Клеймо проклятия

Предисловие

Памяти моей дочери Марии посвящается.

Lev för idag och tänk på imorgon. Då behöver du inte ångra dig igår!

Живи сегодня и думай о завтра. Тогда тебе не придётся сожалеть о вчера!

Мифы и реальность — две стороны монеты, под названием действительность. Та, эта, следующая… Историчность отмечает моменты скупыми словами саг, хроник и летописей. Это было, случилось, именно так, и, именно, там. А потом следуют периоды последствий, по которым и отмечаются даты происшедшего — не от цифры, но от события прошлого, не от времени по христианскому летосчислению, ещё не существующему календарю, но потому единственно реальному варианту — от памяти масс к готовности подтвердить правдивость происшедшего. Альтернатива — само время, но альтернативности происходящего нет и не может быть. Потому что с вами теперь будет говорить сама История. История возникновения Швеции, как индивидуума существования и государственности, что сложится из земель Юга, Средины и Севера этой страны. История объединения-преобразований не может стоять на месте — точно, когда-нибудь насильственно-датское станет исконно шведским, потому что этот народ заявит о себе, как о самом главном собственнике на землю предков и волю к самоопределению. Так случится и это близко — каких-нибудь пятьдесят лет… Ещё полвека поисков себя и своих устремлений к независимости. История на пороге, но её теперь одолевает частное… То, что влияет на финал противостояния сейчас — люди, события, результаты противоборства за то, чтобы оставаться и быть Швецией, а не навязываемой со всех сторон, новой Данией.

Это было и будет так, потому что время диктует свои приоритеты, свои реалии и неразрешимые вопросы… Как бороться с собой, если ты — уже не ты, а кровожадный и беспринципный монстр. Когда твоя воля, дух и разум — лишь капля его безжалостного нутра, лишь частица того, что раньше было тобой. Как быть, когда невинная кровь льётся по твоей воле, по твоему, извращённому рунами, желанию? А в тебе уже нет никакой власти над собственным телом, душой, эмоциями, желаниями и поступками — никакой возможности вернуться назад и отменить всё то, что сейчас происходит с тобой и миром, который остался прежним, совершено неготовым к твоему новому пришествию. Но, уж, если крупица тебя всё ещё — ты, так борись за себя, любой ценой убей в себе зверя. Или останься его рабом навсегда, пока мизерный остаток тебя не сгорит в его страсти убивать или не обратится в пепел.

Если власть над рунами попадает в руки отщепенца с низменными идеалами — жди беды. В то же время, когда настоящего мастера слушать и слышать шёпот тайны древних знаков никто не воспринимает всерьёз — беда вдвойне. Люди рождаются и умирают, царства рушатся и созидаются вновь, тают льды и мелеют реки — только руны остаются неизменными хранителями мудрости, силы и могущества древних богов Скандии.

«Клеймо проклятия» — сага о времени, людях и рунах. Сага о стране, которая в будущем станет частью шведского государства — первой золотой короной, из трёх, что когда-то украшали его синий стяг. О том, что объединяет Швецию X и XXI веков. О человеческих ценностях и любви, которая не подвластна ни времени, ни магии, ни смерти… История о подлости, обмане и коварстве, которых хватало во все времена, на всех континентах и у всех народов, но здесь они имеют особый вкус, цвет и запах. Роман — сказание о людях и рунной магии, которая — и благо, и проклятие, потому что за всё в жизни рано или поздно придётся платить, только цена будет разной, но знать её наперёд не подвластно никому из живущих.

Швеция — поразительная страна, там до сих пор, наряду с христианством, свободно существует и память о языческом прошлом. И они прекрасно уживаются. Так же как и в этой пословице-поговорке:

Один даровал нам среду, которая и теперь называется Onsdag

От Тора достался четверг — Torsdag. И мы с ними отлично ладим.

От Фреи осталась пятница. Fredag — прекрасный день перед субботой.

Дни уходят — время течёт как вода, а боги остаются с людьми.

И ещё одно уточнение, роман — размышление об истоках и самой сути «нежной стали», о стальной крепости женской нежности и памяти, попытка совместить эти несовместимые понятия и вынести её на суд читателей. Истории далёкого янтарного края, подёрнутые дымкой эпох, ждут тебя, нетерпеливый читатель. Перелистни страницу! И мы вместе проделаем этот путь в прошлое, которое многое проясняет в настоящем и помогает мечтать о будущем.

