Клятва

Сегодня

Приятно знать, что все идет по плану. Особенно, когда на это указывают знаки: внезапное предложение, от которого трудно отказаться, а откажешься — сильно пожалеешь; неожиданное приглашение в гости, которым можно прикрыть истинную причину скорого отъезда; люди, возникающие на пути ровно в тот момент, когда они позарез нужны — для экономии денег и времени, да и для души, пожалуй, тоже…

— Девушка, — оклик выдергивает меня из размышлений. Поворачиваюсь и улыбаюсь в ответ невысокой пухлой девчушке лет девятнадцати. Та одета цветасто — ярко-рыжий платок на шее, красная куртка и белое платье до середины икры, из-под которого торчат две крепенькие ножки в грязных полуботиночках на меху. — У вас такая улыбка, — продолжает восторженным голосом незнакомка, — как у дэви*… Мое настроение резко падает, а после опускается и вовсе до температуры абсолютного нуля. В руках моя негаданная собеседница сжимает несколько таких же пестрых, как и она сама, книжек с весьма недвусмысленными символами. «Кришнаиты…» — Боюсь, моя богиня, милая гопи*, с тобой не согласится. Она часто называет меня упрямой кобылой, но никак не дэви, — стараюсь улыбаться теплее, — впрочем, это не мешает мне ее любить… Девочка застывает в секундном ступоре, позволяющем мне отойти подальше.

Но этим все не кончается, восторженная неофитка меня догоняет и пытается вручить брошюру, старательно повторяя, что Кришна милостив и любит всех, и уж точно не будет звать свою новую последовательницу «кобылой». На второй минуте чужого монолога я понимаю, что мне будет ужасно трудно объяснить, что я не считаю «упрямую кобылу» оскорблением, и воспринимаю скорее как легкую поддевку с толикой одобрения. Останавливаюсь, на счастье кришнаитки, и поворачиваюсь к ней. — «Нет мне нежности дороже, чем взыскательность твоя…» — цитирую, что первое приходит в голову и только после понимаю, что цитата не совсем о том. Впрочем… в моем случае и этого достаточно, чтобы снова вызвать у девочки-с-брошюрками легкий ступор. Снисхожу до пояснения: — Это «Присяга» из «Последнего Испытания». Послушай, милая келла*, я вполне довольна своим служением, а теперь удовольствуйся своим — найди того, кому действительно интересен культ Кришны-Васудевы.

Оставляю девушку подумать, крепче запахивая на груди теплый алый палантин, возвращаюсь мыслями к своему делу. Надо все успеть до начала, а там, быть может, красный станет не только приятным, но не очень ясным, пояснением, кому я отдала себя, но и знаком моего обновления. Прохожу мимо расставленных из-за фестиваля реконструкции жаровен, останавливаюсь возле последней, бездумно протягивая руку к жадно лижущему дерево и угли пламени. Говорят, огнем обновляется природа, если я часть природы, стану ли новой я?..

Пальцы теплеют от ласковых языков пламени, но после подушечки резко обжигает, и я убираю ладонь. — О, это ты, — оборачиваюсь на голос и еле сдерживаю смех: едва ли можно представить моего старого знакомого в доспехах римского легионера, а не в образе друида, спрятавшегося в теплом мягком плаще. — Все в силе? Ты не передумала? Качаю головой — нет, не передумала. Иногда проблемы надо решать радикально. И для меня этот момент наступил. — Меня сложно отговорить от задуманного. Но… думаю, если все получится, то ты получишь девятнадцатую хранительницу… Возможно… — Где-то плачет, я почти уверен, великая весталка, что ты не в ее власти, — хмыкнул собеседник. Я прикрыла глаза, соглашаясь. — Где-то плачут многие, что мы не в их власти. И не в наших силах им помочь, — отворачиваюсь обратно к жаровне. — Завтра-послезавтра Эйн проверит место, скажет, когда заезжать. Но не думаю, что раньше конца недели. Жрица говорила, что там не должно быть много грязи и мусора. — Ты ведь помнишь, что должна задобрить местных — в первый раз в гостях. — Я... разберусь, — улыбаюсь криво, — но спасибо за участие...

Примечания:

Дэви — божественное существо женского пола в индуизме, например, Лакшми; Гопи — «девочка-пастушка». В индуизме так принято называть группу девочек-пастушек коров, которые в ряде традиций кришнаизма почитаются как вечные спутницы и возлюбленные Кришны; Келла — незамужняя девушка.

Позавчера

Волчий месяц завывает за окном вьюгами и звериным голосом, плачет, крупными мокрыми снежинками покрывая затвердевший наст. Неуютно. Ночь Имболка должна быть иная — светлая, с яркой луной и россыпью звезд по небу... Время к полуночи, пора уже встать с теплого места у очага и выйти в овин, проверить овец, а после в закутке посмотреть хлеб с маслом на маслобойке — мало ли, вдруг брауни* перевернул: младший брат успел того рассердить прошлой ночью. Но все оставалось на месте: и овин, и овцы, и маслобойка с хлебом. Брауни надо заплатить за труды и заботу: на блюдечко у очага положить свежую лепешку с травами, налить в небольшую крынку сливок, а там, как закончу дела, какие успею, придет пора спать ложиться. Но сперва рубаха — рубаха не дошита, а завершить надо.

