Клеймо ювелира Перхина

Глава 1 Дом №6

«Волхвы не боятся

Могучих владык…»

А.С. Пушкин «Песнь о Вещем Олеге»

2004 год, Москва

ПРОЛОГ

Апрель. Восторженный юноша, обещающий возрождение.

Не так давно ей стало всё равно, какое время года. До банка оставалось совсем ничего – перейти дорогу у метро и немного по Мясницкой. Шляпка бы не слетела от весеннего ветра. Улетит, не угонишься. За многим уже не угонишься. Дошла.

- Конечно, можно. Давайте паспорт, - напротив сидела девчонка в застиранной белой кофточке и с длинными ногтями. Все красные, один зелёный. Достала из сумочки паспорт и положила перед девушкой. Год рождения тысяча девятьсот шестнадцатый. Отцу было пятьдесят шесть, когда она родилась. С матерью жили плохо, вежливо безразлично, но её, умную, трудолюбивую красавицу-дочку, он любил. Она тоже стала психиатром, и сын продолжил традицию, а Варенька пошла на филфак. Достоевский, Шекспир, Набоков… А может, вообще скандалистка Саган виновата. Так и живёт девочка между строк.

- Какую ячейку вы хотите?

- Самую маленькую, - улыбнулась Мария Сергеевна. У неё были «прекрасные фарфоровые зубы», как она сама любила подшучивать над собой. Гриша помог с дантистом.

- Всё готово. Вот здесь подпишите.

Рука ещё оставалась твёрдой, не тряслась. Подпись получилась сложная и цельная. Сколько она их поставила за свою жизнь! Не счесть.

- Пройдёмте!

В хранилище пахло деньгами. Четыре стены, утыканные доверху ящичками с замочными скважинами, источали запах купюр. В центре хранилища - серый железный столик. Девушка открыла одну из ячеек, вытащила ящик и поставила на стол. Движения чёткие и уверенные.

— Это ваша ячейка, номер 113, - обратилась она с важным видом к Марии Сергеевне, точнее, с лёгким превосходством, - вы кладёте в ящик то, что нужно, закрываете крышку, вставляете ящик обратно в стену и запираете ключом. Ключ берете с собой. Вот, - она показала рукой на вставленный в замочную скважину ящика маленький ключик с биркой, - я выхожу. Вам всё понятно?

- Да, - кивнула Мария Сергеевна, - благодарю!

Постояла с полминуты, одна среди чужих денег, в тишине. Они больше её не интересовали и не волновали, она волновалась по другому поводу. Медленно поставила сумочку на столик рядом с открытым ящиком.

Больше откладывать было нельзя. Утром за кофе, который старалась часто не пить, но сегодня заварила себе чашечку, ещё раз взвесила все «за» и «против». Решила, что Варя справится. Она верила в свою внучку. Позовёт её на разговор и отдаст письмо, которое уже почти написано. Вздохнула. Осторожно достала из сумочки небольшой предмет, обёрнутый в лоскут из красного бархата. Развернула. В руках сверкнула старинная золотая табакерка. На крышке табакерки цветной эмалевый портрет молодой женщины, обрамлённый бриллиантами. Мария Сергеевна осторожно погладила портрет ладонью. Она как будто прощалась с этой вещью, а может быть, с чем-то ещё из далёкого прошлого.

- Я всё сделала, - сказала она табакерке, или портрету, или просто самой себе. И добавила тихо, – с Богом!

Перекрестилась, перекрестила табакерку. Еще раз взглянула на неё и завернула в красную бархатную тряпочку. Положила в ящик.

Дом №6

Варя шла пешком от Нового Арбата. Полчаса назад она встречалась с известным музыкальным продюсером и его протеже, молодой длинноногой певицей. Продюсер заказал статью о восходящей звезде шоубиза и пригласил на интервью в свой подмосковный особняк. Не вопрос.

Варя перешла дорогу на Моховую, думая о трёх вещах одновременно: о провокаторах в среде русской эмиграции первой волны, о Париже и об ананасе, который не успела купить. Подняла голову посмотреть, как всегда, на дом № 6. Старая усадьба, построенная в восемнадцатом веке, много раз менявшая своих владельцев и много раз перестраивающаяся, особой красотой не отличалась. Не чувствовалось яркого архитектурного замысла – просто двухэтажное здание с портиком в центре, четырьмя ионическими колоннами и пристроенными флигелями. На левой створке входной двери вывеска: «Центр восточной литературы». Но каждый раз, проходя мимо, хотелось заглянуть в окна, будто там был другой мир и жили другие люди, хотя там давно никто не жил.

В правой руке Варя несла тяжёлый рюкзак. Он периодически бил её по ноге, но она не обращала внимания. Джинсы, кеды, черная китайская кепка с красной звездой, подаренная подругой-переводчицей. Она почти всегда так одевалась. В редакции с трудом, но привыкли. «Новенькая неплохо пишет», - сказал как-то главред на летучке. После этого Варин внешний вид никого не интересовал.

Виктор, жених, постоянно пытался упрекнуть за такую неприхотливость; для журналистки в «глянце» могла бы и приодеться, тем более с её-то ногами. Варя отшучивалась: «Мне некогда, а тебе спокойнее». Сам же высмотрел её на вечеринке, и кеды не помешали. А когда начали разговаривать, понял, что скучать с ней не будет. Три месяца уламывал, влюбившись в первый вечер. Она сама пригласила его в театр и пришла в платье. В антракте он наконец утащил её к себе.

Толчея. Первые тёплые весенние деньки выгоняют людей из квартир. В глубине рюкзака зазвонил мобильный. Варя остановилась и начала расстёгивать молнию, которая почти всегда заедала, потому что рюкзак был старый, и она таскала его ещё с универа. Психанула, дёрнув замок посильнее, молния наконец сдалась. Варя лихорадочно вытащила сначала толстую книгу, потом вторую, тоньше. Телефон продолжал звонить. Опустила руку в рюкзак и стала шарить, - попалось, животное!

- Часа через два буду точно, у меня всё готово, - коротко сказала в телефон и ускорила шаг. Книги под мышкой. Навстречу шла молодая женщина. Поравнявшись с Варей, она показала глазами на раскрытый рюкзак.

Что-то в этой женщине очень знакомо. Знакомая незнакомка. Варя обернулась, ища её глазами, но не нашла. На мгновенье исчез шум улицы, и послышалось пение птицы – далёкое, едва различимое. А потом она чётко увидела себя в огромном светлом белом зале…

Кругом высокие мраморные колонны, арки. Пальмы в кадках и гроздья красных шаров. На одном надпись «Прiютъ Надѣжда». Она стоит у накрытого скатертью длинного стола, на котором выставлена фарфоровая посуда, серебряные корзинки, коробки конфет. Она видит свои руки в белых шёлковых перчатках. Кругом люди: мужчины в смокингах, женщины в длинных белых платьях, шляпах. «Его Величество! Его Величество пожаловали», - слышится шёпот. Она оборачивается.

Да нет, показалось. Птицы так не поют. Всё по-прежнему, и всё нормально. Она опять взглянула на дом, - только что в окне горела люстра, а сейчас оно тёмное и зашторено. Хватит уже! Осталось пять минут до метро, потом одну остановку до Лубянки, быстро в книжный - и в редакцию. Успею.

Когда она первый раз спросила бабушку, почему так бывает, что иногда ты как будто в другом мире, и сама там другая, и даже время другое, она ответила, что у всех творческих людей бывают видения. У неё тоже. Серое вещество мозга более активное, чем у остальных. Ты спрашиваешь – оно отвечает, как может. А некоторые ничего не спрашивают.

Ей было лет двенадцать тогда, с маминой смерти прошёл почти год. Трудный год. Бабушка решила, что такого объяснения достаточно. Варя успокоилась. Отцу долго ничего не говорила, не хотела, чтобы он обсуждал это со Светланой, она бы быстро приписала ей шизофрению. С неё станет. Только и ждала повод поговорить о Варе в нужном ключе. Да ей, собственно, эти видения не мешали, только вот последнее время они стали чаще, и добавилось птичье пение. Или не птичье? Странное немного, не сказать красивое. Она ни с чем не могла бы его перепутать. Как зов. Когда ты в лесу или где-то далеко, то начинаешь звать, но только не на помощь, а просто звать: иди сюда, ко мне, я тут!

Чаще всего события её видений происходили в Петербурге. Варя точно знала, что в Петербурге, старом, царском, незнакомом. То мосты с кружевными перилами через реку, то колонны зданий, то парадные лестницы, то ложа в театре, где она сидит, как Анна Каренина в чёрном открытом платье с ниткой жемчуга на шее, а на обеих руках браслеты.

Хотела рассказать об этом Виктору, но передумала. Он начнёт кривляться и говорить, что ей фиг знает что снится из-за писанины. Точно так и скажет. Ему вообще кажется, что это пустое занятие – всё и так уже написано, сюжеты все пересчитали и расставили по порядку. Про сюжеты она сама ему рассказала, и он запомнил. Варя сначала подсовывала ему книги, выбирала их, специально покупала, но он никогда не читал более двадцати страниц – некогда.

В принципе, он уважал всё, что она делала, потому что видел, что её ценили на работе, и слышал хорошие отзывы от друзей и знакомых. С другой стороны, Варя тоже не особо лезла в его рабочие моменты, если честно. Сделали они план или нет, получается у него с персоналом или нет, - его проблемы. Она не сразу даже запомнила, как компания называлась, в которой он работал, просто неудобно стало, и пришлось выучить. Шеф его ценил за хватку и быструю сообразительность. Всё правильно. Виктор опять недавно получил повышение, и сам собой гордился, так как Варя особо не восторгалась, - «молодец» и всё. А ему хотелось восхищения в её глазах. Варина скупость на похвалы делала каждое её одобрение или кивок чуть ли не орденом на его пути к вершине. Но она не видела там вершины, куда он забирался, и Виктор это чувствовал.

Быстро прошла старое здание МГУ. Там сейчас был Институт стран Азии и Африки. Одно время она хотела даже там учиться, заниматься доисламской поэзией, например, выучить арабский, но пошла на филфак.

Нырнула в метро. В редакции её ждала вечерняя летучка. Всё шло своим чередом.

2. Виктор

Квартиру на Большой Грузинской Виктор снимал уже три года у приятеля отца, овдовевшего дяди Христофора. Тот жил на даче и сдал её не потому, что нужны деньги, а скорее, чтобы присматривали за библиотекой, посудой, мебелью и прочим добром, которое на даче не умещалось. Виктору с детства можно было доверить всё – сама ответственность, а не человек. Сказал – сделал. «Среди молодёжи найти таких трудно, как, впрочем, и среди взрослых», - любил шутить дядя Христофор. Одним словом, Виктору с жильём подфартило: кухня, огромный санузел с красивым ремонтом и джакузи, гостиная и спальня, где почти во всю комнату – широкая кинг-сайз кровать, а по бокам привинчены две резные деревянные совы, которых хозяин привёз из Индонезии. Одна чуднее другой. Варя не раз говорила, что если бы не совы, она бы никогда к нему не переехала, на что Виктор понимающе кивал и отвечал «верю». Оно, может, и правда, так и есть, гнал от себя эту мысль Виктор. Её не поймёшь.

Виктор, коротко подстриженный блондин, сероглазый, спортивный, лежал на диване в гостиной. Варя как-то сказала, что цвет его волос сливается с цветом кожи, и кажется, что у него огромная круглая голова, как у плюшевого мишки. Но она редко так говорила, может, пять раз всего. На животе у Виктора работал открытый, только что купленный лэптоп, одновременно он успевал ещё следить за экраном телевизора у стены напротив. Передавали бокс, кубок чемпионов, полуфинал. Победил кубинец. Виктор опустил руку на пол, нащупал медный колокольчик в виде девушки в длинном платье и позвонил.

- Бокс кончился? – в дверном проёме появилась Варя.

- Ну, где ты пропадаешь? И так не видимся, - он знал, что бокс, да и вообще телевизор её бесил и мешал писать, и поэтому она уходила в другую комнату, но всё равно попытался упрекнуть, - только ужинаем.

- Вкусно ужинаем.

- Да. Можешь, когда захочешь.

У Вари был талант к стряпне. Виктор сначала никак не мог взять в толк, откуда в доме устричный суп, кролик в апельсинах, ароматный харчо или шоколадный торт с вишнями. Его мама такого не готовила. И ещё Варя любила сервировку. Это окончательно его покорило. Кто мог подумать, что заваленная работой и сочинительством, любящая читать и смотреть сериалы двадцатисемилетняя девушка такое вытворяет на кухне? Но подобные праздники Варя устраивала не часто. Бывали и яичницы, и консервы. Если стол особо не удивлял, это могло означать либо творческий подъём и похвалу на работе, либо неминуемо приближающийся скандал. Так что, увидев скудный ужин, Виктор предпочитал молча съесть предложенное и догнать сушками. Но в основном он был доволен, – она дарила ему эмоции и ощущение того, что ему завидуют.

Варя уселась у Виктора в ногах спиной к телевизору. Почувствовав неладное, он инстинктивно нашёл пульт и уменьшил звук.

- Что-то не так? Ну, давай в театр сходим. В любой. Отсижу.

Отношения с театром у Виктора никак не складывались. Причём, с каждой новой попыткой прислушаться и вникнуть в происходящее на сцене он всё больше в этом убеждался. Последний раз они были с Варей на Чехове. Ей захотелось неизвестно в какой раз на этот тягучий и бесконечный «Вишнёвый сад», который он так и не осилил в школе. То есть прочитал, но не осилил, оставшись с воспоминаниями, что это была трагедия, комедия и пародия одновременно, что там был старый Фирс, которого забыли, да, пожалуй, и всё. Чуда не случилось, он опять остался при своём мнении, – утомляющая «гипертрофированность выразительных средств», не больше и не меньше. Вычитал где-то эту фразу и козырнул.

Варя дотянулась до диванной подушки и устроилась поудобнее.

- Как великодушно!

- О, нет! – воскликнул Виктор и театрально ударил себя по лбу, - в эту субботу не могу, у нас же день рождения! Чуть не забыл! Как же это я? Сколько-сколько нам? – с этими словами он придвинулся вплотную к Варе и целомудренно поцеловал в щёку. Варя вытащила из кармана треников сложенную записку.

- Название духов я написала, остальное на твоё усмотрение.

- О-о-о! Шан -зе-Лизе-е! – прочитал по слогам Виктор, - Париж навсегда!

Варя кивнула.

- Что продюсер-то хотел? – он всё-таки интересовался, даже больше, чем ей казалось.

- Новый заказ на статью. Певица опять. Свежа, как платье из химчистки. Я уже не знаю, что про этих содержанок придумывать. Терпение моё лопается, и пошлю я всё это к чёрту в один прекрасный день.

- Не, дорогуша, так нельзя! – Виктор опять вытянулся на диване.

- Что нельзя?

- Нельзя пять раз в году менять работу! Я знаю, к чему ты клонишь. Так не принято среди нормальных людей. Во всём есть польза. Это только кажется, что её нет. Я вот за четыре года доработался до приличной должности. Было нелегко, но терпел. Ещё как терпел, аж зубы скрипели. А тебе и деньги за это платят.

- Мне всегда хорошо платят, - огрызнулась.

- Правда, редко, - на самом деле Виктору совершенно не хотелось ни портить ей настроение, ни строить из себя удачливого умника. Ему было так хорошо и легко на душе, когда она сидела рядом и лепетала о своём мирке в тёплой уютной квартире дяди Христофора, что он тут же заткнулся. Зачем он полез со своими советами, пусть меняет работу, хоть каждый месяц.

- Бобров, от хамства человек глохнет, - обиделась Варя и даже выпрямила спину. Ей платили и не редко, и не мало.

- Да я ж за правду. Кто тебе ещё скажет всё, как есть?

- За правду? – возмутилась Варя, - это я говорю, как есть, всегда и всем, а ты только что научился, на меня глядя. Ну, ты наглец!

Когда она нервничала, на красивом носу раздувались ноздри, и она становилась похожей

на породистую кобылку. Он обожал этот момент.

- Послушаем, что нам скажет тётя Света в субботу. Я готов.

- Я так давно её не слушаю. Ладно, театр ты мне должен, а это хорошо, - она встала и пошла к своему компьютеру. Виктор прибавил звук.

Глава 2 ДР-Подруги-Снегирёв

3. День рождения

Сергей Степанович Давыдов слыл успешным психиатром в области лечения алкогольной зависимости. Он владел бесценной методологией, отработанной им в московских диспансерах на протяжении целых двадцати лет. Среди его пациентов можно было встретить дрессировщиков, художников, мясников, композиторов, чиновников, да кого угодно. Сергей Степанович был мастером по выходу на новый уровень сознания. Во всяком случае, именно такая слава за ним закрепилась, и этого от него ждали. Ждали от него и «обретения маяка на жизненном пути». Так подшучивала мать, тоже психиатр. В 2002 году он начал частный приём, и дела пошли ещё лучше.

Светлана, вторая жена Сергея Степановича, косметолог, с которой он работал по соседству в клинике, когда еще был женат на Лизе, приложила массу усилий, чтобы он наконец поверил в свои силы и стал частником. Сейчас она пожинала плоды своей затеи, - гонорары мужа превзошли её далеко не скромные ожидания. Да и Серёжа был покладистый и послушный, проблемы в семье создавала только падчерица Варя. За десять лет до того, как стали жить втроём после смерти его первой жены от рака мозга, Светлана так и не подружилась с Варей. Никогда ничем не делилась и постепенно отдалялась даже от отца. Светом в окошке для девочки оставалась только свекровь Светланы, Мария Сергеевна, но та обитала в науке, в преподавании, в статьях, докладах, симпозиумах и конференциях. Так что падчерица сама нашла выход и с головой ушла в любимое занятие– чтение. Читала всё: новое, старое, книги, журналы, самиздат. Опять же, чтобы читать, выучила английский. Ни о какой психиатрии и речи не было – только филфак. Но все проблемы от книг – старая истина, и Светлана была с ней согласна. Высокие идеалы, принципы справедливости и прочая делали своё дело – Варя обвиняла мачеху в мещанстве, которое как известно, – позор и главная угроза цивилизации. Они ругались. И Варя не выбирала выражений, благо словарный запас превосходил в разы любые стандарты.

Нельзя сказать, что Светлана была совсем уж безразлична к её судьбе, но и особых усилий на воспитание падчерицы не тратила, разве что подкидывала замечания о её безалаберности и прекраснодушии. «Мир жёсткий и злой, и затоптать любую умную дурочку ему в удовольствие. Профессию в жизни надо выбирать ту, которая нужна, чтобы выжить», - советовала Светлана. А Сергей Степанович со свойственной ему терпимостью только просил, чтобы она разговаривала с его дочерью мягче и спокойнее. Сам же предпочитал отмалчиваться и Варин выбор заниматься филологией воспринял как неизбежность. В глубине души он всегда её жалел, свою Варежку, переживал за неё. Смерть Лизы тоже тяжело переживал, но оправился. Года через два. Светлана вдохнула в него уверенность и пообещала светлое будущее, вернее, возможность его построить. Время шло, и супруги поняли, что им нормально.

Варин день рождения всегда отмечали всей семьёй, приходила Мария Сергеевна, а Варя делала необыкновенный торт, от которого к концу застолья никогда ничего не оставалось. В этот раз она сделала воздушный шедевр в виде дубового листа, с шоколадными желудями.

- Твой торт, как всегда, прелестен, детка! У тебя есть одна особенность - это ты сама, - сидевшая во главе стола Мария Сергеевна смотрела на внучку с восхищением и любовью.

Все ели торт и допивали первую чашку. Фрукты в хрустальной вазе уже потеряли свой живописный вид, лишившись почти всех мандаринов, огромной виноградной кисти и круглых чёрно-фиолетовых слив.

Рядом с бабушкой сидела Варя, потом Виктор, а с другой стороны Сергей Степанович, поблёскивая круглыми, как у Джона Леннона, очками, и молодящаяся Светлана с укладкой на ярко-блондинистых волосах.

- Никем неразгаданная вещь в себе, - ответила она на реплику Марии Сергеевны.

- Когда наконец ты поймёшь свой талант и подаришь его белому свету? Ты же так чувствуешь искусство! – то ли подхватив мысль невестки, то ли продолжив свою, сказала Мария Сергеевна.

- Кулинарный талант обязательно потянет за собой ещё какой-нибудь после свадьбы, - Светлана не останавливалась.

- О! Так всё-таки свадьба? И когда? – теперь Мария Сергеевна обратилась к Виктору. На самом деле она надеялась, что до свадьбы с этим успешным менеджером у Вари не дойдёт. Не то, чтобы он ей не нравился, она мало с ним общалась, но с первого взгляда почувствовала, что он не Вариного полёта. Она легко могла поверить в его влюблённость, но вот во влюблённость Вари с трудом. Зачем ей это? Бежит от одиночества, неуверенности, хочет спрятаться за спину мужчины? Вмешиваться Мария Сергеевна, конечно, не стала, пусть женятся. Опыт вещь нужная.

- Примерно через месяц, - сразу ответил Виктор и посмотрел на Варю, которая сидела молча и не делала попыток вступить в разговор, - но никаких свадебных буйств не планируем, - он немного придвинулся и положил руку на плечи Варе, - сразу после ЗАГСа едем в Париж.

Мария Сергеевна подняла брови от удивления, - Почему в Париж?

- Она сама не знает, - улыбнулся Виктор и поцеловал Варю в щёку, как обычно, то есть в самую середину щеки.

- Лучше не спрашивать, Мария Сергеевна, - Светлана взяла в руки фарфоровый чайник, - давайте я вам налью ещё чашечку, - кто знает, какая собака там зарыта, в нашей талантливой головушке.

- Нет, чаю больше не надо, спасибо! – Мария Сергеевна взяла салфетку и промокнула губы, - Серёжа, - обратилась она к сыну, - вызывай такси, что ли! Мне пора. Я в десять должна лечь.

- Какая ты молодец, всю жизнь помню эти «десять вечера», - Сергей Степанович взялся за телефон. Он всегда был готов похвалить мать. Мария Сергеевна улыбнулась и как будто подмигнула Виктору.

- Повезло тебе, молодой человек. Обещаю, что перед сном я подумаю о свадебном подарке.

Под столом Светлана осторожно коснулась носком своей туфельки ботинка Сергея Степановича.

4. Подруги

Музыкальный продюсер прислал за Варей мерседес, и она приехала к нему домой на Рублёвку. Но интервью не получилось. Продюсер оказался похотливым сатиром, принявшим Варю за очередную безмозглуюнимфу, готовую петь и прыгать под его драгоценную свирель. Взбесился просто от того, что она не подчинялась, обвинял в каких-то ничего не имеющих общего с жизнью идеалах, непрестанно пил коньяк, а под конец обвинил даже в том, что она отказывается от работы. Потом появилась опоздавшая молодая певица,тоже слегка подшофе, набросилась на Варю, стала толкаться и орать, что она сидела не в той позе, в которой ей бы хотелось, слишком близко к богу или ещё как-то. Начался неописуемый пьяный балаган, и Варя, совершенно ошарашенная, еле унесла ноги. Кое-как дошла до шоссе и села на автобус.

В автобусе пришла в себя. Что это было? С такой откровенной наглостью и бескультурьем она раньше не сталкивалась. Он ещё и композитор. Это её расстроило больше всего. Слово «композитор» ассоциировалось с Рахманиновым. Достала пудреницу. На лице, к счастью, не осталось никаких следов от «интервью». Вспомнила, что продюсер говорил о её идеалах, он с этого начал, кажется. Улыбнулась наконец. Сразу, наверное, решил, что далёк от её идеала – предупредил. Что сказать в редакции? Ведь не поверят. Н-да… Инцидент. Знать бы, где он ходит, этот идеал.

За окном мелькали голые деревья, коттеджи, железнодорожная станция, бизнес-центр с красными окнами, иногда просто деревенские домики на три окошка, покосившиеся, но стойко державшиеся рядом со своими роскошными соседями. Варя посмотрела на экран мобильного. В семь была встреча с двумя подругами: Анжелой и Соней. Они давно уже встречались по средам. Обе были журналистками, Соня работала с Варей в одной редакции, а Анжела нашла на отдыхе в Италии русского «папика» и сразу ушла с работы. Теперь ездила по заграницам, гоняла прислугу, следила за культурной жизнью столицы и своим маникюром. Как только приступы зависти у Сони немного притупились, и она поверила, что у неё тоже так получится, но чуть позже, они опять стали встречаться втроём в своей любимой кафешке «Ласточка». Там работал французский кондитер. Пирожные у него получались сверхъестественными, особенно заварной фиалковый крем.

- По-моему, ему наша домработница нужнее, она так классно ему гладит рубашки, без единой складочки, - сказала Анжела, проглотив малинку с верхушки пирожного, - ещё, может, массажистка. Он просто не может без неё жить. А со мной на показ, как с собачкой. Но я всё это предвидела, и мне плевать.

- Я бы так не смогла, - сказала Соня.

Ни Анжела, ни Варя не обратили на её слова никакого внимания.

- Займись, говорит, благотворительностью. В гробу я её видала! Может, ещё учительницей стать, - продолжила Анжела.

- Да, ты им бошки быстро бы поотрывала, - согласилась Варя.

- Спиногрызам? Ага. Вообще не моё. Ты, кстати, замуж-то выходишь в конце концов или

как? – спросила она Варю.

- Оставь эту трудную тему, - вздохнула Варя, - замуж меня тащит отец. Им со Светиком очень тревожно за мою неприкаянность. И Виктор-то у них подходящий, и рожать-то мне пора, и прочая.

- А чем тебе Виктор не подходит? – сразу включилась Соня, - деловой, пробивной, деньги зарабатывает, не пьёт, спортивный, заботливый.

- А как танцует! – Анжела закатила глаза, - помнишь, как он в клубе накручивал? Огонь!

- Да что тебе нужно, Варь? Ответь на вопрос, сразу станет легче, - посоветовала Соня.

Варя задумалась. Положила в рот кусочек пирожного. Глотнула кофе из чашечки.

- Чтобы друг и чтобы сердце ухало - такой ответ.

- От друга не ухает, - сразу поправила Анжела.

Соня ничего не сказала.

- Платье свадебное купила уже? – спросила Анжела.

- Да ну! – протянула Варя, - после ЗАГСа сразу в Париж.

- Лучше в Турцию бы на море слетали с таким настроением.

- Отличная мысль, Анжел, - поддакнула Соня, - но, может, ей не с кем в Лувр сходить?

- У тебя там что с карьерной лестницей? Завалила своего Зиновия Филипповича? – сменила тему Варя. После того, как у Анжелы появился «папик», Соня взяла курс на главреда, но дело оказалось сложным. Во-первых, она была не одинока в своих поползновениях, а во-вторых, Зиновию Филипповичу, похоже, это было не нужно.

- Не завалила, - призналась Соня.

- Плакало место по закупкам, самое золотое! Добивайся, Соня! Я вот думаю, - Анжела отпрянула на спинку стула, - может, и правда, не нужны все эти непонятные замужества? Мужиков надо использовать и копить денежки. Ждать её, эту любовь… Дети всё равно не от любви рождаются.

- Точно! – согласилась Соня, - мне такие серёжки, как у тебя, никогда не заработать. А у тебя их уже сто пар.

- Ждать, - улыбнулась Варя.

В такси пахло бензином и громче обычного играла восточная музыка. Варя даже не стала просить водителя выключить радио. Ей было всё равно.

Виктор лежал, как всегда, напротив телевизора. Пиджак, брюки, рубашка, словом, вся офисная одежда почивала рядом на стуле, а он, оставшись в трусах, пил томатный сок, периодически его доливая в стакан из литрового пакета, который стоял на полу у изголовья. Баскетбольный матч захватил всё его внимание, и он далеко не сразу заметил, что Варя вернулась. Стоит в дверном проёме и смотрит на него.

- Ты так тихо всегда заходишь. Тигрица, - сказал Виктор, наконец, увидев её, - как подружки?

- Мы же договорились эти встречи не обсуждать. Нормально всё с ними. Вить, скажи, а тебе, правда, хочется со мной в Париж или, может быть, в какое-нибудь другое место?

Но телевизор не давал ему нормально слышать и рассуждать.

- Ща, матч закончится, подожди! Хотя... Я бы лучше в Турцию поехал, на работе задолбался. В Париже этом начнутся музеи, церкви, кладбища, опера. Потом, я там был уже, - не отрываясь от экрана выдал Виктор.

Изумлённая Варя молча вышла из комнаты, но быстро вернулась.

- Сравня-я-ли!!! Во, молодца, Курочкин! – кричал и радовался Виктор.

- Наверное, так и сделаем, - достаточно громко сказала Варя после того, как он накричался.

- Что сделаем? Не понял? - переспросил Виктор.

- Я в Париж поеду, а ты в Турцию. Отдохнём от друг друга.

Виктор резко поднялся и сел на диван.

- После свадьбы, типа?

Варя уже стояла под душем.

5. Снегирёв

Офису на набережной Москвы-реки, в перестроенном и заново остеклённом здании старой фабрики, мог кто угодно позавидовать. Самое главное заключалось, конечно, не в современных и со вкусом обставленных помещениях, а в том, что там кипела работа, которую по степени накала страстей и бойцовскому духу можно было сравнить чуть ли не со сталинскими пятилетками. Каждый сотрудник надеялся на чудо карьерного роста или хотя бы на премию. И не беспочвенно. Импорт, розничная торговля первоклассной косметикой, выгодный реэкспорт, рекламные проекты, огромная бухгалтерия, отдел строительства, да чего там только не было.

К десяти тридцати каждый рабочий день ждали приезда шефа: все усаживались по местам и затихали перед компьютерами.

Андрей Михайлович Снегирёв устроил себе кабинет в самом дальнем месте от главного

входа, и когда он шёл через оупен-спейс к пульту управления своей вселенной, то по дороге успевал заметить всё и всех. Высокий, волосы с проседью, элегантный, всегда безупречен в выборе костюма и аксессуаров, изыскан в манерах и сказочно богат, - так думали все без

исключения. О его кабинете вообще ходили слухи, что там все картины подлинники, включая Гойю и Репина. Недаром на окнах были решётки, а дверь в кабинет бронированной. Говорили, что две китайские вазы на камине и одна огромная на полу раньше, якобы, принадлежали Юсуповым.

Снегирёв любил антиквариат, что и говорить, правда, прежде чем его полюбить и заняться этим делом на полную мощь своего художественно-коммерческого таланта, он прошёл довольно тернистый жизненный путь. Сначала был преподавателем биологии, кандидатом наук, а потом советским бизнесменом, то есть цеховиком. Производил полиэтиленовые пакеты с нетленным изображением Джоконды, певицы Мадонны и Майкла Джексона. Поднял денег, как говорили раньше в бизнес-кругах, до уважаемого уровня и даже сделал

это довольно быстро, но не избежал вездесущего советского правосудия - отсидел два года в Бутырке. Девяностые подарили ему свободу, билет в Израиль, а оттуда в Америку, где он прожил несколько лет, переправил туда заработанные деньги, приобрёл связи, и там, в Нью-Йорке, выучился антикварному делу, благо материала по этому профилю в Штатах достаточно. В Америке встретил вторую жену, француженку Клодин, девушку из буржуазного семейства, которая познакомила его со своим приятелем, искавшим русского партнёра для ювелирного бизнеса.

- Андрей Михайлович, сигнализация в бутике готова, и Женевьев едет на следующей неделе. Если вы пока никого не нашли на место продавщицы, у меня есть отличная кандидатура. Может, завтра на неё посмотрите? – тараторила Алла, офис-менеджер и правая рука шефа, маленькая, чуть выше дверной ручки, рыжая, нос с горбинкой и весь в веснушках. Снегирёв прилично ей платил за почти восемнадцатичасовой рабочий день, так что она позволяла себе брендовые платья, туфли и сумки пастельных тонов, - всё, что

работало на её имидж, максимально приближенный к женам успешных и очень богатых. Другое дело, что стать женой никак не получалось, но, в конце концов, ей не было ещё и тридцати. А нос можно переделать.

- Бойко пришёл? – спросил на ходу Снегирёв, полностью игнорируя информацию об «отличной кандидатуре», предложенной Аллой в третий раз.

- Да, Андрей Михайлович. С картиной сидит перед кабинетом, - с готовностью ответила Алла.

- А! Да-а! Вижу проходимца, - слегка улыбнулся Снегирёв.

Перед кабинетом, утопая в пальмах, стоял голубой диванчик, где обычно дожидались приёма у «Его высочайшего». Это местечко среди работников компании называлось «Льдиной», так как несмотря на кажущуюся приветливость и удобство диванчика, никто точно не знал, зачем его вызвали к шефу и посадили ждать перед кабинетом. Снегирёв любил неожиданные решения, что уж там. А уволить мог без всяких предупреждений. Царствовал.

Глава 3 Лёня-Антон-Обида

- Соку ананасового мне попроси на кухне, - бросил Алле.

На диванчике сидел Лёня Бойко, нервно сжимая кулаки. Внешне Лёня производил впечатление неплохо устроившегося в жизни ловкого симпатичного предпринимателя средней руки. Он был модно и со вкусом одет и подстрижен, смотрел на всех с лёгкой иронией, схватывал на лету всё полезное и перспективное, что попадало в его информационное пространство, и всегда находил общий язык с человеком, который представлял хоть какой-то интерес для его поля деятельности. Лёня держал небольшой ломбард вместе со своим дядькой Романом Семёновичем на одной из центральных улиц Москвы. Приехав из родного Сочи в Питер, закончил инженерно-строительный факультет, вынашивая амбициозные планы создания большой строительной компании, но постепенно город-музей вовлёк его в орбиту живописных шедевров, и амбиции энергичного инженера перешли на антикварный бизнес. И он преуспел, вкладываясь не только в покупки и маркетинг, но и в собственное образование, постоянно учась и не жалея заработанные доллары на шлифовку своего профессионализма. Но всё когда-нибудь случается впервые, и он ошибся. Дорого купил у одного московского деда фальшивку, которую теперь, естественно, невозможно продать. Основная проблема, однако, состояла в том, что на покупку Лёня занял денег у Снегирёва.

6. Лёня

Снегирёв обошёл огромный и практически пустой письменный стол, уселся в кожаное кресло и потом только обратился к стоявшему у входа Лёне.

- Слушаю тебя, братец Кролик! – поприветствовал он Лёню в своей обычной манере, то есть, как точно он мог назвать собеседника всегда оставалось загадкой, но по ней можно было предположить его настроение. Ну, Кролик так Кролик. Норм. Успел подумать Лёня.

- Принёс картину. Последнее, что могу оставить, - в одной руке он держал завёрнутую чуть ли не в простыню картину, а в другой портфель. И тут же поставил ее на пол, прислонив к свободному месту у стены, где стоял, потом открыл портфель, вытащил оттуда папку с бумагами и положил на стол перед Снегирёвым, - провенанс, экспертиза и прочее.

- У другой стены поставь, - кивнул Снегирёв на картину, и показывая глазами на противоположную сторону, - я потом посмотрю, - но всё же открыл папку и небрежно взглянул внутрь, - долги нужно отрабатывать.

- Я готов, Андрей Михалыч, - пробурчал Лёня.

- Ну-ну! – Снегирёв медленно накрыл ладонью компьютерную мышку, щёлкнул пару раз, покрутил колёсико, - вот, смотри! Иди-иди сюда.

Лёня обошёл стол. Монитор светился акварельным рисунком: с основания яйца взмывал вверх хрустальный лебедь. Голова лебедя представляла собой крупный бриллиант, на котором прорисовывалась ажурная корона. Создавалось впечатление, что лебедь уже летит, и на рисунке тот самый миг, когда птица отрывается от земли и устремляется в небо. Лёня уставился на монитор в восхищении и сразу понял, что речь шла о чём-то серьёзном.

- В зобу дыханье спёрло? – услышал он Снегирёва.

- Что это?

- Это, Лёня, пасхальное яйцо Перхина «Царевна Лебедь».

- Но я его нигде никогда не видел. Я же знаю Фаберже, - пролепетал Лёня.

- И не мог. Яйцо задокументировано, не сомневайся, но, Лёня! Вот здесь внимание! – с этими словами Снегирёв встал из-за стола, подошёл к книжному шкафу и стал искать глазами какую-то книгу, потом, найдя нужный корешок, с трудом вытащил её из других плотно стоявших книг. Напряжение у Лёни нарастало, и он почувствовал, как пересохло во рту. Язык стал шершавым и огромным. Хотелось пить. Больше всего он боялся, что надо будет рисковать свободой, чтобы выполнить задание Снегирёва: украсть или убить, не дай бог. А вдруг? Там, где Фаберже, всегда большие бабки и ещё бОльшие амбиции ненасытных коллекционеров. Снегирёв вернулся к столу с книгой, но не показал её Лёне, выдвинул один из ящиков, достал тонкий коричневый портфель из крокодиловой кожи, открыл золотой замок и положил туда книгу. Он просто делал несколько дел одновременно – только и всего. Книга не имела никакого отношения к разговору о яйце, успокаивал себя Лёня. Он почему-то испугался, что ему надо будет что-то изучать, сложное и на чужом языке, и он не справится, и начнутся ещё какие-нибудь проблемы. Снегирёв воздействовал на него, как старая огромная кобра с раздутым капюшоном.

- Яйцо не найдено до сих пор, - прервал затянувшуюся тишину Снегирёв, - найти его, -

значит, сделать сенсацию.

- Вы ещё янтарную комнату вспомните, Андрей Михалыч! Мне такое в ломбард точно никто не принесёт, - попытался пошутить Лёня.

- Есть слабая путеводная ниточка.

В этот момент раздался стук в дверь. Лёня чуть не вздрогнул, но кажется, удержался.

- Войдите! – громко сказал Снегирёв.

В кабинет вошла длинноногая белокурая девушка с подносом, на котором стоял огромный стакан свежевыжатого ананасового сока и лежала полотняная салфетка. Она вопросительно посмотрела на шефа, тот показал ей глазами угол на своём огромном столе, она поставила туда поднос и тут же вышла. При нормальных обстоятельствах Лёня бы точно обратил внимание на такую красотку, ему и в этом состоянии хватило трёх секунд, пока она шла от стола к двери, заметить тонкие щиколотки и точёные бёдра, но сейчас его сексуальные

фантазии были полностью заблокированы. Снегирёв не спешил возвращаться к прерванному разговору. Он выпил залпом все триста граммов фреша, промокнул губы,

слегка откашлялся и посмотрел на свой золотой турбийон на левом запястье.

- У-у-у-у! Надо бежать! Ждут друзья-антиквары. А, ну-ка пошли, я тебе по дороге расскажу.

Они быстро вышли из кабинета и в сопровождении двух охранников, которые ждали его у двери с внешней стороны, направились к лифту.

- Тебе, дорогой, надо заняться одной старушкой, милейшим созданием, научным работником, дочерью знаменитого психиатра дореволюционной России Сергея Мелехова.

- В смысле? – совсем разнервничался Лёня.

- Смыслы сам будешь искать. Тут я тебе не советчик. Старушку зовут Мария Сергеевна.

- Какая связь?

- Она знает, где спрятано яйцо. Её отец лечил Перхина.

- Перхин был психом? - удивлённо спросил Лёня.

- Скорее всего, - пожал плечами Снегирёв, - Перхин умер в его больнице. Совсем молодым.

До лифта оставалось метра три.

- Совсем молодым, Лёня. В расцвете сил. В славе и при деньгах.

Двери лифта открылись и один из охранников заботливо заглянул внутрь.

- Чистые пруды, дом 17, квартира 11. Мария Сергеевна Мелехова-Давыдова. Это твой последний шанс, Бойко! Иначе с ломбардом придётся попрощаться, - не взглянув на Лёню, Снегирёв шагнул в кабину лифта.

7. Антон

Лёня стоял у памятника Грибоедову. Умиротворяющий, монументальный, величественный, бронзовый, на высоком постаменте, похожем на колонну, с небольшими скульптурами у основания – героями его знаменитой пьесы. «Служить бы рад – прислуживаться тошно», - вспомнил он из «Горе от ума». На заре коммунистической эры здесь сначала поставили кубофутуристического Бакунина: великий анархист держал в руках собственную голову. Но народ не принял монументальную пропаганду, слишком уж

опередившую время, и мыслителя-теоретика, радевшего за народовластие, скоро демонтировали. Лёня знал эту историю потому, что всегда интересовался искусством и много читал, а переехав в Москву из Питера, первые два года исходил город вдоль и поперёк с путеводителем в руках.

Антон опаздывал.

Друзей у Лёни было очень мало, и Антон был одним из них. Спас ему жизнь: помог выбраться из горевшего туристического домика, когда они отдыхали в Абхазии, а сам покалечился. Рухнувшее от огня перекрытие ударило его по спине и сломало позвоночник, руку и ногу. А мертвецки пьяному Лёне досталась только пара ссадин. Антон долго

лечился, заново учился ходить, научился, но всё-таки хромал. После Абхазии они очень сблизились, хотя постоянно спорили и ругались. Лёне трудно давалось «тихое» понимание жизни Антона, который никогда не выпячивался, ничем не хвастался, спокойно относился к деньгам, стремился к каким-то непонятным научным целям с сомнительной практической пользой. Антон окончил филологический и работал в библиотеке, как раз недалеко от Чистых прудов. Как можно заточить себя по собственному желанию в библиотеке в такое бурное время, когда все строили новый мир и гонялись за деньгами, за благами, за супер

тачками, в конце концов, Лёня отказывался понимать. Он ненавидел бедность. Одна лишь секундная мысль о том, что у него пустой кошелёк, вызывала у него чуть ли не рвотный рефлекс, а само слово «библиотека» было сродни страшной божьей каре, беспросветности и нескончаемому унынию. И то, что, получив задание от Снегирёва, Лёня тут же назначил встречу с Антоном, было связано отнюдь не с горячим желанием поделиться невыполнимой задачей, а вполне конкретным обстоятельством, помимо безграничного доверия к нему, – Антон учился в МГУ на одном курсе с Варей Давыдовой. Лёня много раз слышал от Антона о его студенческой любви, пусть даже и безответной, и очень многое знал о Варе, в том числе и то, что у неё была классическая интеллигентная бабушка, Мария Сергеевна, живущая в районе Чистых прудов. Антон рассказывал, что они иногда заходили к ней в гости и слушала истории о знаменитостях её времени, например, о Лиле Брик, Дягилеве,

Булгакове и прочая. Причем, она рассказывала не только о том, что происходило с ними тут, в России, но и о их проделках за её пределами, в заграничных путешествиях или на эмигрантских выселках.

Лёня купил в аптеке дорогую импортную трость с дубовой ручкой и с регулятором длины и ждал Антона с презентом. Повода дарить подарки особого не было, но Антон никогда не отказывался, приговаривая «вины твоей нет, но она есть». Наконец в толпе прохожих показался слегка прихрамывающий Антон.

- Привет, Тотош, есть дельце, откладывать не хотел, - начал Лёня.

- Садиться не будем, пошли гулять, мне надо двигаться, - ответил Антон.

Внешне он напоминал задумчивого интеллектуала, обдумывающего на ходу сложный текст, как, впрочем, могло быть на самом деле. Аккуратно подстрижен, гладко выбрит, в коротком черном пальто классического покроя, сером недорогом костюме, белой

водолазке и клетчатой кепочке, ещё советского производства. Скромен, незаметен, но исключительно опрятен.Ботинки, правда, выглядели староватыми, хотя, скорее всего, в них просто было удобнее, чем в новых.

- Я тебе палку новую купил. Японскую. Держи, - протянул подарок Лёня, - как дела в библиотеке?

- Выкладывай, зачем пришёл, - Антон взял в руку палку и сразу поставил её на асфальт, - удобная. И?

- План родился, как достать тебе бабла на лечение. Если всё получится, поедешь в Европу и вернёшься здоровеньким, - Лёня взял от Антона старую трость.

- Заботливый ты наш. А суть-то в чём? А то я тебя не знаю.

- Помнишь, я про Снегирёва рассказывал?

- Который из Штатов вернулся?

- Да. Он открывает ювелирный бутик вместе с французами. В основе архивы Перхина.

- Перхина? Что за… а-а-а.. он делал яйца Фаберже, так?

- Да, всё дело как раз в одном яйце, которое нам надо с тобой найти, - спокойно, как будто речь шла о покупке пачки сигарет, ответил Лёня.

- Лёнь, ты чё? – Антон повертел пальцем у виска.

- Да, погоди ты! Есть идея. Помнишь, с тобой на курсе в МГУ училась Варя Давыдова?

Антон резко остановился и также резко поменял тон, моментально превратившись из ироничного и расслабленного в серьёзного и даже злого.

- Я... ни за что не пойду с ней встречаться... – он кивнул на больную ногу, - в таком состоянии. - Отвали!

- Да какая тебе разница, если ради такого дела?! Будете друзьями опять. Всё равно импотент.

- Во, сука! – зашипел Антон, - А ну, верни мне мою старую палку и вали! Мразота! – и тут же швырнул подарок на ещё не растаявший, полный грязного снега газон.

- Тотош, остынь! – начал извиваться Лёня, - Есть шанс заработать! Тебе, что, твоя жизнь нравится? Я тоже тебе ничем помочь не могу. Думаешь, у меня совести нет?

Но Антон не слушал. Он замер, уставившись остекленевшим взглядам на дом напротив.

8. Обида

Молодой парень в сером офисном костюме, в модных очках и с приветливой улыбкой сидел перед компьютером, активно крутя колёсико мышки. На стенах в помещении были развешаны виды мировых столиц: башня Мэри-Экс в Лондоне, Центр Помпиду в Париже, храм Сэнсо-дзи в Токио, Нью-Йоркский Бруклинский мост и несколько видов райских пляжей Карибского бассейна. Тургагенство «Взлёт» работало преимущественно с состоятельными клиентами и выполняло все их мечты, желания и прихоти.

Сергей Степанович нервно ёрзал на одном из кожаных кресел, которое стояло напротив стола турагента, Светлана расхаживала рядом.

- Свет, может, ты сядешь уже. Если в пятизвёздочный мест сейчас нет, можно и в четыре один раз съездить, подумаешь.

- Молодой человек, не слушайте его. Только в пятизвёздочный. В Ниццу, например. Визы у нас есть, - Светлана была непреклонна.

- Куда? В Негреско? – уточнил турагент.

- Почему нет? – бросила она вопросительно-утвердительный взгляд на мужа.

- Сколько ночей? – парень стал быстро искать в компьютере то, что попросили, - ну, и даты примерно могли бы сказать?

- Да-а-а! – протянул Сергей Степанович, демонстративно посмотрев на ручные часы, - простите, совсем забыл про совещание. Извините, ради бога! Пойдём, дорогая! Зайдём в другой раз.

Светлана хотела возразить, но почувствовала, что ничего не получится. Сергей Степанович редко ей возражал на людях, и раз решился на такое, значит отступать не собирался.

- Как скажешь, дорогой! – ответила тем же тоном Светлана, - без проблем.

В машине первые несколько минут Сергей Степанович напряжённо молчал, а вырулив на Ленинский проспект, начал выяснять ситуацию.

- Что за спектакль с Негреско?

- А почему мы не можем отдохнуть, как люди? Разве ты мало зарабатываешь? – парировала Светлана вопросом на вопрос.

- Но не в пять раз дороже!

- Не говори ерунды. Им, значит, можно, а мы потом как-нибудь где-нибудь.

- Я чувствую, куда ты клонишь. Но у нас же не свадебное путешествие, а обычный отпуск, в конце концов, - он нервно просигналили впереди идущей машине, которая замешкалась при перестроении, - и... да, я дам им денег на Париж, пусть едут.

- Ты знаешь, что я имею в виду.Она не случайно туда едет, - тихо, но с напором проговорила Светлана, - пока ты будешь миндальничать и распускать нюни, они тебя одурачат, как Тузика, с наследством. Как будто мне больше всех надо.

- Вот-вот, - хмыкнул Сергей Степанович.

- У Вари не всё в порядке с головой, ты просто не хочешь это замечать, - не унималась Светлана, - речь идёт о миллионах долларов, подумай только, какому риску ты подвергаешь семью. Один неверный шаг, и мы потеряем шанс, один на несколько жизней. Там всем хватит, если подойти к вопросу правильно. Она даже толком не знает ничего, если Мария Сергеевна, конечно, ей всё уже не рассказала, - Светлана сделала паузу, ожидая реакции своего нерешительного, как ей казалось, мужа, - похоже, что пока не рассказала.

Сергей Степанович упорно молчал.

- Ты должен поговорить с матерью. Если ты не можешь, я сама поговорю, - Светлана из кожи вон лезла, чтобы добиться хоть какого-то сдвига.

- Тебе ли не знать, как Варя всегда хотела поехать в Париж? Это другая история.

- Не делай из меня дуру! – почти закричала Светлана.

- Я хочу ей сделать такой свадебный подарок, который она оценит и запомнит. У меня есть только один ребёнок. И я это сделаю.

В этот момент Сергей Степанович резко затормозил, чуть не проехав на красный. В нём всё закипало. От резкого торможения Светлану толкнуло вперёд, и она ударилась головой о панель.

- Опять без ремня? – забеспокоился Сергей Степанович.

- Лучше за дорогой смотри, с ремнём я как-нибудь разберусь. Останови у метро, я сама доеду, - фыркнула Светлана, потирая лоб.

Глава 4 Предложение-Веточки-Мария Сергеевна

Могла бы родить ему ребёнка, но вместо этого сделала аборт. В глубине души он не мог её простить. Он считал её поступок предательством. В такие минуты мысль о сыне, которого ему не суждено иметь, всегда приходила в голову. Он спрашивал себя, что не так делает, и всегда получал ответ. Одно и то же слово. Он гнал его от себя, но всегда слышал: «Обида».

Светлана же, пройдя несколько метров, достала телефон.

- Игорь, я буду на Лялином в шесть. Приезжай! Приготовлю ужин. Плевать на всех! Осточертело! - эмоции у Светланы зашкаливали, муж не слушался. Варя всегда была, как кость в горле, и она ничего не могла с собой поделать. Трудная, своенравная и да, умная, в отличии от своего отца, но маленькая ещё, без опыта за плечами, наивная интеллектуалка, впитавшая в себя сюжеты мировой литературы, в которых так мало общего с жизнью. В этом Светлана была убеждена. Надо спешить. Виктор, парень не промах, после свадьбы всё может поменяться.

