Клинок Бедствия, что пронзает Небо

Пролог. Бедствие меняет имя.

Небо затянулось густыми тучами, и хлынул дождь. Капли тяжёлым грузом падали на землю. Казалось бы, в этом чарующем аромате лесной свежести не может пахнуть ничем иным, но металлический запах всё же донёсся у подножья горы Юньхушань.

Там, за высокими воротами клана Цзюнь, ещё несколько мгновений назад звучали душераздирающие крики людей, но теперь всё смолкло — воцарилась гнетущая тишина. Стало так тихо, что можно было услышать, как капли дождя разбиваются о вымощенную камнями дорожку, ведущую к дворцу семейства Цзюнь — Юй Лин Гун.

И дыхание — сначала сбитое, хаотичное, а затем постепенно выравнивающееся.

Цзюнь Хуэй стоял на коленях, пытаясь осмыслить произошедшее. Его руки были покрыты кровью, а сам он до конца не верил в содеянное. Взгляд его скользнул по сторонам — повсюду тела, брошенные на землю, словно мусор. Среди них — мужчины, но и женщины, дети. Всё это — его рук дело.

И всё же, осознавая весь ужас случившегося, где-то в глубине души он чувствовал облегчение. Он больше не раб этих земель. Теперь он свободен.

Цзюнь Хуэй поднялся и запрокинул голову, позволяя дождю омыть лицо — своеобразное очищение, столь необходимое ему сейчас. Он крепче сжал клинок, посмотрел на приоткрытые ворота и сделал шаг вперёд. Цепи на ногах звякнули, заставив его вздрогнуть. Ещё шаг… и ещё… и вот он уже бежит, растворяясь в лесной тьме.

Природа встретила его будто обновлённая. Воздух был насыщен ароматом хвои, а почва под ногами мягко поддавалась, словно дышала вместе с ним. Цзюнь Хуэй больше ни о чём не думал. Он бежал — прочь от прошлого, от позора, от преступления и от рабства.

Выскочив на берег реки, он рухнул на колени и уставился в своё отражение. Чёрные, слипшиеся от дождя волосы прилипли к бледной коже, резко оттеняя её белизну. Янтарные глаза поблёскивали слезами — то ли счастья, то ли боли, то ли страха. Грудь судорожно вздымалась, а на губах расползалась улыбка — клыкастая, пугающая, почти безумная.

И уши — длинные, заострённые, раскинувшиеся в стороны. Порождение демона.

— Я… я свободен… — голос дрогнул, но он ощутил, как с горла спала невидимая тяжесть, хоть на шее всё ещё давил ошейник. — Я свободен! Я больше не раб! Цзай Хуэй! Моё имя — Цзай Хуэй!

***

Семнадцать лет назад.

Ночь стояла чёрная, безлунная. Пронизывающий ветер звенел в воздухе, словно сам холод обрёл голос. Снег, обрушиваясь с каждым новым порывом, казался живым — бил в лицо острыми, как иглы, кристаллами, жёг кожу и пробирался под тонкую ткань одежды.

По узкой лесной тропе шла женщина. Её дыхание вырывалось короткими, рваными облачками пара, мгновенно застывая в морозном воздухе. На ногах — лишь тряпки, обмотанные вокруг ступней, пропитанные кровью и инеем. Каждый шаг отзывался тупой болью, будто лезвия резали плоть. Но она шла. Спотыкалась, падала на колени, поднималась — и снова шла, сжимая в руках небольшой свёрток, укутанный в выцветшую ткань.

Малыш внутри тихо поскуливал, и женщина прижимала его ближе к груди, пытаясь хоть дыханием согреть хрупкое тело.

Ветер выл между деревьями. Ветви старых елей и сосен гнулись под тяжестью снега и ломались с хрустом, похожим на треск костей.

Издалека донёсся вой. Женщина вздрогнула, ускорила шаг, но звук повторился — ближе, громче. Волки. Один, второй, третий — их голоса сливались в зловещий хор, будто загоняя её в кольцо.

Она задыхалась, сердце без устали колотилось. Ветка хлестнула по щеке, оставив тонкий кровавый след, но женщина не остановилась. Холод впивался в пальцы, в руки, в лицо — всё тело онемело, стало чужим. Только свёрток на груди напоминал ей о том, что сдаваться нельзя.

— Тише... тише, родной... — прошептала она.

Где-то впереди, в снежной мгле, мелькнул слабый свет — будто отблеск факела, едва различимый сквозь метель. Женщина подняла голову, и в её глазах вспыхнула надежда.

— Мы дома… — выдохнула она почти беззвучно.

Собрав последние силы, она бросилась вперёд, спотыкаясь и падая в снег, лишь бы успеть. Вскоре перед ней выросли массивные ворота — тёмное дерево, окованное железом, украшенное изящной резьбой и узорами, свидетельствующими о богатстве и могуществе клана Цзюнь, что обосновался у подножия горы Юньхушань.

Женщина закричала, но её голос, ослабевший и хриплый, почти растворился в завывании ветра и голосах ночных хищников. Свет факела, словно насмешка, исчез за пеленой снега.

Добравшись до ворот, она заколотила в них изо всех сил. С каждым ударом слабость всё больше сковывала тело, дыхание рвалось, руки дрожали. Когда тяжёлые створки наконец дрогнули и начали медленно открываться, в глазах женщины потемнело. Она обессиленно рухнула в снег, крепко прижимая к груди свёрток — защищая его даже в бессознательном падении.

— Госпожа Цзюнь Яолинь! — последнее, что она услышала перед тем, как полностью раствориться во мраке.

***

Цзюнь Яолинь очнулась в тёплой комнате. Где-то в глубине камина потрескивал огонь, отбрасывая мягкое, мерцающее свечение на стены. Голова немного кружилась, тело ломило. Она медленно повернула голову и увидела — у изголовья кровати тлеют благовония, наполняя воздух терпким ароматом сандала. Рядом стояла тарелка горячего супа, от которого всё ещё поднимался пар.

Чуть поодаль хлопотала служанка — девушка в простом одеянии — аккуратно подготавливая купальные принадлежности.

— Сяо Мэй…? — голос Яолинь прозвучал хрипло, но узнавание мелькнуло в глазах.

Служанка обернулась, и её лицо озарилось радостью.

— Госпожа! Ох, наконец-то! Вы очнулись! Как Вы себя чувствуете?

— Я… в порядке. Спасибо… — тихо ответила Яолинь, пытаясь собраться с мыслями. — Сяо Мэй… со мной был младенец. Где он?

Служанка замялась, нервно потупила взгляд.

— Вы… Вы о том жутком порождении демона? Госпожа, нельзя же такое в клан приносить. Я как увидела — чуть дух не испустила! Ужас! Эти уши, когти… а зубы! Он чуть меня не укусил!

— Замолчи, — холодно оборвала её Яолинь, нахмурившись и приподнимаясь на локтях. — Цзай Хуэй — мой ребёнок. И я не позволю тебе так о нём говорить. Где он?

— Ваш ребёнок?.. — Сяо Мэй отшатнулась, бледнея. — Ох, что же это творится… Бедная моя госпожа…

Она понизила голос, будто боялась, что их могут подслушать.

— Этого… демона… отнесли к Вашему отцу. Он сказал, что сам решит, что с ним делать.

— Что?.. — губы Яолинь задрожали, в глазах мелькнул ужас. — Нет… нет!

***

Зал, в котором восседал глава клана, блистал золотом и нефритом. Когда-то он вызывал благоговение у гостей, ступавших на эти мраморные плиты, но сегодня здесь стояли не восхищённые посетители — а судьи, готовые вынести приговор тому, кто, по их мнению, недостоин даже жизни.

— Великий глава именитого клана Цзюнь! — раздался громкий голос из ряда адептов. — Что тут думать? Это грязный демон! Всё, чего достойно это существо, — смерть!

— Согласен с Хао Леем, — подхватил другой. — Нет ему места среди нас. Зачем медлить?

— Отец… — тихо, но твёрдо вмешался голос десятилетнего мальчика, сидевшего рядом с главой. Он держал отца за край одеяния, словно боялся, что тот встанет и произнесёт роковые слова. — А Вам не кажется, что сестра не принесла бы его просто так? Может, стоит дождаться её выздоровления, чтобы она сама всё объяснила?

Цзюнь Ляньшэн — глава клана — посмотрел на сына и глубоко вздохнул.

— Возможно, ты прав, Цзиньчжоу. Я бы и сам хотел услышать от своей дочери объяснение. Где она была, что это за дитя… и почему решилась принести его в клан Цзюнь.

— Вот именно! — оживился мальчик. — Давайте дождёмся её! Я уверен, она всё объяснит. Надеюсь, сестра скоро…

Он не успел договорить — тяжёлые двери распахнулись настежь, и в зал ворвалась Цзюнь Яолинь.

Растрепанная, в одном лишь тонком чжунъи, босая, с лицом, исцарапанным ветками и снегом. Её вид вызвал всеобщее замешательство: кто-то ахнул, кто-то поспешно отвернулся, прикрывая глаза рукавом, другие же шептались, не скрывая осуждения.

Младший брат, Цзюнь Цзиньчжоу, смотрел на сестру широко раскрытыми глазами, а затем неловко отвернулся, повторив за остальными — будто бы следуя неписанным правилам приличия.

— Цзюнь Яолинь! — голос главы прозвучал над залом, как раскат грома. — Бесстыдница!

— Где Цзай Хуэй?! — крикнула она в ответ, не обращая внимания на слова отца. — Верни мне моего ребёнка!

— Твоего… ребёнка? — медленно произнёс Ляньшэн, всматриваясь в дочь.

В зале повисла гнетущая тишина, тяжёлая, как сама гора Юньхушань. Но Яолинь не дрогнула.

— Да, — сказала она, глядя прямо в глаза отцу. — Это мой сын. И я требую, чтобы Вы вернули его мне.

В толпе прокатился ропот. Осуждающие взгляды, приглушённые смешки, недоверие — всё это опустилось на женщину, словно лавина. Но она стояла.

Цзюнь Ляньшэн молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мерцало что-то — смесь гнева, недоумения и, возможно, досады.

— Вот видите, отец, — внезапно вмешался Цзиньчжоу, пытаясь разрядить обстановку, — сестра дала вполне понятное объяснение. Это её сын, а значит, Ваш внук… и мой племянник!