И всё же, в очередной раз, хотелось бы уточнить, «Клеймо проклятия» — вдобавок ещё и современная скандинавская сага, далёкая от жёстких канонов Снорри Стурлусона, но всё равно остаётся самым древним видом исторического фэнтези. Исторического, потому что любая скандинавская сага — хроника по типу «время-место-события-люди», а фэнтези, потому что используются соответствующие атрибуты жанра, которые воспринимались людьми той эпохи реальностью. Скупая историческая хроника превращается в активное повествование, снабжённое литературностью и художественной образностью персонажей. Художественные образы и литературные условия их существования делают стандартную хронику, как древний жанр мемуаров и фэнтези-явления, современным ХудЛит-произведением. Я полностью сознаю, что иду по стопам Сигрид Унсет, Тима Северина, Томаса Бернхарда и Кирстен Сивер, но считаю этот путь приемлемым для себя и обновлённого временем жанра. Соблюдена и историческая локальность, в условиях которой развиваются события «Клеймо проклятия». Гульдсанден — современный Вольдемарсвик, Гаутдаль (как видите, датское название выбрано обосновано) — теперь область Южной Швеции на северо-восточной стороне озера Веттерн с центром в г. Мутала.

Ведь жить в любую эпоху не значит просто считать время и результаты его использования. Для участников действа под названием «Клеймо проклятия» жить значит оставлять след в своём земном пребывании и смысле жизни других действующих лиц, персонажей-героев повествования: верить в них и себя, бороться за эту веру до крови, своей и врага. Всех, что рядом: близких, родных и вовсе незнакомых. Любая кровь — кровью и продолжится, но так же кровью и ответится — раз и навсегда. Люди — разные, но желания — одинаковы всегда. Выбор-люди-желания-результат — таков основной лейтмотив «Клеймо проклятия».

Названия глав — однозначны, но вокруг каждого конкретного имени разворачивается широкое полотно повествования: никто не забыт и ничто не забыто. Идя по кругу, последние оказываются первыми, а первые — смыслом повествования, которое становится интересным и актуальным для всех.

Мифы и реальность — две стороны монеты, под названием действительность. Та, эта, следующая… Историчность отмечает моменты скупыми словами саг, хроник и летописей. Это было, случилось, именно так, и, именно, там. А потом следуют периоды последствий, по которым и отмечаются даты происшедшего — не от цифры, но от события прошлого, не от времени по христианскому летосчислению, ещё не существующему календарю, но потому единственно реальному варианту — от памяти масс к готовности подтвердить правдивость происшедшего. Альтернатива — само время, но альтернативности происходящего нет и не может быть. Потому что с вами теперь будет говорить сама История. История возникновения Швеции, как индивидуума существования и государственности, что сложится из земель Юга, Средины и Севера этой страны. История объединения-преобразований не может стоять на месте — точно, когда-нибудь насильственно-датское станет исконно шведским, потому что этот народ заявит о себе, как о самом главном собственнике на землю предков и волю к самоопределению. Так случится и это близко — каких-нибудь пятьдесят лет… Ещё полвека поисков себя и своих устремлений к независимости. История на пороге, но её теперь одолевает частное… То, что влияет на финал противостояния сейчас — люди, события, результаты противоборства за то, чтобы оставаться и быть Швецией, а не навязываемой со всех сторон, новой Данией.

Это было и будет так, потому что время диктует свои приоритеты, свои реалии и неразрешимые вопросы… Как бороться с собой, если ты — уже не ты, а кровожадный и беспринципный монстр. Когда твоя воля, дух и разум — лишь капля его безжалостного нутра, лишь частица того, что раньше было тобой. Как быть, когда невинная кровь льётся по твоей воле, по твоему, извращённому рунами, желанию? А в тебе уже нет никакой власти над собственным телом, душой, эмоциями, желаниями и поступками — никакой возможности вернуться назад и отменить всё то, что сейчас происходит с тобой и миром, который остался прежним, совершено неготовым к твоему новому пришествию. Но, уж, если крупица тебя всё ещё — ты, так борись за себя, любой ценой убей в себе зверя. Или останься его рабом навсегда, пока мизерный остаток тебя не сгорит в его страсти убивать или не обратится в пепел.