По вороту стежок к стежку ложится голубыми нитками замысловатый узор — переплетение трав, звериных следов и, коли иголка к крупной — одной из пяти — бусин подойдет, вокруг обшиваю ту лепестками, похожими на левкой.

Глаза слипаются. Из рук падает шитье...

Голос тихий...

Шаги за окном. Легкие...

— Хозяйка, открывай гостям, идем с нами танцевать. Богиня Бригита идет по полям, зовет с собой приветствовать весну!

Оборачиваюсь, чтобы в окне увидеть фэйри* — лицо узкое, как клинок, разукрашенное разводами травяного сока и татуировками вайды; белые волосы собраны сзади в высокий хвост, открывая острые уши с золотыми и серебряными украшениями, а на плечах меховой плащ, под которым кожаная рубаха с кожаными же штанами.

— Заворожить вздумал, — улыбаюсь радостно, к дверям подхожу ближе.

— Ночь эта хороша, позволь, хозяйка, показать тебе распускающиеся звездоцветы...

Рукой за щеколду берусь, но медлю, словно другой голос, не такой мелодично-звонкий и нежный, как у гостя, но сильный и волевой в уши бьется:

Коль в волшебном лесу ты найдешь звездоцвет,

Убегай без оглядки иль доверься судьбе.

Бойся фей бессердечных, что в лесу том живут –

Их игры несут лишь страданья тебе...*

Отпускаю щеколду, чтобы отойти подальше. И как забыть могла, что звездоцветом любоваться нельзя — то к бедам.

Эльф за окном нетерпеливо переминается с ноги на ногу, улыбается мне, все еще надеясь выманить за порог.

— Сиди дома, светлая келла, шей рубаху, — голос все тот же властный заставляет отвернуться от окна, вернуться к работе.

— Не сегодня, мой друг, в Сид мне пока не время идти, — отзываюсь на ожидание гостя. Тот печально вздыхает, грозит кулаком кому-то за моей спиной и, подмигнув задорно, растворяется в воздухе.

Оборачиваюсь, чтобы нос к носу столкнуться с высокой златовласой девой. Та прочесывает пальцами длинные свои косы, лукаво смотрит, улыбаясь мягко, и, дождавшись поклона, фыркает довольно:

— А ты послушная, хоть часто и упрямая, как дикая кобыла. Может и выйдет из тебя толк...

Примечания:

Брауни — домашний дух, ночью помогающий доделать хозяевам или слугам то, что те не успели за день;

Фэйри — это не только феи, но и эльфы, да и волшебный народец вообще;

Nenia C'alladhan — Sternblumennacht (https://www.youtube.com/watch?v=Kh6eVsu-FJw)

Позавчера

— Опять уснула, что ли? — подруга руку кладет на плечо, пытаясь растормошить меня. Но этого уже не нужно, потому что я снова здесь и сейчас, а не там и некогда. — Смотри, заметит Инквизитор, шкуру с тебя спустит.

Инквизитором нелестно зовут нашего преподавателя истории за его бесконечные шутки про Торквемаду и ведьм. И я знаю, что на экзамене Инквизитор и без залипаний на его лекциях и семинарах спустит с меня шкуру. У нас сложные отношения — взаимопритяжение абсолютно полярных друг другу индивидов. Проще говоря, почти все его шутки про таких как я и способы борьбы со мной и "сестрами". Еще проще — на экзамен я пойду как на аутодафе.

— Он в любом случае однажды меня повесит, Вареничка,— зеваю я. На деле мою товарку зовут Вероника, но странные традиции в семье велят сокращать ее до Вари, а там и до Варенички*.

— Или сожжет, — задумчиво тянет подруга. — Может у вас все будет красиво, как у Пратчетта в "Я надену черное". Будучи на костре, ты обхватишь его руками и не станешь отпускать, покуда от вас не останется только пепел*...

— Бред какой-то, — тихо смеюсь, — может тебе стоит перечитать сэра Тэрри, не читая перед этим топ розовых сайтиков с дамскими романчиками?

Обе мы тут же замолкаем — неотрывно из-за модных очков в стиле Дилана* на нас смотрит Инквизитор. И поведение наше он категорически не одобряет, о чем не ленится возвестить, тут же подняв с места Варю и требуя повторить ответ на последний записанный на доске вопрос.

Подруга поднимается, оправляя короткую — едва до середины бедра — юбку и нервно улыбаясь, мне остается только вздохнуть, прикрыть ладонью рот и, неотрывно глядя на преподавателя, надиктовывать Вареничке необходимую информацию. Благо, наловчились мы за три года совместной учебы так хорошо, что теперь она повторяет все слово в слово, почти не отставая и не спотыкаясь.

— Señorita Дзержинская, я полагаю, ваша подруга вполне справится без вашей помощи. Помолчите.

После истории Вареничка нашла меня на заднем дворе, между спортивным крылом и кухонными помещениями. Пахло здесь всегда не очень, но сегодня, не иначе как из-за того, что кухни закрывают на ремонт, в воздухе нет мерзкого запаха прогорклого жира.