— Цзюнь Цзиньчжоу… — медленно произнёс глава.

— Да, отец? — мальчик ответил с наивной улыбкой.

— Иди к себе.

— Но…

— Всё. Прочь!

Голос Ляньшэна был непререкаем. Адепты тут же засуетились, поспешно кланяясь и направляясь к выходу. Маленький наследник, понурив голову, последовал за ними.

— Мне нужно поговорить с дочерью наедине, — произнёс глава.

Зал опустел. Но, на длинном столе, недалеко от трона, лежал свёрток из выцветшей ткани.

— Цзюнь Яолинь, как всё это понимать?

— Понимайте, как хотите. Я вернулась в отчий дом и принесла с собой ребёнка в надежде, что мой великий отец сжалится над нами, даст кров, еду и защиту — своей дочери и своему внуку.

— Это демон! — раздался хриплый возглас.

— Его зовут Цзай Хуэй, и он наполовину человек, если Вам это важно. Отец… — девушка опустилась на колени и низко склонила лоб к холодной плите. — Я прошу Вас, отец…

— Подумай хорошенько, о чём просишь, дочь моя. — Голос главы был тяжёл, как утёс. — Это отродье демонического рода. Как я могу оставить его в живых и принять в клан? Кто его отец?

Яолинь на мгновение замялась, затем, собравшись с последними силами, произнесла вслух имя:

— Шэньмо. Цзай Шэньмо.

В зале снова воцарилась тишина, которую нарушил лишь тяжёлый вздох Ляньшэна.

— И ты хочешь, чтобы я позволил ему жить среди нас? Сына Шэньмо? — слова главы были остры, как лезвие.

— Он может быть полезен клану, — сказала она тихо, но твёрдо. — Если правильно воспитать, внушить ему наши ценности. Он не пойдёт против системы, если не познает иной путь. Отец, этот ребёнок — чистый лист.

Цзюнь Ляньшэн посмотрел на дочь, пытаясь будто бы силой воли разглядеть в её глазах правду. Она не отступала; лишь шёпотом добавила:

— Прошу…

— Хорошо. — Наконец глава произнёс односложно, и его голос звучал угрюмо. — Пусть живёт.

Яолинь лишь на мгновение откинулась назад, губы её дрогнули — в сердце вспыхнула надежда. Но Ляньшэн не дал ей радоваться слишком долго. Его взгляд стал холоден, и слова последовали одно за другим, как приговор:

— Но его воля будет сломлена, а тело — сковано цепями. Демоническая кровь — и сила, и угроза. Если этот ребёнок послужит клану — используем его. Если окажется бесполезен или опасен — встретит смерть от моей руки. Поняла?

Она опустила глаза и тяжело вздохнула — сыну, по крайней мере, подарили жизнь.

— Да, отец… — выдохнула она.

— Отлично. — Ляньшэн кивнул, окончательно поставив точку. — Отныне звать его будут Цзюнь Хуэй. О его истинном имени он не должен знать никогда.

***

Комната Цзюнь Яолинь была уютным обителем скромной роскоши. Тёплый свет камина отбрасывал мягкие, живые тени на лакированные панели стен; дым благовоний струился тонкой лентою, перебивая вечерний холод и смешиваясь с запахом перегретого воска и сандала. Над изголовьем висел шелковый навес с узорами в виде изящный ветвей с цветами.

Кровать была широкой и низкой, с резным изголовьем, украшенным мотивами журавлей и облаков. Простыни и покрывало — густой шёлк, вышитый золотыми нитями; подушки утыканы мелкой вышивкой, где каждая строчка говорила о терпении и тонком мастерстве. Возле кровати стоял малый столик, на котором — фарфоровая чашка с остатками супа, сосуд с благовониями и аккуратно сложенный платок. На полу — коврик из шалфея, приглушающий шаги.

В углу тлел небольшой камин. Его жар мягко касался мебели и дарил комнате ощущение убежища. Противоположную стену украшала складная ширма с рисунком туманных пиков; в одном из отсеков был подвешен свиток с каллиграфией. На низкой полке лежали нефритовые украшения, шелковые ленты, коробочки с красной лаковой инкрустацией — всё то, что принадлежало дочери главы: символ статуса.

У изножья стояла колыбель — простая, плетёна, одолженная у одной из служанок. Женщина сидела на стуле у камина, опустив ноги на тёплый коврик, и держала у груди ребенка.

Цзюнь Яолинь пела тихо, голосом, который был одновременно и слабым, и полным решимости. Слова колыбельной вплетались в шорох углей и в шелест благовоний:

«Ночь вплетает нить луны, В облаках горят огни. Слышишь — духи шепчут снов, Имя твоё — их покров.

Звёзды прячут мой покой, Пусть судьба идёт тропой. Спи, мой мальчик, до восхода — Ты рождён из двух миров.»

За тяжёлыми дверями, украшенными бронзовыми накладками и резным орнаментом, стоял Цзюнь Цзиньчжоу. Он прижался к тёплому косяку, осторожно, чтобы не выдать себя. Мальчик внимательно вслушивался в колыбельную.

Когда сестра замолкла и перевела взгляд в сторону двери, её голос стал нежным и ласковым:

— Цзюнь Цзиньчжоу, можешь войти, если пожелаешь, — она слегка обернулась к нему и улыбнулась. — В этой комнате ты всегда желанный гость.

Маленький наследник вздрогнул, но через несколько мгновений всё же осторожно вошёл.

— Прости, сестра. Я не хотел подглядывать, — сказал он тихо. — Просто ждал, пока ты освободишься.

— Ничего, — ответила она мягко. — И что же ты хотел?

Мальчик почесал затылок и смущённо опустил глаза.

— Я хотел поговорить. Ты так внезапно пропала, что я даже не успел попрощаться. А отец… не представляешь, в какое неистовство впал, когда адепты нашли в твоей комнате то письмо.

— Прости, — Яолинь сжала губы и отставила взгляд.

— Почему ты сбежала? — спросил он, не отводя взгляда.

Она вздохнула.

— Иногда взрослые любят друг друга, и если их любовь сталкивается с запретами, приходится искать пути обхода. Я влюбилась в юношу без рода и титула. Я знала: отец никогда не позволит мне сделать выбор в пользу него.

Цзай Хуэй сел на пол у ног сестры, сложил руки на её коленях и положил голову на ладони.

— Мы всё взвесили, — продолжила Яолинь, — и я решила: жить хочу с ним. Мне не нужны ни золото, ни нефрит, ни статус — нужен он один. Ты ещё мал, чтобы понимать это, но прошу: не осуждай.

— Нет, — мальчик тут же встрепенулся. — Осуждать — низко и недостойно. Но… почему ты сейчас не с ним? Почему вернулась?

Она сжала свёрток у груди и медленно объяснила:

— Он выкупил землю, построил дом. Мы поженились, и вскоре я узнала, что жду ребёнка. Тогда он… открыл мне правду о себе. Он предстал передо мной в своём истинном облике — демоническом.

— Ты не знала? — голос ребенка звучал робко. — Он обманул тебя?

— Возможно, так и выглядит со стороны. Но все его добрые поступки, забота — они затмевали это. Я любила его и люблю до сих пор.

— А где он теперь? — спросил Цзиньчжоу, и в его голосе слышался страх и надежда одновременно.

— Не знаю, — ответила она, прижимая к себе свёрток. — Однажды он просто исчез. Вскоре на наш дом напали, после чего мне пришлось спасаться с сыном.

— А может он испугался и убежал? — мальчик предположил вслух.

— Нет. — Яолинь встрепенулась, в её голосе зазвучала уверенность. — Он не поступил бы так. Если ушёл, значит того требовали обстоятельства.

Цзиньчжоу, не удержавшись, аккуратно заглянул в свёрток — любопытство взяло верх. Яолинь нежно приподняла пеленку и показала лицо младенца.

— Он совсем не страшный, — сказал он. — Даже милый. Не понимаю, почему все так боятся. Что с того, что он демон? Он малыш, никому не сделал зла. Почему отец так жесток?

— Иногда, чтобы понять то, что понимаешь ты, мой мудрый маленький братец, людям не хватает и целой жизни, — тихо ответила она. — Сохрани свой светлый разум и во взрослом возрасте.

— Ты говорила, его зовут….

— Цзай Хуэй, — прошептала Яолинь. — Это имя дал ему отец, его истинное имя.

Мальчик нахмурился.

— Устрашающее….

— Отец велел звать его Цзюнь Хуэй, — продолжила она. — Чтобы он не знал своего. Но я прошу тебя об одолжении.

— Конечно, для сестрёнки — всё что угодно, — ответил Цзиньчжоу с детской пылкостью.

— Что бы ни случилось, умоляю, не дай забыть ему его имя. — Глаза Яолинь блестели от слёз, но голос был твёрд. — Пусть где-то в сердце у него останется память о том, кем он родился.

Маленький наследник опустил взгляд на запульсировавшее грудное дыхание и, не раздумывая, положил руку на свёрток — обещание, простое и невесомое, но настоящее.

— Клянусь, сестра. Я не дам забыть.

Глава 1. Деревня Уцун поклоняется Туманному Демону

Цзай Хуэй шёл по узкой тропе, петлявшей среди тёмных хвойных стволов. Ноги едва поднимались от усталости, но он не останавливался — страх гнал его вперёд так же упорно, как и надежда спастись. Свежий запах хвои будто обволакивал изнутри, давал призрачное ощущение умиротворения… если бы не тяжёлый звон цепей на ногах, который рвал тишину, как ржавый нож по ткани.

Он боялся каждого шороха. Боялся быть замеченным. Боялся, что его вернут туда, где демоны стоят на коленях. Или, хуже, что наткнётся на заклинателя, который сочтёт его зверем, достойным немедленной казни.

Лицо и руки Цзай Хуэй уже отмыл — холодная вода жгла раны, но хотя бы смыла кровь. А вот одежда… тёмные пятна впитались в ткань так глубоко, будто стали частью его кожи. Он бросил тревожный взгляд на пропитанные кровью рукава.

— Нужно найти способ отстирать… — пробормотал он. — А лучше — новую одежду добыть.

Он взъерошил волосы рукой.

