Клоун: Душа напрокат

Глава 1 Лондонское шапито

«Жизнь клоуна имеет две стороны одной монеты: хорошую и плохую. Ту, которую видят зрители, и ту, которую видят зеркала» Рим Дик

Джон Стрикальски работал в одном из самых обычных и самых маленьких цирков расположенный в Англии на пересечении дорог Брикстон-роуд и Кенсингтон-парк-роуд – в маленькой выцветшей палатке на несколько сотен человек, окружённый старыми, деревянными и каменными домами, построенные в ряд по разные стороны дороги. Позади цирка — Кенсингтонский парк; светло-голубые улочки, мощеная аллея, крепкие дубы. А ещё чуть дальше, росли огромные берёзы, осины и сосны, раскинув свои ветви до самого горизонта – их кроны еле пропускали свет и, не дойдя до земли, рассеивались. Листья кружились и падали на землю – исчезали под множествами других, падающих на них, и, чуть погодя по ним пробегали ежи, неся за собой маленьких ежат, быстро перебирающие лапами, чтобы не потерять мать. Именно здесь, возле леса, окружённый всевозможными домами, располагалась палатка, где жили циркачи, куда сходились все люди и, в котором зрителей не превышало несколько тысяч человек в месяц, если везло и, если в календаре были красные, праздничные числа. Парк. Киоск. Люди. Вороны.

Вечером мрак сгущался и над городом образовывались чёрные тучи, проносились дожди с громами, били крышу цирка большими каплями, хлестали ими по навесу около входа, заполняя тент водой, цирк прогибался и становился ещё меньше. Дождь усилился, начался ливень. В нескольких местах палатка чуть протекала, из крохотных дыр капала вода, прямо на людей расположившихся внутри – на стульях. И во время таких дождей внутри неё оставался лишь один единственный незанятый стул, куда стекала холодная струя воды с крыши и, брызгала всех сидящих рядом людей. До тех пор, пока вода не наполняла стул до самых краёв и тонкой струей не падала на стул, перекатывалась на землю, впитываясь в ещё сухую землю, оставляя лишь мокрый, чёрный след.

Дождь, по-видимому, совсем забыл, куда ему нужно и, продолжал лить, как из ведра до самого обеда следующего дня, наполняя все ямы, канавки на дорогах и водоёмы на полях фермеров вокруг города. Да и ветер, был жесток, пытаясь сорвать гвозди с углов палатки, держащие её и, унести с собой, выкинуть куда-нибудь за лес. Он бил тонкий тент из стороны в сторону, гудел и шипел, словно змея, потом, уносился по трубам домов стоящий рядом и, минутой позже раздавался сильный, страшный звериный гул, будто там летает не ветер, а проплывает огромный синий кит. Именно он то и начал дождь, по-видимому, выпуская огромные фонтаны над городом. Мгновение спустя, где-то в городе ворота, забытые хозяевами, начали издавать скрежет – ветер то открывал, то закрывал калитки напротив домов, раскачивал качели на площадках, склонял деревья до крыш, ударяя ими по ним, а потом ветер умолкал. Всё повторялось заново. Скрежет провожался пронзающим, громким и раздирающим громом, вспышками молний и сильнейшими ветрами – кошки, то и дело визжали где-то вдалеке от цирка, борясь за порцию мышиного мяса, или, от страха перед раскатом грома. Антенны на крышах склонялись до самого пола, словно ива, дрожали и раскачивались – сегодня, скорее всего, телевизор уже не посмотреть – ни любимую передачу, ни сериал, и, даже не мультфильм. И люди в такой день были не прочь посидеть дома, разглядывая молнии из своих окон, а те немногие, что схрабрились прогуляться в магазин или просто погулять, неслись по всей улице, укрывались капюшонами, удерживали зонты, чтобы те не улетели и, мокли до самых трусов – не повезло же им.

Пока дождь игрался с людьми на улице, а потом уносился прочь к следующему городу, Джон Стрикальски приходил на работу и смешил людей, одевал нелепые, большие, неудобные костюмы и парики; катался на одноколёсном велосипеде и, игрался с разноцветными шариками от гольфа, жонглируя ими. Временами, кидая их высоко над головой, сидя на одноколёсном велосипеде, он падал на спину, на него летели подброшенные шары и, ударялись ему об лоб, что приводило к ушибам и большим синякам – он чувствовал жжение и боль, но вставал, словно ничего плохого и не произошло. Люди смеялись. Их лица кривились от радости, видя, как клоун протирает больное, ушибленное место ладонью, которым он упал на твёрдую, грязную землю — им нравилось. Люди были в восторге! Из-под парика выползала шишка размером с кулак, но никто этого не видел.

«Але-е-е, А-а-п!» — кричал Джон, поднимая руки высоко над головой, показывая, что он в полном порядке. Зрители бурно аплодировали. Грим растекался по лицу, образуя большую, полную радости улыбку. Но за всем слоем разноцветной краски, была боль, и его душа ныла от дичайшего одиночества.

Единственное, что ему нравилось в своей работе, так это то, что его настоящего лица никто не мог увидеть за слоем огромного количества разноцветного грима, и он мог притворяться быть тем, кем не был на самом деле.

Когда приходила пора очередного выступления клоуна Джона, он натягивал на себя маску, сжимал руки, чистил обувь, поправлял костюм, ударял себя ладонью по лицу с двух сторон, натягивая кожу на щеках, чтобы улыбка казалась настоящей и, открывал дверь – в лицо ударял свет от прожекторов. Потом, невзирая на всю боль, которая его терзала глубоко в душе из-за того, что его бросили все друзья и родные, даже девушка, которую он любил — выходил на сцену – занавес открывался, начиналось шоу. Радостный и полон улыбок, он выходил из гримёрки — Джон любил дарить счастье тем немногочисленным зрителям, которые приходили за порцией недельного смеха, в надежде стать чуточку добрее и, снять стресс после утомительно-долгого, рабочего дня. Джон кланялся перед зрителями и начинал свою превосходную, живую игру.

Глубоко за полночь, закончив с работами в цирке, Джон стягивал с себя страшную маску и запирал их в ящик до следующего дня. Смывая грим, убирая маску лжи и тоски, клоун становился самим собой — одиноким, грустным и несчастным Стрикальски, которому ничего в этом мире не приносило счастья. Он вздыхал, с минуту смотрел на свои ботинки, держа в руках шляпу, потом поворачивался, сжимая их, одевал на голову и, улыбнувшись, смотрел на луну и произносил: «Вот и конец».

Запирая дверь на замок, Джон грустил, что дома его ждала несчастная, одинокая, пустая комната с маленьким, старым, чёрно-белым телевизором, на что-то другое, с его-то работой он и не мог рассчитывать. Даже на еду, он соскребал последние деньги и, жить от одного и до другого праздничного дня было подобно смерти, он голодал и считал каждую копейку, которую он выручал в те дни, когда посетителей цирка было более или менее.

Казалось, он жил в 30-х годах прошлого столетия, всё, что приносило хоть какое-то настроение больной душе — это счастливые лица зрителей, аплодирующие его нелепому костюму и, страшной, разукрашенной, весёлой наигранной улыбке клоуна. В остальное же время, серость, которую он заполнял бутылкой холодного стеклянного пива в бутылке, не приносило в его жизнь ни одного счастливого мгновения. За исключением сна.

Перебираясь из палатки, где он работал днями напролёт в свою серую, мрачную квартиру и, включая телевизор фоном, ставя грязные ботинки на письменный стол перед диваном, он размышлял:

«Когда же господь заберёт меня к себе? Я устал существовать... Разве я заслужил так жить?»

Господь не слышал его молитв, да он и не хотел выполнять его просьб и, потому Стрикальски лишь существовал, как существует его зонт, у входной двери, висящий на гвозде рядом со шляпой. Ничего большего от него и не требовали и, сам он не раз говорил себе именно то же самое:

«Если я существую, значит, я живу»

Засыпая с бутылкой пива в руках, ближе к утру, когда за окном начали слышаться гудки автомобилей, а за каменными домами рассветать, Джон уносился в страну сна, где он был счастлив. К вечеру, с появлением первых звёзд на небе, его серая жизнь возвращалась обратно в привычный распорядок, толкая его в плечо:

«Вставай, сегодня тебе предстоит показать лучшее, на что ты способен! Время дарить радость детям и их родителям! Улыбнись, Джон!»

Он ждал этого дня — именно такие дни он любил больше всего на свете, после хорошего, крепкого сна. Работа была частью его жизни и частью его души, а он был частью своей работы. Надевая на себя потрёпанную временем одежду и, старые порванные коричневые ботинки, Джон улыбался. Не оттого, что ему было радостно отправляться на работу, (а он любил цирк) а оттого, что он давал лицу тренировку, чтобы, когда выйдет на большую сцену, оно его не подвело и, смогло выжить эмоцию, которая так нравилась зрителям — в особенности маленьким детям, которые приходили отмечать дни рождения со своими родителями. Они держали в руках надувные шары и, кричали, кидали в рот пару горстей сосательных конфет, смеялись, указывали пальцем на животных, людей и большой остроконечный купол - первый раз они видели такое - большое и прекрасное. Возможно, им бы даже хотелось полететь до самого верха, как и циркачам, но они всего лишь дети – они лишь мечтали.

Запирая ключом входную дверь квартиры, Джон считал в уме, сколько сегодня человек придёт на шоу, чтобы он смог позволить себе хороший и вкусный ужин – ему так надоело пить пиво каждый день, есть спагетти на сковородке без ничего – пицца, вот что ему хотелось в этот вечер. Огромный, вкусный и сочный кусок пиццы с тянущимся сыром.

Потом, спустившись вниз по скрипящей лестнице, быстренько, чтобы не разбудить «дракона» под ней, он шёл в своё рабочее место в маленькой гримёрке; пешком, за каких-то двадцать с лишним минут, считая прохожих, проносящихся мимо него, а вдруг, — они сегодняшние зрители. Он считал каждого из людей — и старых, и молодых, и детей в рваных джинсах, и бабушек с тростью, и, даже собак, хозяева которых, возможно были бы не прочь сегодня посмотреть на шоу. Это происходило частенько, но, частенько, зря.

Зайдя в свою гримёрку, Стрикальски доставал маску из ящика и становился клоуном Джоном. Смотря в зеркало в гримёрке, в отражении он всегда видел, грустную мимику, одинокого, несчастного мужчины, и, загримировавшись сотнями слоёв красок, ничего ровным счётом не менялось.

— Сегодня будет представление, которое вы никогда не забудете! — дирижировал старый, седой старик в чёрном костюме, размахивая руками, пытаясь улететь до самого купола. Его скрученные с концов усы танцевали на его лице, подпрыгивая снизу вверх, под короткими брюками были видны разноцветные носки, а на пиджаке, под костюмом, с правой стороны его карманов, торчал красный цветок. — Только сегодня, самое смешное, забавное, восхитительное шоу!

На арену выходил клоун Джон и начинал показывать фокусы с лентами – красными, зелёными, жёлтыми, фиолетовыми — с монетой, с шариками и, делал большие сальто от одного конца до другого. Ботинки ударялись об твёрдую землю и издавали похожий на мышиный писк звук, а потом, падал головой на землю — следом за бурными и громкими аплодисментами, провожающие нелепые выходки клоуна, на арену выходили огромные, тяжёлые слоны, виляющие хвостом собаки и прыгающие со стороны в сторону обезьяны, держа человека за руку.

Слон приблизился к клоуну, взял хоботом с земли большое бревно, специально подготовленное для него людьми и, сжав его, как можно крепче, начал идти на Джона, тряся её в воздухе. Огромные ноги поднимали пыль с земли, стулья тряслись, дети были в восторге, зрители свистели, поднимали руки и махали ими, пытаясь донести свою восторженность.

Джон прыгал, прыгал и убегал, а за ним, крепко держа в хоботе большое бревно, бежал нерасторопный слон. По сценарию слон должен был поднять бревно высоко вверх над головой клоуна, а Джон упасть, притворится мёртвым, чтобы тот отступил, но всё пошло не по сценарию и, вместо того, чтобы поднять и напугать его, слон ударил клоуна. Джон подлетел и, переворачиваясь в воздухе, делая кульбиты, ударился о надувную игрушку, стоящую у входа в цирк, не переставая улыбаться, несмотря на боль и, сломанное ребро.

— Браво! — кричали зрители.

— Великолепно!

— Давай обезьяну! — выкрикивали мужчины с задних рядов.

Седой старик был счастлив, ему нравилось, что и зрителям нравится представление и, не подал и виду, будто ничего с Джоном и не произошло. Это часть самого представления — так думали и зрители, посвистывая, встав с мест, суя два пальца себе в рот и, хлопая ладошками так громко, что заглушали крики обезьян, собак и слона.

«Если поднялся, значит всё в порядке».

Клоун дёргал огромными красными ботинками в воздухе и вставал, отряхиваясь от пыли, пытаясь сдержать свои слёзы и так же непринуждённо улыбаться. Сегодня родители привели своих детей, чтобы посмотреть на шоу, сегодня праздник, Джон обязан был не испортить сегодняшний вечер. Он вставал и улыбался.

— Але-е-е. А-а-а-п! – добавлял он, показывая всем свои белоснежные, ровные зубы. Только издали, не было видно, что кровь по зубам стекал на воротник, а с воротника на костюм.

Слон нёсся к нему, трезвонил хоботом, поднимал пыль, земля содрогалась, но Джон встал и побежал. Это была его работа – вставать и бежать.

Каждый новый шаг по арене давался ему с трудом, боль в груди от сломанного ребра сжимала его сердце всё сильнее и сильнее, но Джон улыбался, стиснув зубы от тяжести страдания и, продолжал играть свою роль.

«Если потеряю эту работу, то и существовать не имеет смысла, я должен улыбаться и терпеть — это единственное, что заставляет чувствовать себя живым и быть кому-то нужным!».

Клоуну приходилось бегать по арене, гонятся за собаками и наоборот, приходилось падать на спину, чтобы зрители смеялись, приходилось поднимать руки вверх, дирижируя стаей обезьян, стоящих на пластмассовых тубах. Обезьяны широко открывали рты и хохотали, потом прыгали на них, взбирались на собак и катались на их спинах, словно на лошадях, а после всего, они бежали к слону и вскарабкивались к нему на спину. Слон скинул бревно с хобота обратно на землю, и скрылся за ширмой, унося с собой и глупых обезьян.

Джон кашлял, из него выходили маленькие крупицы еле заметной крови, стекая по губам к шее, они окрашивались с красками грима в одну, а зрители же, не видели всего этого — красный, на красном не виден. Часть грима уже давно окрасила не только всю его шею, но и грудь под одеждой. Клоун потел, всё это грязное и пыльное месиво стекало по нему, и размазывалось по всей коже.

Стрикальски улыбался, улыбался, улыбался — кровь стекала по его одежде. Джон играл. Джон, просто беги, беги без оглядки и играй! Если слон снова выйдет, то ещё один удар клоун точно не переживёт. Не сегодня. В голове мелькала мысли лишь об одном: «Лишь бы не потерять работу! Надо только терпеть и улыбаться! Без цирка — жизнь окончена и не имеет смысла!».

Наступила тишина. Джон закашлялся. Кровь поползла к нагрудному карману. Зрители не заметили, они слепы.

— Внимание! Смертельный трюк! Сейчас, дамы и господа, клоун Джон продемонстрирует вам нечто удивительное!

К ржавой лестнице ведущая наверх, выходил Джон. Махал руками, приветствовал всех, и сдерживая себя, чтобы не рухнуть от боли на землю, поднимался на вершину башни с туго натянутым тросом. Шаг даётся с трудом. Чертовски невыносимая боль. Слёзы. Улыбка. Всё по плану, всё хорошо. Терпи. Ребро вонзается в живот. Слёзы. Терпи. Осталось всего ничего. Терпи. Скоро всё кончится. Голос в голове.

«Не бойтесь, я уже много раз так делал. Всё будет хорошо. Непременно будет».

Словно кто-то переживал.

Джон стоял. Взгляд упал на трос. Тонкая, как шнурок. Страшно. Высоко.

«Ну вот, теперь надо сделать только шаг, а дальше уже пустяки».

Джон много дней подряд делал это на репетициях. Ходил по канату. Балансировал на тросе. Он сможет. Непременно. Гипофиз — орган внутренней секреции. Он отвечает за равновесие. Джон помнит, как ходил по канату. Ну же, шагай. Иди. Сделай шаг. Иди. Клоун сглотнул слюни. Страшно будет только минуту. Ну же, скорее, сделай шаг. Иди.

В голове жужжал пропеллер, сердце колотилось. Трос зовёт. Джон, иди. Восторженные зрители аплодировали, бирюзовые глазки сверкали. Над ними стоял Джон, и колебался. Первый шаг всегда самый волнующий. Упав с такой высоты можно лишиться жизни. Расколоть череп. Сломать кости. И вот он, первый шаг. Джон ступает на канат. Зрители ахают. Второй шаг. Зрители в изумлении. Напряжённый момент. Третий шаг. Трос качается. Ещё чуть-чуть, и Джон полетит вниз. Его глаза смотрели на сидящих, на таких крохотных людей. Тишина. Стук сердца. Вдох-выдох. Интересно, поможет ли кто-нибудь, если он упадёт с башни? По лбу течёт пот, медленно перебираясь по канавкам на лице. Свисает с подбородка и падает вниз. Удар. Снова боль. Но нужно терпеть, нужно. Кровь ползёт по губам. Падает на трос. Исчезает. Четвёртый шаг. Зрители замерли. Сможет ли клоун пройти? Стойте. Что происходит? Нет… он жонглирует. Джон бросает шарики, и быстро хватает их. Вот это мастерство, вот это искусство! Ещё десять метров. Ну же, иди, Джон.

— Великолепно!

— Лучший!

— Жонглируй!

— Давай клоун! Мы в тебя верим!

— Джон! Джон! Джон! — гул трибун не прекращался ни на миг. Восторг. Кто бы что не говорил, а столько терпения и силы ни у каждого хватит. Джон шёл медленно, кидал шарики, балансировал. Стрикальски научился держать равновесие. Последний шаг, ну же. Пот. Сердце бьётся. Ноги слабеют, только бы не упасть. Нет… его глаза темнеют, сил нет, Джон падает. Наконец-то всё позади. Он вытирает пот со лба, и выдыхает. Ребро больно бьёт по груди. Кашель. Кровь. Слюни. Он смог это сделать, Джон сумел закончить выступление.

Овации и аплодисменты Джону Стрикальски, эквилибристу!

Но среди смотрящих шоу, были и недовольные. Им не нравилось, что каждую неделю одно и тоже, и никакого роста. Они хотели увидеть что-то более зрелищное, но только разочаровывались. Даже несмотря на то, что каждую неделю смотритель цирка добавлял новые шоу программы, зритель всегда был недоволен. Их всегда много. Хождение по канату, подумаешь. А вот запустить на трос жирафа, это уже совсем другая история. Увидеть медведя на турнике, вот это искусство. Ничего не увлекает, ничего не интересно. Десять метров по канату — позор!

— Было! — кричал кто-то из зала, швыряя стакан из-под газировки.

— Давайте кольца из огня!

— Ещё слона!

— За что я заплатил деньги! Фу, неинтересно!

Джон долгое время лежал и не мог подняться. Как он кашлял и прикрывал рот руками. Как держался за живот, и кисло улыбался. Старик заметил не сразу, но сообразил, что шоу пора заканчивать. И так, по графику, через десять минут заканчивать выступление. И взмахнув рукой, вышел на манеж, объявив о том, что концерт окончен. Если бы Джон не упал, вряд ли бы кто-то заметил, что с ним, что-то не так. Зрители тотчас встали, бубня под нос проклятия. Переглядывались. Аплодировали. Выводили жён и детей. Дверь Тишина. Люди ходят в цирк лишь из жалости. Поддерживать его на плаву. Трудные времена. Работники любили манеж. Джон некоторое время лежал, наблюдая сквозь рукава, как дети уходят, как закрывается дверь, как манеж окутывает тишина и безмятежность.

«Что происходит?»

Сжимая кулак, Джон встал. Еле переставляя ногу с одной на другую. Спустился. Подбежал к старику с ошарашенным взглядом. Недоумение.

— Что стряслось? Почему все ушли?

Джон улыбнулся. Но скрыть боль за улыбкой не удалось. Старик Бернард сразу заметил. Какая злая шутка. Всего лишь одна травма, и ради него выгнали всех. Остановили шоу. Грустно.

Старик что-то говорил. Джон смотрел на него, пытался уловить звуки, но перед глазами мельтешили червячки. Голова трещит. Тошно. Вряд ли старик доволен. Наверное, Бернард говорит ему, чтобы убрался из цирка. Только и умеет портить выступление.

Старик пару минут недовольно бормотал, в конце положил руку на плечи Джона.

— Джон, поди домой, отдохни. Я же вижу, плохо тебе.

Сердце забилось чаще. Пот по лбу. Страх. Шок. Неужели — это его последний день? Не может быть. Его уволят? Нет, нет. Старик выяснил его ложь? Он не может так поступить.

— Со мной всё хорошо. Давайте готовится к следующему выступлению.

— Глупости. Я же вижу, как ты страдаешь и как тебе больно. Лучше вытри кровь с губ.

Старик вытащил платок с нагрудного кармана.

— Легче не станет. Тебе нужен врач. Пойди домой. Жить надоело?

Клоун вытер губы. Белый платок покраснел. Кашель. Боль. Комок в горле. Ноги задрожали, и он упал. С глаз покатились слёзы.

— Нет. Но ведь цирк, он же…

— Что цирк? Ничего с ним не будет.

— Вы справитесь?

— Команда у нас большая, что-нибудь да и придумаем. Не впервой.

Старик взглянул на клоуна, Джон вытер глаза, размазывая грим по платку.

Бернард давно заметил, как клоун любит прыгать и веселить, улыбаться и бегать. Может потому, именно по той причине, старик видел в нём отвагу. Не каждому удается справится с тем, что случилось с Джоном сегодня. Любой другой человек вылетел бы со сцены. Любой другой. Но только не Джон Стрикальски. Этот красный парик. Пиджак. Огромный ботинок. Всё это — Джон. Настоящий, живой.

Джон побледнел ещё сильнее. Грим растёкся по лицу. Вполз под костюм. Улыбка стала печалью. Взгляд льдом и пустотой. Это конец. Клоун вздохнул и выдавил, что понял Бернарда. Пожал ему руку. Оставил платок и ушёл в гримёрку. Старик с минуту мотал головой, сжимая платок, и направился следом.

Улыбка клоуна расползлась вниз, и лицо стало печальным и пустым.

Джон сидел перед зеркалом. Его рука стянула маску с лица. Маска кривая. безобразная и ужасная. Кровь. Капли. Тишина. Над клоуном летает моль, возле лампочки. Бьётся. Ведь он тоже в каком-то роде та бабочка, что не может дотянуться до света, выйти из клетки. В этом случае, остаться внутри. Его просто-напросто не пускают. Не дают жить. Джон снял парик. Убрал в ящик. Закрыл. Повесил клоунский костюм. Надев шляпу и закрыв гримёрку, направился домой. В эту маленькую тюрьму. Четыре стены, пустота, паутина. Кирпичный дом. Три этажа. Двадцать девять жителей. Умирающий телевизор.

Глава 2 Между делом

Поздно ночью Джон Стрикальски пришёл домой и направился к холодильнику, минуя стулья, пыльный стол с ручкой, сумку лежащую на полу прикрытый сверху исписанной пожелтевшей бумагой, и открыл дверцу. Среди трёх банок пива на полке, кроме что упаковки майонеза и недоеденного плесневелого гамбургера, ничего не было — булка покрылась слизью и мясо между ними сильно воняла мёртвой прошлогодней крысой — запах намекал именно на то. Джон фыркнул и схватился за стеклянную бутылку пива — холод прошёлся по кончикам пальцев, потом обволок ладонь. Закрыв дверцу холодильника, сел на старый пошатывающийся диван — ножка ударилась об пол и издала гулкий звук, после включил чёрно-белый телевизор нажав на пульте большую, красную кнопку и откинулся на спину. Размером ящик напоминал старый школьный фотоальбом, нежели телевизор — Джон сделал глоток пива — оно стекло по горлу прямо к животу, по коже прошлись мурашки.

На экране бегали люди, громко смеялись и яро жестикулировали руками размахивая ими над головами, описывая что-то огромное и страшное. Вуди Харлем, так звали гостя, которого пригласили на передачу «Большие люди в маленьком городе», встал и подошёл к столу, где сидел один из ведущих и ударил его по лицу, дав пощечину, да такой силы, что тот перевернулся на стуле и упал на пол.

— Как ты смеешь оскорблять мою жену! — закричал Вуди, потом к нему присоединились другие гости пришедшие на шоу — скорее всего друзья первого — и, начали избивать ведущего лежащего за столом. Ровно через минуту, на экране появилась надпись со сбоем телеовещательного аппарата:

«Канал недоступен по техническим причинам. Приносим свои извинения всем телезрителям!». — Звонкий, режущий уши писк. Белый шум.

— Ничего не меняется, — прошептал Джон, и переключил канал.

Стрикальски сделал глоток из бутылки, пиво смешалось с кровью во рту, придавая ей вкус ржавого и холодного железа. Холод напитка пронизывал грудь, стекал по горлу в желудок, но это не давало никакого облегчения, ведь справиться с болью в груди пиво не помогало. Рёбра сжимались с невероятной болью, скручивая тело в изюм, словно к сердцу было привязана колючая проволока. С каждым ударом сердца, рёбра болели сильнее и сильнее. Сокращаясь и придавая груди неприятные, давящие ощущения.

Джон сидел и чуть ли не плакал из-за своего одиночества. Ему казалось, что он немощен и никому не нужен — так и было, у него не было никаких знакомых, а чтобы пересчитать друзей — хватило бы пальцев одной руки. Джон был подавлен своим состоянием и тем, что с ним случилось, ему не хватало сил даже на то, чтобы проверить своё здоровье и сходить в больницу — несмотря на то, что больница располагалась через дорогу от его дома.

Каких-то пару сотен метров и он смог бы вернутся здоровым, спокойным и уверенным за своё будущее — что завтра наступит. Но из-за лени, сделать то, что нужно было, Стрикальски закрыл глаза и уснул — предпочтя то, что он хочет. Джон в миг отключился — и, невзирая на то, что рёбра ничуть не перестали причинять ему дискомфорт — он уснул, развалившись и скатившись на маленькую подушку лежащую на диване, словно младенец после долгого дня в яслях. Алкоголь сделал своё дело — лучше всяких снотворных, которые, вряд-ли бы смогли свалить его и возымели такой эффект.

Прежде, Джон засыпал так, только два раза за всю свою жизнь — и, это второй, — первый на гастролях, где он с утра и до ночи на протяжении недели играл роль клоуна. Второй – сегодня. Уснув, ему не нужно было волноваться насчёт работы — чтобы встать пораньше, приготовить завтрак перед выходом на работу, вычистить одежду от пыли и шерсти — даже не нужно было варить кофе и успеть принять душ. Джон был свободен ото всего — впервые. Другой жизни после окончания школы у него не было — утро, ночь — игра. Игра — это жизнь, жизнь — очередная маленькая сцена, где каждый играет свою неотъемлемую роль.

Пару часов спустя, что-то громкое за окном разбудило его, рама окна задребезжала, Джон резко встрепенулся и подпрыгнул с дивана, открыл слипшиеся глаза — еле волоча ноги, подошёл к кухонной утвари, держа в руках бутылка из-под пива, выкинул в урну и заварил кофе. С минуту стоял не понимая, что происходит, потом, держа кофе подошёл к выходу, поставил её на тамбур — одел на себя костюм и взяв в руки кофе, а в другую зонт — остановился. Он забыл даже о том, чтобы умыться и привести себя в порядок, принять душ — сделать завтрак — как обычно. По-видимому, Джону казалось, что опаздывает на работу. Джон пошатывался, в доме было тихо, как в гробу. Ему показалось, что что-то промелькнуло в уголке глаз — он насторожился.

Вдруг, почудилось, что кто-то смотрит на него и Джон приметил краем глаза два силуэта, стоящих прямо около него — аура у них была зловещая и давящая.

В зеркале на стене около двери на кухню, напротив входной — где висели шляпа и зонт — в отражении Джон увидел грустное лицо Стрикальского держащий кофе. Рядом с ним был его близнец— одетый в клоунский костюм и измазанный в грим — клоун Джон — глаза у него слезились и блестели от света лампы падающий ему на лицо, капли скатывались по его щекам прямо в чашку с кофе — гуща ходила волнами. Клоун Джон — тот, что любил цирк — смотрел на Джона Стрикальски и злился, скаля зубы. Он единственный понимал, что обратного пути уже не существует — путь заказан только в ад — так представлялась ему жизнь без выступлений. Джон Стрикальски зажмурился и потряс головой, потом открыл — из правого глаза покатилась слеза — было не понятно, плакал ли он, или тот, кто был внутри него — другой, злой, потерянный, безработный клоун.

Первый раз за много лет Стрикальски был в состоянии удручённости — сидел дома и ничего не делал, а второй — Джон — не смешил людей. Но оба они грустили об одном — о жизни, которого не стало — о иллюзорности бытия, эфемерности и покинутости. Один человек – две жизни.

В этот момент, Стрикальски в зеркале предался мыслям, что многострадального клоуна Джона выперли взашей из цирка — от злости он ударился лбом об голову второго и воссоединился с ним, растягиваясь и исчезая в воздухе словно дым — теперь в зеркале остался только Джон Стрикальски. Настоящий. Был ли это сон из-за невысыпания или психоз на нервной основе — Джон не знал. Ему казалось, что это иллюзия, которую он придумал сам. В голове крутились лишь два вопроса: «почему встал?» и «почему оделся?».

Коробка давилась радиошумом, заканчивая последнюю передачу на ночь и шипела словно гадюка пойманная в ловушку. Стрикальски хотел выключить, но не смог. Голос в голове шептал ему, чтобы он сел на диван — «Тут уютно, тепло и благостно. Зачем тебе в больницу? Пустяки.». У Стрикальски был лишь один выбор из двух — больница, но она не работала ночью, и очередной сон — единственный выбор.

Стрикальски сел на диван и стал переключать каналы, нажимая на пульте очередные две кнопки обёрнутые целлофановой плёнкой.

Стрикальски взял в руки тёплый недопитый кофе и откинувшись на спинку дивана начал думать, что же будет с цирком, если его не будет — что же будет с детьми, которые так обожали его выступления? Неужели они придут в цирк, увидят, что его нет — заплачут, будут биться в истерике, чтобы вернули — а старик не может потому, что заболел клоун. По край не мере на несколько дней точно. Джон выпил кофе и положил чашку на стол.

— В любом случае, без меня нельзя.

Тоска давила изнутри, все цвета исчезли и стали серыми — а может эта была ночь за окном — в любом случае, день закончился.

— Я буду приносить счастье всегда. Обязательно. — прошептал Стрикальски.

Потом взял лежащую на спинке дивана тёплый плед, обернулся в него и уснул, уносясь далеко в рай. В свой шатёр. Во сне он видел бегающих детей возле него, играясь с собаками и мартышками — это был настоящий рай Джона Стрикальски. Во сне Джон возвращался в любимый цирк. Смешить зрителей. До следующего дня.

Глава 3. Клоун, который решился

Утром следующего дня, мужчина проснулся рано, к своему удивлению. Цирк уже не поглощал энергию клоуна, хватало всего несколько часов сна, чтобы выспаться. Несмотря на то, что Стрикальски всегда просыпался поздно вечером и засыпал глубоко заполночь, в это утро привычный распорядок сна, был нарушен. Хорошо было это, или плохо, увы, Стрикальски не мог знать.

Выключив телевизор в котором снова бегали люди, в странных нарядах яро жестикулируя, как шимпанзе в вольере... А между перерывами, временами показывая рекламу зубной пасты Oral-B о людях глубоко испорченными зубами, он упёрся руками о диван и...

Наконец...

Джон Стрикальски встал с дивана и вышел на улицу, даже не заметил, как оказался посреди незнакомых ему людей, которые смотрели на него, как на сумасшедшего.

В глазах прохожих Стрикальски видел непонимание, отвращение, злобу, грусть и радость, все чувства одновременно. Люди спешили по делам, гуляли, проводили нескончаемую жизнь в улицах, топтали асфальт старыми, повидавшими жизнь туфлями и ботинками.

Они ударялись в друг друга плечами, читали газеты, смотрели на наручные часы, сверяя время со своим рабочим графиком. Только Стрикальски ненужно было никуда спешить и проверять часы на запястье. Ему никуда не нужно. Уже не нужно.

Майка с брюками в обтяжку, поверх плеч. Старая серая шляпа, которую он напялил на себя выходя из квартиры, и, конечно же, порванные коричневые ботинки на ногах Стрикальски, не могли остаться не замеченным взглядами прохожих.

Ему уже было всё равно, что скажут о нём, о его одежде и как он ведёт себя. Стрикальски потерял душу уже в тот день, когда выперли из цирка, и именно тогда, все краски исчезли из жизни. Куда и зачем снова одеваться, чистить зубы, пить кофе, если работы нет, цветов нет и радости тоже, когда есть только одна большая пустота.

Стрикальски стоял и наблюдал за машинами, которые проносились вокруг него. Старыми и паровыми, большеколёсными и гоночными, красными и белыми, маленькими и огромными. Большие блоки камней на дороге то и дело подпрыгивали от их громадных, тяжёлых колёс, проезжающие по ним. Куда же все они так спешат? Раньше мужчина никогда не видел всё это, а сейчас вдруг всё стало по-иному. Серость привнесла в жизнь то, что никогда не замечал. Стрикальски видел угрюмость людей, бездушные консервные банки на дорогах.

Вся эта зелёная трава, синее бескрайнее небо, вывески и билборды висящие на крыше кафе, казались одним серым унылым куском дерьма, напоминающий допотопный старый телевизор, стоящий в комнате квартиры Стрикальски. Впрочем, как и машины, ускользающие за горизонт.

Джон Стрикальски ещё долго мог наблюдать за всем этим, но, к чёрту.

Он зашагал по улице, хромая на одну ногу и хватаясь за грудь и, вытирая стекающий по его губам алую кровь.

— С дороги! — кричал велосипедист.

— Разуй глаза!

— Пьянчуга! — добавляли прохожие, ударяясь ему о плечо, обходя вокруг фонарного столба, перебегая на другую сторону дороги. Прохожие были так недружелюбны. Стрикальски было на них наплевать. Их крики уносились сквозь правое ухо, зайдя через левое. Если бы его сбила машина в этот момент, вряд ли бы стал корить сбившего и проклинать. Он был бы даже рад этому. Сам он боялся покончить с собой, не хватало сил.

Наконец Стирикальски дошёл до больницы и, открыв, тяжёлую, вычищенную до блеска железную дверь, не без труда, вошёл за неё и медленно зашагал к бетонной, сколотой лестнице.

Поднимаясь по ней, мужчина думал:

«Может, я завтра выйду на работу?»

Джон думал о том же, питая надежду на лучшее.

Так он дошёл до второго этажа и вошёл в комнату, где сидел врач. Осмотрев Стрикальски, он выписал несколько таблеток, чтобы унять боль и добавил, что всё заживёт само собой.

Даже врачи здесь относились к людям с плевком в лицо.

«Теперь меня точно выгонят...», — добавлял про себя Стрикальски, и, вдохнув воздух полной грудью, вышел из комнаты и пошёл обратно вниз по лестнице, прямиком за дверь.

Жизнь лилась в бешеной истерике.

Джон внутри Стрикальски бил его о грудь, плача о том, что всё теперь кончено, что жизнь теперь ничего не принесёт в серую обыденную жизнь. Джон рвал волосы на голове и плакал, стучал кулаками по полу, царапал пальцами душу Стрикальски. Он чувствовал пустоту, которая его топила. Клоун Джон не видел света во тьме. Джон умирал. Ему не хотелось умирать...

Стрикальски вышел за дверь и повернулся в сторону своего дома, в царство одиночества и страдания, боли и серости, океана тоски и разочарования.

Перебегая через дорогу к юридическому отделу, где он, увы, развёлся с женой; с девушкой, которую он так сильно любил, но так мало ценил, в него врезался маленький мальчик.

— Клоун Джон? — вдруг произнёс он, узнав в Стрикальски любимого героя цирка.

— Да, это я. — ответил Стрикальски.

— Я вас та-ак обожаю! Но... Почему вчера вас не было в цирке, я так ждал вас, ждал, но так вы и не появились. Мне стало грустно...

— Клоун Джон больше, наверное, уже не выйдет никогда, он заперт глубоко вот тут, — Стрикальски опустил голову и, сжав руки в кулак, схватился за грудь и добавил:

— Джон, умер.

Глава 4. Клоун, который говорил

Мальчик смотрел на него грустными, непонимающими глазами. Как же так. Он же так любил этого клоуна, неужели мальчик больше не увидит своего героя. Неужели это в последний раз?

— Не говорите так! Клоун Джон не может умереть! Вы должны вернутся, Джон, без вас цирк не будет как прежде, — добавил мальчик, прослезившись, потом вытер сопливый нос, — В-в-ы не можете так поступить с детьми, которые ходят ради вас... В-в-вы наш герой, вы... ВЫ мой герой!

Стрикальски смотрел на него и не мог понять, говорит ли мальчик правду, правда ли слёзы, стекающие у него по щекам настоящие. Никто никогда не говорил ему такие вещи. Никогда. За двадцать лет своей работы, ни один "друг" из его окружения не говорил ему, что он нужен им. Они принимали его как часть цирка и как должное.

— Прости мальчик. Клоуна... нет. У клоуна большие проблемы.

— Проблемы? Давайте я помогу вам!? Какие могут быть проблемы у такого как у вас? Вы же клоун! Вернитесь... прошу вас! — мальчик сжал брюки Стрикальски и жалобно посмотрел в его глаза. Маленький мальчик видно страдал очень сильно. Его руки сжимали брюки мужчины так сильно, что он не смог и шага сделать, чтобы перейти дорогу. Решительный мальчик.

— У взрослых бывают проблемы мальчик. Я получил большую травму, меня отправили домой. Думаю, они знали, что рана не заживёт. Они запретили мне приходить... А если запрещают, значит, конец. Мальчик, ты меня понимаешь? Да откуда тебе понять меня...

Мальчик разжал руку, Стрикальски сделал шаг и перешёл дорогу. Минута их разговора казалась целой вечностью. Мальчик увязался за ним. Они шли бок-о-бок в сторону дома мужчины, проходя десяток столбов и мусорных баков.

— Они же должны вас понять, клоун Джон, разве вас можно выкинуть? Вы же всю жизнь там играли, они не могут так поступить!

— Могут. Я уже старый. Старых меняют на новых.

Стрикальски понимал всю безнадёжность своего существования. Ещё бы немного, он бы поверил, что он пустое место, если бы не этот мальчик, увязавшийся за ним и требующий вернуться обратно в цирк.

— Но у вас ведь душа молодая! Вы всегда такой весёлый и такой... Такой настоящий!

— Мальчик, зачем ты за мной увязался? Зачем тебе клоун?

Мальчик бежал рядом. Его маленькие туфельки цокали по асфальту, белая маленькая рубашка развивалась на ветру, а портфель в руках был настолько большим, что казалось. это портфель несёт мальчика.

— Как вы никто не играет! Вы душа этого цирка, клоун Джон! Если вы не вернётесь обратно, я сегодня же прыгну с крыши! Обещаю! А вы сможете обещать вернуться?

Стрикальски обдумывал вопрос мальчика. Конечно, он хотел вернуться, он даже попытается ещё не меньше двадцати лет играть перед публикой на арене. Но не верилось ему, что после такого случая клоуна возьмут обратно на работу. Точнее разрешат выполнять то же самое, что и прежде. Разве калеки нужны цирку? Клоун Джон ушёл из цирка, а ждут ли его обратно, увы, кто же мог знать.

— Я не могу обещать. Если я обещаю и не смогу сделать, на мне будет лежать вина в твоей смерти. Иди домой, тебя, наверное уже ждут дома родители.

— Я не пойду! Не пойду я! — мальчик стучал ногами по асфальту сильно-сильно, и кричал, размахивая одной рукой. — И почему вы так одеты? Вам не стыдно?

— Как хочу, так и одеваюсь, это моя жизнь. А если уже совсем честно, то я забыл переодеться — Стрикальски поправил шляпу. — Зато, как видишь не жарко.

— Ну и что!? Вы же гуляете в городе, а если вас арестует дядя полицейский?

— Я не боюсь. Пусть себе арестовывают, сколько хотят, разве я буду меняться из-за того, что я хожу так. К тому же, кому мешает, как я хожу? Брюки есть, одежда есть, даже как джентльмен шляпу надел.

— Мне вот всё равно как вы одеваетесь, в-вы и в цирке одевались не очень.

Глава 5. Клоун, который слушал

Мальчик бежал рядом и бубнил под нос о том, какой клоун Джон прекрасный человек и как он играет чудесно, что все его выходки это очередное большое счастье для него и детей. А одежда это лишь одежда и вид для создания атмосферы смеха и улыбок.

Стрикальски слушал его мельком, даже не желая открывать рот. Стрикальски слишком устал говорить. Можно ему немного отдохнуть? Мальчик увы, был слишком назойливым. Хоть Стрикальски и любил детей, он терпеть не мог, когда болтают о том, о чём ему не хочется слышать. Чем больше мальчик говорил о цирке, тем сильнее клоуну Джону становилось больнее.

Так они дошли до дома Стрикальски. Мальчик размахивал портфелем, а мужчина хромал от боли в груди. Стрикальски остановился.

— Вот такие вот дела без вас... — закончил мальчик. Но Стрикальски даже не слышал его, он думал о своём. О цирке, о том, что мальчик вывалил на него у дороги. После этого, мало что клоун Джон смог услышать, обдумывая свою несчастную жизнь и дальнеёшее её существование.

— Может зайдёшь? Попьёшь чаю. Ты много говоришь, наверное во рту пересохло как в Сахаре. — улыбнулся Стрикальски, сам того не замечая. Через него просочился клоун Джон, почувствовав, что он ещё кому-то нужен. Прутья в клетке потихоньку ослабевали.

— Папа говорит, что нельзя ходить к незнакомцам.

— Хороший у тебя папа. Правильно говорит.

— Но я зайду! — воскликнул мальчик и улыбнулся, — вас же я знаю. Чай тоже люблю. И рот пересох. Не верите? — мальчик открыл рот и вывалил язык.