Игорь Петрович, главный врач клиники, где она работала, всегда был не против. Тоже с женой никак не мог разобраться. На Лялином переулке была квартира двоюродной сестры Светланы, которая уехала с мужем в Индию. Сдать квартиру не успели. Светлана тут же вызвалась помочь, поняв, что это отличный шанс иметь в распоряжении свободную площадь. И конечно, тянула с арендаторами, как могла – то цена, то кошка, то временная прописка, то маленькие дети – выдумывала и выдумывала, а Игорь исправно платил ЖКХ.

И ещё эта старая ведьма, Мария Сергеевна. Игорь прав, все беды с Варей из-за бабки. Что будет с наследством после смерти свекрови, Светлану беспокоило больше всего. Последнее время даже стала приносить ей продукты, особенно яблоки, старуха их обожала. Постоянно посылала к ней Сергея, чтобы следил за её мыслями, но Сергей слабый, да и рос практически без неё - с её матерью, ненавидевшей их знаменитого Мелехова. Да, конфликт этой семейки родился тогда, и Сергей оказался в противоположном лагере, но ничего не сделал, болван, чтобы это осознать.

Светлана свернула в магазин купить продукты на ужин с любовником. Что она будет говорить мужу вечером, вообще не волновало.

9. Предложение

Весеннее солнце будоражило настроение. В обеденный перерыв Виктор вышел из офиса, прошёлся по улице и заглянул в кафе. Есть не хотелось, он уже перехватил на работе, в столовой для персонала, ему хотелось просто сменить обстановку и посидеть одному полчаса в другом месте. Сначала решил на лавочке пристроиться, но ветер ещё был довольно холодный. Кафе, которое выбрал, стояло далековато, и там обычно собирался люд незнакомый. Войдя в кафе тут же увидел Женьку Никонорова, соседа по родительской квартире, они ещё вместе в детский сад ходили и иногда перезванивались или встречались, но в основном до того, как у Виктора появилась Варя. Он её с Никоноровым даже не стал знакомить, вообще не её компания, но она знала о его существовании. Женька работал кровельщиком в какой-то частной строительной фирме. Мог бы стать инженером, но после армии, и то на флоте, так и не сподобился до института. Они пару раз с ним сходили на футбол, и остались довольны. Второй раз он пришёл с девушкой. Она вместе с ними болела за «Спартак» и кричала, когда гол забили, ещё похлеще, чем они. Весело было. Представить себе Варю на стадионе Виктору казалось также трудно, как представить пингвина у подножия египетской пирамиды.

- Мальчишник-то будешь делать? – спросил Женька.

- Может, и буду, позвоню, - пообещал Виктор.

- Большой шаг эта женитьба. Я не хочу. Так и сказал своей: если тебе нужна печать в паспорте, то это не ко мне. А то начала: когда да когда, я не могу быть никем, типа. А у самой памперсы в голове, кольцо с бриллиантом и прописка. Знаю я их. Мои же в Краснодар укатили, квартиру мне оставили.

Виктор слушал, не перебивая.

- В МИСИ пойду со следующего года, учиться на теплогаз.

- Рад был повидаться, мне в офис пора, - посмотрел на часы над барной стойкой Виктор.

- Давай, звони, - Женька протянул руку, чтобы попрощаться.

На обратной дороге у Виктора мелькнула мысль, что и правда, Варя может забеременеть после свадьбы. И эта мысль, в отличии от Никонорова, вовсе его не страшила, а наоборот, грела душу. Он даже улыбнулся, как дурак, самому себе. Только Варя никогда об этом с ним не говорила, а он стеснялся как-то. Он ей сделал предложение, а Варя ни разу об этом даже не заикнулась. Тогда в душе. Они вернулись от Христофора, пропахли костром и пошли мыться. На них тёплым дождём лилась вода, пахло её шампунем, она ему мылила спину, и он ей сказал.

- Бобров, ты другого места для такого дела подобрать не мог? – засмеялась Варя, - хорошо! Женимся!

Потом он спохватился, что как-то всё по-идиотски получилось. Но надо знать Варю. Она даже от кольца отказалась, сказала, что успеется. Он так его ещё и не купил. Зато сразу напросился в гости к её отцу и к Марии Сергеевне на Чистые пруды в её музейную обитель с роялем. Она тогда им даже сыграла что-то. Классная у неё бабка, мощная какая-то, породистая.

Два раза они ругались вдрызг. Из-за телевизора, который Варя хотела выбросить в окно, потому что он опять забыл купить наушники, а на самом деле не хотел. Телек, видите ли, мешал ей писать, и от спортивных каналов у неё пропадало вдохновение. В это Виктор не верил и спорил. И второй раз из-за того, что явился пьяным в три часа ночи без объяснения причин. Если в одиннадцать, она особо не злилась, то в три, просто с ума сошла. Никоноров затащил его в казино, и они там оторвались по полной. Девки какие-то ещё намешались, от него пахло дешёвыми мерзкими духами, как она кричала, и вообще несло скотством, шлюхами и так далее. Никоноров он такой. И ведь знал, чем всё кончится.

По мелочи, конечно, можно много было ещё набрать разных недомолвок, но это всё фигня. Единственное, иногда не хватало её рядом на диване, не в постели. В постели было всё путём. Ещё как путём. А вот на диване, перед её нелюбимым телеком или на каких-нибудь велосипедах летом. Она не любила просто так, надо было, если за город, то в дом-музей или дворец, ну, или на выставку. И он боялся, но иногда говорил сам себе, что ей с ним наедине может быть немного скучно. Да нет, бывали же дни, когда они прекрасно проводили время, ничего не делая. Редко, но бывали. В основном летом.

10. Апельсин

Лёня приобрёл квартиру-студию недалеко от Третьяковской галереи пару лет назад. Долго возился с ремонтом, ломал стены, менял трубы, переносил раковины, стелил паркет, додумывал освещение, и всё никак не мог закончить. Антон, зайдя внутрь, сразу отогнул простыню на диване и плюхнулся на него, вытянув больную ногу.

- Кухню ты классно придумал. Сталь, белые кирпичи, холодильник такой, будто ржавый.

Там есть что, в холодильнике?

- Ща, яичницу сделаю, - засуетился Лёня. Он встретил гостя в халате на голое тело. Антон пришёл, как и договаривались в одиннадцать, но Лёня проспал. Воскресенье, как-никак.

- Старуха дверь ни в жисть не откроет. Я, если честно, не пойму, что я должен у неё узнать. Ты сам-то знаешь? – по его голосу Лёня понял, что тот нервничает.

- Яйцо где-то спрятано, это наши с тобой бабки. Старуха не может не знать про яйцо, если даже Снегирёв, сука, всё разнюхал. Её отец лечил Перхина у себя в клинике в Петербурге. Понимаешь?

- От чего лечил?

- Да какая тебе разница? Садись за стол, всё готово.

Антон переместился и сел за стол. Лёня поставил перед ним горячую сковороду с яичницей-глазуньей.

- Вот тарелки, приборы, - Лёня положил на стол вилки, ножи и тарелки.

- Он же был психиатр, насколько я помню. Значит, Перхин, мягко выражаясь, был не совсем в себе. Так было ли яйцо-то? Я про это, - Антон любил ясность, что и говорить, - хлеб есть?

- Не ем. Апельсин могу дать.

- Ну ты весь в этом. Лишь бы не отказать. Расслабься, продавец! Можно сказать просто и ясно? Хлеба нет, Антон. Жри без хлеба три яйца. Приятного аппетита!

- Зато я нигде, мне кажется, не наврал.

Антон положил себе на тарелку яичницу.

- Я с Варей не очень хорошо расстался.

- Подумаешь? Скажешь, всё как есть, или ещё как-нибудь. Ногу покажи. Хватит прошлое ворошить, к тебе стучится шанс.

- Опять рынок устраиваешь? Ты можешь вообще нормально разговаривать? Дай подумать. Надо как-то подготовиться прежде, чем к бабке идти.

- Знаешь, ты тут не приглашённая звезда - у тебя есть часть маршрута. Ты должен меня с этой Варей познакомить. И быстро. Мне Снегирёв время на подготовку не выделял.

- Ты понимаешь, что твой Снегирёв просто бросает тебя в зимнем дремучем лесу?

- Ты мне ещё стихами заговори. Алё, Антон!

- Мы спалимся, и бабка нас заподозрит. Ему что? Сам не знает, с какого конца дёргать,

давно бы сам всё сделал. Мария Сергеевна – кремень, и не глупее твоего Снегирёва.

- Завтра приступай, короче.

Антон совсем пригорюнился. Нахмурился и замкнулся. А вдруг есть шанс, один на миллион? Чёрт с ними с деньгами, ногу бы вылечить. И всё остальное.

Лёня начал мыть посуду.

- Неси свой апельсин, - вдруг сказал Антон.

Лёня шагнул к холодильнику.

11. Веточки

Варя осторожно вылезла из кровати, чтобы не разбудить Виктора, на цыпочках прошла на кухню, прихватив халат. С шестого этажа особой панорамы из окна перед глазами не открывалось, зато можно было наблюдать за верхушками деревьев, найти самую последнюю веточку на какой-нибудь кроне, самую тоненькую, и смотреть, как она шевелится от ветра. А в это время перебирать застрявшие в голове проблемы. Хотелось счастья, полёта, сильных эмоций, и она никак не могла найти в своей жизни хоть какой-нибудь маленький крючок, за который можно было бы это счастье выудить. Повязала фартук поверх халата, достала из холодильника творог, яйца, сняла с полки банку муки и начала делать сырники. Вчера закончила план книги, и он ей не нравился. История не получалась. Да, люди меняются, очищаясь через страдания, и её героиня находит в себе силы, потеряв всё и всех, остаться жить в эмиграции. Но эта новая жизнь через какое-то время снова выставит ей тот же счет, а может, и покрупнее. Варя подумала, что не нащупала главного, что даст ее героине защиту от отчаяния и одиночества. С этой девушкой, уплывшей на пароходе из Одессы в 1919 году, с ней ещё чего-то не произошло, что действительно изменило бы её саму, несмотря на рухнувший мир вокруг. Она просто плывёт по течению и дрожит от страха, она не собрала всю себя, и какая-то часть её души ещё не открыта. Она ещё не понимает, что ей делать.

- Клади! – Виктор сидел за столом перед чистой тарелкой.

Варя положила ему три сырника и плюхнула ложку сметаны. Виктор хихикнул.

- Да успокойся ты! Не нравится - не работай! Пошли их всех со своими рекламодателями! Любые твои аргументы – не аргументы. У них свои крепкие отношения. Лучше книжку начинай, наконец, а не нервы трепи.

- Этому козлу с Рублёвки я точно писать ничего не буду! Что хотят, пусть и делают. И вообще, Вить, мне надоело так работать. Да, я сумасшедшая, но я хочу попробовать что-нибудь другое.

- Что другое? Ты же отлично пишешь, у тебя есть имя уже. Другой журнал?

- Паузу хочу. Новый опыт. Другой. Может, поучиться где? Ещё положить? – Варя кивнула на тарелку с сырниками.

- Если хочешь, чтобы я остался дома и пошёл досыпать.

- Конечно, не хочу, - улыбнулась Варя.

- Сейчас можно свой сайт открыть и писать, я помогу, - он вытер салфеткой губы и встал из-за стола. Сделал шаг к Варе, поцеловал, вдохнув её запах, а другой рукой крепко схватил за попу, - всё для тебя, моя невеста!

- Я тоже думала про сайт.

- Вместе подумаем.

- Я к бабушке сегодня зайду. Вместе, это как?

- Привет Альфонсу передай. Крутой! - Виктор опять хихикнул.

Варя подумала, что он всегда подшучивает над ней. Как будто все её проблемы - это какая-то песенка, которую можно выключить одним щелчком или сделать потише – всё решаемо, не грусти, бейби! Сделаем сайт, делов-то! Пиши себе, занимайся, я помогу. Как будто он когда-нибудь пробовал писать, кроме сочинений на экзаменах и пары писем родителям. Ему даже лень читать мои статьи.

- Надо резину поменять, теплеет. Птички поют, - сказал Виктор из прихожей, обуваясь.

- Да, поют.

Варя порывалась вчера ему рассказать о своих видениях, когда-то это всё равно надо сказать, но опять передумала, не стала доверять самое сокровенное. Не смогла. Странно, но при Викторе видения никогда не приходили. Ни разу. Она хорошо помнила, как это случилось впервые. Она читала в комнате старый номер «Иностранки», который нашла у бабушки. Это был Пленцдорф «Новые страдания юного Вертера».* Сначала послышался птичий крик, а потом на секунду она увидела озеро в середине зелёного леса, красивое, как на открытке. Она никогда не была рядом с таким озером и удивилась, как могло привидеться то, чего она раньше не знала. Откуда? Прошёл, наверное, месяц, когда она увидела его ещё раз и заметила, что день был пасмурный, солнце совсем не светило, а вода у озера всё равно светилась. И вот так они стали приходить, не часто, но приходили. Озеро сменилось дорогой, храмом на утёсе, старинным городом, иногда она видела кареты, здания с колоннами, иногда просто слышала голос. Это никак не мешало ей жить, просто случалось. Отец сказал, что так бывает от стресса или горя, но потом проходит. Бабушка почему-то не хотела, чтобы она это рассказывала отцу. И Варя перестала. Вчера она искала в интернете голоса птиц, но не нашла этот голос, непохожий на другие, особенный, пронзительный, серебристый. В нём слышались звуки трубы, арфы, скрипки, звуки какого-то божественного мира, которые можно услышать только внутренним слухом.

- Заеду к дяде Христофору после работы, - продолжал Виктор, - у него наши колёса в

гараже. Позвоню.

- Я хотела с тобой, - ей нравился Христофор. Доброжелательный, гостеприимный, юморной.

- В другой раз. Если вдвоём приедем, начнёт суетиться, мангал разжигать. Съездим обязательно, но потом. Пойди погуляй, купи себе что-нибудь и пошли всех подальше.

Виктор посмотрел на неё, немного наклонив голову. Подскочил и обнял, в этот раз страстно целуя в губы.

- Колдунья. Не смотри на меня так, я на работу опоздаю.

Ушёл.

Варя встала у окна. Ветер шевелил её любимые веточки.

-----------

Ульрих Пленцдорф* (1934-2007) немецкий писатель, сценарист, драматург

12. Мария Сергеевна

Мария Сергеевна жила всю жизнь на Чистых прудах в огромной трёхкомнатной квартире, не считая маленькой комнатушки для прислуги. В пятьдесят шестом затеяла капитальный ремонт, обновила окна, переклеила обои, повесила две новые хрустальные люстры в большой комнате, сменила занавески, положила кафель в санузле и на кухне – сделала невозможное по тем временам. Она очень хорошо зарабатывала, да и отец оставил приличное наследство. Но она бы и без наследства справилась – ловкая, умная, трудолюбивая, пробивная, талантливый учёный и педагог. На её лекции приходили с других факультетов. Сложности, возникавшие на жизненном пути, а их было немало, делали её сильнее, проворнее и ещё успешнее. К тому же, она славилась привлекательной внешностью и отличным вкусом. С единственным мужем, отцом Серёжи, архитектором, прожила всего около трёх лет. Степан увлекался альпинизмом и сорвался со склона Эльбруса в 1948 году. Она чувствовала, что его смерть не была случайностью, он слишком увлёкся поиском пространственно-временного туннеля, который не давал покоя ещё фашистам в 1942 году. Но тема была слишком опасной и слишком секретной, а Степан слишком любознательным и любопытным. Она предупреждала, но он был не в силах отказаться. Геройство, подвиги не так давно отшумевшей войны, слава первооткрывателя притупляли чувство опасности. Разбираться в подробностях гибели мужа в закрытой зоне Приэльбрусья было делом абсолютно невозможным. Больше замуж она не выходила. Случилась одна попытка в конце шестидесятых с вдовцом, директором крупного завода, но уехать из Москвы она не решилась, также как не решилась предложить Серёже нового папу. Она предпочла свободу, ей не нужна была крепкая мужская спина, точнее, свобода казалась важнее. В те времена редкая женщина была способна на подобные рассуждения, но у Марии Сергеевны перед глазами маячил холодный и практически формальный брак родителей, так что она отвечала за свой выбор.

Глава 5 Рекламодатель-Забота-Мухин

Мать была ему не пара. Ему не было пары в принципе, он жил прошлым. Но что там творилось в этом прошлом, оставалось табу. Мать молчала, в лучшем случае, говорила, что эти вопросы не к ней, так как у неё в прошлом ничего нет, что бы так трагично влияло на

их брак. Сначала он отмахивался, мол, всему своё время, и он подождёт, когда Маша вырастет, но и потом молчал. Почти до самой смерти. Как бы там ни было, Мария Сергеевна появилась на свет благодаря этому браку, и отец у неё был хороший. Не просто хороший, а необыкновенный, стоял недосягаемой вершиной и продолжает стоять.

Мария Сергеевна сидела за большим дубовым столом, покрытым плюшевой скатертью с помпончиками по внешней кайме и тяжёлыми кисточками по углам. Перед ней, рядом с печатной машинкой, телефоном и подносом с лекарствами стояла коробка со старыми

фотографиями. Ещё одна коробка стояла на таком же, как и стол, дубовом буфете, тоже резном и явно принадлежавшем руке одного мастера или мастерской. Почти вся мебель в её квартире оставалась той же, привезённой отцом из Петербурга ещё до революции. Почему ей захотелось разобрать фотографии, которые не трогала несколько лет, она ответить не могла, немного опасаясь собственных мыслей о том, что перед концом, пока есть силы, надо навести порядок в бумагах. Или, может быть, известие о Вариной свадьбе всколыхнуло какие-то воспоминания, напомнило семейные тайны, которые нужно успеть раскрыть. Прежде всего внучке, многим напоминавшей ей отца.

Она достала из коробки очередную стопку фотографий, быстро перебрала её в руках и положила одну перед собой. На ней были изображены две девушки в крепдешиновых платьях в цветочек на фоне известного памятника хирургу Пирогову в Хамовниках. Одной из девушек была Мария Сергеевна, а второй - её близкая подруга. На обратной стороне фотографии сохранилась надпись: «Маше на добрую память от Зины Осиповой. 1933 год». На глаза навернулись слёзы. Она отложила фото, придвинула к себе поднос с

лекарствами, взяла баночку, открыла, отсыпала на ладонь несколько гомеопатических шариков и закинула их в рот. Раздался телефонный звонок.

- Алло! – спокойно ответила Мария Сергеевна, но на том конце провода никто не ответил, - алло! Вас не слышно. Перезвоните! – она положила трубку и пожала плечами.

Чёрный кот Альфонс, старый приятель с тяжёлым характером, прятавшийся со вчерашнего вечера, грозно заурчал.

- Иди ко мне! – позвала Мария Сергеевна, тихо хлопнув себя по коленке, - хватит уже капризничать, - но Альфонс не шевелился.

Мария Сергеевна встала, принесла с другого конца стола несколько листов плотно исписанной бумаги и конверт, села на прежнее место и стала писать. Написав, перечитала

раза два, сложила листы, сунула их в конверт, потом вставила туда фотографию с девушками у памятника Пирогову и заклеила своё послание, несколько раз прогладив

рукой по кромке склейки. На внешней стороне конверта написала «Варе». Встала и пошла к роялю. Альфонс прыгнул на стол.

- Ты никак проголодался, мой мальчик? – спросила она кота, - я сейчас дам тебе одну вкусную штучку, зазнайка. Подожди минутку.

Она поправила портрет Рахманинова на стене, который висел рядом с роялем, ей показалось, что он висел неровно. Вернулась к столу, позвонила Варе. Та долго не брала трубку.

- Я... Там, в Париже, когда поедете... Найди детей Зины Осиповой. Они тебя ждут. Не буду тебе мешать. До встречи, детка!

Посидела немного в задумчивости и с лёгкой улыбкой.

Раздался звонок в дверь.

- Кто там?

Кот опять заурчал и ощетинился, спрыгнув со стола.

- Ах, да! Пенсия же сегодня.

Мария Сергеевна пошла открывать дверь.

13. Рекламодатель

Здание редакции находилось недалеко от Таганки в старом производственном цехе швейной фабрики советских времён. Дизайнеры полностью переосмыслили это когда-то унылое пространство и сделали из него хай-тек офис современного журнала о моде и новом взгляде на жизнь. Кирпичные стены, открытые трубы коммуникаций, стекло, белая мебель. И много черно-белых фото «икон стиля» обоих полов, демонстрирующих на разных подиумах одежду коллекций разных годов.

Секретарша шефа, Мирослава, сорокалетняя красотка с зелёными глазам в ультрамодной

одежде, всегда славилась доброжелательством. Она была настолько довольна жизнью и, возможно, самой собой, что её подозревали в лёгком помешательстве. Хотя шеф так не считал, - он работал с ней уже около пятнадцати лет – быстрая, грамотная, прекрасно знает

два языка, верная, да ещё и красотка. Бывает и так.

- Через пару минут примет, - сказала Мирослава Варе, которая ждала в приёмной уже десять минут, - твою статью про веганский ресторан кто только не читал.

- Спасибо, - кивнула Варя, - хозяйка мне звонила, подарила дисконтную карту.

- Вот видишь, какая ты молодец.

В рюкзаке раздался звонок мобильного, но она не стала отвечать.

- Возьми телефон! Мало ли. Никогда не знаешь, кто звонит.

- Потом, - отмахнулась Варя.

- Возьми! Так часто бывает: мы пропускаем самое важное по глупости, а потом не отмотаешь.

Варя послушно достала звенящий телефон, посмотрела на экран и ответила со вздохом.

- Да, ба, что? Только быстро, я на работе. Какая ещё Зина Осипова? Ты о чём, ба? Давай, я приеду – расскажешь. Пока! Целую! - Варя показала Мирославе глазами на телефон, - бабушка.

На секретарском пульте замигал сигнал.

- Да, Зиновий Александрович! Хорошо, - Мирослава отключила связь, - иди!

Варя бросила телефон внутрь рюкзака.

Кабинет шефа был оформлен в виде подиума, где подиум - это длинный прямоугольный белоснежный стол, а на стенах фотообои заполненного зрительного зала. В качестве зрителей в кабинет, точнее, на подиум, смотрели звёзды мирового экрана, коронованные

особы, известные женщины и мужчины. Варя сразу встретилась взглядом с молодым Бельмондо на месте в первом ряду, а по правую руку от него прищурилась Дженифер

Лопес.

Экстравагантный, как всегда, Зиновий Александрович в зелёном шёлковом костюме в китайском стиле сидел за дальним концом стола. Перед ним – открытый компьютер. На

мизинце Зиновия Александровича сиял бриллиантовый перстень. Варе показалось всё это одновременно нелепым, гротескным и зловещим. Она, в сущности, понятия не имела, зачем её сюда вызвали.

- Ты знаешь, что значат для нас рекламодатели? – строго спросил Зиновий Александрович.

Варя решила не отвечать.

- Это наша кровь!

- Я ничего не понимаю… Что-то случилось? – тихо спросила Варя.

- В этом всё и дело, что не понимаешь, Варвара! Ты вообще дура! И пишешь херню!

- Что? Я? – от изумления не хватало воздуха.

- Ты говно, а не журналистка, ты путаешь формат, твою мать! И пугаешь народ своей старомодной заумью. Мне это не на-до! – произнёс он по слогам последнее слово, затем вытащил из кармана платок и громко высморкался, - простудился, чёрт, на скачках. Вали в какой-нибудь литературный журнал, точи стиль и прочее.

- Что случилось, Зиновий Александрович, вы можете объяснить? – Варя растерялась.

- Мало этого, ещё и руки распускаешь с мужиками и позоришь журнал, - он повернул голову в сторону открытого лэптопа и начал читать с монитора: «Распущенная аморальная девица" - это цитата. Я выбираю рекламодателя.

- Это про меня? – рот стал совершенно сухим, а голос хриплым.

- Тут больше никого нет. Ты уволена. Свободна, - Зиновий Александрович уставился в монитор. Суровый и непреступный.

14. Забота

Мария Сергеевна подошла к входной двери и посмотрела в глазок. Открыла.

- Ты? - на пороге стояла улыбающаяся невестка с пакетом из продуктового магазина в руке, - проходи!

Светлана по-свойски зашла в прихожую, сняла обувь, нашла гостевые тапочки. Мария Сергеевна внимательно следила за её движениями.

- Я была в ваших краях, забежала проверить, как вы. Держите! – Светлана протянула пакет, - или давайте я отнесу на кухню и разложу фрукты в холодильнике.

- Нет, оставь, я сама. Спасибо большое.Можем попить чаю или кофе. На работе всё нормально? А то сегодня будни, я, честно сказать, немного удивилась, когда тебя увидела. . – Я в ванную, - Светлана пошла мыть руки.

Разговор не клеился. Мария Сергеевна специально его тормозила, что-то её беспокоило. От Светланы можно было ожидать чего угодно. И всегда надо было успеть защитить своего маленького птенца – Варю.

- Я рада, что у нас будет свадьба скоро, - Светлана сделала новый заход.

Они сидели в гостиной за большим столом, Мария Сергеевна не любила чаёвничать на кухне. Отец отучил. Он очень редко ел на кухне, называя это место «тёмным закулисьем».

- Пусть будет свадьба, - Мария Сергеевна подняла крышку конфитюрницы, - угощайся! Очень вкусное варенье. Соседка мне приносит каждую осень пару баночек. У них на Рязанщине растёт необыкновенная вишня.

- Ой, вы смотрите старые фотографии?- Светлана кивнула на другой конец стола, где ещё лежали фотографии, разложенные по стопкам.

- Да, иногда вспоминаю прожитое. Хотела навести порядок.

Светлана вскочила с места и подошла к фотографиям. Её бесцеремонность не имела границ.

- Чай остынет, - попыталась её вернуть Мария Сергеевна.

- Это Мелехов? – невестка держала в руках фотографию отца.

У Марии Сергеевны сжалось сердце, как будто кто-то вероломно вторгся на её заветную территорию. А так, по сути, и было.

- Красавец! Ничего общего с Сергеем. Ну, то есть совсем другой типаж, - она пробежалась взглядом по остальным фотографиям и вернулась на место, - вы решили, что будете дарить молодым? Может быть, надо помочь?

- Нет-нет, я сама как-нибудь.

- Я, кстати, хотела вас спросить, Мария Сергеевна, про табакерку. Точнее, мы с Серёжей давно хотели спросить, стоит ли держать такую дорогую вещь дома. Всё может случиться, не дай Бог, могут чужие люди зайти, если вдруг…ну, никто же не застрахован. Риски. Семейная реликвия. Сергей мне рассказал некоторые вещи, как она вам дорога, точнее, вашему отцу, и что в ней кроется.

Мария Сергеевна давно так не волновалась. Руки похолодели. Она за этим явилась? Почему вдруг? Мария Сергеевна прилагала максимум усилий, чтобы не сорваться и не выгнать эту хабалку вон, её останавливала только мысль о ссоре с сыном, который всегда будет защищать свою жену. Такое случалось неоднократно. А Лиза ей так нравилась! И как судьба жестоко распорядилась с ней, ушедшей такой молодой! Злой рок. Отец Лизы оставил семью почти сразу после её рождения, а мать тоже умерла от рака, она была родом из отравленного ядерными испытаниями Семипалатинска. Господи, спаси и сохрани! Мария Сергеевна всегда имела в виду эту трагедию и волновалась за Варю. Вместо матери девочка жила вот с этим чудовищем. Незаживающая рана. Зачем Серёжа рассказал про табакерку, да ещё и с подробностями? Почему он такой бесхарактерный? Ведь просила же его – никому. Всегда такой от неё далёкий! Мария Сергеевна была уверена, что сын не хотел трогать эту тему, и вместо него пришла она сама, с пакетом фальшивой заботы.

- Не волнуйтесь оба, я позаботилась об этом, - пусть знают, - она в банке.

- В каком? – не выдержала Светлана. От неё шла такая агрессия, да такая, что Марии Сергеевне хотелось физически от неё прикрыться каким-нибудь волшебным щитом.

- Света, у меня есть сын, и я эти разговоры оставлю для него. Ну, просто так принято, - щитом оставался только её характер.

- Да бросьте! Мы с Сережей одно целое. Я не представляю своей жизни без него. Такого доброго человека второго просто нет. Вы прекрасно его воспитали.

Этого Мария Сергеевна терпеть уже не могла. Она слышала, как колотится сердце. Последнее время она его стала чувствовать.

- Так в каком банке?

- Светлана, ты что, меня хоронишь?- смелости у Марии Сергеевны было не занимать, только вот сил поубавилось. Но она выдержала взгляд.

- Я, Мария Сергеевна, стою на страже своей семьи. И Сергей вам не простит. Вы никогда его не любили. Вы ни разу с ним в кино не сходили за всё его детство и не прочитали ни одной сказки на ночь. Он всегда чувствовал себя брошенным и ненужным. И если бы не я, еще неизвестно, что бы с ним было после смерти его первой жены. Только этого никто не ценит и не видит.

Она может сделать со мной что угодно. Что угодно. Серёжа, конечно, об этом не знает. Он как всегда ни в чём не участвует – только возмущается и ждёт, спрятавшись от страха в шкафу, как в детстве, копия - моя мать.

- Ты крутила с Сергеем шашни, когда Лиза была ещё жива и лежала в реанимации – вот это я видела и оценила. Не стесняясь растерявшегося от горя ребёнка в соседней комнате, которого вы поили таблетками. Ты лучше меня спроси, сколько сил мне стоило сохранить психику Вари, когда ты её называла шизофреничкой-малолеткой за глаза. Она это слышала и не раз. А Сергей молчал и позволял тебе это. Я не собираюсь умирать и дела свои решу без посторонних, - Мария Сергеевна встала.

- Посторонних? - Светлана тоже встала, видимо, поняв, что опоздала, - я называла вещи своими именами. У Вари шизофрения, нравится вам это или нет. У неё галлюцинации.

- Запомни! - Мария Сергеевна собрала все силы, - Варя – совершенно здоровый человек, я это тебе говорю, как психиатр с пятидесятилетней практикой. А сейчас я прошу тебя уйти. И забрать пакет, который принесла.

- Сына своего вы не скоро увидите! – Светлана повысила голос, - я вам это обещаю, - она быстро прошла в прихожую, оделась и хлопнула дверью.

Мария Сергеевна так и осталась стоять посреди комнаты, не шевелясь, в той же самой позе, потом почувствовала, как колени сгибаются, и она теряет равновесие.

15. Мухин

Чёрт с ним, с увольнением, но как можно так хамить? Варя недоумевала. Она вышла из метро и брела по улице, не совсем осознавая, куда и зачем идёт. Ноги шли сами, а глаза смотрели и не видели. Как я такая заявлюсь к бабушке? Она поймёт, что-то не так. А зачем ей всё это рассказывать? Нет бы просто уволил, сославшись на сокращения или на что угодно, но без этого: «ты говно, а не журналистка». Садист. Как они стоят друг за друга, защищая свои деньги! Получайте, Варвара Сергеевна, за ваше непонимание законов природы. Но не расстраивайтесь так уж – все дорожки, по которым суждено пройти, даны не напрасно. Мужайтесь, наливайтесь соками, питайтесь правильно!

Варя стояла на Смоленской площади, с противоположной стороны от устремлённого ввысь праздничного здания МИДа. Кто-то ей говорил, что на шпиле гнездится сокол-сапсан, но она почему-то пожалела, что не орёл. В рюкзаке забренчал мобильный.

- Антон? Мухин? – воскликнула Варя, - только тебя мне сейчас не хватает.

Откуда он взялся вообще? Влюблённый в свою любовь. Может, женился? На учительнице литературы, и ему нужно что-то другое? Почему не спросила? Написал непроверенную отсебятину про отношения Бунина и Горького, но кто ж такую тоску издаст? Да ещё сейчас, когда читают про кровь и бабки, если читают. Она назначила ему встречу на Старом Арбате у развала. Объявился! Не знаешь, чего от него ждать. Идти было совсем ничего, и она неспеша двинулась к подземному переходу. Почти прошла нарядный Смоленский пассаж, но вернулась, сделав три шага назад, - увидела в витрине ботинки. Ценника не было. Купить, что ли?

- Осталась последняя пара на витрине тридцать шестого размера, - сказали в магазине, и Варя пошла к выходу. Посмотрела на эскалатор в вестибюле, который ехал вверх. Нет! Это была она, ехала, не держась за поручень, в синем платье с белым воротником, прямая спина, от головы исходили лёгкие блики … Девушка повернула голову и встретилась глазами с Варей. Птица в голове уже пела. Кто ты?

- Девушка, встали на дороге, невозможно в магазин попасть. Отойдите немного! – возмущалась тётка в кашемировом пальто.

Варя вздрогнула. Что-то опять случится. Она приходит перед тем, как что-то случается.

Например, кто-то заболевает или выгоняют с работы.

Глава 6 Разве я не успела?-Горе-Альфонс

Продавец у развала на Старом Арбате, лет семидесяти, еле шевелился, но внимательно осматривал каждого, кто подходил и листал книги. Он не продавал детективы, любовные романы и детские сказки с сумасшедшими картинками, у него были словари, справочники, научно-популярная литература советского периода и немного прозы на выбор. Девчонка в кепке со звездой была его давнишней клиенткой, специально для неё он доставал старые, книги, преимущественно о литераторах-эмигрантах начала прошлого века и их произведения в оригинале.

- Добрый день! Я не могла прийти в субботу. А книга Нины Берберовой ещё есть? - спросила Варя.

- А-а-а! - кивнул продавец в знак приветствия, - её же купили! Купили, да, в прошлое воскресенье и купили. Я вас ждал, но, сами знаете, уговор был на субботу.

- Я очень постараюсь тебе её достать, - услышала она знакомый голос и обернулась.

Перед Варей стоял Антон. Наглаженный, волосок к волоску, стрелки на брюках, начищенные ботинки, трость в руке.

- Мухин? Почему с палкой? – бестактно спросила Варя.

- Э-э, авария! – махнул рукой Антон, - не обращай внимания! Мне намного лучше. Я поэтому и пропал, собственно.

- Пошли где-нибудь сядем, - предложила Варя.

- Знаешь, я сейчас шёл к своим друзьям, они одну прикольную пьесу собирались читать, немецкую, хочешь со мной?

- Прямо сейчас? – Варе хотелось и не хотелось. Можно пойти и забыть про увольнение, а можно не ходить, потому что удовольствия от пьесы не будет, а будет звучать в ушах мерзкий голос Зиновия, - не знаю. Меня только что с работы уволили.

- Ну, ничего нового, узнаю друга Петю. То есть Варю. Когда ты по этому поводу горевала? – Антон не скрывал улыбки.

- В этот раз из меня сделали козла отпущения.

- Я так и подумал.

- Заткнись, Мухин! Ты зачем звонил? Из-за пьесы? Там, что Брехт* обещал явиться к вам на читку с того света, и ты про меня вспомнил?

Антон растерялся. Мало того, что он весь вспотел и почти дрожал от того, что видит её впервые после универа, так ещё и это враньё про пьесу, которое плохо придумал. План был дать сигнал Лёне, тот бы перезвонил на полдороге и сказал бы, что пьесу отменили, и пригласил бы их в ресторан.

- В другой раз. Звони, сходим пиццу съедим. Расскажешь, что с ногой на самом деле.

Варя поцеловала Антона в щёку и пошла от развала. Почувствовала, что не могла сейчас его слушать. Кого угодно, но точно не Мухина.

--------------

* Берто́льт Брехт (1898-1956) — немецкий драматург, поэт и прозаик, театральный деятель, теоретик искусства, основатель театра «Берлинер ансамбль».

16. На редкость насыщенный день

В троллейбусе сидели одни пенсионеры. Кто-то ехал к внукам, кто-то в поликлинику, а кто-то наслаждался бесплатным проездом. По Садовому всегда было интересно кататься, что в детстве, что сейчас. Варя присела рядом с дедом-физкультурником – поджарым, в спортивной одежде, лыжной шапочке. Безобидный пожилой горожанин.

- Вот у вас на кепке красная звезда. Почему? – спросил дед.

Варя давно заметила, что если пожилым людям хочется поговорить, они говорят. А если с ними не хотят общаться, дело поправимое, - не ты, так другой. От скуки всё. Хотя и любопытства не занимать.

- Кепка Мао. Унисекс, - начала его путать Варя, - хотите такую?

- Не, я звёзд наносился. А почему вы с таким большим рюкзаком? – дед обрадовался, что зацепил такую симпатичную собеседницу.

- Там книги, - Варя не поленилась и, расстегнув молнию, достала только что купленный

томик Стивена Кинга. Дед сразу прочитал, что было написано на обложке, обошёлся без очков.

- Это ж его «Сияние»? Где дом с приведениями в горах? Кино такое было. Страшное.

- Да, по его книге.

- Мы такое не читали раньше, - вздохнул дед.

- Я выхожу на следующей, всего вам доброго!

- Ага, - буркнул дед и пожалел, что она так рано выходит.

Начинался вечер. Ещё полчаса, и «офисный планктон» повалит наружу, а пока ещё по

улице гуляли туристы и разные свободные люди. Проснулся мобильный.

- Подъезжай! Завтра улетаю на Бали. Долго не увидимся, - Анжела была в прекрасном настроении, - Сонька уже тут.

- Буду.

Варя подняла руку и поймала частника. Взяла телефон, чтобы набрать бабушке, но передумала. Не хотелось её ничем расстраивать, и вообще она не знала, куда себя деть. Лучше к девчонкам.

Анжела устроилась лицом к залу. Она была с новой причёской и в умопомрачительном трикотажном платье. Соня страдала вечной болезнью женской зависти и, сидя рядом с мечтой, доставшейся другой, чтобы не сойти с ума, глушила эмоции пирожными.

- Зиновий меня уволил, - сразу выпалила Варя, - сегодня днём.

- Да ты что?! – удивилась Анжела, - ты же классно пишешь! Подстава, сто пудов, - сказала поразмыслив, - или ляпнула что, как оно есть.

- Да ладно тебе, делать из неё героиню старого кино, - фыркнула Соня.

Варя молчала. Пусть говорят. Анжела взяла самое красивое пирожное и положила себе на тарелку.

- Эй, уже второе! – вырвалось у Сони.

- Ничего, мне можно. Это ж ты в вечном поиске. А я – не ты. Могу и расслабиться.

- Что теперь делать будешь, решила? – перевела разговор Соня, обратившись к Варе, - хотя у тебя Виктор есть, не то, что у некоторых, кому не на кого положиться.

- Ох, да чего ж вкусно… - промурлыкала Анжела.

Соня посмотрела на неё не по-доброму.

- Как же ты всех достала со своим ехидством! Вот что ты хочешь от Вари? Ей вообще не до тебя сейчас, разве нет? – напирала Анжела.

- Куда уж мне!

- И я возьму одну штучку. «Наполеон», например, - Варя подыграла Анжеле, совершенно

не соприкасаясь эмоционально с их перебранкой.

- Ой, устроились! Одна неизвестно зачем замуж выходит, дурит честному мужику мозги, другая рога папику наставляет, и всё сходит с рук! Милашки! А я у них ехидна!

И тут Анжела бросила по-настоящему злой взгляд на Соню.

- Ты чё бесишься, озабоченная? Достала со своим мокрым местом! Мы что ли должны искать тебе кошелёк с деньгами?

- А-ну, перестаньте! Что с вами? – прикрикнула Варя.

- Годы идут, а квартиры всё нет. Нервы. Типичный провинциальный синдром.

- Да ты сама на Красной Площади что ли родилась? – распалялась Соня. Она давно мечтала разрядиться. Зависть – тяжёлое бремя.

- Хватит, замолчите уже!

- Ой, подружки! – притворно произнесла Соня и уставилась на Варю, - ты знаешь, что она с твоим Виктором спит? Или тебе пофигу? Всё витаешь в своих литературных фантазиях, а Витёк тихонечко в гости ходит к подружке.

- Что ты несёшь? - завопила Анжела, - совсем свихнулась! Сама перед ним жопой крутишь!

Анжела схватила с тарелки недоеденное пирожное и бросила в Соню, тут же наклонилась, протянула руку и размазала крем по её офисному костюму, кофте, по всему, до чего

дотянулась.

- Мерзота!

Соня схватила пирожное с Вариной тарелки и швырнула его в Анжелу.

- Чтобы ты это платье своё в помойку выбросила, гнида! И тебе туда же дорога!

- Не дождёшься! Интриганка офисная!

Варя сидела парализованная и безучастно смотрела на сцепившихся подруг. На редкость насыщенный день. Встала, взяла рюкзак и вышла из ресторана.

17. А разве я не успела?

Опять пешком, куда глаза глядят. Можно ли ни о чём не думать? Забыть всё, что случилось, вычеркнуть день из памяти? Нет, не получится. Слишком много специй в супе, когда пытаешься его спасти. Надо взять кастрюлю и вылить содержимое в унитаз. Потом положить кастрюлю в посудомойку на полтора часа и долго вообще не подходить к плите. Нельзя кривить душой - получается казнь. Компромиссы с собой не проходят бесследно. Компромисс – это оттягивание времени, пирамида вроде финансовой, только вместо потерянных денег уходит внутреннее богатство, часть внутреннего я, которую не восстановишь.

Зашла в магазин за яблоками. Сделала пару кругов по залу с пустой тележкой, забыв вообще, зачем пришла. Остановилась у прилавка с конфетами. Перед глазами пестрел банер: "Шоколадная фабрика "Сказки Пушкина" представляет новый шедевр французских шоколатьеров. Конфеты "Царевна Лебедь". Изысканный вкус, предвкушение любви..." На банере - картина Врубеля "Царевна-Лебедь". Миг между сказкой и реальностью. Сумерки, грусть, перламутр, море, драгоценности и огромные таинственные глаза. Варя остановилась, пораженная и испуганная. Ей показалось, что она смотрит на себя, и та, на картине, улыбается ей и зовёт в волшебную сказку. Выпрямила спину. Вспомнила про яблоки, пошла к фруктам и прихватила шоколадку с прилавка.

Добралась до дома, медленно открыла входную дверь. Темно. Никого нет. Включила свет. Бросила пакет и рюкзак в прихожей и пошла в спальню. Сняла одежду, накинула халат. Кровать с совами молчала, ей не было дела до её чувств. Её захлестнула ярость: она содрала покрывало, огромное, как парус, потом начала стягивать постельное бельё: наволочки летели на пол, пододеяльник трещал по швам, простыня сопротивлялась, но она стащила её, подбегая то к одному углу кровати, то к другому, схватила эту кучу обеими руками и бросилась в ванную комнату.

В дверях наткнулась на Виктора с букетом ромашек, довольного и жизнерадостного.

- Мне нужно две недели, чтобы я нашла себе жильё. Может, меньше.

- Какое жильё? Ты о чём? – встрепенулся Виктор.

- Ты можешь сегодня куда-нибудь свалить? Завтра всё равно выходной, потом выспишься. Сходи в казино, ещё куда-нибудь. Туда, откуда пришёл, например. Сделай мне подарок.

- Никуда я не пойду! Ты о чём вообще говоришь? – Виктор никак не мог взять в толк, как реагировать, - я с Никоноровым встречался. Я же тебе говорил! Ну, поздно пришёл, что тут такого? Первый раз что ли? Ты что?

- Бобров, последнее, что я буду делать – это тебя разоблачать! Я просто не в твоём вкусе. Давно бы так и сказал.

Она оттолкнула оторопевшего Виктора и пошла в ванную. Постояв полминуты, он ринулся за ней. Варя открыла стиральную машину и начала запихивать туда пододеяльник и всё остальное.

- Я два года с тобой живу, и ты не в моём вкусе? Меня, что кто-нибудь заставляет с тобой жить? Что случилось? Я сделал тебе предложение!

- Возьми его обратно. Не хочешь уходить, могу уйти я. Поеду к отцу.

Совершенно ошарашенный Виктор схватил её за плечи. Ромашки разлетелись по полу.

- Менструальное настроение? Душевные конвульсии? Что-то на работе? Варя! – он продолжал держать её, едва не тряся.

- Бобров, исчезни! По-хорошему прошу, - Варя вырвалась наконец и кинулась обратно в спальню, наступая на цветы.

Бросилась с разбегу на голую кровать лицом вниз и замерла. Только руки сжимали наматрасник.

- Хорошо. Я пойду. Это легче, чем разбираться с сумасшедшей. Только не пожалей потом, - жёстко сказал Виктор, не заходя в комнату, и бросил, - ты не умеешь любить.

Хлопнула входная дверь.

Варя перевернулась на спину, уставившись в потолок.

- Да, наверное, не умею.

От света уличных фонарей в комнате стоял полумрак.

Фигура Марии Сергеевны, еле различимая, в белом. Она сидит за столом в своей неизменной позе. Перед Марией Сергеевной стоит коробка из банковской ячейки, на коробке лежит что-то красное, небольшое, бархатное.

Мария Сергеевна смотрит на Варю.

- Там с палкой кто-то около тебя. Осторожнее с ним.

Мария Сергеевна поворачивает голову будто ищет глазами кого-то, но продолжает обращаться к Варе.

- Отец ругается, что не успела. А разве я не успела? Ступай, детка! Ты умница!

Мария Сергеевна берёт в руку красную тряпочку...

- Зина вот смеётся... Говорит, что рис никогда не любила.

Раздаётся звук Вариного телефона.

Варя с закрытыми глазами пошарила рукой на полу около кровати.

- Алло! Ты? Алло! Что?

Сразу не поняла, что звонил отец. Села на кровать. Голос задрожал.

- Умерла? Инфаркт?... Пап, ты там? Я… сейчас.

Варя повалилась на кровать, сотрясаясь от рыданий.

18. Горе

Горе. Даже сильнее, чем после смерти мамы. Чем-то другим сильнее. Тогда был страх, который сковывал мысли: за себя, за неё в гробу, за будущее, а сейчас как будто кончилась кровная связь, благодаря которой абсолютно близко, без всяких условностей былони с чем не сравнимое состояние полного доверия и растворения, а теперь они ушли навсегда. А боль, что она не нашла в себе силы приехать к бабушке в её последний день, разрывала душу ничем непоправимым чувством вины.

Они только что вернулись домой с поминок.

Светлана в темно-коричневом платье, старающаяся выглядеть максимально скорбной, расположилась на диване напротив кресла, на котором Варя едва держалась на самом краешке. Отец был растерянным, печальным, сел рядом с женой на подлокотник, держа в руках бумагу, вложенную в прозрачный файл.

- Всё своё имущество мама оставила тебе. Квартиру и вот это, - медленно сказала Сергей Степанович и протянул дочери завещание и ключ.

- Что это? – безучастно спросила Варя.

- Думаю, что это ключ от банковой ячейки, в которой золотая табакерка Фаберже, доставшаяся ей от отца. Семейная ценность.

Варя нахмурилась, пытаясь понять слова, встала и взяла у отца и завещание и ключ. Сосредоточиться на тексте было невозможно, она просто скользнула взглядом по буквам, ничего не поняв.

- Это целое состояние, - вдруг услышала она слова мачехи.

Какое состояние? Квартира? И что? Мысли путались.

- Мы очень обеспокоены, как ты распорядишься наследством, - произнёс Сергей Степанович так, будто он должен был это сказать и говорил не свои слова.

- Это не безделица, и мне кажется, справедливее было бы, если бы мы отнеслись к ней, как к общей вещи, - добавила Светлана, - то есть как твоей, так и твоего отца.

Сергей Степанович встал и начал расстёгивать верхнюю пуговицу рубашки, одновременно ослабляя галстук.

Варя посмотрела, почти не слушая Светлану, на отца, потом на неё, потом опять на отца.

- Пап, о чём она говорит?

- ОНА говорит о том, что мы одна семья, - ответила вместо него Светлана.

- Моей семьёй была бабушка.

Светлана вскочила с дивана и резко повысила тон.

- К которой ты забыла дорогу, а твой отец поддерживал её... Сергей, я не могу это выносить. Лицемерка!

- Света, оставь её! Я всё улажу. Не ругайтесь хотя бы в день похорон, - у него тряслись губы и руки.

- Уладишь? – переспросила Варя, - ты всегда на её стороне. Подкаблучник.

Вырвалось. Она не смела раньше такое ему сказать. Она хотела, пыталась поверить в то, что он никогда не сделает ей больно. Но уступала, жалела его, хотела ему показать, что всё понимает.

- Забудьте обо мне! Оба! – положила ключ в карман, а завещание сложила и засунула в сумку, - лучшего дня для выяснения отношений просто не подобрать.

Развернулась и ушла, едва справившись со входным замком. Отец не стал её догонять.

19. Альфонс

В квартире было темно, тихо и страшновато. Варя включила везде свет и стала искать Альфонса. Кот спрятался за шкаф, в проём у стены, и не хотел выходить. Он хорошо знал Варю, играл с ней ещё будучи маленьким пушистым шариком, которого Мария Сергеевна принесла с Птичьего рынка много лет назад. Но сейчас не выходил. Переживал и плакал. Как мог, по-кошачьи.

Сначала, после самих похорон ей казалось, что стало немного легче, яснее, но ссора с отцом опять вернула тоску и скорбь. На целом свете остался только отец. Просидев с полчаса, уставившись в одну точку, она всё-таки встала, расправила плечи и медленно пошла на кухню. Постояла перед открытым холодильником, закрыла его, плеснула в чашку немного воды, выпила, вернулась в комнату.

Отец сказал, что заехал к бабушке после работы, чтобы завезти фрукты. Но фруктов нигде не было. В холодильнике вообще ничего не было, кроме четвертинки черного в пакете, нескольких яиц и начатой бутылки кефира. Нашёл её уже мёртвую на полу. Вызвал скорую. Варя приехала, когда её положили на носилки люди из похоронной службы. Они ушли вместе с отцом, закрыли квартиру, и Варя ночевала у него дома. Он мог просто так сказать про фрукты, это не важно. Но почему она так внезапно умерла от инфаркта, никогда не жалуясь на сердце? Она жаловалась иногда на колени и на поясницу, но никогда на сердце. Хотя она могла это скрывать. Скорее всего.

