Клинки Льдистых гор

Пролог

Щит был тяжек, но крепок. Сбитые вместе доски, что держал стальной обод, приняли столько ударов, что Вранко Важич уже и не помнил, сколь много взял на него копейных молодецких тычков да жалящих стрел. Ни один удар Вранко без ответа не оставил – топор его и древки копейные рубил так, что лишь оконечья отлетали, и головы вражьи с плеч снимал. Чудны вороги были – черные шапки с медными бляхами, черные бороды, желтыми лентами перевитые, черные кривые кинжалы на поясах. Щиты у ворогов огромные, точно двери, из лозы плетеные да кожей бычьей покрыты – стрелу держат, а копье – нет. Брони нагрудные у ворогов из пластин-чешуек, ремешками да тесьмой скрепленных, пояса широкие из кожи дубленой.

Залит Вранко кровью ворожьей – правый рукав рубахи, что до боя белее снега была, сейчас красен весь, да на губах вкус солёный. Своей же крови и капли не пролил – кольчуга добрая держит любое острие, ежели оно мимо щита прошло, а толстый, почти в три перста, простеганный кожух под ней мягчит удары, бережет кости бойца.

Вот ворожий вой бьет копьем, под щит метя. Коль попадет – пробьет бедро Вранко, нажмет на древко – наземь уронит, да и пригвоздит опосля. Чает, небось, что не видит этого удара Вранко, закрывает ему щит взор на удар тот. Напрасно чает. Мигом опускает щит вой роданский, бьет кромкой стальной по копью, что к бедру его стремится – и тут же на древко наступает левой ногой, прижимая к земле. Не отпускает копья ворог, вырвать на себя хочет, склоняется вслед за древком – а Вранко, мига не теряя, топором по шапке черной ворога угощает. Другой раз уж и бить опосля такого не надобно – добрый боевой топор дело крепко знает. Вот следующий ворог заступает на место павшего, руку с копьем отводит для удара – да не успевает копье пустить: вой, плеч-о-плеч с Вранко стоящий, раньше ворога разит клинком своим.

А сзади, из-за спин воев, что ворожий натиск держат, слышен глас коназя Драгослава. Что кричит коназь – не разобрать: шум битвы застит глас его. Оборачивается Вранко, дабы услышать, что говорит коназь – и тут его шлем сотрясает удар, да такой, что...

Вранко резко, одним мигом, проснулся. Огляделся – нет никаких черных ворогов, нет рядом друзей верных, нет за спиной коназя с дружиною. Нет на нем ни кольчуги сияющей, ни шлема, не держит он щит да топор. Лишь лежит рядом крупный желудь, да шуршит в ветвях над головой мелкий зверек, этот желудь парню на голову уронивший, пока тот спал.

Вранко сел, прислонившись спиной к могучему древесному стволу, и протер глаза. Не единожды уж видел он этот сон.

Теплая шершавая кора старого дуба, которую он чувствовал всей спиной даже через грубую полотняную рубаху, отчего-то всегда дарила молодому родану чудные, яркие, будто живые, сны. Вранко не понимал, отчего так – если бы это древо было священным, об этом наверняка бы знал старый Людим, не просто старшак, а настоящий ведун их деревни. Может, дуб этот открылся, показал священную свою суть не суровому ведуну Людиму, а ему, простому пастуху Вранко? Да Богам то ведомо. У дуба сидеть хорошо, а священный он или просто добрый – то и знать не надо.

У каждого незнакомца, которому Вранко назвал бы свое имя, не возникло бы сомнений, отчего роданского парня зовут именно так. Отличаясь от большинства сородичей-роданов – русоволосых, сероглазых, курносых – парень походил и горбинкой на длинноватом носу, и черными волосами, и темно-карими глазами на ворона. «Воронёнок и есть», – говорили о нем в деревне. Отец Вранко, Важко, был обычным родовичем – правда, был на счету у коназя Драгослава как добрый воин, отчего в походах главил десяток ополчения. Мать же Вранко отец как раз из такого похода и привел, добыв ее где-то далеко на юге, в низовье Тарара-батюшки. Говорили, что была она рабыней какого-то купца, так что Важко не просто добыл, а спас ее от участи ублажать «старого трухлявого пня». Звали прекрасную пленницу – или спасенную красавицу – странным для роданского слуха именем Фирюзе, и как только она освоилась среди роданов – немедленно стала Березкой. Вранко родился год спустя, и этой смены имени не застал. Когда Вранко был маленьким, мама Березка пела ему песни на неведомом здесь, тягучем языке, но уже родившемуся годом позже братику Ждану она пела по-родански. И все три сестренки Вранко, лишь одна из которых переняла черноту волос и нездешнюю красу лица матери, тоже слышали материнские песни по-родански. Вранко раньше порывался узнать, какого роду-племени он по матери – но и Березка, и Важко лишь отмахивались от его расспросов.

Вранко очень нравилось место у старого дуба – парень даже считал его «своим». Совсем рядом, шагах в десяти, начинался обрыв, под которым шумел Тарар-батюшка. Ох и широк же он – с тысячу шагов, как не больше; ох и могуч же – гремит стремниной даже сейчас, в конце лета, когда буйный норов свой укрощает, чтобы весной опять начать неистовствовать. Здесь было нескучно: на том берегу реки, в широком распадке, лежало селение желтоволосых граничей, да не просто селение – а целый оград. У ограда того были деревянные мостки, что вдавались в речной перекат, и мостки эти, как понимал Вранко, были стойлами для кораблей. Корабли здесь были всегда – кто стоял у мостков, кто по реке шел, а кого и вовсе сколачивали на особых подпорках, что стояли на берегу внутри ограда. Вранко так часто наблюдал через реку за тем, как собирают корабли – сначала костяк, как у зверя какого, потом этот костяк обшить досками, потом приделать скамьи, потом дерево для паруса и прочее – что ему казалось, будто он и сам сможет собрать корабль, дай только снасть плотницкую, правильные доски и большие «рогульки» для рёбер костяка. Род самого Вранко – добричи – умел делать лишь небольшие рыбацкие лодки, но настоящий большой корабль был диковиной, и как его делать – то было незнаемо. Зато глазеть на корабли граничей и их гостей можно было сколько угодно.

Правда, сейчас – уже два дня как – граничи творили с кораблями что-то чудное. Они переворачивали свои корабли днищем кверху, причем не вытаскивали их на берег, а оставляли прямо на перекате. Вранко не понимал, зачем так делать. Конечно, он знал, что рыбачьи лодки поздней осенью тоже переворачивают, дабы в них не набиралась дождевая вода – замерзнув по зиме, эта вода превращалась в лед, который мог разорвать стыки меж досками, и лодку после такого можно было разве что на дрова пустить. Но перевёрнутые лодки всегда вытаскивали на берег – только безумцу пристало переворачивать их прямо в воде. Да и не осень сейчас стояла, а лето, хоть и последний его месяц. Да и корабли, как каждый год видел Вранко, на зиму не переворачивали, а накрывали сверху огромными тряпицами, чтобы в них не попадали ни вода, ни снег. Зачем же сейчас граничи их переворачивают? А Боги то ведают, причем их, граничанские Боги.

Место, где сидел молодой пастух, было хорошо и тем, что выпасной луг начинался сразу за перелеском – Вранко просто оставлял коров там под присмотром Рыжана и Черняша, двух свирепых псов, что слушали только его и добро знали свое дело. Не подпустят они зверя лютого к стаду, а коль и подпустят – порвут; у Вранко даже зимняя одёжка была из шкур волков, сунувшихся к его стаду, да на беду свою встретивших собачьи зубы. Рыжан, разбойник хвостатый, тот вообще любил и зайцев к костерку приносить – умнейший пёс, жаль только, старый стал и на один глаз окривел.

– Вра-анко! – раздалось из-за перелеска.

Собаки не лаяли, да и голос парень узнал сразу – Заряна, дочь кузнеца. Любимая, уже просватанная за него.

– Я тут! – Вранко не стал подниматься, не желая отрывать спину от теплой шершавой коры.

Заряна подошла из-за деревьев, села рядом, прижавшись теплым боком и положив голову на плечо парня. Вранко не мог не заметить, что брови девушки подведены черной сажей – как появилась в роду мама Березка со своей красой нездешней, так и сажа печная резко цену в девичьих глазах обрела.

– Люба я тебе? – весело улыбаясь, спросила Заряна, кладя руку на грудь жениха.

– Люба, вестимо, – улыбнулся в ответ парень.

– А сделай мне венок, – и без того светлые глаза девушки будто светились сами, когда она улыбалась, – как ты умеешь – цветы да листва дубовая.

Вранко вздохнул. Заряну он, конечно, любил, и венки из цветов и листьев делать умел лучше всех парней в деревне. Но отрываться спиной от теплого ствола, чтобы нарвать поздноцветов и собрать с ветвей свежей листвы, не очень-то хотелось.

– Венок? Сделаю, – Вранко приобнял невесту, прижал нежно, отчего та довольно и весело пискнула, – но, мож, лучше чем веселым займемся? Коровки-то всё одно под присмотром.

Заряна хихикнула, поднялась и пересела – на вытянутые ноги жениха.

– Мож, и займемся, – в глазах ее плясали веселые огоньки, – как венок сделаешь. А опосля пред Ладой-матушкой женой меня покличешь. Вот так и займемся. Выкуп-то за меня собрал, счастье моё чернявое? Мне-то выкуп без надобности, но батя не отдаст без него.

– Выкуп-то... – начал было Вранко, но не договорил. Что-то за спиной Заряны привлекло его внимание. Парень чуть сощурился, напрягая зрение, и улыбка его быстро потухла, сменившись сосредоточенностью.

– Так что выкуп? – спросила Заряна, когда молчание Вранко затянулось, – как там...

– Тише, – нахмурился парень, – обернись и посмотри, что там.

– Где? – девушка действительно обернулась назад, посмотрев туда же, куда был направлен взгляд ее жениха. На оград граничей, что лежал на том берегу.

Из леса, начинавшегося недалеко от частокола ограда, выходило войско. О таких больших ватагах Вранко слышал из отцовских сказов, но сам никогда не видел столько воев сразу. У коназя Драгослава была своя дружина, даже две: ближняя и походная; в ближней дюжина воев, да в походной много – поболе полусотни, кажется. Вранко всё равно до стольки счесть не умел.

Вранко бы, может, и не углядел выходящее к ограду войско, коли не были вои одеты в белые одёжи, хорошо видные даже издали. Отец сказывал о таких – это с ними давным-давно, лет осьмнадцать назад, ходил в поход на далекий юг коназь Драгослав со дружниною и ратию ополченной, а сам отец был в той рати десяцким. Эти, в белых одёжах – это не просто граничи, а... как их там отец называл... теру... тару... Мудреное имя у рода этого, не упомнить. У них еще коназь, или по-ихнему, рыц, чудно зовется – Седой Волк.

– Что это? – спросила Заряна, тоже, похоже, увидевшая войско, – это купцы у граничей так торговать приходят?

– Ага, торговать, – Вранко чаял, что голос его серьезен, как подобает мужу, – токмо на торге том не злато и серебро, а кровь да железо.

– Набег? – Заряна обернулась к жениху, – надо в деревню бежать, Людиму сказать!

Пока Вранко думал, бежать ли ему в деревню самому или доверить это Заряне, девушка с тревогой спросила:

– А на нас не пойдут эти белые? – она указала на войско находников, – в ограде-то войско внутри, а наша деревня без войска. Им нас проще...

– Не пойдут, – фыркнул Вранко, – через стремнину не перейдут ни пеше, ни кораблем. Но Людиму сказать надо.

Заряна резво поднялась, отряхнула подол платья и быстро направилась в лес, в сторону деревни. Выбора, кто должен идти с вестью, она Вранко сделать не дала.

И часа не минуло, как на берегу стало многолюдно. Прибыл не только Людим с помощниками – сыном и зятем, не только хмурый, облачившийся в старый, потертый кожаный нагрудник и широкий боевой пояс батя Важко в сопровождении пяти дюжих мужей, ходивших под его началом с войском коназя, но и незнакомый немолодой силач с окладистой бородой, одетый в высокий колпак и перепоясанный красным кушаком красивый кафтан со шнурами – такой, что коназеву тиуну впору. Силач был верхом, и на спутников поглядывал свысока. Ишь, важен каков – самого коназя, мож, человек.

Вранко поднялся, пошел навстречу родовичам. Те, однако, направились не к нему, а остановились на самом берегу, разглядывая, что там творится у граничей. Вранко поспешил к ним – надо было поклониться и Людиму, и, похоже, верховому, кем бы тот ни был.

– Тарутяне то, – услышал он слова отца, когда подошел ближе, – рыца Хоротана Седого Волка род. Мы с ними по Тарару ходили под рукою коназя нашего Драгослава.

– Кто тарутяне? – кажется, старый Людим не то не расслышал, не то не понял сказанное, – чрез Тарар не тарутяне живут, а теруны! И рыцем у них Стриголод, Змей Речной, волхв силы великой!

– В белом тарутяне, – пояснил терпеливо Важко, – к терунам с воями пожаловали.

Людим покачал седой головой:

– Отобьются теруны, – сказал он, – к ним кто не жаловал. Даже хатуси приходили кораблями – и от тех отбились.

Важко при упоминании неведомых хатусей отчего-то посмотрел себе под ноги и облизнулся, а щеки его порозовели, будто и не муж сорокалетний, а юноша.

– Ну, раз даже от хатусей, – пожал он могучими, иссеченными шрамами плечами.

– Не отобьются, – хмуро, весомо бросил силач, сходя с коня и отдавая повод одному из спутников Важко, – конец рыцу Стриголоду. Если и живот сбережет, то не рыц уж будет.

– Это почему? – спросил Людим.

Вместо ответа силач показал рукой на лес справа от ограда терунов.

Из-за деревьев выходили вои с алыми круглыми щитами. Много, несколько сотен.

– А это еще кто? – спросил Важко, глянув на них, – тарутяне белое носят, у терунов щиты, что двери...

– Не ведаю, – веско сказал всадник, – но разумею так, что они заодно с тарутянами. Вишь, как они друг дружку привечают?

От отрядов тарутян и неведомых воев с алыми щитами отделились несколько конников, неспешно сблизились. Всадник на огромном коне, не сходя с седла, обнялся с седобородым всадником с красным щитом за спиной.

– Я ж говорю – конец рыцу Стриголоду, – подытожил он, – с такой силищей никому не совладать. Да и не стал бы Стриголод корабли свои кверху дном в реку класть, коли беды бы не чуял.

Важко согласно кивнул.

– А кто у вас глазастый такой? – всадник огляделся, – кто тарутян первым узрел?

Важко обернулся, нашел взглядом сына и подозвал его жестом.

– Вот, Яромир Асеич, сын мой – Вранко. Он их приметил и нас позвал.

– А и молодец, чернявый, – всадник взъерошил черные кудри Вранко, – добрым воем-прознатцем будешь. Хошь в дружину коназя?

Вранко даже опешил, не зная, что сказать. Шутит ли этот Яромир Асеич – явно близкий к коназю муж – или вправду в дружину зовёт?

