Клятва Годобрату

Глава 1

— Вставай, Велько. Мать кончается.

Голос пробился сквозь густую, липкую темноту. Илья не сразу понял, что это обращаются к нему. Он вообще не сразу понял, где находится и что происходит. В голове гудело, как в пустом колоколе, а тело казалось чужим и непослушным.

Он вдруг вспомнил дождь. Летний, тёплый. «Скорую», что стояла на обочине, «дворники» скрежетали по стеклу, размазывая капли. Он сидел на пассажирском сиденье, заполняя карту вызова — дедушка с гипертоническим кризом, давление двести на сто двадцать, жалобы на «мушек» перед глазами. Ручка скользила по влажной бумаге, строчки получались кривыми.

— Устал? — спросил Серёга, его напарник, не отрываясь от руля.

— Четвёртые сутки, — ответил Илья. — Кофе не помогает.

— Счас поедем на домашние роды, взбодришься.

Они усмехнулись оба — устало, по-своему, без веселья. Такая у них была работа.

Потом у него закружилась голова.

Он подумал — переутомление, недосып, надо поесть. Вышел из машины, чтобы глотнуть воздуха. Ступил прямо в лужу, поскользнулся — или не поскользнулся, он так и не понял. Ударился затылком об открытую дверь.

Последнее, что он запомнил, — серое небо, косой дождь и запах мокрого асфальта.

Второй рывок был сильнее — кто-то схватил его за плечо и тряхнул так, что застучали зубы. Пальцы были грубыми, мозолистыми, с заусенцами. Пахли дымом и луком. Этот запах въелся в кожу, в поры — чувствовался даже сквозь сонную одурь.

— Вставай, кому говорю! К Малашке небось поздно бежать, не успеет она.

Илья открыл глаза.

Потолок был низким, чёрным от копоти, из круглых брёвен, тёсаных топором. Кора кое-где ещё держалась, темнела смоляными потёками. Сквозь затянутое чем-то мутным окно пробивался утренний свет — неяркий, белесый, как разбавленное молоко. Где-то справа потрескивала печь. Топилась она по-чёрному, дым ещё не вытянуло в волоковое окно, и воздух в избе стоял такой, что слезились глаза и першило в горле.

«Это не реанимация, — подумал он. И холодок пробежал по спине. — Это не реанимация, чёрт возьми».

Над ним нависал мужик. Лет сорока, коренастый, с широким лицом, покрытым щетиной — чёрной, с обильной проседью. Борода нечёсаная, висела сосульками, кое-где слипшимися. Одет в серую свиту из грубого домотканого сукна, подпоясан верёвкой. На ногах — поршни из одного куска кожи, стянутые сыромятными ремешками, поверх — онучи из небелёного льна, намокшие у щиколоток. На поясе нож в деревянных ножнах, рукоять потёртая, засаленная, — видно, пользовались им часто.

Мужик смотрел на Илью тяжело, исподлобья. Взгляд — настороженный, злой. Но не на Илью. На то, что происходило за тонкой перегородкой. Оттуда, из-за перегородки, доносилось дыхание. Хриплое, влажное, с булькающими нотами. Так дышит человек, у которого лёгкие наполнены жидкостью.

Илья слышал такое дыхание сотни раз. На скорой. В реанимации. В палате интенсивной терапии, где он работал два года перед тем, как окончательно перебраться на «неотложку». Знал, что за ним следует — если не помочь быстро.

«Отёк лёгких, — вычислил мозг автоматически, ещё до того, как Илья успел осознать, где находится, — в стадии декомпенсации».

Он попытался сесть. Тело не слушалось — руки дрожали, ноги были ватными, а в голове гудел противный, навязчивый звон, как после долгого пребывания под водой. Но он сел. Потому что звук этого дыхания включал в нём что-то такое, не терпящее промедления.

— Где она? — спросил он. Голос был сиплым, чужим — слишком тонким, не его. У Ильи был низкий, прокуренный баритон. А тут мальчишеская хрипотца.

Мужик уставился на него как на бесноватого.

— Ты забыл, что ли? — рявкнул он. — Аль бес в тебя вселился?

Илья не ответил. Он вдруг понял, что говорит на другом языке. Точнее — они говорят на другом. Гортанном, с обилием шипящих и носовых звуков. Похожем на то, что он слышал в фильмах про викингов или на лекциях по истории — мельком, краем уха. Но странное дело — он понимал почти всё. Словно кто-то переключил в голове тумблер, и чужая речь стала родной.

«Не может быть, — подумал он. — Это бред. Травма. Кровоизлияние в мозг. Галлюцинации».

Но мужик перед ним был реальным. С морщинами на шее, с красными прожилками в глазах, с запахом немытого тела и лука. И дым щипал глаза по-настоящему. И холод пробирал до костей — въедливый холод, от которого сводило пальцы.

Илья посмотрел на свои руки. Тонкие, Бледные. С обкусанными ногтями и грязью под ногтями. Пальцы длинные, но слабые — без мозолей и шрамов. На правой руке, там, где у Ильи был старый ожог от кипятка, нет ничего. Гладкая, чистая кожа. Не его руки, это он понял сразу.

Сердце забилось чаще, провёл ладонями по лицу — узкое, острое, с выступающими скулами. Щетины нет — гладкий, мальчишеский подбородок. Волосы длинные, спутанные, падают на глаза.

«Велько, — всплыло в голове откуда-то. — Меня зовут Велько. Мне пятнадцать лет. Это мой отец Ратибор. А это мой дом».

Он не знал, откуда взялись воспоминания, которые не были его: тёмный лес, рыбалка на замёрзшей реке, драка с соседским парнем из-за девчонки. Чужие, плоские, как на картинках в книжке.

Из-за перегородки донёсся новый звук — короткий, сдавленный кашель, переходящий в стон.

Илья встал. Изба качнулась перед глазами — низкая, прокопчённая, с грубо тёсаными лавками вдоль стен. Углы затянуты паутиной, в красном углу — ничего. Ни икон, ни божницы. Только пучок засохших трав, подвешенный к потолку, и маленькая деревянная фигурка на полке — топорная работа, изображавшая что-то с рогами или с поднятыми вверх руками. Идол. Домашний божок.

«Язычники, — понял Илья. — Древляне. Десятый век? Раньше?»

Вопросов было больше, чем ответов. Но женщина за перегородкой кашляла, и кашель был влажным, нехорошим.

Он шагнул туда. За перегородкой было темнее, чем в избе. Маленькое пространство, отгороженное от основной комнаты берестяными щитами, натянутыми на деревянный каркас. Здесь стоял топчан — широкий, грубо сколоченный из неструганых досок, заваленный тряпьём: овчиной, старыми рубахами, половиком, истлевшим по краям.

На топчане лежала женщина. Она лежала на спине, неестественно вытянувшись, будто уже примерялась к гробу. Руки сложены на груди, пальцы распухли, бледные, как воск. Лицо — осунувшееся, с заострившимися чертами, серовато-бледное. Губы синие, с фиолетовым оттенком — цианоз, нехватка кислорода. Веки набрякшие, под глазами тёмные мешки, кожа вокруг них желтоватая, пергаментная.

И это дыхание. Влажное. Клокочущее. С каждым вдохом — тонкий, свистящий звук, будто воздух проходит через слой мокрой ваты. И с каждым выдохом — едва слышное, булькающее «хр-р-р».

Илья опустился на колени у топчана. Пальцы сами нащупали запястье женщины — инстинкт, выучка. Кожа была сухой, шершавой, горячей — хотя в избе было холодно, градусов двенадцать, не больше. Под пальцами билась тонкая, неровная ниточка пульса.

Сто двадцать. Может, сто тридцать. Аритмичный, с выпадающими ударами — экстрасистолы. Вены на шее набухли, пульсировали даже в покое — признак правожелудочковой недостаточности.

Он поднял веко женщины. Зрачок реагировал — медленно, но реагировал. Сознание угнетённое, но пока не кома.

— Как её зовут? — спросил он, не оборачиваясь.

Мужик стоял в проходе, скрестив руки на груди. Молчал долго, тяжело дышал — то ли от волнения, то ли от сдерживаемой злости.

— Милана, — сказал наконец. — Жена моя. Мать твоя. Забыл чё ли?

«Мать». Слово ударило в висок острой, ноющей болью. Илья посмотрел на женщину. В её чертах — тёмные волосы, высокие скулы, тонкие брови — можно было разглядеть то, что отражалось в мутном зеркале воды. Велько был похож на неё. Те же скулы, тот же разрез глаз.

Он вспомнил, как пять лет назад сидел у постели своей матери. Онкология, поджелудочная железа, четвёртая стадия. Она лежала в такой же неестественной позе, вытянувшись, и тоже тяжело дышала — но не от отёка, а от метастаз в лёгких. Он держал её за руку, когда морфин перестал помогать. Сидел три дня, почти не спал, пил кофе литрами.

— Милана, — позвал он громко, наклоняясь к самому уху женщины. — Милана, ты меня слышишь?

Она не открыла глаз. Но пальцы её дрогнули. Чуть-чуть — едва заметно. Схватили его за рукав — слабо, по-детски, беспомощно.

— Слышишь, — сказал Илья. Повернулся к мужику: — Давай тряпки. Сухие, много надо. И подними ей спину. Полусидя чтобы была.

Ратибор не двинулся. Стоял, сжимая и разжимая кулаки. Челюсть заходила ходуном — он явно сдерживался, чтобы не врезать собственному сыну, который вдруг начал командовать.

— Ты кто такой, чтобы указывать? — спросил он тихо, с угрозой. — Велько, ты ли это? Али бес вселился за те три дня, что ты тут валялся?

— Три дня? — переспросил Илья.

— Три дня, — мужик кивнул. — Упал на заднем дворе, как подкошенный. Без памяти лежал. Думали — дух вышел. А вчера задышал, глаза открыл, да не глядел ни на что. Сегодня очнулся.

Илья сел на лавку, прислонившись спиной к стене. Голова кружилась, в висках стучало. Он не помнил этих трёх дней. Не помнил падения, не помнил, как его тащили в избу, как раздевали, укладывали на топчан. Помнил только дождь, скорую, дедушку с давлением.

— Помоги мне, — сказал он устало. — Не до разговоров сейчас. Потом будешь спрашивать. Сейчас промедлим — и мать помрёт.

Он встал и сам подошёл к топчану. Подхватил женщину под спину, приподнял. Тело было лёгким, кожа да кости. Когда-то эта женщина была красивой — Илья видел это по правильным чертам лица, по тонкой шее. Сейчас же восковая маска, набрякшие веки, синие губы.

Он закинул за её спину овчину, свёрнутую в валик, потом ещё тряпку, потом половик. Женщина застонала — негромко, жалобно. Голос был слабым, как у ребёнка.

— Воды, — прошептала она. — Пить…

— Нельзя, — сказал Илья. — Вам сейчас нельзя.

— Как это нельзя? — Ратибор шагнул вперёд. — Человек пить просит!

— Если я дам ей воды сейчас, она захлебнётся. Лёгкие и так полные. Потом, когда спадёт отёк. Не раньше.

— Отёк? — мужик нахмурился. — Ты про что?

Илья понял, что этого слова в местном языке нет. Или есть, но другое.

— Вода в лёгких, — сказал он, вспоминая местное наречие: выходило очень плохо, но он старался. — Сердце слабое, плохо гонит кровь. Вода застаивается, поднимается вверх. Она задыхается.

Ратибор молчал. Смотрел на жену, на её синие губы, на запавшие щёки. Потом перевёл взгляд на Илью.

— Откуда знаешь? — спросил он. — Ты ж не учился. Ты ж Велько-дурачок, сын мой. Голубей гонял, девок за косы дёргал. Когда ты это выучил?

— Во сне пришло, — ответил Илья. Первое, что пришло в голову. — Боги, наверное, одарили, не знаю, батя, — а вот тут он не врал: и сам не знал, как так вышло.

Мужик усмехнулся.

— Во сне, значит, — сказал он. — Ну, давай. Лечи. Всё равно хуже уже не будет. И так помирает.

Он шагнул к сундуку, стоящему у стены, откинул крышку. Достал охапку тряпок — серых, стираных-перестираных, но чистых. Бросил на топчан.

— Травы есть? — спросил Илья, принимаясь подкладывать тряпки под спину женщины, чтобы удержать её в полусидячем положении. — Сухие, чтобы от сердца? — вспомнить, как тут называли инфаркт и что-то подобное, он не мог.

— Какие?

— Те, что Малаша ей даёт, наверное.

Ратибор молча ушёл за перегородку. Гремел чем-то, судя по звукам, даже переставлял горшки. Вернулся с холщовым мешочком, перетянутым лыком.

Илья развязал, понюхал. Серая труха, пахнущая сеном, полынью и ещё чем-то сладковатым, приторным. Донник. Возможно. И ещё что-то вяжущее — дубовая кора? Ромашка? Бесполезно.

— Это не то, — сказал он. — Здесь нет того, что нужно.

— А что нужно?

Илья закрыл глаза. В голове крутилась лекция с третьего курса — фармакогнозия, сердечные гликозиды. Наперстянка, ландыш, горицвет, строфант. Механизм действия: блокада натрий-калиевой АТФ-азы, увеличение внутриклеточного кальция, усиление сократимости миокарда. Торможение атриовентрикулярной проводимости. Уменьшение частоты сердечных сокращений. Увеличение ударного объёма.

Побочные эффекты: тошнота, рвота, брадикардия, желудочковая тахикардия, фибрилляция, смерть. Терапевтическая широта — ничтожная. Передозировка наступает при двукратном превышении дозы. В его мире дигоксин назначают под контролем ЭКГ. Здесь придётся на свой страх, другого варианта всё равно нет.

— Есть такая трава, — сказал он. — Растёт в сырых местах, у ручьёв. Листья крупные, шершавые, снизу мягкие, войлочные. Стебель высокий, до локтя. Цветки — колокольчики, розовые или белые. Наперстянка.

Ратибор нахмурился.

— Лесные бубенчики? — переспросил он. — Так это яд. Малаша говорила — скотина дохнет, если съест.

— Для скотины — яд. Для человека — лекарство, если знать меру. А я знаю, кажется.

Мужик смотрел на него долго, не мигая. Потом поднял вдруг вверх руки и поклонился, протянул руку к шее, где на кожаном ремешке висела деревянная фигурка — грубо вырезанный человечек с поднятыми руками, похожий на столб с ветками. Сжал её в кулаке. Шепнул что-то.

— Где искать? — спросил он наконец.

— За огородом, у ручья. Там сыро, она любит сырость, — покопавшись в памяти, ответил «скоряк».

— А если нет?

— Значит, сам пойду в лес. Так даже вернее будет, а ты за ней следи.

Илья поднялся. Ноги дрожали, колени подкашивались — непривычно слабое тело, не кормленное, не тренированное. Велько был худым до прозрачности.

Он нашёл кожух на колышке у двери — короткий, плохо выделанный, пахнущий дымом и потом. Натянул. Поршни на ногах — мягкие, поверх онучи, которые пришлось затягивать потуже, чтобы не слетели.

Ратибор смотрел на него.

— Один пойдёшь? — спросил он.

— А ты здесь останешься. Держи её так, как я сказал. Не давай пить. Если кашлять начнёт — наклони вперёд, пусть отхаркается. Тряпки меняй, если мокрыми станут.

— Откуда ты… — начал мужик, но Илья уже толкнул дверь и вышел.

Утро было серым, промозглым. Небо затянуто низкими облаками, сыплет мелкий, противный дождь — не то снег, не то вода, ледяная крупа, которая тает на лице и затекает за воротник.

Двор был маленьким, заваленным брёвнами, щепой, какими-то кольями. Посередине — вытоптанная грязь пополам с навозом. Сарай — плетёный из лозы, обмазанный глиной, с дырявой крышей. Колодец — сруб из половинок бревна, журавль из тонкой сосны, на конце — бадья, выдолбленная из цельного куска дерева.

За тыном — такие же дворы. Крыши из дранки, кое-где соломенные. Дымок над трубами — низкий, стелющийся по земле: топят по-чёрному, дым идёт в волоковые окна, только потом в трубу. Деревня была небольшая — дворов двадцать, не больше. Спала ещё, только кое-где скрипели колодцы и лаяли собаки. Людей не видно — холодно, рано, никто не хочет вылезать из тепла.

Илья пошёл вниз по тропинке, скользя в грязи. Ноги разъезжались, поршни набирали воду. Он выругался — привычно, по-русски.

А вот тело было непривычным — лёгким, почти невесомым, слабым, как у подростка после голодовки. В другом мире он весил под восемьдесят, бегал по утрам, работал по двенадцать часов в сутки. Здесь — кожа да кости, мышцы как верёвки, руки тонкие, запястья как у девчонки.

«Велько. Пятнадцать лет. Недоедание — возможно, в семье не хватало еды, потому что мать болела и не могла работать. Глисты — судя по бледности и синим кругам под глазами. Анемия — слизистые бледные, язык гладкий, будто полированный».

Он не чувствовал себя Велько. Он чувствовал себя Ильёй, которого каким-то чудом засунули в чужую шкурку. Но времени на рефлексию не было.

Ручей нашёл сразу — за огородами, в низине, где рос ольшаник. Вода тёмная, почти чёрная, текла медленно, застаиваясь в омутках. Берега илистые, скользкие, поросшие прошлогодней травой — жухлой, бурой, прибитой дождями к земле.

Наперстянку он узнал издалека. Растение росло прямо у воды, среди зарослей крапивы и лопуха. Высотой сантиметров тридцать, с прямостоячим, чуть опушённым стеблем. Прикорневые листья — крупные, яйцевидные, с черешками, собраны в розетку. Стеблевые — мельче, сидячие, с резко выступающими жилками. Листовая пластинка сверху тёмно-зелёная, глянцевая, снизу — сероватая, мягкая, войлочная. Цветов пока не было — рано, весна только начиналась. Ему повезло, что на дворе не зима. Иначе было бы худо.

Илья присел на корточки. Руки дрожали — от холода, от голода, от нервов. Но он заставил себя работать аккуратно, как учили на фармации. Осмотрел листья — нет ли пятен, гнили, повреждений. Выбрал три нижних листа — крупных, здоровых, с цельной пластиной. Ещё два — со средней части стебля. Всё сунул за пазуху, потому что больше было некуда.

На обратном пути нарезал крапивы — молодой, только начинавшей лезть из земли. Крапива — кровоостанавливающее, противовоспалительное, витаминное. И корень лопуха — тоже пригодится, для желудка.

Вернулся в избу через полчаса. Мокрый, грязный, с руками, испачканными в земле и растительных соках. За пазухой лежали листья, крапива, лопух. Ратибор сидел на лавке у печи, уронив голову на руки. Рядом на шестке кипел чугунок — пахло какой-то едой. На столе — пустой горшок, деревянная ложка, нож.

— Жива? — спросил Илья, выкладывая добычу на стол.

— Жива, — мужик поднял голову. Глаза красные, заплаканные. Лицо осунулось — за эти три дня, пока сын лежал без памяти, а жена умирала, он постарел лет на пять. — Дышит тяжело. Кашляла раз, пена пошла.

Плохо. Очень плохо.

— Давай горшок, — сказал Илья. — И нож. И чистую тряпицу.

Ратибор молча принёс. Горшок был глиняный, неглазурованный, с оббитым краем. Нож — с широким лезвием, насаженный на деревянную рукоять, не то секач, не то кухонный тесак. Илья взял его, покрутил. Тяжёлый. Но точить умели — лезвие звенело, резало волос.

Он начал резать листья наперстянки. Мелко, мелко. Пальцы слушались плохо — непривычно короткие, с обломанными ногтями. Но работа есть работа. Резал, ссыпал в горшок. Попутно смешал найденный конский хвост — это от отёка, нужно что-то мочегонное, ничего кроме хвоща не нашлось, — можжевельник и подорожник. Всяко лучше, чем ничего. На какое-то время должно будет помочь.

— Надо заварить, — сказал он. — Воды подай.

— Вон горшок, возьми.

Илья налил воды — примерно пол-литра, на глаз. Поставил в печь, на угли, не в самое пекло. Наперстянка не любит кипения — действующие вещества разрушаются.

Пока отвар томился, он занялся крапивой и лопухом. Крапиву истолок в деревянной ступке — нашёл тут же, на полке, рядом с солью. Получилась зелёная кашица, пахнущая железом и свежей зеленью. Лопух нарезал кружочками.

— Это зачем? — спросил Ратибор, глядя на его возню.

— Отвар будет действовать на сердце, — объяснил Илья, не поднимая глаз. — Но он сильный. Если переборщить — сердце остановится. Поэтому нужно средство, чтобы успокоить желудок, если начнёт тошнить. Крапива и лопух помогут.

Мужик молчал. Потом спросил:

— Откуда ты это знаешь, Велько? Отвечай, кому говорено.

Илья поднял голову.

— Не знаю, — сказал он честно. — Проснулся — и знаю. Может, боги научили, пока я без памяти лежал. Может, Троян, ученик Китовраса, он же вроде покровитель лекарей. Мне всё равно откуда. Важно, что знаю.

Ратибор долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Троян, значит, — сказал он. — Может, и так. У нас в роду знахари были. Дед твой — царство ему небесное — травы знал. Ты в него пошёл, видать.

Он снова сжал фигурку на груди и отвернулся к стене.

Отвар томился с полчаса. Илья снял его, когда вода только начала закипать — пузырьки поднимались со дна, но ещё не лопались на поверхности. Процедил через тряпицу, ошпаренную кипятком. Жидкость получилась мутной, зеленовато-жёлтой, с резким горьким запахом. Илья понюхал, помочил палец и лизнул. Вроде готово. Можно поить, о чём и сообщил отцу.

— Сколько давать? — спросил Ратибор.

— Ложку, вон ту возьми. Размешать в воде — три к одному.

— Откуда знаешь меру?

— Оттуда же.

Илья взял плошку, отлил немного отвара. Добавил воды из кадки — три части воды на одну часть отвара. Размешал деревянной ложкой. Подошёл к топчану. Лучше он сам.

Милана лежала с закрытыми глазами. Дышала чуть реже — или показалось? — но всё так же тяжело, с хрипом. Губы посинели ещё больше. Пальцы рук, сложенные на груди, шевелились — мелко, часто, будто перебирали невидимые нитки.

— Мать, — позвал Илья, садясь на край топчана. — Мама, открой рот. Надо выпить.

Женщина не реагировала. Он приподнял ей голову — осторожно, чтобы не завалилась набок. Поднёс плошку к губам. Влил медленно, по капле, чтобы не захлебнулась.

Она проглотила.

— Хватит, — сказал Илья, убирая плошку. — Теперь ждать.

— Долго?

— Если через час не станет хуже — дадим ещё половину. Если станет хуже — я не знаю.

Он опустился на лавку у стены. Тело ломило — сказывалось напряжение, холод, голод. Он вдруг понял, что ничего не ел с того момента, как очнулся. И что в этом теле, кажется, не ели давно вообще.

Ратибор пододвинул к нему чугунок с кашей — овсяной, жидкой, без масла. Протянул деревянную ложку.

— Поешь, — сказал. — Силы нужны.

Илья взял ложку. Каша была пресной, горячей, пахла дымом. Он ел медленно, чувствуя, как тепло расходится по животу, как перестаёт трясти.

— Велько, — сказал Ратибор, садясь напротив. — Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Я не знаю, кто ты сейчас. Может, бес в тебя вселился. Может, духи предков дар дали. Но если мать выживет — я поклонюсь Велесу. А если нет — выгоню из дома. А то и вовсе прибью. Понял?

Илья поднял глаза. Посмотрел на мужика — усталого, злого, напуганного. У которого сын творит непонятное, а жена умирает.

— Понял, — сказал он.

Они сидели молча. Печь потрескивала. За тонкой перегородкой тяжело дышала женщина.

Илья смотрел на свои руки — чужие, тонкие, в зелёных разводах от травы. И думал о том, что его настоящие руки, с толстыми пальцами и шрамами, остались там. Под дождём.

«Скорая, — подумал он. — Серёга… Он увидит, что я упал. Вызовет реанимацию. Будут реанимировать. Или не будут, если зрачки расширены».

Он не знал, жив ли он там. И узнает ли когда-нибудь. Минуты тянулись медленно. Илья посчитал свой пульс. Сто ударов в минуту. Сто десять. Сто двадцать — слишком много для семнадцатилетнего парня. Тахикардия. Анемия. Обезвоживание.

— Ратибор, — позвал он.

— Что?

— Дай воды. Мне.

Мужик налил в плошку воды из кадки. Илья выпил жадными глотками — тёплую, пахнущую деревом. Потом ещё.

Через час они дали Милане ещё половину ложки отвара. Илья разбавил его сильнее — четыре к одному. Боялся передозировки. Ещё через час женщина закашляла — но кашель стал суше, не таким влажным. Илья наклонил её вперёд, подставил тряпицу. Изо рта вышла мокрота — жидкая, розоватая, но без пены.

— Легче? — спросил он.

Милана не ответила. Но дышать стала тише.

К полудню хрип почти исчез. Дыхание оставалось тяжёлым, но уже не клокочущим. Губы порозовели — чуть-чуть, едва заметно. Пульс замедлился до девяноста.

Ратибор сидел на лавке, не отрывая глаз от жены.

— Жива будет, что ли? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Илья. — Пока жива. А как дальше — не знаю, — он и правда не знал: с таким-то диагнозом, пока он лишь выиграл время.

Посидев ещё минуту, встал, подошёл к топчану. Поправил тряпки за спиной Миланы. Проверил пульс — держится, ровнее, чем утром.

— Ей нужно пить, — сказал он. — Но не воду. Отвар шиповника, если есть. Или просто тёплую воду с мёдом, понемногу.

— Найдём, — сказал Ратибор.

Он вышел во двор, вернулся через несколько минут с берестяным туеском.

Илья развёл ложку мёда в тёплой воде. Напоил мать — по глотку, медленно. Она пила, не открывая глаз, но глотала уже не с таким усилием, как утром.

— Теперь пусть спит, — сказал Илья, отставляя плошку. — Я разбужу её через два часа, дам ещё отвара. И так — до вечера.

— А ночью?

— Ночью — тоже. Я не буду спать.

Он сел на лавку у печи, прислонившись спиной к тёплым брёвнам. Глаза слипались, тело ныло от усталости. Но он заставил себя не спать. Смотрел на Милану, слушал её дыхание, считал вдохи.

Ратибор молча сидел рядом. Иногда вставал, подкидывал дрова в печь. Иногда выходил во двор — и возвращался с мокрым лицом, но не плакал больше.

К вечеру Милана открыла глаза.

— Велько, — сказала она шёпотом. — Сынок.

Илья взял её за руку. Ладонь была горячей, сухой, но уже не такой распухшей, как утром. Поменял постель с помощью отца.

— Я здесь, — сказал он. — Всё будет хорошо.

Она улыбнулась. И снова закрыла глаза.

Ратибор вышел из-за перегородки. Подошёл к Илье, положил руку на плечо. Тяжёлую, мозолистую.

— Спасибо, — сказал он. — Не знаю, как это ты. Но спасибо.

Илья не ответил. Он смотрел на свои чужие руки, на зелёные разводы от травы, на грязь под ногтями.

«Ты теперь Велько, — сказал он себе. — По крайней мере, пока».

Глава 2

Илья проснулся от того, что кто-то снова тряс его за плечо. У них тут, видимо, это было нормой.

— Вставай, — голос Ратибора был хриплым, усталым. — Мать тама опять стонет.

Он сел рывком, не понимая, где находится. Печь почти догорела, в избе стало холодно. Сквозь затянутое бычьим пузырём окно пробивался мутный рассвет — серый, какой бывает перед долгим осенним дождём. Хотя на дворе, кажется, была весна.

За перегородкой и правда стонали.

Илья перекинул ноги через лавку и пошёл, путаясь в длинной рубахе — чужой, мешковатой, пахнущей терпким потом. Тело ломило, голова гудела: с непривычки дышать дымом, а топили тут по-чёрному, было сложно, вот и угорел, — каждое движение давалось с трудом.

Милана лежала на боку — сама повернулась или Ратибор помог, он не знал. Дышала тяжело, с протяжным выдохом. Губы уже даже были не того страшного синюшнего оттенка.

Он опустился на колени у топчана. Земляной пол неприятно холодил колени. Илья взял женщину за запястье. Кожа тёплая, сухая, но уже не такая горячая, как вчера. И начал считать пульс.

Восемьдесят. Может, восемьдесят пять. Аритмия оставалась — удары то сбивались, то шли один за другим ровно, — но не такая дикая, как вчера, когда сердце прыгало как заяц в силках. Вены на шее тоже не вздувались так сильно, хотя всё ещё проступали под тонкой кожей.

— Лучше, — сказал он вслух. Голос его — чужой, тонкий, мальчишеский — звучал твёрже, чем он ожидал. — Гораздо лучше. Кризис миновал.

Ратибор стоял рядом, сжимая в кулаке фигурку — того рогатого идола, что стоял на полке; про кризис он явно не понял, пришлось переводить, дерево уже потемнело от пота и времени. Губы мужика шевелились без звука.

— Выживет? — спросил он. — Слова-то ты какие мудрёные знать стал.

— Пока не знаю, — честно ответил Илья. Он не умел врать пациентам. Никогда не умел. — Но сегодня ей легче, чем вчера. Это уже что-то. А слова — то лишь слова. Сам не знаю, откуда берутся.

Он осмотрел женщину внимательнее. Приподнял край овчины, которой она была укрыта. Отёк на руках спал — пальцы уже не напоминали сосиски, на коже появились складки, и когда он нажал на тыльную сторону ладони, ямка держалась не так долго, как вчера. На ногах отёк тоже уменьшился — щиколотки стали видны, хотя голени всё ещё были припухшими. Нужно ещё будет сменить постель. Ходила она под себя.

Парень наклонился, приложил ухо к груди женщины — прямо поверх рубахи. Вдох, выдох. Хрипы только внизу лёгких, у самой диафрагмы, и не такие влажные, как вчера. Сухие, свистящие. Это хороший знак. Странно это всё. Даже в хорошей больнице с таким не всегда вытаскивают, а тут травки — и вдруг так помогли.

Эту мысль он и озвучил, на что тут же получил ответ отца.

