Клеймо Забвения. Книга 1: Дитя стихий

Глава 1. Выжить любой ценой

Архонт смотрел на город. Казалось, кто-то раскинул под ногами искусно сотканное полотно. Паутина мостовых и кварталов убегала от подножия башни и рассыпалась искрами факелов. На секунду он замер, но сознание заставило сделать шаг вперед. Картинно разбросав руки, он шагнул, оттолкнувшись от твердого камня. Улицы и каналы, мастерские и храмы, лачуги и особняки бешено приближаясь, превратились в размытое пятно. Еще миг — и Харуманиус ван Войнус Тор, архимаг и архонт-правитель Фарланга, рухнет на мостовую и станет лишь каплей краски на холсте безумного художника. Он усмехнулся этой мысли и без труда остановил падение. Сейчас архонт лишь душа, астральный дух, призрак. Свое плотское тело правитель оставил на верхушке башни Высокого Совета, откуда нехотя шагнул пару секунд назад.

Харуманиус плавно снижался, словно осенний лист, подхваченный ветром. На мгновение он представил, как тугие струны воздуха развевают спутанные волосы, обжигают сухое лицо и срывают просторные одежды. Архонт поежился, радуясь, что ничего не чувствует — там, где нет книжной пыли, он задыхался, как рыба на песке. Путешествие души быстрее, комфортнее и безопаснее.

Харуманиус летел над лабиринтами улиц и величественными шпилями храмов. Над цветущими садами и цветными крышами домов. Над бурными каналами и спокойной рекой. Город просыпался, но не был интересен, и, оставив позади каменные джунгли, архонт устремился на запад, к подпирающим небо столбам черного дыма.

Внизу поплыли вспаханные поля и кроны деревьев. Гранатовые фермы и яблочные сады, утопающие в пышном цвете. Коровы и овцы, пасущиеся на зеленых пастбищах. Разбросанные, словно цветные камушки, крестьянские дома. И люди.

Дородная женщина, стоя на коленях у грязного ручья, отбивала белье тяжелым камнем. Отбивала неистово, словно представляя на месте льняной рубахи мужа-пьянчужку. Выше по течению дремали худые коровы, выгнанные из хлевов в поисках молодой травы.

Под яблоней спал коренастый бородач в кожаном фартуке. Сизый мясистый нос, спутанная борода, гнилые зубы. Рядом, в луже тягучей темной жидкости, были разбросаны глиняные черепки битого кувшина. Трехногая псина с рыжими пятнами на всклоченных боках вылизывала его рябое лицо. Иногда она отрывалась от храпящего тела и лакала хмельной напиток лиловым языком.

В густом кустарнике деревенская девка развлекалась с пастухом. Чепец сбился, блузка расстегнута, а задранная юбка обнажала полные бедра и круглые ягодицы. Молоденький прыщавый пастух елозил по блестящим от пота сиськам с крупными розовыми сосками. Его руки несмелы, а движения неуклюжи.

Архонт приостановил полет и минуту разглядывал извивающиеся тела. Рот молодухи открыт, она кричит от удовольствия или делает вид. Он мысленно поморщился, сожалея, что не может запустить в любовников чем-либо, прервав сладкую агонию наслаждения. Мелькнула мысль, что в отсутствии физического тела есть и минусы. Ни камнем, ни заклинанием метнуть.

«Надо бы провести в этом направлении опыты, в случае успеха открываются заманчивые перспективы».

Но подумать об этом можно потом, вскоре покажется источник дыма, являющийся целью путешествия. Лорд Защитник будет посрамлен на глазах Высокого Совета.

Харуманиус пролетал над лесом. Кроны колыхались и бурлили, причудливо сплетаясь ветвями. Сосновый ковер раскинулся внизу бескрайним океаном. Изредка его разрывали шрамы оврагов и языки упрямого снега.

Внезапно лес закончился, и взору открылась панорама недавней битвы. Три черных столба поднимались вверх, рассеиваясь высоко в небе. Мелькнула мысль: «Погребальные костры. Я был прав. Я кину тебе в лицо сей факт, Лансетто!»

Настолько черный и маслянистый дым мог исходить лишь от горящей плоти. Десятки кружащих воронов только подтвердили догадку Архонта. Астральное путешествие проделано не зря. Он усмехнулся, вспоминая слова Лорда Защитника: «На границе все спокойно... Враг не предпринимает никаких действий... Наша разведка — лучшая в Империи»...

Харуманиус продолжил полет, охватывая взглядом поле боя и пытаясь запомнить мельчайшие детали. Лес, разорванный глубоким оврагом, завален мертвыми телами людей и тварей. Разрубленные окровавленные трупы на пропитанном кровью песке. Наверняка, смрад и стоны висели над побоищем, но душа не слышала звуков и не чувствовала запахов. Судя по масштабам сражения, довольно большой отряд Одержимых прорвался через границу, но был остановлен имперскими воинами.

Уцелевшие пограничники копошились, словно муравьи — добивали раненых врагов, а товарищей укладывали на широкие телеги. Уважая равенство смерти, трупы имперцев и тварей сжигали на одних кострах. На Другой Стороне все будут страдать одинаково.

По оврагу бродили священники, окропляя трупы врагов «Кровью демонов». Красная бурда для религиозных ритуалов очищала душу от проказы проклятия, что сжигает оную. Окропленные Одержимые забавно дергались в конвульсиях, когда судорога сводила их тела: и мертвые, и еще живые. Твари вздрагивали и изгибали спину, словно рыбы, а после оседали пустыми мешками. Это завораживало.

«Надо будет запросить для опытов пару трупов Одержимых».

Харуманиус завис над одним из врагов. Тот еще дышал, и архонт с интересом разглядывал нечеловеческую морду. Полупрозрачная кожа, отсутствие носа и ушей, острые зубы. Враги походили на демонов и, безусловно, требовали тщательного изучения.

«Пожалуй, в наказание за некомпетентность, я затребую у лорда Ли Ричардсона пару живых Одержимых. Пусть поломает голову над такой задачкой».

Разжиревшие вороны, не обращая внимания на людей, пировали на побоище. Они описывали круги над местом битвы и то парой, то поодиночке срывались вниз и взмывали обратно, словно чайки. Архимаг видел такое поведение впервые, что неудивительно, если учесть, что он редко покидал башню Совета и никогда не бывал в подобных местах. Однако пытливый ум исследователя часто толкал на безумные поступки и эксперименты. На что так азартно охотятся вороны? Харуманиус подлетел поближе и ужаснулся.

«Духи и Тени, они пожирают души!»

Сознание охватило неведомое ранее чувство страха. Он еще не осознал проблему, но глубоко в подсознании уже ударил набат тревоги. Архонт подался назад, стараясь оказаться подальше от неприятного места.

Отделившись от стаи, огромный ворон раскинул крылья и заложил вираж. Черный глаз замер на Харуманиусе, и паника сковала сущность. Самосохранение било во все колокола, оглушительно громыхая, но он лишь заворожено смотрел, как приближается птица. Пока не осознал...

«Они пожирают души. Я и есть душа. Беспомощная и незащищенная».

Ворон все ближе, а он лишь бестелесный сгусток. Бестелесный.

«Тело! Мне нужно тело, теплый сосуд из костей и мяса».

Архонт в последний миг увернулся от несущего забвение клюва и устремился вниз, ища спасительное тело. Взгляд остановился на молодом воине. Разбросанные вокруг трупы Одержимых, словно ориентир, подсказывали дорогу. Прислонившийся к дереву степняк с глубокой раной на неуверенно вздымающейся груди крепко сжимал широкий меч. Невысокая девушка склонилась над воином и пыталась остановить кровь.

«Быстрее, быстрее, быстрее! Вниз, вниз, вниз!».

Вильнув в сторону от настырного ворона, он камнем сорвался вниз. Солдат сделал последний вздох, и тело конвульсивно вздрогнуло. Глаза закатились и подернулись дымкой, отпуская бедную душу.

Ворон неумолимо нагонял.

Последний рывок. Буквально врываясь в тело солдата, он столкнулся с воспаряющей душой. Молодой воин, удивленный, напуганный, не понимающий, что происходит. Архонт грубо и суетливо оттолкнул его, бросив в открытый клюв преследователя. Ворон поперхнулся, поглощая неожиданную добычу. Харуманиус ван Войнус Тор ворвался в тело — спасительный сосуд — и завернулся в него, словно в теплое одеяло.

Звуки, запахи и другие ощущения внезапно свалились, словно старые книги с подгнившей полки. Тело горело от напряжения, боли и усталости. Архонт почувствовал на груди мягкие руки и поймал взгляд голубых встревоженных глаз. Вкус меди во рту был невыносимым, как никогда раньше. Казалось, он разъедает нёбо, язык и губы. Харуманиус тяжело сглотнул слюну, поздно осознав, что это лишь кровь. Чужая кровь. Он закашлялся и сделал глубокий вдох незнакомыми, непослушными легкими. Ворвавшийся в грудь воздух потянул за собой режущую боль. Она полоснула по телу раскаленным ножом, выталкивая крик и забирая сознание.

Глава 2. Твари

Тихий лес таял в лучах несмелого солнца. Ровные сосны крепко цеплялись корнями в желтый, обильно усыпанный иглами песок, а жаркие лучи пробивались сквозь частокол стволов, лаская землю теплым светом. Весна настигала пережитки зимы. Снежные сугробы еще таились сиротливо в тени зарослей. Они надеялись, что гибельные лучи их не коснутся и удастся отлежаться до осени, но тщетно. Талыми водами снега собирались в ручьи и, обиженно журча, уносились прочь. Теплая земля охотно отдавала влагу, усиливая крепкий запах хвои, словно приглашала дышать полной грудью.

Извилистые тропки обрывались в крутой овраг. Его склоны — отличное укрытие от случайных глаз, и на песчаном дне раскинулся лагерь. Множество фигур в черных плащах копошились, словно муравьи. Вели себя так, точно на многие версты вокруг не было ни души. Большая ошибка.

С края ложбины, прячась в пожухлой траве, двое пограничников наблюдали за раскинувшимся лагерем незваных гостей.

— Одержимые. Примерно шесть десятков. Грамотно встали, ни с какой стороны не видно, и костры не жгут, — сказал Пепел.

Капрал Пепел одет в панцирь из вываренной кожи поверх форменного кителя. Командир имперского пограничного квода. Кареглазый, смуглый и крепкий, с перьями седины в неполные тридцать лет.

— Вон, похоже, офицер. Шибко ловко по карте пальцем водит, — добавила рядовой Игла.

Девушка указала на фанатика, что склонился над столом. Лист пергамента пестрел топографическими знаками и разноцветными линиями.

Голубоглазая Игла, с копной непослушных черных волос, как и капрал, была одета в имперскую форму. Лишь отсутствие рисунка на панцире указывало на разницу в званиях.

— Чувствуют себя как дома, даже посты не выставили, — проворчал Пепел.

— Видать, ночи ждут. Взять бы одного в плен — шибко наглые, может, неспроста.

Капрал завертел головой, изучая диспозицию. Крутой овраг на дюжину локтей вгрызаясь в тело леса, протянулся с востока на запад и имел множество ответвлений. Здесь впадина достигала ширины в пару дюжин шагов. Густые кустистые заросли на его кромке служили отличным укрытием. Одержимые вели себя тихо и без опытного разведчика пограничники могли проехать мимо. Но Пепел один из лучших следопытов и учуял нарушителей издалека, но даже он блуждал в поисках ложбины не меньше часа.

От места, где спрятались наблюдатели, песчаный берег уходил вверх и терялся в зарослях дикого малинника.

— Делаем так. Видишь кусты на той стороне, что прямо в овраг спускаются? — Я туда уползу и схоронюсь, — капрал ткнул пальцем в сторону пологого склона.

— Как займешь позицию, уткой крякни.

— Уткой в сосновом лесу? Не смеши меня.

Девушка упрямо встряхнула длинными волосами и, сморщив нос, прошипела:

— Да что б тебя. Сам придумай. Хватит умничать, вали в засаду. Как кто из них по нужде пойдет — отвлеку на себя. Тут и хватай тварь за глотку.

— Есть, сэр рядовой. Как пожелаете, сэр, — ответил командир, картинно вскинув руку в салюте. — Крякать не буду. Щелкну глухарем, им сейчас самое время.

Пепел пополз в обход оврага, стараясь не звякнуть скрещенными за спиной клинками. Игла подгребла дюжину небольших камней, сложила пирамидкой и продолжила наблюдение. Спустя несколько минут со стороны кустов раздались короткие щелчки. Теперь оставалось ждать и надеяться, что у фанатиков те же потребности, что и у людей.

Одержимые, фанатики, твари — такими именами издавна нарекали угрозу с запада. Но кто это или что это — люди начали забывать. Они редко пересекали границу и настолько крупного отряда не видели уже много лет.

Разнообразные научные труды противоречиво описывали Одержимых. От книги к книге, от свитка к свитку, от одного воображения к другому. Описания скакали от тварей размером с собаку до гигантов ростом с башню. Согласно разным версиям, они убивали взглядом, клешнями, слюной или копытами. Но одно объединяло все талмуды и трактаты — нет противника яростнее и беспощаднее, чем легионы фанатиков.

По жестокости с фанатиками не сравнимы ни кракары — степные всадники, что разрывают людей конями, ни борги — подземные люди, что заливают в горло противникам расплавленный металл, ни шунки — крылатые существа, что любят сдирать с пленных кожу. Ни даже пираты северных островов — скрайды, что едят пленников. Существа в овраге не были великанами и на четвереньках не передвигались, но оставались смертельно опасными противниками.

Пограничникам оставалось лишь ждать, и, если план сорвется — придумать новый.

Щурясь невысокому солнцу, девушка не сводила глаз с Одержимых. Отвлекалась лишь на резкий звук или отмахиваясь от назойливых насекомых. Муравьи и мухи норовили заползти за воротник или прогуляться по лицу. Время шло, а вместе с ним таяла надежда, что план сработает.

Утренний лес наполнялся голосами птиц. Мимо скользнула пара ласточек. Где-то рядом копошились грызуны, деловито пополняя истощившиеся запасы. Любопытная белка скользнула по краю оврага, мелькнув облезлым хвостом. Муравьи прокладывали дороги, аккуратно обходя островки подтаявшего снега. Местами, сквозь пожухлую траву, пробивались зеленые ростки и бутоны подснежников. Теплый ветер ласкал обветренное лицо. Весеннее солнце стремилось к зениту, припекая все сильнее и убаюкивая теплой истомой.

Игла встряхнула головой, отгоняя навязчивое желание поспать. «Патруль подходит к концу, вернемся на заставу — тогда и высплюсь». Давешний офицер оторвался от созерцания карты и направился в сторону засады.

— Надеюсь, не сморило тебя, капрал, — пробормотала девушка, разглядывая кусты. — А то вражина крик поднимет, ног не унесем.

Фанатик бесшумно приближался, мягко ступая по ковру из еловых игл. Высокий и худощавый, одет в длинный плащ поверх стального панциря. Нижняя часть лица, как у всех тварей, прикрыта кожаной маской, что напоминает высокий ворот капюшона. Из-за плеча выглядывает рукоять меча. За голенищем сверкает радужным навершием кинжал. Офицер подошел к кустам и откинул полы плаща, намереваясь отлить.

Игла слегка подтолкнула стоящую у края пирамидку. Камушки покатились по склону, словно маленькая лавина, увлекая вниз потоки песка. Егеря используют подобные хитрости, чтобы направлять зверя в засаду — туда, где господа изволят охотиться.

Одержимый выхватил длинный меч с узким черненым клинком и повернулся на шорох, словно пугливый олень, что вскидывает голову при нечаянном звуке. Вооруженный и безмерно опасный олень.

— Ой, какая же я не ловкая.

Она повернула кинжал так, что блик солнца скользнул по лицу фанатика и поудобнее пристроила стрелу на тетиву.

Противник замер, вглядываясь в край оврага. Из-под капюшона смотрели прищуренные холодные глаза. Взгляд скакал по кустам и траве, высматривая жертву. Девушка тревожно поежилась от глубокого, полного ледяной ярости взгляда и крепко, до хруста в пальцах, сжала рукоять костяного лука.

— Шармула, дай мне силы.

За спиной офицера бесшумно, словно тень, вырос Пепел. Левой рукой обхватил шею, а правой впечатал короткий удар в висок жертвы. Одержимый обмяк, словно пустой мешок. Меч выпал из слабых пальцев, но капрал поймал его ногой и плавно опустил на песок. Тело в крепкой хватке бесшумно погрузилось в кусты. Упругие стволы малины сопротивлялись, цепляясь мелкими шипами за одежду, но все же нехотя сдались, повинуясь неизбежному. Ветки беззвучно сомкнулись над головой твари, словно ее проглотила трясина.

Игла вытянула изящную шею, пытаясь разглядеть, не замечено ли в лагере исчезновение офицера. Фанатики занимались привычными делами. Кто-то холил оружие, полируя черные клинки мягкой кожей с восковой смесью. Кто-то поглощал густую, желтого цвета массу, подозрительно напоминающую ту же смазку для оружия. Кто-то спал, используя привал для восстановления сил. Никто не заметил пропажу, а если кто-то редким взглядом и поймал оседающий в кусты силуэт, то убедил себя, что офицер справляет надобности и не желает, чтобы его беспокоили.

Понаблюдав какое-то время за противниками, девушка пробубнила:

— Вот и ладненько. Никуда не уходите, скоро хозяева нагрянут.

Она отползла от края, вытряхнула из-под доспеха песок и докучливых муравьев и, забросив за спину лук, направилась в сторону спрятанных в подлеске лошадей.

Глава 3. Лицо врага

Лагерь патруля, куда доставили пленного, состоял из девяти вместительных шатров. Один впереди, два чуть ближе к частоколу — и так три раза. Их устанавливали кругом: так проще вести оборону. Между матерчатых стен, пропитанных льняным маслом, ютились кострища с треногами, дощатые столы и оружейные стойки. Пахло прелой хвоей, талым снегом, дымом и конским навозом.

Укутавшись в мох и нити сухого плюща, бревенчатый частокол окружал лагерь. Собранный из толстых сосновых стволов, зияя бойницами, он представлял серьезное оборонительное сооружение, особенно в лагерях, где есть ров с водой. Когда массивные ворота запирали, они жадно вгрызались в песок, словно гончая в загривок оленя.

В центре возвышалась трехэтажная башня. Укрытая почти до верху пышным мхом, она источала запах сырости, но не пропускала внутрь холодный воздух. На первом этаже — кузня и склад, на втором — покои капитана и штабная комната, а с площадки третьего весь лагерь был виден как на ладони. Придавленная, покатая крыша и щиты по бортам служили для стрелков отличным укрытием. Отсюда удобно вести стрельбу, оставаясь неуязвимыми. Узкая и крепкая лестница круто убегала вверх, цепляясь за внутренние стены башни. Обитая стальными полосами дверь с чугунным засовом превращала донжон в маленькую крепость.

Ров-граница тянулся сотни верст с юга на север, и подобные лагеря размещались повсеместно от Каменной заставы до заставы Дождя. С высоты птичьего полета казалось, что они, словно пунктиром, соединяли форпосты вдоль прямого, как палка, глубокого и широкого Рва. Имперские прайды, полагая патрулирование, очерчивали маршруты от оплота к оплоту, используя их как временные базы. На несколько дней лесные убежища обрастали палатками словно пни грибами.

Тактика патрулирования неизменна со времен Войны Бессмертных. Однако устав пограничной службы за многие века оброс неимоверным количеством дополнений, замечаний, замечаний к дополнениям и дополнениями к замечаниям, инструкциями и разъяснениями к инструкциям. И теперь разные заставы несли караул по боевому расписанию, отличному от соседей.

Так, на заставе Дождя офицерам разрешалось брать в патруль боевую жену, а на заставе Огня — егерей, численностью до пяти человек. По уставу заставы Стали позволялось отклоняться от маршрута каждые три дня, чтобы развлечься с женщинами. Примечание к инструкции на заставе Камня дозволяет бойцам отказаться от патруля, если их своевременно не обеспечили табаком и горячим шоколадом. В результате разные заставы тратили на патрулирование от шести до пятнадцати, а бывали случаи — до сорока дней.

Тем не менее, одно обстоятельство оставалось неизменным. Временные лагеря могли долгое время сдерживать натиск превосходящих сил противника. Многие рапорты и спасенные жизни подтверждали сей факт. Поэтому пунктом устава, указывающим делать остановки у мшистых башен за крепким частоколом, никто не пренебрегал.

В составе патруля — до сорока бойцов, что отвечает численности имперского прайда. В составе прайда — три ланса, по три квода в каждом. Во время патрулирования квод делится на боевые пары и совершает многочасовые вылазки. Командует прайдом капитан, как правило, благородного происхождения.

В данный момент капитан сэр Гейнор д`Омати находится на охоте (согласно инструкции 14 к статье 8, пограничного Устава заставы Огня). В его отсутствие старшим офицером остался сержант.

В центре лагеря, расстегнув на груди китель и вальяжно раскинув руки по спинке крепкой лавки, развалился человек. Подставив теплому солнцу лицо и волосатую грудь, дежурный сержант Харк вяло жевал травинку. Короткие волосы на висках мягко двигались в такт монотонным движениям, а рыжие на груди поднимались и падали, повинуясь размеренному дыханию. Харк выглядел довольным, как бык, покрывший стадо. Изрядно поношенный кожаный панцирь с медным рисунком небрежно лежал на столе, а портупея черной змеей грелась на солнце, обернув спящий в ножнах меч.

Пепел доложил о прибытии и теперь ждал, когда сержант выйдет из сладкой дремы.

— Чо такого срочного, воин? Может, мне еще и встать, раз все так серьезно? «сэр... срочное донесение, сэр...» — гнусаво передразнил Харк.

— Как пожелаете, сэр. — Приложив два пальца к брови, капрал замер, отдавая честь.

— Докладывай, раз ты все еще тут.

— В ходе разведки обнаружено крупное подразделение тварей в семи верстах на юг, — резко бросив руку вниз, отрапортовал Пепел. — В плен взят офицер, сэр.

— Ч-ч-чо? — сержант растопырил глаза и часто заморгал от яркого света.

— Шестьдесят Одержимых к югу, сэр. В плен взят офицер, сэр.

Недоверчиво глядя на разведчика, Харк встал и натянул панцирь, спрятав под кожей непослушные волосы на груди.