Глава 7 У Софьиной башни-Тбакерка-Волгин

И странный последний звонок, на неё не похожий, как будто она предчувствовала, что не успеет сказать про эту свою подругу. Кто такая Зина Осипова? Раньше бабушка про неё не говорила. Зина. Имя, которое точно бы запомнилось, но нет. И ведь не спросишь теперь. И с отцом поссорилась. Вздохнула. Да и в Париж уже никто не поедет. Варя нашла на полу свою сумку, открыла её и высыпала содержимое на стол. В кошельке было две тысячи с мелочью, на двух картах ещё тысяч двадцать, но не точно. Помада, блокнот, три шариковые ручки, бумажник с паспортом и уже ненужным пропуском на работу, половина шоколадки. Отогнула шуршащую фольгу и отломила кусочек. Нежный, сладкий, с лёгкой горчинкой, он приятно таял во рту. Развернула всю обёртку – нарисованный кот у толстого дерева, а наверху золотыми буквами - «Сказки Пушкина». Кот напоминал Альфонса, только был толще и с очень зелёными, сказочными глазами. Вдруг что-то грохнуло. Громко, раскатисто. Господи! Варя качнулась и чуть не упала со стула. Это пробили настенные часы. Она повернула голову и посмотрела в их сторону. Рот неожиданно разъехался в улыбке.

- Ба, это ты? – спросила она у часов, - я здесь. У тебя. Теперь у себя. Спасибо. Люблю тебя.

На глаза навернулись слёзы, но не капали, просто застилали глаза. Фольга от шоколадки начала бликовать.

- Опять? – спросила она саму себя и попыталась дотронуться до шоколадки, но реальность поплыла, стала неосязаемой. Послышался звон хрустальных бокалов и голоса: "Он гений", "Яблоневый цвет", "Гений и псих". Везде мужской и женский смех, а женский как будто её собственный. Как будто она держит тяжёлый бокал, а на руке, на среднем пальце, золотой перстень с зелёным камнем, и ещё она видит свой кружевной рукав… и слышит то самое пение — птицу…

Пришла в себя. Подняла голову. Огляделась. В ногах почувствовала что-то тёплое, нежное. Альфонс решил поздороваться.

20. У Софьиной башни

Новодевичьи пруды всегда оставались излюбленным местом для гуляния. Они доезжали до метро «Спортивная» и шли пешком. Ещё на эскалаторе бабушка становилась немного другой, начинала погружаться в воспоминания, и её лицо оживало. Маленькая Варя никак не могла понять, почему бабушка жила на Чистых прудах, а гулять ездила на Новодевичьи? Может, она любила воду? Хотя рядом текла Москва-река, но на набережную они почти никогда не спускались. Потом Варя решила, что скорее всего бабушке нравилась атмосфера и вид на Новодевичий монастырь. Атмосфера в парке казалась умиротворяющей и даже возвышенной. И зимой, и летом почти с любой точки открывался живописный пейзаж. Большой пруд напоминал бриллиант в изумрудной оправе деревьев. Варя где-то это прочитала и сразу согласилась. В парке всегда можно встретить художников с маленькими мольбертами, они-то знают толк в атмосфере. Варя с бабушкой гуляли по аллеям и разговаривали. Именно здесь Мария Сергеевна любила вспоминать свою жизнь, и никогда не повторялась, казалось, у неё припасено столько историй, что они не кончатся. Но вот и кончились.

- Бабушка всегда ходила только в Успенскую церковь. Сюда. Она брала меня в церковь, чтобы я ставила свечку маме. Иногда свободных подсвечников не было, и я думала, что их нет, потому что мама обиделась на что-то, - так получилось, что они сели с Антоном на лавочку прямо напротив бронзовой скульптуры «Утка с утятами».

Эту композицию поставили в парке, когда Варе было лет двенадцать, и она сразу её полюбила, – как будто утка была мама, а она сама все утята разом, но она никому об этом не говорила, даже бабушке.

- Сколько тебе было, когда мама умерла? – Антон старался смотреть на неё как можно меньше. В темной траурной одежде она казалась ещё красивее. Он с первого курса считал Варю красавицей, и думал, что он один видит в ней ту самую женскую породу, которую мужики ищут всегда, ту самую редкую красоту, которую надо разглядеть и которая открывается далеко не каждому, как он наивно полагал. Он смирился с тем, что она не видит в нём больше, чем друга и однокурсника, но от этого в ней ничего не менялось, она была неповторимым, глубоко засевшим в душе женским совершенством, женщиной его мечты, как бы приторно это не звучало.

- Одиннадцать. Бабушка мне, девчонке, рассказывала про Евдокию Лопухину, первую жену Петра Первого. Она здесь похоронена.

- Может, сделаем кружок? Мне лучше ходить, чем сидеть.

- Конечно.

Они встали и зашагали по аллее вдоль Большого пруда. Моросил мелкий дождь.

- У Софьиной башни все загадывают желания. Говорят, сбываются. Пошли, загадаем? - Антон не знал, что сказать, потому что Варя совсем закрылась в себе.

- Нет… не сейчас. Давай помолчим.

Они так и сделали: молча обошли пруд и опять подошли к скамейке рядом с бронзовыми утятами.

- Ещё посидим? – спросила Варя, - дождь совсем кончился, даже потеплело.

- Никогда не забуду, как мы тогда пили чай, и она рассказывала про Лилю Брик.* Столько юмора.

- Бабушка редко жаловалась на здоровье. Упала. Инфаркт. Не понимаю.

- Ну, в этом возрасте они часто падают, - Антон сделал паузу и с участием посмотрел на Варю, - из дома ничего не пропало?

- Да нет, хотя я не проверяла. Бабушка говорила, что я напоминаю её отца. Всё хотела что-то рассказать, «когда повзрослею», но так и не собралась.

- Что рассказать? – Антон немного оживился.

- А теперь не расскажет, - Варя его не слушала, - у меня не будет свадьбы. Я передумала.

- Из-за траура?

Она уставилась на утят, чтобы просто на что-то смотреть. На что-то, что не так раздражало.

- Этих утят подарили американцы во времена Горбачёва. Одного утёнка сразу украли, - попытался сменить тему Антон.

- Опять работу надо искать. Ничего не поделаешь, - вздохнула Варя.

- Работу? - оживился Антон, - знаешь… я… попробую тебе помочь.

Она повернула к нему голову. Глаза были полны слёз. Кивнула. Улыбнулась через силу и отвернулась.

- Я сожалею, Варь, - он и правда сожалел и думал всё это время только о том, чтобы её обнять и успокоить. Взял её руку и поднёс к губам. Но ей это было не нужно. Она ничего не замечала. Она никогда его не замечала.

-------------

*Лиля Брик (1891-1978)- «муза русского авангарда», возлюбленная Владимира Маяковского, адресат многих его произведений, хозяйка литературно-художественного салона в Москве.

21. Табакерка

Когда умерла мама, она мало, что понимала о смерти. Было жалко отца, он заигрывал с ней, разрешал пропускать школу, потакал её прихотям, она капризничала, иногда спекулировала на своём горе. Мелкие детские уловки вперемежку с настоящей болью. Но у неё была бабушка! Отдушина. Верная, хоть и строгая, внимательная, хоть и постоянно занятая, добрая, хоть и редко баловавшая деньгами, любимая… бесконечно… А сейчас она осталась с собой наедине. Никому не было до неё дела. Отец после ссоры ни разу не позвонил – выдерживал паузу, которую наверняка придумала Светлана. Они ждали, когда Варе станет совсем невмоготу, или у неё кончатся деньги, будет нечего есть и нечем платить за квартиру. Ну и хорошо, что не звонил, она не скучала, во всяком случае, пока. Виктор тоже молчал. Она и по нему не скучала. Было у них с Анжелой или нет, тоже не важно. С подругами покончено, как и с ним. Смерть бабушки огородила её от старой жизни. Оставалось только найти калитку в жизнь новую, нащупать новую себя.

Единственное, от чего она ни за что не откажется – это помогать сиротам, которых понимала и чувствовала их боль всем сердцем. Конечно, она не могла им помочь многим, просто покупала игрушки, еду, читала сказки и обнимала, стараясь хоть на некоторое время подарить им своё тепло. В Подмосковном Детском доме её хорошо знали, и всегда были рады её приходу как дети, так и взрослые. Об этом знала только бабушка. И Антон случайно узнал, как-то так случайно получилось один раз.

Убралась в квартире – не очень основательно, шкафы и буфет пока не трогала, но перемыла всё на кухне, в ванной, вычистила ковры, протёрла люстры. Не знала, что делать с бабушкиной одеждой, просто освободила место в шкафу, сложив некоторые вещи в картонную коробку после того, как привезла свои от Виктора. Она зашла в их бывшую квартиру, когда его не было дома, взяла, что было нужно, и оставила ключ на кухне. Рядом с плитой. На такси довезти вещи до Чистых прудов денег хватило.

В банке её провели в хранилище с ячейками. Бабушка заранее вписала её имя в документы, проблем не возникло. Девушка из банка поставила перед ней на стол железную коробку и вышла, сказав:

- Вот, пожалуйста. Когда закончите, положите коробку в ячейку и закройте дверцу своим ключом.

- Да, спасибо.

В коробке лежал тяжёлый свёрток, обёрнутый в красный бархат. Она медленно его развернула. В руке оказалась старинная золотая табакерка дивной работы. Не надо быть экспертом, чтобы понять, что это мастерски сделанная дорогая вещь. Яркая синяя прозрачная эмаль по гильошированному фону, сложный цветочный орнамент и эмалевый портрет молодой женщины в обрамлении бриллиантов. Портрет смотрел на Варю добрыми и грустными глазами. Ей показалось, живыми глазами. И знакомыми. Тёмные волосы расчёсаны на прямой пробор, кружевной воротник. Вся комната наполнилась бликами, и, конечно, послышалось птичье пение. Как же без него? Варя даже успела улыбнуться перед тем, как сознание стало отрываться от реальности, и раздался мужской голос: «Уезжайте, Варвара Петровна! Не медлите! Ничего не останется - ни ваших приисков, ни Царского Двора, ни Фаберже. Только войны и кровь... Коллекция вас прокормит. Уезжайте! Христом Богом прошу!"

Ничего спросить не удалось. Ни руки, ни ноги, ни голова ей не принадлежали, появился только страх – как всё это понять? У неё не было сомнений, что с ней пытались выйти на связь из далёких миров. Но вот какая особенность – не просто абстрактных миров, а как будто она проваливалась во вполне очерченную временем реальность, всегда одну и ту же. Она же не видела Африку или подводные пещеры, озеро тоже больше не появлялось, она видела то самое любимое ею время стыка двух прошлых веков и чаще всего Санкт-Петербург. Теперь всё казалось знакомым. Как же с этим разобраться? Бабушка говорила что-то про подсознание и про то, что ничего не надо бояться, человек развивается по неведомым дорожкам, и у каждого своя скорость развития. Мозг ещё не изучен, и медицине нужны новые технологии, которых пока нет. Во всяком случае, в открытом доступе.

Но вот всё отступило, пальцы стали шевелиться, вернулось зрение, обоняние. В хранилище резко пахло бумажными деньгами, и было холодно.

Варя завернула табакерку в бархатную тряпочку и положила на дно рюкзака. Даже не посмотрела, что внутри, и как она открывается. Дома разберусь.

22. Волгин

Сергей Степанович закончил приём. Позвонил благоверной спросить, не надо ли чего захватить в магазине по дороге. Он всегда так делал, чтобы не собирать за завтраком колкие упрёки, что закончилось сливочное масло, и не один он работает. Обзавёлся трусливой привычкой, чтобы обезопасить путь домой. Выключил компьютер, оглядел стол, там всегда был идеальный порядок, как и в кабинете, вынул шнур из мобильного телефона, стоявшего на зарядке, и как только он его вытащил, телефон зазвонил.

- Сергей?

- Да.

- Волгин.

Сразу появилось неприятное ощущение вины или даже ощущение, что ты должен, а вернуть не можешь. Сергей Степанович инстинктивно съёжился. Не было печали.

- Я бы не позвонил, если бы не смерть Маши. Ты – подлое ничтожество, Сергей! Я только что узнал, что её уже похоронили.

Моментально скакнуло давление. А он говорил Светлане, что надо было позвать Волгина на похороны.

***

- Не делай этого, он познакомится с Варей, и начнутся ненужные вопросы. Скажи, что не дозвонился, если что. Позже позвонишь, когда всё уладим.

- Это не имеет к Волгину никакого отношения. Он вряд ли знает про табакерку, мама ни с кем не делилась. Это совершенно точно. Он просто был её другом ещё с тех времён, когда был жив Мелехов. Надо позвать.

- Если они познакомятся, то он начнёт совать нос в наши дела через Варю, начнёт её жалеть или ещё что-нибудь. Варя чего только не нарассказывает, а то ты её не знаешь.

- Варя? Зачем ей это? Перестань уже.

- Я хочу наконец спокойно жить, ты это понимаешь? Варя выходит замуж, одного этого уже достаточно, - поджала губы Светлана.

- Что значит «наконец»? Я не понимаю, - попытался он уточнить.

- Мало мы пережили волнений и страданий? Ты хочешь ещё? – заводилась Светлана, - ты всё закончил? Пока ты не решишь вопрос с наследством, Волгина подпускать к Варе нельзя. Он не водопроводчик, у него связи, деньги, мало ли что. От богатых надо держаться подальше, когда есть проблемы, а у них есть интерес. Откуда ты знаешь их отношения с твоей матерью?

- Но, Света, человек же должен попрощаться! Не по-людски как-то, - тихо сказал Сергей Степанович.

- Марии Сергеевны больше нет, к сожалению, а Варя как жила без него, так и дальше будет жить. Если бы было нужно, Мария Сергеевна бы их познакомила, и Варя бы ему позвонила, но если он не был на похоронах, значит, Варя про него ничего не знает. Может быть, у них с Волгиным под конец тоже отношения испортились. У Марии Сергеевны же характер не из лёгких был, прости, что так говорю.

- Ты права. Я его терпеть не мог всю жизнь, как и бабушка.

- Твоя бабушка, в смысле? Ольга Поликарповна?

- Да. Оля. Хотел меня отдать в военное училище, представляешь? Оля костьми легла. А мать была «за». Они сговорились. Лишь бы меня сбагрить.

Светлана улыбнулась. Да, военное училище бы ему не помешало, что уж там.

***

Сергей Степанович отмахнулся от воспоминаний, напыжился и выпрямился:

- Григорий Иванович, выбирайте выражения! Я вам не мальчик из закусочной.

- Я тебе этого не прощу, имей в виду! – медленно произнёс Волгин и отключился.

Сергей Степанович опять осел. Хвост из прошлого со смертью матери никуда не делся. Ссора с дочерью оказалась очень неприятной неожиданностью. Не надо было спешить. Но неожиданностью была и смерть матери. Она никогда не жаловалась на сердце. Возраст, конечно, вещь серьёзная, но всё же она врач, как никак, могла бы заметить симптомы. Он был у неё незадолго до случившегося.

***

- Серёжа, я так и не рискнула Варе всё рассказать. Подготовь её, если я не успею. Это её история – не твоя.

- Почему не моя? Я твой сын.

- Но ты и её отец. Ты имеешь что-то против? Просто помогай ей. Она живёт по совести. Ты с ней не проиграешь.

- Я тебя не понимаю.

- Я успею. Скажи, чтобы она встретилась в Париже с детьми Зины. Всё, что надо и так произойдёт, конечно, да и я успею, куда я денусь? – она поправила рукой причёску, - вот она я, живая, стою перед тобой.

- У тебя есть их адрес?

- Адрес Зины есть, но после катастрофы, откуда мне знать, кто там живёт сейчас. У неё осталась дочь. Варя разберётся, в этом я не сомневаюсь. Боюсь, что брак с Виктором ничем не кончится. Ты как думаешь?

- Он нормальный парень. Что ей ещё нужно?

- А, ну раз так, то так, - Мария Сергеевна сменила тему. Бессмысленно продолжать.

***

Сергей Степанович вышел наконец из-за стола, задумчивый, как всегда, обиженный на всё на свете, и направился к выходу. Поразмыслил и решил Светлане пока про Волгина ничего не говорить. Сам справится.

23. Предложение

Снегирёв увлёкся ещё и стройкой. Возводил коммерческие площади в столице. Торговые центры давали баснословную прибыль. Время маленьких магазинчиков прошло. Народ, особенно зимой, предпочитал покупать всё в одном месте, в тепле и чистоте, а заодно там же поесть и сходить в кино. Сейчас Снегирёв строил уже второй центр, побольше, с двумя верхними этажами для офисов. Дела шли по плану, средств хватало. С банком всё обговорено, не впервой.

- Ты мой разносторонний многоугольничек, - жужжала Марина, - А мне сделаешь СПА в новом центре? Ты же обещал.

- Франшизу хочешь или сама будешь делать?

- Лучше франшизу. Я займусь.

Глава 8 За прилавок?- Собеседование - Кто такая Варвара Базанова?

Красавица Марина была третьей женой. Деловая, с мёртвой хваткой. Всё доводила до конца и молилась деньгам. Он знал, что она меркантильна донельзя, но ему почему-то нравилось жить со стервой и усмирять её пыл своей властью. Да и в мир с такой выйти одно удовольствие - стильная, образованная, роскошная, ничего, что прошлое немного мутное, а у кого оно в стране другое из тех, кто копошится? Не до морали сейчас.

Снегирёв стоял на строительной площадке и выговаривал для порядка начальнику строительства, уставшему сорокалетнему мужику с красными глазами, в каске и джинсах:

- Любая задержка - твой минус, меня это не интересует. Не за сто тыщ работаешь. Цемента у него нет! Что ты будешь делать, когда начнётся сезон?

У начальника строительства зазвонил мобильный.

- Алло! Да… минуту… к вам Леонид. Пропустить? – спросил он Снегирёва, тот кивнул, - пропусти!

У проходной показалась фигура Лёни в модной куртке, который почти бежал навстречу Снегирёву.

- Ладно, работайте! Я позже ещё заеду, - зашагал к Лёне.

- Тут такое дело, Андрей Михалыч. Мария Сергеевна, та самая, внезапно умерла, - сразу выпалил Лёня.

Снегирёв резко остановился с открытым ртом.

- Да-а-а… Не успели, - пришёл в себя Снегирёв. Он явно не ожидал такой новости, и она ему не понравилась, - а ты что прибежал-то? Мог и по телефону сообщить.

- У меня есть одно предложение. Новорождённое.

- Ну-ка, пошли побыстрее из этого месива. На меня грязь плохо действует, думать мешает.

Всю дорогу до своего намытого до зеркального блеска мерседеса Снегирёв молчал. Лёня шёл сзади. Водитель выскочил из машины, завидев приближающегося шефа и быстро открыл ему дверцу заднего сидения.

- Что за предложение? – буркнул Снегирёв.

- Я нашёл её внучку. Бабкину. Марии Сергеевны. Умная, красивая, по-английски говорит. Ушла от мужика, ищет работу. Может, её в бутик взять? – выпалил Лёня.

Снегирёв задумался секунд на десять.

- Давай организовывай и приводи ко мне, но только всё деликатно. Посмотрю сначала. Осторожно, не спугни! – с этими словами он сел в мерседес, и водитель быстро закрыл за ним дверь. Лёня продолжал стоять. Снегирёв открыл окно.

- Отрабатывай!

Машина тронулась с места.

24. За прилавок?

Стены кабинета Лёня покрасил в оливковый цвет, на пол постелил зелёный персидский ковёр, а мебель купил частями, стараясь создать аристократическую европейскую атмосферу романов девятнадцатого века. Купил у какого-то профессора старый письменный стол с зелёным сукном, отреставрировал его, сделал фальшивый мраморный камин, поставил бронзовые статуэтки с патиной со сценами охоты, вместо дров нагромоздил старинные книги. Ну, а копий картин конца позапрошлого века в богатых золотых рамах у него было достаточно, чтобы заполнить все четыре стены. В принципе, кабинет получился достойным и впечатляющим для ломбарда средней руки. Бабушки, приносившие последнее, и заезжие, разбогатевшие на торговле провинциалы, замирали в восхищении. Несмотря на то, что держал двух профессиональных оценщиков, сам тоже любил оценивать и делал это безжалостно. Причём, чем больше работал, тем искуснее обманывал и взвинчивал цены. Больше всего любил ювелирку. Тут дурить голову неискушенному обладателю раритета было легче всего, особенно если чувствовал, что тот находился в критической ситуации и соглашался почти на любые деньги, так как быстро продать всё равно не мог. Иногда попадались очень интересные экземпляры, которые он всегда удачно пристраивал.

Антон привёл Варю именно в этот кабинет. Поздоровавшись и поговорив минут пять о том, что он давно слышал о ней от своего лучшего друга, Лёня пособолезновал о её потере и о том, что она ищет работу. Лёня понял, что Снегирёв обязательно её возьмёт просто потому, что иметь такую приятную и симпатичную девушку в качестве продавщицы в своём магазине большая удача. Он поймал себя на мысли, что давно не видел, если вообще когда-нибудь видел, такую открытую и обворожительную улыбку. И тембр голоса приятный. Вкус, конечно, у Антона имелся, но шансов, даже со здоровой ногой, никаких.

- Ну, например, если я попрошу своего друга-миллионера взять вас в новый ювелирный бутик, что скажете? – напустив на себя важность, спросил он Варю.

Антон расположился в мягком кресле, обитом оливковым шёлком, вытянул ногу и внимательно следил за их беседой.

- О! Этого ты ещё не пробовала, дорогая! Это совсем новый поворот на твоём жизненном пути! – воскликнул Антон.

Варя настороженно посмотрела в его сторону. Тон, которым он это произнёс показался ей искусственным и совсем ему несвойственным.

- Стоять за прилавком? – уточнила она.

- Туда очень непросто попасть. Представьте дорогой и единственный в своём роде магазин, основанный на творчестве лучшего мастера Фаберже Михаила Перхина! – всё также важно продолжал Лёня.

- Фаберже? – «как странно», - подумала Варя. Она увидела перед глазами бабушкину табакерку, красную бархатную тряпочку и тут же произнесла, - да, подходит.

Лёня как будто почувствовал, что она неслучайно так сразу согласилась, ничего больше не уточняя и не спрашивая. Он физически ощутил, что за секунду после того, как она произнесла имя Фаберже что-то в ней пробудилось и всколыхнулось. Посмотрел на Антона, но Антон просто тупо пялился на Варю и млел.

- Правда, сразу хочу предупредить, вам надо будет пройти собеседование. Я, конечно, постараюсь представить вас в самом лучшем свете, но шеф опытный работодатель, своенравный и очень требовательный.

И Антон, и Лёня заметили, что она зажглась.

Возвращались из ломбарда на такси.

- Я уверен, что ты понравишься, - зачем-то сказал Антон. Он упивался тем, что сделал для неё хорошее, хотя и знал, что, по сути, делал не только для неё, это был их общий план. С другой стороны, он понимал, что даже если каким-то чудом они найдут затерянное яйцо, стоящее миллионы долларов, ему никто ничего не заплатит, так же как и Лёне, и всё это какие-то нереальные выдумки, похожие на бредни про миллионные сделки с «красной ртутью» из девяностых. В лучшем случае, кинут кость за информацию, а то и не кинут. Зато он опять её видит, сидит с ней в одной машине и слышит её духи. Он достал из внутреннего кармана пиджака портмоне, открыл его и протянул Варе несколько купюр.

- Вот, держи, это тебе на расходы, отдашь с зарплаты.

Она не стала отказываться.

- Проницательный такой! Я выйду на Смоленке, - и поцеловала его в щёку.

Варя вышла, а он поехал дальше. Мир сразу потерял краски.

25. Собеседование

Проект бутика, все материалы для внутреннего оформления, витрины, освещение, сейф и даже дверные ручки доставили из Франции. Потом, правда, решили делать целую сейфовую комнату, что немного затянуло ремонт. С другой стороны, это давало Снегирёвувозможность более тщательно подойти к отбору персонала. Нужны были девушки с рекомендациями и гарантиями, чтобы было с кого спросить на всякий случай. В итоге он набрал любовниц и родственниц своих друзей, из тех, конечно, кто хотел работать. Вместе с Аллой они подобрали четверых красавиц, и оставалась ещё одна свободная должность. Проблема былатолько в том, что четвёртой девушке надо было обязательно знать английский язык –свободно говорить и писать. Пока подходящая кандидатура не появилась, и Алла упорно пыталась пристроить свою протеже, чего Снегирёв никак не хотел из принципа.

Обычно он заезжал в бутик три раза в неделю, часто с Аллой. Сейчас оставалось лишь подсобрать мебель, так как пришли недостающие детали, проверить лампочки и навести окончательный лоск. В помещении работало всего трое рабочих, они постукивали молотками, сверлили, двигали и подкручивали.

- Мне пол не нравится. Почему ковровое покрытие, а не плитка или мрамор в нашей зимней грязи? – скривила свой маленький рот Алла.

- Тебя забыли спросить. Если ты уронишь на плитку или мрамор жемчужину, от неё мало что останется. Ну, и так далее, - со знанием дела буркнул Снегирёв.

- Да ладно?

Снегирёв вздохнул и покачал головой.

- Дай-ка посмотрю ВИП комнату лучше. И без твоего мнения.

ВИП комната получилась шикарной: стены обтянуты шёлком цвета топлёного молока, хрустальная люстра с пилястрами, светлая мягкая мебель, почти такого же цвета как стены, в центре низкий квадратный столик из карельской берёзы. В углах установили четыре высокие витрины для самых дорогих украшений, «высокой ювелирки», как принято говорить. На стенах висели цветные акварельные эскизы некоторых самых известных произведений Перхина: «Курочка», «Память Азова», «Коронационное», «Ландыши», «Петушок».

- Неплохо, - огляделся Снегирёв и посмотрел на часы.

- Нам не хватает одного человека, вы не забыли Андрей Михайлович? У меня всё готово, если что, - опять напомнила ему Алла.

- Пойди проверь, кстати, там девушка одна не пришла? Проводи её сюда.

- Какая девушка? – подняла брови Алла.

Снегирёв уселся в кресло напротив входа и достал мобильный телефон – золотой Vertu.

- Я как раз здесь с ней и побеседую.

Ко встрече со Снегирёвым Варя готовилась: сделала укладку в дорогой парикмахерской, надела чёрное платье из тонкой шерсти с узкой юбкой и поменяла рюкзак на маленькую сумочку. Этого было достаточно, – остальное делали её фигура, глаза и манеры.

- Do you like it? – щурился Снегирёв.

-Very beautiful. If you still put jewelry in the shop windows - you’ll have a salon worthy of the most worthy.

- It remains only to understand where to get them, these worthy ones?

- There is always an answer to any question.*

- Почему вы захотели работать в ювелирном бутике? – Снегирёв перешёл на русский.

- У меня в семье любили Фаберже. То есть, знали о нём.

- Что значит, любили?

- Бабушка была знакома с подругой Кшесинской**, которая обожала Фаберже.

- Ваша бабушка была связана с искусством? – поставил акцент Снегирёв.

Варя улыбнулась.

- С искусством все связаны в той или иной степени. Нет, бабушка была психиатром, как и её отец.

- Психиатрия разве не искусство? Там столько интуиции и воображения. А вы почему не стали психиатром?

- Не моё. Лучше я когда-нибудь стану меценатом.

- Да, время у вас ещё есть, можете стать кем угодно. Вы имеете представление о том, что такое драгоценные камни?

- Я люблю рубины, - сказала Варя, хотя ни разу в жизни не держала в руках натуральный рубин.

В кабинет вошла Алла с папкой бумаг.

- Андрей Михайлович, извините, но надо подписать срочно.

Снегирёв быстро пробежался по бумагам, достал ручку и подписал два документа.

Алла делала вид, что не обращает никакого внимания на новую кандидатку. «Видали мы тут разных», - тем не менее говорили её глаза.

- Да, кстати, оставьте своё резюме у Аллы, - неожиданно произнёс Снегирёв, вставая.

Варя быстро достала из сумочки сложенную бумагу и с улыбкой передала её непроницаемой рыжеволосой Алле.

В машине Алла тут же принялась читать Варино резюме.

- Москвичка, МГУ, филолог, работала журналисткой в глянце. Как-то мало для двадцати семи лет. Надо навести справки.

- Оформляй! – безапелляционно сказал Снегирёв.

- С чего такая скорость? Ты с ней и десяти минут не поговорил.

- Мне и минуты хватит.

Алла поджала губы. Но очень скоро её малюсенькая ручка медленно коснулась руки Снегирёва, лежавшей на сидении мерседеса.

_____________________

(*- Вам нравится?

- Очень красиво. Если в витрины ещё поставить ювелирные украшения - получится салон, достойный самых достойных.

- Осталось только понять, где их взять, этих достойных?

- На любой вопрос всегда есть ответ. - пер. с англ.)

** Кшесинская Матильда (1872-1971) – русская и французская артистка балета и педагог польского происхождения, прима-балерина Мариинского театра, Заслуженная артистка Императорских театров. По её воспоминаниям в 1890—1894 годах встречалась с цесаревичем Николаем Александровичем (будущим императором НиколаемII); c её слов, их отношения прекратились после помолвки цесаревича с Алисой Гессенской в апреле 1894 года.

25. Кто такая Варвара Базанова?

Бутик был практически готов. Прилетевшая из Парижа Женевьев, молодая, без следа косметики, с копной распущенных тёмных волос, расчёсанных на скорую руку, в черном бесформенном брючном костюме и в плоских замшевых полусапожках ярко-синего цвета делала мастер-класс по расстановке украшений в витринах.

Вокруг неё стояли красавицы, избранные Снегирёвым для работы в его магазине: Рита – менеджер, тридцативосьмилетняя блондинка с экономическим образованием, жена его зама по хозяйственной части; Оксана, кореянка двадцати восьми из Владивостока, любовница одного из его партнёров; Кира, почти такого же возраста, как Рита, бывший инженер, вторая любовница, так сказать, из резерва, архитектора, с которым Снегирёв строил свои торговые центры и коттеджные посёлки, и Зухра, племянница близкого друга.

Теперь среди них стояла и Варя, едва успев со всеми познакомиться. Алла на каблуках расхаживала по залу, как надзирательница, демонстрируя причастность к общему делу и руководящую позицию в коллективе. Маленькие женщины всегда славились властолюбием, особенно те, которые попали в столицу из не на каждой карте обозначенного места. Они, как правило, так стыдились своего места рождения, что тщательно прятали паспорт от людских глаз, выучивали назубок названия центральных московских улиц и, конечно, вечно меняющиеся места крутых тусовок. К сожалению, на тусовках они были редкими гостями, так как редко попадался соответствующий кавалер, да и с таким графиком работы, который был у Аллы, времени на гулянья не хватало.

Переводить с английского Женевьев было просто, она говорила медленно и чётко, как обычно говорят на чужом языке.

- Каждое окно витрины, ну, почти каждое, должно вдохновлять своей целостностью, там должна быть история, тема, - переводила Варя.

- Это нашему клиенту рано ещё. У него своя тема. Она просто не знает, кто сюда придёт и с какими историями, - прокомментировала Кира, не заботясь о том, что говорить на языке, который собеседник не понимает, как минимум, невежливо.

- What she said?* - тут же отреагировала Женевьев.

- А вот здесь, смотрите: желательно соблюдать три высоты, обязательно расставляя акценты, - продолжила Варя, - видите, где здесь акцент?

Женевьев не стала настаивать. Но Варя, всё-таки, шепнула Кире «пока помолчать», получив в ответ ледяной прищур.

На витрине возвышалась шея-постамент, на которой висел кулон "Карета", далее, чуть ниже, на пластиковом прозрачном кубе — кольцо и совсем низко — брошь.

- Наверное, акцент, всё-таки, на кулоне, - решила Оксана.

- Или на броши. Брошь просто ближе всего, если смотреть с внешней стороны, - робко сказала Зухра.

- Yes! – воскликнула Женевьев, - you are right!**

- Здорово, Зухра! – подмигнула ей Варя, - и ещё надо добавить, - она взяла в руку упаковочную коробочку, которая стояла на верхнем стекле витрины, и открыла её, – на внутренней стороне, на шёлке, мы видимоттиск личного клейма Михаила Перхина - "МП", точно такой же, как на всех изделиях. Коробочку придумал современный дизайнер, но он постарался максимально стилизовать упаковку под начало двадцатого века.

- Varya, please! "Apple Blossom"!*** - попросила Женевьев.

- Женевьев просит напомнить, что следующая новая коллекция компании называется "Яблоневый цвет". Она вдохновлена одним из пасхальных яиц, которые Перхин сделал для Варвары Базановой-Кельх. Именно мы будем первыми представлять коллекцию. Это очень важно для нашего магазина, - последнюю фразу Варя добавила от себя.

Раздался уверенный и командный голос Аллы, стоящей немного поодаль. Она как будто ждала момента, чтобы о себе заявить.

- Кто знает, кто такая Варвара Базанова?

Глава 9 Толстая книга - Пьер - Слеза

Ответа не последовало. Наступила тишина.

- Известная российская благотворительница из Сибири. Кроме императорской семьи Фаберже, точнее, Перхин, делал яйца только для неё. И одно из них "Яблоневый цвет". Ты тоже не знаешь, кто она такая? – обратилась она к Варе.

- Ну, надо же! – пискнула Кира.

- К открытию бутика я постараюсь узнать и прочитать как можно больше, - смотря ей в глаза, ответила Варя.

- Ваше дело - хорошо продавать, остальное факультативно, - тон Аллы был немного высокомерный, подчёркнуто приказной, с заявкой на диктат. Ей явно не хватало самоуверенности, но она старалась.

Варя задержала на ней взгляд, стараясь выглядеть нейтральной. Зухра внимательно наблюдала за обеими.

Домой Варя возвращалась вместе с Зухрой.

- Ты до какой станции?

- До Чистых Прудов. А ты?

- До Парка культуры. Ты с Аллой особо не конфликтуй. У неё есть свой человек в бутике, не может не быть.

- А что, так заметно, что я Алле не нравлюсь? – Варю это начинало немного беспокоить.

- Мне - да. Главное, со Снегирёвым не разговаривать при ней.

- А почему ты мне это говоришь?

- Алла не хотела меня брать на работу из-за того, что я с Кавказа. У меня просто дядя - приятель Снегирёва.Она хочет поставить в бутик своего человека, Кристину какую-то, а тут ты, да ещё такая вот вся.

- Ты у дяди живёшь? – постаралась сменить тему Варя.

- Да нет. Родители помогают. Я Плешку закончила. Давно уже в Москве.

- Правда? Интересно. Я вообще-то привыкшая к бабским интригам. Даже к предательству. Хрен с ними. Будем хорошо продавать, и все заткнутся.

- Так-то оно так, - протянула Зухра, - знаешь, - она немного замялась, - умные люди часто наивны и доверчивы. Прости, что я так в лоб. Алла будет ждать момент, чтобы укусить. Меня дядя сразу предупредил.

- Опять двадцать пять. Но не в этот раз, - в Варином голосе чувствовалась решительность.

- Что ты имеешь в виду?

- Думаю, она пожалеет, если будет стоять у меня на пути.

- Я с тобой, - тихо сказала Зухра.

До метро оставалось несколько метров, и разговор прекратился.

____________________________

(Что она сказала?*

Да, вы правы!**

Варя, пожалуйста! «Яблоневый цвет»!***

перев. англ.)

26. Толстая книга

Настроение испортилось. Я не могу нравиться всем, – это первое, - успокоила себя Варя. Походила по квартире, поиграла с Альфонсом, который был ей рад и держался рядом. Решила посмотреть на бабушкины книги. Само как-то пришло в голову. Да и потом, на самом деле, как всегда, всем на меня наплевать, просто не надо становиться героиней сплетен и побольше задавать вопросов о них самих. Закалка у меня есть, как ни крути, и работа в журналах тоже не такая уж простая вещь. Там девушки куда круче по части интриг, хотя, лучше не проверять. Судят по «производительности», а с остальным надо просто быть на чеку. Перемелется.

Подумала, что бы сказал отец, узнав, что она теперь продавщица. Удивился бы, как минимум. Или разочаровался. Он человек с устоявшимися взглядами,предрассудками и курсом политэкономии в советском ВУЗе. Откуда ему знать о ювелирном бутике, об уровне ювелирных украшений, о том, как и кому я продаю. Хорошо, что не знает, и что не доставила удовольствие Светлане лишний раз пройтись по её «никчемности» и слушать наставления ради наставлений. В конце концов, мне никто не запрещает писать в свободное время и развиваться так, как хочу. Главное, без оглядки на чужое мнение и без ничьих оценок. Бабушка бы точно меня поняла.

Художественных книг было не так много, Мария Сергеевна их часто дарила в библиотеки, оставляла только старинные, доставшиеся от отца. В основном стояли книги по психологии, психиатрии, порядка тридцати из серии ЖЗЛ и целых две полки по истории и искусству. Альбомы и книги крупного формата с иллюстрациями лежали поперёк. Бабушка покупала их в музеях, за редким исключением почти все были новыми.

Внимание Вари привлекла одна довольно скромная книга: «История российской благотворительности». Она вытащила её на белый свет. Издана в 1983 году в Свердловске. Посмотрела оглавление, полистала и заметила закладку – старую новогоднюю открытку с заснеженным Кремлём. «Дорогая Мария Сергеевна! Поздравляем с Новым 1970 годом! Желаем здоровья и профессионального счастья! С уважением, коллектив Больницы № 59».

Как же давно было написано это поздравление! Поздравление есть, а бабушки нет.

Закладка лежала на главе, посвящённой Московскому университету. Варя не успела прочитать и строчки, как увидела на фотопортрете знакомые глаза. Внизу подпись: Варвара Базанова. Рядом другой женский портрет: Юлия Базанова. Её мать.

Глаза опять остановились на портрете Варвары. Почему портрет этой молодой женщины из далёкого прошлого так её интересует? Она медленно подошла к туалетному столику и посмотрела на собственное отражение. Положила книгу рядом. Открыла верхний правый ящик и, просунув вглубь руку, вытащила свёрток, завёрнутый в красную бархатную ткань, развернула его и взяла в обе руки табакерку. Портрет в книге, изображение в зеркале и портрет на табакерке – одно лицо. И это лицо – её.

Она взяла расчёску и разделила волосы прямым пробором, как у девушки на портрете. Сходство стало ещё заметнее. Она опять уставилась на эмалевый портрет, забыв обо всём, продолжая держать табакерку в руках. Каждый раз, когда она доставала эту синюю коробочку, на портрет хотелось смотреть часами. Пальцы нащупали на странно шершавой, с бороздками задней крышке клеймо «МП». Теперь она понимала, что автором табакерки был Михаил Перхин, но это ничего не проясняло, а, наоборот, порождало вопросы. Например, есть ли в том, что бабушка оставила табакерку именно ей, а не отцу, тайный смысл? Как его понять? Может быть, это не просто красивая вещь? Что она хотела мне передать? Почему раньше ей никто не говорил об этом сокровище? Ни бабушка, ни отец.

Почему отец так резко и неоднозначно воспринял бабушкино решение? И как могло получиться, что она устраивается на работу в бутик, где продаются реплики изделий Перхина? В место, которого месяц назад не существовало. Причем, устраивается с невероятной лёгкостью, поговорив с хозяином пять минут? Она опять посмотрела на портрет из книги. «Ну, где же ты?» - спросила она мысленно на этот раз не прозвучавшее птичье пение, - «сейчас в самый раз». Но пения не было.

Зазвонил мобильный. Варя вздрогнула, нашла его глазами, но так и не стала подходить – хотелось стоять перед зеркалом и как будто вспоминать. Но вспоминать, по сути, нечего. Альфонс весь изогнулся и зашипел на телефон. Нет, есть, что вспомнить. Определённо. Только бы с ума не сойти от этих воспоминаний, – та девушка на эскалаторе в магазине, когда понравились ботинки на витрине, - это она, с портрета. То есть такая же, с таким же лицом. Или это я?

Она вернулась к книгам. Закладка-открытка валялась на полу у книжного шкафа. Варя подняла этот «кусочек истории» и решила спрятать его подальше, чтобы он не затерялся и не повредился. Выбрала тяжеленный, толстый альбом по искусству Возрождения в кожаном переплёте и положила открытку в книгу. Подумала, что не помнит, чтобы держала в руках такую тяжёлую книгу, на вскидку килограмма четыре. Несколько других альбомов на той же полке вполне могли составить ей конкуренцию. Делали же книги раньше!

Телефон опять зазвонил.

Недалеко от Чистых прудов в машине сидел Леонид, приставив к уху мобильный.

Варя не подходила.

27. Пьер

Первым отелем, в котором Пьер остановился, попав в Москву, был «Националь». Он хорошо помнил, как утром пошёл завтракать, сел за стол и поднял глаза. Через огромное панорамное окно он увидел Красную площадь. Его захлестнуло необъяснимое чувство восторга, какого-то возвышенного волнения, и он почувствовал, что здесь, в России, его ждут такие повороты судьбы, от которых он не сможет отказаться, это будет не в его силах, это его ждёт.

Позже гостиница «Националь» стала его любимым местом для встреч, деловых и личных. Нельзя сказать, что она ему безумно нравилась, он даже не мог точно определить, в каком стиле она была построена, это была какая-то яркая смесь классицизма, барокко, французского ренессанса , модерна и ещё чего-то русского, неопределённого, но главное – в ней он невероятно уютно и уверенно себя чувствовал, ему нравился сервис и атмосфера. Он иногда заходил туда один посидеть в баре и поразмышлять, когда хотелось успокоиться от деловой суеты или просто отдохнуть.

Одним морозным вечером Пьер пригласил туда Снегирёва и предложил ему заняться совместным ювелирным бизнесом: открыть бутик, основанный на творчестве Михаила Перхина, так как сохранились архивы и эскизы мастера не только исполненных, но и задуманных вещей. Снегирёв к тому времени уже помог ему отбить в Москве место для фабрики, поднажал, где надо, и участок достался Пьеру. У Снегирёва были крепкие связи в мэрии, и он уже построил торговый центр и деревеньку с коттеджами на западе Подмосковья. А дальше талантливый и проворный француз сам управился и через полтора года открыл шоколадную фабрику «Сказки Пушкина».

Они сидели вдвоём в ресторане, тихо играл рояль, было около десяти вечера, за соседним столиком на них поглядывали две дорого одетые, все в бриллиантах, молодые особы женского пола, из тех, кто не против сразу подняться в номер, если стоимость их услуг соответствует их ожиданиям

- Видишь, как русские женщины любят бриллианты? – спросил с иронией Пьер, показывая глазами на соседний столик. Он уже очень хорошо справлялся с русским, то есть практически идеально, если не считать раскатистого французского «р». Но и это, судя по занятиям с русскими логопедами и мастерами ораторского слова, было на пути к превращению в едва заметный дефект.

- Они всегда их любили. Генетическая память в этом направлении работает отлично, - согласился Снегирёв, - я, если честно, призадумался. Ты мне большое дело предлагаешь. Это же Фаберже, как ни крути, - прелести вечерних красавиц совсем поблекли на фоне возбуждения от нарисованных в воображении картин работающего бутика непременно в центре Москвы и полного драгоценностей. Снегирёву даже захотелось пересесть за другой столик, подальше от проституток, или на худой конец сесть к ним спиной.

- Производство будет во Франции, у меня всё готово.

- А откуда архивы Перхина? – почему-то именно это спросил Снегирёв.

- В двух словах и не скажешь. Считай, что куплены на аукционе.

- На аукционе? Где?

- В Женеве.

- У кого куплены? – недоверчиво спросил Снегирёв.

- Не знаю, насколько ты знаком с творчеством Перхина. У него был подмастерье, очень близкий помощник и даже в последствии друг, шведский финн Хенрик Вигстрём. Перхин завещал ему свою мастерскую, - объяснил нехотя Пьер.

- А когда он умер, Перхин-то? До революции? Ну, то есть понятно, что до. В каком году?

- В тысяча девятьсот третьем. Ознакомься, наведи справки.

- Ну, конечно, наведу. Я и раньше бы всё узнал, но ты же любишь сюрпризы. Хлебом не корми.

- А ты как будто не любишь? Короче, архивы попали к нам в семью со стороны моей матери в конце двадцатых годов после смерти Вигстрёма. Думаю, что сейчас пришло их время.

- Время-то, может, и пришло, но ты же понимаешь, какого уровня этот бизнес? Тут миллионом долларов не отделаешься, -Снегирёв попытался понять, что и кто, собственно, за всем этим стоит.

- Есть инвестор. – хитро улыбнулся Пьер, - не дрейфь!

Снегирёв рассмеялся. Пьер классно ловил русские интонации, а легчайший французский акцент придавал пикантность его словам, особенно шуткам.

- Познакомишь? – продолжал выпытывать Снегирёв.

- А как по-другому? Слетаем в Париж, познакомимся. Короче, ты будешь генеральным, если хочешь, а долю обсудим позднее. Ну как?

- Норм, - кивнул Андрей Михайлович.

- И ещё. Меня не афишируй. Для всех я здесь до поры до времени только шоколатьер и твой партнёр, может быть, по стройке очередного торгового центра. Договорились?

- Норм, - опять кивнул Снегирёв.

Девушки с бриллиантами к тому времени исчезли. Поклонников их талантов в ресторане было достаточно без Пьера и Снегирёва.

28. Слеза

После встречи Снегирёв ехал домой в глубокой задумчивости. Он вспоминал Клодин. С грустью и всегда с благодарностью. Если кто и помог Снегирёву по-крупному в жизни, так это она, его вторая жена, француженка Клодин. И если Снегирёв был способен на любовь к женщине, хотя и с оговорками, так как его натура в принципе не знала чистых и незапятнанных чувств, то любил он только Клодин. С остальными жил, гулял, выпендривался, хвастал, манипулировал, использовал по своему усмотрению. Но Клодин, увы, выпрыгнула из окна, и даже эта единственная любовь постепенно ушла из его сердца, оставив смешанные воспоминания: от теплоты и благодарности до горечи собственной вины. Она покончила с собой из-за его очередной измены. Он знал, что у неё нестабильная психика, что она лечилась от наркозависимости и посещала группу анонимных наркоманов, знал, но не сделал ничего, чтобы её уберечь. Он тогда расслабился, поехал к её подруге-художнице. У женщин же нет подруг, когда речь заходит о мужчине.

Клодин познакомила его с Пьером Лораном, сыном потомственных французских шоколатьеров. Один из их шоколадных бутиков находился рядом с квартирой Клодин в Париже, которая после её смерти досталась Снегирёву по завещанию. Снегирёв и без Лорана обожал хороший шоколад, а тут целый фирменный магазин под носом: любимые цитрусовые цукаты, имбирь, покрытый чёрной горьковатой глазурью, множество разных конфет и соблазнов.

Шоколатьер Пьер оказался большим симпатягой и очень деловым парнем. К тому же, у него были родственники из России по материнской линии, которые попали во Францию в начале прошлого века, до Октябрьской революции 1917 года. Русский язык в семье жил, и мать Пьера Натали разговаривала с сыном на языке Толстого и Пушкина. Пьер позднее как-то пошутил, что у него всегда имелись сомнения, не Пьеру ли Безухову он обязан своим именем, так как в родне с обеих сторон никаких Пьеров не было.

- Я тоже об этом думал в своё время, - заметил ему как-то Снегирёв по этому поводу, - не князь ли я Андрей? То есть не в его ли честь моя матушка меня так нарекла?

- Мне кажется, ты подтасовываешь факты, - отшучивался Пьер в ответ.

- Мягко выражаясь, - добавила Клодин.

Втроём они иногда строили планы. Например, поехать на море и снять небольшую яхту, однако возникла непреодолимая проблема, - Клодин терпеть не могла его подругу Беатрис, а за что точно, Снегирёв так и не разобрался.

Поездка не случилась. Беатрис, кажется, имела свою парфюмерную компанию, тоже доставшуюся ей по наследству, как и шоколадный бизнес Пьеру. Хотя у Пьера, в отличии от Беатрис, были живы-здоровы и мать, и отец, и даже и бабушка с дедушкой по отцовской, шоколадной линии, а Беатрис унаследовала бизнес вместе с братом после смерти родителей. У них с Беатрис была разная ответственность по отношению к бизнесу, и Беатрис всегда говорила, что он птенец. Пьер же просто всегда знал, что компания будет принадлежать ему, так как был единственным наследником, поэтому работать там не спешил – изучал бизнес в Имперском колледже и в Сорбонне, параллельно слушая лекции по искусству и русской литературе, отдавая должное своим корням. Русские корни Пьера Беатрис не интересовали, она игнорировала всё, что было связано с Россией и заранее предупредила Пьера, чтобы ни на какое выступление балета Большого в Париже её не приглашал. Он ходил туда с матерью. А иногда они ходили втроём. Клодин обожала балет.

А сейчас Пьер предложил ему такой красивый и престижный бизнес. «Тебе бы понравилось, Клаша! Ты бы взялась за это. Я знаю. Жалко, что у нас так всё получилось», - мысленно обращался к своей умершей жене Снегирёв. Он иногда позволял себе вот так забыться, как сейчас - на заднем сидении мчавшегося по Подмосковному шоссе мерседеса, и вспоминать своё счастье, которое сам же и разрушил. Был ли он счастлив сейчас, его больше не интересовало. У него всё нормально, и слава Богу.

Снегирёв закашлялся, достал носовой платок и вытер левый глаз, глаза слезились от постоянного чтения с компьютера. Не признаваться же даже себе самому, что это настоящая слеза скатилась по щеке.

Глава 10 Открылись - В театр? - Друг

29. Открылись

Бутик «Михаил Перхин» открылся 11 мая во вторник. Так решил Снегирёв. Май не самый лучший месяц для торговли ювелирными изделиями, наоборот самый сложный. Полмесяца праздники, потом отдых от праздников, застолий или путешествий, потом встреча долгожданного лета, планы на море, курорты и загородные развлечения. Женщины летом предпочитают носить яркую бижутерию, которую берут с собой на отдых, а настоящее и дорогое обычно отлёживается в сейфах. Да и все знают о кражах в отелях, рассеянности в дороге или потере колец при купании. Но Снегирёв всё равно выбрал 11 мая. Он хотел протестировать бутик без особой рекламы, но никак не мог решить, когда сделать официальное открытие: то ли в начале июня, пока звёзды не улетели на съёмки, а чиновники на отдых, то ли в сентябре.