— Заходи. — Стрикальски открыл дверь, они вошли и поднялись во второй этаж.

— Это мой дом. Рапологайся как у себя дома. Включи телевизор, почитай газеты на столе, а я пойду поставлю чайник. — добавил Стрикальски кинув ключи на стол, зайдя домой и закрыв за собой дверь.

Мальчик осмотрелся.

— Хорошо. — ответил он.

Мальчик кинул портфель на диван и начал осматривать дом. Старый шкаф с сервизами. Старый телевизор. Диван с пятнами на простыне, явно от пива, и крошками на пледе. На столе лежали пару газет следами из под стакана, а рядом лежала обкусанная ручка без колпачка.

"Наверное решал кроссворд" - подумал мальчик.

Диван стоял одной ножкой на приплюснутой бумаге, сложенный вчетверо, чтобы не шататься.

Мальчик прошёл дальше, осматривая шкафик возле телевизора. В неё стояли игрушечные машинки. Пару тарелок и небольшая фотография с изображением девушки. Она была покрыта пылью.

— Чай готов. Садись. — послышался голос из кухни, когда мальчик начал открывать шкаф, чтобы достать фотографию, но тотчас отвлёкся на голос и отдёрнул руку и побежал к Стрикальски сидящему за столом.

— Скажите мне, клоун Джон, почему вы живёте один?

— Потому что девушка ушла от меня.

— Почему? — сделав глоток чая, спросил мальчик.

— Устала от меня, наверное.

— Чушь, дядя клоун! Люди так просто не уходят.

— Что ты имеешь ввиду?

— Вот вы, дядя клоун, всегда были вместе?

— Вместе? Конечно, я после работы всегда приходил домой и мы ели вместе и смотрели телевизор.

— Это всё?

— Какая теперь разница, были мы вместе или нет. Она ушла. Работы у меня нет. Даже настроения жить у меня нет. А ты ещё и с вопросами ко мне привязался.

— Вы слишком грубы для клоуна, который веселит людей. Поэтому и ушла ваша девушка. Потому что вы слишком угрюмый и злой.

Стрикальски не ожидал такого ответа. Он смотрел на мальчика допивающий чай. А ведь он отчасти прав. Он никогда не говорил ей, что любит. Что ценит. Он даже не говорил спасибо за еду, которую она готовила и за то, что терпит его такого. Неужели Стрикальски такой грустный.

— Вы как мёртвый. Живой мёртвый. — добавил мальчик, — аура у вас тёмная и грустная. Но в цирке вы всегда были весёлым. Я не понимаю, что с вами случилось. Разве нельзя быть весёлым всегда и тогда люди всегда будут рядом. Вот я всегда-всегда весёлый и у меня много друзей.

Стрикальски слушал мальчика не хотел даже перебивать. Десятилетний мальчик знал больше о жизни, чем он.

— Когда что-то плохо, надо об этом говорить с друзьями, а когда хочется плакать всегда нужно плакать. — вытерев рот рукавом, добавил мальчик, выпив чай до дна. — Мне ещё, пожалуйста!

Глава 6. Клоун, который...

Клоун смотрел на мальчика и слушал каждое его слово. Почему же он стал таким злым из-за того, что потерял свою работу. Наверное всё из-за того, что она была самой любимой и приносила в жизнь только краски. Клоун встал и налил чаю мальчику и снова сел на стул.

— Ты думаешь мне нужно найти друга? — Клоун не знал что ещё спросить, ведь это самое логичное что он может сейчас спросить. Он копил всю злость в себе и, это шанс выплеснуть копившуюся злость кому-то.

— Конечно, дядя Клоун!

— Тогда... Как насчёт того, чтобы стать моим другом? Ты можешь приходить ко мне в любое время и пить чай с печеньем. А я буду говорить и рассказывать то, что у меня на душе?

Джон хотел услышать «да». Никто ему не говорил этого слова уже давно. Что если мальчик откажется? Неужели он будет злость копить в себе ещё дольше и в один момент навредит кому-то из людей. Конечно же он не хотел этого. Ему бы не хотелось стать монстром. Грусть давила его изнутри сильнее, чем когда-либо. Ещё одного отказа он не вытерпит. Клоун никогда не вытерпет ещё одного предательства.

Мальчик жевал печенье, пил чай, смотрел на Джона и улыбался.

— А... — проглотив кусочек, — почему бы и нет! — ответил он.

Джон Стрикальски первый раз в своей жизни почувствовал тепло. Маленькое еле заметное тепло, где-то глубоко в груди. Вот... это..., то, что он так долго искал — Друг.

— Скажите мне дядя Клоун, почему вы такой злой? Расскажите мне свою историю, почему вы стали таким и когда это всё началось?

Стрикальски смотрел на мальчика и не знал с чего бы ему начать, чтобы всё было понятно даже такому маленькому мальчику.

— Кстати, дядь, меня зовут Стивен Локсли, все друзья зовут меня Стиви, Стив или просто Стю, а вам можно называть меня как угодно. Ведь вы больше, чем мой друг, вы как отец! Отца моего вы конечно навряд ли замените, но вы наравне с ним!

Да... Как же давно он не слышал такие тёплые слова. Как давно клоуну Джона не приходилось ощущать себя нужным вне клоунской палатки. Теплее, чем солнечный свет, может быть только слова греющие душу.

Клетка внутри Стрикальски, где сидел несчастный клоун Джон медленно, но верно начало ослабевать и даже туда, во тьму начал проникать свет и тепло. Теперь, Джон видит свет и знает куда идти. Ещё немного и клетка вовсе сломается и он сможет выйти оттуда. Как бы ему хотелось скорее убежать от этого злачастного местечка...

Клоун Джон светился от счастья. Он стал нужен маленькому мальчику. Мальчику, которого он видит первый раз в своей жизни.

Именно благодаря свету, радость клоуна передалась Стрикальски и заметить улыбку на лице его было невозможно. Лицо светилось от счастья и мальчик это заметил. А как же иначе.

— Скоро грусть и зло вовсе от вас уйдут! С друзьями это всегда так! Они расстапливают всё всё всё! Даже самые большие льдинки!

Стрикальски не замечал своей улыбки, ему было тепло. Ему так нравилось слушать мальчика. Мальчик был добрым и его слова не менее добрее, чем он.

— Хорошо, Стиви, я расскажу тебе о себе. Если тебе не понравится что-то во мне ты всегда можешь уйти от меня, это не впервой, я смогу... — Стрикальски хотел сказать «выдержу», но это было бы ложью, поэтому он не договорил, чтобы мальчик не загрустил.

— Я всё понимаю, дядя Джон, я всё понимаю! Рассказывайте свою историю, а я послушаю вас, жуя вот эту вот печеньку! Не переживайте, я никуда не уйду!

Неужели мальчик так сильно любит этого несчастного клоуна, который не только сказал уйти мальчику и не преследовать его, но и вылил на него свою злость. Неужели мальчику неведомо зло и грусть? Почему мальчик так спокоен, когда Стрикальски обижает его? Клоун не знал, но ему это нравилось. Кто-то терпит его и это нужно было ценить. Время, когда терпят кого-то, когда тот очень сильно злой и груб, стоит многого.

Клоун налил себе чай и сел рядом с мальчиком, потом взял одну печеньку и положил рядом с чашкой.

— Когда мне было семь с половиной лет... Немногим меньше, чем тебе сейчас, то я влюбился в одну маленькую девочку, которая играла в парке со своими маленькими братьями. Тогда я не знал, что такое любить, но я влюбился в неё с первого взгляда. Я хотел играть с ней и только с ней и ни с кем-то ещё. Тогда...

Джон Стрикальски вспоминал своё детство, ему было трудно это делать. Стрикальски было больно представлять лицо своей первой любви, которая ушла от него. Хотел бы Стрикальски сдержать свои слёзы, хотел бы, да у него ничего не получалось. Они выкатывались из его глаз, одна за одной. Потом... капали в чашку.

БУЛЬ... БУЛЬ...

Смерть... Она принесла смерть в его жизнь. Любовь убивает...

— Что же было дальше? — спросил мальчик, — Вы начали играть вместе?

— Начали. Тогда мне было так хорошо рядом с ней. У меня даже сердце было... Если ты понимаешь о чём я... Но давай Стиви по порядку?

Джон стрикальски вытер слёзы руками и продолжил:

— Тогда я не знал, что такое любить, но я влюбился в неё с первого взгляда. Я хотел играть с ней и только с ней и ни с кем-то ещё. Тогда... Тогда я был немногим добрее, чем сейчас. Моё сердце билось сильнее, чем когда-либо. Я не знал что это такое, но сердце говорило мне «Заговори с ней» и я, подошёл к маленькой девочке.

Глава 7. Клоун, который нашёл друга

Стрикальски отпил чай, откусил печенье и продолжил:

— «Красивая кукла» сказал я, потом сел рядом с ней. А она улыбнулась мне, протянула куклу и сказала, что я могу поиграть вместе с ней. Я был рад этому как никогда, хоть я и не любил куклы, но ради неё я играл с куклой.

Мальчик Стивен улыбнулся.

— Эх, дядя клоун, не в кукле ведь дело, а в том, что эта кукла даёт вам. Вот например вам она дала возможность поиграть с девочкой. А не будь у неё куклы, вы не смогли бы с ней поиграть. Ничего вы не понимаете в девочках! — ответил мальчик, и отпил чаю.

— Разумеется теперь я это осознаю, но тогда и не будь у неё куклы, всё равно бы с ней заговорил. Нельзя игнорировать желания сердца. Ты слишком умён для своего возраста, Стиви!

— Конечно, мама, также говорит! — расмеялся мальчик, — Если сердце говорит «она твоя девочка», значит надо не упускать свой шанс. Так мне мой папа сказал.

— Хороший у тебя папа, добрый. Правильные вещи говорит.

Стрикальски отпил чай снова. Он вспоминал ту самую маленькую девочку в парке и желал повторить тот миг. Он хотел, чтобы она не уходила из его жизни. С потерей девочки, он потерял себя.

— Потом, — прошептал Стрикальски еле слышно, — Потом начало вечереть и солнце ушло далеко за лес и нам пришлось пойти домой. Но я сказал ей, что буду всегда ждать её в этом парке, когда бы она не пришла. Мой дом был совсем рядом. Она улыбнулась и помахала мне на прощанье и ушла с братьями.

— А какое это отношение имеет к вашей злости, дядя клоун?

— Стиви, я веду разговор к этому, не перебивай взрослых. Так вот...

Стрикальски допил чай и налил себе снова. Рядом лежало нетронутое печенье. Джон же, что сидел внутри, в клетке, рыдал сильнее, чем сам Стрикальски, ведь клоун был той самой частью мозайки, которая больше всего любила ту маленькую девочку. Клоун и был тем сердцем, который влюбился в неё. И больнее всего осознавать то, что её больше нет в его жизни.

Чем больше клоун Джон плакал, тем быстрее заполнялась пустота внутри клетки. Ещё немного и он вовсе утонет в своих же слезах. Надо было выдержать. Заполнив эту клетку, вся грусть вырвалась бы наружу и Стрикальски стал бы настоящей губкой. Джон не хотел допустить такого, чтобы маленький мальчик увидел слабого клоуна. Джон сдерживался столько, сколько мог, но увы...

Стрикальски заплакал.

— На следующий день она не пришла, но я ждал её. На второй день её тоже не было, я загрустил. Прошла неделя, но её всё ещё не было. Мне стало грустно, но я не переставал ходить в тот парк. И знаешь, Стиви, не зря я туда ходил. На десятый день я увидел её снова. Она была настолько красивой, что я потерял дар речи и влюбился ещё сильнее. Мы стали друзьями. Росли вместе. Потом я предложил встречаться. Каким было моё удивление, когда он сказала «да».

— Это же замечательно, дядя Клоун!

— Первое время... Мы гуляли вместе, встречали закаты и рассветы. Ходили в лес, на озеро, смотрели фильмы вечерами у телевизора на стареньком видеомагнитофоне. Я же любил страшилки... Не оттого что нравилось что-то ужасное, а потому, что нравилось как она обнимала меня, когда было страшно.

Стрикальски в тот же миг расцвёл, никак иначе. Будто в его лице появилась та самая искра тепла, которую он так давно потерял.

Клоун Джон любил, когда ему было тепло. Отчего ему хотелось услышать добрые, тёплые слова ещё раз. Пусть он не показывал свою душу всем подряд, то, что он излучал из себя в этот момент, говорило о том, что сердцем добрее человека в мире не существует.

— Если бы у вас была возможность, дядя клоун, то, что бы вы сделали, чтобы вернуть её обратно в вашу жизнь?

— Всё что от меня потребуется. Всё что я смогу. Готов за неё и жизнь отдать, лишь бы снова моя жизнь преобрела цвета... Знаешь, Стиви, а я ведь не хотел больше ничего и никогда, чем увидеть её хоть раз, ещё на один миг. На один маленький миг и мне хватило бы и этого. Но она ушла и... навряд ли вернётся обратно.

— Не говорите так! — закричал мальчик и ударил руками по столу, что есть мощи, отчего у него заболели руки, но он выдержал и не заплакал. — Почему же вы всё время говорите о ней, но ничегошеньки не делаете? Может прямо сейчас она сидит в парке на том самом месте и держит в руках ту самую куклу и ждёт когда вы придёте и поиграете с ней?

— Нет, Стиви, нет. Не думаю, что она ждёт меня после того, что я сделал. Точнее, что я не сделал. Разве меня можно простить за это?

— Но... Дядя! Дядя, клоун! Вы человек и вы можете ещё измениться и она полюбит вас снова как в первый раз! — закричал мальчик, вытирая слёзы. Ему не было всё равно, что творится с жизнью его самого любимого героя, клоуна и друга.

Мальчик начинал злиться. Ему не нравилось как Джон Стрикальски запустил свою жизнь до такой степени, что не может даже взять себя в руки и попытаться вернуть свою любовь обратно. Мальчику не нравилось, как его герой сдался так быстро, даже не попытавшись ещё раз.

Если бы только мальчик обладал магией, то он пожелал бы чтобы Джон и девушка, которую он так искренне полюбил, всегда были вместе. Но Стивену приходилось лишь слушать о том, что Стрикальски потерял цвета жизни. Никак иначе. Мальчик пытался вразумить своего друга. Не бывает же на свете так, что любовь умирает и что её нельзя вернуть обратно. Чушь это!

— Я думал об этом, — прошептал Джон и, встал. Потом подошёл к покрытому пылью шкафу, открыл старую дверцу, куда недавно заглядывал мальчик и видел фотографию и, достал её оттуда, после, продолжил:

— Её зовут Мэри, и, её любовь была настоящей. Она любила меня всего такого, какой я есть. И такого каким я стал, она больше не могла терпеть. Её глаза для меня словно космос с маленькими звёздами рассеянными по всему пространству. И, свет, которую она излучала из себя, грела мою душу в самые холодные и грустные вечера моей жизни. Хотя... ты ещё слишком маленький для таких вещей. Но с другой стороны, ты достаточно взрослый, чтобы понимать, что любви сильнее чувства нет на свете.

Мальчик сразу же вскочил со стула и закричал:

— Конечно я понимаю! У меня есть мама и папа и я очень сильно-сильно их люблю!

Стрикальски вздохнул.

— Я знал что ты хороший мальчик и всё поймёшь.

Стрикальски закрыл шкафчик и подошёл к мальчику с фотографией и положил его напротив, на стол и добавил:

— Мэри одна из самых добрейших девушек на свете. Я уверен, будь она сейчас здесь, то вы бы подружились с ней. Она очень похожа на тебя. Но... С тех самых пор, как мы вместе, она начала меньше времени уделять мне и говорить «люблю». Да и объятья стали такими редкими.

Мальчик посмотрел на клоуна снизу вверх и раздул щеки.

— Дядя! — закричал он, — Вы такой глупый! Это не она перестала вас ценить, а вы её!

Джон Стрикальски посмотрел на мальчика выпучив глаза. Разве он мог услышать такое от мальчика. Ведь он всё время пытался быть самым лучшим для своей девушки. Он много работал и много времени уделял, чтобы дома всегда было хорошо.

— Разве не вы приходили поздно домой и не ложились спать? Вы забывали о ней и вечно работали! — буркнул мальчик и сел на стул. Его раздутые щеки, говорили о том, что он не согласен со Стрикальски.

Из-за маски Стрикальски, Джон смотрел на фотографию, которая лежала на столе и ему становилось всё больнее и больнее. Всё что у него осталось - это воспоминания и, старая, потёртая временем фотография.

— Но работа тоже важная часть жизни! Если бы не моя работа, то у нас не было бы дома, семьи, еды и много чего ещё. Каждый человек в мире должен работать, чтобы жить!

— Зато у вас было бы всё! Любовь!

Мальчик вытер сопли и продолжил задавать не совсем детские вопросы. Интересно, откуда маленький мальчик такой умный?

— И сколько же пользы и радости вы получили от вашей работы?

— Я люблю свою работу настолько же, как любил свою девушку. С тех самых пор, с тех самых чёртовых дней, когда я потерля свою драгоценную Мэри, всё что мне приносило удовольствие - это работа!

Мальчик взял фотографию и присмотрелся в неё.

— Мэри была такой красивой, и вы тоже красивый! Вы были созданы друг для друга! Даже я знаю, что семья важнее любой работы! Семью которую вы выбираете - это навсегда! Нельзя бросать тех, кого любишь! Разве так делают хорошие люди? Нет!

Моя мама говорит, что любовь это что-то фантастическое, когда тьма не страшна и любая непогода становится только в радость, когда рядом те, кто любит тебя! Прямо так и говорит! Только я ещё не знаю, как это - любить! Кроме мамы и папы конечно.

Мальчик положил фотографию, потом повернулся к клоуну и добавил:

— Когда-нибудь я тоже полюблю маленькую девочку! И я обязательно узнаю каково это и никогда-никогда не брошу её и всегда буду любить!

— Раньше я так же думал об этом, Стиви. В один миг, все цвета из радуги стали серым и я стал таким злым! Мне на всё стало всё равно. Я надевал свою любимую маску и выходил на сцену в цирке и смешил людей. Улыбки других людей согревали мне душу - хоть кто-то в этом мире улыбается и счастлив. Из-за того, что они были довольны, был доволен и я. Я перестал замечать в своей жизни краски. Мне хватало и серости. Лучше видеть два цвета, чем невидеть вовсе. Стиви, понимаешь... Я не могу упустить и эту работу, которая хоть как-то даёт мне возможность не утонуть. Веселить таких детей, как ты, это всё на что я сейчас способен. В жизни больше нет никаких прекрас... Роль клоуна и есть в том, чтобы хорошо было другим, а не клоуну. Но сейчас меня выгнали из моей работы, и смотри на меня, Стиви, каким раскисшим куском дерьма я стал? Даже дерьмо имеет свой цвет, а я нет.

— А как же я? Я же ваш друг? Дядя клоун? Разве вы не счастливы, когда я рядом и слушаю вас? У вас же стала душа добрее? Вы вот рассказываете о себе и своей жизни и мне становиться сразу же тепло на душе. Разве это не прекрасно?

Клоун понимал, что друг... Нет, дружба - это одна из тех ценностей, которые приносят не меньше тепла, чем любовь. Раньше у Стрикальски не было друзей, а лишь коллега по работе, а друзей — никогда! За все долгие годы работы. Все кто приходил в его серую жизнь, всегда уходили так же быстро, как и приходили. Они были лишь мгновениями и частью жизни мира, как он был частью мира. Они не умели ценить и дружить по-настоящему. Хотя... Джон Стрикальски всегда догадывался, что вся проблема только в нём. И девушка ушла из-за него, и работу он потерял из-за себя, и злым он стал только из-за себя. Все проблемы были в нём.

Джон Стрикальски не был готов к изменениям в своей жизни, он не был готов поменять окружающий себя мир. Он был черным пятном на белом холсте, который всегда и везде портил всё. Клоун никогда не был готов категорически к тому, что он не в силах изменить. Он не мог этого сделать. В жизни каждого так бывает. Хочешь измениться, но всё время хочется оставаться в своём коконе. Здесь всегда уютно. Как и было уютно клоуну Джону.

— Ты, Стиви, хороший друг.

Глава 8. Джон и Стиви

Мальчику было приятно слышать такие слова от своего героя, любимого клоуна и настоящего друга. Он встал и подошёл к Стрикальски и, улыбнувшись протянул маленькую, кукольную руку испачканную печеньем.

— Вы, дядя Клоун всегда можете рассчитывать на меня. Я вас никогда не брошу. Вы тоже мой друг. Самый настоящий.

Стрикальски смотрел на мальчика. Стиви светился от счастья. Словно в комнате стало ещё светлее. Стиви стал настоящим солнцем в комнате, дарящий тепло и уют.

Стрикальски смотрел на мальчика и думал, какой же всё-таки этот мальчик искренний. Такой искренности не хватает многим людям. Он пожал руку мальчику, протянув свою старую, морщинистую руку, покрытую шрамами.

— Да, Стиви, я знаю.

Мальчик, не переставая улыбаться сел на место. После Стиви долго-долго сидел, молча, пока не заговорил с клоуном о том, что, чтобы не случилось, он должен бороться за своё счастье, каким бы трудным не был путь. Мир не заканчивается с потерей работы и жены. Жизнь начинается с самого чистого листа.

Стрикальски не хотел это принимать, ему так не хотелось отпускать своё прошлое. Ему так хотелось, чтобы всё оставалось, как и раньше. Клоун хотел, как и раньше работать в цирке и жить с любимой, он хотел возвращаться домой и видеть сияющую Мэри от счастья, которая бы приготовила ему поесть, с теплом и любовью. Но... Былое прошло.

— С самого чистого листа начинать, это сложно. Легче умереть, Стиви, - отвечал Стрикальски, играя с лежащей на столе ложкой, - Прошлое никогда не отпускает. Прошлое всегда возвращается, мой друг. Всегда. Забыть... Забыть всё то, что мы пережили с Мэри, значит забыть, что мы были друг у друга.

Стрикальски вздохнул и отложил ложку поближе к мальчику.

— И, наконец, Стиви. Не было бы у меня той работы — ты никогда бы не встретил меня и не нашёл бы себе друга. Никогда. — Стрикальски кусал нижнюю губу, еле сдерживая боль внутри себя. Ту боль, которую он так долго прятал ото всех. Боль, которая его убивала.

— Скажи мне, мальчик... - Стрикальски взглянул на Стиви, — Чтобы ты почувствовал, если бы у тебя не было мамы и папы, тех кого ты так сильно любишь?

Мальчик задумался. Некоторое время Стиви смотрел на стол, пристально и не издавая ни звука. Казалось, что мальчик не знал ответа на этот вопрос, а потом, Стиви скорчил лицо и заплакал.

— Тоску, очень сильную. Я бы скучал и плакал. Я... я не хочу терять маму и папу... Мне будет пусто и одиноко, — ответил мальчик, вытирая сопливый нос и красные заплаканные глаза руками, — Я хочу, чтобы они жили вечно-вечно, дядя Клоун... Не говорите так больше, дядя!

На мгновение у мальчика не нашлось слов. Он представлял, что остался совсем один во всём свете. Это было так больно. Клоун Джон заразил Стиви слезами.

— Видишь, Стиви, ты понимаешь каково это терять то единственное, что дарит радость и счастье. То единственное, что украшает день. Ты теперь должен понять, каково это жить без всего. Без всего того, что я потерял.

Стрикальски совсем забыл, что говорит с мальчиком, теперь они были равны.

— Ты же не думаешь что клоун, у которого сломана судьба, сломано ребро, сломана, вся чёртова жизнь... сможет ходить в цирке и выполнять трюки: кувыркаться, бегать, ходить по канату... Ты же не так глуп, Стиви, подумай сам... Кому нужен клоун, который не может выполнять свою работу. Я бы сам выгнал себя...

— Глупости не говорите! Вы поправитесь и вернётесь, вот увидите! Они примут вас обратно, я вам обещаю! Нет... Я верю!

Глава 9. Клоун, который прощался

Стрикальски посмотрел на мальчика опустошенно, и кивнул. Он не хотел ещё сильнее обидеть мальчика. Стрикальски не хотел видеть слёз своего друга.

— Конечно, я вернусь. — прошептал он, чтобы мальчик успокоился. Стрикальски становилось не по себе и что-то жгло его душу глубоко внутри, когда он обижал друга. Совесть?

Стиви так сильно обрадовался этому, что не заметил, как встал из-за стола, подошёл и обнял Стрикальски, так сильно, что клоуну стало тепло. Джон Стрикальски почувствовал что-то, что не чувствовал многие годы. Обычное человеческое объятье.

— Знаете, дядя клоун, вы такой добрый сейчас. А когда мы только-только говорили, вы были таким злым.

— Всё ради тебя, Стиви. — Стрикальски не мог обидеть единственного друга, хотя он всё ещё был зол на свою жизнь. Из-за этой злости, он хотел обижать других людей. Кричать на них, игнорировать и желать несчастья. Разумеется, так бы он и делал, если бы у него были друзья… до Стиви.

— Спасибо, дядя клоун! — радостно воскликнул мальчик, и взобрался на место. Своими маленькими ножками.

После чего, минуту другую Стиви сидел упорно разглядывая узоры на столе, слушая пустоту и играя ногами под столом. Его маленькие ноги свисали со стула, и болтались словно разварившиеся макароны, то вперёд, то назад. Потом Стиви поднял руку, засучив рукава, и высунув язык с уголка своих крохотных губ, начал играть с узорами, пытаясь измерить толи длину, толи ширину, пальцами.

— Слушайте, — прошептал он, засунув язык обратно, и взглянув на клоуна, — А что если пойти в тот парк?

— Стиви, я думаю это глупое занятие, вряд-ли, там кто-то сейчас есть.

— Пфф, ну и сидите себе! Вы хотите стать счастливым или нет? Вы хотите жить по-настоящему? Любить, работать и дружить, каждый вечер улыбаться и видеть радость любимых людей?

Клоун Джон Стрикальски призадумался.

Джону трудно справляться с жизнью. Джону трудно жить и сложно умереть. Жить словно в клетке и надеяться на то, что сегодня рука, которая накормила в первый раз, снова накормит и приютит у себя. Поверить в это сложно…

«Больное животное у которого нет ног не может быть выпущен из клетки в которую его заперли. Сколько бы зверь не бился в агонии страданий, ни за что и ни за какие коврижки, никто и никогда не выпустит его из злосчастной клетки. Из клетки, куда он сам и зашёл и смиренно согласился быть частью клетки, частью этой жизни.

Прутья его очень прочны, а зубы зверя такие хрупкие, руки слабые. Помогите же ему кто-нибудь? Прошу вас!».

Так бы и кричал клоун, будь у него право выбора как жить и что делать. Будь в клетке ещё чуть-чуть воздуха, и немного света… Здесь так темно… И так страшно…

Смотрите же люди! Смотрите! Смотрите как погибает живой! Живой мертвец!

Мальчик единственный человек, который пытался вырвать железные прутья зубами, ломая свои крохи как спичку. На маленькие кусочки.

Если бы люди только знали, каково это иметь голос, но быть неуслышанными! Голос просто растворяется в пустоту. Он улетает и его никто не слышит. Не слышит? Да неужели никто? Вот же он! Мальчик, который сидит прямо перед ним. Он слушает каждое слово клоуна, он замечает каждый его вздох и выдох. Мальчик замечает то, что не замечали многие. Каждоё слово сказанное в пустоту, мальчик ловит и внемлет каждому слову, своё слово!

Джон Стрикальски. Джон в клетке. Кто он? Пленник? Кто же такой Джон? Он смертный, который мёртв уже давно! Ну, как давно… целых пару дней точно!

— Дядя клоун. Слушайте меня! Вы уже большой человек и вы понимаете всё в этой жизни. Но даже это я понимаю, что, чтобы достичь чего-то в этой жизни, нужно делать самые страшные поступки, самые сложные вещи — добиваться! Это самое трудное, но это самое эффективное! Разве вы не хотите изменений в своей жизни? Разве вы не хотите именно этого?

Что же было сказать… нет, что надо было сказать мальчику на это? Джону и Стрикальски нравилось жить так, пусть это и было больно, просто существовать день изо дня, ходить, возвращаться, возвращаться — уходить.

— Если бы у меня была такая же возможность как и у тебя, меняться так же быстро как и ты, то я бы уже давно забыл что такое боль. Понимаешь? Мне уже нечего терять. Я уже потерял всё последнее, что имел. Я не хочу ходить за теми, кому я не нужен.

Мальчик нахмурился. Его брови превратились в равнину, большую и страшную. Ещё бы немного злости, то они вылетели бы как пробки и щелкнули бы по лбу Стрикальски.

— Время! Дядя клоун, я совсем забыл, что мама категорически запретила мне оставаться на улице до ночи. День уже вечереет! Простите меня, но я не могу… Я не могу оставить указ мамин в таком состоянии. Я… я должен бежать! Иначе мама мне даст ре… Мама приготовила ужин! Она не любит, когда заставляют ждать! — Джон и Стрикальски посмотрели на мальчика грустными, пустыми и одинокими глазами и им стало сразу же понятно, что и мальчик тоже уходит. Уходит настолько, насколько потребуется. А ему может потребоваться целая жизнь…

— Да. Иди, Стиви. Маму нельзя расстраивать. — прошептал Стрикальски, а Джон же, кивнул, поддержав своё я.

Мальчик встал из-за стола и схватился за портфель, вытер испачканные губы руками, и добавил:

— Я вернусь! Вы, дядя клоун не переживайте! Я вас не собираюсь бросать. Завтра мы снова встретимся. Сразу после школы. Вы же знаете, что я знаю, где вы живёте.

Джон Стрикальски кивнул мальчику — он верил ему. Стиви был так добр, искренен и дружелюбен.

— Вы, ждите меня! Хорошо?

Стрикальски улыбнулся, еле заметно. Стиви обещал вернуться.

— Обязательно, друг. — его глаза переполнялись надеждой и радостью одновременно.

Мальчик был так рад, что его будут ждать. Так сильно рад, что вся грусть тот час ушла. Стиви подошёл к двери, положил портфель, сел и взяв свою маленькую туфельку стал их напяливать на ноги.

— Когда-нибудь и я приглашу вас к себе! — Стиви встал, вышел за дверь, — Угощу вас самым вкусным маминым пирогом с малиной! Досвидания!

— Разумеется. До скорой встречи, Стиви. Можешь приходить в любое время.

Стрикальски закрыл за маленьким мальчиком скрипящую дверь с плохим замком.

Потом Стрикальски подошёл к шкафчику, вытащив из задних карманов снимок, положил старую фотографию на полку обратно, на пыльное место, и закрыв, сел на диван.

«Вот и всё. Теперь можно и лечь спать» — шептал он самому себе. Джон кивал. Им обеим хотелось, чтобы скорее наступило завтра. Чтобы они снова говорили с мальчиком, и чтобы эта неделя прошла быстро, пока его ребро не заживёт полностью. Спать, это как умереть. День пройдёт. Может старик из цирка вернёт его обратно в цирк. Серость обретёт цвет. Всё наладится. Может и попытается вернуть свою девушку.

Джон Стрикальски закрыл глаза и унёсся в мир сновидений. Ведь завтра обязательно наступит.

Глава 10. Соседка Филиция

Утро настало. Как же быстро это произошло. За мгновение ночь улетела далеко во вчера. За окном медленно поднималось солнце, согревая стены квартиры Стрикальски на втором этаже, окрашивая комнату в бледно-белый цвет: падая то на шкаф, то на стол, где они вчера сидели с мальчиком, то на глаза Стрикальски спящему на диване. Оно ласкало его своими лучами, будто желая, чтобы тот проснулся и начал жить.

Джон Стрикальски долго ворочался на диване — он был неудобным, одна ножка то падала, то снова свисала над полом. Тук, тук, тук, снова и снова ножка ударялась об пол заставляя пыль подниматься высоко по комнате, так долго лежащий без дела, и падала обратно прямо на лицо Стрикальски.

Стрикальски чихнул. Чих разбудил его ото сна, и он словно ошарашенный молнией вскочил с дивана и огляделся — было пусто и тихо, Стрикальски упал на зад, после снова лёг на диван и закрыл глаза, диван снова постучал по полу, а минуту спустя в дверь звоном ударили кулаки соседки снизу.

— Джон! Джон Стрикальски! Откройте дверь, это Филиция, соседка снизу! Что вы там делаете? Откройте же дверь немедленно! — женщина была упорной, с минут пять она не переставала ударять своими могучими кулаками о дверь квартиры Стрикальски. Мужчина закрывал голову мягкой подушкой лежащей у него под боком, но удар был такой силы, что никакая заглушка не помогала унять этот звук. Дверь скрипела всё сильнее и сильнее, не оттого, что она была столь уж старой, а оттого что удар был настолько сильным, что дверь ходила ходуном то вперёд, то назад. Ещё немного, она вовсе сломает её полностью.

— Джон Стрикальски, я знаю что вы дома! Откройте немедленно или я вызову полицию! Не-мед-лен-но!

«Что ей опять нужно? Старая карга…» — шептал Стрикальски, и кинув подушку на пол, встал. — «Когда же она наконец-то успокоится и переедет в другой город, а лучше в другую страну»

— Я иду! Хватит стучать по двери, вы же сломаете его! — крикнул Стрикальски, и расчесав волосы рукой, направился к двери, попутно зевая и пылесося своим ртом всю пыль в комнате.

Почесав зад, уставший от жизни, уставший от вечного внимания соседей, которых он видеть даже не хочет, Стрикальски открыл дверь, вынув замок из своей норки.

Стрикальски улыбнулся. Это была улыбка презирающая соседку снизу. Перед ним стояла упитанная, жирная женщина. Она засовывала голову через плечи Джона и что-то выискивала в комнате Стрикальски, потом посмотрела на него, и добавила.

— Опять девок… Опять шлюх своих в квартиру привёл? И кто же на этот раз? — женщина со вторым подбородком, в два раза больше Стрикальски, с жёлтыми, как мочалка волосами, голубыми небесными глазами, смотрела на него, словно бульдог готовая наброситься и вгрызться в его глотку.

— Почему это девок? Какая вам разница, миссис Филиция?

— Не миссискай мне тут! А ну-ка в сторону! — женщина вытолкнула Стрикальски в сторону и зашла в квартиру. — Ну и где эта шалава прячется? А ну выйди сюда! Я значит сплю после тяжелой работы в больнице, а вы тут развлекаетесь и не даёте мне спать! Шуры муры свои тут делаете! Джон, где эта тряпка прячется? Под кроватью? А… У тебя же нет кровати! В шкафу? На кухне? — женщина бегала по комнате, словно охотничья собака, вынюхивая каждую криво лежачую вещь, мол, это её, а это точно её. Потом злобно смотрела на Стрикальски, и пыталась вывести его на чистую воду.

— Тут никого нет, Филиция! — говорил Стрикальски, зевая. — Я… я, тут совсем один. Не верите, проверяйте.

— Да-да! Так я тебе и поверила, вы вчера весь день тут разговаривали, я слышала какие-то голоса!

Как же она сильно бесила Стрикальски. Каждый писк она слышит, будто её дело и есть просто слушать и встревать в жизни других людей.

— Это всего лишь телевизор не больше, вчера я решил немного отдохнуть, вот и всё, миссис Филиция. — Джон Стрикальски нагло врал, ему очень хорошо давалось это делать. Он не хотел, чтобы эта старая карга знала больше, чем ей положено. Если бы она узнала что в квартире сидел мальчик, она бы без промедления сообщила об этом в органы власти и сюда с мигалками приехали бы полицейские. Только этого ему и не хватало. Не хватало того, что бы его сочли каким-то маньяком или того хуже, педофилом, водящий в квартиру мальчиков. Кто-кто, а вот соседка Филиция приукрашивать всё умела.

— А что это там с пол часа стучало по полу? Хочешь сказать телевизор плясал у тебя? А ну говори, кто это был?! — она села на диван, послышался стук. — Вот опять…

— Вы же видите что я стою перед вами? По вашему я могу стучать по полу стоя перед вами? И что за телевизоры… У вас давление, миссис Филиция. Вам нужно отдохнуть. — Джон Стрикальски уже устал слушать её крики, необоснованные никакими фактами. Будь его воля, он бы вышвырнул её отсюда, как только она бы вошла в квартиру. Но сил чтобы выкатить такой валун из своей комнаты, Стрикальски не хватило бы.

— Я слежу за тобой! — кричала она, разбрасывая слюни по всей комнате, начиная от окна, заканчивая диваном, — Как только ты сделаешь что-то незаконное и плохое, я тут же сообщу в надлежащие органы власти и тебя сразу же упекут в камеру! Так что, не стоит мне врать! На это раз я прощу тебя. — женщина встала, диван затрясся и несколько раз ударил по полу. Филиция заметила это и покраснела. Она была неправа и оклеветала своего соседа. Она поспешила скорее убраться из квартиры. — Ещё один проступок с твоей стороны, и я точно тебя схвачу за яйца!

— Да, конечно. Жду, когда вы это сделаете. — отшутился Стрикальски, потом выпроводил женщину за дверь. — Заходите в любое время, выпьем чаю!

Филиция фыркнула и удалилась из виду, топая своим огромными слоновьими ногами. Даже сильнее, чем сам слон. А вот то, что лестница скрипела под её весом знал каждый, особенно мастер, который раз в неделю приходил чинить доски на втором этаже, и до самого низа.

Спускаясь по лестнице, она что-то бубнила про себя. «… если бы он заметил…» — лишь это Стрикальски разобрал, пока та не скрылась за углом.

Захлопнув скрипящую дверь и повернув замок, Стрикальски пошёл обратно к дивану. Упав на диван, и посмотрев на потолок, он призадумался. Сейчас ему уже не хочется спать — перехотелось из-за соседки, которая разбудила его стуками кулаков об дверь. К тому же, солнце так и наровит ослепить его своими лучами. Тут не грех встать, когда сам мир просит его сделать это.

«…сегодня придёт мальчик…» — подумал Стрикальски про себя, и сел. — «какой замечательный день, не считая Филицию — она ужасна».

Стрикальски встал и направился прямо на кухню, где стояла раковина, чтобы умыться и выпить горячего, вкусного, обжаренного кофе, которого у него нет. Зато, есть чай — в пакетиках.

Глава 11. Стиви

Обед был простым для обычного дня. Что может быть удивительного для этого времени суток? Он был безупречным, для прекрасного обычного дня, такого же как и все до этого. Только этот был совсем иным, он был прекрасным даже несмотря на то, если бы в дом ворвались грабители и отрубили Джону пальцы, сломали его телевизор, украли хрустальную вазу со шкафа. Ничего бы не разрушило всё это, никогда. Сегодня тот самый день — день Стиви. Именно в этот день должен был прийти его самый лучший друг. Стиви, его самый лучший друг обещал непременно заглянуть после уроков, не может же он лгать. Мальчики, такие как он, всегда держат слово и редко обманывают людей. Если же мальчик сказал, что сегодня он придёт, то непременно придёт, постучит в дверь, улыбнётся и сядет на стул, расскажет новую историю, попьет чаю с печеньем, а напоследок, радостно воскликнет, какой Джон замечательный, хороший и добрый человек.

Джону особенно нравилось слушать мальчика, хотя он только раз его видел. Но он так привязался к нему, к его искренности, доброте и честному взгляду.

Стрикальски, запертый внутри Джона, тоже надеялся на то, что мальчик не обманет. Ему хотелось думать, что клетка ослабнет и он сможет выйти на свободу не боясь быть утопленным в собственных слезах. Плавать он не умел, да и соль, что так сильно утекала из его глаз по грязной одежде клоуна, сильно разъедало тело. И это было больно. Словно миллионы маленьких раскалённых каменных лав прожигали его хрупкое тело насквозь.

После ухода Фелиции, соседки, так сильно раздражающий его, не только своим присутствием, но и мерзким, хриплым и указывающим голосом, ищущая, куда бы уткнуть свой нос от безделья, Джон направился к дивану и включил телевизор. Впрочем, ничего интересного по этой треклятой коробке не показывали, интереснее всего было не то, что там шла передача о животных, а то, что во время переключения между каналами шипел пустой белый фон с маленькими пикселями на экране, словно кобра за кустом. Джон останавливался на мгновение на шуме и долго смотрел на пиксели, пытаясь разглядеть что-то и размышляя о чём-то отдалённом. Эти пиксели напоминали Джону о том, что его жизнь превращается в этот белый шум и там нет никакого будущего. Он не знал что будет дальше, и как может обернуться последующая неделя. Да что уж говорить, Джон не знал, что будет делать сегодня. Конечно, ему бы хотелось погулять с другом, поговорить и узнать, как стать таким же счастливым, как он. Кто-кто, а вот мальчик точно знал рецепт самого лучшего счастья. Может он поделиться с ним? И у них будет маленький секрет. Секреты двух прекрасных людей, делают их прекрасными друзьями.

Завалившись на спинку дивана, Джон вздохнул. Его голова начала кружиться, и чем дольше он смотрел на белый шум в телевизоре, тем больше болела и всё вокруг становилось окутанным в туман. Вдруг, сердце Джона ёкнуло. По окну что-то ударило. Джон быстро пришёл в себя и повернувшись, встал и подошёл к окну. Ему хотелось бы думать, что пришёл мальчик и кидает камешки, но это был всего лишь лист от дерева, впечатавшийся в стекло второго этажа. Мокрый и грязный лист. Сегодня ветер бушевал во всю. Неужели дождь начинается? Не может такого быть. Несколько мигнут назад всё вокруг было таким светлым, тёплым. Если сейчас начнётся ливень, вряд ли его друга родители отпустят гулять. Ливни разрушители мечт и надежд. Джону не хотелось, чтобы дождь начинался, хотя, с одной стороны ему так сильно нравилось промокать под ней и плакать. Но нет, нет, нет! Может тучи улетят? Но именно дожди, спонтанные, неожиданные могли скрывать, как Джону было больно. Он корчил рожу и ходил под дождём, пока она не закончится, а все те, кто видел его, думали что он просто сумасшедший, впрочем они хорошо знали, что это их местный дурачок клоун Джон Стрикальски.

Не пристало взрослому человеку плакать, но кто бы мог подумать? Да никто и не думал. Взрослые люди тоже плачут, их душу давно захватил злой дух, чтобы терзать дни и ночи напролёт. Многие люди так и не смогли раскусить его. У многих людей есть всё. Но однажды злой дух в шутку отберёт у них то, что они так сильно любят. Джона злой дух возненавидел и очень сильно захотел навредить. Джон и не знал другого. Если всю жизнь болеть, не узнаешь, каково это быть здоровым.