— Почему я сбежал без еды, без денег… Дурак. Они же всё равно мертвы. Золото им было уже ни к чему. Все мертвы… из-за тебя, Цзай Хуэй.

Он посмотрел на ладони. Они были чистыми. Но в глазах всё ещё стояли окровавленные, дрожащие пальцы, которыми он будто хватал воздух, пытаясь удержать свою жизнь.

Это не то, чего он хотел. Не то, к чему стремился. Но в этой жестокой игре под названием «жизнь» всё просто: либо ты, либо тебя.

— Да чтоб вас! — выдохнул он, ударяя кулаком по дереву.

Боль вспыхнула под кожей, но какая это боль для раба, привыкшего к плёткам и раскалённым клеймам? Он даже не поморщился. Лишь опустил голову и тяжело выдохнул.

— Так, Цзай Хуэй… спокойно. Всё уже позади. Ничего не исправить. Они сами довели тебя до этого. Ты не хотел убивать дядю. Ты пытался помочь ему, а тебя… обвинили. Ты защищался. Ты не чудовище…

Он замолчал на секунду.

— А женщины?… а дети?

Голос сорвался.

— Что они тебе сделали? Цзай Хуэй… ты убийца. Убийца!

Его плечи дрогнули. Он заставил себя поднять взгляд, но в тот же миг его глаза упали на клинок, один-единственный предмет, который он прихватил из клана Цзюнь.

Клинок был величественен — иначе сказать было нельзя. Рукоять, серебристая, будто покрытая инеем, была украшена резьбой из древних символов, которые никто в клане Цзюнь так и не смог разобрать. В их узорах угадывались очертания горных вершин и струящихся облаков.

Гарда была выполнена в форме распускающегося лотоса, символа чистоты и высшего мастерства. Стоило пальцам коснуться металла, как от клинка будто исходил холод.

Само лезвие — гладкое, с лёгким голубоватым отливом — казалось живым. При свете луны по его поверхности пробегали тонкие линии, похожие на трещины льда. А когда на него падали лучи солнца, оно становилось будто прозрачным, отражая всё вокруг себя.

Говорили, что клинок создан из небесного светила, рухнувшего на землю. И что его выковали древние мастера в ледяных пещерах.

Говорили, что он никогда не ржавеет. И что его нельзя поднять человеку с нечистыми мыслями.

А Цзай Хуэй… поднял. Выходит, что всё это лишь красивая легенда? Или демон, действительно, оказался достоин этого клинка?

Цзай Хуэй провёл большим пальцем по лезвию, чувствуя его холод.

— Может…? — пробормотал он, но тут же резко покачал головой. — Нет. Нет, Цзай Хуэй. Не смей.

Если он сделает это сейчас… Если покончит с собой… Выходит, всех он убил не ради свободы. Не ради жизни, а просто так.

— Надо… попробовать жить, — тихо сказал он, почти шепотом. — Хоть немного. Попробовать быть счастливым....

Он сделал глубокий вдох, беря себя в руки и прогоняя лишние эмоции прочь.

— Так. Всё. Не время корить себя, Цзай Хуэй. Ты свободен. Ты…, — он практически перешел на шепот, — свободен….

Пока демон спорил с самим собой, не замечая, как ходит взад-вперёд по узкой тропинке, солнце медленно сползло за густую крону деревьев. Ещё миг — и последние золотые блики погасли, будто кто-то накрыл лес плотной чёрной тканью.

В чаще резко потемнело. Воздух стал сырым, плотным, тяжелее обычного. Даже запах хвои сменился чем-то влажным, настораживающим.

Цзай Хуэй резко обернулся. Он поднял голову — небо, видневшееся между ветвями, стремительно теряло краски. Синий превращался в тёмно-фиолетовый, а затем и вовсе растворялся в чёрном.

— Чёрт… уже ночь? — прошептал он, зябко поёжился и огляделся. — Нужно найти место, где можно переночевать.

По рассказам дяди Цзай Хуэй знал, что этот лес часто посещают заклинатели, особенно по ночам, потому что именно в это время из теней выбирается всякая нечисть и начинает терроризировать людей. И с теми, и с другими встречаться он совершенно не хотел, поэтому пришлось срочно искать, где укрыться до утра.

Демон прошёл ещё несколько сотен метров, осторожно ступая между корягами и корнями, пока наконец не наткнулся на заброшенную деревню. Первое, что бросилось в глаза, — мёртвая тишина. Ни шороха, ни запаха дыма, ни признаков жизни. Дома стояли кривыми тенями в лунном свете, перекошенные, будто давно уставшие держаться на своих сгнивших балках. Крыши провалились, стены поросли мхом и тёмными пятнами сырости, окна зияли пустыми глазницами, и от этого поселение казалось скорее кладбищем забытых жилищ, чем местом, где когда-то жили люди.

Цзай Хуэй прищурился, втягивая в себя прохладный ночной воздух.

— Сырость, плесень, тлен и абсолютно никаких признаков того, что здесь живёт хоть кто-нибудь. Отлично! То, что мне нужно, - постановил он с улыбкой.

Довольный находкой, он переступил через поросший травой порог деревни и направился дальше, внимательно оглядываясь. Ему нужен был дом, который хоть немного сохранил крышу и стены — достаточно, чтобы спрятаться от ветра и незваных гостей. Демон двигался бесшумно, заглядывая в просевшие дворы, оценивая гнилые лестницы, слушая, как над ним в темноте кряхтят старые балки. Каждый дом рассказывал свою историю запустения, и ему оставалось только выбрать тот, что ещё способен пережить одну ночь вместе с ним без того, чтобы похоронить гостя под завалами.

Чем дальше демон углублялся в мёртвую деревню, тем яснее становилось: здесь произошло нечто по-настоящему ужасное. Почти каждый дом был покрыт толстой, застаревшей копотью, будто когда-то огромный пожар вырвался из сердца поселения и поглотил всё вокруг. Стены потемнели, крыши обрушились внутрь, а местами почва была испещрена черными прожилками, как если бы огонь оставил ожоги даже на земле.

Продвигаясь ближе к центру, Цзай Хуэй заметил посреди небольшой площади проржавевший массивный казан. Его круглое брюхо было покрыто бурым налётом, а ножки заросли травой — давно, очень давно никто его не трогал. Вокруг на небольшом расстоянии угадывались обугленные остатки деревянных конструкций. Короткие, будто обгрызенные временем, они напоминали то ли лавки, то ли подставки, где когда-то могли сидеть люди… или что-то другое. Словно место массовых собраний, превратившееся в пепелище.

Подойдя ближе, демон заметил что-то странное. Под толстым слоем серой, слежавшейся золы едва уловимо блеснул металлический отблеск. Цзай Хуэй нахмурился, опустился на одно колено и кончиком ногтя осторожно сдвинул пепел в сторону…

В следующую секунду его словно окатило ледяной водой.

Он резко втянул воздух, судорожно выпрямился — и, отпрыгнув назад, упал на спину. Сердце забилось в горле, а холодный озноб пробежал по коже.

Перед ним, из-под обугленных досок и земли, торчала маленькая детская ручка. Тонкое запястье было сжато ржавыми кандалами, точно такими же по виду, как и проржавевший казан.

— К-кошмар… — выдохнул Цзай Хуэй, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Что бы здесь ни случилось… эти люди пережили невыносимое….

Он осел на землю, тяжело выдохнул и, запрокинув голову, уставился в тёмное ночное небо.

— Цзай Хуэй, ты остановился прямо на могиле. Правильно. Тут тебе и место… — голос внутри звучал горько и насмешливо. — Чему ты удивляешься? Ведь точно такую же могилу ты устроил у себя в родном клане. Теперь ты проклят. Куда бы ты ни пошёл — смерть будет идти рядом, держать тебя за руку. Как сейчас….

Он зажмурился, пытаясь привести дыхание в порядок. Несколько минут сидел неподвижно, слушая собственный пульс, пытаясь вернуть себе контроль. Наконец, спокойствие стало понемногу возвращаться…

…и тут на его щёку упала холодная капля.

Цзай Хуэй моргнул и поднял лицо к небу.

— Дождь? — простонал он. — Только этого не хватало.

Демон поднялся на ноги, стряхивая с одежды золу, и пошёл искать хоть какое-то укрытие.

— Пережду только одну ночь, — пробормотал он себе под нос. — А с рассветом сразу уйду отсюда. Чем дальше — тем лучше.

Он сделал всего несколько шагов, когда позади раздался едва уловимый шорох. Цзай Хуэй мгновенно развернулся, вскинув меч и напрягшись до хруста в плечах. Несколько долгих мгновение он всматривался в тень, пытаясь разглядеть источник звука, но там не было ничего. Только чернеющие от дождя стены и пустые окна.

— Показалось…? — выдохнул он, опуская меч. — Дождь, наверное.

Совсем скоро первая робкая капля превратилась в яростный, тяжелый ливень. Небо раскололось громом, вспышки молний на мгновения освещали мёртвую деревню, будто вырывая её из темноты только затем, чтобы вновь утопить в ней.

Цзай Хуэй укрылся в одном из относительно уцелевших домов — без двери, с наполовину обвалившейся крышей, но хотя бы защищённым от косых струй дождя. Он сидел в углу, поджав ноги и обхватив колени руками. Влага, которую он успел нахватать на себя, медленно скатывалась по его волосам, а одежда сильно промокла и неприятно липла к телу, но демон этого почти не замечал.

Он чувствовал только тяжесть.

С того дня, как он уничтожил клан Цнюнь, прошло слишком мало времени. Крики погибающих всё ещё звучали у него внутри — звонко, отчётливо, так, будто всё происходит снова и снова. Иногда ему даже казалось, что шум дождя под ногами — это их топот, их отчаянные попытки убежать. Что хруст ветхой балки — это чей-то последний вдох.

Цзай Хуэй сжал голову руками.

Он снова перебирал в уме события той ночи. Всё могло быть иначе. Он мог выбрать другой путь: сбежать раньше, скрыться, попытаться договориться… хоть что-то. Он убеждал себя, что защищал свою жизнь. Что его загнали в угол. Что он не хотел никого убивать, что его довели. И всё же — оправдания разбивались о глухую стену вины, возникая и тут же исчезая, как молнии во тьме.