В первый день на работу вышли полным составом, в красивых чёрных форменных платьицах, с причёсками и улыбками. В массивных хрустальных вазах стояли белые каллы, играла тихая музыка, градусник в бутике показывал плюс двадцать по Цельсию – самая комфортная температура. Витрины сияли, украшения были разложены по всем правилам выкладки. Лучше всего получалось у Зухры, она замечала все несоответствия, у неё был настоящий талант вписывать вещи в пространство и делать правильные акценты.

За целый день зашло пять человек.

Первым переступил порог полный мужчина средних лет с дорогим толстым портфелем. Он быстро поздоровался, поставил портфель на шёлковый пуфик, вытер носовым платком шею и оглядел место, куда попал. Он явно не ожидал такого внимания со стороны пяти молодых нарядных женщин, смотревших на него немигающими глазами. Ближе всех ко входу стояла Оксана.

- Гулять поедем? – спросил толстяк Оксану на полном серьёзе.

Оксана замерла, бросив вопросительный взгляд на Риту.

- Добрый день, - Рита устремилась к мужчине, - у нас ювелирный магазин, я с удовольствием покажу вам наш ассортимент.

- Магазин? А-а-а-а! Простите! – стушевался толстяк, схватил портфель и попятился к выходу, - тут же был не магазин!

Охранник, тоже не поняв, в чём дело, на всякий случай открыл ему дверь, и толстяк вышел.

- А что тут было до нас, никто не знает? – спросила Варя.

- Может, он нас с Сандунами перепутал? – решила Кира, -у него в портфеле, наверное, веник лежал дубовый, а не деньги, как некоторые подумали.

- Надо было поехать, - хохотнула Оксана, - если честно, странный типчик. Одна радость – первый клиент мужик – к деньгам.

Второй стала вышедшая подышать воздухом пожилая дама, жившая по соседству. У неё был одноклассник Миша Перхин, и она зашла спросить, а вдруг это он открыл магазин. Разочаровалась. Увидела брошь «Ландыши». Притихла перед витриной секунд на сорок. Взгляд скользнул по ценнику. Молча вышла.

Время ползло медленно. Два раза звонила Алла, с нетерпением ожидая первой продажи. Но порадовать было нечем.

Часам к четырём входную дверь открыл одетый с иголочки щёголь, пропустив вперёд спутницу, тонкую, жилистую, загорелую женщину средних лет в голубом костюме. Боковой разрез на юбке заканчивался под жакетом. Они молча обошли прилавки.

- Кто это, Перхин? – спросил мужчина.

- Это лучший мастер Карла Фаберже, автор знаменитых Пасхальных яиц, - в этот раз в разговор вступила Варя, - мы только что открылись. Сегодня первый день. У вас есть шанс стать первым покупателем.

- Николай Арсенич, а купите мне вот это кольцо с изумрудом. Я давно такое хотела, - сказала низким, почти мужским голосом спутница Николая Арсеньевича. Варя достала поднос с кольцом и положила перед парой. В зале стояла тишина, даже музыка почему-то выключилась. Женщина в голубом костюме примерила кольцо.

- Лучше не бывает! Камушек, правда, маловат, но цвет прекрасный. Это колумбийский изумруд?

- Да, вы совершенно правы, - ответила Варя, - к кольцу прилагается сертификат.

Николай Арсеньевич достал доллары из внутреннего кармана, быстро прикинув в уме стоимость в рублях, написанную на ценнике и курс доллара. Две пачки по десять тысяч. Варя взглянула на Риту, та незаметно кивнула. Доллары брать не разрешалось. Риск – дело благородное, и первую продажу упускать не хотелось. Но все понимали, что никакой проверки быть организовано ещё не могло, потому что никто не знал, когда откроется магазин.

- Пройдёмте в VIP комнату, пожалуйста! – предложила Варя. Она сделала это на случай, если кто-то посторонний войдёт во время расчёта.

Триста долларов Николай Арсеньевич оставил Варе на чай. По уговору, чаевые были общими. Всё прошло как нельзя лучше. Никакого чека Николаю Арсеньевичу было не нужно. Свою фамилию и телефон он не сказал. И был ли он Николаем Арсеньевичем, тоже вызывало сомнения. Тем не менее, первая продажа случилась, и она была Варина.

Четвёртым зашёл мужчина в тренировочном костюме, «просто чисто поинтересоваться», а пятой была строгая, в застёгнутой на все пуговицы серой блузе блондинка. Она купила красный шёлковый платок с изображением Пасхального яйца «Курочка» и тут же повязала на голову. Расплатилась карточкой кипрского банка.

После закрытия магазина украшения осторожно сложили в лотки и отнесли в сейфовую комнату. Настроение у всех было прекрасное, Алла поздравила коллектив с продажей, правда, ни разу не упомянув Варино имя. На завтра была утверждена смена по расписанию. У Вари – выходной. Она переоделась в подсобке вместе с остальными девушками, хохочущими и говорившими разные глупости обо всём на свете, демонстрируя друг перед другом дорогое бельё. На секунду показалось, что жизнь ей улыбается, что она попала в правильное место, где сможет спокойно и с интересом работать, в выходные писать и ходить на спорт, отремонтирует бабушкину квартиру и потом поедет в отпуск на море. Отмечать открытие между собой решили в воскресенье. Зухра убежала первой, так как к ней приехал брат. Варя вышла из магазина одна. У выхода стояла серая BMW. Дверца водителя открылась, и из машины вышел Лёня, одетый в новые брэндовые шмотки. Вкус у него был очень неплохой.

30. В театр?

Варя подошла к машине.

- Хочу вас пригласить поужинать со мной, Варя, - он сказал это как-то по-деловому, совсем не так, как приглашают девушку на свидание, и Варя подумала, что, может, у него, правда, было к ней дело. Какое, интересно?

- Вы уже выбрали ресторан? – улыбнулась она ему в ответ.

Он чуть было не сказал, что можно пойти куда-нибудь недалеко от её дома, едва себя не выдав, но вовремя сказал другое.

- У меня всегда есть в голове пара итальянских ресторанчиков, один, например, совсем рядом.

- Да, знаю. “Il Pescatore»*, верно? Я не против.

Лёня закрыл машину, и они направились в ресторан, который действительно был почти в двух шагах, в полуподвальном помещении старинного дома.

- Мне салат из осьминогов и бокал белого сухого. Пожалуй, всё, - сразу сказала Варя, даже не взглянув в меню, когда они сели за столик.

Она устала от того, что провела целый день на ногах и волновалась с непривычки на новой работе, нос другой стороны, Лёня был приятелем Антона, и это давало ей повод вести себя чуть проще, чем если бы Лёня был просто знакомым мужчиной. Она пила алкоголь крайне редко, но сейчас почему-то захотелось холодного вина.

- Как прошёл первый день?

Официант уже стоял у столика. Лёня быстро сделал заказ.

- Продали кое-что. Корабль, думаю, поплыл. Спасибо ещё раз за протекцию.

- Перестаньте, Варя. О чём вы говорите! Тем более, что просьба была от Антона. Снегирёв обязательно всё раскрутит, бизнес, в смысле. Он хваткий. А у вас будут хорошие заработки.

- Снегирёв женат? – зачем-то спросила Варя, проигнорировав слова про заработки.

- Конечно. Он всегда женат. Вы обязательно увидите его жену. Странно, что она ещё не заходила в бутик. Её зовут Марина. Красотка. Это его третья жена.

- Вы давно его знаете?

- Достаточно давно. Я всегда ему предлагаю что-нибудь, достойное его внимания, если такое появляется в ломбарде.

- А что у него с Аллой?

- Офисная любовница для сбора информации. Все знают. Она вас уже зацепила? – хмыкнул Лёня.

Варя пожалела, что спросила про Аллу.

- Просто поменьше с ней разговаривайте. У неё достаточно шпионов. Это вам не грозит. Вам грозит зависть и ревность, но это жизнь. Вы очень своеобразны, вас нельзя не заметить. Мне вот тоже захотелось с вами пообщаться. Антон говорил, вы пишете.

- Как и он. Филологи часто пишут.

- Вы пишете книгу? О чём? – теперь настала его очередь спрашивать.

- Бабушка мне так много рассказывала о жизни на рубеже веков, про Серебряный век, революцию, о том, как эту трагедию проживали люди, как, испуганные, бежали из страны, что мне захотелось проследить судьбу одной эмигрантки. Не знаю только, правильно ли я всё вижу из двадцать первого века.

- А в чём вы сомневаетесь? – Лёня понял, что правильно нашёл тему. Теперь главное, не спешить.

- В том, чего на самом деле хотели эти русские женщины, которые стояли у истоков модельного бизнеса в Париже в двадцатые годы. Аристократки, ставшие моделями. Это же большой слом в сознании. Причём, не только в их сознании, но и у клиентов модных домов – заполучить вместо обычных девушек-моделей аристократок.

- Многие из них стали знамениты на весь мир, я слышал об этом. Натали Пэйли**, например, - козырнул Лёня. Ему ли не знать мир моды! Он проштудировал альбомы по модельному бизнесу ещё в Питере. Без этого невозможно всерьёз разобраться в ювелирных украшениях двадцатого века, а ошибаться Лёня не любил. Чёрт его дёрнул тогда не перепроверить картину в третий раз, ведь были же сомнения. Оплошность, обернувшаяся такими последствиями, саднила, как незаживающая рана.

- Вы растёте в моих глазах, Лёня! – удивилась и пошутила Варя одновременно, - эти женщины не могли остаться незамеченными: изысканные манеры, образование, вкус и красота. Я даже думаю, тогда они были вне конкуренции. Я хотела съездить в Париж в этом году, но у меня не получилось, - она отпила немного вина, - не сложилось.

- Я понимаю. У вас же умерла бабушка. Я тоже терял. Я слышал от Антона, что это была очень интересная женщина, и вы были с ней очень близки. Вы успели с ней попрощаться?

- Оказалось, некоторые вещи она так и не успела мне сказать, - Варю начал заволакивать алкоголь.

- Какие вещи? – чуть не выпрыгнув из стула, спросил Лёня.

- Да это … это семейные дела, не стоит об этом.

В ресторане включили музыку. Время приближалось к одиннадцати. Лёня тут же пригласил Варю на танцпол. Играл хит прошлого года Джастина Тимберлейка***.

- Вы удивительная девушка, - шептал Лёня, прижимая Варю всё ближе и ближе.

На сегодня было достаточно. Он вёл себя максимально сдержанно и вежливо. Довёз до дома и перед самым расставанием, когда машина подъехала к подъезду, и она уже попрощалась, поблагодарив его за прекрасный вечер, сказал:

- Разрешите вас пригласить в театр, Варя?

- В театр? – она как-то странно улыбнулась, как будто вспомнив что-то, - какой?

- В Большой.

Она едва заметно кивнула и вышла из машины.

-----------------

*Il Pescatore – рыбак (пер. с итальянского)

** Натали Пэйли (Наталья Палей) - (1905-1981) княжна, французская манекенщица и актриса, внучка Александра II

***Джастин Тимберлейк – популярный американский поп-певец, R’n’B- исполнитель, актёр, композитор, продюсер, танцор.

31. Друг

Пьер любил гольф, а гольф ему платил за это новыми связями и даже дружбой. Да и Нахабино ему нравилось, не даром этот самый первый российский гольф-клуб, созданный по проекту американских архитекторов, отца и сына с одинаковыми именами Робертами Трент-Джонс, считался одним из лучших в Европе. Идею его создания относили аж к 1973 году, к временам Брежнева, когда вездесущий бизнесмен-миллионер Арманд Хаммер выступил с таким смелым предложением на советско-американских переговорах на высшем уровне. Ну, а развил идею и довёл до ума, конечно, Горбачёв, кто, как не он. В 1993 году состоялось открытие, и прошёл первый в России открытый турнир Russian Open. Сейчас спонсором клуба был немецкий автоконцерн BMW, и уровень заведения считался наивысшим. На территории также были построены гостевые домики в русском стиле, и клуб стал ещё и отелем, то есть гольф-отелем первоклассного качества сервиса. Живописный Подмосковный ландшафт с елями и берёзами на фоне изумрудных лужаек выглядел сказочно ярким и умиротворяющим, а около тринадцатой и семнадцатой лунок в чистых озерах плескались разные породы рыб, не подозревая о своем счастье.

В клубе Пьер познакомился с Григорием Ивановичем Волгиным, довольно пожилым российским чиновником-миллионером в отставке, который поразил Пьера своими познаниями о мировом искусстве, особенно живописи, и вообще широкими взглядами на мир. Волгин интересовался антиквариатом и собирал работы русских художников, которые творили за границей с начала ХХ века. Играл он тоже неплохо, но чаще они беседовали в клубном ресторане за бокалом хорошего вина.

- Жена заказала сразу три коробки, конфеты - восторг. Молодец! – отечески похвалил Пьера Волгин, - необыкновенный и нежный вкус начинки. Даже не с чем сравнить, а мы много чего попробовали. Название придумали?

- Царевна-Лебедь. Вся линейка. С Врубелем на обёртке. Точнее, только на коробках премиум, - отчитался довольный и гордый шоколатье. Речь шла о новых конфетах, которые он и его технологи придумали и запустили на новой московской фабрике буквально только что.

Фабрика «Сказки Пушкина» задумывалась им как фабрика добротного производственного шоколада на африканском сырье относительно хорошего качества для массового потребления. Она такой и стала, но Пьеру захотелось сделать в Москве ещё и линейку крафтового шоколада, завезти элитные сорта Криоло и Тринитарио из Латинской Америки и Азии, где изначально и росли какао-бобы. Ему хотелось подарить Москве первоклассный шоколад со сложным насыщенным вкусом и добавить туда что-то русское или, во всяком случае, создать его, вдохновляясь русскими образами. И вот получили отличный результат.

Волгин не скрывал своего удивления.

- Царевна-Лебедь – это не просто сказочный образ. Я надеюсь, ты понимаешь.

- Что я понимаю?

- И к Пушкину, и к Врубелю этот образ попал неслучайно. Здесь глубинная символика. Священная птица, символ возрождения, благородства, мудрости. Мы не стреляем в лебедей. Никто и никогда. Лебедия – древняя страна русов. Ты слышал об этом?

- Символ возрождения? – Пьер был серьёзен и явно заинтересован, - я почитаю.

- Ну, и про Гиперборею заодно почитай, - покачал головой Волгин, - полезно будет. Давай выпьем за твой успех!

- У Аполлона была колесница, запряженная белыми лебедями, - вдруг сказал Пьер, явно довольный, что нашёл какое-то косвенное подтверждение словам своего интересного собеседника.

Он любил встречаться с Волгиным. После этих встреч всегда оставалось какое-то послевкусие, додумывание, а иногда даже приходили идеи, или ему вдруг хотелось позвонить Натали. Мать всегда ждала, когда наконец он её позовёт в Россию. Обещала не торопить. Пьер подозревал, что она немного боялась – то ли разочарования, то ли своей любви к никогда не виденной родине предков. Она боялась соприкоснуться с Россией один на один без посредников или, может быть, признаться себе в чём-то. Он слышал, что бабушка, мать Натали,тосковала по Москве, а дед её туда не пускал. Натали говорила о себе, что она русская француженка. Францию она тоже любила. Лавандовые поля Прованса всегда кружили ей голову, а Пьер терпеть не мог этот запах, он тревожил его и беспокоил. В доме никогда не было даже мыла с запахом лаванды. Оказалось, что бабушка тоже его не выносила – генетическая память, не иначе.

Глава 11 Оно в России - Красивый вечер - Одна вещь

32. Оно в России

Приехав домой, Пьер захотел встретиться со Снегирёвым и обсудить кое-какие моменты по ювелирному бизнесу. Он стал просматривать материалы, связанные с бутиком, пролистал картинки из архива Перхина, остановился на одной из них. Взял телефон.

- Эндрю, ты свободен?

- Более-менее свободен, да. Выпил, правда, малость винца, - ответил Снегирёв.

- Сможешь заехать прямо сейчас?

- Смогу, Пьер Жерарович, - хохотнул Снегирёв. Он хоть и не признавался себе, но чувствовал какую-то мощь, исходящую от этого француза, и считал его очень перспективным. Своим ощущениям он доверял, они редко его подводили. Так что пока Пьеру он ни в чём не отказывал.

Пьер жил в ещё не совсем завершённом доме в пятнадцати километрах от Москвы. Дом ему продал, естественно, Снегирёв, но Пьер был вполне доволен и архитектурой, и участком в целом, и главное, высокими потолками и большими окнами.

- Да когда ж ты наконец приведёшь дом в порядок? – упрекнул хозяина Снегирёв, - тебе народ нагнать, чтобы расставили мебель и люстры повесили?

- Non, merci, mon cher*, я сам разберусь, - сказал вместо «добрый вечер» Пьер, - пошли в кабинет.

Кабинет поражал своими размерами: просторный, с двумя французскими окнами, выходящими в сад, с камином, огромным письменным столом, заваленным папками и бумагами. Чувствовалось, что это его место, что он здесь любит работать и размышлять, а может быть, и спать иногда, так как со спинки одного из кресел свисал клетчатый плед.

- Смотри сюда! – сказал Пьер, подведя Снегирёва к монитору компьютера на письменном столе, - это последнее пасхальное яйцо Перхина.

Снегирёв обомлел то ли от неожиданности, увидев шедевр, а в ювелирном деле он хорошо разбирался, то ли от красоты взлетающего ввысь хрустального лебедя.

- Я такого Фаберже не видел. Это волшебство на уровне античности или Леонардо.

- Перхин сделал его для Базановой. Сделал, но ей не показал, она его не заказывала. Там сложная семейная история. Много лет подряд яйца заказывал Фаберже её муж, Александр Кельх, но на её деньги.

- Иностранец, что ли? – улыбнулся Снегирёв.

- Обрусевший немец, дворянин.

- А… финансовый мезальянс как бы, понял. Базанова-то была о-го-го! Прииски, пароходство на Лене. Ты посмотри только, какой бриллиант вместо головы, каратов десять, если грубо, - удивился Снегирёв, - он точно его сделал?

- Вигстрём подтвердил, что видел его своими глазами в футляре из карельской берёзы с позолоченным фермуаром в виде птичьего пера.

- Кому он подтвердил?

- Видишь ли, в те времена его слова было достаточно, чтобы принять это за истину. Репутация у ювелиров считалась священной. Никаких письменных свидетельств о том. что он держал его в руках, конечно, не существует. Перхин перед смертью был психически не совсем здоров. Он спрятал яйцо.

- Куда же? – улыбнулся Снегирёв, - Петербург большой. Ты проверял на торгах, в музеях, на выставках? Я имею в виду по миру.

- Оно в России, - твёрдо сказал Пьер, - я точно знаю.

- Однако, - хмыкнул Снегирёв, - это интересно! Сделал и спрятал. А оно с сюрпризом, Вигстрём не говорил?

- Нет. Сообщил только, что видел это яйцо у Перхина в мастерской. Перхин сказал, что это «Царевна-Лебедь», и что его найдут потомки, когда Россия начнёт возрождаться. Через сто лет.

- Да, общение с царями бесследно не проходит. И Перхин туда же. Или время такое было? – вздохнул Снегирёв, - да когда оно у нас другое-то, это время? Немного вздохнули в девятнадцатом веке, и то относительно. Наполеона же с турками не выкинешь. Вздохнули и романов понаписали с операми, от которых до сих пор кровь стынет.

- Да уж, с романами вы постарались, - подтвердил Пьер.

- А чем он болел, Перхин? – спросил Снегирёв, - может, и не было болезни, может он экстрасенсом был, провидцем? В те времена это считалось бесовством, вот его и объявили больным. Да и потом, такой талант у крестьянского сына, почти сироты, да из какой-то северной глухомани, практически неуча.

- Да, Перхин был не прост. И напорист.

Снегирёв улыбнулся.

- Слова какие вытаскиваешь: «напорист». Молодец, Пьер Жерарович, талантлив во всём.

- Лестное слово, что вешний день, - ответил ему Пьер.

Снегирёв покачал головой.

- Ты опять нового учителя, что ли, по русскому нанял?

- Нет. Слушай. Перхин был напорист, как я уже сказал, и религиозен. Но главное, его талант. По сути, единственный русский мастер у Карла Густавовича, который был более чем строг к качеству, - протянул Пьер, - Фаберже добивался непревзойдённости, и его славу создавал Перхин в том числе.

- Ты хотел бы найти это яйцо, я правильно понял? – спросил в лоб Снегирёв.

- Все хотят.

- Из тех, кто в курсе, - улыбнулся Снегирёв, - оно, родимое, потянет на… да кто ж его знает, может, и на двадцать лимонов потянуть. Даром, что не императорское. Задокументировано. А если ещё в хорошем качестве сохранилось да с коробкой из карельской березы…

- Ты согласен помочь?

- Ну, конечно, что за вопрос.

- Но только сразу предупреждаю, я ищу его не ради денег, - Пьер посмотрел Снегирёву прямо в глаза и дождался секунд десяти прежде, чем отвести взгляд.

-----------

* Non, merci, mon cher – Нет, спасибо, дорогой – (пер. с фр.)

33. Красивый вечер

В 2003 году Снегирёв снова женился. Красавица Марина, говорившая одинаково хорошо на английском и на французском, быстро нашла общий язык с Пьером, но опять же — не с его Беатрис. Вопрос, чем эта миниатюрная черноглазая француженка так раздражала его жен, нервировал Снегирёва, так как он не видел ответа.

- Я ненавижу эту французскую спесь и вечные сравнения всего на свете с её привычными мерками, - злобно говорила Марина, - какой-то вчерашний день. Миру давно наплевать на их политес и, тем более, фальшивый феминизм. Миру наплевать на каких-то там французов, а я тоже мир.

Снегирёв этим не удовлетворился. Клодин же была француженкой, и спеси у неё было достаточно, однако Беатрис ей тоже не нравилась. Может, дело в симпатяге Пьере? Бабы часто ненавидят жён богатых и успешных мужиков. Или знаменитых актёров. Беатрис, кстати, редко приезжала в Москву, и Снегирёв видел пару раз Пьера с какой-то девушкой и, скорее всего, не с одной и той же. Но в эти дела Снегирёв, конечно, не вмешивался, если только сам Пьер не делился с ним какими-нибудь амурными приключениями из жизни в России, говоря о них в шутливом и несерьёзном тоне.

Марина сразу увидела в Пьере воплощение её старой и крепнувшей с годами мечты – уехать жить в Европу, точнее, во Францию. Она бы даже согласилась быть содержанкой с гарантиями, лишь бы вырваться. Что бы она там делала, её не очень волновало, ей казалось, что она сможет всё, научится всему и во всё вникнет. Главное, иметь поддержку и статус. У неё были две подруги: Соня - в Монако и Лида в Берлине, чудесным образом устроивших личную жизнь с европейцами. Красотой они не отличались, но удача и везение работают по своим неведомым законам.

Снегирёв встретился с Мариной на яхте Сони три года назад. Сезон заканчивался, начался октябрь, но погода в ту осень была удивительно тёплой. Праздновали годовщину Сониного благотворительного фонда по защите животных, она была ярым противником вивисекции. Соня и её австрийский муж из какого-то пищевого бизнеса, Марина так и не разобралась, какого именно, открыто и активно выступали за запрет на проведение опытов над животными. Что тут скажешь? Лучше и не придумаешь. Не жизнь, а праздник. А было время, когда вместе работали в казино на Арбате красивыми девушками. Учились в «Морисе Терезе» и работали одновременно. А как было жить? Марина хоть москвичка, и у неё была крыша над головой, а Соня приехала из Калуги. Обе из неполных семей с загнанными жизнью полуживыми, больными, нищими матерями, бабушками и прочая.

Лидка же отхватила немецкого банкира, ну, не владельца банка, конечно, но крупного менеджера. С Лидкой Марина так и не встретились после её замужества, только переписывались по интернету. Ни Лидкина фигура, ни ноги, ни даже морда не вызывали ступор у мужиков, она казалась незаметной, но при первом же знакомстве резко включала мозги, три иностранных языка, и держала хватку намертво, пока полностью не проясняла ситуацию, в которой находилась её жертва. Газеты читала, книги разные, танцевала как Лопес - трудилась, не покладая рук. В казино она с Мариной и Соней не работала, но в ресторанах дорогих отелей они пересекались. Всё бы хорошо, но Лидкин Гантер не хотел детей, чтобы не понижать жизненный статус. Лидка уже приезжала раз в Москву на аборт, но Марина была в круизе, и они разминулись. Лидка работала у мужа в банке в отделе маркетинга и делала совершенно ненужную ей карьеру.

Тогда осенью у Сони на яхте только и говорили, что про 11 сентября. То ещё событие. Основная версия крутилась вокруг двух вариантов: либо страховка и бабки, либо украли что-то и заметали следы, то ли документы, то ли золото вывезли, то ли то и другое. Никто ни в каких террористов и самолёты не верил. Все бывали в Нью-Йорке и видели эти махины. Снегирёв вообще жил какое-то время рядом с Всемирным Торговым Центром. Он утверждал тогда, что, со слов его американских друзей, припаркованные в том районе машины были расплавлены, и какой бы ни был пожар, сталь просто так не плавится от огня. Потом все сошлись на том, что это гигантская американская провокация, в которой участвовали спецслужбы, что вместо самолётов пульнули крылатыми ракетами, что после развала СССР Штаты себе создали нового врага в виде «международного терроризма», чтобы «стирать» и воровать бабки, и что, конечно, нам это всё аукнется.

Марина слушала эти разговоры, широко раскрыв глаза, а, может, и рот. Казалось бы ничто и никто не может её отвлечь от напряженного поиска удачной партии, как говорила её наивная бабушка-учительница, от отработанных поз и ужимок, но эти разглагольствования по вечерам на главной палубе так сильно её увлекали, что она на время превращалась в чуть ли не школьницу на уроке истории, становилась естественнее, проще, а самое смешное, она не сразу заметила, как Снегирёв начал на неё поглядывать. А тот, как павлин, распустивший сине-зелёный хвост-веер, начал её обхаживать, стараясь поразить красноречием, умом, знанием Америки, стильным шмотьём – всем, чем мог. Марина была очень красивой, элегантной, холёной. Возможно, он догадывался даже, кто она такая на самом деле, но Снегирёв не выбирал женщин только по статусу и происхождению, более того, ему это было не нужно. Он к тому времени был уже вполне состоятельным, с огромными перспективами свою состоятельность приумножить, со связями, да и внешне хорош собой. После смерти Клодин прошёл почти год.

- Да эти «Близнецы» были построены ещё в семидесятые, - небрежно дискутировал Снегирёв с Никольским, юристом какой-то крупной российской компании, маленьким, сухеньким с постоянно вложенными ладошками одна в другую. Никольский был, пожалуй, единственный, кто старался придерживаться официальной версии о теракте, - они давно убыточны, там на одно содержание в год нужны десятки миллионов, да ещё и вредный асбест. Вот увидишь, через пару лет кто-нибудь получит миллиарды за этот кошмар, - пророчил Снегирёв.

Марина стояла рядом, облокотившись на парапет. Море волновалось, её подташнивало, но в каюту идти не хотелось. Бледно-розовый полуспортивный костюм выгодно контрастировал с фоном воды, темные волосы заманчиво шевелились от легкого ветра.

- Марина, вы рискнули бы миллиардом, чтобы получить пять, но при вероятности гибели трёх тысяч ни в чем не виновных людей? – чуть повысив голос спросил Снегирёв.

- Я не могу отвечать за судьбы трёх тысяч людей. Думаю, эти смерти не имеют никакого отношения к моим пяти миллиардам, - обернулась Марина и, о, да! Включила вторую передачу, начав ускорение по части соблазнения Андрея Михайловича Снегирёва.

- Женщине нельзя не только давать больших денег, знаете ли, кхе-кхе, - кашлянул суетливо Никольский, - ей нельзя давать даже думать о них.

- Да, «Близнецов» взорвали две домохозяйки, - улыбнулась Марина в ответ на его глубокую мысль.

- Садитесь к нам, - Снегирёв сменил тему.

К концу круиза они уже спали в одной каюте, а через полгода поженились.

Первый раз Снегирёв представил Пьера у них дома. Повода для гостей не было, они просто приехали вечером , предупредив Марину на полдороге. Она увидела Пьера издалека, из окна второго этажа, когда он шёл за мужем по двору, выйдя из машины. Марина почувствовала, как внутри что-то отозвалось, и ей сразу захотелось кокетничать. Выпрыгнула из джинсов, натянула модное бежевое платьице, балетки от Шанель и успела даже брызнуть духами. Она слышала о Пьере, как о французском шоколатье, который нравился Снегирёву, и на которого у него были далеко идущие планы, но увидев Пьера, начав с ним разговаривать и шутить, она решила, что Снегирёв был дан ей судьбой именно для того, чтобы познакомить с Пьером.

В течении всего вечера новая хозяйка роскошного дома не закрывала рот и задавала умные вопросы. Сначала она завела разговор о шоколаде, о вкусах российского потребителя, потом немного о политике и о том, как трудно России интегрироваться в Европу после семидесятилетней стагнации в развитии всего, в том числе искусства и просто хорошего вкуса. Она блистала остроумием и знанием Запада, не даром окончила один из престижнейших гуманитарных вузов страны. Снегирёв заметил её оживление, и был переполнен гордостью за свою умную красавицу-жену. Пьер тоже оценил её незаурядность и уехал в прекрасном расположении духа, довольный живым и красивым вечером.

34. Одна вещь

Шоколадный бизнес требовал много сил и времени, но Пьеру было не трудно управлять судном в знакомом водоёме, зная все мели и впадины, а вот как пойдёт с ювелирным бутиком, он волновался. Он взялся за это дело только потому, что обещал матери, хотя в душе понимал, что не только поэтому. Слишком необыкновенной была история его русской прабабки, история, с которой он вырос, слушая лет с пяти от матери о Царской России, о Санкт-Петербурге, о необыкновенном прекрасном доме там, может быть, одном из самых необыкновенных и дорогих для того времени, о богатстве, счастливой и несчастной, трагической любви, о Фаберже.

Мать заговорила о создании в России бутика по эскизам Перхина сразу, как стало ясно, что с коммунистическим строем покончено. К тому же, она была дизайнером, правда, интерьеров.

- Мама, ты разве не понимаешь, что этим надо гореть, всем сердцем этого хотеть, вынашивать каждую подробность, каждую деталь, видеть эти украшения, разбираться в них, в камнях, в конце концов! Я в другом бизнесе, разве ты этого не понимаешь? –сопротивлялся Пьер, - если у меня не будет внутри проекта, это не будет наш проект. А я не готов заниматься золотом и прочее.

- Мы никогда не знаем, что нас ждёт за углом, дорогой. Всему своё время. Тебе от этого всё равно никуда не уйти, - вздохнула, улыбнувшись, Натали и погладила сына по волосам, как гладила в детстве, там, где затылок соединяется с шеей, и есть ямочка. Натали была мягкой и очень спокойной, но только для тех, кто ничего о ней не знал. А те, кто знали, побаивались хрупкую Натали и её несгибаемый характер, острый ум и силу убеждения.

Пьер поймал материнскую руку, - я не потяну два бизнеса сразу.

- Ты будешь не один, - тихо сказала Натали, - Перхина во Франции будет вести Тьерри.

- Готье? – удивился Пьер, - как это? Он-то здесь причём? Тьерри разве приехал из Штатов?

- Это не имеет значения. Надо будет, приедет.

Глава 12 Ты не готов к такой информации - Фото

В детстве смуглый и спортивный Тьерри Готье, благодаря которому Пьер пристрастился к гольфу, был Пьеру почти как брат. Они росли вместе, то есть, начиная лет с шести и до двенадцати они проводили вместе каникулы – либо у дедушки и бабушки Пьера в пригородах Парижа, либо в Бретани у деда Тьерри. Дед Тьерри, Люк Готье, был близким другом деда самого Пьера, Паскаля, который был личностью почти легендарной, известным юристом и даже дипломатом. Это он в конце тридцатых вывез бабушку Пьера из Москвы, женившись на русской красавице. Со стороны это выглядело романтической историей любви, сложной, рискованной, опасной, но у истории была и другая сторона. Его попросили это сделать очень высокопоставленные люди, точнее, человек, и он согласился. Но сложилось так, что влюбился на самом деле. Оба погибли в автомобильной катастрофе, когда Пьеру было тринадцать, в 1984 году. Мерседес деда столкнулся с другим автомобилем на горной дороге в Монте Карло. За два года до этого почти на том же месте произошла авария с американской кинозвездой и княгиней Монако Грейс Келли, о которой шумела вся европейская пресса, и Пьер хорошо это помнил. В смерти чуть ли не обвиняли сидевшую рядом дочь Грейс, или даже говорили, что именно она, семнадцатилетняя Стефания, вела машину и не справилась с управлением. В случае с дедом обвиняли бабушку, сидевшую за рулем. Но мать запретила спрашивать о катастрофе, она сказала просто, что это судьба, и что у её родителей не было проблем, которые могли бы подвигнуть одного из них на такой опрометчивый шаг. И тогда Пьер подумал, что мать что-то скрывает, потому что он спрашивал только, кто был за рулём, а не почему так получилось. Натали трудно переживала гибель родителей, ушла в себя, надела траур и уехала в Северную Грецию в православный монастырь Святой Варвары почти на полгода. Пьер остался с отцом, с Лоранами, с шоколадом, со своей грустью о потере одновременно серьёзного и юморного деда Паскаля, русской бабушки и тоской по матери. Он понял тогда, что очень её любит, что она незаметно, но очень существенно помогала ему во всём, даже в учёбе, просто спрашивая и советуя, как поступить, что читать, как решать споры, водила по выставкам, в театр, спрашивала о его страхах, сомнениях и всегда шутила, точнее, подшучивала, как дед, метко отмечая шуткой трудно произносимые вслух проблемы взросления. Полгода она ничего не писала и не звонила, только отец говорил, что с ней всё нормально, она восстановится и приедет. Отец был проще и грубее, всегда занятый и уставший, существовавший только в своём бизнесе. Пьер часто думал, что его отец и его мать совершенно разные люди, и не мог понять, как так получилось, что они вместе. Что их связывало, что вообще могло так сильно связывать людей в этом взрослом мире, и они решали жить свою жизнь с друг другом, рожать детей, спать в одной кровати, каждый день находиться под одной крышей. Сколько всего было прочитано о любви! Чтобы потом понять юношескими неопытными мозгами, что любовь – это чудовищная несправедливость, ломающая судьбы. И в результате принять решение по возможности не жениться или оттянуть это событие на самое далёкое «потом».

Тьерри был полностью согласен. В шестнадцать мальчики разъехались по разным странам: Пьер в Англию, а Тьерри в Америку. Тьерри нравилась социология, политология, история, он видел себя реформатором в гуще общественной жизни.

- Люк рассказал мне одну вещь, связанную с Паскалем. Не знаю, говорила ли тебе Натали, - начал Тьерри.

- Какую вещь? – насторожился Пьер.

Они сидели на берегу моря, лето кончалось, скоро уезжать.

- В конце двадцатых в Женеве они вместе купили архивы одного русского ювелира. Не могу сказать, почему мой дед на это пошёл, он никогда этим не увлекался. Ну, ты знаешь деда, тот ещё тайник со старым барахлом.

- Как вместе? – удивился Пьер, - пятьдесят на пятьдесят?

- Там накоплена неплохая сумма, то есть первоначальный капитал значительно вырос. Я до конца не понял, но они что-то собираются делать с этим архивом.

- Кто они?

- Первоначально Люк и Паскаль, но после автокатастрофы вместо Паскаля, наверное, твоя мать.

- Она мне ничего конкретного про это не говорила. Ничо себе!

- Ну, значит, скажет позже. Я просто вспомнил.

- Лучше забудь. Мне точно сейчас не до этого, как и тебе, думаю. Мало ли что там они когда-то купили сто лет назад, и какое отношение это имеет к сегодняшнему дню. Даже спрашивать не буду, а то затащат в какое-нибудь старое болото.

Тьерри посмотрел на наручные часы, - полдесятого я хотел встретиться кое с кем, ты не против, если мы пойдём?

- Не против, - улыбнулся Пьер вставая.

35. Ты не готов к такой информации

Антон сидел у Вари за бабушкиным столом и вспоминал. Он так хорошо помнил Марию Сергеевну, её шутки и даже её печенье, которым она угощала их за чаем, что Варе стало как-то не по себе.

- Спасибо тебе за книгу, но я сейчас не пишу. То есть буду, конечно, но не сейчас, - она открыла воспоминания Нины Берберовой, которые не смогла поймать у букиниста на Арбате, и которые ей сейчас принёс Антон. Полистала.

- А я пишу, - с несвойственной ему уверенностью ответил Антон.

Варя вспомнила про еду. Ей было неинтересно, о чём он пишет. Сразу стало скучно.

- У меня есть два стейка из лосося и овощи. Пошли на кухню, я быстро пожарю, - она вскочила со стула, - очень есть хочется.

- Про благотворительность читаешь? – Антон пересел за кухонный стол, прихватив со стола в гостиной бабушкину книгу.

Варя сделала вид, что не слышит, и занялась рыбой.

- В детский дом так и ходишь?

- Хожу. Времени сейчас стало меньше. Но хожу.

В середине книги розовела пластиковая закладка.

- О! Базановы! – воскликнул Антон, - мать и дочь. «После смерти деда И.И. Базанова в 1883 году получила равную вместе с матерью Ю. И. Базановой и дядей П. А. Сиверсом долю наследственного капитала. После смерти дяди стала наследницей огромной империи Базановых, включающей золотые прииски, винокуренные и солеваренные заводы, пароходства. В начале 1890-х годов переехала в Москву.

Вместе с матерью Варвара Петровна вела широкую благотворительную деятельность. Участвовала практически во всех её пожертвованиях, была членом многочисленных благотворительных организаций в Иркутске, Москве, Петербурге. На деньги Базановых учреждались стипендии, строились приюты и больницы».

Варя молча занималась стряпнёй.

- Ты же знаешь, что Перхин делал для неё яйца. И только для неё. Точнее, они считались яйцами Фаберже, но делал-то их Перхин.

- Перхин делал по заказу от Фаберже по утверждённым эскизам. Да, знаю. Нам сразу об этом сказали, ещё на первом тренинге. Я решила почитать и немного навести справки. Это бабушкина книга.

Антон насторожился.

- Мария Сергеевна интересовалась Базановой?

- Это я положила закладку.

Рыба была почти готова, и Варя занялась салатом.

- Как пахнет! Предвкушаю очередную кулинарную непревзойдённость… Откуда у тебя такие пряности? М-м-м.. терпеть невозможно! – Антон встал и подошёл к плите, - давай помогу с тарелками.

Антон смотрел на салат, как будто ему подали золотые яблоки из волшебного сада. Огурцы, руккола, красный перец, каперсы, авокадо, чеснок, лимонный сок, оливковое масло и что-то ещё, секретное, что только она знает. И нежный розовый лосось, от вида которого рот наполнился слюной как у голодной собаки.

- Ты – богиня! – пролепетал Антон.

- Может быть, неплохо было бы по бокалу вина, но могу предложить только минералку.

Антон опять вернулся к книге про благотворительность. Вцепился намертво.

- Так ты нашла причину, почему Перхин работал только для Базановой, ну, кроме царя, конечно?

- Я думаю над этим. А пока могу только предполагать. Это решал Фаберже.

- Может, она ему золото продавала со своих приисков? По льготной цене?

- Мухин, тебе ничего не мешает заняться этим вопросом. В библиотеках ты свой, подними прессу тех лет, начерти табличку, стрелочки поставь. Потом расскажешь, до чего дотумкал.

Антон опять раскрыл книгу на странице про Варвару Базанову. И вдруг посмотрел на Варю удивлёнными глазами.

- Как же вы похожи с Базановой! Мать честная! Варя! Вы же на одно лицо!

- Тебе мерещится, Мухин! Тебе чёрти что мерещится, и вообще ты целый вечер какой-то сам не свой и несёшь всякий вздор. Ты что-то хочешь мне сказать? Ты вообще зачем в гости напросился?

- Ничего мне не мерещится. И я не понимаю, почему ты этого не видишь. Где зеркало? Большое зеркало в доме есть? – Антон сорвался с места и, ковыляя, пошёл с книгой в прихожую, забыв даже о палке, - нет, здесь отвратительное освещение, не то, - он бесцеремонно открыл дверь в спальню и включил свет, — вот, здесь, у туалетного столика.

- Мухин, куда ты двинул? Ты что себе позволяешь? – Варя схватила его за руку.

Но поздно. Табакерка лежала на туалетном столике во всей красе. Антон согнул колени и почти присел, едва держась на и без того почти запутавшихся ногах. Глаза его впились в продолговатый четырёхугольник с обрезанными уголками, покрытый синей прозрачной эмалью по гильошированному корпусу, по контуру которого шла изящная рамка из орнамента, изображавшая сплетение цветов, листьев, птичьих перьев, тут он уже чётко не видел.

- Что это? Варя, что это? – его голос дрожал.

- Мухин, ты сбрендил в своей библиотеке, ты двинулся башкой! Что ты там увидел? Живого крокодила?

- Что лежит на столике? – он вырвался от Вари и сделал два гигантских для него шага, протянул руку и схватил табакерку, - боже! Какая красота! Безумие! – он уставился на портрет, - потом посмотрел на Варю, - это Фаберже? Ответь мне, это Фаберже?

- Положи на место! – крикнула Варя, - и пойди выпей воды, - да, Фаберже.

- Откуда? Откуда у тебя это? – Антон был близок к истерике, он не мог взять себя в руки. - Это от Марии Сергеевны осталось? Да? Тяжёлая какая! – он взвесил её в руке, - и портрет! О, Господи! Опять это лицо! Твоё лицо! – он и так жил с Вариным образом, стараясь годами притушить чувства и гнать от себя наваждение, и тут увидел это любимое, да, до боли любимое лицо и рядом, и в книге, и всё в бриллиантах на золотой табакерке. Да ещё Фаберже! Значит, Лёнька сказал правду! У Марии Сергеевны была связь с Фаберже, нет, с Перхиным. И Варя что-то знает. Знает. Она наследница всего.

- Мухин, я скорую вызову, учти! Что за истерика?

- Я так рад! Всегда знал, что ты особенная. Ты особенная. Можно я повнимательнее рассмотрю? Ну, пожалуйста!

- Хорошо, - Варя взяла табакерку и подняла крышку с портретом. На внутренней стороне крышки в правом нижнем углу стояло клеймо, состоящее из двух букв «М» и «П», а между ними в середине была выдавлена на той же глубине, что и буквы, круглая точка.

- Это П-п-п-ерхин? – еле выговорил Антон.

- Ты не готов к такой информации. Иди выпей воды! – повторила Варя, взяла у него табакерку и убрала в ящик туалетного столика, с глаз долой. - И вообще тебе лучше уйти.

36. Фото

В салоне красоты «Эльдорадо» недалеко от бутика входная дверь работала, как на станции метро, то есть практически не закрывалась. Безупречный сервис, дорогие материалы, инновационные услуги, и, о Боги! невероятно роскошный интерьер, над которым работали самые дорогие дизайнеры. Он поражал своими эстетическими находками и дарил атмосферу уюта и заботы. Всё утопало в хрустале, золотой мозаике, мраморе и свежих цветах. Москва просто захлёбывалась в «лакшери» и казалась ненасытной.

Модный «лук» у Армена, лучшего мастера салона, победителя международных конкурсов, стоил заоблачно, но Варе было не жалко денег, в ней наконец проснулось так долго спящее женское кокетство, и она робко оправдывалась перед собой тем, что не может быть хуже остальных, что у неё теперь такая работа, и что Женевьев не зря подчеркнула на тренинге: «You must be flawless»*. Варя сидела в «Эльдорадо» на мягком кресле перед журнальным столиком с так хорошо ей знакомыми глянцевыми журналами, пила кофе с вкусной конфеткой и дожидалась, когда её позовёт Армен. Она поставила чашечку на столик, сделав маленький глоток, и машинально, не задумываясь, взяла в руки первый попавшийся журнал. Полистала. Как же много рекламы ювелирки! Раньше она этого не замечала. Положила журнал на место, взяла второй. Открыла в середине и увидела фото молодого мужчины в белой рубашке на фоне Эйфелевой башни. Фото поместили на целую полосу. Он не позировал, казалось, что кадр выхвачен в движении. Мужчина как будто куда-то шёл по улице и приветливо улыбался, обнажив белый ряд широких зубов, ворот рубашки расстёгнут на одну пуговицу, и смотрел он вовсе не на камеру, а немного выше. Фотограф, который делал снимок, явно был не новичком в своём деле. На второй полосе Варя прочитала несколько заголовков к статье: «Шоколадное сердце Парижа. Фабрика «Сказки Пушкина». Потомственный парижский шоколатье Пьер Лоран о любви к России. Шоколад со вкусом предчувствия любви».

- Варя, Армен вас ждёт, - подошла девушка из администрации салона.

- Да, конечно, - она закрыла журнал, встала и пошла наводить красоту.

Армен работал молча, чётко и быстро. Не отвлекался, экономил силы и время. И не отвлекал Варю от её мыслей.

Она думала о Лёне. Он явно за ней приударил. Сегодня вечером они шли в Большой, как он и обещал, на балет «Ромео и Джульетта». Не слишком ли драматично для начала? Конечно, это, скорее всего, совпадение, и с билетами в Большой всегда непросто, но всё же как-то символично, и у совпадений всегда бывает причина. Она вспомнила, как бабушка любила Уланову в роли Джульетты. Особенно в фильме-балете пятидесятых годов. Ей и самой нравился этот фильм – красочный, с настоящими сложными костюмами, и как было несказанно жалко, что любовь стала убийцей. Ей было лет двенадцать, когда они смотрели этот фильм по телевизору, а Джульетте четырнадцать. Она думала тогда, что не смогла бы убить себя. И мучилась бы потом от своей слабости, а все бы говорили ей, что она правильно сделала, а она знала бы, что неправильно, и страдала. И виной всему любовь. Любовь – это опасность, трагедия, она волнует и возвышает, но конец такой печальный.

- Эта пьеса не совсем о любви, детка, - Мария Сергеевна словно услышала тогда её мысли, - она о том, что мир порочен и безжалостен и… не готов к чистоте и искренности любви. Поэтому она гибнет, - она подождала несколько секунд, - но всегда возрождается вновь.

- Джульетта же умерла. И Ромео.

- Любовь всегда борется, её всегда осуждают, надевают кандалы, обрезают крылья, загоняют в клетку, в тюрьму и называют эту тюрьму законом. Любви не надо бояться, я к этому. Без любви не было бы искусства, да и ничего бы не было. Она в сердце, и его надо научиться слушать. Ты сможешь, - она нежно обняла Варю. И страх прошёл. Осталась тайна. Что же это за птица такая – любовь?

- Ваша длина до плеч, - сказал Армен, - мне кажется, вам очень идёт. Всё готово, сейчас принесу зеркало, посмотрите сзади.

Армен отошёл от кресла и тут же вернулся с круглым переносным зеркалом.

- Вот, смотрите, - он поднёс его к Вариному затылку.

- Мне нравится. Спасибо, - Варя встала. Если бы её увидели сейчас девчонки из редакции, не поверили бы своим любопытным глазам.

Глава 13 После Большого - Презентация

37. После Большого

Дома она надела бордовое платьице с узкой юбкой, новые лодочки на каблуке, поправила причёску и вспомнила Антона. Ей стало его жалко. Он столько раз звал её в театр, и она ни разу с ним никуда так и не пошла. Почему-то она до конца не верила ему. Никогда, даже в университете. Он подставил тогда Егорова, парня из их группы. Сказал его девушке, что тот снимал проститутку в Таиланде. Подлость. Хотя и сделал вид, что просто пошутил. А Егоров тогда ей сказал, что поделился с ним этим, когда они сидели в баре. Она не стала тогда поднимать эту тему с Антоном, но он заметил, что она отстранилась. Потом это немного забылось, и Антон больше поводов не давал. Хотя, он всегда был завистливым, тихим таким серым котом, которому всегда хочется стащить вкусный кусок у собаки, даже если столько ему не осилить.

А что Леонид? Ухаживает, как профессиональный ухажёр, если такие есть. Манеры, костюмы и совсем не глуп. Но тоже есть какая-то песчинка вранья. Что-то вертится на языке, но никак не поймаешь.

- Он – юный ловелас, она – добрый ребёнок, - улыбнулась Варя в антракте, - сгорели в огне предрассудков, а человеческая природа остаётся неизменной.

- У тебя ко мне вопросы по этому поводу? - спросил Лёня. Они уже перешли на «ты».

В фойе публика медленно разминалась и глазела по сторонам. Все только и говорили, что Большой пора закрывать на ремонт, убеждая в этом собеседников, глядя на облупленные перила и истоптанный пол. Об этом же беседовали две женщины, стоявшие рядом с Варей и Леонидом. Варя тоже посмотрела на паркет.

- Есть вопрос, но по другому поводу. Жена Снегирёва знает о существовании Аллы?

- Не сомневаюсь. Ты , что, продолжаешь стратегические исследования? Обычное осиное гнездо в бизнес компании. Хотя я понимаю- ты хочешь знать, как обстоят дела, раз уж сама там работаешь.

После балета Лёня предложил поужинать в «Национале». Если честно, за Варей никто так раньше не ухаживал, и она была не против Леонида, как мужчины, но ловила себя на мысли, что ещё рано. И даже не это, а то, что он слишком старался, как ей казалось. От этого разговоры становились пресными и слишком однозначными. Он был совсем другим тогда в своём кабинете при первой встрече, когда задирался и важничал перед ней и Антоном, который совсем потерялся на его фоне. И вдруг такое перевоплощение в ухажёра из высшего общества.

- Твоя улыбка уносит меня в другой мир, - Лёня осмелился поцеловать ей руку, как только они сели за столик.