Если власть над рунами попадает в руки отщепенца с низменными идеалами — жди беды. В то же время, когда настоящего мастера слушать и слышать шёпот тайны древних знаков никто не воспринимает всерьёз — беда вдвойне. Люди рождаются и умирают, царства рушатся и созидаются вновь, тают льды и мелеют реки — только руны остаются неизменными хранителями мудрости, силы и могущества древних богов Скандии.

«Клеймо проклятия» — сага о времени, людях и рунах. Сага о стране, которая в будущем станет частью шведского государства — первой золотой короной, из трёх, что когда-то украшали его синий стяг. О том, что объединяет Швецию X и XXI веков. О человеческих ценностях и любви, которая не подвластна ни времени, ни магии, ни смерти… История о подлости, обмане и коварстве, которых хватало во все времена, на всех континентах и у всех народов, но здесь они имеют особый вкус, цвет и запах. Роман — сказание о людях и рунной магии, которая — и благо, и проклятие, потому что за всё в жизни рано или поздно придётся платить, только цена будет разной, но знать её наперёд не подвластно никому из живущих.

Швеция — поразительная страна, там до сих пор, наряду с христианством, свободно существует и память о языческом прошлом. И они прекрасно уживаются. Так же как и в этой пословице-поговорке:

Один даровал нам среду, которая и теперь называется Onsdag

От Тора достался четверг — Torsdag. И мы с ними отлично ладим.

От Фреи осталась пятница. Fredag — прекрасный день перед субботой.

Дни уходят — время течёт как вода, а боги остаются с людьми.

И ещё одно уточнение, роман — размышление об истоках и самой сути «нежной стали», о стальной крепости женской нежности и памяти, попытка совместить эти несовместимые понятия и вынести её на суд читателей. Истории далёкого янтарного края, подёрнутые дымкой эпох, ждут тебя, нетерпеливый читатель. Перелистни страницу! И мы вместе проделаем этот путь в прошлое, которое многое проясняет в настоящем и помогает мечтать о будущем.

И всё же, в очередной раз, хотелось бы уточнить, «Клеймо проклятия» — вдобавок ещё и современная скандинавская сага, далёкая от жёстких канонов Снорри Стурлусона, но всё равно остаётся самым древним видом исторического фэнтези. Исторического, потому что любая скандинавская сага — хроника по типу «время-место-события-люди», а фэнтези, потому что используются соответствующие атрибуты жанра, которые воспринимались людьми той эпохи реальностью. Скупая историческая хроника превращается в активное повествование, снабжённое литературностью и художественной образностью персонажей. Художественные образы и литературные условия их существования делают стандартную хронику, как древний жанр мемуаров и фэнтези-явления, современным ХудЛит-произведением. Я полностью сознаю, что иду по стопам Сигрид Унсет, Тима Северина, Томаса Бернхарда и Кирстен Сивер, но считаю этот путь приемлемым для себя и обновлённого временем жанра. Соблюдена и историческая локальность, в условиях которой развиваются события «Клеймо проклятия». Гульдсанден — современный Вольдемарсвик, Гаутдаль (как видите, датское название выбрано обосновано) — теперь область Южной Швеции на северо-восточной стороне озера Веттерн с центром в г. Мутала.

Ведь жить в любую эпоху не значит просто считать время и результаты его использования. Для участников действа под названием «Клеймо проклятия» жить значит оставлять след в своём земном пребывании и смысле жизни других действующих лиц, персонажей-героев повествования: верить в них и себя, бороться за эту веру до крови, своей и врага. Всех, что рядом: близких, родных и вовсе незнакомых. Любая кровь — кровью и продолжится, но так же кровью и ответится — раз и навсегда. Люди — разные, но желания — одинаковы всегда. Выбор-люди-желания-результат — таков основной лейтмотив «Клеймо проклятия».

Названия глав — однозначны, но вокруг каждого конкретного имени разворачивается широкое полотно повествования: никто не забыт и ничто не забыто. Идя по кругу, последние оказываются первыми, а первые — смыслом повествования, которое становится интересным и актуальным для всех.

Пролог

Как безысходность выбирают тьму,

Когда смысл света полностью утрачен.

Как избавленье выбирают смерть,

Когда спасенье ничего уже не значит.

(древняя скандинавская мудрость).