— Он вкатил мне единицу, — жалуется Варя, опускаясь рядом. Я не отрываю взгляда от пляшущего огонька под ладонью. — Господи, ты точно сумасшедшая, — ругается, — мало того, что портишь уже тысячную зажигалку, так еще и занимаешься самобичеванием. Куда твои родители смотрят?

— Полагаю, что на моего брата, — тяну задумчиво. — Он у нас золотко, — стоит ослабить концентрацию, как ладонь обжигает и я гашу язычок пламени. — Не потому, что молодец и чемпион, а потому, что у него желтуха.

Глубоко вдыхаю воздух.

И застываю...

Вокруг лежит снег. Под мягкими лучами зимнего солнца он переливается миллиардами миниатюрных драгоценных камней и просится в руки. Кажется мягким и пушистым, таким, чтобы упасть в него, как в облако, и остаться лежать, как на перине.

— А сегодня пойдешь со мной танцевать, милая келла, — сидит рядом, обхватив острые коленки, недавний знакомый. Сверкают глаза, голубые, как зимнее небо, холодные. Но смотрит эльф без злобы, скорее заинтересованно.

— Ты преследуешь меня?

— Нет. Сейчас ты пришла ко мне, а не я... Но не могу сказать, что меня печалит наша встреча.

— И это взаимно, — озираюсь, — но, полагаю, Брайдт будет не очень довольна мной, если я останусь.

— Стремительное Пламя, конечно, может быть против наших бесед, но ее здесь не видно. Зато видно красивую девушку. И я предлагаю ей хотя бы попробовать, — улыбаюсь, не в силах сдержаться, и опускаю глаза. Заворожит меня фэйри, а там...

— Ты боишься, моя добрая гостья, — голос у эльфа мягче кошачьей лапки. — Тогда я не стану тебя держать, — улыбается весело, в глазах — искры веселого, шаловливого пламени. — Возьми хоть подарок, чтобы вспоминать обо мне до следующей встречи.

Аккуратно пальцами разрывает снег возле моей руки, цепляется за что-то длинное и тонкое, будто кружевное.

— Закрой глаза, — просит. И я послушно зажмуриваюсь, обращаюсь в слух. Эльф продолжает тихо похрустывать снегом, пока не начинает довольно сопеть. Вкладывает в ладонь мне что-то, тут же обжегшее меня, но холодом, не привычным жаром. — Пока в свой мир не вернешься, не гляди — пропадет. А таких мало осталось. И все меньше становится, — я киваю, обещая выполнить просьбу. — До встречи, красавица. Иди к своей Бри-джи.

И почти шепотом вслед:

— Береги свое хрупкое пламя...

Вареничка щебечет рядом, жалуясь на Инквизитора, вздыхает время от времени — мало для кого тайна, что половина курса, причем вне зависимости от пола, влюблена в злосчастного историка.

В кулаке зажат ледяной предмет. Впивается в ладонь острыми гранями. Я кошусь на руку, раскрываю кулак. И Варя спотыкается на полуслове.

— Какая красота...

И правда. Красиво...

Между пальцами зажата серебряная заколка с тремя цветочками. Сердцевинка каждого горит маленькой звездочкой, а лепестки — по шесть на каждом цветочке — острыми концами впиваются в кожу.

Sternblumen...

— Какое волшебное. Почему ты не носишь ее, — подруга дышит в ухо, не замечая, как кровь отлила от моего лица, как мигом мне стало тяжело дышать от страха. — Хочешь, волосы тебе заколю.

— Н-Нет, спасибо, — выдыхаю.

«Знала бы ты, Вареничка, что это такое и от кого, а главное, во что это мне может выйти, не стала бы так восхищаться. Это ведь может быть и простым подарком, и предупреждением, и угрозой… Кто знает, что этим хотел сказать господин... Звездоцвет...»

— А, все же, зря ты не хочешь. У тебя на волосах заколочка смотрелась бы дивно, — щебечет подруга. — Всех мальчишек околдовала бы. Но если ты не хочешь, — начинает вкрадчиво, — дай мне поносить!

— Не дам, прости. Примета плохая, — отбриваю, пряча непростой дар в кармашек платья у груди. Истинную причину отказа раскрывать не хочется. Но самой примириться с ней придется, хоть и позже.

Каким бы ни был хитрый подарок, мне он пришелся по душе. Пусть даже потом бед будет воз...

Справлюсь...

Примечания:

Для понимания, это нормально. Например, подобное можно встретить у Гюго — Эфрази, которая сокращенно была Козеттой;

В "Я надену черное" действительно есть момент, где ведьма на костре хватает охотника на ведьм и сгорает вместе с ним. Никакой романтики в этом нет и не было, был здоровый прагматизм — таким образом ведьма избавила подруг и потомков от садиста;

Очки в стиле [Боба] Дилана — очки в толстой пластиковой оправе, какие носят хипстеры.

Сегодня

На плечи ложатся ледяные ладони, я зябко повожу плечами, тщась скинуть чужие руки, плотнее кутаюсь в красный палантин, озираясь по сторонам. Никто не замечает, что творится что-то не ладное.

С плеч спадает холодная пелена, перетекает морозью в кончики пальцев, тянет прочь от палаточных галерей, вглубь лесопарка, а может и дальше.