— Так я ж богов уберечь мать твою просил, вот, видать, они-то и помогли, к твоим травкам силы своей добавили. Видать, не зря они тебя даром-то наградили. Видать, выжить Миланке надобно, да ещё мне детишек нарожать, а то прошлые-то того году все окромя тебя померли… — да уж, ну и времечко, подумалось Илье: у него жена при смерти, а он думает, как бы она очухалась да снова рожать начала. Он выпрямился, потёр лицо. Ладони были холодными, пальцы дрожали.

— Велько, — позвал Ратибор. — Что с ней?

— Отёк спадает, — сказал Илья. — Вода уходит из лёгких. Но сердце… сердце слабое.

— Оно и раньше было слабое, — сказал мужик. — С зимы. Всю зиму лежала, дышать не могла. Малаша давала питьё — помогало, но ненадолго.

Илья кивнул. Он знал, что такое хроническая сердечная недостаточность. Знакомые отёки на ногах, одышка при ходьбе, ночной кашель. В его мире ей бы помогли, назначили бы ингибиторы АПФ, бета-блокаторы, диуретики, постоянный контроль. Здесь же — только травы и удача.

— Ей нужно снадобье, — сказал он. — Такое, чтобы она могла принимать всю жизнь.

— Так делай, — Ратибор шагнул к нему. — Ты же можешь?

— Я не знаю, где взять то, что нужно, — ответил Илья. — Наперстянка есть. Она помогает. Но её нельзя давать постоянно — накопится в теле и отравит сердце. Нужно что-то, что гонит воду. Хвощ слабый, можжевельник тоже.

Он замолчал, вспоминая фармакологию. Фуросемид. Торасемид, петлевые диуретики. Здесь такого не сделать. Из природного — толокнянка, брусничный лист, берёзовые почки, спорыш. Но всё это слабее, чем нужно.

А без диуретика отёк вернётся. Стоит только перестать давать наперстянку — и вода снова поднимется в лёгкие. А наперстянку постоянно давать нельзя.

— Будем думать, — сказал он устало. — Пока давай то, что есть.

Он прошёл к столу, где с вечера стояли горшки. В одном — отвар хвоща, в другом — остатки наперстянки. Он понюхал оба. Хвощ пах травой, терпко и чуть горьковато. Наперстянка — резкой, неприятной горечью, от которой сводило скулы.

— Здесь отвар хвоща, — сказал он Ратибору, протягивая горшок. — Будешь давать ей по три ложки через каждые два часа. Это будет гнать воду. И вот это, — он взял плошку с остатками наперстянки, — половину ложки утром и половину вечером. Разбавлять водой, три к одному.

— Откуда ты знаешь, как надо? — снова спросил Ратибор, принимая горшки. — А ты куда? Чего я давать?

— Сказал же уже, — Илья посмотрел ему в глаза. — Во сне пришло. Или боги дали. Не знаю. — А я думать и искать, чем мать лечить, поэтому и говорю, как и сколько давать.

Мужик покачал головой, но спорить не стал. Он уже понял, что спорить бесполезно.

Илья вышел во двор. Утро было серым, промозглым. Мелкий дождь сыпал с низкого неба, залеплял глаза, стекал за воротник. Двор был завален брёвнами, щепой, какими-то кольями. В грязи виднелись следы кур, собаки, человека. Он подошёл к колодцу, нащупал внутри бадью, вытащил. Вода была ледяной, прозрачной, пахла деревом и глиной. Он зачерпнул пригоршню, плеснул в лицо.

Холод обжёг кожу, прогнал остатки сна. Он постоял, тяжело дыша, чувствуя, как стучит сердце в груди — чужой, тонкой груди, где каждое ребро можно пересчитать пальцами. Посмотрел на свои руки. Тонкие, бледные, с длинными пальцами. И вдруг подумал о своём мире. О Серёге, который наверняка вызвал реанимацию, когда Илья упал. О маме, которую он похоронил пять лет назад. О квартире, где осталась недопитая кружка кофе и забытый на столе телефон.

Вернётся ли он? И хочет ли возвращаться? Он не знал. Времени рефлексировать на тему попаданчества не было, нужно было попытаться спасти жизнь той женщины. Вернулся в избу. Ратибор сидел у топчана, поил Милану из деревянной ложки. Женщина глотала с трудом, но глотала — это уже хорошо.

— Помоги, — сказал мужик, не оборачиваясь.

Илья сел рядом, придержал голову Миланы. Она открыла глаза — мутные, ничего не видящие — и снова закрыла.

— Воды, — прошептала она.

— Нельзя больше, — мягко сказал Илья. — Потом дам. Сначала вот это выпей.

Она выпила ещё две ложки хвоща, потом отвернулась.

— Спать хочет, — сказал Ратибор.

— Пусть спит, — кивнул парнишка. — Сон лечит.

Он сел на лавку, прислонившись спиной к тёплым брёвнам печи. В голове крутилась мысль, навязчивая, как заноза.

Диуретик. Сильный диуретик. Что у них здесь есть? Что можно сделать из подручных средств? Толокнянка, брусника, берёзовые почки — всё не то. Можжевельник раздражает почки, его нельзя долго. И что делать? Он вспомнил, как на пятом курсе они проходили народную медицину. Преподаватель — старый профессор с бородой до пупа — рассказывал, как в деревнях лечили отёки. Что-то про арбузные корки, про петрушку, про семена укропа.

Укроп. Точно. Арбуз точно не достать: в девятом веке про него даже не слыхивали в этих краях, кстати, а в каких этих? Сделал себе пометку выяснить, куда он попал. Но если судить по именам, то хозяин его тела был то ли из уличей, то ли из тиверцев. Хотя у отца имя было скорее как у словена, что жили на Ильмене и Волхове. Мысль снова перетекла к лекарствам. Укроп — мягкое мочегонное, слабое, но если сделать концентрированный отвар… Нет, всё равно слабо. Петрушка. Корень петрушки — сильнее. Гораздо сильнее. Даже в его мире делали препараты из петрушки. Но где здесь взять петрушку? Её сеют весной, сейчас только-только снег сошёл, до зелени ещё месяц. Да и есть ли она тут, он этого не знал.

— Ратибор, — позвал он. — У вас петрушка растёт?

— Что?

— Трава такая. Кудрявая. Её в похлёбку часто добавляют.

— Не знаю, — мужик пожал плечами. — Спроси у Малаши. Она всё про травы знает.

Илья вздохнул. Малаша — знахарка или травница, которая, судя по всему, была единственным источником медицинских знаний в округе.

— Когда она придёт? Ты же её позвал?

— А кто её знает, — Ратибор почесал затылок. — Сама приходит. Как чует, что нужна. Звать бесполезно, если только совсем плохо.

Илья хотел спросить, что значит «чует», но не успел.

В дверь постучали. Ратибор переглянулся с ним.

— Лёгка на помине, — сказал он и откинул засов.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти на вид, коренастая, широкая в кости. Лицо — крупное, с глубокими морщинами. Кожа смуглая, обветренная — видно, много времени проводит на улице. Волосы седые, выбиваются из-под повойника — простого платка, завязанного узлом на затылке. Одета она была в тёмный кожух, во многих местах заштопанный, и грубые поршни на ногах. На поясе висело несколько кожаных мешочков разного размера, деревянная ложка, пучок засохшей травы и маленький рожок из бересты. Тёмные, глубоко посаженные глаза смотрели с прищуром.

— Малаша, — сказал Ратибор. Голос его был ровным, но Илья почувствовал — напрягся. — Здравствуй.

— Здравствуй, Ратибор, — сказала женщина. Голос низкий, чуть хриплый. — Слышала, Велько очнулся. И Милана жива. Вот и пришла посмотреть. Пустишь аль как?

Хозяин отступил в сторону. Баба прошла в избу, огляделась цепким взглядом. Увидела горшки на столе, остатки трав, грязную тряпицу, которой Илья процеживал отвар. Увидела его самого — сидящего на лавке у печи, в длинной рубахе, с растрёпанными волосами.

— Очухался, смотрю, — сказала она, разглядывая его. — Парень как парень с виду. Худой только больно. А вот глаза… что-то в них не так…

Илья промолчал. Малаша подошла к нему ближе, так что он почувствовал запах дыма и сушёных трав. Заглянула в лицо. Потом вдруг протянула руку и схватила его за запястье.

— Кто ты таков, а ну говори? — спросила она. — Откеда как лечить бабу знаешь?

Илья дёрнулся.

— Пусти, — рука начала неметь.

— Не бойся. Смотрю я, вдруг дрянь какая в тебя вселилась.

Она держала его руку долго, почти минуту. Глаза прикрыла, губы зашевелились — снова это беззвучное бормотание. Потом отпустила.

— Странно, — сказала она спокойно. — Вроде как Велько, а вроде как и нет. Не пойму: чужого чую, но нечисти какой нет в тебе.

Илья замер.

— Нет во мне никаких бесов!

— Я знахарка, — Малаша усмехнулась. — Сорок лет людей лечу. И болезни вижу, и духов, и душу человеческую. А в тебе, Велько, теперь две души. Точно тебе говорю.

Ратибор шагнул вперёд, лицо его побелело.

— Что ты несёшь, Малаша?

— Правду говорю, — она повернулась к нему. — Твой сын умер, Ратибор. Тот, кого ты знал — дурачок Велько, голубятник, девок за косы дёргавший — его больше нет. А этот… кто он — не знаю. Может, дух вселился. Может, боги поиграть решили. Но не Велько это! Али и Велько, да ужо не тот. Но не злобливый он, вреда делать не станет.

Илья молчал. Малаша повернулась к нему. Взгляд стал серьёзным, без усмешки.

— Слышала, ты Миланку вытянул. А ей уже на краду пора было. Я вот могу многое: и хворь отвести, и кровь заговорить, могу отвар дать от кашля, могу понос остановить. Но чтобы человек, который почитай помер от жабы, наутро дышал — это я не умею. Как ты это сделал?

— Травами, — сказал Илья. — Наперстянку с хвощом давал. И посадил её повыше, чтобы вода стекла из лёгких, — он успел поправиться и выдать старые названия, чтобы не вызвать ещё больше подозрений.

— Знаю я травы, — Малаша покачала головой. — Но они при таком не помогают.

— Помогают, — сказал Илья. — Если знать меру.

— А ты откуда знаешь меру?

«Скоряк» посмотрел ей в глаза. Прямо, не отводя взгляда.

— Не знаю, — сказал он. — Проснулся — и знаю. Может, боги научили, пока я без памяти лежал. Может, Троян — покровитель лекарей. Мне всё равно откуда. Важно, что знаю.

Малаша смотрела на него долго, не мигая. Потом медленно кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Покажи, что ты с ней сделал.

Парень подошёл к топчану.

— Вчера был отёк, — начал он. — Вода в лёгких. Сердце слабое, не качает, вода поднимается из ног, из живота — в грудь. Человек задыхается. Я дал отвар наперстянки — она заставляет сердце биться сильнее, но реже. Вода ушла обратно. Потом хвощ — чтобы выгнать воду через почки. И посадил её повыше — так воде легче стекать вниз, — объяснял фельдшер как можно проще, стараясь не сорваться в профессиональный сленг.

Малаша слушала внимательно, кивала.

— Сердце слабое, — повторила она. — А почему слабое?

Илья замялся. Как объяснить порок митрального клапана знахарке из девятого века?

— Внутри сердца есть заслонки, — сказал он, показывая на грудь. — Как дверцы. Они открываются, чтобы кровь прошла, и закрываются, чтобы не вернулась. У неё эти дверцы плохо закрываются. Кровь идёт назад, сердце растягивается, слабеет.

— Это каки таки ещё дверцы? — не поняла знахарка. — И откуда ты про них знаешь?

— Вижу, — сказал Илья.

Малаша посмотрела на него. Прищурилась.

— Врёшь, — баба ткнула в него пальцем. — Не видишь ты. Но знаешь. А откель — не говоришь.

Она подошла к Милане, потрогала её лоб, шею, запястье. Приложила ухо к груди — так же, как делал Илья. Выпрямилась.

— Жар спал, — сказала она. — Да и дышит ровно…

Она повернулась к нему.

— Но ты прав: жаба вернётся. Сердце не вылечить травами.

— Знаю, — сказал Илья.

— Что будешь делать? — казалось, её забавляла эта ситуация.

«Скоряк» вздохнул.

— Нужно сильное мочегонное, — сказал он. — Чтобы гнало воду, когда она поднимается. Хвощ слабый. Можжевельник — тоже. Петрушка лучше, но где её взять? Она только взойдёт через месяц, — парень принялся объяснять, что ему нужно.

— Пестрец? — Малаша удивилась. — Дорогая травка, но полезная, тут ты прав. Но про неё-то ты откуда знаешь?

— Не знаю, в голове всплыло, — снова отмахнулся Илья.

— У меня есть сушёная, — сказала она. — Купила зимой в Ильмене. Корня есть мешочек.

Илья чуть не подпрыгнул. Он даже пропустил мимо ушей, что баба сказала, где они находятся.

— Пойдёт! — сказал он. — Корень лучше. Отвар корня петрушки — сильное мочегонное. Очень сильное. Но осторожно — оно и калий выводит. А для сердца калий нужен.

— Что такое калий? — спросила Малаша.

— Соль такая, — сказал Илья. — Внутри тела. Для сердца важно. Если калия мало — сердце слабеет.

Малаша кивнула.

— У нас соль есть, — сказала она. — В еду добавим. В Ильмене тоже купила.

— Не ту соль, — Илья покачал головой. — Другую. Внутреннюю. Её едой получают — курага, орехи, мёд. Нужно ей мёд давать. И сухофрукты, если есть.

— Сухофруктов нет, не знаю я, что это такое, — сказала Малаша. — А мёд есть, если надо, дам, а орехи и у вас самих имеются.

Она сняла с пояса один из мешочков, протянула Илье.

— Вот тебе корень твой, сушёный.

Илья взял мешочек, развязал. Внутри — тёмно-коричневые кусочки корня с характерным пряным запахом. То, что нужно.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — Малаша усмехнулась. — Ты мне потом объяснишь, откуда ты всё это знаешь. И про дверцы в сердце, и про соли внутренние. А пока мать лечи.

Она помолчала, потом добавила:

— На капище идти надобно, богов просить, чтобы они ей помогли.

Илья покачал головой.

— Я в это не верю, — он и правда не верил ни в шаманов, ни в колдунов, ни в тех, кто обещал, что если принести богам жертву, то всё наладится.

— Зря, — Малаша посмотрела на него внимательно. — Тебе же вон помогли, дар какой дали. Я видела, как отчитывают чёрную хворь — и она уходит.

Илья хотел сказать, что это невозможно. Что магии не бывает. Но осекся. Он сам вчера открыл глаза в теле пятнадцатилетнего парня в девятом веке. Какой такой тогда магии не бывает?

— Я не умею, — сказал он честно.

— Я тоже, — Малаша пожала плечами. — В Вешках волхв есть, он умеет. Надо его попросить.

Она подошла к топчану, ещё раз посмотрела на Милану.

— Нет, надоть же так, живая, — сказала она. — И смотри ты, не опухает больше, водяница ушла из неё.

Она повернулась к Ратибору.

— Не знаю я, Ратка, кто он, — сказала она, кивнув на Илью. — Можа и сын твой, богами одарённый, но Милану он спас.

Ратибор молча кивнул. Малаша достала с пояса ещё один мешочек, протянула Илье.

— Там заячьи уши, — сказала она. — Сушёные. Добавляй к настою, когда она окрепнет.

Илья взял мешочек; «заячьими ушами» называли ландыши, это он помнил.

— Спасибо, — мешочек перекочевал на полку.

— Не за что, — Малаша усмехнулась. — Ты теперь не простой парень, Велько.

Она шагнула к двери, но на пороге остановилась.

— Я зайду завтра, — сказала она. — Посмотрю, что ты делаешь. И подумаю, как тебя учить.

Дверь закрылась. Ратибор сел на лавку, уронил голову на руки.

— Что теперь будет? — спросил он глухо.

— Не знаю, — сказал Илья. — Сейчас будем лечить мать. А дальше — посмотрим.

Он прошёл к печи, поставил воду для отвара. Достал корень петрушки, покрошил мелко-мелко, как учили на фармации. Засыпал в горшок, залил водой, поставил на угли. Потом вернулся к топчану, проверил пульс у Миланы. Восемьдесят, аритмия стала слабее. Дыхание ровное. А значит, шанс есть.

— Дар, — сказал он тихо. — Боги. Волховство.

Он не верил в это. Но тело было чужим, мир — тоже, и женщина, которую он спас, не была его матерью. А Малаша знала про две души. И про то, что он не Велько. И это пугало больше, чем отёк лёгких.

— Посмотрим, — сказал он себе. — Посмотрим.

Ратибор поднял голову.

— Ты точно Велько? — спросил он. — Али нет? Говори как есть, бить не стану.

Илья посмотрел на него. Усталый, злой, напуганный мужик, у которого умирала жена. И сын, который говорит странные слова и делает странные вещи.

— Велько я, Велько, — сказал Илья. — Мне и самому, батько, боязно от того, что со мной делается, сам себя не узнаю, — память возвращалась, и говорить на том языке, что знал прежний хозяин, становилось всё легче.

Ратибор кивнул и отвернулся к стене.

А парень сел на лавку у печи и стал ждать, когда закипит вода. Смотрел на огонь, слушал, как потрескивают дрова, и думал о том, что будет дальше.

Петрушка — хорошо. Но нужны ещё травы. Горицвет, например. И нужен режим — кормить маленькими порциями, не давать много соли (но её тут, считай, нет, это можно вычеркнуть), следить за отёками.

И впервые за последние сутки он чувствовал, что может что-то сделать. Что его знания — не бесполезны. Что он может спасти эту женщину. Может, не вылечить до конца, но дать ей несколько лет. Или даже больше.

Он достал из-за пазухи сушёный корень петрушки, понюхал. Принял решение, что с этого дня думает о себе как о Велько, раз уж так вышло, и вздохнул.

— Будем жить, — сказал он тихо. — Будем лечить…

Глава 3

— Да заткнись ты, падлюга пернатая! Чтоб из тебя хозяйка суп сварила! — Велько проснулся от того, что за окном орал петух. Второй месяц подряд этот горластый тварюга будил его затемно, и он никак не мог привыкнуть. В его прошлой жизни он спал до звонка будильника, а будильник стоял на половине седьмого. Здесь вставали с солнцем, а то и раньше.

За перегородкой кто-то возился — опять мать встала раньше него.

— Мам, — крикнул он, не поднимая головы. — Ты куда?

— Печь топить, — ответила Милана. Голос ещё был слабым. — Спи, тебе сегодня людей принимать.

— Иди ляг, тебе нельзя нагружать себя. Я сам истоплю.

— Лежи, говорю. Я не хворая ужо ведь.

Велько вздохнул и сел на лавке. Сколько раз он говорил ей лежать, не вставать раньше времени, беречь сердце. Бесполезно. Милана была женщиной упрямой — пережила отёк лёгких, пережила обряд, который провёл волхв из Вешек, и теперь чувствовала себя почти здоровой. Пальцы, конечно, ещё иногда отекали к вечеру, и подниматься на пригорок было тяжело. Но она была жива. И это чудо Велько до сих пор не мог осмыслить до конца.

Он потёр лицо. Руки уже не казались чужими — тонкие, бледные, с длинными пальцами стали своими. Велько привык к ним за два месяца. Привык и к худому телу, к вечной усталости, к тому, что после обеда клонило в сон, но после того как он начал заниматься спортом, как мог в условиях практически каменного века, как потравил всяких гельминтов, живших в этом организме, стало получше. Привык он и к дыму по-чёрному, к кислой каше на завтрак, к тому, что мыться можно только по субботам в жарко натопленной бане. Хотя тут он хитрил, по утрам умываясь в деревянной лохани. К тому же приучал и родню, которая не сильно сопротивлялась, разумно считая, что ему как лекарю виднее.

Привык даже к тому, что его зовут Велько.

Мысль о том, что он когда-то был Ильёй, фельдшером из другого мира, теперь приходила редко — по ночам, перед сном, когда нечем было занять голову. Он вспоминал Серёгу, скорую, запах хлорки и дешёвого кофе. Вспоминал — и удивлялся, как далеко всё это.

— Вставай, — голос матери донёсся из-за печи. — Малашка уже пришла, в лекарной избе ждёт. Люди скоро придут.

Велько вздохнул и поднялся.

Он натянул портки, новые, из грубого льна — Милана сшила из обреза, что принёс один из пациентов. Рубаху, тоже новую, почти белую, с вышивкой на вороте. Милана вышила сама, пока лежала. Сказала: «Ты теперь лекарь, люди должны видеть, что у тебя всё чинно-благородно». Накинул кожух, старый, Ратиборов, но тёплый. На ноги натянул поршни, поверх онучи, и вышел во двор.

Утро было тёплым, ясным. Июньское солнце уже поднялось над лесом, золотило крыши изб, стлало длинные тени по траве. Роса ещё не сошла — ноги промокли почти сразу. Трава была по пояс, у дома зацвела калина, пахло мёдом и свежим хлебом — соседка рано утром затопила печь, и ветер тянул в их сторону.

Их лекарная изба стояла на отшибе, у самого леса. Отдельная, не чета той, где они жили с Ратибором и Миланой. Велько настоял, что лечить людей в доме, где спят и едят, нельзя. Малаша поддержала. Ратибор поворчал, но согласился — всё равно старый дедовский дом пустовал.

Избу отремонтировали всем миром: мужики застелили новым дёрном крышу, заделали щели мхом, сложили новую печь — теперь в ней можно было греть воду и настои, а не просто готовить еду. Внутри Велько устроил всё по-своему: вдоль стен стояли широкие лавки для больных, в углу расположился удобный топчан для тех, кто оставался на ночь. На полках красовались горшки с травами, мешочки, небольшие пузырьки, которые ему сделал местный гончар по его просьбе, — маленькие, с узкими горлышками, в них хранились настои, которые отдавали людям. На столе разложены были ножи, прокипячённые тряпицы, деревянные ложки, плошки. В углу примостилась кадушка с чистой водой, рядом с ней ковш. Всё просто, но чисто. Милана подметала полы каждое утро, пока Велько не запретил: для неё это было слишком тяжело. Теперь подметал Ратибор, ворчал, но делал.

Малаша уже была там. Ведунья сидела на крыльце и перебирала траву — зверобой, только что собранный, ещё влажный от росы. Увидела Велько, кивнула.

— Доброе утро, лекарь, — сказала она без усмешки. За два месяца она привыкла к нему. Иногда Велько ловил на себе её взгляд — изучающий, как на диковинного зверя, — но Малаша молчала и не лезла с расспросами.

— Доброе утро, — ответил парнишка, садясь рядом на лавку. — Что у нас сегодня? — скоро ему должно было исполниться шестнадцать, и отец с утра опять завёл свою песню про то, что парню нужно выбрать невесту. Настроение от этого испортилось. Не мог он никак взять в толк, зачем женить детей. Нет, историю в школе Велько, точнее Илья, учил. И про продолжительность жизни знал. Но мозг это принимать никак не хотел. Тем более когда дело касалось его лично.

— Много народу сегодня будет, — из размышлений вырвала Малаша, которая уже отложила пучок зверобоя и потянулась. — Вчера с Вешек приходили, сказали, что волхв людей послал. Кого с больной спиной, кого с животом. Один — ногу порубил, гноится уже. Я посмотрела — чернота пошла. Так что работы нам с тобой до самого вечеру хватит. А ты чего такой смурной? Скоро ж амянины, а там и невесту сватать.

— Чернота? — Велько насторожился. — Гангрена? — нет, ну и эта туда же со своими невестами. Молодое тело, конечно, было горячим, да и девки собой весьма хороши, где надо округлы не по годам, и ночами частенько случался у парня юношеский конфуз. Но жениться? Нет, пока он к этому был не готов. В отличие от тех самых девок. Почти каждая хотела замуж за вдруг ставшего знаменитым на всю округу лекаря.

— Не знаю я таких слов твоих, — Малаша пожала плечами. — Но пахнет дурно. И что делать будем? — рабочий разговор снова вернул его в реальность.

Велько вздохнул. Ампутация в условиях девятого века — это почти смертный приговор. Нет наркоза, нет антибиотиков, нет нормальных инструментов. Только топор, раскалённое железо и удача. Нет, какие-то антисептики ему, конечно, получить удалось, но это капля в море.

— Посмотрим, — сказал он. — Может, обойдётся, — решил действовать по обстановке. Без осмотра всё равно ничего сказать нельзя вот так сразу.

— Не обойдётся, — Малаша покачала головой. — Я знаю такую хворь. Она не проходит. Помирают от неё. Завсегда, — нет, ну что за баба, ей бы только кого умертвить.

Они помолчали и принялись готовиться к первым пациентам. Слава о даре Велько разнеслась быстро — быстрее, чем он ожидал. Сначала приходили соседи, из соседних деревень — Холмы, Заречье, Дубки. Потом пошли и из дальних, с другого берега озера, откуда на лодках плыть полдня. Потом даже из самого Ильменя купцы присылали гонцов. Спрашивали: правда ли, что в Вешках появился лекарь, который видит болезни изнутри и лечит то, что не лечат травницы да ведуньи с волхвами? Хотя последние лечили многое — магия, как оказалось, в этом мире была. Но и плату просили такую, что не каждому под силу. Вот и шли к деревенскому парню, что в качестве оплаты брал ровно то, что человек мог отдать, а что это — каждый решал сам. Но люди не скупились, видя, как он помогает.

А правда или нет то, что о нём болтают, Велько и сам не знал. Он просто делал то, чему его учили. Смотрел, щупал, слушал. Ставил диагнозы. Назначал лечение — отвары, припарки, массаж. Иногда рекомендовал и молитвы языческим богам, когда ничего другого не оставалось. Не потому что верил, а потому что люди верили. А вера, она лечит не хуже таблеток, порой. Да и опять же, видел он то, что волхвы делают. Тут и не веришь, да поверишь. Как в случае с Миланой.

А люди в ответ платили кто чем мог. Маслом, молоком, зерном, яйцами, мясом. Иногда — деньгами, странными серебряными пластинками с непонятными знаками, которые Велько складывал в сундук и не трогал. Кто совсем ничего не имел — работал: дров наколоть, избу подправить, забор починить — рук никогда не хватало. Ратибор ворчал, что «лекарь должен жить хорошо», но Велько знал: люди отдают последнее. Нельзя брать больше, чем могут отдать. Вот он и не брал, помогая всем, кто нуждался.

— Пойдём, — сказал он, вставая. — Открывай лазарет.

Малаша усмехнулась диковинному слову — «лазарет», он так и не научил её правильно выговаривать, — но ничего не сказала. Открыла дверь, пропустила его вперёд и шагнула следом.

Через минуту пятнадцать в избу вошёл первый пациент, старик из Вешек. Велько запомнил его хорошо — Гостята. Дед почти девяносто лет от роду, тут таких старожилов больше не было, редко кто доживал даже до шестидесяти. И это вот пугало его больше всего, почему он и занялся больницей и обучением знахарок да травниц, что того желали, — однажды всё это могло пригодиться и ему.

Гостята жил давно, сгорбленный, с кривой клюкой из орешника старик даже ходил пока сам, и даже несколько зубов смог сохранить. Да и по дому управлялся, хотя внуки и жаловались на это. Детей-то он уже схоронил, а вот внуки и правнуки ему помогали.

— Здравствуй, лекарь, — сказал старик, переступая порог. Снял шапку, поклонился. И огляделся подслеповатыми глазами.

— Здравствуй, Гостята, — Велько указал на лавку. — Садись. Где болит?

— Спина, — старик сел, закряхтел. Он опирался на клюку обеими руками, лицо было перекошено от боли. — Третий день встать не могу. Как нагнусь — так прострелит, хоть волком вой. Внуки кормят, до ветру водят, а сам я — ни туда ни сюда. Нешто пришла пора моя? — помирать дедок по всей видимости не спешил.

Велько подошёл к нему ближе и усмехнулся, так чтобы он не видел.

— Покажи, где.

Старик с трудом завёл руку за спину и показал на поясницу, на правую сторону, чуть выше таза.

— Раздевайся, — лекарь обтёр руки спиртом, выгнанным только вчера: этого добра, к счастью, у них хватало, а пить такое крепкое тут пока не научились, сам же попаданец тоже учить славян такому не спешил — вот Бойль родится, он пусть этим и занимается или кто там первым водку придумал, Менделеев? — До пояса.

Гостята замялся.

— Холодно ж, Велько.

— Сейчас натопим. Раздевайся, говорю.

Малаша подкинула дров в печь. Старик вздохнул и стянул рубаху. Спина была морщинистой, с тёмными пятнами возрастных изменений. Кожа висела складками, позвонки выступали буграми, как гребень у динозавров. Велько провёл пальцами вдоль позвоночника. В одном месте, между третьим и четвёртым поясничными позвонками, мышцы были напряжены. Старик охнул, когда лекарь нажал посильнее.

— Здесь болит, что ли?

— Тут, — прошептал Гостята. — Прямо тут и болит. Ты как жамкнул, так мне будто стрелой туда ткнули.

— Ложись давай на лавку, на живот.

Старик лёг, покряхтел, улёгся и устроил голову на сложенных руках. Велько начал ощупывать дальше — позвонки, крестец, тазобедренные суставы. Позвонки не смещены, грыжи нет — насколько можно определить пальцами. Скорее всего — мышечный спазм. Или остеохондроз. В его мире один укол диклофенака, мазь, покой и систематическое лечение быстро бы поставили его на ноги. Здесь были только травы и руки. Благо успел массажу ещё пару крепких парней научить и девок.

Знахарка тоже подошла, посмотрела. Цыкнула языком.

— Порча, — сказала она уверенно. — Ломоту ему подсадили. Гнать надо на осину, что в чёрном болоте.

— Никакая это не порча, — ответил парень, не оборачиваясь. — Мышцы застудил. Или поднял тяжёлое что. А тебе бы лишь кого на болото выгнать.

— Откуда знаешь? У меня у бабки такое было, так мы её горячими камнями-то и погнали, — ну вот, началось. Конечно, погнали; хорошо, воспаления не было. Мышцы разогрели — вот бабке и легче стало. Лекарь вздохнул, но вслух сказал другое:

— Потому что если бы была порча, у него б всё тело ломило, а у него тут не болит, а вот тут болит, — Велько нажал на здоровое место, потом на больное. — А порча, твоя сама говорила, всё тело ломит. Понятно тебе? А это — остеохондроз!

