Клуб 27

Живой

Ты вечно жив, как Джим Моррисон, как Хендрикс, как Кобейн. Эти забавные люди так хотели оставить хоть какой-то след в истории, но забыли, что у всего есть своя цена.Ты вечно сомневаешься, будто от твоих решений и правда хоть что-то может зависеть.Да чёрта с два.

Если долго-долго смотреть в отражение собственных глаз в гулкой потустекольной темноте рвущих назад дегтярных жил метро, можно разглядеть ответы на большинство вопросов. Но людей пугает, когда всё просто и понятно, некая размытость границ должна быть обязательно, иначе неизбежна клаустрофобия - клетка любых размеров всё равно остаётся клеткой.

А потому ты смотришь себе в глаза лишь до тех пор, пока бездонные провалы зрачков не обращаются копией туннеля, в котором едешь сам. И тогда вздрагиваешь и отворачиваешься. Иногда отворачиваешься от излишне пристального взгляда. Иногда - от слишком явно проявленного интереса. Последнее, пожалуй, хуже всего - ибо как ни старайся ты, как ни держи себя в руках, а всецело собственные мысли и поступки контролировать не получится. Остаётся просто замереть и, развернувшись, принять всю полноту ответственности за то, что ты сделал с чужой жизнью. Вот и отмеряешь семь раз, прежде чем кому-то что-то указывать. Делаешь вдох, чувствуешь, как теряешь интерес к спору, мотивация ускользает между пальцев сизыми клочьями и вечный враг снова легонько покалывает язык, каждой затяжкой забирая несколько секунд жизни.

И всё равно продолжаешь - влиять. Даже когда слишком страшно, не получается вечно держать всё в голове, сохранять хорошую мину и тянуть спинку. Рано или поздно расслабляешься. Тогда-то в игру и включается принцип необязательного вмешательства. Его ещё называют парадоксом предсказаний: вместо того, чтобы получить несколько полезных зацепок из будущего, ты по рукам и ногам связываешь себя ожиданиями тобой же предречённого неминуемого события. А значит - перестаёшь жить так, как заведено. Проходить собственную жизнь без прохождений, в первый раз, полноценно и полномерно. А если ты ещё и успел наследить сразу в нескольких душах, взял на себя груз вины за то, что не дал кому-то пройти его собственный путь - ты становишься кругами на воде, расходящимися от скачущего над поверхностью гладыша. Вот тебя запускает чья-то рука, задавая стартовую скорость, вектор, силу - и ты на некоторое время можешь позволить себе пренебречь иными нормами и законами. Ведь камень не летает. И тонет в воде.

Человек не способен выжить, получив разряд тока за тысячу ватт между висками. Это непреложный факт. Даже если у Вселенной на него свои планы. Человек не может перемещаться между мирами, отделёнными друг от друга разрывом в пять лет, вероятностью в… Страшно даже представить, сколько на самом деле всего пошло не так. Человек просто не имеет права нести свою мораль в сердца тех, кто ещё не испорчен диким капитализмом, долгой йеной и финансовыми кризисами нулевых.

Но, возможно, это стоит простить и принять как неизбежное зло? Возможно, несколько слов, что человеку довелось обронить в души, удержали кого-то от падения и нескольких, пусть своих, но шишек?

А круги расходятся по воде, принцип гибкости событий позволяет им частично компенсировать внесённые изменения, частично подстраиваться. Частично…

На конечной было снова людно и шумно - отсюда на Выборг двигался маршут с каким-то кошмарным номером. Стайки детишек и их родителей, оккупировавшие все горизонтальные поверхности, весело гомонили, встречая рвущееся из оков лето. Лето! Сегодня заезд вторых смен - это-то во всех лагерях более или менее одинаковое. И кое-кому уже не терпится вернуться к местам былых приключений. Достижения, воспоминания, переживания... Если по первым пунктам я никогда не чувствовал себя обделённым, то с последним наблюдался известный затык. С одной стороны, относительно позитивное общение с окружающими никогда не было для меня китайской грамотой - я мог и умел быть частью компании, если мне того хотелось. С другой стороны - хотелось редковато и требовало просто возмутительного количества прилагаемых сил. Которые я с куда большей охотой тратил на интересную книжку. Или музыку. Или заруб в МК3 против таких же как я увлекающихся.

И уж совсем с третьей стороны: каким-то же образом и мне доводилось просыпаться каждую королевскую ночь с мордой в пасте? Кто-то же не ленился битый час таскать тюбик на теле, чтобы содержимое нагрелось как следует, и спящая жертва ничего не заметила?! Потом будет вой, поиски виноватых, забег вслепую к умывальникам с ледяной водой, приятно облегчающей горящую кожу... Но это потом. Или дачные посиделки на тераске в ротанговых креслах. Или ежегодное "это снова ты" у столов для пинг-понга.

Но здесь и сейчас становится режуще понятно: мне больше не место здесь. Не потому, что стар. А потому, что больше не могу заставить себя чувствовать себя частью кутежа. Разучился. Разуверился.

А потому я вздрагиваю, когда над ухом кто-то смеётся особенно громко, уворачиваюсь от модных чемоданов-сумок, продираюсь к проезжей части, к остановке. Отсюда рукой подать до моего дома, маршрут номер четыреста десять. Три остановки.

Первое сентября

Здание устойчиво донельзя. Его стальная игла безжалостно курочит брюхо не по августовски хмурого и мрачного неба, низко висящего над головой. И уже не кажется, как некогда, что сюда только тросик да кумачовое полотнище - и будет всё как тогда, когда в жизни было на несколько вопросов проще жить, руку к пустой голове да пионерский салют, "путти хатоу - взигада хатоу" и товарищ Икари, снисходительно взирающий на салютующую пионерию.