— Ваши города пыльные. Пахнут болью, войной и горем... — вокруг левой руки снежный браслет словно. Фэйри уводит меня, завернутую в алую шерстяную ткань, все дальше за собой. Правой руки никогда не касается — слишком больно жжет его железное клятвенное кольцо Бригитты, не дающее меня увести насовсем. — Почему ты не можешь остаться со мной, — словно укоряет, — на острове юности пахнет медом и травами, там нет бед и горя. Останься...

Опускаюсь на пожухлую октябрьскую траву, вытягивая ноги. Смотрю на своего гостя и спутника. Что я могу сделать? Лишь улыбнуться печально — Брайдт не отпустит меня. Никогда не отпустит.

С Имболка прошло уже больше полугода. Звездоцвет пропадал, как отдалялись миры, зазывал к себе во снах, был видим лишь в трансе. А после возвращался в мой мир, смеялся, как льдинками звенел, и пел для меня, уже не пытаясь увести в холмы, но просто желая вызвать улыбку. А там я привыкла.

Не примирилась с ним только Бригитта.

— Я очень хочу остаться, но не могу... — тянусь поправить встопорщившийся, как гребень рептилии, воротник, усмехаюсь:

«— Мы будем вместе.

— Ты любишь меня? Скажи!»

Нас обручили камней-мегалитов кольца.

Народ мой зовётся Сидами, проще – Ши.

Девушки наши диво, как хороши.

Но та, что вплетала мне в волосы колокольцы,

Была не из наших*...

Звездоцвет смеется, хотя я знаю, что ему совсем не весело. Чем ближе выходные и ритуал, тем печальнее он становится. Пламя и кровь навсегда возведут между нами неприступную стену — я уйду в безвременное владение к Бригитте, а ему останется только вспоминать о так и не пошедшей за ним смертной. Хочется верить, что печалиться долго Звездоцвету не придется.

— Что сказала Эйн? — интересуется словно невзначай, но надежда, что что-то пойдет не так слишком явно звучит в голосе, которому должно быть ровным и равнодушным.

— Что все идет слишком хорошо, чтобы быть правдой. Велела дорасшить мою белую рубаху и пустить по краю покрывала* золотом узор. Нужно вышить языки пламени. Я почти закончила.

Мне удается говорить куда спокойнее и без эмоций. И эльфа это злит, хоть он и пытается эту злость загнать глубже.

— Тебе так важно служение?

Пламя танцует по холмам, а возле него я, стараясь повторять каждое движение: волосы летят, рассыпаются за спиной злато-русым водопадом, теряют порой вплетенные в них маргаритки, лютики, медуницу и кукушкин горицвет. Бельтейн в этом году вышел веселый и светлый. Но я знаю, что от костров меня никто не уведет, как бы я не старалась* — не тот век, да и... все словно видели над моей головой метку, что даже глядеть в мою сторону нельзя.

Впрочем, такая метка и правда есть, но не над головой, а на пальце. Блестит, отражая свет, кольцо из ювелирной стали, украшенной резной кельтской вязью. Его вытребовала себе Брайдт после первого появления фэйри, зная, что железо не пустит меня в Сид.

— Весной распускаются не только цветы, но и прекрасные девы, — оборачиваюсь, прерывая танец, чтобы увидеть знакомого дивнюка. Тот сидит под тонкой березой, опираясь спиной о ствол, перебирает струны ирландской харпы, свою музыку вплетая в звучание человеческой. — Ты стала чудесно хороша, верный огонек Бри-джи. Ничуть не солгу, сказав, что печалился о тебе с нашей последней встречи на Остару... — и словно вспоминает резко, — отчего же ты не носишь мой дар?

— Ношу, — отзываюсь тихо, рукой касаюсь расшитого кисета на груди. — Но не в волосах.

Приходится подойти ближе, сесть на траву рядом, чтобы никто не подумал плохого. Эльф улыбается довольно, сам вытаскивает из мешочка заколку и скрепляет мне волосы над ухом. Но шипит и дергается, стоит ему коснуться моей правой руки, со стальными тисками зажавшим палец кольцом.

— Твоя богиня тебя слишком сильно любит, — ворчит. Дует на пальцы сердито. — Едва ли ты найдешь так себе жениха тут.

— Я... — теряюсь и, наконец, признаюсь сама себе больше, чем собеседнику, — я его нигде и никогда не найду. Когда я только пришла к Бригитте, попросила у нее подарок. Она сочла его странным, но выполнила просьбу. Я никогда не полюблю другого человека.

— Тогда ты можешь полюбить меня...

— Да, Звездоцвет, служение для меня очень важно. Ты сам говорил, что Брайдт меня любит. Кто я такая, чтобы отворачиваться от ее милости?

— Смертная... — вокруг только шелест полуголых деревьев и перешептывание палой листвы.

Он бесконечно прав. Я — всего лишь смертная. В этой оболочке, в этой жизни, на этом пути. Но скоро все будет иначе...

Ветер в ветвях продолжает стенать знакомым голосом:

— Ты умрешь, маленькая келла. Слишком рано... Слишком юная для царства Кернунна*...

Я поднимаюсь с холодной земли и медленно бреду в сторону родного дома. Надо закончить узор на покрывале. Осталось слишком мало времени. Ветер плачет, а трава и ветви ему вторят.