Дышать стало тяжело.

Ливень стучал по крыше всё громче, будто повторяя: ты сделал это.

И сегодняшняя находка — маленькая ручка под пеплом — лишь сделала свежую рану ещё шире. Он видел в ней тех, кто упал от его руки, помимо тех, кто заслужил мести. Маленьких. Беззащитных. Невиновных.

Он зажмурился, но перед глазами вспыхнули образы, будто молния осветила их прямо в голове.

— Хватит… пожалуйста… — прошептал он в пустоту, где не было никого, кто мог бы услышать.

— Я тоже грозы боюсь, — тихо, почти шёпотом, ответил ему тонкий голосок.

Цзай Хуэй, и без того бледный, будто лишился последних капель крови. Сердце болезненно ухнуло, он резко поднял взгляд.

— Но ты такой взрослый… взрослые не должны бояться грозы, — голос теперь прозвучал с левой стороны.

Демон дёрнулся, развернулся к источнику звука — и резко отпрянул. Совсем рядом, будто возникнув из темноты, сидела маленькая девочка.

— Ты кто?! — выдох сорвался с хрипом.

— Вообще-то, это я хочу спросить у тебя, — девочка слегка наклонила голову, внимательно изучая его. — Я раньше тебя здесь не видела.

Её глаза были мутными и… пустыми, как глубокая пропасть. Кожа отливала синевой, а по открытым участкам тела тянулись бледные полосы — будто старые, выгоревшие шрамы, прорезанные до самих костей.

— Ты демон? — она прищурилась, будто различала что-то только ей доступное. — У тебя такая сильная аура… даже страшновато, — девочка хихикнула и широко улыбнулась. — Моё имя Сяоюй.

— Я… Цзай Хуэй, — демон заставил голос звучать ровнее, хотя тот всё равно дрожал.

— Цзай… Хуэй…? — она повторила, будто пробуя имя на вкус. Нахмурила брови. — А ты не тот ли самый…?

— Нет. Я не Цзай Шэньмо, — резко перебил он, почти огрызнулся. — Мне говорили, что я его сын, но сам я его никогда не видел.

— Это многое объясняет… — тихо протянула она.

Хуэй подался вперёд.

— Ты знаешь моего отца? Ты знаешь, где его найти?

— Нет, — она качнула головой. — Я мало что знаю. Я… — её взгляд скользнул в сторону, — я прикована к этому месту. Не могу уйти. Наверное, пока не отстрадаю положенное за свои проступки.

— А что же ты натворила? — Хуэй осторожно придвинулся ближе. Страх уже не душил так сильно — её история звучала слишком… по-человечески.

Сяоюй сжала плечи, словно пытаясь спрятаться в собственном теле.

— Когда я была совсем маленькой, нас — меня, женщин, детей — выкрали из соседнего поселения. Обратили в рабство. Били, морили, издевались… — голос её стал тише, будто его глушил сам воздух. — Моя старшая сестра однажды ушла к одному из них… а обратно не вернулась. Мне сказали, что она умерла и что её тело сожгли.

Она подняла глаза..

— Тогда я осталась совсем одна. И больше некому было меня защитить.

Цзай Хуэй медленно выдохнул, ощущая, как собственные мышцы перестают быть натянутыми струнами. Он осторожно подсел ещё ближе, почти впритык.

— Я думаю… — девочка отвела взгляд. — Я думаю, мою душу наказали за то, что я… подложила им в еду листья Цзюйхуан.

Её губы дрогнули.

— Я хотела защитить себя. Хотела жить. Хотела, чтобы это прекратилось.

***

Восемьдесят шесть лет назад.

Деревня Уцун.

День жертвоприношения туманному демону Уюньмо.

Небольшая деревня, затерянная в чаще леса, кипела приготовлением к празднику. Сегодня был день, когда жители приносили жертву своему покровителю — туманному демону Уюньмо. Для многих это был один из самых ожидаемых дней в году. Музыканты перебирали струны циня, звучали флейты, костры вспыхивали один за другим, юноши смеялись, бросая друг другу охапки хвороста. Воздух пах дымом, травами и чем-то сладким — ароматом пирогов, которые женщины уже ставили на столы.

Особую лёгкость в душах людей рождало то, что жертвами вновь станут не они. Уже несколько лет как жители Уцуна обзавелись рабынями из соседнего поселения — и теперь местным девушкам не грозила участь оказаться на каменной плите.

Смех, музыка, шаги танцующих — и, прорываясь между этим, резкий свист хлыста, заставляющий рабов вздрагивать и торопливее работать.

Сегодня выбрали четырёх красавиц — от пятнадцати до девятнадцати лет. С них сняли кандалы, руки обвязали красными лентами, нарядили в роскошные ханьфу, словно не жертв, а невест. Глаза им туго завязали тканью, чтобы не знали, куда их ведут, хотя они и без того понимали, что произойдет очень скоро.

Сяоюй сидела в сторонке на земле, размалывая ступкой травы для ритуала. Пальцы дрожали, но она старалась не привлекать внимания. Изредка косилась на девушек — такие красивые, ухоженные, будто принцессы. Их кормили, лечили, обмывали, расчесывали… чтобы к моменту жертвоприношения у них был здоровый, цветущий вид.

Но Сяоюй знала, что случится с ними потом. И от этого в животе сводило холодным узлом.

— Сяоюй! — рявкнул знакомый грубый голос. — Негодная девка, сколько ты ещё будешь копаться?! Всё уже готово, одну тебя ждём!

Девочка вздрогнула, подняла испуганные глаза и осторожно протянула чашу с приготовленной смесью.

— Простите… я закончила…

Мужчина с тяжёлыми, мозолистыми руками резко схватил её за волосы. Девочка вскрикнула, когда он рывком поднял её над землёй, словно тряпичную куклу. Он выхватил у неё чашу, а она от боли замотала ногами, пытаясь ухватиться хоть за что-то.

— Нет! Нет, прошу! Отпустите! Мне больно! — голос сорвался в визг.

Мужчина бросил её на землю, и Сяоюй даже не успела сгруппироваться — удар выбил воздух из лёгких. Тяжёлая подошва тут же придавила ей спину, вжимая в грязную землю. Он надавил всем весом, словно хотел переломать ей позвоночник.

Сяоюй лишь тихо, надрывно закряхтела — крикнуть не хватило воздуха.

Мужчина плюнул ей в волосы и, будто избавившись от мешающей вещи, развернулся и пошёл к центральной площади, где уже собирался народ.

Сяоюй осталась лежать, вытирая щекой землю, и только спустя несколько мгновений смогла сделать первый глубокий вдох.

Придя в себя, Сяоюй медленно поднялась на четвереньки. Спина болела так сильно, что каждый вдох отдавался резкой, жгучей болью. Девочка дрожащими пальцами стерла грязь с лица и, оглянувшись, поползла прочь — туда, где тень от деревьев могла скрыть её от господских глаз.

Едва она оказалась среди зарослей, слёзы, до этого застрявшие комом в горле, прорвались наружу. Они стекали по щекам, падали на сухие листья, оставляя тёмные пятна. Сяоюй забилась глубже в кусты, обхватила руками худые колени и тихо, почти беззвучно всхлипывала.

— Когда всё это закончится? — прошептала она в сжавшееся пространство между коленями. — Сколько мои страдания ещё будут продолжаться? Лучше умереть, чем так жить… Когда…

Фраза оборвалась сама собой — взгляд зацепился за что-то сбоку. Между корней старого дерева, в тени, рос цветок. Нежные лепестки — почти прозрачные — светились ядовитым бледно-жёлтым оттенком.

Цзюйхуан. Также известный, как «Страх Пустоши». Она слышала о нём от старших, что его ни в коем случае нельзя даже трогать.

Сяоюй вытерла слёзы тыльной стороной ладони, будто отрезая слабость, и осторожно подползла ближе.

— Это… оно? Моё освобождение? — прошептала она, протягивая руку.

Цветок был холодным на ощупь, будто ледяным. Девочка сорвала его и спрятала под одежду, стараясь не прижимать слишком сильно, чтобы не оставить сока на коже.

Слёзы высохли. Страх чуть отступил. Внутри появилось странное, твёрдое чувство — смесь решимости и отчаяния.

Она вернулась на площадь, стараясь идти так же ссутулившись и тихо, как всегда, чтобы никто не обратил на неё внимания. Праздник был в разгаре: гул голосов, шум смеха, пламя костров. Рабыня растворилась в толпе, как тень.

Проходя мимо огромного котла с главным блюдом, она задержала дыхание, на мгновение прикрыла глаза — и незаметно бросила внутрь цветок Цзюйхуан. Лепестки мгновенно исчезли среди поднимающегося пара.

Сяоюй отдёрнула руку, будто обожглась, и тут же метнулась прочь, скрываясь за спинами людей.

Теперь оставалось только ждать. Её обязательно позовут прислуживать за столом — как всегда. И пока не позвали, она просто наблюдала, стоя в тени. Смотреть на тех, кто даже не догадывался, что их праздник сегодня закончится иначе.

Иначе — благодаря маленькой рабыне, чья душа наконец решилась перестать быть игрушкой в руках чужих людей.

На площади загремела резкая музыка. Факелы вспыхнули один за другим, выхватывая из темноты лица жителей: взволнованные, возбужденные, полные ожидания. Женщин повели к жертвенным плитам — резным каменным столам, пропитанным временем и засохшей кровью. На их поверхности были заметны темно-бурые разводы — следы старых обрядов, которые никто не смывал.

Девушки, выбранные для сегодняшней церемонии, шли медленно, почти ступая в такт музыке. Каждая была украшена тонкими серебряными лентами и веточками ароматных трав, символами “чистоты подношения”. В последние мгновения своей жизни они ловили на себе восторженные взгляды людей, которые смотрели на них не как на живых, а как на священную часть праздника. Некоторые из девушек дрожали, но старались держаться — здесь считалось позором проявлять страх перед жертвой.

— Сегодня мы возносим этих прекрасных девиц во имя нашего великого покровителя!

Голос жреца, старика в серебряной маске, прогремел над толпой.

— Туманный Демон Цзай Уюньмо, прими же этот дар от нас, верных твоих последователей!

В ответ толпа закричала, вознося руки к небу. Музыка стала громче.