– Такие дела не сразу делаются, – ответил за сына Важко, – он же не вой, а пастух. Вон, стадо за перелеском стоит.

Яромир Асеич усмехнулся:

– Пастух аль нет, а око-то зоркое! Само то в прознатцы дружинные.

Вранко, слыша это, совсем смутился и покраснел. Яромир Асеич продолжил:

– Вот что, Вранко, – он чуть прокашлялся, – есть у коназя к тебе дело важное. Оставайся тут и гляди за тем берегом. Гляди да запоминай. Дня черед два сюда сам коназь пожалует – и ты всё, что запомнил, ему доложишь. Уразумел?

– У... уразумел, – заикаясь от неожиданности, промямлил Вранко.

– Молодец, – улыбнулся Яромир, – и еще. Я же знаю, что к тебе сюда дева-краса твоя приходила – она потом мне и рассказала о том, что вы оба видели.

Вранко снова смущенно зарделся.

– Так вот, – продолжил Яромир, подмигнув парню, – пусть она тут с тобой побудет эти два дня. Ежели узришь, что граничи через стремнину перешли – сразу ее, красу свою, к отцу своему шли али к Людиму-старшаку. Ну, а как не пособачитесь за те два дня вместе – то смело к Ладе идите, да свадебку играйте, – Яромир хохотнул, – за службу твою я сам тебе от выкупа невестиного кус больший дам. Дело-то молодое, само время. А ежели кто спросит – что это, мол, вы тут два дня и две ночи вместе делали, хоть не муж с женой – так то, скажи, воля десяцкого коназевой походной, сиречь молодшей, дружины Яромира Асеича, и пусть этот спрос с меня будет. Уразумел?

Не верящий своему счастью Вранко кивнул, ничего не говоря – боясь глупыми речами спугнуть такую удачу.

– И еще, – сказал Яромир, – ежели пойдут сюда граничи, ты сам к ним не лезь. В лесу затаись и жди коназя, он с дружиной придет, сам разберется. Услышал меня?

– Услышал, – кивнул Вранко, – позволь слово молвить, Яромир свет Асеич.

– Дозволяю, – улыбнулся десяцкий дружинник.

– Коровок-то, – пожал плечами Вранко, – ежели я тут буду, коровки сами домой не...

Яромир положил руку на плечо парня.

– Людим! – подозвал он, – вечером пришлешь сюда человека, пусть стадо домой отгонит. Вранко Важич мое поручение выполняет, не пастух он сейчас, а дознатец. Ясно?

– Ясно, Яромир Асеич, – кивнул старшак, – сделаем.

Десяцкий еще раз ободряюще хлопнул Вранко по плечу и, взяв повод коня, двинулся назад, к деревне, увлекая всех за собой. Вранко остался на берегу, но, пока люди не удалились, слышал разговор Яромира и отца.

– От полонянки сын?

– Да. От той самой. Березоньки моей.

– Смотри, какой молодец вырос!

– Ты серьезно его в дружину звал али шутковал так?

– Серьезно. С такими очами ему путь в дознатцы али в лучники, а он тут коров пасет. Пусть женится, а опосля ко мне приходит...

Шум Тарара заглушил речи, что вели дальше отец и дружинник, но Вранко хватило и слышанного. Сердце его переполнялось радостью. Дружинник! Настоящий! В блестящей кольчуге, в дорогом плаще! Да это же... Вранко даже не знал, чему радоваться больше – то ли открывшемуся пути в дружину, то ли тому, что предстоящие два дня и две ночи он проведет с невестой, и никто не упрекнет ни его, ни Заряну в этом.

Вранко понимал, что его будущее сейчас зависит от того, как он сможет выполнить наказ Яромира. Наказ был понятен – глядеть за тем, как граничи друг с другом боевать станут, да обо всём порядком коназю поведать, когда тот прибудет.

А потому ночи были Заряны, коль дозволение коназя на то есть, но вот дни – дни коназевы. Просыпался Вранко рано, и к делу приступал, а чтоб лучше видно было, на древо забирался да на сук крепкий там усаживался. Заряна жениху – да и себе – еды из дома нанесла, так что глядеть на граничей было и интересно, и сытно.

Глядеть было на что. Вранко старался ничего не упустить. Не всё, что он увидел, было понятно – парень так и не понял, что за войско пришло из-за дальнего леса вечером, и что за чудные возы толкали перед собой вои, пошедшие сквозь ворота ограда, и как одна из ватаг – та, что с алыми щитами – оказалась внутри стен, и что могло так гореть в воротах. Видел он и то, как вои в белом – тарутяне – на берег ограда по кораблям, мостками сбитым, сходили. Никогда раньше Вранко таких больших ватаг не видывал – и не знал даже, что так много воев под одним коназем-рыцем ходить может.

Всё это он намерялся поведать коназю Драгославу, явившемуся, как и говорил Яромир-десяцкий, на третий день. Явился Драгослав не один, а со всей ближней дружиною – вся дюжина не просто воев, а целых воярей, сиречь тех, кто для войны рожден и войной кормится, была с ним. Блистали их железные кольчуги, трепетали на речном ветру яркие плащи, сияли ярче солнца секир лезвия. Глядел Вранко на воярей, сидящих на высоких, широкогрудых конях – не чета деревенским лошаденкам – и слова вымолвить не мог. Хорошо, что Яромир с коназевой ватагой прибыл – сошел он с коня, потормошил слегка Вранко за ворот полотняной рубахи сзади, парень снова речь и обрел.

– Что ж так оробел-то? – усмехнулся в седые усы Драгослав, – я ж коназь, а не тать какой. Я свой род берегу, а ты, хоть и черняв – тоже рода моего, тоже добричей. Не враг я тебе, а коназь твой.

Вранко густо покраснел – и впрямь, чего так робеть, ежели сам в дружину собрался? То ежели не шутковал Яромир, конечно.

Вранко поясно поклонился коназю, и начал свой сказ. Обстоятельно всё, что узрел, то поведал, ничего не запамятовал. Как настоящий дознатец дружинный.

– Ох и завидно мне, Вранко сын Важич, – усмехнулся седоусый коназь, когда парень закончил сказ, – небывалое ты зрел. Три рыца в одной сече сошлись.

– Три? – округлил очи Вранко, – Стриголод-рыц, Хоротан-рыц... А третий кто?

– Хородир-рыц, – сказал коназь, указывая рукой на тот берег, – никем иным рыц воев о щитах алых быть не может. Ведомо мне от купцов, что хотел он на Стриголода идти – токмо не чаял я, что уже сейчас пойдет.

Коназь глубоко вздохнул и обернулся к дружине.

– Я не чаю, что тарутяне али Хородира-рыца родовичи на наш брег пойдут, – громко, чтобы слышали все вояре, сказал он, – но вот како дело: Стриголоду-рыцу, коль жив он, и людям его оставшимся, под Хородира и Хоротана не пошедшим, идти-то, окромя брега нашего, некуда. Пойдут, живот свой спасая. Но то ж тероны, граничи – и ведомо нам, что они и спасения своего ради меч обнажают.

Вояре согласно закивали.

– А оттого мнится мне, вояре мои верные, что надобно нам вдоль брега нашего конно пройти да поглядеть, нет ли гостей нежданных.

Коназь обернулся к Вранко.

– Молодец, пастушок, – сказал он, и Вранко, молодецки выпятив грудь под взглядом господаря, невольно улыбнулся, – мне тут Яромир сказывал, что ты не прочь мне дознатцем службу нести? По осени женись, а как снег сойдет – приходи на двор мой. Мож, и есть тебе служба, где чернявость твоя как раз во благо будет, – коназь усмехнулся и подмигнул Вранко.

Не дожидаясь от парня ответа – зачем, если ответ и так ясен? – коназь вновь обратился к своим воярам:

– Радославе, братко, – он ткнул пальцем в огромного силача, чья одежа и сброя были богаче, чем у иных воярей, – бери шестерых и иди вверх по реке, а я с шестерьмя – вниз. Кого из незваных найдешь – в полон бери, убивать не надобно, только если сами на то идут. Встречаемся здесь – так, почитай, дважды брег обойдем, туда и назад.

И два отряда коназевой дружины отправились в путь, скрывшись вскоре за деревьями берегового леса.

Глава 1. Хаттушские кони

Хродир ожидал, что добыча с теронгов будет обильной, но настоящий ее размер он не мог представить даже в самых смелых мечтах. Прибывший из Марегенбурга Хадмир, которому рикс поручил пересчитать добычу, буквально плясал от радости, словно и не разменял уже шестой десяток лет, когда увидел заполненный сундуками, тюками, ящиками и прочим добром зал Гротхуса Теронгхусена.

– Это еще не всё, – улыбнулся Хродир, наблюдая, как седой мистур лихо скачет в пляске, а довольная улыбка не покидает его лицо, – мы еще не успели свезти всё из южных селений, где Гронтар шел, да и рафары попросили оставить им часть добычи в Одурарсхольме. Так что то, что перед тобой – это только наша часть с Теронгхафена и то, что мы нашли здесь, в Теронгхусене.

– Рикс, ты понимаешь, что тебе удалось сделать? – Хадмир тяжело дышал после пляски, но эта тяжесть была ничтожна в сравнении с той легкостью, что он испытывал при виде собранного богатства, – Да мы теперь можем вообще в походы не ходить! Лет десять, а то и больше! Теронги же всё это, – мистур обвёл рукой лежащую на полу гору, – не одну сотню лет копили!

Хродир поморщился:

– Раз не одну сотню лет копили – почему нам всего на десять хватит?

– Потому что воинам надо отдать часть добычи, – пояснил Хадмир, – а они ее быстро спустят. Лет через пять им уже не будет терпеться за новой добычей пойти.

– Сходим, – усмехнулся Хродир.

В зал вошел Гронтар. Его герулка обзавелась двумя массивными золотыми дисковыми бляхами на плечах, и между этими бляхами красовалась золотая цепь, проволока звеньев которой была с детский палец толщиной. Кольчуга сарпесского хундрарикса, бляха его боевого пояса, гарда и упор рукояти меча, декор ножен, обод висящего сейчас на поясной петле шлема и даже витые шнуры, которыми он подвязывал гамаши, блестели золотом. Все эти вещи с разрешения Хродира хундрарикс выбрал сам из общей добычи – Хродир пошел ему навстречу, признавая заслуги Гронтара в теронгском походе.

Гронтар в точности выполнил приказ рикса – пройдя по южным землям теронгов, разорил лежащие там селения, не дав собрать отряды ополчения в помощь Стригульду. Один из таких отрядов, довольно крупный, уже выступивший к Теронгхусену, Гронтар встретил на лесной дороге – и тут же, не давая врагу ни перестроиться, ни уйти, вступил в бой, лично поведя свою сотню в атаку. Сарпесский хундрарикс, как ему и было приказано, вышел к Суденуферу – но застал там лишь пару десятков тарутенских ополченцев, оставленных Хартаном как гарнизон, да женщин, ищущих среди павших в битве своих мужей и братьев. После этого Гронтар быстро направился к Теронгхафену, но на битву уже не успел – прибыл днем позже.

Хоть одежда, доспехи и сбруя Гронтара сияли золотом, но гораздо ярче украшений блестела улыбка сарпеска.

– Что, родич, доволен? – подмигнул ему рикс, – твоя душа насытилась добычей?

– А то, – рассмеялся Гронтар, – славься, Хродир! Лучше тебя не было у таветов рикса от времен самого праотца Грано!

Добычу войско получало три дня кряду – за день не то, чтобы разобрать, а даже посчитать всё взятое не смогли ни Хадмир, ни помогавшие ему Хальнар, Востен, Ульнар и Рудо. Раздавать добычу воинам рикс поручил Ремулу – кто, как не хейрцог, видел заслуги каждого бойца в сражении?

Сразу же, буквально на третий день раздачи взятого в походе, в Теронгхусен прибыли гости – ферранские и хаттушские купцы. Вот с этими Хродир захотел пообщаться самолично.

Хродир ожидал, что ферраны и хаттуши будут держаться друг с другом враждебно – о противостоянии великих империй Ремул ему рассказывал много и подробно. К удивлению рикса, никакой неприязни между ферранскими и хаттушскими купцами он не увидел.

– А чего ты хотел? – усмехнулся Хальнар, когда Хродир перед встречей с «гостями» спросил его об этой странности, – пока открытой войны между Феррой и Хаттушатой нет, их купцы – партнёры друг другу. Иногда они враждуют за рынки, но чаще – торгуют друг с другом.

– А когда открытая война есть? – решил уточнить Хродир.

– Тогда – скрытые партнёры, – хохотнул главный мистур рафаров, – это же купцы. Война войной, но торговля страдать не должна. Деньги должны течь всегда, рикс.

– Торговать с врагом? – помотал головой рикс, – никогда не пойму этого.

– Купцы редко держат меч, – Хальнар задумчиво огладил бороду, – чаще весы и кошель. Они не враги друг другу. Ты знаешь, например, что хаттуши и ферраны иногда выкупают друг у друга пленных? Они делают это через купцов – потому что иных путей для переговоров нет.

Хродир согласно кивнул – гротмистур племени самых лучших торговцев от Ундира до Тарара был прав. Купцам война ни к чему, если на ней нельзя заработать.

Принимал рикс купцов не в Гротхусе, забитом добычей и делящими ее мистурами и хундрариксами, а в одном из домов Теронгхусена – достаточно богатом, большом и красивом, способным произвести впечатление на купцов. Прежним хозяином этого дома, как понял рикс, был кто-то из теронгских хундрариксов.

Вместе с Хродиром купцов принимали Хальнар, Рудо и Ульнар. Ремул вместе с Хадмиром в это время раздавал воинам их часть добычи.

Хоть хаттушские и ферранские купцы не ссорились друг с другом, но принимать их Хродир решил по отдельности. Начал рикс с хаттушей – безо всякого умысла, просто по своего рода жребию. Хаттуши предлагали купить из добычи Хродира всё, что рикс захочет продать, предлагая в оплату золото в слитках, драгоценные камни и коней. Двух коней, один из которых был катафрактной, а другой – скаковой породы, они даже привели с собой на показ. Конечно, лошадей не заводили в дом, а оставили на коновязи под присмотром своего коновода, поэтому после надлежащих церемоний рикс пожелал сам выйти на двор и взглянуть на знаменитых хаттушских животных.

Кони были хороши. Это понимал даже Хродир, за всю свою прежнюю жизнь сменивший лишь трех коней, да и тех одной, местной, породы. Такие лошадки, конечно, сильно уступали хаттушским и степным скакунам.

Черный, как ночь, скаковой – легкий, изящный, но при этом высокий, с тонкими, но сильными ногами – в нетерпении взмахивал головой и топал передним копытом. Буланый – с золотисто-желтым корпусом, белой гривой, белым хвостом и белыми бабками – огромный, в два раза крупнее скакового, катафрактный конь, напротив, стоял смирно, умным глазом разглядывая людей в незнакомых одеждах.

– Показать себя хочет, – пояснил со странным, тягучим выговором чернобородый хаттушский купец, показывая на вороного, – застоялся. Не желает ли светлый сар севера испытать коня?