— Ты правильно сделала, что прогнала его, моя упрямица. Он только помешает тебе стать моей жрицей. Собьет с пути, — слышу в голове голос собственной богини. — Возвращайся домой. Вышивай. Жди. Мы скоро будем еще ближе друг другу...

Хочется забиться в угол и плакать от бесконечной тоски, но руку обжигает огонек зажигалки, уже бессознательно поднесенной к привычной ладони. И тоска глохнет.

Да, я правильно сделала, что прогнала Звездоцвета.

Он помешает.

Он собьет.

А я должна стать жрицей. Быть ближе к Бригитте.

Ведь так сказала мне она сама...

Примечания:

Саша Кладбище —

https://vk.com/wall-41303179_6312?hash=7d8b85f8f888c73eab

Бельтейн, как один из праздников плодородия, некогда содержал весьма фривольные мотивы человеческого плодородия;

Кельтская (ирландская) арфа (харпа) — небольшой инструмент, который можно держать на коленях;

Кернунн — в мифологии кельтов бог леса и диких животных и бог изобилия. Возможно, что был владыкой подземного царства, связанным с циклами умирания и возрождения природы.

Вчера

— Ты думаешь, что хотя бы кому-нибудь приносило добро общение с фэйри, — Брайдт сердита, ее раздражает, что приходится вразумлять меня еще и так. Словесно. — Дружба? Любовь? Моя маленькая упрямая девочка, фэйри не умеют дружить или любить. Они могут только веселиться. Тебя запрут в клетке и будут над тобой потешаться. День за днем. Месяц за месяцем. Год за годом. Вечно. Ты перестанешь чувствовать время. Останется только усталость и ненависть. И, конечно, улыбки по приказу. Фэйри — не милые существа с картинок. Они всегда были и будут злобными, опасными для людей тварями…

Раньше она просто подкидывала мне про них книжки, репортажи или колонки в желтых газетенках. Я читала и, снова украсив волосы заколкой с звездоцветами, шла гулять в парк. Просто потому, что мой знакомый из Дивного Народа не мешал вышивать или вязать. Скорее напротив, развлекал рассказами, чтобы я не заснула.

Теперь Бригитта перешла на мысленное внушение.

— Хватит упрямиться, — руки у Брайдт, когда она их кладет мне на плечи, словно теплое ватное одеяло — горячие и тяжелые, — Ты ведь не хочешь быть игрушкой кому-то на потеху.

Игрушкой я быть не хочу. Слишком много и без того послушания.

Тяну прочную шерстяную нить, затягивая очередной узелок на сплетаемом поясе. Скоро выезжать на Лугнасад, а я так и не доделала осеннее платье к ритуалам, снова отложив все на потом, чтобы делать в поджимающие сроки, со слезами и ругательствами сквозь зубы.

Бригитта называет меня хорошим ребенком и исчезает, оставляя только печально улыбаться. Она знает, что в мыслях у меня разброд, что стоит ей покинуть меня хоть на мгновение, оставив на саму себя, я снова начну думать о празднике Урожая не как о дне необходимых и важных ритуалов, а как о возможности снова выйти за грань и встретиться с эльфом из По-ту-сторонья.

Я знаю, что чем ближе Сауин, тем чаще я буду видеть Звездоцвета. А еще знаю, что если это не прекратится, то Бригитта непременно заберет меня к себе уже бессрочно, завладеет сердцем, руками, глазами и помыслами.

Я боюсь Сауина. И жду его больше, чем какой-либо другой праздник.

***

Высокая трава щекочет шею, предплечья и босые ноги. Рядом смеется, рассказывая о недавней охоте эльф, иногда срывает мелкие белые цветы и вплетает мне их в волосы. Цветы вновь прорастают и расцветают под его ладонями, косы распускаются и змейками-медянками расстилаются по траве. Здесь — вне пространства, времени и определенности — всегда так. И я все больше с каждым разом хочу остаться. Тут никто не станет от меня ничего требовать, ни о чем не станет просить.

Вечная тишина, вечный покой, бесконечная свобода…

— Звездоцвет, — это так смешно, знать, что твой возлюбленный носит другое имя, но использовать только назвище, чтобы не звать на его голову бед, — ты ведь был на Тир на Ног. Как там?

Он обводит рукой вокруг себя, улыбаясь.

— Так же, как и здесь. Это одна из частей острова. Хотя сложно сказать, какая именно. Мы всегда оказываемся в какой-то новой.

Тихонько вздыхаю, снова поймав себя на мысли, что хотела бы остаться здесь навсегда, но там, в пустой квартире старого дома на пыльной маленькой улочке провинциального города, лежит мое тело. Тело едва ли дышит, но смотрит пустыми глазами в потолок, нервно кусает обветренные губы и не знает, где гуляют разум и дух.

— Тебе не стоит здесь задерживаться надолго, — словно подслушивает мысли эльф. — Возвращайся домой, Лето.

И словно зимний морозный ветер касается губ, щеки и виска, когда мы прощаемся.