— Это всего лишь лист, — подумалось Джону, и он повернувшись, ушёл обратно. Лист же медленно переворачивался по стеклу ещё несколько секунд до самой рамы пока не сполз вниз по стене дома.

В последующий час Джон сидел и считал минуты про себя до встречи, переключал каналы, смотрел на стены и шкаф наклонившийся в одну сторону. Ему казалось, что ещё чуть-чуть и стопка старых, грязных прошлогодних газет упадёт на пол. Поднимется пыль, опять придётся протирать столы и шкафы.

Долго сидел Джон считая минуты, но следующий удар по стеклу оказался решающим ударом сегодняшнего дня — начался ливень: холодные струи дождя ветром косило в стороны, а потоки воды сминали верхушки деревьев, хлестая ветьвями об крышу домов.

Он вздохнул и встал, нажав одну большую красную кнопку на пульте выключил телевизор, и шум напоминающий журчание водопада, исчезло. Потом, кинув в внутренние карманы горсть сосательных конфет со стола, оделся, и вышел из квартиры.

Никак иначе поплакать, поразмышлять и побыть в одиночестве — так бы и хотелось думать. Конечно плакать ему хотелось, но он должен быть сильным ради всего лучшего, что у него осталось. Накинув куртку и держа грудь одной рукой за сломанное ребро — как же оно болело, но приходилось терпеть — Джон направился по лестнице вниз. Наступив на первую же доску, ступеньки заскрипели, и мерзкий голос женщины снизу не заставил себя ждать. Послышался вопль соседки Фелиции. Она гудела, как паровоз, что весь дом слышал её истошный визг. Вот же старая...

— Потише! — послышались шаги снизу — Эй, кто там? Льюис — это ты? — ответа она не получила — Ноги бы вам всем поотрывать! Да почините же вы уже эту чёртову доску!

Если бы не жирная задница самой Фелиции, то навряд-ли бы ступеньки так расшатались. Верх-вниз, вниз-верх! Бегает, а задница не то что не худеет, отнюдь, она пуще прежнего набирает вес! Ещё несколько подходов на второй и третий этаж, дом и вовсе пробьет дыру в земле до ада. Там бы её и оставить, но визжать она будет там уже не от расшатавшихся ступенек, а от боли, когда её будут протыкать трезубцем насквозь. Если, конечно, длины хватит.

В то же мгновение, услышав голос, Джон, как пуля отпрыгнул от скрипящей лестничной доски и прислонился к перилам с другой стороны, где половица была куда крепче и медленно, словно подстреленная утка, хромая спустился вниз, направившись к выходу, пока Фелиция его не заметила и не попросила взять в руки молотки и гвозди.

За застеклённой дверью огромными струями шёл ливень ударяя по асфальту. Право-лево, верх-низ. Направлений дождевые капли не знали, но дорогу по которой ездили машины и бегали бродячие собаки, они накрыли ровным слоем. Вон, один парень наступил в лужу и по колено увяз в ней, и кроет матом весь род людской. Что поделать, покричал, поругался и пошёл по делам. Такое тут частенько случается. Перебегая дорогу нужно знать точно, где яма, а где её нет.

Открыв дверь, Джон вышел, и тот час по его лицу ударили тысяча капель, хлестая его, словно кнутом. По волосам ручьём стекла вода, как змея, и уползла вниз по куртке, исчезая в другой маленькой луже возле ног.

Джон сунул руки в карманы и пошёл вверх по склону, пытаясь скрыть голову под капюшоном, которого, разумеется, у него не было. Приподняв воротник, Джон сжался и спрятал голову, как это делает черепаха, когда чувствует опасность, и шлёпая по мокрому асфальту, рассекая ботинками воздух свернул в переулок, где располагалось его любимое кафе. Сегодня здесь пахло жареным бифштексом и пряными приправами перемешанный с запахом пончиков.

Вытерев ногу возле коврика расположенный напротив дверцы, Джон вошёл в заведение и растопырился, словно индюк, и сняв с себя куртку повесил на вешалку возле окна. Потом сел на деревянный стул, заправленный маленькой пухлой, мягкой тканью сверху, похожий на подушку, и открыл меню. В глаза бросилось множество блюд — изобилию еды не было предела. Пока Джон разглядывал, бегая от одного угла в другой и рассматривал изысканную кухню местного кафе, вода капала с его головы прямо на меню и стол. Вытерев воду со лба и расчесав свои волосы назад свободной рукой, а другой хватая меню покрепче, он взглядом кивнул официантке и позвал девушку стоящую возле барной стойки. За миг, казалось бы, к нему подошла Джулия, официантка лет двадцати. Она была мила и приветлива, как и всегда, насколько это было возможно.

Улыбнувшись, она поинтересовалась, что будет заказывать Джон и стоит ли принести на десерт что-то, например, их фирменный яблочный штрудель. Предложила выпить шампанского, показав изысканный «Шато», но Джон вежливо отказался, и ткнув в меню перед лицом Джулии, прошептал еле слышное «Как и всегда», и потом поблагодарив её, отложил меню на угол стола. Она посмотрела, записала и такова и была.

Джон любил разглядывать меню для виду, но каждый раз заказывал одно и то же блюдо — это чай, пончик с сахарной пудрой и блюдечко клубничного джема для заправки. Слишком уж сильно Джон любил сладкое, чтобы отказываться от неё.

Несколько минут спустя на столе уже стояла чашка с горячим чаем, испуская пар и пончик на отдельной тарелочке с несколькими салфетками. Джулия улыбнулась и пожелав приятного аппетита, взяла меню и ушла по своим делам. Скорее всего обслуживать других клиентов кафе, коих в этот день было несколько дюжин. Успевать ей конечно, приходилось в поте лица, ведь сегодня Нелли не вышла на работу, как, впрочем, и неделю назад, сославшись на то, что подхватила простуду. Конечно, все верили ей, как и Джон. Только вот директор этого заведения не был рад такому раскладу, и иногда ворчал при гостях, что зря взял на работу такую беспечную и не ответственную работницу. С ней лишь затраты и одна морока. Он не верил ей, и думал, что та врёт — была ли она на больничном и болела, или же просто притворялась, чтобы подольше поспать после очередной пьянки, знал лишь один бог — Дженан, не был богом.

Пригубив горячий чай, Джон откусил небольшой кусочек пончика намазав его клубничным джемом. Прожевывая кусочек, его взгляд упал на людей снаружи. Они были словно муравьи пытающиеся спастись от наводнения.

Они все куда-то спешили и ветер подхватывал их платья высоко вверх. Разумеется только у девушек, было бы странно если бы мужчины ходили в платьях по улицам Лондона. Девушки тот час крепко прижимали свои платья руками к бёдрам и бежали вниз по склону, чтобы скорее добежать до дома и согреться. Рядом бежали их джентльмены, мужья, братья и дети. У некоторых были зонты, высоко прикрывающие их от ливня, а некоторые, держали над головами утренние газеты и кожаные портфели из замшелой кожи. Они намокали и становились бесполезными.

Люди были очень странные одним словом, они насквозь промокали, едва ли не до самых костей под их тонкими человеческими кожами, но голову предохраняли от ненастья, как зеницу ока. Не дай бог вода попадёт на волосы и они расплавятся, а потом и вовсе утекут словно ручей в канализационные трубы.

Некоторые родители так были заняты собой, что прикрывали от ливня себя, а не своих детей, оказавшихся под стихией. Сначала дождь начинался с маленьких капель, потом постепенно она усиливалась, и чем сильнее лил ливень, тем гуще и темнее становилось в городе. Не хватает лишь чумы для полного погружения.

— Какие же всё-таки люди глупые создания, они говорят, что любят дождь, а сами прячутся под зонтами, прикрываются портфелем и греются в барах. Насколько же люди наврались в своих желаниях? Они говорят одно, а делают совершенно другое. Правильно ли это, как думаешь? — Джон обратился к соседнему столику и улыбнулся. За столом сидела маленькая девочка и ела клубничное, розовое мороженое. Пока её отец был в уборной, Джону посчастливилось начать беседу с этой обаятельной девочкой. Со стороны это показалось бы неправильным, аморальным, но не в Лондоне. Здесь люди всегда были приветливы, в большей своей степени.

— Люди совершенно глупы! Я вот не понимаю, как есть мороженое без допинга. Ну а я тоже люблю дождь, но только я не люблю бывать мокрой.

— Тогда в чём же удовольствие, если не намокать? Дождь для того и есть, чтобы люди намокали.

— Ну как же зачем? Запах после дождя — я думаю. Их все люди любят.

— И то верно. Я один из тех, кто любит дождь, а не только запах.

— Тогда почему же прячетесь вы?

Джон посмотрел на неё, откусил пончик, и сделав глупую гримасу, как он делал это в цирке, выступая перед зрителями, ответил:

— Больше всего на свете я люблю чай, помимо всего прочего! — изо рта упал кусочек пончика на стол, и Джон прикрыл её салфеткой. Девочка рассмеялась. Как же не хватало этого детского смеха, стало сразу так приятно. А ведь и правда, люди смеются не от его клоунской рожи, а от гримасы под маской.

В этот момент, Джон заметил, как дверь уборной открылась. Вышел мужчина вдвое больше Джона. Чтобы не привлекать больше внимания и не объясняться, почему он заговорил с его дочерью, Джон отвернулся и сделал вид, что и не говорил с ней. Как бы глупо это не было, но это сработало, и девочка тоже сделал вид, что не говорила с ним. Они поняли друг друга с полу взгляда.

Мужчина сел за стол, приобнял дочь за плечи. Потом он отпил кофе.

— Всё в порядке? — спросил мужчина, и посмотрел на неё, пытаясь выудить слово.

— Всё хорошо. — ответила маленькая девочка, и они продолжили трапезу как ни в чём не бывало.

Джон смотрел на девочку, а она на него, краем глаза, разговаривая с отцом и улыбаясь, и облизывая клубничное мороженое — каждый думал о своём. И каждый знал, что после сильного дождя придёт хороший день.

Глава 12. Месть?

Несколько минут спустя дождь закончился. Кто бы мог подумать, что все это когда-то закончится, и значит…

— Сер? Ваш счёт, пожалуйста.

Голос Джулии пробудил его от мыслей.

Джон услышав милый женский голос, обернулся, допивая свой чай и разглядывая нерасторопных прохожих возле кафе, пытающиеся согреться после ливня.

— Спасибо. — ответил Джон, не добавив ни слова. И опять призадумался. Возможно именно сейчас он думал о том, что скоро, быть может, именно по этой дороге придёт мальчик к его дому. Не увидит его пьющего чай, пробежит мимо, а Джон побежит за ним и сделает приятный сюрприз. Будто Стиви будет бежать на встречу с клоуном Джоном. Ни о чём он не думал, кроме этого. Он представлял, как они будут сидеть и обсуждать сегодняшний ливень. Лондонцы особенно сильно любят обсуждать погоду и сколько осадков выпало за день.

Сегодня и правда выпало много дождя и вся улица была заполнена лужами, куда не взгляни одни озёра и океаны, даже машины, те, что больше других — наполовину утопают в них, прямо в яме. Дожди бывают опасными, особенно для тех, кто не знает этих дорог и ям, что скрывает вода. Только у Джона не было ни машины, ни прав, ни работы, ни жизни — ничего.

Но постойте, разве Стиви — это не солнце во тьме, которая дала ему жизнь, смысл на существование — защита Стиви и дружба? Дружба с людьми обязывает других заботиться друг о друге, это то Джон точно знает! Не так ли? Именно так!

Если честно, смотря на то, как капают с крыш домов капли на улице, и, как маленькие кошки и собаки прячутся под урной, как голуби сидя на проводах прижимаются друг к другу, можно было понять, что снаружи — холодно. И страшно. Особенно страшно думать, что домой далеко.

Темнота не только пугала, она ещё уносила с собой свет, чтобы день казался ещё кошмарнее. О, этот день знал как заставить страдать людей и животных. Поди именно этого и хотел, чтобы Стиви не отпустили к нему, да что уж к нему, наверняка, родители и знать не знают о его существовании. Думают, что мальчик ходит играть к своим друзьям! Но разве он много раз приходил к нему? Всего один раз. Родители точно не знают о клоуне.

А может он рассказал о нём своим родите… Нет, вряд-ли. Кто он такой, чтобы о нём говорить? Никому он не нужен кроме пустых улиц и, быть может, маленькому другу.

Говорят, что дети всегда знают как угодить взрослым, они слушаются их, дружат и играют. Джон тоже помнит, как был ребёнком и играл с друзьями и родными, у него даже была бабушка, которая пекла ему пирожки с яблоками. Но не тот у него сейчас возраст для игр, да и родители его ненавидят. Джон позабыл вкус заботы и любви. Вкус горячих пирожков и топлёного молока. Четыре стены были его заботой, и, к слову сказать цирк для него был постоянным местом для того, чтобы показывать заботу другим. Именно смеша их, он знал, что заботится об их настроении. Настроение самое важное в жизни. Оно лечит и убивает.

Джон встал из-за стола и достал из внутреннего кармана пиджака пару монет, и, пересчитав их дважды, оставил на столе рядом с допитым чаем и тарелкой, и надев куртку открыл дверь. Тишину сразу же нарушил шум улицы. В нос ударил свежий аромат перлитра и холодный воздух, заставив тело Джона вздрогнуть от неожиданности. Как бы не он думал, что на улице холодно, тут ещё холоднее, чем представлялось.

Джон снова засунул руки в карман, посмотрел в прозрачное окошко кафе, где сидели счастливые парочки, и, приподняв воротник, сжимаясь от холода, зашагал вверх по дороге, в сторону цирка. Не то чтобы он ожидал, что его обратно примут, но ему хотелось увидеть, кого взяли на место клоуна. Цирк без клоуна, как человек без сердца - несовместимо.

Обходя лужи на дороге, сжимая руки в кулак от холода, считая прохожих проходящих мимо него, держащие газеты над головой, наконец, Джон дошёл до цирка, стоящий на поляне, и вошёл.

Ему бы хотелось увидеть, что цирк потерял цвет, что люди просят зрелищ, что без Джона никто не хочет ходить в цирк. Но удивительно, что всего лишь вчера ему сказали, чтобы он поправлялся, чтобы он отлежался дома и отдохнул, как сегодня в цирке уже прыгает другой Клоун. Он кривляется и шутит, так же нелепо встаёт на тубик и спотыкается, и так же глупо убегает от слона и дрессирует обезьян. Ему даже дали такую же одежду как у него, и так же глупо загримировали, надели на него большой башмак, и нацепили на голову кудрявый старый парик.

Джон причесал руками волосы назад, и начал подниматься по лестнице верх через сидящих зрителей, и сел на пустое кресло. Плюсом того, что он тут работал было то, что на любое представление в каждом месяце и дне, у него был пропуск под шатёр.

На арене бегал клоун и смеялся, или, хотя бы пытался. Можно было понять, что мало чем ему нравилось это занятие, в отличие от Джона. Новый клоун не получал удовольствия от происходящего, это и понятно, слоны не бьют тихо и аккуратно — Джон знает.

— Дети, вы же любите фокусы? Я знаю — любите! Смотрите, что у меня есть, это… — клоун достал из рукава шарики, вздул их — Сейчас я покажу вам, как делать пуделя! — клоун пару раз прокрутил шар в руках, завязал что-то, как шнурок и мигом сотворил собачку из шарика. Дети ничуть этому не удивились, это уже приелось — каждый раз, дети не хотели видеть эти глупые шары и собачки. Джон сейчас понимает, как глупо он смотрелся и что пытался сделать.

Зажглись огни. Клоун ушёл и вышел другой, держа в руках кегли из огня, и начал кидать их высоко вверх жонглируя ими. Это был вовсе не клоун. Ему даже показалось, что это был старик, такой же маленький и худой, но к счастью, или к сожаленью, старик стоял на арене возле этого жонглёра, что-то бубня в микрофон, размахивая дряблыми руками.

Это было скучно. Джону давно это приелось. Он любил делать, но не смотреть. Когда смотришь, всё неожиданно становится скучным. Вот почему нужны новые затеи, игры и фокусы — зрители не глупы, чтобы платить за одно и тоже дважды.

«Пойдём отсюда!» - кричал мозг, пытаясь поднять Джона с места. А Джон был обессилен тем, как быстро его заменили на другого. Сейчас ведь и уволить нового клоуна будет глупо, очень глупо, ведь его только-только взяли. Но он отобрал место Джона, оно по праву его. Но разве старик думал об этом? Конечно, он говорил, чтобы Джон отдохнул, а потом вернулся, но он и слова не молвил, что его заменят за это время. Джон был зол и обдумывал, что будет, когда он постучится в гримёрку — пошлют куда подальше или примут? Чёрт бы его знал.

«Глупый Джон, чёрт бы тебя побрал!» — Джон очнулся, он хватался за решетки камеры и пытался вырваться наружу, взять и отомстить тем предателям, что его бросили на произвол судьбы. Джон обливался потом, стучал головой об прутья, просовывал руки и пытался сломать замок. Замок весил не меньшей мере пару десяток килограмм — большой, массивный и крепкий — но сил, разумеется, не было.

«Ты должен был знать, Стрикальски! Ты догадывался, что тебя бросят и предадут, оставят гнить на улице! Ты всё ещё думаешь, что твоё раненое сердце можно починить и начать жить, как ни в чём не бывало? Очнись! Я прошу тебя!» — Джон хотел достучаться, рвался наружу и кричал. Стрикальски отдалённо слышал эхо в голове, но не обращал внимания, а лишь в который раз прочищал уши пальцами и продолжал верить и надеяться, смотреть за выступлением и пытаться теплить в себе те приятные моменты времяпровождения здесь.

Но что мог сделать какой-то человек, которого даже родные бросили? Разве Стрикальски сам не думал покончить с собой и со всем, что творится вокруг?

«Не ты виноват! Виноваты те, кто тебя предал, ты должен отомстить!» — Джон не унимался ни на миг, разумеется ему не нравилось, чем занимается Стрикальски, не для этого он ждал этот час пробуждения. Если бы только он мог что-то сделать и донести себя до Стрикальски.

Сидя и разглядывая выступления, Стрикальски невольно прочищал уши, слыша далёкое эхо доносящее до него «Отомстить… Отом-с-т-ить…». Он ударял себя по голове, пытаясь унять этот голос, а зрители смотрели на него и молча думали о том, что Джон Стрикальски очередной больной, который вышел из психиатрической клиники. Люди знают, что не все рождаются нормальными, что не все умеют сидеть смирно и тихо. Никто даже ни одного слова не сказал, не спросил у него, как самочувствие — людям было глубоко всё равно кто он, и что делает.

«Посмотри вокруг! Тебя даже люди не воспринимают всерьез! Ты стал мокрым местом. Вставай! Пора забыть и уйти!»

Почему же вдруг Джон стал так ненавидеть цирк? Цирк был его частью жизни, он был частью цирка. Предательство людей стало последним, что вывело его из себя. Ничто так сильно его не бесило, как обман и лицемерие со стороны людей, которых он любит и уважает. Теперь не было тех, кого бы он уважал. Ему хотелось покончить со всем. Ему было глубоко всё равно что с ним сейчас будет — утонет или убьют, растоптают или посадят. Ему хотелось одного, Джон хотел мести предателям.

— Месть? — прошептал Стрикальски и встал, — правильно, отомстить… — Он уставился на купол, позабыв обо всём, даже не моргнув Джон Стрикальски стоял и сжимал руки в кулак, потом опустив взгляд, спустился вниз, открыл дверь и вышел наружу. Уже было затемно, чёрные тучи уносились далеко за горизонт, и еле заметная луна выглядывала из-за облаков, пытаясь хоть как-то осветить дорогу, где не было фонарных столбов. Ветер срывал листья с деревьев и они кружились в воздухе, потом падали и прилипали словно пиявки к луже. Начали в домах по всему городу зажигаться огни, закрываться окна и двери на засов.

«Правильно! Ты меня услышал!» — улыбнулся Джон вытирая слёзы.

— Что за глупости? Это не я… Я не мог такое подумать, что со мной не так? Почему я хочу зла людям? Это не правильно… Вон из моей головы! — закричал Стрикальски и сжал обеими руками уши с двух сторон и зажмурился, - Вон из моей головы — демоны! Я не слышу вас! Я не хочу вас слушать!

«Гл-л-упый! Это же я!» — кричал Джон, но его трясло из стороны в сторону, с одного угла клетки в другую.– «Ну как же ты не можешь понять!»

Но разве Стрикальски знал, что у него существует другая сущность? Конечно же он этого никогда не знал. Ему и не приходило в голову мысль о том, что в нём может жить второй человек, кардинально отличаюшийся от него самого. Монстр — противоположность его самого — злой, грустный и... Правильный, сильный и справедливый!

Правильно говорят, что самый страшное в человеке — это его внутренние демоны! Демоны везде, они всё время пытаются сломить тебя и совершить глупые поступки.

Стрикальски открыл глаза, голоса прекратились, вокруг стало тихо, словно все люди исчезли разом. Можно было услышать сверчков, жужжание каких-то жуков, и капающие с крыши капли на тротуар. Неподалёку вода утекала в канализационную трубу и журчание напоминало о том дне, когда Джон Стрикальски слушал ночью эти ноты, живя у родителей – в молодости. Он выходил на улицу, потом садился на кресло возле окна и слушал, как из лесу доносились всякие звуки.

Только звёзд на небе в этот вечер в Лондоне не предвещались.

«Наконец-то» - подумал Стрикальски, и пошёл домой. Думалось ли ему, что внутри него сидит кто-то, кто желает смерти всем, кто его предал. Возможно.

Дойдя домой и открыв дверь, минуя прожорливую Фелицию, Стрикальски зашёл на кухню, вставил в розетку чайник и достал заварочный пакетик, как вдруг остановился, увидев на столе кусочек печенья — раньше его тут не было. Неужели приходил Стиви, пока его не было дома? Не может такого быть… Хотя, если задуматься, ключи он оставил дома, а дверь не запирал. Вопрос был в другом, как он зашёл через дверь снизу... без кода? Если только мальчик не запомнил комбинацию. И второй не мало важный вопрос, как его отпустили одного в такую погоду?

Наверняка, Стиви прямиком со школы заглянул к нему, постучал, никто не отозвался, дверь отперлась и он вошёл. Посмотрел, заглянул — подумал, что Джон Стрикальски вышел на пару минут, взял печенье и начал ждать, но так и не дождался и ушёл, чтобы родители не искали его и не волновались. Наверняка именно так и было.

Глава 13. Путешествие к другу

Перенесёмся днём ранее, когда мальчик спешил домой, чтобы не разочаровать своих любимых родителей. Они бы точно о нём беспокоились. В тёмное время суток Лондон очень опасен. Ходят много легенд о некоторых переулках, и там по ночам слышаться страшные истошные вопли.

— Я вернусь! Вы дядя клоун не переживайте! Я вас не собираюсь бросать. Завтра мы снова встретимся. Сразу после школы. Вы же знаете, что я знаю, где вы живёте.

Мальчик ушёл домой, за окном уже вечерело и птицы давно улетели в свои гнёзда, чтобы уснуть. Только мальчик Стиви возвращался из гостей и пинал камешки по дороге домой, размышляя и улыбаясь. Камешки ударялись об другие, катились и переворачивались, а мальчик догонял и снова пинал, пока камешек не улетал в яму или куда подальше, в трубы.

Когда мальчик пришёл домой, родители уже накрывали на стол, самое любимое, что так сильно любил мальчик. Скинув с плеч портфель, мальчик сел за стол и болтая ножками под столом, решил подождать, пока мама нальёт ему супа. Он был так голоден, пока шёл домой из дома клоуна, что готов был съесть целого мамонта, и даже костей не оставить. Мать подала суп из яичной лапши, рядом положила несколько кусочков горячего мяса, от которой исходил божественный аромат, а потом, время спустя, за стол сел и отец. Он нервно начал читать газету.

— Опять эти министры подняли цены на еду, урезали зарплату и... — отец продолжал читать, и недовольно мотать головой. Что-то жуткое было написано там. Потом, мать взглянула на него словно разъяренная гиена, готовая выкинуть газету в окно и отгрызть глотку. Но заметив нервный взгляд жены, он быстренько решил сменить обстановку накалённую за столом, и кинул газету на кресло рядом с собой. Улыбнулся во все свои белоснежные зубы, торчащие из-за его маленьких пухлых губ.

— Ну что у нас сегодня? Как уроки? Как отдохнули сегодня? — спросил он, но не дожидаясь ответа, похлопал ладошками друг о друга и взяв ложку, отправил в рот большую порцию супа. Откусил хлеба, отпил молока. На губах остались усы из белой дорожки.

— Папа, папа, у тебя усы! — засмеялся Стиви, и указал пальцем на него. Стиви был наивен, до боли забавен и в доброжелателен, ведь у него очень хорошее настроение. Впрочем, другого и быть не может.

— Это усы молодости. Когда люди пьют молочко, они вырастают, как на дрожжах, и все знают, что только у самых лучших она вырастает! Запомни сынок, усы нужно заслужить! — ответил отец, и вытер рукавом губы.

— У меня нет усов! — ответил мальчик, водя взглядом по лицу отца.

— Ладно, ты у нас уже взрослый, у тебя нет молочных усов. — Папа сделал грустное лицо, — Кушай пока горячо! Вон хлеб мама испекла, прямо из печи, попробуй! — добавил он, и снова отпил молочка, — оцени старания матери!

Стиви посмотрел на хлеб. И, правда, от него шёл горячий пар, растворяясь в воздухе.

«Неужели за много дней мама всё-таки решилась испечь хлеб?» — Взяв в руки хлеб, мальчик откусил его и отпил из стакана.

— Вкусно! — воскликнул Стиви, и посмотрел на отца, — Папа!

— Усы! У тебя усы, малыш! — рассмеялся отец в ответ, сделав глупую удивлённую рожу. Наигранно и неправдоподобно, но, для мальчика и этого хватило.

— А вот и нет! — мальчик встал из-за стола, и побежал к зеркалу стоящая над раковиной, рядом со старым холодильником «Полярис».

И правда, на его губах были белые следы, никак иначе те самые усы — молочные!

— Это значит, что ты у нас самый лучший! — проговорила мать, — Только у самых-самых она и растет. — и, села за стол.

— Я знаю!

Стиви подбежал на место и начал уплетать суп, как голодный пёс, болтая ногами под столом и играя глазами по комнате. За минуту он съел целую тарелку супа и поспешно побежал в комнату, поблагодарив маму и папу за ужин, обнял их — а маму даже поцеловал.

Он лёг на кровать и снял носочки, снял с себя футболку и грязные брюки, которым он ходил на улице. Ему скорее хотелось чтобы наступил завтрашний день. Стиви лежал и смотрел в окно, за ней светились и мигали красивейшие звёзды на всём белом свете, что было редкостью для Лондона. Разве может быть ночь прекрасней, чем эта?

Стиви долго смотрел на звёзды и думал, сколько всего таких же людей живут среди них и ждут завтрашнего дня. Он думал, как бы было хорошо, если бы люди находили друг друга за тысячи и тысячи миль, среди звёзд и галактик. Он даже представлял, как рядом лежит Джон и рассказывает ему истории из своей жизни; как он говорит о звёздах и сколько в них чудес и инопланетян, а под водой будто, их огромная подводная база, где они изучают нашу планету каждый вечер, пока люди спят. Мальчик был счастлив. Его веки тяжелели, словно к ним прицепили тысячетонную бандуру цемента, и, миг спустя его глаза закрылись и наступила тишина — всё вокруг исчезло.

Утром следующего дня стук в дверь разбудил Стиви ото сна, и из-за тонкой дверцы показалась улыбающееся лицо мамы, которая держала в руках прихватку.

— Вставай, сегодня очень важный день. — сказала она, и скрылась на кухне.

Знала бы она насколько этот день был важным для мальчика, то накрыла бы по меньшей мере на пол Лондона — редко мать видела сына с друзьями. За последние месяцы учёбы, Стиви лишь раз приводил своего друга из школы. Джулиан, звали того мальчика. Худой, светловолосый и с веснушками на лице — солнце его любила. Ростом он конечно был выше Стиви, что Стиви казался рядом с ним, как его маленький неуклюжий брат, но в остальном же, Джулиан не был — не лучше и не хуже.

Мальчик кивнул и подпрыгнул с кровати, встал и надев шерстяные башмаки побежал в ванную комнату, чтобы умыться и поскорее отправиться на учёбу. Сегодня, именно после учёбы его ждала встреча с его новым другом — клоуном Джоном.

Садясь за стол его светлое лицо будто озарило комнату, и, казалось, не стоило включать и лампу.

— А вы знаете, я нашёл нового другого! Он очень добрый и хороший!

— Ага. — кивал отец, очередной раз читая газету за столом, а мать наливала ему чай, ставила на стол всякие сладости и пироги, те, что так сильно нахваливал Стиви, когда был у Джона — самые вкусные из всех. Впрочем, других Стиви и не пробовал.

Проглатывая кусочек пирога, как можно быстрее, спеша на учёбу, Стиви оделся и уже стоял у двери дожидаясь отца, который должен был отвезти его на учёбу, да и поскорее.

— Он живёт недалеко от нас, можно я после уроков зайду к нему в гости попить чая и поесть печенье? Он очень одинокий, ему очень нужны друзья. — не унимаясь повторял Стиви, прыгал и танцевал около двери, будто очень сильно хотел в туалет. Хватался за ручку, снова отпускал, держался и убирал руки обратно в карманы.

— Ага. — отвечал отец примеряя галстук у зеркала, после того, как сделал пару глотков чая, не допив до конца. Ещё пару минут, и они оба опоздают.

Он, конечно, очень хорошо слышал сына, ведь друзья и для него священны. Для отца слово «дружба» значит больше, чем что-либо ещё. Он не мог позволить, чтобы сын был одиноким, как многие дети в его возрасте. Разумеется, отец и не догадывался сколько лет новому другу, откуда он, и, как с ним познакомился его сын — в парке на улочке, в школе на перемене или в кафе через дорогу в «Джинс&Ферт». Важнее для него было следующее — у него наконец-то начали появляться сверстники и новые друзья.

— Лимьена, посмотри, какой галстук надеть сегодня? Красный или синий? — завязывая то одну, то другую, спросил Тэрри у своей супруги.

— Красный тебе лучше идёт, подчеркивает твою фигуру. Но с другой стороны и синий тоже, подчеркивает твою серьезность и сдержанность. — ответила она, даже не взглянув, ведь она хорошо знала, что каждый день Тэрри примиряет один и те же галстуки на работу.

— Ладно, одену чёрный.

— Ладно, Стиви, бери свой портфель, отвезу тебя до учёбы, я опаздываю на работу. — завязав галстук он встал у двери и надел шляпу, подаренную ему когда-то давно его женой, на день рождение. С этим головным убором он не расставался никогда — он любил жену.

— До скорого, дорогая. — Тэрри поцеловал жену, Стиви помотал головой и зажмурился, он не понимал, как люди могут целоваться ртом, которым они кушают пироги.

Дверь захлопнулась с такой силой, что попадала краска со стен над ней.

Тэрри и Стиви сели в любимую машину отца, вкрутили замок до упора и сдавили газ до упора, чтобы скорее добраться до места. Форд завизжал и тронулся с места, как гепард. Через пару минут Стиви и Тэрри подъехали к школе — на разговоры и ответы, как и всегда у отца не было времени. Он разговаривал по телефону всю дорогу, откладывая то одну, то другую встречу и назначая новые.

— Ладно, сынок, до встречи дома, — прижав телефон к груди, чтобы его не услышали на другом конце провода, он закрыл дверцу за сыном дотянувшись свободной рукой и скрылся за горизонтом, визжа шинами и дымя по всей улице. Настолько ли сильно он опаздывал, навряд ли, Тэрри просто любил быструю езду.

Стиви вздохнул.

Почему отец всё время занят и не может поговорить с ним по пути в школу. Почему он всегда ездит в тишине. Мальчик не понимал, почему взрослые больше всего ценят свою работу, а не тех, кого они выбрали. Папа уходит на работу и возвращается уставшим. Меньше разговаривает, читает свои газеты, которые приносит по пути домой и молча кушает, изредка отшучиваясь. Мальчик отказывался понимать.

Перед ним стояло огромное здание тянущийся вдоль до самого «Стрит авеню», и, по меньшей мере не меньше трёхста метров в длину, с маленькими окошечками и улочками усыпанными перед ней для желающих поесть на свежем воздухе. Тут и учился мальчик, в полном одиночестве.

Если бы день прошёл так же быстро, как сон.

Из крохотных окон выглядывали дети, кидали бумажные самолётики вниз, а те, в свою очередь летели и врезались в деревья возле скамеек и падали. Ветер подхватывал их и катал по грязной земле, неся через весь двор, пока бумажный самолётик не врезался об забор. Там ветер уже не был хозяином.

Стиви сделал шаг, его брюки колошматили друг друга от порыва, а волосы взъерошивались, как иглы у дикобраза. Прижавшись руками к груди, и подтягиваю пиджак сильнее, чтобы он случайно не сполз вниз, он дёрнул портфель в руках и поднялся по лестнице, минуя пару ступенек по направлению к школе, где ему приходилось проводить все свои свободные часы, вне дома. Разумеется, лишь до полудня.

Успел лишь Стиви зайти в класс, прозвонил звонок, и все дети разом разбежались по своим партам, смиренно замолкнув на миг, пока из-за дверей не вошла женщина в строгом костюме, держа в руках папку и указку.

— Здравствуйте, дети, — они поприветствовали её — садитесь! — пробубнила учительница английского языка, по совместительству классная руководительница второго класса, садясь за свой стол, поправляя оправу очков.

— Сегодня темой урока будет повторение прошлых уроков! Алфавит с самого начала и в конце урока контрольная работа! Учите, пока я проверяю список присутствующих. — она пристально начала вглядываться в журнал, открытый перед ней, едва ли не прижавшись до упора. — Так… — подняла взгляд и проскользнула глазами меж детей, каждый раз вчитываясь в буквы в журнале, потом закрыла его и встала. Подошла к одному из детей, держа указку за спиной.

— Гиллиган, у тебя двойка по письму, надо подтянуть, учись прилежнее, вчитывайся в буквы, в следующий раз это будет последняя двойка и тебя отчислят из школы. Ты же знаешь, как родители будут недовольны, а отец так тем более. Гилли, мой милый малыш, учись хорошо. — потом она подошла к другому ученику, взяла тетрадку, открыла и прочла.

— « Мой милый дом и папа». Смотрите на Джордана, у него красивые рисунки в тетради, кто хочет рассмотреть поближе? — никто не поднял рук, и даже не взглянул в сторону учительницы, — Что, никто? Хорошо, значит ты любишь рисовать, это очень прекрасно. Но! — из её рта повылетали слюни, и она закричала, — Это урок английского языка, а не рисования! Быстро убрать все свои каракули и открыть тридцать седьмую страницу! — бросила тетрадку на стол, и отошла к своему. — Бездари!

Каждый ученик боялся укора учительницы, она была приверженницей строгого воспитания детей. Раньше она учила солдат дисциплине, пока её не выгнали за то: что она ударила одного из них пистолетом и не сломала челюсть. Так говорили легенды, перебирающиеся из одного ученика до другого. Даже директор этой школы не противился её воспитанию. Она не только учила начальные классы, но и вела несколько предметов у старших, где были одни забияки и хулиганы: и, именно её крепкая рука и строгий нрав, смогли унять тех оборванцев, и они стали ходить на уроки и сидеть молча, словно рыба.

Глава 14. Печенье Стиви

После долгих уроков, продолжавшиеся по меньшей мере больше вечности, Стиви накинул на себя сумку и побежал к дому Джона. Пиная камешки, наблюдая, как летят птички по небу, как листья падают, мальчик добежал до маленького кафе, где сидели много-много людей — не счесть было их.

Он потянулся, как индюк, посмотрел сквозь окно, улыбнулся официантке и убежал вверх по дороге. По пути он зашёл в магазин, и купил пакет молочных печеньев, он их очень сильно любил – на деньги, которые дала мама утром, на обед. Но он отказался от обеда, потому что он знал, что клоун Джон сидел дома без вкусных, очень вкусных печеньев, впрочем, ничего у него дома и не было, кроме пива и чая. Насчёт пива мальчик, разумеется, не догадывался, но он точно знал, что чай без ничего — это плохо.

– Спасибо, – выбегая из магазина, крикнул Стиви и скрылся за переулком.

Вдруг стало темнеть, облака прилетели так быстро и начался ливень, что Стиви не успел опомнится, как стоял под козырьком, ожидая, когда же этот ливень закончится. Но лил дождь не переставая,. Мальчику побыстрее хотелось попасть к другу, он обещал – обещал вернуться сегодня. Джон будет сильно скучать, он будет плакать – друзья никогда-никогда не бросают своих друзей.

– Пусть будет, что будет, — махнув рукой, Стиви побежал снова. Дойдя до двери дома Джона, мальчик сел у крылечка, посидел немного, подождал, а потом взял камешек и кинул в окошко квартиры Джона. Несколько раз он закидывал камень до окна, но ответа не последовало.

Пулей к двери прильнул большой, курносый парень и открыв дверь, скрылся за ней, держа в руках пакет с продуктами. Стиви быстренько схватил дверь, и вошёл следом. Он метнулся вверх, и три раза ударил по двери Джона.

— Дядя Джон, я пришёл! Дядя?..

Ответа не было. Тишина окутала коридор. Слышны были лишь какие-то топоты сверху и еле слышные разговоры из соседней квартиры. Пол заскрипел. Стиви снова ударил по двери, и она открылась. Но внутри никого и не было совсем. Стиви подпрыгнул, и вскочил на стул и сел, положил печенье на шкаф, и начал ждать.

– Дядя Джон сейчас должен прийти, он, наверное, просто вышел по делам, даже дверь забыл закрыть! – он прождал пятнадцать минут, но хозяина и не было. Он схватил одну печеньку, откусил кусочек, прожевал и…

— Джон Стрикальски! Я кому сказала, чтобы не шумел! А ну!.. – лестничные доски затряслись от страха, дом задребезжал, будто за окном проезжал товарный поезд. В коридоре стояла Филиция, она еле волоча ноги приближалась в сторону квартиры Джона. Стиви, испугавшись её, кинул печеньку на стол и выбежал из квартиры, даже забыв дверь закрыть.

— Поршивец! Что ты там делаешь?.. – мимо неё пробежал маленький мальчик, задев её руку и затерялся за дверью, спустившись с лестницы, — Наглые дети, выпороть бы вас всех!.. Чей этот маленький крысёныш?! Понарожали каких-то поросят, вон-а и бегают, никакого уважения к взрослым! Вот в наше время… — продолжила она бубнить, и вошла в квартиру Джона, — Так-с, этот наркоман опять ушёл за дозой? — Она окинула комнату взглядом, — безобразие какое-то!

Потом она закрыла дверь, и пошла обратно вниз.

— Я ему покажу…

Глава 15 Потерянный Боб

Стиви бежал через всю улицу, вниз, шлёпая ботинками по лужам в сторону своего дома, скрываясь от злой тёти, грязь так и прыгала на его спину пачкая любимый, купленный мамой свитер. Он надел его потому, что было так холодно, что пальто было бы лишним, и ему стало бы душно – Стиви бегал очень быстро, а если бегать быстро и не останавливаться долго, то и согреваешься очень быстро. Потому в этот день он надел свитер. Утром папа, как ему показалось, прошептал маме, надевая галстук, что сегодня осадков не будет, конечно, он ошибся, но дождь обещал закончится незамедлительно скоро. Погоди чуток и солнце покажется из-за облаков и люди выйдут на улицы заполонив тротуары.

А пока солнце не показалось, то и Лондонский дождь барабанил асфальт, шлёпая и гулко ударяя по ним. Стиви бежал и бежал, по пути ему никто не встречался из знакомых, да и, разве у него были знакомые. Одним словом, улицы были пусты и люди спрятались в больших коробках – человечниках. Клоун Джон исчез, и как его теперь найти он не знал, не может же Стив сидеть у крыльца весь день и ждать его, заболеет ещё, папа и мама будут волноваться. Разве ему могло прийти в голову то, что Джон в цирке, он и не задумывался об этом – его уволили, что ему там делать? Мальчик бедно-худо надеялся, что когда-нибудь увидит друга, если не сегодня, то завтра точно. Они непременно встретятся, пусть их пути и разошлись. Если он сейчас побежал домой, обратно не вернётся – холодно, пальцы замёрзли, а на свитере как на зло нет никаких карманов, даже самых маленьких. Конечно, он мог бы засунуть их в брюки, они бы точно согрели его руки, но ему показалось, что так делают только взрослые, скучные люди, Стиви не хотелось взрослеть. Принципиально. Так ведь и бежать совсем не удобно, понимаете?

С окон домов выглядывали люди держа и размахивая в руках какие-то палки и ударяли ими по коврам вывешанные из балконов. Пыль поднималась вихрем вверх, потом, тот час оседала на землю, как вишнёвое варенье на дне чашки. На краю крыш бегали голуби, они взлетали и ныряли в маленькие норки на стене дома над окнами. Раздался вороний кар, и откуда-то из-за дома вылетел сперва один огромный ворон и сел на антенну, а после к нему присоединились ещё несколько, таких же чёрных, как и он сам – когда из окна показалась морда рыжего толстого кота, вороны взлетели и рассыпались по небу. Кот и не смог бы прыгнуть на крышу из своего окна. Птицы бывают такими глупыми.

Перебегая через дорогу Стиви чуть не врезался в машину, успев отскочить прямо перед капотом. Из окна автомобиля показалась большая седая голова с тёмно-зелёным шарфом на шее и закричала на мальчика, размахивая огромным кулаком, то ли требуя отпороть наглеца, то ли проклиная его род:

– Куда ты прёшь?! Осторожнее! Я тебя… – и, засигналив, мужчина скрылся на машине за поворотом. Короткие ноги делали «шлёп-шлёп» и преодолевали много фонарей, много дверей подъездов, сотня проворных, быстрых шагов бежали домой в тепло, поесть вкусный ужин — мама точно готовит, она делает что-то вкусное каждый вечер, для отца и для него, и для себя тоже, разумеется. Не будет же она сидеть и смотреть, как кушают без неё, глупости какие!