Малаша хмыкнула, но спорить не стала. Она уже привыкла к его методам. Не соглашалась, но и не спорила. Хотя не всегда, иногда пыталась доказать свою правоту, как вот и сейчас.

— Стендроз так стендроз, а как по мне, энтот твой стендроз как есть дух злобный, засел поганец у Гостяты в костях да и тычет его изнутри. И гнать его надо заговором, да солью с железом.

— Может, и дух, но чтобы помочь, нужно это место немного погреть, — кивнул Велько, не решая начать новый спор, иначе они до вечера будут решать, кто прав. — И немного размять. И тогда станет полегче.

Он взял с печи горшок с горячей водой, намочил тряпицу, приложил к спине старика. Гостята зашипел, но не дёрнулся.

— Лежи, — сказал Велько. — Сейчас полегче станет, — а сам тем временем думал, как бы ему изобрести электрофорез. Электриком он не был, потому как и из чего получить ток в условиях языческой Руси — не знал. Но мысль в голове засела плотно. Он даже принялся соображать, как это можно сделать.

И пока думал, дождался, чтобы тряпица остыла, убрал её и начал разминать. Кости хрустнули, Гостята охнул, потом выдохнул с облегчением.

— Лучше? — гальванический метод — это единственный доступный ему способ в этих условиях. Сила тока будет, конечно, не большая, но лучше, чем ничего.

— Легче, — сказал старик удивлённо. — Гораздо легче. Что ты сделал? Никак прогнал Ломоту, что во мне засела? — да уж, много с ними открытий наделаешь, если только говорить, что в горшках духи сидят.

— Мышцы размял. Кровь разогнал. Теперь мазь нужна: намажу тебя, а потом пусть внуки тоже мажут дома. Скажи им. Да не забудь. И сам не геройствуй, отдыхать тебе пока положено.

Малаша протянула горшок с тёмной, пахучей мазью на медвежьем жиру. Велько взял, понюхал. Медвежий жир, зверобой, что-то ещё — можжевельник, кажется, и репейник тоже.

— Это от Ломоты? — спросил он. Пусть так, так проще, чем снова спорить. Им же не объяснишь, что не всё в мире объясняется духами да нечистью.

— От неё самой, — сказала Малаша. — Хорошая штука, сама себе мажу, как токма привяжется окаянная.

Велько зачерпнул мази, втёр в поясницу Гостяты. Старик застонал — то ли от боли, то ли от удовольствия. Нужно ему ещё с собой живокоста будет дать, подумалось парню, для настою.

— Будешь мазать на ночь, — сказал Велько. — И три дня не поднимай тяжёлого. Ни дров, ни вёдер, ничего. Внуки пусть работают. Понял? — закончив с лечением, он отправился к рукомойнику из старой сушёной тыквы: гигиена должна была соблюдаться и тут. К тому же приучил и Малашу. Перчаток тут нет, а значит, надо чаще мыть руки. Ну хоть всяких ЗППП тут пока нет, таких как сифилис да ВИЧ, а гонореей заразиться сложно, чтоб вот так. Да и руки он жиром хорошо мажет — всё какой-никакой барьер. На том и остановился, чего раньше времени панику наводить.

— Понял, — Гостята кивнул, натягивая рубаху. — А ежели не пройдёт?

— Придёшь ещё. Но думаю, и так пройдёт, — парень уже думал о своём, но ответить было нужно.

Старик достал из-за пазухи кусок сала, завёрнутый в тряпицу, положил на стол. Потом поклонился — низко, чуть не упав — и пошёл к двери, опираясь на клюку. На пороге обернулся, поклонился, не слишком низко, но уважительно. Как и положено.

— Спасибо, лекарь, — сказал он. — Дай вам боги здоровья.

— Троян даст, — сказала Малаша вместо Велько. — Иди, Гостята, поправляйся.

Старик кивнул и вышел.

— Следующего зови, — сказал Велько, домыв и насухо вытерев руки. Гигиена прежде всего, это он знал точно.

Знахарка открыла дверь и зычно крикнула:

— Заходь, кто там следующий!

Глава 4

В дверь бочком протиснулась баба с ребёнком. Лет тридцати, худая, с тёмными кругами под глазами. Волосы были растрёпаны, повойник съехал набок. Ребёнок лежал на руках, лет пяти, мальчик, бледный, вялый. Глаза закрыты, дышит часто, поверхностно — тут же отметил парень, даже не подходя близко.

— Спасите, — баба скинула дитёнка на лавку, а сама упала на колени прямо на земляной пол. — Сын мой, третий день животом мается, не ест, не пьёт, кричит по ночам. Малаша, ты же знахарка, помоги! Помрёт же совсем.

Малаша подошла, посмотрела на ребёнка, поцокала языком, покачала головой.

— Что с ним? — спросила она у Велько тихо. — Как думаешь?

— Сейчас посмотрим, — ответил он, беря мальчика на руки.

Ребёнок был лёгким — кожа да кости. Весь горячий, у мальчонки явно жар. Пульс частый — сто сорок, может, сто пятьдесят. Глаза запавшие, язык сухой, губы потрескались.

— Вон на ту лавку его положи, — сказал Велько, указывая на широкую лавку из сосны, которую он использовал для осмотров.

Мальчик заплакал, когда его раздели. Тоненько, жалобно, как котёнок. Баба зарыдала в голос.

— Тише, — сказал Велько. — Не пугайте его. Сейчас мы вам поможем.

Он ощупал живот — твёрдый, вздутый, напряжённый. Нажал на правую сторону, внизу — ребёнок закричал, выгнулся дугой.

— Гнетея то, али Коркуша, — сказала Малаша. — Видала я такое, чаще всего не спасти человека, ежель она шибко вцепилась. Всё брюхо вывернет, искрутит.

— Да, ты, пожалуй, права, — сказал Велько. — Мы имеем дело с острым аппендицитом.

Он вздохнул. В его мире мальчонке бы провели операцию, дали бы антибиотики, потом неделя в больнице — и домой. Здесь ничего этого не было, а он далеко не хирург, да и не вытащит он парня без антибиотиков после полостной операции. Что делать, было непонятно.

— А ты заговорить попробовать можешь? — спросил он знахарку. Ну а что, выбора у них нет, только на чудо надеяться.

Та помолчала, пожевала губами. Смотрела то на мальчика, на его бледное лицо, то на вздутый живот. Потом перевела взгляд на бабу, которая стояла на коленях и тряслась.

— Могу попробовать, — сказала она. — Но не уверена. Сильная хворь, глубоко сидит. А я не волхв, им бы в Вешки, да не факт, что дойдут.

— Попробуй всё-таки… — выбора у них всё равно не было. Но в голове появилась ещё одна пометка: придумать синтез антибиотиков и научиться хотя бы не самым сложным операциям, например на свиньях. Останется найти что-то, что заменит наркоз. Но он видел поле, где росли яркие красные цветы. А значит, в случае чего можно будет рискнуть. Когда шансов на выживание мало, лучше, чем ничего. Да, дозировку рассчитать сложно, но выбора иногда нет. И хоть какой-то шанс.

Думая о том, сколько всего предстоит изобрести вчерашнему «скоряку», он следил за действиями знахарки. Та уже помыла руки — хорошо, Велько ей эту привычку вдолбил — и готовилась к осмотру.

Малаша подошла к мальчику, положила руки на живот — обе ладони, одну на другую. Закрыла глаза. Зашептала — тихо, быстро, слова были незнакомыми, хотя вроде бы как и понятными. Велько не совсем понимал, что они значат, но чувствовал — что-то менялось. В воздухе стало тяжело, как перед грозой. Волосы на руках встали дыбом.

Мальчик затих. Перестал плакать. Глаза закрыл — но не от боли, а как будто уснул.

— Всё, — сказала Малаша через минуту. — Что могла, сделала, обессилела Коркуша и Гнетея. Дальше никак мне.

Она выпрямилась, бледная, потная. Руки тряслись. Она пошатнулась, Велько подхватил её, усадил на лавку.

— Что? — спросил он. — Что сделала?

— Не выгнала я трясовет, но слабже сделала, — сказала она слабо. — Но что дальше — не знаю. Сидит оно ещё в нём.

«Ага, значит, мы сейчас имеем по сути неосложнённый аппендицит. А значит, значит, нам срочно нужны антибиотики. Но где ж их взять?» — мысли метались в голове лекаря, как бешеные птицы.

Велько снова ощупал живот мальчика. Твёрдость пропала, живот стал мягким. Ребёнок дышал ровно, спокойно. Но то, что само заболевание ещё есть, он видел. И точно знал, что нужно быстро найти голубую плесень.

— И что дальше? — спросил он.

— Не знаю, — сказала Малаша, закрывая глаза. — Ты ж у нас лекарь великий, ты и командуй, что нам дале делать, как их прогнать. Я что могла, сделала, нету больше силов.

Велько промолчал. Потом перевёл взгляд на мать мальчонки. Та даже не поняла, что произошло. Она просто увидела, что сын перестал кричать, корчиться, лишь устало моргал, лёжа на лавке. Но пока радоваться было рано, хоть баба уже и завалилась снова на пол, бухнувшись на колени перед ведуньей, да нацеловывая той руки и что-то бормоча сквозь вой да слёзы.

— Ну, охолони, охолони, сказала глашенная, — сказала Малаша устало. — Не надо. Вставай, говорю, дура набитая. Чего по полу катаешься, дитя ором пугаешь? Рано ещё выть. Оставить дитёнка надобно у нас, мы тут приглядим, а завтра заберёшь его. Ежель хорошо всё будет, — молодец у него помощница, подумал парень, сообразила, что нельзя мальчонку отпускать с матерью. Рано ещё. Баба снова что-то завыла, потом утёрлась повойником да побрела домой.

Малаша выпила ковш воды, отдышалась.

— Тяжело, — сказала она. — Каждый раз тяжело.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Велько.

— А кто? — она посмотрела на него. — Ты не умеешь. А я умею. Значит, моя забота.

Они помолчали. Парень задумался над тем, какую терапию вести мальчику. И тут вспомнил.

«Возьми лук-порей и чеснок в равном количестве, хорошо перемешай… возьми вино и желчь молодого бычка, смешай с пореем… и дай девять дней отстояться в медном сосуде» — англосаксонская мазь. Он сделал её несколько дней назад. Оставалось теперь каким-то макаром доставить всё это в кровь. Вот только пить что-то с желчью точно нельзя. А значит, значит, есть только один способ. Клизма! Тем более что и кружку Эсмарха он изготовил, кустарно, конечно, но пойдёт. Решено!

Велько рассказал Малаше, что нужно сделать. Та аж рот от удивления открыла:

— Это как это так, через зад поить?! Ты чего такое, Велько, удумал?

Но тот был непреклонен, и бабе ничего не осталось, как пойти выполнять приказание, бормоча на ходу, что лекарь их совсем с глузду съехал.

— Следующий, — сказал Велько, открывая дверь, когда коллега ушла за ширму делать клизму мальчонке.

И обомлел. Пришёл тот самый мужик с топором, в ноге. Даже не вытащили. Но с другой стороны, то и хорошо, а то кровищи бы потерял. Но вот беда: пришёл он не сразу. И теперь топор торчал чуть пониже голени, обмотанный грязной тряпкой. Сам мужик был бледен, еле стоял на ногах. Лоб покрывала испарина, выдавая тем самым наличие жара. Чтоб не упал, его с двух сторон поддерживали мужики — они-то его и довели.

— Дрова рубил, — сказал один из них. — Поскользнулся. Топор отскочил и прямо в ногу. Хотели вытащить, а он не дал: орал, больно, мол, мне, больно.

— Давно?

— Так то ж это утром вчерась. Он так и спал. А сегодня ему совсем худо стало. Мы его на телегу — да сюдой. Слышали, ты лекарь хороший. Подмогни, а?

Велько поморщился. Целый день с топором в ноге — нет, это не геройство, это идиотизм. Там уже небось и сепсис начался. Так и помереть недолго. Но что поделать — нужно сперва осмотреть, а там решать.

— На лавку его, — он снова вымыл руки, намазал их жиром и отправился к больному.

Мужика уложили друга, тот уже даже не стонал — только сжимал зубы и тяжело дышал. Глаза бегали, лицо серое, в мелких бисеринках пота. Плохо, очень плохо, решил лекарь.

Затем посмотрел на рану. Топор вошёл сбоку, в икру — сантиметра на два-три, не глубже. Кость не задета — хоть тут слава богам. Но рана была грязной, края почернели, из-под тряпки сочилась сукровица с неприятным запахом.

— Чего там, черноты нету? — спросила Малаша, подходя.

— Пока нет, — сказал Велько. — Но ещё бы немного — и началась бы гангрена. Ну зачем вот так тянуть? Можно же топор убрать, рану обработать. Жить что ли не хочет?

Он достал нож — специальный, который выковал кузнец по его просьбе. Тонкий, с узким лезвием, похожий на скальпель. Прокипятил его над огнём в горшке с водой.

— Держите его, — сказал он. — Будет больно, дёргаться может начать. Крепко. И вон ту палку в рот ему суньте, чтоб не орал.

Малаша тоже помогала, придерживала мужика за плечи. Соседи — за ноги. Тот ошалело водил глазищами, не понимая, что происходит.

Велько взялся за топорище. Дёрнул — резко, одним движением. Топор выскочил с противным чавкающим звуком. Мужик заорал так, что зазвенело в ушах. Дёрнулся, но его держали крепко, так что не вырвался.

Из раны хлынула тёмная, густая кровь. Велько зажал рану тряпицей, придавил. Подержал так, считая про себя. Раз, два, три, четыре, пять… и так, пока кровь не остановилась.

Он промыл рану отваром чистотела — Малаша научила, сказала, что гной его боится. Потом, уже сверху, крепким настоем коры дуба, чтобы края стянуло. Осмотрел — грязи внутри не осталось, но рана глубокая, нужно зашивать. Потом уже повязку и назначать лечение. Можно и той мазью, что пацану влили, сверху, для обработки. Но сперва руки — спиртом, чтобы заразу не занести.

— Иглу давай, — сказал он Малаше, которая стояла сбоку от него.

Баба быстро метнулась к столу и протянула иглу — не из стали, конечно, но металл крепкий, тонкую, специально для него делали. И нитки — из высушенных кишок, их они сами делали. Велько взял, вздохнул. В его мире он бы наложил швы за минуту. Здесь же пальцы дрожали, нитка скользила, игла никак не хотела протыкать кожу.

Мучился он, наверное, минут двадцать. Мужик всё это время кряхтел, стонал и пытался куда-то уползти. Но наконец зашил.

Наложил повязку из льняной тряпицы, пропитанной мазью, что пацану назначил — ничего лучше всё равно пока не было — и выдохнул.

— Три дня не ходи, — сказал он. — На четвёртый ко мне придёшь, я посмотрю. Если пойдёт гной — ногу я тебе отрежу. Иначе помрёшь. Понял?

Мужик кивнул и судорожно сглотнул, а сам бледный как полотно.

— Пить дай, — хрипло попросил он. — Горло дерёт, мочи нет.

Малаша дала ему отвар крапивы — тот и кровь остановит, и от слабости поможет. Мужик выпил, закашлялся.

Расплатились они мешком овса. Соседи снова подхватили мужика под руки и утащили на телегу.

К обеду Велько устал так, что еле стоял на ногах.

За это утро пришло семеро больных. Двое с животами — один, как выяснилось, отравился, другой глистов развёл. Велько дал отвар полыни и велел есть чеснок. Один ещё был с кашлем — Малаша ему заговорила, да отваров разных дала. Один с больной рукой был — палец себе вывихнул, Велько быстро вправил да замотал. Ещё была баба с припадками — Малаша её заговаривала долго, почти час. И двое с тем, что Велько называл «простуда», а местные — «лихоманка» или «трясовица». Их тоже напоили отварами, с собой дали да восвояси отправили.

Когда все разошлись, он сел на крыльцо и прислонился к косяку. Малаша села рядом, протянула ему плошку с водой.

— Устал? — спросила она.

— Устал, — признался Велько.

— Привыкай. Слава о тебе далеко бежит, людей много ходить станет.

Он молчал. Смотрел на деревню, как курится дым над домами, вытягиваемый в волоки, как дети играют в грязи и там же копошатся куры. А вон старуха гонит корову с пастбища. Чуть дальше стоит парень и точит косу у забора.

— Спасибо тебе, — сказал он вдруг.

— За что б это? — удивилась знахарка.

— За помощь.

Она усмехнулась.

— Так, а чего не помочь? Вместе-то мы сильнее, где я заговором, где ты своей этой силой, как ты её так называл?

— Знания и наука, — повторил Велько.

— Вот, с энтим самым.

Они сидели молча. Солнце поднималось выше, припекало. Где-то в лесу куковала кукушка. Велько посчитал — три раза. Подумал, что как раз столько людей им на подмогу пока и не хватает, надо бы взять кого да обучить как медсестёр аль медбратьев.

— Вечером волхв придёт, — сказала вдруг Малаша. — Из Ильменя. Говорят, у него родич заболел. Ничего не ест, худеет. Волхв уверен, что на ём порча, а снять ту не могёт. Просит посмотреть. Вдруг твой дар получше будя.

— Придёт — посмотрим, — ответил парень.

Он допил воду, поставил плошку. Посмотрел на солнце — высоко ещё. До вечера далеко.

— Пошли, — сказал он. — Там ещё двое в избе ждут. Один с рукой, другой с ногой. Успеем до вечера.

Они встали и пошли обратно. В избе пахло травами, дымом и чем-то кислым — отвары, настои, мази. Велько любил этот запах. Он напоминал ему аптеку.

— Давай, — сказал он. — Кто следующий?

Вошёл мужик с перевязанной рукой. Лет сорока, плечистый, с красным лицом. Рука висела на тряпке, пальцы распухли.

— Здравствуй, лекарь, — сказал он. — Руку спасай. Третий день болит, не сгибается. А мне сено косить надо, а то зимой пропадём всей семьёй.

— Садись, — Велько указал место. — Показывай.

Мужик присел, размотал тряпку. Кисть была опухшей, красной. Велько ощупал всю руку — пальцы, ладонь, запястье.

— Ушиб где? — спросил он.

— Дверью прищемил, — мужик виновато улыбнулся. — Вчера.

— Ага, — Велько кивнул. — Тогда понятно. Перелом у тебя, батенька.

— Какой перелом? — не понял мужик. — Кость же цела.

— Кость цела, а трещина есть. — Велько показал на место. — Вот здесь. Чувствуешь?

Мужик от нажатия весь сморщился.

— Больно.

— Больно. Потому что кость треснула. Три недели не работай правой рукой. Совсем. Ешь костный бульон, пей отвар крапивы. И вот мазь — на ночь втирать.

Он взял у Малаши горшок с нужной мазью и протянул мужику.

— А ежели не поможет? — спросил мужик.

— Поможет, — сказал Велько. — Три недели — и как новая. А сено пока пусть дети да жена косят, тебе нельзя.

Мужик оставил кусок мяса — свежего, видно, только что зарезали — и ушёл.

— Давай, зови последнего, да отдохнём немного, — Велько устало опёрся о стол.

Через минуту в дверь вошла баба с больной ногой.

— Нога у меня, лекарь, болит, — сказала она. — Второй год болит. К вечеру распухает, не могу никак ходить.

Велько присел перед женщиной и осмотрел ногу. Отёк был большой, от щиколотки до колена. Кожа бледная, прохладная на ощупь.

— Сердце не болит? — спросил он.

— Что? — не поняла баба.

— Сердце, говорю, у тебя болит? — переспросил он. — Вот тут, — он указал место.

— Бывает, — сказала баба. — А ты откуда знаешь?

— Нога подсказывает, — Велько улыбнулся. — Это от сердца. Вода застаивается. Будешь пить отвар хвоща и берёзовых почек. И ногу держать повыше, когда сидишь.

Он объяснил Малаше, что нужно. Та кивнула, достала мешочки.

— И мёд ешь, — добавил Велько. — Много мёда. Для сердца полезно.

Баба оставила крынку молока и ушла, прихрамывая.

К вечеру Велько выдохся окончательно.

Людей было больше, чем он ожидал. Кто-то пришёл с больным зубом — Велько велел полоскать отваром коры дуба. Кто-то с ячменём на глазу — тому припарки из ромашки. Кто-то с болью в спине — как у Гостяты, только моложе.

Малаша помогала, но и она устала. Сейчас она сидела на лавке и тёрла шею.

— Хорошо, что избу поставили, — сказала она. — В твоей бы избе мы бы всех не поместили.

— Я говорил, — ответил Велько.

Они замолчали. За окном темнело. В избе стало тихо — больные разошлись, только малой на топчане в углу тихо посапывал.

— Волхв-то твой придёт? — спросил Велько.

— Должен, — сказала Малаша. — Обещался ж быть.

Велько поставил воду для чая — отвар иван-чая, который он сам заваривал по вечерам. Малаша перебирала травы, сортировала, укладывала в мешочки. И тут в дверь постучали.

— Войдите, — сказал Велько.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина. Высокий, худой, с длинной седой бородой. Одет в белый льняный плащ, на поясе висели деревянные обереги, на шее — серебряная подвеска с молотом. Глаза светлые, внимательные, с прищуром.

— Здравствуй, — сказал он. — Я — Гостомысл, из Ильменя. А ты, видно, и есть тот лекарь, о котором вся округа говорит?

— Я Велько, — сказал он. — А это Малаша, моя коллега.

Волхв поклонился, прищурился сильнее — видать, смутило его неслыханное раньше слово, но вида не подал.

— У меня дело к тебе, парень, — сказал он. — Родич заболел. Ничего не ест, худеет на глазах. Я уж и так ту порчу гнал и эдак — никак уходить не хочет.

— Что с ним? — спросил Велько.

— Не знаю, — волхв развёл руками. — Потому и пришёл.

Парень вздохнул.

— Когда сможем к нему поехать?

— Завтра утром, — Гостомысл немного помолчал и продолжил: — Лодка моя, на озере меня ждёт.

— Хорошо, — Велько помешал чай. — Завтра так завтра.

Волхв поклонился и вышел. Малаша посмотрела на парня.

— Волхвы позвали, — сказала она. — Это серьёзно. Если поможешь, знаменитый станешь на всю округу.

— Серьёзно, — согласился он и налил чай.

Допив, поставил плошку в таз с посудой и потянулся.

— Пойду, отдохну, — лекарь устало зевнул. — Завтра рано вставать.

Затем вышел из избы и пошёл к своему дому. Небо уже потемнело, звёзды высыпали — яркие, крупные, совсем не такие, какими он помнил их из прошлой жизни.

— Ничего, привыкнем, — сказал он тихо. — Привыкнем…

Глава 5

Утром Велько разбудил Ратибор, снова тряхнув за плечо, — ничего не менялось. Парень недовольно буркнул и попытался натянуть шкуру, которой укрывался обратно. Но она тут же была стянута обратно.

— Вставай, — сказал отец. — Волхв там пришёл. Сказал плыть ужо пора вам.

За окном ещё было темно — только на востоке начинало розоветь, обещая ясный день. Петух пока не орал, и тишина стояла такая, что казалось, слышно было, как в лесу капает роса с листьев. Где-то далеко, на другом конце деревни, залаяла собака — один раз, коротко, и снова затихла.

Велько сел на лавке, потёр лицо и тряхнул головой прогоняя остатки дрёмы. Голова была тяжёлой, и он не выспался. Всю ночь ворочался, думал о больных. О мальчишке с животом, о мужике с ногой, о волхве, который пришёл за помощью. Ворочался так, что сбивал овчину на пол, потом нащупывал её в темноте и снова натягивал на плечо. Милана спала чутко, вздыхала во сне, но не просыпалась.

— Скажи, что сейчас буду, — сказал он отцу и взъерошил пшеничного цвета волосы, остриженные по плечо. Затем схватил их лентой на лбу и вздохнул. Пора было идти.

Ратибор кивнул и вышел, тяжело ступая по земляному полу. Дверь скрипнула, пропустив внутрь клуб холодного утреннего тумана, и снова закрылась.

Велько натянул портки. Затем оделся и схватил стоящую на грубо сколоченном столе кружку. Простокваша. Отхлебнул, зажмурился от острой, терпкой кислинки и вытер рот ладонью. Хорошо. С утра, да холодненькой.

Вышел во двор. Утро было холодным — июнь, а роса лежала белая, как иней. Пар изо рта валил. Трава под ногами хрустела. В огороде у соседей уже кто-то возился — слышно было, как скрипит ворот колодезный, да постукивает о края сруба ведро. Видать, соседка начала завтрак готовить. Али хлеб ставит. Промычала корова. Ему вдруг показалось, что если закрыть глаза, то можно представить, что ты в деревне, приехал на лето к бабушке и только-только встал. Но пастораль нарушил крик лосицы, что жила у соседей слева, заместо коровы. Умывшись, Велько сунул в рот кусок грубо смолотого хлеба и, накинув кожух, подумал о том, что метеорологи в какой раз соврали: говорили, что в это время на Руси чуть не тропики были, а он тут в тулуп кутается.

Малаша уже ждала у лекарной избы. Она стояла на крыльце, поджав губы, и теребила край повойника. Увидела Велько, кивнула. приветствую.

— Ну что, — сказала она, — поплывёшь али как?

— Поплыву, — ответил Велько. — Только сначала дела сделаю.

Он вошёл в избу и на секунду прикрыл глаза, давая им привыкнуть. Внутри было полутемно — свет только-только начинал пробиваться сквозь затянутое бычьим пузырём окно. Пахло травами, отварами, сушёными грибами — Малаша вчера развешивала новые сборы. Мальчик спал на топчане в углу, укрытый овчиной. Дышал ровно, спокойно, без хрипов и стонов. Во сне он казался ещё меньше, чем был, — худенький, бледный, только щёки чуть порозовели.

Велько подошёл, приложил руку ко лбу — холодный. Потрогал живот — мягкий, без напряжения. Приложил ухо к груди и послушал. Дыхание чистое, без хрипов, пульс ровный, по-детски частый, но не скачущий. Подумал и о том, что неплохо бы какой градусник придумать примитивный, чтобы температуру измерять. Ничего лучше, чем попробовать найти в Ильмене стеклодува, на ум не пришло. Но сейчас было не до этого. Сперва насущные дела.

— Хорошо, — сказал он вслух. — Клизмы помогают. Нужно продолжить курс.

Он разбудил мальчика — потрепал по плечу, позвал по имени. Тот открыл глаза, мутные со сна, моргнул.

— Как себя чувствуешь? — спросил Велько. — Болит живот?

— Живот не болит, — тихо сказал мальчик. — Только есть хочется.

— Это хорошо, — Велько улыбнулся. — Сейчас тётя Малаша тебе кашки даст. А потом напоит отваром ромашки. Будешь пить?

— Буду, — мальчонка кивнул и, прикрывая рот кулачком, зевнул.

Лекарь повернулся к Малаше.

— Клизмы ему ещё три дня, — сказал он. — Утром и вечером. Потом только отвары — ромашка, зверобой, мята. Если живот снова твёрдым станет, опять клизмы начни, но к тому времени я уже, думаю, сам вернусь. Если жар поднимется, то обтирай холодной водой и пои отваром ивы. Кору ивы как готовить, знаешь ведь?

— Знаю, у меня её запас большой, — кивнула ведунья. — Вон там, на верхней полке, лежит.

— И смотри за ним, — добавил Велько. — Если начнёт плакать от боли — значит, вернулась хворь. Тогда меня ждать не надо, сразу к волхвам отправляй. В Вешки. Иначе помрёт малец. Поняла?

Малаша нахмурилась, но кивнула.

— Мужик с ногой послезавтра придёт, — сказал Велько. — Елистрат. Ты его осмотришь.

— Я? — Малаша вытаращила глаза. — Я ж не умею так, как ты.

— А ты посмотри, — сказал Велько. — Сними повязку, посмотри на рану. Если розовая — мажь мазью и перевязывай. Если чернота пошла или гной жёлтый — промывай чистотелом и мажь той мазью, что я велел. И жди меня.

— А если совсем плохо будет?

— Если края почернеют и запах пойдёт — то и тогда жди меня, ничего не делай. Я сам решу, ногу резать или нет.

Малаша помолчала, теребя край повойника.

— А если помрёт, пока тебя ждём? — спросила она тихо.

— Не помрёт, — сказал Велько. — Ты справишься. Раньше ж справлялась как-то.

— Так и помирали часто, — буркнула женщина. — Счас всё пореже.

Он подошёл к столу, взял краюху хлеба — чёрного, ржаного, вчерашнего. Отломил кусок, положил на чистое блюдо.

— А это тебе вот, держи, — сказал он.

— Хлеб? — удивилась Малаша. — У меня свой есть.

— Задание это тебе такое. — Велько поставил блюдо на полку, в угол, где было теплее всего — рядом с печью. — Поставь сюда. Через несколько дней на нём появится зелёный налёт. Плесень.

— Тьфу, — Малаша сплюнула. — Ты чего, Велько? Портить хлеб — грех. Боги не простят такого. Ты совсем уже: то больного пои через зад, то хлеб нарошно порти. Переработался ты, что ли?

— Боги простят, — сказал он. — Потому что эта плесень — сильное лекарство. Сильнее всех твоих заговоров. Когда появится зелёный с таким, как голубоватым, налёт, ты соскобли его ножом. Высуши на печи. Истолки в порошок. Смешай с жиром — медвежьим или барсучьим. И мажь раны. Даже те, где чернота пошла. И увидишь, как оно помогает. Как вода живая, считай.

Малаша посмотрела на хлеб, потом на Велько, потом снова на хлеб.

— Ты это… не врёшь, что ли? — спросила она. — Вода-то живая, она токма в сказах, а ты такое диво дивное мне говоришь.

— Не вру. Сама увидишь, если сделаешь, как я тебе сказал.

— Откуда знаешь?

— Оттуда же, откуда и всё остальное, — сказал Велько. — Говорю ж тебе: боги дар дали, от них и знаю, видать. Как я могу объяснить тебе? — и правда, как объяснишь глупой бабе, что спустя тысячу двести лет люди по десять лет этому учиться станут. Да деньжищи за то огромные платить. А он ей задарма рассказывает.