Хродир понял, что «светлый сар севера» – это он сам. Хоть именно так и обращались к нему купцы, приветствуя в доме, рикс только сейчас догадался о значении этого хаттушского слова.

Конь был уже осбруен – узда с ременным оголовьем, седло со стременами на легкой попоне. Перед таким искушением рикс не устоял.

На то, как Хродир выезжал вороного, собрались посмотреть, наверное, человек пятьсот. Даже воины, получавшие сейчас свою часть добычи, вышли из Гротхуса, когда услышали о таком. И только увидев эту толпу, рикс понял, что поспешил с желанием прилюдно обкатать нового коня.

Непонятно, как вороной зверь отнесется к новому седоку. Непонятно, насколько хорошо он объезжен – может, на него вообще первый раз сбрую надели, вон как башкой трясет, будто скинуть ремни хочет. Объезжать коней Хродиру раньше не приходилось – это, говорят, шавонские риксы – как их там называют, к'ханы или сары? – самолично объезжают молодых коней, чтобы показать племени свою силу; но таветскому риксу такое не престало. Хродир понимал, что если он справится с конем – это поднимет его уважение среди таветов на недосягаемую высоту, по крайней мере, на несколько ближайших дней; но понимал он и то, что с необъезженным конем он не справится, и вместо славы обретет... нет, не позор – позор не может пасть на голову победителя теронгов – но даже дружеский смех своей дружины над неудачей рикса больно бы ударил по его самолюбию. Затмил бы пусть маленький, но кусочек славы. Кто ж этих хаттушей знает – конь может оказаться и необъезженным. Может, по их, хаттушей, представлениям, дать необъезженного коня сильному мужу – значит, выказать ему уважение: мол, мы не сомневаемся, что тебе под силу с таким зверем управиться. А может, этих хаттушских купцов к нему подослали... Да кто угодно. Может, хаттушам нравилось со Стригульдом дела иметь – и Хродир нанес им ущерб, убрав Стригульда. Всё может быть.

Но отказываться уже поздно – пятьсот пар глаз следят за риксом. Кто с гордостью за того, кто в бой ведет, кто с затаенным сомнением – справится ли Хродир с таким конем, кто с любопытством. Голубые глаза таветов, карие глаза ферранов, почти черные глаза хаттушей. И темно-багряные глаза Востена тоже тут. Стоп. Если кто и может помочь – так это Востен. Рикс встретился взглядом со своим колдуном – и тот всё понял без слов: едва заметно улыбнулся и кивнул. Вот теперь Хродиру стало гораздо спокойней. Но не настолько, чтобы бездумно рисковать.

Рикс подошел к вороному. Так и тянуло обернуться к идущему сзади и слева, почтительно сложившему руки ладонями вместе, хаттушскому конеторговцу и спросить его – мол, объезжен ли конь? Но тогда рикса точно сочтут... излишне острожным. Может, никто этого и не покажет – даже тени улыбки не допустит – но и думать так начнут, и в своих землях расскажут, что думают.

Конь шумно вздохнул, раздув ноздри, и фыркнул – правда, не грозно, а скорее забавно. Будто чихнул. Хродир осторожно положил руку на морду животного, погладил.

– Светлый сар, – негромко произнес хаттуш, и Хродир обернулся к нему, – дай это коню. Он тебя признает сразу.

С этими словами купец незаметно для коня протянул риксу... Хродир даже не поверил. На ладони купца лежал коричнево-желтый кус... сахара. Лакомства, что показывал на пирах вопернам Серпул. Хродир помнил, насколько сладка эта вещь, и был поражен тем, что хаттуши так просто дают ее коням, вместо того, чтобы съесть самим.

– Балуете вы коней-то, – качнул головой рикс, зажимая сахар в кулаке, а затем поворачиваясь к коню и открывая ладонь перед его мордой. Вороной чуть наклонил голову, пытаясь рассмотреть, что ему предлагают, втянул носом воздух... и принял угощение, абсолютно по-конски охватив губами ладонь рикса и осторожно взяв сахарок зубами. По этой аккуратности, по тому, как конь чувствовал кормящую руку, Хродир понял – опасения излишни. Вороной красавец дружелюбен и к человеку привычен.

– Как звать-то его? – спросил рикс.

– Как угодно тебе, светлый сар, – чуть склонился торговец.

– Мне угодно звать его так, как он привык, – усмехнулся Хродир.

– Светлый сар мудр, – снова поклонился купец, на этот раз чуть ниже, – в Хаттушате его звали Шабранг – «Цвет Ночи». Посмотри на его шкуру, сар! – Хаттуш погладил коня по шее. Угольно-черная шкура животного переливалась под пальцами купца. – Будто сами звезды оставили свой след на этом благородном скакуне!

Хаттуш и не надеялся, что северный варвар оценит поэтичность имени коня и красоту сказанного – но ошибся. Хродир понял и оценил.

– Сварт-ранк, – произнес Хродир, пытаясь повторить хаттушское слово, причем так, чтобы и в таветском имени коня сохранить его «черноту», – красивое имя. Я оставлю его.

Хаттуш улыбнулся и приглашающе поднял ладонь к седлу – мол, не желает ли «светлый сар» наконец показать свое искусство наездника и оценить коня?

Хродир понял, что дальше медлить просто нельзя – из задних рядов воинов уже начали раздаваться смешки. Еще немного, и Хродирово воинство начало бы подбадривать рикса криками, что купцы могли понять неверно.

Рикс быстро поставил ногу в стремя – и молодецким прыжком перемахнул круп, оказавшись в седле одним движением. Умный Шабранг, то есть теперь Свартранк, почти не шелохнулся – только нетерпеливо переступил копытами. Мол, поехали уже, застоялся я. Хродир, хоть и не считал себя особым знатоком коней и мастерским наездником, коня понял прекрасно – и разрешающе тронул его пятками. А вот Свартранк рикса не понял. Он не двинулся с места, хоть и продолжал нетерпеливо перебирать копытами.

– Светлый сар, – хаттушский купец подошел ближе и протянул Хродиру небольшую, почти игрушечную, плетку из мягкой кожи с костяной ручкой, – наши кони не понимают пяток всадника. Наши кони понимают это.

Хродир взял плеть и вопросительно глянул на купца.

– По заднему бедру, – понял немой вопрос рикса купец, – только несильно. Он и так всё понимает. Если ударить сильно – он занесет круп.

Рикс покачал головой:

– А переучить его на шенкели можно? – спросил он, легонько ударив пяткой в тот бок коня, каким Свартранк был развернут к купцу.

– Можно, – уверил хаттуш, – твои родичи, таветы, переучивают. Только без плети это сделать нельзя. Сначала плеть и шенкели, потом сам будет без плети пятки понимать.

Рикс покивал – мол, понял, и, расправив плеть, легонько, почти нежно, хлестнул по заднему бедру вороного. Тот пошел красивым, ровным шагом. Хродир по привычке дал шенкелей – Свартранк не ускорился, и риксу пришлось снова несильно щелкнуть плетью, отправляя коня в рысь. Хродир наклонил корпус вперед – и конь понял правильно, ускорив шаг. Рикс довольно кивнул. Да, плеть была непривычна – но конь оказался умен и вполне слушался всадника.

Хродир не мог назвать себя ни ценителем коней, ни каким-то особо умелым наездником. Но со Свартранком... Со Свартранком рикс смог ощутить, что такое по-настоящему хороший скакун. Конь шел, или даже летел, быстро, но очень ровно на всех аллюрах – даже на галопе трясло не больше, чем на медленном размеренном шаге.

Рикс промчался на коне вдоль всей дороги через Теронгхусен, мимо своего войска, собравшегося посмотреть на невиданного, диковинного коня да на то, как Хродир укротит такого зверя. Судя по удивленным взглядам и восторженным крикам, воинам увиденное пришлось по нраву. Слава рикса не только как полководца и правителя, но и как смельчака, бросившего вызов страшному, полудикому животному – в страшности и полудикости непривычно выглядящего коня таветы, в основной массе не видевшие иных пород лошадей, кроме довольно низкорослой, коротконогой и ширококостной таветской, не сомневались – эта слава возрастала на глазах.

Хродиру даже не хотелось останавливаться. Летящий, стелющийся бег вороного настолько понравился риксу, что все сомнения в необходимости его покупки отпали. Рикс вздохнул, плавно перевел коня через рысь на шаг – умница Свартранк понял, что от него хочет всадник, даже без поводьев – только отклоном корпуса наездника назад – и подвел его к коновязи Гротхуса, где свита и хаттушские купцы встречали его широкими улыбками и восторженными вскриками.

– Пришелся ли по сердцу светлого сара Шабранг? – склонился чернобородый купец, – желает ли сар купить его?

– Желает, – не задумываясь ответил Хродир, спрыгивая с седла, – сколько возьмешь?

– Для тебя, светлый сар, чья слава опережает полет орла, этого коня я отдам почти даром, – еще шире улыбнулся хаттуш, – возьму лишь цену его перевозки и корма по пути сюда.

Хродир поднял брови – мол, говори.

– Сестерциями ферранов по весу, – если бы улыбка купца могла растянуться еще шире, у него бы точно треснули щеки.

Хродир фыркнул и мотнул головой – точь-в-точь, как сам Шабранг.

– А ты не... – начал было он, с трудом сдерживаясь, чтобы не потянуться к рукояти меча – лишь в последний момент рикс понял, что это не наглость со стороны гостя, а просто попытка начать то, что Хальнар называл странным словом «расторговка», – а ты чем его кормил-то? Сестерциями или денариями? За такую цену он ими испражняться должен!

Стоящие рядом таветы рассмеялись. Купец тоже хохотнул – скорее чтобы показать, что оценил юмор рикса.

– Назови свою цену, светлый сар, – с поклоном сказал он, – ты сам видел, что может этот конь.

Хродир задумался. В ценах на коней он понимал еще меньше, чем в самих конях.

– Ульнар, Хальнар, – подозвал он, – я доверяю вам покупку этого коня. Вы-то точно не ошибетесь.

Мистур рафаров и теронгский купец переглянулись.

– Будь уверен в нас, рикс, – сказал Хальнар, – этот уважаемый купец нам не только коня, но и шапку свою отдаст, еще и должен останется.

Шапка у купца была знатная – с высокой тульей-колпаком из красного бархата, перевитой золотым шнуром.

Хаттуш довольно хлопнул в ладоши – похоже, торговаться он действительно любил.

– А что ты, уважаемый, скажешь о втором коне? – Хродир указал хаттушу на катафрактного монстра.

– Испытай его, светлый сар, – поклонился купец, – это настоящее боевое чудовище. Его породу мирийцы зовут «Катафрактиппос», а мы – «Гридасп». Такой конь нужен, чтобы возить на себе в атаку всадника, целиком покрытого броней, и сам может нести собственную броню. В сражении эти кони неуязвимы. И они умны настолько, что всегда выносят раненого всадника в свой лагерь. Если тебе угодно, славный сар, ты можешь уже сейчас испытать его, а я пока... буду говорить с твоими уважаемыми помощниками, – хаттуш указал на Хальнара и Ульнара.

Хродир улыбнулся и повернулся к катафрактному коню.

– Его зовут Туфан, – сказал вслед риксу купец, – по-вашему это значит «Буря». Он тоже слушает плеть, а не шенкели.

– Славное имя! – не оборачиваясь, громко сказал Хродир, – даже менять не буду.

На тяжелого, огромного коня просто так запрыгнуть, как сделал это рикс с высоким, но всё же не настолько чудовищно огромным Свартранком, было сложно. Хаттуши, видимо, знали об этом – поэтому рядом со смирно стоящим Туфаном находилась короткая скамья, которой рикс воспользовался, как ступенькой.

Туфан шел еще мягче, чем Свартранк. Конечно, он не мог ни разогнаться так быстро, как его вороной товарищ, ни лететь, лишь задевая изредка копытами землю – но в его шаге чувствовалась настоящая мощь. Даже сквозь седло и попону Хродир ощущал силу перекатывающихся мышц коня, а уж сидеть верхом так высоко риксу никогда раньше не доводилось. На рысь Туфан перешел с шага без задержки, но вот в галоп с рыси тяжелый конь переходил непривычно долго. Зато на галопе рикс ощутил себя самим Хитейром-громовержцем: земля под чудовищных размеров конем дрожала, когда копыта Туфана гремели по ней. Буря-Туфан оправдывал свое имя. Правда, на галопе он продержался недолго – вскоре стал дышать глубже и чаще, и рикс счел за благо перейти на шаг, а затем и вовсе вернуться к купцам.

Выражая почтение к «великому сару», хаттушский конеторговец даже прервал занятие, доставляющее ему истинное счастье – то есть прекратил торговаться с перехватившим инициативу Ульнаром, вежливо попросив подождать, и подошел к сходящему с коня Хродиру.

– Отличный конь, – сказал рикс, – правда, галоп долго не держит...

– Ему не надо, – с поклоном пояснил хаттуш, – это конь для тяжелого всадника-катафракта. Он на галопе только в атаку идет. А атака катафрактов – всегда короткая и быстрая. Один удар – и враг бежит. Зачем ему долгий галоп? Пусть лучше несет доспехи – свои и всадника.

К Хродиру подошел Ремул, до того момента занятый раздачей воинам добычи вместе с Хадмиром – Ремул как никто другой хорошо видел, кто по-настоящему отличился и при захвате, а затем обороне Теронгхусена, и при штурме последней гавани теронгов.

– Красивые кони, – Ремул не удержался о того, чтобы слегка – очень аккуратно, – погладить вороного по шее.

– Самые красивые в Хаттушате, – улыбнулся повернувшийся к нему купец.

– Даже не сомневаюсь, – Ремул вежливо улыбнулся и жестом отозвал Хродира чуть в сторону.

Хродир и Ремул отошли так, чтобы их тихий разговор не был слышен посторонним.

– И кого из этих коней ты выбрал? – спросил Ремул.

– Обоих, – улыбнулся рикс, – вороного для мира, буланого для войны.

Ферран усмехнулся:

– Ты на всю дружину хочешь таких коней купить?

– Себе, – усмехнулся в ответ рикс, – дружинники, если захотят, сами себе купят, добычи хватит. Хаттуши говорят, у них таких коней много – этих двух они взяли с собой на показ. И ты посмотри, что за кони! Просто чудо!

– Ладно, – пожал плечами Ремул, – я не понимаю, правда, зачем дружине такие кони – катафрактные чудища, как я знаю, очень капризны, да и зимой такого прокормить нелегко. А быстроногие, как этот вороной, не годятся для боя – не могут долго доспешного воина носить, устают. Я бы купил у хаттушей то, чем они славны гораздо сильнее, чем конями.

– Что ты имеешь в виду? – с интересом спросил рикс.

– Мечи, – негромко, но веско произнес Ремул, – хаттуши делают лучшие спаты, какие мне известны. Они владеют... особым, тайным кузнечным крофтом, и делают клинки, покрытые змеящимся узором. Посмотри на свой клинок – подарок Серпула. У этого меча хаттушский клинок, как и у моего, кстати. Ты доволен им?

– Конечно, доволен, – кивнул Хродир, – у меня не было меча лучше этого.