Что же... если я Лето, то Звездоцвет — суровая северная Зима…

Вчера

Сколько себя помню, у меня всегда были веснушки. На лице, на груди и спине, даже на руках. Рыжим повезло, их веснушки такие же яркие, как и их волосы, а значит, привлекают гораздо меньше внимания — куда больше людей видят их огненно-рыжие головы. Мои же, светлые серо-коричневые, пачкающие кожу с ног до головы, бросаются в глаза. И спасение от них — время. К осени они тускнеют. К зиме — сходят на нет.

Эльф проводит по россыпи отметин на моей коже кончиками пальцев, а после дует на них, словно сгоняя налипшую пыль.

— Они бледнее, чем в прошлый раз. Ты исчезаешь?

Зябко повожу плечами — августовские вечера не располагают к посиделкам в неглиже: уже становится не просто прохладно, но холодно, а рябиновые бусы и венок из ифейона греют мало.

— Я похожа на исчезающую? — подтягиваю к груди коленки, сутулюсь, чтобы казаться как можно меньше. Несколько мгновений назад отсутствие одежды меня никак не смущало, оно было более чем естественно, теперь же хочется как можно скорее спрятаться, скрыться с чужих глаз, а свои опустить, а еще лучше — отвернуться совсем, чтобы не видеть, что рядом сидит в точно таком же виде кто-то другой.

Звездоцвет смеется моему смущению, пятерней прочесывает спутавшиеся волосы, не собранные, как обычно, но свободно стекающие на плечи, за спину и грудь. Рисунки травяным соком и вайдой только сильнее подчеркивают усмешку на его лице.

— Сейчас ты, стеснительная келла, больше похожа на замерзающую, — подбирает свободной рукой теплую меховую безрукавку и накидывает мне на плечи. — И все же… Лето все слабеет, Зима набирает силу. Ты исчезнешь в Сауин?

— Как и любое Лето, — вместо шепота выходит едва ли его тень. Но сказанное — правда, как бы она ни была неприятна. — Исчезну следом за своими веснушками.

Эльф притягивает к себе, шипит недовольно, когда я, решив его обнять в ответ, прикасаюсь случайно железным кольцом Брайдт к коже.

— Очень жаль, — ворчит мне в макушку Звездоцвет. — Твои веснушки мне очень нравятся.

Я улыбаюсь в ответ. Хоть кому-то они нравятся. Сама думаю, что давно пора признаться: может мне и не очень весело слушать рассказы об эльфийской королевской охоте, но шрамы, оставленные одной из них, на теле фэйри, нравятся мне не меньше, чем тому мои веснушки.

— Тогда я буду искать тебя, когда проскачу над миром с Дикой Охотой.

От Дикой Охоты принято убегать и прятаться, но говорить об этом я не хочу. Как и о том, что задумала. При каждой мысли о том, что предстоит пережить в последних числах октября, кольцо Бригитты словно нагревается и пытается прожечь мне палец до кости.

— Постарайся найти меня до Бри-джи. Иначе очередная наша встреча может оказаться последней…

***

Что бы не происходило, смена времен года неизменна. За летом следует осень, за осенью зима, и так по кругу. Для меня осень наступила раньше, чем я могла бы ожидать.

От прохлады еще спасал теплый алый палантин, который, если набросить его на плечи, грел не хуже куртки на меху. И может кому-то казалось странным мое светло-серое платье или пояс-цепь, меня это трогало куда меньше, чем приближающийся октябрь.

Обзывая меня упрямой кобылой, глухой тетеркой и безголовой курицей, Бригитта смогла сказать, что именно от меня хочет и как должен идти ритуал. Ни кровь на первом снегу — о, отчего-то снег Брайдт назвала обязательным элементом, — ни огонь, через который я должна пройти, не пугали меня так же сильно, как надиктованные слова клятвы, призванной лишить меня воли и привязать к Огненной до тех пор, пока та сама не отпустит меня. А она так просто меня не оставит…

«Ты исчезаешь?»

С каждым днем вопрос, заданный Звездоцветом, кажется все более актуальным. Я действительно исчезаю. Мои мысли перестают быть только моими, и делаю я лишь то, что надо Бригитте. Но сквозь странную полудрему и серость протекающих дней, я все чаще ловлю себя на том, что пройдет все не так гладко, как хотелось бы…

— Ты все еще можешь отказаться, — оптимизму эльфа можно только позавидовать. Нас разделяет только тонкое оконное стекло. Он улыбается, кивая на дверь и прося ее открыть.

— Пусти хозяйка, время пройти в танце по скошенной на полях пшенице, заплести парочке коней волосы в косички, спрятать несколько стогов… Пойдем веселиться…

В комнате с появлением Звездоцвета становится свежей и легче дышать. Он рассматривает недошитое платье, хмыкает недовольно, покосившись на алтарь, и повторяет:

— Ты все еще можешь отказаться.

Я могу лишь вздохнуть.

— Она будет преследовать меня во всех мирах и эпохах и, едва найдет, уничтожит. И это будет не кара господня в виде кирпича, как многие ее представляют, но сумасшествие. Я пожалею, что не умерла.

— Тогда мне остается лишь украсть тебя, — улыбка так и не сходит с лица фэйри. И я снова вздыхаю.

— Не стоит. Иначе она превратит тебя в горсточку пепла.