Девушкам помогли лечь на холодные каменные плиты. Слуги аккуратно уложили их головы так, чтобы шеи оказались открыты. Им приказали не двигаться. У некоторых тряслись губы, но ни одна не проронила ни звука — так учили: “уйди достойно, не омрачай подношение”.

Барабаны загрохотали так сильно, что казалось — ими пытаются разорвать ночной воздух.

Юноши в белых одеяниях, главные служители обряда, подошли к плитам одновременно. Их лица были скрыты под масками, на руках — ритуальные браслеты. Они обнажили клинки — тонкие, длинные, с вырезанными на лезвии символами призыва. Металл блеснул в свете факелов.

Каждый из юношей прошептал короткую молитву под нос: просьбу, чтобы демон услышал. Или чтобы не услышал — кто мог знать?

И в тот же миг, без колебаний, лезвия опустились.

Не было ни крика, ни истошного визга, ни попытки сбежать — лишь резкий вздох, дрожь пальцев, вытянутое в бессилии тело. Только слезы, густые и горячие, стекали вниз по щекам девушек, пропитывая белые ленты, завязанные на их глазах. Смерть настигала их тихо, но не милосердно. Кровь быстро наполнила выемки на плитах, вычерчивая древние узоры, предназначенные для “усиления подношения”.

Юноши ждали до последнего вздоха каждой жертвы. Когда стало ясно, что души уже покинули тела, они одновременно подняли руки вверх — жест завершения, знак для народа.

— Ритуал окончен! — провозгласил главный жрец. — Все к столу!

Толпа взорвалась ликованием. Факелы затрещали ярче. Музыка сменила ритм на веселый.

Праздник начинался.

Сяоюй вместе с другими рабынями суетилась между длинными деревянными столами, ставя перед каждым гостем глубокую глиняную чашу с ароматным супом. Запах был на удивление приятным — густой и пряный. Никто, кроме девочки, не знал, что именно дало настолько яркий аромат.

Когда последняя тарелка заняла своё место, рабыням разрешили взять по одной порции себе — жест щедрости, который устраивали лишь в праздники. У Сяоюй рука не поднялась прикоснуться к еде. Она только хотела тихо уйти, спрятаться, исчезнуть в толпе. Но крепкая рука схватила её за плечо.

— Куда? Сиди. После трапезы ты будешь убирать, — буркнул один из мужчин.

Её усадили на край длинной скамьи и приковали тонкой металлической цепью за запястье — чтобы не сбежала и не ленилась, как они выразились. Девочка опустила глаза, стараясь не смотреть на булькающий в чашах суп, и просто ждала. Сердце глухо стучало в груди. Казалось, оно перекатывается от ребра к ребру, как тяжёлый камень.

Праздник был в разгаре. Люди смеялись, поднимали кубки, швыряли друг в друга объедки, кто-то заводил песни. Были слышны взрывы радости — ритуал завершён, демон будет доволен.

И всё началось… очень тихо.

Сначала Сяоюй едва заметила, как один из мальчишек, сидящий ближе всех к ней, вдруг побледнел. Он взял ложку, подвёл её ко рту — и замер. Ложка выпала, ударившись о стол с глухим звоном. Мальчик опустился головой прямо в тарелку, будто заснул. Никто не обратил внимания. Как только дети не балуются!

Но затем послышался хрип. Рядом сидящая старуха резко качнулась назад, её руки дрожали. Глаза закатились. Она попыталась ухватиться за стол, но пальцы не слушались, и она рухнула на землю, как кукла без нитей.

— Эй! Ты жива? — кто-то наклонился к ней, но сам мгновенно схватился за грудь, закашлялся, словно давился воздухом.

За считанные мгновения площадь будто сменила кожу.

Смех оборвался. В воздух поднялся гул тревоги. Люди поодиночке начали заваливаться: кто-то медленно, словно теряя равновесие во сне; кто-то резко — как будто их ударили невидимой силой.

Слабые — дети, старики, те, кто уже болел — падали первыми. Их лица белели, губы сине-лиловели. Некоторые успевали прошептать молитву, другие лишь широко открывали глаза, не понимая, что происходит. Женщины роняли чаши, которые разбивались на каменных тропинках, расплескивая смертоносный суп. В воздухе стоял запах испуга, пота и пролитого бульона.

Мужчины пытались подняться, двигаться, помогать… но и их вскоре сковал тот же яд. Кто-то рухнул на стол, кто-то — на землю, кто-то на соседей. Одновременно слышались разные звуки: стук тел о камни, хрипы, сиплые вздохи, последние крики.

Сяоюй сидела неподвижно, парализованная не ядом, а ужасом. Её руки дрожали, а металлическая цепь звенела от каждого стука сердца. Она смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами, но не могла ни закричать, ни заплакать — слёзы будто застыли в горле.

— “Неужели… это я? Это… из-за меня?”

Мир вокруг неё медленно погружался в беззвучный хаос. Только треск факелов и стук падающих тел напоминали, что это происходит на самом деле.

Через несколько минут на площади уже почти не осталось стоящих людей. Движение ослабевало, голоса стихали, а затем всё затихло. Ветер осторожно шевелил одежду мёртвых, словно проверял, жив ли ещё кто.

Сяоюй осталась одна среди сотен неподвижных тел. Живая. И запертая.

***

— В таком положении, пытаясь вырваться, я провела два дня, — тихо проговорила Сяоюй, словно рассказывая не о себе, а о чьей-то чужой судьбе. — Два дня… вдыхая запах разлагающихся тел, слушая, как тишина становится тяжелее крика. Я чувствовала, как лёгкие будто начинают гнить изнутри. Кожа на руках покрывалась тёмными пятнами, слабость нарастала, сначала пришла тошнота… потом рвота с кровью.

Она улыбнулась — криво, неправильно, будто это был не смех, а судорога.

— Два дня мне понадобилось, чтобы умереть от того же яда, которым я пыталась себя спасти. Иронично, правда?..

Цзай Хуэй отвёл взгляд — не от отвращения, а от горького узнавания.

— Поверь, — тихо ответил он, — я точно не тот, кто имеет право тебя осуждать. Я сам… далеко не лучше.

— Нелёгкая жизнь у рабов, да? — Сяоюй устало переложила голову ему на плечо. Её голос снова стал тонким и детским, но уже без прежней живости. — Мне ведь просто хотелось быть счастливой. Как другие дети… Хотелось родиться не здесь, не тогда, не такой.

Она прикрыла глаза.

— А теперь я обречена бродить по этой земле. Вечно.

— И никак не уйти? — осторожно спросил демон.

— Я не знаю, — девочка покачала головой. — Не знаю, что должна сделать, чтобы освободиться. Может, искупить вину? А как это сделать, если к жизни никого вернуть нельзя?

Она вздохнула.

— Я просто… здесь. И всё.

— А если попросить помощи у этого… Туманного Демона? — Цзай Хуэй понизил голос. — Может, он знает?

— Я его, сколько тут нахожусь, ни разу не видела, — Сяоюй усмехнулась. — Ни тени, ни шороха. Иногда мне кажется, что он давно умер. Или… и вовсе никогда не существовал.

Она приоткрыла один глаз и взглянула на демона с мрачной насмешкой.

— Этим глупцам вполне могло хватить выдумки, чтобы оправдывать собственные развлечения. Жертвоприношения — отличный повод, чтобы скрывать свою жестокость за «волей божества».

— Думаешь, они бы приносили своих дочерей в жертву несуществующему демону?

Сяоюй резко выдохнула.

— А почему нет? — её голос остыл, стал колючим. — Люди ужасно глупы и жестоки. Даже взрослые.

Она посмотрела прямо ему в глаза.

— Особенно взрослые.

Глава 2. Заброшенный храм Туманного Демона

Цзай Хуэй, после рассказа Сяоюй, долго не мог уснуть. Слова девочки не просто задели его — они всколыхнули то, что он годами старался держать под замком. Он лежал, уткнувшись взглядом в потолок, и чувствовал, как тягучая тяжесть прошлого вновь опускается на грудь.

Ему самому вспоминалось своё тяжелое детство, которое он, как и она, провёл в рабстве. Те же холодные рассветы, когда от ледяной воды перехватывало дыхание. Те же унижения, что становились обыденностью. Та же беспомощность, когда никто и никогда не встанет на твою защиту. Он видел в Сяоюй себя маленького — загнанного, измученного, но цепляющегося за жизнь лишь благодаря упрямой надежде, что когда-нибудь станет легче.

***

Тринадцать лет назад.

Именитый клан Цзюнь.

Жилище раба Цзай Хуэя, названного Цзюнь Хуэй.

Цзюнь Хуэй вздрогнул, когда на него вылили ведро ледяной воды, пытаясь пробудить ото сна. Потоки грязной, мутной жижи с хлопьями пыли и волос мгновенно пропитали его тонкую одежду. Вода стекала по лицу, а сверху с плеском шлёпнулась мокрая тряпка, источающая едкий запах старой грязи.

— Прости, Грязь, — раздался насмешливый голос. — Но от тебя так воняет, что рядом стоять — мука.

— Думаю, ему уже ничего не поможет, — добавил другой, и за этими словами последовал хриплый смех.

Мальчик осторожно снял тряпку с лица и положил рядом. Дрожащими пальцами он вытер воду с щёк и поднял глаза на своих мучителей. Перед ним стояли старшие ученики клана Цзюнь — Цзюньмэнь Шаохань и Цзюньмэнь Юньчжи. Оба в чистых, аккуратных одеждах, с высоко поднятыми подбородками, они глядели на него с таким презрением, будто на дохлое животное.

Хуэй отвёл взгляд. От стыда и боли к горлу подкатил ком, но возразить он не мог. Его жилище едва ли можно было назвать домом: тесная комнатушка, где вместо кровати — старое, протёртое до дыр одеяло, а в углу, рядом с миской для еды, стояло ведро для отходов. Запах от него стоял тяжёлый, тухлый, въевшийся в стены. У стены — куча поношенных одежд, отданных после учеников. Всё, что имел Цзюнь Хуэй. Всё, что позволяли иметь.

Внезапно холодные пальцы схватили его за волосы. Шаохань резко дёрнул, поднимая мальчика с пола, и встряхнул, будто тряпичную куклу.