– Вот о мечах с хаттушами и надо говорить, – наставительно сказал Ремул, – дорогие кони – это роскошь, без которой мы обойдемся. Хорошие клинки – это то, что нам нужно.

– Понял тебя, брат, – усмехнулся Хродир, – что ж, может, ты сам поговоришь с хаттушами об этом?

– Они не станут со мной честно торговать, – поморщился Ремул, – во мне они могут видеть не тавета, а феррана. Ферранам они тоже продают клинки, но втридорога – их хаттушский сардар, верховный правитель, запрещает продажу оружия ферранам, и хаттушские купцы либо избегают продавать напрямую, делая это через мирийцев или роданов, либо продают втихую, но берут при этом «плату за риск». Говорить с хаттушами о клинках надо не мне, а тебе.

– Поговорю, – кивнул рикс, – завтра, после пира. Сегодня размягчу их сердца покупкой коней, а завтра поговорю о мечах.

Глава 2. Привет от Серпула

Любезно пообщавшись и распрощавшись до вечера с купцами хаттушскими, Хродир принял купцов ферранских. Их предложение от хаттушского отличалось только в одном – добычу ферраны хотели скупить не за золотые слитки и драгоценные камни, а за серебряные монеты, коих привезли с собой несколько мешков.

Говорили по-феррански.

– Как-то мало вы сестерциев и денариев захватили, – усмехнулся Хродир, – на всю мою добычу не хватит.

– Это лишь часть денег, славный рикс, – почтительно склонился толстогубый, лысеющий ферранский купец, представившийся как Трет Портий, глава купеческой коллегии Северной Цислимесной Таветики, – остальную часть мы подвезем, куда тебе будет удобно – из Каструма Воперниума или Каструма Тарариума. Довезем, когда договоримся о покупке твоей добычи.

Хродир с усмешкой покачал головой:

– Не боитесь с собой столько серебра таскать? – спросил он, – я понимаю, почему не боятся хаттуши – они по Тарару до Теронгхафена поднялись, а оттуда до Теронгхусена их обоз вместе с частью моего войска шел. Я же сейчас из Теронгхафена войско возвращаю – вот вместе с одним из отрядов и хаттушский торговый караван, или как там у них это называется, пришел. А вы-то, как я вижу, посуху добирались? Через Тарутенланд и скардагов?

– А чего нам бояться, славный рикс? – пожал плечами Портий, – до Лимеса нас сопровождал отряд милиции наместника Кеса Серпула Унулы, дай Боги ему здоровья. Через Тарутенлад мы шли с охраной от Хартана Тарутенарикса, и ему здоровья – заодно и Тарутенхусен посетили. Скардаги купцов пропускают и даже дорогу за малую плату указывают – если дороги через болота Скарды не знать, их не пройти. А на границе с Теронгенландом мы встретили отряд твоего центуриона, то есть худрарикса, уважаемого Гронтара, и ему здоровья и процветания. Он-то нас любезно к тебе и проводил.

– И сколько взял? – хохотнул рикс, – Только не говори, что Гронтар ничего не получил от встреченных купцов. Не поверю.

– Сущий пустяк, – поморщился ферран, – не стоящий упоминания. Золотой браслет, не самый дорогой и тяжелый.

Хродир понимающе кивнул.

– Ты не подумай ничего плохого, славный рикс, – продолжил купец, – мы закладываем плату за проводников и проход в... в сумму расходов экспедиции. Уважаемый Гронтар просто получил свою плату, а мы – проводника и охрану.

– Ладно, – махнул рукой Хродир, – с Гронтаром я сам потом поговорю. Вернемся к делу. Не буду скрывать – серебряная монета мне лишней не будет. Мой купец Ульнар все уши мне прожужжал о пользе серебрянных монет, поэтому я, хоть и... как вы нас называете? Barbarus ferox? Дикий свирепый варвар? Так вот, я свирепый варвар, который понимает цену серебряной монеты. Особенно денария.

Лицо Портия озарила понимающая улыбка, и купец сделал легкий поклон.

– Так что интересует ферранскую торговую коллегию в моей добыче? – спросил рикс.

– То, что не нужно тебе, славный рикс, – снова поклонился ферран, – излишек рабов, например.

– Серпул говорил мне об этом, – вспомнил Хродир, – просил меня рабов ему продавать после больших походов. Ты же как глава купеческой коллегии должен знать Серпула, верно? Значит, с тобой он тоже говорил о торговле с нами, так?

– Без воли Кеса Серпула я бы не тронулся в путь, – усмехнулся купец.

Хродир усмехнулся в ответ. Что ж, надо признать – Серпул прекрасно осведомлен о делах в Таветике. Ферранский купеческий обоз никак не мог идти от Лимеса всего три дня – значит, вышел заранее; получается, Серпул заранее знал, чем закончится поход Хродира и Хартана на теронгов. Или не знал – тогда ферранские купцы тоже прибыли бы в Теронгхафен, чтобы купить добычу у победителя – все равно, Хродира или Стригульда. Или вообще Хартана, если Хродир и Стригульд перебьют друг друга. Серпул снова показал, что получит выгоду при любом исходе. И, похоже, некий Арп Ларций знает способ быстро передавать сообщения Серпулу.

– Кстати, – прервал затянувшуюся паузу купец, – уважаемый Кес Серпул интересуется, удалось ли славному риксу узнать о товарах, что обсуждались в прошлую встречу? Уважаемый Кес Серпул готов выделить средства, если славный рикс возьмет на себя обязательства по поставкам янтаря и льдистого булата.

– Поясни, – чуть нахмурился Хродир, – Серпул готов дать денег... за обещание?

– За подтвержденное обещание, – поправил Портий, – покажи мне клинки из льдистого булата и янтарь, я куплю их у тебя и передам тебе деньги под твое слово, что ты привезешь еще. Уважаемый Кес Серпул верит твоему слову, славный рикс. Это редкость – он обычно никому не верит.

Хродир задумался.

– Передай уважаемому Серпулу, – сказал наконец он, – что клинки из льдистого булата будут у меня в ближайшее время.

– Я понял тебя, славный рикс, – поклонился купец, – и еще, если позволишь.

Хродир кивнул – мол, говори.

– Нам известно, что год назад теронгские пираты перехватили хаттушкий корабль с грузом шелка. Шелк – товар очень дорогой, и теронги могли не успеть его продать. Посмотри, пожалуйста, нет ли в твоей добыче тюков этой драгоценной ткани – мы заплатим очень хорошую цену. Хаттуши дадут тебе за этот шелк гораздо меньше, потому что сами добывают его.

– Добывают – в смысле делают? – поинтересовался рикс.

– Нет, – сказал купец, – они везут его из земель царства Танна, лежащих далеко на востоке. Там он довольно дешев, но за время пути сюда возрастает в цене многократно.

– Я поищу, – сказал Хродир, тут же вспомнив, что серебро для покупки Свартранка и Туфана нужно ему прямо сегодня, – но продам его недешево. Я и сам понимаю, сколько стоит такая ткань.

Хродир, конечно, лукавил – шелк ему никогда не приходилось ни покупать, ни продавать – но раз ферраны сами просят этот товар, то и цену можно будет назначить почти любую. Сколько, интересно, может весить конь, если считать мешками сестерциев?

– Мы будем благодарны, если ты найдешь шелк, славный рикс, – купец снова поклонился, – а если тебе удастся найти его... еще больше, чем взял Стригульд – то и наша благодарность будет больше.

– Больше, чем взял Стригульд? – не сразу понял Хродир, – уж не предлагаешь ли ты мне...

Купец кивнул.

– Видишь ли, славный рикс, – ферран улыбнулся, – сейчас, когда Стригульд больше не в деле, остался только один человек, способный... поискать шелк на Тараре – это Хартан. А Хартан быстро сообразит, что раз он единственный – то и цену он может назначить свою. Будет брать за шелк чуть дешевле, чем берут хаттуши. А это для нас, торговой коллегии, может оказаться... невыгодно. Гораздо выгодней для нас будет, если кто-то займет место Стригульда, и мы не видим на этом месте никого, кроме тебя. Не рустенским же дикарям такое предлагать, и не роданам – те иногда слишком щепетильны в подобных делах.

– Я понял тебя, купец, – едва заметно усмехнулся Хродир, – хаттуши, говоришь, шелк возят... А куда? Не в Теронгхафен же – тут шелк не покупают. Не видел я, чтобы тот же Стригульд в шелке ходил.

– Я рад слышать мудрый и уместный вопрос, – вновь поклонился Портий, – Хаттуши везут шелк кораблями через Узкий Залив, чтобы продать его мирийским... контрабандистам. По давнему императорскому эдикту, который, однако, никто не отменял, хаттуши должны продавать его торговой Коллегии Мирики – я напомню, что Мирика уже триста лет как наша, ферранская, провинция – а уже коллегия имеет право торговать шелком в ферранских землях. Но мирийские контрабандисты, хоть и жадны, умудряются давать хаттушам лучшую, чем мы, цену – и эти чернобородые варвары предпочитают иметь дело с мирийским отребьем, а не с нами.

Хродир вздохнул.

– Я услышал тебя, – рикс, сверкнув самоцветами на перстнях, огладил бороду, – когда я доберусь до Узкого залива, я попробую... поискать там шелк.

Купец, улыбнувшись, поклонился.

– Но мне для этого кое-что понадобится, – внезапно для феррана продолжил Хродир, – без этого я не смогу... искать в нужном месте.

– Что же это? – спросил купец, – ради такого я готов помочь раздобыть всё, что тебе для этого нужно. Каботажные корабли?

Хродир мотнул головой:

– Корабли у меня есть, – вновь сверкнул камнями рикс, – мне нужно, чтобы они спокойно ходили по Тарару. Точнее – без задержек и... неожиданностей проходили мимо вашего... как он называется... Каструма Тарариума. Без риска получить снаряд из ваших жутких машин.

Купец понимающе кивнул.

– Я решу этот вопрос, – глядя в глаза рикса, произнес он, – здесь полная власть Кеса Серпула, и я поговорю с ним.

Уже вечером этого же дня зал Гротхуса освободился наконец от гор добычи, перекочевавшей в мешки и сундуки воинов. В зал этот принесли столы, что нашлись в богатых домах Теронгхусена. Зал, конечно, был огромен – но все воины Хродира, что сейчас были в Теронгхусене, туда бы не поместились; поэтому для младшей дружины и ополчения столы накрыли не под крышей, а на широкой площадке вокруг Гротхуса – благо, ясное небо и теплая погода это позволяли. Воины, отправленные Хродиром и Хадмиром на поиск съестных запасов в Теронгхусене и на охоту в ближний лес, вернулись не с пустыми руками – и всё было готово к пиру.

Пиршество шумело – звенело струнами таветских лир, нестройно орало «Славу!» Хродиру, Ремулу, Сегвару и прибывшему с небольшой свитой Хартану, грохотало донцами кружек о столы, гремело раскатами грубого, басистого смеха, гомонило похвалами воинских подвигов, лязгало кольчугами тех воинов, что не снимали доспехи даже на пиру, орало и шептало клятвами вечной дружбы и обетами породниться, лишь домой вернутся.

Хродир сидел во главе стола в зале Гротхуса. По правую руку расположился Ремул – Хродир уже прилюдно назвал его «кузнецом победы», и, похоже, носить теперь Квенту Ремулу Ареогу еще и четверное имя – Смидсеги. По левую руку восседал друг и союзник – Хартан, сумевший как-то сохранить ясность рассудка, несмотря на праздник. Хродир то и дело хлопал ручищей по плечу то шурина, то союзника, расхваливая их подвиги и заслуги. Те, впрочем, не отставали, обильно засыпая похвалами и Хродира, и друг друга, и, строго по Таво – себя, чтобы не только Сегвар об их боевых успехах знал.

Пир шел уже, наверное, час, когда Хродир, чуть покачиваясь, поднялся с места. Он поднял руку с кубком – большим, золотым, взятым из сундука Стригульда, призывая этим жестом к тишине. Гул в зале смолк, и лишь с улицы доносился шум продолжающегося пира – там жеста рикса не видели.

– Славные воины! – воскликнул Хродир, – все ли из вас довольны взятой добычей?

– Все-е! – раздался громовой возглас десятков глоток, – славься, Хродир!

Рикс обвел зал гордым, довольным взглядом. В песнях, восхваляющих деяния риксов прошлого, всегда были строки о разделе добычи и о том, как «воины ликовали, злато в руках держа». Хродир сейчас по праву гордился тем, что в этом подобен героям песен – радость получивших свою часть добычи воинов была искренней и неподдельной.

Лишь на одном лице рикс не видел довольной улыбки.

Харр.

Ульфрикса явно была чем-то расстроена. Да, она пировала наравне со всеми, орала «Славу!», обнимала за плечи сидящих рядом Хальнара и Рудо, но риксу, уже достаточно знавшему свою союзницу, было очевидно – Харр чем-то недовольна. Да, улыбается – но и скулы напряжены, и взгляд слишком острый...

Поэтому, едва пир окончился – затянувшись почти до рассвета – и гости начали расходиться по выбранным на постой домам – Хродир подошел к Харр и отозвал ее в сторону, где их разговор никто посторонний бы не услышал.

Рикс не стал скрывать своих наблюдений.

– Харр, верная моя соратница, что тебя так огорчило? – спросил он негромко, – разве мало я выделил тебе добычи?

Харр медленно мотнула головой и опустила взгляд.

– Нет, друг мой Хродир, – вздохнула она, – добычи ты отмерил щедро, я за это благодарна. Как и за то, что угодья моей охоты стали гораздо обширней, аж до самого Тарара. Меня другое печалит.

Рикс поднял брови в немом вопросе – мол, что же?

– Мой меч, – вздохнула Харр, – мой Черный Клык.

– Меч, – начал было Хродир, но Харр его прервала:

– Ты даже не представляешь, как он был мне дорог, – ульфрикса медленно покачала головой, – этот меч... Это не просто оружие. Это реликвия моего народа. Его нам сам Светлый, сам Хедимир-Фебон отдал. А эта скотина безрогая Стригульд и его проклятый меч... И оба на дне Тарара – так что я даже добраться до них не могу!

Харр не то улыбнулась, не то оскалилась. Риксу показалось, что из-под верхней губы ульфриксы вырастают, удлиняясь, острые клыки. Хродир осторожно коснулся пальцами ее плеча.

– Твой меч ведь даже не... – начал было рикс, но Харр снова перебила:

– Только не говори, что он, мол, всё равно мечом остался, – ульфрикса то ли всхлипнула, то ли по-волчьи фыркнула, – если зуб наполовину сточить – он же тоже зубом останется, верно? Так ты рассуждаешь, да? – улыбка Харр окончательно стала оскалом.

Хродир опустил взгляд.

– Я таким «полуклыком» даже драться не могу, как привыкла, – вздохнула Харр, – нож какой-то, а не меч. Так что за добычу я тебя благодарю, да вряд ли она восполнит мою утрату.

Харр чуть слышно фыркнула.

– Вот что, – вздохнул Хродир, – я тебе обещаю... Нет, я тебе клянусь – я добуду для тебя меч из льдистого булата. Под твои руки – такой, каким был Черный Клык. Будет он, правда, не черным – но не уступит клинку, что был у тебя.