— Давай сюда свой подарочек, воин.

Он застегнул перевязь и взгромоздил тренированное тело обратно на скамью.

— Надеюсь, ты не шутишь.

— Никак нет, сэр. — Повернувшись, капрал зашагал к шатру квода.

Сержант проверил, легко ли выходит из ножен меч. Достал из-за голенища и воткнул в столешницу кинжал, показывая готовность к допросу (кинжал в столе придавал уверенность в спорах или играх, а значит и для допроса подойдет). Костяное навершие изображало безобразный лик Роймуса. Демон Разрушения уставился немигающими глазами на залитый солнцем лагерь. Неверная рука резчика явно дрожала, и теперь демон мрачно взирал на мир вечно перекошенным лицом. Харк жестом подозвал двух стражников, что замерли за спиной, поудобнее перехватив взведенные арбалеты, и сделал суровое лицо. К допросу готов.

Спустя пару минут разведчики приволокли фанатика. Руки связаны за спиной, но холодные глаза зло сверкали из-под нависшего капюшона.

— Воин, покажи мне его рожу.

Пепел крепко дернул край плаща. Послышался треск рвущейся кожи и щелчки отлетающих металлических креплений. Голова офицера дернулась, а в руках капрала остался капюшон вместе с маской. Плащ грузно рухнул с покатых плеч под ноги пограничникам.

Один из стрелков охнул и шагнул назад, вскидывая арбалет. Палец на спусковом крючке задрожал, готовый сорваться в любой момент и отправить в грудь твари тяжелый смертоносный снаряд. Второй арбалетчик громко икнул и растопырил глаза, шепча, словно заговор: «Тени вонючие... Что это такое... Тени вонючие...» Сержант Харк нервно сглотнул, бросая огромный кадык в путешествие по бычьей шее. Он инстинктивно положил руку на рукоять кинжала, словно прикрывая глаза повелителю Роймусу.

Лишь пограничники, что обыскивали Одержимого, удержались от эмоций. Иглу шумно стошнило еще при первом взгляде в лицо врага. Правда, по ее заверениям, это был лишь несвежий грибной суп, что подавали на завтрак. Пепел перенес зрелище спокойнее. Он пялился под капюшон твари долгие минуты и не моргал до тех пор, пока по небритой щеке не скатилась слеза. Так близко фанатиков не удавалось разглядеть почти дюжину лет.

Рост пленного едва достигал четырех локтей и пары пальцев. Узкие покатые плечи повисли, словно у пойманного за уши кролика. Даже стальной панцирь, что так и не смогли снять бойцы, не прибавлял фигуре статности. Тело не воина, а городского пьянчуги, который не поднимал в жизни ничего тяжелее кружки. Того, кто знает дорогу лишь от дома до ближайшей таверны и вечерами хвастается собутыльникам, как вчера не побоялся свернуть в темную подворотню, чтобы отлить.

Но то, что было выше плеч...

Лиловая опухоль вокруг правого глаза, оставленная крепким кулаком Пепла, была наименьшим уродством Одержимого. Совершенно лысый череп без малейших признаков волос, обтянутый стеклянной кожей, сквозь которую видны синие кости. Отсутствие бровей и ресниц. Вросшие в голову уши. Белоснежная, даже иссиня-белая, прозрачная кожа покрыта глубокими морщинами, словно мятый лист пергамента. Тонкие белые губы почти не прикрывают заостренных зубов. Запавший, атрофированный нос, о наличии которого можно догадываться лишь по двум дыркам в черепе. Сквозь кожу проступали разломы черных вен. Пульсирующая в них жидкость, словно река к морю, стремилась к глазам сапфирового цвета. Глазам без радужки и зрачка. Глазам без страха, разливающим презрение.

Все высокомерие этого взгляда Харк воспринял на свой счет.

Он грузно встал и медленно, словно нерешительно обойдя стол, вплотную подошел к пленному. Они были почти одного роста, но сержант раза в три шире. Из-за этого казалось, что он нависает огромным, пышущим здоровьем телом над тщедушной фигуркой фанатика. Словно скала над одинокой березкой, что вынуждена жить в тени непоколебимого соседа.

Харк, не моргая, минуту глядел в глаза пленного, словно в проруби с черной водой. Взгляды столкнулись, как огонь и лед. Бушующее пламя домны и обжигающей холод полюса. Пограничник не выдержал и отвернулся. Сделал шаг назад, словно сдавшись, но неожиданно хлестко, с поворотом массивных бедер, ударил с правой, вкладывая весь страх в полный ярости удар. Кулак с хлюпаньем впечатался в то, что служило твари лицом.

Сержант не блистал умом и главным аргументом во всех спорах понимал силу. В связи с такой привычкой бойцы отказывались играть с ним даже в «Панцирь». Поначалу он обижался, потом угрожал, но позже нашел применение дурной силе в игре «Свара». В «Сваре» Харку не было равных и его команда всегда выигрывала.

От внезапного удара пленный рухнул. Вены лопнули, и кровь разлилась под стеклянной кожей, словно река в половодье, обильно заливая вторую половину лица. Наклонив, как собака, голову набок, сержант с оттяжкой пнул тварь в ребра и с силой опустил ногу на грудь. Черненый панцирь звякнул, оцарапанный кованной подошвой ботинка, но офицер не издал ни звука, казалось, он вообще не дышал.

— А это что?

Сверкая глазами, Харк попытался сорвать с шеи пленного торчащий из-под панциря предмет. Когда это не удалось, просто снял его через голову и, взгромоздив свое грузное тело на край стола, принялся с интересом разглядывать добычу. Предмет выглядел как деревянный цилиндр длиной с ладонь, украшенный замысловатыми рунами. Выполненный из крепчайшего железного дерева, он, тем не менее, носил следы повреждений. Вмятины, выбоины и похожие на укусы зубов царапины. Полый внутри, предмет пропускал через себя веревку, образующую петлю для ношения на шее. Сержант повертел в руках непонятный цилиндр и швырнул на стол.

Разведчики рывком поставили фанатика на ноги.

— Как вы форсировали Ров?

Пленный молчал и сверлил заплывшим глазом отобранный предмет.

Харк выразительно глянул на Пепла и коротко кивнул. Тот ударил Одержимого открытым локтем в грудь и на подъеме, открытой ладонью, в подбородок.

Короткие и мощные удары могли сбить с ног кого угодно, особенно существо такого хлипкого телосложения, но офицер устоял. Голова отлетела назад и вверх. Он закашлялся и шумно выдохнул, распространяя зловоние. И продолжал молча пялиться.

— Мы тут можем неделю сидеть, — сказал сержант, картинно прикрывая кулаком зевоту. — Как вы форсировали Ров, тварь?

— Разрешите уточнить, сэр, — обратилась к нему Игла.

— О том, как они перебрались через Ров?

— Никак нет, сэр. Я про предмет на столе.

— Попробуй угадать, — оскалился сержант.

— Это капар, сэр.

— Чо?

— Капар, — терпеливо повторила девушка. Улавливая тень непонимания на лице Харка, продолжила: — Когда фанатики идут в бой, они зажимают его зубами, сэр.

Пепел поежился, вспомнив атаки фанатиков. Беззвучно, как мертвецы, они шли вперед, сомкнув ряды. Лишь саван тишины сопровождал тварей. Словно сама смерть вышагивала перед легионами, размахивая огромной косой. Зрелище пугало и завораживало одновременно, швыряя в душу чувство безысходности и тлена всего сущего. Некоторые новобранцы не выдерживали зрелища и покидали строй, оставляя дырки в щитовом ряду.

Так продолжалось веками, пока кто-то из солдат не положил шаги Одержимых на звуки марша. Теперь безмолвная лавина всего лишь весело и задорно топала под бой барабанов.

— Зачем бы им это делать? — спросил Харк, наморщив низкий лоб: — Жевать эту пакость?

— Это что-то вроде ритуала. Есть мнение, что этот урод без него говорить не будет. Но возвращать его опасно. Никто не знает, какой магией обладает капар, сэр.

Сержант раздраженно, но не без интереса, посмотрел на предмет и, на всякий случай, не стал к нему прикасаться. Похоже, ситуация поставила его в тупик.

— Пленного под стражу, капрал, — распорядился он и ткнул пальцем в капар, — Это забери. Подождем капитана, он решит, что делать.

Пепел топтался на месте, не спеша выполнять приказ. Когда густые брови на круглом лице сержанта поползли вверх, он заговорил торопливо:

— Там фанатики на юге, сэр. Капитан неизвестно когда вернется, а враг, вероятнее всего, ночью снимется. А если заметит исчезновение офицера, то и раньше, сэр.

— Я сказал: под стражу и ждем командира прайда. Нас меньше сорока. Их вполовину больше. Чо тебе не ясно, воин?

— У нас фактор внезапности, сэр, — упрямился Пепел. — Скоро разведданные устареют. Представьте, что может натворить крупный отряд этих тварей в незащищенных деревнях, сэр.

Харк привык к молчаливому повиновению подчиненных. На бычьей шее вздулись вены, глаза налились кровью, а рыжие брови сошлись на переносице. Кулаки сжались так, что побелели костяшки. Он медленно поднялся и прошипел:

— Я так понимаю, пахнет бунтом? Уйдут они на восток — пусть их бароны и вылавливают. Это уже будет не наша проблема. Я приказываю — под стражу пленного!

Задачей имперских пограничников являлось как раз противоположное. Они — заслон, сквозь который никто не должен проникнуть. «Щит жив, пока жив его владелец» — так звучали слова присяги. Крупный отряд фанатиков, обойдя патрули и заставы, мог пройти вглубь Вольных Территорий, оставляя за спиной поля трупов, зарево пожарищ, тучи пепла и столбы дыма на месте ферм, садов и пастбищ.

Бароны, утопающие в крови постоянных конфликтов, воюют наемниками. Они воспитаны на междоусобицах и мелких стычках и как вести полномасштабные боевые действия не имеют понятия. Против тварей их агрессия бессильна. Замки, возможно, смогут сдержать врага достаточно долго. Но если Одержимые обойдут неприступные стены и устремятся вглубь баронств, то затеряются в густых лесах и бескрайних равнинах. Тогда быть беде.

Это как с тараканами — если завелись, выгнать невозможно.

Если целью не является паника и разорение ферм, то за неделю скорого марша фанатики дойдут до Фарланга — столицы Вольных Территорий. Город, в котором городской стражи более пяти сотен и три ряда стен, взять штурмом невозможно, но если прорваться наскоком в открытые ворота... можно безнаказанно резать мирных граждан и сжигать дома. Также столицу можно просто обойти. Проскользнуть берегом реки Скальд и за пару недель добраться до Стеклянного перевала. Перевала, за которым начинается Империя Крови. И если тварям удастся захватить заставу на перевале...

Не двигаясь с места, капрал нахмурил брови. Перспективы мрачных событий огненной стрелой проносились в мозгу, разрывая ткань действительности. Нарушить клятву и создать ворох проблем лишь потому, что какой-то рыжий ублюдок боится взять на себя ответственность, — неприемлемо.

— Это неразумный приказ, сэр, — сказал Пепел, сверкая глазами. — Наша служба...

— Заткнись, капрал, — зашипел Харк, сжигая воина взглядом.

Во время службы командиром ланса никто не осмеливался ослушаться его приказа! Никто! Ни разу за три года! Казалось, сейчас Харк впечатает капралу за неподчинение. Однако что-то его останавливало: то ли мрачная решимость капрала, то ли немалые кулаки в черных перчатках, а то и скрещенные за спиной клинки. В случае драки, как младший по званию, наказание получит Пепел, но в исходе поединка Харк не уверен. И значит, остается стоять и орать, брызгая слюной и вращая глазами. Разбуженные криками, из шатров выглядывали солдаты, и кое-кто уже подтягивался к заварушке.

Пограничники не жаловали сержанта, но перечить грубому и ограниченному командиру боялись. Здоровяк не гнушался пускать в ход кулаки. А в случае опасности получить сдачи — козырял уставом пограничной службы. Сей многотомный талмуд, как это ни странно, Харк знал от корки до корки. На заставе шутили, что сотни страниц поправок и пояснений окончательно вытеснили из мизерного мозга любые знания о чем-либо прочем.

— Выполнять! Тебе приказывает дежурный офицер!

— Сержант Харк, прошу заметить, что, в первую очередь, вы не офицер, — капитан сэр Гейнор д`Омати ловко спрыгнул с коня. — Вы лишь заменяли меня.

Глава 4. Солдаты

Сэр Гейнор д`Омати снял перчатки, небрежно подергивая за пальцы. Покрутил в руках и, заметив пятно запекшейся крови, брезгливо бросил на стол.

Капитан — статный и светловолосый юнец, с едва пробивающейся растительностью на лице. Поверх охотничьего сюртука одет вышитый фигурками зверей плащ. Мудреный орнамент играл на солнце веселыми лучиками, придавая происходящему несерьезный окрас. Харк в ярости повернулся на месте, напряженный, как пружина от арбалета. Кто дерзнул прервать его, когда он учит бойца уму-разуму?! Но встретился взглядом с бароном, и его словно окатили ледяной водой. Сержант обмяк и, подобострастно сгорбившись, зашаркал тупоносым сапогом, словно калека, просящий милостыню в рыночный день.

— Присаживайтесь, сэр. Я поймал офицера Одержимых, сэр.

Пепел и Игла переглянулись: один с презрением, другая с возмущением.

— Кроме того, что вы не офицер, — продолжил д`Омати, не обращая внимания на раболепие, — наша служба заключается в том, чтобы ни бароны, ни Фарланг, ни Империя не встречались с врагом.

Недавно сэру Гейнору д`Омати исполнилось пятнадцать. В детстве малыш был любим матерью пуще жизни. Купаясь в женской ласке, бароныш рос парнем эгоистичным, робким и неуверенным. Отец, суровый сир Руван д`Омати, не одобрял нежностей. Он хотел сына, а не тряпку, и когда Матильда д`Омати умерла от чумы, жизнь ребенка изменилась. Отец заявил, что ему надоела тяга сына к вышиванию, и приказал отослать на границу, чтобы тот убил в себе мальчика и стал мужчиной. Словно кинул слепого котенка в омут. Гейнор рыдал каждую ночь на протяжении первого месяца службы, но вскоре реальность происходящего вытеснила страх. Руки огрубели, лицо обветрилось, а плечи развернулись. Смирившись с неизбежностью, молодой капитан начал постигать военную науку. После года службы по причинам, понятным лишь воспаленному детскому уму, Гейнор д`Омати уже полагал себя отцом солдатам.

Капитан любил военные байки. Именно из них мальчик черпал «солдатскую мудрость». Бывало, зайдет перед отбоем в шатер случайного квода и сидит всю ночь. Если рассказать было нечего или рассказчик засыпал, солдат секли плетьми. Тем не менее, капитан вытравил на щите девиз: «Суров, но справедлив».

Жизнь младшего сына д`Омати отныне была связана с армией. Единственный путь вперед и вверх по карьерной лестнице. Направляемый этой мыслью, капитан постигал сложную науку лидерства как понимал. Охота, выговоры и просто надувание щек, по его мнению, были лучшими качествами боевого командира. Назидательно-высокомерная манера разговора д`Омати неслабо бесила солдат, но всем известно: командиров, как родителей, не выбирают.

Капитан растерянно покрутил в руках лежащий на столе предмет. Показывая осведомленность, Харк пролебезил:

— Это капар, сэр.

— Конечно, это капар, сержант, это знают даже новобранцы, — поморщился Гейнор д`Омати и поднял глаза на пленного офицера: — Что он сказал?

— Ничего, сэр, он отказывается говорить без капара.

— Ну так отдайте, и пусть говорит.

— Это небезопасно, сэр.

Гейнор д`Омати сдвинул брови, покачал головой и ткнул пальцем в пленного. Харк осторожно взял капар и надел на шею твари. Неизвестно, чего ждал сержант, может, молнии или демонического огня, но ничего не произошло. Холодный свет в глазах врага не потеплел, а лед презрения не растаял.

— Как вы форсировали Ров? — спросил на выдохе Харк.

Офицер заговорил. Ни один мускул, ни одна складка не дрогнули на молочно-лиловом лице. Глухой, утробный звук. Голос звучал, словно гул пустого колодца, что эхом отражается от стен и вырывается наружу. Слова проходили кромкой тишины, оставляя лишь смысл сказанного. Могильный голос заставлял струйки холодного пота бежать по спине:

— Вы безбожники. Вы умрете. Всех поглотит великий Дракон. Империи не победить Анклавы.

— Однажды мы уже это сделали, — парировал капитан с легкой улыбкой. — Что же помешает нам повторить?

— Мы были слабы. Мы не верили. Мы окрепли верой. Вы обречены теперь.

— Да заткнись ты, — Харк шагнул вперед, отводя руку для удара. Решение вопросов силой — стиль жизни. Но не в этот раз, ибо враг оказался проворнее.

Далее события развивались мгновенно: фанатик подпрыгнул. Крепко зажатый между имперцами, он на миг завис в воздухе. Времени хватило, чтобы подтянуть колени к груди и продернуть руки. В то же миг он коротко дернул головой, подбрасывая капар, поймал острыми зубами и вцепился в него, словно собака в кость. Клацнули челюсти. Одержимый перекусил веревку и выдернул из капара. Обнимая молочно-белыми ладонями резную поверхность, развернул, как трубку, и шумно выдохнул.

Жуткая черная слизь поглотила лицо сержанта. Казалось, она впивается в кожу маленькими, но хваткими щупальцами, не позволяя сбросить себя на песок. Не закончив замах, Харк беззвучно упал на колени, яростно пытаясь соскрести с лица слизкую массу грязными обломанными ногтями.

Гейнор д`Омати шмыгнул под стол.

Арбалетчики вскинули оружие.

Игла выхватила кинжал.

Пепел ударил пленного ребром ладони в основание черепа.

Фанатик сделал резкий вдох через капар. Обмяк, повис на руках имперцев, корчась в предсмертной агонии. В углах синюшной пасти серыми пузырями вздулась пена. Вены на лице лопнули, и брызнула кровь, чернильным цветом заполняя прозрачную кожу. Словно сжигая тварь изнутри, чернота скользнула под одежду. Сапфировые глаза коротко вспыхнули. Мелькнули ненависть и презрение, и взгляд сковал вечный лед. Спустя пару секунд все было кончено.

Разведчики отпрянули, разжимая хватку и роняя мертвое тело.

— Это... это я сделал? — растерялся капрал.

— Непохоже, — убирая кинжал и сплевывая на труп, скривилась Игла.

Солдаты и егеря, столпившиеся на площадке, в оцепенении замерли. Многие даже не успели понять, что произошло. Они выглядывали из-за спин товарищей, но лишь видели взирающего из-под стола капитана да обугленный труп Одержимого. И Харка. Черная пленка на его лице, все еще вяло шевелилась, она проникла в глаза, рот, нос и вышла из ушей.

Гейнор д`Омати смотрел поверх стола, крепко вцепившись в край побелевшими пальцами, готовый шмыгнуть обратно при первом звуке, как мышка в норку.

«Лучше бы ты дальше крестиком вышивал, чем играть во взрослые игры» — подумалось Пеплу. Он окинул взглядом место допроса и ткнул пальцем в пару бойцов, что в силу своего мужества или ограниченности выглядели не слишком напуганными:

— Ты и ты — сжечь трупы.

Солдаты накинули на головы трупов мешки и поволокли тела к костру, что горел в центре лагеря.

— Отдыхайте, капрал, — пробубнил Гейнор д`Омати, выползая из-под стола и отряхиваясь.

Однако Пепел не собирался сдаваться. Он выпятил грудь и проворчал:

— Сэр, у нас еще шесть десятков тварей стоят лагерем неподалеку и могут сняться в любой момент.

Пепел говорил с нажимом, без должного почтения. Было жаль упущенного времени, что отнял Харк. Не хотелось все еще рез пересказывать, но теперь уже этому горе командиру. Однако капитан засуетился.

— Да, конечно, — ответил д`Омати, бойко раздавая распоряжения: — Послать воронов к патрулям с приказом срочно возвращаться. Всем опоздавшим — охранять лагерь. Остальным — подъем по тревоге. Седлать коней, подготовить оружие. Выдвигаемся под сумерки.

Егеря бросились в башню за воронами, сержанты — трубить подъем, капралы — поднимать кводы, солдаты — седлать коней, а адъютанты — чистить запылившийся мундир барона.

— Далеко лагерь?.. — спросил капитан, отбиваясь от назойливых слуг. — Приготовить мой военный мундир и доспехи. Болваны! Я же не поеду воевать в охотничьем сюртуке!

— Семь верст на юг, сэр.

— Отличная работа, капрал. Объявляю благодарность вашему кводу, — сказал Гейнор д`Омати, не поднимая глаз. — Готовьтесь к бою.

— Есть, сэр, — разведчики козырнули и поспешили к своему шатру.

В центре лагеря разгорался погребальный костер.

Лагерь гудел, словно улей, в ожидании предстоящего боя. Уже несколько лет противнику не удавалось проникнуть на эту сторону Рва — границы отделяющей земли Империи от раскинувшихся на западе Анклавов Одержимых. До сегодняшнего дня многие из пограничников не видели их так близко. И вот оно — твари на восточном берегу. Сейчас не имело значения, как это случилось. Сейчас врага необходимо остановить. Опосля пусть штабные офицеры ломают голову над этим как.

Дюжину лет назад фанатикам удалось преодолеть Ров с помощью хитрых приспособлений. Тогда отряд в сотню врагов обошел посты и ворвался на заставу Ветра (после реконструкции она не была укомплектована личным составом и боевыми машинами). Молчаливой лавиной сметая немногочисленных пограничников, твари захватили укрепление в течение часа. И удерживали больше месяца.

В те дни погибло почти пятьсот воинов Империи. Лишь маниакальное нежелание Одержимых использовать любые виды стрелкового оружия не позволило им удержаться за стенами заставы. В один день перестало поступать подкрепление и пришлось сдать позиции.

Командование уже готовилось отдать приказ на очередной штурм заставы, когда ворота распахнулись и оставшиеся твари в полной тишине ринулись в атаку. Фанатиков оставалось не более пяти дюжин. Несмотря на то, что пограничники встретили их стрелами и боевым порядком, восемь десятков имперцев погибли и более сотни были ранены. Те скорбные события пограничники до сих пор поминают молчанием, и в День Мертвого Ветра (названый в честь заставы) бойцы напиваются вдрызг.