— Как для раба, ты слишком долго спишь! — прошипел он, вытащив демона из сарая и швырнув на землю.

Голова мальчика ударилась о каменный пол, и мир на мгновение расплылся. Но он лишь стиснул зубы и молча сжал кулачки. Слёзы, навернувшиеся на глаза, он проглотил вместе со стыдом.

Он привык.

Каждое утро начиналось одинаково.

Мальчик попытался подняться, но едва оперся на дрожащие руки, как в бок врезался сильный удар. Воздух вырвался из груди, и он, скрюченный от боли, упал лицом в пыль. Смех и шаги старших учеников заглушили его тихий стон. Один из них, не глядя, наступил ему на спину, словно на тряпичный коврик, и прошёл дальше, продолжая разговор о тренировках, будто ничего не произошло.

Цзюнь Хуэй остался лежать на дороге, чувствуя, как горячая боль расползается по животу, а во рту появляется вкус пыли и крови. Земля под щекой была холодной и влажной, будто впитывала в себя его унижение. Он хотел встать, но тело не слушалось — слишком тяжело было дышать.

Прикрывая лицо разорванным рукавом, мальчик тихо всхлипнул, стараясь, чтобы никто не услышал. Грудь сжималась — не столько от боли, сколько от обиды.

— Почему все так ненавидят меня…? — он поднял голову и увидел, как солнечные лучи пробиваются сквозь густые облака. — Может я и правда “грязь”...?

Так мальчик пролежал ещё какое‑то время, пока не успокоился окончательно. Но долго отлёживаться было нельзя — работа не ждала. Несмотря на юный возраст, его уже гоняли по кругу: дворник, посудомойка, официант, прачка — и спать не дадут, пока дело не будет сделано.

Цзюнь Хуэй поднялся с земли и вышел навстречу новому дню, полному страха, боли и стыда. Он шел в стороне — будто бы тень, — чтобы не мешать адептам и ученикам и не нарваться на ещё большие неприятности. Но знакомые голоса прорезали утреннюю прохладу: старшие ученики, с издевкой обсуждали, чем ещё можно испортить жизнь «маленькому отбросу» и активно обучали этому младших.

Хуэй сжал губы и старался пройти незамеченным, как вдруг чей‑то выкрик разорвал воздух:

— Жалкий демон!

— Вон он! Давайте закидаем его камнями!

— Смерть демону!

В его сторону полетели камни: от мелких щебёчек до весомых булыжников. Ребёнок присел на корточки, закрыл голову руками и сжался в клубок, глаза плотно зажаты. Мимо проходили взрослые — и никакой реакции: кто‑то отворачивал взгляд, кто‑то ехидно поддакивал, словно считая это естественным наказанием за «породу тьмы».

Когда град камней стих, внутри мальчика что‑то бурно закипело. Он опустил руку и схватил один из оброненных камешков, почувствовав грубую шершавость и холод в ладони. Бросить в ответ или продолжать терпеть?

Едва он сжал камень сильнее, как раздался крик: кто‑то бросился к нему из толпы.

— Что ты делаешь?! — выкрикнул адепт, узнанный им по строгой осанке: Цзюньмэнь Фэньчжоу.

Хуэй мгновенно растерялся и, услышав знакомый строгий тон, разжал руку. Камень тяжело упал в пыль; мальчик рванул прочь, словно на крючке у него сорвали последнюю надежду. Дети бросились за ним, выкрикивая оскорбления и смеясь.

Он бежал, цепь на ноге предательски тянула шаг, мешая, замедляя, задеваясь о камни. Сердце колотилось так, будто вот-вот выскочит из груди. Ища укрытие, глаза выхватывали любую щель — пустые бочки, склад с дровами, тёмный проём между домами. Пустые бочки оказались блистательно простым спасением: он в прыжке влез в одну из них и зарычал от холода, прижавшись телом к сырым стенкам.

Внутри было тесно и пахло смолой и старой соломой; щели впускали полоски бледного света, которые казались теперь слишком яркими. Он прикрыл рот руками и принялся дышать как можно тише, считая каждый вдох — опасаясь, что стук его сердца выдаст убежище. Намеренно он старался не дышать глубоко, хотя густой запах бочки и пыли обжигал ноздри.

Снаружи торопливые шаги и голоса метались вокруг, кто‑то топтал гравий, кто‑то заглядывал в тени — едва слышный шорох приближался, затем удалялся. Наконец шумиха утихла. Цзюнь Хуэй посидел ещё немного, слушая, как исчезают последние отзвуки, и осторожно выглянул из бочки. Вокруг — пусто. Улица очистилась. Можно выходить.

Когда Цзюнь Хуэй выбрался наружу, тело всё ещё дрожало от страха. Он осторожно прополз к узкой расщелине между домами, где пахло сыростью и старыми досками, и, затаившись, дал себе время отдышаться. Присев на землю, мальчик обхватил колени, прижав подбородок к ним, и несколько мгновений просто слушал, как сердце медленно возвращается к привычному ритму.

Боковым зрением он заметил движение — между стен открывался вид на тренировочное поле. Любопытство пересилило осторожность. Он подполз ближе, почти ползком, и выглянул, стараясь не издавать ни звука.

На площадке было всего двое: наследник главы клана, Цзюнь Цзиньчжоу, и его наставник, мастер меча Цзюнь Яньцзин. Их поединок был настолько стремительным и ожесточённым, что Цзюнь Хуэй невольно затаил дыхание. Мечи сталкивались с гулким звоном, воздух дрожал от мощных взмахов, искры сыпались на землю, будто они действительно сражались насмерть.

Маленький демон, не отрывая глаз, следил за каждым движением — за тем, как Цзиньчжоу шагал в такт дыханию, как ловко разворачивался, как отражал удары. В его груди что-то дрогнуло. Он представил себя на этом поле, с мечом в руках, равным среди учеников… но тяжёлый ошейник на шее, холодный и жёсткий, тут же вернул в реальность. Металл впивался в кожу и будто шептал: ты не один из них.

Когда бой завершился, к наследнику подбежали слуги: один протёр ему лоб от пота, другой подал чашу с холодной водой, третий поправил складки на одежде. Цзюнь Яньцзин опустил меч и, слегка кивнув, произнёс ровным, уверенным тоном:

— Уже лучше. Ты подаёшь большие надежды, мой лучший ученик. Отец будет гордиться тобой, когда увидит результаты экзамена. Соревнования между кланами — древняя традиция, что делает из ученика мужчину. Волнуешься?

— Конечно, — ответил Цзиньчжоу, пытаясь скрыть волнение. — Если я провалюсь, позор падёт не только на меня и мою семью, но и на весь клан.

— Не стоит. Даже если ты не первый, последним тебя точно никто не назовёт. В любом состязании есть победитель и проигравший.

— Тебе легко говорить… — юноша отвёл взгляд.

— На экзамене проверяют четыре искусства, — мягко напомнил наставник. — Каллиграфию, музыку, стрельбу из лука и бой на мечах. Неужели ты не уверен хотя бы в одном?

— Нет, просто… — Цзиньчжоу хотел что-то добавить, но вдруг замер.

Из-за домов донёсся негромкий стук — будто что-то уронили. Юноша насторожился, подошёл ближе к расщелине, прищурился, но не увидел ничего, кроме узкой полоски света и следа, будто кто-то поспешно отползал. Он нахмурился, но в глазах мелькнула тень улыбки.

— Что там? — спросил Яньцзин, приближаясь.

— Ничего… Крыса, наверное, — отозвался наследник и, сделав шаг вперёд, убедился, что никого нет. — Убежала.

— От этих вредителей одни хлопоты, — фыркнул наставник. — Нужно будет расставить ловушки, пока не добрались до запасов.

Они ушли с площадки, продолжая разговор, а Цзюнь Хуэй в это время уже мчался по переулкам, едва не падая от усталости. Цепь на ногах громко звякала при каждом шаге, но он не останавливался. Нужно было успеть на кухню — иначе наказание ждало бы ещё хуже, чем утренние камни.

Мальчик бегом влетел на кухню и сразу же рухнул на колени, торопливо ударяясь лбом о холодный каменный пол.

— Простите! Простите, что опоздал! — голос дрожал.

— Наконец-то! — повариха фыркнула так, будто воняло не от кастрюль, а от него. — Сколько тебя можно ждать? Тарелки сами себя не помоют. Быстро в зал! Чтобы всё собрал и вымыл до блеска!

— Да, хорошо… — Цзюнь Хуэй вскочил и почти бегом умчался в столовую.

В зале было шумно, тепло и пахло свежим рисом, сладкими булочками и жареным мясом. Ученики сидели группами — кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то лениво ковырялся палочками в миске.

Те, кто закончил, поднимались из-за столов, совершенно не утруждая себя уборкой. Пусть грязная посуда останется «какому-то рабу» — ведь для этого он и существует.

Цзюнь Хуэй ловко двигался между столами, собирая миски и чаши в поднос. Его движения были отточенными — быстрыми, тихими, почти незаметными. Лишь бы не мешать. Лишь бы не раздражать. Лишь бы не вызвать лишних глаз и лишних слов. Но один из учеников, лениво жуя спелый фрукт, вдруг усмехнулся, взглянув цепь на ноге демона.

— Смотрите… — прошептал он своим друзьям, и те захихикали.

Он поставил ногу на цепь. Хуэй успел только вдохнуть, как она натянулась, и он полетел вперёд, как кукла, у которой перерезали ниточки. Поднос выскользнул из рук, посуда взмыла вверх, а затем с оглушительным звоном разлетелась о каменный пол на десятки острых осколков.

Зал взорвался смехом.

— Ты посмотри на него! — хохотали ученики.

Из кухни, как разъярённая туша, вылетела повариха. Увидев, что произошло, она замерла лишь на секунду — ровно чтобы ярость успела распухнуть, как нарыв.

— Что. Ты. Натворил?! — она шагала так, что пол дрожал под её ногами.

Хуэй попытался подняться, но она уже схватила его за длинное ушко — резко, больно. Повернула голову ребёнка вправо-влево, как будто проверяла товар, и начала трясти.

— Неуклюжий болван! Я предупреждала — аккуратно с посудой! Ты вообще умеешь слушать?!

Мальчик только морщился, стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть. Ухо горело огнём, будто его рвали на части.