Малаша вздохнула, взяла блюдо, завернула в тряпицу.

— Ладно, — сказала она. — Сделаю. А если не получится?

— Получится. Главное — чтобы плесень была зелёная с голубеньким, не чёрная и не белая. Чёрная — яд. Белая — тоже. А зелёная с голубым — лекарство.

Она покачала головой, но спорить не стала. Спрятала блюдо на полку, подальше от чужих глаз.

— Плыви ужо, — сказала она. — А я здесь управлюсь.

— Тряпицу с хлеба, ними только, — бросил лекарь напоследок и вышел из избы. Остановился на крыльце, посмотрел на деревню. Дым уже поднимался над избами, люди топили печи. Где-то залаяла собака, ей ответила другая. Дети ещё спали — тихо было, только петухи орали, перекликаясь через дворы.

Он зашёл в свой дом попрощаться.

Милана сидела на лавке, перебирала горох от мусора — видать, собралась кашу готовить. Увидела сына, отставила плошку.

— Уже пора? — спросила она.

— Пора, мать. Ты тут осторожнее, ладно?

Она встала, подошла и крепко его обняла. Худая, тёплая, пахнущая дымом и хлебом.

— Возвращайся, — сказала она, целуя его в наклонённую макушку. — И смотри там, не лезь, куда не надо.

— Не полезу, — пообещал Велько.

Ратибор сидел у печи, чинил хомут. Поднял голову, кивнул.

— Волхва слушайся, — сказал он. — Он человек старый, мудрый. И не позорь род.

— Не опозорю, — парень усмехнулся, будто бы тут этикета кругом много, что опозориться. Но задумался, начал вспоминать историю, как себя вести надобно при разных случаях, живя в девятом веке, но на ум ничего не приходило. Решил, что просто смотреть станет, как другие делать что будут.

Он вышел на улицу. Небо посветлело, туман рассеивался. Солнце ещё не поднялось из-за леса, но край неба уже горел огнём.

Велько улыбнулся и пошёл к озеру. Тропинка вилась между избами, огородами, плетнями. В одном дворе замычала корова — хозяйка, видать, вышла доить, постукивая вёдрами. В другом закричал ребёнок, и женский голос тут же затянул что-то певучее, убаюкивающее.

К озеру вышел быстро. Короткая тропка, поворот — и вот оно, тёмное, под низким небом, гладкое, как зеркало. Берег был песчаным, усыпанным мелкой галькой. Остро пахло рыбой и водорослями.

У берега покачивалась большая долблёная лодка. Сделана она была из осины — ствол начисто выдолблен, бока наращены досками, законопачены мхом и залиты смолой. Длина небольшая — шагов пятнадцать, ширина где-то три. На носу и корме красовались резные головы зверей, покрытые чёрным. Но для этого времени это была богатая посудина.

На носу уже сидел Гостомысл — в белом льняном плаще, с длинной седой бородой, расчёсанной надвое да украшенной всякими амулетами да подвесками. На голове нахлобучена высокая шапка из овчины, на поясе — деревянные обереги: молот, топорик, солнце. В руке был зажат резной посох из ольхи с красивым навершием в виде головы волка.

— Садись, — сказал он, указывая на скамью посередине. — Путь нам предстоит не близкий. Три дня туда, три обратно. Может, больше, если ветер не попутный.

— Знаю, — сказал Велько, забираясь в лодку. Хотя и не знал, откуда ему-то знать. Он так ещё и не понял, где именно они находятся. Знал только, что рядом река Прость протекает да какое-то вот небольшое озерцо, где и стоит их деревня, что зовётся по имени реки.

Велько кивнул и направился к указанному месту. Дно было влажным, пахло сыростью и рыбой. Он сел на скамью — жёсткую, неструганую — положил котомку под ноги. В котомке была смена рубахи, краюха хлеба, кусок вяленого мяса, луковица и фляга с водой. Еда, конечно, скудная, но до нового урожая и то хлеб. В это время никто не жировал.

Четверо гребцов — молодых парней, молчаливых, крепких — уже сидели на своих местах. Все в одинаковых серых рубахах, подпоясанных верёвками, с закатанными рукавами. Руки у них были мускулистые, коричневые от загара. Они даже не взглянули на Велько — смотрели на волхва, ждали знака.

— Отчаливай, — сказал Гостомысл да рукой с посохом вперёд махнул, чуть не задев одного по голове.

Гребцы оттолкнулись шестами от берега. Лодка качнулась, скрипнула — и заскользила по воде. Сначала медленно, потом быстрее, когда парни взялись за вёсла.

Вёсла были длинными, тяжёлыми, вырезанными из цельного куска дерева. Гребцы работали в такт — молча, без команд, чувствуя друг друга. Вёсла входили в воду почти бесшумно, выходили — с тихим плеском.

Велько смотрел на берег, который медленно отдалялся. Избы становились маленькими, люди — точками. Кто-то махал с берега — женщина в красном повойнике, дети. Лекарь помахал в ответ, но не знал, видно ли.

Потом берег скрылся за поворотом, и вокруг осталась только вода.

Озеро, куда они вышли из тихой заводи, оказалось больше, чем он думал раньше, — таким большим, что другой берег не просматривался. Вода тёмная, почти чёрная, с мелкими волнами. Над водой летали чайки, крикливые, белые, кружились, высматривая рыбу. Ветер был слабый, но холодный, с запахом тины и далёкого дождя.

Велько вдруг подумал, что в прошлой жизни он ни разу не плавал на лодке без мотора. А тут — вёсла, ветер, три дня пути. И никакой связи, никакой навигации. Только небо, вода и волхв на носу. Хмыкнул: а что, романтично.

Они плыли молча. Гребцы работали — потели, тяжело дышали, но не жаловались. Видать, привыкли, да и, судя по мошне Гостомысла, платили им хорошо.

Парень же глазел по сторонам. Берега то приближались — тогда можно было разглядеть деревья, траву, иногда — дымок над избой (деревни не попадались, а вот одиночные домики да), то отдалялись — и тогда вода уходила до горизонта, и казалось, что лодка плывёт посреди бесконечного серого пространства.

К полудню волхв достал еду — вяленую рыбу, хлеб, луковицы. Раздал всем поровну.

— Ешь, — сказал он Велько. — Силы нужны.

— Я же не гребу, — сказал Велько.

— Зато мы с тобой думаем, а голова она тоже силы много тратит. Ешь, не отказывайся.

Парень взял рыбину, чуть согнул и понюхал. Вяленая, жёсткая, солёная — во рту сразу свело, захотелось пить. Он отпил из фляги и закусил хлебом. Луковица была горькой, но сочной, хорошо освежила после солёной рыбы.

— Ты откуда такой взялся? — спросил вдруг волхв, жуя рыбу. Смотрел он не на Велько, а на воду.

— Из Прости, — ответил Велько. — Я там и родился, и вырос.

— Не врёшь, — сказал волхв. — Но не договариваешь. Я ж не дурак, парень. Я вижу больше, чем другие. И не могу в толк взять, что с тобой не так. Видится мне с тобой сложно всё. Никак у других.

Лекарь промолчал. Откусил ещё хлеба, подумал.

— У тебя словно бы душа не на месте, — продолжал Гостомысл. До парня вдруг дошло: магия она, конечно, магией, но этот старик ещё и психолог хороший, всё с лица читает. — Разве же я не прав?

— Прав, — сказал Велько. Смысла врать не было.

— А лекарство откуда известно стало? То дар не простой, а ты, говорят, раньше и вовсе навроде дурачка был. А тут раз — и лучший лекарь округи.

Лекарь посмотрел на воду.

— Да и сам я того не знаю, — сказал он. — Батька говорил: упал я, почти мёртвый был. А когда очнулся — то вот, знаю, и всё тут.

— И как тебе, нравится, что делаешь?

Велько задумался.

— Не знаю, — сказал он честно. — Думаю, да. Я ведь людям помогаю. А значит, дело хорошее делаю. Почему же такое не стало бы мне нравиться?

Волхв кивнул.

— Хороший ответ, — сказал он. — Людям помогать — дело первое, но и себя забывать не стоит. А то слышал я: плату ты берёшь совсем малу.

Он помолчал, потом добавил:

— Дар у тебя. Большой дар. Ты видишь болезни изнутри. Я такого ещё не встречал.

— Я не то чтобы вижу, — сказал Велько. — Я знаю. Посмотрел — и знаю, — нет, ну а как ему иначе объяснишь-то?

— И кто ж тебе такой дар дал? Боги?

— Не знаю я того, Гостомысл, и врать не стану

Волхв хотел спросить ещё что-то, но передумал. Отвернулся, достал из-за пазухи деревянную чашу, налил в неё воды из озера, поднял к небу.

— Перун, — сказал он громко. — Дай нам ветра попутного. Дай дороги лёгкой. Не утопи, не покарай.

Да плеснул воду за борт. Потом повернулся к Велько.

— И ты помолись, — сказал он. — Лишним не станет, дорога-то дальняя.

Велько подумал. Богам он не молился ни в той жизни, ни в этой. Но сейчас, глядя на бескрайнюю воду, на низкое небо, на чаек, которые кричали как оглашенные, — он вдруг почувствовал, что не помешает.

Молитв не знал, поэтому обратился к Перуну как умел, своими словами. Но вроде бы вышло неплохо.

Волхв кивнул, и они снова замолчали.

К вечеру первого дня пристали к маленькому острову. Остров был песчаным, поросшим кустарником и низкой сосной. Гребцы вытащили лодку на песок — тяжело, кряхтя, упираясь ногами. Потом развели костёр — высекли искру из кремня, раздули трут, подложили хворост.

— На ночлег вставать пора, нечего же ночью таскаться, — сказал волхв. — Утром дальше поплывём.

Глава 6

Велько сидел у костра и грел руки. Ночь была холодной — небо чистое, звёздное, ветра почти нет. Гребцы жарили рыбу — поймали на удочку, пока Велько спал. Пахло дымом, жареной рыбой, мокрым песком.

— Долго ещё до Ильменя? — спросил он волхва.

— Два дня, — ответил Гостомысл. — Если ветер будет, то меньше. Но ветра нет.

— А что за человек, к которому мы плывём?

Волхв помолчал.

— Родич мой, — сказал он. — Племянник. Милован. Хороший был мужик — сильный, весёлый. Детей любил, жену. Работал на торгу, торговал мёдом и воском. А три месяца назад — заболел.

— Как заболел?

— А никак, — волхв развёл руками. — Ни кашля, ни жара, ни боли. Просто лёг на лавку и лежит. Ест через силу, пьёт только воду. Смотрит в потолок и молчит.

Велько нахмурился.

— Может, кто обидел? — спросил он. — Или слово плохое сказал? Вот и навели порчу, — лекарь уже привык, что тут всё объяснялось этим, но анамнез, как говорится, собрать нужно. Может, травит кто, может, ещё чего.

— Жена говорит — нет. Никто не обижал. Жили ладно, дружно. Торг удачным был, детей боги дали, здоровье было. А тут — раз, и заболел.

— Я заговоры читал, — продолжал волхв. — И от порчи, и от сглаза, и от уроков. Ничего не берёт. Отвары давал — от тоски, от кручины, от лени. Не помогает. Уже и к другим волхвам посылал — молчат. Говорят, не видят такой хворобы.

Велько кивнул. По описанию это была классическая депрессия. Тяжёлая, запущенная. В его мире племяннику назначили бы антидепрессанты, психотерапию, может быть, электросудорожную терапию в самых тяжёлых случаях. Здесь — ничего этого нет.

— Посмотрим, — лекарь не стал торопиться с выводами, может, он и не прав. — Может, что придумаем

На ночлег устроились прямо на песке, подстелив плащи. Велько долго не мог уснуть — думал о Милане, о Малаше, о мальчике с больным животом. Потом сон взял своё, и он уснул, глубоко, без сновидений.

Утром снова плыли. Берега тянулись однообразные — лес, вода, лес, вода. Иногда встречались деревни — маленькие, в пять-шесть дворов, на высоких берегах. Люди махали с берега, гребцы махали в ответ. Дети бежали к воде, кричали что-то, но слов было не разобрать — ветер уносил голоса.

На второй день ветер поднялся. Сильный, холодный, с запахом грозы. Волны стали выше, лодку качало. Гребцы работали тяжело, налегая на вёсла, чтобы не сбиться с курса.

— Буря будет, — сказал волхв, глядя на небо. — К вечеру.

— Успеем до берега? — спросил Велько, несколько напрягаясь.

— Должны.

Парни гребли быстрее. Велько хотел помочь, но не умел — сразу сбивал ритм. Волхв велел сидеть и не мешать.

К вечеру небо потемнело. Ветер завыл, захлестал по лицу дождём — крупным, холодным. Лодку швыряло как щепку.

— Держись! — крикнул Гостомысл, но лекарь и так держался как мог, вцепившись в скамью до такой степени, что костяшки побелели.

Волны перекатывались через борт, заливали дно. Гребцы орали что-то, но слов не было слышно. Велько подумал, что это конец — сейчас перевернутся, и всё. Плавать не умел ни в той жизни, ни в этой.

Но остров появился внезапно — чёрная полоска земли среди серых волн. Гребцы налегли на вёсла, вытащили лодку на песок, когда она уже почти зачерпнула воды. Парень выскочил на берег, упал на колени, тяжело дыша.

— Живой? — спросил волхв, появляясь рядом.

— Живой, — сказал Велько.

— Хорошо. Боги любят смелых.

Они переждали бурю на острове, в шалаше из веток. Гребцы сидели молча, сушили одежду у костра. Парень трясся от холода, пил горячую воду с мятой — Гостомысл её заварил в котелке, пока он пытался отжать одежду.

— Ты весь бледный какой-то, — сказал Гостомысл. — Боишься воды, что ли? Али заболел?

— Да как-то не очень люблю ситуации, где могу утонуть, — ответил Велько. — Плавать не умею.

— Никто не любит.

На третий день к вечеру показался Ильмень. Город появился, когда они вышли из-за мыса, и вот он уже, стоит на высоком берегу. Стены у города были деревянные, высокие, с башнями по углам. Ворота резные, с головами зверей. За стенами толпились избы, тесно прижатые друг к другу, дым над ними столбом. Над всем этим возвышался княжий терем, крытый тёсом, с резными коньками на крыше. В лучах заходящего солнца тёс горел золотом, и казалось, что хоромы все из золота сделаны.

— Красиво, — Велько приставил руку козырьком и смотрел на открывшийся перед ним вид.

— Да, но это ещё не красота, — ответил волхв. — Киев, вот где красиво. Но нам до Киева далеко.

Лодка причалила к длинному деревянному причалу. Причал был утыкан лодками — маленькими рыбацкими и большими купеческими, с парусами. Пахло рыбой, смолой, дёгтем. Мужики в серых рубахах таскали бочки, ящики, мешки. Кричали, ругались, смеялись.

Велько вышел на берег — ноги затекли, спина болела, в ушах всё ещё слышался плеск воды. Гребцы остались сторожить лодку, а Гостомысл повёл его в город.

Шли по узким улочкам, вымощенным деревом. Между избами тут и там была грязь, перемешанная с навозом. Лавки, что стояли по главной улице, были низкие, приземистые, с навесами от дождя. Кузницы с открытыми дверями, откуда тянуло жаром и звенело железо. Пахло кожей, рыбой, дымом, мокрой шерстью.

Люди оглядывались на волхва — кланялись, шептали что-то. На Велько смотрели с любопытством — чужак, видать, сразу видно. Худой, бледный, одет не по-городскому. Но идёт рядом с самим Гостомыслом — значит, не простой.

Дом волхва стоял на окраине, у самой стены. Большой, добротный, из толстых брёвен. Крыльцо на резных столбах, с перилами. Над дверью висел резной знак: молот и топор, перекрещенные.

— Проходи, — сказал Гостомысл, открывая дверь.

Внутри пахло травами. В передней горела лучина, воткнутая в стену, хотя на дворе уже был белый день. По стенам развешанные полки с мешочками, склянками, пучками трав. В углу стояли идолы, деревянные, грубо вырезанные: Перун с топором, Велес с рогами, Макошь с распростёртыми руками. Их Велько узнал — видел на уроках истории.

— Милован здесь, в задней горнице, — сказал волхв. — Идём. Я его домой отпускать не стал, далече он живёт от меня.

Он прошёл через сени, открыл другую дверь.

Горница была тёмной — окна маленькие, затянутые бычьим пузырём, света мало. Пахло сыростью, кислым — от больного, наверное. На лавке, укрытый овчиной, лежал мужчина.

Велько подошёл ближе и посмотрел на пациента. Лет тридцати, худой, уже почти что анорексия. Кожа бледная, с сероватым оттенком. Глаза открыты, но смотрят в потолок и словно ничего не видят. Щёки ввалились, скулы торчат. Губы потрескались, в уголках видна засохшая слюна. Руки были сложены на груди, пальцы тонкие, как у покойника.

Рядом с ним сидела женщина — молодая, лет двадцати пяти, с красными от слёз глазами. Держала его за руку, гладила. Увидела волхва, вскочила.

— Дядя Гостомысл, — сказала она. — Помоги. Совсем плох стал. Сегодня даже воды не пил.

— Это лекарь, — Гостомысл кивнул на Велько. — Из Прости. Говорят, чудеса творит. Может, и нам поможет.

Женщина посмотрела на Велько.

— Сможешь? — спросила она. — Не знаем ужо что и делать. Ребятишек сиротами ведь оставит. Как я одна-то буду?

— Посмотрю, — сказал Велько. — Как звать тебя?

— Ведана. Я жена ему.

— Расскажи, как всё началось.

Она вытерла слёзы рукавом.

— Третьего месяца назад, — начала она. — Вернулся он с торга. Весёлый был, принёс детям гостинцы — свистульки деревянные, мне платок льняной, с красной вышивкой. Поужинали, лёг спать. А наутро встал — и сел на лавку. Сидит, смотрит в стену. Я говорю: «Милован, что с тобой?» — молчит. Я говорю: «Поешь» — молчит. И так с тех пор.

— Ест что?

— Через силу. Кусочек хлеба в день, ложку каши. А в последнее время и есть перестал. Только воду пьёт. А вот утром воды принесла, а он и её отпихнул. Даже слова мне не сказал.

— С кем-то говорил? Хоть о чём-то?

— Иногда — одно слово, два. «Отстань» скажет или «не трожь». А больше молчит.

— Может, кто обидел? Или слово плохое сказал? — повторил уже заданный вопрос и жене.

— Никто не обижал, — сказала Ведана. — Мы ладно жили, дружно. Детишки малые, двое. Он их любил, играл с ними. А теперь — даже не смотрит.

Велько подошёл к лавке, сел на корточки. Взял Милована за руку — кожа холодная, сухая, как пергамент. Пульс частый, слабый — сто десять ударов. Глаза запавшие, под глазами тёмные круги.

— Милован, — сказал он громко. — Ты меня слышишь?

Никакой реакции не последовало.

— Милован, я лекарь. Я хочу тебе помочь. Только скажи, что болит. Мне нужно знать, иначе как я тебе помогу.

Тишина. Потом — чуть слышно, одними губами, мужчина прошептал:

— Ничего не болит.

Голос был совершенно лишён какой-либо интонации. Ровный, без всякого эмоционального окраса.

— Ничего не болит? — переспросил Велько. — А тоска? А пустота внутри? А желание встать и пойти, уйти, может, а то и вовсе из жизни уйти?

Милован молчал.

— Ты меня слышишь? — снова спросил лекарь.

Племянник не отвечал. Ведана всхлипнула, прижала платок к лицу. Велько выпрямился, отошёл к окну. Волхв смотрел на него.

— Ну? — спросил Гостомысл. — Что скажешь? Порча? Сглаз?

— Не порча, — сказал Велько. — И не сглаз. Дух в нём поселился. Только не злой, а… пустой.

— Как это — пустой? — волхв нахмурился. Про таких духов он ещё не слыхал.

— А вот так. Есть духи, которые тело крушат — ломоту насылают, чирьи, язвы. Есть те, которые разум мучают — безумие, страхи, видения. А есть такие, которые душу выедают. Медленно, понемногу. Сначала человек перестаёт радоваться. Потом — перестаёт грустить. Потом — вообще ничего не чувствует. Лежит и смотрит в потолок. Есть не хочет, пить не хочет, жить не хочет.

Волхв слушал внимательно, поглаживая бороду.

— Я такого не знаю, — сказал он. — Я много духов знаю. И злых, и добрых, и хитрых, и глупых. Но чтобы пустой… Откуда ты про таких знаешь?

— Да что вы все заладили: откуда да откуда, — сказал Велько. — Говорил уже откуда.

— И как их изгонять? — перевёл тему Гостомысл.

Велько задумался. В его мире депрессию лечили антидепрессантами — селективными ингибиторами обратного захвата серотонина. Здесь таких лекарств не было. Но было кое-что другое, что тоже работало. Медленнее, слабее, но работало.

— Зверобой, — сказал он. — Трава. Она помогает от тоски. Не сразу, но помогает. Но поить боюсь — его уже насильно придётся.

— Зверобой, — повторил волхв. — Я знаю. От ран его используют, от живота. От тоски? Не слышал.

— А ты попробуй, — сказал Велько. — Настой зверобоя надо пить каждый день. Долго — месяц, два, три. И ещё… — он помолчал, — его надо заставить двигаться.

— Как?

— Вытаскивать на улицу. Заставлять сидеть на солнце. Кормить — насильно, понемногу, но кормить. Говорить с ним — даже если он молчит. И чтобы дети приходили. Играли рядом. Даже если он не смотрит, но он ведь слышит.

Волхв покачал головой.

— Странное лечение, — сказал он. — Необычное. Я заговоры читаю, травы даю, обряды провожу. А ты говоришь — на улицу вытаскивай его, как старую шкуру на проветривание.

— Заговоры не помогают, — сказал Велько. — Ты сам сказал. Значит, нужно другое. И я это другое тебе предлагаю.

Волхв помолчал, потом кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Делай, как знаешь. Ты ж у нас дар от богов получил.

Велько подошёл к столу, где стояли горшки и плошки.

— Дайте мне сушёного зверобоя, — приказал он Ведане. — И мёду. И чистый горшок.

Женщина быстро принесла. Зверобой был в холщовом мешочке — тёмно-зелёные листья с мелкими цветами, пахнущие горьковато, терпко. Лекарь отмерил дозировку на глаз — примерно горсть на пол-литра воды. Засыпал в горшок, залил кипятком из висящего над огнём котелка. Поставил на печь — настаиваться.

— Когда остынет — процедить, добавить мёду, чтобы горько не было, — сказал он. — Давать ему по три ложки утром и вечером. Если не пьёт — вливать через силу.

— А если выплюнет? — спросила Ведана.

— Вливайте снова. И так, пока не проглотит. Зверобой должен попасть внутрь.

Он помолчал, потом добавил:

— И ты сама пей. Не так много, но ложку утром можно. Тебе тоже тяжело.

Женщина кивнула, вытирая слёзы.

— И ещё, — сказал Велько. — Вы сами не плачьте при нём. Он ваши слёзы чувствует. И от этого ему ещё хуже.

— Как же не плакать? — всхлипнула она. — Помрёт кормилец же скоро.

— А вы выйдите во двор. Или в сени. Там и плачьте. А при нём — улыбайтесь. Даже через силу. И говорите с ним — о детях, о доме, о торге. Пусть знает, что жизнь идёт.

Он повернулся к Гостомыслу.

— Через месяц станет легче, — сказал он. — Не сразу, но станет. Через два — сам начнёт есть. Через три — заговорит.

— А если нет? — спросил Гостомысл.

— Значит, дух сильный. Тогда будем думать дальше. Но я думаю — поможет.

Велько подошёл к Миловану, наклонился. Посмотрел в его пустые глаза.

— Ты меня слышишь? — сказал он тихо. — Я знаю, что тебе тяжело. Но ты не один. Жена твоя рядом, дети рядом. И я пришёл помочь. Ты только не сдавайся. Понял?

Милован не ответил. Но веки его дрогнули. Чуть-чуть — едва заметно. И пальцы на груди шевельнулись — раз, другой.

— Понял, — прошептал Велько. — Ты молодец. Ты справишься. Тебе жить надо, ради семьи.

Он выпрямился и вытер руки поданной тканью.

— Всё, — сказал он. — Мне пора. Ждут меня.

— Останься на ночь, — сказал волхв. — Утром поплывёшь. Гребцы устали, да и темно уже.

Велько посмотрел в окно. За бычьим пузырём темнело, солнце село, только красная полоска осталась на горизонте.

— Останусь, — сказал он. — Но утром, с первым светом, поплыву. Другим тоже помощь моя нужна.

Ночью он спал на лавке в передней горнице, укрывшись плащом. Спал чутко — просыпался от каждого шороха. Слышал, как Ведана плачет в сенях, как волхв шепчет заговоры, как Милован дышит.

Утром, когда небо только начало сереть, Велько уже сидел в лодке. Гребцы — те же, что и вчера — молча заняли свои места. Волхв стоял на берегу, держа в руках посох.

— Спасибо, лекарь, — крикнул он. — Если поможет — имя твоё будет славиться по всему Ильменю.

— Не надо мне славы, — сказал Велько. — Ты лучше делай, что я сказал. И всё будет хорошо.

Он помолчал, потом добавил:

— И главное, гулять его водите, не забывайте.

— Сделаем, — кивнул Гостомысл.

Лодка отчалила. Велько смотрел на берег, который медленно отдалялся. Волхв стоял на причале, белый плащ развевался на ветру. Ведана вышла на крыльцо, держала на руках ребёнка — маленького, в белой рубашонке.

— Спасибо! — крикнула она. — Спасибо, лекарь! Дай тебе боги хорошей дороги!

Велько помахал рукой.

Потом берег скрылся за поворотом, и вокруг снова осталась только вода.

Обратный путь был легче. Ветер попутный, солнце почти не пряталось за тучи. Гребцы работали веселее, даже пели иногда — протяжно, грустно, о чём-то своём. Лекарь сидел на носу, смотрел на воду и думал.

Он думал о Миловане — о том, как трудно лечить душу, когда нет лекарств. О зверобое, который работает, но не так быстро, как хотелось бы. О солнце, которое помогает лучше любых таблеток. О движении, которое возвращает желание жить. Думал и о Малаше — справится ли она с мальчиком и мужиком. О плесени на хлебе — вырастет ли зелёная, не чёрная. О клизмах, которые он велел делать три дня. Он думал о том, что теперь его знают в Ильмене. И это — не только слава, но и ответственность. И теперь к нему будут приходить ещё больше людей. И он должен быть готов.

К вечеру третьего дня показались родные берега. Велько узнал их по излучине реки, по старой коряге, торчащей из воды, по высокому сосновому бору на холме. А потом и деревня показалась — дымки над крышами, крыши из дранки, тын вокруг околицы. Лодка причалила к знакомому берегу. Велько выпрыгнул на песок — ноги затекли, спина болела, но он улыбался.

— Спасибо, — сказал он гребцам. — Спасибо, что довезли.

— Не за что, — сказал один из них. — Ты человек хороший, Гостомысл сказал, так чего не помочь.

Велько взял котомку и пошёл к деревне. Солнце садилось, заливало всё золотым светом. Пахло дымом, травой, коровьим навозом. Где-то лаяла собака, кричали дети.

Глава 7

Месяц пролетел как один день. Велько просыпался затемно, ложился за полночь. Пациентов становилось всё больше — слава о нём после Ильменя разнеслась по округе, и теперь люди шли не только из соседних деревень, но и с дальних погостов, из самого Ильменя, даже из-под Вешек. Приходили пешком, приплывали на лодках, приезжали на телегах — кто на чём мог, так и добирались.

Лекарная изба уже не вмещала всех. Пришлось ставить во дворе навес — для тех, кто ждал своей очереди. Под навесом сидели на лавках, переговаривались вполголоса, кашляли, охали. Малаша выходила к ним, спрашивала, кто с чем, сортировала — тяжёлых в избу, лёгких под навес, кого можно лечить домой отпустить, кого надо оставлять, чтобы приглядеть.

Велько научил и её самым простым вещам: измерять пульс — не на глаз, а считая удары; смотреть язык — сухой или мокрый, обложен или нет; щупать живот — мягкий или твёрдый, болит или нет. Малаша ворчала, но делала. А когда у неё получалось — гордилась, хотя виду не показывала. Магия она магией, но обычный сбор анамнеза никто не отменял.

Мальчик с больным животом поправился. Через три дня клизм, потом отвары, нормальная еда — и вот он уже бегал по двору с другими детьми, ловил кузнечиков и дразнил гусей. Мать плакала от радости и даже принесла целого гуся, видимо чтобы дети не дразнили, в корзине. Велько гуся принял, но резать не стал — отдал родителям на племя.

Мужик с ногой тоже выкарабкался. Малаша сделала всё, как велел Велько, — смотрела за раной, мазала мазью, поила отварами. Когда лекарь вернулся, рана была чистой, розовой, без черноты. Елистрат уже ходил с клюкой, обещал через неделю топор в руки взять. Велько велел не спешить, подождать ещё месяц.

— А если не подожду? — спросил Елистрат, хитро прищурившись.

— Тогда придёшь ко мне без ноги, — ответил Велько. — Я тебе деревяшку приделаю. Ходить будешь, но не быстро.

Мужик пообещал ждать. Плесень на хлебе тоже выросла — зелёная, с голубоватым налётом, именно такая, как надо. Малаша соскребла её, высушила на печи, истолкла в порошок. Смешала с медвежьим жиром — получилась мазь, которую Велько назвал «пенициллиновой». Баба сомневалась, но первую пробу сделали на себе — поцарапали руку, намазали. Царапина зажила за два дня, без нагноения.

— Работает, — кивнул Велько. — Теперь будешь делать такую мазь для всех, у кого чернота пошла.

— Дорого, — сказала Малаша. — Да и хлеб портить…

— Хлеб испечём новый. А человека не вернёшь, — перебил он её.

Малаша вздохнула, но согласилась.