Харр ничего не ответила. Только обняла рикса и уткнулась носом ему в плечо.

Что ж, решение было принято.

На следующее утро Хродир, собрав Ремула, Ильстана, Хальнара, Хадмира и Востена в зале Гротхуса, велел прийти и Ульнару.

– Ты говорил, – обратился к купцу Хродир, – что знаешь, где добывают льдистый булат?

– Верно, – кивнул Ульнар, – льдистый булат называется так не только из-за своего цвета, но и потому, что клинки из него делают в Льдистых горах. Это место находится на севере роданских земель, там, где исток Тарара.

– Ты сам был там? – спросил рикс, – Тебе самому приходилось покупать клинки не через вторые руки, а прямо у тех, кто их куёт?

Ульнар чуть замялся:

– Никто в точности не знает, кто и как куёт такой металл, – поморщился купец, – насколько я знаю, пока никому не удавалось перековать клинок из льдистого булата. Даже просто расплавить такой клинок ни у кого не вышло. Я не кузнец, но от знающих кузнецов, настоящих крофтманов горна и наковальни, слышал, что такой клинок в любой печи можно нагревать сколь угодно долго – но все равно он не плавится и не поддается молоту. Но я знаю место в верховьях Тарара, откуда эти клинки приходят – там они дешевле, чем где бы то ни было. Я так думаю, продавцы оттуда как-то сумели договориться с кузнецами Льдистых гор, и...

– Сможешь провести туда? – перебил Хродир, понимая, что Ульнар может рассуждать об источнике льдистого булата еще долго, – знаешь там кого-нибудь, кто может продать клинки?

– Смогу, – улыбнулся Ульнар, – я ходил туда. Место это зовётся Терельхафен. И я знаю, с кем там можно вести дела.

– Отлично, – протянул рикс, – а чем тамошние купцы берут за булат? Серебро? Золото? Рабы?

– Я покупал за серебро, – пожал плечами купец, – ферранские денарии. Но... Как я понимаю, самый ходовой товар там – это еда.

– Еда? – Хродир удивленно поднял брови.

Ульнар кивнул.

– Льдистые горы – это, как я слышал, высокий хребет с отрогами, – начал пояснять купец, – мне рассказывали, что это пустые каменные склоны, покрытые льдом. Там почти ничего не растет и не на кого охотиться. Поэтому вся еда там – привозная.

– И какая еда им нужна? – спросил рикс.

– Та, что долго не портится, – пожал плечами Ульнар, – я сам видел, как в Терельхафене с корабля сгоняли отару овец, а с другого корабля сгружали целую гору сена – видимо, для этих животных. Овцы же сами по себе не портятся, в отличие от мяса.

– Ладно, – чуть нахмурился Хродир, – я сам выясню, что они возьмут в оплату. Хальнар, когда мы сможем отправиться в этот Терельхафен?

– Через пару дней я подготовлю корабль, – сказал гротмистур рафаров, – сейчас как раз хорошее время для того, чтобы вверх по Тарару ходить. Считай, уже осень – Тарар не такой буйный.

Рикс кивнул.

– Большим войском идти нет смысла, – произнес он, – не сражаться идем, а договариваться. Поэтому пойду я сам с парой десятков дружины, и тех беру лишь потому, что рикс без дружины не ходит. Половина дружины будет рафарской – кому-то надо на вёслах сидеть, а это у нас только рафары умеют.

– Я с тобой, – Ремул встал со своей лавки, – всегда хотелось на этот Льдистый Хребет посмотреть.

– Тебя я и так бы с собой взял, брат, – рикс усмехнулся, – мне временами без твоей помощи сложно.

Хродир обвёл взглядом присутствующих.

– Востен, – сказал он, – ты же привык к пути? Хочешь отправиться с нами? Вдруг мы какие чудеса встретим – тебе же, наверное, интересно будет самому всё увидеть, а не по нашим рассказам узнать?

Гроткрофтман тяжко вздохнул.

– Ты даже не представляешь, рикс, – он медленно поднялся со скамьи, – как я хочу отправиться с тобой. Секреты льдистого булата – это же... Я бы посмотрел если не на те чудные кузницы, где его куют, то хотя бы на сам Хребет. Говорят, в этих горах есть много интересного для таких, как я... Но я слишком стар, рикс. Я еще не смог восстановить силы после боя в подземье под этим залом. Да и тот алтарь, что мы нашли – я всё ещё не до конца разобрался с его секретами, а они, поверь, таят большую опасность, и я не могу оставить такой могучий источник силы крофта без присмотра.

Хродир шумно выдохнул.

– Ладно, – поморщился он, – я понимаю, ты не воин, а мудрец. Требовать от тебя того же, что от воина, я не могу. Оставайся здесь, раз так хочешь. Я обещаю, как вернусь, рассказать тебе обо всём необычном, что мы увидим.

Востен медленно, едва не со скрипом, поклонился и сел на лавку:

– Воля твоя, рикс. Но знаешь – я не хочу отпускать тебя без своей помощи. Сам поехать не смогу, но дам тебе свою помощницу – Ультену. Она и врачевать раны умеет, и моему крофту немного обучена.

Хродир кивнул.

– Что касается остальных, – Хродир вновь обвёл взглядом собравшихся, – вы мне нужны здесь в мое отсутствие. Рудо – поручаю тебе теронгов. Возьми в помощь Гронтара и приведи оставшиеся селения теронгов к покорности.

– Сделаю, рикс, – Рудо встал со скамьи и поклонился.

– Хальнар, – Хродир обернулся к рафару, – выделишь нам корабль с дружиной-гребцами, но сам с нами не едешь. Занимайся делами рафаров. И именно тебе я поручаю разговоры с ферранскими и хаттушскими купцами – можешь вести их моим именем, и да будут все сидящие здесь порукой словам моим.

Со скамей раздался одобрительный гул.

– Ильстан, – Хродир обернулся к кровному брату, – едешь в Сарпесхусен, присматривать за нашим гостем, Нанием. Сам понимаешь, как нам важно, чтобы ему не грозила никакая опасность.

– Почему именно я? – возразил, встав, Ильстан, – я хотел с тобой...

– Потому что ты – один из двух моих людей, кто знаком с ферранскими обычаями, – перебил Хродир, – но Ремул едет со мной. С Нанием, я думаю, ты поладишь – вы с ним почти ровесники, и оба от Ферры в восторге. Тебе надо сделать так, чтобы Наний полюбил Таветенланд так же, как ты – ферранские города. Справишься?

– Справлюсь, – буркнул Ильстан, садясь на место.

– Хелена, – рикс повернулся к сестре, – на тебе Марегенбург. В отсутствие Ремула ты – фруландарикса этого города.

Хелена кивнула.

– А на тебе, Хадмир, – Хродир посмотрел на главного из своих мистуров, – всё хозяйство моего риксрата. Пусть Фертейя считает, что правит в мое отсутствие – не перечь ей в этом, но знай, что по-настоящему правишь ты. Разумеется, не войском, а хозяйством.

– Не подведу, рикс, – Хадмир встал и слегка, с достоинством, поклонился.

Глава 3. Терельхафен

Серо-свинцовое небо смыкалось с землей и водой буквально в нескольких сотнях шагов впереди и позади корабля. Это был даже не туман – скорее морось, такая же серая и печальная, как тучевая хмарь над головой. Шкуры на герулках намокли, шерсть на них повисла жалкими сосульками, и влага с них лениво стекала на ткань плащей и металл кольчуг. Вёсла мерно опускались в воду, рождая каждый раз небольшие волны, шуршаще огибающие темно-коричневые борта.

Не так уж и близко оказались эти Льдистые горы. Неделю назад вышли по Одурару от Рафархусена, быстро миновали Одурарсхольм – благо, течение помогало, заночевали в Нортенуфере, а затем вошли в Тарар. Как вошли – погода резко испортилась: небо заволокло хмарью, начался мелкий противный дождь.

Даже сейчас, в конце лета – или даже начале осени – Тарар всё еще нет-нет, да и показывал свой нрав. Перекаты были спокойны – вода, будто и не в реке, а в озере, стояла гладко и, казалось, даже никуда не текла – лишь ранние желтые листья, быстро проплывая навстречу кораблю, напоминали о том, что и перекаты – это тоже Тарар. Зато стремнина осталась стремниной. Змеёй вилась она вдоль русла, то сворачивая к одному из берегов, то бурля точно между ними, то пропадая в прорытой ей же глубине – тогда и не видно ее было, словно не стремнина это, а перекат; но уже через пару тысяч шагов вновь вырывался наружу ее мощный поток, переливаясь в последних солнечных лучах лета. Кораблю приходилось то и дело смещаться то к одному, то к другому берегу, чтобы не идти против стремнины – но сместиться можно было только там, где поток стремнины прятался в глубине. Если бы не рафарский руслознатец Кромто, которому эта часть Тарара была известна до каждого камешка – кораблю пришлось бы туго.

Сейчас корабль шёл плавно и размеренно. Четверть гребцов не была привычными к вёслам рафарами, но Хродир настоял на том, чтобы и такие воины гребли вместе с опытными – всего пятеро гребцов-новичков, постоянно меняясь, не могли сильно исказить ход корабля, зато учились прямо на ходу. Рикс и сам садился на весло, и требовал того же от Ульнара – из всей команды корабля не гребли лишь Ремул и Ультена. Шурин рикса, не рассчитав силы и забыв о кожаных рукавицах, в первый же день получил кровавые мозоли на ладонях, а ведьмина дочь... Что толку сажать на весло девку?

Вообще Ультену воины рикса побаивались. Не то, чтобы открыто боялись – но опасались и говорить с ней, и даже сидеть близко. А ну как посмотрит не так – как потом жить-то? Или прикусит волос свой да дыхнет в твою сторону – весь сыпью да струпьями пойдешь, а если и слова ночного крофта в лицо скажет – так хоть в стремнину Тарара бросайся, легче будет. Зачем рикс такое чудище на корабль притащил? Медведь или волк – и те меньше зла принести могут. Но то воля рикса – сказано, что Ультена эта должна с дружиной ехать, значит, так и быть тому. Разговаривала Ультена только с Хродиром, Ремулом и Ульнаром – эти трое её отчего-то совсем не боялись.

Зато рикс был за Ультену спокоен. Двадцать два мужика на корабле, не считая самого рикса и его спутников – а на ведьмину дочку, хоть и хороша та собой, как на девку не смотрит никто. А смотрят на нее, как... Как сам Хродир смотрел на Харр, когда они только познакомились. Или как он смотрит на Фертейю, когда та не в духе. Даже жалко девчонку... Интересно, а Востен к ней лишь как к ученице относится? Или всё-таки греет она постель гроткрофтмана? Или даже вместе с сестричкой вдвоём греют?

Хродиру показалось, что далеко впереди по правую руку небо стало выглядеть как-то иначе. Горизонт будто исчез – и виной тому была вовсе не дождевая морось. Какая-то серая громада выросла из земли – или спустилась с небес – и съела границу меж землей и небом.

– Что это там? – Хродир показал Ульнару на серую громаду.

– Льдистые горы, – улыбнулся Ульнар, – южные отроги.

– Такие огромные? – рикс даже поёжился, представив мощь Богов, создавших такое.

– Это даже не главный хребет, рикс, – кивнул купец, – тот вообще в небо упирается, и снег на его вершинах лежит вечно.

Хродир лишь покачал головой, завороженный и открывшимся зрелищем, и словами Ульнара.

Где-то далеко впереди послышался шум – сначала тихий, едва различимый, будто шелест далекого прибоя, он нарастал всё больше и больше, через какой-то час превратившись сначала в гул, а затем – в рёв, который способны издавать, наверное, только драконы из кулхенских сказок.

– Пороги, – сказал Ульнар, – это шумит первый – Ревун. За ним еще девять: Медведь, Грохот, Ворчун, Смерть…

– Смерть? – перебил Хродир.

– Именно так, – важно кивнул теронг, – Смерть. Никто еще живым не прошел этот порог рекой, оттого и имя такое.

Хродир покачал головой:

– И как мы собираемся его пройти?

– Никак, – сказал Ульнар, – кораблем – никак, а нашим-то – и вовсе думать нечего. Посуху дальше пойдем, от Медведя рекой вверх пути нет, но мы и Ревуна не пройдем.

Рикс посмотрел направо и налево – высокие скалистые берега Тарара никуда не делись, по-прежнему оставаясь высокими и скалистыми.

– И как мы пойдем посуху? – спросил Хродир, – как мы пристанем к берегу, я уж молчу про высадку?

– Терпение, рикс Хродир, – улыбнулся купец, – мы уже близко.

Первыми из моросящего марева показались расплывчатые, неясные силуэты, с каждым всплеском весел приобретающие всё более четкие очертания – корабль с мачтой. И еще. И еще один. Паруса убраны – привязаны к рее веревками; вёсла не видны – видимо, убраны на палубу.

Высокий берег оборвался внезапно – просто исчезла скальная стена справа; слева, впрочем, серо-коричневая громада никуда не делась. Еще несколько гребков, и Хродир увидел, что высокий берег заканчивается мысом, за которым открывается довольно широкая бухта – во всяком случае, дальний ее конец не виден за пеленой мороси.

– Прибыли, – потянулся сытым котом Ульнар, – это Терель, последняя пристань перед порогами. И место, куда нам нужно.

– Терель? – переспросил рикс.

– Да, по-таветски – Терельхафен, но роданы называют его Терель, – пояснил купец, – берег-то роданский.

– А сам этот ваш Терель-Терельхафен, – улыбнулся рикс, – таветский или роданский?

Купец усмехнулся в ответ:

– Торговый, – хохотнул он, – то есть как бы и не таветский, и не роданский. Тут и таветы, и роданы живут.

Рикс покачал головой:

– И как уживаются? Как можно жить с соседями, говорящими на другом языке и не всегда понимающими тебя? И кто ими правит – таветский или роданский мистур? Или даже рикс? Или как там риксы у роданов зовутся – конас?

Ульнар почесал затылок.

– Да тут все друг друга понимают, – он пожал плечами, – местные таветы понимают роданский, и роданы – таветский. Языки-то похожи. Я тебе даже больше скажу – все жители Терельхафена говорят так, что половина слов у них из языка соседей. А уживаются просто. В бухту впадает небольшая речушка, даже ручей, который делит весь Терельхафен на две стороны. На одной живут роданы, на другой – таветы…

– А правит ими кто? – нетерпеливо перебил Хродир.

– Каждой стороной правит свой мистур, – сказал Ульнар, – а, если надо решить общую проблему – созывают общий мистуррит, по несколько человек с каждой стороны. Общего правителя нет, и, я думаю, его тут не хотят.

– Почему? – поднял брови рикс.

Ульнар хитро прищурился:

– А зачем? – улыбнулся он, – не обижайся, рикс Хродир, но ты задумывался, зачем вообще нужен рикс?

Хродир улыбнулся в ответ:

– Как – зачем? Кто будет вести воинов в бой?

– В какой бой? – хохотнул Ульнар, – единственные воины здесь – это стража Терельхафена, и они нужны только для защиты от воров, да чтоб пошлину собирать. Ни одно вражеское войско сюда не дойдет – с таветской стороны они не перейдут через Тарар, с роданской – не пройдут по высоким отрогам. По самой реке много войска не переправить – разве что полсотни человек на кораблях. Не нужен тут рикс.