Сейчас солдаты хмуро перебрасывались короткими фразами, готовили коней и снаряжение, подтягивали сбрую и затачивали мечи. Арбалетчики смазывали механизмы своих смертоносных машин, а лучники верную тетиву. Кто-то молча курил, задумчиво глядя в костер, кто-то затравленно озирался, а кто-то готовил еду. Бойцы были заняты, но каждый думал о том, сможет ли он пережить сегодняшнюю ночь.

Солнце уже перевалило далеко за полдень, но все еще припекало. Теперь оно скорее раздражало, чем радовало. Терпкий запах песка, хвои и талого снега был густо разбавлен долетающим смрадом погребального костра. Даже птицы прекратили веселые трели, предпочитая держаться подальше от напряжения, накрывшего лагерь. Лишь вороны расселись стройными рядами на соснах, нетерпеливо каркая, словно подгоняя людей стать ужином для жестоких клювов.

Когда сорванные с патрулирования солдаты возвращались в лагерь, им вполголоса рассказывали, что случилось. Прослышав про сгоревшего черным огнем Одержимого, они хмуро, но решительно принимались готовиться к бою. Пепел полировал клинки, а Игла смазывала жиром тетиву верного лука, когда вернулись бойцы их квода.

Кусок и Плакса спрыгнули с коней и заспешили к командиру.

Смуглые, высокие и светловолосые гиганты, как две капли воды похожие друг на друга. У капрала ушло немало времени, чтобы научиться различать братьев, но теперь он видел, что Кусок чуть выше, а Плакса чуть шире. Однако Игла до сих пор путалась. Скорее всего, девушка просто угадывала, кто есть кто.

Близнецы родились в баронстве Верингтон. По рождению степняки, они рано попали в армию. Такова судьба многих детей покоренного народа, прозябающего в бедности. В убогих поселениях выживают четверо из десяти, а остальные умирают от голода и болезней. Братья росли крепкими мальцами и не гнушались отбирать еду у сверстников. Однажды в поселок приехал имперский вербовщик. Мать со слезами на глазах, а отец с облегчением на душе отдали сыновей в армию. В возрасте трех лет братья уже проходили обучение. Их имена, как и все имена покоренного народа, слишком длинны и потому никому не интересны. Наверняка, что-то вроде Вароптимылра или Ломизахоныира.

Братья одинаковы во всем, кроме прозвищ. Кусок получил свое, когда откусил капралу ухо. Инструктор неосмотрительно пытался забрать у голодного ребенка кусок хлеба. Стоило наклониться — и малец уже повис, вцепившись зубами в хрящ. Кусок не разжимал челюсти даже после того, как потерял сознание от побоев.

Плакса, прежде чем броситься в драку, рычал. Надо заметить, что рычал парнишка, даже в детском возрасте, словно годовалый бычок. От такого напряжения его рожа становилась красной, а из глаз брызгали слезы. Однако, размазывая мокрые дорожки по грязным щекам, Плакса бешено бросался в драку, невзирая на возрасты, размеры и звания.

Кровавые Клинки — подразделение, сформированное из детей-сирот со всей Империи. Не только из таких, как братья-степняки, но из городских беспризорных, нежелательных детей и даже баронских бастардов. Впрочем, сумевшие закончить обучение дети благородных кровей высоко прыгают по карьерной лестнице. Прошедшие подготовку в Кровавых Клинках офицеры отличаются жесткостью и требовательностью, как к себе, так и к подчиненным. Таким командирам поручают невыполнимые задачи и кидают в самые горячие бои.

Кровавые Клинки — это собственность армии. Она их кормит, одевает и тренирует до кровавой рвоты. Сержанты Кровавых по праву считаются самыми жестокими инструкторами во всей Империи и Вольных Территорий. Но они, в свою очередь, готовят наиболее искусных воинов.

Выжившие после обучения бойцы являются оплотом и костяком армии. Те же, кто не выдерживал тренировок, сбрасывают в Ров. Те из них, кто не умирает на острых кольях, коими утыкано дно, или не разбивается при падении, погибает в трясине или от голода. Так или иначе, все служат на благо Империи: кто живым щитом, а кто трупным ядом. «Смазывать колья» — так солдаты называют эту казнь.

Кусок и Плакса окончили обучение. Вдвоем из двух кводов. Два из восьми. Это был удачный год. Армия — их дом. За свой норов братья не раз были колочены. Доходило и до переломов, и до трех суток в «мокрой яме» (выгребная яма по пояс с гниющими отходами), но, как любит говаривать Плакса: «То, что нас не убивает, — делает нас сильнее».

Братья стремились подражать друг другу во всем. Когда один отпускал бороду, второй растил такую же. Если отращивать длинную косу — так вместе, но когда оказалось, что у Куска волосы растут быстрее, братья постриглись, не желая различий. Если кто-то из них получал шрам в бою или на тренировке — другой резал кожу для «самметрии». Сражались степняки тяжелыми мечами, приспособленными для боя как одной, так и двумя руками.

Совсем другой была боец Игла. В прошлой жизни — Синтия о`Шарм. Невысокая, с водопадом густых черных волос и правильными формами. Смешливая, красивая лицом и телом, она служила в храме Шармулы — демона Наслаждения. В возрасте четырнадцати лет, будучи еще послушницей, девушка уже сводила мужчин с ума. Ей пророчили светлое будущее. Часто искусные жрицы выходили замуж за знатных господ, баронов или даже имперских чиновников. До конца обучения оставался всего год, когда Синтия покинула храм и завербовалась в армию. О причинах своего поступка лучница предпочитала отмалчиваться.

Уже во время обучения ее прозвали Иглой. Оказалось, у девочки талант к стрельбе из лука. Больше никто не мог с пятидесяти шагов пришпилить к дереву бабочку. Словно ее руку направлял сам демон Разрушения Роймус. Так Синтия о`Шарм переродилась в Иглу.

Капрал Пепел получил прозвище благодаря перьям седины, словно намалеванным на темных волосах. Он не любил рассказывать о себе. Квод был сформирован два года назад, но прошлое капрала так и осталось тайной. Он сам пришел в армию, но на вопросы о причинах обычно отшучивался. Был образован и начитан, что говорит о высоком происхождении, но при этом отличный следопыт и егерь, что никак не вяжется с заучкой-школяром, равно как и с человеком благородных кровей. Суровый нрав и седина в двадцать семь лет. Капрал был скрытен и, в то же время, прост.

Сейчас Кусок и Плакса стояли перед Пеплом, держа под уздцы коней, и озадаченно озирались на костер, что чадил в центре лагеря.

— Что случилось, командир?

— Отряд тварей перешел границу, — не отрываясь от полировки клинка, ответил Пепел. — Выдвигаемся под сумерки. Готовьте оружие, воины.

— Есть, сэр.

Братья отвели коней к поилке и принялись спешно осматривать снаряжение.

Глава 5. Вернуть свое

Ветер свободно гулял меж сосен, накрывая лагерь хвойным ароматом. Солнце уже схватилось за верхушки деревьев, собираясь до утра вздремнуть, спрятавшись за желтыми стволами. Короткий день нехотя сдавал позиции, уступая место сумеречной изморози. Вороны, черные вестники беды, вертели головами, лениво каркая.

Первое волнение схлынуло. Воины, закончив приготовления, занимались обычными делами: хлебали густую похлебку, играли в «панцирь», некоторые даже спали. Пепел с завистью смотрел на спящих. Спать в момент, когда сердце и мозги купаются в адреналиновом бульоне, казалось невозможным, а посему сверхчеловеческим качеством.

— Ничего — после боя выспимся.

Высоко над лесом, оседлав воздушный поток, раскинул могучие крылья орел. Его неторопливость и величие вселяли уверенность и спокойствие, унимая бешено бьющееся сердце. Прикрыв глаза, капрал подставил лицо тугому ветру и вдохнул полной грудью. Он мысленно слился с гордой птицей, представляя себя высоко в небе. Выдохнул мощно и шумно, словно выплевывая опасения и страхи.

— Ветер. Ветер — это хорошо.

Непривычно молчаливая Игла, безуспешно боролась с тяжелым седлом, что так и норовило сползти. Рыжая кобыла по прозвищу Апельсинка, чувствуя беспокойство хозяйки, фыркала и нервно перебирала копытами. Такой танец не способствовал ровному размещению упряжи, и девушка беззвучно ругалась, украсив лоб глубокой морщиной.

Пепел поправил попону, уложил седло и подтянул подпругу. Проверив крепление и спросил, как бы между делом:

— Страшно, детка?

— Есть немного.

Хлопнув Апельсинку по крупу, Синтия порылась в седельной сумке, достала маленькое яблоко и ткнула в морду лошади. Та, поведя ушами, осторожно взяла лакомство с ладони хозяйки и довольно зачавкала, успокаиваясь.

Пограничники присели у костра. Чайник на углях тихонько мурлыкал, закипая. Капрал задумчиво уставился на причудливые фигуры, что рисовало солнце, пробиваясь сквозь хвойные лапы. Девушке надо выговориться, но если задавать вопросы, она ощетиниться и замкнется — он знал наверняка. Оставалось ждать.

— Вон что один из фанатиков устроил со связанными руками, а там их десятки, — спустя пару минут сказала девушка, словно продолжая прерванный на полуслове разговор.

Пепел почесал нос и хмыкнул:

— Повод для беспокойства, безусловно, есть...

— Неужели тебе не страшно?

Он достал кисет и трубку. Конечно, ему страшно. Но командир не имеет права показывать страх, сомнения и колебания. Тот страх, что мешает трезво думать. В бою промедление или неверное решение будет стоить жизни не только ему, но и всему кводу. Нет, права не имеет.

— Страх — это неплохо. Страх мобилизует. Если, конечно, это не паника, что затуманивает разум.

Лицо Иглы раскраснелось, и она продолжала накручивать себя:

— Почему они ведут себя как хозяева, что им вообще надо? Это так бесит!

Капрал выхватил из костра уголек и, раскуривая трубку, выпустил из уголков рта струйки ароматного дыма.

— Может быть, потому, что они и есть хозяева.

— Как это?

Игла недоверчиво косилась, словно ожидая, что сейчас он подмигнет и рассмеется. Пепел поерзал, устраиваясь поудобнее, откинулся на ствол дерева и начал неторопливо рассказывать:

— Много веков назад Империя Крови называлась Краем Торговцев. Это была плодородная и уютная земля. На фермах производилось достаточно еды, в шахтах — металлов, в реках — рыбы, а в лесах — дичи. Производственные мастерские не закрывались даже ночью. Все это обеспечивало оживленную торговлю с соседями.

— Какое отношение это имеет к тварям?

— Край был богат ресурсами, землями и торговыми договорами. Зоны влияния были разделены между многочисленными семьями, одна другой богаче. Самые значимые из них управляли делами Края посредством послов в Совете. Для охраны караванов и границ Торговый Совет вербовал наемников. Торговцы предпочитали платить солдатам со стороны, чем содержать регулярную армию. Военное мастерство считалось грязной работой для ограниченных и отсталых слоев населения.

Девушка, вскинув подбородок, неодобрительно фыркнула, сметая с формы невидимые пылинки. Морщинка на лбу разгладилась, и в глазах появился любопытный блеск.

— А защищаться было от кого. Врагов привлекали богатства Края, о которых ходили легенды. Поговаривали, что стоит лишь палку в землю воткнуть, и она взойдет серебряным деревом с листьями из золота, а корни будут драгоценными камнями. Границы горели со всех сторон. На севере, с Моря Туманов, терзали скрайды, что совершали набеги на прибрежные деревни и морские караваны.

— Говорят, их корабли могут откусывать куски чужих судов, — показала осведомленность Синтия, по-детски сверкая глазами.

Капрал лишь улыбнулся продолжая:

— На востоке добывались медь, серебро и дангарское железо. Но хорошо вооруженные борги, существа с кожей цвета угля, жгли шахтерские городки, обрушивали штольни и разрушали шахты. На юге кракары — дикие всадники, быстрые и жестокие — разоряли деревни и караваны. Они, словно надоедливый гнус, жалили в незащищенные места и ускользали от наказания.

Девушка украдкой посмотрела на Куска и Плаксу. В ее глазах читался немой вопрос.

— Да, — ответил Пепел. — Они потомки тех самых племен, но уже покоренных Империей.

Игла кивнула, а капрал продолжил:

— С воздуха угрожали шунки. Существа с белыми крыльями и сияющей чешуей. Они нападали на караваны и военные обозы. Всегда со стороны солнца, всегда неожиданно и свирепо. Тонко крича и хлопая огромными крыльями, они срывались вниз и атаковали огненными пиками. Тех, кому удавалось выжить, ждала участь пострашнее сожжения.

— Святая Шармула...

— Но все эти враги были разрознены и неорганизованы. Они являлись скорее помехой, чем угрозой. Реальным противником были Анклавы Одержимых. Закованные в броню, отлично вооруженные и дисциплинированные, их легионы теснили армии Края на перевалах Карзака. Горные заставы переходили из рук в руки, и потери среди наемников были чудовищными. Приближался момент, когда никакие деньги не могли заставить солдат удачи подняться на перевалы. Но врагов ждал неприятный сюрприз...

— Погоди, территория Империи за хребтом, что ли, начиналась? — встрепенулась девушка, как бы рисуя в воздухе невидимую карту.

— Если послушаешь дальше, расскажу, как земли, где мы службу несем, стали нашими.

Он постучал трубкой по стволу дерева и начал ковырять палочкой, вычищая остатки табака.

— Однажды на всех перевалах вступили в бой новые, невиданные доселе отряды. Пешие и конные рыцари, закованные в черные латы с намалеванными на груди кровавыми каплями. Атака свежих сил была яростна и молниеносна. В первый же день, неся огромные потери, легионы тварей оставили перевалы и откатились к подножию хребта Карзак. В короткий срок враг был отброшен, а замок Адун Бахат взят в осаду...

— Адун Бахат?

— Фарланг.

— О! Точно, — любознательный огонек прыгал в глазах Синтии, вытесняя страх.

— Выигрывая сражение за сражением, Рыцари Крови отталкивали легионы все дальше на запад. Спустя несколько месяцев фанатиков оттеснили далеко от Карзака. Замок пал и впоследствии получил имя Фарланг — в честь командора Индарио Ли Фарланга, возглавлявшего осаду. Адун Бахат по праву считается лучшим трофеем Войны Бессмертных.

Сверкая глазами, Синтия положила голову на сложенные ладони. Тревога ушла, и напряженные сборы отступили на задний план, уступая место любопытству.

— После того, как враг был окончательно разбит и преследовать оставшиеся легионы стало неразумно, рыцари остановили наступление. Они развернули лагеря на берегу широкой реки, имя которой уже забыто. По ней и пролегла граница. Сердцем завоеванных земель стал Фарланг, призванный обеспечивать всем необходимым построенные заставы. Возможно, прямо тут, где мы сидим, стоял лагерем великий Индарио Ли Фарланг.

— А откуда взялись эти Рыцари Крови?

— Это интересная история, но скоро рог протрубит, так что давай в другой раз.

Но девушка не успокаивалась. У нее появилось столько вопросов, что она скакала по ним, словно лягушка по кувшинкам.

— А Ров, как он появился?

— Река, за которую отбросили тварей, и есть Ров. Русло осушили и углубили, укрепили стены, а дно утыкали кольями из стволов железного дерева. Так ее превратили в неприступную границу. Тут много столетий несут службу пограничники, такие, как мы с тобой.

Пепел спрятал трубку, все так же неспешно продолжая:

— Много лет спустя, Одержимые окрепли, и вернулись, в попытке отвоевать потерянные земли. Однако споткнулись о Ров. Завязли, словно в болоте. Все преимущества не имеют значения, если ты не можешь дотянуться до противника. Так ведь?

Игла пожала плечами, поглаживая изгиб верного лука.

— Прошли века, а Анклавы не прекращают попыток прорвать границу.

— Знаю, знаю:

И пройдут проклятые холодной лавиной по телу ее, оскверняя путь свой,

И лишь огонь сердец и поступков наших растопит снега эти и очистит землю,

Но вернуться существа злее прежнего — у проклятых впереди вечность... — процитировала святое писание Синтия: — Так говорится в Догме.

— Точно. Разные тактики, бывало, приводили фанатиков к временным успехам, но в итоге имперцы всегда отбрасывали их назад. И так уже много-много лет. Танец со смертью.

— А почему их называют тварями?

— А ты что подумала, когда увидела Одержимого без маски? Ой, какой милашка?

Девушка скорчила рожицу, и спросила:

— Откуда ты все это знаешь?

— Наука такая есть — история.

— Я знаю, что такое история, нас в храме учили, но не так подробно.

— В Университете спрашивают о том, чему учат. Так что хочешь не хочешь, а запомнишь.

— Ух ты! В Университете?

— Хватит вопросов, рядовой.

— Капрал!

— Скоро выдвигаемся. Иди Апельсинку буди, а то задремала кобылка.

Игла раздосадовано встряхнула копной волос, но спорить не стала, лишь притворно надула губы. Резким движением закинула на спину колчан и отправилась выполнять приказ.

Уставшее солнце готовилось ко сну. Оно полагало набраться сил для завтрашней работы, но встрепенулось, напуганное звуком боевого рога. Недовольно моргнув, солнце провалилось в беспокойный сон, полный забот грядущего дня. Последний луч тронул верхушки деревьев, оставляя лесу сырость и холод ночи.

Всадники выстроились в центре лагеря. На хмурых лицах читались решимость и нетерпение. Кони фыркали, звеня уздой и перебирая копытами — им передалось беспокойство всадников. Не все успели вернуться из разведки. Имперцев чуть больше тридцати. Против шестидесяти фанатиков, не знающих ни страха, ни жалости.

Сегодня кто-то умрет.

Перед строем в сопровождении сержантов гарцевал на коне Гейнор д`Омати. Шлем с плюмажем из зеленых перьев. Золотой панцирь, черный китель и плащ, подбитые золотой парчой. Длинный меч приторочен слева к луке седла, а с другой стороны — золотой щит с гербом Омати — свирепым вепрем в короне. На щеках капитана играл яркий румянец, а глаза светились решимостью. Это уже не тот испуганный мальчик, что недавно прятался под столом. Мужчина. Воин. Командир.

Словно на параде, капитанский конь по имени Смерть, невозможно белый норовистый жеребец, высоко задирал передние копыта и пританцовывал задними. Иногда казалось, что из его ноздрей вырывается пар. Заплетенные в косы с золотыми шнурами грива и хвост придавали ему яркое величие.

Сэр Гейнор д`Омати вгляделся в лица пограничников и заговорил звучным голосом:

— Солдаты! Имперцы! Впереди враг! Враг сильный, коварный, фанатичный! Нелюди! Твари, природе неугодные! Пришло время испытать силу и храбрость, отвагу и мастерство! Нас ждет настоящий бой! Между нами больше нет Рва! Это битва глаза в глаза! Мы заглянем в душу смерти, и кто-то останется лежать там, на песке. Но врагов там останется больше! Они останутся там все! Их трупы прорастут травой, что станет пищей для наших коней! Их жены умоются слезами! Их дети умрут с голоду! И это истина! Такова наша служба! К этому нас готовили! Враг угрожает Империи! Империи, что полагается на нас как на крепкий щит! Докажем, что Император не зря надеется на нас! За Императора Романа! За Империю! Хранят нас Духи! Мы победим! Ма-а-арш!

Вновь протрубил боевой рог. Сэр Гейнор д`Омати вскинул меч из ножен. Клинок поймал заплутавший луч солнца и сверкнул как молния. Повинуясь удару золотых шпор, конь заржал и поднялся на дыбы. Дернув за узду, капитан пустил Смерть в галоп и выскочил из лагеря, пригнувшись под низкими воротами.

Молодой командир смог разжечь в сердцах бойцов огонь, и их лица просияли. Теперь они готовы сражаться и умереть за Империю и Императора. Уйти на Другую Сторону, унося с собой многие и многие жизни врагов. Лязгнув сбруей, всадники прайда пришпорили коней и с боевым гиканьем устремились за капитаном.

Глава 6. Высокий Совет

Заседание Высокого Совета продолжалось уже несколько часов. Каждый месяц пять высших чиновников Вольных Территорий собирались в этой зале. Скучнейший день месяца, но такова нелегкая доля правителя. Последние тридцать семь лет Харуманиус ван Войнус Тор, архимаг и архонт-правитель Фарланга по праву лучшего нес ношу, отнимающую уйму времени и сил. Восседая в неуютном кресле и пытаясь хоть чем-то себя развлечь, он, в который раз, окидывал взглядом надоевшие лица и неизменный интерьер.

Пятиугольную залу Совета освещал мерцающий столб, что рождался в центре стола и растворялся в сумраке высокого потолка. Он отбрасывал на лица советников причудливые блики, но касаясь стен, был не в силах рассеять тьму в углах. Переливались мириадами серебряных песчинок над столом парили колбы призрачных песочных часов.

Изящная резьба делила стол на пять орнаментов. Начинаясь в центре, резные лепестки разбегались к углам и, словно спрыгнув со столешницы, терялись за спинами. Каждая из сторон принадлежала лишь своему члену Совета. Форма и рисунок кресла, мозаика на полу, резьба на крышке стола, фрески на стене — все детали указывали на деятельность каждого из советников. Фрески были выполнены настолько искусно, что, казалось, зала не имела стен, а лишь уходящие в перспективу оживающие сюжеты.

Дверей не было, а посетители просто растворялись в изображениях и могли оказаться где угодно по своему желанию. Давно потерянное искусство — магия порталов и изменения. Художник, оформлявший залу, имел талант, равно как и магические способности.

Одна из фресок изображала Библиотеку с высокими стеллажами, что ломились от пыльных книг и ветхих свитков, хранившихся в невероятном порядке, понимание которого доступно лишь библиотекарям. Целый мир расписок и счетов, стихов, прозы, распоряжений и интриг. Знания, доступные лишь избранным. Среди полок изображены библиотекари, застывшие в рабочих позах. Эта стена — закоулки архивариуса.

Взгляд архонта замер на Стекарди ван Фарисе. Дряхлый, худой архивариус, со сморщенным, как моченое яблоко, лицом, беспокойно ерзал в огромном кресле. Худоба старика лишь подчеркивала размеры сидения, выполненного в виде развернутого свитка.