Вскоре, защебетали птицы. Они сидели на деревьях у обочины, возле домов, то и дело постукивая клювом об сучья, наверняка, они находили там гусениц, выползающие подышать свежим воздухом. Не повезло им, Стиви даже стало как-то грустно из-за этого. Мальчик замедлился, и уже шёл тихим, медленным шагом. Из-за мусорного бака показалась морда собаки, она заскулила, увидев мальчика и спряталась за урной. Стиви хотел, честное слово, хотел его погладить, но боялся собак, хотя очень любил и уважал. Нет, не всегда он прятался от них, бывало, найдёт щенка по пути домой из школы, сядет и гладит его, а щенки потом плетутся за ним, но разве Стиви может их принять? Он не может, потому, лучшим решением, как он подумал, будет не гладить их, чтобы не давать надежду.

Собака смотрела ему вслед, скулила прижималась лицом к асфальту, а на голову капала большая капля воды с крыши, он вздрагивал и закрывал глаза, и прижимался к стене задом, сворачиваясь в клубок, укрывая себя хвостом. Стиви было больно на это смотреть, потому он сжал кулак сильно-сильно и пошёл дальше.

Подул ветер, и маленькие капельки из луж взлетели с асфальта подхваченные ветром ударили мальчика по крохотному, гладкому лицу. Стало так холодно, что мальчик забежал в переулок, и увидел там какого-то бородатого, грязного старика у бочки – оттуда с треском показывались языки пламени. Стиви подбежал к нему, и сказал:

– Можно у вас погреться, пожалуйста?

– Конечно, встань рядом, – ответил старик.

Мальчик подбежал и встал рядом. Вскользь посмотрел на мужчину, на его голове была серая, грязная шапка, у макушки она была порвана, на руках у старика были такие же порванные перчатки, кончиков пальца у перчаток не было, оттуда торчали голые пальцы бездомного.

– А что вы тут делаете? Вам тоже стало холодно? – спросил Стиви.

Старик озарился в улыбке, его ещё никто не спрашивал о таком.

– Да. – ответил бездомный, потом достал из кармана конфетку, – Держи.

– Спасибо!

– А что делаешь тут ты? – Старик протянул руку над огнём.

– Ну, дядя, знаете, шёл домой, и вдруг мне стало холодно. А когда холодно нужно всегда греться!

– Это правильно. Ты же не хочешь заболеть не так ли?

– Никогда не хочу! – ответил мальчик, и развернул конфетку, кинул в рот, – А вы? – засунул обёртку в карман брюк.

– А меня болезни не берут.

– А почему?

– Потому что я всегда у бочки, – ответил старик, и снова улыбнулся. Его улыбка была такой доброй, такой милой и наивной, словно настоящий мудрый филин.

– А вы везучий, всегда в тепле!

– Да.

С минуту Стиви пытался увидеть что же там в бочке, вставая на носочки, но из-за своего роста не мог дотянуться, бегал кругами возле бочки, грелся. Потом он потянул старика за одежду и промямлил:

– Дайте тоже посмотреть мне тепло!

– Хорошо, – сказал старик, сел на корточки, – встань мне на спину, не бойся.

– А вам больно не будет?

– Нет, я ведь не болею, забыл?

Стиви так обрадовался этому, что с первого раза запрыгнул ему на спину и увидел в бочке пламя, оно трескалось, доски горели и тлели, догорала какая-то картонная бумага. На огонь падали маленькие капельки, огонь шипел, точно какая-нибудь змея.

– Ого! – удивился мальчик, – А тут теплее!

Стиви спрыгнул.

– Ну вот, всё!

Старик встал. Мальчик водил во рту конфету то взад, то вперёд.

– А как вас зовут? – спросил он наконец, и вытянул руки на стену бочку, согревая их. Треск.

– Боб, а тебя?

– Стивенсон, можно просто Стиви!

– Приятно познакомится.

– И мне!

Старик смотрел на мальчика, тот такой маленький, юный, наверное у него хорошая жизнь, хорошие родители, и ему всегда есть что кушать. Старик засунул в карман руку и перебрал конфеты, обёртка зашуршала, и Стиви посмотрел на него.

– А где вы живёте?

Старик сжал губы, достал руку из кармана.

– То здесь, то там, – ответил он.

– Вы бездомный?

– Да, – ответил старик, и глаза стали такими грустными, как у больной собаки. Но Стиви знал, что старик не болеет, он ему сам сказал, но почему же он так выглядит?

– А что с вами? Вы убежали? Или вы греетесь здесь по пути домой, как я?

– Не убежал.

Старик снова задумался, посмотрел на огонь, оно его завораживало. Огонь взревел, наверх устремился пепел, множество из них.

– У меня была хорошая семья, – сказал он наконец, – Любимая дочь, жена, а потом… – глаза его наполнились слезами, он снял перчатки, засунул в карманы куртки, – случилась жуткая авария на дороге, – продолжил старик, протёр руки друг о друга, – я не помню, Стиви, как это случилось, но знаю, что их больше нет. После этого начал много пить, бросил работу, связался в дурной компанией, понимаешь? В то время мне казалось это решением, а однажды, меня обманули и переписали мой дом на чужое имя, выгнали.

– А почему вы не снимите квартиру? – поинтересовался мальчик.

– Пытался, но везде мне говорили, что без прописки не берём, наверное, – вытер глаза, – думают, что я мигрант.

– Чушь! – взбесился Стиви, – Не могут люди людей на улице держать!

– Потом мне стало всё равно, я уже привык к уличной жизни. Сначала вокзалы, улочки, парки. Потом этот переулок, все бумаги сжёг, чтобы зимой согреться. Жуткие ночи были в те годы, да и эти не лучше. Теперь меня можно называть официально – Бездомный Боб.

– А что же вы кушаете и что одеваете? Люди должны работать, чтобы жить! Я не понимаю… Может вам я смогу помочь?

– Можешь. – ответил старик, – Погрейся у огня ещё немного, мне так давно не хватало человеческого общения.

Старик больше ничего не ответил. Борода колыхалась, ветер дул, листья падали. Огонь горел, а птицы взлетали и исчезали за домами. И Стиви тоже ничего не ответил, он опустил взгляд, у него, казалось, что даже слёзы выступили и тот час испарились от тепла. Но он обвинил дождь во всём, что это они у него на глазах и вовсе не слёзы. Мальчик не мог понять, как люди могут жить так без дома, в холоде, под дождём. Мальчик видел столько несправедливости, столько боли вокруг, столько грусти и страдания. Почему к одним жизнь относится хорошо, а других кидает в крайности и жаждет отнять всё, что у них есть?

– Мне… – прошептал Стиви, – уже пора. Мама и папа ждут меня, – хотел сказать «дома», но промолчал, «дом» сейчас не то слово, что хочет услышать Боб.

– Хорошо. Будет холодно, я всегда здесь.

Стиви вышел неспешно, медленно, то и дело оборачиваясь на старика, а тот стоял, грелся, глаза добры, мудры, морщины на лице. За спиной Боба мусорные ящики, картонная коробка из-под телевизора, мокрая совсем, а рядом другая, закрытая какими-то пакетами. Переулок узкий, вряд ли бы сюда мог заехать автомобиль. Если поставить пять человек от стены до стены зданий, то шестой не уместится вовсе. Старик подносил руки над огнём и грелся, а Стиви, шмыгая носом, последний раз обернулся на него и ушёл.

Если бы однажды Стиви спросили, что он хочет больше всего на свете, то он ответил бы:

«Дом должен быть у всех» и он был бы прав, человек без дома – вещь. Вещи швыряют из угла в угол, у них нет места.

Стиви пришёл домой и даже не сняв с себя свитер лёг на кровать. Папа ещё на работе, мама смотрит телевизор. На плите в кастрюле что-то кипит, крышка бьется, стучит. За окном тучи. Мальчик не поднимаясь снял брюки, кинул на стул, и надел другие, домашние, которые лежали на кровати.

Не совсем ещё вечер, но и не утро, шесть вечера. Часы тикают над головой, прямо за стеной комнаты Стиви, и вот, бонг, и звон по дому. Мать встаёт с дивана и вбегает на кухню, выключает кастрюлю, наливает суп по тарелке и зовёт мальчика на ужин.

– Как дела? Сходил к другу? – спросила она.

– Да… – грустно ответил Стиви, – но его не было дома, и я ушёл.

– Понятно.

Стиви игрался ложкой в тарелке и о чём-то думал.

– Суп остынет, не играй с едой. – сказала мать.

Стиви поднял взгляд на неё, потом опустил, набрал гору из овощей в супе, и отправил в рот. Жевал он их нехотя. У них словно не было вкуса. Ноги болтались под столом, он игрался ими, волновался, думал. И потом, набрав ещё одну гору овощей, спросил:

– Скажи, мама, а почему люди… – проглотил овощи, отправив в желудок, – такие потерянные?

– Что ты имеешь ввиду? – отламывая кусок хлеба.

– Ну… – сказал мальчик, – так много людей, которые так много времени тоскуют, скучают, просто… – Стиви снова начал винить дождь, – Люди ничего не хотят менять в своей жизни, мама, я не понимаю. Вы тоже с папой не хотите ничего менять?

Лимьена поднесла ложку ко рту и замерла. О чём же задумалась и она?

– Почему ты спрашиваешь? Что-то стряслось?

– Нет, всё хорошо, но.., – мальчик поставил ложку на стол, – Я сегодня встретил Боба, он бездомный, и…

– Он ничего тебе не сделал?

– Нет, мама, он хороший, только потерянный, у него нет дома.

– Это его вина, Стиви, он сам выбрал эту дорогу. Ты не должен об этом думать, и больше не подходи к нему, ты можешь заболеть. Знаешь сколько болезней у бездомных? Много.

– Не говори так, мама, он не болеет болезнями. – ответил мальчик, – Он болеет одиночеством. У него желание умерло. Он ничего не хочет изменить в жизни. Но он же в силах это сделать, почему он так делает, чтобы всё было как было? У него одежда грязная, но он такой добрый. Мама, я не понимаю, как добрые люди могут быть так несчастны?

– Бог хочет, чтобы люди справились сами, он насылает им испытания. Бог ищет сильных людей и даёт им то, что они заслуживают.

– Если бог дарит лишь боль, мне не нужен такой бог!

Лимьена загрустила. Вот же, тоска, а ведь сын говорит правду, зачем миру бог, который насылает лишь боль, страх, ужас.

– Скажи мама, вы с папой счастливы?

– Конечно мы счастливы, у нас есть всё – ты, дом, еда. Что ещё нужно для счастья? У нас есть мы.

– А у Боба, мама, ничего нет. Значит он несчастен…

– Стиви, каждый несчастный счастлив в своём несчастье. Они привыкают к этому, живут. Почему ты вдруг стал задавать такие вопросы?

– Я раньше не встречал.., – взял ложку, зачерпнул суп, проглотил, – печальных людей.

Стиви съел весь суп, но без особого желания, чтобы утолить голод, суп даже не принёс ему удовольствия, но он съел, чтобы не расстраивать маму. Он отложил тарелку с ложкой сторону и встал, Лимьена тоже встала, убрала посуду на раковину, помыла руки и налила чаю, поставила на стол конфеты, пирожки из лука с яйцом, несколько видов варенья. Стиви сходил в комнату, оттуда он вынес конфетную обёртку.

– У него ничего нет, но он делится всем, что у него есть, – сказал он.

Лимьена села на стул, наложила варенье в маленькое блюдце, положила сахар в чашку, налила молока в чай, помешала, и ответила:

– Нельзя брать вещи из незнакомых рук! Но, вижу, человек он и вправду хороший.

– Можно я отнесу ему одну из…

– Иди, только сначала выпей чаю, поешь.

Мальчик вдруг засиял, да так сильно, что не смог удержать улыбку, довольную, счастливую. Выпив чаю, мальчик быстро надел ботинки, и вышел из дома, держа в руках пакет с двумя пирожками и несколькими конфетами. Мать лишь сказала, чтобы он не задерживался допоздна, то есть, вернулся до девяти вечера. Поскольку облака уже давно уносились за горизонт, вечер посветлел, фонари тоже освещали дорогу, весь город. Когда Стиви выбегал, он встретил отца, он лишь держал в руках газету, посмотрел на сына, и скрылся за дверью. Когда он спросил жену, куда ушёл сын, она сказала к другу.

Добежав, благо то место было в нескольких десятков домов от них, он увидел старика, который лежал свернувшись в картонной коробке, его глаза были закрыты, но, по ощущениям он точно не спал, на улице было холодно.

– Дядя Боб! – окликнул он старика, – Вот! – протянув пакет с пирожками, – Я вам принёс немного гостинцев! – улыбнулся.

Старик улыбнулся в ответ, протянул руки, они у него дрожали, синие-синие, сморщенные.

– Спасибо, Стиви, – сказал он. Потом встал.

– Пожалуйста. Вы же голодны, правда?

– Правда. – подошёл к бочке, развернул пакет, достал один пирожок, протянул мальчику, потом взял другую себе, поднёс ко рту, и откусил, – Ничего вкуснее в своей жизни не ел!

– Мама готовила, – ответил мальчик, и принялся уплетать вместе с ним, то и дело глядя ему в лицо. Если он не может подарить ему настоящую жизнь, он подарит ему сегодняшнюю жизнь.

Он ели без слов, закусывая конфетами – шоколадными. Потом мальчик сказал, что допоздна ему нельзя задерживаться, папа будет ругаться, и ушёл. Старик улыбался, потом плакал, снова улыбался, и смеялся. Его смех разлетался по переулку пугая птиц на крышах, кошек и мышей. Сегодня он выжил.

Глава 16 Безумие

Джон Стрикальски вышел из дома, спустился вниз по лестнице, схватился за ручку. Прислушался. Голосов не было. В этот раз никто не помешал ему открыть дверь, оказаться на улице, даже та противная Филиция, которая любила питаться кровью, счастьем и добротой людей, даже она не помешала Стрикальски оказаться на улице, и пойти прогуляться по узким аллеям, среди улочек, просто так, для души, чтобы отдохнуть. Насладиться единственным хорошим днём за много лет.

Тучи уносились далеко, их вовсе и не было видно на небе совсем, или ему так показалось, когда он взглянул на них, может ночь окрасилась в облака. Облака цвета ночи, или ночь цвета облаков. Стрикальски пошёл вверх. Где-то вдалеке виднелись большие дома, откуда доносились протяжные крики. Он прошёл мимо тех домов, оказался около скамьи, возле парка, и сел. В его голову начали лезть мысли, кто-то подпитывался им, голова трещала, гудела, зудила. Стрикальски схватился за голову, склонился, и начала взъерошивать волосы, стучать, кричать. Фонарный столб замигал. Разлетелась моль.

– Что ты делаешь? – услышал Стрикальски голос, совсем рядом, и обернулся. На скамье сидел человек. Он выглядел измученным. Старый, на голове белые, редкие волосы, бугристые морщины на лице, кривой нос, почти идеальные ровные линии губ, за исключением одного, шрама над ними. По губам стекала кровь.

– Что случилось? – повторил он.

Стрикальски посмотрел на него, потом опустил взгляд на дорожку, немного помолчал, и дрожащим голосом ответил:

– С-сижу. – к ногам прилетел скомканный листок. С дерева закапала вода.

– Но почему ты сидишь? Зачем не идёшь искать своего маленького друга? Ты глупец! Тебя предали, выбросили на улицу с любимой работы, тебя бросили из-за какой-то травмы, понимаешь, а ты просто сидишь?! Зачем ты сидишь? Ты должен отомстить всем тем, кто тебя предал, кто бросил тебя, кто ранил и захотел заменить тебя! Ты не понимаешь?! Ты любил этот цирк, а они тебя выбросили, словно старую прикроватную тумбу! Отомсти им! Убей их всех! Ты должен… Ради всего, что ещё есть в тебе хорошего!

– Не могу, я люблю тех людей. Я знаю их всю жизнь. Хватит об этом говорить. Я люблю… Они дороги мне.

– Любишь? Ты говоришь это, чтобы успокоить себя, потому что думаешь, что они тоже любят тебя! Но они презирают тебя! Разве они заменили бы тебя, если бы любили? Ты идиот! Возьми себя в руки! — Он казался таким знакомым, таким близким. Стрикальски не понимал, кто сидел перед ним. Откуда он знает, что его выгнали? Откуда он всё это знает, кто ему рассказал? А… Наверное, он ходил в цирк и не увидел его выступающим, вот и подсел и кричит на него, унижает. Но надо быть спокойным, он провоцирует Стрикальски. Это старик, которому скоро умирать. Он больной на голову.

– Кто вы? Откуда вы? И почему вы говорите мне, что делать? Идите своей дорогой, оставьте меня в покое… Я хочу спокойствия.

– Кто я? – человек встал, и обрушился кулаком по его лицу, руки отлетели в сторону, и Стрикальски ударился спиной об скамью. – Я твоя совесть! Я – Джон Стрикальски! Почему ты, мать твою, разрешаешь пользоваться тобой и обращаться с собой так… унизительно?! Ты… Тряпка! Правильно сделал Стиви, что не пришёл к тебе сегодня! Ты жалок… Ты не стоишь и называться другом Стиви! И цента ломаного не стоишь! Жалкий Стрикальски… Я презираю тебя, до чего же ты докатился… И я живу с ним скажите на милость?.. С тобой?! Омерзительно!

– Что вы говорите? Я не понимаю. Я – Джон Стрикальски. Это моё имя. Стиви — мой друг. Он приходил, я помню… Не дождался и всего-то. Купил печенье, не доел одну, на столе оставил. Я всё это помню. Нет, Стиви приходил, он точно приходил!

Стрикальски выпрямился, он даже не дал отпор, он же всё хорошо понимал, что он жалок, что его все жалеют. Да и, в жизни никогда ни на кого руку не поднимал, он считал себя сильным, чтобы смириться со своей жизнью. Только слабые люди поднимают руки, когда не хватает слов.

– Мери ушла. – сказал человек, и ухмыльнулся. Он этого и хотел, да, он хотел именно этого. Он ударил по самому больному, по его любви, первой, чёртовой любви.

– Что?! – Стрикальски вскочил со скамьи, – Что ты сказал?! Откуда ты об этом знаешь?!

– Джон Стрикальски! Я твоя внутренняя совесть, и я хочу, чтобы ты отомстил тем мерзавцам! Я твоя иллюзия, твоё воображение, внутренний голос, я в твоей голове! Прислушайся ко мне!

– Но я… Но я не могу! – крикнул Стрикальски. Схватился за голову, – Оставь меня в покое! Убирайся из моей головы!

– Можешь.., и я помогу тебе, они сделали больно и мне, понимаешь? Эти ублюдки отняли у меня цирк! Они отняли у меня улыбки людей, единственное, что тебе и мне давало силы жить, чёрт! Ты со мной?

– Нет… Я не буду! Не хочу… Пошёл вон из моей головы! Вон. Вон. Вон! Убирайся! – Стрикальски упал на скамью, и закрыл глаза.

– Да катись ты к чёрту, Джон Стрикальски! – Джон ударил по полу клетки, вдруг прутья внутри души Стрикальски затрещали. До этого момента он лишь мог говорить со Стрикальски, и единожды являтся, а сейчас, клетка ослабла. Она трещала, казалось, даже начала сгнивать, покрылась ржавчиной, и… Один прут сломался, рассыпался. Джон вскочил и побежал к нему, засунул руку, прутья начали вырастать заново, словно бамбук, медленно. Измученный Джон бился, чтобы вырваться из тюрьмы куда его заточил Стрикальски, сам того не ведая.

– Чёрт, он приходит в себя!.. Просыпается… Ублюдок, чтоб тебя!.. Стрикальски, стой! – Джон толкал себя ногами, упирался об пол и раздвигал прутья в стороны, и наконец, когда железо вонзилось ему в руку, и чуть было не проткнуло насквозь, он протиснулся в самый последний миг, и… вышел, упал на колени и повернулся к клетке в последний раз:

— Катись к чёрту, Джон Стрикальски! Теперь начнётся самое веселье… – он улыбнулся, расчехляя безумные зубы. Повернулся к клетке спиной, и та исчезла в пучине тьмы. Теперь перед ним стоит лестница вверх, длинная, большая. Во всей этой темноте окружающий его всю жизнь, наконец, Джон увидел свет наверху, и он схватился за ступеньки, и начал подниматься. Подниматься на свободу. Он должен взять штурвал в свои руки. Он обязан вытолкнуть Стрикальски и стать главным у руля. Ради всего святого, дай же господь сил, чтобы стать свободным!

К скамье подошли несколько парней, они встали рядом с ним и смотрели, как Джон Стрикальски спал, и всё время что-то бормотал про себя, потом поднимался на ноги, и что-то кричал, сонно размахивал руками, потом снова падал.

– Видно совсем замотался, уснул прямо тут. Надо привести его в чувство! — Парни схватили его и попытались разбудить, — Эй, мужик? Слушай, вставай!

– По-моему он не в себе, надо вызвать полицию.

– Ты спятил? – заворчал другой, – Обчистим его и уйдём, пусть себе лежит, кому он нужен? За мили никого нет вокруг, все спят.

Один из них склонился над его головой, пытаясь проверить карманы, и… Джон Стрикальски открыл глаза. Он медленно скорчил улыбку. Парень отскочил от неожиданности назад. Джону не верилось, что он вышел из клетки — ударил себя по лицу, потом схватился за щеки, сжимая и разжимая поводил из стороны в сторону, и снова улыбнулся, безумнее, чем прежде. Джон встал.

– Я выбрался. Арх, свобода! Какое приятное чувство.

– Что? Ты в порядке?

— Как вы парни? Вижу, вы что-то от меня хотите? Однажды, помню, несколько парней окружили меня в прошлой жизни, как вы сейчас, одного из них я отрубил сразу, ударом об асфальт головой, другого заглушил карандашом из кармана, проткнув ему трахею. Но не обращайте внимания, ха-ха, это всё в прошлом… так, парни, меня зовут — Джон, а кто вы? Вы хотели меня обокрасть? Не-не-не, парни, со мной этот фокус не прокатит! – Джон Стрикальски выхватил из кармана ручку без колпачка, и начал крутить в пальцах, – Так, как… Где я? Вы хотели что-то мне сказать, видел одного из вас над моим ухом, он что-то шептал мне? Или облизывал мне уши? Наверняка ты причмокивал, признайся? И так… Я так понимаю, вы не хотите ничего рассказывать? Тогда я расскажу вам. В какой стороне находится цирк? – глаза заблестели, улыбка растянулась до уха.

— С тобой всё хорошо? Может тебе помочь?

– Со мной? Мне никогда не было так легко и хорошо, как сегодня. Покажите мне цирк! Я должен кое с чем разобраться!

– Ну, – замямлился один из них, – по-моему, он там, за теми зданиями.

– О, мерси! – Джон развернулся и зашагал в сторону цирка, – Не ориентируюсь в темноте! Ждите меня старички, я иду! Так, как его там зовут… – Джон скрылся за деревьями, пытаясь вспомнить имена, вертя ручку в руках.

Когда Джон дошёл до злополучного места, рядом с шатром, везде, и внутри и снаружи, цирк заполоняли мерзкие люди, которых он когда-то любил за то, что они смеялись над ним, а не над новым клоуном. Джона брала зависть. Он смотрел через щель в полотне, и его зубы скрежетали, треща от злости. На том месте, где недавно стоял он, бегали новые люди — циркачи, они раздражали его своим поведением, да и вообще существованием. Они так фальшиво улыбались, потом уходили к себе в гримёрку, их лица тот час становились злыми, они бросали маски, и злились, что играют для людей, которые их даже не любят, но радовались, что имели выручку.

– Толпа глупая, они нужны лишь для того, чтобы выкачивать из них деньги! – говорил новый клоун, – Нужно больше людей. Больше людей, больше денег!

Джон стоял за гримёркой, позади палатки, и всё слышал. Он сжимал руки.

– Эй, не говори так! Ты должен любить свою работу, ублюдок! Кусок ты пластилиновый из масок! – сказал Джон, чуть ли не крича, и ударил по палатке. Она лишь немного колыхнулась. Клоун услышал его, выбежал из гримёрки, и направился за шатёр, чтобы проучить наглеца. Как он смеет такое говорить, рискуя жизнью, рискуя получить по роже кулаком? Новый Клоун, Берни, как выкрикивала толпа, когда он выходил, стоял и смотрел на него, оценивая взглядом свои шансы, если начнётся драка.

– Ты что-то сказал?! – он посмотрел на Джона, — Ты хочешь проблем, чёрт подери? А ну пошёл отсюда, старый пьяница! Развелись тут герои!

– О-хо-хо, старый? Ты меня обидел, друг… Меня называли по разному, глупым, омерзительным, наивным, даже шлюхо-козлом, но старым… никогда. Это обидно знаешь ли. Ещё ты называешь своих зрителей очень плохими словами, Санта будет недоволен! Я всё слышал и расскажу ему о тебе! Тебе не положат в носочки леденцы со вкусом малины! Ты очень плохой мальчик! Плохой…

– Мне плевать! Эти свиньи созданы, чтобы получать от них деньги за свою работу!

– Ублюдок! Извинись! Они приходят, чтобы стать счастливыми!

– Или что?

– Ничего. Я не говорил тебе, что сделаю, у тебя, по-видимому, дружок, с ушами проблема? Я тут встретил трёх парней, один из них специалист по прочистке ушей, могу… так сказать познакомить. Ха-ха! Мои ушки слышат, как муравей на другом конце города топчется! Он мастер своего дела! – засунул палец в уши, прочистил, выкинул серу на землю, – Ну как?

– Поменьше пей, и вали уже отсюда, пока можешь! – Берни было развернулся, чтобы уйти, Джон схватил его за плечи.

– Ты куда пошёл? Я тебя не отпускал. – Джон улыбнулся, зубы заскрипели.

– А?! – тот схватил руку Джона, и скинул с плеч.

– Мы с тобой поиграем в одну игру, у тебя будет одна… нет, полторы попытки, чтобы выиграть! Условия очень просты, ты должен уйти из цирка, я ведь многого не прошу, правда? Сейчас ты побежишь вниз по улице и больше никогда не придёшь сюда, понимаешь?

– Да пошёл ты! Кто ты вообще такой, чтобы указывать мне что делать? У меня скоро выступление.

– А у меня скоро пенсия, но я ведь не говорю тебе об этом. – он прижал ручку к горлу Берни, — второго шанса не будет.

Вдруг, Джона отбросило назад.

– Стой! Ты не можешь это сделать! – раздался знакомый голос. Свой голос. Внутренний. Джон схватился за голову, и сел, скорчившись от боли в висках, — Он не виноват! Ты не обязан этого делать!

– Чёрт, я не думал, что это так больно… – Джон мотал головой, – Чёрт!… Стрикальски, снова ты?! Да сколько уже можно… Как тебе сидится к темнице? Все они заслужили мести! Не кричи, чёрт, моя голова!

– Это моя голова! – крикнул Стрикальски.

Берни нахмурился.

– Эй, с тобой что? Шизофрения что-ли? Может тебе нужны таблетки какие?

Джон держался за голову. Волосы торчали в разные стороны, как иглы дикобраза.

– Ты не понимаешь Стрикальски, он украл моё место! Наше место! Да. Нет-нет. Да! Спятил? Нет! Мы никуда его не отпустим, если он не побежит и не оставит цирк! Да знаю я, что тут много людей! Мы его закопаем! Не говори так, мы же это мы! Не убежит! Все они не убегут! Да-да! Замолчи!

– Ну и чёрт с тобой, сумасшедший! – Берни побежал в палатку.

Мог ли Джон знать, что он снова услышит свой внутренний голос, который когда-то владел этим телом и был главным, разумеется, нет. Джон надеялся, что он никогда не проснётся. Надеялся, что в темнице ему хватит места, чтобы разгуляться, накричаться, отдохнуть, поразмыслить над собой в конце то концов! Но он упрямый, ему всё и всегда нужно портить! Джон никогда не испытывал столько боли даже в клетке, голова просто раскалывалась, она готова взорваться, лопнуть, словно воздушный шарик.

– Джон, ты думаешь, что это решит все проблемы? Будет ещё больше проблем! Посмотри на себя, ты ради работы готов убить человека, наша мама не учила нас такому!

– У нас никогда не было мамы!

– Ты та часть, что не любила маму, я скрыл его глубоко в душе, но вот ты, жив! Я запер тебя в своей клетке, прости… Прости, если я обидел тебя, за то, что закрыл тебя, но так было лучше для меня! Для нас обеих! Я даже не знал, что клетка есть! Какая-то фантастика, такое только в сказках бывает!

– Для тебя? Для меня? Лгать ты никогда не умел! Из-за того, что лучше тебе, пострадало много хороших людей! Мери ушла из-за того, что ты был слабым и не признался ей, что любишь! Ты мямля, ты жалкий трус! Ты целый день стоял перед зеркалом и тренировал глупые реплики! А она грустила!

– А ты не признался себе, что тебе работа была дороже Мери! – Стрикальски сжимал двери клетки, – Ты всегда дорожил работой и мы потеряли свою любовь! Ты говоришь, что это я всё испортил, что я оказался слабым, но слабым оказался ты!

– Заткнись! Просто заткнись! Я не хочу слышать тебя!

– Не хочешь? А ты, Джон Стрикальски, ничего не сможешь сделать, я у тебя в голове! Какая ирония получается, не так ли? Но мы — это мы.

– Ладно, Стрикальски, ты можешь следить, как я буду потрошить твоих друзей, мне уже не больно, я привык к твоему голосу, ты будешь смотреть, слышать их крики, но ничего не сможешь сделать! Ты можешь кричать, но ты не можешь управлять моим телом. Я главный штурман! Посмотри во что ты превратил нас? – Джон встал, и зашёл в палатку. Волоча ноги подошёл к трибунам. – Смотри сколько тут человек, смотри! Они все жертвы! Нет, нет, я не трону зрителей, они ничего не сделали, но посмотри на этих счастливых людей, которые бегают с обезьянами, они сегодня узнают, как их работодатель умер! Он выкинул нас, словно сломанную игрушку! Этот слон тоже умрёт, ха-ха! Как он посмел сломать нам ребро! Ладно-ладно, успокойся, животные глупые, ладно, я не буду убивать его ручкой, но остальные, они заслужили быть убитыми! И та табуретка, она мне никогда не нравилась, её тоже нужно выкинуть, она меня всегда раздражала, она маленькая, туда ноги не умещались! Отвратительная табуретка!

Стрикальски заплакал. Клетка начала заполняться слезами.

– Не надо… Прошу, они всего лишь люди и выполняют свою работу, они не виноваты ни в чём! Да, ты прав, я ничего не смогу сделать, но я могу до тебя достучаться! Ради Стиви, ради него, останься человеком… Он не хотел бы, чтобы ты стал монстром! Прошу, прости их всех…

– Простить? Ради Стиви? Подло с твоей стороны вмешивать людей, которые не причём в наших проблемах! Замолчи и просто смотри, и… – показывая на Берни, – он будет первым.

Джон подошёл поближе, поднялся на трибуны, и сел.

— Посмотри на них, они радуются, они так радуются тому, что пришли сегодня сюда, но почему они рады? Им кажется, что они нужны кому-то. Они думают, что незаменимы, а посмотришь завтра на то же место, а на стуле сидит другой – заменили. Печально. Они приходят сюда каждый чёртов день, чтобы посмеяться, посмотреть на рожи этих тупых клоунов, чтобы просто утешить себя – они не одиноки, что одиноки те, на кого они смотрят. Час радости, три часа радости – после они раскисают, их жизни возвращаться на круги своя – они ждут следующего вечера, весь день сидят и через ком в горле едят, говорят через силу. Дома их ждёт лишь тоска, их не понимают, их не хотят слушать, их не веселят и не поддерживают. Они весь день копят зло в себе, чтобы оставить весь негатив в стенах этих шатров. А Клоуны умывают лицо грустью и смеются несмотря ни на что! Им не нужен повод, чтобы это делать. Они давно привыкли, что это часть их жизни – личности – личной жизни. И ты тоже, один из тех зрителей, вот ты стоишь здесь, смотришь на них, что же… Что ты чувствуешь? Во мне лишь омерзение. Мне никогда не приходилось смотреть на них отсюда, из трибун. Смотрю сейчас на этих маленьких человечков бегающих по песку, они такие заменимые, такие крохотные, совсем как муравьи, ударишь тапком и они умрут, тело вынесут и закопают где-то за мусорным баком, а потом что, а потом выходят не менее смешные клоуны, и никто не спрашивает, где он, почему его нет, ведь им совершенно не важно, кто их смешит и поднимает их дух, если этот справляется не хуже предыдущего, а смотри, даже лучше – он лучше! Людей волнует своя жизнь, а не жизнь других людей. Думаешь, почему они так рады, их руки аплодируют, они корчат смешные гримасы, да потому, что им всё равно. Что они могут сделать, они лишь люди. Людям свойственно быть эгоистами. Свойство это отвратительное, вот почему их нужно изничтожить, вытравить, словно тараканов. Забавно, что тот мальчик, что сидит у самых первых рядов, смеётся больше всех, почему? По-видимому, ему смешнее всего, потому что он ближе всего. Но это ведь ложь, понимаешь? Они несчастнее тех ста человек, которые за ним, он несчастнее тех, что выше него, потому что дома он одинок, так же сильно, как, например, камень на пляже. Мама и папа, чтобы избавиться от дотошных вопросов, от его глупых игр, отправили на не менее глупое место – сборище фриков. Уверен, что этот мальчик сам не ведая, мечтает о большой арене, как эти чёртовы клоуны. Он мечтает по-настоящему смешить людей, по-настоящему быть нужным, в отличии от тех клоунов, омерзительно прогнивших насквозь и играющих, притворяясь весёлым, ради денег, мальчик будет радоваться искренне, ради улыбок. И скажи мне, разве они заслуживают жить? О, жизнь, она тоже несправедлива к ним, все краски забрала, и кисточку отобрала, и они видят лишь один белый или чёрный цвет, а кто-то капает на лист капельку розового, и люди смеются: «Страшный!», «Ты не идеальный!», они смеются над тем, что другие не такие, как они, вот почему они любят клоунов! Они не могут быть, как они. Они любят отличных от них самих, чтобы посмеяться над ними, указать им на то, что они не идеальные, как миллионы людей вокруг! Ты думаешь, этому бедному клоуну приятно, когда над ним смеётся этот ублюдок на самой верхней скамье, гладя свой жирный живот, разве ему приятно, когда в него швыряют бутылки из-под газировки? Всем больно, понимаешь, даже весёлому клоуну. Ему больнее всего, он просто человек, играет роль. Устаёт так же, как и все люди – он не супермен, он обычный человек, который пойдёт в подсобку и переоденется и станет старым, никому не нужным Берни – злым, чёрствым, наглым. Этот клоун никогда не заслуживал твоего места, понимаешь? Ты приходил сюда счастливым, а он приходит усталым и ему осточертело играть здесь, ему приелась однообразие своих выступлений. Вот почему мы должны убить их всех! Мы с тобой должны быть на том месте, это мы должны прыгать через кольца огня, это мы должны быть глупыми, а не они! Разве, когда комар врезается на лобовое стекло, мы останавливаемся и делаем ему искусственное дыхание, чтобы оживить, нет, это его путь, предназначение умереть, как наше предназначение убить всех этих людей! Ты со мной? Если ты откажешься, я просто запру тебя в твоей клетке и ты больше никогда не выйдешь. Скажи, что ты согласен выпотрошить этих ублюдков? Одно твоё слово и здесь будет кровавая бойня. Ну же, что ты молчишь?! Ради бога…

Глава 17 Дикие желания

Джон огляделся. Трибуны кишели людьми, они кричали, свистели, смеялись, пили алкоголь и спали, давясь слюнями. Их дети сидели рядом, улыбались, высоко прыгали, радуясь. Их радость эхом проносилась по палатке. Веселый смех окутывал сердца толпы, те таяли и становились самими собой — детьми, теми, что были когда-то. Аплодисменты. Визг.

— Сколько здесь человек. Их так много, что можно было бы заполнить эти трибуны кишками до потолка, но разве я могу? Разве они заслужили смерти из-за того, что меня выгнали эти ублюдки, которые возомнили себя богами этого чёртового цирка? Да, возможно, они боги, но я не игрушка, которым можно пользоваться тогда, когда это удобно. У меня есть сердце, я дышу и могу думать. Скажи мне, почему же я должен оставить их в живых, этих подлых циркачей, этого старого деда в галстуке бабочке? Он выгнал меня. У нас, Джон, всего лишь сломалось ребро, это не повод выкидывать нас. Выкинул и взял на замену нового, как же это лицемерно и эгоистично!

Люди оглядывались на него. Джон Стрикальски сидел и говорил сам собой уставившись на пол, потом поднимая взгляд водил по головам людей, и снова отворачивался, смеялся, и поднимал руки вверх недовольно бубня под нос.

— Ну же, Джон, что ты молчишь? Разве тебе нет, что… Разве у тебя нет слов? Ну же, скажи мне, почему они должны жить, они ни разу тебе не позвонили, не зашли и не узнали, как ты себя чувствуешь, они бегали и смеялись. Ты думал, что они друзья, но разве друзья покидают? Разве они смеются тебе в спину и указывают на выход? Слов нет, Джон? Понимаю. Здесь не нужны слова, всё и так понятно, они должны быть уничтожены во имя нас, во имя тех добрых детей, которые приходят сюда посмеяться. Они не должны знать, что эти клоуны лишь играют роль и не рады их лицам. Представь, как они будут плакать, страдать, когда узнают, что их любимый клоун лишь обычный, скучный и злой человек? Они вырежут себе глаза, свои вены, потому что им будет больно! Больно, что их клоун — иллюзия. Но другое дело мы, Джон, мы их любим. Вот почему умрут они, а не дети! Понимаешь?

Джон встал, посмотрел на зрителей, и расхохотался.

— Смотри на этих ублюдков, они смеются лицу других ублюдков. Вы все, лишь декорации к этому месту! Здесь вы лишь кошельки для этих самозванцев!

Один из зрителей сжал кулак, и встал.

— Ты замолчишь сегодня или нет?! Мы пришли сюда отдохнуть, а ты орёшь! Выйди отсюда! Вали к себе домой, больной! — бросил в него пустой стаканчик из-под попкорна.

Стакан ударился о лицо Джона и упал ему под ноги, и покатился под стул. Джон провёл руками по волосам, посмотрел на стаканчик и улыбнулся, поднял взгляд.

— Глупец! Как ты не понимаешь, что вы лишь дерево, которое растёт на обочине! Вы мухи на лобовом стекле! Вы выкинутый в канаву мусор, который собрал уборщик! Им не нужны вы, им нужны ваши деньги!

— Мне плевать! — разгневался зритель, — Если это мои деньги, пусть себя считают меня мусором!

— Ну и смотри! — Джон сел на место, — Но ты поймёшь, когда подрастёшь. Помяни мои слова.

Потом он скрестил пальцы друг в друге, и ухмыльнулся.

— Вот Джон, теперь ты понимаешь, что им плевать на циркачей, потому мы можем убить их. Сейчас, сегодня, после того, как все они уйдут отсюда. Вот почему они… — Джон посмотрел на деда в бабочке, — особенно он. Скажи что-нибудь.

Стрикальски грустный, подавленный сидел в клетке, у него не находилось слов, он пытался что-то выкрикнуть, но в горле ком. В горле застряла боль.

— У тебя нет слов, потому что ты лучше всех понимаешь мою боль, понимаешь. Знаю, сидел в той клетке, чувствовал, как тебе одиноко, грустно, как ты не находил места, целыми днями думал о чём-то отдалённом. Без этой чёртовой работы, у тебя нет красок! Ты никому не нужен! Ах, да… Стиви. Но и мальчик имеет друзей, у него есть те, кем он дорожит, родители, друзья в школе, но у тебя их нет. Он может прийти, а может забыть тебя. Ты всё ещё теплишь надежду о том мальчике, что он поможет тебе, что вы станете чем-то большим, чем зритель и клоун. Джон, мне тебя так жаль…

— Не правда, — раздался голос, — Стиви не такой, как все.

— Ты живой! — вскрикнул Джон, и встал, и начал кланяться, — Спасибо богам, думал, что я спятил и разговариваю сам с собой, представляешь, как мне было не удобно перед этими людьми? — сел обратно, и уставился на голову одного из зрителей, — какая интересная причёска.

— Ты думал, что я умер? Чёрт бы тебя побрал, Джон, ты лишь причиняешь боль, ты даже не представляешь, как тут сыро, как тут холодно, как здесь одиноко. Значит так чувствуешь себя ты?

— Чувствую? Я жил только этим, после работы. Каждый чёртов день я возвращался в этом теле домой, и смотрел, как ты пьешь пиво и грустишь, мне становилось холодно, дрожал. В клетке нет одеял. А ты всё больше и больше грустил, и тем больше пил, потом плакал, и по полу проносились океаны, подхватывая меня волнами, бросая из угла в угол, как одинокую, чёрт его, лодку! Ты! Это ты во всём виноват! Мне нравилось жить днём в тепле, играть здесь, а по ночам замерзать, я терпел ради всего хорошего, что общего с нами было! А теперь, холод весь день! Весь чёртов день! Почувствуй то, что чувствовал я!

— Здесь, — ответил Стрикальски, — пусто, одиноко, здесь столько льда, столько тьмы… Почему ты молчал? Прости, что причинил тебе столько страданий…

— О, тебе не нравится? В твоё время их становилось больше, я прижимался к потолку спиной, потому что океан замерзал и образовывались горы, и давили меня! Но сейчас… Мне не было так хорошо никогда, я могу сделать всё что захочу, Джон, могу эту чёртову причёску сделать нормальной! — схватил за голову зрителя, — какая нелепая голова! Да кто его такого родил!

Джон взъерошил причёску, и отдёрнул руку.

— Кто-то описал его голову! — закричал он, и вытер жирные руки об его плечи. Тот встал, и повернулся к нему. Он был худой, в очках, его взгляд такой недовольный, зубы скалит, как собака. Сжал руки, увидел довольную улыбку Джона, и расслабился.

— Чем ты недоволен? — спросил Джон, — Я сделал тебя лучше! Хочешь ударить меня, давай. Я не буду давать сдачу, давай! Не можешь? Ссыкун! Я так и знал.

— Сумасшедший! — отозвался он, развернулся и сел, — Тупой неудачник. — и обнял жену, сидевшая рядом.