В один из дней, в начале июля, в дверь постучали рано утром — ещё до петухов. Велько уже был на месте: он теперь часто оставался тут, чтобы домой не бегать, и сидел над книгами, вернее над берестяными грамотами, на которых записывал рецепты и наблюдения. Грамот было уже много — целая стопка на полке, связанная тонкой бечевой. Он учил Малашу читать и писать, но она говорила, что «бабье это дело — не грамотным быть, бабье дело — травы знать». Но училась, хотя и с недовольством.

— Войдите, — сказал Велько, не поднимая головы.

Дверь отворилась. Вошёл мужик — здоровенный, плечистый, с чёрной курчавой бородой. Одет в кожаную рабочую рубаху, прожжённую во многих местах.

— Ты, что ли, лекарь? — спросил он, оглядываясь.

— Я, — сказал Велько. — А ты кто?

— Доброгост, кузнец. Из Заречья. — Мужик подошёл ближе, протянул руку. — Руку спалил. Второй день маюсь, Малаша ваша сказала: к тебе иди, он поможет.

Велько взял его за руку, повернул ладонью вверх и цокнул языком. Ожог был сильным — вся кисть от пальцев до запястья красная, волдыри, кое-где кожа слезла, обнажив мокрую, блестящую плоть. Пахло палёным мясом.

— Как спалил? — спросил Велько, разглядывая рану.

— В кузнице. Раскалённое железо уронил, схватил, пока не опомнился. — Доброгост поморщился. — Глупо вышло.

— Глупо, — согласился Велько. — Но не смертельно. Садись, буду лечить.

Он повёл Доброгоста к рукомойнику — тыкве с дырочкой, подвешенной над кадушкой. Полил руку холодной водой — не ледяной, чтобы не повредить ткани, но прохладной, чтобы снять жар. Кузнец зашипел, но не дёрнулся.

— Терпи, — сказал Велько. — Сейчас мазь наложу.

Он достал с полки горшок с мазью из зверобоя и медвежьего жира — старую, проверенную. Сверху — тонкий слой пенициллиновой мази, той, что с плесенью. Потом наложил повязку из чистой льняной тряпицы — не туго, чтобы воздух проходил. Замотал.

— Три дня не работай, — сказал он. — Руку держи повыше, на подушке. Придёшь — посмотрю. Если не загноится — через неделю будешь как новый.

— А если загноится? — спросил кузнец.

— Не загноится, — сказал Велько. — Я хорошую мазь дал.

Доброгост кивнул, достал из-за пазухи горсть медных монет — малых, рубленых, какие ходили в здешних местах.

— Это за труды тебе, — сказал он.

— Много, — помотал головой парень, беря две монеты. — Этих мне хватит.

— Бери все, — Доброгост попытался впихнуть ему монеты. — Ты руку мне спас. Если без руки останусь — как работать буду? Семью чем кормить?

— Тогда отплатишь делом, — Велько оттолкнул ладонь. — Мне нужна будет твоя помощь.

— Какая?

— Пока не скажу. Но скоро решу и приду.

Доброгост ушёл, но всё-таки оставил монеты на столе. Велько вздохнул и вернулся к грамотам.

Через три дня пришла баба из Дубков — гончариха, жена местного гончара Гордея. Пришла не одна, а с двумя соседками, которые вели её под руки. Шла тяжело, переваливаясь с боку на бок, живот был огромный — казалось, вот-вот лопнет.

— Лекарь, — сказала она, переступая порог. — Помоги. Ребёнка не могу родить. Второй день мучаюсь, а он всё не идёт.

Велько посмотрел на неё. Лицо бледное, потное, губы искусанные в кровь. Глаза красные, заплаканные. Дышит тяжело, часто, как загнанная лошадь. Между схватками — минута, не больше, а то и меньше.

— На лавку её кладите, — парень кивнул Малаше. — Быстро. И воды горячей принеси, и тряпиц чистых. Да побольше.

Женщину уложили. Она застонала, когда тело коснулось жёстких досок.

— Тише, — Велько погладил женщину по голове. — Сейчас посмотрим.

Он вымыл руки, тёр долго, с мылом, которое сам варил из золы и жира. Потом обработал спиртом — того добра у них теперь было много, самогон гнали из ржи и овса, настаивали на травах, чтобы пить можно было вместо микстур. Малаша подала ему чистое полотно — он расстелил его на лавке, положил сверху инструменты: нож, иглы, нитки.

— Раздевайте её, — лекарь вздохнул. — И держите, когда скажу.

Соседки помогли снять рубаху. Женщина лежала голая, дрожала от холода и страха.

Велько опустился на колени у лавки. Осмотрел — осторожно, аккуратно, как учили на акушерстве много лет назад, в другой жизни.

— Так, — сказал он, выпрямляясь. — Ребёнок идёт ногами вперёд. Это плохо.

— И чаго делать? — спросила Малаша.

— Попробуем повернуть.

Он снова вымыл руки — на этот раз ещё тщательнее. Обработал спиртом до локтей. Ввёл руку осторожно, но женщина всё равно закричала, соседки схватили её за плечи.

— Тихо, — Велько сосредоточился, по лбу покатились капли пота. — Терпи. Сейчас легче будет.

Он нащупал ножку — маленькую, тёплую. Потом — вторую. Попробовал повернуть плод — медленно, аккуратно, между схватками, когда матка расслаблялась.

— Не получается, — сказал он через полчаса. Весь взмок, руки дрожали. — Застрял крепко. Ребёнок крупный, а таз узкий.

— Тогда что? — спросила Малаша. — Помрёт?

— Резать будем, — Велько и сам испугался того, что озвучил, но выбора не было.

Он достал нож, похожий на скальпель. Прокипятил в горшке с водой, иглы — изогнутые, тоже из хорошей стали — и нитки — из высушенных кишок, их они сами делали.

— Держите её крепко, — напоив женщину отваром, парень снова вздохнул: поможет, конечно, но не до конца. Эх, ему б сюда анестезиолога, но его не было. А потому он мешал раствор мака, белены и хмеля с дурманом — рисковано, но других методов не было. — Будет больно. Очень больно.

Малаша взяла женщину за голову, соседки — за руки и ноги, дождались, пока она затихнет, и приступили. Велько нащупал место для разреза — ниже пупка, по средней линии. Кожу обработал спиртом.

— Держите!

Он сделал разрез. Быстро, уверенно — как учили. Кожа расступилась, показался слой жира — тонкий, почти прозрачный. Потом мышцы — их он раздвинул тупым путём, пальцами. Потом брюшина — тонкая плёнка, которую он разрезал осторожно, чтобы не задеть кишки.

— Посвети мне, ну! — сказал он Малаше.

Та поднесла лучину — тусклый свет упал на рану. Велько увидел матку — огромную, напряжённую. Сделал на ней разрез — поменьше, чем на животе, чтобы ребёнок прошёл.

— Давай, иди сюда, — прошептал он.

Он просунул руку внутрь, нащупал головку. Потянул — ребёнок пошёл туго, но пошёл. Ещё рывок — и он вытащил его целиком. Ребёнок был синим — почти чёрным, не дышал, не шевелился.

— Ой, — сказала одна из соседок. — Мёртвый, кажись…

— Не мёртвый, — сказал Велько. — Тихо.

Он перерезал пуповину, зажал её пальцами. Перевернул ребёнка вниз головой, шлёпнул по спине — раз, другой, третий. Ребёнок наконец закричал. Тоненько, звонко, на всю избу.

— Живой, — выдохнул лекарь, он и сам до конца не верил.

Он передал мальчика Малаше — та закутала его в чистую тряпицу, прижала к груди. Ребёнок кричал, дёргал ручками и ножками, но быстро успокоился — видно, почувствовал тепло. Велько занялся матерью. Он зашил матку — кетгутом, который сам делал из кишок. Шов за швом, аккуратно, чтобы не было больших промежутков. Потом брюшную стенку — послойно, как учили. На кожу наложил швы — частые, крепкие.

— Мазь давай, — сказал он своей помощнице.

Та протянула горшок с пенициллиновой мазью. Лекарь обильно смазал швы, наложил повязку из чистой тряпицы, замотал.

— Будет жить? — спросила Малаша, укачивая ребёнка. — Как думаешь?

— Если не загноится, — Велько наконец сел на лавку и с жадностью отхлебнул кваса. — Три дня первые — они самые опасные. Швы надо смотреть каждый день, мазь менять.

Он велел соседкам нести женщину домой — но не на телеге, а на носилках, чтобы не трясло. Велел поить отваром ивы и крапивы, кормить жидкой кашей и бульоном. Сам обещал прийти наутро, проведать.

Но не вышло — ходила Малаша. Сам же в Дубки попал лишь на четвёртый день. Женщина лежала на лавке — бледная, слабая, с тёмными кругами под глазами. Но живая. Ребёнок висел рядом — в люльке из бересты, подвешенной к потолку. Спал, причмокивал во сне.

— Выжила, — сказала она, улыбаясь и приподнимаясь на локте. — И ребёнок жив. Спасибо тебе, лекарь.

— Не вставай, — сказал Велько. — Лежи.

Он осмотрел швы — чистые, розовые, без гноя. Повязка сухая. Запаха нет.

— Хорошо, — гордость за себя переполняла, ещё бы: такая операция да в такой древности. — Ещё неделю лежи, не вставай. Потом понемногу начинай ходить. И не забудь живот подвязывать, — он показал как.

Затем повернулся к Гордею, который стоял в углу и смотрел на жену с ребёнком с каким-то ошалелым счастьем.

— А ты, — Велько поманил его за собой, — сделаешь мне кое-что.

— Всё, что скажешь, лекарь, — сказал гончар. — Должник я твой теперь.

— Горшок нужен. Особый. С двумя дырами. И с крышкой, чтобы плотно закрывалась.

— Зачем? — Гордей недоуменно почесал затылок.

— Лечить буду. Током.

— Чем-чем? — не понял гончар.

— Ты лучше сделай, — усмехнулся Велько. — А я объясню, когда сделаешь.

Гордей снова почесал затылок, но спорить не стал.

Накануне праздника Велько работал с утра до вечера — принимал больных, отпускал, объяснял, лечил. Только успевал поворачиваться. У одного зуб болел — пришлось рвать, у другого спину прихватило — разминал, у третьего чирей на шее — вскрыл, промыл, зашил. Малаша помогала — давала отвары, делала припарки, заговаривала тех, кому заговоры нужны были больше, чем лекарства.

К вечеру, когда последний пациент ушёл, Велько вышел на крыльцо. Деревня гудела — люди готовились к празднику. Девушки плели венки — из полевых цветов, из берёзовых веток, из папоротника. Парни собирали хворост для костров — складывали в большие кучи у озера. Старухи месили тесто для обрядовых пирогов — с ягодами, с творогом, с мёдом.

— Пойдёшь? — спросила Малаша, появляясь из избы.

— Куда? — Велько сделал вид, что не понимает, хотя уже знал.

— На праздник. Завтра ж Ярилина ночь. Боги любят, когда их чтят. И людям веселье — от хворей отвлекает, от забот.

Велько задумался. Он никогда не был на языческих праздниках — в той жизни не доводилось, в этой пока не было времени. А тут такой случай.

— Пойду, — а чего и правда не сходить, решил он.

Ночь была тёплой, звёздной. Луна — полная, жёлтая, как блин на масленицу — висела низко над лесом, освещала поляну золотистым светом. У озера горел большой костёр — выше человеческого роста. Пламя лизало небо, искры летели вверх, гасли в темноте. Вокруг костра водили хороводы — медленно, плавно, под древние, тягучие песни.

Велько стоял в стороне и смотрел. Парни прыгали через костёр — по одному, а кто по двое с какой девкой, держась за руки. Девушки пускали по воде венки — загадывали на суженых, смотрели, куда поплывёт, утонет или прибьёт к берегу. Кто-то играл на дудке, кто-то бил в бубен, кто-то пел — высоко, заливисто, на одной ноте.

Он вдруг подумал, что в той жизни никогда бы не попал на такой праздник. Сидел бы дома, смотрел телевизор, пил пиво. А здесь — огонь, вода, песни, люди. Даже на душе светлее, что ли, стало. Ни забот, ни хлопот.

Он пошёл к озеру и сел на песок. Вода была тёмной, в ней отражались звёзды и луна. На поверхности плавали венки.

Вскоре кто-то опустился на землю рядом с ним. Велько повернул голову. Девушка — молодая, лет восемнадцати, с русыми косами, заплетёнными в корону. Глаза серые, большие, в них плясали отблески костра. Одета она была, как и все, в белую рубаху с красной вышивкой на вороте и рукавах.

— Чего прыгать не идёшь? — спросила она.

— Не умею, — Велько усмехнулся.

— А чего там уметь? Разбежался да прыгнул.

— Огня боюсь.

Девушка засмеялась, звонко, как колокольчик. Велько улыбнулся в ответ, но смотреть на неё долго не стал — отвёл глаза, чтобы не смущать. Впрочем, если рассказы историков не врали, то девицу того времени взглядом не смутишь.

Так они и сидели, перебрасывались словами. Девушка рассказала, что зовут её Лада, что она из Дубков, что отец у неё мельник. Велько слушал вполуха, смотрел на воду.

Потом Лада ушла — подружки позвали венки пускать, — и он остался один.

Сидел на песке, глядя на костёр, и вдруг почувствовал — кто-то смотрит на него. Он повернул голову. В нескольких шагах от него стоял мужик. Лет сорока, коренастый, в серой свите, подпоясанной верёвкой. Лицо широкое, скуластое, борода рыжая, с проседью.

— Здрав буди, лекарь, — мужик чуть склонил голову. Голос низкий, спокойный.

— Здравствуй, — ответил Велько. — Ты меня знаешь?

— Кто ж тебя не знает, — мужик усмехнулся. — Вся округа о тебе говорит. Ты мать выходил, мальчонку, мужику ногу спас. А я вот всё никак не решался прийти. Думал, само пройдёт.

— А что у тебя? — Велько вздохнул: ну вот, даже на празднике работай.

— А вот, — мужик показал на грудь. — Давит тут. Не болит, а давит. Иной раз дышать тяжело. Особенно когда под гору иду или дрова колю.

Лекарь прищурился и посмотрел на него. И замер. Он смотрел на мужика и видел, видел то, что было внутри. Будто кожа стала прозрачной, а мясо и кости расступились.

Сердце. Большое, тёмное, с толстыми стенками. Оно билось тяжело, медленно — не как у здорового человека, а как старый мех, который вот-вот порвётся. Сосуды, подходящие к нему, были узкими, забитыми чем-то жёлтым, твёрдым. И ещё — под ложечкой, глубоко, там, где желудок, Велько увидел маленькую язву — красное пятно на бледной стенке. Ещё неглубокую, но уже опасную.

— У тебя сердце больное, — сказал Велько. — И желудок. Язва в нём. Ещё не прорвалась, но скоро прорвётся, если не лечить.

Мужик замер.

— Правду сказывали… — прошептал он. — Знатный ты лекарь… токма поглядел — и всё. И как оно так выходит у тебя?

— Не знаю, — парень пожал плечами, хотя и сам недоумевал: как так-то?

— Боги, — сказал он. — Боги дали тебе дар. Как самим волхвам.

— Может быть, — Велько снова усмехнулся. — Ты лучше скажи — давно грудь давит?

— Давно, — мужик сел на песок рядом с ним. — Год, может, два. Я думал — старею. Мне ведь сорок пятый пошёл. А тут сосед сказал: сходи к лекарю, он видит всё. Я не верил. А теперь вижу — не врёт сосед.

— Не врёт, — лекарь потёр переносицу. — Тебе нужно пить отвар боярышника и пустырника. Постоянно. И есть — маленькими порциями, часто, чтобы желудок не раздражать. Острого не ешь, кислого не пей, хлеб только чёрный, и то размоченный, — а сам думал о том, что пища тут грубая, диету с такой соблюдать сложно.

— И всё? — спросил мужик.

— Не всё, — сказал Велько. — Ещё тебе надо ходить. Медленно, но каждый день. От избы, например, до лесу и обратно. И спать на правом боку, а не на левом.

— Откуда ты знаешь, что я на левом сплю? — удивился мужик.

— Вижу, — повторил Велько. — Сердце у тебя с левой стороны, когда на левом боку лежишь, ему тяжело. На правом легче будет.

Мужик покачал головой.

— Чудно говоришь, — сказал он. — Но попробую.

— Попробуй, — сказал Велько. — Полегче должно будет стать.

Он помолчал, потом добавил:

— Приходи завтра в лекарную избу. Я тебе отваров дам, мазь для груди, всё расскажу. А сейчас — иди, празднуй. Завтра будет тяжёлый день.

Мужик поднялся, подобрал посох.

— А плату какую возьмёшь? — спросил он.

— Как все, — парень посмотрел на него снизу вверх. — Кто чем может. Маслом, яйцами, мукой. Если ничего нет — работой.

— Есть у меня чем отплатить, — сказал мужик. — Я бортник. Мёд принесу.

— Приноси, — Велько кивнул.

Мужик ушёл. Велько остался сидеть на песке. А через час примерно вернулся к костру. Малаша стояла у огня, грела руки.

— Ты чего такой бледный? — спросила она. — Дух захватило?

— Можно и так сказать, — ответил Велько.

— А чего случилось?

— Странное со мной случилося, — сказал он. — Человека как насквозь вижу. Всё его нутро.

Малаша отшатнулась, сделала охранный знак.

— Это ж как так? — спросила она.

— А бортник из Дубков подходил — и раз, и увидел, что в нём имеется.

— Это Стоян, что ли? — Малаша округлила глаза. — И чего у него?

— А ты знаешь его?

— Знаю. Он мёд нам продаёт. — Она помолчала.

— Язва у него, хворь такая кишечная, — подтвердил Велько. — Если не лечить — помрёт.

Знахарка покачала головой.

— Боги видать одарили взглядом таким, — сказала она. — Как же ты это видишь?

— Не знаю, — Велько развёл руками. — Смотрю — и вижу. Как будто кожа прозрачная становится.

— Да, наградили тебя боги, — она покачала головой. — Да ладно, чего уж там, пошли спать — утром опять больные придут.

Глава 8

Два месяца пролетели совершенно незаметно. Велько уже сбился со счёту, сколько людей прошло через его лекарную избу. Каждое утро стояла очередь под навесом, каждое утро он слушал стоны, кашель, жалобы. Малаша сортировала, успокаивала, поила отварами тех, кто мог подождать. Велько работал с утра до ночи, а иногда и ночью — если кого-то привозили в темноте.

Но он не жаловался. Это была его работа, к которой он привык. В избе стало тесно — пришлось пристроить вторую комнату, с другой стороны печи. Там теперь лежали те, кто оставался на ночь. Малаша уже привычно назвала эту комнату «палатой», потому что Велько так сказал, хотя сама не понимала, что это значит.

Горшок с двумя дырами, который сделал Гордей, стоял на полке и ждал своего часа. Велько всё не решался его использовать — боялся, что не получится, что ток будет слабый или слишком сильный. Но медные пластины Доброгост принёс, тонкие, гладкие, как раз под размер горшка. Проволоку тоже свил. Всё было готово. Оставалось только испытать.

Но Велько медлил. Всё не было времени, всё некогда. Сначала одно, потом другое, потом третье. А тут ещё отец со своим сватовством.

— Вставай! — голос Ратибора отвлёк от мыслей. — Ярмарка сегодня! В город поедем!

Велько приоткрыл один глаз. За окном ещё было темно — только-только начинало сереть. На востоке розовела тонкая полоска, но солнце ещё не показалось. Петух молчал, второй кстати день. Сварили его, что ли, наконец?

— Куда? — спросил он спросонья, не понимая, о чём речь.

— В Ильмень, говорю, поедем! — Ратибор уже стоял посреди избы, натягивал портки. — Ярмарка тама будет! Гостомысл приглашал, сказал, мастера приехали из самого Константинополя. Товары диковинные привезли, таких у нас не видали.

Велько сел на лавке, потёр лицо. Голова была тяжёлой — он засиделся вчера допоздна, разбирал грамоты. Милана уже возилась у печи, ставила горшок с кашей.

— Мне туда сильно нужно? — спросил он у матери.

— Ещё как нужно, — Милана повернулась к нему, вытирая руки о передник. — Ты посмотри на себя. Рубаха старая, поршни дырявые. А люди на тебя смотрят. Ты теперь не кто-нибудь, ты лекарь. Приодеться бы надобно. Денег у нас теперь водится.

— Лекарь я или не лекарь, а в поршнях ещё ходить можно.

— Нельзя, — отрезала Милана. — Кузнец может в поршнях ходить, гончар может. А ты — нет. Ты с боярами разговариваешь, с волхвами. Должно у тебя всё хорошо быть. Собирайся, за сапогами поедем.

Велько вздохнул. Спорить с матерью было бесполезно — она упрямая, а если начнёт нервничать, сердце прихватит. А ему потом лечить.

— Ладно, — сказал он. — Поеду. Но сначала больных приму.

— Каких больных? — Ратибор усмехнулся, затягивая пояс. — Сегодня праздник, ярмарка. Все в город поехали. Кто к тебе придёт?

Велько выглянул в волоковое окно, которое уже было распахнуто. Под навесом действительно было пусто. Двор соседей тоже пустовал. Даже Малаши нигде не было видно. Наверное, уже уехала.

— Ну ладно, — он встал с лавки. — Поедем.

— Сынок, — Милана подошла ближе, поправила ему воротник рубахи. — Ты там присмотрись. Может, какая девушка приглянется.

— Мам…

— Не мамкай, — она нахмурилась. — Тебе уже шестнадцать. В самый раз. Я в шестнадцать уже замуж вышла. Через год тебя родила. А ты всё кочевряжишься. Давно уже сосватать тебя пора.

— Другие времена были тогда, — начал он.

— Какие другие? — Милана упёрла руки в бока. — Времена как времена. Люди женятся, детей рожают. Ты что, век холостым собрался ходить?

— Не собрался. Просто рано.

— Рано ему, — проворчала мать, отходя к печи. — Ладно, поезжай. Погляди. А мы с отцом ужо подумаем сами.

Велько переглянулся с Ратибором. Тот только плечами пожал — мол, не я затеял, она сама. Вздохнув, парень пошёл умываться.

Выехали, когда солнце уже поднялось над лесом. Ехать решили берегом, лодки у семьи не водилось пока.

Телега была старой, скрипучей, но Ратибор наладил её заранее — колёса смазал дёгтем, на дно накидал свежей соломы, чтобы мягче было. Милана устроилась на мешках с зерном — везли на продажу. Велько сидел рядом, на облучке, смотрел по сторонам.

Лес вокруг стоял зелёный, густой. Август, самое лето. Воздух дрожал над дорогой, пахло нагретой хвоей и земляникой. Где-то в кустах трещали кузнечики, над головой кружил коршун — высматривал мышей.

— Хороший день, — сказал отец, подстёгивая лошадь.

— Хороший, — согласился парень. — Только жарко.

— До Ильменя доедем — квасу напьёмся. Да и призвал скоро устроим.

Милана молчала — дремала, укачиваемая тряской дорогой. Велько посмотрел на неё. Щёки порозовели, дышит ровно, спокойно. Он отвернулся и уставился на дорогу.

В Ильмень приехали к полудню третьего дня. За дорогу все устали, но едва попали в город, как усталость будто рукой сняло: вокруг всё шумело, гудело.

Ярмарочная площадь была забита людьми — торговцами, покупателями, зеваками. Палатки стояли рядами — с мёдом, с воском, с кожей, с мехами. Кузнецы показывали ножи, топоры, подковы. Гончары — горшки, плошки, кувшины. Бортники — бочонки с мёдом, сладким, тягучим, с янтарными сотами на крышках.

Пахло рыбой, хлебом, дымом, конским потом, жареным мясом. Где-то пилили, где-то стучали, где-то пели — пьяный мужик в рваной рубахе горланил что-то про удалого молодца, но слов было не разобрать.

— Ого, — сказал Велько, оглядываясь.

— Да, — согласилась Милана, протирая глаза. — Красиво.

— Пошли, — Ратибор спрыгнул с телеги. — Надо зерно сбыть, пока цены хорошие. А ты, — он повернулся к сыну, — гуляй. Поглядывай. К вечеру здесь встретимся.

Велько кивнул и пошёл бродить по рядам.

Было много всего интересного. Какой-то мастер показывал хитрые замки — железные, с секретом, открывались только если нажать на нужный рычажок. Другой продавал пластины отполированные так, что в них можно было смотреться. Хотел было купить матери, но торговец запросил пять серебра, а за эти деньги можно было купить двух коров, и Велько отказался.

Он прошёл ещё несколько рядов. Торговали животиной — коровы, овцы, козы, поросята в плетёных корзинах. Пахло навозом и сеном. Кричали мужики, торгуясь за каждую копейку. Бабы в белых платках перебирали яйца, глядели их на свет.

В конце ряда, в тени большого дуба, стояла палатка. Богатая, шёлковая, с золотыми кистями по краям. Над входом висела вывеска с надписью на греческом. Велько не понял, что там написано, но внутри горел огонь, пахло чем-то сладким и горячим.

— Заходи, добрый человек, — сказал голос изнутри. Говорили по-русски, но с сильным акцентом — слова выходили гортанными.

Велько заглянул внутрь. В палатке сидел старик. Смуглый, морщинистый, с длинной седой бородой, заплетённой в косичку. На нём был длинный халат, расшитый золотыми нитями — таких Велько никогда не видел. На голове — маленькая шапочка, тоже расшитая.

Перед стариком горела масляная лампа, на столе лежали различные предметы: стеклянные трубочки, ножички, какие-то палочки с загнутыми концами. Рядом — готовые вещи: бусы, браслеты, маленькие пузырьки. И всё это было стеклянное — прозрачное, разноцветное, переливающееся на свету.

— Ты стеклодув? — спросил Велько.

— Да, — старик улыбнулся. Зубы у него были белыми, ровными — редкость для здешних мест. — Из самого Константинополя приехал. Товары привёз. Хочешь купить что?

— Посмотреть хочу, — парень подошёл ближе.

— Смотри, — старик протянул ему бусы — синие, с золотыми прожилками. — Красиво, правда? Моя работа.

— Красиво, — согласился Велько, вертя бусы в руках. — А пузырьки делаешь?

— Какие?

— Маленькие. С узким горлышком. Чтобы лекарства хранить.

— Делаю, — старик кивнул. — Но дорого. Стекло дорогое, работа тонкая. Не каждый может позволить.

— Сколько?

— Десять серебра за штуку.

Велько присвистнул. Десять — большие деньги.

— А если много закажу? — спросил он. — Скидку дашь?

— Сколько много?

— Штук двадцать. И ещё кое-что особенное.

Старик прищурился. Глаза у него были светлыми, почти прозрачными, с желтоватыми белками.

— Что особенное?

Лекарь замялся. Как объяснить этому человеку, что ему нужны чашки Петри? Или градусник?

— Две плошки, — сказал он наконец. — Неглубокие, широкие, с крышками, чтобы плотно закрывались. И трубку длинную, тонкую, запаянную с одного конца.

— Зачем? — удивился старик.

— Для опытов, — сказал Велько. — Лекарства делать. Чтобы растить плесень и чтобы жар измерять.

Старик почесал бороду.

— Дорого это будет, — сказал он. — Сорок монет за всё. И то в убыток.

Велько вздохнул. Сорок монет. У него не было сорока. И двадцати не было. В мешочке на поясе лежало монет пятнадцать, не больше.

— Ладно, — сказал он. — Подумаю.

Он повернулся, чтобы уйти, но старик его остановил.

— Погоди, — сказал он. — Так ты лекарь?

— Лекарь.

— Говорят, здесь появился лекарь, который видит болезни насквозь. Не ты ли это?

Велько посмотрел на старика. И вдруг — снова, как тогда на празднике, — увидел его словно изнутри.

Он смотрел на стеклодува и видел глаза: старые, усталые, с мутными пятнами на зрачках. Катаракта — начинающаяся, ещё не глубокая. Но не только. Что-то ещё. Форма глазного яблока была неправильная, вытянутая. Из-за этого свет падает не туда, куда надо. Видел старик явно плохо.

— Ты плохо видишь, — сказал Велько. — Давно. Близкие предметы видишь хорошо, а далёкие — нет. Они расплываются, двоятся. Поэтому ты всё время щуришься.

Старик замер. Рука, державшая бусы, опустилась.

— Откуда ты знаешь? — спросил он шёпотом.

— Вижу, — сказал Велько. — Сам же слышал, я такое могу.

— Правда, — старик провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть что-то. — Я думал — старость. Мне уже шестьдесят. Все старики плохо видят.

— И это, конечно, тоже, — кивнул парень. — Но и болезнь. А её можно полечить.

— Как? — старик вцепился в его руку. Пальцы были горячими, сухими. — Говори! Я тебе сколько хочешь заплачу. Хочешь, все мои стёкла твои будут?

— Денег мне не надо, — Велько высвободил руку. — Мне нужна работа. То, что я просил. Чашки и трубка. И ещё кое-что.

— Что?

— Линзы. Две линзы, вогнутые, чтобы через них всё казалось меньше.

— Зачем? — старик не понимал.

— Для очков, — сказал Велько. — Ты сделаешь оправу — кожаную или деревянную, вставишь в неё линзы, наденешь на лицо — и будешь видеть как в молодости.

Старик смотрел на него недоверчиво.

— На лицо надеть? Как маску?

— Не маску. Очки. Они будут держаться на переносице, вот здесь. — Велько показал на своём лице. — И ты увидишь всё чётко.

— Не может быть, — сказал старик. — Такого не бывает.

— Бывает, — сказал Велько.

— Диво ты какое-то говоришь…

— Не диво, — он усмехнулся. — Так что, сделаешь?

Старик помолчал. Потом кивнул.

— Сделаю, — сказал он. — Линзы сделаю, оправу сделаю. Но это долго. Месяц, может, два. Нужно стекло хорошее, нужно шлифовать. Задержусь тут.

— Делай, — сказал Велько. — А я тебе пока отвар дам для глаз, — решил, что попросит Малашу почитать над отваром её заговоры, вдруг хоть не намного притормозит рост. — Промывать будешь.

— Зачем?

— У тебя есть мутное пятно на зрачке. Я его вижу. Пока маленькое, но будет расти. Отвар остановит может быть, ну и очки помогут потом, — он дал еще несколько рекомендаций по сохранению зрения.

Старик кивнул.

— Ты не простой человек, — сказал он. — Боги твои тебя отметили.