- Расскажи, - кокетливо ответила Варя.

Подошёл официант, Лёня заказал шампанского и чёрной икры. Варя не возражала. И опять подумала, что он из кожи лезет, чтобы её впечатлить, но мешать не стала. Он сказал, что слышал о её успехах на работе, спросил, знала ли она что-нибудь о Перхине до того, как пришла в бутик. Она заметила, что он два раза повернул голову направо, как будто увидел кого-то, подождала какое-то время и тоже туда посмотрела. В основном за столиками сидели иностранцы, скорее всего, постояльцы отеля, и одна пара – очень красивая женщина в длинном платье с открытой спиной и мужчина в смокинге. Тоже, наверное, после театра или просто на свидании. Оба сидели в профиль, тихо разговаривали, чокнулись бокалами, женщина рассмеялась. Мужчина показался знакомым. Лёня что-то говорил об открытии бутика, что Снегирёв попросил его в чём-то помочь, она опять посмотрела в сторону пары. Женщина обернулась в их сторону, Варя постаралась больше не обращать на них внимания. Но они подействовали на неё своим весельем и своим необычным роскошным обликом. Где-то есть люди, которые живут совершенно другой жизнью, не пересекающейся с остальными.

И тут Леонид как-то быстро засобирался, предложил её довезти, начал благодарить за прекрасный вечер. Варя опять не была против, да и было довольно поздно.

Она сама не поняла, как вышло, что она позволила Леониду подняться к ней. Но необыкновенной ночи любви не получилось. Получилось что-то обычное и обоим не очень нужное. Утром хотелось поскорее его выпроводить, накормив кое-как завтраком.

Она стояла под душем, оставив его досыпать. Вода смывала вчерашний день, унося с собой ничего не значащие для неё эмоции. Воспоминания о балете были намного сильнее, чем «любовь» с Леонидом. Она выключила воду, влезла в махровый халатик и быстро пошла в спальню. Открыв дверь, застыла в изумлении: Лёня копался у неё в шкафу. Но ящики туалетного столика были задвинуты.

- Ты что-то потерял? – громко и с раздражением в голосе спросила Варя, и не дожидаясь ответа от застигнутого врасплох кавалера, быстро продолжила, - ничего не хочу слышать. Одевайся и уходи!

- Варя, ты что? Дорогая! Мне показалось, что там твой кот мяукал. Что с тобой?

- Уходи Бойко!

- Что случилось, Варя? Что я такого сделал-то? Мне просто…, - говорил и быстро натягивал на себя одежду.

- Забудь всё, что вчера было.

Как только за Лёней закрылась дверь, Варя стремглав побежала в спальню и бросилась к перепрятанной табакерке. Она положила её в жестяную коробку из-под печенья, стоявшую между шкафом и стеной, в маленькой нише, куда прятался Альфонс в трудные минуты своей кошачьей жизни. Села на корточки, вытащила коробку, открыла, увидела красную бархатную тряпочку, развернула и взяла в руки табакерку. Встала на ноги, страшно волнуясь и перекладывая табакерку с одной руки в другую, зачем-то осматривая её, и тут табакерка выскользнула и упала на пол. Варя вскрикнула. От удара табакерка раскрылась, но крышка не просто открылась, как обычно, а распахнулась надвое. Варя осторожно подняла своё сокровище и стала рассматривать внутреннюю часть крышки. В центре был выгравирован взлетающий лебедь, а по кругу написано слово “Renaissance” и даты 1904-2004. Тут же послышалось птичье пение и стук колёс.

Она увидела себя в купе старинного поезда. Она сидит у окна в мягком глубоком кресле. В руке сжимает кружевной платок, мокрый от слёз. На столике - стакан в подстаканнике с чаем, вода ритмично колеблется от движения. В голове зазвучали слова молитвы. Их трудно было разобрать, доносились только обрывки: «помилуй мя, и прости ми прегрешения моя… и сподоби мя… во оставление грехов… Аминь»

------------------

* You must be flawless – Вы должны быть безупречны (пер. с англ.)

38. То, что за душу берёт

Бутик «Михаил Перхин» набирал обороты несмотря на май, начинающееся лето и наличие серьёзных конкурентов. Москва требовала новых имён, новой красоты, новых стилей и, конечно, роскоши. Качество ювелирных изделий в бутике соответствовало самым высоким мировым стандартам, так что у девчонок начала собираться очень интересная клиентура, из тех, конечно, кто оставлял свои контакты или, на худой конец, контакты своего водителя. Среди прочих у Вари появилась одна постоянная клиентка, Валентина Ивановна, дама средних лет и по внешнему виду среднего достатка, но вещи покупала довольно дорогие и почти никогда не торговалась. Обычно многие начинали выпрашивать скидки, если, к примеру, покупка была уже второй. Валентину Ивановну это не интересовало, ей было важно купить именно то, что ей нравилось. Один раз кольцо было явно маловато, но она всё равно его взяла. Она осыпала Варю комплиментами и всячески показывала своё расположение, ничего не покупая у других девушек, если вдруг заходила не в Варину смену.

- Повезло тебе с этой толстухой, - заметила Кира в подсобке, - лесба, что ли?

- Пианистка, - придумала Варя.

- Откуда у них, у пианисток, такие бабки?

- Я вообще не знаю, откуда у народа, который к нам ходит, такие бабки. Откуда они их берут, да ещё и в долларах?

- Я политикой не интересуюсь, моё дело маленькое, - фыкнула Кира, поняв, что Варя сейчас утащит разговор в совершенно ненужное ей русло. Быстро допила сок и вышла в зал.

А в зале, в самом центре, стоял Снегирёв собственной персоной. Увидев Варю, он поманил её к себе.

- Вот ты мне как раз и нужна, - обратился Снегирёв к Варе.

Алла расхаживала рядом с шефом с самым важным видом, на который была способна. На ногах красовались бежевые лодочки на двенадцатисантиметровом каблуке, но она как-то умудрялась ходить и не спотыкаться.

- Слушаю вас, - Варя сделала несколько шагов ему навстречу.

- Один мой хороший приятель, француз, хозяин шоколадной фабрики «Сказки Пушкина», выпускает новые конфеты, на которые возлагает… ну, скажем, большие коммерческие надежды. У него будет презентация в субботу.

- Да, я знаю его шоколад. Он прекрасный, - сказала Варя.

- Это совершенно не важно, что ты знаешь, - резко остановил Варю Снегирёв, - я решил поставить там две наши витрины на вечер. Возьмёшь шесть-восемь изделий и охранника. Транспорт я организую. Надеюсь, тебе удастся что-то продать.

- Я? – не совсем поняв, что от неё хотят, спросила Варя.

- Алла, помоги выбрать, что забрать на мероприятие, - бросил Снегирёв через плечо.

- Конечно, - как верный оловянный солдатик подскочила Алла.

- Работайте! - Снегирёв обвёл глазами магазин, посмотрел Рите и Кире в глаза, потом остановил взгляд на Варе, - Чего стоишь? Работать- работать! Не расслабляться! – кивнул Алле, и они исчезли также стремительно, как и появились.

До конца смены никто про презентацию конфет не вспоминал, как будто Снегирёв и не заходил. А Варя уже научилась молчать, защищаясь своим спокойствием, как железным щитом, от завистливых взглядов-стрел Киры и Риты. Складывалось впечатление, что Снегирёв не сомневался, кого послать на презентацию, он выбрал её ещё до того, как зашёл в магазин. Интересно, где это будет происходить? И хорошо бы с ней поехал Вася, самый молодой охранник. Он внимательный, улыбчивый и любопытный, но в хорошем смысле. Такое впечатление, что он спрашивает про камни, потому что ему действительно интересно.

- Да вы что!!! Так и называется «Голубиная кровь»? И где же такие рубины добывают?

- В Верхней Бирме, в городке Могок, - Варя всегда отвечала, если знала ответ, и если вопрос имел смысл. Василий мог и ерунду спросить, например, а сделают ли в фирме кольцо, если он принесёт рисунок, потому что его сосед по комнате прикольно рисует.

- Не сделают.

- А почему?

- Потому что, Вася, поступай в институт и учись.

Иногда он подавал ей знаки посмотреть на клиента, который мог слишком долго копаться в шёлковых платках, или сам сразу подходил с серьёзным видом, когда какой-нибудь даме хотелось поскандалить и получить в качестве компенсации сувенир от компании, и всегда был начеку, если в салон заходили сразу двое мужчин. Он работал быстро и ненавязчиво, предельно вежлив, но непоколебим. Внешне напоминал молодого Николая Рыбникова из фильма «Девчата», даже причёсывался по-старомодному, зачёсывая назад волнистые светло-русые волосы. Ему явно не хватало ещё годков, чтобы быть более самоуверенным, но характер уже просвечивал.

- Я на вечерний буду поступать на следующий год. Решил.

Обычно их непродолжительные, но довольно частые беседы проходили по утрам, когда Варя выносила из сейфа тяжёлые коробки и выставляла товар в витрины. Он стоял на расстоянии двух метров, чтобы близко не подходить, но и не орать, а разговаривать нормально.

- Куда? – спросила Варя.

- В Политех. Я давно туда хочу. Ещё с армии. Но факультет пока не выбрал. Машиностроение, наверное. Арт-технологии, - выпалил Вася и замер в ожидании похвалы.

- Готовишься или ещё не начал? – серьёзно поинтересовалась Варя.

- Русский надо сдавать, это самая большая проблема.

- Я тебе учебник принесу с упражнениями. Натаскаешься.

- Я знаете, Варя, от этой красоты, что здесь увидел, я… эти камни мне покоя не дают. Силища в них какая! А такие маленькие. Или это от золота…

Варя рассмеялась.

- Это, Вася, загадка человеческая. Любые камни можно испортить, сделать безвкусицу, мало разбираясь в мастерстве. А можно сделать красоту. В красоте всё и дело. Её трудно уловить. Когда получается красота, получается искусство.

- То, что за душу берёт, - подхватил Вася.

- Ох, какие разговоры! – Кира не выдержала, - чё ты тут стоишь, у тебя других дел нету? Не мешай нам работать.

Василий не ответил, отошёл к двери. А так хотелось подмигнуть Кире и сказать, что он видел, как она спрятала в сумку подарочный парфюм, но он слишком дорожил своим местом, попав сюда по протекции дядьки, который работал в охранном бизнесе аж с 1993 года.

Хорошо бы на презентацию с ней поехал именно Вася.

39. Презентация

Так и случилось. Выбрали Василия. В пятницу приехала Алла, вытащила из своего дамского портфеля из страусиной кожи лист формата А4, на котором были напечатаны в столбик артикулы восьми изделий для презентационной маркетинговой кампании «Сказки Пушкина». Варя посмотрела на корявую формулировку, но, естественно, ничего не сказала. Ответственными за её проведение значились Варвара Давыдова, представитель бутика «Михаил Перхин», и Василий Деточкин, отвечающий за безопасность. Место проведения мероприятия: частный клуб «Сосны».

- В субботу в пять за вами пришлют машину. Витрины уже устанавливают. Ключи от них передаст водитель. За час надо всё подготовить: проверить исправность замков, разложить товар, рекламные материалы и сувениры. Взять с собой восемь упаковок подарочного парфюма, тридцать ручек и упаковочные пакеты. Успехов! – Алла произнесла это на одном дыхании без малейшего проявления эмоций. Как только она переступала порог бутика, то намертво входила в образ чуть ли не надзирательницы в женской исправительной колонии, со всеми держалась подчёркнуто нейтрально и искусственно. Варя ей никогда не подыгрывала.

- А где этот клуб «Сосны»? Далеко? – спросила Варя, подравнивая шёлковые платки на витрине.

- Водитель в курсе. Ещё вопросы есть?

- У вас очень красивый портфель, - улыбнулась Варя, «но смотрится отдельно от вас», - добавила про себя, едва сдерживаясь.

- Мы ждём продаж, не забывайте! Работайте! – точь-в-точь как Снегирёв, вместо «до свидания» сказала Алла. Про портфель она поняла.

В субботу к бутику подъехал синий микроавтобус с тёмными стёклами всё той же марки Мерседес, Снегирёв на машинах не мелочился, Варя и Василий благополучно уселись на заднем сидении и поехали представлять бутик белому свету.

По дороге Василий помалкивал, сообразив, что водитель «весь уши», и прекрасно знал, как на таких должностях умеют выслуживаться. А Варя была вполне удовлетворена, что ей не надо ничего объяснять и отвечать на философские вопросы вперемежку с историей ювелирного искусства. Через полчаса после того, как пересекли МКАД, подъехали к высокому забору, электронные ворота открылись. Их, разумеется, ждали.

Клуб «Сосны», скорее всего, носил условное название. Это был просто огромный дорогой частный особняк-усадьба, молочного цвета с белыми колоннами на широком крыльце и с такими же колоннами, но поменьше, в отделке по второму уровню.

- Эх, статуй не хватает на крыше, как в Питере! – вздохнул Вася.

- Да, жалко! – согласилась Варя.

Их провели в главный зал, где бегал отряд флористов, доделывая свои украшательства. Почти все цветы были мелкими, преимущественно белыми и жёлтыми. Трудно даже сказать, чего было больше, - зелени, листиков и крупных листов или цветов. Пожалуй, зелени. Цветы как будто выглядывали случайно, немного скрашивая атмосферу. В центре противоположной от главного входа стены красовалась огромная, в два с половиной метра высотой копия картины Врубеля «Царевна-лебедь», выполненная на ткани, и без рамы. Огромные глаза, полные тоски, таинственности, тревоги смотрели так пронзительно, что захватывало дух, и весь окружающий хаос сразу исчезал. Жемчужно-пепельное оперение казалось настолько прекрасным, что его можно было сравнить с чем-то божественным. Сколько раз она видела эту красоту, и каждый раз оставалось что-то новое и неразгаданное.

- Зачем она обернулась? – спросил шёпотом Василий. Он даже не подумал, что Варя может переспросить, о ком он говорил. Взгляд Царевны заполнил всё пространство.

- У каждого своя царевна и свой ответ, - тихо ответила Варя, в глубине души немного раздражаясь. Как будто она знала этот ответ, или кто-то вообще его знал.

Глава 14 Импозантный дед - На осетрину

-А причём здесь конфеты? – опять спросил Василий.

- Хороший вопрос. Только ты его больше никому не задавай, договорились?

С правой стороны от картины, немного поодаль стояли две их квадратные витрины, пока ещё тёмные и пустые. На первую витрину надо было выложить четыре украшения с жемчугом: немного уменьшенную копию пасхального яйца «Ландыши», выполненную в этой же стилистике брошь и комплект из серёг и кольца, состоящий из одиннадцати миллиметровых жемчужин в изумрудных листьях.

На вторую витрину - рубиновый браслет со сложным вензелем-фермуаром, украшенным бриллиантами, и миниатюрный золотой поезд, копию сюрприза Пасхального яйца «Транссибирское». Это была не совсем точная копия, но сделана она была мастерски. Оригинальный поезд, выполненный Перхиным, складывался втрое и достигал почти четырёх сантиметров в длину, он состоял из паровоза и пяти вагонов. Копия была на два сантиметра длиннее и, соответственно, немного крупнее. Она не складывалась. Ей полагалась красивая длинная коробочка, почти такая же, как для браслетов.

У Перхина поезд приводился в движение механизмом, размещённым в локомотиве, который заводился с помощью ключика и мог проехать почти метр. У копии тоже был заводной механизм, и внешне паровоз был ничуть не хуже оригинала, тоже из платины, украшен рубиновым фонарём и двумя бриллиантовыми фарами, сами вагоны из золота с хрустальными окнами. На вагонах виднелись надписи: «Прямое сибирское сообщение», «Для дам», «Для курящих», «Для некурящих» и безымянный вагон-церковь с миниатюрным православным крестом на крыше. Поезд не был украшением, которое можно носить, он был просто дорогой безделушкой, оригинальным подарком, красивым сувениром. Третьей вещью было кольцо с двухкаратным бриллиантом огранки Маркиз и - четвёртым - медальон с красной и розовой эмалью геометрического рисунка. Варя выставила всё по правилам, вымеряя каждый сантиметр, Василий стоял рядом, зорко наблюдая за окружающими, особенно за теми, кто засматривался или подходил слишком близко. Наконец всё встало на места, и Варя закрыла электронными ключами обе витрины. Флористы тоже закончили работу, добавив длинные напольные вазы с каллами, но тоже мелкими. Потом в центре установили белоснежный стол-пирамиду, полный конфет в белых обёртках, похожих на кружева.

- Конфеты – объеденье! – подмигнул Василий.

- Ты уже попробовал? – удивилась Варя.

- Ну, а как не попробовать, если они везде насыпаны, как лисички в лесу.

- Смотри не отравись, много сахара опасно, если слышал.

- Никогда не слышал, я две банки сгущёнки могу сразу съесть.

- Попроси, чтобы подключили электричество к витринам.

- Они ж подключены, вы же сами их электронными ключами закрыли.

- Я неправильно выразилась. Пусть их зажгут для проверки. Надо посмотреть, как смотрятся с изделиями, может быть, я что-то скорректирую.

- Понял. Никогда не думал, что так сложно вещи разложить.

Через какое-то время стали появляться люди из кейтеринга в белых смокингах с чёрными галстуками-бабочками. Тихо включили в тестовом режиме какую-то музыку.

Витрины работали исправно, и Варя начала осматриваться: под ногами был ровный дубовый паркет, наверху огромная хрустальная люстра, на стенах висели бра, а в потолке в некоторых местах свет лился из спрятанных в карнизах ламп. Картин на белых стенах не наблюдалось, видимо, всё внимание сосредоточили на «Царевне-Лебедь».

Зал был разделён на две условные половины: на одной стояла светлая мягкая мебель, иногда кожаная, с низкими столиками, а на другой, с «Царевной», конфетами и Вариными витринами, было достаточно просторно и свободно. Постепенно флористы и остальные люди, украшавшие зал, исчезли, остались только официанты, она с Василием, местные охранники и пара организаторов в джинсах и белых рубашках. Один всё следил за чистотой и гонял уборщиц, двух крепких баб в розовых халатах и белых передниках. Может, организаторов было и больше, но Варе попадались на глаза только эти двое. До начала приема гостей оставалось полчаса. Василий весь извертелся, ему хотелось обежать весь поразивший его своими размерами и отделкой дом, но он был вынужден стоять у прилавков.

- Это, что, поезд? – спросила раскрасневшаяся от работы уборщица у Василия, стоя у витрины. К Варе она обратиться постеснялась.

- Да, летающий, - невозмутимо сморозил Василий.

Уборщица сразу посмотрела на Варю, которая сделала вид, что ничего не слышала, и быстро отошла.

- Почему не говорящий? – хихикнула Варя, - ты помнишь, да? На вопросы, связанные с продукцией, ты никому не отвечаешь. У тебя другие задачи здесь. Так?

- Да не волнуйтесь вы, я с матрёшкой этой пошутил. Будет думать теперь, зачем тут золотой поезд, и как его носить. Она второй раз подходит. Первый. когда вы в туалет ходили. Запал, видимо, поезд-то.

Варя промолчала и сделала отстранённое лицо.

- Ну, как у вас дела? – Варя даже вздрогнула. Перед ней стоял Снегирёв в смокинге, женщина в бледно-сером вечернем платье и молодой мужчина, тоже в смокинге. Внутри всё вспыхнуло, сердце забилось птицей, язык не поворачивался.

- Это моя жена Марина, - представил Снегирёв Варе супругу, - а это Пьер Лоран…

Слова доносились волнами.

- Очень приятно. У нас всё готово, - улыбнулась Варя. Сначала Марине, а потом ему, этому Пьеру Лорану. Глаза встретились на долю секунды, на мгновение, на неизмеримо малое и огромное одновременно, невероятно притягательное и загадочное.

- Вы попробовали конфеты? – спросил Пьер.

- Ещё нет, но я и так очень люблю ваш шоколад.

- Спасибо. Желаю удачи в торговле и приятного вечера!

Варя кивнула, как заводная кукла.

- Я не всё слышал, но жена Снегирёва с вас глаз не спускала. Я-то знаю эти взгляды, - доверительно произнес Василий.

- Перестань! Мне нечего с ней делить, мы даже нигде не пересекаемся, - Варя посмотрела в их сторону.

- Ну, вот сейчас же пересеклись.

Она смотрела на удаляющуюся фигуру Марины. Длинное платье с небольшим шлейфом и открытая спина. Что-то знакомое… Чёрное платье с открытой спиной… «Националь», Лёня, вечер после Большого… да… это были Марина и… Пьер… Да, это был он. Марина внимательно тогда посмотрела в её сторону… или, может, в Лёнину?

Зал начал наполняться гостями.

40. Импозантный дед

Василий стоял в метре от Вари, изо всех сил напуская на себя строгий деловой вид.

- Откуда столько красивых женщин в одном месте? – спросил он сквозь зубы.

- Держись, Вася!

Гости были, что надо: известные политики, артисты, журналисты, бизнесмены – полный набор. И все со спутницами. Если с жёнами, то и жёны, надо сказать, особенно некоторые, выглядели впечатляюще. Варя мысленно пробежалась по ценам. Кажется, все запомнила. Ей хотелось что-нибудь продать вовсе не из-за вознаграждения, ей хотелось забить гол: Алле, девчонкам, Марине этой. Всем!

Рядом с «Царевной» появился молодой мужчина с микрофоном в руке, правда, не в смокинге, как большинство присутствующих мужчин, а в обычном деловом костюме.

«Дорогие дамы и господа! – начал он уверенным и низким голосом, - сегодня мы все вместе празднуем день рождения нашего первенца, родившегося в России. Наша новая оригинальная линия «Царевна-Лебедь» имеет все шансы покорить сердца настоящих любителей шоколада. Сегодня мы угощаем вас совершенно новыми, не похожими на другие, нежными, волнующими конфетами новой линии «Царевна-Лебедь». Это огромный успех наших технологов и всего коллектива. Мы уверены, они вам понравятся!»

- Почему вы дали такое название новым конфетам? – кто-то выкрикнул из зала.

- Ответ на этот вопрос, как и на многие другие, связанные с нашей продукцией, вы найдёте у Пушкина.

Посыпались ещё вопросы, но больше люди просто дурачились и старались хорошо и с пользой провести время. Лишний раз встретиться с нужным человеком никогда не помешает, а народ пришёл непростой. После двух-трёх речей и нескольких небольших выступлений-пожеланий успехов Пьеру и его фабрике, гости разбрелись по залу: некоторые уселись на диванах, некоторые продолжали стоять и разговаривать, попивая напитки и время от времени разворачивая одну–вторую конфету.

- Такое впечатление, что они все между собой знакомы, - наблюдал Василий, - а Марина у Снегирёва красотка, как ни крути.

Варя слушала молча. На противоположной стороне от прилавков стоял стол с огромной вазой, наполненной льдом, в котором блестела серебряная икорница, тоже внушительных размеров. Официант намазывал икру на тёплые оладья, которые подносили и подносили. Шампанское лилось рекой.

- Я чёрную икру ел только один раз, - сказал Василий. Ему так хотелось поговорить, что он приближался к Варе всё ближе и ближе, - у дядьки на юбилее. И то один бутерброд всего. С водкой вкуснее, чем с шампанским. Сто пудов.

- Дорогие друзья! Наверное, вы заметили две витрины с настоящими драгоценностями в этом зале, - начал Снегирёв. Публика сразу примолкла и дала ему шанс произнести в тишине два-три предложения, — это шедевры французско-русского ювелирного дома «Михаил Перхин», магазин которого гостеприимно открыл свои двери месяц назад. Все мы слышали о несравненном Карле Фаберже, придворном ювелире Российской Империи, о его неповторимых Пасхальных яйцах…

Раздались аплодисменты. Снегирёв окрылённо продолжил, - Михаил Перхин – это лучший мастер фирмы Фаберже, с его гениальным участием исполнены двадцать восемь императорских пасхальных яиц из пятидесяти…

Публика немного оживилась и зашумела. Конец речи Снегирёва утонул в общем гуле голосов, смеха и звона бокалов.

- Покажите нам, пожалуйста, браслет, - это была пара среднего возраста: он – совершенно лысый крепыш небольшого роста, она – выше на голову, натуральная блондинка в невероятно красивом коричневом шёлковом платье. Оба не долго думали. Он спросил, она кивнула, и браслет оказался у неё на запястье. Продано! Варя заметила, что Снегирёв посматривал в её сторону.

- Марина не сводит с вас глаз, - Василий регулярно докладывал обстановку.

Потом продали медальон.

- Покажите мне, пожалуйста, этот чудесный поезд. Он заводится?

Перед Варей стоял статный, довольно пожилой мужчина с совершенно седой шевелюрой и глубокими морщинами на лице, будто их кто-то нанёс ножом по восковому лицу. Голос у него звучал низко, как огромный колокол, но дикция оказалась чёткой. Человек с таким голосом сразу кажется неординарным. На витрине был сделан специальный выдвижной «трей», как все его называли, так что показывать изделия было достаточно удобно. Варя выдвинула трей, достала из витрины поезд, держа его обеими руками в белых перчатках и водрузила шедевр, точнее, копию шедевра, на открытую поверхность.

- Он заводится? – переспросил мужчина.

- Да, он заводится ключиком. Может проехать около пятидесяти сантиметров. Это реплика…

- Я знаю, это яйцо «Транссибирское». Оно выставлялось на Международной выставке в Париже. Перхин получил там медаль, кстати сказать, - он внимательно осмотрел поезд, не дотрагиваясь, - вы работаете в магазине, о котором говорил Снегирёв?

- Да. Продавцом.

- Вам нравится?

- Да. Новый опыт. Раньше я работала в журнале, глянцевом, - зачем-то добавила Варя, - вы позволите, я уберу поезд на место?

- Конечно. Как интересно! Это полезный опыт. Я не представился: Григорий Волгин. Антиквар. Нет-нет, что я говорю. Любитель антиквариата.

- Может быть, лучше коллекционер?

- Держите, - Волгин протянул Варе визитную карточку, - вдруг у вас появятся профессиональные вопросы. Буду рад помочь.

- Варя. Давыдова. У меня тоже есть карточка, если вы не против, - она достала рабочую карточку из чёрного пояса-сумки и протянула Волгину.

- Григорий, я вижу, что эта красавица вас затянула в сети.

Варя услышала акцент, лёгкий французский акцент.

- Пардон, мадемуазель! – извинился подошедший к Волгину Пьер.

Как будто накрыло тёплой морской волной, из которой не хочется выныривать.

- Ты знаешь, мне нравится идея делать реплики сюрпризов некоторых яиц. Это даже оригинально. Во всяком случае, поезд отличный, - ответил Волгин, - простите, было приятно познакомиться, - кивнул он Варе и отошёл вместе с хозяином вечеринки.

Они действительно все тут знакомы, подумалось Варе. Кстати, а где Алла? Не позвали? Наверное, переживает, бедняжка. Здесь столько симпатичных мужчин.

- Сюрприз в яйце – это какая-то игра? – спросил Вася.

- Сюрпризом может быть, что угодно. Символ, например. Или идея. А может и игра. Что-то приятное, - ответила Варя.

- Импозантный дед, - кивнул он в сторону Волгина, - старенький, а всё туда же. Поезд ему покажи…

- Возьми ещё одну конфету. А лучше сразу две - и в рот, - почти приказала Варя.

До него наконец дошло. Но парня можно было понять. Он с непривычки почти захлебнулся в совершенно новых картинках бытия, далёких и чуждых его обычной жизни, хотя и был слишком уж болтлив в тот вечер. Если бы он сопровождал не Варю, а любую другую девушку, Киру, например, стоял бы и помалкивал, но с Варей было интересно, она избаловала его пространными ответами на все его глупые вопросы и шуточки. Да нет, не глупые, просто ей совсем не нужные.

Через какое-то время гости начали расходиться. Ужина в программе предусмотрено не было. На выходе ждали две девушки из кейтеринга, - они дарили пакеты с коробками конфет, с изображением «Царевны-Лебедь». Варя начала собираться. Василий принёс чемоданчик для украшений.

- Браслет и кулон? – раздался голос Снегирёва у Вари за спиной. Варя обернулась. Рядом со Снегирёвым стоял Пьер с большим пакетом в руках.

- Хочу вас поблагодарить за профессиональную работу. Многие гости уже отметили прекрасный сервис. Две продажи за несколько часов – отличный результат. Это вам от нашей компании, - он протянул Варе пакет, - а это вашему коллеге, - и Пьер протянул стоявшему рядом Василию пакет поменьше. Тот застеснялся, покраснел, как осенний лист в японском парке, и промямлил что-то едва уловимое между спасибо и тем, что он не коллега.

41. На осетрину

Пьер ехал к Волгину на «осетрину». Он вчера ещё приглашал, у него был какой-то повод и гости, но вчера на фабрике пришли пожарники проверять безопасность, и Пьеру пришлось остаться их встретить, как полагается, он пока не доверял такие вещи подчинённым. Пожарники остались довольны, но ушли поздно, а один из проверяющих напился до чёртиков, как говорится. К Волгину не успел, но оно и к лучшему - встретятся сейчас наедине. Свежая осетрина на мангале на воздухе с хорошим вином и в приятной компании – одно из лучших ощущений, которое он поймал в России. Он подумал, что обязательно привезёт к Волгину Натали, непременно.

Серебристый Пежо представительского класса мчался по шоссе, превышая скорость. Пьер устал и хотел поскорее добраться до Волгина. Сам сел за руль, потому что планировал остаться на ночь, как обычно. Волгин всегда его оставлял, они завтракали на следующий день часов в девять, поплавав до этого в совершенно исключительном бассейне хозяина, и Пьер ехал по делам. Чувствовал себя после этого обновлённым и успокоившимся. Иногда он думал, почему они так сблизились, люди из разных поколений, разных стран? Волгин никогда его ни о чём не просил, в деньгах не нуждался, тут можно было вообще поспорить, кто больше в них нуждался, учитывая развивающийся бизнес Пьера, никаких сексуальных поползновений Волгин тоже не проявлял, он сразу дал ему понять, что эта тема между ними закрыта. Неужели так бывает, часто думал Пьер, но всё же всегда имел в виду, что в любом доме есть потайные комнаты, и надо только подождать. Если бы он хотел его завербовать в лапы спецслужб, тоже давно бы намекнул, но Пьер ничего такого пока не улавливал, да и грехов и опасных «гештальтов» в бизнесе у него не было. Волгин щедро знакомил его с нужными людьми и видел, что Пьер искренне его благодарил и всегда старался быть полезным. Жена Волгина жила в Штатах с детьми, но он предпочитал оставаться здесь. «Мне там делать нечего, - как-то сказал Волгин, - а здесь есть что», и Пьер, конечно, понял.

Рыба была умопомрачительной. После ужина, сидя на веранде и попивая армянский коньяк, Волгин спросил:

- Как так могло получиться, что Снегирёв взял на работу в бутик Варю Давыдову? Это была твоя идея? – спросил обычным тоном, как бы продолжая начатый разговор, а они как раз говорили о том, что идея возрождения незаслуженно забытых имён в русском искусстве, особенно на стыке прошлых веков, всегда была ему очень близка.

Глава 15 Купчиха Ваваа Базанова - Что ты вообще можешь

Пьер даже сразу не понял. Посмотрел внимательно на Волгина.

- Григорий, ты не перестаёшь меня удивлять. Ты, что с ней близко знаком?

- Нет. Я увидел её впервые у тебя на презентации. Так как она попала в бутик?

- Если честно, я сам не знаю, как так получилось, - и это была правда.

- Я… как бы это тебе сказать, чтобы не шокировать…

Пьер насторожился.

- Я хорошо знал её бабушку, Марию Сергеевну Мелехову-Давыдову. Она не так давно умерла, и я хотел выразить свои соболезнования её внучке. Пока не стал, правда. Мы раньше не встречались. Маша не хотела. Варя не знает обо мне ничего.

- Почему ты мне ни разу не сказал, что знаешь дочь Мелехова? Ну, правда, - Пьер спросил совершенно серьёзным тоном, - мы уже давно и хорошо знакомы, и всё это время ты не говорил, что знаешь дочь Мелехова.

- Послушай, я тоже человек занятой и я всегда был на связи с Машей, но уехал на неделю за границу, и она как раз скоропостижно умерла в это время. Её сын мне не позвонил. Я бы прилетел на похороны и встретился с Варей. Она сейчас живёт в Машиной квартире, я знаю. И всё же, почему Снегирёв взял её на работу, если она не твоё протеже?

- Сложный вопрос. Стечение обстоятельств, - Пьер не знал, что сказать.

- Маша дружила с Зиной, твоей бабкой, до того, как она вышла замуж и уехала во Францию. Я тоже знал Зину. Даже Паскаля. Правда, я был тогда ещё очень юн.

- Ты знал Зину и Паскаля? – Пьер совсем растерялся, - Григорий, перестань говорить загадками и рассказывай всё по порядку, а то я на тебя обижусь.

- Я давно хотел. Меня волнует немного Снегирёв, - Волгин подлил себе коньяку.

Пьер сделал то же самое.

- Про Снегирёва нечего рассказывать. Он мой человек. Я не могу делать сто дел одновременно, но моя мать этого не понимает. Поэтому я попросил Снегирёва мне помочь, - Пьер покачал головой, - то-то ты крутился около Вари, я заметил. Это я попросил Снегирёва её привезти на презентацию.

- Чтобы получше рассмотреть? – улыбнулся Волгин.

- Скажу тебе одну вещь. У меня такое чувство, что здесь меня ведут какие-то силы. Я ничего не предпринимаю, но всё, что нужно, обязательно случается. У меня впервые такое. Слушаю тебя.

Волгин прищурился и сделал маленький глоток из хрустального снифтера.

42. Купчиха Варвара Базанова

После презентации наступили два выходных. Она провалялась в постели до двенадцати, сварила овсянку на воде и слупила целую тарелку каши со сливочным маслом, мёдом и чашкой кофе. Постояла в душе, вспоминая вчерашний день. Вспоминался только Пьер, остальное выветривалось из головы, не задерживаясь. Ещё, правда, вспомнились пара платьев, которые она заметила у гостей, Волгин и «Царевна», с которой они «обменялись взглядами» сразу, как Варя вошла в зал.

Пьер… Но что о нём думать? В следующий раз она увидит его через полгода на очередной презентации, если он вообще туда ходит, а, может, и через год. Женат, наверное. Какого цвета у него глаза? Конфеты она отнесёт в детский дом, если не сегодня, то завтра. Светло-коричневые, кажется. Целых три коробки, завёрнутые в белую шёлковую бумагу, запечатанную белым сургучом в виде птичьего пера. Или одну коробку оставить на память? Память о чём? О том, как мне улыбнулся принц?

Она нашла пакет, брошенный вечером в прихожей, в который заглянула лишь раз, поняв, что там три коробки конфет, принесла его в комнату и стала вытаскивать коробки. Но одна из них была слишком тяжёлой. Она пощупала края - по ощущениям внутри была книга. Варя быстро сорвала обёрточную бумагу и застыла на месте, прочитав заголовок: ”Precious watches and snuff boxes of the 17th-19th centuries. From the collections of European museums”.* На пол упала визитная карточка нестандартного размера: Пьер Лоран и номер телефона.

Внутри всё оборвалось, как бывает от страха, особенно, когда стоишь на балконе на десятом этаже и смотришь зачем-то вниз. Что вообще происходит? Зачем этому французу, который делает шоколад, дарить мне книгу по искусству? Я ему кто? Может, у них принято дарить подарки на презентациях? Он знает, что я работаю в бутике у Снегирёва, и он хотел меня отблагодарить не просто конфетами, а ещё и что-то подарить на память, например, книгу по ювелирке, и показать Снегирёву, что он оценил мою работу. А если Снегирёв ничего не знает про этот подарок? А если это его личная инициатива? Зачем? Такие люди ничего не делают просто так. Хотя, может, у него этих книг полно, и он занимается пропагандой французской или просто европейской культуры. Западный бизнес всегда связан с посольствами в такой стране, как наша.

Она думала и думала, но ничему этому не хотела верить, потому что это была не просто книга по искусству, и не просто книга по ювелирному искусству, это была книга про часы и табакерки. Бывают, конечно, совпадения. А бывает, что артист получает долгожданное приглашение на пробы к знаменитому режиссёру, приходит и узнаёт, что речь шла о маленьком эпизоде без слов, просто был нужен человек с рыжими волосами.

Пошла к тайнику за табакеркой, поставила её на стол, села напротив. Что в тебе такого? Что ты скрываешь от меня? Что мне с тобой делать? Но красотка на крышке молчала. Варя встала, пошла к книжным полкам и начала выбирать книги, где хоть что-то можно прочитать о Базановых. Другого пути пока не видела. В интернете ничего про Базановых не нашла.

Через пару часов информации набралось не то чтобы много, но появилась примерное представление о личности Варвары Петровны Базановой. Многое оставалось необъяснимым в её жизни, судя по тем скудным материалам, которые удалось найти. Складывалось впечатление, что существовал какой-то один текст, с которого все переписывали её жизнь на свой лад, ничего не проверяя, не дополняя, не занимаясь собственными исследованиями или поисками.

Итак, с некоторыми новыми подробностями получилось следующее. Варя открыла новую папку в Ворде, назвав её «Варвара Базанова», и села печатать.

Купчиха Варвара Базанова-Кельх была одной из самых богатых невест России: внучка золотопромышленника Ивана Базанова, наследница (совместно с матерью) Ленских золотых приисков, а также обладательница Ленско-Витимского пароходства, железной дороги, солеваренного завода, винных промыслов и пр., особняка в Москве и особняка в Петербурге на Сергиевской – ныне Дом юриста на Чайковского.

Ей же принадлежала и коллекция из семи пасхальных яиц Фаберже – самая большая после коллекций двух императриц. Вместе с матерью Варвара Петровна вела широкую благотворительную деятельность. Участвовала практически во всех её пожертвованиях, была членом многочисленных благотворительных организаций в Иркутске, Москве, Петербурге. На деньги В.П. Кельх учреждались стипендии, строились приюты и больницы. Будучи попечительницей Иркутского Сиропитального дома им. Е.Медведниковой была удостоена золотой медали на Анненской ленте «за усердие», являлась почётной попечительницей Базановского воспитательного дома и Ивано-Матрёнинской детской больницы. В 1909 году за значительные пожертвования ей было присвоено звание «Почётный гражданин Иркутска». Годы жизни 1872-1959 гг.

Не густо. Только сухие факты. Альфонс мяукал в ногах. Она подняла кота на колени, погладила и задумалась. Потом поставила его на пол и стала опять печатать сведения вперемежку с мыслями и вопросами.

Владельцев Пасхальных яиц, кроме императорской семьи, было всего несколько, то есть крайне мало, это: Консуэло Мальборо, княгиня Юсупова, Эммануил Нобель, Эдуард Ротшильд и Варвара Базанова. Но у неё их целых семь, а у них только по одному! Деньги? Вряд ли. В Российской Империи очень богатых людей было достаточно, не могло такого быть, чтобы никто больше не захотел заказать жене на Пасху царский сувенир. Получается, Фаберже им отказывал? А Варваре Петровне - нет? И все яйца для неё делал Перхин? Надо проверить.

Второй вопрос – её изломанная, сложная личная жизнь.

В 1892 году Варвара вышла замуж за бедного дворянина немецкого происхождения, лютеранина Николая Кельха, который скоропостижно умер. Она осталась беременной, уже после смерти мужа родила дочь и в 1894 году вышла замуж за Александра Кельха, младшего брата покойного.

Что у неё было связано с этой семьёй? Кто они такие? Дворяне? Ей, купеческой дочке, захотелось вступить в родство с дворянином, приобрести аристократический статус? Николай Кельх был единственной кандидатурой для этой миллионерши? Любовь? Где они познакомились? Знакомы с детства?

- Где же всё это прочитать? – воскликнула Варя. Сходить в Ленинку? И что там искать?

Варе захотелось ещё кофе.

- Ну, ты даешь! – погрозила она пальцем портрету, - я до тебя доберусь, так и знай! Сварила кофе и вернулась с чашкой за стол, продолжая думать о Базановой. И о Пьере. Он дал мне знак. Мне? Господи, как мне всё это понять? Надо искать дальше.

- Послушай! – обратилась она к портрету, - ты вообще была в своём уме? Как можно войти в одну и ту же реку? От одного брата к другому? Никогда ничего хорошего из этого не получается. Если ты любила старшего, то младшего тоже любила? Так не бывает. Или ты вышла за него из-за дочери? Ты же не на улице осталась. Ты же миллионерша!

Варя встала, пошла к книжному шкафу. Что ещё? Нашла маленькую книжицу, почти брошюру: «Истоки благотворительности в России». В статье о Базановых ничего нового не было, опять перепевы одного и того же. И всё же, для рубежа веков Варвара Базанова была чрезмерно активной женщиной, тратила огромное количество энергии на благотворительные программы, курсировала между Санкт-Петербургом и Москвой, устраивала приёмы, выезжала, то есть почти не сидела дома. Мало этого, некоторое время после свадьбы жила с Александром в разных городах – он в северной столице, она в Москве. О какой любви можно говорить?

И ещё одна деталь – особняк в Петербурге. О нём везде пишут как о чуде света. Будто она долго в него не переезжала потому, что капризничала и была недовольна работами по внутреннему устройству дома. До ума его доводил известнейший Карл Шмидт, тоже немец, принимавший участие в строительстве московского ГУМа. Тут она вспомнила, что этот Карл Шмидт был одним их первых филателистов в России. Про эту подробность из его биографии она услышала когда-то от Виктора, отец которого всю жизнь собирал марки.

Улыбнулась. Вообще не вспоминала о Викторе. Как будто его и не было. Не чувствовала ни обиды, ни сожаления, ничего. Даже ревности. И ей было всё равно, вспоминает он её или нет. Положила две коробки конфет в пакет и пошла одеваться. Каждая цифра из телефонного номера Пьера звучала в её голове своей нотой, а номер запомнился с первого взгляда.

____________________________

* ”Precious watches and snuff boxes of the 17th-19th centuries. From the collections of European museums” - Драгоценныечасы и табакерки XVII-XVIII веков. Из собрания европейских музеев. (пер. с англ.)

43. Что ты вообще можешь

Снегирёв решил-таки сделать официальное открытие бутика в начале июня.

- Нечего ждать у моря погоды. Осенью начнутся презентации, шум, гам, а мы сейчас её сделаем, а осенью ещё одну.

- Хорошо, всё поняла! - ничего ещё не поняв, ответила Алла.

- Так, слушать сюда. Поняла она, - хмыкнул Снегирёв, - делать будем в бутике. Ювелирки ещё подвезут, я договорился. Осенью будет новая коллекция, сейчас просто представляем открывшийся бутик с тем, что есть. Делаем дорого, но не очень шумно – только для избранных, чтобы сарафан запустить, - он посмотрел на неё с прищуром, отметив её наигранное старание. Как будто она сидела на первом ряду под камерами, слушая выступление сошедшего с небес олигарха в надежде, что случится чудо, и её заметят. Карабкалась, хитрованка, невзирая ни на что. Он прекрасно знал, как она любила подставить любую симпатичную девчонку в офисе, стоило ей только оказаться смышлёной и немного показать амбиции, как перетасовывала сплетни, и чего стоила та информация, которую она ему приносила на блюдечке.

Но пока Снегирёв был уверен в её лояльности, он хорошо платил и давал ей достаточно полномочий, слегка потакая её неуёмной жажде власти, иногда, правда, ударяя прямо по рукам, - подготовь по одной статье в три основных журнала, позовём клиентов, я добавлю контактов к тому, что есть, оформление французы сделают, пресса и прочее – сама знаешь, опыт есть, - он опять прищурился, - вот смотрю я на тебя и вспоминаю одного своего дружка, Фимку Соболя. Он говорил, если баба страшновата – не беда, найди в ней что-нибудь одно красивое – волосы, уши, щиколотки – остальное сделает воображение. В этом что-то есть, как думаешь, белочка? – Снегирёв откровенно хамил. Ему нравилось упиваться своей вседозволенностью. Он прекрасно знал цену их отношениям.

- Он, что, скульптор? – не поддавалась Алла, в глубине души готовая взять самую дорогую безделушку из его драгоценного кабинета, швырнуть её на пол, и потом прыгнуть на неё, чтобы каблуками и наверняка.

- В Нахабино собрался. На ресепшене скажешь пароль. Тот же домик. Часам к девяти подъезжай. Сегодня, - он демонстративно начал искать что-то в телефоне.

- Ну, если он не скульптор, то мудак, - она быстро направилась к выходу. На секунду задумалась, разбить что-нибудь по дороге до двери или наступить на какую-нибудь дорогую безделицу, но решила оставить месть на потом, тихо прикрыла за собой дверь, и тут же столкнулась с Лёней.

- Я к шефу, - произнёс Лёня, - ты что такая взъерошенная?

- Смотри, сам не прокисни, - огрызнулась Алла.

Лёня на всякий случай притормозил.

- Случилось что?

Вместо ответа Алла со всей силы ударила его в живот.

- Ты что дерешься, эй! – вытаращил глаза Лёня.

- Псих! – Алла повертела пальцем у виска и быстро пошла в глубь офиса.

Стерва. Но связываться поостерёгся. Потом не отмоешься. Лёня сглотнул и выждал минуту прежде, чем открыть дверь.

Снегирёв посмотрел на него какими-то ленивыми глазами, не выражавшими никакого интереса.

- Только не говори, что Варя тебе не даёт, и ты так ничего и не пронюхал. Разочарование будет трудно поправимым.

- Кое-что есть, - тихо сказал Лёня.

- Ой! У меня даже щека дёрнулась. Ну и что это?

- Бабка оставила ей в наследство золотую табакерку Перхина с портретом Базановой на крышке.

- Та-а-к, - пропел Снегирёв, - уже теплее. Фотографии хотя бы сделал?

- Пока нет.

- Ну, так иди и завершай начатое, - вздохнул недовольно Снегирёв, - если понадобишься, позвоню. Быстрее только шевелись, у меня от тебя запор скоро начнётся.

- А при чём тут Базанова, как думаете? Если табакерка от бабушки, а у бабушки она, надо полагать от отца, психиатра этого? Мы ж яйцо ищем, так?

- Связь ищи. Мелехов – психиатр. Перхин – псих. И он делал яйца для Базановой. Он – мастер.

- Андрей Михалыч, но табакерка же не яйцо, - осторожно возразил Лёня. Не говорить же ему, что с Варей не очень всё складывается.

- То есть ты сожалеешь, что табакерка, которая у Вари, не яйцо. Согласен. Лучше бы, ты нашёл у неё вместо табакерки коробку с яйцом. И всё бы было закончено. Но, увы! – Снегирёв нахмурился, - распутывай, тупица! Откуда у дочери Мелехова табакерка Перхина с портретом Базановой? Только придурок не будет рассматривать версию с треугольником: Перхин – Базанова - Мелехов. Лень, Лёня, приводит к проблемам в жизни, иногда неисправимым, - Снегирёв смотрел Лёне в глаза, как гипнотизёр, задумавший почти смертельный экскурс в неизведанные глубины подсознания.

Руки у Лёни похолодели в предвкушении страшного будущего, если он не справится.

- Мелехов пронёс эту табакерку через всю жизнь, - погрозил указательным пальцем в воздухе Снегирёв, - не продал, не обменял на жратву во время войны, сберёг и передал дочери. Как ты думаешь, оставляя такую вещь в наследство, Мелехов мог сказать некие секретные слова? Мог объяснить дочери, что это за вещь? Откуда она у него? А дочь передала табакерку внучке. И вполне вероятно, что бабка передала те же самые слова своего отца Варе. Это не просто кусок золота, ты это понимаешь?

- Я не очень понимаю, кто кому эту табакерку подарил в своё время, - наконец вставил свой вопрос Лёня, - Перхин Мелехову или Базанова Мелехову? Если Перхин Мелехову, как благодарный пациент, то тогда почему на крышке портрет Базановой?

- А если Базанова Мелехову? – медленно спросил Снегирёв, смотря на Лёню самым разочарованным взглядом, как смотрят на человека, не оправдавшего надежд.

- Почему с портретом? – тихо опять спросил Лёня, - женщина же не будет просто так дарить такую дорогую вещь со своим портретом.

- Я не пойму, ты испытываешь моё терпение или что? – закипал Снегирёв.

- Ну, или это Мелехов заказал табакерку у Перхина с портретом? - ещё тише сказал Лёня.

- Ты дебил или кретин, Бойко. Не знаю. Мелехов – врач! У него клиника! Он не будет покупать такую дорогую вещь! Ты что-нибудь понимаешь в людях? Если не допетришь, кто кому и зачем, песенка твоя спета, соколик! Я и так всё за тебя придумал уже, куда тебе двигаться. А если ты, здоровый мужик, не можешь справиться с какой-то там тёлкой, задумайся! Что ты вообще можешь.

Глава 16 Дядя по отцу - Интервью- Звон стекла от зеркала

44. Дядя по отцу

Из кабинета Снегирёва Лёня прямиком отправился к своему дяде по отцу, Роману Семёновичу Бойко, который проживал в Замоскворечье в четырёхкомнатной квартире нового элитного дома с мозаичной отделкой и мраморными колоннами. Лёня до последнего держался и не разглашал задание Снегирёва, но сейчас понял, что один не справится. Как же было на душе хреново!

Роман Семёнович владел половиной капитала, то есть ломбардного бизнеса Лёни, но негласно, не на бумагах. Он очень помог племяннику всё организовать, нашёл проходное место, притаскивал клиентов, заботился о том, чтобы проверяющие органы не очень им интересовались, и приносил неизвестно откуда товар. Конечно, Лёня понимал, что происхождение многих вещей по понятным причинам объяснить невозможно, но лишних вопросов не задавал, в эту сферу не вмешивался.

