — С крылом беда. Если не лечить, летать не будет. Я не оставлю его подыхать в лесу.

Элара их почти не слышит. Её пальцы осторожно идут по чешуе — сверху она шероховатая, под ней чувствуется сила. Дракончик вдруг дёргает головой и пытается цапнуть её за палец. Не всерьёз. Скорее проверяет. Потом хлещет хвостом по запястью — нагло, почти играючи.

Элара тихо смеётся.

И всё. Он уже жмётся к её ладони, выгибается, как котёнок.

— Видишь, — шепчет она. — Он понимает.

Аэлион подходит ближе.

Дракончик тут же напрягается. Шипы вдоль спины встают дыбом, из горла катится глухое предупреждение. Когда эльф тянет руку, малыш резко выбрасывает шею, пытаясь укусить. Аэлион успевает отдёрнуть пальцы — без суеты, на чистом рефлексе.

— Лесной дракон, — говорит он уже другим тоном. Сухим, рабочим. — Шипастый подвид.

Он смотрит внимательнее.

— Злой. Память хорошая, обиды тоже помнит. К хозяину цепляется намертво, если растить с детства. Огнём не плюются, зато мышцы… очень серьёзные. Вырастают меньше горных, но больше ледяных, хрустальных и многих других. Ни огня, ни льда. Зато…

Он замолкает на секунду.

— Умные. Очень. Могут говорить ментально. Редкость. Обычно сидят в чащах и от людей держатся подальше.

Дракончик снова шипит на него, тянется укусить ещё раз, но Элара прижимает крепче, и он только недовольно фыркает.

— Крыло можно восстановить, — наконец говорит Аэлион. Без радости. — Но это надолго. И будет хлопотно.

Артель, до этого молчавший, подаётся вперёд, опираясь на стол. Плечо у него всё ещё перевязано, но любопытство сильнее боли.

— А по силе они на каком месте?

Аэлион резко оборачивается.

— По силе — это как? — в голосе сразу яд. — Город спалить? Доспех вспороть? Десяток солдат уложить?

Он раздражённо выдыхает.

— Если грубо, слабее огненных, великих, небесных и водных. Но сильнее многих остальных. Хотя… “сила” тут вообще мимо. Они не про битвы. Они про другое. Лесные драконы оберегают хозяина даже ценой своей жизни... Всегда...

Элара снова не вмешивается. Она просто подносит дракончика к щеке.

И он вдруг расслабляется.

Из горла у него идёт странный звук — не то мурчание, не то потрескивание костра. Тёплый, живой. Он трётся о её лицо, и его шершавый язык касается щеки.

— Его будут звать Драахог, — говорит Элара.

Твёрдо. Уже решено.

Бальдур приоткрывает рот, но она не даёт ему вставить ни слова:

— И ни с кем он драться не будет. Только если придётся. И то редко.

Драахог коротко урчит, будто согласен, и снова лижет её в щёку.

Аэлион смотрит на них ещё пару секунд. Потом резко отворачивается и идёт к полкам с травами.

— Ладно, — бурчит он. — Но если эта тварь будет рушить мой дом, сам вышвырну его в реку.

Артель ухмыляется.

— А если дом Бальдура?

Бальдур только фыркает.

Но в глазах у него уже видно — отпустило.

Дракончик остаётся. Пока этого достаточно.