— Может быть, — парень усмехнулся. — Давай договоримся. Через месяц я приеду за заказом. А как линзы сделаешь — соберём очки. И отвар на год вперёд сделаю.

— Сделаю, — старик протянул руку. — Ударим по рукам?

— Ударим.

Они ударили. Старик улыбнулся, показал белые зубы.

— Как тебя зовут, лекарь?

— Велько.

— А меня Димитрий, — сказал старик. — Будем знакомы.

Велько вышел из палатки. На душе было легко. Он получил то, что хотел, почти задаром. Оставалось только приготовить отвар.

Парень пошёл по рядам, разглядывая товары. Но мысли уже были не здесь.

Он думал о том, что только что сделал. Очки. Они изменят жизнь этого человека. А если он сделает ещё — другим продаст? Если эта штука разойдётся по миру? Если через сто лет все старики будут в очках?

Он остановился. Сердце забилось чаще.

«Я меняю историю, — подумал он. — Я меняю этот мир».

И вдруг испугался. Что, если он сделает что-то не так? Что, если его знания приведут к чему-то плохому? Он постоял, тяжело дыша. Потом закрыл глаза и заставил себя успокоиться.

«Даже если я изменю что-то? — подумал он. — То это же не мой мир. А значит, и пойти всё может как угодно?»

Велько открыл глаза. Мир не изменился. Вокруг так же шумела ярмарка, пахло рыбой и навозом, орали торговцы, зазывая покупателей.

«Это другая вселенная, — решил он. — Альтернативная. То, что я знаю, здесь не работает. Здесь всё по-другому. Значит, и бояться нечего».

Он выдохнул.

— Велько! — окликнул его знакомый голос.

Он обернулся. Позади стоял Гостомысл.

— Здравствуй, лекарь, — сказал волхв. — А я тебя ищу. Мне сказали, ты приехал.

— Здравствуй, — ответил Велько. — Как Милован?

— Лучше, — Гостомысл кивнул. — Ест уже. Гулять начал. Жена говорит — улыбается. Твоё лечение помогло.

— Я рад.

— А ты что здесь делаешь? — волхв посмотрел на него внимательно. — С родителями приехал?

— С ними. Мать велела невесту присмотреть.

Гостомысл усмехнулся.

— И как, присмотрел?

— Нет. Не до того было.

— Тогда пошли, я тебя кое с кем познакомлю. Может, пригодится.

Велько удивился, но пошёл за ним.

Домой вернулись лишь спустя четыре дня. Солнце уже садилось, небо горело оранжевым и розовым. Дорога тянулась через лес, между сосен, освещённых закатом. Велько сидел на телеге, смотрел на закат и думал.

Телега была полна покупок. Милана купила муки, соли, новые сапоги для себя, ткань на рубахи. Ратибор — новый топор, точильный камень, кожаные ремни. Велько тоже взял кое-что — сапоги, настоящие, кожаные, с твёрдой подошвой. Дорогие, но ноги в них не промокнут.

— Ты чего молчишь? — спросила мать, укладываясь на мешках.

— Думаю, — ответил он.

— О чём?

— О жизни.

— О жизни надо думать, когда тебе на кражу идти скоро, — сказала Милана. — А в шестнадцать — о женитьбе надо думать.

— Мам…

— Не мамкай, — перебила она. — Мы с отцом уже всё порешили.

Велько повернулся к ней.

— Что решили?

— Невесту тебе присмотрели, — сказал Ратибор, не оборачиваясь. — Дочка кузнеца из соседней деревни. Хорошая девка, работящая, пригожая.

— Как зовут-то её хоть? — Велько с ужасом думал о решении родителей.

— Милава, — сказала Милана. — Имя хорошее, ладное.

— Я её не знаю же совсем. Не видел ни разу.

— Узнаешь. Поедем свататься через месяц.

Велько помотал головой.

— Не поеду. У меня работа. Больные.

— Больные никуда не денутся, — сказал Ратибор. — А невесту кто-то другой заберёт.

— Пусть забирают, — буркнул парень.

— Ты что, — Милана повысила голос, — жениться не хочешь?

— Не хочу. Пока.

— А когда захочешь? В сорок? Когда все девки уже замужем будут? А самому помирать пора?

— Тогда и буду думать.

Милана покраснела. Губы её задрожали.

— Ты, я вижу, с матерью спорить удумал, — сказала она. — Я тебе жизнь подарила. Я тебя выкормила, выходила, когда ты без памяти лежал. А ты…

— Мам, — Велько увидел, что её руки трясутся. — Мам, успокойся.

— Нечего мне успокаиваться! — крикнула она. — Я хочу внуков! Хочу, чтобы ты не один был! А ты…

Она запнулась, схватилась за сердце. Побледнела.

— Мам! — он схватил её за руку. Пульс частый, аритмичный. — Дыши. Глубоко дыши. Не волнуйся.

— Я не волнуюсь, — мать мотнула головой, но голос был слабым.

Велько посмотрел на неё. Глаза влажные, губы синеватые. Плохо.

— Ладно, — сказал он. — Поедем свататься. Но только посмотрим. Я ничего не обещаю.

— Правда? — Милана тут же ожила.

— Правда.

— Ой, сыночек, — она прижала его к себе. — Я так рада.

Велько обнял её в ответ.

«Лишь бы не волновалась, — подумал он. — Лишь бы сердце не мучила».

— Через месяц тогда и поедем, — сказал Ратибор. — А пока — готовься. Рубаху новую сошьём, сапоги справим.

— У меня уже есть сапоги.

— Ещё одни справим, — сказал Ратибор. — Для сватовства. Должно всё быть по высшему разряду. Чтобы видели: не абы кто приехал, а лекарь.

Велько вздохнул. Сватовство, невеста. Девка из соседней деревни. А ему бы в избу лекарную, к больным. Но мать нельзя расстраивать. Да и какая невеста? Тело было молодым, требовало жизни. Хотя он вместо того чтобы веселиться, вон, работает. Так, может, и жениться пора? Нет, он отогнал эту мысль. Посвататься можно, но женится только как избу себе справит и восемнадцать исполнится. И ему и девке.

— Ладно, — сказал он. — Договорились.

Телега скрипела колёсами, лошадь шла шагом. Лес темнел по бокам, в вышине загорались первые звёзды. Велько смотрел на них и думал о том, что жизнь повернулась как-то не туда. Или туда? Он не знал.

— Будет день — будет пища, — сказал он тихо.

— Что? — не расслышала Милана.

— Ничего, мам. Говорю, вечер хороший какой, — она кивнула.

Они въехали в деревню, когда уже стемнело. У ворот их ждала Малаша — с факелом в руке.

— Ну что, — спросила она, — нагулялись?

— Нагулялись, — сказал Велько, спрыгивая с телеги.

— Больной тебя ждёт, — сказала Малаша. — С утра пришёл, сказал, что из Ильменя, от самого волхва. Сказал: «Подожду, мне лекарь нужен».

Велько вздохнул. Работа не кончалась никогда.

— Иду, иду.

Он пошёл к избе, на ходу застёгивая рубаху.

А сзади послышался голос матери:

— Велько, ты завтра к портному сходи! Рубаху закажи! И не забудь!

— Не забуду, — крикнул он в ответ.

Глава 9

Мужик из Ильменя оказался не старым ещё — лет тридцати, не больше. Звали его Богдан. Сидел он на лавке под навесом, держался за правое плечо и морщился при каждом движении. Лицо у него было бледное, под глазами залегли тёмные круги — видно, не спал ночами от боли.

— Лекарь, — сказал он, когда Велько подошёл. — Помоги, ась? Плечо вторую неделю болит. Сначала терпел, думал, само пройдёт. А оно хуже с каждым днём.

— Что случилось? — спросил парень, садясь рядом на корточки.

— Лошадь упала на повороте, воз сена перевернулся. Я удержать пытался, дёрнул что было сил. И вот, — он повёл плечом, и лицо его перекосило от боли. — Руку поднять не могу. Спать не могу — лягу на правый бок, а оно стреляет. На левый лягу — всё равно тянет. Гребцом работать не могу, а это мой хлеб. Я же людей на лодке до Ильменя вожу. Как семью кормить стану?

Велько посмотрел на него. Сначала обычным взглядом — оценил, как сидит, как дышит, как держит больную руку. Потом — тем самым новым зрением, что проснулось на Купалу.

Плечо было красным. Не снаружи — внутри. Горячее, воспалённое. Мышцы — напряжённые, как верёвки, которые вот-вот лопнут. Сухожилия — растянутые, с мелкими надрывами. Местами они были похожи на потрёпанную канатную прядь, где одни нитки ещё держатся, а другие уже перетёрлись.

— Растяжение сильное, — сказал Велько. — Не разрыв, но близко к тому. Сухожилия повредились, внутри кровь запеклась.

— Лечится эта хворь али как? — Богдан с надеждой заглянул ему в лицо. Глаза у него были светлые, слегка воспалённые от постоянной работы на ветре.

— Лечится. Но быстро не будет. Недели две, а то и три.

Богдан вздохнул, поник плечами.

— Две недели — это много. Как я семью кормить буду?

— А если не лечить — полгода мучиться будешь. А то и вовсе руку потеряешь. Выбирай.

Мужик поднял голову, посмотрел на Велько.

— Выбираю лечиться, знамо дело.

— Тогда пошли в избу.

Парень повёл его в лекарную избу. Малаша уже грела воду в большом горшке, раскладывала на столе чистые тряпицы — льняные, прокипячённые, сложенные в стопку. Увидела Богдана, покачала головой.

— Экий ты, — сказала она. — С такой болью ходишь. А не терпел бы да раньше пришёл — уже б работал.

— Думал, само пройдёт, — виновато сказал лодочник.

— Само не проходит. Само только смерть приходит, и то не всегда. К таким, как ты, например. Сами кличете.

Велько усмехнулся. Малаша была права.

— Раздевайся до пояса, — он вымыл руки. — Да ложись на лавку.

Богдан стянул рубаху — медленно, осторожно, морщась при каждом движении. Тело у него было крепкое, жилистое, покрытое шрамами — работа гребца нелёгкая. Правое плечо выделялось — припухшее, с блестящей натянутой кожей. В одном месте синела небольшая гематома.

Лекарь подошёл, положил руку на плечо. Кожа была горячей. Он ощупал — мышцы твёрдые, как камень. Потом взял Богдана за запястье, осторожно поднял руку вверх. Тот зашипел, дёрнулся.

— Больно?

— Как ножом режет.

— Терпи. Мне знать надо, до какой степени двигается.

Парень опустил руку, повёл её в сторону. Богдан зажмурился, побелел, но не закричал — только задышал часто, прерывисто.

— Хватит, — Велько прекратил мучения мужчины. — Всё ясно. Сейчас мазь наложу. И кое-что ещё попробуем.

— Что? — насторожился мужик.

— Не бойся. Новое лечение испытаем, током.

— Каким током? — Богдан приподнялся на локте. — Это что за зверь такой? Я токма токовище знаю, где глухари по весне гуляют.

— Увидишь, какой зверь. Не бойся, не укусит, если только немного.

Парень подошёл к полке, где стоял горшок с двумя дырами — тот самый, что сделал Гордей. Взял его осторожно, поставил на стол. Потом достал медные пластины — тонкие, гладкие, выкованные Доброгостом. И проволоку — длинную, гибкую, свитую в несколько жил.

Малаша подошла, встала рядом, сложила руки на груди.

— Опять колдовать станешь? Правда, колдовство твоё странное.

— Не колдовать. Лечить.

— Одно и то же, — буркнула она, но смотреть осталась.

Велько налил в горшок тёплой воды — не горячей, чуть теплее парного молока. Добавил пригоршню соли — крупной, сероватой, той, что добывали на дальних солонцах. Размешал деревянной ложкой, пока соль не растворилась.

— Зачем соль? — спросил Богдан с лавки.

— Чтобы ток лучше шёл. Вода без соли ток не проводит. А с солью — проводит.

— Эвона как. А откуда этот твой ток пойдёт?

— Как бы тебе объяснить, — парень усмехнулся. — Не спрашивай, в общем. Как работает, знаю, а объяснить принцип не смогу.

Он опустил пластины в воду — одну с одной стороны горшка, другую — с другой. Проволокой соединил их через крышку. Концы проволоки зачистил ножом, чтобы металл блестел.

— Руку сюда дай, — сказал он Богдану. — Да пальцы опусти в воду.

Тот нерешительно сполз с лавки, подошёл к столу. Посмотрел на горшок, на воду, на пластины.

— Не утону? А то как утянет твой ток меня туда.

— Не утонешь, — усмехнулась Малаша. — Воды мало, чтоб такого утопить. Не поместишься, чай, в горшок-то.

Богдан опустил пальцы правой руки в воду и замер.

— Щиплет, — сказал он удивлённо. — Как крапива, только внутри.

— Терпи. Это лечит.

Велько подождал минуту, потом спросил:

— Ну как? Чувствуешь что-нибудь в плече?

— Странно, — Богдан пошевелил плечом. — Больно, но по-другому. Как будто жар изнутри уходит. И пульсирует что-то.

— Это ток. Он кровь разгоняет, воспаление снимает.

Парень подержал руку в воде ещё пять минут. Потом велел вынуть. Насухо вытер чистой тряпицей. Наложил мазь — ту, что с медвежьим жиром и зверобоем. Замотал льняной повязкой — не туго, чтобы воздух проходил, но и не слабо, чтобы не сползала.

— Завтра придёшь снова, — сказал он. — И послезавтра. А через неделю посмотрим, что изменилось.

— А работать когда можно?

— Через две недели. Если не будешь торопиться. И грести начни с левой руки, правую береги.

Богдан кивнул, достал из-за пазухи мешочек и высыпал на ладонь две серебряные монеты — круглые, с изображением какого-то зверя.

— Это за труды твои.

— Много, — Велько взял одну. — Одной хватит.

— Бери все. Ты мне руку лечишь. Грести не могу — не заработаю. А так — через две недели встану в строй, и они ко мне вернутся.

Лекарь подумал и взял ещё одну.

— Семье-то денег хватит?

— Хватит, — Богдан улыбнулся, спрятал за пазуху пустой кошель. — Спасибо тебе, лекарь. Ты, говорят, чудеса творишь. Я не верил. А вона оно как.

— Не чудеса это, — Велько убрал горшок и снова помыл руки. — Наука.

— Какая наука? — не понял Богдан.

— Лекарская. Долго рассказывать. Но то не магия. Магия она в другом.

Мужик ушёл, осторожно приложив больную руку к груди и придерживая её здоровой. Парень проводил его взглядом, потом повернулся к горшку с пластинами.

— Работает, — сказал он вслух.

— Что? — спросила Малаша, выходя из-за перегородки.

— Ток. Снимает боль, убирает воспаление.

— Колдовство, — проворчала она, но без вредности — скорее с уважением. — Ладно, давай травы перебирать. Вон сколько насушили за неделю, а разобрать не успели. Одной мяты три пучка.

Они работали до самого вечера. Малаша сидела на лавке, перебирала зверобой — отделяла цветки от листьев, листья от стеблей. Велько резал корни лопуха на мелкие кусочки и раскладывал на печи для просушки. В избе пахло травами, сушёными грибами, дымом от лучины. За окном стрекотали сверчки, где-то вдалеке лаяла собака.

— Спать пора, — сказала Малаша, когда лучина догорела почти до конца. — Завтра рано вставать.

— Иди, — кивнул Велько. — Я ещё немного посижу.

Она ушла, шаркая лаптями. Дверь скрипнула, пропустив внутрь клуб ночной прохлады, и закрылась. Парень остался один. Сидел, смотрел на огонь, думал о своём.

Утром, едва рассвело, он отправился к швецу, как называли тут портного. Тот жил на другом конце деревни, у самой околицы. Изба у него была большая, светлая — не то что у других. Окна широкие, затянутые бычьим пузырём, но чистые, пропускали много света. На крыльце висели образцы тканей — серые, коричневые, полосатые, синие. Над дверью была прибита подкова — на счастье, чтобы заказчики не уходили к другим мастерам.

— Заходи, лекарь! — крикнул хозяин изнутри, заслышав шаги. — Давно жду. Думал, не придёшь.

Велько вошёл. В избе было тепло — топилась печь, хотя на дворе стоял август. Пахло льном, воском и ещё чем-то сладким — может, мёдом, может, сушёными яблоками. На столе лежали ножницы — большие, железные, с загнутыми концами, иглы в войлочной подушечке, мотки ниток — белых, серых, синих. В углу стоял ткацкий станок, на нём висела недотканная полоса — синяя, с белыми полосками, похожая на речное течение. Жена его, которая и занималась ткачеством, видать, не доделала.

Портной оказался мужиком лет сорока, с жидкой русой бородой. Одет он был в длинную рубаху из тонкого льна, на поясе висел кожаный мешочек с инструментами. Звали его Милован.

— Слышал, тебе рубаха нужна, — сказал он, не здороваясь. — Для сватовства, говорят. Мать твоя мне наказала самую лучшую сшить, — а лекаря удивило то, что швец тут мужчина. Учитель истории говорил, что таким занимались женщины, хотя чего он тут и магия имелась, а на уроках говорили, что это всё сказки.

— Мать твоя сказала, что жених должен краше всех быть, — Милован усмехнулся, поправил подрукавники. — Она уже всем сказала. Вся деревня знает — лекарь женится.

— Не женится, — поправил парень. — Свататься поедет пока что.

— Одно и то же, — портной махнул рукой. — Раз поехал — значит, жених. Ладно, давай мерку снимать. Раздевайся до пояса.

Велько стянул рубаху. Милован достал длинную ленту — льняную, с узелками через каждую пядь — и принялся обмерять. Плечи, грудь, талию, длину рук. Потом ширину спины, обхват шеи, расстояние от плеча до локтя и от локтя до запястья. Велько стоял смирно, как в армии, хотя в армии он никогда не был — ни в той жизни, ни в этой.

— Худой ты, — сказал портной, записывая что-то на берестяной клочок. — Есть надо больше. Грудь вон какая узкая, руки тонкие. Парень в твоём возрасте должен быть покрепче.

— Работаю много. Некогда есть.

— Ерунда, — Милован покачал головой. — Женишься — жена откормит. У них, у баб, это хорошо получается. У меня вон жена меня за двадцать лет вон какого сделала, — он похлопал себя по животу. — Раньше тоже худой был.

Велько усмехнулся.

— Через две недели приходи, — сказал швец, складывая ленту. — Рубаха будет готова.

— Из какой ткани?

— Из самой лучшей, — Милован подошёл к станку, провёл рукой по синей полосе. — Видишь? Синяя, с белым. Из такой сам князь носит. Дорогая, правда. Но для такого дела не жалко. А могу и белую, а жена её изукрасит вышивкой.

Велько подошёл, потрогал ткань. Мягкая, плотная, приятная на ощупь. Синий цвет был глубоким, насыщенным — как небо перед грозой. Белые полоски шли по краям, создавая простой, но красивый узор.

— Сколько попросишь?

— Два серебра.

— Дорого.

— Зато красиво, — Милован усмехнулся. — Невеста сразу влюбится.

— Мне не надо, чтобы влюблялась, — сказал Велько. — Мне надо, чтобы рубаха была. Давай белую, с вышивкой.

— Будет, — пообещал портной. — Приходи через две недели.

Лекарь кивнул и вышел на улицу. Солнце уже поднялось, припекало. По дороге шли люди — кто с корзинами, кто с вёдрами, кто просто так. Дети возились в пыли, гоняли деревянной палкой сосновую шишку. Бабка гнала корову к стаду, покрикивала, размахивала хворостиной.

Велько пошёл было к себе, но на полпути его перехватили.

— Велько! — заорал кто-то сзади. — А мы за тобой!

Он обернулся. Позади стояла толпа парней — его ровесников, в чистых рубахах. Впереди всех Святополк, сын старосты — шумный, весёлый, с вечно взлохмаченной головой.

— Куда это вы? — спросил Велько.

— В лес! Грибы собирать! Сегодня хороший день, дождь вчера прошёл — полные корзины будут. Белые, подосиновики, маслята. Чего ты сидишь в своей избе, как старый дед?

— У меня работа. Некогда мне.

— Работа не волк, в лес не убежит, — сказал другой парень, Радимир, высокий и худой, с длинным носом и вечно улыбающийся. — А грибы убегут. Их только сегодня брать, завтра червивые будут.

— А потом? — спросил Велько, хотя уже догадывался.

— А потом — гуляние! — Святополк подпрыгнул, взмахнул руками. — Девки будут, песни, пляски, хороводы! Ты чего, забыл? Сегодня ж Перунов день! Самый разгар лета! Послезавтра уже дожди пойдут, а сегодня — последний погожий день.

Велько задумался. С одной стороны — работа. В избе ждали больные: у одного живот болит, у другого спина, у третьего кашель. С другой стороны — он и так без выходных уже два месяца. Малаша справится. А мать сказала «присмотрись». А где присматриваться, если не на гулянии? А вдруг найдёт кого, кто по душе, а не чтоб родители выбрали.

— Ладно, — сказал он. — Пойду.

Парни радостно загалдели. Святополк хлопнул его по плечу — так, что Велько чуть не упал.

— Тогда бери корзину и — в лес! Ждём у околицы через полчаса. Не опаздывай!

Велько забежал в избу, схватил корзину — плетёную, из ивовых прутьев, с широким дном — и нож. Малаша посмотрела на него, покачала головой.

— И ты туда же?

— А что? Отдохнуть тоже надо.

— Отдохнуть надо, — согласилась она. — Только травы не забудь принести. Мне душицы не хватает и мяты. И зверобоя цветущего. И чистотела.

— Будет, всё тебе будет, — крикнул парень, уже выбегая за дверь. Юная душа требовала веселья и радости, да движения. Разум понимал, что работа важнее, но разве ж он мог удержать порывы гормонов, что бурлили в крови и затмевали все доводы мозга.

На опушке собрались почти все. Человек десять парней. Перешучивались, толкались, хвастались, кто где вчера был и кого видел. Святополк рассказывал, как он в прошлом году нашёл поляну белых — «по колено грибы были, как солдаты стояли». Ему не верили, но слушали с интересом.

Пошли в лес гуськом — друг за другом, по узкой тропинке. После вчерашнего дождя всё было мокрым — листья, трава, кора деревьев. Пахло грибами, прелой листвой, влажной землёй и ещё чем-то сладким — может, спелой черникой, может, лесной малиной.

Под ногами хлюпало, парни, прыгая с кочки на кочку, разбрелись кто куда. Святополк ушёл вглубь, Радимир свернул к ручью, остальные рассыпались по полянам.

— Смотри! — крикнул кто-то издалека. — Белые!

Все ломанулись в ту сторону. Велько остался на месте. Ему не нужны были белые. Ему нужны были травы.

Он пошёл своей дорогой — в глубь леса, туда, где темнее и сырее, где деревья растут густо, а под ногами — мягкий мох. Там росла наперстянка — крупная, с бархатными листьями, похожими на собачьи уши. Там же — чистотел, с жёлтыми мелкими цветами и оранжевым соком. И крапива — высокая, жгучая, выше пояса.

Велько нарезал всего понемногу. Наперстянку — для сердца, чистотел — для бородавок, крапиву — для крови. Складывал в корзину, прикрывал листьями лопуха, чтобы парни не увидели. Они не поймут — зачем трава, если можно грибы собирать. Скажут — дурак, время теряет.

Потом пошёл дальше. Нашёл душицу — низкий кустик с мелкими бледно-розовыми цветами. Отломил ветку, понюхал. Запах сильный, пряный, чуть горьковатый — от кашля и от женских болезней. Нарезал, положил в корзину.

Потом — мяту. Она росла у ручья, целым ковром. Стебли тонкие, листья мелкие, шершавые. Велько набрал полную пригоршню — для желудка, для успокоения, для чая. Малаша любила мятный чай по вечерам, говорила — от бессонницы помогает.

— Велько! — донёсся голос Святополка. — Ты где?

— Здесь! — крикнул он в ответ.

— Иди сюда! Мы целую поляну нашли! Тут грибов — на телеге не вывезти!

— Иду!

Но не пошёл. Ему нужно было ещё зверобоя — цветущего, жёлтого, с мелкими листьями. Зверобой рос на сухих местах, на опушках, где солнце. Велько вышел из леса, нашёл поляну, нарезал целый пучок.

Корзина наполнилась почти до краёв. Травы лежали плотно, переплетались стеблями, пахли горько и сладко одновременно.

Велько вернулся к парням через час. Они сидели на поваленном дереве, хвастались добычей. У Святополка была полная корзина белых — крупных, крепких, с коричневыми шляпками. У Радимира — подосиновики, красные, как жар. У других — поменьше, но тоже прилично.

— А ты чего? — спросил Радимир, заглянув в корзину Велько. — Трава какая-то. Ты грибы-то собирать умеешь?

— Не умею, — признался Велько.

— Эх ты, лекарь, — Святополк похлопал его по плечу. — Зато ты лечить умеешь, а грибами мы поделимся. Пойдём уже, девки заждались. Вон солнце к закату клонится.

— А грибы? — спросил кто-то.

— Грибы домой отнесём по дороге.

Парни поднялись, отряхнули портки, взяли корзины и пошли к деревне. Шли весело, пересмеивались, пинали шишки. Велько шёл с краю, слушал вполуха — думал о своём. Но вскоре и он втянулся в весёлый гвалт, а когда дошли до девок, там и вовсе про травы забыл.

Гуляния устроили у озера. Велько узнал это место — здесь они причаливали, когда плыли в Ильмень. Песчаный берег, мелкая галька, старая коряга, торчащая из воды. Над озером висела луна — ещё не полная, но уже яркая, жёлтая, как морошковый кисель.

Девушки сидели на берегу — человек пятнадцать, в белых рубахах, с венками на головах. Венки были из полевых цветов — ромашек, васильков, колокольчиков. Пели негромко, тягуче, перебирали в руках цветы да плели венки. Увидев парней, замолчали, заулыбались.

— Ну что, — сказал Святополк, подходя к ним. — Плясать станем?

— Будем, — ответила самая смелая девушка — черноглазая, с толстой косой, переброшенной через плечо. — А то вы всё в лесу пропадаете, не подойдёте никак.

— Мы грибы собирали.

— А мы венки плели, — сказала другая, рыженькая, с веснушками на носу. — Наши венки красивее ваших грибов.

Парни засмеялись, начали подходить ближе, шутить. Велько отошёл в сторону, сел на песок. Ему не хотелось почему-то, как все, сидеть поближе к девушкам. Он смотрел на воду, на луну. Думал о том, что завтра придёт Богдан с больным плечом. И о том, что нужно ещё разобрать травы, которые он сегодня нарезал. И о том, что Малаша просила накопать корня девясила, а он забыл.

А потом увидел её. Она сидела чуть поодаль, на старой коряге. И плела венок. Не такая яркая, как другие: русая, тихая, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на щёки. Одета скромно — белая рубаха без вышивки, синяя понёва, лапти. Волосы заплетены в две косы, перевязанные кожаным ремешком. На руках — несколько простых браслетов из медной проволоки.

Велько смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она была красивой, как утреннее озеро, как лес после дождя, как звёзды в безлунную ночь.

— Нравится? — спросил Святополк, садясь рядом на песок.

Парень вздрогнул, обернулся.

— Что? — спросил он, хотя прекрасно понял.

— Девка, спрашиваю, нравится? Это Милава. Дочка кузнеца из соседней деревни.

Велько почувствовал, как кровь прилила к щекам. Стало жарко, хотя вечер был прохладным.

— Откуда ты знаешь? — спросил он, чтобы что-то сказать.

— А я всех девок знаю, — усмехнулся Святополк. — Не красавица, конечно, но пойдёт.

— Иди уже, ждёт девка.

— Чего ждёт? — не понял лекарь.

— А того, что ты подойдёшь. Познакомишься. Скажешь что-нибудь. Она ж тоже знает о сватовстве.

Велько не двинулся с места. Сидел как вкопанный, смотрел на девушку. Она сидела на коряге, венок почти готов — осталось только завязать концы. Пальцы у неё были тонкие, быстрые — перебирали цветы, скручивали стебли. Свет от луны падал на её лицо, делал его бледным, почти прозрачным.

И вдруг Велько заметил — она тоже смотрит на него. Искоса, украдкой, из-под опущенных ресниц. Смотрит и улыбается — чуть-чуть, уголками губ.

— Иди, — подтолкнул Святополк. — Чего сидишь? Как пень трухлявый.

— Не пойду, — сказал Велько.

— Трусишь?

— Не трушу. Просто… не сейчас.

Он встал, отряхнул песок с портов. Посмотрел на Милаву ещё раз. Запомнил её лицо, её руки, её косу. Потом повернулся и пошёл прочь.

— Велько! — крикнул Святополк. — Ты куда?

— Домой! — крикнул он в ответ, не оборачиваясь. — Работа у меня.

— У тебя всегда работа! — донеслось сзади.

Велько не ответил. Шёл по тропинке, между избами, между огородами, в темноте. Сверчки трещали, собаки лаяли, где-то плакал ребёнок. Он думал о Милаве. О её ресницах, о её улыбке, о том, как она смотрела на него. И сердце колотилось быстрее обычного. Так он чувствовал себя, когда первый раз влюбился в той, прошлой жизни.

«Ерунда, — сказал он себе. — Не время для девок. Работа есть работа». Но сам себе не верил: молодой организм требовал и чего-то ещё, желательно чего-то с нежным румянцем на щеках.

Вечером он сидел в лекарной избе, перебирал травы. Малаша ушла домой, в избе было тихо. Только сверчки трещали за окном да лучина потрескивала, роняя искры на глиняный пол.

Он раскладывал душицу — стебель к стеблю, цветок к цветку. Потом мяту — отдельно листья, отдельно стебли. Потом чистотел — его сушить надо было в тени, чтобы сок не выгорал.

А сам всё думал о ней. О Милаве. О её руках, о её косе, о том, как она смотрела на него из-под ресниц.

«Может, и не так страшно, — подумал он. — Может, и не страшно вовсе это, жениться-то. Нет, рано ещё мне».

Парень вздохнул, отложил травы, подошёл к окну. Луна висела низко, освещала деревню серебристым светом. Где-то там, на другом конце леса, в избе кузнеца, спала она. И не знала, что он думает о ней.

Велько усмехнулся своим мыслям, отошёл от окна.