Помог-то дядя помог, но и спрашивал с племянника строго и все споры решал в свою пользу. Отношения у них сложились чисто деловые, без родственных сантиментов. Может, из-за того, что дядька терпеть не мог Лёнину мать, бросившую отца с директором сочинского санатория, а, может, потому, что вообще был чёрствым, крученым, отсидевшим за валютные махинации в советское время волчарой. Сейчас он слыл экспертом по ювелирным украшениям среди жён высокопоставленных чиновников. Доставал им антиквариат, советовал, что и где покупать, что и как выгодно продать. Закончил Строгановку, до тюрьмы работал частным ювелиром, знал многих среди теперешней власти. Ещё Роман Семёнович слыл невероятным бабником и соблазнителем. Обожал женщин, особенно интеллигентных красоток, симпатизирующих Западу. Это он так говорил, подразумевая под этим некие сугубо свои критерии. Никогда не был женат и не имел детей. Уют он покупал с помощью прислуги, как правило, симпатичных женщин среднего возраста, которых менял каждые два года, чтобы не зазнавались, а любовь тоже покупал, причём, сразу несколько «штук» и одновременно. Из всей родни у него остался только Лёня, с отцом которого, то есть родным братом, дядя почти не общался из-за различий в политических взглядах. Опять же, что он имел в виду, Лёня так и не понял, так как отец политикой вообще не интересовался.

Лёня нажал на кнопку домофона.

- Запомни, малец, ты никогда ничего не получишь от Снегирёва, даже если найдёшь ему это яйцо. Никогда! Ничего! – покачал головой Роман Семёнович, сидя напротив племянника в кресле с бокалом красного. На низком массивном столике из целого куска мрамора стоял поднос с несколькими видами сыра и маслинами.

- Не факт, - попытался возразить Лёня.

В роскошной квартире Лёня всегда робел, но в глубине души не очень уважал своего дядьку, считал его хладнокровным дельцом и всегда был с ним начеку.

- Не смеши. Думаю, яйца никакого нет. Это может быть легендой, обычной антикварной уткой. Но! У нас есть табакерка! А она потянет на очень хорошие бабки! Очень хорошие!

- Так кто ж мне её отдаст?

- А самое главное, - дядя проигнорировал реплику Лёни, - у меня есть покупатель, и за ценой, как говорится, он не постоит. Запомни, в нашем деле, самое главное что? Клиент, - Роман Семёнович долил вина в оба бокала, - ты просто меня порадовал, племяш, ей богу! Только не тяни! Табакерка может уплыть. Ты же не знаешь, что у этой свиристели в голове, у Вари твоей. И кто вокруг неё крутится.

- А как же Антон? Он всё знает, - снова всколыхнулся Лёня.

- Антону-то я быстро рот закрою, это мелочи, - отпил Роман Семёнович из бокала и потянулся за пультом от телевизора.

Ещё один учитель жизни! Все делают из него полудурка, который должен их озолотить, думал Лёня о Снегирёве и дядьке, сидя в машине. Как же нужны деньги! Снегирёв никогда не простит, только ещё больше закабалит. И долгов полно, которые тянутся третий год, а ремонт так и не закончен. И что выбрать, чёрт его знает! Дядька прав, – яйцо вряд ли существует, и не его это уровень - такие вещи искать. А с табакерки можно заработать. Хорошо бы её ещё и увидеть, а не повторять всё со слов спятившего напочве Вари Антона.

После того, как Варя выгнала Лёню, они больше не виделись. Он позвонил ей как-то на работу, она сказала, что сама ему перезвонит. Не перезвонила. От того бешеного напряжения, что ему устроил Снегирёв, Лёня воспринимал Варю не как женщину, а как спецзадание. Зарождавшаяся симпатия, не говоря уже о чувствах, испарилась, как исчезает в памяти сюжет забытого фильма, а женщины это чувствуют, падлы. Их не проведёшь. Как теперь напроситься в гости - задача из высшей математики.

Ещё и с Танькой не виделся две недели, подумал Лёня про одну свою старую знакомую, с которой то сближался, то расходился. Девушка из прошлой жизни, когда он ещё работал в казино, а она сидела на кассе. Сейчас у неё с подругой булочная где-то в спальном районе. Когда ему становилось очень тоскливо, она всегда его выручала, ничего, по существу, не требуя взамен. Просто по старой дружбе.

Один раз недовольный клиент ему серьёзно съездил по физиономии прямо в ломбарде, так Таня приходила его выхаживать, супчики варила, меняла повязку на носу, но нос, слава Богу, оказался не сломанным. В драке был виноват дядька, точнее, его неуёмная жадность. У клиента была двухдневная просрочка по оплате. Брошь он оставил неописуемой красоты, да ещё и антикварную: компании Лалик самого конца девятнадцатого века. Золото, эмаль, стекло и огромная серая жемчужина, свисавшая слезой. Просто музейная вещь. Лёня долго на неё смотрел в полном восхищении и пообещал клиенту полную дискретность и сохранность. Но тот опоздал с оплатой, а Роман Семёнович, как коршун, тут же утащил её к своим ненасытным антикварам- коллекционерам, которые её купили в один день. Лёнин клиент был в бешенстве, а что было делать, в договоре чётко было указано, что при отсутствии оплаты залога изделие становится собственностью ломбарда на следующий день.

Самое обидное, что Лёня не только лежал с разбитым носом и подбитым глазом, но ещё и ничего толком от продажи броши не получил, дядька вспомнил ему старые долги со времён открытия ломбарда и решил забрать их сразу, а не брать частями, как они договорились. Так и с табакеркой может получиться. В суд за справедливостью не обратишься. Надо бы подумать, как подстраховаться, ему и Антону. Антона Лёня кидать не собирался, мало того, что жизнь ему спас, но и сам покалечился. Такое, по его убеждению, нормальный человек забыть не имеет права.

Лёня набрал номер Тани.

- Нет, не могу, Люлёк! – сразу ответила Таня своим хриплым голосом, - я… у меня… появился новый приятель.

- Давно? Я же тебя только две недели не видел, - попытался возмутиться Лёня.

- Люлёк, ты что? Поздравил бы лучше.

Все как-то устраиваются, позавидовал Лёня. Встал и пошёл на улицу за сигаретами. Давно не курил. Итак, у дядьки есть клиент. Он за этим к нему и приходил. Надо бы получше прицениться, что стоит табакерка. Ничего другого не оставалось. Ему стало так противно и гадко, что жизнь толкает его на сомнительные риски и совсем в другую сторону от его представлений об этой жизни и себя в ней, что купил не только сигареты, но и бутылку водки. Хреново всё, и куда деваться, он совершенно не знал. Надо вертеться и не сдаваться. А Танька пусть выходит замуж. Давно пора.

45. Интервью

Подготовка к презентации бутика шла полным ходом. Да и клиентов прибавилось, особенно у Вари. Но самой лучшей оставалась Валентина Ивановна. Неделю назад она пригласила Варю в гости к одному её старому приятелю. Разговор начала издалека, сказала, что готова обеспечивать Варю заказами и постоянными покупками, но, как Варя уже догадалась, она покупает изделия не себе, а именно ему, Роману Семёновичу, который слывёт непревзойдённым экспертом в области антикварной и современной ювелирки у жён высокопоставленных чиновников. Варя подумала малость, но не нашла в этом приглашении ничего предосудительного, отказаться всегда можно, да и терять такую клиентку, как Валентина Ивановна, не хотелось.

Роман Семёнович встретил их в своей квартире-дворце очень гостеприимно. Надо сказать, что человек, впервые туда попадавший, почти всегда застывал, сражённый вкусом и богатством обстановки. Не говоря уже о картинах. На мизинце Роман Семёнович носил старинный перстень с крупным рубином в обрамлении изумрудов и одного круглого бриллианта. Аляповатый, но красивый, тонкой работы и немного потёртый от многолетней носки, видимо, и правда, старинный. Руки у Романа Семёновича были холёные, с идеальным маникюром на коротко подстриженных квадратных ногтях. Он вообще был невероятно ухожен.

- Как я рад, что появился бутик с вещами из архива Перхина. Гениальная идея! Конечно, я не очень понимаю, как они обошли наследников Фаберже, чтобы открыть такой магазин. Ох, не всё мы знаем, не всё, - любезничал Роман Семёнович.

- Зачем об этом беспокоиться? Главное, многие у нас узнали имя гениального мастера, скрытого недавним прошлым. Честно говоря, я тоже про него раньше ничего не слышала, - попыталась поддержать беседу Варя.

Роман Семёнович прислушался. Девочка-то соображает и осторожничает, как оказалось. Он прекрасно знал, кто сидел перед ним на мягком диване, держа в руках чашечку кофе.

- Самое прискорбное, что выхолостили у народа весь вкус и десятилетиями клепали на своих ювелирных заводах такую грубую штамповку с искусственными камнями, что стыдно становилось. Просто стыдно, как низко могли упасть их так называемые художники. Но люди не могут без красоты, а значит - без ювелирных украшений. Это цивилизация, которой очень много веков. Сколько надо времени, чтобы всё возродить? - вздохнул с чувством роман Семёнович.

Валентина Ивановна мило улыбалась, не вступая в разговор, она своё выполнила - привела Варю, а дальше он сам.

- У меня много клиентов, готовых купить красивые вещи, но не светиться в магазинах. Звоните, когда будут новые поступления, я в долгу не останусь, - улыбался Роман Семёнович, - я уверен, мы с вами подружимся.

Ничего противоречащего правилам магазина он, собственно, ей не предлагал. А продажи и есть её работа.

Наступил день первой презентации. Лошадку выпустили пастбище, пока на небольшое, самое ближнее, для своих, но прессу зарядили по полной. За два часа до презентации к Варе подошли журналистка и фотограф.

- Как вы думаете, чем ваш магазин удивит москвичей, избалованных потреблением и ассортиментом ювелирных украшений? На московском рынке сейчас присутствуют почти все знаменитые ювелирные бренды мира.

- Вы берёте у меня интервью? – удивилась Варя, - я всего лишь продавец.

- Ну, и что? Так удивит или нет? – не отставала журналистка.

- Вряд ли русский человек успел сильно измениться за век. Перхин вызывал восторг, и он продолжит его вызывать. Это украшения, созданные с любовью к России.

- В прессе появились очень интересные материалы об известной русской благотворительнице Варваре Базановой, для которой, точнее, только для неё одной, Перхин делал Пасхальные яйца, не хуже императорских. Вы не знаете причину?

- О каких материалах вы говорите? Где они напечатаны? – с удивлением спросила Варя.

Журналистка немного смутилась.

- Ну, о вашем бутике уже много пишут. Так вы знаете причину – почему именно для Базановой?

- По-моему, точного ответа на этот вопрос не знает никто, во всяком случае, мы не нашли в литературе на него ответ.

- Вам никогда не говорили, что вы лично невероятно похожи на Варвару Базанову? – спросила журналистка.

Я? – Варя попыталась изобразить удивление.

Журналистка молча смотрела ей в глаза, ожидая, что Варя продолжит.

- Говорят, что это проделки информационного поля, - она и сама начинала так думать, - оно играет с нами, как хочет. В мире много похожих людей, - ответила Варя, выдержав её взгляд, - это всего лишь приятное совпадение. Есть женщины, похожие на известных актрис, разве нет?

- Удивительно! Спасибо, - она как будто немного стушевалась и сразу дала знак фотографу больше не фотографировать. Они развернулись и пошли в другой конец снимать выставленные украшения.

Варя вышла из бутика и пошла в туалетную комнату в конец коридора. Она опять вспомнила сон, который видела перед самой смертью бабушки, точнее, слова: «Отец мне говорит, что я не успела. А я разве не успела?» Она не успела мне сказать что-то важное, и отец её в этом упрекал, то есть Мелехов. Но ведь так и получается – она мне ничего не рассказала про табакерку, а главное, почему она оставила её мне, а не нам с отцом вместе, как того требовала Светлана. Этот вопрос занимал её сильнее всех, она часто об этом думала. Вот тут где-то надо искать. Она не доверяла отцу? Почему? Из-за Светланы? Или Светлана тут не причем? Получается, Светлана знала больше, чем она сама о «семейной ценности», как она заявила тогда во время ссоры. А ведь мачеха могла узнать про табакерку только от отца. Опять одно и то же – отец открывался ей больше, чем своей дочери даже в сугубо личных семейных делах. Ну. кто он после этого?

46. Звон стекла от зеркала

Перед входом в бутик расстелили красный ковёр, поставили кадки с пальмами, зажгли напольные фонарики. Охранников нарядили в ливреи, надели им на голову парики, а Вася втихаря поставил себе на щеке родинку чёрным карандашом, как у модников галантной эпохи. Этого никто не заметил, было не до него, но Варя ему подмигнула, а он ответил, подмигнув два раза.

В общем и целом на презентации повторили сценарий с конфетами «Царевна Лебедь», сделали из них пирамиду на белоснежном круглом столе, только не стали ставить картину Врубеля, так как в этот раз акцент был другой – творчество Михаила Перхина и изделия компании, вдохновлённые его идеями, переосмысленные в ключе современного дизайна. Бутик украсили красными цветами, в каждом углу стояли официанты с бокалами шампанского, девушки в новых строгих чёрных платьях улыбались у прилавков, и везде крутилась пресса. К восьми вечера начали приезжать гости. Очень быстро бутик наполнился шумом разговоров, смехом, восклицаниями, звоном бокалов – всем тем, чем обычно шумит светское мероприятие. Многие здоровались с Варей, вспоминая её по презентации у Пьера Лорана, только самого Пьера видно не было.

А Варя его ждала, стесняясь самой себе в этом признаться. И каждый день его вспоминала. Один раз придумала, как будто встретила его случайно в музее Пушкина, потом в ЦУМе. Не на улице же. Так ему и не позвонила. Что-то её удерживало. Он должен здесь быть. Бутик полон его конфет. А вот и Снегирёв со своей роскошной Мариной. Варя нашла глазами Аллу, та явно держалась от него подальше и изображала кипучую деятельность. Мелькнул Леонид в красивом смокинге, ещё пара знакомых лиц, потом Варю завертели продажи, примерки, разговоры про компанию, Перхина, Фаберже, Царский двор, изумруды, эмаль и прочая.

* * *

Выбравшись незаметно из круговерти презентации, Леонид сел в машину и поехал на Чистые пруды. В кармане лежало два ключа от двери Вариной квартиры. Слепки сделал Антон. Его даже не надо было уговаривать, что очень удивило Лёню, но он промолчал. Если бы он сам любил кого-нибудь так, как говорил о своей любви к Варе Антон, он бы не пошёл на это. Не сделал бы этого не ради возлюбленной, а ради себя. Дядьку бы своего обчистил без сожаления, а любимого человека нет. В чём тогда смысл всего? Они сидели опять с Антоном у него в квартире, ели пиццу и когда доели, поняли, что ничего другого, как украсть табакерку им не оставалось. Да, спорили сначала о том, что может удастся уговорить Варю отдать табакерку на экспертизу, но она же не полоумная.

- Ты спал с ней? – наконец спросил Антон.

- Лучше бы я этого не делал, - ответил Лёня.

Глава 17 Ничтожество -

Может быть, это и сподвигло Антона на предательство, думал Лёня. Не то, чтобы ревность, а абсолютная невозможность быть с ней. Она дала какому-то едва знакомому мужику, каким был Лёня, по сути, а о нём, об однокурснике, который сох по ней целых пять лет, она никогда не думала. Но Лёне было не до того, чтобы копаться в мозгах Антона, с этим к психиатру, а Лёне надо было делать дело и освободиться от Снегирёва. Он понял, что уже не мог отступать. А потом он будет серьёзно беседовать с дядькой, прежде чем отдать табакерку, вплоть до шантажа, так как знал немало тёмных пятен в его бизнесе.

В машине стало нестерпимо душно, он усилил мощность кондиционера. От волнения Лёня покрылся испариной, а сердце стучало, как африканский барабан. Поставил машину на соседней улице, надел плащ, чтобы не бросаться в глаза посторонним своей нарядной внешностью в белой рубашке с бабочкой и быстро поднялся к Вариной квартире. Ключи подошли, но он немного повозился, перепутав верхний и нижний замки, так как у них были совершенно одинаковые скважины. Тихо ступил внутрь, наткнулся в прихожей на ботинки, но свет включать не стал. Постоял, достал из кармана фонарик, посветил, нашёл дверь в спальню и прошёл внутрь. Пошарил на туалетном столике, потом открыл верхний ящик, второй и… нашёл тяжёлый свёрток из красного бархата. Осторожно развернул и посветил. С крышки табакерки на него смотрела Варя. Он вздрогнул, и в это время что-то тяжёлое обрушилось на его голову. Лёня почувствовал, что теряет сознание, ноги подкосились, он начал падать, цепляясь за туалетный столик, который не выдержал, наклонился и упал на его уже обмякшее тело. Последнее, что он слышал, был звон разбившегося стекла от зеркала.

* * *

- Здравствуйте, Варя! – она не могла не узнать эту белозубую улыбку, которую запомнила ещё с фото в журнале. И взгляд с лёгкой иронией, будто он только что услышал какую-то колкость. Рядом женщина. Выглядит натянутой и недовольной, в скромном черном платье с бриллиантовой брошью в виде лаврового листа.

- Добрый вечер! – услышала она свой голос.

- Беатрис, - представил Пьер свою спутницу, - Варя, - представил он Варю.

- Очень приятно! – она не знала, как сказать – «мадам» или «мадемуазель», но Пьер тут же продолжил, - мы не будем вам мешать, у вас много дел. Удачи!

Он хотел ещё что-то сказать! Она это чувствовала. Но не бежать же за ним. Она внимательно рассмотрела его спутницу. Беатрис. Француженка. Симпатичная, надменная. Ноги красивые, поэтому в коктейльном платье, или она сочла необязательным быть в длинном, - слишком много чести для какого-то магазина. Да, они определённо в деловых отношениях: Снегирёв и Пьер – они стояли со своими женщинами вчетвером и мило беседовали, как старые знакомые. Варя почувствовала какую-то второсортность, которую раньше никогда не ощущала. Но она отогнала от себя эти мысли. Надо всё-таки с ним поговорить, хоть на полминуты, и спросить про книгу. Нет, сначала просто поблагодарить.

* * *

Затылок болел нестерпимо. Лёня осторожно открыл глаза, – в комнате было темно, через открытую форточку слышался шум улицы. Пахло духами, вытекшими из разбитых флаконов. Запах показался тошнотворным, омерзительным. Ноги затекли, – на них лежал опрокинутый туалетный столик. Содержимое ящиков высыпалось наружу, что-то разбилось, что-то рассыпалось, похожее на пудру. С огромным трудом, превозмогая боль вылез из-под обломков. Голова раскалывалась. Надо быстро убирать ноги. Нашарил телефон, укололся осколком зеркала и вскрикнул. Встал на колени, потом медленно поднялся, осторожно, шаг за шагом, дошёл до двери, открыл замок, просто отодвинув рычажок и тихо, оглядываясь добрался до лестницы. Всё кружилось, к горлу подступала тошнота. Слава богу, в подъезде никого. На улице стало немного легче, вспомнил, где оставил машину, она покорно его ждала.

* * *

- Карету мне, карету! – прозвучали слова из известного монолога Чацкого. Голос, который Варя когда-то уже слышала, низкий и чёткий. Какая же бывает дикция! - Григорий Волгин, помните?

Перед ней стоял солидный мужчина с глубокими морщинами на лбу, - яйцо «Коронация», - продолжил он, - Ох, эти имперские вкусы! Неистребимы.

- Смотря на каком уровне, - улыбнулась Варя, - вы же не имеете в виду власть над женщинами?

- Любое стремление к власти – фатальная опасность, - мягко как-то и тихо произнёс или вздохнул Волгин.

- Не знаю даже, - задумалась Варя, - наверное, это сложная миссия.

- Вы о Николае II? Я правильно понял? Если по контексту, – Волгин показал глазами на кулон.

- Я про имперские вкусы. Мы же не музей, а магазин. Я бы ещё продавала реплики разных орденов, ну, не совсем реплики, а такие броши с иронией, для мужчин. Тоже бы многим нравилось, я уверена. На самом деле, у нас просто больше красивых женских украшений.

- А кто дизайнер? – поднял брови Волгин.

- Французы. Как мы поняли, компания основывается на архивах Перхина, на вещах, которые он не успел осуществить, на его идеях, может быть. Трудно сказать. Он был мастером, не художником. Но он вдохновитель.

- Я смотрю, вам здесь нравится работать. Редко вижу среди молодёжи подобную увлечённость. Это надо развивать, я всегда готов вам помочь. Звоните, не стесняйтесь, звоните по любому поводу.

- Вы опять вместе, Григорий! – Наконец-то. Пьер.

- Я… я… не успела вас поблагодарить за книгу, - начала Варя, обращаясь к Пьеру.

Волгин деликатно отошёл.

- И что скажете? – он смотрел прямо в глаза, и внутри всё переворачивалось.

- Почему… почему вы выбрали книгу о табакерках? Это случайность?

- Нет, - он сделал паузу, словно давая ей возможность ещё что-то спросить.

- Что вы … имели в виду?

- А давайте выпьем кофе? Я вас приглашаю. Но только через неделю. Завтра утром я улетаю. Позвоните мне, договорились?

- Я? Да, - ничего не понимая, кроме того, что такого не может быть, сказала Варя. Или кивнула, или что-то ещё.

Презентация больше не имела никакого значения. Никакие продажи и разговоры, и никакой Снегирёв, девчонки, ничего.

- Вы какая-то задумчивая сегодня, - Вася стоял рядом с прилавком, с которого она собирала украшения в трей, чтобы отнести в сейф.

- Устала.

- Кира сказала… я случайно услышал… что вам мало не покажется, если будете с фабрикантом шашни крутить, - проговорил тихо Вася.

- Вась, исчезни!

Домой шла медленно, совершенно не хотелось закрываться в помещении. Была бы её воля, полночи бы так проходила - на воздухе по знакомым улицам, но надо выспаться. Дошла до дома, поднялась к квартире, вставила ключ, не обратив внимания на то, что она закрыта только на верхний замок, и открыла дверь.

47. Ничтожество

- Не-е-е-т! – кричала Варя. Ей всё сразу стало понятно. К ней пробрался вор, чтобы украсть табакерку. Она бросилась на её поиски и не нашла. Разломанный и разбитый бабушкин туалетный столик кричал вместе с ней. Варя стояла в оцепенении и смотрела на разбросанную косметику, разлившиеся духи, ящики, перевёрнутые кверху донышками. Фарфоровые шкатулки для бижутерии разбились, и из них высыпались украшения. Старинный бабушкин фарфоровый набор: поднос, шкатулки, вазочка для одного цветка, подсвечники, пудреница – всё уничтожено. Зеркало разлетелось на множество осколков. Украсть – понятно. Но бить зачем? Драка? Воров было двое, и они устроили потасовку прямо на месте?

- Альфонс! – позвала Варя.

Испуганный кот вышел из своего укрытия за шкафом.

- Ты в порядке, дорогой? Ох, если бы ты мог мне всё рассказать!

Варя села на пол и взяла на колени Альфонса, провела рукой по мягкой спинке.

- Что-то со мной не так. Что в этой табакерке такого, Господи? Скажи? Это Антон растрепал, больше некому. Что это? – Варя заметила уголок чего-то бордового, Она разгребла осколки почти уцелевшей крышечкой шкатулки и увидела портмоне, даже не портмоне, а кожаный небольшой кошелёк для кредиток. Пальцы не слушались от волнения, карточки сидели плотно, наконец она вытащила одну и прочитала: «LEONID BOYKO».

- Ничтожетсво! - вырвалось у Вари, но тихо, хрипло как-то. Сил кричать не осталось.

Ни Леонид, ни Антон на звонки не отвечали.

Вызывать милицию? Скорее всего, бесполезно. Надо ещё доказать, что табакерка моя. Варя пошла в другую комнату, принесла цифровой фотоаппарат и всё сфотографировала. Она совсем недавно его купила, чтобы снимать свою новую жизнь. Пригодился, как на заказ. Но что с этим делать, пока не знала. Завтра на работу, надо спать. Почему она не отнесла табакерку в банк, где ей и место? Нет. Она физически не могла с ней расстаться. Да в чём её тайна?

Варя давно заметила, что если что-то случается в жизни, то сразу несколько вещей в один день. Чтобы посильнее ударило.

Спать, конечно, не хотелось. Убирать разбросанные вещи тоже. Пошла в большую комнату, села за рояль, но не играть же ночью и будить соседей. Тихо нажала пальцем правой руки на «до» первой октавы, подождала, пока звук медленно растворится, и непроизвольно посмотрела на настенные часы, – они больше не били, потому что их надо было заводить, а она забывала. Может, завести? Высоко. Обошла рояль, надо взять библиотечную лесенку из кабинета. Бабушка так делала. Слева от часов, чуть ниже висела старая репродукция портрета Рахманинова работы Константина Сомова. Бабушка обожала этот портрет и часто говорила, что этим портретом Сомов-таки победил Кустодиева, имея в виду соревнование, которое устроили выдающиеся живописцы. На самом деле Варе, маленькой, больше нравился кустодиевский Шаляпин, а сейчас, конечно, Рахманинов. Портрет всегда там висел, сколько Варя себя помнила, был чем-то неотъемлемым, знакомым до сантиметра, до каждой складочки на кофте композитора, до каждой морщинки на его лице, печальном и задумчивом и с обезьяньими губами, как говорила бабушка. Любовь Марии Сергеевны к музыке Рахманинова передалась и Варе.

Ей показалось, что портрет висит как-то немного криво, она протянула руку и дотронулась до рамы. Потом поправила раму обеими руками. Отошла на шаг. Из рамы на пол с обратной стороны выпал увесистый конверт. Не упал, а просто грохнул. Варя вскрикнула. На конверте знакомым и родным почерком бабушки было написано: «Варе». Подняла конверт.

Вытерла тут же хлынувшие слёзы. Отвела взгляд от сложенных надвое исписанных листов бумаги из письма, которые крепко держала в правой руке. Огляделась, как будто хотела запомнить мир таким, каким она его видела сейчас, потому что после того, как она прочтёт это письмо, она знала, всё поменяется. Прошла в другую часть комнаты и села в кресло. Строчки медленно поплыли перед глазами.

48. Письмо

«Дорогая детка!

Дни мои кончаются, поэтому пишу, так как подумала, что всякое может случиться, и я не успею…»

От этого «не успею» у Вари заколотилось сердце и опять хлынули слёзы, капая прямо на бумагу. В глубине души она всё ещё никак не могла себе простить, что не приехала к бабушке в последний день. «… тебе рассказать историю о моём отце. Он и сам поведал мне всё довольно сумбурно, и тоже перед самым концом. Историю, которую так толком и не узнала моя мать, а я её ждала полжизни…

Варвара Базанава и Сергей Мелехов, твой прадед, встретились в Санкт-Петербурге в 1898 году в её новом особняке на Рождественском обеде. Встречу эту организовала мать Варвары, Юлия Базанова, но вовсе не для того, чтобы их знакомство повлекло за собой череду сложных и роковых событий, она хотела всего лишь поспособствовать дочери в её новом проекте помощи обездоленным и брошенным женщинам, коих с каждым годом в городе становилось всё больше, а некоторые приобретали ещё и психические расстройства из-за фактического бесправия и тяжёлого материального положения.

О Юлии я знаю очень немного. Она из Иркутска, рано лишилась родителей, но ей удалось всё-таки закончить там Девичий институт, а в конце шестидесятых невероятно удачно выйти замуж за Петра Ивановича Базанова, сына крупнейшего в Сибири золотопромышленника и пароходовладельца, купца 1-й гильдии Ивана Ивановича Базанова. Её тяга к благотворительности, помимо душевного настроя и самого характера, была обязана этой семье, где подобные традиции были образом жизни. На благотворительность уходили сотни тысяч рублей. В браке родилась дочь – Варя, но её отец вскоре умер. Юлия не стала повторно выходить замуж, оставшись жить с родителями мужа. Так получилось, что после их смерти она осталась единственной наследницей многомиллионного состояния. А в 1892 году решилась и уехала с дочерью в Москву, оставив дела на управляющих. Они поселились на Моховой, напротив дома Пашкова, купив бывшую усадьбу Шаховских, к тому времени перестроенную».

Варя отложила письмо. Дом на Моховой. Он не давал ей покоя. Каждый раз, проходя мимо него, Варе казалось, что там, за стенами, происходило что-то, о чём хотелось вспомнить. Тихое, далёкое птичье пение незаметно дало о себе знать…

***

Юлия Ивановна Базанова, строгая, подтянутая, тёмные волосы расчёсаны на прямой пробор и собраны в пучок, сидит за письменным столом у себя в кабинете. На стене портрет Николая II с его подписью, на столе первый номер журнала «Мир искусства» и прочитанное раскрытое письмо от Графа Льва Толстого. В письме Граф просит заступиться за кавказских духоборов, которые подвергаются гонениям за отказ исполнять воинскую повинность, несовместимую с учением Христа. Юлия Ивановна сидит задумавшись. После лёгкого стука открывается дверь - это камердинер.

- Станислав Фёдорович Фон-Штейн, - четко произносит слуга.

- Проси, - лицо Юлии Ивановны преображается, она почти улыбается.

В кабинет заходит типичный профессор в добротном сером костюме, с небольшой бородкой, живыми серыми глазами, добродушно глядевшими из-под круглых очков. Он доволен и почти бежит навстречу Юлии Ивановне, целует ей руку, а она как бы немного стесняется такого обращения.

- Ну, рассказывайте скорее, дорогой Станислав Фёдорович! Как вы съездили в Вену, как конгресс, что про нас говорят? – нетерпеливо спрашивает Юлия Ивановна.

- Мы лучшие, уважаемая наша Юлия Ивановна! Наша клиника признана лучшей в Европе. Об этом кто только не написал. «Лучшая клиника оториноларингологии находится в Москве на Девичьем Поле» - вот, - он достаёт из портфеля газету на немецком языке, - читайте, смотрите! Как же я благодарю судьбу за вашу доброту! Русская наука вас никогда не забудет, благодетельница наша!

Юлия Ивановна вся светится от его слов.

- Я делаю это для нашего многострадального народа. А потом для науки и Московского Университета. И я также счастлива, что судьба подарила мне возможность работать с таким выдающимся ученым, как Станислав Фон-Штейн. Я абсолютно уверена, мой дорогой друг, что вы не только продолжите исследования и практику самого Политцера*, но и превзойдёте его. И эта область медицины будет обязательным предметом для изучения в университетах, - она делает жест рукой, пригласив профессора присесть в кресло, сама располагается на другом, - не хотите съездить в Петербург, немного развеяться и погостить у Вари в её новом доме? Прямо на днях, пока идут Рождественские праздники?

Станислав Фёдорович колеблется.

- Поедемте, она собирает званный ужин, будет интересно. Да и новый дом прекрасен. Как по мне, так слишком даже, - она махнула рукой, - я всё ей позволяю, она ангел. Своенравный, но бесконечно добрый ангел.

- Право, не знаю, дорогая Юлия Ивановна. Скажите, как у Варвары с мужем? Вы мне говорили, что …

- Любви там нет ни на йоту. Но, может быть, стерпится- слюбится. Я предупреждала её, что Александр совсем другой, у него нет ничего общего с братом, но кто нас слушает в эти времена. Зачем было выходить замуж, право не знаю. То есть так уж поспешно всё решать, как будто это не её судьба, а, посторонняя какая-то.

- Молодёжь всегда спешит. Эх, кабы молодость да знала, кабы старость да могла.

- Она передала ему управление приисками и пароходством. Я очень сомневаюсь, что это правильное решение, и что он справится. Я же с детства их всех знаю. Николай бы справился, но его уже не вернёшь. Как и любовь. Да что мы об этом? Разве у нас с вами нет более радостных тем?...

Достаёт из рукава шёлковый носовой платочек и промокает левый глаз.

Глава 18 Глаза дочери - Следом в московский поезд

Альфонс настойчиво тёрся о ногу, пытаясь разбудить Варю. Она открыла глаза и продолжила сидеть, не меняя позы, около минуты, потом опустила руку и погладила кота. Ему тоже досталось за последнее время. Надо его покормить. Кого я видела сейчас? Фон-Штейн и Юлия, мать Варвары. В том самом доме на Моховой. «Любви там нет ни грамма», - опять прозвучали слова из видения. Это Юлия говорила об Александре… Где письмо? Варя постепенно вышла из оцепенения. Одна страница упала на пол. Ба, как же я теперь? Ба, прости, но у меня украли табакерку. Мысли путались, также как реальность и сон. В голове жужжал настоящий улей. Она наклонилась, подняла упавшую страницу и продолжила чтение.

«Варвара не могла сказать точно даже самой себе, как так получилось, что она вышла замуж за Александра Кельха. Семья Кельхов была знакомой, даже близкой, а после смерти Николая все стали ещё ближе. Юлия любила Амалию, Малюшу, как она называла его единственную сестру. Братьев у Ники было трое: Александр, Владимир и Сергей. Может быть, Варвара приняла такое решение из-за новорожденной дочери Юлечки, подумав, что кровь водой не становится, и даже если Александр не будет ей родным отцом, то хотя бы просто родным. Александр слыл мягким, покладистым, но совершенно нечестолюбивым, скорее, добросовестным исполнителем, и всегда в тени старшего Николая. Ему можно было доверить всё на свете, любую тайну, любые деньги, но его могли также успешно обмануть и сделать виноватым, а он, в результате, мог благородно и долго страдать от несправедливости. Скорее всего, Варваре в её положении подходил, как ей казалось, именно такой всё понимающий и всё терпящий, а к тому же, и близкий человек. Она не спрашивала себя, любит она его или нет, она решила, что может ему доверять и не быть одной. Любовь она отдала Николаю.

Мать не сразу приняла её решение, Александр был верхом порядочности и воспитания, из семьи друзей, с которыми была очень близка, но брак – это не просто дружба и приятельство, если только Варвара не ставила на себе крест и не приняла этот брак, как договорные отношения. А по всему выходило, что она воспринимала их отношения именно так. Да и деньги всегда большое испытание, которое до неузнаваемости меняет людей. Готов ли к этому скромный и тихий Александр, или он таким только кажется? Всё бывает. Юлия стала испытывать странное, щемящее беспокойство с первой минуты, как Варвара объявила, что выходит замуж. Её сердце сжалось в тот день от недоброго предчувствия, но она заставила себя не противиться. Мало ли, что может показаться.

Александр служил в Петербурге, а Варвара медлила с переездом, как могла, жила с дочкой Юленькой в Москве на Моховой. И тут возникла идея с домом, непременно самым дорогим и лучшим в столице. Юлия сразу была против этого безрассудства, строить дворец за миллион, но дочь не слушала. Сказать по правде, Юлия не любила Петербург, его холодный чопорный аристократизм, изматывающую светскую жизнь, и то, как это тщеславное место влияло на её дочь, хотя Варвара и не спешила туда переезжать. Неужели она не переезжала потому, что не был готов дом? Нет, конечно. Дом был поводом. Всегда можно снять приличное жильё, было бы желание. Да с её-то энергией.

Варвара выбрала участок на углу 3-й линии и Литейной, недалеко от собора, освящённого в честь святого Сергия Радонежского. Дом, который она выкупила у греческого консула, стоял на улице Сергиевская, где с начала века селились состоятельные горожане, аристократы, крупные промышленники и военные. В 1896 году она получила разрешение на строительство, смену фасадов и прочее.

Проект заказала двум молодым архитекторам, работавшим в стиле модерн. Александр ни в чём не перечил. Он, если честно, даже и не подозревал о масштабах задуманного его женой строительства, также, как и не ожидал самой женитьбы, если говорить откровенно. Правда, был один момент, – Варя всегда ему нравилась, а узнав её как мужчина, он постепенно начал в неё влюбляться. Только вот, было ли ответное чувство, он не был до конца уверен, по сему решил, что сделает всё, чтобы она его полюбила.

Со стороны улицы особняк был двухэтажным, а со стороны двора стал трёхэтажным с внутренним двориком, выполненным в готическом стиле, как, впрочем, и кабинет Александра и Готическая столовая. Мороки с этой столовой было не счесть сколько. Два раза привозили, меняли и доделывали витражи из Риги, были проблемы с арками на потолке, которые пришлось заказывать заново, фигурки химер, кажется, мелочь, а никак не нравились хозяйке.

Про камин и говорить нечего. В результате получилось произведение искусства, но крови с этим камином попили прилично. Меняли кирпич у топки, выбрали жёлтый, на первом ярусе установили колонны, на втором щит с монограммой хозяев поддерживали олень и конь, их тоже долго доводили до ума, но они того стоили. Каждый, кому удалось побывать в готической столовой, замирал в искреннем восхищении перед этими животными. Казалось, лучше исполнить из дерева живую плоть было невозможно. По сторонам установили две консоли, оформленные резными гирьками, на которых красовались по обе стороны фигуры мужчины и женщины в средневековых одеждах, которых Варвара впоследствии называла Тристаном и Изольдой, а верхний шатровый ярус оформили резьбой и фигурой орла.

Юлия впервые побывав в столовой, а надо добавить, что на антресолях был ещё установлен концертный орган, на котором пробовал исполнять сам так называемый хозяин дома, почувствовала растерянность и некоторое непонимание всей этой роскоши. Варвара по характеру была широкой, делала всё с размахом, как её дед Иван, но он тратил деньги по-другому, он их вкладывал, они всегда работали на него и на общество, он никогда бы… Она всегда боялась заканчивать такие умозаключения. Иван Иванович жил в другие времена и не в Санкт-Петербурге, успокаивала она сама себя. Юлия всегда помнила, что завещал свёкор: «Прошу и умоляю опекунов внучки моей Варвары, ради Господа Бога нашего воспитывать её в страхе Божием, беречь и научать добру». К чему она вспоминала это в готической гостиной? Она чувствовала и опасалась чего-то, но опять не произносила даже мысленно. В центре комнаты стоял обеденный стол, как и полагается в гостиной, с тридцатью двумя резными стульями- готическими, модными, чужими».

Варя задумалась. Вот бы съездить в Питер, хотя бы на пару дней! И на дом этот посмотреть. Она знала улицу Чайковского и помнила даже дом, но никогда не обращала на него особого внимания.Дворцов в Петербурге чуть меньше, чем мостов. Кто же так шутил? Не вспомнила. Наверное, просто где-нибудь прочитала. Интересно, пускают ли внутрь, и что там осталось от интерьера? Камин, всё-таки, наверное, жив. Надо бы съездить.

Огляделась по сторонам. Ужас. Она окончательно решила никого не звать, никакую милицию, просто убраться в квартире, благо сегодня выходной, а потом заняться поиском Антона и Леонида. В помощники выбрала Снегирёва.

*Адам Политцер (1835-1920) — австрийский врач, один из основоположников отиатрии, раздела оториноларингологии.

49. Глаза дочери

Птица не отпускала.

Гости прибывали начиная с семи. Варвара собирала всех, кто ей был люб и интересен, невзирая так уж пристально на сословия и чины. Приехал Александр Михайлович Сибиряков, проездом из Швейцарии, направляясь домой в Иркутск, крупнейший золотопромышленник, известный меценат и исследователь Сибири. Он хорошо знал Юлию, а Варвару с самого малого возраста. Подарки внучке Ивана Ивановича привозил царские. Сейчас была соболиная шубка, аккуратно упакованная в золотую коробку и перевязанная красной шёлковой лентой. Коробку поставили на небольшой столик рядом с роскошной ёлкой, переливающейся стеклянными бусами разных цветов.

Приехал знаменитый и модный архитектор Карл Карлович Шмидт с супругой Эрикой, которого Варвара наняла переделывать в новом доме за первыми архитекторами. Она вообще не была в восторге от дома, но потом успокоилась и оставила всё, как есть. Карл Карлович был двоюродным племянником самого Фаберже, а всё, что было связано с гениальным ювелиром, Варвара почти боготворила.

Пожаловала Княгиня Мария Михайловна Голицына, статс-дама и обер-гофмейстерина Двора Империатрицы Александры Фёдоровны, хорошо знакомая Юлии и Варваре по благотворительной деятельности, как в Петербурге, так и в Москве. Мария Михайловна особенно восхищалась успехами Юлии по клинике в Московском Университете и всегда передавала добрые слова в её адрес от Империатрицы. Она была наслышана о необыкновенно богатом и красивом доме дочери Юлии, и несмотря на то, что уже редко выезжала, седьмой десяток, как никак, но приехала с удовольствием. Войдя в обеденную залу, она зорко оглядела убранство и гостей – бывших фрейлин, слава богу, не заметила. А их и не должно было быть, Варвара знала её к ним отношение.

Мария Михайловна не раз говорила, что спокойно воспринимала время, неумолимо диктовавшее свою волю - сословные различия, завезённые в Россию Петром I, ослабевали. Аристократия смешивалась с буржуазией и просто выдающимися и талантливыми людьми. Да она и раньше ценила в человеке прежде всего его личные качества, так что приехала в купеческий дом к своей подруге без всяких условностей. Что до Кельха, супруга хозяйки, то его дворянство не играло никакой роли в её восприятии Базановых, и она по прежнему называла Варварин дом купеческим, каким он, по сути, и был.

Варвара тоже так считала, и ссорилась поначалу с Александром, что тот многое не доглядел при строительстве, но что теперь. Теперь в этом смысла нет. Поздоровавшись с хозяйкой, Мария Михайловна заметила среди мужчин, горячо о чём-то споривших у большого витража, доктора Сергея Мелехова и направилась к нему, успев сказать Варваре, что тот невероятно приятный и внимательный собеседник, не даром столько женщин сходит по нему с ума и лечатся сами не знают от чего. Ах да, наверное, большинство из них лечится от скуки и бессонницы у знаменитого на обе столицы психиатра.

Весь вечер Мелехова терзали гости, несмотря на то, что говорить с врачом о болезнях на рауте было неприлично. Но он никогда не отказывал: отвечал, улыбался, шутил и раздавал визитки. Варвара следила за ним сначала время от времени, а потом, когда все встали из-за стола, решила подойти.

Мелехов и Фон Штейн стояли опять вместе у камина с правой стороны, прямо около «Изольды». Камин не горел, в зале и так было натоплено, да и морозы стояли слабые. Неподалёку она велела поставить витрину с дорогими безделушками и подарками. На верхней полке алело яйцо Фаберже «Курочка», которое Варвара получила на Пасху от мужа. На самом деле, она сама договорилась с Карлом Густавовичем. Он сказал тогда своим тихим и мягким голосом, что не в праве ей отказать, хоть и не делает пасхальных яиц никому, кроме царской семьи, но сделает только при условии, что они будут по тематике и идее очень близки к Государевым. Только при таком условии. Варвара согласилась и послала Александра делать заказ. А в сюрпризе на маленьком мольберте написали её миниатюрный портрет. Как же мило!

- Варенька, душа моя, - сказала Мария Михайловна, стоявшая с Юлией и ещё одной дамой, знакомой по благотворительному базару при Дворе, - знаете ли вы, чьё клеймо стоит на яйце Фаберже, которое у вас выставлено на витрине? Давайте посмотрим!

- Да, непременно, я велю открыть витрину, - она сделала знак камердинеру у двери.

- Давайте попросим докторов нам помочь, - Мария Михайловна улыбнулась Мелехову, и оба, Мелехов и Фон Штейн, подошли к витрине.

Варвара достала яйцо и положила его себе на ладонь.

- А, ну-ка, молодые люди, посмотрите и скажите хозяйке сокровища, какое там стоит клеймо, - Марии Михайловне почему-то это было крайне интересно.

- Вижу две буквы: «М» и «П», - подхватив игривый тон княжны, ответил Мелехов.

- Я так и знала! – воскликнула Мария Михайловна. Это клеймо любимого мастера Империатрицы, она его обожает. Он – лучший. И он единственный русский у Фаберже. Его зовут Михаил Перхин. Крестьянский сын. Он гений, но говорят, не в своём уме.

Мелехов держал яйцо в руках и на секунду замешкался, куда его положить теперь, опять на руку Варвары или в витрину? Он посмотрел на Варвару, и взгляд его задержался в её глазах немного дольше, чем казалось необходимым. Она подставила ладонь, и он вернул яйцо на то место, откуда его и взял. У Юлии тревожно кольнуло в груди. Она знала глаза своей дочери слишком хорошо.

- Ба, ты слышишь меня? – спросила про себя Варя, - Базанова – это я?

- Читай, детка! - послышался ответ, - я собирала историю по крупицам. Это всё для тебя.

Выйдя из транса, захотелось немного подвигаться и отложить письмо. Столько видений сразу, одно за другим, сложновато было выдержать. Варе хотелось хоть как-то систематизировать то, что видит и читает. Голова просила отдыха.

Уборка шла медленно, если не сказать мучительно. Сантиметр за сантиметром. Любимые с детства вещи были безжалостно уничтожены. Господи, а вдруг, правда, эти два кретина устроили драку из-за табакерки прямо в квартире, не договорившись, у кого она будет храниться? И кто же победил? Набрала Антону. Трубку никто не взял. Второму даже не хотелось звонить. Позвонила, конечно, но тоже безрезультатно. Подумала, кого из них ненавидела больше. Антона. Он всегда был с гнильцой. У Лёни, скорее всего, была безвыходная ситуация. Это мало кого оправдывает, но Лёня никогда не заявлял, что он её друг. Завтра на работу она не пойдёт. Как сказать это Снегирёву? Сказать правду нельзя, мало ли , что он подумает. К тому же, это может отразиться на работе. Откуда вообще у меня может быть такая дорогая вещь в ящике туалетного столика? Будет много ненужных вопросов, которые ни к чему не приведут. Ещё раз провела щёткой под кроватью и неожиданно вымела бабушкину открытку-поздравление от 1970-го года. Нагнулась, подняла, дунула, но она была чистой. В доме всегда было чисто и мало пыли. Бабушкина закалка. А как она тут оказалась? Добежала до книжного шкафа – книга по Возрождению стояла на месте. Какая же хитрая сволочь этот Мухин! Он всегда вертелся около книг, чертов библиотекарь. Что же за сражение тут разыгралось во время презентации? Один поджидал другого? Бешеные меркантильные беспринципные псы. Что им пообещали за мою табакерку? И кто?

50. Следом в московский поезд

Бабушкино письмо казалось спасением и возможностью не думать о случившемся, хотя бы на первое время.

«Варвара понимала благотворительность по-своему. Если Юлия считала свои главные проекты просветительскими, то Варвара помогала женщинам. Да, она жертвовала и на строительство каменного здания иркутского театра, и на стипендии в Учительскую семинарию, и на приюты, и на устройство дома-колонии для умалишённых, получала звания и награды, но внутренне, душой ей хотелось облегчить тяжёлую долю брошенных, овдовевших, оставшихся без средств с детьми или просто одиноких женщин, тех, у которых опускались руки, и которые не выдерживали психически тяготы судьбы. Общество как будто не понимало, что любому сыну, который будет служить и строить империю, прежде всего нужна мать, сильная, уверенная и здоровая. Варвара смотрела на мир глазами молодой женщины, которая невзирая на своё огромное богатство, тоже не чувствовала себя счастливой и даже уверенной. Она во всём сомневалась, и прежде всего в себе самой. Мелехов показался ей человеком, способным понять её душевную боль, и как талантливый психиатр увидел её искренность. Она взяла шефство над женским корпусом клиники, в которой он работал в Петербурге.

Глава 19 Я подожду - Мелехов

Cначала их совместная деятельность переросла в дружбу. Варвара по мере сил увлеклась психологией и психиатрией, посещала клинику, заботилась о детях пациенток, устраивая их в приюты, не забывая, правда, и о светской жизни, и о поездках за границу, и совсем иногда вспоминая о муже. Время шло, чувства к друг другу у Мелехова и Варвары становились всё глубже. Варвара привыкла советоваться с ним, учиться у него «уму-разуму», как она говорила, слушать его лекции, на которые приходила тайком. Она привыкла думать о нём, как о первом человеке, с которым хотелось абсолютно всем поделиться. Когда он по долгу службы должен был ехать в Москву, она следом садилась в московский поезд, благо там жила мать, и у них всегда были дела, которые нужно было обсудить. Но иногда она даже не успевала к ней заехать. В шумной и деловой Москве было легче затеряться. Дружба и любовь стали едины. Любовь, которую Варвара так жадно искала, без которой уже более не могла жить. А Мелехов просто потерял голову. Она ему сразу понравилась, и он многое допускал в своих мыслях, но он не думал о любви. От такого подарка судьбы отказаться мог разве что сумасшедший. Хотя порой сумасшедшие намного мудрее остальных, ему ли не знать. И пророчества их сбываются, но о них никто не хочет даже задумываться. Сумасшедшие не лицемерят и не приукрашивают будущее, им это не нужно, они свободны говорить правду. В этом и есть свобода. Но тогда все примут тебя за сумасшедшего».

Вон оно что. Портрет Базановой на табакерке её прадеда совершенно не случаен. Осталось теперь понять, почему она на неё так похожа. Бабушка же родилась от его второй жены. А может, и правда, информационное поле?

Про информационное поле в интервью журналистке Варя не придумала. Для неё теория телегонии, которую развивал учёный-генетик и бабушкин приятель Пётр Петрович Гаряев оставалась единственным объяснением. Насколько она помнила, женщина может зачать ребёнка с одниммужчиной, а похож он будет на предыдущего любовника. Всё дело в живучих информационных волнах ДНК спермы, которые намертво впечатываются в генотип женщины. Согласно теории может сработать специфическая волновая программа. Мог ли Мелехов перенести информацию Базановой, и через поколения у него родилась похожая на неё девочка? Теоретически возможно всё, что касается неизученной волновой генетики. К тому же, он наверняка думал о Базановой непрестанно, любил всю жизнь и умер с её именем в голове. Второй брак, мягко выражаясь, был не очень удачным. Его мысли и воспоминания витали в квартире, где рос его внук Серёжа. Ну, как рос. Ему было всего два года, когда Мелехов умер. Но ведь назвал же он свою дочь Варварой. В кого? Может быть, бабушка посоветовала? Зачем? Ольги Поликарповны, Вариной прабабки, с которой Серёжа проводил больше всего времени к моменту рожденияВари уже не было в живых, и помешать отцу назвать ребёнка Варварой никто не мог. Ольга Поликарповна наоборот, сама того не желая, тоже держала в голове свою личную драму, связанную с любовью её мужа к Варваре Базановой, так что образ этой женщины обязательно присутствовал в её памяти, а Серёжа мог это спонтанно считывать. Неужели это бабушка настояла, чтобы её назвали Варей?