Хродир покачал головой.

– Но есть же дорога на север? – Хродир указал рукой вдоль течения Тарара, – я так понимаю, Терельхафен существует только потому, что в него упирается эта дорога, верно?

– Верно, – кивнул Ульнар, – Терельхафен – это место, где груз с Льдистого Хребта перекладывают на корабли, и наоборот – грузы, прибывающие по Тарару, готовят для того, чтобы доставить на Хребет. А что?

– А разве с Хребта не может прийти армия, чтобы…

Ульнар захохотал.

– Откуда там армия? – спросил он сквозь смех, – там и есть-то нечего, кроме того, что из Терельхафена везут.

– А с кем же тогда торгуют через Терельхафен? – развёл руками Хродир, – кто делает льдистый булат?

Ульнар прекратил смеяться, хищно оскалившись:

– Тебе точно надо это знать, рикс? – спросил он, – что ж, я не смогу тебе ответить. Сам не знаю. И никто не знает.

– А кто тогда принимает грузы на Хребте и отдает свои грузы для Терельхафена? – прищурился Хродир.

– Не те, кто делает льдистый булат, – уклончиво ответил купец.

– А кто? – продолжал настаивать Хродир.

Ульнар покачал головой.

– Послушай, рикс, – сказал он, – ты помнишь, что именно я тебе обещал?

– Проводить меня и моих людей туда, откуда приходит льдистый булат, – ответил рикс.

– Вот я тебя и привел в Терельхафен, – развёл руками Ульнар, – отсюда поступает весь льдистый булат, что только есть по обеим сторонам Тарара, то есть и у таветов с ферранами, и у роданов с хаттушами.

Корабль тем временем встал на траверз свободного пирса, и кормчий разворачивал его носом к гавани.

– Кто такие? – послышалось с берега.

– Ульнар – гость торговый! – откликнулся, сложив руки рупором, купец, – с иными гостями!

С берега донесся какой-то слабый скрип, и только один человек из находящихся на корабле узнал этот звук. Вернее, узнало его два человека – Ульнар был среди них – но неожиданно знакомым звук оказался только для Ремула, воскликнувшего:

– Баллиста!

То, что характерный скрип издавала именно эта машина, сомнений не было – ровно такой же звук при натяжении издавали ее сестры, установленные на башнях Лимеса, и Ремул бы узнал его из сотни других похожих.

– Ага, – откликнулись с берега, непривычно коверкая слова, – она самая, баллиста! Поэтому давайте-ка тихим ходом к берегу – посмотрим, что за гостей ты привел, Уленар!

Хродир дал команду, и гребцы медленно двинули корабль к пирсу, всё яснее просматривающемуся сквозь сырую пелену. Вслед за оконечностью дощатого настила, выдающегося далеко в речную гавань, показался его дальний конец, и корабли, стоящие у других пирсов, теперь можно было разглядеть в деталях, вплоть до узоров, покрывающих висящие на бортах щиты.

Вот стал виден и сам берег – вернее, продольный дощатый причал, из которого вырастали на вбитых в дно стволах-сваях пирсы. Прямо по курсу корабля показалось возвышение – вроде невысокой, но широкой башни – и на вершине этого сооружения в окружении трех человек стояла баллиста. Черный наконечник ее снаряда глядел точно на корабль, и плечи машины были отведены назад – стоило баллистарию лишь дернуть рычаг, и стрела весом в одоспешенного воина молнией устремилась бы к цели, несомненно пробив бортовые доски вместе с палубой и отправив корабль на речное дно. Даже если здесь, почти у причала, было и мелко – купание в осенней воде верхнего Тарара не пошло бы на пользу никому.

– Я это! – выкрикнул Ульнар, – Радивой, ты, что ли?

– Я, я, – ответил человек у баллисты, – а кто это с тобой, Уленар?

– Сам рикс Хродир! – крикнул Ульнар, которого почему-то назвали с берега непривычным для таветского слуха именем «Уленар».

Наступила тишина. Корабль шел вперед очень тихим ходом, тратя набранный разбег. Гребцы подняли весла.

– Рыц Хородир? – переспросили, наконец, с берега, – что, сам пожаловал?

– Сам! – выкрикнул Хродир по-родански, – или мне здесь не рады?

Вновь повисла шелестящая волнами тишина – видимо, тот самый Радивой, кем бы он ни был, пытался принять решение или хотя бы подобрать ответ.

– Рады, – откликнулся он уже по-таветски, – если ты, конечно, не дружину с собой привел. Сколько людей с тобой, славный Хородир?

– Два десятка, – не стал врать под прицелом баллисты Хродир, – не бойтесь, я с миром пришел!

С берега рассмеялись.

– Нам не с миром надо, – хохотнул Радивой, – а с товаром. Мы тут купцов привечаем, а не рыцов и конасов.

– Будет вам и товар! – крикнул Хродир, – я пришел это обсудить, но я не буду говорить о делах с палубы.

– Это уже разговор, – громко буркнул Радивой, и пригласительно махнул рукой – мол, швартуйтесь.

На причале немедленно появился человек с мотком веревки в руках – как только нос корабля оказался достаточно близко, человек ловко накинул петлю на носовую фигуру, продолжающую киль, и закрепил веревку на причальных палах-кнехтах.

– Добро пожаловать в Терель, – едва Хродир ступил на доски пирса, Радивой уже стоял на причале, в дружелюбном жесте разведя руки, – славный конас, то есть рыц, Хородир – будь гостем нашим.

Хродир сумел, наконец, рассмотреть Радивоя в деталях. Обладатель этого непривычного имени и необычного выговора точно не был таветом – вместо герулки он носил подбитый беличьим мехом долгополый кафтан, расшитый толстой шнуровой тесьмой и перепоясанный широким красным кушаком. Голову Радивоя венчала не традиционная для таветов кругловерхая шапка, а колпак с высокой тульей и подвернутой меховой опушкой. Сапоги его были смазаны чем-то черным и блестящим – видимо, дёгтем. Из оружия Радивой держал на виду только небольшой кинжал, чьи ножны свисали из-под кушака на двух тонких серебряных цепочках; и ножны, и рукоять кинжала были покрыты красивым серебряным плетением, образующим замысловатый узор. За спиной Радивоя стояли двое, видимо, воинов – тоже в кафтанах, правда, попроще на вид, тоже в колпаках с меховой оторочкой, тоже в черных сапогах – но, в отличие от вооруженного лишь кинжалом Радивоя, эти двое держали на плечах широколезвийные секиры, а из-под кушаков на цепочках свисали мечи в ошитых светло-серой кожей ножнах.

– Буду гостем, – улыбнулся Хродир, и, следуя пригласительному жесту Радивоя, двинулся на берег.

Проходя вслед за риксом мимо баллисты, Ремул отметил, что орудие явно имеет ферранские корни – нынешние хозяева боевой машины даже не удосужились снять медную табличку с гравировкой LEG X INVICTA.

– Ну да, – заметил удивленный взгляд Ремула обернувшийся Радивой, – это наша Лукерья, то есть Lucretia, и она – ферранка. Купили мы ее пару лет назад, аж четыре клинка отдать пришлось – но не жалеем. Ох, хороша Лукерьюшка-то! О тот год сунулись к нам какие-то охотнички до чужого на двух ладьях – так доски от одной сейчас где-то в низовье Тарара искать надо, а вторая – вон там она, видишь верхушку мачты? – Радивой указал рукой в туман на реке.

Вскоре из пелены не то дождя, не то тумана, показалось и само селение – частью каменные, частью бревенчатые дома, крытые коричневыми тесовыми дощатыми крышами в многослойный нахлест. Толстые каменные трубы, торчащие из каждой крыши, добавляли к водяной мороси дым очагов. Показался и ручей, текущий в небольшом распадке, действительно делившим селение пополам – и Хродир понял, что находится не на таветской половине Тереля.

Радивой провел гостей в довольно крупный дом, глядящий тремя своими окнами на реку.

– Проходи за стол, рыц Хородир, – промолвил Радивой, лишь только Хродир, Ремул, Ульнар и два сопровождающих дружинника вошли в зал роданского дома, – не пристало нам дела обсуждать допережь того, как гостей дорогих напотчую.

Хродир понял речь Радивоя, даже несмотря на то, что тот употребил вместо, видимо, незнакомых ему таветских слов пару роданских – «пристало», «напотчую»… Остальное было сказано по-таветски, хоть и с акцентом, да таким, что «рыц Хородир» стало восприниматься так же естественно, как и «рикс Хродир».

Стол, вокруг которого суетились домовые слуги, был накрыт богато – будто Радивой ждал гостей. Парила в мисках каша с ягодами и мясом, стояли на деревянных блюдах головки таветского сыра, лежал в плетеной низкой корзинке ароматный свежевыпеченный хлеб, томилась под ягодным соусом печеная речная рыба щука, а в глиняных кружках неторопливо остывал душистый напиток, запахом немного похожий на любимое варево Востена.

– Что это? – спросил Хродир, понюхав пар, идущий от кружек.

– Травяная медовуха, – пояснил Радивой, – получше уж вашего хваленого пива, поверь мне.

Хродир покачал головой и ухмыльнулся. Ему, как сарпескариксу, стало обидно за такое пренебрежение к пиву. Но как воперну по рождению, Хродиру стало интересно, как готовят главный вопернский напиток эти самые роданы. Интересно, пчелы здесь, в таком холоде, носят шмелиные шубы? Рикс не стал медлить и принял у хозяина самую большую кружку, покрытую незнакомым узором.

– Хороша, – выдохнул рикс, вытирая усы и бороду и ставя кружку на стол, – не сарпесское пиво, не вопернский мёд, но хороша. А что за травы там?

– Это секрет, рыц Хородир, – усмехнулся Радивой, – но тебе, как дорогому гостю, я его открою. Клюква, можжевельник и дубовая кора. Не только вкусно, но и целебно. Зимой греет, летом прохлаждает.

– Хороша, – повторил Хродир, сытно оглаживая себя по животу.

Радивой довольно крякнул и сделал приглашающий жест за стол. Рикс немедленно воспользовался предложением, а вслед за ним и его люди. Насытившись, рикс отодвинул миску, показывая готовность к разговору.

– Славный рыц Хородир, – начал издалека Радивой, – что привело тебя в наш Терель?

– Голубой, он же льдистый, булат, – сразу перешел к делу Хродир, – насколько я знаю, весь льдистый булат везут именно отсюда.

– Верно, – важно кивнул Радивой, – мы готовы его продать тебе. Сколько тебе нужно?

Хродир ухмыльнулся:

– А сколько есть? – с улыбкой спросил он.

Радивой покачал головой:

– Сколько нужно, столько и добудем, – родан ухмыльнулся в ответ, – вопрос лишь в цене. Я, славный рыц, прежде всего простой купец, моё дело – покупать, продавать… Мне придется потратиться, чтобы добыть такие клинки в нужном числе.

– Даже я, простой рикс, – снова усмехнулся Хродир, – вижу, что ты – не просто купец, а вроде местного мистура.

– Это так, – кивнул Радивой, – я – старшак роданской части Тереля, по-вашему – мистур. Но в первую голову я – купец. И тратиться буду, как купец. Мне, как старшаку, с цены не скинут – здесь так не делают.

Хродир развел руками.

– Я не могу сказать, что у нас есть много золота или ферранской монеты, – рикс вспомнил всё своё красноречие, – мы, таветы, не самый богатый народ…

– Не прибедняйся, славный рыц, – огладил бороду Радивой, – мы хоть и на отшибе живем, а знаем, когда и кого ты покорил, да сколько добычи взял. То-то теронгских корыт о парусе и вёслах на Тараре вдруг меньше стало! У нас о твоих деяниях скоро песни слагать начнут, рыц Хородир.

Хродир не смог сдержать довольной усмешки – такой похвалы он никак не ждал. Впрочем, не ждал он и того, что похвала эта помешает ему попытаться сбить цену.

– Нам и не золото и не серебро надо, – продолжил Радивой, – золото мы у хаттушей берем, серебро у ферранов. Товар такой, что и хаттуши, и ферраны щедры на любые монеты.

– А что тогда надо? – спросил Хродир, – Меха? Защита? Ротварк? Янтарь? Рабы?

– Ротварк – это, конечно, интересно, – сказал Радивой, – и мы об этом поговорим, но я тебе назову то, нам действительно нужно. Всего два товара: скот и рабы.

– Понятно, – улыбнулся Хродир, – у вас тут что-то полей и выпасных лугов не видно, поэтому и скот завозной. А рабы вам зачем? Где тут рабам-то работа, раз выпасных лугов и полей нет? Разве только дома прислуживать?

Радивой хохотнул:

– Прислуги нам хватает, – в подтверждение своих слов он шлепнул по круглым ягодицам пробегающую мимо молоденькую симпатичную служанку, – рабы не здесь нужны, не в Тереле, а в горах, причем нужны постоянно – очень уж быстро они... заканчиваются. А вот скот нужен и здесь, в Тереле, и на хребте, причем на хребте его нужно во много раз больше.

– Почему? – удивился рикс, – Разве там, в горах, живет больше людей, чем в Тереле?

– Людей... – начал было родан, но затем будто одернул себя, – людей там немного. Но скот нужен кузнецам, что куют булат.

– Что за кузнецы? – не понял Хродир, – И зачем им так много скота? Они закаляют клинки в крови?

– Ты спрашиваешь слишком много, – поморщился родан, – но я тебе отвечу – я не знаю. И никто не знает. Даже те, кто живут на Хребте.

Хродир покачал головой:

– То есть вы сами не знаете, с кем торгуете? – Хродир поднял брови, – как так? И разве не самих кузнецов ты имеешь в виду, говоря о «живущих на хребте»?

Радивой опустил взгляд, пожевал губами и сказал:

– Я тебе уже говорил, что я – купец, – снова поднял взгляд родан, – и моя жизнь зависит от того, насколько успешны мои дела. А успех моих дел зависит в том числе от того, как построена моя торговля. Поэтому некоторые вещи, рыц Хородир, я не могу рассказать никому. Даже такому дорогому гостю, как ты.

– Можно подумать, что я хочу сам стать купцом и торговать льдистым булатом, – рикс криво усмехнулся, – не для того мне твои секреты, купец.

– А для чего же? – хитро сощурился Радивой.

– Мне нужен льдистый булат, – с нажимом сказал рикс, – ты, Радивой, говоришь, что знаешь про меня и мои походы. Значит, ты должен понимать, что если мне что-то нужно, я это получу.

Радивой ухмыльнулся:

– Ты, рыц, не обижайся, – сказал он, – но получить ты сможешь, только заплатив, а заплатить ты сможешь только через меня.

– Это почему еще? – поинтересовался рикс, – что мне помешает перейти ваш ручей и поговорить с купцами-таветами? Может, они пойдут навстречу сородичу?

Ухмылка Радивоя стала шире.