— Будет день — будет и пища, — сказал он тихо.

Погасил лучину, лёг на лавку, натянул овчину до подбородка. Закрыл глаза. Долго ворочался, не мог уснуть. Всё представлял её лицо, её улыбку, её взгляд.

Проснулся от того, что за окном заорал петух. Сердце колотилось, в голове шумело. Он сел на лавке, потёр лицо. За окном уже серело — скоро вставать, скоро придут больные. Посмотрел на испорченную ночью овчину.

— Да уж, — сказал он. — Вот ведь гормоны.

А щёки горели. И на душе было тепло и тревожно одновременно. Велько встал, пошёл умываться. Холодная вода из кадки обожгла лицо, прогнала остатки сна. Он вытерся рукавом, вздохнул.

— Ладно, — растирая тело, вздохнул лекарь. — Посмотрим.

Глава 10

— Спасибо, лекарь, — Богдан, мужик с больным плечом, приходил каждый день ровно в полдень. Велько делал ему электрофорез. Через неделю боль стала уходить, через две мужик уже мог поднимать руку до плеча. Ещё через неделю — до головы. На прощание Богдан принёс мешок рыбы — сушёной, вяленой, пахнущей дымом и солью, сказал он, кланяясь. — Ты меня на ноги поставил. Вернее, руку мне спас.

— Работай, — сказал Велько. — Но руку береги. Если опять потянешь — придётся заново лечить. А оно не всегда хорошо выходит.

— Не потяну, — пообещал Богдан и ушёл на свою лодку.

Этот месяц пролетел как один день. Велько уже привык к новому ритму — вставать затемно, мыться ледяной водой, завтракать овсяной кашей, которую Милана варила на всю семью, и бежать в лекарскую избу. Там уже ждали. Всегда кто-то ждал. Под навесом сидели люди — старые, молодые, с детьми. Кашляли, охали, жаловались. Малаша сортировала, раздавала отвары, успокаивала.

Горшок с пластинами так и стоял на полке — Велько теперь использовал его почти каждый день. Для больных плеч, для больных спин, для тех, у кого болели колени после тяжёлой работы. Не всем помогало, но многим — да. И это было главное.

Малаша перестала называть его лечение колдовством. Теперь она говорила — «твой ток», и в этом слове было не осуждение, а уважение.

— Как там твоя суженая? — спросила она однажды, перебирая зверобой.

— Не знаю, — буркнул Велько.

— А чего ж не знаешь? Сходил бы, познакомился. На гуляниях бываешь, а девку, на которой жениться, до сих пор не знаешь.

— Некогда мне, работы много.

— Всё тебе некогда, — знахарка покачала головой. — А она ждёт. Девки — они терпеливые, но не вечно. Смотри, за другого выскочит, решит, что не по нраву ты ей.

Велько не ответил. Он думал о Милаве чаще, чем хотел себе признаться. Но подойти так и не решился. Каждый раз, когда он видел её на гуляниях — а она приходила почти на все, — он находил причину уйти. То больной пришёл, то травы надо сушить, то мать позвала. На самом деле просто боялся. Боялся, что скажет не то, сделает не так, что она посмотрит на него и разочаруется. Или наоборот. Он и сам не понимал, хочет ли он этого сватовства.

«Ерунда, — думал он. — Сначала изба, потом жена. Так правильно будет, а то куда жену приведу?»

Но мать думала иначе.

— Велько, — сказала она однажды вечером, когда он вернулся домой усталый и голодный. — Ты когда к швецу ходил?

— Недели три как назад, а что? Рубаху я заказал. Белую, с вышивкой.

— А сапоги? Или сам шить станешь?

— Сапоги у меня есть.

— Те сапоги для работы, — Милана упёрла руки в бока. — А для сватовства нужны другие. Красивые, новые, чтобы с вышивкой, да носами вострыми, как у князей.

— Мам, до сватовства ещё месяц. Да и зачем мне сапоги княжеские? Чай, не князь я.

— Месяц пролетит быстро, — сказала мать. — Ты лучше заранее готовься. А то как обычно — в последний день бегать начнёшь. И не спорь, мне виднее, какие надобны тебе сапоги.

Велько вздохнул. Он знал, что спорить бесполезно. Ратибор, сидевший у печи, чинил хомут. Отец поднял голову, посмотрел на сына и хмыкнул.

— Сын, — сказал он. — Ты не думай, что мы тебя силком женим. Если девка не по душе — скажи. Не поедем тогда. Зачем и тебя и её мучить?

— Откуда я знаю, по душе или нет, — пожал плечами парень. — Я её даже не видел толком.

— А на гуляниях ты что делал? — снова накинулась на него мать.

— Не до гуляний мне, я работаю. Травы собираю, пока время есть, больных лечу.

— Травы, — усмехнулся Ратибор. — Всю жизнь будешь травы собирать. А жизнь мимо пройдёт.

Велько не ответил. Поел да лёг спать под недовольное зудение Миланы.

На следующий день, едва рассвело, в деревню приплыла лодка. Лекарь как раз завтракал — каша с мёдом да кружка парного молока — когда во двор вбежал запыхавшийся мальчишка, сын соседа.

— Дядько Велько! — да, дожил, пацан лет на восемь младше его дядькой кличет. — Там к тебе приплыли! Какой-то чужой мужик, лекаря спрашивает!

Велько вышел на крыльцо. От озера к его избе шёл Димитрий — тот самый стеклодув из Константинополя. За ним двое гребцов тащили большой короб, перевязанный ремнями.

— Здравствуй, лекарь! — крикнул старик ещё издалека. — Я выполнил обещание! Всё изготовил.

Парень вытер руки о тряпицу и пошёл навстречу.

— Здравствуй, Димитрий, — сказал он. — Не ждал я тебя так скоро.

— Я быстрее сделал, чем думал, — Димитрий улыбнулся, показав белые зубы. — Линзы получились вроде бы, всё, как ты указал, сделал. Плошки с крышками — тоже, как ты велел. Трубка длинная, запаянная с одного конца, имеется. И пузырьки для снадобий, ровно двадцать штук, с узкими горлышками и пробками.

Гребцы поставили короб на землю, и Димитрий откинул крышку. Внутри, переложенные соломой, лежали стеклянные чудеса. Пузырьки были маленькие, прозрачные, с узкими горлышками и деревянными пробками. Две плошки, почти похожие на чашки Петри, неглубокие, широкие, с плотно притёртыми крышками. Длинная трубка — тонкая, как гусиное перо, запаянная с одного конца. И две линзы — вогнутые, с толстыми краями и тонкой серединой, завернутые в мягкую кожу.

Велько взял одну линзу, поднёс к глазу. Мир стал маленьким — но чётким.

— Хорошая работа, — сказал он. — Очень хорошая. Не зная, так сделать… Ты хороший мастер, Димитрий.

— Сложная то работа, — вздохнул старик. — Я три ночи не спал, шлифовал, подгонял.

— Ты не пожалеешь, — сказал Велько. — Иди в избу, садись за стол, угощу тебя да будем очки делать.

Он взял линзы, трубку и одну из плошек с крышкой. Пузырьки и вторую плошку велел гребцам отнести в лекарскую избу, сказал, что Малаша примет товар.

В избе было тепло, пахло травами. Димитрий сел на лавку, огляделся.

— У тебя тут хорошо, — сказал он. — Чисто. Трав много.

— Мать старается, — Велько поставил перед гостем хлеб, мёд и немного моченой брусники. — Она у меня беспокойная, всё боится, что чего-то не хватит.

Затем вымыл руки, достал с полки кожаный мешочек с инструментами: там лежали тонкие ножички, иглы, пинцет. Потом взял линзы и начал делать для них оправу.

— Сейчас я сделаю так, чтобы ты мог их носить на лице, — объяснил он Димитрию. — Они будут держаться на переносице, вот здесь.

— Как? — не понял старик.

— А вот так, — Велько взял кусок мягкой кожи — тонкой, выделанной, из тех, что шли на пояса. Вырезал две полоски, соединил их перемычкой. В полосках сделал прорези — ровно такого размера, чтобы линзы входили плотно. Затем вставил стёкла.

— Смотри, — сказал он, надевая очки Димитрию на лицо. — Что видишь?

Старик поднял голову. Посмотрел в дверь, на стол, на Велько. Глаза его расширились.

— Вижу, — сказал он шёпотом. — Всё вижу. Чётко. Как в молодости.

— А теперь, — Велько забрал очки, подмазал стык между линзами и кожей рыбным клеем, — сними. Посмотри без них.

Димитрий посмотрел и сморщился.

— Всё расплывается. Как в тумане стало. Мне с твоими очками глядеть больше нравится.

— Держи, они теперь твои.

Старик надел их обратно.

— Чудо, — сказал он. — Настоящее чудо.

— Не чудо, — Велько присел на лавку. — Наука это. Линзы собирают свет и направляют его туда, куда надо.

— Ты говоришь как наш придворный философ, — усмехнулся Димитрий. — Он тоже всегда говорит: наука, наука. Но я его не понимаю. А тебя — понимаю.

— Потому что я показываю, а не рассказываю, — сказал парень, отпивая морса.

Затем он снова отобрал очки, ещё немного подправил оправу — подогнал под размер головы старика, чтобы не спадала и не жала. Потом обработал края — отполировал мягкой тряпицей, чтобы не царапали кожу.

— Готово, — сказал он. — Носи. И глаза береги. Я тебе дам отвара — чтобы катаракта не росла.

— А отвара твоего надолго хватит?

— На год. Потом новый сделаю. Надо только придумать, как передать.

Димитрий кивнул. Посмотрел в окно, потом на Велько, потом снова в окно.

— Я теперь всё вижу, — сказал он. — Траву на том берегу. Птицу на дереве. Дым над избой. Раньше я только пятна видел. А передать… Я сам приеду или сын мой. Каждый год на ярмарку ездим.

— Тогда договорились, — улыбнулся парень.

— Теперь твой заказ — пузырьки и плошки. Ты их получил, доволен ли? Если ладно, то мы в расчёте.

— В расчёте, — согласился парень.

Старик встал, поклонился.

— Спасибо тебе, лекарь. Я этого не забуду. Если нужна будет помощь — присылай гонца. Я в Ильмене сейчас живу, у Гостомысла. Ещё месяц тут буду, а то и два, пока дорога не встанет санная. До Киева доберусь, а там уже морем и домой.

— Запомню, — сказал Велько.

Димитрий ушёл, всё оглядываясь по сторонам и поправляя сползающие то и дело очки.

Парень остался один.

«Теперь можно и градусник изготовить попробовать», — подумал он.

Взял трубку, поднёс к огню. Нагрел конец — тот, что запаянный. Потом опустил в холодную воду. Трубка не лопнула — хорошее стекло, качественное.

«Теперь нужна ртуть, — Велько почесал затылок. — Или хотя бы спирт. Ртуть я не добуду. А спирт… Спирт есть».

Он достал с полки горшок с самогоном — крепким, двойной перегонки. Налил в плошку, подкрасил соком свёклы. Потом взял трубку, нагрел её всю — осторожно, чтобы не перегреть. И опустил открытым концом в спирт.

Спирт пополз вверх.

— Работает, — парень довольно осклабился.

Он подождал, пока трубка заполнится примерно на треть. Потом вынул её, перевернул запаянным концом вверх. Спирт остался внутри — не вытек. Заткнул отверстие.

— Теперь шкала нужна, — сказал он вслух.

Взял бересту, вырезал тонкую полоску. Приложил к трубке, нанёс метки — острой иглой, это он помнил из одного видео. Ноль — на уровне спирта. Десять — чуть выше. Двадцать — ещё выше.

— Не точно, — делая полоски, посетовал лекарь. — Но работать будет.

Он вставил трубку в деревянную подставку — вырезал её ножом из сосновой ветки, просто так, для пробы. Поставил на стол. Градусник был готов.

«Теперь можно измерять температуру, — подумал Велько. — Не точно, конечно. Но лучше, чем рукой».

Он взял градусник, приложил к своему лбу. Спирт чуть пополз вверх — на две метки.

— Тридцать семь, — прикинул парень примерную температуру. — Почти норма, погрешность же ещё.

Потом приложил к тёплой печи. Спирт пополз выше.

— Сорок, может, сорок один, — сказал он. — Вроде бы работает.

Потом опустил в холодную воду. Спирт упал до нуля.

— Работает, — повторил сказанное и потёр ладони.

Малаша заглянула в избу, увидела его с трубкой, покачала головой.

— Опять колдуешь?

— Градусник делаю, — сказал Велько. — Жар измерять.

— А зачем? Я и рукой чувствую — горячий или нет.

— Рукой чувствуешь просто, а я хочу знать — сколько. Тридцать семь или сорок. Разница большая в этом.

Малаша не поняла, но спорить не стала. Вечером Велько вернулся домой уставший, но довольный. Градусник работал, очки вышли что надо, пузырьки стояли на полке и ждали, когда их наполнят лекарствами.

Ратибор сидел за столом, перед ним лежали шкурки — куньи, беличьи, лисьи. Он считал их, перебирал, сортировал.

— Это чего, шубу шить станем? — спросил Велько, садясь рядом.

— Сорок куньих, двадцать беличьих, десять лисьих, — не отвлекаясь, продолжал счёт отец. — Мало будет.

— А много надо?

— Тиун приедет — много потребует. В прошлом году пятьдесят куньих отдал. В этом — видимо, больше.

— Зачем? — спросил парень.

— Полюдье, — сказал Ратибор. — Князь собирает дань, Годобрат. Так положено. Ты что ж, забыл? Если не отдать, то тебя заберут.

Велько вспомнил историю. Полюдье — это объезд земель, сбор дани. В его мире это было примерно в девятом-десятом веке. Здесь — видимо, то же самое.

— Скоро приедет? — спросил он.

— Через месяц, может, два, как снег встанет, чтобы на санях обоз мог проехать, — сказал отец. — Надо готовиться. И не только шкурки — мёд, воск, зерно.

— У нас есть зерно?

— Есть. Но мало. Придётся докупать. Но и то хорошо: тебе платили, немного не хватает.

Велько вздохнул. Налоги — они и в древней Руси налоги.

— Ты не думай, — сказал Ратибор, — князь наш справедливый. Годобрат — хороший князь. Не обижает. Берёт, сколько положено.

— Я и не думаю, — Велько вздохнул: конечно, хороший — последнее готов у людей отобрать.

Милана сидела у печи и пряла, услышав разговор мужчин, она подняла голову.

— Велько, — сказала она. — Ты не забыл? Мы скоро свататься едем.

— Не забыл, — буркнул он.

— Дом надо строить, — сказала мать. — Жену в нашу избу не приведёшь же. Тесно будет тут. А как детки пойдут — так и совсем не поместимся.

— А где строить будем? — новости о своём доме порадовали.

— Рядом с нами и поставим. Место есть. Отец тебе поможет и мужиков наймём.

Велько задумался. Дом — это хорошо. Свой дом, своя земля. Но дом надо строить, когда знаешь, для кого. А он не знал.

— Девка хорошая, — продолжала Милана. — Работящая, тихая. Приданое — корова, овцы, пять кусков холста. Да у неё сундук рубах, рушников и всякого ещё.

— Откуда ты знаешь? — спросил парень.

— Отец её приходил. Торговались.

— Торговались? — Велько чуть не поперхнулся. — А меня спросить?

— А чего тебя спрашивать? — Милана удивилась. — Ты лекарь, денег у тебя много. Она девка хорошая. Чего ещё надо? Родители сами знают, как вам лучше.

Парень встал, подошёл к окну. Луна висела низко, освещала двор. Где-то там, в соседней деревне, спала Милава. И может, даже не знала, что её уже «отторговали» как корову. Хотя нет, знала, и, видимо, против не была.

— Мам, — сказал он. — Я сам решу. Когда увижу — тогда скажу.

— Увидишь, — Милана улыбнулась. — Ты её уже видел. На гуляниях.

— Видел. Но не говорил с ней.

— Ну так поговори. Да и чего там говорить? С девками не говорить надо.

— Некогда мне, говорил я уже.

— Всё тебе некогда, — вздохнула мать. — Ладно. Поедешь свататься — тогда и поговоришь.

Велько не ответил. Он смотрел на луну и думал о том, как трудно быть хорошим сыном, когда у тебя работа, больные, отец с тиуном, мать с невестой, а внутри — бунтуют гормоны и хочется то ли сбежать, то ли остаться.

«Потом, — сказал он себе. — Всё потом».

Он лёг спать, но долго не мог уснуть. Всё думал о градуснике, о линзах, о шкурках, о невесте, о доме, о князе, о тиуне. В голове всё смешалось в кучу.

«Как там, в той жизни, — подумал Велько. — Там тоже было сложно. Ипотека, отсутствие времени, завышенные ожидания девушек».

На следующий день парень проснулся рано. Ещё затемно. Сел на лавке, потёр лицо. Решил — сегодня будет делать то, что давно хотел. Придумает, как можно брать анализы. Дар — это хорошо, но он привык верить другому. В его мире анализы делали в лабораториях — кровь, моча, кал. Здесь — ничего этого нет. Но есть кое-что другое. Его дар. Магическое зрение, которое показывает болезни. Но он ему не доверял. Вдруг ошибётся? Вдруг не так увидит? А человек умрёт?

— Надо проверять, — сказал он вслух.

— Что? — спросила мать, которая уже возилась у печи.

— Говорю, надо проверять. То, что я вижу. Сравнивать с тем, что есть на самом деле.

— Как это?

— А вот так. Буду брать больного, смотреть своим зрением, ставить диагноз. А потом проверять — по пульсу, по языку, по животу. Если совпадает — значит, работает.

— А если нет?

— Значит, надо учиться глядеть лучше. А ещё лучше — анализы как-то делать.

Милана покачала головой.

— Странный ты, — сказала она. — У тебя дар от богов, а ты ему не веришь.

— Я привык проверять, — сказал Велько. — В моей… — он запнулся, — знаю я, что так надо, в общем.

— Ну проверяй, — согласилась мать. — Вредно не будет.

Парень достал берестяные грамоты, на которых записывал рецепты. На чистом листе написал: «Дар. Проверка». И принялся ждать.

Первый больной пришёл через час. Старуха из соседней деревни жаловалась на боль в спине. Велько посмотрел на неё — увидел воспалённые суставы, отёк, покраснение. Написал: «Артрит. Поясница».

Потом проверил — пощупал спину, надавил. Старуха охнула. Спросил, где болит — показала на то же место. Пульс частый, язык сухой — признак воспаления.

— Совпадает, кажется, — пробормотал Велько.

Вторым был мужик с кашлем. Дар показал воспаление в лёгких, слева, внизу. Проверка показала то же.

— Совпадает, — снова сказал парень.

К вечеру у него было десять записей. Все совпали.

— Может, я зря не доверяю? — сказал он Малаше.

— Может, и зря, — ответила та. — Но проверять — не вредно, вроде как.

Велько кивнул. Убрал грамоты в сундук.

— Буду проверять каждый раз, — сказал он. — Пока не убежусь, что ошибаюсь редко.

— А если никогда не ошибёшься?

— Не знаю пока. Анализы бы сделать, а то и я могу ошибиться, и дар.

Глава 11

— Велько! — громкий окрик отца отвлёк от мыслей. — Скажи там кому из больных, пусть хворосту натащут, — уже неделю как зарядили дожди, и селяне начали топить избы. Вот отец, чтобы в лес не бегать, и придумал плату брать дровами.

Парень кивнул: хворост так хворост. Остального и так было в избытке. Хоть Ратибор и ворчал, что всего запасли очень мало. Но да время покажет, что останется после полюдья. Он натянул сапоги и отправился на работу. Дороги раскисли, телеги увязали по ступицу, а люди ходили в мокрых онучах и кашляли.

В избе с утра до вечера толклись больные. У одного горло драло, у другого жар, у третьего ломило кости. Малаша раздавала отвары. Велько слушал груди, щупал животы, смотрел языки. И проверял себя и свой дар. Каждый раз, когда заходил новый пациент, он сначала применял его — смотрел внутрь, видел больное место. Потом проверял обычным способом. Совпадало почти всегда. Но одной проверки ему было мало. Он привык в прошлой жизни к анализам. К точным данным. Здесь же всё было на глаз — цвет мочи, густота крови, запах мокроты.

Вот и сегодня вечером, когда больные разошлись и в избе стало тихо, Велько сел на лавку, привалился спиной к тёплой печи и задумался. Малаша ушла домой ещё час назад. В избе было тихо — только сверчки за печью трещали да лучина потрескивала, роняя искры на утоптанный пол.

Он закрыл глаза и попытался вспомнить. В институте, на истории медицины, им рассказывали про древних врачей. Про Гиппократа — тот слушал больных, смотрел мочу, пробовал пот на вкус, парня передёрнуло: нет, этот метод точно не для него. Про Галена — тот вскрывал животных, изучал внутренности, интересно, позволят ли ему вскрывать умерших?. Про Авиценну — тот составлял подробные описания болезней.

«Анализы, — подумал он. — Первые анализы, как их делали?»

Вспомнил, что в Древнем Египте врачи смотрели на мочу. Если она была тёмная — значит, плохо всё с человеком: обезвоживание началось или печень, ну или нажрался чего не того, но тут поможет анамнез; если в ней кровь — то точно дело худо. А если сладкая — то признак диабета. Но не пить же ему её? Вспомнил правда, что египтяне придумали пробу с муравьями: если насекомые сбегались на анализ, значит, в нём много сахара.

— Муравьи, — сказал парень вслух.

«Цвет, — продолжал он размышлять, перебирая в голове. — Цвет, запах, прозрачность. Если мутная — то или гормоны, или воды не хватает, а может, и воспаление, или камни в почках. Если красная — то ясен пень, в ней кровь. Если тёмная, как пиво, — это уже скорее всего печень. Если белая, как вода, — надо пить водички поменьше».

Велько открыл глаза, посмотрел на горшки, стоящие на полке. В одном из них хранился отвар толокнянки — для почек. В другом — зверобой. Третий стоял пустой, чисто вымытый.

«Можно кипятить, — пришла ещё одна мысль. — При нагревании белок сворачивается. Сомнительно, но лучше, чем совсем ничего».

Он встал, взял с печи пустой горшок, повертел в руках, перевёл взгляд на огонь. Потом подумал и поставил на место. Проверять пока нечем, нужно найти кого-то с нужными симптомами.

«Кровь, — переключился он. — С кровью что делать?»

Вспомнил, как в древности врачи смотрели цвет крови.

— Тьфу, — сказал он вслух. — Крови мне точно никто не даст.

«Мокрота, — продолжил свои размышления лекарь. — Тут проще: она либо жёлтая, либо зелёная, либо коричневая. Если жёлтая — в ней скорее всего гной. Если зелёная — то тут застарелое воспаление. Если с кровью — то запущенный туберкулёз или рак».

Он вздохнул. Всё это было ненадёжно. На глаз, на вкус, на запах — никакой точности. От мысли пробовать выделения, как это делали другие древние врачи, его замутило.

Затем вспомнил про микроскоп. Маленькая трубка с двумя линзами — и можно увидеть то, чего не видит глаз. Кровяные клетки, бактерии, гнойные тельца. В его мире микроскопы были в каждой лаборатории. А здесь — нигде нет.

«Димитрий, может быть, сделал бы, — подумал он. — Если заказать линзы — две, сильные, короткофокусные. Медную трубку выточить. Стекло тонкое для стёкол предметных. Можно было бы смотреть. Но вряд ли, это ж какой силы линзы нужны… Нет, пока не сможет».

Он представил, как подносит готовый микроскоп к глазу, наводит на каплю крови — и видит всё, что нужно.

— Хорошо бы, — сказал он вслух. — Да где ж мне такие линзы взять? Димитрию не объяснишь ведь, как правильно, сам не знаю.

Знал, что в Константинополе делают увеличительные стёкла для ювелиров. Знал, что арабы используют линзы для чтения. Но здесь, в глухой древлянской земле, этого не достать. Хотя тому же Димитрию и заказать. Из Константинополя. Но в каком веке они там появились, он не знал. И вспомнить не мог.

«Помечтать-то хоть можно, — усмехнулся он. — А пока — дар и руки».

Вспомнил и ещё кое-что. В древнем Китае врачи диагностировали многие болезни по пульсу, измеряя не только частоту, но и глубину, силу, ритм. Различали до двадцати видов пульса. Умели определять болезнь, даже не видя больного.

— Пульс, — сказал он. — Пульс можно научиться читать лучше.

Он взял себя за запястье, нащупал биение. Частое, слабое — тахикардия. Анемия, наверное. Или просто устал.

«Если пульс редкий, полный — значит, лихорадка. Если твёрдый, напряжённый — давление высокое. Если нитевидный — коллапс, близок к смерти. Если с перебоями — сердце больное», — он отпустил руку.

«Всё это знание из той жизни. А здесь никто так не делает. И совета спросить не у кого».

Велько встал, прошёлся по избе. В углу, на полке, стояли пузырьки, которые привёз Димитрий. Двадцать штук, с узкими горлышками и деревянными пробками. Хорошие пузырьки. В них можно хранить лекарства. А можно — собирать анализы.

«Моча, — подумал он. — Буду брать у больных. Смотреть цвет, запах, прозрачность. Кипятить, проверять белок. Записывать результаты и сверять с другими выводами».

Лекарь представил, как достаёт берестяную грамоту и рисует таблицу. Имя больного, цвет мочи, запах, осадок. Потом ставит диагноз. Потом уже идёт проверка даром. А лучше наоборот. Или и так и так, чередуя.

Он подошёл к окну, отодвинул тряпицу, которой то было завешено.

«Гиппократ, — подумал Велько. — Гиппократ смотрел на мочу. И без микроскопа обходился. И Авиценна обходился. И египтяне. А я чем хуже? У меня ещё и дар есть. А у них не было. Значит, я должен видеть больше».

Он отошёл от окна, потушил лучину и лёг на лавку. В темноте сверчки трещали громче. Где-то за стеной завыла собака — тоскливо, протяжно.

«Анализы, — подумал парень уже в полусне. — Научусь делать анализы. По моему, пусть даже простому, методу. И будет у меня своя лаборатория».

Перед тем как уснуть, он вдруг отчётливо представил маленькую комнату в лекарской избе: стол, на столе пузырьки с мочой и кровью, спиртовка для кипячения, медные пластины для электрофореза, и он, Велько, сидит и смотрит, и записывает. Как настоящий врач.

«Настоящий, а я будто бы искусственный», — повторил про себя и уснул.

На следующий день он начал воплощать в жизнь задуманное.

К нему как раз пришёл мужик, жаловался на поясницу, на то, что по утрам отекает весь. Дар подсказывал, что у того проблемы с почками.

— Моча нужна, — сказал он. — Принесёшь завтра в горшочке.

— Зачем? — удивился мужик.

— Надо мне, проверить.

— Чего проверить?

— На болезнь тебя, — отрезал Велько. — Принесёшь — скажу.

Мужик почесал затылок, но кивнул. Потом и парня с кашлем дождался: харкал зелёной мокротой уже третью неделю. Дар показывал воспаление в лёгких.

— Плюй сюда вот, — лекарь сунул ему чашку Петри.

— Зачем?

— Надобно, плюй, кому говорю.

Парень плюнул и ушёл, оглядываясь на странного знахаря. Малаша, которая всё это время молча перебирала травы, наконец не выдержала.

— Ты чего, Велько? — спросила она. — Людей пугаешь? Никто так не делает.

— А я буду делать, — ответил он. — Хочу точно знать, чем человек болеет. Дар — это хорошо. Но я хочу проверить его и так.

— Зачем проверять, если дар есть? Боги ему чудо такое дали, а он всё не верит!

— Откуда я знаю, что он не врёт? — повернулся к ней Велько. — Я им всего пару месяцев пользуюсь. Вдруг ошибётся? А человек умрёт?

Малаша покачала головой, но спорить не стала. Только буркнула что-то себе под нос и ушла за перегородку.

Наутро мужик с больными почками принёс мочу. Горшочек был глиняный, чистый, прикрыт тряпицей.

— Вот, — сказал он, ставя горшок на стол. — Как велел.

Велько откинул тряпицу, заглянул внутрь. Моча была мутная, тёмно-коричневого цвета, с резким аммиачным запахом. На дне виднелись хлопья, белый осадок.

— Плохо, — сказал он.

— Что плохо? — испугался мужик.

— Почки плохо работают. Сейчас проверим ещё кое-что.

Он налил немного мочи в чистую плошку, поставил на печь. Ждал, пока нагреется.

— Белок тоже имеется, — посмотрев, покачал головой. — Почки тебе лечить надо. Иначе худо будет.

— И чего делать?

— Лечить, я же сказал. Отвар толокнянки, берёзовых почек. Мёд — по три ложки в день. Зайди к Малаше, она знает, что дать.

Мужик кивнул, забрал отвар и ушёл.

В тот же вечер, когда он уже собирался домой, в избу зашла Милана. Не одна — с Ратибором. Оба были наряжены — мать в новой понёве, отец в чистой рубахе с вышивкой.

— Сынок, — сказала Милана, — завтра едем. Ты Малашу-то предупреди.

— Куда? — не понял Велько.

— Свататься, куда ж ещё. В Дубки поедем, к кузнецу.

Сердце ёкнуло и забилось быстрее.

— Завтра? — переспросил он.

— Завтра. Уже всё готово. Рубаха твоя готова, дома лежит, сапоги я у сапожника забрала. Дары купили — мёд, воск, два куска холста. Лошадь отец подготовил, сбрую начистил.

— А как же больные?

— Малаша присмотрит, говорю ж. Не впервой ей. Пусть займётся. А тебе жизнь надо устраивать.

Велько хотел сказать, что не готов, что, дескать, рано ему ещё. Но, увидев взгляд матери, не смог отказать. Нельзя ей волноваться, а значит, придётся ехать. За это время он привык считать эту женщину почти родной.

— Ладно, — вздохнул парень. — Завтра так завтра.

— Вот и хорошо, — Милана улыбнулась, обняла его. — Не бойся. Всё будет хорошо.

— Я не боюсь, — соврал Велько.

Утром его разбудил Ратибор.

— Вставай, — сказал отец. — Пора.

За окном ещё было темно. В избе пахло пирогами — Милана встала затемно, напекла целую гору. С мясом, с капустой, с ягодами. Сказала, что возьмут с собой: в дороге поесть да угостить новых возможных родичей.