Издавна повелось, что архивариусом становился наставник будущего правителя, и Стекарди когда-то был учителем Харуманиуса. Когда его короновали, ван Фарис занял пост секретаря и библиотекаря Фарланга.

Старик был совершенно лыс, и на черепе угадывалась татуировка грифона, сжимающего меч и свиток. Чахлое тело укрывал безразмерный халат, украшенный золотой вышивкой. Архивариус гнусаво читал доклад, забивая головы присутствующих рутинной информацией и нагоняя сон.

За библиотекой следовал Арсенал с оружием, щитами и доспехами всех видов и размеров. Оно было развешано по стенам или свалено кучами в темных углах. У стен, молчаливыми стражами, замерли рыцарские доспехи, провожая посетителей взглядом пустых забрал. Это залы Лорда-Защитника.

Кресло командора изображало рыцаря. Вырезанный в камне воин держал на коленях щит, а грудной пластиной принимал спину сидящего. Перья плюмажа поддерживали плечи, и массивные рукавицы служили подлокотниками. В нем замер, словно статуя, Лорд-Защитник Фарланга, кровный родственник Императора и командор Рва. Сэр Лансетто Ли Ричардсон.

Поза лорда, как всегда, являла Совету крайнюю собранность. На низком лбу, стянутом кожаным ремнем, теснились морщины, перечеркнутые рваным шрамом. Могучую грудь прикрывал панцирь из дангарского железа с золотой вязью. Завершал картину медальон на цепи: ограненный в форме короны рубин поверх меча и щита.

Самая свежая фреска изображала Молельный зал демонической церкви. Рисунок был создан не более пятисот лет назад, в эпоху восхода Империи. Четверо и Верховный — относительно молодая религия. Зародилась она еще в эпоху Торговцев, но расцвела лишь во времена Империи.

Изображенный на стене молельный зал принадлежал храму Верховного, который, согласно святому писанию, пал в битве с древним и жестоким богом. Огромный зал был выполнен в темных тонах и изображал мессу. На полу, укрытом плитами, приклонили колени сотни людей. Одетый в черный саван священник держал в одной руке раскрытую Догму, а другой указывал на Верховного. Огромное обсидиановое изваяние возвышалось за спиной проповедника. Высокие мозаичные окна заливали зал светом и замысловато играли на суровом лице статуи. Это публичное место, зал Великого инквизитора.

Кресло инквизитора венчал символ веры: крест, заключенный в круг. Он был искусно выполнен в виде змеи, проглатывающей хвост, и четырех мечей, что сходились клинками к центру. В нем восседал огромным телом несокрушимый оплот веры Фарланга, Его Преподобие Великий инквизитор отец Эджэн дэр Войс.

Для своего сана Великий Инквизитор выглядел на редкость добродушно. Гладко выбритые подбородки, круглое лицо с мясистым носом, аккуратно стриженые волосы и морщинки в углах веселых глаз. Трактирщик, да и только. Однако перстень-печать инквизиции, святой символ на цепи, охватывающей свиную шею, и белоснежная атласная сутана рассеивали иллюзию. Дэр Войс обладал тяжелым дыханием и громоподобным голосом. Этот человек много лет нес в массы незыблемость веры в Четырех и Верховного.

Торговый квартал гостеприимно распахивал двери лавок, нарисованных по сторонам мощеной улицы. Разноцветные матерчатые и дощатые козырьки укрывали от непогоды разбросанный по прилавкам товар. Купцы зазывно улыбались, рекламируя товары, и, казалось, найти на рынке возможно все что угодно. Квартал рыцаря-консорта Торговой Гильдии.

Сир Доменик ван Обенир, был спокоен, расслаблен и являлся самым опасным человеком в Фарланге. Изложенная в личном деле история жизни ван Обенира заставляла ужаснуться даже мизантропа Харуманиуса. Однако жестокость и волю консорт успешно скрывал под безобидной внешностью и скоморошьими нарядами. Каштановые волосы до плеч, нос с горбинкой, поджатые губы, женственные черты лица и плавные движения укрывали многоцветные одежды безумного покроя.

Откинувшись в кресле, украшенном монетами разных времен, металла и достоинства, сир Доменик ван Обенир делал вид, что скучает. На протяжении всего заседания его поза и голос выражали крайнюю отстраненность. Однако серые глаза, холодные и острые, словно нож, хищно наблюдали за присутствующими.

Круг фресок замыкало изображение Лаборатории с длинными полками и парой широких столов. На ее стене потускневшими красками была намалевана таблица реагентов, заполненная непонятными цифрами и рунами. Это был язык времен Обсидиана, что жил задолго до Империи. Теперь рунная магия забыта, а ее осколки использовались лишь в алхимии. Столы и полки пестрели реагентами всех возможных и невозможных цветов. Реторты, мензурки, колбы и горелки хранили порошки, и жидкости загадочного происхождения, и назначения. Это рабочие комнаты архонта-правителя Фарланга и девяти Вольных Территорий.

Харуманиус ван Войнус Тор встрепенулся, разминая затекшие мышцы, и попытался вникнуть в доклад архивариуса Стекарди ван Фариса. Как обычно, его монолог состоял из путаного ряда ненужных цифр, бесполезных имен и потерянного времени. Пора бы уже заканчивать словесные излияния и назначить «героя».

В сфере интересов Совета лежали не только проблемы государства, но и прилегающих территорий. Фарланг стал оплотом Империи и столицей баронств пять веков назад, а за его стенами раскинулись земли девяти вассальных городов-государств.

Иногда Совет выбирал особо отличившегося в мирных или военных делах жителя Вольных Территорий и награждал его Правом, а попросту — выполнял желание. Обычно этот вопрос затягивался на долгие часы, но архонт устал от сидения в жестком кресле, и пора было сворачивать заседание.

Сегодня ван Войнус Тора сжигало особенное нетерпение. Час назад в голову пришла отличная идея, призванная перевернуть известные доселе методы ведения войн. Непотушаемый огонь! Требовалось срочно вернуться в лабораторию и провести эксперимент, пока мысль не ускользнула, но «обязанности» не отпускали, а откладывать заседание назавтра очень не хотелось.

Правитель Фарланга давно устал от этой залы и этих людей. В лица советников он вглядывался многие годы, и не испытывал ничего, кроме неприязни и раздражения. Тут время тянулось, словно бессонной ночью, когда тело стонет в ожидании сна, а мозг отчаянно сопротивляется. Хватит!

Откинув полы яркой мантии Харуманиус ван Войнус Тор в нетерпении спрыгнул с кресла. Невысокий и сгорбленный, он нервно зашаркал мягкими подошвами сапог по мозаичному полу, источая жар нетерпения. Требовались нечеловеческие усилия, чтобы дослушать монотонную речь архивариуса и не запустить чем-нибудь ему в голову.

«Не сорваться. Не вспылить. Дослушать до конца. В противном случае все придется начинать сначала и вырвать из жизни еще один день».

Спутанные пряди седых волос, наскоро перехваченные серебряным обручем, иногда выскакивали на сморщенное лицо. Архонт раздраженно отбрасывал их, не прилагая усилий забрать обратно. Так не вовремя пришедшая в голову мысль постепенно разрушалась, как ветхая стена. Ее, готовую потеряться в бессмысленном потоке слов, что наполняли помещение залы, он так не хотел упускать. Быстрее, быстрее закончить Совет! Однако стену сознания жестоким градом били бессмысленные слова бессмысленного человека, занимающегося бессмысленными делами.

Уходит мысль!

— Остались три кандидатуры на чествование «героя», — откашлявшись, продолжал шуршащим голосом Стекарди. — Первый — фермер из баронства Мисендаль, построивший систему оросительных каналов, что повысила урожайность окрестных земель. Второй — солдат из батальона Саламандры, который придумал машину, позволяющую очищать Ров от веток и листьев. И настоятель церкви Наслаждения из баронства Эксвод, разработавший машину для удовлетворения жриц, — старик на секунду запнулся и процитировал: — Чтобы... эм... «в обстоятельствах отсутствия поклонителей они не бездельничали».

Архивариус вытер пот с высокого лба и подслеповато уставился на свиток, пытаясь представить, как работают данные изобретения.

— Не густо в этом месяце с героями, — заметил Доменик ван Обенир.

— Какое время, такие и герои. Есть мнения, кого следует наградить?

Архонт вернулся в кресло, потревожив зеркальную гладь спинки и, устраиваясь поудобнее, в нетерпении застучал пальцами по отполированной, обитой серебром дубовой ручке. Удачная мысль таяла, меркла, растворялась.

— Мы могли бы и других найти, но не должно раз от разу чествовать лишь за военные подвиги. Святой Субирату! Это не популярно! — гаркнул инквизитор Эджэн дэр Войс.

Голос прогремел под сводами залы, отражаясь эхом от стен, и упал обратно, на головы людей. Все, кроме Доменика ван Обенира, от неожиданности вздрогнули. Харуманиус бросил на консорта уставший взгляд:

«Знай я страх, этот человек, наверное, стал бы постоянным гостем моих кошмаров».

Крепкий бас инквизитора выломал пару кирпичей из почти развалившейся стены удачной мысли. Раздражение!

— Ни одного военного достижения. Куда уж популярней, — сквозь зубы процедил архонт. — Третий раз сегодня мы читаем список. Отсеяли обывательскую шелуху и оставили лучшее из худшего. Будем принимать решение и перейдем к следующему вопросу или отдадим решение на волю челяди, может, они будут расторопнее Совета?

Нетерпение!

— Мы примем решение, господин, еще немного времени. Это окончательный список, — прошамкал ван Фарис, часто моргая водянистыми глазами. — Еще не всех выслушали. Сэр Ли Ричардсон, вам слово.

— Я думаю.

Командор сидел, уставившись в стол, и на обветренном лице читалось такое напряжение, словно он пытался поднять многопудовый камень. Казалось, безобразный шрам, пересекающий лоб, сейчас лопнет и решение вывалится из черепной коробки, как косточка из персика. Представляя эту картину, Харуманиус хищно улыбнулся сухими губами.

«Духи и Тени, он и в самом деле думает над этой чушью?»

Удачная идея о каком-то огне уже ушла, оставив лишь злость.

«Будь у меня такая дыра в башке, я бы и комнату свою не нашел».

Он скрестил на груди руки, покрытые химическими ожогами и пятнами чернил, встряхнул сальными волосами и выжидательно откинулся в кресле. Присутствующие молчали, а тишину нарушали лишь трубное дыхание отца Эджэна дэр Войса да беспокойное ерзанье Стекарди ван Фариса, который еще пытался представить чудеса инженерной мысли номинантов.

Последние песчинки упали в нижнюю колбу часов, и раздался мелодичный звук, знаменующий конец очередного часа. Часа, что тут же стерся из памяти, оставляя на лице лишь маску презрения. Казалось, вместе с часами остановилось время, и день обречен никогда не закончиться.

— Раз у вас все еще нет решения такого пустячного дела, то я сам его приму. Опять мне придется делать за вас мою работу.

Архонт пробормотал короткое заклинание, и мерцающие крупинки начали струиться снизу вверх, отчитывая начало очередного часа. После заклинания во рту остался привкус меди, и он сплюнул красную слюну на пол.

— Не терпится его услышать, господин, — сказал ван Обенир, подаваясь вперед и закрывая подбородок холеной ладонью.

«Ты только этого и ждал!»

— Хотите популярности? Хорошо.

Харуманиус на секунду задумался, прикрыл глаза и приложил палец к губам.

— Объявляем фермера героем, — он назидательно поднял перст. — Этим мы добьемся популярности, Ваше преподобие?

— Воистину так. Пахарь много не попросит. Что может знать отрок от земли о своем Праве. Ну, захочет железный плуг, пегую корову или дождик в засуху — ничего затратного для казны. Окромя того, я думаю...

— Кроме того. Парадигма такова, что всякий, пришедший почтить Шармулу, должен сделать это посредством излияния в жрицу, а различные извращенные изобретения принижают веру! Священника, что осмелился представить свое святотатство Высокому Совету, публично казнить, используя его же изобретение. Это вызовет крайний восторг у челяди и особенно у жриц. Не сомневаюсь, что это прибавит популярности. Вы это хотели предложить, дэр Войс?

— Эм, хм, э... воистину, вы читаете мои мысли!

— Кто там дальше?

— Солдат из корпуса Саламандры, — архивариус сверился с записями: — Придумал очистительную машину.

— Хорошо. Бойцу и всему кводу выплатить трехмесячное жалование и предоставить отпуск на две недели. По возвращению наладить производство машин в необходимом количестве. Деньги на производство выделить из армейского фонда. Если спустя месяц производство не будет налажено или эффективность будет несопоставима расходам, то весь прайд отправить на ту сторону Рва.

— Целый прайд? — писарь что-то шепнул на ухо инквизитору. — Сорок человек на верную смерть? Не слишком ли большая цена за возможную ошибку одного отрока?

Сэр Лансетто Ли Ричардсон попытался присоединиться к возражению, но не успел сформулировать мысль. Резко остановившись, архонт вонзил взгляд бесцветных глаз в Великого инквизитора и хмуро спросил:

— Сир Доменик, что, по вашему мнению, важнее: несколько солдат, поклявшихся отдать жизнь за Империю, или ее казна, на средства которой, заметим, эти солдаты и живут?

— Ответ очевиден. Бесспорно, деньги более функциональная величина, чем человек или даже несколько.

Аргумент был весомый, и сэр Лансетто проглотил возражения. Кроме того, если ввязаться в спор, то оппоненты придумают дюжину доводов до того, как он сформулирует хоть один. Несмотря на высокий статус и родство с Императором, командору было неуютно среди этих людей. Привычнее склониться над картой в походном шатре или, в крайнем случае, с кувшином доброго эля в компании офицеров. Лансетто Ли Ричардсон ненавидел Высокий Совет так же горячо, как и Харуманиус.

Доменик ван Обенир между тем продолжал:

— Ваше преподобие, вы, право слово, меня удивляете. Носите цвета смерти, но ставите чьи-то жизни выше благополучия Империи, — он посмотрел в глаза инквизитора и покачал головой.

Язвительный тон консорта задел за живое. На фоне белых одежд было видно, как полыхнуло лицо инквизитора. Словно кровь окропила первый снег. Писарь вновь что-то суетливо зашептал ему на ухо, и дэр Войс, сцепив зубы, процедил:

— Так тому и быть.

— Солдаты должны выполнять приказы, — продолжал архонт назидательным тоном, словно лектор, поучающий нерадивых кадетов. — Если каждый начнет заниматься своим делом, мир станет лучше. Нам не придется сидеть часами, копаясь в интеллектуальном дерьме и отбросах, словно мухам. Кому-то стоит ревностнее исполнять свой долг, а не придумывать от безделья нелепые машины.

Командор или не уловил намека, или сделал вид, что не воспринимает замечание на свой счет. В любом случае, никто не перебивал Харуманиуса и не вступал в полемику. Он перевел дыхание и спросил с нажимом:

— Есть у кого-нибудь возражения или недопонимание ситуации!?

Архивариус вытер лоб непомерным рукавом и отрицательно закачал головой.

Лорд Защитник со вздохом облегчения откинулся в кресле, и морщины на лбу разгладились, еще ярче подчеркивая уродливый шрам.

Консорт жеманно и с легкой улыбкой приложил ладонь к груди.

Великий инквизитор приподнял два пальца согнутой в локте левой руки.

— На том и порешим. Ведите фермера, — поскрипывая суставами, ван Войнус Тор взгромоздился в кресло и попытался отдышаться после столь длинной речи.

Архонт был мастером во многих дисциплинах, но ораторское искусство к ним не относилось. Находясь в лаборатории, он молчал неделями, а тут разом столько слушателей. Харуманиус глубоко дышал раздраженным, осипшим горлом, словно несколько часов кричал на морской прибой.

Казалось, собрания проходят слишком часто. В силу занимаемого положения приходится видеть и слышать людей. Вот уже почти сорок лет каждый месяц он спускается в залу Высокого Совета, и с тех пор мало что изменилось. Разве что — кресло стало тверже, света меньше, а люди стали тише говорить. Приходилось елозить, щуриться и прислушиваться. С натяжкой «ярким событием» можно было назвать лишь редкую смену советников.

Харуманиус, исподлобья вглядываясь в опостылевшие лица, представлял различные смерти недалеких, неприятных ему людей. Ему мнилось, что когда-нибудь инквизитор сопьется, лорд и консорт убьют друг друга на турнире, а архивариуса съедят крысы. С этими мыслями архонт счастливо задремал, погружаясь, словно в патоку, в хрупкие видения. Разноцветные сны, уже уносили его в безмятежность, когда в комнате раздался громкий хлопок портала.

Глава 7. Право

Разлепляя сухие веки, Харуманиус вывалился из неожиданного сна.

Воины в форме городской стражи втолкнули в круг света испуганного человека, одетого в желтую, подбитую мехом рубаху.

Посетитель был поражен увиденным, явно не понимая, зачем, а главное — как он оказался в этом месте. Он то оглядывался назад, пытаясь постичь тайну появления, а то поднимал голову, стараясь разглядеть высокий потолок. Рисунок свода, изображающий пасмурное небо, казался еще более мрачным из-за скудного освещения. Вскоре мужик заметил сидящих за столом людей, что смотрели на него, как волки на овцу. Он пока не понял, кто перед ним, но на всякий случай испугался и нерешительно отступил назад, уткнувшись спиной в конвоиров.

Консорт прекратил массировать пальцы руки (эта привычка очень раздражала) и поднялся навстречу прибывшему. Монеты в основании кресла звякнули, издавая перезвон пересыпающегося золота.

— Я сир Доменик ван Обенир, консорт в Совете Фарланга, — лениво, с напором сказал рыцарь, обращаясь к сгорбленному посетителю. — Твое изобретение системы оросительных каналов прямо касается доходов баронства Мисенталь, а значит, и налогов Империи. Раз так, то я, как рыцарь Торговой Гильдии, буду представлять твое Право. Как твое имя?

Мысли фермера метались из стороны в сторону. Он скользил взглядом с одного лица на другое и, словно врос в цветные мозаики пола, понимая, что бежать некуда. Утерев грязным рукавом и без того сухие губы, сказал:

— Рускан Вол, с-сир, — он никак не мог найти применение рукам. Короткие, как капустные кочерыжки, пальцы нервно теребили мех на оторочке холщовой рубахи.

— Благодаря необычному изобретению ты избран Советом в качестве героя. Известно ли тебе, фермер Вол, что является главной наградой такого звания?

— Наградой? Н-ни... знаю, с-сир.

Казалось, от умственного напряжения его глаза выскочат из орбит. Однако сир Доменик не замечал испуга и желал побыстрее закончить рутинное мероприятие. Консорта ждали более важные дела, чем вручение лаврового венка грязному фермеру.

— Согласно Праву ты можешь попросить у Высокого Совета все, что пожелаешь.

Рыцарь, сверкая перстнями, повел рукой, указывая на людей за столом.

Рускан нервно сглотнул и чуть не проглотил сухой язык. Темная зала, влиятельные люди и неожиданное известие словно придавили его огромным булыжником. Он не верил своим ушам, и взгляд непонимающе прыгал с одного советника на другого. Снедаемый страхом он не понял и половины того, что объяснил рыцарь, и, чувствуя подвох, сгорбился, пытаясь спрятаться в тенях залы. Оглянулся воровато, в который раз пытаясь найти пути отступления, но не увидел двери, и его плечи поникли, словно у пойманного за уши кролика.

— Время советников дорого, но мы готовы выслушать твое желание. То, что желаешь, ты должен решить здесь и сейчас. Пока не решишь, не выйдешь отсюда. Мы ждем.

Остекленевший взгляд остановился на инквизиторе. Присутствие столь страшного человека выбило последние капли благоразумия из реповидной головы Рускана Вола. В ушах гудело: «Не выйдешь отсюда!». Он затравленно моргнул, рухнул на колени и, уткнувшись лбом в каменный пол, возопил:

— Н-не к-казните меня, ваши м-милости! Я лишь х-хотел, чтобы все были с-сыты. Я не х-хотел н-ничего п-против Гильдии или, у-упаси святой Атару, И-империи. П-простите меня, с-сир!..

Фермер быстро подполз к ван Обениру и ухватил штанину элегантных зеленых брюк. Все присутствующие в недоумении замерли, пока Рускан пытался поцеловать серебряную пряжку туфли консорта.Не ожидая такой реакции, он замешкался совсем ненадолго, буквально на пару песчинок в часах, но архонт успел поймать это мгновение:

«Как интересно! Оказывается ты не такой уж невозмутимый! А мне этот Вол уже нравится!»

Настроение сделало бодрый скачок, оставляя далеко внизу обломки мысли и прочее раздражение.

— Встать! — ван Обениру пришлось не по вкусу собственное смущение. Он с презрением дернул ногой, пытаясь стряхнуть мужика, но тот вцепился в штанину, словно вредоносная собачонка.

— У меня х-хозяйство, с-скотина, п-поля, налоги. Я х-хотел, чтобы все были сыты! Не н-надо меня к-казнить. К-казнить...

— Твое желание состоит в том, чтобы тебя казнили?

Презрительно скривив рот, сир Доменик махнул изящными пальцами в сторону конвоиров. Спешно подбежавшие воины рывком подняли фермера на ноги, отрывая от бархатной материи изящных брюк. От варварского обращения тончайшая ткань издала жалобный треск и лопнула, обнажая острое колено.

— Нет, с-сир. П-простите меня, с-сир! — с ужасом взвыл Рускан Вол, порываясь снова упасть на пол.

Консорт глянул на испорченные брюки, но остался невозмутимым. Он стер с лица презрение и нацепил маску участия. Заговорил мягко и вкрадчиво:

— Успокойся, фермер Вол. Успокойся. Право обязывает тебя назвать желание или отказаться от него. Выбирай.

— С-сир?

Наклонив голову на бок, словно собака, фермер начал подозревать, что его выпустят отсюда, и, возможно, живым. Возможно, придется заплатить за испорченные брюки, но он все отработает. Отработает с радостью! Конечно, почему бы не отработать, если голова и руки останутся на месте.

— Ты имеешь скрытое желание? — мягкий голос консорта укутывал бедолагу, успокаивая и отрезвляя одновременно. — Озвучь или откажись, не заставляй Совет ждать, у нас много дел государственной важности.