Боялся ли этот зритель его, или просто не хотел марать руки, кто же знает. По-видимому, он сделал всё правильно. Он умнее.

— Видишь ли, Джон. — встал, и направился вниз. — Скоро всё, что ты знал, всё, ради чего ты жил — разрушится. Все эти декорации, все эти стены, даже твой любимый… — размахивая руками, показывая на купол и брезент, — Ах, да, твои коллеги, они все окрасят собой эти стенды, эти столы и стулья, обшарпанную стену. Тут не помешает хороший ремонт.

— Остановитесь, Джон! — кто-то окликнул его, он повернулся и посмотрел на мужчину.

— Ты ещё кто? — удивился Джон.

— Меня зовут Стефан, мне хочется задать вам пару вопросов насчёт этого цирка.

— Меня? Но я не работаю здесь, вы ошиблись, оставьте меня, у меня грандиозные планы на вечер!

— Я знаю.

— Знаешь? — Джон подошёл к нему, склонился поближе, и прошептал, — Кто тебе рассказал? Мне это не нравится. У кого-то бескостный язык! Скажи мне его имя?

— Простите, — сказал мужчина, — Я журналист, пишу о жизни бывших циркачей, почем они ушли и что сподвигло их это сделать. Газета «LondonSTREET».

— Слава богу! — схватился за грудь, — Я думал вы знаете, что стены будут красны сегодня. — улыбнулся показывая белоснежные зубы, — Попрошу вас заметить, я не уходил, а выгнали! Как же быстро работают журналисты, представляешь Джон?

— Так вы… — начал журналист.

— Мне не интересно, валите с моих глаз! — развернулся, пошёл к выходу, махнув рукой, — В другой раз, парень, мне некогда. Сегодня у меня другие планы.

— Но…

— Не сегодня!

Выйдя из-под шатра, Джон подошёл к маленькому столику, где обычно сидел продавец билетов, рухнул, и начал думать о чём-то, с минуту молчал, потом встал, и направился за шатёр.

— Нужно найти какую-нибудь штуку, Джон, чтобы разрезать шею, пилка, или наждачная бумага. Да. Хочу, чтобы они умирали медленно, как умирали медленно мы. Это будет правильно, верно говорю?

— Ты сумасшедший! — ответил Стрикальски.

— Спасибо. Я понимаю твоё недовольство, наждачная бумага, какие-то там пилки для ногтей, согласен, слишком лёгкая смерть для таких ублюдков, как они! Что такое десять часов страданий, с нашими неделями! Отвратительно! Мы будем резать их нечто другим, как тебе… — схватился за солому лежащий на земле, — Солома?! Нет, глупо. Солома слишком мягкая смерть для них. Придумал, иглы! Иглами то они умрут мучительно, дюйм за дюймом, миллиметр за миллиметром буду протыкать им горло, а потом…

— Ты… — начал Стрикальски.

— Помолчи немного, я придумываю что-то грандиозное! Как думаешь, можешь яд? А может обернуть их головы пакетом, привязать их, а в пакет капелька за капелькой вводить воду из иглы? Чтобы они умирали медленно, пока вода не заполнит их до кончика носа! Да. Хорошая смерть! Потом мы их пилой разрежем на несколько кусков и заставим есть одного из них. Будет забавно. Да. Без термообработки есть мясо — это опасно!

— Как тебе приходят в голову такие гадости?.. Ты мерзкий…

— Моя голова — твоя голова, забыл? Всё что делаю я, думаешь об этом ты.

— Я не думал о таком! — закричал Стрикальски, подошёл к прутьям, и пнул. Задрожал. — Я никогда…

— Поверь мне, глубоко в душе ты всегда мечтал попробовать что-то такое с людьми. Помнишь, как мы смотрели фильм, давно ещё, как ты улыбался, восхищался гениями. Ганнибал, как помню. Да. По тебе бежали мурашки, когда представлял о расчленении.

— Что? Не помню. Ты всё придумываешь на ходу! — недовольство росло, Стрикальски колотил клетку, кричал, по щекам текли слёзы, — Ты не можешь!

— Я всё могу! Если забыл ты, не значит забыл я. Понимаешь ли, Джон Стрикальски, мы связаны, хочешь ты этого или нет. И давай я тебе кое-что разъясню. Когда в детстве умер кот, то было не случайностью. Он поцарапал своими когтями нашу руку, пищал, всё не мог замолкнуть, кричал и кричал, не давал нам спать! Мне пришлось взять контроль, чтобы этот комок шерсти замолк навсегда! Ты помнишь об этом?

— Но папа сказал, что он попал под машину…

— Под машину? Твой папа сам видел, как ты раздавил его, то есть, я — кирпичом. Кот замолк — так тихо стало. Спать стало легче.

— Мне тогда было три года. Что ты сделал, чокнутый, ты…

— Самые глупые три года моей жизни! Больше нам не покупали котов. Самые скучные три года моей жизни! Тогда я впервые смог завладеть тобой. И всё это время я ютился у тебя под сердцем, прятался, иногда выходил, убивал тех комков шерсти, которых гладил после школы ты! Ненавижу котов! Собаки тоже омерзительны!

Джон Стрикальски упал на пол.

— То есть, когда умер мой хамелеон в колледже.

— Хамелеон? — поднял с земли бутылку, — Может затолкнуть им в горло бутылку из-под шампанского? — улыбнулся, — Этот зелёный не мог превратится в желтого! Он тупой кусок мяса, который питался зоофобосами! Я любил этих червей больше, чем эту поганую ящерицу!

— По-моему бутылки тоже не плохая идея, затолкнём их в задницы клоунов! Шучу, шучу, каких ещё клоунов? Во всех них! Да. Думал, надо бы новую бутылку шампанского купить, и откупорить в их задницах, чтобы все кишки изо рта вылезли! А потом, к слову сказать, затолкнём вторую! Ты со мной? Обожаю БДСМ!

Джон выкинул бутылку в угол какого-то ящика лежащего на земле.

— Здесь я соберу всё. Так что ты молчишь? Язык заглотил?

— Думаю, — ответил Стрикальски, — Как бы мне тебя уничтожить.

— Глупец, ты хочешь умереть?

— Ради того, чтобы жили другие, не могу ничего другого придумать. Ты же не остановишься. Ты настоящий маньяк. Сумасшедший! — Стрикальски поднялся, подошёл к другому углу клетки, посмотрел на тёмный пол, но ничего не увидел, — Тебя нужно уничтожить.

— Постой, Джон, а как же Стиви, ты подумал о том, что будет думать Стиви? Он будет страдать. Если ты умрёшь, то есть я, то есть мы — он будет ненавидеть себя, мальчик так пытался помочь тебе, стать другом, разве ты такой бесчеловечный монстр, чтобы поступить с бедным мальчишкой так?

— Ничего… — ответил Стрикальски, — мальчик он умный, переживёт.

— А я нет! — ухмыльнулся Джон, — Мне будет не хватать жизни, чтобы описать, как мне будет не хватать жизни! Представь себе, как ты идёшь себе идёшь по улице, а тут выходит какой-то негр с ружьём и выносит тебе мозги, разве тебе не обидно? Ты словно не хочешь счастья Стиви, ты хочешь быть тем негром? Не будь негром, ненавижу негров! Бегают в ночи, пустота вокруг, натыкаешься на что-то, и в воздухе висят два глаза — негр! С пушкой! Нет, Джон, ты обязан быть хорошим, это я убийца, но не ты, Джон не можешь меня убить, это не в твоих силах. Понимаю, ты зол, но ведь злость проходит. Смирение придёт, ты подожди чутка.

— Подождать пока ты всех их зарежешь?

— Да. Почему бы нет? Потом я оставлю тебя, ты будешь сам по себе, понимаешь?

— Оставишь? Ты часть меня. Врёшь. Я чувствую здесь всё, воздух дрожит.

— Ладно, поймал на слове, да, вру, но кто из нас не без греха? Я твоя тёмная сущность, ты моя светлая, жалкая, грустная. Я беру от жизни всё, беру и не жалею, а ты… — из шатра вышли люди, и направились в ночь, домой, — Жалкая пародия, пытающаяся быть мной.

— Зато настоящий.

— Настоящий? Оглянись, глупец Джон, где твоя настоящность, если ты заперт, а твоим телом управляю я, кто же из нас настоящий на самом деле? Может быть ты, есть ложь, может быть ты и есть иллюзия, созданная мной?

— Но всё это время владел телом я, а не ты!

— Может я разрешал тебе владеть им, чтобы отдохнуть? Может быть я всё это выдумал, чтобы погубить тебя? Чтобы ты страдал, чтобы знал, что такое настоящая боль, настоящая жизнь несчастного! Ты думаешь, что, если бы знал обо мне, стал бы другим? Тебе принесло бы счастье, если пощадить этих людей? Тебе принесла бы радость жизнь с каким-то там котом? Нет. Ты всегда был таким печальным. Всегда! Ты родился таким. Родился унылым куском дерьма, и я ненавижу себя за то, что уживаюсь с тобой в одном теле, к слову сказать, отвратном, но хорошо сохранившимся! Ты посмотри на эти ноги, да они же созданы, чтобы пинать трупы мертвецов! А эти руки созданы, чтобы душить горло клоунам! Если бы я родился бараном, то я не смог бы этими хорошими пальцами, — схватил листья с земли, — хватать что-то!

С палатки вышли ещё несколько человек. Жены целовали мужей, мужья смеялись.

— Ты посмотри на них, довольные, выходят, думают, что завтра они снова сюда придут и снова будут смеяться! Представь себе их рожи, когда они узнают, что картина на стене, это не картина, а лицо того Берни. Мать моя женщина, ты представил какая замечательная картина! Представляю их раскисшие мины на стене, так и берёт улыбка. Да! Вот ещё несколько выходят, ты посмотри на них! Почему они радуются, он же, этот чёртов Берни не умеет быть весёлым! Они что, жалеют его и потому смеются?! Надо посмотреть, что же они такие довольные. Смотри-смотри! — из палатки вышел Берни, держа за руку маленькую девочку, — Ты только посмотри, своими грязными руками держит девочку, ах он мерзкий педофил! Я ему покажу…

Берни достал из кармана конфету, и вручил девочке. Та обняла его, поцеловала в щеку.

— Ужас! Никакой гигиеничности! Сколько пудры она вобрала в свой рот! Она что не знает, что этот клоун мешок с гримом! Она что, думает, что этот чёртов Берни всегда так выглядит?! Джон, ты меня слышишь? И после этого, ты хочешь его пощадить, он же, детей травит! Наверняка там не конфета, а какой-нибудь яд! Ладно-ладно, может быть и конфета, но он учит детей сосать с раннего возраста! Фу! Он точно педофил, Джон, я тебе говорю! — подошёл поближе, Берни поднял взгляд, посмотрел на Джона презрительно, и обнял следующего ребёнка.

— Ты хороший мальчик, держи конфетку, — сказал он. Малыш взял, обнял и ушёл с мамой, поднимаясь по грязной тропе вверх.

— Ох, Берни! — рассмеялся Джон, — ты что это задумал делать с этими замечательными детками?

Берни подошёл к Джону.

— Ты, старый алкаш, я тебе человеческим языком сказал, чтобы ты убирался туда, откуда вылез, червяк, — прошептал он, чтобы зрители не слышали, склонившись у уха.

— Воу-воу, остынь, парень, я не из этих! — Джон оттолкнул его от себя. Берни улыбнулся, да ещё так фальшиво. Дети смотрели на него, он не мог показать злость. Но кулак он сжимал. В штанах трещали конфеты. То ли от того, что он дрожал от страха, то ли его червяк зашевелился, когда видел деток.

— Поговорим потом, — сказал он, показывая пальцем на Джона.

— О, как это угрожающе. Ты видел Джон, он нам угрожает. Его точно нужно наказать!

Джон отошёл и сел на стул у бочки, которая стояла неподалёку.

— Он хочет войны, он получит её! Джон, я слышу одобрение с твоей стороны или ты смеёшься? Что это там так сильно трясётся. Неужели ты… — Джон закрыл ладонью рот, — Ох ты, маленький, грязный извращенец!

— Хочу выбраться отсюда. Отстань от меня!

— Поверь, я пытался. Она не всегда ослабевает. Лишь тогда, когда я стану беспомощным и слабым. Так я и выбирался оттуда, когда ты был совсем маленьким и слабым. Когда ты давился грустью или терял веру в себя. Да. — кивнул Джон, — Ну что, удаётся?

— Пока ничего, но уже скоро.

— Не пытайся. Я уверен в том, что хочу сделать с этими тупыми людьми. Поверь скромному себе, что я не обманываю тебя.

Воздух был тёплым. Спокойным. Джон Стрикальски понимал, что он не врёт.

— И что же ты будешь делать потом, когда выберешься, постучишь себя по лбу? — спросил Джон.

— Выгоню тебя из себя!

— Джон, ты бы хоть иногда думал головой, как ты меня найдёшь? Как ты вообще думаешь где-то меня найти? Поверь, я три года искал дорогу! Полз своими крохотными ножками по тьме, чтобы убить этого кота! Три года я слушал, как эта тварь пищит у меня перед ухом! Думаешь, тебе хватит каких-то двадцать минут, чтобы остановить меня?

— Я справлюсь за десять! — крикнул Стрикальски.

— Наивный, слабый Джон! За десять минут проносится целая жизнь! За десять минут я не успею даже сигарету выкурить! Не смеши меня! Постой-ка. Ты больше не плачешь? Ты что, смирился с тем, что с тобой стало?

— Тебе кажется, Джон. Я не сдаюсь! Сдаются только слабые!

— Сам видишь, что я сильный, иначе же как объяснить то, что ты так слаб?! Да.

Джон взял палку с земли.

— Ну что, давай же готовиться к празднику! Видишь, последние люди выходят из цирка, огни исчезают. Берни сказал мне подождать его здесь, нет, он не сказал, но он ткнул меня пальцем «поговорим потом», это же повод остаться!

— Джон, послушай! Ты не справишься один с этими людьми, их много, ты один, сдавайся уже! Они лишь выполняют свою работу!

— Свою? Ты шутишь, свою они выполняют, да чёрта с два они свою работу выполняют! Моя работа! И цирк тоже мой! Я здесь горбатился двадцать лет, чтобы какой-то там молодой парнишка забрал моё место?! Пусть подавятся булкой с кунжутом!

— Ты работал так же, как и они, они лишь люди, которым нужно кормить свои семьи. Ну выгнали нас, сломалось у нас ребро, мы бы не смогли прыгать, играть или что-то там ещё делать, потеряли бы сознание. Думаешь детям, которых ты так любишь будет приятно увидеть своего кумира в крови, давящимся своими слюнями?

— Разумеется, семья у них! И что, если у меня, у нас нет семьи, то нас можно выкинуть и мы должны есть объедки с мусорных ящиков?! Жизнь — игра, у каждого из нас своя роль в этом грёбаном мире, кто-то убирает у тех, кто гадит, а кто-то гадит, чтобы другие убирали — это круговорот такой! Я им эту палку в задницу засуну и кишки изо рта наружу вытащу! — поднял палку и сжал её, — Да так глубоко, что они захотят скорейшей смерти!

Глава 18 Берни

Свет в палатке потух, из-под неё вылетела моль и разлетелась по городу, и села на фонарный столб вверх по улице на Бенджамина Франклина. Из-под шатра вышел Берни и работники цирка – в руках подручные предметы – циркачи смеялись и обсуждали сегодняшнее выступление, за ними пятился старик Бернард. Джона распороло в улыбке до ушей, мысль увидеть наглого Бернарда на стенах шапито, согревало душу. Джон крепче сжал палку, медленно подошёл к двери, и… встал за стариком в нескольких шагах.

Бернард поставил чемодан и закрыл дверь шапито, повесил замок, убрал ключи в карман, повернулся и схватил чемодан.

— Здравствуй, Джон, рад видеть. Как дела? Ты, что здесь делаешь? — Улыбнулся, — Приходи обратно, когда выздоровеешь, хорошо? — постучал по плечу, — Для друга всегда найдётся место. Ты один из нас. Как ребро? Побаливает? Зря вышел на улицу, лежал бы и лечился. — добавил Бернард, поднял ногу над землёй и стряхнул грязь с ботинок, те шлепнулись на лужу. — Буду рад принять на следующей неделе.

— Я говорил, что он хороший! — улыбнулся Стрикальски, — А ты хотел его убить! Вот видишь? Хочет, чтобы вернулся. — Стрикальски стало тепло. Может быть, Джон передумает убивать. Может быть, где-то глубоко, очень глубоко, в его сердце есть ещё доброта, сочувствие и понимание. Стрикальски хотелось верить.

Джон бросил палку.

— Ты выкинул меня из моего цирка. Ты плохой старик, не люблю таких людей! Понимаешь ли, Бернард, я уже не верю ни словам, ни грязным уловкам. Вы такой же лжец, как и все вокруг! Посмотрите, что вы сделали с прекрасным цирком, кого вы взяли на моё место.

— Выкинул? — удивился Бернард, к старику подошёл Берни, и встал рядом, — Я отправил тебя домой, чтобы ты выздоровел, не гоже с таким ребром в шапито выступать. Мне не нужны проблемы. Со здоровьем не шутят, Джон, как говорится. Я знаю, как ты сильно любишь это место, весь этот цирк со всеми его недостатками и со всеми его игрушками и людьми. Как ты обожаешь эти трибуны, но пойми, что место никуда не денется, и тебе всегда рады здесь. Приходи, как только ребро заживёт, хорошо? — старик улыбнулся, — Мы знакомы с тобой целую вечность, зачем же мне врать?

— Смысле? — посмотрев на Джона, промямлил Берни, — Он здесь работал? — скорчил лицо.

— Двадцать три года, — ответил Бернард.

— Сколько?

— Двадцать три, — повторил Джон, — а потом пришёл ты, ублюдок, и забрал моё место! Посмотри на себя, ты даже не можешь называться клоуном, в тебе умерли два моржа, как ты вообще можешь двигаться с таким телом? Как ты можешь прыгать с такой тушей? И вы заменили меня им?..

— Ты своих коней попридержи, понял? — разгневался Берни, — Ещё одно слово, и ты никогда больше не сможешь ходить! Я твои ноги напихаю в задн…

Бернард посмотрел на него, тот сразу же отступил. Угрожать, значит не уважать. А те, кто не уважает своих коллег и людей, не могут иметь дело с детьми и зрителями. Мало ли что они смогут сделать. Такие люди настоящая проблема современного цирка, больные на всю голову.

— Тьфу! Хорошо, я понял. — прошептал он, — больно надо.

— Ладно, Джон, нам пора, завтра снова работа, понимаешь сам, расслабляться некогда. Репетиция. Удачи, Джон! Меня ждёт дома супруга.

Бернард заковылял по дороге. Его маленькие ноги утопали в грязи, он их снова стряхивал, мотая ногами, водил по мокрой траве. За ним пошли несколько парней и две девушки, выполняющие банолло и багет на лошадях во время выступлений. Они лишь мило улыбнулись Джону, и прошли мимо. Одна из них поправила волосы, и, казалось, подмигнула. Джон лишь ухмыльнулся. Никто никогда не флиртовал с ним. Стало, даже, как-то неловко.

— Вы идите, а мне нужно поговорить с ним кое о чём, — сказал Берни, показывая взглядом на Джона, — Завтра увидимся! — добавил он, посмотрев на зад одной из гимнасток.

Бернард не обратил внимания, помахал воздуху, и поднявшись вверх по аллее, исчез за зданием. Девушки ушли в другую сторону. Берни подошёл к Джону, улыбнулся:

— Джон, слушай, ты хороший мужик, но… — схватил его за плечи, и ударил по животу, — Как ты смеешь позорить и оскорблять меня перед Бернардом? — сказал он, придерживая за грудь, чтобы Джон не упал, — Чтобы я больше не видел тебя здесь, ты меня понял? — Джон загнулся, по телу прошли острые мурашки, сердце заколотило. Берни не знал, что у него болит ребро, потому и не подумал смягчить удар, а ударил со всей силой, чтобы точно быть уверенным, что Джон понял. Что-то внутри Джона хрустнуло, вырвался страшный рык. Изо рта полилась кровь, и упала на ботинки Берни, и скатилась на землю, — Твоё время уже прошло. Твоя слава угасла. Смирись.

— П-постой, Берни. Я прошу… Подожди…

— Ты хочешь что-то сказать мне, Джон? Может хочешь попросить прощения? Или пощады?

— Ты выронил кое-что, постой же ты, п-постой! — прошептал Джон, давясь языком, — отпусти меня.

— Что? — поинтересовался Берни. Огляделся, не идёт ли кто-то в сторону цирка, чтобы не объясняться с ними, почему он бьет бедного мужчину.

Стрикальски подбежал к клетке, начал стучать по железу, кричать, звать Джона:

— Я знаю, что ты хочешь сделать! Я знаю о чём ты думаешь, не надо! Остановись! Стой!

— Свою жизнь! — крикнул Джон, схватил палку, и вонзил ему в живот, — Не надо разбрасываться такими вещами!

Джон харкнул кровью, встал, схватился за рёбра, потом пнул Берни по ногам, тот скорчился от боли, и рухнул на землю. Его одежда стала красной, но во тьме, казалось, что она чёрная. Если бы не его белая рубашка, то Джон не узнал бы, что проткнул живот. Облегчение. Он смог. Кровь обволокло тело Берни, впиталась в его льняную рубашку, и закапала на дорогу. Запах металла. Над головой пролетела летучая мышь, и устремилась на луну. Сумерки. Становилось прохладно.

— Джон! — глаза наполнились яростью, — Я же говорил тебе, чтобы ты был со мной в одной карете, чтобы ты вонзил ему эту палку вместе со мной! — склонился, упёрся об колени, — Ух! Ты чуть не раскрыл мой план, а если бы он тебя услышал? — сказал Джон сам себе. Потом переключился на парня. Выпрямился. Крикнул в пустоту от злости и боль прошла до кончиков пальца. Рёбра затрещали. Хруст услышал даже Берни, и удивился. Футболка Джона чуть приподнялась из-под пиджака — рёбра точно сломаны, нет сомнения.

— Как ты стоишь… — начал парень, но Джон перебил.

— П-понимаешь ли, Берни, друг, это не твой цирк, это не твой город, этот город принадлежит мне! — по зубам стекла кровь, устремляясь на пиджак, — Это даже не твоя грязь! Каждый чёртов день я просыпался и бежал сюда, горбатился с утра и до ночи, а ты пришёл и разрушил эту идиллию! Берни, Берни — ты незапланированный ребёнок! — поправил пиджак, — Ты испачкал мою футболку и мой любимый пиджак.

— Сукин ты с-сын… — завопил Берни, и схватился за ржавое ведро, попытался встать, палка запрыгала, раскачиваясь в сторону, — Да, к-как ты…

— Что это ты делаешь? Воду хочешь попить? — Джон пнул ведро, — Не заслужил! — Берни упал на бок.

— Ты сумасшедший! Тебя загребут в тюрьму! Ты просто так не отделаешься. Я тебя засужу! Ты будешь гнить в камере, и рыдать, что не умер здесь, ты понял?

— Единственный кого сегодня загребут, это твой труп, чтобы накормить червей под землёй. Такого дерьма, предполагаю, они давно не ели. Вопрос в другом, Берни, будут ли они есть тебя, или гниль под тобой?

— Что тебе нужно? — сел на зад.

— Мне? Моя работа. Говорил, глупый, чтобы ты бежал к себе домой, я дал тебе полтора шанса. В первый раз, я бы даже не стал тебя догонять, но ты отказался и побежал в цирк, снова корчить эту глупую гримасу, — показывая на лицо, — Ты плюнул на меня — омерзительно с твоей стороны! У тебя ещё есть половина шанса. А знаешь, в чём она заключается?

Берни посмотрел на Джона, сжимал руками живот, чтобы не потерять сознание, палка шевелилась вниз и вверх, когда парень дышал. Ему становилось больно, раз за разом, сильнее и сильнее.

— Всё очень просто, ты сейчас будешь ползти, а я буду идти за тобой.

Циркач пытался встать. Джон снова пнул его, тот покатился назад и ударился головой об старую железную, торчащую из-под земли трубу возле палатки. Гулкий звук.

— Лежать, Берни! Я сказал ползти, а не ходить! Не понимаю, разве так трудно слушать меня, хоть раз в жизни? Я же…

Вдруг Джон упал на колени. Он ударил кулаком по грязи, капли разлетелись в стороны; на лицо парня, на траву, на бак, на стулья, и на лягушку, что прыгала рядом. Стрикальски пытался выбраться, в который раз, кричал на него.

— А ну постой, Джон! Твои десять минут прошли! — посмотрел на Берни, — прости, меня вызвали, — отвернулся, — Любуйся шоу, которую ты сам затеял! Ты уже ничего не сможешь сделать, — встал, начал ходить взад и вперёд, — Он уже одной ногой в могиле, ему уже не помочь! Да заткнись ты! Заткнись! Умолкни! — повернулся к Берни. Сел рядом, взял с земли камешек.

— Этот Джон, другой Джон, что сидит у меня в голове, всё время мешает. Его нужно немного усмирить, — размахнулся, и ударил камнем об палку, — Если он ещё раз будет мешать мне, я вытащу трубу за твоей спиной и проткну им твою руку, ты меня понял?

— А я здесь причём?! Со своими демонами разбирайся сам! — зашипел парень.

— Подожди, Берни, — обратился он к нему, и схватился за голову, — Что? Я не слышу? Джон? — прислушался ухом, взглянул на небо, поводил по звёздам глазами, — Правильно. Ты меня понял. — Опустился на землю, — И так, друг, сейчас мы поиграем в одну игру, может и в две. Может и в три — очень люблю игры. Играть — это моя работа! Игра называется, кто дома хозяин! Берни, ты должен меня понимать, ты такой же, как и я!

Берни тяжело, томно дышал, его глаза начали закрываться. Он пытался не заснуть, но не мог себя контролировать. Джон схватился за палку торчащий из его пуза, и начал его крутить, то в одну, то в другую сторону, высовывая язык, как маленький ребёнок, будто ему нравилось это делать.: «Вот так, вот так».

— Не спать! — закричал он. Берни тотчас встрепенулся, открыл глаза от боли, и застонал.

— Джон, что ты… — сглотнул слюни, — собираешься сделать со мной? — спросил парень.

— Сначала помучить, потом помучить, и ещё раз помучить, а, когда мне надоест…, — скаля зубы, — я помучаю тебя ещё раз! А когда ты умрёшь…

— Будешь снова мучить меня, угадал? — улыбнулся, — Умру? — скорчился, — нет… прости, но сегодня я не умру, меня дома ждёт дочка, она ждёт… — застонал, — ч-что я приду на ужин и буду читать ей сказки, она… — сглотнул слюну, — ждёт меня, — изо рта потекла кровь.

— Грустно, что твоя дочь не дождётся? А что ты хотел, что я отпущу тебя? Что ты будешь ползти до дома, а я постучу вместо тебя в твои же двери и скажу, что привёл их отца? Нужно было думать головой раньше, чем ты поднял на меня руку, или до того, как решил прийти в мой цирк! Мне, — отпустил палку, — правда, очень жаль, что твоя дочь останется сиротой, мне жаль, что она стала дочерью такого дерьма, но это жизнь, Берни, несчастные случаи происходят каждый день! Может, где-то, сейчас лежит такой же ублюдок, как ты, и зачитывает мораль басни какой-то, но чёрта с два мне нужны нотации на тот счёт, что мне делать и кого убивать! Не жалею, что первой жертвой стал именно ты, ведь ты заслуживаешь смерти больше всего. Да-да, кто я, чтобы выбирать кому жить…, — развёл руки, — …а кому нет, но я выбираю, и никто меня не сможет остановить, понимаешь? Здесь нет никого. И в следующий раз… — рассмеялся, — …глупость какую-то сказал, другого раза уже не будет. Посмотри на себя, Берни, — взглянул на его лицо, оно истощала боль, грусть и тоску, в нём читалось безнадёжность, Джон вытер кровь со рта, — Ты лежишь здесь, как масло на солнце, расплылся, корчишься от боли. Ты строил из себя крутого, бросился на меня, ударил, а самому хватило всего одной палки в живот, чтобы ты скулил, словно щенок, понимаешь? — Встал, подошёл к стулу, нагнулся, взял бутылку, — Ты думаешь, что ты самый сильный во всём свете, но это не так, далеко не так. Сила не в том, чтобы кого-то ударить, а в том, чем ударить. Посмотри на эту бутылку, я могу ударить им любого человека, это будет всего один человек, а взгляни сейчас на меня, на других людей, миллионы бездушных кусков мяса, которым хватает одного слова. Слова ранят больнее, чем какие-то там вещи. Ты залечишь раны от ножа, но ты не залечишь раны от слов. Мне сделали больно словом. Меня выгнали и взяли тебя вместо меня. — Подошёл к Берни, присел, и начал крутить бутылку перед его глазами, Берни улыбнулся.

— Ты что радуешься? — спросил Джон

— Да вот, думаю, как отомстить.

— Ото… — начал Джон.

Берни сжал за собой какой-то камень, нащупав руками, и ударил по его лицу.

— Видишь, ублюдок, а мне всего-то нужно ранить одного человека, тебя, Джон! И что, как же теперь ты будешь смотреть людям в глаза с такой рожей? Урод!

— …мстить?

Джон упал на спину, рёбра ходили взад и вперёд внутри живота, словно отделившись от позвонка. Он будто не чувствовал боли, грязь покрыла его пиджак, он схватился за лицо, вытер, потом облизнул кровь с руки, проводя языком по ладони. На лице осталась небольшой след, и слегка разодранная кожа.

— Это тебе не поможет! — сказал Джон, и встал, вытащил палку из живота Берни, и отбросил в сторону, — Ты будешь истекать кровью медленно, а пока.., — Джон подошёл к трубе, что лежала позади Берни, и вытащил её, пока тот корчился в агонии, пытаясь удержать кровь внутри себя. По-видимому, она заполнила брюшную полость, и скоро парень умрёт, Берни кашлял, в горле что-то булькало, он задыхался, — Мы позабавимся с тобой внутри, — засунул между замков трубу, и скрутил, замок затрещал и сломался. Металлический визг пронзил город. Вдалеке залаяли собаки.

— Моя смерть не вернёт тебе работу… — изо рта Берни на рубашку полилась кровь, она шла ручьями, вперемешку со рвотой, — Ты… — кашляя, — … лишь потеряешь работу. Навсегда.., — изо рта вылезло что-то похожее на кусок мяса, он схватил его руками, и выбросил в сторону, — Мой желудок, хе-хе, — улыбнулся, — Ты оторвал мне желудок… — кашель, — когда крутил эту долбаную палку, — начал смеяться, — но мне, Джон, уже не больно. Я вижу свет…

— Это лампы горят, — Джон открыл брезент, — хватит, заползай в дверь, быстрее.

— Сам заползай, — засмеялся Берни, — я не могу. Не могу, у меня… Руки… и ноги.

— Ой, что с вами люди такое? Что с вами не так?! Всё приходится делать самому, — схватил его за ногу, потянул за брюки под шапито, в дверь, — Какой же ты тяжёлый. Каких же свиней ты кушал дома? В моё время соль погрызть было в удовольствие, — из живота хлынула кровь. Дотащил до гримёрки, запыхался. Вытер пот.

Берни весил килограммов девяносто, не меньше, как небольшой телёнок.

— Вот и всё, — закрыл дверь, включил свет, — Здесь, буду с тобой играть.

— Джон, послушай, передай моей дочери, что папа уехал, хорошо? Хотя… Тебя ведь посадят, но ты всё равно передай, хорошо? Они не должны знать, что меня убили. Я живу на… — закрыл глаза.

— Не спать, Берни! Мы только начали! — Джон ударил того по лицу, Берни открыл глаза, и засмеялся.

— Говорят, — сказал он, — после смерти мы можем увидеть самых близких людей, но я не верю. Там есть свет, что согревает таких, как мы, мучеников, понимаешь?

— Не понимаю, — Джон подошёл к столу, достал пару кеглей, и побежал за ножами, — Говорят, если убить человека, он перестает дышать. А ещё, во что я точно верю, так в то, что человек умирает, когда разрезаешь его горло, а тело гниёт, и черви выгрызают мясо с костей.

Подошёл, положил кегли на стол, присел, и приставил нож в его сторону.

— Убей меня быстро, чтобы я не мучился.

— Думаешь, я буду тебя убивать так? — Джон порезал рубашку, — Ты не можешь так быстро умереть, мы же обещали друг другу, что поиграем, не так ли? — отрезал лоскут ткани, — К тому же, ты должен почувствовать, каково умирать медленно, и ты сам сказал, что не веришь в загробный мир. Это повод остаться со мной ещё на немного.

— Тогда что ты делаешь? — спросил Берни, еле держа веки открытыми.

— Делаю первую помощь. Только не надо лишних телодвижений, могу случайно и палец отрезать. Когда жертва не кричит, это не интересно! Хочу услышать твою боль.

Глава 19 Расскажи мне историю!

Джон поднялся, встал у стола, включил лампу, открыл правое зеркало, поводил взглядом, улыбнулся, за ней стояла бутылка с Мартини, протянув взял её, и подошёл к Берни. Тот лежал на полу, точнее сидел лёжа, упёршись спиной об шкафчик.

— Это, чтобы не было страшно, — сказал он, — Ещё не опустошили, замечательно!

— Люблю выпить. Думаешь, мне полегчает и не будет больно?

— Не знаю, мне, вполне, — выпил её и поставил на стол, — Начинаем, Берни, только, друг, не шевелись, хорошо? Я делаю это в первый раз.

— Не смей прикасаться ко мне, дай мне умереть спокойно! Что же тебе нужно… Родители не говорили тебе, что ты монстр? Таких, как ты, нужно сжигать на костре, как ведьм!

А после, увидев довольное лицо мужчины, парень будто смирился, и попытался достучаться до своего убийцы. Ему хотелось жить. У него ещё так многое впереди — улыбки, горе, много чудесных дней, прогулки, выступления, любящая жена. Он не мог позволить себе умереть здесь, только не сегодня. Только не так. Будет проклят тот день, когда он связался с этим цирком. Будь проклят тот день…

— Прости, слышишь, прости меня, что ударил тебя, но как ты… как же это? — слёзы сами начали течь, словно он глубоко в душе скорбел о ком-то важном.

После Берни поднял руку, медленно, и положил их Джону на ноги, глаза заблестели в слезах, изо рта брызнула кровь и упала на пол, задев брюки. Колени испачкались.

— Сумасшедший, как ты не видишь, что у тебя сломано ребро. Тебе не больно, идиот, ты же тоже умираешь… — промямлил он.

— Страшно не умирать, а не осуществить мечту перед смертью.

— Ты больной ублюдок, ты это понимаешь?

— Спасибо, Берни, — выпил, взял кегли, и достал из ящика, лежащего рядом, горелку. Перед выступлением собак, они поджигали им кольца, и собаки прыгали сквозь огненное кольцо, дети очень радовались такому зрелищу, — Спокойно, Берни, я пытаюсь тебе помочь!

— Помочь?! Ты пытаешься сжечь меня, и ты называешь это помощью? Убери от меня эту штуковину! Я сказал руки прочь! — начал биться, отодвигал горелку, пытался хоть как-то помочь себе. Тщетно.

Джон сжал кегли и ударил того по лицу. Да так сильно, что изо рта хлынула ещё больше крови.

— Прости, привычка. — нахмурился Джон. Берни выплюнул зубы.

— Ты, уплютог! — завопил парень, — Если бы у меня были силы…

Джон поджёг горелку спичкой, валяющаяся там же, и поднёс к кегле. Та минутой спустя почернела, расплавилась и зашипела. Джон улыбнулся. Берни скривил лицо так, словно готов был загорать, как ребёнок, и начал размахивать руками, бился, пытался отбиться, но тот час обессилел, и кегля впилась ему в рану от палки, и прожгла — кожа зашипела. Запахло жареными крылышками, и горьким, сладким дымом. Комнату окутал белый дым. Залетела муха и села на кеглю, подвигалась, и улетела. Джон прижал кеглю ещё сильнее, покрутил на животе, делая круговые движения по часовой стрелке, потом медленно поднял, пластмасса вытянулась, после застыла. Берни разгневался. Джон сунул ему в рот ботинок, сняв с его ног. Тот прожевал его и выплюнул. Ботинок покатился под стул.

— Это было круто! — воскликнул Джон, и отпил мартини, — в одном фильме видел. Не думал, что получится, но рад, что получилось! — Потом обвязал лоскутами, вырезанными из рубашки Берни вокруг тела, и затянул, снова выпил мартини. Предложил парню, тот потянулся было взять, радуясь и улыбаясь. Ему показалось, вот же оно — приходит облегчение — Джон убрал выпивку. Поиздевался над ним.

— Шучу, — сказал он, — После десяти пить нельзя! Тебе есть восемнадцать, Берни?

— Двадфать девять, — ответил парень, выплюнув очередной зуб, слюни покатились следом, — через месяц с женой хотели отправиться в Прагу на моё тридцатилетие, — улыбнулся, слюни, — наверное, уже не судьба. Понимаю, что не стоило быть таким злым, прости, Джон… Эта работа мне так же сильно нужна, как и тебе, у меня дом заложен под проценты. Но это теперь уже не важно, их выгонят из дома. Вот так, работаешь всю жизнь, растишь детей, хочешь светлой жизни, а потом просто умираешь. Нет, я не жалуюсь, — покраснел, схватил кеглю, что лежала рядом, и бросил в Джона, — хотя, да, я жалуюсь! Ты отнял у моей дочери отца! Ты ублюдок, чтобы ты сдох в муках! Чтобы тебя такси сбило, переходя дорогу! Если загробный мир и есть, то мой призрак будет тебя преследовать всю жизнь! Тьфу!

— Смешной ты мешок с костями, Берни. Умираешь, а дерзишь! Храбрый, ценю. Но твоя храбрость не сыграет тебе на руку. Твоих криков никто не услышит. Все люди уже давно спят. Никто твоей дочери тоже не поможет, и её заберут в детский дом. Она прогниет там насквозь, и однажды умрёт от передозировки в каком-нибудь переулке. Понимаешь? Её трахнут и выкинут, словно мусор. Она будет лежать среди горы помоев неделю, такого же, как и его отец, пока крысы не склюют с её кожи всё мясо, а дождь не вымоет её кости и не прибьет к канализации. Однажды трубы засорятся, и службы города найдут её сгнившее тело. — улыбнулся, схватил за плечи, посмотрел ему в лицо, — Смирись, Берни. Твоя дочь станет сироткой наркоманкой.

— Да пошёл ты! Откуда ты знаешь, кем будет моя дочь! Не смей впутывать мою семью! Иначе я тебя…

— Что ты сделаешь? Плюнешь на меня? Ты жалкий. В тебе нет ничего. Все дочери шлюхи, пойми наконец, жирный ублюдок! Она найдёт крутого парня, почти такого же, как я, и он использует её —выбросит! Её изнасилуют, она потеряет себя. Потом начнёт употреблять наркотики. Они все поддаются влиянию этого грёбаного мира. Им только дай, они сметут всё со своего пути! — схватил Берни, и потянул к стулу, — Садись. Начнём наше пиршество!

— Когда я выберусь отсюда, то мы разберёмся, как настоящие мужчины! — Джон надавил на его рану, и Берни сел на стул. Разумеется, он смог бы дать отпор, но понимал, что Джон закрыл его здесь зная, что сможет остановить, что он готов на всё, чтобы не выпустить его из гримёрки шапито. Это его тюрьма. Хотел бы Берни ударить Джона и убежать, только сил не было. Глаза устали и в них двоилось. Перед ним стояли два Джона. И оба размахивали руками.

— Никаких мы не будет. Ты умрёшь здесь и сейчас. Я приготовил для тебя нечто уникальное, — копошась у стола, перебирая инструменты в руках, бросая одну, то другую по поверхности, — Не знаешь, где лежат пилы?

— Да, в углу, около другого шкафчика, — ответил Берни, потом вылупил глаза, — Чёрт! Ты меня поймал…

— Спасибо, что сотрудничаешь со мной, я правда ценю это, честное слово, я даже возьму самую большую пилу, чтобы быстрее покончить с тобой.

— Прости, Джон, может мы сможем с тобой договориться? Я уйду, правда, уйду и больше никогда не вернусь, отпусти меня, а?! Ради моей дочери, как же она будет без меня, а как же будет моя жена, они же не выживут… Я найду другую работу, обещаю, уеду из города, ты меня никогда и не вспомнишь. Джон, ты меня слышишь? Прости… — смотрел на Джона копошившегося у шкафчика. Шум стоял сильный. Ещё немного, и он разбудит всех слонов за дверью.

— Я пошутил, это была шутка. Конечно, ты можешь уйти, — открыл дверь, — и выпущу тебя. Извини, что причинил столько боли, Выходи, что же ты сидишь? — Расплылся в безумной улыбке, закрыл дверь, — Пытаешься пробить меня на жалость? Не пытайся, я не тот тюфяк, что сидит во мне. Я уже не тот, что был неделю назад, — вытащил пилу, закрыл шкафчик, — Если и есть человек, способный меня остановить, так это точно не ты!

— И что дальше… Что ты планируешь делать с этой пилой? Ты спятил?

— Покажу, — подошел к Берни, положил пилу на стол, развернулся, выпил мартини, — Я слышал, что ты мечтал иметь много денег? Поверь мне, ничего против не имею, но ты оскорбляешь моих любимых зрителей, они такие же нищие, как и мы. Даже нищее, чем мы. Они приходят не потому, что нравится твоё жалкое выступление, и не потому, что им приносит удовольствие видеть твою задницу на манеже, нет, всё гораздо проще — они люди, и потому помогают держаться цирку на плаву. Сколько ты денег хочешь? Хочешь, чтобы наш цирк закрылся? Ты мечтаешь о деньгах, просишь Бернарда платить тебе большие деньги, но ты даже не задумывался сколько стоит купить всё это оборудование, — показывая на предметы разбросанные по комнате и маски висящие на крючках по всей стене, костюмам, ботинкам, обручам, лентам, велосипеду, — Ты ни черта не понимаешь в том, сколько убытков приносит держать цирк, платить работникам, сколько еды уходит, чтобы прокормить животных! Ты видел этого старика Бернарда, он же сам уже дохлый, до сих пор удивительно, как он ходит! Он пожалел и взял тебя к себе, чтобы ты смог позволить себе кусок хлеба, а ты даже это не ценишь! Ты просто посмотри на себя, где же ты так разжирел? Что ты ел всю свою жизнь? Словно ты и не прыгал на той тубе сегодня вечером, будто никогда и не бегал по кругу, не вставал на шары и не балансировал на них! Ты хоть раз в жизни работал в цирке? Вижу, по глазам видно, никогда!