Велько сел на лавке, потёр лицо. Голова была чугунной — он совершенно не выспался. Всю ночь ворочался, думал о Милаве. Хотел и понравиться ей, и чтобы ему отказали одновременно.

«Не откажут, — подумал он. — Отцы уже сговорились».

Парень встал, умылся, оделся. Надел новую рубаху — белую, украшенную яркой вышивкой по вороту и подолу, к ней шёл и кушак, тоже с красным узором. На ноги натянул сапоги из мягкой кожи, с загнутыми носами и серебряной пряжкой — мать расстаралась. Поверх — кожух, старый, но чистый. На пояс повесил нож — не простой, подарок Доброгоста, с узором на рукояти.

Милана оглядела его, поправила воротник.

— Хорош, — сказала она. — Девки такого красавца ещё не видали.

— Мам, — начал Велько.

— Не мамкай. Поехали ужо. А то дотемна не успеем, если долго собираться.

Выехали, когда солнце показалось из-за леса. Телега тоже была наряжена: дуга расписана, сбруя медная блестит, лошадь вычесана, в гриву вплетены ленты. На дне телеги стояли мешки с дарами: мёд в берестяных туесках, воск в холщовых мешочках, два куска тонкого холста, перевязанные красной нитью. И пироги — целая корзина, накрытая чистым полотенцем.

Ратибор правил лошадью, Милана сидела на мешках, поправляла повойник и улыбалась счастливой улыбкой матери, у которой всё складывается как ей надо. Велько сидел с краю, смотрел на дорогу.

— Ты чего молчишь? — спросил отец.

— Думаю, — он и правда задумался о своём.

— О чём?

— О жизни, — думал парень о том, что там, в той жизни, так и не успел жениться. А тут, тут пока рано вроде как. Но да ладно, найдёт способ свадьбу отсрочить. А сватовство не страшно. Цари вообще вон просватанные с пелёнок ходили, и ничего.

— Думай, — сказал Ратибор. — Только не передумай лишнего.

Лес вскоре кончился, потянулись поля. Рожь уже сжали, и тут и там торчали оставшиеся щетинки стеблей. Вдали уже виднелись дымы деревни.

— Приехали, — сказала Милана, когда лошадь зацокала копытами по деревянным плашкам, уложенным на дороге.

Деревня была небольшая — дворов пятнадцать, не больше. Избы разбросаны по холму, внизу журчал небольшой ручей, за ним виднелась кузница. Дым из трубы валил, а значит, кузнец уже работал.

— Вон его дом, — Милана показала на крайнюю избу, невысокую, как и все, крытую дёрном. — Видишь? Богатая, вона сколько кур во дворе ходит.

— Вижу, — кивнул Велько.

Сердце колотилось о рёбра, так и норовя выпрыгнуть из груди, ладони вспотели. Он вытер их о портки — незаметно, чтобы мать не видела.

Телега остановилась у ворот. На крыльцо вышел мужик — здоровенный, плечистый, в кожаном фартуке, с чёрной курчавой бородой, видать, сам кузнец, а, а в кузнице наверное подмастерья работали. Следом за ним выкатилась жена, полная баба в цветастой понёве, и стояла, глядя на гостей, вытирая руки о передник.

— Здравствуйте, гости дорогие! — крикнул кузнец. — Проходите! Ждали мы вас.

Ратибор слез с телеги, помог сойти Милане. Велько спрыгнул сам — ноги подкосились, но он устоял.

— Здравствуй, Гордей, — сказал отец. — Принимай сватов.

— Проходите, проходите, — кузнец распахнул дверь. — Жена пироги поставила, скоро готовы будут. А мы пока посидим, поговорим.

В избе было тепло, пахло свежим хлебом и мёдом. В красном углу стояли идолы, резные, с подношениями. На столе высились закуски: соленья, грибы, рыба вяленая. В углу прятались дети — двое, мальчик и девочка.

— Садитесь, — хозяйка указала на лавку. — Сейчас и пироги поспеют.

— Спасибо, — Милана села, положила рядом мешок с дарами. — Мы к вам с добром.

— Вижу, — улыбнулся кузнец. — Хорошие гости — хорошие вести.

Велько сел с краю, на самый край лавки. Смотрел в пол, слушал вполуха. Родители начали разговор — о ценах, о сборах, о князе, о погоде. Он не слушал. Ему было интересно, где ходит его невеста.

И тут-то она и вошла. Тихо скрипнула, открываясь, дверь, и в горницу вышла Милава в белой рубахе с красной вышивкой, в синей понёве, в новеньких лаптях.

— Здравы будьте, — сказала тихо.

— Здравствуй, дочка, — сказал кузнец. — Садись. Гости к нам пожаловали.

Она села напротив, на другую лавку. Всё так же не поднимая глаз.

Велько смотрел на неё — и не мог отвести взгляд. Разглядывая украдкой, отметил длинные ресницы, что бросали тень на щёки, густо покрытые мелкими светлыми веснушками; полные губы; горделивый стан с приятными округлостями. Руки, лежащие на коленях, были вполне изящны. На правой руке — браслет из медной проволоки, простой, самодельный. По меркам двадцать первого века барышня была полновата, но приятная.

— Ну, — сказал Ратибор. — Давайте, как водится, с порога. Пришли мы к вам, люди добрые, с поклоном. Есть у нас сын, Велько. Хороший парень, работящий. Вот хотим его женить. А у вас, слышали, дочь на выданье. Может, сойдёмся?

Кузнец посмотрел на Милаву. Та чуть кивнула — едва заметно, только он и увидел.

— Можно и сойтись, — сказал Гордей. — Дочь у нас хорошая. Работящая, рукодельная. Дом ведёт, скотину доит, братьев нянчит. Пироги печёт — пальчики оближешь.

— Пироги мы любим, — улыбнулась Милана.

Разговор пошёл по делу. Сторговались быстро.

— А ты чего молчишь, жених? — спросил кузнец, поворачиваясь к Велько.

— Думаю, невеста мне ваша по нраву, — ответил парень. — Но условие у меня имеется.

— И что за условие такое? — отец Милавы нахмурился.

— Свадьбу сыграем не раньше чем через две весны.

Милава подняла глаза. Посмотрела на него. В глазах девушки мелькнуло удивление. Обычно парни не отказывались свадьбу сыграть побыстрее.

— А почему, — сказала она тихо, — зачем ждать?

— Нужно так, — как им объяснить, что не согласен он до восемнадцатой весны своей жениться? Да никак. Поэтому решил, что объяснять ничего не станет.

— Ну, ежели моя Милава ждать станет, то и мы не против. Правда ж, Горяш? — обратился кузнец к жене.

— Не против, — кивнула та.

— Я подожду, — Милава хитро прищурилась и улыбнулась, зубы у неё пока были все на месте, белые, ровные. — А скажи мне, лекарь: слышала я, у тебя дар имеется. Может, и где у меня болит — знаешь?

Велько посмотрел на неё. Ишь какая, проверить его решила. Но да ладно, ему не жалко. И увидел он, что на пальце ранка есть маленькая, словно укол от чего-то.

— Ничего у тебя не болит, — сказал парень, также хитро улыбаясь в ответ. — Только палец левый уколола чем-то. Иглой, наверное.

Милава округлила глаза.

— Правда, — сказала она. — Вчера рубаху брату шила, укололась.

— Заживёт, — улыбнулся Велько. — До свадьбы.

Родители же обсуждали приданое — кто что дарит, кто что ставит на стол, кого звать в поезжане. К вечеру, когда солнце село, поехали домой.

Телега была легче — дары оставили, приданое пока не везли. Велько сидел на мешках, смотрел на звёзды.

— Ну как тебе девка? — спросила Милана.

— Хороша, — сказал он.

— Понравилась, значит?

— Понравилась.

— Вот и хорошо, — кивнул Ратибор. — Славная семья. Хороший род.

Дома его уже ждала Малаша.

— Ну что, — спросила она, — сосватали?

— Сосватали, — Велько казалось, что внутри него что-то поёт, гормоны бурлили и хотелось петь и плясать. Разум этого особо не понимал, но на душе было тепло.

— Девка-то хорошая? — не отставала знахарка, а так хотелось остаться одному и немного помечтать.

— Хорошая, — односложно буркнул парень, надеялся, что травница наконец уйдёт и он сможет остаться сам, успокоить мечущуюся душу.

— Ну и слава богам, — Малаша поклонилась чурам, что стояли на полке. — А теперь иди: там больной тебя ждёт. С утра пришёл, говорит — живот болит. Я смотрела-смотрела, а что с ним — не поняла.

Глава 12

Снег выпал в конце октября — неожиданно, за одну ночь. Велько проснулся от того, что в избе стало светлее обычного. Выглянул в волоковое окно — весь двор белый, крыши белые, деревья стоят в пушистых шапках. Тишина такая, что слышно, как снежинки падают за окном, мягко шуршат, оседая на землю.

— Первый снег, — сказала Милана. — К добру.

— К зиме, — усмехнулся Ратибор, натягивая кожух. — Сена заготовили мало. Придётся экономить.

Велько оделся, вышел на крыльцо. Холодно, но не слишком — градусов пять, не больше. Снег был мокрый, сразу прилипал к поршням. Парень постоял, подышал морозным воздухом, потом пошёл к лекарской избе.

Малаша уже топила печь. Дым валил в волоковое окно, в избе было сухо и тепло. Она сидела на корточках перед устьем, подкладывала берёзовые поленья, поправляла угли длинной палкой. Пламя лизало дрова, потрескивало, выло.

— Засидки скоро, — сказала она, помешивая в горшке. — Девки уже бегают, избу ищут. Пойдёшь, что ли?

— Какие засидки? — не понял Велько.

— А ты не знаешь? После Сварогова дня девки собираются по вечерам, прядут, вышивают, песни поют. Парней зовут. Твоя невеста тоже придёт, поди.

Парень почувствовал, как щёки заалели. Он быстро отвернулся, делая вид, что рассматривает горшки на полке.

— Придёт — так придёт.

— Ты бы присмотрелся к ней, — Малаша хитро прищурилась, выпрямилась и упёрла руки в бока. — Пока не поздно. Может, не по нраву придётся.

— Уже пригляделся, — буркнул Велько и ушёл к больным. Сватовство, насколько он помнил, без веской причины не отменить, так чего зря бередить душу? Да и время ещё есть — две весны, а там кто знает, как всё сложится. Но про засидки думать не перестал. Это разум был зрелым, взрослым, а вот тело требовало праздника и веселья, а не только работы.

День тянулся как обычно. Пришла баба с больными суставами — Велько посмотрел её, увидел воспаление, назначил отвар ивовой коры и мазь с медвежьим жиром. Приплыл мужик из соседней деревни — топором палец рубанул, рана была глубокая, до кости. Парень промыл чистотелом, зашил тонкой иглой, перевязал льняной тряпицей. Всё как всегда.

А к вечеру, когда солнце уже садилось и в избе зажгли лучину, в дверь постучали. Робко, неуверенно, будто боялись.

— Войдите, — сказал Велько, не поднимая головы.

Дверь тут же открылась, и он увидел стоящую на пороге Милаву.

Она была в белой рубахе с красной вышивкой по вороту и рукавам, поверх — тёплая вотола из овчины, подбитая заячьим мехом, дело кузнеца всегда ценилось, и девка могла себе такое позволить, на ногах — новые постолы с шерстяными онучами. Волосы заплетены в тугие косы, на конце — красная лента, которую он видел в прошлый раз. Щёки раскраснелись от мороза, нос тоже красный, глаза блестят, как два уголька.

— Здравствуй, лекарь, — сказала она тихо. Голос был звонкий, чуть дрожащий — то ли от холода, то ли от волнения.

— Здравствуй, — ответил он, вставая. Лавка скрипнула. — Ты чего?

— Малаша сказала к ней зайти. На засидки идём. А мы сегодня у неё собираемся. Вот я пришла. Надо ж избу оплатить.

— Помочь чем может? — вопрос сорвался раньше, чем парень успел закрыть свой рот. — Вдруг чего надо, я ж не знаю.

— Избу прибрать — это мы сами, стол накрыть — тоже, а вот лучину настрогать можешь, — она вошла, огляделась. — Ты чего, правда не знаешь, как засидки готовят?

Велько растерянно пожал плечами. В его прошлой жизни не было никаких засидок. В этой — он как-то не интересовался. Всё было не до того.

— Ладно, — сказал он. — Я пойду, не буду мешать. Лучину сделаю.

— Иди, — Милава улыбнулась, показала ровные белые зубы. — Приходи вечером. Посидим, песни попоём. И лучину как раз принесёшь.

Он вышел и только за порогом понял, что сердце колотится как бешеное. Прислонился спиной к стене, перевёл дух. Снежинки падали на лицо, таяли, текли по щекам.

— Велько, ты чего? — спросил Ратибор, проходя мимо, видать от соседа домой шёл.

— Так, — ответил парень, наконец отлипая от стены. — Ничего.

— Ага, ничего. Лицо красное, глаза бешеные. Влюбился, что ли?

— Бать, — начал Велько. — Я ж просватался уже.

— Не батькай, — усмехнулся отец. — Я тоже молодым был. Иди давай домой, не стой на холоде. Мать ждёт.

А через пару часов он всё-таки решился и вскоре шагнул за порог дома знахарки. В избе к вечеру натопили жарко. Малаша завесила окна чистыми полотенцами — белыми, с красной вышивкой по краям, на стол поставила плошки с орехами, сушёными ягодами, мёдом в берестяном туеске. В углу, на лавке, лежала кудель — вычёсанный лён для прядения, мягкий, пушистый, как пух. В избе горели три лучины, вставленные в светец — железный прут с развилкой. И уже почти догорели, так что его щепа пришлась ко времени.

Первыми в избе собрались девушки. Смеялись, толкались, развешивали шубейки на колышках у двери. Уселись на лавки вдоль стен, достали веретена, пяльцы с вышивкой. Пряли, вышивали, переговаривались вполголоса.

Следом за ними подтянулись и парни. Стояли у порога, нерешительно переминались, пока Малаша, которая осталась поглядеть на веселье, это, как оказалось, не возбранялось, не крикнула:

— Чего встали? Проходите, садитесь. Не кусаемся. Места всем хватит.

Расселись. Велько сел в угол, на самую дальнюю лавку, откуда видно всех. И во все глаза глядел на Милаву.

Та сидела у окна и пряла. Веретено крутилось в её руках быстро, ровно, нить тянулась тонкая, как паутинка. В свете лучины её лицо казалось золотым, вырезанным как на старой иконе. Ресницы длинные, тени от них на щеках. Губы чуть приоткрыты, шепчет что-то — то ли песню, то ли заговор какой.

— Ты куда смотришь? — спросил Святополк, толкая его локтем в бок.

— Никуда, — ответил Велько.

— Ага, никуда. Смотри, глаза вывалятся, — хохотнул парень.

И тут мужская половина затянула петь. Негромко, тягуче, про удалого молодца, который ищет суженую по свету. Девушки подхватили, голоса сливались в один, в избе стало тепло и уютно, будто на душе потеплело. Малаша уже поставила на стол горячий взвар с мёдом и травами — пахло мятой, зверобоем, чем-то сладким — подала калачи, только что испечённые, ещё тёплые, с хрустящей корочкой.

Велько пил, слушал, смотрел, но сам участия не принимал. Вдруг Милава подняла голову, встретилась с ним взглядом и улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. И почувствовал, что сейчас никуда не хочет уходить. Ни в избу к себе, ни к больным, никуда. Хочет сидеть здесь, смотреть на неё и слушать песни.

— А теперь небылицы, — знахарка захлопала в ладоши, когда песни смолкли. — Кто расскажет?

— Я! — вызвался Святополк. Встал, откашлялся в кулак, расправил плечи. — Ехала деревня мимо мужика, вдруг из-под собаки лают ворота… — начал он нести всякую околесицу.

Девушки засмеялись — звонко, радостно.

— А я знаю про волка рогатого, — сказала одна из девушек, та, что сидела рядом с Милавой. — Волк трясёт бородой, пообедал лебедой…

— Да это же козлище! — закричали все хором.

— А вот и нет!

Смеялись, спорили, перебивали друг друга. Потом начались игры. Парни выходили на середину избы, девушки водили хороводы, пели частушки — одну за другой, заливисто, под лад. Велько отсиживался в углу, но Святополк вытащил его за рукав.

— Иди, лекарь, не ленись. Тоже попляши.

— Не умею я плясать.

— Научишься.

Его поставили в круг, и девушки взялись за руки, пошли по солнцу. Велько топтался, сбивался, наступал себе и другим на ноги, но старался. Милава шла напротив, улыбалась, подмигивала. Пару раз он почти упал, но она подхватила его и рассмеялась. А вот он покраснел и снова забрался в свой угол. Нет, ну что он за растяпа, чуть не упал перед невестой. Позор-то какой.

Потом начались поцелуйные игры. Парень должен был выбрать девушку, поцеловать её в щёку и передать ей своё место. Велько, когда очередь дошла до него, растерялся. Стоял посреди избы, смотрел на Милаву. Она ждала, чуть склонив голову набок, улыбалась.

— Иди ты, не бойся, — шепнул Святополк из угла. — Чего встал как истукан?

Велько шагнул к невесте. Ноги не слушались, сердце колотилось, да так, что дышать стало трудно. Наклонился, коснулся губами её щеки. И замер. Милава взяла его за руку — пальцы тёплые, сухие — поставила на своё место. Сама ушла в круг, легко, как птица.

— Хорош жених: невесту увидел и окаменел, — сказала кто-то. — А что будет, как поженятся? — все рассмеялись, и лишь Милава не стала. Подбодрила его, сказав всем, что это от красоты её он дар речи теряет.

Сидели да играли до глубокой ночи. Потом, когда девушки начали собираться домой, Велько вышел вслед за всеми. Милава натягивала вотолу, поправляла косу, завязывала ленту.

— Проводишь, что ли? — спросила она, глядя на него из-под ресниц.

— Провожу.

Они шли рядом, по тропинке, между сугробами.

— Ты завтра придёшь? — спросила Милава, когда подошли к околице, где её уже ждали девушки из её деревни.

— Приду, — сказал Велько. — Наверное.

— Буду ждать, — она взяла его за руку.

— Всё, — сказала Милава. — Дальше сама. Батюшка ругаться будет, если с парнем увидит. Он у меня строгий. Хоть мы и просватаны.

— До завтра тогда, — парень кивнул.

— До завтра.

Дома его ждала мать. Милана сидела на лавке, пряла, напевала что-то себе под нос. Увидела сына, отложила веретено.

— Ну как? — спросила она.

— Хорошо, — ответил Велько, садясь рядом.

— Девка-то нравится?

— Нравится, — он почувствовал, как щёки снова заалели.

— Вот и ладно, — мать поглядела на чуров, что стояли в углу на полке — Перун с топором, Велес с рогами, Макошь с распростёртыми руками. — Сварогу сегодня молилась, чтобы всё у вас сладилось. Он, говорят, свадьбам покровитель.

Сын ничего не ответил и лёг спать.

На следующий день в деревню приехал обоз князя, собирающий полюдье. Велько узнал об этом, когда в избу вбежал запыхавшийся мальчишка, сын соседа — лет десяти, в драном кожушке, в лаптях на босу ногу.

— Дядько Велько! — крикнул он, едва переступив порог. — Там обоз! Тиуна везут! Раненый, говорят, сильно, помрёть боятся! Сказали лекаря кликать.

Парень выскочил на крыльцо, на ходу застёгивая рубаху и даже не взяв кожух.

По дороге от озера, по свежему снегу, тянулась вереница саней. Сани были гружёные — меха, воск, мёд, бочонки, тюки. Вокруг ехали дружинники, человек десять, в кольчугах, с мечами и топорами. Кони храпят, пар из ноздрей валит. На передних санях лежал человек. Завидев меня, дружинник подхватил его подмышки и потащил в сторону избы, которую указали мальчишки.

— Лекарь ты что ли будешь? — крикнул дружинник, увидев Велько. — Тиуна ранили!

Велько подбежал к нему, на ходу оглядывая фронт работ. На руках лежал мужик лет сорока, в богатой одежде — кожух из овчины, крытый синим сукном, шапка с соболем, сапоги из мягкой кожи. Лицо было белое, как снег, глаза закрыты, губы синие. Всё тело в крови — и плечо, и бок, и ноги. Дружинник опустил его на лавку под навесом, на ту самую, где обычно сидели больные в очередь. Солома под ним сразу промокла.

— Разбойники напали на лесной дороге, — рассказывал парень, тяжело дыша. — У Поганого оврага. Отбились, но Милорада стрелой ранили и копьём задели. Два дня ехали, он без памяти, не приходил в себя.

Велько осмотрел тиуна. Стрела торчала из правого плеча — берёзовая, с чёрным оперением. Торчала под углом, глубоко, сантиметров на пять, не меньше. Наконечник, видно, застрял в кости или зацепился за сухожилие. Второе ранение пришлось в бок, копьём. Рана рваная, края почернели, из неё сочилась сукровица с неприятным сладковато-гнилостным запахом. Крови потерял много — одежда промокла насквозь, уже начала засыхать, коркой.

— Не мешайте, — сказал Велько, взяв тиуна за запястье.

Пульс слабый, частый — сто двадцать, не меньше. Дышит часто, поверхностно, грудью, не животом — признак того, что живот, возможно, тоже задет. Глаза не открывает, на голос не реагирует.

— В избу несите, — сказал он. — На топчан, в палату. Осторожно только, не трясите.

Дружинники подхватили тиуна — один за плечи, другой за ноги — и понесли. Велько побежал вперёд, откинул дверь, постлал на топчан чистую тряпицу. Малаша уже готовила воду — грела в большом горшке на печи, раскладывала чистые тряпицы, ножи, иглы, нитки. Увидела тиуна, обереглась перуницей.

— Ох, тяжёлый, — сказала она.

— Тяжёлый, — согласился Велько, вымыл руки. Долго, с мылом, которое сам варил из золы и жира. Потом обработал спиртом — до локтей, как учили. Надел чистую рубаху.

— Стрелу вытаскивать надо, — сказал он, вливая в рот немного смеси из мака, белены и ещё пары трав. — И рану чистить. Держите его крепко.

Дружинники встали по бокам топчана, прижали тиуна — один за плечи, другой за ноги. Малаша встала в изголовье, держала голову.

Велько взял нож, прокипятил в горшке. Достал самодельный зажим, из железа, с узкими губками, которые сжимались и разжимались с помощью хитрой пластины.

Пальцами нащупал наконечник стрелы. Застрял у кости, не глубоко, но и не на поверхности. Повезло хоть, что кость не сломана. Наконечник тоже обычный, не с зазубринами. Такие легко выходят. И чего по дороге не вытащили?

— Зажим давай, — сказал он Малаше.

Та протянула. Велько зажал древко стрелы — там, где оно выходило из раны — и дёрнул. Резко, одним движением, как выдёргивают занозу.

Тиун дёрнулся, застонал, заскрежетал зубами — но не очнулся. Стрела вышла, на конце был наконечник, узкий, трёхгранный, в крови. Из раны тут же хлынула кровь, тёмная, густая.

— Тряпицу! — крикнул Велько.

Малаша подала. Он зажал рану, придавил, держал, считая про себя. Раз, два, три, четыре, пять… Кровь остановилась только через минуту — рана, видать, глубокая, сосуды повреждены.

Промыл чистотелом, что настояла Малаша крепко-крепко, почти чёрного цвета. Зашил тонкой иглой, кетгутом из высушенных кишок. Шов за швом, аккуратно, чтобы не оставалось карманов для гноя. Сверху легла мазь с пенициллином. Потом повязка из чистой льняной тряпицы.

— Теперь нужно бок осмотреть, — сказал он.

Рана от копья была хуже. Она прошла по касательной, не глубоко, но разорвала кожу и мышцы. Края раны почернели — видно, грязь попала. Пахло от неё гнилью. Началось воспаление.

— Чем резать будешь? — спросила знахарка.

— Ножом. Придётся вырезать мёртвое.

Велько взял нож, прокипятил ещё раз. И принялся за работу. Вырезал мёртвую ткань. Резал маленькими кусочками, чтобы не задеть живое. Тиун метался, стонал, скрипел зубами, но не просыпался. Иногда дёргался так сильно, что дружинники едва удерживали.

— Крови много идёт, — сказала Малаша, вытирая тряпицей.

— Знаю, — ответил Велько. — Но мёртвое надо вырезать, иначе всё загноится. Не выживет.

Пот лил градом, руки дрожали, но он заставлял себя работать ровно, спокойно, не спешить. Когда пошла чистая кровь — яркая, алая — остановился.

— Всё, — сказал. — Мазь давай. Ту, что с плесенью. Побольше, толстым слоем, чтоб намазать.

Женщина метнулась к полке, подала новый горшок. Велько размазал пальцами, втирая в рану. Потом наложил повязку — не туго, чтобы воздух проходил, но и не слабо, чтобы не сползла.

— Всё, — повторил он, выпрямляясь. — Теперь ждать. Если за ночь не загноится — выживет ваш тиун.

Он отошёл к рукомойнику, вымыл руки. Вода в кадке стала розовой. Сполоснул лицо, вытерся рукавом.

Дружинник, который привёз тиуна, шагнул вперёд. Молодой ещё, лет двадцати, с рыжей бородой и шрамом на щеке.

— Он нужен князю, — сказал он. — Ты уж его вылечи. Князь тебя не обидит, денег не пожалеет.

— Не надо мне денег, — ответил Велько, вытирая руки. — Пусть лучше лежит смирно и не дёргается. И отвар ему давай, — это уже помощнице. — Примерно каждые два часа, по ложке. Крапива, чистотел, тысячелистник. От крови и от гноя. И повязки менять каждые четыре часа, если промокнут. Поняла?

— Мы, если чего надо, поможем, — встрял в разговор дружинник. — Меня Жирогостем кличут, ежели чего — зови.

Велько сел на лавку, вытер пот со лба. Руки дрожали от напряжения, страха и от усталости. Тиун — он человек важный, княжеский. Если умрёт — то князь спросит. А спросить может по-своему, по-княжески: башку, например, отрубить. А если выживет, то, может, и правда чем отблагодарит. Или хотя бы не тронет. Хотя что попросить, если предложат, конечно, парень знал.

«Лишь бы до утра дожил», — подумал он.

Малаша принесла горячего взвара с мёдом, поставила перед ним. Пахло мятой, душицей, чем-то сладким.

— Пей, — сказала. — И тебе силы нужны. Раны такие долго не заживают. Ухаживать надо.

Велько пил маленькими глотками, смотрел на сборщика податей и думал: выживет или нет?

— Выживет? — спросила Малаша, садясь рядом и словно угадав его мысли.

— Не знаю, — честно ответил лекарь. — Всё в руках богов. И в его — как организм справится.

— И в твоих, — добавила она. — Ты ж у нас лекарь знатный, от того и везли сюда.

Ночью ему стало хуже. Велько задремал на лавке, прислонившись спиной к стене, но проснулся от того, что тиун застонал — громко, на всю избу. Парень вскочил, подошёл к топчану.

Милорад метался по лавке, голова его моталась из стороны в сторону, руки хватали воздух. Лицо горело — даже в тусклом свете лучины было видно, что оно красное, будто ошпаренное. Губы потрескались, запеклись. На лбу собирались крупные капли пота.

— Да что ж ты делать будешь, — лекарь повернулся в сторону комнатушки, где они отдыхали. — Малаша!

Знахарка не отозвалась — ушла домой, видать. Дружинники спали на полу, подложив кожухи под головы. Один всхрапнул, перевернулся на другой бок.

— Твою ж… — выругался парень шёпотом.

Он сбегал к кадке, намочил тряпицу холодной водой, приложил тиуну ко лбу. Тот дёрнулся, застонал, но не открыл глаза. Велько взял его за запястье — пульс частый, сто тридцать, а то и сто сорок, скачет, как заяц в силках. Раны на плече и на боку распухли, покраснели, из-под повязок сочилась сукровица — жёлтая, с неприятным сладковатым запахом.

— Заражение пошло, — сказал он себе. — Гной.

Парень снял повязки, промыл раны чистотелом. Милорад стонал, метался в бреду. Велько наложил свежую мазь, поверх снова льняную тряпицу. Замотал.

— Держись, — сказал он. — Ты нужен князю.

Сам сел на лавку, вытер пот со лба. Он закрыл глаза и попытался успокоиться. Дышать глубоко, ровно. Как учили на курсах экстренной помощи. «Сначала помоги себе, потом поможешь другому». Глупости. Он никогда не умел помогать себе.

А потом почувствовал, как что-то изменилось. Велько открыл глаза и замер: перед ним в темноте светился силуэт человека с тёмными пятнами. Пятна были там, где раны — на плече, на боку. И от них шли тонкие нити вверх, к сердцу.

— Это ещё что такое? — прошептал он.

Велько встал, подошёл к топчану. Протянул руку и увидел, как от его пальцев потекло свечение.

— Твою ж маковку… — от удивления он не смог найти слов.

Свечение всё стекало вниз, на тиуна, и там, где оно касалось чёрных пятен, пятна становились меньше.

Велько смотрел и не мог отвести глаз. Ему казалось, что с этим свечением он будто отдаёт часть себя. От этой мысли его передёрнуло, и он резко отнял руку. Свечение пропало. В избе снова стало темно — так темно, что пальцев своих не видно. Он нашарил огниво, высек искру, зажёг новую лучину. Тиун лежал неподвижно. Но лицо его уже не горело. Губы порозовели. Дышал ровно, глубоко. Лекарь взял его за запястье. Пульс ровный, сильный.

— Как? — спросил он вслух. — Это я чего, колдун теперь, что ли?!

До утра Велько не спал. Сидел, смотрел на тиуна, слушал его дыхание. А когда за окном начало сереть, тиун открыл глаза.

Сначала просто повёл зрачками — мутными, ничего не видящими. Потом заморгал, посмотрел на Велько.

— Где я? — спросил он слабо, едва шевеля губами.

— У меня, — ответил Велько. — В Прости. Теперь лечиться будем. Лекарь я. Тебя раненого привезли, вот, выходил, кажись.

— Князь… — начал Милорад.

— Князь подождёт. Тебе сейчас лежать надо.