Звездоцвет отчего-то смеется. Целует меня, как малое дитя, в лоб и успокаивает, что Брайдт нас не найдет.

— Звездоцветы растут лишь один раз в тысячу лет. После Сауина они уже не распустятся. А нет их — нет пути ко мне. Со мной ничего не случится…

Сегодня

Небо, всю неделю ясное, сегодня затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, обещающими дождь. Эйн, еще вчера давшая разрешение приезжать, сегодня хмурится, глядя на небо, ворчит, что все идет не так, как должно было. Но и переносить ритуал не собирается — погода с каждым днем будет все хуже и хуже.

— Местных задобрила?

Я оборачиваюсь к жрице. В тонком ученическом платье и босой на первом, решившем подольше остаться, снегу зябко, меня бьет мелкая дрожь, но стоит сделать шаг в ритуальный круг, как сразу становиться легче. Местных я не просто задобрила, я сделала все, чтобы у них осталась обо мне добрая память.

— Да, Эйн. Я сделала все, как надо. Если ты не против, я бы начала.

— Так не терпится стать жрицей, — собеседница смеется, но под шутливым тоном слишком явственно проступает холодная острая сталь. Эйн слишком давно служит Брайдт. Настолько давно, что одержимость верой в богиню превратилась в настоящую Одержимость Ею. Именно поэтому из всех единоверцев от этой женщины я обычно стараюсь держаться подальше. — Ладно, будь по-твоему. Зови свидетелей.

Покрывало слишком тяжелое и плотное, давит, тянет к земле и не дает ничего разглядеть. Разведенные возле камней-мегалитов костры из-под ткани кажутся тусклыми огоньками, и только по жару, идущему от них можно узнать путь. Иногда мне помогают наблюдающие, но мало и редко. Касаются плеча через расшитую ткань и отводят подальше от пламени, чтобы я не сгорела раньше времени.

Наконец мою руку в свою берет Эйн, помогает занять место напротив себя перед алтарем и сдергивает с головы покрывало, оставляя то лежать на плечах нарядной тряпкой. Призывает в себя дух Брайдт, зовет богов и волшебный народец — всех, кто захочет взглянуть на творящееся в каменном круге. Поворачивается к стоящим вокруг людям.

— Сегодня перед нами женщина, блуждавшая долго в темноте, но нашедшая путь, ведущий к свету. И сегодня она дает клятву. По собственной воле в кругу свидетелей, — оборачивается ко мне, передавая взятую с алтаря чашу. — Пей и зови Бригитту, — ждет меня терпеливо. — А теперь произноси клятву.

Я хмурюсь, опускаю глаза, и громко возвещаю, что говорить готова лишь про себя. Эйн кривит недовольно губы, но кивает, соглашаясь. В конце концов, самое главное, что я здесь и что даю клятву, а услышит ли ее кто-либо, кроме Брайдт, уже не так важно.

На минуту воцаряется тишина, едва ли прерываемая моим шепотом, нарушаемая куда больше треском костров. Заканчивая свою клятву, стягиваю с левой руки бронзовое колечко и бросаю в курильницу, дымящую ладаном и сандалом, протягиваю Эйн руку. Жрица уже готова — в кулаке у нее сверкает зажатый острозаточенный кинжал — берет осторожно мою ладонь, ждет, пока я отвернусь — отчего-то она не любит, когда смотрят — и резко проводит лезвием, выпуская кровь. Стряхивает капли в полную вина ритуальную чашу и, зачерпнув немного из чаши, капает на порез.

— Как вино и кровь теперь не разделимы, так и эта женщина не отделима отныне своей клятвой от Брайдт. И имя новой жрице — Финдабайр.

В ответ раздаются тихие хлопки одобрения и еще более тихие поздравления.

Близится вторая часть ритуала, перед которой нервничает даже Эйн. Она ждет, пока затихнет шум и мрачно переспрашивает, уверена ли я.

Я киваю. Да. Если уж делать что-то, то до конца.

— Холодает, — замечает вдруг Эйн и зябко поводит плечами. Из ее рта идет пар. Я встряхиваю головой и снова смотрю на жрицу, понимая, что мне показалось.

«Ты умрешь, маленькая келла. Слишком рано… Слишком юная для царства Кернунна…

… мне остается лишь украсть тебя…

… я буду искать тебя, когда проскачу над миром с Дикой Охотой…»

— Тридцать первое октября. И солнце почти закатилось, — пожимаю плечами, — Дикая Охота вот-вот выйдет.

— Тогда поторопимся…

Для последнего костра отведено место посередине круга — каменная неглубокая чаша — обычно здесь сжигают жертвенных птичек или овечек, но сегодня…

— Иди, — осторожно подталкивает меня в спину Эйн. Она явно сомневается в том, что все пройдет так, как следует. Зато теперь не сомневаюсь в этом я. Встаю в центр чаши, морщась от колющей босые стопы соломы. Жду, пока меня хотя бы символически привяжут. Жрица качает головой, но велит повторить клятву, зажигает от ближайшего к ней костра факел. Все крепнущий ветер задувает пламя раз за разом. Эйн ругается сквозь зубы, но находит способ дойти до меня. Она дожидается кивка, означающего, что я произнесла все, что следовало, опускает факел на сухие щепки.