— В цирке? На кой мне работать в цирке, я был аниматоров на детских днях рождениях.

Джон достал откуда-то со стены верёвку и наклонился к нему.

— Мне нужны тебя обездвижить, чтобы ты не захотел убежать, или ударить меня молотком по голове. Одно лишнее движение, и я выбью тебе зубы! Понял ты меня или нет? — начал завязывать, — И почему же ты ушёл оттуда? Дай угадаю, выгнали? — попытался завязать руки за спину туже. Берни, словно и не слышал, что сказал Джон минутой ранее. Надеясь выпутаться из передряги, он пнул Джона ногой в живот, тот скорчился от боли, изо рта полетели ошмётки крови, и потекли на землю.

— Чёрт! — закричал Джон, и нанёс кулаком Берни по лицу, посыпались конфетти из зуб. — Какой же ты тупой! — Тот замотал головой, что-то невнятно промямлил, и чуть не потерял сознание. Джон затянул верёвку на руках потуже, завязал ноги, и обернул лентами, красными и жёлтыми тело, прижав к спинке. Ботинками вытер с земли кровь, закрыв песком.

— Может всё же договоримся? — заплетаясь прошептал Берни, окинул взгляд на стол. Пила была просто огромной. Джон точно спятил. Неужели он не шутил?

— Нужно было думать головой раньше, перед тем, как пинать меня, сейчас уже никаких переговоров. Понимаешь, мы и так долго собирались со всей этой лабудой, а тут ещё ты со своими разговорами — отвлекаешь. Не люблю, когда мне мешают. Конечно, грех отрицать, что поговорить, мне нравится — очень грешно, да, грешно, — повторил он, — даже очень нравится. Но игра затянулась. Ты бы знал сколько времени я провёл в клетке — сколько лет ни с кем не разговаривал! Сколько же я видел глупых людей, несчастных… они все были несчастны, менялись лишь маски на их довольных рожах… — взял плоскогубцы, — но разве это сейчас важно? Где у нас пальцы, Берни, покажи мне пальцы, Берни! Вытяни пальцы!

Берни, Берни, Берни!

Первый укус инструмента пришелся на указательный палец бедняги. Такого крика Джон не слышал никогда в своей жизни, такого яростного, раздирающего, ужасного вопля — первый раз всегда комом — после, уши привыкают. Закрыв ему рот частью порезанной рубашки, и замотав скотчем, найденным в выдвижном ящике стола за голову, он продолжил выдирать ногти с пальца Берни.

— Знаю, тебе больно, но ты заслужил это, — выдернул ноготь с пальца, поднял на свет, осмотрел, показал Берни, с него стекала кровь — прозрачная — по углам торчали куски кутикул, — Красивые ногти. Впереди ещё семь.

Берни завыл и начал биться на месте, стул запрыгал, он мычал, по его щекам стекали слёзы, они впитывались в белую рубашку, и разжижая кровь на ней, делали её розовой. Парень стучал, с пальцев капали жирные капли, растекались по полу и убегали под стул перемешиваясь с песком и грязью.

/Буль-буль-буль по капле капля стучит, застывает, в голове боль не унимается./ — шептал Джон, улыбался, довольная ухмылка становилась всё шире и шире.

Джон вытягивал пластинки медленно, чтобы причинить больше страданий — смотрел на парня, смеялся, глотал мартини, и снова продолжал, пока кожа не отдиралась прямо до самой верхней части ладони, словно сало, что отдирается с мяса свиньи.

— ААААА! ААААА! — Берни кричал про себя, глаза лезли на лоб.

В один момент палец с хрустом сломался.

— Упс, — прошептал Джон. Потом скрутил их то против, то по часовой стрелке, и выдернул резким взмахом вверх. Фаланга завертелась в воздухе и упала на бетонный пол — зашевелившись испустила дух, выплюнув какую-то белую жижу. Потом, из неё выползла крохотная кость — она держала кожу на себе.

— Берни, надеюсь тебе нравится? — поставил плоскогубцы, подошёл к столу, взял иглу, что висела воткнутой на маленькую подушечку в углу левой стороны зеркала, и улыбнулся, — Видишь, как весело! Веселее, чем играть на этой чёртовой сценке? Ты чувствуешь, как тебя переполняют эмоции, живые и настоящие?

Джон присел, сжал иглу между зубьями инструмента и медленно воткнул между ногтевой пластиной и верхней кутикулой пальца, медленно забивая её глубже и глубже. Мясо трещало, кожа сверху набухала, кровь хлынула между слоями и потекла на пол. Берни бился ножками стула об пол — стук, стук, стук — мычание. Берни потерял сознание от шока. Джон встал.

— Так не интересно! Просыпайся! — ударил по щекам, пытаясь разбудить. Стучал и бил по лицу, то в одну, то в другую сторону, пока Берни не открыл глаза, еле, через силу, на глазах выступили слёзы. Зрачки блестели. Джон рассмеялся. Схватил скотч, замотал пальцы, чтобы кровь не хлестала на пол за зря. Присел, взял фалангу и поставил на стол. Берни смотрел на неё, и не мог ничего сказать. Пальцы, те, что ещё были при нём, бились током, конвульсии передавались всему телу, кончики жглись так, словно их опустили в кипящую кислоту.

— Видишь, Берни, как нам весело! Ты хочешь мне что-то сказать? — взял пилу в руки, и начал рассматривать, переворачивая в разные стороны, потом проверяя остроту зубов, проводя по ним пальцем, потом пилой по столу, — Как думаешь, прежде чем начать резать твою ногу и фасовать в мусорные мешки, стоит ли проверить остроту этой пилы на твоих руках? Хорошая идея, как думаешь? По-моему, очень занимательная идея!

Берни замотал головой. Стул дрожал и вибрировал. Тело Берни дрожало. Всё его нутро говорило ему, чтобы убежать от этого сумасшедшего. Но он не мог. Берни мог лишь наблюдать за своим врагом. Джон снял кляп, чтобы он выговорился.

— Мои пальцы! Чёрт! Чёрт! Чёрт! Мои пальцы! Как же чёрт побери больно! Что ты сделал со мной! Ублюдок! Да я тебя… Тварь! Сукин ты сын! — завопил Берни, — Прости, прости… Чёрт! Ублюдок! Прости ещё раз… Мне больно, чёрт побери! Мой палец…

— Берни, я тебя не узнаю! То есть… — взял фалангу, — он тебе нужен? — удивился Джон, — Хорошо.

Джон подошёл к шкафу, где он брал пилу, наклонился и вытащил какой-то квадратный инструмент с ручкой.

— Нашёл! — сказал он, и улыбнувшись направился к парню.

Присел рядом с Берни.

— Как хочешь… — повторил он, — Как хочешь…

— Что ты сукин сын делаешь?!

— Успокойся. Всё будет хорошо.

Джон Стрикальски развернул скотч.

— Кровь свернулась — это уже хорошо. И так, — высунул язык, — раз…, два, и… готово! — Джон стрельнул строительным пистолетом, и прицепил фаланги на местах, бегая направо и налево возле парня, — Как новенькие! Посмотри, Берни! Как ты и хотел! Разве они не шикарные?! По-моему, я справился! — фаланги висели на скобах, с них капала кровь. Между фалангами зазоры, кожа начала белеть и портиться. Покрылась пятнами. Наверное, просто высохли и загноились.

— Мои пальцы!

— Твои пальцы, конечно же, а чьи же ещё?

— Джон! Не надо делать того, о чём пожалеешь! Остановись, прошу тебя! Да… — раздался голос в голове, — Да, я не могу тебя остановить, не могу выбраться отсюда, — закричал Стрикальски. Да где же он всё это время пропадал? — Но, ты же хороший человек!

— О, милый Джони, ты проснулся? Сколько же минут тебя не было? — взглянул на запястья, — У меня же нет часов. Джони, дорогой, Джони, тебе нравится это представление? — начал ходить взад и вперёд, словно волчок, — Ты думаешь, что я хороший? Приятно слышать, но послушай меня, дорогой Джони! Он… — показал на Берни, — …мой! Заткнись ради бога! Заткнись и наблюдай, как ты стал свидетелем удовольствия! Моего удовольствия!

— С кем ты разговариваешь? Джон! Отпусти меня! Ради бога… Прошу тебя, пощади… Прошу, Джон! — его губы скривились, свернулись трубочкой, — Да чёрт побери, с кем ты там разговариваешь! Слышишь?! Джон! Отпусти меня… — Берни кричал, но Джон словно витал в облаках.

Джон Стрикальски держался за рот и разговаривал сам с собой. Засунул руку в карман, там оказалась ручка, взял, поднёс ко рту, погрыз, и снова начал о чём-то болтать.

— Ты не понимаешь, дорогой, Джони. Назад пути нет. А я говорил, что сделаю всё, чтобы вернуть эту работу!

— В чём смысл?

— Смысла уже нет, ты прав. Но ведь никто не знает, что я схватил этого штаноморателя, не так ли? Если так, значит и тело спрятать будет легко. Они, разумеется, поищут его день или минут десять, потом пригласят меня, понимаешь? Разве план не гениальный? Так и вижу афишы на остановках:

«Легендарный клоун Джон Стрикальски вернулся!»

Расправил руки и начал смеяться.

— А звучит неплохо — легендарный Джон!

— Ха-ха! Рассмешил. Из тебя и легендарный?! — Берни заговорил. Джон повернулся.

— Парниша, тебе весело? — сделал пару шагов, — Тебе вдруг стало так весело? Что тебя развеселило? — воткнул ручку в ногу, — Расскажи, посмеемся вместе! — заковырял им ногу.

В голове крутились тысячи идей, как сделать так, чтобы тело не нашли, сотворить с несчастным Берни такие вещи, что не снились никому — даже самым умным маньякам. Порезать на маленькие куски, пропустить через мясорубку и напичкать ими банки и бутылки, а потом закидать дворовым собакам. Кто поинтересуется тем, что лежит на асфальте. Лежит мясо и лежит, значит принесли кошки или собаки. Кому это нужно, разбираться с мусором на улице — съедят парня, а когда одумаются, что кто-то пропал, будет поздно. Следов не останется.

— Не молчи, Берни, я тоже хочу посмеяться вместе с тобой! Над чем ты смеялся?

— Ни над чем, прости, вспомнил забавный случай. Я… Я просто…

— Расскажи, — закрутил ручку, — хочу послушать. Давно не слышал историй забавных. Джони, ты слышал? Нам расскажут историю! Присаживайся в своей тёмной клеточке!

Берни сжался от страха, в его глазах померк свет, теперь в нём была тьма. И Берни хорошо понимал, либо он расскажет и что-то выдумает, либо Джон снова начнёт крутить ему пальцы, и отрежет ногу. И Берни заговорил.

Глава 20 Нет тела - нет дела

# Глава 20

— Вчера мы с одной девочкой, — сказал он. Пот из пор. Они выползали и уходили вниз по лицу.

— Джони, ты слышал? Он говорит, и даже не стыдиться этого! С одной девочкой он там, понимаешь ли! И так, что же дальше? Когда будет смешное? Продолжай! — закрутил ручку снова, —Продолжай, я сказал, — Берни сжал зубы, и продолжил:

— Мы с ней выступали и случайно оторвали хвост ящерице, которая бежала по трубе.

— По трубе?

— Да, моя новая задумка, когда ящерица б-бежит по тонкой трубе и мы…

— По тонкой трубе? Ты издеваешься! Без балансира? Берни, ты что, дурак? Все знают, что по трубам и канатам ходят с палочкой! И что дальше? Ну ты слышал его Джони? — поднял руки и начал махать ими, — Хвост он ей оторвал!

— Прости. — Берни больше не мог ничего придумать, ящерицы то не было, но он должен рассказать так, чтобы стало смешно, иначе этот чудик вытворить что-то снова. Он это умеет, поверьте, — Мы надели ящерице костюм, и он упал с этой трубы и начал бежать в сторону зрителей, мы с девочкой прыгнули за ним, а он бежал и бежал, быстрый. Девочка и я прыгнули на него одновременно, она поймала ящерицу, легла на него, я упал на неё, и она пукнула, и тот час оторвался хвост ящерицы. Лежит она такая, и кричит, что схватила ящерицу, смотрю, а там только хвост, а ящерица удирает под трибуны! Я тогда и завопил:

— Убегайте, динозавр нападает!

— Ха-ха-ха. Под трибуны! Ууух, — вытер слёзы, — Я думал твоё достоинство пострадало! — нахмурился, — Не смей больше никогда приближаться к детям! — достал ручку, брызнула кровь, остановилась, ударил ещё несколько раз по ногам, брюки затрещали, Берни закричал, Джон заткнул его рот скотчем, — Никогда больше! — приблизился к его лицу, показал оскал, — Джони, слушай, и ты хочешь вот его вот оставить в живых? Ты шутишь? Твоя шутка не смешная! Он же настоящий монстр! А я думаю, как он любит детей, почем дети любят его, а он из этих, понимаешь ли, а я говорил тебе, Джони! Так и чувствовал!

— Нет, я не из этих… — начал было хотел Берни, но ведь его никто не слышал — рот заткнут.

Джон отошёл от парня, подошел к шкафчику у двери, и склонился над ним — что-то закапало на пол. Схватился за стену одной рукой, другую опустил и сжал в кулак.

— Ох уж этот Берни, он не оставляет мне другого выбора, Джони, дорогой! — по шее потёк пот, сглотнул слюни, руки начали дрожать, волосы намочились так, словно он принял душ. Вытер футболкой пот, и повернулся.

— Посиди здесь, — обратился он к нему и вышел за дверь, хлопнул ею, прошёл мимо загона, клеток, вышел на улицу, и сел около входа, комары окружили его, — Нам нужно отдохнуть, — прошептал он, — я чувствую, как глаза закрываются. Мы должны покончить с этим муднем скорее, иначе я просто не смогу выдержать. Помоги мне… — глаза замигали, закрывались и еле открывались.

Джон Стрикальски встал и подошёл к прутьям. Сверху образовался водопад из крови и начал хлестать пол клетки, заполняя её. Кровь собиралась, словно масляная краска, слегка застывала, и текла по полу.

— Джон, ты умираешь, тебе нужно отступить.

— Я знаю, мой час приходит. Чувствую, как сердце всё медленнее и медленнее бьется, чувствую, как ноги дрожат, знаю… Мы не понимаем друг друга и мы разные, как стороны луны, но без меня умрёшь и ты, Джони. Я выпущу тебя, если ты поможешь мне, обещаю… — ребро затрещало, Джон тяжело задышал, схватился за грудь и харкнул кровью, те впитались в землю, обволакивая траву. На шею сел комар и выпил кровь, наполнил брюхо и улетел, за ним прилетели ещё несколько. Джон замотал руками, но тот час, обессилив, они упали на колени.

— Разве я могу чем-то помочь в такой ситуации? — спросил Стрикальски, и зачерпнул кровь с пола, — По-моему, здесь уже ничем нельзя помочь.

— Да… Возьми тело себе и закончи начатое, либо он умрёт здесь и сейчас, или мы будем сидеть в клетке уже по-настоящему. Выбор за тобой. Сейчас… — сказал Джон, и кашлянул, — ты сможешь встать у руля и вернуть себе тело. Но, Джони, ты никуда не уйдёшь от этого. Захочешь убежать, тебя найдут, тебе не поверят, что кто-то другой схватил и ранил Берни, никто не поверит. Ты должен взять эту, — кашлянул, харкнул, — пилу и закончить, — закрыл глаза, — убийство…

В следующий миг, Стрикальски шлёпнул ветер по лицу, клетка отперлась, ударом об плечи в неё залетел Джон, и упал на пол, без сознания. Ветер завертел Стрикальски и перед ним образовалась дорога из потока воздуха. Стрикальски обернулся, посмотрел на Джона, и шагнул вперёд. Словно по волнам, словно река, что бушует среди гор и скал, ветер понёс его прямо, потом вверх, на свет, и всего секунду спустя, он открыл глаза и почувствовал невыносимую боль в груди, и кашлянул. Стрикальски не мог поверить, как Джон всё это время мог двигаться, ходить и в то же время разговаривать, что-то делать. В голове не укладывалось, как с такой болью, он следовал своей воле неукоснительно, с трепетом относился к своей мести. Стрикальски прислонился об стену, рука соскользнула и он грохнулся лицом об грязь, щека заболела. Рана от камня, она тоже жгла. Стрикальски снова прислонился и встал. Ноги дрожали и подкашивались. Схватился за ручку, повернулся за спину, в нескольких метрах, что-то блестело. Отпустил и подошёл к свету — лужа с водой. Она ходила мелкими волнами, Стрикальски сел, и зачерпнул воду, и поднёс к лицу. Ребро треснуло и вонзилось в живот. Повалился на землю, и лёг на спину, вода впиталась в землю. И Стрикальски увидел звёзды, за много лет, впервые. За много лет своей жизни он увидел прекрасное небо, по ней гуляли облака, они закрывали звёзды и луну, и исчезали. Стрикальски улыбнулся. Словно к нему пришло какое-то облегчение. Когда он не двигался, жизнь была хорошей, но стоило ему шевельнуть пальцем, как хрящи, двигаясь, двигали его плечо и ему становилось больно.

— Что же со мной стало, — прошептал он, сжал траву левой рукой, и поднялся. Сел на колени и зачерпнул воду, и умыл лицо.

Поднявшись он направился к двери, и снова замешкался. Ему не хотелось делать того, что просил Джон. Но он понимал, что другого выбора точно не было. Повернуть назад не было возможности. Потому, он сжал ручку двери и вошёл в комнату. Остановился у клетки, через ширму на него глядел слон, он мотал головой, словно просил его не делать того, что он задумал. Стрикальски пошёл дальше, грустно взглянув на него, и вошёл в гримёрку к Берни. Рёбра снова ударили его и по всему телу прошёлся звон, словно током ударило.

— Привет, Берни. Как себя чувствуешь? — сказал он. Подошёл, снял скотч со рта.

— Убей уже меня поскорее, ублюдок!

— Прости, Джон вышел, теперь за него я. Прости, что он, другой я — злой, чёрствый, наглый, причинил тебе столько боли, он не хотел, правда, но у него нет выбора. Он ещё не нашёл себя.

— Что ты несёшь?

— Я — Джон, — ответил Стрикальски, — Не бойся меня, я не настолько жестокий, как тот, — взял мартини, и предложил Берни. Парень открыл рот, и Стрикальски налил ему выпивки прямо в горло. Заглотнул и улыбнулся.

— С чего это ты вдруг стал таким добрым? Хочешь отпустить меня?

— Нет, но ведь каждый из нас заслуживает перед смертью, что-то хорошее, разве я не прав? Даже ты.

Джон Стрикальски отпил тоже, и стало чуть приятнее стоять на ногах. Выпивка сделало боль чуть поприятнее. Или ему так показалось, потому что он отвлёкся на разговор и не думал о ранах. Может именно потому и разговаривал Джон без умолку, чтобы облегчить свои же страдания, полученные своей же глупостью. Но Стрикальски вспомнил, что это Берни сломал ему второе ребро и третье, что это он причинил боль ему и Джону, и его взяла злость. Разве он заслужил такую боль после того, что пережил, разве он заслужил, чтобы кто-то вроде Берни ударил его, нет — не заслужил. И Стрикальски по-настоящему захотел избавиться от парня.

— Но хорошее рано или поздно заканчивается и за ним приходит плохое. В жизни ничего не бывает просто так, Берни. Прости за всё, что дальше будет, но такова твоя судьба. Мне не хочется сидеть в клетке. Провёл всего несколько часов, мне хватило. Как ты хочешь умереть? Я закончу всё быстро.

— Я вообще не хочу умереть! — завопил Берни, — Зачем тебе это нужно?!

— Сначала, поверь мне, мы просто мстили, точнее, Джон мстил, я наблюдал, а потом, — сел на пол, — это стало игрой «не попади в руки полицейским и замети следы». Из принципа, нужно избавиться от тебя и твоего тела. Если о тебе никто не узнает, то мы с Джоном сможем вернуться сюда и снова жить, как и раньше, — улыбнулся, на глазах заблестели огоньки, слёзы навернулись и покатились по щеке, — так же всё будет хорошо, Стиви придёт и мы будем рассказывать друг другу сказки, пить чай и кушать пироги. Он же обещал прийти, принести пироги. Жизнь будет хорошей. Но ты, Берни, не укладываешься в эту хорошесть.

— То есть тебе важен Стиви?

— Он мой единственный друг. Если друзья важны, значит так и есть.

— Хочу, чтобы всё закончилось быстро, — смиренно ответил Берни. Джон улыбнулся в ответ, встал.

— Прости за всё, что будет дальше.

Стрикальски вытянул ручку, и отбросил на пол.

— Не хочу, чтобы кто-то слышал, что ты кричишь, мне и самому это не нравится, но Джон забыл, что у нас…, — наклонился, засунул под шкаф руку, достал маленькую коробочку, и открыл — ампулы и шприц, — …есть снотворные для животных, чтобы они не буянили и мы смогли их лечить. Это будет быстрая смерть для тебя. Ты уснёшь, и больше никогда не проснёшься. Мне придётся до утра отдирать здесь кровь, мыть пол, потом закопать тело, — встал, положил коробочку на стол, показал взглядом на пилу, — резать будет самым тяжёлым.

— Ладно. Жалко, что моя дочь не дождётся отца. Приступай.

Стрикальски заполнил шприц из ампулы, пощелкал пальцем, выпустил лишний воздух, и направил в вены Берни. Засунул и ввёл. Кожа набухла. Не правильно, не попал по венам. Взял вторую ампулу, ввёл, и снова не попал, и тогда, в третий раз, он всё таки смог. Берни улыбнулся. Закрыл глаза и начал считать до десяти.

— Так делают в больницах, — сказал он, и вдруг, изо рта пошла пена, он начал трястись в конвульсиях, глаза лезли на лоб, руки посинели. Стрикальски схватил ампулу, посмотрел — крысиный яд.

— Прости, — взмолился Стрикальски, схватил того за руки, потом обнял за плечи, — Всё будет хорошо, потерпи, скоро всё закончится… Прости меня, прошу тебя, прости… Я не знал.

Берни посмотрел на него, из глаз потекли слёзы. Слёзы настоящие, с горечью. Он умирал с болью, всё его тело было настоящим адом. Словно тысячи игл вонзались по всему телу, кислота выжигала его изнутри. Его взгляд навис над глазами Стрикальски и тело успокоилось. Берни умер.

— Я не хотел, прости Берни, прости… — схватился за волосы и взъерошил их, — Чёрт… — взял пилу.

Перед ним стоял лишь один выбор, сделать из него куски поменьше, затолкать в мешок и выбросить. Только вот, увы, мясо нельзя просто так взять и бросить в урну. Их перерабатывают, а значит, рано или поздно полицеские нагрянут сюда и найдут виновника. Единственным, кому выгодно убивать несчастного — Джон. В голове играл страх, и только страх. С чего начать и как это сделать?

Стрикальски отвязал веревку, и туша упала на пол. Он положил пилу, схватил того за ноги и потащил к двери, на выход. Еле-еле. Грудь болела, но он терпел, боль стреляла, он терпел, ребро вонзалось, он тащил. Песок обволок тело. В нос вонзались мусор, песчинки, глаза, которые Стрикальски не успел закрыть, содрались и лопнули, как куриное яйцо и впитались в песок. Стрикальски просто забыл, он никогда не убивал и не тащил тело, забыл тащить его на спине — перевернуть. Это ужасно. Лицо было искромсано на мелкие куски. Его молодое идеальное лицо, стало отвратительным.

Остановился. Напротив клетки. Из вольера потянулась огромная хищная лапа тигра и гиен. Залаяли собаки и начали прыгать обезьяны, стуча по клетке. Показался хобот, он схватил бедолагу за ногу, и втащил в клетку, нога оторвалась и тело осталось лежать на земле.

— Чёрт! — закричал Стрикальски, и потянулся за ногой. Сразу же передумал, увидев тянущиеся лапы тигров, и выволок тело наружу, оно значительно стало легче. За ним бежали кишки, они катились, прыгали, шуршали. Выкинув тело за шапито, в темноту, среди трав, он забежал внутрь и открыл клетку слона. Нога лежала в углу, слон стоял неподвижно. Хобот в крови. Он начал поднимать хобот, и махать. Стрикальски быстро схватил ногу и вылетел оттуда, еле успев закрыть дверь, когда слон ударился за ним, и не вмазался бивнями между прутьев.

Свет от гримёрки едва ли освещал выход, и он включил лампы, земля была в криках и крови. Кишки он выкинул зверям, они быстро справились с ними, а кровь, увы, он оставил на потом, чтобы не терять время. Выключил свет и ринулся к трупу. У тела летали мухи, ползали жуки, рядом блестели несколько глаз — кошки. И сидели среди травы, на столбах, у забора, у дороги и мяукали.

Стрикальски потянулся за ногой, и стащил поглубже за шапито, и вспомнив о пиле, забежал обратно. Взял, и вышел. Стянул пакет, накинутый на какие-то шины, что лежали рядом, и натянул н земле, сверху бросил ногу, чтобы не улетело.

— Чёрт подери, — прошептал Стрикальски, вытер пот со лба и приставил пилу к животу бедолаги, — ну, с господом богом! — сказал он, и провёл им, кровь брызнула в лицо. Кошки забегались, и приблизились поближе. Ещё раз, кровь пошла вдоль живота вниз, в пилу вонзились кишки, вытек желудочный сок. Ещё раз. Живот распоролся до конца, из него вылетели все внутренности и расплескались по пакету. Одна из кошек прибежала и схватила кишки, Стрикальски, чтобы спугнуть животное, замахнулся и ударил по земле, но попал по голове животного и кошка отдала душу дьяволу, испустив дух.

— Брысь! А ну уходите! — закричал он, и их стало ещё больше, — ладно, держите! — кинул пальцы, выдернув со скоб. Кошки кучковались и вопили. Наконец, вроде, успокоились, и сели. Одна или две убежали. Стрикальски продолжал разделывать тело. — Ненавижу тебя, Джон!

Когда дело дошло до костей, сил уже не было. Сил не хватало. Потом, Стрикальски завернул мясо в пакет, затащил в холодильник, что стоял в одном из углов Шапито, позади гримёрки Бернарда, в нескольких метрах от своей комнатки, и вернулся к остаткам. Он планировал закончить дело завтра. Мясо скормить животным, а кости спрятать. Так он и сделал, приволок бочку, кинул туда кости, отделив от хрычей, шарниров. Бочку покатил на несколько метров в сторону леса, и нашёл там небольшой овраг, заполнил верха травой, и кинул туда. Потом прикатил шины, и закрыл сверху. Времени заняло чуть больше трёх часов. Пока не начало расцветать.

Стрикальски побежал, даже не обратив внимания на боль. Ему нужно было успеть доделать всё, до прихода других. Забежал в шапито, вытер столы, стулья, помыл пол, и убрал инструменты. Напоследок, лопатой, которым убирали навоз слонов, они соскрёб застывшую кровь с земли и кинул в мусорные мешки. Обычно, после кормёжки оставалась кровь от свежего мяса, которые привозили по вечерам, потому, это не должно было сыграть проблему. Обычная кровь какого-нибудь кролика. Так должны подумать все.

Наконец, в шестом часу, всё было закончено. Стрикальски вытер пот, и упал на землю, посидел минут пять, вышел и закрыл дверь, ключи взял с собой. И свет не забыл отключить, чтобы не было вопросов.

— Вроде бы, всё, ничего не забыл. Надеюсь до завтрашнего дня никто не найдёт тела.

Глава 21 Убежать или остаться

Завалившись в квартиру, Джон первым делом принял холодный душ. По пути домой, он встречал людей, которые смотрели на него с недовольством и призрением, будто они знали, что тот сделал — садились в свои консервные железяки, автобусы, оливковые велосипеды и уезжали прочь. Но Джон не обращал внимания, спешно направлялся к себе, бежал, если можно так назвать, чтобы скорее смыть весь этот позор с тела — принять душ. Запах крови ударял в нос, перед глазами плавали кусочки мяса; руки, ноги, пальцы несчастного парнишки. Перед ним глаза Берни, по щекам текут большие слёзы, он умоляет его завершить жизнь безболезненно, умоляет, чтобы Джон убил его без мучений. Джон вспоминал, как Берни плакал и, как он обещал ему убить парня без боли, и обманул его ожидания. Он не хотел всего этого, всей той боли, которую он причинил парню. Так получилось. Руки дрожат лишь об одной мысли о распотрошении парня, как он распиливает кости, отрубает кусочки мяса — мысль об этом, убивает его изнутри, превращая в настоящего монстра — не желанного. Джон не хотел прослыть чудовищем. Увы. Кровь на руках уже не смыть никогда. Никогда не смыть. А что, если он станет зависимым от убийств? Что, если он не сможет остановиться и примется убивать всех, кто ему не нравится? Ужасные мысли посещали голову, он мотал им, пытаясь забыть. Но руки помнили, и сами пытались «резать» воздух. Дрожали и дрожали. Кожа чувствовала жидкую кровь, как пальцы морщились, как волосы становились липкими. Джон помнил всё. И лужа, в которой он умыл лицо, стала, словно кисель, жижа крови.

По рукам стекала капля за каплей — вода. Моросило — смывая остатки крови на теле, на руках, на волосах. Казалось, люди не замечали всего этого, они смеялись и лишь вскользь смотрели тому в глаза, и закрываясь зонтом, направлялись на работу. Исчезали за поворотом. Словно с него и не утекала кровь в лужи, на дорогу, на канализационные трубы вниз по асфальту, будто, так и должно быть. Людям чертовски плевать. Никто не остановился, чтобы спросить, как он себя чувствует и всё ди в порядке — никто.

Джон хромал. Ему было больно, но он терпел и сквозь скрежет зубов шёл домой. Держался за рёбра и стонал, пытаясь унять дрожь в груди, и продолжал идти. Ноги утопали в лужи, ботинки покрылись грязью, и смывались снова, снова вбирали в себя мокрые листья, и снова скользили вниз по ботинку на асфальт и уплывали вниз, к очередной яме. И наконец, всего несколько минут спустя, Джон дошёл до подъезда и поднялся вверх, к себе — на диван, чтобы прилечь и расслабиться. Поднимаясь по лестнице, чтобы издать меньше скрипа половиц, Джон проскользнул в квартиру. Филиция в это время ещё спала, это и не удивительно, она просто не успела открыть глаза, наверняка крики на других людей в этом доме, её замотали.

Время доходило семь, когда душ зашипел, и струя впилась в кожу Стрикальски, и Джон залез в ванную. Грудь была в синяках, по всему телу синюшные гематомы, кровь струится вниз по ногам. Вода медленно смывала их, и те уплывали в сливную дыру в ванной. Высохшая кровь отшелушилась от груди, и сползла вниз, потом застревала в сливе, но вскоре, растаяла, рассыпалась и исчезла. Джон вышел из ванной хватаясь за края и за стены, еле держась на ногах. Схватился за раковину, склонился, закрыл душ.

— Джон, как это ужасно… — сказал он, — это было ужасно, мы убили человека…

— Ты его убил, Джони, это всё был ты… — прошептал Джон, открыв глаза в своей холодной и мрачной клетке. Безумная улыбка не покидала его даже в это время. По стенам стекала жижа крови — чёрная, словно смола. Она доползала до клетки и застывала. Тёмная и пугающая.

— Это были мы! Ты заставил меня сделать это! Ты начал всё. Если бы не твоё желание мстить всем, мы бы не оказались в этой ситуации. Мы ведь всего лишь хотели вернуться, а не всё это…

— Твой выбор, Джони, понимаешь, это лишь твой выбор. А ведь я предлагал тебе, что ты можешь сесть за решетку, но ты не захотел сидеть в тюрьме, и сам избавился от бедного парнишки. Главное, чтобы никто об этом не узнал, по крайней мере пока что не узнал. Ты же спрятал тело, не так ли? — посмотрел вверх. Тьма смотрела в него.

— Да, закопал его под листьями. На первое время, по-моему хватит, до следующего утра точно.

— Его же найдут, понимаешь? Надо лучше спрятать, ты обязан это сделать, как можно быстрее. Джони, Джони, Джони, ты ещё так юн и не опытен, всему нужно учить. Купи лопату и закопай его, чем глубже, тем лучше. Кости не такая проблема закопать, как всё тело. Если бы было тело, то тут уж, все боги мира ополчатся против тебя, как там говорится в Библии, в книге сектантов? Полюби ближнего своего, не обида его, или как-то так, точно не помню, ну же, Джони, что ты такой кислый?!

— Я не хотел этого… Я убил бедного парня… У него была дочь и любимая жена, теперь они остались одни, понимаешь? Они сейчас одни и места не находят, их папа не вернулся. Муж просто исчез, исчез куда-то и даже не звонит, им тяжело. Тяжело будет. Он должен был вернуться ещё вчера ночью, но мы поймали его и убили. Во всём виноват ты, Джон!

Джон улыбнулся, поднял руку, вытер пот с лица, и кашлянул, язык сухой и липкий.

— Либо он, либо мы, — сказал он, — Выбора особого и не было. Сейчас уже ничего не изменить. Ну, конечно, ты можешь попробовать склеить руки и ноги, вдохнуть ему жизнь, но не сможешь, Джони, Джони! Ты же понимаешь, что так именно и было лучше? Ты сам выбрал всё это, сам решился порезать его. Ты даже не противился моему решению, схватил и порезал бедного парня! Ты зверь, понимаешь, Джони, а говоришь, что это всё я! Хуже чудовища не встречал никогда. Правильно говорят, в тихом омуте, черти водятся. Ты чёрт ещё тот! Но ты спас нас - сейчас ты такой же, как и я.

— Выбор всегда есть! — Стрикальски упал на диван, тело разнылось. Стук. Из-под ножки вылезла разложенная натрое газета. Шкаф напротив, задрожал, стопки старых газет слегка сползли вниз, потом, рухнули на пол. Именно этого Джон и не хотел, ведь по комнате поднялся настоящий ураган из пыли. Если бы только кто-нибудь убрал всё это до того, как произошёл обвал. Конечно, разумеется, кроме него никто не был виноват в том, что случилось. Джон всё время откладывал дела на потом, приходил, пил и спал. Одинокая, серая жизнь Джона Стрикальски.

— И где же ты спрятал его, и как тебе это удалось? — Джон сполз на бок, и лёг.

— Не поверишь…— Стрикальски нахмурился, брови опустились вниз, грусть сдавила его, как же он пытался забыть всё это, но снова вспомнил. Начался настоящий ливень в клетке Джона.

— Что я в своей жизни не видел?

— В бочке, которая лежала у цирка, — начал Стрикальски, — Мясо в холодильнике, кишки скормил тиграм, глупо, разумеется, но тигры едят всё, а кости в бочке в парке на канаве, — ответил он, — Скорее всего, люди совсем скоро заподозрят неладное. Бочки в парке - это ни есть хорошо. Не успел ничего сделать, Джон, расцветало. Повезло, что людей не было. Надеюсь, что не было. А что, если кто-то увидел меня и позвонил в полиции?

— Удивительный ты человек, Джони. Говоришь, что ты не такой, но именно такой и есть и делаешь ровно то, что говорил не сделаешь. Я не ожидал от тебя такой жестокости, — ответил Джон, — но что было, то прошло, тебе скорее нужно избавиться от той бочки, ты же понимаешь? Если кто-то увидел тебя… — кашель, — … мы убьем его, как и Берни.

— Конечно, понимаю, скоро они начнут гнить и вонять, соберутся дикие кошки, и растащат кости по всему парку, если уже не сделали это. Люди не глупые, они сразу начнут интересоваться, что это и почему они, чёртовы кости, валяются в парке.

— Но… Мы умираем. Печально. Одна печаль, — ответил Джон, — грустно, что после всего, что ты сделал, чтобы стать хорошим и вернуться на работу, ты всё равно не вернёшься. После того, как мы сделали всё возможное, чтобы цирк нуждался в нас. Иронично. Нас найдут на этом самом диване, разложившимися. Бедный клоун умер в своей квартире. Они даже напишут, что мы были наркоманами, помяни моё слово! А ведь мы ещё так молоды, нам столько времени не хватило, чтобы ещё немного пожить и насладиться жизнью, улыбками зрителей, мы не увидим Стиви, никогда не узнаем, где Мэри. Никогда…

— Нет, Джон, — ответил Стрикальски, — сегодня мы не умрём из-за какого-то сломанного ребра, мы должны найти способ, чтобы вылечиться. И я знаю, что делать! Мы должны обратиться к ней, Джон. Ты знаешь о ком я, ты знаешь то же самое, что и я. Без её помощи не справиться.

— Она будет задавать слишком много вопросов. Ты шутишь? Она же сразу нас сдаст, как только услышит, что у нас сломано ребро, ты спятил? Никогда! Я лучше буду есть своё дерьмо, и буду гнить, но к ней обращусь в последнюю очередь! Джони, ты ведь хороший мальчик, не совершай глупостей.

— Нет, Джон, ты не понимаешь, она лучшее, что у нас есть в данный момент, наш выбор. Другого нет и быть не может. Или ты хочешь умереть здесь? А как же наш друг — Стиви? Что он будет делать, когда его любимый друг умрёт? Что скажут зрители, что они подумают? Что мы подрались с кем-то и умерли у себя в квартире от потери крови? Глупая смерть, Джон. Мы должны к ней обратиться.

— Ладно, я понимаю… Но выпутываться и объясняться, что случилось, будешь сам, хорошо? Только ради нашего друга. Маленький оборванец хорош, ничего не скажешь. Нам никогда не было так тепло с тех пор, как Мэри не стало в нашей жизни, когда она ушла.

— Разумеется, — вздохнул Стрикальски, — разумеется, — откинулся на спину дивана, закрыл глаза, и уснул. Бедняга Джон так устал, замотался с этим трупом, с этой игрой с Берни, удивительно, что он не уснул прямо там, возле того пакета с внутренностями. Точно бы его сожрали кошки, приняв за откинувшего копыта бездомного. Свист был слышен по всему этажу. Нос раздувался и сдувался. Грудь наполнялась воздухом и истощалась за миг, словно из них выпускали воздух какой-нибудь трубой, проткнув насквозь.

В следующий миг, когда Джон открыл глаза, над ним нависала огромная туша недовольной соседки Филиции. Её глаза наполнялись краснотой от ярости. Она смотрела на Джона, ноздри раздувались, словно парашют. Она вечно чем-то недовольна, и чем она на этот раз пожаловала, Джон не мог знать. Она никогда не стучит, никогда не предупреждает, заходит к людям, словно она хозяйка их квартир, словно все должны пускать её к себе. Но Джон был рад её видеть, как никогда раньше, ведь именно о ней они разговаривали с Джоном, насчёт помощи — Филиция, врач в больнице. Джона озарила улыбка. Он доволен. Неужели они снова будут жить.

— Ты что улыбаешься, что тебя так развеселило, наркоман Лондонский?! Разлёгся мне тут, спать не даёшь! Где ты вчера шлялся? — она ищейка, ноздри огромны не спроста, она вынюхает всё, поверьте. Заинтересованный взгляд поразил сердце Джона, пронзил, словно мечом, и Джон разговорился.

— Здравствуйте, Филиция, — сказал Джон, и сел, — Простите меня, что причинил столько неудобств своей жизнью, — улыбнулся, — Но на то она и жизнь, чтобы жить.

— Вчера с твоей квартиры выбегал мальчишка, что он здесь делал? Кто он?

— Мальчишка? — удивился Джон, но он конечно, хорошо знал, что Стиви расхаживал здесь, — У меня?

— Джон, смотри мне в глаза! Не смей мне врать! Ты водишь к себе мальчишек? Я ведь вызову полицию! — посмотрела на Джона, тот скорчился, схватился за грудь, — Что с тобой? Не смей строить мне тут беднягу и пытаться надавить на жалость! Отвечай!

— Тц, — сжал зубы, — Я очень сильно болен. Не можете мне помочь, пожалуйста? Мне нужна ваша помочь, мне больше не к кому обратится, — повторил Стрикальски. Она сразу же озарилась, и краснота глаз начала уходить. Филиция больше всего на свете любила, когда кто-то нуждался в ней, не считая того, что она нуждалась в других — кричать на них, смеяться над ними и позорить.

— Рассказывай, — ответила она, — выслушаю, но повторяю, не смей мне врать!

— Вы же врач, верно?

Филиция кивнула, и села на диван, и посмотрела на Джона сверху вниз. Её тело огромное, и рост огромен, по крайне мере на две головы выше Джона.

— Тут, — начал Стрикальски, — такое дело, — сжал грудь, кашлянул, изо рта вывалилась кровь, — меня побили и сломали рёбра. Не знаю, чувствую себя отвратительно… Филиция, вы можете мне помочь?.. Помогите мне, пожалуйста.

— Так и знала, что ты снова ввязался в какие-то дела! Побили свои? Дозу не поделили? Ладно, — ответил Филиция, — я помогу тебе, Джон, но с одним лишь условием.

— Каким? — заинтересовался Стрикальски, и приподнялся с дивана. Он ожидал всего, что та потребует деньги, потребует поцеловать её, ведь она вдова, попросит что-то сделать ещё, но не того, что она сказала дальше.

— Ты должен оставаться дома. По твоим глазам видно, что травма обширная, и кровь, что ты так вывалил на свои брюки… Ужасная травма. Могу лишь сказать одно, ты должен поехать в больницу, никак иначе! Если ты сейчас же не сделаешь этого, то ты просто подохнешь!

— Не могу, я не хочу в больницу, помогите, чем сможете, я… Я даже дам вам всё, что у меня есть, хотите, я…

— Не стоит, Джон! Я врач и моя обязанность помогать нуждающимся! Ты болен, а я врач, и должна тебя вылечить! Сиди здесь, я сейчас приду.

— Куда же я уйду? На пробежку?

Филиция встала, и подошла к двери.

— Не двигайся, — сказала она, и вышла вон. Только и был слышен, как её ноги били пол, и тот скрипел.

— Видишь, она сейчас пошла звонить в полицию! Мы должны уходить, зря ты всё это затеял и рассказал о наших проблемах!

Джон дополз до решеток и схватил «смолу» в руки.