Пошла на кухню, сделала высокий стакан бананового смузи с ещё нерастаявшим замороженным персиком и вернулась к письму.

У кого же моя табакерка? Что же получается? Антон увидел у меня случайно табакерку, и Лёня тут же её украл? Ну да, у Лёни же ломбард, клиенты. Неужели всё так просто? Нет, там что-то другое. Она взяла в руки письмо, прочитала всего пару строк и опять попала в «зазеркалье».

«Варвара любила завтракать в Малой гостиной. Если выходила к завтраку вообще. Иногда её тарелка так и оставалась нетронутой, и Александр пил свой кофе в одиночестве. Обычно она выходила, чтобы что-нибудь сообщить, например, о своей поездке в Париж или куда-нибудь в Италию, или о срочной встрече с матерью в Москве по делам, или о новом проекте. Она редко слушала о том, чем жил муж в своём военном ведомстве, если, конечно, он не заводил речь о сибирских делах. Да и то, это её последнее время почти не интересовало.

Александр непроизвольно посмотрел на расписной плафон на потолке: «Истина, Слава, Миролюбие и Правосудие изгоняют зависть». Прекрасные создания на небесах среди облаков и херувимов. Зачем всё это? Он был лишён зависти, точнее, ему не приходилось завидовать до такой степени, чтобы это очень его тревожило. Его тревожило другое – кто он для своей жены? После переезда из Москвы через два года после бракосочетания, они почти не спали вместе. «Не сейчас», - всё, что он слышал от неё на эту тему. Их близость случалась крайне редко, эпизодически и без страсти. Она просто уступала. Сначала он думал, что она живёт воспоминаниями о Николае, старается забыть связанные с ним ощущения, но время шло, и ничего не менялось. А сейчас она стала часто уезжать. Часто и надолго.

Выход на небольшой эркер, который располагался напротив стола, за которым в одиночестве Александр медленно ел яйцо, был оформлен по сторонам скульптурой – двумя кариатидами в египетском стиле. Почему в египетском? Зачем они здесь? Всё египетское вызывало в нём ассоциации с черной магией. Слава богу, нигде не было изображений египетских котов и скарабеев, которые так полюбили некоторые модные петербургские дамы, побывав в Европе. Над проёмом в эркер красовался десюдепорт с изображением жертвенника, с которого свисали головы ягнят. Перед жертвенником сидел и клевал что-то голубь. И всё, конечно, утопало в цветах. А по обе стороны от проёма ещё «горели» два лепных факела. Александр взял второе яйцо и стукнул ложечкой по скорлупе. В гостиной были и другие десюдепорты на разные античные темы, вызывавшие у него скуку. И вдруг он услышал шаги. Неужели? Да! В гостиную вошла Варвара в утреннем розовом халате с кружевами. Свежая, довольная. Александр засуетился.

- Кофею, дорогая?

- Ты похудел, Саша, - голос был ещё немного охрипшим со сна.

- Я? Разве? Весна, наверное.

- Время тебе ехать в Иркутск. По пароходству посмотреть бумаги в этот раз досконально. Да и заказы готовы по золоту и камням.

- Непременно. Я уже думал об этом. Не хочешь ли со мной поехать? Ты давно там не была.

- Мне некогда, ты знаешь. Я сейчас очень занята в комитете лазарета.

- Я думал прямо перед тем, как ты зашла, - Александр набрался храбрости, - почему мы не живём как муж и жена? Скажи мне, дорогая! Я всегда пойму, ты знаешь, но дай мне надежду…

- Оставь, право. Чего тебе не хватает?

- Варя!

- Ты славный, Саша. Не сейчас, - она опять повторила то, что самой уже было неудобно повторять. Но слова сами вылетели, - мне надо подлечиться.

- Что это значит?

- Это значит, что я ничего не хочу менять, - она встала из-за стола, - собирайся, Саша, в Иркутск. И к маме можешь заехать в Москву. У неё были к тебе поручения.

Ушла. Выпив только полчашечки почти холодного кофе».

- Ба, Александр мне чем-то напомнил Антона, - нелюбимый и услужливый. Но Антон хуже, чем Александр. Антон – подлец, ба! Он украл табакерку. С его подачи.

Ответа на этот раз не было.

Как хотелось с кем-нибудь поделиться своими страхами, сомнениями, потерями, догадками, но Варя даже в мыслях не нашла ни одного человека, кому могла бы довериться. Раньше было по-другому. Сколько было друзей и приятелей, телефонных разговоров, посиделок в кофейнях, сейчас это казалось бессмысленным и бесполезным. Людям нет никого дела до чужих проблем, увы! Людей могут объединять только чувства. Чувства и полное доверие у Вари, наверное, закончились с уходом бабушки.

У Варвары из видения наоборот, она влюблена – подумала Варя. Обулась и пошла выбрасывать мусор, оставшийся от вчерашнего побоища, на помойку во дворе. То, что нельзя было выбросить, – обломки мебели, например, сложила в свободном углу. У бабушки в квартире всегда были свободные углы, она считала, что если их захламлять, то там будет копиться чертовщина. Пришла, улеглась на диван и взяла в руки письмо.

51. Я подожду

Снегирёв делал вид, что доверяет жене безгранично. Он догадывался, что Марина знает о его связи с Аллой и смотрит на это сквозь пальцы. Бизнес вещь сложная, в нём многое разрешается из того, что далёких от бизнеса людей ввергает в оторопь. Снегирёв всегда считал, что в бизнесе победителей не судят. Конечно, у каждого бизнесмена есть своя ватерлиния, но опять же, смотря какие ставки. Вот у кого вообще нет совести, так это у политиков, хотя политика без бизнеса, что засохшее дерево. Марина же прекрасно всё понимала, ценила его хватку, прозорливость и комфорт, который получала с лихвой. Так что какая-то там провинциальная интриганка в офисе, готовая на всё ради московской квартиры, брендового шмотья и призрачной непонятно какой карьеры, её очень-то не волновала. Она приглядывала за ней через своих осведомителей и помалкивала. Он это знал. Но Снегирёв заметил, что ей нравился Пьер. В связи с этим он задумывался о двух вещах – то ли ей хочется с ним трахаться, то ли ей от него что-то нужно, но что? Опускаться до того, чтобы договориться с Пьером по-мужски, ему никак не хотелось, он почему-то был уверен, что француз дальше ужина, откровенных в меру разговоров и невинных поцелуев в обе щеки не пойдёт. Ну, в крайнем случае, прижмёт её в танце. Снегирёв понимал и чувствовал Пьера как бизнесмен бизнесмена, но чего хотела она?

- Я что-то давно не видел нашего месьё, - сказал он Марине за завтраком.

- Он уехал? – спросила она безразличным голосом.

- Да нет, вроде, тут был. Обычно мне отзванивается перед отъездом.

- Позови его в гости, в прошлый раз был чудесный ужин.

- Меня пригласили на открытие одного ресторана вечером, но я не смогу. Сходи с ним, не теряй контакт, надо, чтобы он чувствовал себя очень близким.

- Ну, конечно. Раз надо, я всегда готова, дорогой! – она положила вилку и перестала есть, а Снегирёв заметил в глазах огонёк.

Он уехал по делам, а Марина послушно позвонила Пьеру и пригласила его в ресторан якобы по просьбе мужа, но Пьер отказался. Сослался на занятость и просил его простить. Марина включилась. Пьер на её планы уехать к подружкам не поддавался, а Андрей что-то почуял. Хорошо, что врождённая осторожность и интуиция не позволили ей открыться Пьеру, попросить организовать брак, например, с каким-нибудь его знакомым, деньги у неё на такую мелочь давно были припасены. Как вообще она могла такое придумать? Совсем потеряла бдительность. Он вскружил ей голову, этот французский красавчик. Непростительная глупость. Ей стало грустно, не хотелось даже думать, что Снегирёв - это последняя пристань на её успешном жизненном маршруте. Но делать было нечего, она приняла решение успокоиться и лечь на дно, чтобы комар носа не подточил. Зато у неё теперь будет больше свободы намекать Снегирёву о его не совсем порядочном отношении к супружеским обязанностям. Обычно в таких случаях он реагировал разного рода подношениями. Этого у него не отнять. Он всегда считал, что любую проблему можно засыпать деньгами. Да, нет. Он считал так про их отношения, он просто ставил их на уровень купли-продажи. Я подожду. Она стала успокаиваться. В конце концов, ей завидует девяносто девять процентов баб, она жена богатого мужика, и у неё есть, хоть и намного меньше, чем у него, но власть, которую дают деньги. Она пошла в ванную и начала собираться на шоппинг.

52. Мелехов

Москва. Гранд Отель. Утро. Из окна видно Кремль. Номер из самых дорогих: шёлковая мебель, картины, ковры, хрустальные люстры. Варвара лежит в постели в пеньюаре, рядом на постели же поднос с чашечкой кофе и булочкой на белом блюдце, там же вазочка с клубникой. На диване напротив кровати разбросаны мужские и женские вещи вперемежку с сафьяновыми и шёлковыми подушками. Из ванной комнаты выходит Мелехов, в синем атласном халате, едва перехваченным поясом.

- Сегодня чудесный майский день! Здесь всегда больше солнца, чем в Петербурге.

- Поехали в Италию! Там ещё больше солнца! - отвечает Варвара, довольная и милая, с распущенными локонами - или в Ниццу, - кладёт ягоду в рот, - так бы и смотрела на тебя вечно, когда ты в халате да с мокрыми волосами. Как будто с моря. Ох, до чего ж я люблю итальянское море! Запах люблю.

- Я подумаю, душа моя. Трудно вырваться, ты же знаешь.

- Я давеча… знаешь, Серёжа, встречалась с Перхиным. Интересный человек. Он с шестидесятого года, молодой совсем. Церковь построил в родной деревне, он с Севера. Ялгуба называется деревня. Приходит на благотворительные базары, всегда помогает, особенно студентам.

- Крестьянский сын, я слышал. Сам всего достиг. Понимает.

- Я не раз с ним разговаривала. Он… сейчас я тебе тайну скажу.

Мелехов садится на край кровати рядом с Варварой.

- Он будущее видит. Знает всё наперёд.

- Он сам тебе сказал? – Мелехов стал серьёзнее.

- Припадки с ним случаются, мастеровые молчат, но ты же знаешь, что потом всё равно все узнают.

- Так пусть приходит, Варя! – предвидев цель разговора восклицает Мелехов.

- «Большая матушка-Русь, доверчивая и полная талантов», - он всегда так говорит, - продолжает Варвара, - он готовится сейчас ко Всемирной выставке в Париже, где будут показывать Транссибирскую магистраль. Фаберже его с собой берёт. Работает очень много. Я направлю его к тебе, постараюсь. Меня послушает. Но ты уж, будь добр, сделай так, чтобы никто не проведал про него.

- Не беспокойся, царевна, - Мелехов наклоняется к Варваре и целует её в губы. Она вскрикивает, кофе проливается из чашечки прямо ей на живот. Смеётся…

Варя вскрикнула и проснулась.

Альфонс прыгнул на живот.

- Ты что, кот? – она сняла с себя Альфонса, нашарила на полу телефон, посмотрела который час. Вскочила накормить бедное позабытое животное. Сон вперемежку с видениями не отпускали. Только что она слышала голоса и смотрела на Варвару и Мелехова. В тот момент, когда он наклонился к Варваре, было чувство, что он наклонился к ней самой, она почувствовала его руки, дыхание и тёплый, мягкий аромат гальбана вперемежку с какао. Знакомый аромат. Она хотела его, страстно, неистово… Господи!

Постояла под душем. У бабушки же был портрет Мелехова. Накинула халат и мокрая побежала в кабинет, к коробкам с фото. Сразу нашла. Фотографий было несколько. Выбрала одну чёрно-белую молодого Мелехова, сделанную ещё на картоне. Щёголь. Прадед сидел в резном деревянном кресле, обитым бархатом, пышные русые, по всей видимости, волосы расчёсаны на косой пробор, небольшие глубоко посаженные светлые глаза под тонкими бровями, прямой узкий нос, усы и короткая борода темнее, чем волосы. В чёрном костюме, белой рубашке с тонким галстуком бабочкой, в руке зажжённая папироса. Серьёзный и грустный. Располагающее к разговору лицо и весь облик. Добрый и внимательный человек. Почему я раньше никогда не всматривалась в это лицо? Я видела эту фотографию у бабушки сотни раз. На обороте было написано название фотоателье, но фотография была довольно уже затёртой, и Варя не стала вчитываться. Бабушкиной рукой в уголке приписано: «Папа, 1904 год. Москва.» Фото Базановой, естественно, в бабушкиных коробках быть не могло, так как все эти фотографии хранились в доме, где жила вторая жена прадеда, Варина прабабушка, при которой о Базановой не заикались.

Собрала в стопку листы бабушкиного письма, положила сверху первую попавшуюся книгу. О! Неужели? Это была книга, подаренная Пьером про драгоценные часы и табакерки из собраний европейских музеев. Ты решил мне о себе напомнить? Сейчас? Но ты опоздал, Пьер! У меня больше нет того, ради чего ты привёз эту тяжёлую книгу из своей Франции. Pardon, monsieur!* У меня украли табакерку. Её нет, и у нас больше нет повода встречаться и пить кофе.

После того, как Варя начала читать бабушкино письмо, она почувствовала, что с глаз слетает какая-то пелена, что она во что-то вовлечена, и это что-то известно ей в самой меньшей степени по сравнению с другими. Почему он прямо не позвонил ей, если ему есть, что сказать? А сделал этот изысканный подарок. Такую книгу надо было ещё найти и привезти из Франции. Значит, он специально её купил, чтобы мне подарить? И вовсе это не обычное что-то для подарков аборигенам. Она сделала над собой усилие - не стала заглядывать в бабушкино письмо и твёрдо решила, что дочитывать его будет только вечером. Голова стала немного яснее. Пора на работу, а то можно и опоздать.

-----------------

*Pardon , monsieur! – Простите, господин! (пер. с фр.)

Глава 20 Для него никогда не поздно - Вы меня помните? - Гриня

53. Для него никогда не поздно

По дороге на работу Варя думала, в основном, о том, не сходить ли к Снегирёву, и не рассказать про мерзавца Леонида. Придётся выкладывать всё про табакерку. А чем, собственно, Снегирёв сможет помочь? Ну, найдёт его, и что? Кто знает, как они оба себя поведут, что подумают, что ей предъявят. Да, идти, пожалуй, некуда. Надо собраться с мыслями.

Зашла в магазин. Зухра махнула рукой в знак приветствия, стоя у прилавка и протирая стекло с внутренней стороны. Она тоже выглядела немного уставшей, - зуб болел всю ночь. Пришла пораньше - всё равно не спалось. Они выставили украшения, включили негромко музыку – испанскую гитару – и под переливы фламенко встретили первую клиентку. Это была Валентина Ивановна. В дорогом шёлковом костюме, с ниткой жемчуга на шее и яркими синими тенями на верхних веках. Клеопатра.

- Варенька, у меня будет одна деликатная просьба, - пропела она милейшим голосом.

- А я точно справлюсь? – улыбнулась Варя.

- Да это не сложно! - развела руками Валентина Ивановна, - смотри, я оплачу вот этот кулон, - она показала глазами на кулон-карету, который так и не купили на презентации. - Если честно, он дороговат, конечно, но заказ есть заказ.

- Пакуем? – сразу спросила Варя, чтобы поскорее довести разговор до просьбы.

- Да, пакуем, но я не про это, - она сделала паузу, словно перед прыжком, почему-то оглядевшись вокруг. Но Зухра стояла на другом конце магазина и перекладывала платки с места на место, подравнивая края. Валентина Ивановна положила перед Варей две пачки туго завязанных рублей, потомдостала кошелёк и стала считать купюры, чтобы дополнить точную сумму.

- Вы прекрасно выглядите сегодня, Валентина Ивановна! – сделала ей комплимент Варя.

- Да, ботокс творит чудеса, но тебе рано ещё. Куда тебе! Я на Новом Арбате нашла клинику по более-менее приличной цене, и колоть умеют. Времени не хватает на всё. Ты не могла бы отвезти этот кулончик Роману Семёновичу, я… просто не могу сегодня, иду на юбилей к другу, а Роман Семёнович не может ждать.

- Даже не знаю, я смогу только после работы. Это поздно, - замялась Варя, немного удивившись и совсем не обрадовавшись.

- Для него никогда не поздно. Договорились?

Ушла.

День полз медленно, после презентации наступил полнейший штиль. То ли все, кто знал про магазин, вчера его посетили, то ли пресса ещё не вышла в полном объёме, докладывая о мероприятии.

- Марина вчера поинтересовалась, часто ли к нам заходит этот француз с шоколадной фабрики, - вдруг сказала Зухра.

- Пьер? – прошептали губы. Варя сама не поняла, как так получилось.

- А она что? Марина?

- Сунула сто долларов и попросила звонить, когда он придёт. Зачем, не знаешь?

- Почему она выбрала тебя? – спросила Варя.

- Остальным, видимо, не доверяет.

- Интересно. То есть тревожно как-то. И что ты решила?

- Я не стала ей возвращать сотку. Раз я взяла деньги, значит, тебе не скажу.

Варю как будто окатили ледяной водой.

- Ты попала в ножницы. Они обе тебя теперь пасут – и Алла, и Марина.

Зашёл покупатель, и разговор прервался.

Варя не сомневалась, что у Романа Семёновича её ждёт какой-нибудь неприятный сюрприз. Срочность всегда вызывает подозрения. К тому же, он ей был почему-то неприятен, она видела в нём умудрённого опытом мошенника, которому многое сходит с рук. Он производил впечатление крупного игрока. Нервы и так были на пределе после разгрома в её спальне и бабушкиного послания. Внутри всё переворачивалось, когда она вспоминала о письме. Оно ждало её дома, и она знала, что ночка предстоит непростая. Она не могла его быстро читать, улетая в свои видения, после которых требовалось время, чтобы прийти в себя и более-менее осмыслить увиденное. Иногда приходилось перечитывать, чтобы идти дальше.

Роман Семёнович, разодетый по последней моде, открыл дверь. Они прошли в гостиную, – на низком мраморном столике горел серебряный канделябр с тремя красными свечами, стилизованный под деревянную лодку. Рядом сверкало серебряное ведёрко со льдом, из которого выглядывало горлышко бутылки шампанского. Два хрустальных бокала переливались от пламени свечей. Пахло восточными благовониями.

- На десять минут-то можно присесть и поговорить с симпатичным мужчиной в расцвете лет о житье-бытье? Разве это поздно? Одиннадцать всего. Прошу, - он показал ей жестом на кресло у столика.

Что он надумал? Варя начала нервничать. Красные свечи просто так не зажигают. И эти подозрительные благовония.

Варя присела на краешек.

- Ммм… Я сразу и не заметил, какие у нас прелестные ножки, - практически облизнулся Роман Семёнович и вытащил из ведёрка бутылку.

- Давайте в другой раз, - выпалила Варя, почуяв недоброе, - я за рулём, - придумала Варя, - после работы, в другой раз обязательно посидим, - она открыла сумку, достала пакетик с кулоном, поставила на стол и быстро поднялась на ноги.

Но Роман Семёнович не пустил, - схватил её за плечи и привлёк к себе. Он был уверен, что неотразим, и полагался, как всегда, на женскую уступчивость и продажность. Да и девка была чертовски соблазнительна и, главное, не хотела под него лечь, а это было большой редкостью, и страшно возбуждало.

Варя собрала все силы и оттолкнула, тяжело дышавшего Романа Семёновича. Он качнулся и как-то очень послушно упал, ударившись головой о мраморный столик. Варя вскрикнула. Роман Семёнович лежал и не шевелился, не реагировал на Варины крики и похлопывания.

Убила? Я его убила? Сердце колотилось, как только что пойманная рыба. Рассудок отключился, руки тряслись, не в силах более выдерживать тело, – она вдруг поняла, что стоит над Романом Семёновичем на четвереньках, и левое колено упирается во что-то острое и страшно болит. Это был острый угол столика. Во время падения Роман Семёнович опрокинул его нижнюю полку, от удара соскользнули бумаги, вложенные в прозрачные файлы. Она зачем-то, чисто интуитивно, решила их собрать и положить на место. Третьим или четвёртым файлом оказался снимок, сделанный на цветном принтере.

Снимок её табакерки.

54. Вы меня помните?

В милиции ей сказали, чтобы молилась за жизнь Романа Семёновича, который был очень плох, но жив. Так сказал следователь. Милиция приехала вслед за скорой. Если скорую Варя вызвала сама, то милицию не вызывала, - это она помнила точно.

Слышала, как врач говорит что-то о девушке лёгкого поведения, явно имея в виду именно её. Варя не стала впутывать в свои объяснения Валентину Ивановну, её просьбу привезти дорогой кулон Роману Семёновичу на дом. Из этого на работе могли бы разжечь целый скандал или какую-нибудь очень неблагозвучную историю про её личные связи с клиентами. И она прекрасно знала, кто бы этим занялся. Поэтому сказала, что познакомилась с потерпевшим в музее Пушкина. Роман Семёнович никогда не был в бутике, а значит, не был и клиентом. Заехала к нему в гости, но он очень грубо стал с ней разговаривать, начал приставать, и она его оттолкнула. Всё.

- Варвара Сергеевна, мы вынуждены вас задержать на двое суток, как минимум, ситуация непростая, - сказал следователь, тридцатилетний, а может, и постарше, худощавый, почти лысый, в очках, с длинным носом, загибавшимся внизу, как птичий клюв. Самым неприятным было то, что он постоянно теребил этот свой нос, особенно его кончик. Стёкла его очков в коричневой пластиковой оправе были замусоленные настолько, что невозможно было определить цвет глаз.

- Двое суток? Вот так сразу? – переспросила Варя, - где?

- Что вы имеете в виду? Здесь, в отделении, - писклявый, противный голос.

Варя плохо разбиралась в звёздочках на погонах, но решила, что одна звезда – это майор.

- А можно выйти под залог или ещё как-то? Я могу подписать подписку о невыезде.

- Ну, как сказать, Варвара Сергеевна. Всё можно.

- Я очень вас прошу. Разрешите мне позвонить, - она осторожно положила перед ним две стодолларовые купюры, оставив ещё две в кошельке.

Майор быстро забрал деньги. Его костлявые пальцы сработали молниеносно, также, как лягушка ловит мух длинным языком. Его проворность немного ободрила и даже успокоила. Варя выпрямила спину. А кому звонить? Она не знала. Она уже привыкла жить и быть одной. Только не назад в прошлое. Значит, надо рискнуть. Судя по тому, что ей не очень сейчас везло, и судьба приготовилась сделать «крутой поворот», оставался единственный шанс.

- Хорошо, мы сможем сделать с вами один звонок, Варвара Сергеевна. Только один, - он положил перед ней её мобильный телефон.

Она медленно прощёлкала записанные телефоны. Их было не так уж и много.

Выбрала. Четыре гудка, после которых звонить было уже неприлично, но сейчас этим можно пренебречь.

- Алло! – наконец сказал Волгин своим низким красивым голосом.

- Это Варя Давыдова из бутика, вы меня помните?

-Варечка, конечно! Вам нужна помощь?

Безрассудный, наглый, рискованный, почти в никуда звонок. Но он сработал. После первой, а особенно после второй встречи с Волгиным у неё зародилось ощущение, что он что-то хотел ей сказать, что он держит в тайне какую-то информацию, предназначенную для неё лично, и ждёт, когда она сама к нему придёт. Как-будто он не спешил, а знал, что всему свой срок. Такой человек, как Волгин, не станет тратить время на пустые разговоры с продавщицей. А его знакомство с Пьером как-то интуитивно подтверждало эти ощущения. Да, это были лишь ощущения, но она уже научилась им доверять, не требуя доказательств.

- Хорошо. Понял. Ждите.

Её отправили ждать в обезьянник. Он был совершенно пустой. Варя вздохнула с облегчением. Села на скамью и замерла. Вера в то, что этот кошмар скоро кончится, побеждала все роившиеся в голове страхи о том, что с ней на самом деле произошло, и что теперь будет с её жизнью, если вдруг этот похотливый козёл действительно умрёт. Его даже было немного жаль, – вот так глупо закончить свою устроенную жизнь, за которую, наверняка, ещё боролся-дрался. Слон поскользнулся на банановой кожуре, которую кинула на дорогу мартышка-судьба. Она подумала, что, по сути, у них у обоих получился судьбоносный день.

- Давыдова, на выход!

Волгин приехал. В замшевой куртке и коричневых брюках он казался совсем другим и немного моложе. Напоминал голливудского миллионера, отца какой-нибудь нашалившей красавицы-героини, который появляется в истории, чтобы помочь заплутавшей дочери. А ей ни много ни мало грозила серьёзная опасность. Шёлковый зелёный шарф, повязанный под рубашкой, добавлял его облику утончённости.

- Не стоит меня благодарить, - спокойно ответил Волгин, - чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь в том, что мы камушки в мозаике.

- У каждого своё место? – спросила Варя. Они сидели на заднем сидении его мерседеса.

- Да, и все связаны с друг другом. Несмотря на кажущуюся свободу выбора. То есть он есть, конечно. Это как подниматься по лестнице и выбирать: наступать на каждую ступеньку или шагать через одну.

- По той же самой лестнице?

- По той же. Нам давно пора было поговорить, Варенька! –ласково произнёс Волгин.

55. Гриня

Волгин начал издалека. Со своего московского довоенного детства. С Чистых прудов, где жил в квартире дома № 17 с родителями. Отец был чиновником в Минкульте, мать преподавала народный танец в клубе Московского электролампового завода. Квартира, где жили Волгины, находилась на одной лестничной площадке с квартирой Мелеховых. Его мать, Серафима Игнатьевна, была хорошо знакома ещё со школы с Ольгой Поликарповной Мелеховой, женой профессора, то есть прабабкой Вари. Обе были москвички и жили раньше в Хамовниках. Он с матерью часто приходил в гости к тёте Оле. Мать везде таскала его с собой, когда было свободное время. Лет в семь, летом, как раз до школы, он вывихнул ногу во дворе, и гулять его не пускали, так что он ходил с матерью к Мелеховым чаёвничать. Тётя Оля не работала, а деда Сергея, профессора, дома почти никогда не было. Так повелось, что он называл профессора дедом Сергеем, а тот его шутливо Гриней или даже Гринюшкой. У них образовалась какая-то интересная, почти телепатическая, близкая связь, и иногда дед Сергей звал его к себе в кабинет. Гриня забирался в кожаное кресло напротив большого письменного стола, обитым зелёным сукном, и разговаривал с настоящим профессором. Кто такой профессор, он не очень понимал, но то, что это звание очень уважительное, он нутром чувствовал. Бывало, что дед Сергей попивал коньяк во время беседы и как-то грустнел и замолкал, а Гриня просто сидел или листал книжку, иногда даже без картинок.

- Ох, Гриня, кабы знал ты, как бывает тошно от бессилия, - сказал дед Сергей, отпив из рюмки коньяку.

Маленький Волгин поднял голову от книги с серьёзным видом.

- Ну-ка, иди сюда, что покажу, - и положил на стол перед Гриней небольшую коробочку с женским портретом на крышке. От коробочки исходило сияние, и красоты она была необыкновенной.

- Это что, волшебная коробочка? – спросил в восхищении маленький Волгин.

- Устами младенца глаголит истина, - опять отпил из рюмки дед Сергей, - сила в ней великая.

Глаза впились в коробочку в полном изумлении. Захотелось её потрогать и убедиться, что она всамделишная, но тут дед Сергей нажал двумя пальцами на камешки, что блестели вокруг портрета, и портрет откинулся: на внутренней крышке, под портретом, была нарисована птица, а по кругу виднелись какие-то буквы.

- Гришенька! – послышался голос матери из-за двери, - собирайся, мы через пять минут уходим.

- Т-с-с! – дед Сергей приставил к губам указательный палец, - никому! – и показал глазами на табакерку.

Маленький Волгин молча кивнул. Он понял сразу, что это их секрет.

Больше коробочку дед Сергей маленькому Волгину никогда не показывал. Но забыть такое детское сознание уже не могло. Дед Сергей, возможно, тогда выпил лишнего, иногда он стал себе это позволять, и забыл, что показал табакерку маленькому Волгину, а может, специально не вспоминал – рановато ещё было рассказывать юному другу о своей личной драме.

Гриня хорошо знал и Машу, Варину бабушку, но Маша была старше на целых десять лет. Она была папиной дочкой, а с Ольгой Поликарповной у них с дедом Сергеем были напряжённые отношения. Он помнил, как его мать говорила отцу, что дед живёт на работе, и Ольга даже перестала готовить, а Маша всё время занимается и почти с ней не разговаривает.

Шли годы, отгремела война. В 1949 году выдающийся психиатр, один из основателей первой в стране экспериментальной психологической лаборатории, доктор медицины, клиницист, член авторитетных научных обществ и учёных советов университетов нескольких европейских государств, автор книг, курсов лекций, общественный деятель, добрейшей души человек Сергей Павлович Мелехов скончался, как тогда говорили, от разрыва сердца. Волгину тогда было уже 23 года, а Маше, его дочери 33. Она уже закончила медицинский, тоже стала психиатром, вышла замуж, родила сына Серёжу. Точнее, было не совсем так. В 1948 году Машин муж Степан трагически погиб в Приэльбрусье, навсегда оставив сына сиротой, а Сергей Павлович умер через два года после зятя. И вот как раз после гибели Степана дед Сергей и попросил Волгина, только что закончившего истфак, никогда не терять Машуню из поля зрения. И позвонил кое-кому в Обком партии, замолвив слово о молодом многообещающем специалисте. С этого времени у Грини началась карьера госслужащего, а начавшись взяла стремительный курс почти по вертикали. Маша получила надёжное плечо и верного друга. До конца своих дней.

Что касается овдовевшей Ольги Поликарповны, то сказать, что она была убита горем, это вряд ли, к тому же, у неё появилась настоящая отрада для уставшей от нелюбви души – внучок Серёженька. А он, собственно, с ней и рос, так как Маша занималась наукой, преподавала и была очень хороша собой. Но на часто задаваемый самой себе вопрос, в кого её дочь уродилась такой красоткой и модницей, Ольге Поликарповне ответ так и не пришёл. Серёженька рос здоровеньким и умненьким, любил и слушался бабушку, а маму Машу просто считал мамой, которая всех кормила, одевала, отправляла отдыхать на Чёрное море, покупала игрушки, потом книги и всё, в чём он нуждался. Мария Сергеевна никогда не сходила с ума от забот и тревог о сыне, его растила бабушка, бабушка и рассказала ему по-своему о деде работоголике, как его мать, и таком же суховатом и холодноватом в семье. И как-то само собой получилось в голове ребёнка, что любовь и нежность, пирожки и домашняя работа по арифметике и русскому – это бабушка Оля, а дальше большой чужой мир, дверь в который, может, мать и открывает, но стоит по ту сторону комнаты. Особой близости с сыном у Марии Сергеевны не сложилось, он женился на хорошей девушке Лизе, и родилась Варя, которая и разбудила в ней запоздалую материнскую любовь. А когда случилось горе – мучительная и страшная Лизина смерть, Варя стала смыслом жизни. Она напоминала Марии Сергеевне отца. Чем? Сразу и не скажешь. Помалкивала, а потом выдавала решение, которое можно было назвать верным в силу её возраста, как отец. Любила читать. Варя считала его кабинет своей комнатой. Эта комната, полная шедевров мировой литературы, и определила её судьбу.

Глава 21 Всё прахом пойдёт - Звонок - Есть лодка

57. Всё прахом пойдёт

Волгин подвёз её до дома, наказал сначала выспаться, потом подумать, что она будет делать, и потом позвонить и приехать к нему, чтобы додумать вместе.

Чудесное появление Волгина, с одной стороны, немного успокоило, а с другой, создало ещё больше загадок и какого-то внутреннего трепета и тайной надежды, что, может быть, с его помощью, должно раскрыться то самое, о котором бабушка не успела сказать. Почему она ему позвонила? Совершенно незнакомому человеку, вызывавшему в ней симпатию, и обратилась с просьбой, да ещё и связанной с деньгами. Как будто это была не она, или кто-то другой сказал ей набрать его номер телефона. Голова шумела, тело было тяжёлым и вязким, как в детском сне, когда убегаешь от злой собаки, а ноги не слушаются. Порядка в голове не было, она попыталась перебрать варианты своего спасения, ухватиться за какую-нибудь обнадёживающую мысль, но так ничего и не нашла. Случившееся за день настолько её поглотило, что она даже не дотронулась до бабушкиного письма. Уселась на пол на прикроватный коврик в спальне в обнимку с Альфонсом и уставилась в тёмное окно. Откуда у Романа Семёновича фотография её табакерки? Если табакерку всё-таки унёс Леонид, то значит, они были связаны, и причём, с самого начала. А если табакерку унёс не Леонид, а тот, кто с ним боролся, то тогда выходит, за её табакеркой охотились две отдельные силы, и следили за ней начиная с бабушкиной смерти? Нет, Антону она сама показала табакерку. Дура. Как вообще надо вести себя с людьми? Верность, дружба, порядочность, честность размываются, как мыльная пена под струёй воды. И что остаётся? Остаются ловкие мошенники. Может, табакерка стоит каких-то безумных денег, что они все с ума посходили? Или её ценность в чём-то ином?

Пошла на кухню. Заварила чаю, сделала сандвич с индейкой и последним помидором. С края тарелки выглядывал херувим. В левой руке он держал золотой лук, а правая рука была поднята, как будто он уже выстрелил. Стрелы, выпущенной херувимом, на тарелке изображено не было.

- А бывает так, что херувим ошибётся и попадёт в другого? Что тогда? – спрашивала маленькая Варя.

- Значит так тому и быть, - отвечала бабушка, - с любовью всегда непросто.

Вот это «непросто» опять заставляло её думать о том, что лучше туда вообще не соваться, - в эту любовь, - сложную загадочную страну без правил. Тут же в голову пришёл Виктор. Он не спрашивал, любит она его или нет. Казалось, ему было достаточно, что он её любит и ей это говорит. Последнее, что бросил ей перед уходом – она не умеет любить. Как будто выставил ей обвинение, а себе оправдание. Рассчитался. Вздохнула. Стала вспоминать героинь в книгах, которые справлялись без любви. Их было сколько угодно, но в основном среди отрицательных или второстепенных персонажей. Писатели раскрывали женские характеры, как правило, через любовь.

Есть больше было нечего. Она побрела в гостиную. Села в кресло и уставилась на бабушкино письмо, которое лежало под книгой Пьера. Где его визитка? И что я ему скажу? Я чуть не убила человека. Господи, только бы он выжил! Как тебе, дорогой Пьер? А ты мне книжечки даришь.

Читать письмо не хотелось. То, что заставляло ещё вчера волноваться и мечтать, сегодня почти не интересовало. Ей грозило обвинение в убийстве или в покушении на убийство, но и то и другое страшно. Чёртова табакерка! Господи, помоги мне! Птичка, помоги… Птички не было. Опять хотелось есть. В холодильнике оставалось только пачка сливочного масла, банка горчицы и две луковицы. До круглосуточного магазина на Лубянке было далековато. Она надела кеды, кепку с красной звездой и пошла в магазин пешком. Хуже уже не будет, бояться нечего.

По дороге, идя по пустой ночной Москве, думала о Перхине. Она чётко видела перед собой его портрет, единственный портрет, который вообще существовал, насколько она знала, и даже замедлила шаг. Ей показалось, что она нащупала ниточку, по которой надо попробовать сделать несколько шагов.

Итак, Перхин делал для Базановой пасхальные яйца на протяжении семи лет. Он знал, для кого их делал и не мог не интересоваться её личностью, а и Варвара не могла не познакомиться в конце концов с ювелиром, который делал для неё эти шедевры. Оба участвовали в благотворительности. Значит, они были, как минимум, знакомы, а очень может быть, и хорошо знакомы. То есть беседовали о чём-то. Варвара, судя по её происхождению и благотворительной деятельности, которую она вела, могла быть очень небезразлична к судьбам близких людей, а также могла и делиться своими наблюдениями, переживаниями, устремлениями и даже проблемами. Перхин тоже мог с ней откровенничать, почему нет? И почему Перхин так рано умер? От чего он умер? А она уехала на следующий год в Париж навсегда. Тут что-то есть. Базанова не попала в эмиграционный исход первой волны после революции 1917 года, она его опередила на более, чем десять лет, и всё равно, думала Варя, помимо личных мотивов, у неё наверняка были и политические. Всё совпало, и ждать она никого и ничего не собиралась, а смерть друга подтолкнула её к этому решению. Она как будто боялась за свою жизнь, как будто бежала, бросив всё – ребёнка, возлюбленного, мать, мужа, имущество, социальный статус, свои многочисленные дела, своих подопечных, всю прежнюю себя. И всё же почему? Только Перхин, - подумала Варя, он её заставил ехать раньше всех и обустроиться в Париже, он убедил её в том, что иначе она пропадёт. Почему Париж, не так важно. Могли быть и Берлин и Прага. Интересно, нравился Перхину Париж или нет? Скорее всего, нравился. С точки зрения культуры и богатств, в том числе ювелирных, Санкт-Петербург ни в чём не уступал ни одной европейской столице, разве что зима была холодной и промозглой, но состоятельным людям климат никогда не был большой помехой.

Впереди показалось хорошо освещённое здание авангардной архитектуры тридцатых годов, где работал сейчас круглосуточный супермаркет. Раньше здесь находился знаменитый Гастроном № 40. Они иногда ходили сюда с бабушкой за языковой колбасой и пирожными. На верхнем этаже окна круглые, как на кораблях, и Варя всегда на них смотрела. Бабушка сказала тогда, что там мастерская Фомина, архитектора этого здания. «Не колонны, а трубы,» - ворчала Мария Сергеевна, ей не нравились колонны без капителей.

По магазину, несмотря на поздний час, ходили полусонные люди. Варя купила колбасы, сыра, овощей и пару пирожных. Одно съела на улице, пока дошла. Хорошо, что она прогулялась и заодно подумала про Базанову. В России не любят, когда из неё бегут, не любят и никогда не любили. И там на новом материке «Русского зарубежья» мало кто не страдал тоской по родине, хоть и по такой непохожей на остальной мир. Но, конечно, революция, гражданская война, новый социальный строй, где насильно отнимали собственный дом и кричали про диктатуру пролетариата, словосочетание, непонятное нормальному человеку изначально, потом Вторая мировая война, потом восстановление – разве от этого не убежишь? Нет, 1904 год ещё был спокойным и благополучным годом для жизни в столицах, Варвара бежала не из России, она бежала от самой себя, она не справлялась, она была несчастна. И возможно, не думала даже, что она уезжала безвозвратно, тогда такое никому и в голову не могло прийти.

Варя сунула пакет, не разбирая в холодильник, помыла руки и пошла спать. Засыпая, поняла, что слышит птицу…

Просторный зал с большими окнами, высота потолков около пяти метров, три семиместных ювелирных верстака у окон, за которыми работают подмастерье. С другой стороны точило, печь для обжига металла с вытяжными шкафами, полки с инструментами. На столе у Перхина три Пасхальных яйца: Пеликан, Ландыши и Курочка. Он сидит в дорогом костюме, белой рубашке, с ухоженной причёской, явно зашедший с важной встречи, и просто смотрит на выставленные в ряд свои шедевры. Рядом с Перхиным стоит Генрих Вигстрем, его подмастерье и близкий друг, шведский финн. Генрих стоит молча – он ждёт, что решит мастер, потому что он явно о чём-то думает. Наконец Генрих не выдерживает.

- Михал Евлампич, ну, что ты, право, не пойму. Всё же есть корошо. В этот год целый три яйца!

- Да и я вот не пойму, - вздыхает Перхин, - тревога гложет, целиком изводит.

- Ты опять за своё, - сетует Генрих.

- Вижу страшную картину, понимаешь… всё вот это, - он кивает на яйца, -всё прахом пойдёт… и Царский Двор, и Фаберже, и Петербург… потонут в пучине мрака и страдания. Война… или не война… не могу сказать. Страшное что-то, Генрих.

Генрих озирается, слышал ли кто из подмастерья эти слова, но в мастерской шумно, а стол хозяина чуть поодаль, в нише.

- Полные лазареты раненых солдат… - продолжил Перхин. Голос у него глухой, низкий, не такой, как обычно, - горы украшений на столах, всё свалено в кучу, не могу понять… свалено, как лом…

- Пойдём, Михал Евлампич, воздух, воздух, на Неву пойдём, к воде, - старается вывести его из этого состояния Генрих. Он уже поймал взгляд одного из рабочих. Они всё знают про хозяина. И припадки уже были, и аптекаря звали, и даже городового. Знают, но молчат. Уважают и даже любят Мастера. Он - гений. И платит всегда сполна, больше, чем все остальные у Фаберже. По справедливости платит.

Перхин взял в руку миниатюрный складной мольберт – сюрприз яйца «Курочка».

- Это ж Варвара Базанова? Хорошо получилось, - сразу подхватывает Генрих, радуясь, что можно будет сменить тему.

Перхин кивает и продолжает смотреть на портрет.

- Кельху несказанно повезло – он получать настоящий Пасхальное яйцо, даже лучше, чем императорское, - опять пытается как-то оживить разговор Генрих.

- У нас нет «лучше» или «хуже», разница только в смыслах, - отвечает ему Перхин, - и повезло Кельху по другой причине.

Генрих кивает и молчит. Миновало. Приступа не будет.

Открыла глаза, вроде, и не спала, а была в забытьи каком-то. Страшно захотелось пить. Неужели мне снился Перхин? Ну, да. Мне снился Перхин. Господи, не сойти бы с ума!

58. Звонок

Снегирёв пытался дозвониться Лёне. Второй день подряд. Телефон Леонида был отключен. Странное непонятное предчувствие какой-то беды, чего-то сложного и неприятного начало тлеть где-то в самой глубине едва заметно, но Снегирёв знал, что это неспроста. Единственным человеком, кто мог бы ему ответить про Леонида, был его дядя Роман Семёнович. Звонить ему Снегирёву не хотелось. Он едва был знаком с Романом Семёновичем, и углублять знакомство не хотелось.

В кабинет влетела Алла с журналом в руке. Пылающая и негодующая. Она появилась совсем не вовремя.

- Что за внезапные выходки! Ты что так расхозяйничалась, коротышка! – лениво рявкнул Снегирёв.

- Вот! Посмотрите, Андрей Михайлович! – она бросила ему на стол глянцевый журнал, открытый на определённой странице.

- Отстань со своими бабскими глупостями! – зашипел Снегирёв.

- На каком основании продавщица даёт интервью от имени компании, несёт всякий вздор и занимается собственным пиаром!

- Каким ещё пиаром? Опять про Варю что-то нарыла? – сразу угадал Снегирёв.

- Да ты почитай: «…По иронии судьбы в новом московском ювелирном бутике «Михаил Перхин», на открытии которого мы только что побывали, одна из продавцов-консультантов невероятно похожа внешне на Базанову, и зовут её также - Варвара. На наш вопрос, что она думает по поводу такого фантастического внешнего сходства, она предложила потрясающую версию. «Разве мы знаем, как играет с нами информационное поле Земли?» Такой ответ нам показался довольно интересным и неоднозначным,» - на этом месте Алла остановилась.

- Ну и что? Тебя гложет это сходство, я не понял? – начал подтрунивать над ней Снегирев, - или то, что у Вари ноги длиннее?

- Да кто она вообще такая, чтобы давать интервью? Её кто-нибудь уполномочивал? Может, ещё охранника спросить, что он думает об изделиях и опубликовать на первой полосе? Нравится ему или не очень? – Алла уже не сдерживалась, градус возмущения рос на глазах.

- Так! Оставила журнал и пошла к себе! Быстро! – жёстко скомандовал Снегирёв.

Алла вышла. Главное, мысль изложена, и если он попросил оставить журнал на столе, а не швырнул вслед, значит, полдела сделано.

Раздался телефонный звонок. Звонила секретарша Елена Владимировна, очень опытная, настоящий профи, которая много лет отработала секретаршей директора банка, прежде чем попасть к Снегирёву. Все внешние звонки в компанию по стационарному телефону проходили через неё.

- Андрей Михайлович, из милиции звонят, я держу на проводе, хотят лично с вами переговорить.

Снегирёв сразу подумал про Леонида. Наверняка что-то случилось.

- Соединяйте!

- Майор Михальченко, - услышал Снегирёв хорошо знакомую казённую интонацию, - я по поводу вашего сотрудника, точнее, сотрудницы – Давыдовой Варвары Сергеевны. Есть такая?

Брови у Снегирёва стремительно прыгнули вверх, образовав на лбу глубокую морщину-чайку.

59. Есть лодка

Пылал Подмосковный закат.

- Ты никуда со мной не поедешь, - шипел Лёня, сидя на террасе летнего домика родителей Антона в шестидесяти километрах от Москвы, - ты хромой, и тебя не только заметят, но ещё и запомнят. И меня рядом. Я на Кавказ рвану. Там у меня ещё приятели остались.

- Рванёт он! Ну-ну! Так и знал, что нас пасли. Но кто? Ты никому не говорил? – Антон, небритый, в мятой клетчатой рубашке поверх синих треников с белыми лампасами, выглядел точь-в-точь как местный мужик из соседней деревни, если не открывал рот, конечно, - ты никому не говорил? – повторил он свой вопрос.

- Я дядьке сказал.

- Ты сдурел? Зачем? Это он обвёл нас вокруг пальца! Во- деби-и-л! – протянул Антон, - я бы ему только старый целлофановый пакет доверил, Роману Семёновичу твоему нарядному, а не полмиллиона долларов.

- Это у него был клиент на табакерку. Я не хотел, но деваться мне некуда. Если бы только я не выронил портмоне… но нет - вот вам, пожалуйста: «Здесь был Лёня!» Представляю, какие у неё были глаза.

- Может, ты портмоне это по дороге выронил, когда к машине шёл, например?

- У меня нет дырок в карманах. Когда я очнулся, то увидел перевёрнутую кверху дном спальню. Я даже не помню, почему там было всё так разворочено. Дрался я или нет, не помню. Голова раскалывалась.

- Лучше б я пошёл, - вздохнул Антон.

- Кто ж спорит. Был бы труп, и я б не прятался и не бегал.

- Я… вчера подсуетился и взял отпуск на работе. Я с тобой на Кавказ. Тем более, что Варя начнёт меня искать, чтобы плюнуть мне в морду.

- Правильно сделает. Если любишь, не предавай, - наконец высказался Лёня, - поэтому и получил хвостик от морковки.

- Как нежно! Ещё и нравоучения. А от кого ты, собственно, прячешься? Милицию она вряд ли вызовет, дело бессмысленное в этой ситуации, разве что Снегирёв будет тебя искать.

- Будет, конечно. Я ничего этого не хотел. Я всегда хотел жить по закону и никому не причинять вреда. Больше всего меня бесит то, что я переступил черту, - Лёня встал со стула и подошёл к открытому в сад окну, - отдам ему ломбард к чертям собачим и всё. А дядька, сука, пусть сам со Снегирёвым разбирается. Они оба бы нас кинули, что один, что другой, - он сказал и почувствовал огромное облегчение, - я пару дней здесь поживу, норм? Молочка попью парного.

- У отца лодка есть надувная и удочки, - Антон отвёл глаза в сторону и начал нервно постукивать палкой по полу, - я… когда увидел табакерку у неё, настолько был потрясён мыслью о том, что моё здоровье может зависеть от этой маленькой золотой фигни, что понял… что я слабый, я ничтожество и всегда им был, - он стал стучать палкой громче, - она как будто осенила меня , открыла что-то. Красоты она необыкновенной, но не в этом её суть. Я понял, что не люблю Варю, она не для меня. Мне даже показалось, что я услышал у себя в голове эти слова: «Она не для тебя». Стало так обидно и тяжело за то, что я придумал себе любовь, чтобы иметь хоть какое-то светлое видение в сознании, чтобы всего лишь пользоваться её образом, понимаешь? Есть же бабы, которые влюбляются в киноактёров, что-то из этой оперы.

- Ещё немного и свихнёшься, - ответил ему Лёня, - хватит. Я всё понял, - подошёл к столу, взял пачку сигарет, закурил, - табакерка, говоришь… хорошо, что она нам не досталось, вот, что я тебе скажу, - он придвинул пепельницу и загасил только что начатую сигарету.

Глава 22 Варежка - Перхин

60. Варежка

Постояла под душем, только успела замотать волосы полотенцем, как услышала телефонный звонок. Мокрая выбежала в прихожую, схватила мобильный. Отец.

- Варежка, дорогая, давай мириться! Я знаю, у тебя всё устраивается, ты работаешь, у тебя даже берут интервью.

- Какое интервью? – она разволновалась.

- Да, не важно, в журнале каком-то. Приходи к нам на ужин. Мы тебя ждём.

- Да, приду. Когда? – выпалила побыстрее, потому что могла и передумать.

- Когда тебе удобно. Я соскучился, детка.

Только не «детка». Сразу, как по команде, хлынули слёзы – потоком, ручьями, капая с подбородка. Стащила с головы полотенце и уткнулась в него, как ребёнок, прижимая влажную махру обеими руками к лицу. Глупо отказываться от встречи с отцом. Ей и самой давно уже приходило в голову ему позвонить, но обида и гордость не позволяли. И вот теперь он позвонил сам. Почувствовал, наверное, неладное. Отец же.

Зайти что ли к Светлане перед тем, как идти на ужин? Один на один лучше. Чтобы понять, идти или нет. Всё равно отец без неё ничего не решит. Что решит? Любить свою дочь или нет? К Светлане, как бы она не старалась, не рождалось светлых чувств и безоговорочного прощения. Она не смогла её понять, ребёнка, потерявшего мать. Никто её не просил заменить незаменимое, ей надо было просто не мешать отцу её любить такой, какой она родилась. Ей надо было просто наблюдать и помогать, как старалась сделать бабушка, но мачеха всё время сбивала маленькую Варю с толку, толкала её в медицину. А медицина – это про тело, даже психология. Медицина слишком грубое занятие для таких, как Варя. Сама Светлана не слыла выдающимся косметологом, она была обычным среднестатистическим служащим с медицинским дипломом и с непомерными амбициями, на которые подсел отец. Да, он многого достиг благодаря ей, а мог бы достичь ещё больше, но по-другому. Он не стал Мелеховым, а мог бы им стать. Мог бы попытаться.