Женщина швырнула его на пол так сильно, что он едва успел подставить ладони — и острые края осколков тут же полоснули его кожу. Тонкие линии крови сразу выступили на руках.

Он поднял взгляд — мокрый от боли — и встретился глазами с учеником, из-за которого упал. Тот, улыбаясь одними уголками губ, очень медленно, отчётливо прошептал:

«Грязь».

Повариха снова схватила ребёнка за волосы, грубо потянула вниз, заставляя лицо почти коснуться осколков.

— Немедленно убрал здесь всё! — прорычала она. — Я лично доложу главе о твоём поведении! Попрошу выпороть тебя как следует! Может, хоть это вколотит в твою тупую голову, как надо вести себя.

Она зло сплюнула ему под ноги.

— Раб.

Выбора не было.

Цзюнь Хуэй опустил голову, спрятал всё — боль, унижение, стыд — глубоко-глубоко, туда, где уже давно лежало всё, что он боялся чувствовать. И аккуратно, чтобы не шуметь и не пораниться сильнее, начал собирать осколки, пальцами, которые уже дрожали и кровоточили, принимая то, что грядущего наказания ему не избежать.

Но он и не рассчитывал на иное. Никогда.

Вечером того же дня ребёнок сидел в тёмном уголке своей маленькой комнаты, свернувшись в комочек, будто пытался стать незаметным даже для собственных стен. Он тихо всхлипывал, пряча лицо в ладонях, — плакал так, чтобы никто не услышал. Каждый шум за дверью отзывался в груди ледяным страхом: вдруг снова придут… вдруг снова накажут.

Раны от плетей всё ещё кровоточили; тонкие полосы на спине жгли так, словно в кожу вплавили огонь. Руки дрожали, будто он стоял на холодном ветру, а не в душной комнате.

Вдруг дверь резко распахнулась. Ребёнок сжал плечи и инстинктивно закрыл голову руками. Но в проёме появилась женщина, держащая перед собой маленькую тарелочку с фруктами.

Мальчик вздрогнул, но, узнав знакомые очертания, замер, а в следующую секунду в его голосе дрогнула надежда:

— Мама!

Он протянул к ней руки — дрожащие, исцарапанные, всё ещё маленькие. Женщина сразу же подошла, опустившись перед ним на колени, и заключила сына в объятия, так крепко, будто могла спрятать его от всего мира. Её пальцы дрожали, когда она гладила его по голове, а сама она шептала несмело, почти виновато:

— Прости… прости, мой хороший…

Мальчик уткнулся лицом в её ханьфу, пропитывая ткань слезами.

— Мама, почему они так со мной поступают? — голос его ломался, будто трескался изнутри. — Я же… я же ничего им не сделал… Я стараюсь… Почему так больно, мама?..

Он крепче вцепился в её одежду, будто боялся, что и она исчезнет.

Женщина обняла его сильнее и, отвернувшись, чтобы он не видел её слёз, прошептала:

— Они… боятся тебя, солнышко. Боятся того, чего не понимают… Прости меня, — её голос сорвался, — умоляю…

Она целовала его в макушку, успокаивая, хотя и знала: от её объятий боль не уйдёт. Некоторое время ребёнок просто плакал, вырывая из груди всю накопившуюся обиду, страх и одиночество. Она молчала, лишь гладя его по спине и повторяя одно-единственное слово:

— Прости…

Когда рыдания наконец стихли, женщина осторожно отстранилась и поставила перед ним тарелку.

— Я принесла тебе фруктов. Покушай, маленький. Тебе нужны силы.

Мальчик тут же схватил фрукты обеими руками, будто боялся, что и это у него отберут. Он ел быстро, жадно, шумно сглатывая — как тот, кто слишком часто ложился спать голодным.

— Мой маленький Цзай Хуэй… — тихо произнесла женщина, с мягкой улыбкой наблюдая за ним.

Он замер, подняв на неё взгляд.

— Почему ты так меня называешь?

— Потому что это твоё имя.

— Но другие… называют меня иначе.

Женщина покачала головой и погладила его щёку.

— У тебя есть твоё имя. Настоящее. Родное. Дарованное отцом. И я хочу, чтобы ты помнил его. Если ты потеряешь своё имя — ты потеряешь и свою судьбу. А у моего мальчика… великая судьба. Я знаю это.

— А папа… когда-нибудь вернётся? — в голосе ребёнка появилась дрожь, от которой женщине будто разорвали сердце. — Я смогу увидеть его? Почему… почему он бросил меня?

Она замерла. В её глазах мелькнула боль — глубокая, старая, как незаживающий шрам. Женщина медленно вдохнула, но слов так и не нашла. Лишь крепче прижала сына к себе, словно старалась удержать его от новой боли, которую не могла объяснить.

***

К утру Цзай Хуэй проснулся уже уставшим, будто всю ночь не спал, а боролся с незримыми тенями. Однако оставаться здесь дольше не было смысла — путь звал, и время поджимало. Он медленно открыл тяжёлые веки, огляделся, пытаясь найти девочку, но домик, где он провёл ночь, был пуст.

Сяоюй нигде не было.

Тихо поднявшись, он вышел наружу. Воздух после ночного ливня был чист; казалось, что даже дышать становится легче. На мокрых камнях блестели росинки, а запах сырой земли смешивался с запахом хвои.

На перевёрнутом котле, словно на троне, сидела Сяоюй. Маленькая фигурка, едва различимая в мягких утренних сумерках, смотрела куда-то высоко в небо.

Цзай Хуэй подошёл ближе и тепло улыбнулся.

— Доброе утро, — сказал он мягко. — Как спалось?

Девочка не обернулась сразу, только уголок её губ дрогнул в хитрой ухмылке.

— Я не спала, молодой господин Цзай. Сторожила тебя, — ответила она.

Хуэй смутился, почесал затылок.

— По-хорошему… этим должен заниматься я, — тихо проворчал он, но без настоящего раздражения. — Послушай, я тут подумал… Мне нужно уходить дальше. Но… если ты сама не можешь выйти и найти этого Туманного Демона, то, может, это сделаю я? Или… — он отвёл взгляд, словно боялся дать слишком большую надежду, — возможно, мне удастся найти другой способ помочь твоему духу обрести покой.

Сяоюй повернула к нему лицо — бледное, прозрачное, словно сотканное из рассветного тумана. В её огромных глазах вспыхнула едва заметная искорка.

— Правда? — прошептала она, будто боялась спугнуть ответ. — Ты… сделаешь это для меня?

— Мне кажется, ты уже достаточно натерпелась, — сказал он тихо, искренне. — Я попробую. Не обещаю, что получится быстро — может, не сегодня и не завтра… но я сделаю всё, что смогу. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула она, и в этом кивке было детское доверие, от которого у демона защемило сердце.

— Только ты никуда не уходи. Я обязательно вернусь.

— Да куда я уйду? — она усмехнулась, но в её голосе прозвучала горькая правда. — Я ведь… не могу.

— Ну… — он неловко почесал шею, — ты поняла, что я имею в виду.

Сяоюй спрыгнула с котла, подошла ближе. Она заглянула ему в лицо, прищурившись, словно пытаясь понять, нет ли в его словах лжи. Поняв, что нет, она внезапно ринулась вперёд и обняла его.

— Я буду ждать тебя… — тихо прошептала она, растворяясь в утреннем свете

Демон кивнул, слегка коснувшись ладонью лёгких, почти невесомых волос девочки, и наконец двинулся в путь.

Туман ещё не рассеялся, а мысли Цзай Хуэя — тем более. Они путались, натыкались друг на друга, и каждый шаг отдавался сомнением: не ошибся ли он? Правильно ли, что он взвалил на себя чужую боль, чужую судьбу? И вообще, какова его конечная цель? Куда он идёт и ради чего? Ещё вчера его путь казался бессмысленным блужданием — странствием без направления. И теперь помогать несчастной девочке, заточённой между мирами, звучало куда благороднее, чем просто слоняться без дела, надеясь на случай.

Он размахивал мечом, практикуя удары на ходу. Клинок рассекал воздух размеренно, почти медитативно, помогая успокоить разум. Так он шёл некоторое время, пока не остановился резко, почувствовав, что что-то изменилось.

Посреди леса стояло одинокое заброшенное строение. Лес вокруг молчал. Ни птицы, ни шороха, ни дуновения ветра — будто сама жизнь обходила это место стороной. Гнетущая, вязкая тишина давила на грудь.

Цзай Хуэй сузил глаза и медленно обошёл строение. При дневном свете стены отливали странным холодным блеском, словно были вырезаны из нефрита, однако потрескавшегося и поблекшего от времени. Над входом висела табличка. Когда-то на ней, очевидно, было написано название храма… но теперь надпись превратилась в хаотичный набор изодранных линий, будто кто-то в ярости полосовал её острыми когтями.

Собравшись с духом, он переступил порог.

Храм давно заброшен — это чувствовалось сразу. Воздух внутри был тяжёлым, застарелым, наполненным запахом пыли, который щекотал ноздри. Толстый слой серого налёта покрывал пол и полки, словно здесь не ступала нога человека целые десятилетия. Полуистлевшие держатели для благовоний стояли пустыми и холодными; последние ниточки дыма угасли здесь очень давно.

Зал выглядел так, словно его настигла медленная, но беспощадная разруха. Обвалившиеся балки, треснувшие колонны, паутина в углах — всё говорило о том, что это место забыто и оставлено даже теми, кто его когда-то почитал.

Цзай Хуэй двинулся глубже, осторожно ступая, чтобы не поднять облака вековой пыли. Он не чувствовал ни ауры, ни следов магии, ни присутствия кого-то ещё. Лишь пустота.

Но одна деталь всё-таки привлекла его внимание.

У стены, на постаменте, где, вероятно, когда-то возвышалась статуя, теперь стояли только массивные каменные стопы — единственное, что сохранилось от некогда внушительной фигуры. Всё тело статуи было разрушено до состояния каменной пыли, разбросанной по полу. На земле неподалёку лежал небольшой осколок — блестящий, гладкий, с обводом, напоминавшим часть глаза.