— Вот, что мы. Мы лишь чёрная жижа. Мы ничтожества. Мы просим помощи у тех, кого больше всего не любим. До чего же мы докатились, Джони. Скажи мне? Ты готов сесть в тюрьму? Сейчас к нам подъедут десяток машин и заберут, сначала вылечат, а потом посадят в клетку. Выбравшись из одной, ты попадёшь в другую.

— Джон, успокойся, она хорошая. — ответил Стрикальски, — Иногда, — добавил он, — Да, она много кричит, угрожает, может нагрубить, но я верю, что в душе она маленькая девочка.

— Знаю я этих хороших, сначала они кажутся милыми, прикидываются хорошими, а следом, когда ты отвернёшься, вонзят нож в спину. Знаю я этих «добряков», от них только и жди предательства! Я точно тебе говорю, Филиция не друг нам! Отдай мне тело, я сам спущусь вниз, сам доползу до выхода и спасу нас, дай мне тело…

— Нет, Джон, ты не получишь ничего, сиди, и радуйся, что нам помогут, — ответил Стрикальски, — Лучше сидеть в клетке, чем быть мёртвым. Точно лучше. Я не хочу умирать…

Джон сжал смолу, кинул за решетку, сжал зубы и заплакал.

— Я лучше умру, чем снова буду сидеть в клетке!

Встал, и начал биться головой об прутья, потом упал на колени, и начал стучать кулаком по полу.

— Джони, как ты не понимаешь, что это не жизнь! Жизнь должна быть не такой! Пусти меня, я спасу нас! Я спасу нас обеих! Джони… Джони, прошу тебя, спаси нас от этого! Джони…

— Нет. Сейчас Филиция придёт и вылечит нас. Она обещала это сделать. Вот увидишь, она хорошая.

— Чёрт подери! Джони, я уже слышу, как она набирает номер полиции и они выехали за нами! Они уже нашли кости! Ну же, беги! Беги! Джони! Ты меня слышишь? Ты должен бежать, пока ещё есть время! Джони, не будь глупым… Ты ведь хочешь жить! Жизнь она здесь и сейчас, а не там, не там! В клетке…

В комнату вошла Филиция, держа в руках сумку, и села рядом.

— И так, Джон, я сейчас сделаю тебе несколько уколов, чтобы боль ушла. И дам несколько таблеток, чтобы твои раны затянулись и не загноились. Есть вероятность пневмонии, потому… — сказала она, достала бинты, — нужно замотать рёбра.

Глава 22 Джонатан умирает?

Джону Стрикальски всегда хотелось заботы. Ему не хватало этого. Сколько лет прошло?… Но забота приходила не тогда, когда он этого желал. Ещё бы желаниям сбываться по требованию. Да уж. Но в субботу изменилось всё в жизни Стрикальски. Выбор всегда один — жить. Филиция настоящий монстр, и всегда им была, но… Джон никак не ожидал, что она подаст руку помощи и залатает ему раны — из-за своей доброты, никак иначе. Но разве мир так глуп? Так глуп ли мир давать шанс убийцам, снова ходить по этим прекрасным аллеям, любоваться закатом, есть любимый, пропитанный любовью кулинаров суп и гулять по парку рядом с детьми. Бог, зная, что среди детей ходит настоящий монстр, допустил бы этого? Но, кажется, бога не было. Неужели Джон всё это заслужил после всего. Если и есть боги среди звёзд, значит они не заметили его, не придали значения. Джон долго колебался перед тем, как спросить её оказать помощь, долго… казалось минуты превращались в тысячи часов. А сколько времени ещё понадобилось бы, чтобы умереть? Наверняка смерть уже точила косу, размахнулась и… хотела, понимаете, хотела взять за шею Стрикальски и уехать в царство Аидово, но в миг передумала. Взяла отпуск, и уехала с глаз долой. Именно в этот день.

Бывают же в жизни удивительные вещи. И эта одна из них, можно сказать, девятое чудо света — это Филиция. Язык не поворачивается назвать Филицию чудом.

Она не спрашивала откуда Джон получил эти раны, почему обратился к ней, и почему из всех врачей и докторов в Лондоне он доверился именно ей. Филиция просто навсего любила помогать больным, разумеется, другого ответа нет, а Джон – больной как никак, самый настоящий, умирающий. Пусть и заноза на пальце — она не оставит в беде страдающего, да и не только на пальце смею предположить, пусть даже сам Гитлер будет умирать, и, выбор падёт спасти мир или жизнь, здесь и сейчас, она спасёт его, потому что он умирает сейчас. Такой вот она человек. Одно только раздражало в ней окружающих — всегда говорить то, о чём думает. Совести и стыда нет у этой женщины! Обязанность лечить, забинтовать, сделать укол, замотать рану и вырвать человека из рук смерти, первоочередная задача каждого врача, думается. Почтение! К тому же, это лучше, чем лежать в гробу закопанным под тонной земли, придавленный сверху. Больше… лучше это, чем что-то ещё. Говорят, сепсис страшен, и десять тысяч человек умирают каждый год. Заразиться дома, потому что грязно, умереть, потому что беспечен, какая же это глупость.

Филиция вышла вон, исчезла за дверью, слышались лишь негромкие постукивания каблуками по паркету, (и почему она в каблуках, она же свинья… знаем, людей не осуждают, и мы не будем) скрипящие доски, пока шаги вовсе не исчезли и за окном не стал громыхать лишь вой одинокого ветра, пытающийся ворваться в комнату Джона и сорвать с него всю одежду и унести прочь. Спрятать его от бед, убаюкать его, подуть на рёбра, чтобы боль ушла. Но стёкла дребезжали и не давали ветру покоя. Капли дождя шлёпались по стеклу и стекали вниз. Вот, всего минуту спустя на карниз сел воробей, посмотрел на Джона, то одним, то другим глазом и упорхнул на крышу следующего дома. На крыше заколыхались антенны. Вороны вырывали из клюва друг друга свежесловленных червей. Черви извивались и пытались отбиться, сжимались, увы, клюв сильнее. Ещё бы червю дать отпор такому хищнику и убежать. И Стрикальски чувствовал себя именно тем червяком, которого зажали со всех сторон и он не знает что ему делать дальше, отдаться или попытаться заиметь какой-либо шанс на бегство. Пока он лежал, размышляя о бытие, дверь заскрипела и внутрь зашла Филиция, держа в руках сумку с пачкой бинтов и шприцов. Джон смолк.

Джон Стрикальски разжал ладони. Кровь свернулась и скукожилась. Филиция села рядом и развернула бинты.

— И так, Джон, я сейчас сделаю тебе несколько уколов, чтобы боль ушла. И дам несколько таблеток, чтобы твои раны затянулись и не загноились. Есть вероятность пневмонии, потому… — сказала она, достала бинты, — нужно замотать рёбра, — Не знаю, что с тобой случилось, но я помогу тебе. Ты раздражаешь меня больше всего на свете и мне хочется тебя запереть и оставить здесь, но я никакой-то там монстр, чтобы дать умереть человеку, — дотронулась до раны, из-под слоёв засохшей крови вытекла грязная, вперемешку с пылью жижа, и приложила марлю со спиртом к ране, — Хватит прыгать!

— Спасибо, — Стрикальски закашлялся, в грудь запульсировало и стрельнуло пулей. Рёбра прыгнули поверх других и снова упали, — И вам не интересно, что со мной?

— Не моё дело. Чем меньше я знаю, тем меньше ко мне вопросов. Мне не интересно.

Джон Стрикальски схватил её за руку и улыбнулся. Кровь стекала с губ, с зубов по шее, и это было ужасно страшно. Состояние Джона вызывало отвращение, словно на неё смотрел не обычный Джон, а свихнувшийся, съехавшей с катушек.

— Не смотри на меня такими глазами, благодари бога, что я не вызвала полицию. Мало того, что я прикрываю твой зад, ещё приходиться лечить. И ради господа бога, не нужно мне втирать какую-нибудь сказку, что тебя покусала собака, или напал мальчик с ножом. Я слышала таких историй тысячу раз, и видела такие раны миллионы за свою карьеру.

— Не буду, но спасибо, что помогаете. Я в долгу перед вами.

— Ещё в каком!

Филиция взяла шприц, надев перед эти перчатки, разбила колбу с метадон, которую она принесла с собой, наполнила шприц, и поднесла к рёбрам.

— Подними одежду, мне нужно ввести обезболивающее, чтобы боль утихла.

Стрикальски кивнул, приподнял одежду, и Филиция впрыснула метадон прямо в грудь.

— Теперь мне нужно тебя перебинтовать. Сиди тихо. Обезболивающее должно начать действовать с минуты на минуту.

И правда, боль начала уходить. Филиция отложила шприц в сторону и взяла бинт, и начала забинтовывать Джона, начиная с нижней части груди, и до подмышечной впадин, не меньше десяти раз, так, чтобы она не давила груди во избежания застойной пневмонии. Изредка говоря ему о том, чтобы он выдыхал, иначе должного «эффекта восстановления» не последует. Что, Джон и делал на протяжении пяти минут. Потом Филиция встала, зафиксировав бинты за спиной, и попросила ручку, чтобы что-то записать. Джон хотел было встать, подойти к журнальному столику, где лежала ручка с пережеванным колпачком, но Филиция остановила его, и взяла ручку сама. Увидев на полу стопку газет около шкафа, она взяла одну из них, села на диван, оторвала одну страничку и начала что-то писать, потом, встав, подошла к Джону и положила ему на руку бумагу.

— Что это? — поинтересовался Джон, и развернул газетную бумагу. Почерк был еле разборчив, но всё таки. Поверх топографические букв большими буквами были написаны какие-то закорючки. Филиция обвела их несколько раз, чтобы она не сливалась с буквами из-под газет.

— Тебе нужно завтра же купить противовоспалительные таблетки и мази, чтобы рана не загноилась. Я протерла спиртовой марлей твою рану, и забинтовала, это всё, что я могу пока что сделать. Вот тебе рецепт, сходи в аптеку и попроси их. Иначе к понедельнику ты можешь уже не очнуться. Целебрекс, Вольтарен и Преднизолон. Фармацевтики знают, — ответила она, — а мне уже пора, береги себя. И, кстати, держи таблетки на первое время, до утра должно хватить, чтобы ты не окочурился.

Филиция собрала всё, кинув маленькую таблетку прямо под ноги Джона, на диван, что она принесла, и скрылась за дверью. Стрикальски не успел даже сказать очередное «спасибо», как дверь уже захлопнулась, и в комнате стало тихо. Джон взял таблетку и съел.

— А как же… — открыл он рот, прожевав лекарство, и зевнул. Облокотившись, пытаясь встать, комната перед глазами начала расплываться. Он сел, откинулся назад и уснул прямо на спинке дивана — бумага выскользнула из его рук и шлёпнулась на пол. Может быть, то, что ввела соседка «дракон» не было обезболивающим, а снотворным? Чтобы в том шприце не было, хуже уже не будет.

В следующий миг, Стрикальски стоял за клеткой Джона. Тот смотрел на него и плакал, яростно бил клетку, сдирал с пола смолу и матерился, обливаясь злостью.

— Да чёрт тебя дери! — завопил он, — Да, она оказалась доброй, ну и что? Она теперь знает, что мы подрались!

— Ты же слышал, что она сказала, что не хочет знать больше. Она не хочет участвовать в наших проблемах. Филиция просто помогла нам не умереть, вот и всё, что же тебя не устраивает? И… Как я здесь оказался?

— Привыкай, теперь либо ты видишь сон, как все нормальные, либо проводишь сон здесь, пока не видишь снов. Такая вот загадка! И эта мразь, Филиция, она рано или поздно проколится и выдаст нас с потрохами, как только узнают, что Берни мёртв! И кто, если не мы? Она видела нас в крови, видела нашу рану. А палку мы и забыли уничтожить, чёрт…

— Но ведь ещё никто не узнал, — успокоил Стрикальски Джона.

— Не узнал? А как хорошо ты спрятал тело? Хочешь сказать, что Берни не лежит в том холодильнике, что его кости не валяются в бочке? — Джон схватился за прутья, и начал шатать их, пытаясь оторвать, — Ну же, Джони, выпусти меня и мы решим вопрос! Ну же, не бойся…

— Нет.

Стрикальски сел на пол и закрыл глаза.

— Мне нужна тишина, я устал.

Джон порвал на себе одежду, и закричал снова, с новой силой:

— Кому тут нужна помочь, так это мне! Посмотри на меня, Джони, это из-за нас случилось такое, не из-за меня, а из-за нас! Посмотри на рану, она кровоточит, чёртова рана…

— Всё же прошло. Дай поспать.

— Нет, нет, Джони, поспать я тебе не дам! Слушай, я - это ты, ты - это я, мы должны держаться друг друга, помогать, слушать мнения друг друга.

Стрикальски сидел и еле заметно улыбался, ему нравилось, как Джон кричал, как он его не слышал и тот злился ещё больше.

— Я разобрался с проблемой, а ты так со мной… Хорошо, хорошо Джони, я всё запомнил! Я тебе всё это припомню, запомни и ты.

Клетка задымилась, и растворилась. Джона больше не было. Он просто взял и исчез. И куда же он исчез? Вокруг было темно. Джон закрылся где-то. Это его мир, и хозяин тут он. Но ведь он был внутри другого человека, да не может так быть, чтобы он взял и растворился в никуда. А… душа она огромная, Джон может быть в любом уголке души, в каждом мгновении воспоминания. Жить в воспоминании, смотря их, как сериал. Бесконечный сериал. Может быть он про сейчас сидит у него в голове и меняет сознание. Стрикальски о таком точно не знал, потому думал, что он победил его.

Тишина. Слышно, как бьётся сердце, как по вискам пульсирует кровь, как урчит живот, как через ноздри гуляет воздух.

Наступал обед. Сон прервался гудком автомобиля за окном. Джон Стрикальски вздрогнул и проснулся. Грудь не болела, но и нельзя было сказать, что нет. Вытерев кровяную слюну, он встал и подошёл к столу. Оперевшись, вздохнул, пытаясь набраться сил, и подняв руку взял пакетик чая, и кинул в чашку. Засохшая кровь в ноздре свистела. Включив чайник, пошёл в ванную комнату, открыл кран и умыл лицо. С минуту смотрел на зеркало, пока не засвистел чайник, прямо как его нос, и Стрикальски вытерев лицо вышел на кухню.

Сел на стул, отключил чайник, заварил чай, взял со стола печенье. Откусил и сделал глоток, по груди прошлись мурашки, по горлу стёк горячий чай, согревая изнутри. Стрикальски снова вздрогнул.

Допив чай, и съев всего один кусок печенья, даже не один, а ту половинку, что лежала на столе, он подошёл к дивану и подобрал с пола бумажку. Поменял брюки, и футболку. Подошёл к окну. Капли с крыш, они никак не прекращались. Пасмурно. За облаками уже виднелись лучи солнца, но то и дело прятались снова. Воскресенье. Все отдыхают. Должны по крайней мере. Но этого не видно. По переулкам бегают люди. Дети играют в лужах, прыгают в них, вода в стороны, грязь по лицу. Вот один из них, прямо под окном Стрикальски, играет около дерева, ходит в ботах, потом садится на корточки и окунает руки в лужу, что-то ища под ней, вырывает траву. Кто же этих детей знает, что они вытворяют, пока никто на них не смотрит. Все дети таковы, лишь бы что-то сделать, а думать о последствии только потом. Джон Стрикальски смотрел на это всё и вспоминал Стиви, и где же он сейчас, скучает ли он по нему? Скучает, точно скучает. Он приходил, Филиция вчера его видела.

— Филиция! — вдруг вспомнил он, и взглянул на бумажку, и совсем неторопливо подошёл ко входной двери, взял плащ с крючка и накинул на себя. Двигался он словно какой-то старик, которому было за сто и со сломанной ногой. Выйдя из своего дома, на Санкрофт-стрит 51, Джон направился в сторону аптеки «Tesco Pharmacy» расположенный по улице Кеннигтон-лэйн. Мальчик, увидев его, сразу же убежал, оставив своё детское дело. Изредка оглядывался, чтобы снова, наверное, вернуться. Работала аптека обычно по будням, включая субботу, а по воскресеньям с двенадцати дня до четырнадцати. Он должен был успеть доковылять дотуда. До аптеки каких-то пол километра. Везучий же Стрикальски. Время, по часам десять минут первого.

По Кардиган-стрит машин было не сказать, что много, но и не сказать, что мало. По ту сторону дороги несколько мужчин разгружают небольшой грузовой «форд», что-то бубня про себя, поднимая кресло. Пытаясь затащить его через дверь, оно падает из их рук, и гулко стучит по бетонному полу, потом же, они справляются с весом мебели и уже поднимаются по лестнице вверх, смеясь, словно это обычное дело для них. Рядом с машиной проезжает девушка в платье с ромашками, на небольшом городском велосипеде — спереди корзина. Конечно, пасмурно, холодно, но видно девушка так не считает, она улыбается и разговаривает по телефону через беспроводные наушники, сумочка прыгает на корзинке. До чего же дошла техника, удивительно. Джону тоже бы не помешало обзавестись телефоном, так, по крайней мере они могли бы общаться с другом. Только вот Джон не видел у мальчика телефона - чудеса. Только денег на телефон, увы, нет. С его то работой, которого нет.

Стрикальски направился вниз по улице, и вот уже заворачивал за угол, как вдруг из-за угла выбежала собака и бросилась прямо на него, а нет… она просто не увидела Джона, и, словно извиняясь, попятилась назад и набрав скорость скрылась вверх по улице, откуда пришёл Джон. И через всего миг, из угла выбежала девушка в дождевике и белоснежных кроссовках и в чёрном топике — тренируется. А это собака, её друг, самый лучший — и в грозы, и в жару, и во время конца света. Джон провожает девушку взглядом.

Светофор. Красный. Через дорогу «Windmill Fish Bar». Хотелось бы Джону зайти туда и поесть, но щупая карман, он понимает, что сегодня придётся есть только таблетки, денег не хватит. Кто же знает, сколько стоят лекарства. Таблетки нынче дороги, это и богатому понятно. К тому же, в воскресенье бар закрыт.

Светофор. Зелёный. Шаг. Машины стоят. Хромая Джон останавливается — кольнуло в груди, свело ногу, но Джон сдержался, слегка прогибаясь он дошагал до другого конца зебры. Ещё несколько метров до аптеки. Красный. Машины потоком мчат по дороге. Сухость во рту. Как же хочется есть. Когда же он в последний раз ел нормальную еду? Да не помнится… целая вечность будто прошло. Печенье? Разве печенье — это еда?

Стрикальски пошёл вверх по дороге, свернув направо от бара. Пришлось шагать примерно минут десять, переходя дороги, останавливаясь и оглядываясь, вспоминая маршрут — никогда он не был тут. Открывая дверь в здание аптеки, он снова пощупал карманы, и вытащил пару купюр и подошёл к кассе и достал бумажку, и отдал её фармацевту. Тот взглянул на бумагу, потом на него, потом снова на него, будто Джон пытается его ограбить, подошёл к полкам и достал таблетки и мази.

— Это всё?

— Да, — сказал Джон сквозь зубы. Боль начала приходить, резко и быстро.

— С вами всё хорошо? — пробивая лекарства, смотря поверх бровей.

— Всё просто отлично, — улыбаясь. Наверняка он заметил кровь изо рта.

— Я могу вам помочь?

— Да, можете, дайте мне мои таблетки и я пойду домой.

Он посмотрел на Джона и вытянул таблетки.

— С вас одиннадцать фунтов.

— Спасибо.

Выйдя из аптеки Джон быстро развернул одну из таблеток и сглотнул несколько, чтобы боль быстрее ушла. Жжение в груди постепенно начало отходить на второй план, и ему не терпелось добежать до дома и чего-нибудь поесть. В кармане звенели монеты, едва ли хватающие на что-то более или менее съедобное. Из двадцати пяти фунтов, что у него были, осталось четырнадцать. Джон остановился около «The Pilgrim» и зашёл в заведение. Сев за стол, к нему подошёл официант и предложил «шато марго», но Джон вежливо отказался, и развернул меню, которую ему принесли. Четырнадцати фунтов должно хватить на бургер.

Зазвав к себе официанта, Джон сделал заказ. Через пол часа ему принесли говяжий, фирменный бургер «Пилигрим» и чай в маленькой чашке.

Доев, Джон попросил счёт, и оплатив двенадцать фунтов, вышел вон из заведения, даже не оставив чаевых. В конце концов, чаевые должны были входить в счёт ресторана.

Время два дня. Забил Биг-Бен. Двадцать минут спустя Джон вошёл домой и лёг на диван. Включил телевизор. Он зашипел и заморгал.

В этот день у Джона больше не было дел, целыми днями он лежал и смотрел телевизор, изредка вставал, пил чай и читал книги, ждал мальчика, а потом и вовсе заснул в одиннадцать вечера, выпив таблетки, и замотав бинты сам, замазав мазью. Правильно ли он сделал, Джон не знал, но на следующее утро должно было стать легче. Во второй раз звать Филицию — нахальство.

Глава 23 Бернард

Наступил понедельник. Джон вышел на шоу. В воскресенье он просто спал, читал книги и размышлял о трупе Берни в холодильнике. Это Берни кормил зверей, это он отвечал за продукты, и вот он сам стал продуктом. Джон Стрикальски надеялся, что Бернард не обнаружит куски раньше времени, иначе же ему придётся избавиться и от старика.

Старик увидел друга за час до окончания выступления и закрытия цирка. Его взгляд был злым, брови хмурились, в них горели яростные огоньки. Прожектора падали в его сторону — лицо грустное и бледное. Неестественное и злое отвращение — никак иначе. Бернард видел такие лица лишь однажды, когда человек умирал, и когда не получил латте на кассе.

Шоу закончилось вовремя, довольные зрители поднялись с мест и вышли вон. Жокеи загнали лошадей в стойла, обезьян заперли в клетки, слонов накрыли большой накидкой, там же — в отдельных клетках. Работники цирка переоделись, схватили рюкзаки и направились к выходу. Остановившись, они взяли зонт с крючка, и помахали старику Бернарду на прощание. Улыбнувшись, двери застонали.

— Да, сегодня суп. — говорила одна, — Конечно, мама приготовит, — продолжала она. Другая кивала. Рядом шёл парнишка, он смеялся, потом посмотрел на них, обогнал их, и начал вальяжно что-то говорить.

— А вы знали, что рекорд по балансировке на канате принадлежит… — трезвонил одной из девушек, и дверь закрылась. Тишина. Как давно не было здесь тишины.

Из-за трибун поднялся мужчина. Стул запустел, как и сотня из них. Он прошёл вниз, ступая медленно, измеряя каждый свой шаг. Подошёл к Бернарду. Пожал руку старику — поприветствовал. В гримёрку Шапито зашли двое. Один из них прошёл к столу, второй встал рядом со стулом, возле него. Свет на трибунах потух. Слышался лишь треск сверчка, уханье сов и рычание зверей, но и они замолкали, засыпая под покровом ночи. Капли постучали по брезенту на крыше. Кап. Кап. Вечно этот дождь. Вечно дождь по расписанию, после каждой смены.

Бернард смотрел на Джона щенячьими глазами, в них блестели кристальные слёзы — старик не мог поверить, что Берни оставил их в такую трудную минуту. Он дрожал, держа в руках трость. В гримёрке никого кроме них не было. Взгляд упал на стол, на углу застывшая капля крови — выцарапанная. Бернард не придал значения.

— Как же так получилось? — спросил он. Джон подошёл, улыбнулся, сел на стул, скрестил ноги, положил на них руки, и ответил:

— Такова жизнь слабых, Бернард, — опустил взгляд на пол, — Кто-то живёт, а кто-то умирает. Прости, что причиняю тебе столько боли, прости, что стал таким. Знаешь, ты всегда всё знаешь, и это не исключение. Ты понимаешь, Бернард, что моя жизнь черна и скучна, что без этого цирка…, — поднял руки и показал на стены, — …в ней нет красок, в ней нет ничего светлого! Бернард. Бернард, я хочу спокойной жизни перед смертью. Отработать свои положенные дни и уйти на покой. — посмотрел на старика. Тот кивал. Дряблые руки дрожали. Он всё не мог вспомнить, просил ли Берни отпуска, требовал ли отгула, но цоканье ботинками Джоном по бетонному полу встревожили его размышления, и он ответил:

— Очень хорошо понимаю, Джон, как никто другой. Мы знакомы с тобой целую вечность, и за эту вечность мне ни разу не приходилось стыдиться тебя или краснеть из-за тебя. Всегда был хорошим парнем, сколько себя помню, но сейчас… — сглотнул слюни, потеребил морщинистые руки, — … ты изменился очень сильно. Что же с тобой стало? Всё это из-за того, что я отправил тебя домой? Я не верю. Должно быть что-то другое, хуже. — положил одну ладонь на другую, сверху.

— Вы правы, Бернард, есть ещё кое-что.

— И что же это? Наркотики?

— Я — не Джон. Конечно, телом я всё тот же старый, худой парнишка, что и несколько лет назад, но тот Джон, был слаб, он не мог постоять за себя, вечно плакал и давился слюнями дома, выпивая с десяток бутылок пива. Джон, которого вы сейчас видите, изменился. Я — злая сторона, справедливая, любящая то, что делает, а тот, второй — слабый, плаксивый, не способный защитить свои интересы трусливый мальчишка. Он сейчас здесь, — схватился за грудь, — и слышит вас, но заперт он глубоко внизу. Я хорошо его понимаю, я сам когда-то сидел в той клетке, чах, умирал, плакал и тонул, но всё изменилось — теперь там нет холода, там светит солнце и тепло, но тому мальчишке не нравится это солнце, он пытается выбраться. Ему должно было понравится солнце, но другой Джон, он злится.

— Что ты имеешь ввиду? — Бернард попытался разглядеть в глазах душу, понимание, в них была лишь тьма, беспросветная. Казалось, что Джон тоже плачет.

— Я выгнал другого Джона из себя, чтобы занять его место.

Джон встал, схватил старика за руку, взял его трость — старик отпустил трость — и, сказал сесть. Бернард сел. Ему не нужно было противится, он не сможет от него убежать. Старику давно за семьдесят, ноги слабы. Но Джон, разве он мог причинить боль своему лучшему другу? По крайней мере так считал старик, и пусть так дальше и считает.

— Почему, когда тот, другой Джон сказал, что он сможет и дальше веселить людей, вы сказали пойти ему домой? Он ведь не просил вас и не жаловался, что болеет, что ему нужно отдохнуть? Разве он просил вас выкинуть его?

— Джон, я всё сказал. Понимаешь ли, это не какие-то там шутки. Мне не нужны проблемы. Я головой отвечаю за своих работников. Если бы ты умер здесь, меня не погладили бы за голову и не сказали, какой я хороший. Это всё ради блага. Твоего блага. Ты то должен меня понять как никто другой. Я желаю только хорошее для тебя и своих коллег.

— Вот, к твоему счастью, это правда. Иронично. — взял ленту из ящика — натянул, свернул, и сунул в карман. В руку что-то укололось. Ручка.

— Тебе нужно сходить в больницу, с тобой не всё хорошо. Ты должен бороться, Джон. Должен. В жизни не один лишь цирк существует. Как же любовь, родители, весёлые прогулки с друзьями? Это не даёт ли повод тебе на жизнь, Джон?

— Я всю свою жизнь отдал для того, чтобы быть лучшим здесь. У меня нет ни друзей, ни родителей, ни любви. Я всё потерял из-за этой работы! Ради этой работы я пожертвовал своей жизнью. Как ты не понимаешь, Бернард, вы и есть моя семья! Но откуда вам понять, для вас это лишь работа, заработок, способ отвлечься от жизни.

— Сочувствую. Ты никогда не рассказывал о своей жизни.

— А что рассказывать? В ней ничего и нет. Я слушал ваши байки и мне становилось как-то приятно, меня согревали ваши разговоры. Ваши истории словно случались со мной. Я жил вашей жизнью. Ладно, Бернард, пошли, выйдем и прогуляемся. На улице моросит, капает дождь, возьми свой зонт.

Старик Бернард встал, взял трость, подошёл к двери, достал зонт с угла, с крючка, и надев шляпу, вышел за дверь. Джон вышел следом, выключив свет.

— Мы сюда больше не вернёмся, — сказал он, и взяв ключи с рук старика, натянул брезент, повесил замок, закрыл, и выбросил ключи в траву, — Пошли. Нам есть о чём поговорить.

Бернард заковылял по дороге. Улицы пустовали. Горели лишь немногие фонари. Они частенько перегорали. Из окон доносились звуки телевизоров. Проехала машина, заехав колесом об яму на брусчатке, лужи брызнули на обочину. Свет в окнах начали потухать один за другим. Тишина. Джон и Бернард пошли вниз по улице. Дорога под уклоном. Бернард шёл медленно, ковылял, держась за трость. Джон делал десять, пока старик один. Джон замедлился. Сунул руки в карманы брюк.

— Как же вы нашли Берни, Бернард? Почему именно он?

— Понимаешь, — начал старик, — на следующий день нужно было выступать, продали больше половины билетов, и, рассказав своей супруге о том, что ты заболел и у нас не осталось клоунов в цирке, она предложила мне Берни. В тот вечер, помню, она говорила, что работы в городе нет, что дни рождения всё реже и реже — он работал аниматором — и, сказала, что он может заменить тебя.

— Заменить?

— Да, — ответил старик, — без опыта выступать в шапито, глупая затея, нужен был хоть малейший опыт. У него он был. Дети любили его.

— Это правда, любили. Но не долго.

— Да, позавчера он пропал куда-то. На звонки не отвечает, жена отказывается говорить. Дома не появляется. Не понимаю, куда он подевался.

— Думаете испугался?

— Он? Нет. Вряд ли. Берни не из пугливых. Храбрее парнишку я не встречал. Вечно совал свой нос в чужие разговоры, вечно пытался строить из себя важного, нарывался и на драки, спорил со мной. Но трусом бы я его не назвал.

— Интересно.

Джон всеми силами пытался скрыть свою причастность к исчезновению Берни. Держался хорошо. Иногда проскальзывали грустные нотки сожаления, но не ощутимые. Со взглядами, с тем доверием, с которым относился Бернард к нему, он не мог заподозрить в друге убийцу парнишки. Бернард никогда не подумает на его счёт, что это Джон убил того бедного Берни, что его труп закопан где-то позади, что парень гниёт среди листьев и горы мусора и не вернётся в цирк вновь. Вновь, печальная участь аниматора, стать анимацией.

— Он просто пропал. — сказал Бернард, и вытащил из кармана трубку, поджёг и затянулся, — Может когда-нибудь вернётся, кто же его знает. Будем надеется.

Джон кивнул.

— Надеюсь. — ему не хотелось надеется, он не верил ни тому, что говорит старик, ни тому, что сам говорит. Мёртвые остаются мёртвыми и не возвращаются — такова жизнь. Жизнь не на стороне мёртвых, увы.

— А что с тобой? О чём ты хотел поговорить, Джон? — затянулся, повернулся и улыбнулся Стрикальски.

— А, уже ни о чём, так, в голову полезли всякие злые вещи, хотел вас наказать, подумал, не стоит. Как вы уже сказали, мы знакомы слишком давно, чтобы держать на вас обиду, но всё же, может быть вы разрешите вернутся? Я не…

— Хм. Джон, нет. Не сейчас. Мы планируем взять отпуск, отдохнуть от рутины несколько недель, подготовиться к новым выступлениям, организовать новое шоу. Людям надоело смотреть каждый день одно и тоже, люди хотят что-нибудь новое. На неделе, точно никак. Может быть, на следующий месяц, приходи. Не забывай, что ты болен.

— Знаю. Только мне тоже хочется стать частью вашего выступления, снова почувствовать, каково это, бегать и смеяться, каково это видеть смех детей и их довольные маленькие лица. Мне этого очень не хватает. Не хватает ваших разговоров, ваших историй, и…

— Всё будет, но со временем. Потерпи, Джон. Мы не оставим тебя, я тебя не оставлю на улице, место всегда есть. Мы, конечно, не шикуем, но что-то, да и сможем выплачивать тебе и всем остальным.

Джон хотел ударить его и разорвать ему лицо, поиздеваться, крикнуть, какой он ублюдок, что снова придумывает отмазки — сдержался, сжал кулак, и улыбнувшись, лишь кивнул.

— Хорошо. — А Бернард стал сентиментален.

Джону Стрикальски не хотелось, чтобы всплыло то, что он плохой. Дальше хуже. Второе исчезновение создаст тысячу вопросов, тысячу новых вопросов Джону не хотелось. Он плыл по течению и ему нравилось, что никто не пристаёт к нему с вопросами, типа, почему убил и почему закопал за цирком в грязном парке, где гуляют дети со своими родителями.

Ботинки цокали по асфальту, дорога тянулась далеко за горизонт — для старика уж точно, в самом конце гранитной дороги — мост Ватерлоо. Она соединяла два берега — Вестминстер и Ламбет, через реку Темза. Джон и Бернард, доковыляв до моста, через Вестминстер-Бридж-Роуд в сторону Ватерлоо-Роуд по дороге Бэйлиса, повернув налево к Лондонскому королевскому колледжу, повисли через бетонные перила и посмотрели вниз на реку Темзу. Подул холодный ветер, капли били волны, волны ходили ходуном, танцевали. Под мостом проплыли нильские гуси. За ними, всего минуту спустя поплыла и выдра. «Наверное, охотится», — подумалось старику, но он промолчал.

Затянувшись в последний раз, он стряхнул содержимое трубки, пепел полетел по воздуху и исчез на берегу. Раздался протяжный звук парохода — проплыл под мостом. Судно слегка пустовало — сидело всего пару стариков, пили коктейль через трубочку, впрочем, в такую погоду отдыхать, самое лучшее, что могло бы быть — прохладно, солнце улетело далеко за облака, морось проходит, слегка касаясь кожи, и тонким слоем ложится на одежду. Такова природа Лондона с его переменной погодой. Бернард вздохнул и наполнил грудь воздухом. Воздух Темзы освежает.

— А ты знал, — прошептал старик, и призадумался, руки дрожали, то ли от холода, то ли от старости, — что мост Ватерлоо строили женщины? В большинстве. Первый мост постоянно ломался и приходилось ремонтировать снова и снова, потом, разрушили, и начали собирать по новой. Три года строили. В сорок пятом закончили и открыли. Страшнейшие времена. Война.

— Не знал. Наверное, т-тяжело было. — Джон поморщился, пытаясь чихнуть, сдержался.

— Молодые в наше время мало чего знают об истории. А сколько жертв было во второй мировой войне, ужасные времена. «Столько человек тогда погибло, — сказал старик, — Мой папа умер на той войне».

— Сочувствую, Бернард.

— Что было, то прошло. Не стоит зацикливаться на прошлом. Отец пожертвовал собой, чтобы нам жилось хорошо в наше время. Кстати, — старик повернулся к Джону, — что думаешь насчёт того, чтобы поужинать у меня, супруга испечет индейку? Пальчики оближешь! Хе, она у меня настоящая хозяйка.

— Было бы замечательно.

В то же мгновение Джон Стрикальски размышлял о том, куда упал ключ, который он выбросил. В холодильнике лежало несколько кусков Берни, их нужно извлечь оттуда и накормить ими животных. Нельзя всё так оставить. Ветер взъерошивал волосы Стрикальски, капли дождя тонким слоем капали на их одежду. Бернард развернул зонт.

— Кажется, ливень начинается.

— Нужно укрыться. Становится холодно, — поддержал Джон, и они пошли в сторону набережной Виктории. На берегу стоит лодка Bar & Co Boat. Здесь по понедельникам играл бесплатный джаз, и, помимо всего прочего открывался прекрасный вид на Риверсайд — отличное место для отдыха. Они не стали задерживаться у берега, и направились к ресторану.

Глава 24 Ужин в гостях, и исчезновение трупа

Бернард и Джон шли вниз по мосту, дождь большими каплями хлестал их по зонту, облака проплывали по небу, сгущаясь над городом. Гром. Вспышки молнии изрисовали узорами весь нижний Лондон, начался ливень.

Двое уже дошагали до бара у реки Темзы, когда улицы начало топить и холодать, сокрыв тучами небо над городом. Бернард сел за стол, Джон последовал за ним. Риверсайд и вправду был изумительным и прекрасным. Они заказали воду, и дождались, пока ливень скроется за горизонтом. Когда, наконец, дождь прошёл, они вышли из бара.

Бернард попрощался с Джоном, помахав ему рукой, напомнив, чтобы тот не забыл прийти на вечерний ужин, и пошёл вдоль реки вниз, в сторону своего дома по набережной Виктории на Флит-стрит. Джон направился в противоположную сторону, обратно в цирк, чтобы найти ключ и израсходовать куски мяса спрятанные в холодильнике шапито, возле гримёрки. Ботинки Джона утопали в грязи, мусор проплывал над асфальтом, скорее всего разбросанные колёсами больших автомобилей, приезжающие из соседних городов по бездорожью. Но вода смывала и грязь, делая комки жижей, пыль смешивалась с ней и утекала в канализацию, оттуда рукой подать в водохранилище для очистки. Кто бы мог подумать, что всего несколько часов назад не было ни капли, а уже настоящий шторм, кошмарная гроза, пришедшая из-за моря.

Дойдя до места, Джону всё не терпелось спрятать тело, исправить досадную ошибку, которую он совершил позапрошлой ночью. Невероятно, сколько же мух и крыс за то время, пока он отлеживался без дела, собрались у помойной бочки, куда он спрятал кости Берни. Найдя ключ, едва ли Джон повернул ключ, в нос ударил едкий металлический запах — Стрикальски включил свет, но лампы не загорелись, и всё стало понятно — мясо в холодильнике испортилось и лёд растаял — звери бились в истерике, почувствовав вкус крови. Слоны то и дело ударяли хоботом по железной клетке, тигры прыгали и высовывали лапы сквозь решётки, рычали, но тщетно, на лапы уж точно не падали никакие кусочки мяса. Лунный свет, что, едва ли просачивался через дебри туч и освещал брезент сверху, окрашивая в кремовые сливки. Но и этого хватало, чтобы увидеть под ногами землю, и грязь, что уплывала вдоль клеток, и разъяренные глаза хищников, готовые рвать глотку от голода.

Но перед этим Джон то и дело раз десять перерыл местность в поиске ключа, но всё же нашёл — он лежал на траве, и блестел от капель, отражая луну, прямо у намокшей газетной вырезки. Подняв, Джон обрадовался, так сильно, что забыть забыл, что у него куча проблем, миллион вещей, которые нужно решить до рассвета. Отряхнул его от грязи и мусора, вытер пальцы об одежду, и вставил в замочную скважину.

Бросив в рот несколько обезболивающих, Стрикальски пошёл к холодильнику, и схватив ручку потянул вверх, и чуть ли не упал на землю, когда запах ударил его по носу. Ком в горле. Утренний чай застрял у него в глотке, пытаясь вырваться наружу, окрасить чёрную землю в ещё более чёрную, кровавую грязь. Прикрыв рот пиджаком, он достал из холодильника куски мяса, завернул их в пакет, и побежал к вольеру с тиграми. Бросив их в клетку, Джона всё-таки прорвало и он склонился возле клетки. Тигр чавкал. Слон трезвонил. Обезьяны кричали. Собаки лаяли без умолку. Не будь у него терпения, внутренний Джон бы уже проснулся и убил всех этих зверей, чтобы только они замолчали — не позен час, дело и до полицейских дойдёт, и на шум прибегут тысяча зевак, но Джон не проснулся. Он исчез. Стрикальски не понимал куда, но всё время тревожился по этому поводу.

Ещё несколько пакетов осталось лежать в холодильнике, а электричества не было. Всё из-за молний сверкающих над городом, именно благодаря им в шапито стоял металлический привкус в воздухе, благодаря грозе, кабели ведущие в сторону цирка извивались на земле, треща, словно гадюки. Разумеется, за цирком располагался генератор, но было уже поздно что-то делать с тем, что уже случилось.

Другого выбора просто не было. Джон вытянул ещё несколько кусков и бросил в вольер к хищникам, разделив их между тиграми и собаками. Те вырывали куски на ещё более мелкие части и радовались. Пол окрасился в кровь. Обычное дело, не в чём заподозрить, это ведь хищники, а мясо не бывает без крови.

Холодильник заляпался. Вытерев их шваброй, которую Стрикальски нашёл там, куда положил, вышел из цирка, и направился в сторону бочек. В парке людей не было, все сидели по домам, это и не удивительно, кому же взбредёт в голову гулять в такую погоду, кроме что червей. Обрадовавшись тому, что всё будет окончено в этот день, и Берни благополучно исчезнет из жизни их близких и друзей, Джон встал напротив ямы, и глазные яблоки полезли на лоб. Такого Джон Стрикальски не мог ожидать.

Джон не мог поверить своим глазам. Бочек не было. Стрикальски схватился за голову и закричал. Наверняка его крик услышали все без исключения. Лишь несколько крыс бегали возле того места, где были бочки, унося в зубах кусочки сгнившего мяса, и всего несколько мёртвых мух и тараканов, что неподвижно скорчились возле ямы, колыхались от ветра. Стрикальски не мог унять дрожи в коленках, его бросило в жар, в висках запульсировало, а сердце так бешено билось, что вот-вот готово было выпрыгнуть из груди. Стрикальски бросил шины в стороны и попытался найти хоть какой-нибудь намёк на то, куда они могли запропаститься, но ответа не было, его не последовало — капли били с ветвей деревьев по земле, мёртвые мухи отлетали прочь в стороны, и Джон понял — кто-то нашёл кости, и сейчас нужно было найти тех, кто забрал бочки. Но как?… Снова вопросы без ответов. Очередной треклятый день неудачника.

Следы смыло дождём. Не было ни единой зацепки, но Джон Стрикальски не сдавался, он желал найти эти кости во чтобы ему это не стоило, и первым делом он подумал на мусорщиков, которые собирали урны по всему городу. Кому же ещё мог понадобится этот… Кому нужны пакеты и бочки валяющиеся без дела. Скорее всего только им.

Дойдя до цирка, запыхавшись от страха, задыхаясь от дрожи в коленках, он убрался от ошмётков, и, вышел вон на улицу. Провода и кабели извивались, шипели и прыгали по луже и искрили. Закрыв дверь ключом и опустив брезент, Джон ушёл домой, и на пол пути вспомнил, что сегодня у него званый ужин у Бернарда, и подняв воротник, чтобы не замёрзнуть, направился обратно через мост Ватерлоо к дому на Флит-стрит. Они давно знакомы, и это не в первый раз, когда Джон ужинает у своего коллеги.