Нежно-оранжевый край восходящего солнца медленно поднимался из-за дальней границы бескрайнего моря. Дремотная тишина всё ещё владела миром: ни щебета птиц, ни шелеста листьев и хвои прибрежного леса, ни звуков близкого людского жилья. Даже морские волны сонно лизали кромку песчаного берега: их плеск был подобен заунывной колыбельной, они скорее гладили сушу, а не бурно и с шумом накатывали на нёё, как в дневное время.

Тёмный, недвижимый и безмолвный силуэт человека, застывший в десяти шагах от воды, смотрелся открытым вызовом окружающему мирозданию. Не было в нём ни утренней неги, ни умиротворения от картин окружающей природы, ни сонного спокойствия, ни ликования от ощущения и вида начала нового дня.

На лице одинокого мужа отразилась вся гамма красок внутреннего напряжения. Жёсткие черты лица, говоряшие о решительном характере их обладателя, ещё больше заострились и вытянулись, а узкие, всегда сжатые губы, указывающие на непримеримость натуры, сейчас злорадно кривились. Белёсые рубцы на руках и груди незнакомца выдавали в том бывалого воина. В холодных, немигающих глазах отражалась безжалостность ко всему свету. Долго и зорко, он смотрел на горизонт, за которым скрывалась другая сторона Восточного моря, где навсегда осталось прошлое таинственного пришельца.

На той стороне морской стихии многие знали этого смертельно опасного человека под именем Кьядли, но не все ведали его прозвище — Скользкий Змей. Прозвище, как божественный надел, как рок и судьба, даётся один раз, но на всю оставшуюся жизнь. И только очень ограниченному кругу людей Кьядли оказался известен как Безмолвная Смерть. Долгое время Скользкий слыл лучшим соглядатаем йомсвикингов: тайно проникая в чужие земли, он долго высматривал наприметные тропы к богатым селениям, вынюхивал места, где бонды прятали своё богатство и особоценное имущество. А потом оставлял знаки-метки на берегу, говорящие о времени и месте встречи с ним. Иомсвикинги нападали внезапно, и добыча их была полна отборного добра, а полон — многочисленным.

Никто и никогда не смог поймать или выследить Змея: желающие исчезали бесследно, а любители задавать вопросы замолкали навсегда. Кьядли обладал поразительным даром перевоплощения: перед чужаками он мог предстать и в образе крестьянина, и зажиточного бонда, и говорливого проворного торговца — люди ему верили и Скользкий пользовался этим сполна.

Но год назад всё изменилось. Старый йомсборгский конунг Пальнатоки изгнал лживого Кьядли из города-крепости за обман и грабёж иноземных торговцев, за нарушение устава Братства. Тогда пройдоха переметнулся к противнику и завистнику старца — ярлу Сигвальди, который всегда был сам себе на уме.

Время шло, а ничего в судьбе Кьядли не менялось — он оставался на побегушках у верхушки Братства и вынужденно вёл тайную жизнь разведчика. За всю пору пребывания в Йомсборге, ни основательного имущества, ни особого статуса Скользкий не нажил, а тем, что уже имел, открыто пользоваться не мог. И чем дальше, тем сильнее и сильнее Кьядли желал открытой и самостоятельной жизни — на виду у всех, на широкую ногу и без объяснения происхождения своего достатка.

И тут, непомерно раздувшийся, пузырь внутреннего напряжения Змея лопнул, дав выход глубоко скрытым чувствам — складки на лице разгладились — щёки округлились, на губах заиграла злорадная улыбка, глаза увлажнились — решение пришло само собой, и, вдохнув полной грудью, Скользкий уверенно произнёс:

— Всё, новоявленный конунг Сигвальди, с этого места наши пути расходятся! У каждого теперь своя дорога. Тебе придётся забыть обо мне, тогда и я перестану тебя помнить. Пусть каждый отныне живёт сам по себе…

После этих слов Кьядли развернулся и стремительно направился в сторону ближайшего леса и бесследно исчез за оградой из его могучих стволов. Сейчас он оказался полон своих собствееных желаний, соответствующих одной единственной мечте — единственной цели своего дальнейшего существования.

Капкан желаний раскрыт для всех, жаждущих их удовлетворения, но попавши туда, вырваться можно, лишь обратив свои желания или самоё себя в пепел — пепел свободы от власти богов, правителей, рун и судьбы. Так было и так будет всегда. Бойся своих несбыточных желаний: в них и взлёт — и падение, и позор — и кара, и слёзы сожаления — и смерть надежд.