– Ладно, расскажу тебе кое-что, чтобы не осталось непонимания, – сказал родан, – а то мы так вечно будем торговаться ни о чем. Учти, что сказанное мной мало кому известно…

– Ты говори, – перебил Хродир, – я не разбрасываюсь чужими тайнами. Мои люди – тоже. Особенно, если эти тайны становятся и моими.

– Тогда слушай, – начал родан, – с таветскими купцами Тереля ты, конечно, поговорить можешь, и даже договоришься, таветы тебя уважают, даже если и не видели раньше. Но ты им переплатишь – заплатишь куда больше, чем если бы торговал через меня.

– Почему это? – спросил Хродир.

– Слушай дальше, – продолжил Радивой, – Терель не просто так разделен на роданскую и таветскую стороны. Те, кто живут на хребте – роданы, и с чужими они даже говорить не будут. А вы, таветы, для них чужие. Поэтому с ними дела ведем мы, а если еще точнее – я. Я из того же роду, что сидит на хребте, из Свораничей. Можно сказать, что я – их старшак здесь, в Тереле.

– А что тогда здесь делают таветы? – Хродир пожал плечами, – раз ты тут держишь всю торговлю...

– Покупают булат у нас, – пояснил Радивой, – и везут его дальше, в земли, где за него платят дороже, чем мы продаем здешним таветам. Из этих земель они везут нам то, что нужно – скот, рабов, еду, золото, серебро. Столько, что и нам, и им хватает.

– А почему вам самим не торговать булатом в других землях? – спросил рикс.

– Зачем? – поднял брови родан, – зачем нам рисковать товаром и своими жизнями? Да, мы получим больше, если будем торговать сами, но везти такой товар через таветские земли, не будучи таветом – слишком опасно.

– А через роданские? – спросил Хродир, – Терельхафен-то на роданском берегу?

– Через роданские мы, конечно, торгуем, – скривился Радивой, – но только с роданами. Больше не с кем – дорога-то в роданские земли отсюда есть, но… это не дорога, это узенькая тропинка среди ледяных скал. По ней много не перевезешь. Мож, другие роданские племена и перепродают наш булат южнее – амасам там, шавонам, хаттушам, горцам или степнякам каким – то нам неведомо.

Хродир выдохнул.

– Так, почтенный Радивой, я понял, – сказал он, – то есть, если я хочу льдистый булат – торговать надо с тобой, верно?

– Верно, – кивнул Радивой, – то есть, если ты, рыц, хочешь торговать не со мной, а с другими – ты просто переплатишь. Другие роданские купцы здесь – это мои люди, а таветские купцы – они, конечно, твои сородичи, но вот только булат они покупают у меня. Если хочешь торговать с ними – ты мог сюда и не ехать, а попросить того же Уленара привезти булат тебе, всё равно ж переплачивать.

Рикс задумчиво уставился перед собой, взял кружку и отхлебнул травяной медовухи.

– А ну как я попробую договориться с теми, кто, как ты говоришь, «сидят на Хребте»? – спросил он, – с теми самыми кузнецами?

Радивой как-то нелепо хрюкнул, а затем расхохотался.

– Тогда ты будешь первым человеком, кому удалось поговорить с самими этими кузнецами, – выдавил сквозь смех родан, – но для этого тебе придется еще туда добраться, на Хребет.

– А в чем сложность? – пожал плечами Хродир, – отсюда на север…

– Отсюда на север ведут несколько дорог, – перебил его Радивой, – вернее, это не дороги, это путаная паутина проходов среди скал. Долины, долинки, пещерные пути-тоннели – пути, тропы, но не дороги. До нужного места на Хребте ведет только одна, остальные заканчиваются ущельями, обрывами, отвесными склонами, тупиковыми пещерами… Ты будешь веками искать нужный путь, рыц, если хватит отпущенных тебе лет и еды.

Хродир взглянул в глаза собеседнику:

– А ты знаешь путь?

– Знаю, – родан выдержал взгляд таветского рикса, – а что с того?

– Ты же купец, – Хродир развёл руками, – поэтому я скажу сразу: что ты хочешь за то, что укажешь нам этот путь?

Радивой качнул головой:

– Вот это уже разговор, – во взгляде родана читался уважительный интерес, – надо подумать, что я могу хотеть…

– Бочонок ротварка, – сказал Хродир.

– Мало, – фыркнул Радивой.

– Два бочонка, – рикс показал два пальца.

Радивой тяжко вздохнул.

– Ты, рыц, послушай меня, – Радивой почесал шевелюру, – я, если честно, не верю, что ты сумеешь договориться с кузнецами, или сбить мою цену, договорившись с моими родичами на Хребте. Но. Я много слышал, кто ты такой, рыц Хородир. Если кто и может пообщаться с кузнецами – то это, наверное, ты. Но это значит, что я упущу часть своей прибыли, согласен? Именно поэтому я хочу взять от тебя что-то такое, что с лихвой покроет мне утерю этой прибыли, понимаешь?

– И что это может быть? – пожал плечами рикс.

Радивой задумался. Хродир успел допить кружку медовухи, заев терпкий напиток сдобным печевым хлебом, когда родан, наконец, назвал свою цену:

– Я хочу, рыц Хородир, – сказал Радивой, – беспрепятственный проход для себя и своих людей по всем твоим землям. Охрану моих людей твоими силами. Я хочу свободно торговать на всех торжищах, что стоят на землях родов и племен, где ты сам рыцем или рыцев своих поставишь. Вот моя цена. За это я проведу тебя на Хребет, а там уж сам пытайся с кузнецами дела иметь.

Хродир усмехнулся:

– Но десятину с продажи тебе всё одно платить придется на моих торжищах, – сказал он, – именно с продажи, а не с цены привезенного товара.

– Согласен, – сказал Радивой, протягивая руку.

Хродир ответил, пожав ее. Договор был заключен.

Глава 4. Ужас Подгорья

Радивой оказался прав – дороги не было. Были тропы, проложенные где по косогорам, где по ущельям, где по гребням, где через пока еще невысокие перевалы – но отряд Хродира двигался на север, где почти весь горизонт уже занимала серо-синяя громада Ледяного Хребта.

Проводить отряд отправился не сам Радивой, а его родич – как понял Хродир, племянник – по имени Добран. Радивой перед прощанием поручил этому Добрану что-то передать брату – и, хоть говорили они по-родански, не опасаясь стоящих рядом таветов, Хродир не мог не уловить сочетаний слов «брат», «сын» и «отец», почти одинаково звучащих на обоих языках.

Отправлять Добрана только для того, чтобы сопроводить Хродира на Хребет, как понял рикс – это слишком «много чести» даже для такого именитого гостя. Поэтому с отрядом отправили небольшой караван – три воза с зерном, влекомые невиданными ранее Хродиром мохнатыми быками, большое стадо овец и с полсотни рабов в сопровождении десятка роданских воев, вооруженных луками и копьями. Десятник воев носил звучное имя Очеслав, и старался ему соответствовать, показывая на привалах мастерство стрельбы из лука – сбивая меткими стрелами подкинутые вверх камни. При каждом попадании железный наконечник стрелы выбивал из камня сноп искр, что приводило зрителей в восторг. Особенно восторгалась отчего-то Ультена, совершено по-детски подпрыгивая и хлопая в ладоши каждый раз, когда в хмуром небе на миг загорался искровой цветок. Хродир же удивлялся – как этому Ошеслау не жаль железных наконечников? Неужели у роданов так много железа, что они готовы гнуть годные боевые наконечники, просто чтобы порадовать чужую им таветскую девку и впечатлить гостей из-за реки?

Погода не поменялась со дня прибытия в Терельхафен – все так же моросил даже не дождь, а какая-то довольно мерзкая водяная взвесь. Правильнее было бы назвать ее не дождем, а странным туманом, что бывает только здесь, на дальнем севере таветских и роданских земель.

Хребет появился неожиданно. Вынырнул из тумана, загородив отвесными бурыми скалами весь горизонт впереди и в обе стороны – насколько хватало взгляда; вершины же его видны не были, теряясь во влажной вязкой мгле. Отряд остановился – Добран, да и остальные караванщики, знали о том, как этот вид впечатляет людей, первый раз видящих эту громаду, и всегда делали остановку в такой момент, тем более, что тропа расширялась тут до почти полноценной дороги.

Привыкший к лесным равнинам Хродир был поражен даже скалистыми берегами Тарара, а сейчас, при виде стен Хребта – просто стоял с открытым ртом, забыв о том, что риксу, вообще-то, не подобает так открыто показывать свои чувства.

Впечатляться было чем. Подножье Хребта – во всяком случае, в том месте, куда их вывела дорога – представляло собой буро-серую отвесную скалу высотой в полсотни человеческих ростов. Под скалой лежали осыпи таких же буро-серых булыжников разной величины – и с ноготь, и с кулак, и с голову, и со взрослого быка, и с хижину – ходить этой тропой не всегда безопасно. Верхние ярусы гор видно не было – их скрывала пелена облаков – но сквозь туман проглядывал темнохвойный лес, густо покрывший склоны от верхней кромки подножья, тянущийся далее к вершинам и теряющийся в густой облачной дымке.

– Это и есть Хребет? – спросил Хродир.

– Это? – Добран обвел рукой горизонт впереди, – это лишь его часть. Настоящий, главный Хребет – севернее, и он достает до самого неба.

Хродир покачал головой:

– А разве то, что мы видим сейчас – это не до неба? – рикс указал рукой вверх, – смотри: вершина гор за облаками, ее не видно с земли!

Добран рассмеялся:

– Ты, рыц, еще увидишь через пару дней, что такое настоящее небо, – родан развел руками над головой, – ты облака сверху когда-нибудь видел?

– Как это – сверху? – улыбнулся рикс, – разве есть что-то выше облаков?

Добран снова рассмеялся и лишь махнул рукой.

Долина, или, вернее, распадок, которым шел отряд, постоянно вилял, шел невообразимым зигзагом, к которому то и дело слева и справа примыкали другие распадки. Дорога все время вела с уклоном вверх – ноги путников уставали быстрее, чем на тропах в лесах Таветики. Не уставали, похоже, только мохнатые быки, что мерно влекли возы с мешками зерна – животные шли себе и шли, задумчиво пережевывая свою жвачку и глядя лишь на дорогу прямо перед своими копытами.

Из очередного неширокого ущелья, подошедшего к распадку с правой стороны, выбегал ручей, чтобы тут же исчезнуть в щели прямо под тропой, которой шел отряд. Идущий в голове отряда Очеслав уверенно свернул в это ущелье, и все потянулись за ним.

– Дорога, которой мы шли, – пояснил Добран, – хоть и широкая, но ведет в тупик. Через полдня пути она упирается в отвесную скальную стену. Некоторые купцы, что считают себя слишком умными и не берут проводников, знающих местные тропы, идут по этой дороге до конца, натыкаются на стену и делают там привал, прежде чем отправиться назад – все-таки оплатить проводника. Поэтому под этой стеной можно иногда найти товары, брошенные такими недальновдными купцами.

Хродир посмотрел на собеседника с недоумением:

– Купцы сюда ходят? – спросил рикс, – мне Радивой говорил, что сюда…

– Никто не ходит, кроме наших? – продолжил за него Добран, – Радивой прав, но лишь про тех, кто ходит через Терель. Есть еще один путь – из роданских земель, и выходит этот путь уже за Терелем, причем сразу на ту широкую дорогу, с которой мы только что свернули. Но пользуются ей только роданы, иных там не бывает.

– А с таветских земель такой дороги нет? – спросил Хродир.

– Нет, – уверенно ответил Добран, – потому что через Тарар нет ни мостов, ни бродов. Это я знаю точно. Пройти можно только с левого берега – то есть с роданского.

Ремул улыбнулся:

– А если попробовать пройти на север Таветики, миновать исток Тарара, и выйти к тому же месту с запада?

– Не выйдет, – сказал родан, – там Хребет обрывается отвесной скалой, высотой в пару сотен человеческих ростов. Подняться по нему невозможно, обойти – тоже: стена далеко уходит в ледяное море, а море тянется на север – никому не удалось доплыть до другого берега. Пройти можно только тем путем, каким идем мы…

Путь продолжал петлять – шел невообразимыми зигзагами ущелий, где с трудом протискивались возы с мучными мешками; уходил в заметные лишь при взгляде с нужного угла пещеры, чтобы через пару сотен шагов под тяжелыми каменными сводами вынырнуть с другой стороны скальной стены; забирался на косогоры осыпей, упирающихся в журчащие потоки горных рек и речушек; проходил по узким карнизам, где с одной стороны нависала стена, а с другой зияла пропасть. И почти всё время шел с уклоном вверх.

Привалы делали ночами. Добран, наизусть знающий маршрут, каждый раз находил пещеру, чей вход был хотя бы немного выше площадки перед самой пещерой – только там можно было найти достаточно сухой пол, чтобы быстро развести костер.

Утром четвертого дня Хродир проснулся рано – хоть в пещере и было холодно и сумрачно, снаружи, похоже, уже вовсю рассвело. Хродир, переступая через спящих спутников, вышел из пещеры на площадку – широкий карниз, нависший над долиной. Вышел – и застыл.

Туман не исчез. Он просто опустился вниз, под карниз, закрыв собой долину. Небо над головой было светло-голубым – таким же, как над зимней Таветикой. Солнце скрывалось за громадой Хребта, ставшего вдруг очень близким – нависшим над теми скалами, среди которых сейчас стоял Хродир.

– Видел когда-нибудь такое, тавет? – Добран возник рядом бесшумно, так что рикс незаметно вздрогнул.

– Нет, – сказал Хродир, – мы что, на вершине мира? Гора, на которой мы стоим – она выше облаков?

Добран рассмеялся.

– Ты не знал, что такое бывает?

Хродир лишь покачал головой, завороженно глядя на туманный простор.

Уже ближе к вечеру этого дня отряд, миновав несколько пещерных проходов и узких расселин, отряд вышел на широкий – шагов с полсотни – скальный карниз, под которым глубоко внизу шумел поток.

– Пришли, – сказал Добран.

На дальнем конце карниза оказался вход в пещеру. Вернее, это был даже не вход, а скорее ворота – широкую и высокую пасть пещеры обрамляли каменные колонны и лежащий на них карниз, высеченные из скальной породы явно не ветром и водой.

– Добро пожаловать в Подгорье, – сказал Добран, – или по-вашему – в Унтерберг.

Лишь только отряд ступил под каменные своды – не дикие, ломаные и кривые стены пещер, что во множестве попадались последние несколько дней, а коридоры с ровными стенами с небольшим схождением поверху и ровными же полом и потолком – их тут же встретили трое воинов в роданской одежде. Один из них был настоящим великаном – чуть выше Хродира, с окладистой бородой, выдающимся животом и широченными плечами. Его одежда отличалась богатой вышивкой с красными и золотыми шнурами.

– Добран! – выкрикнул великан, – наконец-то!

– Видогост! – Добран ответно распахнул руки, и роданы обнялись, похлопывая друг друга по спинам, – давно не виделись, братко!

После минуты оживленного диалога между Добраном и радушно встретившим его Видогостом, из которого Хродир не понял почти ничего – так быстро говорили они по-родански, Видогост спросил, указывая на отряд:

– Ну, кого привел?

Добран повернулся к отряду.