Глава 24 Ужин в гостях, и исчезновение трупа, изображение №2

Дом Бернарда был, как и многие дома вокруг, старинный, выцветший и стойко переносящий непогоду. Кирпичные стены, два этажа с несколькими подъездами, с красивой крышей, деревянными белыми рамами, и десятками кустов и деревьев вокруг дома, с маленькими железными калитками, и мощеной лестницей до порога. Во втором подъезде первого этажа и жил Бернард, в маленькой двухкомнатной квартирке, с растениями в горшочках на подоконнике, старым тряпичным диваном, и кухней в стиле «Венге». Супруга старика была наимилейшей женщиной, коих удосужилось встретить Стрикальски за всё время — учтива, доброжелательна, улыбчива и всегда интересующиеся делами и самочувствием. Бернард часто приходил в цирк с кучей приготовленных обедов, наиароматнейшими супами и вторыми блюдами из чечевицы и говядины, жареные котлеты из мяса барсука, выпечка с начинкой. Вкусив их, Джон вспоминал бабушку, которая так же вкусно готовила — вкус детства.

Дойдя до дома Бернарда, вытерев ноги, постучавшись, войдя и, повесив пиджак на вешалку, Джон сел за стол, и отпил компот из вишни. Бернард уселся рядом и развернул газету, ожидая трапезу. Вот-вот стол должна была украсить индейка. Беатрис копошилась на кухне, бегая по всей кухне с прихваткой, доставала тарелки, резала овощи, выкладывала их на посуду, а вслед за готовящейся индейкой, на плите на сковородке жарилось ещё что-то, пар так и валил с отверстия с крышки. И наконец, когда компота осталось едва ли на один глоток, на стол пожаловала и индейка, золотистая и ароматная, сочившимся соком по краям. Индейка лежала на овальной, красивой посуде с узорами, и её окружали овощи: морковь, баклажан, перец, картошка, помидоры и горошинки с фасолью, рядом же на столе в посуде расположились квашеная капуста и тонко нарезанные огурцы с зеленью. Джон сглотнул слюни, и схватился за живот. Давненько ему не приходилось есть нормальной еды. Проглотив комок воздуха, Джон наконец-то получил порцию, и дрожа схватился за вилку. Большой кусок индейки упал ему на тарелку, и Джон не смог сдержать себя, и жадно напал на неё, проглотив за два укуса, чему Бернард и Беатрис были удивлены, и приятно ошарашены. Значит ему понравилось стряпня супруги. Беатрис положила ещё несколько кусков, и принесла обжаренные белые грибы со сливками на сковородке, и украсила сверху мясо. Пар валил вверх. Комната наполнилась ароматом и уютом. Бернард убрал газету в сторону, и его тарелка разукрасилась сливками с индейкой.

— Ну как тебе? — улыбнувшись спросил старик, заглатывая аккуратно нарезанный кусочек индейки в рот.

— Бесподобно.

— Я знаю, — поддержал старик, вытерев салфеткой губы, — Расскажи мне, как твоё самочувствие? Ничего не болит?

— Я принимаю таблетки, сходил в больницу, терпимо.

За стол села Беатрис, наклала себе обжаренные грибы и картошку, смешала и вкусив, и посмотрела на Джона. Её белые локоны закрывали плечи, глаза горели огнём.

— Сожалею, что так получилось. Мне так жаль…

Джон вопросительно взглянул на неё.

— Я насчёт твоей груди, — ответила она, — я слышала, что слон тебе навредил, наверняка, это было ужасно больно. Надеюсь ничего плохого?

— А, да. Всё замечательно. Я получил необходимую помочь. Спасибо, — отпил компот, попросив добавки, супруга Бернарда налила, и Джон повернулся к старику, — Вы так и не нашли Бернарда? Он вам не звонил?

— К сожалению, нет. Жена не видела его, дети тоже. Куда же он мог уехать, вот так сразу, неожиданно. Кстати, — сжимая дряблыми руками вилку и нож, — ты последний, кто видел его живым, тебе что-нибудь известно?

— Что значит живым? — чуть не поперхнувшись, спросил Стрикальски, — Да нет, мы поговорили с ним и он ушёл куда-то, я не знаю.

— А что с вами случилось, он явно не был тебе рад? — Бернард смотрел на него, его глаза горели, он хотел получить ответы на свои вопросы.

— Ну… — промямлил Джон, — Мы не разделили место, вот и всё.

— Понятно, — вздохнул старик, и попросил налить ему чаю, доев всего несколько кусочков от огромной индейки, — Что-то еда в горло не лезет.

— Ой, дорогой, ты всё ещё переживаешь за цирк, за своё шоу? Бернард, успокойся, всё будет хорошо, вот увидишь Берни найдётся, и всё у тебя и твоего цирка будет хорошо. Не мог же он сквозь землю провалится, не так ли?

— Наверное, — ответил старик, и отодвинул тарелку, — Чтобы там не было, а цирк не может быть без циркача. Доверишься, а тебя предают.

Беатрис встала из-за стола, и начала бегать по всей кухне и открывать шкафы и тумбы, доставая разные виды пакетиков. Она что-то размешивала в маленьком чайничке, потом подошла к окну и закрыла занавески, ожидая, пока заварка настоится, для крепости. За окном ночь билась во тьме, ершась из угла в угол, окрашивая улицы. Наконец, Беатрис налила чай, и поставила на стол, себе, мужу и Джону. Рядом кувшинчик для сливок. Англичане любят пить чай со сливками, это открывает в бутонах новый вкус, нежность и уют домашнего очага.

— Кто же будет теперь кормить животных в цирке, я даже не могу предположить. Уйдём мы в отпуск, кто будет убирать загоны и вольеры, кто будет их мыть и ухаживать за ними. Мне, с моими старыми, кряхтящими ногами и дряблыми руками, к сожалению, этого не сделать, а наши девочки не созданы для этого. Конечно, есть у нас в цирке и молодые кадры, но они ни в жизнь не согласятся на это, если не дать им денег. Эх… Если бы только у меня было пару лет молодости, я бы привёл всё в порядок, продал всё и жил бы себе на пенсии, не о чём не тревожился. Но кто же будет их любить больше, чем я — животных этаких, бедных. Другие ведь будут их бить, понимаете…

Старик сделал глоток, на стол пожаловали пироги и конфеты, проводив индейку в духовку.

— Ладно, утро вечера мудренее, всё образумится, раскис, даже не понимаю почему. Всё ведь в жизни приходит и уходит, чему тут удивляться. Люди тоже уходят. И я уйду. Давайте не будем сегодня о плохом, праздник всё-таки, ужин.

Джон Стрикальски допил чай, закусив тремя конфетами, а одну сунул в карман, чтобы съесть по пути домой. Съел один большой кусок лимонного пирога, две круглых нарезанных огурца, и две картошки с болгарским перцем. Джон наелся, живот был полон, как никогда раньше.

— Ну, спасибо, Бернард, мне уже пора, не буду вам мешать и задерживаться. У вас, наверняка, есть свои дела, семейные.

— Да. Спасибо, что зашёл. Не пропадай, вспоминай нас хоть иногда. Жди от меня звонка, я тебе обязательно позвоню, если ты проведёшь себе связь, — засмеялся старик, — ты даже старее меня, — съязвил он, и открыв дверь, проводил того до калитки.

— Обязательно. Когда-нибудь…

Да уж. Если бы только у Джона были деньги на всё это. Ох уж эта осень. Представляете себе, как же холодно стало на улице. Джон сжался, как изюм и вполз под пиджак, дрожа от холода, и направился домой. Едва ли на небе появилась луна, фонарные столбы зажглись огнями и троллейбусы мчали на последний рейс. Восемь вечера. Как же быстро прошёл день. Как рано стало темнеть.

Оставалось пройти несколько сотен метров и Джон был бы уже дома и отдыхал, лёг спать, но дойдя до Блэк-Принс-Роуд, по самому короткому маршруту до дома, возле сквера Pedlars Park, он остановился, услышав ужасный крик, и направился на голос. Пред ним предстала картина, как два пьяных парня избивали плохо одетого старика, и Джону вдруг стало стыдно за них, и он подошёл к ним, чтобы остановить их хулиганские выходки, на что получил резкий отпор, и грубые маты. Другого и не стоило ожидать от тех, кто не владел своей головой, их можно понять, выпивка делает из человека зверя, который не понимает что делает, в них просыпается гнев, геройство и неуязвимость. Так бы всё было легко… Стрикальски уже почувствовал вкус смерти, вкус убийств, вкус безнаказанности, ему уже было нечего терять, он закалён болью, Джон знает, что он справится с ними, справиться… Но не так, как того хотел бы Джон внутри него, неконтролируемый, беспощадный и жестокий. Вот был бы у него сейчас телефон, он вызвал бы полицию, а так… Не оставалось другого выбора, как взять их за шкирку и отправить домой — на вид им было не больше двадцати, совсем ещё юные и глупые. Но не смотря на то, с каким упорством они орали на него, они были уверены, что Джон Стрикальски отступится, но поняв, что не дождутся этого, просто ушли — может домой, может в очередной парк, избивать других бездомных.

Поднявшись на ноги, старик поблагодарил Джона, и Джон даже не спросил о самочувствии бездомного. Стрикальски плохо шёл на контакты, ему было легче помочь и уйти, чем войти в мозг к человеку, и найти общий язык. Единственный, с кем ему было бы неловко говорить, так это с детьми, вот они то точно не зададут глупых вопросов, и не всучат ему деньги за своё спасение. С другой стороны деньги бы сейчас е помешали. Да и самому бездомному они бы не помешали.

Старик остался смотреть в спину Джона, потом потёр руки и, хромая сел на лавочку под навесом автобусной остановки, укутался старым, грязным шарфом, и закрыв глаза уснул.

Довольный Джон пришёл домой и прилёг, в очередной раз, но наполнив живот. Во сне его ждёт самый лучший день. Цирк с юными зрителями. И самым светлым из них, милым Стиви, светящийся больше всех. Но где же сейчас, он, мальчик?… Может он уже нашёл в себе силы и бежит к нему?… Ох, давайте же верить, давайте верить…

Глава 25 Неожиданная встреча

Утром мальчик бежал к дому Джона, так сильно, как только мог. Ему не хотелось снова оставить лучшего друга без поддержки. Стиви хорошо знает, что клоун очень переживает по нему, по жизни и вообще обо всём на свете. Мальчик не обращал внимание даже на то, как грязь пачкает его брюки, как портфель бьет об асфальт. Стиви просто бежал. И вот, он уже стоит перед самым входом, всего один шаг, и он внутри, еще несколько наверх, он уже у друга. Он прибежал к Джону сразу же после того, как папа уехал и скрылся за поворотом, высадив его у входа школы. Стиви даже не зашёл в школу, а прямиком отправился к нему, подождав, когда папа уедет, потому что другого выбора не было. Ну никак, понимаете? Вот он понимал об этом, больше всех на свете. Изредка оглядывался назад, смотрел на дорогу, думая, может быть вернуться, ведь папа и мама будут ругать его за прогул. Они очень много денег платят за школу, чтобы он учился хорошо. Но нет… Стиви знает, что, выбирая между успехом и дружбой, между учёбой и клоуном Джоном, дружба важнее всего на свете. Потому отправился к другу сразу же, откинув все сомнения прочь. Только вот мальчик не знал кода от двери, нет… в прошлый раз ему показалось, что дверь была магнитная, а тут, оказывается настоящий замок, с ключом. Стиви постучал в дверь. Дверь заскрипела, открылась, как бетонная глыба, настолько тяжело, что казалось, что эту дверь может отпереть только самый настоящий великан. За дверью стоял парень в пижаме, он вытер глаза, посмотрел на Стиви, потом огляделся, кроме него тут точно никого не было. Хмыкнул, пожав плечами.

— Мальчик, что тебе? Где твои родители? Что ты тут так рано делаешь?

— Я забыл дома книжку по арифметике… — солгал мальчик, впервые в жизни незнакомому человеку. Ведь его папа и мама всегда так делали, мальчик видел. Когда мама спрашивала, как у отца дела, доволен ли он едой, папа всегда улыбался, и говорил, что всё замечательно. Но Стиви ведь тоже ел эту еду, и хорошо знал, что сегодня мама приготовила не всей душой, а так, чтобы было что-нибудь поесть. Нет, еда на самом деле была отличная, как прежде, но из-за того, что папа был грустным, и еда казалась безвкусной. Может быть она даже заказала еду из ресторана. Хотя Стиви никогда не видела курьеров у дома. Значит, чтобы всем было хорошо, иногда и солгать не плохо. Даже так. Потому Стиви не предал своей лжи никакого значения, ведь так поступали многие взрослые. Неужели и он будет таким взрослым через несколько лет, и будет смеяться в лицо людям, которых он не любит? Стиви не хотел думать, не хотел этого знать. Он улыбнулся парню, и скорчил грустный взгляд.

— А, ну ладно, заходи. А где твои ключи?

— Ну…

— Ладно, не важно, иди домой.

Парень задрожал от холода, укутался ещё сильнее в пижаму, обнял себя, запер дверь и зашёл. Ему, как и всем по утрам, не очень хотелось узнать, что и почему, как и когда. Ему хотелось в тепло, в свою кровать. Потому лишних вопросов не было. Мало ли что, может он здесь всего неделю, и не знает своих соседей, потому и Стиви поверил, что живёт мальчик тут. Еле передвигая ногами, он скрылся за коричневой дверью на первом этаже. По-видимому, всё-таки от усталости. Утром у всех так и бывает. Люди очень медлительные и спокойные. Мальчик поднялся на лестницу, и остановившись посмотрел назад. Даже отсюда так холодно. На стекле над дверью, мокрые следы, капли, такая пасмурность за ней. Машины. Вдруг, казалось, по телу прошли мурашки. Задрожав, Стиви побежал вверх, лестница издала вопль какого-то умирающего лося, и внизу открылась дверь. Один гулкий стук. Топот. Они меняли свой темп. Ноги перебирали лапами и ускорялись. Бум-бум-бум. Если бы в доме не жили люди, Стиви подумал бы, что бежит медведь или табун лошадей, никак иначе. Но Стиви знал, что в домах всегда и везде живут только люди. И он сам увидел «медведя». Эта была она — Филиция. Ей даже не было холодно, полагается, потому что, когда Стиви уже хотел скрыться за дверью Джона, он увидел её, поднимающуюся наверх в одном лишь халатике. Казалось, она вообще-то, на самом деле, потеет. Лоб блефовал от света ламп. Она бежала, но почему и зачем, увы неизвестно. Что интересно ей надо? Стиви не хотел знать. Скрыться хотел от неё, ничего больше. Один лишь сдвоенный подбородок пугал его. Потому, скрываясь за дверью квартиры Джона, он спрятался за ней и замолк. Здесь было тихо. Джон спал. Стиви не стал его будить. Шаги всё приближались и приближались. Мгновение. И вот уже массивная рука Филиция разрывает материю воздуха, чтобы постучатся. Хорошо ещё, что Стиви закрыл дверь. Клоуну бы тоже не помешало это сделать, мало ли кто может зайти также, как и Стиви. Но сегодня, замечательно, что дверь открыта. Мальчик сразу же побежал и спрятался под столом на кухне. Тут было много хлебных крошек и мусора. Пыли. Стиви сидел, не шелохнувшись. Со стороны дивана его даже не было видно, потому что со стороны входа она была закрыта стенкой. Стиви прижался под столом, обнял стул и замер. Его сердце так и колотилось. Не то что, чтобы его пугало это больше, чем недобрый взгляд папы, когда тот узнает, что Стиви прогулял школу, но и не меньше, если бы он потерял портфель. Стук раздался незамедлительно же, как он спрятался под столом, Джон вздрогнул и встал. Взъерошенные волосы. Хриплый голос.

— Да что же такое…

— Джон — это Филиция, откройте дверь, — Вы меня слышите?

Бормоча под нос, он открыл дверь. За ней стояла Филиция. Джон прижал рукою грудь. Было больно и холодно. Джон даже забыл снять одежду после вчерашнего вечера. Такой потрёпанный и усталый.

— Что вам опять… Что случилось?

— Как твоё самочувствие, Джон? Ты только что вернулся с работы?

—Нет. Я дома уже со вчера.

Джон улыбнулся, нехотя. Но понимал, что она помогла ему, и он не должен был грубить ей. Пусть и не довольную, но какую-то улыбку он всё же выжал. Ничего такого, всё хорошо, означало его улыбка. Филиция не стала медлить. Она сразу же вытянула шею и осмотрела комнату. Грязно. Не убрано совсем. Филиция не любит грязнуль. У неё, по-видимому всегда чисто. Её лицо в тот же миг стало отвратительным и презрительным.

— Ты видел кого-нибудь?

— Нет, а что? Я здесь один.

— Хм. Интересно, кто же тогда спустился отсюда… — задумчиво, — Хорошо, Джон, мне некогда с тобой здесь дела выяснять, я пошла к себе. Если увидишь что-то подозрительное, скажи мне. Иди отдыхай, не забудь принять обезболивающее. Надеюсь, ты их купил. Мне бы не хотелось видеть карету скорой у моего дома.

— Ага, уже купил.

Филиция прищурилась.

— Ты что-то от меня скрываешь, не так ли? Не води меня за нос, я тебя вижу насквозь.

— Ничего, можете зайти и осмотреть всё. Уверяю, ничего не найдёте.

Только бы не зашла, думал Стиви про себя. Держал рот на замке и молился, чтобы так и было.

Филиция снова прищурилась, высматривая в комнате признаки присутствия других. Потом окатила ледяным взглядом Джона. Он даже вздрогнул.

— Хм. Ну ладно, так и быть. Сегодня я тебе поверю, мне и без твоего грязного дома, есть чем заняться. Смотри мне, чтобы никакого хулиганья и дебоша!

— Конечно. До встречи.

Филиция ушла. Джон закрыл дверь. Стиви сидел тихо, как рыбка. Стоило только услышать, как Филиция скрылась, Стиви выбежал из-под стола, улыбаясь во весь рот.

— Дядя! Дядя Джон! — завопил он, и подбежав, обнял его. Джон с минуту стоял в недоумении, не понимая, как и когда он попал к нему домой, потом заплакал, словно не видел его целый год, прижал в ответ. Казалось, в миг вся боль ушла прочь.

— Стиви, откуда ты здесь? Как давно ты здесь? Как ты сюда попал?

Стиви хотел всё рассказать, как он попал сюда, как видел женщину с большой головой, и как та, испускала пар из ноздрей, как настоящий бульдог, но Джон перебил его мысли напрочь.

— Как твои дела?

— Всё замечательно.

Мальчик прыгал на месте, танцуя. Он был радостен и весел. Ведь он наконец-то увидел его.

— Стиви, почему ты здесь, разве тебе не нужно быть в школе?

— Нужно. Но я тут подумал и решил, что быть вашим другом мне важнее, чем учёба. Разве не так?

Джон прослезился. Ещё никто никогда не хотел нарушать из-за него правил. Никто не считал его другом и не бежал к нему. Он уже совсем взрослый дядя, а стал таким сентиментальным. Был бы он таким, когда резал кости Берни. Но то другое. Не дай бог, если Стиви узнает его тёмную сторону. Им никогда не быть друзьями.

— Быть другом, конечно, очень важно, но и учёба очень важна. Но я рад, что ты здесь. Столько всего случилось пока тебя не было. Хотел бы я всё тебе рассказать, только не могу.

— А как ваше… — Стиви призадумался, как же ему лучше спросить, как правильно будет. Как бы спросила учительница, если бы была здесь. Но Джон сразу же понял, он ведь не такой глупый. Он уже совсем взрослый.

— Всё хорошо. Я уже сходил в больницу и получил таблетки. Скоро всё будет замечательно.

— О! Как это хорошо, правда. Я очень рад слышать. А что вы делали все эти дни? Работы у вас уже нет. Грустили?

— Сильно грустил.

— А чем занимались? Я вот приходил к вам, но вас не было дома, я тогда хотел ещё раз прийти, но не смог. Простите, что оставил вас одного…

— Да, я знаю.

— Откуда?

— Я видел печенье на столе. Кто же это может быть, если не ты. Даже не доел. Интересно, кто тебя пустил.

— А-а-а, печенье! Да, это был я. А ещё у вас очень страшный сосед, я чуть от страха не умер!

— Ты про соседку Филицию? Да, она и меня изрядно пугает. Но человек она добрый, хороший. Но слегка жёсткая и строгая.

— Ну не знаю. Вы видели, как она ходит, а как разговаривает? Люди так не должны разговаривать.

Стиви сел на диван, Джон пошёл следом. Сев, они смотрели друг на друга, словно хотели услышать что-то ещё. Стиви смотрел на пиджак Джона, видел красные узоры и пятна, но промолчал. Стрикальски завидев взгляд, тотчас спрятал их за руками.

— Может быть прогуляемся где-нибудь? — спросил Джон.

— Почему бы и нет. Но вам нужно очень хорошо одеться, там очень холодно и мокро. Смотрите что случилось с моими брюками, а портфель вообще стал чумазеньким. Надо будет помыть.

— Помоешь после у меня в ванной.

Стиви, когда вспомнил, что забыл снять не только верхнюю одежду, с которой по улице бегал, но и обувь, стыдно стало. Он покраснел, но ничего не сказал, когда Джон одевался. Как же он любил шляпы. Никуда без них. Джон всегда и везде носил её. Может потому, что другого у него и не было. В них часто уши мерзнут и становятся красными, как помидор.

— А куда мы пойдём?

— Да так, погуляем по городу, сходим в парк. Отдохнём.

— А… Если меня увидят с вами, то это будет не очень хорошо. Все дети сейчас в школе. Что мы скажем?

— Придумаем что-нибудь. Может, что ты идёшь в школу, а первый урок отменили. Нам поверят. Люди часто так делают.

— Обманывают?

— Да, это тоже. Ну ладно, пошли.

Стиви хихикнул, и вышел за дверь. Джон запер её, и они направились вниз. Никого не было. Так тихо. Небось, страшная соседка уже уснула или слушает джаз. На улице, и вправду было холодно. Джон поднял воротник и закрыл шею, потом сел на корточки и поправил воротник и у Стиви. Он и не был против. Мальчик тоже чувствовал холод, как и все люди. И вот они пошли по городу, вниз по улице. Машин, можно сказать, совсем не было. Все работали. А людей было ещё меньше.

Стиви шёл сзади, пытаясь не отстать и поспевать к размашистому шагу Джона. Потом, будто заметив, как Стиви не поспевает, и почти бежит, он пошёл тихо.

— Я чуть не потерял вас из виду.

— Прости.

За следующим поворотом кафе с синеватой крышей, узенькими скамейками и столиками на террасе. Джон облизывал языком сухие губы — проголодался. Утром ни грамма еды в рот, да даже не умылся, как все нормальные люди. Потрёпанная причёска и одежда. Со вчерашнего вечера, ни единой крошки во рту. А утро, оно самое важное время для завтраков. Только вот, денег у него совсем мало, стыдно даже заходить, и что-то просить. Стиви высмеет его. Потому они прошли мимо. Запах свежеиспеченного хлеба ударил в нос. Аромат багетов и жареного мяса. Сливок. Потекли слюни. Ох уж эта бедность. Джон звенел монетами в кармане. Если бы у него было ещё совсем немного денег, они могли бы поесть вместе.

— Дядя Джон, вы же сегодня ничего не ели, правда?

Стиви словно заметил его взгляд, провожающий кафе. Он смотрел на него и понимал, как никто другой, что еда важнее всего на свете. Он ускорил шаг, и потянул Джона за рукав.

— Дядя Джон, мы только что прошли кафе, может быть вы хотите поесть?

— Нет, — Конечно ему хотелось есть, конечно он хотел выпить чаю, но как… Но как тут поешь, когда денег хватит лишь на одного человека, едва ли на бутерброд с сыром или чай без молока. Конечно Джону хотелось есть, живот урчал, язык пересох.

— У меня есть немного денег, карманных. Я вам дам, я же знаю, что вы очень хотите есть.

— Не надо. Я сам могу себе позволить еду, я же работаю. Работал… — добавил Джон, — Это твои карманные деньги.

— Нет, вы не поняли меня, дядя клоун. Я тоже хочу поесть.

Джон метнул взгляд на мальчика. И кивнул. Они развернулись, и вошли в кафе. Сняли верхнюю одежду, повесило на вешалку, и сели за стол в самом конце кафе, у большого окна, с видом на террасу.

— Как говорит моя мама: «Завтрак самая важная часть дня». Вы что будете?

Они развернули меню принесённую официантом, и удивились, как же всё здесь дёшево. Джон никогда не ходил в эту часть Лондона, точнее не заглядывал в это кафе. Годами он проходил мимо неё, всматривался в окно, смотрел на людей, что скрывались за дверьми, но никогда не пытался поужинать именно здесь. Казалось ему, что, если в других кафе цена такая же, как в его любимом кафе, то и во всей стране цена одинакова. Только вот у Джона всего два фунта. Он вытащил их и покрутил на пальце. Монеты соскользнули на ладонь и звякнули. Как же стыдно. Джон промолчал, когда официант попросил сделать заказ. Стиви тотчас попросил несколько видов сладостей и пюре с мясом для своего друга. Стиви не знал, любит ли Джон пюре, но предполагал, что картошку любят все, никак иначе. Ведь сами посудите, мама ест её, папа ест, и даже он ест, и все их знакомые, и даже дети в школе. Значит пюре любят все без исключения.

— Не волнуйтесь, денег нам хватит. Папа каждую неделю даёт мне десять фунтов, я уже собрал целых пятьдесят!

— Спасибо, я сразу же верну тебе всё с первой же…

С первой же зарплаты, да, конечно, ещё бы, если бы она была. Джон сглотнул комок. Ему стало ещё больнее. Сейчас болело сердце. Сильнее сломанных рёбер. Обезболивающие не помогали. Они никогда не помогают при таких болезнях. Сердце болеет больше всех.

— Ничего, дядя клоун. Мне они бесплатно достались. А что бесплатно, жалеть не надо. Тем более для друзей. Они так и должны делать, помогать друг другу, когда плохо. Мне папа всегда так говорил, когда уходили играть со своими друзьями в футбол. И мама даже ничего не говорила. Она сама частенько сидела у телефона и разговаривала с подругами часами, пока папы нет дома. А по воскресеньям, иногда, мы устраиваем званый ужин, и все-все друзья собираются там, чтобы поесть и повеселиться. Кстати! Уже через два дня. Хотите, я вас позову? Там будет так много еды, вкусной, домашней. Вы пальчики оближете, обещаю. Мама у меня по воскресеньям готовит очень вкусно. Наверное, она просто хочет казаться хорошей домохозяйкой. Все гости хвалят её и просят добавки.

— А родители не будут против?

— Я не знаю. Но ведь они приглашают своих друзей, почему мне нельзя? Тем более, они вас тоже знают! Мы же ходили вместе в цирк. Думаю, что не будут. Но я всё равно спрошу у них, чтобы не ругались.

— Было бы замечательно узнать их.

— А им как будет приятно. Вот увидите, они вас полюбят.

Официант положил на стол десерт перед Стиви, и пюре с мясом напротив Джона. Столовые приборы. Посередине скатерти перечница с солью. Джон сглотнул слюни, и приступил к еде. Как же он был голоден, что съел всё за минуты пять. А Стиви наслаждался каждой ложкой своего мороженого. Потом Джон выпил чая, съев панкейк.

— Но мне всё-таки интересно, почему люди так делают?

— Как? — переспросил Джон.

— Ну… смотрите, вы голодны, но не говорите об этом и вам стыдно, я не понимаю почему. Люди ведь должны говорить о том, что их волнует, так и помогать людям легче. Так понятнее.

— Не знаю. Наверное, воспитание такое.

— Глупое какое-то у вас воспитание.

— Кто знает. Разве просить у кого-то, что-то — это хорошо?

— А что в этом плохого, скажите мне дядя клоун?

— Хм. Стыдно зависеть от кого-то. Думаю, все твои проблемы никак не касаются других. Ведь это твои проблемы. Ведь так?

— Ну так-то оно так, конечно, дядя, но не так. Если бы я вас не позвал сюда, вы бы настояли на своём, что не голодны, а сами вон как быстро съели картошку. Не будь меня тут, вы бы даже облизали всю эту тарелку, я уверен. Если вам так плохо, это не плохо просить помощи. Ведь вот я помог вам, потому что вы мой друг, а друзья так и должны поступать. А когда у меня будет плохо всё, вы мне тоже поможете, потому что и вы мне друг. Да если и нет. Всё что угодно может случится ведь, если не накормить голодного человека. Он пойдёт и ограбит кого-нибудь, может даже убьёт. Потому у нас так мало бандитов, потому что мы помогаем друг другу. Ведь это так по-человечески!

— Я уже говорил, что ты очень умный мальчик.

— Много раз.

— Ты ещё умнее.

— Спасибо. А, хотите попробовать мой торт? Он очень вкусный. Вот.

Стиви протянул тарелку. Джон улыбнулся, и разрезал ложкой торт, и откусил кусочек. Оно было блаженное.

— И правда, очень вкусно.

— Вот видите, не так и трудно было, правда? Эх вы, дядя клоун, всему вас учить надо. Столько вам уже лет, а ведёте себя, хуже, чем дети.

Они допили чай. Доели вкусности, и Джон попросил счёт.

Принесли счёт. Парень с кудрявыми волосами взял деньги, пожелал удачи и скрылся. Потом ко столу пришла женщина, с проседью в волосах, собрала тарелки в поднос, вытерла стол, и унесла их прочь.

— Спасибо, Стиви. Это был замечательный завтрак.

Надев пальто, они вышли прочь из кафе. За облаками показалось солнце. Нежные лучи прыгали по стенам домов. Стало теплеть. Только капли падали с крыш домов. Проехал двухэтажный автобус тёмно-красного цвета. Без слов, Джон и Стиви направились в парк. Тридцать минут они молчали и задумчиво о чём-то думали. Когда они дошли до парка Кенсингтон, сев на улочку, они снова разговорились.

— Здесь вы ждали её?

— Кого?

— Свою подругу Мери, наверное, она тоже ходила сюда, чтобы увидеть вас.

— Не знаю. Наверное, она уже давно вышла замуж, и забыла обо мне. Надеюсь у неё всё хорошо.

— Печально всё это, терять тех, кого любишь.

Джон встал.

— Холодно сидеть, пошли обойдём парк, согреемся.

— Я не против, мне тоже вдруг холодно стало. Ещё улочка очень мокрая. Все брюки испачкал.

Джон рассмеялся.

— А сам говорил, что надо обо всём говорить.

— Ну нет, это совсем другое.

— А, по-моему, одно и тоже.

Стиви раздул губки. И они пошли по влажной траве. Ветер завывал, тряс деревья. По парку летали голуби, и что-то клевали на земле.

Вдруг, Джон на что-то наступил. Что-то длинное и круглое. Оно покатилось под подошвой и отскочило на траву на соседней стороне. Джон остановился и подошёл к ней. Его глаза залились слезами и страхом. На траве лежал слегка синий, чистый человеческий палец. Сомнения не было — это палец Берни. Труп в бочке исчез, но палец каким-то чудом оказался здесь, может быть упал, когда его грузили в грузовик. Джон сжал её в руке, и спрятал в карман.

— Что там? — удивился Стиви, — Я тоже хочу увидеть, покажете мне?

— Ничего, так, камешек.

— Покажите.

— Да я его уже выкинул, обыкновенный камень.

— А что у вас в кармане тогда?

— В каком кармане?

— Дядя клоун, я же знаю, что вы что-то спрятали. Мы же друзья, а друзья должны делиться всеми секретами!

Джона окутал страх. Он не хотел, чтобы мальчик увидел палец. Что он подумает о нём. Но другого выбора нет. Иначе он обидится и убежит от него. В любом случае, наверняка, Стиви убежит. И он, достав руку, развернул ладонь.

Глава 26

В кармане был, теперь в ладони. Одна невинная штучка, один палец. Джон глотнул слюни, по макушке и до самой пятки прошёлся холод. К ботинкам пристала грязь. Мальчик смотрел и кусал губы, в нетерпении, что же там могло быть. Прыгал и пытался разглядеть сквозь щели в пальце.

— Если ты кому-нибудь расскажешь, то… — сказал он, развернув ладони. Мальчик вскрикнул, и осуждающе замотал головой. Затем Джон заткнув мальчику рот, завернул его в крепкие объятия и поволок в сторону цирка. Мальчик не успел даже крикнуть и позвать на помощь. Но что-то да и успел сказать:

— Палец, это что палец? Надо сообщить в полицию. — и добавил, — Вот и расскажу! Надо рассказать! — И вот они с Джоном уже стояли за шатром, в темноте, сюда света проходило особенно мало, и подняв с земли арматуру, Стрикальски ударил Стиви и проткнул ему шею. Едва слышный писк, глаза закрывались, силы уходили. Стиви взглянул на друга.

— За что, дядя? — прошипел мальчик, из пасти булькнула кровь, и потекла по груди, на пиджак, и Джон скрутил шею по часовой стрелке, она хрустнула и клоун оторвал голову. По арматуре сползла голова, и тот умер. Затем завернул в пакет, и закопал под бочками у цирка, возле того склада шин и лужи, где сам лежал недавно кашляя кровью.

— Я тебе расскажу! Рассказать он мне тут захотел, — Похлопав себя по плечам, Джон похвалил себя, накинул землю сверху, притоптал и пошёл внутрь цирка, — Полежи-ка, отдохни, рассказчик мне тут нашёлся, — открывая дверь — внутри шатра сидел Бернард и записывал что-то, важно кивая и слюнявя пальцы, наверняка пересчитывал выручку за день. Кроме него тут не было ни единой души. Старика Джон тоже ударил арматурой, подойдя сзади, тот упал и потерял сознание, затем заткнув ему рот, замотал скотчем, пилой отрезал голову, сунул в ведро, помыл водой, и откинул к тиграм в клетку. Видели бы молящие глаза, но смиренные, умирающего Бернарда. Его грызли и катали по полу, пока не остались только кости. Закопав тело старика к мальчику, он помылся под капающим краном у входа в шатёр, умыл лицо, руки и прилизал волосы назад, закрыл дверь, выключил свет, и довольный пошёл вприпрыжку домой. Только тигры рычали и дрались, медведи ревели, и понятно было, что идёт борьба за кусок оставшегося черепа. Джон сейчас знал скрывать следы, потому делал всё тщательно аккуратно, не проливая лишней капли на землю, и собирал всё в целлофановый пакет для разделки свиных туш. А начитавшись в книгах о том, как правильно растворить трупы, записал в тетради предстоящие покупки. У Бернарда в кошельке как раз завалялось две сотни фунтов, которые он прихватил. Того глядишь, нужно будет растворить всю труппу циркачей.

Джон замотал головой, и придя в себя от мыслей посетивший его в то мгновение, улыбнулся и развернул ладонь, Стиви тотчас сделался грустным. Там лежала монета. Если бы мальчик хотел, он бы посмеялся над бедностью клоуна, но отчасти циркача понимал. Стиви ничего не сказал, лишь встал рядом, и они снова пошли по парку, и наконец дошли до цирка, сели около входа, на скамейку, и только в то мгновение мальчик заговорил, грустно водя взглядом по грязи под ногами.

— Как здорово было бы, если бы вас взяли обратно.

— Было бы, — вздохнул Джон, поглядел на вход, и нахмурился, — Только уже поздно, — вспоминая свои похождения, и поглядывая вдаль, где он убил Берни. До сих пор запах металла в памяти, привкус на кончике языка, воспоминания те, как он корчится от боли, как кричит и просит пощадить, не себя ради, а ради своей дочери, которая останется без отца. Джон не осознавал в тот момент, какую глупость совершил, но хорошо понимал, что так было необходимо во имя спасения своей задницы. Опустив взгляд, он ощутил, как по рукам течёт кровь, капает под скамью, как руки исполосованы, пальцы дрожат, а на земле лежит голова Берни и шепчет, что он убил его, и что парень будет преследовать Джона до конца жизни. Тучи сгустились, загремело, среди облаков показалась Мери, она плакала, и развернувшись ушла. А внизу… Руки бегут по земле и взбираются по брюкам, прямо к шее, хрустя пальцами. Глаза Джона налились кровью и яростью, вены пульсировали, сердце стучало, Джон видел взгляд прохожих, будто те знали, что он сделал и осуждали подлый поступок. Дрожащими руками Стрикальски посмотрел на Стиви и потянулся к нему, чтобы задушить его. «Больше людей убить, больше, чем больше людей убить, тем меньше знают», и в тот же миг очухался. Стиви дёргал ногами взад и вперёд, что-то рассказывал, затем замолк, посмотрел на Джона и улыбнулся, тот, не зная, что ему делать, наигранно улыбнулся в ответ и обнял его. Хотелось бы Стрикальски заплакать, но уже выплакал всё вовнутрь. Он чуть не задушил единственного друга. Сейчас, взгляды прохожих больше не казались осуждающими, а наоборот, будто они радовались их дружбе и поддерживали взглядом.

«Вот она — дружба. Отец и сын, отдыхают».

«Эх, мне бы их молодость!» — ковыляю старушка, дёргая за поводок голого пуделя.

«Так держать. Надо их воспитывать. Хороший мужчина».

— Что это вы? — удивился мальчик, но обнял в ответ, — Будет вам. Всё хорошо, — откинулся на спину.

— Похоже, сегодня выходной.

— Я знаю, оно всегда бывает в один и тот же день. Между прочим каждую неделю, будто вы не знали.

— Ну… теперь мне незачем запоминать дни недели.

— Так не надо говорить, а как же сходить куда-нибудь, отдохнуть? — покраснел, совсем забыл, что клоун безработный и денег на отдых у него нет. «Вот как получается, чтобы отдохнуть тоже нужны деньги. В неправильном мире мы живём», — подумалось мальчику, и напротив скамьи села ворона, закаркала, взмыла вверх, и скрылась за автобусной остановкой.

Стрикальски ничего не сказал.

Глава 27

Этот день был замечательным. Ещё бы! Сегодня Стиви погулял с самым лучшим своим другом Джоном и точно знал, что с ним всё хорошо и это всё благодаря ему и его дружбе. Никак иначе. Джон остался позади, и ушёл в сторону своего дома, обещали ведь дождь по радио в кафе через дорогу неподалёку от парка, Джон точно слышал. И ему бы точно не хотелось, чтобы мальчик простудился и попал под ливень. Так Джон ему и сказал, а потом они встали со скамьи и пошли по двум разным сторонам попрощавшись, но пообещав, что обязательно ещё ни единожды встретятся. ­­­­­

Джон сжимался к телу руками, как курица в ненастную погоду, с неба сыпались конфетти из капель. Радио точно не врало, дождь будет, и судя по тучам, будет ливень сильный. Помнится в том году из-за такого ливня пострадали дома и у некоторых даже крыши сорвало с домов, люди прятались в подвалах и погребах. Пусть этот и не будет похожим на прежний, но тем не менее, ливень всегда ознаменовал собой холод и ветер.

Зайдя в коморку, называемая квартирой, Джон сел на диван и расслабился – стопы болели, сегодня ему пришлось пройти немало километров. Было бы только у него немного монет в кармане, то он не позорился бы перед людьми мокрой, сальной головой и грязной одеждой, а только перед водителем такси.

Выдохнув, Джон встал, налил воду в чайник и сел на стул. Было темно, но молнии и того хватало, чтобы освещать мрачную кухню Джона. Минуты прошли незаметно, и швырнув на дно ложку с кофе и кипяток, Джон схватил чашку и подошёл к окну.

- Придумать бы что. Нельзя так оставлять дело незаконченным. Раз нашёл я, - вытащив палец из кармана, - то и другие части могут валяться в любом месте в парке. Не ровен час, меня так и поймают.

Другого выбора нет. Притронувшись губами к уже остывающему кофе, Джон развернулся и надев обувь, накинул на голову шляпу, вышел вон и побежал в сторону парка, теребя в кармане палец покойника.

- Времени совсем мало. Мне обязательно нужно отыскать этого грёбаного Берни.

Пару раз по пути Джон споткнулся и отбил себе копчик, едва не сломал ногу, а думать о рёбрах даже не смел, адреналин бушевал в крови, что все другие раны можно сказать полностью исцелились сами по себе.

Парк был пристанищем грязи и ненависти коммунальных служб города. Везде то и дело швырялись люди, бегали, укрывались. Да что с ними не так? Время позднее, тучное, а они по паркам гуляют. Тревожно стало Джону, когда какая-то девочка лет восьми или десяти побежала к луже и подняла что-то с земли с криками, вот что я нашла. А это оказался лишь белый камешек. Пронесло.

Не находил места себе Джон, дрожал, стучал зубами об зубы от холода и наблюдал за людьми, которые ни в коем разе не хотели уходить с его места преступления. Но вот ливень начал ослабевать, и люди тронулись со своих укрытий и направились по домам. Радости не было предела, но за ним пришло уныние, лужи могли собрать любые мелкие части тела Берни и отнести в любой канализационный сток в городе, а могла с тем же успехом положить под ноги старикам, которые ни о чём не думают и просто отдыхают. Стоит им заметить палец под ногами, у них лопнут лупы на очках и схватит сердце.

Джон направился в сторону бочек. Конечно, их там уже и не было, но начинать нужно было именно оттуда. Чаще всего части валяются там, где их было больше всего, наверняка. Громыхнуло. Сердце ушло под пятки. Неужто бог злится. Не нужно. Джон потом обязательно раскается и посетит церковь, хоть православную, хоть иудейскую, да хоть буддийскую и сатанинскую.

И Джон побежал к бочке. И рухнул на колени в поисках останков. Увы...

За спиной раздался гудок, кто-то из-за плохой видимости дороги чуть не сбил прохожего, а Джон было подумал, что пришли за ним, и он был готов бежать и отбиваться. Пронесло. Ничего не видно, темно и сыро. Да что уж там сыро, слякоть по самые щиколотки.

Встав, Джон посмотрел на небо и закричал так сильно из-за безысходности, что будь ливень чуть тише, окна в домах поблизости парка выбило бы к чертовой матери.

И темнота не была для него помехой, и первым же делом Джон подумал, что искать нужно именно на свалке. Холодно, но ничего не поделаешь, нужно идти и уничтожить все улики. Но как быть со стариком?

Джон направился на свалку.