Мозолистые пальцы Рускана Вола снова вцепились в край рубахи. «Может, не просто выпустят, а еще и с подарками! — в глубине сознания мелькнул огонек жадности. — Двум смертям не бывать!» Подстегивая себя неожиданно смелой мыслью, он расправил плечи и, поражаясь собственной дерзости, выдохнул:

— Если мне п-позволено будет с-сказать. Есть одно ж-желание, с-сир.

— Позволено с самого начала.

— Мне н-нужна ж-жена, — промямлил Вол.

— Громче!

— Мне н-нужна ж-жена, с-сир.

— Вот вам и плуг с дождиком! — взорвался смехом отец Эджэн дэр Войс.

Громогласный хохот инквизитора отразился от стен, стукнулся об потолок и рухнул на бедного Рускана Вола. Фермер присел и с ужасом поднял глаза, ожидая удара молнии после раскатов грома. Герой уже корил себя за то, что дерзнул просить господ, и за то, что решился на дурное изобретение. Холодная паника вернулась в душу. Она мешала понять, что же он сказал не так и как избежать наказания, что неминуемо последует. Уши заложило, горло вновь пересохло, а по спине, словно талые снега с холмов, скользнули струйки пота.

Доменику ван Обениру все порядком надоело. Простая просьба превратилась в изрядно затянувшийся балаган. Он сделал шаг к мужику и резко дернув за грязный рукав, заглянул в глаза и заговорил, отчеканивая слова. На фоне безудержного веселья инквизитора консорту пришлось кричать, чтобы быть услышанным:

— Тво-е желани-и-и-и-е буде-т исполнен-о, ферме-р Во-л. Скор-о ты вернешьс-я домо-й.

Сир Доменик дождался, пока в испуганных глазах мелькнет понимание, и отпустил рубаху. Консорт брезгливо тряхнул ладонью и выжидательно уставился на отца Эджэна дэр Войса. Тот пытался успокоиться и принять торжественное выражение лица, но по щекам текли слезы. Казалось, что он никогда не уймется. Великий инквизитор безудержно ржал, обливаясь слезами и задорно похрюкивая, пока не начал икать. Лишь тогда красный, как помидор, он перестал и жадно осушил огромный кубок терпкого вина. Вытирая лицо белым рукавом, икая и всхлипывая, отец Эджэн все же смог побороть приступ веселья. Харуманиусу даже показалось, что вечно серьезный и немногословный Ли Ричардсон улыбнулся в бороду. Лишь архивариус непонимающе мотал головой. Он задремал, а проснувшись, не понял причину суматохи.

— Здесь и сейчас. Объявляю перед Высоким Советом, что Рускан Вол, герой, использовал свое Право. Он пожелал себе жену, искусную в любви, крепкую, здоровую, способную к деторождению и хорошую хозяйку. Его желание не противоречит религиозной Догме, законам Империи, принципам Гильдии и военному Уставу. Оно не крамольно и выполнимо. Посему я, сир Доменик ван Обенир, рыцарь и консорт Торговой Гильдии, принимаю Право этого человека от имени Совета, и да будет так.

Фермер выпучил глаза, раболепно сутулясь и не осмеливаясь разогнуться.

— Рускан Вол, тебе будет выбрана жена из жриц храма Наслаждения, не старше двадцати лет, и доставлена в дом в течение недели. После заключения брака ты волен делать с ней все, что пожелаешь. Продолжай работать во благо Империи. Свободен.

Доменик Ван Обенир нетерпеливо махнул конвою, давая понять, что закончил. Один из солдат дернул фермера за рукав и потащил к изображению торгового квартала.

«Я жив, здоров и... женат!» Сегодня будет что рассказать в харчевне. Ему, конечно, никто не поверит, но когда приедет молодая жена и он сыграет громкую свадьбу, все утрутся!

— С-спасибо, с-сир! — выкрикнул Рускан Вол, пятясь за конвоирами и постоянно кланяясь. — С-спасибо, с-сир, век не з-забуду. П-простите меня, м-мило...

С мягким хлопком стражники покинули залу Совета, растворившись в пестрых декорациях торгового квартала.

Вернувшись в кресло, сир Доменик ван Обенир закинул ногу на ногу, прикрывая дыру на элегантных бриджах. Откинувшись на спинку кресла, он начал массировать пальцы, давая понять, что вновь готов тратить время на рутинные дела во благо Гильдии и Совета.

Глава 8. Ошибка

Мелодичный звук заполнил залу. Минул очередной час, и призрачные часы устало сообщили сей прискорбный факт. Харуманиус ван Войнус Тор поерзал, поудобнее пристраивая на жестком кресле скрипучие суставы.

«Тени проклятые. Пора заканчивать».

Пробубнив заклинание, он щелкнул пальцами, и часы вновь ожили. Архонт бросил недовольный взгляд на дремавшего архивариуса и рявкнул во всю силу охрипшего горла:

— Стекарди, не спать! Что там дальше по плану?!

Однако голосу не хватило силы, даже для того, чтобы отразиться эхом. Он ударился о стол и торопливо растворился, устыдившись собственной немощи. До отца Войса ему далеко. Тем не менее архивариус мгновенно вспотел и зашуршал свитками, пытаясь отыскать нужный.

Архонт не любил людей. Всех, но старика особенно.

Стекарди ван Фарис стоял у истоков нынешнего величия Харуманиуса. Он учил мальчика истории и праву, правописанию и военному делу, архитектуре и философии, равно как и прочим наукам. Строгий наставник воспитывал грамотного и справедливого архонта-правителя. Сорок лет назад архивариус был молод и силен.

Стекарди Фарис родился в крошечной рыбацкой деревне вдали от дорог и торговых путей. Как-то заезжие картографы оставили в лодке отца тубус со свитками. Выронили, когда рыбак переправлял их через реку, а после так и не вернулись. Отец хотел сжечь листы с незнакомыми символами, но мальчик украл тубус и спрятал в покинутой бобровой норе. При всяком удобном случае он прибегал на высохшее русло и разглядывал непонятные знаки.

Пожелтевшие листы пестрели крючками и палочками, а также схемами и символами. Десятилетний Стекарди заворожено водил по бумаге грязным пальцем. Постепенно он стал узнавать изгибы рек и оврагов, что совпадали со схемами. Произносил знакомые названия и применял их к закорючкам, накарябанным картографами. Палочки вдоль реки, крючочки над деревней, точки на пятне озера, болото, лес, могильный холм... Вскоре он научился читать.

Как-то брат проследил за Стекарди. Он разворошил тайник и приволок отцу обтрепанный тубус. Рыбак бросил бумаги в огонь, а за воровство и безделье отхлестал мальчишку рваным бреднем. Спустя неделю, Стекарди выскреб из погреба скромные запасы провианта, уложил в пустой тубус и, когда отец отчалил на промысел, сбежал из дома. Он бежал, пока хватало сил, а после, зарывшись в плотные кусты камыша, проспал до темноты. Когда луна высветила желтое полотно дороги, он двинулся по течению реки, в сторону, куда уплыли картографы.

Так начался долгий путь сына рыбака к знаниям.

Минули годы, и Стекарди Фарис из босоногого парнишки переродился в светило науки. Он стал мэтром, лучшим из лучших. В двадцать лет молодой ученый уже был автором дюжины научных трудов по географии, истории, математике и литературе. Работы профессора высоко оценил сам император Роман Ли Домэйн и доверил обучение собственных детей. Но дети выросли, а затем повзрослели внуки и правнуки, и Стекарди ван Фарис отправился в Фарланг. Здесь он обучал высшего мага Империи, маленького Харуманиуса. Все это было полвека назад.

Харуманиус не интересовался ничем, кроме магии. Игрушки пылились в коробках, а их место занимали книги. Он часами засиживался в лаборатории, смешивая реагенты и проводя опасные опыты. В возрасте двенадцати лет будущий архонт чуть не ослеп вследствие очередного эксперимента, но теперь тысячи зданий по всей Империи освещают магические светильники. Однако тогда наказание не заставило себя ждать, и учитель высек школяра вымоченными в соленой воде ивовыми розгами — «за опасные опыты».

Не замечая, как пролетает время за экспериментами, Харуманиус часто пропускал уроки. Как следствие спина перманентно была в рубцах от телесных наказаний, а руки в синяках от ударов палкой. Они не успевали заживать, как на их месте вырастали новые рубцы и кровоподтеки. Никто не ведал, как трудно было писать негнущимися разбитыми пальцами и как ученик плакал в подушку, когда за кривые строчки следовало очередное наказание. Стекарди не прощал безалаберности и несерьезного отношения к учебе. Лишь однажды, в праздник середины зимы, учитель отменил розги и взамен лишил мальчика праздничного пирога. В ту ночь Харуманиус пробрался в кухню и облизал все тарелки. Вкус лимонно-ванильного крема архонт помнит по сей день. Все же он был лишь ребенком, обидчивым и злопамятным.

Сначала мальчик пытался жаловаться на учителя слугам и стражникам. Когда это не помогло, он создал яд, способный отравить Стекарди. К сожалению, отрава была яркого, устойчивого цвета, и все блюда на кухне окрасились в оранжевый цвет. Тогда пострадала лишь пегая собака, что питалась объедками. Оказалось, что кухарка не различала цвета и накормила пса отравленным супчиком. Он разгрыз огромный мосол и рухнул, словно ему подрубили лапы. Перепуганная кухарка позвала Стекарди. Он зрительными отклонениями не страдал и сразу сообразил, что к чему. Учитель выпорол Харуманиуса там же, среди буйства оранжевых блюд и причитания дородной тетки. Конечно, пса было жалко, но это был результат, и останавливаться малолетний гений не собирался.

Впоследствии было много идей, но, к сожалению, они заканчивались провалом и значительными повреждениями казенного имущества. Несколько раз горела башня, рушились лестницы, падали массивные люстры и статуи. Было и много катастроф помельче, но всякий раз Стекарди появлялся на пороге с неизменными розгами. Ни одна идея ужасной смерти не увенчалась успехом.

Харуманиус взрослел и с возрастом осознавал тщетность попыток. В итоге смирился и в одночасье прекратил войну, которую сам же и начал. Маленький маг стал послушнее, собраннее, внимательнее. Харуманиус стал архимагом, архонтом Объединенных Земель, высшим магом Империи и правителем Фарланга благодаря Стекарди ван Фарису, но детские обиды не забылись. Теперь в любой удачный или неудачный момент они вырывались на свободу и грозили кулачком бывшему учителю. При каждом удобном и неудобном случае.

— Ты бесполезен, старик. Пора тебе искать замену. Все уже давно пишут в книгах, а ты все возишься со свитками. Когда уже ты сдохнешь, и Тени заберут тебя?!

Нужный свиток наконец-то нашелся:

— Доклад сэра Лансетто Ли Ричардсона, господин.

Архивариус никак не отреагировал на выпад. За долгие годы он привык к оскорблениям Харуманиуса и все чаще соглашался с пожеланиями смерти. Господин прав: он слишком долго живет и слишком устал, чтобы меняться. Ум притупился, мышцы одрябли, а вставать по утрам все тяжелее. Стало сложно читать — даже при ярком свете взгляд соскальзывал с ровных строчек и буквы расплывались, превращая тексты в головоломку. Пора на покой. Однако в каком-то извращенном садизме архонт не отпускал архивариуса, наблюдая, как старик увядает.

Лорд Защитник, уперся о стол, откашлялся в большой кулак и заговорил низким и сильным голосом:

— Нет никаких подвижек ни в наших, ни во вражеских диспозициях. Одержимые не проявляют активности. Они не высылают диверсантов и прекратили попытки забросить наблюдателей.

— Похоже, вы не очень рады тому факту, что враг оставил желание укусить нас побольнее?.. — спросил архонт, сощурив сухие глаза.

Правитель Фарланга скептически относился к военному умению Лансетто Ли Ричардсона. Конечно, он родственник гениального полководца — Императора Романа. Однако в то, что стратегический талант передается по крови, Харуманиус не верил. Необходимо много учиться, читать и практиковаться, чтобы стать мастером в любом деле, но, по мнению архонта, — лорд лишь солдафон, пьяница и недалекий человек, что недостоин занимать пост командора.

— ...И с чего вы взяли, что враг не успокоился по иной причине? Например, потому что уже разместил шпионов в стратегических точках, а ваша разведка не заметила?

— Потому что такова данность, — рыцарь посмотрел на архонта из-под нависших бровей, раздраженно звякнув цепью о металл на груди. — Все службы работают без сбоев, нет тревожных случаев и ситуаций. Военная разведка — лучшая в Империи.

Сир Доменик ван Обенир снисходительно улыбнулся и картинно прикрыл рот холеной ладонью. Харуманиус разделял мнение консорта в отношении «разведки лучшей в Империи». Последний нищий, бедный настолько, что пьет собственную мочу, и тот ведает, что тайный сыск Торговой Гильдии знает всё. В отличие от военной разведки.

— Думаю, это лишь затишье перед бурей, — продолжил Ли Ричардсон. — Мне докладывают о боевой готовности Одержимых. В их лагерях замечены маги и даже легион тяжелой кавалерии.

— Тяжелой кавалерии? — прогремел дэр Войс, вздернув брови.

— Именно.

— Что удивительного в наличии у врага кавалерии? — поинтересовался архонт.

— В наличии легкой кавалерии ничего, а вот тяжелая — это непонятный стратегический шаг. Зачем тратить ресурсы на переброску столь затратного вида войск, если он не пригодится?

— Почему не пригодится?

Правитель чего-то не понимал, и это его возмущало.

— Легкая кавалерия нужна, чтобы отбивать вылазки, проводить зачистки и вывозить раненых. В свою очередь, тяжелая кавалерия предназначена для наступления.

— Значит, они готовят наступление.

— Бесспорно, готовят, но каким образом? На что рассчитывают? Какой план? Над этим и ломают голову штабные офицеры.

Харуманиус разозлился. Хоть и недалекий, но военный человек, коим является Ли Ричардсон, не мог не понимать того, что лежало на поверхности.

— Выстроились в клин и поскакали в атаку. Вы сами как думаете, каким образом еще применяют тяжелую кавалерию? Духи и Тени, вы же командор, почему я должен объяснять простые истины?!

— Как вы представляете такую атаку, архонт?

В глазах командора зародился огонек непонимания, но и упрямства. Харуманиус же завелся не на шутку.

«Он не издевается, он просто тупит! Вот из-за таких моментов я и теряю время, просиживая дырку на штанах. Надоело слушать подобное, как же мне это надоело! Кто-то должен поставить на место этого горе-командира!»

Казалось, глаза Харуманиуса засветились, изливая гнев на Лансетто Ли Ричардсона. Он набрал воздух в легкие и уже собирался выплеснуть очередную порцию унижения, но его прервал шершавый голос Стекарди:

— Граница — это Ров, господин.

Архонт сбился и закашлялся. Улавливая смятение на его лице, в разговор включился отец Эджэн дэр Войс. Бархатный грохот, вязкий и тягучий, словно патока, заполнил комнату:

— Тяжелой кавалерии не должно форсировать Ров с наскока, без мостков. Однако возвести оные Одержимым не дадут наши боевые машины. Днем враг строит под градом стрел, а ночью диверсанты разрушают то, что не смогли стрелки и аркбалисты.

Писарь что-то шепнул на ухо Великому инквизитору.

— Ох, Субирату великодушный! Вам бы почаще выходить из лаборатории, архонт. Вы многое упускаете. Мы волнуемся, храни вас Четверо...

От назидательно-поучительного тона Харуманиус ван Войнус Тор пришел в такую ярость, что чуть не задохнулся. Он вскочил с кресла, сжимая в кулаки маленькие, сухие руки, и вонзил испепеляющий взгляд в дэр Войса. Слюна во рту приобрела медный привкус, как всегда бывает, когда магия бурлит в жилах. К счастью, никто не узнает, какие чары собирались обрушиться на голову инквизитора. Харуманиус сдержался, но лишь Духам известно, каких усилий это стоило.

Лансетто Ли Ричардсон оказался в чем то компетентнее. Это так унизительно!

Спокойно относиться к собственным ошибкам архонт не умел. Он любил ставить других в неловкое положение, но, оказываясь в нем сам, терял лицо и впадал в истерику. Вот и теперь пришлось проглотить ярость, и она упала в душу, словно перезрелая тыква, разбрызгиваясь по самоуважению и чувству собственной исключительности.

Тем временем инквизитор продолжал громыхать:

— ...Обозрите пограничный Ров, состояние имперской армии и казны оной. Сходите в храм Наслаждения, попейте эля в таверне, послушайте проповедь или посмотрите турнир. Святой Субирату! Это бодрит, архонт!

«А ведь он совершенно серьезно. Чистое беспокойство о правителе».

Неожиданно осознав это, Харуманиус растерялся. Он поморщился, но проглотил вкус меди. Выбитый из колеи, не нашелся, что ответить, и устало рухнул обратно в кресло. Сил хватило лишь, чтобы прекратить неприятный разговор:

— Я обязательно воспользуюсь этим предложением, ваше преподобие.

«Настроение окончательно испорчено».

Отец Эджэн дэр Войс одобрительно закивал, и его жирные подбородки заколебались, словно морской прибой, что накатил на берег. Он залпом осушил огромный кубок с вином, удовлетворенно хрюкнул и скрестил на необъятном животе толстые, как свиные колбаски, пальцы. Харуманиус отвел презрительный взгляд от мешка с жиром по имени отец Эджэн.

— Давайте вернемся к нашим делам.

Ли Ричардсон победно звякнул цепью и невозмутимо продолжил:

— Разведчики неустанно наблюдают за легионами, а штаб оперативно обрабатывает разведданные. Со всей ответственностью заявляю, что ситуация под контролем и мы готовы к любым неожиданностям.

Голос у командора был ровный, и даже если он чувствовал превосходство, то благоразумно этого не показывал. Проглатывая досаду и гордость, архонт выдавил:

— Мы все полагаемся на ваш опыт, Лорд Защитник. Еще есть вопросы на повестке?

— Это все, господин, — прошелестел Стекарди.

Члены Высокого Совета посмотрели на Харуманиуса ван Войнуса Тора. Протокол обязывал архимага закончить заседание или огласить следующий вопрос. Под скрип суставов он сполз с кресла и направился к своей «лаборатории» на стене. Не поворачиваясь и не сбавляя шага, небрежно вскинул руку:

— Объявляю заседание Высокого Совета закрытым. Приятно, что мы видимся так редко, советники, да хранят вас Духи.

Щелкнув пальцами, правитель Фарланга растворился в воздухе.

Глава 9. Шаг в пустоту

Переход через портал занял долю секунды. Казалось, Харуманиус ван Войнус Тор моргнул и очутился в покоях, откуда архимаги издавна правили Фарлангом и Девятью Территориями.

В должности архонта его многое устраивало: доступ к свиткам и книгам, накопленным за столетия существования Фарланга. Бесперебойное обеспечение алхимическими реагентами. Личная лаборатория. Почет и уважение. Право карать и миловать. Однако, приходилось терять время, забивая голову оросительными каналами и очистительными машинами. Время, которое можно потратить на исследования.

Харуманиус посвятил жизнь изучению магии порталов и изменений. Хотелось вернуть в мир давно потерянное искусство и попасть на страницы истории. За многие годы он значительно продвинулся и нашел некоторые решения, которые приносили хоть и временные, но результаты. Что-то из утерянных знаний скрывалось между строк старых трактатов, что-то рождалось в ходе экспериментов, но архонт чувствовал, что он на верном пути.

Пару лет назад Харуманиусу ван Войнус Тору удалось превратить старую пыльную книгу в птицу с черными крыльями и желтым телом. Неугомонное создание несколько дней летало под потолком и скакало по полкам. Птица беспрерывно напевала «фиу-лиу-ли», а иногда кричала, словно кошка, которой наступили на хвост.

Поначалу он безрезультатно швырял в верткое тельце разными предметами, но использовать заклинания против магического создания так и не решился. Пару дней суета и свист желтой гостьи раздражали, но вскоре архонт привык. Затем он поймал себя на том, что насвистывает «фиу-лиу-ли». Птица была первым осязаемым итогом исследований, и настроение было отличное. Спустя неделю Харуманиус проснулся от непривычной тишины и заметался по библиотеке в поисках иволги, но обнаружил лишь старую книгу с пожелтевшими страницами да черное перо. Однако это был результат, указывающий верность выбранного курса.

С тех пор прорывов не наблюдалось, и повторить птичье превращение так и не удалось. Терпением он не отличался, а воспоминания зародили очередную волну раздражения. Пытаясь не поддаваться, архонт зашаркал в лабораторию.

«Быстрее, к пробиркам и книгам, погрузиться в магию, очиститься от мирского».

Просторная лаборатория занимала два этажа условно разделенные железным балконом, с кованой винтовой лестницей. За освещение отвечали магические светильники. Света они давали мало, и были установлены во всех углах, и подвешены к потолку. Узкие шкафы заваленные книгами, свитками и магической посудой, поднимались по стенам. Редкие вертикальные проемы занимали витражи. Света они не пропускали и были покрыты слоем вековой пыли. Особой ценности витражи не представляли, так как рисунок невозможно разглядеть. Однако можно было фантазировать, и мальцом Харуманиус представлял, что на них изображены великие герои, побеждающие демонов и спасающие благородных дам.

Однажды, оставшись без внимания Стекарди ван Фариса, мальчик попытался отскрести копоть с одного из окон. Грязь отпала, и что-то, потревоженное светом, зашевелилось, зашипело и заморгало яркими, словно яд, глазами. Удивленный и напуганный он рассказал все учителю и был нещадно оттаскан за уши, так как должен был «читать историю, а не любопытничать по углам».

Этот случай навсегда отбил охоту даже подходить к витражам. Мальчик убедил себя, что изображенные там люди просто пьют в кабаках, а дамы уродливы и отдаются за гроши прямо на столах. Потому что такова и есть настоящая жизнь: как копнешь поглубже — там что-то шевелится, шипит и воняет. Узнать другую сторону жизни архонту было неоткуда. Он видел мир через призму сводок, донесений и книг. Противоречивые исторические трактаты не давали ни малейшего шанса знать правду о реальности, но это вполне устраивало. Он жил в своем мире, что позволяло перекраивать ткань сознания в зависимости от настроения.

На самом верху башни была тайная комната. Попасть в нее можно было лишь посредством специального заклинания, нашептанного в определенном месте. Все ее четыре стены состояли из огромных стеклянных окон, и в ясный день оттуда открывался превосходный вид на заснеженные вершины хребта Карзак, что неприступной стеной отделял Вольные Территории от Империи.