Огонь лижет дерево, занимается все ярче, подползает к ногам. Я прижимаюсь к краю чаши, топорщащемуся поломанными сучьями и досками с заусенцами. Все, что от меня требовалось, так это подождать, пока займется хворост и выбраться любым способом из сердца костра. Но я знаю, что будет иначе.

Ветер раздувает пламя все сильнее, а вместе с тем времени остается все меньше. Я вижу панику на лицах Эйн и собравшихся свидетелей, понимающих, что мне так просто не вылезти. Кто-то, кажется, даже предлагает принести канистру с водой. Ее нет, я знаю, потому что сама об этом позаботилась.

Стягиваю с правой руки стальное кольцо, которое должна была носить по приказу Брайдт. Поворачиваюсь лицом в сторону, с которой дует ветер: на небе в причудливые фигуры сворачиваются облака, превращаясь в сумрачно-серых коней с штормовыми белыми гривами; птицы, летящие в мою сторону из точек оборачиваются в мрачных всадников Дикой Охоты…

Кольцо падает в костер.

Остается сделать последний шаг.

— Кайден, — зову шепотом, к небу поднимая лицо.

И на мир опускается белизна, холод и покой…

Некогде

На Тир на Ног нет ни времени, ни места, ни точного направления. Зато там царят вечные молодость, тепло и радость. Более светлый мир представить сложно.

Однажды я привыкну к тому, что, стоит мне сделать шаг, под ступнями вырастают и расцветают маргаритки и мелкий белый клевер. Возможно, привыкну даже к тому, что волосы, едва ли доходящие прежде до талии, теперь спускаются ниже колена, завиваются в мягкие крупные кольца и блестят на солнце драгоценным расплавленным золотом, смирюсь, что уши, по-человечески круглые, остались там, за Гранью, здесь мне достались другие, длиннее и острее прежних.

И все же, самым удивительным в моих метаморфозах было то, что я сумела полюбить королевскую охоту фэйри.

Кайден проводит пальцами по моим обнаженным плечам, дует на ладонь, словно сгоняя невидимую пыль.

— Нет… их нет… Куда делись твои веснушки, которые мне так нравились?

Вместо смеха у меня теперь колокольчик, серебряный и звонкий. Рассыпается весело.

— Подожди, вот вернется в мир вне холмов Лето, вернутся и мои веснушки.

Эльф улыбается довольно, как сытый кот, и возвращает отнятый снежно-белый плащ, расшитый серебряной нитью.

О моей принадлежности Брайдт напоминает только татуировка-браслет вокруг правого запястья. Кожу лижут ярко-алые языки пламени.

***

Погодная аномалия, накрывшая столицу и область, сошла на нет так же быстро, как и налетела. Вопреки ожиданиям, обошлось без большого числа жертв. Согласно отчетам, без вести пропала только одна девушка. Полторы дюжины человек, видевших ее последними, так и не смогли рассказать, что именно произошло в областном заповеднике вечером тридцать первого октября…

***

Брайдт выпрямилась во весь рост и отложила в сторону инструменты. Резная вязь на кольце была почти закончена. Богиня не могла сказать, что разочаровалась в той, кого думала сделать жрицей. В целом, она была даже скорее ею довольна.

— Упрямая кобыла, — почти ласково проворчала Бригитта и мягко усмехнулась.

В конце концов, пламя бывает разным…

Бонус

Говорят, что идёт всё по плану.

Чашка чая стынет, забытая в спешке, палантин на плечах, как награда мне за смелость. Чужая поддержка.

— Милая дева, у тебя улыбка такая, что едва ли сравнишь ее с дэва. Ты, наверно, небесный посланник. Ты, наверно, ангелом с неба к нам спустилась в стылую осень?

«Тихо, девочка, тихо. Ты упрямая, как кобыла».

— Что ты, гопи, брось же, брось же. Я, как ты, чужая невеста… Только чья немного забыла.

***

На полях тает снег под пятами.

«Ну же, ну же, Хозяйка, ответь мне: мы пройдем ли с тобой нынче в танце, вслед за Брайд весну ли мы встретим?» Глухо в сердце: берегись, детка, фэйри. Нет средь Ши смертным девам удачи.

Тихо наст оплывает. С зимою вдаль уходит хрупкое счастье.

«Ты должна, дорогая, мне верить (вдруг да толк из тебя, все же, выйдет): не ходи за Народцем в Подхолмье, не ведись на красивое слово, шей мне платье золотой нитью, не заглядывай в Сид, раз не просят».

«Вот тебе, моя королева, дар бесценный. Улыбнись не так колко…»

На ладони льдом звездоцветы ифейоном ложатся в заколке. Дар согласно роду и званью.

«Жрица, будь хоть немного ты проще…»

Жжется пламя, пахнет отчаяньем и, чуть заметно, обугленной кожей.

***

«Милая гопи, разве быть может что-то проще твоей веры в Кришну? Береги себя и свободу…»

Облетают в садах листья с вишен.

Значит, осень. Значит, неволя.

— Ты готова дать клятву сегодня? Ты уже задобрила древних? — Не впервые, спасибо за помощь…

***

Пламя лижет хрупкие ветки.

В небесах кавалькада Охоты…