– Очеслава с десятком, – сказал он, – да таветского рыца Хородира с двумя десятками, да полсотни рабов, да овец отару, да три воза зерна, да быков три пары.

Видогост покивал, показывая, что ценит такую помощь.

– Поздорову, Очеслав, – Видогост обнял подошедшего десятника, – как дорога?

– Поздорову, славный Видогост, – ответил Очеслав, – дорога легка, ничего не приключилось.

– И тебя приветствую, – на несколько ломаном, но понятном таветском сказал Видогост Хродиру, – мы слышали о тебе, рыц Хородир.

Следуя ритуалу встречи, Хродир ответил приветствием и обнялся с Видогостом. Объятья родана оказались сродни объятьям медведя, и риксу пришлось даже напрячь плечи, дабы роданский великан, чем-то напоминавший растолстевшего Фламмула, случайно его не раздавил.

– Силен, – восхитился родан, – не зря тебя Двумя Секирами прозвали.

– Отрадно, что и под горами есть слава обо мне, – сказал на ломаном роданском Хродир, вызвав дружелюбные улыбки.

В сопровождении трех встречающих отряд двинулся вглубь рукотворной – или обработанной руками – пещеры. Впереди шли два роданских воина с факелами, за ними – Добран, Видогост, Хродир, Ремул и ни на шаг не отходившая от рикса Ультена, затем люди Очеслава, затем – возы с зерном, колонна рабов, овцы с пастухами, а замыкали отряд таветские воины, плохо видевшие в полутьме и поэтому несущие факела.

Хродир был восхищен гладкостью стен подгорного тоннеля.

– Долго пришлось обрабатывать пещеру, чтоб так отполировать стены? – спросил рикс, – и чем их так полировали?

Видогост пожал плечами:

– Не знаю, – сказал он, – это не мы делали. Когда мы сюда пришли, эти стены уже были гладкими. И арка у входа уже была резной, и помещения за этим коридором – тоже не дикими.

– Кто же их построил? – спросил Хродир.

– Не знаю, – повторил родан, – и, я думаю, никто из живущих в точности не знает. Мы только догадываемся, что…

Родан многозначительно замолчал.

– О чем вы догадываетесь? – улыбнулся рикс.

– Что строили всё это задолго до того, как мы, роданы, сюда пришли, – махнул рукой Видогост, – тут, рыц, говорить особо не о чем – я не сильно больше тебя о строителях и обитателях этих туннелей знаю.

– Обитателях? – уточнил тавет, – что ты имеешь в виду?

Тоннель шел под небольшим уклоном вниз, иногда разветвляясь надвое. Раз от раза тьма тоннеля отступала – дневной свет падал сквозь щели, расположенные в верхней части стен, почти у потолка. Щели были очень узкие, и, видимо, были не естественными трещинами горной породы, а сделанными вручную световыми окнами. Их края были идеально ровными – однако, несмотря на узость, через них проходило достаточно света, чтобы каждая из таких щелей освещала двадцать-тридцать шагов вдоль коридора.

– Тут не только люди живут, – сказал Видогост, – я тебе даже больше скажу: мы, люди – гости в этих тоннелях.

Хродир хохотнул:

– А кто ж тут живет-то?

Видогост остановился.

– Ты действительно хочешь это увидеть? – спросил родан, – учти: даже такой славный рыц и воин, как ты, будешь устрашен тем, что увидишь.

– Я? – Хродиру пришлось сдерживать возмущение, – Я – и устрашен? Я одолел в ночном поединке жуткую Харр, ульфриксу волколаков, я глядел в лицо Афигрену – риксу Дикой охоты, я принял в себя самого Сегвара, я…

– А вот такого ты точно не видел, славный и храбрый рыц, – перебил его Видогост.

– Показывай, – Хродир сложил руки на груди, расправив плечи.

Родан ухмыльнулся, повернулся и приказал отряду остановиться.

В этом месте тоннель в очередной раз раздваивался. Направо вел широкий прямой проход, и шагов через сто в нем виднелся просвет – видимо, от очередного светового колодца. Налево же вел куда как более узкий проход, пол которого был покрыт толстым слоем пыли – похоже, сюда довольно долго не ходили. В левом тоннеле было темно, но в свете факелов было заметно, что через пару десятков шагов там начинаются ступени, ведущие куда-то вниз.

Видогост жестом пригласил Хродира за собой и направился к колонне рабов.

– Слушайте меня, товар, – громко, дабы услышала вся полусотня рабов, сказал родан, – вы все будете жить здесь, как рабы, и умрете, как рабы. Но одному из вас я сегодня дарую свободу от этой участи! Кто из вас не хочет жить здесь рабом?

Рабы переглядывались между собой. Слова родана звучали, конечно, заманчиво для них, но, видимо, неявная, но смертельная угроза всё же в них чувствовалась…

– Ну, я не хочу, – раздался голос из середины полусотни.

– Выйди сюда, достойный, – сказал Видогост.

– Веревка мешает, – ответил тот же голос.

Видогост кивнул одному из роданских воинов, и тот, растолкав пинками и ударами кулаков ближайших товарищей по участи смелого раба, подошел к нему и ножом отрезал конец веревки, связывающей руки невольника и привязанной к канату, идущему через всю колонну рабов, а затем подвел раба к Видогосту.

– Как тебя зовут? – спросил родан, обращаясь к смельчаку.

– Фатрен из шавонов, – ответил раб.

– Из шавонов? – протянул Видогост, – даже не родан, откуда так по-нашему говорить выучился? Соглядатай?

– Я попал в плен к вашим, – слово «вашим» Фатрен словно выплюнул, – пять лет назад. Тут и собачьему выучишься, не то, что роданскому. Хоть и невелика разница, – шавон сплюнул на пол.

Видогост выпятил губы и кивнул.

– Смело, – сказал он, – что ж, пойдем, Фатрен из шавонов. Буду тебя от рабской доли освобождать. Хродир, если ты по-прежнему хочешь увидеть нечто... необычное, – родан перешел на таветский, – следуй за нами. Спутника своего ферранского возьми, ему тоже полезно будет это увидеть. А бабу лучше не брать – крику и визгу не оберешься, а то и вообще в себя ее приводить придется, – Видогост скосился на Ультену.

– Полезно? – спросил Хродир, пропустив пассаж родана про «слабую бабу», – Что ты имеешь в виду?

– Эти тоннели опасны, – поднял вверх палец Видогост, – я хочу, чтобы ты и твой спутник это поняли. Если ты не знаешь местных путей, то первый же поворот не туда – и ты можешь встретить такое… В общем, сейчас сам увидишь.

Они пошли в левый тоннель впятером – впереди шел роданский воин с факелом; сразу за ним – Фатрен и держащий веревку, связывающую его руки, Видогост; после них – Хродир, Ремул и Ультена, причем и тавет, и ферран несли по зажженному факелу. Действительно, через пару десятков шагов ровный пол сменился невысокими ступенями, ведущими вниз.

Хродир вглядывался во тьму впереди. Блики от факела плясали на стенах, потолке и ступенях, высвечивая гладкий полированный камень, неровный слой пыли, и…

– Что это? – внезапно сказал Ремул.

Как Хродир не вглядывался вперед, он ничего не увидел. Стены, потолок и ступени просто уходили во тьму и растворялись там.

– А, ты увидел, – улыбнулся родан, – ну да, ты же ферранин – кошачья кровь, кошачий взгляд, – воин хохотнул.

– Да что же там? – спросил Хродир, – не вижу.

Видогост скомандовал остановку.

– Сейчас всё увидишь, – сказал он риксу, а затем обратился к рабу, – давай сюда руки, Фатрен из шавонов.

Фатрен протянул ему связанные руки, и Видогост, достав из поясных ножен длинный нож, разрезал веревки.

– Конец рабства там, – Видогост указал вперед и вниз, во тьму – туда, где Ремул увидел что-то неясное на краю зрения, – беги.

– Я лучше назад пойду, – сказал Фатрен, – не хочу я туда, вперед и вниз, идти.

– Пойдешь назад – пойдешь в рабство, – покачал головой родан, – и умрешь рабом. Остановишься здесь – тоже умрешь рабом: помни, что ты всё ещё раб. Только впереди конец твоего рабства, Фатрен. Иди.

Фатрен сделал шаг вперед. Роданский воин уступил ему путь, и Фатрен несмело сделал еще несколько шагов.

– Хоть факел дайте, – сказал он.

Видогост вздохнул.

– Факел? – переспросил он, – что ж, факел… – родан протянул руку к факелу, что держал воин, и взял его в руку.

Сразу после этого он внезапно сделал быстрый и длинный шаг, и в то же движение нанес удар ногой в спину Фатрену. Тот вскрикнул – видимо, скорее от неожиданности, чем от боли, и, пытаясь устоять на ногах, был вынужден сделать несколько неуклюжих шагов по лестнице. На очередном шаге его ступня, видимо, попала на край ступеньки, и Фатрен, потеряв равновесие, завалился вперед – но звука удара о пол не последовало. Последовал вопль, в котором удивление сменялось ужасом.

– Лови, – сказал Видогост и бросил источник света в сторону Фатрена – но не в руки раба, а так, чтобы факел упал к его ногам.

Хродир сжал зубы, Ремул отшатнулся, и только роданы остались на местах – они уже видели такое. А вот Ультена наблюдала с явным и нескрываемым интересом.

Фатрен не упал на пол. Он повис в какой-то сети, сплетенной из полупрозрачных, а оттого видимых лишь как отблески огня факела, нитей толщиной со шпагат, раскинувшейся от стены до стены и от пола до потолка. Сеть была сложной, сплетенной в разных направлениях, и более всего напоминала…

– Это же паутина! – воскликнул Ремул.

– Точно, – сказал Видогост, – смотрите дальше, дорогие гости.

Из щели в верхней части стены – практически между стеной и потолком – медленно высунулась блестящее черное лезвие длиной в локоть. И еще одно – совсем рядом с ним. И еще. Внезапно лезвия удлинились, затем на них будто появились суставы – лезвия преломились, загнулись, оказавшись лезвиями лишь на концах, а ближе к темной щели в камне превращаясь в трубки… И, наконец, из щели появилось… Хродиру показалось, что это нечто вроде круглого шлема. Бело-желтый шар примерно с человеческую голову величиной. Два темных почти круглых пятна, темный треугольник между ними и чуть ниже их, щербатая арка под треугольником…

– Череп! – выкрикнул Ремул, – это человеческий череп!

– Угу, – согласился Видогост, – только не пустой.

Через мгновение всё жуткое существо выбралось на свет факела.

В неровном, пляшущем свете был четко виден только череп. Желтовато-белый, с оставшимися небольшими участками гниющей плоти и волос, он нелепо раскачивался на… восьми длинных, тонких, бритвенно-острых на концах трубчатых суставчатых ножках, каждая из которых крепко удерживалась за паутинные нити. Хродир немедленно принял боевую стойку, с лязгом вытащив клинок, а Ремул вгляделся в чудовищную дрянь – и отпрянул в ужасе: под сводом верхней челюсти черепа отражали огонь восемь круглых беззрачковых глаз, а чуть ниже торчали раскрытыми клещами клыки-хилицеры размером с палец взрослого человека. На кончиках хилицер масляно поблескивала темная жидкость. Ферран инстинктивно шагнул так, чтобы закрыть собой Ультену, но та досадливо поморщилась и сделала шаг в сторону – чтобы видеть всё из-за спины Ремула.

– Хородир, убери меч, – сказал Видогост, – во-первых, он тебе не поможет, а во-вторых, костенетнику сейчас не до тебя.

– К… Кому? – сквозь сжатые челюсти спросил рикс.

– Мы зовем это костенетником, – нарочито-небрежно произнес родан, – на самом деле, таких тут довольно много. Если тебе интересно, то это – очень крупный паук, использующий череп человека как защитный панцирь для своего тела. И сейчас, славный рыц, ты увидишь то, что не видел никто из живущих сейчас таветов – ты увидишь, как обедает костенетник.

Пока родан говорил эту фразу, подземная дрянь, шустро перебирая лапами и абсолютно не пугаясь факела, подобралась по паутине к уже не вопящему, а скорее хрипящему от ужаса Фатрену. Перекинув через залипшего в паутине и оттого не способного нормально двигаться человека обе пары передних лап, костенетник вонзил хилицеры чуть ниже шеи.

Фатрен захрипел; похоже, все мышцы его тела напряглись сразу и одновременно, отчего раздался сухой хруст костей.

– Ты больше не раб, Фатрен из шавонов, – сказал Видогост, – ты просто мертвец. Не прямо сейчас, так через пару часов.

Больше всего Видогоста поразила реакция Ультены. Девушка не прижалась испуганно к спине Ремула, не вскрикнула, не рванула назад по коридору – она стояла и наблюдала за охотой жуткой дряни с нескрываемым интересом... и восхищением. Казалось, сейчас на месте запрыгает, как восторженный ребенок. Видогост даже поёжился – что за девица такая? Неужто... тварь похуже тех, что в этих горах водятся?

Костенетник тем временем, совсем как его малые сородичи – обычные пауки, активно работал двумя парами лап, укутывая ценную добычу в кокон.

– Обычно они летучих мышей харчат, – продолжал спокойным тоном Видогост, – но могут легко сожрать даже некрупного бычка, не говоря уже о человеке. Про бычка не сомневайся, мы сами проверили. Вот так, славный рыц – свернешь не туда, не увидишь тоненькую прозрачную бечевку – и посмотришь в восемь глаз смерти.

– Погоди, – Ремул, кажется, сумел овладеть собой после увиденного, и теперь его терзало любопытство, – почему вы называете эту тварь ферранским словом?

– Ферранским? – удивился Видогост.

– Costenetnicus, – произнес Ремул, – от costa и tenet. «Держащий кость» или «Удерживаемый костью». Очень точное название, кстати, но почему ферранское? На вашем языке это же будет что-то вроде «Костедержец», если я верно понимаю?

Видогост недоуменно почесал затылок.

– Вон оно что, – произнес он с немного растерянной улыбкой, – я знал, что наш праотец Сармо и граничский, то есть таветский, праотец Грано были братьями и говорили одним языком. Но что и ваш Ферро...

– Не Ферро, – поправил Ремул, – Ферра. Ферра – это богиня нашего города, названного ее именем.

– Сестра Сармо и Грано, значит, – качнул головой родан, – что ж, все мы правнуки Рода. Оттого и речь схожа. А что до костенетника... На нашем языке «тенета» – это «ловчая сеть», retius по-вашему. И она тоже «держит», так что, я думаю, и это слово общее. Костенетник – это тот, кто живет внутри кости и плетет тенета, причем кость тут – не только череп, но и горы. Кость земли.

Ремул и сам задумчиво огладил короткую бороду перенятым у таветов жестом. О родстве ферранов с далёкими роданами он раньше и помыслить не мог – но, как оказалось, мир теснее, чем ему представлялось. Надо же, народы так далеки друг от друга – а языки настолько близки.

– Ладно, пойдемте, нас ждут, – вывел его из задумчивости голос Видогоста.

С этими словами Видогост развернулся и направился вверх по ступеням – к оставленному в коридоре отряду, жестом указав спутникам следовать за ним.