В стеклянной комнате архонт оставлял свое тело во время редких и недолгих полетов души — способа осмотреть владения. Именно так он мог посещать Верховные Советы в Императорском дворце. Его присутствие возле Романа Ли Домэйна было незримо для всех, кроме владыки, и Харуманиус мог общаться с Императором посредством магии. Физически он не покидал башню уже сорок лет, с тех пор, как прошел инаугурацию и на хрупкие плечи легло бремя власти.

Харуманиус ван Войнус Тор макнул перо в чернильницу и занес руку над чистым листом, пытаясь вспомнить и записать настигшую на Совете мысль. Несколько минут он натужно шарил в закоулках мозга, но память играла против, и архонт раздраженно отбросил подсохшее перо. Погруженный в карусель прошедшего дня, принялся рассеянно перебирать пробирки. Как бы он ни гнал неприятные мысли, но недавние события всплывали снова и снова. События, в которых он выглядел полным профаном.

— Духи и Тени, как я позволил дряхлому старикану себя поправлять, а жирному святоше поучать? — накручивал себя Харуманиус. — Лорд смеялся мне прямо в лицо, поганый пьянчуга! Как он дерзнул!

Вязкая слюна брызнула из перекошенного рта и повисла, ухватившись за голый подбородок, словно гимнаст в шапито.

— А консорт со своей извечно снисходительной ухмылкой хуже всех!

Лицо пошло багровыми пятнами, что означились сквозь землистую кожу.

— Как они посмели, неучи!

Он схватил какую-то колбу и метнул в шкаф напротив. Она разлетелась мириадами осколков, словно фейерверк. Не успокоившись, архонт ударил маленькими кулаками по крышке алхимического стола.

— Забери их Тени! — прокричал он, сыпля искрами из глаз.

Пробирки и мензурки с легким звоном перевернулись и разбились, а их содержимое смешалось в замысловатую радугу. Порошки рассыпались и, жадно впитывая цветные жидкости, запузырились, словно омлет на сковороде. Они искрили, и едкий запах пополз по лаборатории. Стол обратился в полуночную ярмарку, на которой все сверкает, взрывается, щелкает и бурлит.

Комната вмиг наполнилась густым фиолетовым дымом. Харуманиус закашлялся и прокричал, не в силах проглотить сухим горлом вязкую медную слюну:

— Мыд-кх никоп-кх утанмок-кх-кх!

Повинуясь чарам, цветное облако распалось на хлопья. Они неторопливо растворялись в воздухе или оседали жирными лужицами на окружающих предметах.

— Поганый день.

Инцидент с дымом прогнал ярость, и образовавшуюся пустоту заполнила усталость. Она упала на плечи, словно мокрый шерстяной плащ, прижимая к земле и заставляя ноги подкоситься. Продолжая бубнить непристойности в адрес советников, архонт тяжело поднялся по лестнице.

В спальне царил аскетизм. Деревянная кровать и сундук, что служил прикроватным столиком, сиротливо прижались к перилам просторной площадки. Чуть в стороне стояло кресло для чтения, выполненное из серебра со вставками дангарского железа. Два самых дорогих металла в Империи. Целое состояние. Прочие баронские семьи, вроде д`Эксвод или д`Верингтон, на вырученные от продажи кресла деньги могли жить пару лет ни в чем себе не отказывая.

Площадку освещали магические светильники, более изящные и яркие, чем в библиотеке. Они, словно древесные грибы, прилипли к перилам, заливая спальню мягким светом, но особого внимания заслуживал пол. Он являл собой лабиринт, неуловимо меняющийся замысловатым узором, со светящимся порталом в центре. Создан лабиринт был тем же мастером-архитектором, что и зала Совета, а значит нес в себе магию изменения.

Вначале исследований Харуманиус ван Войнус Тор садился в кресло и часами наблюдал за рисунком. Пытаясь уловить закономерность в зеленых тропах, ползал на коленях по лабиринту и придирчиво ощупывал каждые завиток и углубление. Он делал пометки, вел записи и проводил эксперименты, но даже пытливый ум не смог с наскока постичь глубину потерянного искусства. С тех пор исследование древнего знания стало одержимостью.

«Я верну миру магию порталов и прославлюсь в веках!»

Лабиринт являлся постоянным напоминанием, что архонт не всемогущ. Иногда ночами он просыпался от необычно яркой вспышки, вызванной сменой рисунка, возможно, по прихоти лабиринта. Харуманиус загорался новой идеей и бежал в лабораторию, а лабиринт подмигивал зеленым светом, словно играл с человеком в малопонятную игру.

Однако если основы изменения лабиринт скрывал, то рисунок не остался тайной. Спустя год скрупулезного изучения удалось понять и подчинить узор.

— Ижакоп енм угород.

Пальцы сложились в заклинание, и пол вздохнул, повинуясь. Он моргнул зеленым светом, и кривая линия очертила замысловатые повороты узора. Лабиринт услышал требование и указал дорогу к центру, где ярко вспыхнул круг портала, призванный доставить заклинателя на вершину башни. Без магии можно было вечно блуждать по складкам меняющегося рисунка. Архонт пробовал, но в конечном итоге, уставший и голодный, сдавался. Заблудившись и не имея возможности покинуть лабиринт, он произносил слова заклинания, и тот указывал верное направление.

Осторожно ступая по светящейся линии, Харуманиус ван Войнус Тор достиг центра узора.

— Юуберт тыркто дохорп.

Поведя рукой над порталом, он оказался в стеклянном убежище. Его убранство выглядело еще более скупо, чем спальня. Полка с дюжиной книг да стол-лежанка для путешествий.

На востоке зарождался день. Солнце уже крепко ухватилось за вершины хребта Карзак, но пока лишь окрасило горизонт грязно-розовым цветом. Было пасмурно, но высокие серые облака открывали взору панораму города и прилегающих земель.

Сильная и полноводная река Буча парила туманом и несла талые воды в русло величавого Скальда. Глубоководный, неторопливый Скальд протекал сотни верст с юга на север. Он брал начало в вершинах Подковных гор и петлял по Вольным Территориям, словно небрежно брошенная синяя лента. Заканчивал он свое великое путешествие в холодных водах Моря Туманов. Глубокая река позволяла даже морским весельным судам подниматься вплоть до баронства Винзор.

Харуманиус оторвал взгляд от реки и посмотрел вниз. Башня Совета располагалась на холме, и от нее город разбегался грязными каналами и мощеными улицами. Во дворе старого замка Фарланг теснились казармы дворцовой стражи и продуктовые склады. Со времен Адун Бурхата замок вырос в огромный город с тремя ярусами стен.

Ниже замка, на круглой площади, высились храмы Четырех и Верховного. Пять величественных зданий были построены пару веков назад и являлись главными святынями Фарланга, и Девяти Территорий. Они издавна привлекали многие тысячи поклонителей и приносили в казну немалый доход. С величием храмов могли тягаться разве что Соборы в Имперской столице — городе Скалфен.

Рядом с площадью вольно раскинулись особняки знати, утопающие в ароматах цветущих садов. Различного размера и этажности, но непременно каменные и просторные, сверху дома казались стеклом из разбитого витража. Однако, безвкусные цветные пятна крыш лишь подчеркивали величие храмов.

Ниже стен Храмового квартала дымили трубы Ремесленного. Эта часть города никогда не спала. Вот и сейчас ветер нет-нет да доносил обрывки звуков: звон кузнечных молотов, визг плотницких пил, скрип дубильных станков. И запахи...

Харуманиус ван Войнус Тор любил какофонию запахов, что проникала сквозь распахнутые окна купола. В такие дни он жадно вдыхал ароматы свежего хлеба, кофе и пряных трав. Разбудив аппетит, ел что-то кроме обычной каши и чая. Фрукты, овощи, выпечка или даже дичь, мясо и рыба. Иногда он позволял себе фруктового вина и пару глав из книг Армана Бэла. Известный библиотекарь давно умер, но он был единственным историком, чьи труды не имели логических ошибок и тупиков. Харуманиус временами даже спорил с книгой, апеллируя к аккуратным строчкам. Вторым собеседником был лабиринт. Изредка архонт посвящал его в планы исследований, и после пары кубков вина казалось, что тот отвечал и рисовал зеленые узоры, отличимые от обычных. Однако разгадать шифр до сих пор и не получилось.

Харуманиус вдохнул запах, что принес с винодельни веселый ветерок, и подумал:

«Как вернусь, надо будет заказать фаршированную щуку и кубок сливового вина».

Внизу, несмотря на ранний час, оживала Торговая площадь. Было видно, как с прилегающих улиц, создавая заторы, спешили торговцы с тележками. Люди не уступали дорогу и бранились, а сзади напирали новые продавцы, добавляя хаоса и галдежа. Тот, кому удавалось прорваться, раскладывал товар по полкам и готовился раскрыть покупателям его лучшие стороны.

Самым значимым строением Ремесленного квартала являлась контора Торговой Гильдии. Башня возвышалась на четыре этажа, была выше святых шпилей и уступала лишь башне Совета. Здание высокомерно взирало на двухэтажную архитектуру города, и поговаривали, что под ним располагаются еще три яруса. Наверняка неизвестно, но архонт не сомневался, что из конторы ведут подземные ходы, опутывая паутиной Фарланг. Об этом мельком упоминал сир Доменик ван Обенир.

Мостовые упирались в гранитные разводные мосты, выгнутые, словно кошачьи спины. Каналы питали закованный в каменную набережную Скальд. Это была самая оживленная часть города. Вода в реке вечно бурлила от весел многочисленных и разнообразных судов. Когда от причала отходила грациозная, словно лань, баршара (галера сухих восточных земель), то на ее место швартовался хищный урзур скрайдов. Как только под звон палубной рынды выходила из порта имперская ладья, ее место занимали рыбацкие ялы и йолы.

Вся восточная часть реки, словно мхом, обросла верфями, доками, причалами и складами. Десятки таверн, борделей и игорных домов не закрывались ни на минуту. У них сменялись хозяева, они горели или рушились от старости, но продолжали работать. Любой прибывший в город не оставался без ночлега, эля, куска хлеба и развлечений на любой вкус и кошелек. Ночью эту сторону Скальда освещали сотни факелов. Музыкой набережной были удары рынды, скрип мачт, стук плотницких молотков, песни моряков да ругань портовых шлюх.

На противоположном берегу, напротив, всегда царил полумрак. Ночью от отсутствия факелов, а днем от тени городской стены. На узкой полоске между водой и камнем, словно пчелиные соты, ютились лачуги низшего сословия. Трущобы, городское Дно. Живущие там питались пойманной рыбой и объедками, что приносила река. Иногда солдаты выливали со стен помои, но и за такие нелакомые куски можно было получить нож в бок. Впрочем, умереть в Трущобах можно было и за то, что ты сегодня проснулся, или за то, что не проснулся вовремя.

Трущобы жили своей жизнью и своими законами. Законами, которые никто не стремился выпускать за пределы квартала. Стражи спускали курки арбалетов, без предупреждения посылая стрелу в грудь любому, кто пытался выйти. Лачуги здесь строились одна на другой, как пирамида. Время от времени они так высоко поднимались по городской стене, что почти достигали бойниц. Тогда, во избежание массового исхода нищих и разгула преступности, болезней и прочих напастей, город принимал меры.

Стражники переворачивали на крыши домов котлы с маслом и поджигали. Трущобы, собранные из гнилых досок, обломков кораблей и обрывков парусины, вспыхивали, словно сухая трава. За день квартал выгорал полностью, а отстраивался пару-тройку десятилетий. Скальд был не очень щедр на строительные материалы. Люди покидали грязные норы и пытались спастись от огня и дыма. Одни карабкались на стены, где непременно получали стрелу или удар мечом. Другие отчаянные головы пробовали переплыть реку в три версты шириной, но бурлящая вода топила смельчаков, или давили снующие туда-сюда суда. Поговаривали, что в водах Скальда водятся рыбы-людоеды и даже морские чудовища, которых привезли с собой неосторожные мореплаватели.

Взгляд архонта скользнул за городскую стену, дальше на запад. Мелькнул по рощам, что рассыпались по пашням, словно веснушки и по синим лентам речушек. По бархатным спинам холмов и серым морщинам оврагов... Он скользил и скользил, пока не уперся в далекие и еле заметные столбы черного дыма.

Харуманиус злорадно прищурился, растянул рот в беззубой улыбке и ухмыльнулся, словно игрок, поймавший оппонента на шулерстве.

— Значит, говоришь, на границе все спокойно. Сейчас, поганый ты ублюдок, я найду доказательства твоей некомпетентности.

Харуманиус ван Войнус Тор, архимаг и архонт-правитель Фарланга, расположился на лежанке и поерзал, устраиваясь поудобнее. Ему не хотелось вернуться в тело с онемевшими конечностями.

— Олет итсупто ушуд.

Медный вкус остался в покинутом теле. Этот факт обрадовал архонта, ибо больше красной слюны он ненавидел лишь Лорда Защитника. Подстегивая себя желанием кинуть в лицо командору обвинение, Харуманиус подошел к краю и шагнул с башни, словно самоубийца. Душа воспарила и устремилась на запад, к черным столбам.

Глава 10. Диспозиция

Высланный авангардом квод Пепла обнаружил изменения в поведении врага.

Посреди поляны на старом трухлявом пне сидел Одержимый в плаще густого зеленого цвета. Лицо пряталось в глубоком капюшоне, а из-за плеча торчала рукоять клинка. Воины, завидев часового, схоронились в сосновом подлеске и наблюдали, прикидывая диспозицию. Фанатик вертел в руках человечка, собранного из прутиков и шишек, и издавал звуки похожие на всплески, словно от падающих в колодец камней.

— Посты выставили, — констатировал Пепел. — Видать, обнаружили пропажу офицера.

Он бросил взгляд на Куска, и братья, понимающе кивнув, поползли в разные стороны в поисках других наблюдателей. Когда они вернулись, выяснилось, что часовые слишком самоуверены, зоны контроля не пересекаются и посты не видят друг друга.

— Отвратительно тварь службу несет, — хмыкнул Плакса. — Уселся посреди поляны. Рукодельничает. Песни поет.

— Девственная Шармула, аж оторопь берет.

— Они вообще себя хозяевами чувствуют, — процедил сквозь зубы Пепел. — Игла, объясни ублюдку, чьи ягоды в лесу.

Девушка поднялась во весь свой невеликий рост и натянула костяной лук. Разжались пальцы, и тетива ухнула, выталкивая стрелу с зазубренным наконечником. Услышав звук, постовой вздернул руку и ухватился за рукоять меча, но слишком поздно. Стрела с силой ударила о кожу и вышла с другой стороны шеи, прошивая капюшон, словно бумагу. Кровь брызнула фонтаном, словно из пробитого бочонка, окрашивая сырой песок и остатки снега струями темной жидкости.

Одержимый, пошатываясь, поднялся, достал меч и сделал упрямый шаг в сторону лучницы. Игла суетливо выстрелила. Тугое древко ударило фанатика в грудь, отталкивая назад, он споткнулся и тяжело рухнул на песок. Синие глаза вспыхнули, и их сковал лед.

Пригнувшись, имперцы двинулись к краю оврага. Кусок бесцеремонно ухватил труп за ногу и уволок в подлесок. Капрал упал на живот и осторожно заглянул в лощину, где наблюдалось вялое оживление. Казалось, противник понимает, что обнаружен, но уверен, что успеет уйти.

— Вот суки наглые, — сказал Плакса, двинув бровями. — Вообще границ не видят.

— Про «границ не видят» удачная шутка, — прошептала Синтия.

— Чего?

— Не бери в голову.

Воины лежали на краю обрыва и наблюдали за неспешными сборами противника. На другой берег вышел худой, облезлый медведь. Он постоял, нерешительно разглядывая незваных гостей, развернулся и скрылся в лесу.

Пепел поднял голову, и изрядно потемневшее небо его не обрадовало.

— Рядовой Игла, выезжай навстречу патрулю и обрисуй обстановку.

— Есть, сэр.

— Намекни капитану, что неплохо бы успеть до темноты.

Спешно козырнув, девушка поползла в сторону спрятанных лошадей.

— Плакса, ползи на ту сторону оврага, найди наблюдателей. Кусок, разведай тут. Приказ тот же. Противники опасны, не рискуйте зря, но если будет возможность — режьте тварей.

Переглянувшись, бойцы отправились выполнять приказ, и Пепел был готов поклясться — глаза братьев светились азартом.

Солнце упало за кромку деревьев, рождая густые сумерки, и лес изменился. Он расплывался к ночи, путал ленты тропинок, перемещал кусты, деревья и овраги. Ночью знакомые маршруты меняют направления, деревья кажутся злыми тенями, а кусты случайными путниками. Ночной лес — настоящее испытание для любого следопыта. Даже хорошо знакомый, в темноте он чужой.

— Где вы застряли, сир барон?

Капрал намеренно использовал гражданское обращение в адрес Гейнора д`Омати: «сир барон», вместо «сэр капитан». Пока рыцарь на службе, имеет значение лишь его звание, но не титул. Поэтому гражданские титулы зачастую использовались в армии как оскорбление, призванное подчеркнуть чью-либо некомпетентность. Извечный спор военных и штатских.

Казалось, время остановилось, и лишь надвигающаяся мгла напоминала, что оно не стоит на месте, и медленно, но верно движется к ночи. Все сложнее было различать фигуры тварей, и все чаще они сливались в темную, хаотичную массу.

Спустя полчаса вернулся Кусок. Руки с закатанными по локоть рукавами были забрызганы черной кровью. Он сорвал пучок сухой травы и принялся тщательно оттирать въедливую жидкость.

— Докладывай, — бросил капрал, не отрывая взгляда от лагеря.

— На этой стороне было трое, сэр. Теперь два.

— Я насчитал от сорока до пятидесяти, суетятся много, да и темно уже. Вероятно, на том берегу еще четверо, — прикинул Пепел.

— На том берегу один.

Бесшумно вернулся ухмыляющийся Плакса:

— Минус три, но пришлось повозиться.

Руки воина были чисты. Ювелирная работа профессионального убийцы.

— Прикидывая потери противника, будем считать, что их около пятидесяти. Расклад все еще не в нашу пользу, но уже веселее, — заметил капрал.

Раздался громкий булькающий звук, и с противоположного берега в овраг спрыгнул Одержимый.

— Тот, которого я снять не смог, — прошипел Плакса.

— Они отзывают часовых. Сейчас поймут, что кого-то не хватает, — и ищи их потом. Где же патруль, Тени чумазые!

— Отставить, — негромко, но властно прозвучал голос командира прайда.

В следующий миг Игла и небольшая группа имперцев присоединились к разведчикам.

— Докладывайте, капрал, — потребовал сэр Гейнор д`Омати, вглядываясь в размытые фигуры. В густых сумерках фанатики напоминали черную массу, вроде предсмертной маски на лице сержанта Харка.

— В отряде противника предположительно пятьдесят тварей, сэр. Плюс-минус пять. Точнее не удалось посчитать. Они отозвали наблюдателей, вот-вот найдут трупы, оставленные моими людьми. Времени не осталось, сэр.

Отрывая взгляд от лагеря, капитан утвердительно кивнул, подал назад:

— Капрал, оставьте наблюдение и следуйте за мной.

Плакса вместе с братом остался на кромке оврага, а Пепел и Игла отправились за капитаном. Лишь сейчас воин заметил, что золотая подкладка плаща Гейнора д`Омати покрыта черными пятнами.

— Мы наткнулись на передовой отряд, — прошептала Синтия. — Устроили веер. Потеряли двоих, убили дюжину. Повезло, мы их вовремя обнаружили. Стреляли по тварям, как по соломенным чучелам. До нас добрались только трое, и двое из них были ранены. Это было просто и быстро.

— Осталось около сорока. Неплохо, — одобрительно хмыкнул Пепел. — Вот почему они не сняли лагерь. Ждали возвращения разведки.

Капитан отошел на безопасное расстояние, пытливо заглянул в лицо каждого присутствующего, словно ища поддержки, и заговорил:

— Капрал Пепел, взамен погибшего сержанта назначаетесь командиром ланса.

— Есть, сэр, — отрапортовал Пепел, бросив два пальца к голове.

— Бойцы, нам предстоит бой, который многих прославит сегодня, а для кого-то станет последним...

В глазах Гейнора д`Омати что-то мелькнуло. Мимолетное и знакомое, словно лицо, что видел когда-то, но не можешь вспомнить. Молодой капитан с легким скрежетом вытянул из ножен испачканный черной кровью меч и продолжил:

— Теперь мы знаем, что врага можно убить. Он силен и безмерно опасен, но смертен. На Другой Стороне все будут страдать одинаково, солдаты. Так сказано в священном писании, а Догма учит нас...

Пепел понял, уловил это. Страх. Мальчик боялся и просто прятался за красивыми речами. Капрал не осуждал — страшиться противника не зазорно, но на это нет времени. Последние лучи света отступали, оставляя лес настырной густой тени, что тянет за собой покрывало ночи. Времени не осталось. Он набрал воздуха в легкие, собираясь прервать словесный поток, но его опередил сержант Костолом:

— Капитан, сэр, — с нажимом в голосе сказал он. И когда реакции не последовало, легонько ударил ладонью по спине. — Сэр.

Сэр Гейнор д`Омати поперхнулся. Его качнуло, и он чуть не выронил меч, но из оцепенения вышел. Глянув снизу вверх на Костолома, выдохнул осуждающе:

— Сержант!

— Извините, сэр. Мы любим слушать ваши зажигательные речи, правда, — зашептал великан Костолом, возвышаясь, словно девятый вал. — Но, к сожалению, у нас совсем нет времени на все это словесное дерьмо, сэр.

Громогласный шепот сержанта повторило эхо. К счастью, слова запутались в молодых соснах и не долетели до противника.

Воин был воистину огромен. Даже высокие братья-степняки смотрели на Костолома снизу вверх. В нем не меньше семи локтей росту, и плечи, крепкие, как скала. Лысая голова и лицо без бровей были расписаны паутиной шрамов. Необычный узор придавал сержанту вид чудовища из детских кошмаров. Большие черные глаза, курносый нос и неожиданно чувственные алые губы. Костолом не был туп, но прежде чем принять решение, всегда тщательно все обдумывал. Обстоятельность, пожалуй, была главной отличительной чертой сержанта. Если не брать во внимание его размеры.