Хорошо, что сегодня выходной. Читать бабушкино письмо и, если получится, спать.

На завтрак подали оладьи с земляничным вареньем. Иногда Варвара могла съесть целых четыре оладушка, как сегодня, например. Настроение с самого пробуждения радостно удивляло, а то, что Александр сидел мрачнее тучи, спрятавшись за газету и процедив сквозь зубы «Доброе утро!», ничуть это милейшее, драгоценное настроение не портило. Ей было почти всё равно, в духе он или нет. Была бы её воля, развелась бы с ним хоть завтра, да даже если и не выходить более замуж. А представить его у себя в спальне стало совсем уже невозможно. Зачем только она всё это затеяла со вторым замужеством? Чего ей не хватало?

- Что пишут в прессе? – зачем-то спросила Варвара, и тут же положила в рот кусок оладушка.

- Читаю вот про Всемирную выставку в твоём любимом Париже, - ответил Александр в ту же секунду, - о технических чудесах. Гран-при получили Комитет Сибирской железной дороги и Министерство путей сообщения за выдающийся проект строительства Транссибирской магистрали.

- А почему мне нельзя любить Париж? Любовь не выбирают, - она посмотрела на пустую тарелку и подумала о ещё одном оладушке. Улыбнулась. С края тарелки выглядывал херувим. В левой руке он держал золотой лук, а правая рука у него была поднята, как будто он уже выстрелил, - Какие ещё новости из моего любимого Парижа?

- Изволь, - Александр стал читать: «Одним из ярких украшений Русского павильона признано пасхальное яйцо «Сибирский поезд», исполненное фирмой Карла Фаберже. Ювелирное яйцо создано для императора Николая II и подарено на Пасху его супруге, императрице Александре Фёдоровне. Карл Фаберже получил Гран-при и орден Почётного легиона, а также звание «Мастера Парижской Гильдии Ювелиров».

- Орден Почётного легиона? – перебила его Варвара.

- Тебя это удивляет?

- А Перхин? Что пишут про Перхина? Он же тоже поехал во Францию вместе с Карлом. Это же его яйцо. Неужели его не наградили?

- Перхин получил бронзовую медаль, - ответил Александр, уже не глядя в газету.

- Ой, как я рада! Как я рада! Я чувствовала, что услышу сегодня хорошие новости, - воскликнула довольная Варвара.

- Я был бы счастлив, если моя жена радовалась вот так же моим успехам, - холодно сказал Кельх.

- О каких успехах ты говоришь? – она искренне удивилась, вскочила из-за стола, промокая салфеткой губы, и нервно бросила её на стол, - пойду собираться.

Александр не стал перечить. Он знал, что она отправится в клинику. Юлия в последний приезд тихо сказала, что не может её остановить, и только Бог ему в помощь. Да, он будет терпелив, опять поедет в Сибирь, сделает всё, что сможет, уволит вороватых управляющих, наймёт других, таких же, потому как все одинаковые. Надо просто подождать. Она успокоится.

Варвара и правда собиралась выходить.

Ох, как же не важно, что там думает Александр! Обижается он или нет, - звучало у неё в голове. Она почти оделась уже, достала новое платье, зеленоватое, нежное, только что от модистки. Наталья, кастелянша, служившая уже два года, молча причёсывала ей голову, ловко справляясь со шпильками.

- Серёжа молодец, он лечит и поддерживает Перхина, - сказала Варвара. Казалось, что она думала вслух, - Серёжа ему обязательно поможет. Перхин - достояние страны, Фаберже – это две трети Перхин. Мелехов - отличный врач. Александр - никто, пирожок с ничем. Ничего нельзя поручить, в Иркутске дела всё хуже и хуже.

Наталья помалкивала и не знала, куда ей деться. Она побаивалась хозяйку. Но Варвара, конечно, была в здравом рассудке, и размышляла вслух неслучайно. Она ловко сыграла эмоциональное возбуждение. Ей хотелось, чтобы Александр всё это услышал. И он услышит, она не сомневалась. Наталья и Александр давно поглядывали на друг друга. Хотя, он вряд ли пойдёт с ней до конца. Не в его правилах заводить шашни с прислугой. Он и этого не сможет.

- Новые башмачки мне приготовь, бежевые, прюнелевые, - попросила она Наташу, - ох, какая сегодня чудная погода, солнышко вышло…

А сон ли это? Варя полежала с открытыми глазами некоторое время. Поделиться увиденным было не с кем. Если только сесть и записать всё, что ещё помнила. И потом поразмыслить. Захотелось выйти на свежий воздух и хотя бы посидеть на скамейке у пруда, как сидела совсем недавно и мечтала о новой жизни. Но новая жизнь, по всей вероятности, уже закончилась, не успев начаться. А возвращаться было некуда.

61. Перхин

«Любовь меняет человека, - писала Мария Сергеевна, - я не имею в виду сумасшествие плоти только, любовь – это непреодолимое, это в самое сердце и часто навсегда. Мелехов никогда до этого не любил, а Варвара жила ожиданием любви. Линии пересеклись. Единственное, что они оба не осилили, обрекая себя на вечную тоску и внутреннее одиночество, то это прежде всего то, что они не сделали последнего шага до жертвенности. Он не поехал в Париж, несмотря на её мольбы, так как не смог бросить пациентов, она не осталась в России, уверенная, что грядёт новая реальность. Она безоговорочно поверила Перхину, его предсказаниям лихолетья и полному краху Дома Романовых. Конечно, она поверила не на пустом месте, так как круг её общения в обеих столицах был невероятно широк, начиная со студентов и заканчивая министрами и директорами банков. Все ждали судьбоносных для страны перемен, но мало кто мог себе представить, что на самом деле ждало Россию. Варвара умерла в 1959 году в своём любимом Париже, пережила революцию, войны, потеряла всё своё состояние, родных, друзей, но так и не вышла больше замуж, а была ли счастлива, Бог ей судья.

Когда припадки стали учащаться, отец принял Перхина в клинике и оставил на лечение. Первое, что приходило в голову, обследуя состояние мастера – это полное и длительное истощение организма, точнее, его психического состояния. К тому времени Перхин был довольно состоятельным человеком, и истощение его никак нельзя было связать с недостатком средств или недоеданием. Скорее, это было связано с его невероятной загруженностью на работе, которую он сам себе чаще всего создавал, с его завышенными требованиями к своему труду и с его складом ума, с его мыслями. А думал он о многом и больше всего о России.

Я попыталась выстроить его биографию потому, что люблю ясность в том, чем интересуюсь. Но материала мало, Перхин же не был публичной или светской личностью, скорее, наоборот, был довольно скромен и всегда занят.

Родился Михаил Евлампиевич в 1860 году в семье зажиточных обельных, то есть освобождённых от повинностей крестьян. Если провести параллель с Базановой, то он был старше её на 12 лет и всего на четыре года старше Мелехова, то есть можно сказать, что они были более-менее из одного поколения. А это всегда сближает в общении и в понимании жизни.

Местом его рождения стала деревня Окуловская, которая считалась северным концом крупного, аж в 155 дворов, села Ялгуба Прионежского района. Село находилось в тридцати километрах от Петрозаводска, сегодняшней столицы Карелии, как ты знаешь. Древняя земля, где нашли поселения ещё эпохи мезолита, но тем и интереснее, а то мы знаем только, что эти территории принадлежали Великому Новгороду.

Природа там -таёжный дремучий лес, раскинувшийся на многие вёрсты, где свои правила и свой порядок. И если заблудишься, не дай Бог, позвать надо уважительно: «Дядя Леший, покажись не белым волком, не чёрным вороном, не елью колючей, а таковым, как я есть, видом человеческим». Стережёт лес Леший с помощниками и нерадивого охотника учит уму разуму, кто на неправедную добычу надеется. А сказки и чудеса разные длинными зимними вечерами в жарко натопленной избе – самое дорогое воспоминание о невиданных мирах, героях, мифах славянских Богов, путешествиях, искушениях и о победе добра. Слушал их маленький Миша вместе с детворой под самовар, слушал и мечтал.

Деревня Окуловская шла по восточному пригорку Ялгубского залива Онежского озера. Рыболовством занимались всегда и никогда в одиночку, так как одному невода не вытащить. Для хорошего невода сплетали 350 саженей верёвок, собирали бересту, еловые прутья, делали поплавки. А там, на воде лукавые русалочки. Как же без них? Ох, непростые они! Сколько холостых парней загубили! Сколько сказаний про них рассказано! И как их не слушать и картинкам разным в голове воли не давать?

Семья Михаила Перхина была православной, и очень возможно, что именно в церкви Святителя Николая родной деревни он впервые увидел поразившее его детское воображение нечто рукотворное и прекрасное: убранство церкви, иконы, оклады, утварь. Может быть, это был всего лишь миг, когда солнечный луч из узкого церковного окна попал на резьбу оклада, или старинная работа на маленьком крестике, что носил местный дьякон, показалась ему причудливой и заманчивой, никто не знает, но юный Михаил Перхин выбрал золотых дел ремесло и в 1884 году был записан подмастерьем Серебряного цеха Ремесленной управы в столице. Вот эта мальчишеская смелость - отправиться в Санкт-Петербург за своей мечтой - и подарила миру ни с чем несравнимые ювелирные шедевры. Отъезду помогло и то, что после смерти отца его освободили от призыва в армию, так как он остался единственным кормильцем в семье.

Наверное, пареньку из северной глухомани было трудно и непривычно в одной из самых шикарных мировых столиц, но чудеса и красоты, которые он с жадностью впитывал и чем питал свой выдающийся талант с лихвой восполняли ему житейские неудобства. Феноменальное трудолюбие и доведение до совершенства всего, к чему прикасалась его рука – были правилами жизни. Уже через два года после приезда в Санкт-Петербург Перхин получил своё личное клеймо ювелира и приглашение работать у Карла Фаберже. Много это или мало? Я не могу найти этому объяснения. Фаберже почему-то не брал на работу русских ювелиров-мастеров, а тут не устоял – поверил, сразу почувствовал невероятную мощь и кладезь замыслов. Тогда, в 1888 году, и началось плодотворное и прославившее обоих сотрудничество, взаимовыгодное и взаимозависимое. Целых пятнадцать лет. Фаберже снабжал его заказами, Перхин их выполнял в срок и самым лучшим образом из возможных на тот период времени.

Перхин был хорошим и заботливым семьянином. В двадцать четыре года он женился на совсем молоденькой, шестнадцатилетней Тане Финниковой, дочери своего первого учителя по ювелирному делу, ведущему мастеру столицы, сотрудника основного конкурента Фаберже фирмы «Болин». Жена родила ему пятерых детей: четырёх дочерей и одного сына.

Думаю, попав к Фаберже, он был готов своротить горы. Чем и занялся. В это время можно было только радоваться, глядя на молодого талантливого ювелира, христианина, семьянина с прекрасным будущим. Мастерская работала, как часы, народу к нему наниматься шло полно, всех, кого брал обучал, следил за каждым и за труд платил по справедливости, слухи ходили, что лучше всех платил из мастерских, что были у Карла. Отец говорил: «Счастье в воздухе не вьётся, а руками берётся». К отцу-то он попал за два года до смерти в 1901 . Отец мне сказал, что когда впервые его увидел, сразу понял, что не жилец, хоть глаза ещё горели. Поначалу он совсем был нормальным и всё помнил, о чём они разговаривали, под конец же стал повторять многое, уходить в себя, символами какими-то изъясняться, но работу свою в мастерской до самого конца исправно делал.

Перхин не стремился к званиям, они сами его находили. В 1891 году стал купцом второй Гильдии, а в 1895 стал личным почётным гражданином в награду за исполнение императорских заказов. В конце ХIХ века была такая тонкая прослойка между дворянством и купечеством. Это звание поддерживало и поощряло торгово-промышленный слой общества, тем самым удовлетворяя амбиции и поощряя их предпринимательскую и благотворительную деятельность. Почетные граждане пользовались правом именоваться, как дворяне, «Ваше благородие».

Талант, феноменальная работоспособность, профессиональная честность, уважение к своим служащим и щедрые вознаграждения за их труд, а к концу жизни в мастерской работало уже более пятидесяти человек, сделали Михаила Перхина исключительным, единственным в своём роде Мастером, которым Фаберже не только дорожил, но и страшно гордился.

Трудно сказать, почему и каким образом Фаберже согласился и принял заказ Александра Кельха изготовить супруге, Варваре Базановой, Пасхальное яйцо, ничуть не уступающее ни по стоимости, ни по сложности исполнения императорскому. И заказ отнёс в мастерскую Перхина. А потом уже заказы Кельха исполнялись только в его мастерской. Возможно, Фаберже дорожил этими заказами, делал их в ответ на что-то, но точно сказать невозможно, почему он отказывал другим и принимал их безотказно для Варвары. А Варвара прекрасно знала, кто именно делал её подарки, за которые Александр расплачивался её деньгами. Есть догадки, что Перхин и Базанова были знакомы и не только на ювелирной почве, но и на благотворительной.

Отец эти подробности мне не рассказывал. То, что я пишу, милая, я долго собирала в библиотеках. Про Фаберже-то трудно было найти материал, а уж про Перхина, какого-то дореволюционного царского ювелира, практически невозможно. Я даже хотела съездить в Карелию, в его село, но так и не получилось. Очень большая ошибка с моей стороны. Думаю, тебе придётся съездить.

Конечно, уровень благотворительности, то есть её масштаб, который мог себе позволить Перхин, не шёл ни в какое сравнение с семьёй Базановых и с тем, сколько делала лично Варвара на этом поприще, но разве можно измерить благотворительность обычной мерой? Там действовала и действует другая шкала, так как каждый делает свой посильный вклад и только по своей доброй воле, иначе это не благое дело. Перхин всегда поддерживал связь со своей малой родиной, был попечителем Ялгубского двухклассного земского училища в Окуловской, делал крупные пожертвования в Ялгубский Никольский храм – драгоценные богослужебные сосуды, облачение на престол в алтарь, оставил в своём завещании деньги на ремонт храма. И помогал студентам в Санкт-Петербурге, а этим всегда занимались мать и дочь Базановы.

Глава 23 Птица-Лебедь

Перхин обладал одной особенностью – даром предвидения. Он очень многое чувствовал и видел, общаясь с людьми, и тщательно это скрывал. Но Варвара была настолько яркой, искренней, заводной, щедрой, неравнодушной, что Перхин переступил через себя и доверился ей. Не надо забывать, что он сделал для неё семь Пасхальных яиц. «Часы с петушком» стали последним изделием с его клеймом. Его последним Пасхальным яйцом-шедевром. От замысла, эскиза, подбора камней, технических расчётов и много чего другого до конечного результата проходили месяцы, отбраковывалось всё несовершенное и не один раз, в процессе переосмысливался замысел, додумывались детали и всегда в голове держался образ того человека, кому предназначался весь этот труд. И так целых семь лет. С каждым годом она становилась для него всё ближе и ближе. Он был очарован ею, считал её музой, настоящей русской женщиной, любящей свой народ и страну, как и сам любил. Но он знал страшное будущее и умолял ему поверить.

О своих страшных видениях он говорил и отцу. Но отцу Перхин всё это говорил во время приступа, когда его сознание было замутнённым, когда он не смущался, и свойственное ему стеснение отступало. Речь часто путалась в такие моменты, и он как будто понимая, что говорил с трудом, ещё и извинялся перед доктором. Перхин был скромным человеком и внимание к себе заставляло его чувствовать некую вину или, по крайней мере, неудобство. Он видел их влюблённость – отца и Варвары, возможно, и видел, как они страдали от того, что не могут быть вместе, но извинялся он перед отцом ещё и за то, что станет их разлучником. Он знал, и никогда не сомневался в том, что знал, когда говорил о будущем или чувствовал его. Он не сомневался, что они расстанутся, и разлука будет вечной, до конца их дней, и страдая от этого своего знания, всё равно умолял Варвару уехать. Спастись. Да, отец считал, что Перхин был влюблён в неё. Не плотской любовью, а возвышенной, как любит творец, окрыляясь и питаясь этой любовью. В её присутствии он почти всегда замолкал и с трудом отводил от неё глаза, а если говорил что-то, то по существу, самое главное, что нельзя было не сказать. Как-то в полузабытьи он шептал отцу, что «если спасёт Варвару, то и Россию спасёт, а любовь никуда не денется, она останется. Сто лет нужно, сжали её, матушку, кольцом железным. Она всегда приходит, когда ей надо, любовь-то».

Варя отложила письмо. Она как будто пила горькое лекарство из большого полного стакана. С одной стороны, было интересно и важно наконец прояснить всю эту уже чуть ли не кровавую историю с табакеркой, с другой, она чувствовала, что погружается во что-то вязкое, неприятное, то ли воспоминание, то ли сон, где надо всё расставить по своим местам, иначе он никогда не закончится…

Перхин стоит в церкви перед иконой Богородицы с большой свечой в руке и истово молится. Он немного не в себе. Женщина, стоявшая рядом, отходит от него, перекрестившись. Перхин медленно ставит свечу и идёт к иконе Иисуса Христа. Стоит долго смотрит на неё, слушает хор и опять молится:

«Боже Вседержителю, всю тварь премудростию создавый, мене, падшаго многими согрешеньми, Твоею воздвигни рукою: подаждь ми Твою помощь, и сподоби мя от мирских свободитися искушений, от диавольских сетей, и от плотских похотей».

И тут же во время молитвы он достаёт из кармана брюк огрызок карандаша и кусок бумаги, который кладёт на ладонь и прямо в церкви рисует на бумаге дрожащими руками лебедя, потом смотрит на икону, благодарит её, то есть Иисуса, воспринимая это как благословение, суёт бумагу в карман, пятится от иконы и крестится. Рядом находящаяся всё та же молящаяся женщина смотрит на него в недоумении и тоже крестится со словами «Прости, Господи!»

- Прости, Господи, - повторили Варины губы, - спаси и сохрани…

Родился Перхин в 1860 году в семье зажиточных обельных, то есть освобождённых от повинностей крестьян, пятым из семи детей ребёнком. Трое умерли до его рождения. Местом его рождения стала деревня Окуловская, которая считалась северным концом села Ялгуба Прионежского района Карелии. Тогда это место приписывалось к Шуйской волости Петрозаводского уезда Олонецкой губернии и находилось в тридцати километрах от Петрозаводска. Таёжный дремучий лес, раскинувшийся на многие вёрсты, где свои правила и свой порядок. И если заблудишься, не дай Бог, позвать надо уважительно: «Дядя Леший, покажись не белым волком, не чёрным вороном, не елью колючей, а таковым, как я есть, видом человеческим». Стережёт лес Леший с помощниками и нерадивого охотника учит уму разуму, кто на неправедную добычу надеется. А сказки и чудеса разные длинными зимними вечерами в жарко натопленной избе – самое дорогое воспоминание о невиданных мирах, героях, мифах славянских Богов, путешествиях, искушениях и о победе добра. Слушал их маленький Перхин вместе с детворой под самовар, слушал и мечтал.

Деревня Окуловская шла по восточному пригорку Ялгубского залива Онежского озера. Рыболовством занимались всегда и никогда в одиночку, так как одному невода не вытащить. Для хорошего невода сплетали 350 саженей верёвок, собирали бересту, еловые прутья, делали поплавки. А там, на воде лукавые русалочки. Как же без них? Ох, непростые они! Сколько холостых парней загубили! Сколько сказаний про них рассказано!

Семья Перхина была православной, и очень возможно, что именно в церкви Святителя Николая родной деревни он впервые увидел поразившее его детское воображение нечто рукотворное и прекрасное: убранство церкви, иконы, оклады, утварь. Может быть, это был всего лишь миг, когда солнечный луч из узкого церковного окна попал на резьбу оклада, или старинная работа на маленьком крестике, что носил местный дьякон, показалась ему причудливой и заманчивой, никто не знает, но юный Михаил Перхин выбрал золотых дел ремесло и в 1884 году был записан подмастерьем Серебряного цеха Ремесленной управы в столице. Вот эта мальчишеская смелость - отправиться в Санкт-Петербург за своей мечтой - и подарила миру ни с чем несравнимые ювелирные шедевры. Отъезду помогло и то, что после смерти отца его освободили от призыва в армию, так как он остался единственным кормильцем в семье.

Своё личное клеймо ювелира Перхин получил уже через два года, то есть в 1886 году, как и приглашение работать у Карла Фаберже. А ещё через пару лет с помощью Фаберже он открыл свою мастерскую на Большой Морской, сначала в доме №11, а с 1901 года в №24, новом главном доме Карла Фабереже, и творил там до самого конца, до 1903 года. Фаберже, опытный, с невероятным чутьём на талант, сразу почувствовал в этом молодом русском мастере из северной глубинки невероятную мощь и кладезь замыслов. До Перхина у него не было русских мастеров, он предпочитал шведов и финнов. Тогда, в 1888 году, и началось плодотворное и прославившее обоих сотрудничество, взаимовыгодное и взаимозависимое. Фаберже снабжал его заказами, Перхин их выполнял в срок и самым лучшим образом из возможных на тот период времени.

Перхин был хорошим и заботливым семьянином. В двадцать четыре года он женился на совсем молоденькой, шестнадцатилетней Тане Финниковой, дочери своего первого учителя по ювелирному делу, ведущему мастеру столицы, сотрудника основного конкурента Фаберже фирмы «Болин». Жена родила ему пятерых детей: четырёх дочерей и одного сына.

Перхин не стремился к званиям, они сами его находили. В 1891 году стал купцом второй Гильдии, а в 1895 стал личным почётным гражданином в награду за исполнение императорских заказов. В конце ХIХ века была такая тонкая прослойка между дворянством и купечеством. Это звание поддерживало и поощряло торгово-промышленный слой общества, тем самым удовлетворяя амбиции и поощряя их предпринимательскую и благотворительную деятельность. Почетные граждане пользовались правом именоваться, как дворяне, «Ваше благородие».

Талант, феноменальная работоспособность, профессиональная честность, уважение к своим служащим и щедрые вознаграждения за их труд, а к концу жизни в мастерской работало уже более пятидесяти человек, сделали Михаила Перхина исключительным, единственным в своём роде Мастером, которым Фаберже не только дорожил, но и страшно гордился.

Трудно сказать, почему и каким образом Фаберже согласился и принял заказ Александра Кельха изготовить супруге, Варваре Базановой, Пасхальное яйцо, ничуть не уступающее ни по стоимости, ни по сложности исполнения императорскому. И заказ отнёс в мастерскую Перхина. А потом уже заказы Кельха исполнялись только в его мастерской. Возможно, Фаберже дорожил этими заказами, делал их в ответ на что-то, но точно сказать невозможно, почему он отказывал другим и принимал их безотказно для Варвары. А Варвара прекрасно знала, кто именно делал её подарки, за которые Александр расплачивался её деньгами. Есть догадки, что Перхин и Базанова были знакомы и не только на ювелирной почве, но и на благотворительной.

Отец эти подробности мне не рассказывал. То, что я пишу, милая, я долго собирала в библиотеках. Про Фаберже-то трудно было найти материал, а уж про Перхина, какого-то дореволюционного царского ювелира, практически невозможно. Я даже хотела съездить в Карелию, в его село, но так и не получилось. Очень большая ошибка с моей стороны. Думаю, тебе придётся съездить.

Конечно, уровень благотворительности, то есть её масштаб, который мог себе позволить Перхин, не шёл ни в какое сравнение с семьёй Базановых и с тем, сколько делала лично Варвара на этом поприще, но разве можно измерить благотворительность обычной мерой? Там действовала и действует другая шкала, так как каждый делает свой посильный вклад и только по своей доброй воле, иначе это не благое дело. Перхин всегда поддерживал связь со своей малой родиной, был попечителем Ялгубского двухклассного земского училища в Окуловской, делал крупные пожертвования в Ялгубский Никольский храм – драгоценные богослужебные сосуды, облачение на престол в алтарь, оставил в своём завещании деньги на ремонт храма. И помогал студентам в Санкт-Петербурге, а этим всегда занимались мать и дочь Базановы.

Перхин обладал одной особенностью – даром предвидения. Он очень многое чувствовал и видел, общаясь с людьми, и тщательно это скрывал. Но Варвара была настолько яркой, искренней, заводной, щедрой, неравнодушной, что Перхин переступил через себя и доверился ей. Не надо забывать, что он сделал для неё семь Пасхальных яиц. «Часы с петушком» стали последним изделием с его клеймом. Его последним Пасхальным яйцом-шедевром. От замысла, эскиза, подбора камней, технических расчётов и много чего другого до конечного результата проходили месяцы, отбраковывалось всё несовершенное и не один раз, в процессе переосмысливался замысел, додумывались детали и всегда в голове держался образ того человека, кому предназначался весь этот труд. И так целых семь лет. С каждым годом она становилась для него всё ближе и ближе. Он был очарован ею, считал её музой, настоящей русской женщиной, любящей свой народ и страну, как и сам любил. Но он знал страшное будущее и умолял ему поверить.

О своих страшных видениях он говорил и отцу. Но отцу Перхин всё это говорил во время приступа, когда его сознание было замутнённым, когда он не смущался, и свойственное ему стеснение отступало. Речь часто путалась в такие моменты, и он как будто понимая, что говорил с трудом, ещё и извинялся перед доктором. Перхин был скромным человеком и внимание к себе заставляло его чувствовать некую вину или, по крайней мере, неудобство. Он видел их влюблённость – отца и Варвары, возможно, и видел, как они страдали от того, что не могут быть вместе, но извинялся он перед отцом ещё и за то, что станет их разлучником. Он знал, и никогда не сомневался в том, что знал, когда говорил о будущем или чувствовал его. Он не сомневался, что они расстанутся, и разлука будет вечной, до конца их дней, и страдая от этого своего знания, всё равно умолял Варвару уехать. Спастись. Да, отец считал, что Перхин был влюблён в неё. Не плотской любовью, а возвышенной, как любит творец, окрыляясь и питаясь этой любовью. В её присутствии он почти всегда замолкал и с трудом отводил от неё глаза, а если говорил что-то, то по существу, самое главное, что нельзя было не сказать. Как-то в полузабытьи он шептал отцу, что «если спасёт Варвару, то и Россию спасёт, а любовь никуда не денется, она останется. Сто лет нужно, сжали её, матушку, кольцом железным. Она всегда приходит, когда ей надо, любовь-то».

Варя отложила письмо. Она как будто пила горькое лекарство из большого полного стакана. С одной стороны, было интересно и важно наконец прояснить всю эту уже чуть ли не кровавую историю с табакеркой, с другой, она чувствовала, что погружается во что-то вязкое, неприятное, то ли воспоминание, то ли сон, где надо всё расставить по своим местам, иначе он никогда не закончится…

62. Птица-Лебедь

Часы показывали пять минут двенадцатого. Волгину звонить было уже неудобно. Немного поднялась температура, и болело горло. Написала Волгину эсэмэс: «Григорий Иванович, уже поздно, но меня волнуют два вопроса: как мне узнать состояние Романа Семёновича, и кто такой Пьер? Вы же с ним знакомы, я знаю». «Роман в реанимации ещё, но состояние стабилизировалось. Завтра в три пришлю за тобой машину. Приедешь, поговорим. Спокойной ночи!» - ответил Волгин. Варя прополоскала горло и опять вернулась в кровать, прихватив с собой письмо.

«Отец говорил, что когда наступало просветление, от порошков ли или он просто успокаивался, с Перхиным приятно было беседовать. Он говорил, что думал о стране, о человеке, о жизни. Его суждения были весьма оригинальны, он как будто черпал их из какого-то ему одному ведомого источника и часто заканчивал словами «так будет». Отец просил его не думать о работе, когда он находился в клинике, и побольше читать: Чехова, Горького. Но Горького он не хотел читать, а про Чехова сказал, что тот останется миру надолго. Потом стал просить Мелехова уехать с Варварой в Париж. Говорил, что Мелехов там не пропадёт, а она богата ещё, хотя потеряет и пароходство, и прииски».

***

Зимний сад. В керамических коричневых кадках стоят пальмы и фикусы. Расставлено два комплекта плетёной мебели, справа от входа и в глубине, у самого окна, где и сидят Мелехов в белом халате и Перхин в больничной одежде. Он в светло голубой байковой пижаме и шерстяном халате, перехваченным красивым шнуром-верёвкой, на концах которого свисают мягкие кисточки. Перхин бледен и ёрзает в кресле.

- Любовь ваша чиста и глубока, редкая зрелая любовь, но запретная. Уезжайте с Варварой, Сергей Павлович! Вас все знают в Европе, вы не пропадёте. И французский знаете.

- Михаил Евлампиевич, а что семья, дети? - переводит разговор Мелехов.

- Варвара сама не знает, сколько добра за её плечами. И матушка её – высочайшего духа человек. Науке российской помогать – большое дело. Я ведь хотел вам сказать, доктор… - Перхин делает паузу, как бы подбирая слова, - она… как Царевна-Лебедь. Варварушка… Она давно меня вдохновляет, я верю в красоту из-за неё. Красота спасёт нас. Золотые слова. Красота души и помыслов. Весь этот кошмар и войны, что ждут Россию, кончатся. Но мы с вами этого не увидим.

- Да полноте, Михаил Евлампиевич!

- Птица-Лебедь – самая почитаемая у нас на Руси, она же символ. Ещё с гиперборейский времён. Я с севера далёкого, я много про неё слушал, ещё от гусляров. Пушкин её тоже воспевал. Пушкин всё знал, не всё успел. Не дали ему. Пушкин – великий.

- Я попрошу, вам Пушкина принесут. Конечно, - сразу ответил Мелехов. Ему непросто слушать, видно, что хочет либо закончить разговор, либо сменить тему.

- В древние времена мы все поклонялись Птице-матери Сва. Она вдохновляла на подвиги и хранила Лебедию-Россию, - продолжает Перхин, не обращая внимания на состояние Мелехова.

- Сва? – переспрашивает Мелехов, - по-английски лебедь же swan. Никогда об этом не думал.

- У нас всегда жило поверье – что душа странствует по небу в образе лебедя. Много чего, - Перхин перестаёт говорить и взгляд его становится стеклянным, неподвижным.

Мелехов звонит в колокольчик.

- Пора, Михаил Евлампиевич, у нас с вами процедуры сейчас.

В зимний сад входит медсестра.

Проснулась от того, что почувствовала жар, температура поднималась. Встала, выпила целых два стакана воды из чайника, немного подогрев воду. Нашла в холодильнике лимон, разрезала пополам, выжала сок прямо в рот. Мама любила лимоны. Как же хочется к ней прижаться, и чтобы её руки гладили по голове и за ухом. Добрела до кровати, скинула листы бабушкиного письма на пол, но один лист зацепился за одеяло, она вытащила его и стала громко ему говорить, почти переходя на крик, - «Что вы все хотите от меня, призраки? Я вас не звала переворачивать мою жизнь, ничего не давая взамен, кроме ужаса. Что я должна сделать? Что? Как мне всё это понять? Я жду ответ, слышите? Чтобы завтра, когда я проснусь, вы дали мне ответ! Слышите? – уже кричала Варя на листы безмолвной бумаги, - иначе я не буду больше вас читать. Выброшу вас на помойку или сожгу! – она швырнула несчастный помятый лист, который всё это время держала в руке, и он спланировал рядом с другими, чуть поодаль от кровати, - и никаких больше снов сегодня! Дайте мне нормально поспать!»

Варвара и Мелехов сидят на диване в кабинете у Мелехова в клинике. Она расстроена, в руках теребит носовой платок.

- Александр пишет из Иркутска, что дела идут плохо, Серёжа. Есть покупатели на пароходство – англичане. Прииски пока работают, но опять надо менять директора – воровство, рабочие бастуют бывает, счета в плохом состоянии. Не знаю ещё что. Надо быть там постоянно, но как? У него здесь служба.

Мелехов серьёзен. Берёт её руку и подносит к губам.

- Как Перхин?- спрашивает Варвара.

- Вчера его опять привезли с припадком. Вигстрем всегда теперь уже наготове, знает, кого звать сразу и куда везти. Михаил Евлампиевич наш плохой, душа моя. Очень плохой, я боюсь за него. Спина больная, и глаза стали плохо справляться. Всё время мне говорит, что видит красные флаги какие-то, кровь, и что Карла обманут. Всё про какого-то посла мне повторяет.

- Посла? Что-то это значит, Серёжа. Поедем в Европу отсюда. Я не хочу больше идти домой, постыло всё. Александр всё знает про нас. Оставаться с ним долго под одной крышей, нет больше никаких сил. Да и дом придётся заложить скоро.

- Так всё серьёзно? – тихо спрашивает Мелехов.

- Более чем. Мне этот дом никогда не нравился. Мы пока договорились с Александром не показывать виду перед всеми. В Париже я знаю, где остановиться. Подумай, Богом прошу!

- Варя, Я умоляю тебя, подожди ещё немного. Я подумаю, - у Мелехова на глазах слёзы.

Глава 24 Именно так - Удивление

63. Именно так

К утру температура спала. Её разбудил телефонный звонок. Голова болела,Альфонс сидел на кровати в ногах и жалобно мяукал. Нестерпимо хотелось пить и, главное, не просыпаться, но звонил мобильный. Алла.

- Варвара, хочу вам сообщить, что по решению руководства и лично Андрея Михайловича мы приостанавливаем с вами сотрудничество с сегодняшнего дня. По итогам вчерашней инвентаризации недостача в стоке компании не обнаружена. Вы можете получить расчёт через неделю в нашей бухгалтерии с десяти до восемнадцати часов, считая с сегодняшнего дня.

- Я… не могли бы вы повторить. Я уволена? – еле-еле ворочая языком и справляясь с сухостью в горле, почти прошептала Варя.

- Именно так. Хорошего дня.

Варя рухнула на подушку. Через какое-то время опять послышался звонок. Зухра.

- Варь, ты как? Я не верю ни одному сказанному слову.

- А что говорят? –голос подруги ободрял, она знала, что Зухра не желает ей плохого.

- Со слов девчонок, тебя забрала милиция из какой-то навороченной квартиры, где ты участвовала в сексуальных оргиях, была то ли пьяная, то ли наколотая, и убила какого-то наркомана.

- Ты веришь? – спросила Варя.

- Я верю своим глазам и не верю слухам. Алла мечтала от тебя избавиться с самого первого дня, как только увидела. Уже привела на работу свою протеже.

- Её поставили с тобой в смену?

- Конечно, но мне всё равно.

- Зухра, никаких сексуальных оргий и наркотиков не было. Я потом всё тебе расскажу.

- Захочешь – расскажешь. Варь, если тебе нужна помощь или просто поговорить, всегда можешь мне позвонить. Очень жалко, что так всё получилось. Я как чувствовала.

- Спасибо, что позвонила.

- За что спасибо?

- Ну, я же преступница.

- Перестань. По большому счёту я ничего не боюсь. За мной семья, они никогда не дадут мне пропасть.

- Я рада, что ты у меня есть, – Варя улыбнулась в телефон.

Опустила ноги с кровати и наступила на бабушкины листы. Собрала в стопку, разобрала по порядку, но читать не стала. Боялась, что опять прилетит птица, и она зависнет в видениях.

Клиника, где работала Светлана, находилась на Новом Арбате в одной из когда-то знаменитых, но теперь резко поменявших облик высоток. На охране она сказала, куда идёт, предъявила паспорт и благополучно зашла в кабину переполненного лифта. Почти все ехали до пятнадцатого, там была радиостанция, а ей нужно было на 24 этаж, до которого она доехала одна. Вышла из лифта, спросила, в каком кабинете принимала врач Сошникова, и уселась в кресло у колонны. Рядом с кабинетом все места были заняты. Ботокс набирал популярность, так что работы у прозорливой мачехи было достаточно. Через минуту Варе захотелось уйти. Почувствовала, как Светлана будет притворно улыбаться, да и похвастаться было нечем. Всё получалось так, как пророчила Светлана: наследство потеряно, работы нет, мужа тоже. Перспективы туманны, холодильник пуст. Варя встала, чтобы уйти, но дверь в кабинет открылась, и из неё вышла Валентина Ивановна. От удивления машинально открылся рот, и ёкнуло где-то в животе. Варя спряталась за колонну. Пробил холодный пот. Валентина Ивановна и Светлана знакомы? Скорее всего, она просто её пациентка. Или я уже схожу с ума, и мне мерещатся заговоры, как разным политиканствующим комментаторам в интернете.

К Светлане в таком состоянии она идти не решилась. Мачеха увидит её состояние и начнёт приставать с расспросами. Да и зачем она, собственно, к ней пришла? Поговорить по душам и успокоиться? Как была чужая, так и осталась.

64. Всё может быть

Пьер сидел у Волгина в кабинете уже около часа. От того, что говорил Волгин, а говорил именно он, Пьер же просто сидел, слушал, хлопал глазами и перекидывал ноги с одной на другую; от того, что Волгин своим завораживающим голосом ему рассказывал, у Пьера появился на щеках румянец, а руки похолодели.

- Твой Снегирёв её, конечно, уже уволил, - сказал Волгин. – наверняка звонили из милиции.

- Когда-нибудь это должно было случиться, - вздохнул Пьер.

- Что ты имеешь в виду?

- Я сначала бегал от этой истории, как чёрт от ладана. Откладывал, перекладывал, но она меня настигла.

- У нас так говорят о любви, - улыбнулся Волгин.

- Ты можешь организовать мне встречу с Варей? - проигнорировав последнюю реплику продолжил Пьер.

- К четырём её привезёт сюда мой водитель.

- Перед приездом в Россию мать опять принесла мне письма Мелехова. Вот уж кто был бы твоим единомышленником на сто процентов. Она спит и видит, когда я начну наводить хотя бы справки по этому делу. И чем старше она становится, тем больше меня теребит. У неё две вещи в голове: Базанова и внуки, которых боится не дождаться. Не знаю, остались ли у Вари письма Базановой. Можно было бы составить полную картину.

- Вряд ли. Скорее всего его жена всё уничтожила, ссылаясь на репрессии, военное время и прочее. Она ненавидела всё, что было связано с Базановой. Знала ли она про табакерку, вопрос спорный, но Мелехову удалось её сохранить и тайно передать дочери, минуя жену. Знаешь, сохранить такое сокровище, пронеся сквозь тяготы войны, дорогого стоит. Большого мужества.

- А-а-а! Вон оно что. Не подумал. Да я, собственно, ничего о Мелехове не знаю. Они с Варварой перестали переписываться в 1937 году, когда в СССР запретили переписку с иностранцами. Надвигалась война, оно и понятно. Ну, то есть я знал, что у него была дочь Маша от позднего брака, они же дружили с Зиной.

- Натали ничего тебе не говорила про Марию Сергеевну?

- Конечно, говорила. У неё есть её адрес. Я ей сказал, что она умерла. Пришлось. Она и про Варю знает.

- Что знает?

- Знает ровно столько, сколько я ей сказал, - улыбнулся Пьер, - что она журналистка в глянце и не замужем, что выйду на контакт, когда чуть-чуть освобожусь и подготовлюсь эмоционально. Тянул, короче, развитие ситуации , как мог. Но я же тебе сказал уже – меня никто особо не спрашивает. Само всё происходит. Твоё появление, например.

- И всё же, мне кажется, что Маша разговаривала с Натали по телефону. Именно Маша мне сказала, что ты в Москве.

- А-а-а-а, вон оно что. У Натали несгибаемый характер, - протянул Пьер, - можно кофе попросить, чёрный, большую чашку без сахара?

Волгин позвонил прислуге.

- Смотри, я мало что знаю о самой Базановой, слишком она от меня далеко. Но иногда я о ней думал, располагая теми данными, которые услышал от Натали и что-то от Зины. Варвара уехала одна, оставив всех в России: дочь, мать, мужа. возлюбленного. Фаберже, правда, прихватить не забыла, то есть свои сокровища. Она жестоко поступила, хладнокровно, вопреки воли матери. Её нельзя было остановить, вела себя как заколдованная, со слов Зины. Зина потом выбиралась из СССР довольно сложным путём. Вышла замуж за французского дипломата и так далее. Коммунисты ей не давали учиться в институте из-за того, что бабка жила в Париже. Но Зина, как бы тебе сказать, она оставалась глубоко русской, выросшей в России с Юлией, своей бабушкой, которая жизнь свою положила на развитие русской науки и благотворительности. Зина плохо ассимилировалась во Франции, а мать так вообще получилась воспитанной на Пушкине с Толстым и величии русской цивилизации.

Принесли кофе и печенье. Пьер с минуту просто пил кофе и молчал.

- Что я знал про Базанову? – продолжил Пьер, - она родила дочь от Николая в девятнадцать лет, ну, или в двадцать.Если бы он не умер, наверняка всё сложилось бы по-другому. Может быть, она не потеряла бы ни прииски, ни пароходство, ни недвижимость в Сибири. Я всегда озадачен, чем вообще женщины думают? Чего они хотят от жизни, когда предпринимают вот такие шаги, как выйти замуж за брата умершего мужа, причём тут же. Да ещё и будучи такой богатой. Ведь не любила же его, а потом вот вся эта история. Поспешная эмиграция.

- Варвара выросла без отца, не забывай, - ставил Волгин, - девочкам, а тем более таким состоятельным, всегда нужен отец. Может быть, поэтому она выбрала Александра. Чтобы маленькая Юля всегда имела мужскую поддержку.

- Ну, что касается Александра… Да Бог с ним! - Пьер осторожно махнул рукой, как бы отгоняя от себя разговоры про этого своего предка, - давай ближе к делу. Я помню, в одном из писем было сказано, что Перхин перед самым своим концом принёс табакерку Мелехову в кабинет, - вернулся он к прерванному разговору о переписке, - Перхин показал Мелехову какие-то символы, ещё что-то. Табакерка – это звено в его замысле, но Григорий, как всё это похоже на сказку, которую интересно слушать, но которой совершенно некогда заниматься, - Пьер говорил без остановки, как будто получил разрешение наконец высказаться, - понимаешь, для этого ещё нужен определённый эмоциональный настрой. О-ля-ля! Надо попросить маму переслать мне сюда фотокопии писем, - Пьер взял в руку свой телефон, лежавший перед ним на столе.

Волгин наблюдал за своим французским другом очень внимательно, но уже молча.

- Алло! Bonjour!* - связался он с матерью, - ты не могла бы мне прислать копии писем Мелехова Базановой? Срочно, - он произнёс это сухо и быстро, как будто звонил в соседнюю комнату спросить, нет ли там его портфеля. Или боялся, что она начнёт расспрашивать, и этому не будет конца, – ну, мама! Ничего я не нашёл. Я просто решил их прочитать. Ты же хочешь, чтобы я подумал на тему, или нет? – после этого он долго слушал то, что говорила ему Натали из Парижа, - да, я попробую её найти. Обещаешь не звонить мне сто раз в день и не спрашивать ничего, пока я сам не позвоню? – Пьер опять замолк на минуту, слушая мать, - Да, конечно. Je t'embrasse!**

- Помню, Маша мне сказала, что Варя собиралась в Париж, и она договорилась с Натали, что та её встретит. Ты слышал об этом? – спросил Волгин.

- Нет. Сейчас это не имеет значения. Табакерку всё-таки украли, вот и сказочке конец, - задумчиво произнёс Пьер, - хочешь верь – хочешь не верь, я чувствую, что она где-то рядом.

- Мне тоже так кажется, - кивнул Волгин, - с этой табакеркой всё может быть.

----------

*Bonjour – Добрый день! (пер. с фр.)

** Je t'embrasse! – Обнимаю! (пер. с фр.)

65. Удивление

От метро до дома идти всего ничего, но Варя преодолела это расстояние с огромным трудом. Опять поднялась температура, её колотило, зубы стучали, как швейная машинка, ноги заплетались. Открыла дверь, на ходу сбросила туфли и прямо в одежде плюхнулась на кровать. «Что делала у Светланы в кабинете эта хитрая ворона, Валентина Ивановна?» В совпадения Варя не верила. Слишком сложно. В кои веки она собралась на работу к мачехе и сразу же встретила Валентину Ивановну, зашедшую к доктору Сошниковой. Филлеры поставить пришла на своём поплывшем лице? Так, я сейчас должна поспать. Пожалуйста, можно в этот раз без снов? Попросила и тут же увидела кабинет Мелехова. Она опять смотрела на происходящее откуда-то сверху, с оконного карниза, как ей показалось.

Мелехов сидит за столом, держа обеими руками голову, мрачный. Достаёт сигарету, курит, гасит. Стук в дверь- на пороге Перхин с портфелем. У Перхина сумасшедший взгляд, он весь взволнованный, костюм помят, галстук в сторону. Проходит к столу и кладёт перед Мелеховым фотографию Варвары.

- Благодарствую, я всё сделал. – говорит Перхин с лёгким поклоном головы.

Потом достаёт из портфеля свёрток. Мелехов не шевелится и ничего ему не говорит, но Перхина это не смущает – он сам всё скажет, что надо.

- Вот здесь я принёс табакерку, - говорит и кладёт свёрток на стол, - Варвара уедет, и ты не увидишь её никогда. И никогда не забудешь. А жить долго будешь.

Мелехов хочет что-то сказать, но Перхин решительно продолжает.

- Я тоже её люблю, но другой любовью, той, которую не надобно знать простым. Я пришёл к тебе… уходить. Останусь прямо сегодня. Ты эту вещицу посмотри, - он тихо подвигает табакерку к Мелехову.

Мелехов смотрит табакерку и видит на крышке портрет Варвары дивной работы по эмали в обрамлении бриллиантов.

- Вот здесь открывается, - Перхин -показывает, как открыть крышку, нажав на последовательность камней, - смотри, здесь гравировка – Царевна-Лебедь, видишь? Это для ваших потомков, для вашей будущей любви, которая опять придёт. Любовь – навсегда. Храни её как жизнь хранят, - Перхин начал задыхаться, - сто лет должна молчать, а потом любовь всё разъяснит. Не долюбили вы… не сейчас. – он уже в полубреду и тяжело садится на стул, - я… сделал им … тем… другим… что мог… душу всю вложил… её как-будто и нет уже, души моей…

Мелехов стоит рядом и слушает как заворожённый.

- Сделал Царевну-Лебедь, хранительницу… в жёлтой коробке из карельской берёзы… схоронил… они найдут… Лебедия возродится… по справедливости… - это он произносит уже тихо-тихо из последних сил, теряет сознание и продолжает что-то шептать в бреду, - сто лет… внучка… любовь…

Мелехов звонит в колокольчик.

Даже не из прихожей, а с пола между прихожей и спальней звонил мобильный. Варя, шатаясь, с прищуренными глазами почти ползком добралась до телефона.

- Варвара, здравствуйте! Я водитель Волгина. Жду вас внизу в машине.

- Пять минут, пожалуйста, - стараясь держать голос в тонусе, ответила Варя.

Доковыляла до ванной, умылась, расчесала волосы и всё. Собралась, как в спортзал: без косметики, без причёски, в кроссовках и красных джинсах, которые первыми попались на глаза. Наверх натянула белую рубашку, благо в шкафу их было полно. Ну, и китайскую кепку на всякий случай, чтобы спрятаться под козырёк, если вдруг некуда будет деваться.

Машина проехала пропускной шлагбаум и подкатила к воротам особняка. Варя стала всматриваться в окно, где она находилась. Посёлок выглядел самым, что ни на есть элитным. Всё утопало в цветах и туях, виднелись горбатые мостики с витиеватыми периллами, маленькие беседки. Она вообще не заметила, как пролетело время в дороге. Опять спала, наверное, но без снов. И то хорошо. Въехали на территорию. Водитель вышел и открыл ей дверь. Если бы её спросили на следующий день, знает ли она этого парня, то наверняка ответила бы отрицательно. Человек, которого нельзя было запомнить. Человеческий фон. Руки, ноги, глаза, губы, подстриженные коротко серые волосы.

- Спасибо, - сказала Варя водителю за то, что он открыл ей дверь машины, - мы так быстро доехали.

- Да вы же спали всю дорогу, - ответил водитель.

- А-а-а… я так и подумала.

На пороге дома, украшенном классическим портиком с колоннами, появился Волгин. Варя быстро направилась к дому.

Обстановка была простой, но богатой. И много пространства, белых стен, высоких потолков, наборного дубового паркета и крупных картин в золотых рамах.

- Прошу в кабинет, дорогая, – заботливо сказал Волгин.

Глаза нашли Пьера и остановились, как стоп-кадр. Пьер встал с кресла и протянул ей руку для приветствия.

- У вас в глазах такое удивление. Не знаю, может быть, ещё что-то, но… Григорий мой давний друг, - Пьер говорил тихо, стараясь дать Варе понять, что с ним можно чувствовать себя комфортно.

- Вы всё знаете? – сразу спросила Варя и почувствовала, как загорелось лицо.

- Я думаю, совместно мы узнаем больше, - он сделал жест рукой, предлагая Варе сесть. Волгин же уже ёрзал на колёсиках, сидя в офисном кресле за письменным столом.

Григорий Иванович достал из ящика какую-то фотографию и положил её перед Варей.

- Вот, смотри! На фото две молодые девушки, - начал Волгин.

- Одна из них бабушка, а вторая …

- Моя бабушка Зина, - продолжил Пьер.

- Зинаида Осипова? – Спросила Варя, - Григорий Иванович, можно воды?

Пьер быстро налил воды из стоявшего рядом кулера и протянул его Варе. Она сделала несколько глотков.

- Кто она? – почти прошептала Варя, показывая глазами на фотографию.

- Внучка Варвары Базановой, что на табакерке.

- Бабушка просила меня отыскать детей Зинаиды. Зины. Зачем? Григорий Иванович, вы не знаете, зачем?

- Наверное, об этом просил её отец, - ответил Волгин.

- Варя, вы слышали, что Сергей Мелехов и Варвара Базанова переписывались до 1937 года? – спросил Пьер.

- Они переписывались? У вас есть эти письма? – она ещё ни во что не могла поверить, - Пьер, скажите, их можно почитать?

Села наконец в кресло.