С востока снова веет теплом, и лёгкий газ занавесок дышит в бесконечном танце уходящей юности, в такт жадно пьющим лунный свет тонированным огромным окнам, в такт неясным пятнам, мелькающим между плотными шторами.

Но если приглядеться, то впотьмах можно разглядеть громаду кровати с балдахином, а одно из пятен окажется лицом с сомкнутыми веками - в этом доме принято заставлять окна шкафами, закрывать свет шторами с пластиковым напылением - бирюзовыми, но сейчас бесцветно-чёрными.

— Я сделала всё в точности, как ты и говорил.

Горячечный шёпот, который обычно дарят друг другу любовники, нерастраченной лаской отравляет воздух будуара. Скользкий шёлк простыней приятно холодит тело, но согревается мгновенно, и руки скользят в поисках прохлады, пытаясь обнять несуществующее.

Или в поисках тепла?

— Я исполнила твой наказ. Пафосно, глупо. Ещё и на чужом языке.

Последний раз мигнув, телефон гаснет, но вспышка выхватывает из неясной, клубящейся темноты резкими косыми штрихами - траурные дорожки, исполосовавшие нежный фарфор щёк, искусанные губы, короткую стрижку-каре с бритвенным нижним срезом.

Пустую упаковку "прозака", замершую на краю широкой доски в изголовье.

Архаичный плеер-волкмен с потёртыми краями и треснувшим по диагонали дисплеем.

И тихо-тихо так, лишь сбивчивое дыхание да нечастые всхлипы - вот и всё, что нарушает покой этого места - окна открываются в бездну такой высоты, что сюда не долетает даже намёк на шум ночного мегаполиса.

Кого когда пугало выражение "незавершённая жизнь", стоило бы сейчас заглянуть в пустые глаза девушки, которая, не просыпаясь, плачет. И ждёт, терпеливо ждёт.

Вот уже десять лет.

— Почему же так плохо? — Девушка заскулила, затыкая себе рот кулаком. — Должно же было помочь, отгореть, отболеть? Я же сделала всё, как ты говорил, всё, что получается у меня лучше всего, чем стоит заниматься, чем я никогда не доверила бы заниматься кому-то ещё.

Сон-смех, всхлип-вздох.

— Я пела, я помогала, я сделала всё. Развивала то, что было, училась новому, соглашалась с графиками, с гастролями, со всем.

Напряжённо-весёлый голос. Снова вернувшийся ледок отстранённости в глазах. Голос. "Ты обязана быть счастливой, слышишь? Обязана..."

Возможно, если бы всё пошло по другому пути?..

Иному казалось бы, что не о чем беспокоиться, катайся себе как сыр в масле, радуйся жизни да твори! Но человек - тварь. Неблагодарная, которому всегда хочется и чего-то ещё, помимо удовлетворения низменных потребностей.

Для души.

— Ты требовал, я согласилась. Ты вынудил меня пообещать, поклясться! Вот я и пыталась - хотя бы просто быть. Даже, возможно, полюбить? Полюбить?

Девушка снова свернулась клубком, прижимая ладони к низу живота - болеутоляющее помогло снять неприятные ощущение, но ледяной душ, под которым она простояла битый час под так и не смыл липкое чувство испачканности.

— Это должен был быть ты! Слышишь? А мне просто больно, и я дура, я разговариваю сама с собой, в темноте, а это всё равно лучше, чем просто молчать.

Она несколько секунд боролась с дрожью в голосе, но махнула рукой. Продолжила свою сбивчивую исповедь:

— Я думала, ты придёшь. Ты должен был. Но нет. Как в прошлом году. В позапрошлом. Последние десять лет. И счастливой быть никак не получалось.

Кажется, ей стало чуть-чуть легче: побелевшие руки немного разжались, она перестала сворачиваться эмбрионом и позволила себе выдохнуть:

— Устала я, милый. Устала.

Она всхлипнула последний раз и поднялась.

Шлёпая босыми ногами по ледяной плитке пола, отправилась в ванную, где за зеркальной дверцей туалетного шкафчика ожидал своего часа пакетик с одной-единственной таблеткой. Красивой, голубой, полупрозрачной.

Химия - наука точная. Половиночку на сто кило веса. А уж на хрупкое сорокакилограммовое тело…

С трудом уняв дрожь в руках, девушка сходила на кухню, где налила из прячущейся в недрах бара бутылки жидкости с характерным запахом можжевельника. Подошла к зеркалу и, не включая света, в неверных лунных лучах долго-долго смотрела себе в глаза.

Наконец, подняла бокал перед собой и, усмехнувшись, чокнулась с зеркалом.

— Это должен был сказать ты. Как и предыдущие разы. Но…

Синяя таблетка улетела в рот, вслед за ней улетели сто грамм джинна.

— Я скажу за тебя. В обычном стиле.

Снова прошлёпала босыми ногами в ванну, уже даже не обращая внимания на то, как аквамариновые плитки холодят ноги. Включила горячую воду и, опустившись в ванну, запрокинула голову.

Снова посмотрела в глаза своему отражению в зеркале на потолке и внятно произнесла:

— С днём рождения, Намики.

Цифры на голографических часах сменились нулями. В свои права вступало первое сентябрьское утро тысяча девятьсот девяносто девятого года. Фудзита Намики сегодня исполнилось двадцать семь лет.