Демон опустился на колени и прищурился, пытаясь разглядеть надпись у основания статуи, но тщетно — она была в таком же плачевном состоянии, как и табличка снаружи. Спустя минуту Цзай Хуэй тяжело опустился на пол и задумался. Опустевший храм производил на него странное, тягостное впечатление. Божеству, которому он когда-то принадлежал, наверняка было бы прискорбно видеть это запустение… если оно вообще ещё жило.

Повернув голову, он заметил в молитвенной чаше что-то блеснувшее. Протянув руку, демон достал сверкающий металлический жетон, покрытый незнакомыми иероглифами. Подобного он прежде не видел, а потому не смог даже приблизительно понять, что именно там было написано. Жетон казался будто отлитым из чистого золота. Цзай Хуэй без лишних раздумий сунул находку за пазуху.

— Может пригодиться… В трудный час, глядишь, удастся продать, — пробормотал он, поднимаясь на ноги. — Пора идти, Цзай Хуэй. Здесь больше делать нечего.

Он направился к выходу, но, перешагнув порог, внезапно застыл. Холодок пробежал по коже, словно чьи-то невидимые пальцы коснулись его спины. Демон резко оглянулся, однако позади никого не оказалось. Лишь пустой зал с разрушенной статуей и тишина, давящая на слух.

— Показалось… — пробормотал он, хотя сам в этом не был уверен.

На всякий случай, прежде чем уйти, Цзай Хуэй склонил голову в коротком почтительном поклоне. И только потом покинул заброшенный храм, ощущая, как невидимый взгляд провожает его до самых дверей.

Цзай Хуэй решил, что возвращаться к Сяоюй без ответа будет позором для демона, да и пустая трата времени. Он направился дальше, углубляясь в лесную тропу, пока над ним снова не шлёпнулась холодная капля. Демон поморщился, поднял голову — и в ту же секунду небо раскололось на множество тяжёлых, серых потоков.

— Прекрасно, — буркнул он, прикрывая глаза от льющихся сверху капель. — Только не снова!

Цзай Хуэй ринулся бежать вперед в поисках укрытия, когда его взгляд упал на тёмный провал — глубокую пещеру. Демон нырнул внутрь, желая переждать дождь.

— Как же эта погода меня тормозит! — пробормотал он, садясь на влажную землю. — Так и буду вечность выбираться из этого проклятого леса!

Внезапно боковым зрением Цзай Хуэй заметил клубящиеся облака пара. Он настороженно подошёл ближе и обнаружил небольшой водоём. Аккуратно присев, демон опустил руку в воду, проверяя температуру.

— Горячие источники… — его глаза заблестели. — Может, я не такой уж и невезучий.

С улыбкой он быстро снял одежду и бросил её на землю. Осторожно погрузившись по грудь в тёплую воду, Цзай Хуэй вздохнул с облегчением:

— Наконец-то можно согреться… и расслабиться. Как же мне этого не хватало…

Скоро он почти задремал. Сон был чутким, но всё же давал отдых. Кожа немного сморщилась от воды, а на щеках проступил лёгкий румянец. Но вдруг сон нарушили осторожные, одинокие шаги.

Демон открыл глаза и поднял голову. Между ним и входом в пещеру стоял юноша, полностью промокший от дождя, но с видом настолько спокойным и невозмутимым, что от него исходило чувство естественного уважения.

Его наряд напоминал рассвет над гладью озёр: первый слой — почти невесомый, молочно-белый, словно утренний туман; поверх него — тончайшая лазурная ткань, струящаяся при каждом шаге, как ожившая вода. Широкие рукава светились мягким серебристым отблеском, и казалось, будто по ним пробегает отражение бликов от молний снаружи. Пояс цвета молодой мяты обвивал талию двумя длинными лентами, концы которых украшала едва заметная вышивка в форме раскрывающегося лотоса. Ни единого лишнего украшения — только перламутровая заколка в волосах. Весь этот образ говорил не о силе, которую можно увидеть, а о силе, которую чувствуют: спокойной, внутренней, незыблемой, подобно воде, скрывающей под гладью глубину.

И хотя Цзай Хуэй встречал его всего дважды, невозможно было не узнать в этой фигуре наследника клана Ляньхуа.

— Цинъюй…? — произнёс он, едва слышно.

— Здравствуй, Цзюнь Хуэй.

***

Тринадцать лет назад.

Именитый клан Цзюнь.

День соревнований между кланами.

Улицы клана Цзюнь были заполнены новыми лицами. Ученики в сопровождении глав кланов и своих наставников неспешно гуляли по мощёным дорожкам, ожидая начала грядущего мероприятия. Чтобы приветствовать гостей, Цзюнь Ляньшэн организовал настоящий праздник: улицы были украшены яркими гирляндами из красных и золотых лент, на окнах и фонарях висели бумажные фонарики, переливающиеся в свете солнца. Лавки ломились от угощений — жареное мясо, сладкая выпечка, фрукты и напитки всех цветов, форм и ароматов. С тренировочной площадки доносилась торжественная музыка: звуки барабанов и духовых инструментов настраивали всех участников на боевой дух.

Среди всей этой толпы особенно выделялся маленький мальчик — наследник клана Ляньхуа. Он был слишком мал, чтобы участвовать в соревнованиях, но отец решил взять его с собой, чтобы малыш посмотрел, как проходят события, и немного развеялся на новом месте.

Сопроводив отца и старших учеников к тренировочной площадке, мальчик решил отойти в сторонку и осмотреться. Ему было непривычно: пестрые и богатые убранства улиц клана резко контрастировали с тем, к чему он привык дома — уединение, спокойствие, плакучие ивы, высокие горные водопады, тихо ниспадающие над кланом Ляньхуа.

Почувствовав лёгкий дискомфорт, мальчик спрятался между домами, прислонившись к стене, чтобы отдохнуть от столпотворения шумной толпы. Он вздохнул и замер, когда заметил со стороны ребенка примерно его возраста, что исподтишка наблюдал за старшими учениками, как те готовились к соревнованиям.

Со спины было видно: одежда у незнакомца старая и грязная, местами порвана, а конечности сдавливали массивные кандалы. Мальчик, к счастью, не заметил наблюдателя и продолжал изучать происходящее, пока Цинъюй не повернулся к нему полностью и не произнёс тихим, но твёрдым голосом:

— Подглядывать нехорошо.

Ребёнок вздрогнул и обернулся. Сразу бросились в глаза длинные раскосые уши, но маленький господин Ляньхуа, исходя из своего возраста, решил, что это особенность внешности человека. Он не увидел в Цзюнь Хуэйе демона или кого-то сверхъестественного и оставался невозмутимым.

— Если хочешь посмотреть, почему бы не подойти и не посмотреть? Зачем подглядывать? — строго спросил он, сжимая руки в кулаки, стараясь придать своему голосу решимость.

— Я… мне нельзя… — заикнулся мальчик, опустив глаза и нервно теребя края грязной одежды. — Меня побьют, если заметят, что я наблюдаю.

— Побъют? Почему? — Цинъюй нахмурился, не понимая, как можно причинять боль ребёнку. Для Цинъюя это было странно. Бить слабого — низко и совершенно неподобающе.

— Потому что я не должен смотреть… — тихо ответил демон, сжав плечи и чуть сгорбившись, словно пытаясь стать незаметным.

— Почему? Соревнования же для всех. Участвовать могут только старшие ученики в четырнадцать лет, но смотреть можно. — Цинъюй наклонил голову, пристально глядя на него, глаза блестели любопытством и мягкой строгостью.

— Я раб… мне нельзя… — голос мальчика дрожал, а губы слегка подрагивали.

— Тогда почему смотришь? — Цинъюй насупил брови, но голос его, незаметно для него самого, стал мягче.

— Потому что интересно… — тихо ответил Цзюнь Хуэй, опустив взгляд и пряча глаза под грязными волосами.

Потребовалось несколько мгновений, чтобы он осознал, что попался. Внезапно он бросился к ногам незнакомого ребёнка:

— Прошу! Умоляю, не рассказывай никому! Я что угодно сделаю! — голос дрожал, а глаза были полны паники и истинного страха.

— Обманывать плохо. Если меня спросят, я скажу правду, — спокойно произнёс Цинъюй, скрестив руки на груди, не отводя взгляда.

Глаза Цзюнь Хуэйя блестели от слёз, готовых выступить на поверхность.

— Но если не спросят, — добавил наследник, наклонив голову и слегка опустив плечо, — не скажу. Но тебе всё равно лучше не делать того, что тебе не разрешают. Только послушание сделает из тебя достойного заклинателя в будущем. Так папа говорит.

— Но я не буду заклинателем… — тихо пробормотал мальчик, опустив плечи.

— Почему? — спросил Цинъюй, наклоняясь чуть ближе, словно желая понять его лучше.

— Потому что я раб. — голос дрожал от необходимости повторять эти слова.

— Не понимаю… что это значит?

— Это значит, что у меня нет абсолютно никаких прав. Меня бьют и унижают просто за то, что я родился, заставляют работать с утра до вечера, а если я совершу ошибку — тут же получу порку плетьми… — он едва сдерживал слезы

— Это… — Ляньхуа Цинъюй замялся, отвернув взгляд, чтобы скрыть лёгкую дрожь в груди. — Это ужасно. Мне жаль. Никто не заслуживает такого отношения.

— Ты правда так думаешь? — глаза Цзюнь Хуэя заблестели надеждой, губы чуть дрожали.

— Да. Я в этом уверен. Подвергать насилию слабого и немощного — грех, за который виновник всегда получит расплату. Дети слабые, а значит нуждаются в защите, а не в том, что происходит с тобой… — Цинъюй сделал небольшой шаг вперёд, опираясь взглядом на мальчика, — Хочешь, я расскажу папе? Может, он сможет защитить тебя?

— Нет! — резко ответил демон, пошатнувшись назад и чуть не упав. — Будет только хуже…

— Как тебя зовут? — спросил Цинъюй, слегка наклонив голову.

— Цзюнь Хуэй! — выдохнул мальчик, и в животе предательски заурчало.

— Проголодался? — Цинъюй достал из кармашка аккуратно завернутую в платок рисовую булочку и протянул ему. — Прошу, угостись.

— Спасибо… — мальчик тут же откусил большой кусок, выхватив булочку. — А как тебя зовут? — наконец спросил он, с набитым ртом.

— Ляньхуа Цинъюй.