Богатырские рост и голос, огромные, словно лопаты, ладони на стволовидных руках, ноги, как бревна. В завершение образа — огромная секира, острая, словно бритва. Все это вызывало уважение и страх не только врагов, но и друзей.

— Все верно, сержант, на это нет времени.

Сэр Гейнор д`Омати не решился возразить тому, за чьей спиной висела секира размером с человека и, проглотив непочтение, распорядился:

— Веерная атака по технике «один-два ночь». Ланс капрала Пепла остается в прикрытии стрелков. Костолом отправится на западную оконечность оврага и возглавит кавалерийскую атаку. Начинайте, как только услышите рев боевого рога. Мы с сержантом Шустрым и мечниками займем позицию на другом берегу и ударим тварям в спину. Приказ понятен, командиры?

— Так точно, сэр.

— Дайте нам время занять позицию, капрал, и командуйте залп.

— Есть, сэр. — отрапортовал Пепел.

— По местам, бойцы. Да помогут нам Духи.

Спустя несколько минут дюжина стрелков расположилась на берегу оврага.

Веерная атака отлично работала в ситуациях, когда нет возможности отдавать приказы голосом. Передним строем, на расстоянии нескольких шагов друг от друга, стояли лучники. Первый стреляет, как только получит приказ. По звуку тетивы стреляют второй, третий — и дальше по цепочке, словно раскрывая веер. Выпустив снаряды, стрелки присаживаются на колено, что дает возможность следующему ряду произвести залп.

Техника «один-два» указывала расположение рядов. Вторым рядом стояли арбалетчики. Они стреляли в обратном порядке, от дальнего к ближнему, начиная с последним выстрелом в ряду. Словно сворачивая веер. Третий залп — лучники, и так до тех пор, пока противник не погибнет, не побежит или не вступит в ближний бой.

Приставка «ночь» означала, что первый залп несет на наконечниках стрел мешочки с осветительным порошком. Встретив препятствие, он рассыпался ярким светом, ослепляя цели и освещая место схватки. Времени, пока светится порошок, хватало для короткого боя или скоротечной засады.

В нескольких шагах от края оврага напряженно сжимали оружие пять лучников и семь арбалетчиков. На случай если Одержимые решатся атаковать стрелков, по флангам расположились четверо мечников. Этих людей вполне хватит, чтобы продержаться до прихода кавалерии и пехоты. Нужно выполнить приказ и позволить отрядам занять позиции.

Время толкало непростой день к страшному завершению, но, все же, тянулось мучительно долго. Тени слились в единый беспросветный покров, и лес окончательно погрузился во тьму. Ветер пытался успокоить воинов тихим шепотом в ветвях, но те переминались с ноги на ногу и ежились от холода. Острые зубы морозной ночи пробирались под одежду и покусывали, словно пробуя на вкус.

Неожиданно ветер стих, унося с собой скрип стволов и ровный гул хвойных лап.

На пограничников упала тишина. Они замотали головой, пытаясь разглядеть, куда ушел ветер. В этот момент Одержимые вскинулись.

Заметив движение над головами, враги засуетились. Послышались булькающие приказы, лязг мечей, топот и возня. Больше нельзя было ждать. Необходимо действовать, пока враг в панике и не выяснил, как мало в лесу имперцев. Отбросив надежду пробиться взглядом сквозь тьму, Пепел коснулся Иглы. Получив сигнал к атаке, девушка вскинула оружие и сухая кость лука скрипнула, когда натянулась тетива.

— Роймус, повелитель разрушения, муж смерти и брат войне,

Направь мою руку с оружием верным в сердце врага твоего,

Прими его душу на алтарь твой и дай мне силу служить тебе,

Сейчас, сегодня, завтра и всегда.

Синтия прижала к щеке тугую тетиву. Словно ястреб, парящий высоко в небе, она искала цель: малое движение или звук. На наконечнике разместился слабо светящийся холщевый мешочек. Оперение щекотало кожу и играло, повинуясь пульсирующей на виске жилке. Вдох-выдох, вдох-выдох. Мир затихал и растворялся, оставляя лишь гулкие удары сердца. Вдох-выдох.

Вот в сплетении сотен теней одна чуть шевельнулась. Девушка разжала пальцы и упругая тетива ухнула, словно сова. Пронзая плоть врага, хищный наконечник разорвал мешочек. Яркие брызги магического порошка взлетели и опали, словно распустившийся цветок, освещая Одержимых. Один своим телом держал стрелу, что вошла повыше панциря и пониже подбородка. Враг булькнул и рухнул за ограждение.

Гулко ударила вторая тетива, третья... Защелкали механизмы арбалетов.

Внизу, освещая лагерь, один за другим распускались яркие цветы. Открывшаяся взгляду картина не вызывала оптимизма, и надежды на панику в рядах противника растаяли как дым. Твари не знали, с какой стороны будет атака, но, несомненно, ждали ее. Они выстроились в каре и закрылись со всех сторон щитами из молодых деревьев. Ограждения мешали прицелиться и были призваны затянуть бой. Затянуть, чтобы определить направление атаки и перейти в контрнаступление.

Волну за волной стрелки посылали стрелы, отчаянно пытаясь нанести врагу как можно больше урона. Иногда снарядам удавалось проскользнуть в щель между щитами или поразить нечаянно мелькнувшую часть тела. Однако оценить потери врага не представлялось возможным.

В третий раз щелкнули механизмы арбалетов. Одержимые отбросили тяжелые щиты и устремились в атаку, сверкая сотней холодных и колких, как вьюга, глаз. Твари и не думали отступать или отсиживаться, а бесстрашно полезли на плюющий смертью склон. Перепачканные черной кровью, с торчащими из тела стрелами, твари карабкались на крутой берег, чтобы вцепиться в глотку имперским воинам. Тихие и неотвратимые, как сама смерть.

Глава 11. Глаза в глаза

Пепел, с досадой отметил, что стрелки не нанесли фанатикам ощутимого ущерба. Твари лишь разозлились и, словно раненый вепрь, впали в ярость, желая возмездия.

— Драка. Драка — это хорошо.

Он обвел взглядом напряженных воинов и скомандовал:

— Труби атаку, боец!

Звук боевого рога ударил в уши волной адреналина. Капрал с лязгом выхватил из-за спины мечи и вонзил в небо. Крикнул во всю силу легких прямо в лицо Одержимого, что вырастал над краем обрыва, словно выползал из могилы:

— Империя! — рубанул с плеча, целясь прямо между глаз-сапфиров.

— И-и-и-империя-я-я-я! — солдаты бросились в атаку, перекрикивая звук боевого рога.

Первый враг, не достигнув края, молча скатился вниз, чуть не выдернув из руки застрявший в черепе меч. Два фанатика поднялись в полный рост и вступили в схватку на крутом откосе. Еще один... два... три... пять... десять...

Пара лучников были мгновенно убиты. В бою против мечей от кинжалов мало толку. Все новые и новые твари вставали над обрывом. Арбалетчики выхватили короткие мечи, а лучники укрылись за спиной пехоты, дожидаясь момента.

Пепел отбивался от трех черных клинков. Справа весело орал лихую песню Плакса, а в отдалении вторил Кусок. Кровавых Клинков учили наслаждаться боем. Слова разлетались над битвой, задавая ритм и заставляя сердце биться сильнее:

Когда на землю упала тень,

Когда с рассветом приходит ночь,

Когда, не начавшись, умер день,

Жалость — прочь и сомненья — прочь!

Достань из ножен слепую сталь,

Ты этой минуты ждал много лет,

Закат окрасит кровью даль

На западе, где умирает свет!

Капрал сдерживал Одержимых и иногда делал удачные выпады, но на месте убитых поднимались новые. Он крутился, словно осенний лист, подхваченный ветром, отражая сильные, хлесткие удары. Противник слева слишком проваливается в атаке и долго выравнивает положения тела. Пепел провел ложную атаку направо, заставил тварей отпрянуть, а сам сместился влево и на секунду остался один на один с неуклюжим врагом.

На него смотрели холодные глаза, а зажатый в пасти капар обливался густой пузырящейся слюной. Капрал молниеносно кинул руку, целясь клинком под подбородок. Даже понимая, что не успеет поднять меч, Одержимый не отступил. Острая сталь без помех вошла в горло, легко пробивая маску. Послышался хруст, и капар окрасился черным. Продолжая движения смертельного танца, Пепел налетел на уже мертвого фанатика, сбивая с ног. Тело отлетело навстречу тварям, что готовились вступить в схватку. Их замешательство позволило вернуться в строй и не дать зайти с флангов. Перекрывая стоны, крики, ругань и лязг мечей, над оврагом гремела песня Клинков:

Жестокий ужас скует врагов,

В чужие замки ворвется плач,

С усмешкой вытрет горячую кровь

Кровавый Клинок с меча на плащ!

Крылатые тени пронзают тьму,

К земле пригвоздив холодный взгляд,

От смерти не скрыться теперь никому,

На этой земле мы устроим ад!

Первый мечник упал под ноги атакующих, на бездыханное тело арбалетчика. Фанатики оттесняли отряд все глубже в тесный подлесок, но ни основной отряд, ни кавалерия никак не проявляли себя.

— Труби!

И снова над битвой прорычал громогласный рев боевого рога. Пограничники зарычали, словно звери, и усилили напор. Неожиданное воодушевление позволило отбросить Одержимых на пару шагов.

Иногда с веселым свистом из-за спины выскакивали стрелы. Стрелять в рукопашную схватку могла лишь Игла, но в темноте даже ее выстрелы не всегда находили цель. Очередной снаряд лег между глаз одного из врагов и дал капралу возможность провести атаку. Первый клинок он вогнал в колено, а второй в грудь фанатику, но место погибших тут же заняли новые твари. Силы таяли. Даже зычное пенье братьев звучало с хрипотцой, на выдохе:

Над западным раем нависнет мрак,

От крови клинок поменяет цвет,

Склонит колени поверженный враг,

Жалость — бред и сомненья — бред!

Исчахнут звезды, умрет луна,

И солнце бросит прощальный луч

На землю, где воцарится тьма,

Где нет ничего, кроме выжженных круч!

Отбив выпад, что оставил на теле очередную рану, Пепел крикнул:

— Игла!

— Игла — это я!

— Принимай командование, уводи выживших.

— Есть, сэр.

Выпад оставил на груди Одержимого широкий порез, но принес два новых капралу. Еще шаг назад — скоро он завязнет в кустах, что тянут жадные руки-ветки и уже скребут спину. Завязнет. Замедлится. И примет грудью черные клинки. Просвистела стрела. Она вошла в плечо врага, отбрасывая руку и даря миг вонзить меч под панцирь.

В яростном нетерпении Пепел приказал:

— Валите отсюда!

— Хера лысого тебе, капрал. Теперь я командир, — раздался веселый голос. — Режь тварей!

— Тени безобразные! Ну что ты за девка!

Сжимая кинжал так, что побелели костяшки пальцев, из-за спины с криком и гиканьем выскочила Игла. Словно маленький демон с развивающимися черными волосами. Рядом с ней, неумело сжимая трофейные мечи, сражались два лучника. Девушка плясала, словно карп на сковородке, уворачивалась, скользила и атаковала. Жалила как пчела и колола как игла. Ее кинжал не был помехой для длинных клинков, но невероятная ловкость помогала выжить. Высокий фанатик упорно пытался достать Синтию. Он выполнял невероятные финты и наносил размашистые удары, но тщетно. Она, в свою очередь, несколько раз его достала. Раны были не смертельны, но все же враг терял темную кровь и слабел. Когда-нибудь он ослабеет настолько, что упадет.

Выпуская из рук трофейный меч, пал разрубленный почти надвое лучник.

На границе зрения сдавал позиции Кусок. Его удары стали плавными, а защита вялой. Степняк забрызган темной и алой кровью с головы до ног. Рука, изъеденная укусами черных клинков, безжизненно болталась, и меч стал слишком тяжел для одноручной хватки. Шаг назад. Неловкий выпад. Медленный блок и сразу два клинка вошли в грудь. Они, словно хищные клыки, выскользнули из могучей спины, пронзая внутренности, мышцы и вареную кожу панциря. Кусок припал на колено, размахнулся и подрубил чью-то ногу, но следующий удар расколол его череп и отправил на Другую Сторону.

Над битвой разнесся полный боли и ненависти крик Плаксы. Он взревел, как раненый бык, ворвался в строй тварей и завертелся, словно юла, пытаясь пробиться к телу брата. Но врагов слишком много. Плакса завяз в их рядах, как плуг в глине. Он рубил неистово, окропляя песок черной кровью. Рубил, не обращая внимания на раны. Рубил, смывая пот и грязь с лица горячими слезами.

Со смертью Куска один фланг провалился, а подкрепления все не было.

— Труби! — прохрипел Пепел.

В третий раз над битвой прокатился рев боевого рога. Его долгий гул был настолько силен, что вороны сорвались с деревьев и устремились в темное небо. Однако сил у пограничников уже не оставалось. Скользкие от крови руки норовили выпустить клинки, а ноги вязли в мокром песке. Многочисленные раны требовали сдаться и, повинуясь судьбе, уйти на Другую Сторону. Уйти вслед за Куском и другими бойцами, телами которых усеян берег оврага.

Одержимый провел обманный прием и достал Синтию. Узкое черное лезвие скользнуло по бедру, рассекая мышцу и заставляя припасть на колено. Он сделал шаг и, словно туча, повис над девушкой. Ледяные глаза взирали из-под капюшона. Перехватив меч двумя руками, занес над поверженной. Игла закрылась руками, словно щитом, как будто они могли сдержать удар черного клинка...

На капрала упала всепоглощающая тишина. Она окутала плотным саваном, неся запахи крови и пота. Окружающие звуки потухли, словно он в одночасье оглох. Лишь в голове гремел далекий барабанный бой. Звук нарастал, выплевывая незнакомую, маршевую мелодию. Как несколько лет назад в Университете. Пепел провалился в промозглую серую пелену, на ощупь склизкую, как плесень.

Вокруг материализовались Тени и Духи. Они закружились в невообразимом танце, неистово смеясь и постанывая. В такт нарастающему барабанному бою призраки ускоряли хоровод. Тени щипали, били, резали душу, пытаясь причинить боль посильнее. Духи, напротив, гладили, ласкали и целовали, стараясь облегчить страдания. Душа рвалась и трепыхалась, словно обрывок сорванного паруса. Капрал сопротивлялся, памятуя, что случилось много лет назад на Ученом Совете. Нет! Он должен бороться!

Повинуясь невыносимо громкому звуку барабанов, Тени усилили напор, подталкивая жертву к границе сознания. Превозмогая соблазн Ярости, нечеловеческим усилием он вырвался, завыл от боли и прикрыл грудь ломкими пальцами с окровавленными ногтями. Духи одобрительно застонали, окутывая и отгоняя Теней. Они даровали силу Гнева, контролируемую и безопасную.

Тени отступили, и со смехом растворились, рассыпаясь проклятиями.

Гнев хлестнул по глазам, врываясь в суставы и мышцы неудержимой мощью. Гнев опалил тело пламенем, делая его твердым, словно гранит. Гнев потек по рукам и скользнул на клинки, даруя тварям легкую смерть. Пепел выпрямился и отвел руки за спину. Суставы хрустнули, а мышцы забугрились, наливаясь новой, неведомой силой.

Капрал издал гортанный рев, похожий на рычание гигантского животного, и бросился в атаку. Легким ударом он разрубил надвое фанатика, что угрожал Игле, и одним движением отрубил ногу другому. Раненый рухнул, роняя меч. На него тут же набросилась Синтия и, словно росомаха, вцепилась ногтями в уродливое лицо. Пепел опустил меч на череп третьего. Клинки звенели и выли, желая испить больше черной крови. Они легко входили в плоть, как горячий нож сквозь масло.

Враги на минуту дрогнули, отступили под гневным натиском. Однако, перестроившись, вновь пошли в атаку, предчувствуя близкую победу. Песня Кровавых Клинков допета, и теперь нужно лишь забрать с собой на Другую Сторону, больше тварей.

В этот миг во фланг Одержимым ударила кавалерия Костолома.

Глава 12. Виновны все

Боевые кони, разбрасывая пену из пасти, с наскока врезались в Одержимых, ломая ряды. Твари попытались организовать оборону, но Костолом не дал им шанса. Гигантский сержант был воистину страшен. Закрытый шлем на могучей шее копировал лик Роймуса. В нем Костолом выглядел, как воплощенный демон Разрушения. Рыцарский конь-тяжеловес рыжей масти по кличке Обелиск нес всадника высоко над остальными кавалеристами. Ворвавшись в битву, сержант метнул копье и выхватил секиру-бабочку.

Секира в рост человека была еще ужаснее хозяина. Обожженная, убранная резной костью рукоять не позволяла руке скользить даже в воде. Острые как бритвы лезвия раскрывались, словно крылья бабочки, с той лишь разницей, что укус их смертелен. На зеркальных крыльях вытравлены сцены из Догмы, изображающие кого-то из Четырех, а колющая верхушка — статую Верховного.

Костолом крутил секирой, словно та была бумажная. Каждый удар раскалывал противника надвое или лишал конечности. Всадники не уступали командиру, рубили направо и налево, опуская тяжелые мечи на головы фанатиков, а кони топтали и кусали.

Расклад сил изменился, и атакованные с двух сторон Одержимые рухнули под косогор.

— Еще одни кости поломаны, — сообщил Костолом, спешиваясь и пиная тело твари.

Капрал пытался оторвать Иглу от трупа фанатика. Она заливалась слезами и яростно колотила кинжалом растерзанное тело. Вниз-вверх, вниз-вверх, вниз-вверх. При каждом ударе черная кровь выпрыгивала из раны и рисовала в остывшем воздухе замысловатую дугу.

Пепел прижал девушку к груди и спрятал заплаканное лицо в складках плаща.

— Что-то ты долго, сержант. У меня воин, что в рог дует, — и тот охрип.

Он поглядел на бородатого солдата, который лежал в десятке шагов. Его лицо было рассечено, а рог валялся тут же, расколотый на две половинки.

— Хотя, конечно, сорванный голос — не самая большая его проблема.

— Нас ждали, — пробасил из-под шлема Костолом.

Могучий голос сержанта, усиленный металлом, звучал как из колодца.

— Ниже по оврагу они скидали баррикаду. Идти пешком слишком долго, вот и пришлось подняться на отлог и гнать коней через мелколесье, — продолжил Костолом. — Где же у нас сир барон потерялся?

Пепел тяжело поднялся, отрывая от себя Синтию, что смотрела волком, но уже без слез.

— Тени знают, где его носит. Пойдем, сержант, пора добить тварей.

— Это мы запросто.

Костолом вскинул оружие на плечо. Крылья секиры были чисты, словно он и не зарубил только что с полдюжины фанатиков. На зеркальной поверхности крыла была искусно изображена демонесса Шармула, упивающаяся любовью десятка мужчин. Костолом развернулся и зашагал к краю оврага, где за щитами укрылись Одержимые.

В пылу схватки никто не заметил, как полная луна пробилась сквозь тучи. Она ярко искрилась в морозном воздухе, словно призрачный фейерверк. Свет показал лагерь как на ладони. Тварей осталось порядка двадцати. Имперцев лишь девять, считая всадников.

Фанатики и не думали сдаваться. Они перегруппировались и готовили очередную атаку. Стрелки перебиты. Всадников можно не опасаться. Остается бой глаза в глаза, клинок на клинок, со значительным перевесом в численности.

Яркий свет луны, что победно взирала со звенящего неба, осветил девятерых имперцев, стоящих на рваной кромке оврага. Недвижимые, словно статуи, они возвышались над Одержимыми, готовые к последней битве. Возглавлял смельчаков великан с ликом Роймуса и секирой на плече. Ничего не закончено, пока жив хоть один из противников. Это понимали не только имперцы, но и твари.

Фанатики выходили на залитый светом песок и строились в ряды.

— Предлагают решить все здесь и сейчас, — пробасил Костолом. — Я не против.

Пепел поймал руку Иглы, когда та вскинула лук и отрицательно потряс головой.

Одержимые встали боевым порядком. Группами в три ряда по флангам и в два по центру. Их было две дюжины. Двадцать четыре молчаливых убийцы, готовых продолжить поход в глубь Империи.

Вороны в ожидании взирали на застывших внизу людей и молчали, предчувствуя близкую развязку. Им все равно, кто победит. Они получат пищу при любом раскладе. Стояла такая тишина, что, казалось, слышны удары сердец о ребра. Пограничники и твари в немом противостоянии замерли друг напротив друга. Холодные, полные презрения взгляды фанатиков против горящих, бурлящих яростью взглядов имперцев.

Звук боевого рога разорвал тишину, и на голову фанатикам посыпались мечники сэра Гейнора д`Омати. Костолом вскинул секиру и заревел так, что боевой рог устыдился. Он спрыгнул вниз и помчался прямо на строй Одержимых. К нему присоединились всадники и мечники во главе с Плаксой, забрызганным кровью с ног до головы.

Пепел выхватил из колчана Синтии стрелу, и передал ей:

— Утоли свою жажду, детка. — И спрыгнул в овраг.

В холодном свете луны битва разразилась с новой силой.

Костолом влетел в центр строя, крутясь, словно юла. Его неудержимый напор и ужасная секира разделили тварей на два отряда. Разорванные на группы, фанатики, тем не менее, быстро перестраивались. Внезапная атака не принесла особых результатов, но разрозненный враг отдавался проще. Все новые и новые трупы падали под ноги пограничникам.

Степняк рубил неистово, с ненавистью и яростью, что не знавал прежде. Он мстил за брата, понимая, что каждый из Одержимых мог быть убийцей. Виновны все. Тяжелый клинок свирепо взлетал, ища прорехи в плотном строю. Когда удар достигал цели и в лицо брызгала кровь, воин смеялся размазывая по грязному лицу пот и слезы.

— Плакса!

Слабый голос прилетел издалека и скользнул по кромке слуха. Степняк замер, прислушиваясь. Из-за яростного звона клинков и тяжелого дыхания людей прилетело:

— Плакса, святая Шармула. Помоги!

Он завертел головой. Голос принесло откуда-то сверху. На краю обрыва, припав на раненую ногу, сидела Игла. Она кого-то напряженно выцеливала в стороне от места сражения. Выстрелила. Громко выругалась. И вот уже следующая стрела замерла у лица и щекочет кожу оперением, пытаясь поймать движение в кустах.

— Плакса!

Девушка бесновалась в бессильной злобе на рану, крутой спуск и кустарник, мешающий прицелу. Степняк утер слезы и проследил за взглядом Синтии и заметил спины удаляющихся фанатиков. Под прикрытием малинника Одержимые уходили отлогим яром на восток. Замыкающий обернулся, оценивая ситуацию и запахнувшись полой плаща, пошел дальше, скрываясь за кустами.

— Виновны все, — констатировал Плакса, растянув губы в хищной улыбке.

Вскинув меч, воин поспешил за тварями, моля Духов не потерять их из виду. Наугад выпустив стрелу, Игла похромала вдогонку за товарищем.

Противников было трое.

Жестокие, одержимые, фанатичные. Не знающие усталости. Молниеносные и бесстрашные. Опытные бойцы. Но им далеко до воина Кровавых Клинков. Зловещий танец поединка завораживал, манил и пугал безумной скоростью. Одно неверное движение или же легкое сомнение — и конец.

Плакса вел бой не более чем с одним противником одновременно. Он без труда перемещался так, чтобы твари мешали друг другу. Шаг в сторону — и враги по линии, в атаке лишь один. Уклон — и черный клинок не достигает цели. Кувырок — и противники сбились с ритма. Отскок — и враг потерял бойца из виду. Высокий прыжок — и лицо фанатика от виска до шеи украсил глубокий шрам. Черная кровь брызнула, разъедая глаза и высасывая сознание.

Обманное движение носком сапога. Блок и проход под вибрирующую черную сталь. Молниеносный рывок. Скользящий шаг. Короткий кистевой удар. Противники на миг сбились с ритма. Один потерял Плаксу из вида, второй старался выйти из неудобного положения. Резкий разворот. Короткий выпад — и окровавленный клинок с легким хрустом вошел в гортань. Он метнулся вверх, круша лицевые кости вместе с капаром.

Лед против Огня. Глаза в глаза. Клинок на клинок. Даже сейчас, когда пали два его товарища, в душе врага нет страха. Только глухое презрение в сапфировых глазах. Удар. Блок. Рывок. Перекат. Обманное движение. Шаг в сторону. Разворот. Острая, как бритва, кромка меча глубоко полоснула по позвонкам выше панциря, под самый капюшон твари. Все.

Плакса устало облокотился на дерево и сполз на песок. Небо светлело, знаменуя окончание страшной ночи. Звуки боя уже не доносились до его слуха. Можно было вздохнуть свободно. Пограничник устало прикрыл глаза...

Противников было четверо.

Что-то тяжело ударило в грудь, выбивая из легких воздух. Плакса опустил взгляд и в недоумении посмотрел на кинжал торчащий из груди. Рукоять из дангарского железа жадно охватывало чешуйчатое тело неизвестного животного, выдыхая в навершие радужный камень. Красиво и совсем не больно, вот только невозможно пошевелиться.

Степняк поднял взгляд. Над ним возвышался Одержимый. Он неторопливо опустился на корточки и заглянул в глаза, словно в душу. Казалось, темные синие зрачки — лишь вековые льды, в которых нет ничего, кроме ненависти и презрения. Он неторопливо, палец за пальцем, снял с руки перчатку и положил молочно-белую ладонь на рукоять кинжала. Но не выдернул клинок, а начал медленно вращать. Боль тяжело упала на Плаксу, выдавливая стон.

— Ты умираешь, человек.

Голос звучал эхом, словно отражаясь от стенок колодца.

— Тебя накроют крылья смерти, а душу твою пожрет демон. Однако на Другой Стороне не будет тебе покоя, ибо тело твое будет жить и страдать.

Он вытащил кинжал из груди, купая руки в хлынувшей струе алой крови, и издал похожий на смех булькающий звук. Плакса уловил неясное движение за спиной фанатика и, улыбнувшись, прошептал синеющими губами:

—На Другой Стороне все будут страдать одинаково. Дождись меня там, тварь.

— У проклятых впереди вечность, человек. Я бессмертен.

Враг, запрокинул голову и вновь засмеялся. Раздался хруст. Одержимый осекся и рухнул, словно подпиленное дерево. Зазубренный наконечник стрелы торчал прямо между мертвых сапфировых глаз.

Игла отбросила труп и запричитала:

— Сейчас. Сейчас перевяжем тебя. Я приведу помощь. Будешь как новенький.

Она отбросила лук и оторвала рукав от кителя. Зажимая одной рукой рану, попыталась протолкнуть тряпку под панцирь. Плакса растянул бескровные губы в слабой улыбке:

— Славная была битва.

Он шумно выдохнул облачко пара. Голова упала набок, и из уголка рта скользнула алая струйка. Девушка прижала рану тряпкой, но руки дрожали и скользили от спешки, волнения и крови. Бледное лицо воина сковала судорога.

По щекам Синтии пробежали горячие дорожки слез. Она протянула руку и закрыла другу глаза. Черная тень ворона пронеслась над их головами.

Неожиданно Плакса вздрогнул, по телу пробежала конвульсия, он поднял руку и схватился за грудь. Его глаза расширились, и крик нечеловеческой боли вырвался из горла. Он отразился эхом от стены леса и растаял, вновь забирая сознание.

Глава 13. Капкан

Сознание вернула боль. Она вонзила в грудь костлявые пальцы, закопошилась и задергала, словно пыталась найти монетку в мутной воде. Частое, порывистое дыхание обожгло незнакомые легкие. Боль — такое забытое чувство.

Харуманиус ван Войнус Тор выдавил слабый стон и заметался в просторном теле, как пойманная в клетку птица. Вырваться, вырваться из оков плоти и прекратить невыносимые мучения, но попытка пошевелиться, лишь охватила онемевшие конечности новой волной жгучей боли. Осознание, что архонт испытывает муки чужого тела, усиливало страдания стократ. С третьей попытки удалось разомкнуть незнакомые веки. Напрасно. Яркий свет полоснул по глазам, выбивая сознание обратно в пустоту.

— Эй, солдат... — словно издалека, прозвучал призыв. — Солдат, очнись! Тени дырявые, хватит валяться! Очнись, это приказ! — кто-то настойчиво тряс за плечо.

«Какой еще приказ?.. Кто смеет мне приказывать?»

Харуманиус ван Войнус Тор попытался отмахнуться от руки, сжимавшей плечо, но хватка крепких, как клещи, пальцев, не поддавалась. Пришлось вернуться в сознание. Он несмело пошевелился и с удивлением осознал, что боль ушла. Неудобство вызывала лишь повязка на груди, но она была меньшим из зол. Осторожно, словно прозревший слепец, сначала прищуром, потом смелее, архимаг открыл чужие глаза. Над ним склонился человек с оплывшим лицом, крючковатым носом и красными от недосыпа глазами. Рыжая взъерошенная борода торчала клочками в разные стороны, придавая хозяину вид половой щетки.

— Наконец-то, — человек разжал хватку. — Как чувствуешь себя, боец?

Харуманиус лежал на кровати в просторном бараке. Свет в госпиталь проникал через большие окна, рисуя солнечные квадраты на каменных стенах и полу. Вокруг стояло с полсотни кроватей, некоторые были заняты. Пахло кровью, мочой и гниющей плотью. Ранеными занимались несколько людей в грязных фартуках, священники да санитары. Пара здоровых детин как раз укладывала на носилки укутанный белой материей сверток размером с человеческий рост.

Архонт бросил взгляд на серые льняные бинты, опоясывающие грудь. Повязка лежала плотно и аккуратно. Он поднял взгляд на человека-щетку:

— Отошел от меня, быстро.

Незнакомый голос, сильный и низкий, прозвучал как шепот. Архимаг был еще слаб, и сил не хватало даже на раздражение. Человек сдвинул брови и отступил на шаг. Лекарский фартук колыхнулся, открывая обильную растительность на груди.

— Видимо, здоров солдат, только головой повредился. Ничего, для патруля и так сойдет.

— Никогда не смей меня трогать.

Возмущение придавало сил, и замечание прозвучало громче и увереннее. Он приподнялся на локте и с вызовом посмотрел в глаза доктору. Тот взгляда не отвел, лишь ухмыльнулся в кустистую бороду.

— Слышь, ты как с офицером разговариваешь, животное! — Из-за спины лекаря выскочил санитар в кожаном панцире и кителе с закатанными рукавами. Круглое пузо покрывал серый передник с непременными пятнами крови.

— И ты тоже пошел вон, скотина, — парировал Харуманиус, пытаясь встать. Мышцы незнакомого тела онемели и отказывались подчиняться. — Но сначала помоги подняться.

— Ты... ты... че сказал, сука покоренная! — от возмущения вены на грязной шее гиганта вздулись, он шагнул вперед, занося внушительный кулак над головой раненого.

— Остынь, Ступа, — осадил его офицер. — Рана серьезная, парень долго в бессознанке пролежал. Спишем на шок.

Мохнатые, поросшие черной шерстью руки Ступы заканчивались ладонями-граблями. Низкий лоб пересекала глубокая морщина, а большой мясистый нос свернут набок. Маленькая голова и широкие плечи. Ступа был поперек себя шире. Про таких говорят: «Проще перепрыгнуть, чем обойти».

— Слушаюсь, сэр, — поморщился громила, неохотно отступая назад.

— Хватит разлеживаться, вон ты уже какой резвый. Капрал, помогите воину добраться до казармы. Отлежится пару дней — и в строй.

Лекарь сделал отметку в табличке, висящей на кровати, и устало зашагал к следующему пациенту.

— Да, капитан.

Ступа растянул рот в хищной ухмылке, обнажив ряд кривых зубов.

— Не дотрагивайся до меня! — слабо запротестовал архонт.

Он поглядел на санитара самым устрашающим взглядом, на какой только был способен. Но, судя по реакции, получилось что-то похожее на взгляд затравленного кролика. Капрал мстительно зыркнул глазами и крикнул:

— Эй, Подушка, помоги. Мне требуется бойца доставить к месту службы.

Подошел Подушка. Было сразу понятно, за что он получил прозвище. Рыхлый, оплывший, почти круглый со всех сторон санитар и правда был похож на подушку.

— Да я вас, ублюдки... Яанраду анлов...

Маг промямлил слова заклинания, пытаясь отбросить санитаров, но не получилось. Руки не повиновались, а слова не складывались. Даже ненавистному вкусу меди он был бы рад, но и тот покинул бедолагу.

Во-первых, туман в голове мешал сосредоточиться. Во-вторых, вместо привычного жеста концентрации Харуманиуса неожиданно сжал руку в кулак и вяло махнул в сторону капрала Ступы.

Неловкие попытки сопротивления лишь раззадорили санитаров. Они бесцеремонно сгребли раненого под руки и рывком поставили на ноги.

— Давай, пшел резвее, — сказал Подушка.

Они поволокли архонта к дверям. Непослушные ноги скребли доски пола, а руки болтались безвольными веревками. Он только и мог, что надувать щеки и пыхтеть, как невольник на галере.

— Ты знаешь, кто я такой, черв...

Харуманиус не договорил. Санитары ударили его макушкой о притолоку, и на мгновение сознание опять покинуло. Он словно окунулся в бочку с чернилами — так резко накрыла тьма.

— Да-да, счас расскажешь, кто ты и что ты...

Бубня под нос витиеватые ругательства и описывая кары, коим они подвергнут солдата, Ступа и Подушка завернули в ближайшую подворотню. Там прислонили жертву к стене и начали методично вбивать кулаки в новый, крепкий корпус. Больно не было, но самомнение страдало.

Харуманиуса ван Войнус Тора, архимага и архонта-правителя Фарланга, трогал потными руками какой-то зачуханный, тупой капрал в грязном фартуке.

Гордость и презрение трубили наперебой в сигнальные трубы. Возмущение сменилось горечью и обидой, что застряли в горле тугим комком. Посмаковав их на языке и проглотив, архонт перешел к этапу «ярость».

— Ты, сейчас сдохнешь, гад, — сдавлено выдохнул в лицо Ступе маг.

Балансируя на грани сознания, он только и мог, что осыпать санитаров бранными словами. Пара попыток прочесть смертельные заклинания закончилась нелепыми махательными движениями. Они не принесли результата и даже медного вкуса.

— Я не знаю, чо там у тебя в башке сломалось, раз ты страх потерял, но Ступа никому не позволит безнаказанно называть себя скотиной, — пыхтел санитар.

Легко парируя неуверенные выпады Харумниуса, капрал провел двойной удар в грудную клетку, буквально вбивая жертву в стену. Воздух со свистом покинул легкие. Дыхание перехватило, и архимаг закашлялся, сплевывая вязкую слюну.

— У него вроде ранение в грудь было, не перестарайся, — предостерег товарища Подушка. — Убьешь еще, самих в патруль отправят.

— Та не, — сказал Ступа, утирая пот со лба большущим кулаком. — Док свое дело знает, поколдовал на славу, за неделю все заросло. Он, поди, и боли не чувствует.

— Ну, как скажешь, давай подменю.

Санитар пожал плечами и искусным апперкотом впечатал кулак в печень. Спустя полчаса громилы приволокли бессознательное тело в казарму и небрежно бросили на кровать.

Сознание опять вернулось неожиданно, разбуженное нестройным гомоном голосов. Архонт прислушался, не решаясь открыть глаза. Обрывки разговоров перемежались нестройным храпом и далекими воплями командиров. Пахло табаком, едким потом и вареной кожей. Временами ветерок доносил обрывочные ароматы еды.

Боли не было, но непослушные легкие дышали тяжело, словно в разряженном горном воздухе. Стянутая бинтами грудь вздымалась и падала. Кажется, она вмещала бесконечное количество воздуха. Всю жизнь Харуманиус дышал короткими, пунктирными вздохами, вкачивая воздух как через соломинку, но в этом теле все иначе. Тренированные, выносливые легкие, привыкшие к долгому бегу и тугому ветру, были чистые и объемистые. Это пугало своей непривычностью.

Он осторожно ощупал лицо. Поломанный острый нос с горбинкой. Слегка раскосые, глубоко посаженные глаза с нависшими бровями. Узкий лоб. Уши, прижатые к голове, обрамленной короткими волосами. Поджатые узкие губы. Широкие скулы и тяжелый небритый подбородок. Толстая, словно ствол дерева, шея.

Архимаг осторожно открыл глаза и завертел головой, не отнимая ее от скатки шерстяного плаща, которая, вероятно, заменяла подушку.

Светлое и просторное помещение уставлено деревянными кроватями. Личные сундуки, обитые полосами красной меди, стойки для оружия да пара длинных столов. Огромный очаг в углу и погашенные факелы, на закопченных стенах завершали незатейливый интерьер казармы.

Стены были сложены из массивных, грубо обработанных гранитных блоков, в локоть глубиной. На окнах-бойницах имелись бревенчатые ставни, открывающиеся вверх и стянутые медными лентами. Двери из двухслойного мореного дерева также были протянуты лентами и пробиты тяжелыми гвоздями. При необходимости здесь можно было держать длительную оборону.

Сквозь окна и двери свежий воздух беспрепятственно проникал в казарму. Несмотря на это, здесь навсегда поселился стойкий армейский запах, крепко уцепившись немытыми ногтями в столы и потолочные балки. Пограничники вернулись из патруля. Кто-то завалился спать, кто-то смолил трубку, а в дальнем конце стола играли в «панцирь». Никто не обращал на архонта внимания. Он обвел помещение мутным взглядом и, сморщив нос, проворчал:

— Солдатня, живут как животные.

«Сейчас необходимо собраться с мыслями и понять, как выбраться из досадной неприятности. Надо выяснить, насколько глубоко я вляпался, и выстроить линию поведения. Приоритеты ясны: главная цель — добраться до башни Совета. Надо найти офицера и потребовать карету до Фарланга. После всем воздастся по заслугам: и санитарам, и лекарю, и Лорду Защитнику. В этот раз я буду нести справедливость с особым наслаждением! Не просто потому, что должен, а потому, что хочу!»

Харуманиус прислушался к ощущениям. Пошевелил руками и ногами, перекатился на бок. Боли по-прежнему не было, лишь тяжесть от повязки. Он тяжело сел на кровати. Получилось с первой попытки. Воодушевленный успехом, рывком вскочил, распрямляясь во весь рост. И чуть не рухнул обратно, устояв на ногах, лишь ухватившись за спинку кровати. Голова пошла кругом из-за резкого подъема, но больше из-за непривычно далекого пола под ногами.

«В этом теле не меньше пяти локтей росту!»

По сравнению с его родными худыми и сгорбленными тремя локтями и ладонью это тело пугало. Ноги, руки, торс, плечи — оно все было покрыто буграми мышц, затянутых в смуглую кожу. Мозолистые ладони размером с лопату. Свободные парусиновые штаны, однако же, жали и спереди, и сзади. Матерчатый черный китель лишь слегка прикрывал туго перетянутую бинтами могучую грудь.

— Аволог синсяорп.

Магия была призвана прояснить сознание, но вместо жеста концентрации он ощупал внушительную шишку на макушке. Держась за спинки кроватей и покачиваясь, словно новорожденный олененок, архонт поковылял в сторону двери. Никто не обращал на него внимания. Пограничники занимались своими повседневными и, наверняка, бесполезными делами. Запахи казармы опутывали цепкими щупальцами, вызывая тошноту и отгоняя желание дышать.

«Нужно побыстрее вырваться из этого смрада, в привычный и сладкий воздух библиотечной пыли».

Маг вывалился из широкого дверного проема и рухнул на мокрый песок. Стоя на коленях, выдохнул зловоние казарм и втянул чистый лесной воздух. Облегчения он не принес — лишь закружилась голова. Кашляя и ругаясь, Харуманиус поднялся на неверных ногах и огляделся, выбирая направление.

Широкий двор был опоясан кольцом казарм. Тут и там стройными рядами были вкопаны дощатые столы с лавками, коновязи и поилки. Кое-где дымили гранитные очаги, на которых, распространяя запах разнообразной пищи, парили котелки. Посреди заставы высилось крепкое здание с зарешеченными окнами. Вытоптанная широкая площадка перед ним напоминала площадь крупного поселения. В середине плаца был вкопан потешный столб высотой в две дюжины локтей. На его вершине развивался огненно-красный стяг — меч, покрытый геральдическим щитом с кровавой дланью на нем. По периметру, словно бессменные часовые, заставу обрамляли сосны, ели и кедры. Некоторые из них были такими старыми, что, возможно, помнили Ров, когда он был еще рекой.

Солнце стояло в зените. Теплый весенний день. Архонт сощурился, покрутил головой, подставляя лицо теплому ветерку, что гулял меж зданий.

«Неожиданно приятные ощущения... Что за бред! Пора прекращать прогулку и возвращаться в Фарланг. И тебе достанется, преподобный. Как-то слишком буквально я принял приглашение покинуть башню. Мне теперь на всю жизнь впечатлений хватит. Пора домой».

— Плакса, иди сюда, болезный.

Веселый женский голос прозвучал откуда-то сбоку, но архимаг не смог точнее определить направление. Покрутив головой, вздохнул и отправился на поиски командира самостоятельно. Он неуверенно побрел в центр лагеря, и, чтобы не упасть, приходилось думать над каждым движением.

«Шаг левой ногой, теперь правой, левой, правой, левой, правой».

Туман в голове не способствовал уверенному передвижению. Харуманиуса качало из стороны в сторону, как щепку в бурном ручье. Боли не было, но шаги давались с трудом, и со стороны казалось, что он страшно страдает. Он будто заново учился ходить, и процесс был болезненным. Крайне сосредоточенный на верном передвижении ног, маг не заметил, как кто-то подхватил под руки и потащил в обратном направлении. Крепкие руки мягко, но настойчиво усадили за стол. Он поднял тяжелую голову и воткнул взгляд мутных глаз в улыбающееся женское лицо и воина с сединой на висках.

— Тени чумазые, по какому праву меня все хватают, словно вещь? — спросил архонт пресным тоном, не пытаясь изобразить негодование. — Где командир?

— Хм, хоть бы «привет» сказал, — девушка обиженно надула губки, но в глазах по-прежнему скакали огоньки. — Привет, я Игла, ку-ку!

Встряхнув копной густых черных волос, она помахала рукой перед лицом.

Воин с вязью капрала на доспехе обеспокоенно поинтересовался:

— Как чувствуешь себя, солдат?

— Я что, тихо спросил? — возмутился Харуманиус. — Где командир?

— Что-то с головой у него, похоже.

Девушка перестала веселиться и беспокойно заморгала.

— Я твой командир, воин. Капрал Пепел. Помнишь меня?

— Все как в тумане.

— Живой. Живой — это хорошо.

Трясущейся, непослушной рукой маг потянулся к кружке с водой, но, добравшись, не смог сжать пальцы и неуклюже спихнул со стола на землю. Хотелось, как в детстве, плакать от бессилия.

— Тихо, тихо, Плакса, счас принесу выпить.

Синтия суетливо выскочила из-за стола.

— Я не плакса.

Пепел внимательно посмотрел на мага и спросил:

— Ну и кто же ты? Ты точно не Кусок, он погиб. Я сам видел.

— Кусок чего погиб? — промямлил архонт безразлично.

Он не понимал, что от него хотят. Туман в голове не давал сосредоточиться и смешивал произносимые вокруг слова, выстраивая в несвязные выражения.

«Кусок погиб. Это о чем вообще?»

Пепел скрестил руки на затылке и откинулся назад, сдвинув брови. Во взгляде кричало непонимание и настороженность. Он вкрадчиво спросил:

— Если ты не Плакса и не Кусок, то кто же ты?

Прибежала запыхавшаяся Игла.

— Вот, держи.

В руку легла запотевшая глиняная кружка. Неуверенно сжимая ее трясущимися руками, Харуманиус опрокинул содержимое в пересохшее горло.

Совершенно точно в кружке была не вода.

Казалось, жидкость выжгла горло, а в животе полыхнуло огнем, словно архимаг выпил расплавленный металл. Глаза вылезли из орбит, и все тело, от макушки до пят, мгновенно покрылось испариной. По нему пробежал озноб, и дыхание перехватило.

— Духи...кх... и Тени...кх...

«Яд! Меня отравили! Поганые солдафоны убили меня!»

Архонт закашлялся хрипло, с надрывом, и выронил кружку, разливая остатки яда под ноги. Вздернул руки и начал скрести по горлу и груди грязными, поломанными ногтями пытаясь разорвать стягивающие грудь бинты. Когда это не удалось — шумно выдохнул, страдальчески моргнул и отключился.