Часть первая. Глава 1

Часть первая

КАПКАН ЖЕЛАНИЙ

1. Годи Транд и вестник Сюне Дрозд

Долгожданная весна, всё же, достигла Остергётланда и растворилась в тамошних лесах, реках, озёрах и холмах, щедро наделяя зелёной палитрой окружающую природу. Люди стали забывать о пережитой зиме с её тьмой, льдами, снегом и долгими холодами. Они, как никто, умели радоваться солнцу, теплу, молодой зелени, первым цветам и птицам, возвращающимся в эти края после зимовки на чужбине.

Восточное море, скинув с себя зимнее оцепенение, преобразилось: холодная дрожь больше не терзала его тело, цветом синей радости наполнились волны, а чайки весело загалдели по всему побережью, обсуждая весенние новости. Скоро, очень скоро по нему заскользят первые корабли, соединяющие концы Восточного моря — мореходы не любят ждать, поиздержавшись и истомившись за длинную зиму, они спешат за товарами, новыми впечатлениями, новыми полезными знакомствами: море — их жизнь, а жить они спешили всегда.

Омываемый водами этого моря, Гульдсанден располагался на самом краю Остергётланда. Жители селения прозвали его так за дивный песок, устилавший побережье. И это название укоренилось, когда в песке начали находить камни поразительного оттенка — слёзы золота, капли солнца. Сам Гульдсанден слыл частью благодатного края, который древние боги щедро наделили природными богатствами. В реке водилось много щуки, потому она и звалась Гедда. За рекой раскинулся густой лес — Сванаскуген: в его глубине пряталось озеро, на котором селились лебеди. А соседи уже давно прозвали эту землю Блоклинт-ландом — васильковой страной, потому что с приходом тепла она вся покрывалась васильками, а самым почитаемым цветом среди жителей считался васильковый. С давних пор василёк, щука и лебедь стали символами народа, населявшего Остергётланд. Древние легенды уверяли: души мёртвых оборачиваются или лебедями, или щуками, сообразно результатам праведности жизни — кем, что заслужено, то и воздастся в посмертии.

Люди, проживающие в Гульдсандене, считали себя потомками древних готов, на крыльях могучих лебедей добравшихся сюда с далёких германских берегов. Потому обычаи и боги у них оставались прежними. И никто из пограничных стран не противился этому, даже пришлые свеи, норвежцы и даны уважали Вотана и Донара, как своих Одина и Тора. Местные звали себя гётами, а их соседи из Норвегии, Свеаланда, Данмарка, Сконе — гаутами, потому что между собой называли эти земли, раскинувшиеся с востока на запад — от моря до моря, Гаутландом, а на другом конце Восточного моря их именовали Гаутией.

Дюжина основательных деревянных домов с крепкими земляными крышами, окружённая хозяйственными постройками, занимала самый центр селения, а хлебные поля и выгоны для скота казались бескрайними. Дом старейшины, жреца и законоговорителя — годи по имени Транд выглядел самым большим и богатым в округе. Ярлом Остергётланда, в который входил Гульдсанден, считался Кракен Статный, имевший усадьбу в двух днях пешего пути на запад от побережья, а его отец, датский конунг Гуннар Серебробородый правил в западных гётских землях — Вестергётланде.

Сегодня с самого утра селение буквально ходило ходуном: гёты, от мала до велика, то собирались вместе, переполняя центр Гульдсандена, то стремительно перемещались на окраины, и это повторялось многократно. За короткое время чистый, светлый и невесомый воздух над селением стал тугим, до отказа наполненным звуками: кричали, смеялись, ругались и подбадривали друг друга люди; по-своему горланили потревоженные гуси и куры; блеяли овцы, мычали быки; гремели длинные гладкие доски для столов; ухали козлы, немилосердно придавленные этими самыми досками; мелодично позвякивали обручи бочек с пивом и солёной рыбой, которые выкатывали к готовящимся столам; жужжало затачиваемое железо разделочных ножей.

Звуки не смолкли, когда к ним присоединились запахи: острый дух скотской и птичьей крови; кисло-пряный — прошлогоднего, только что вынутого из засолки, овечьего сыра; всегда пробуждающий аппетит — вяленой рыбы и оленины; нежный и манящий приятным дымком — свеженарезанного свиного окорока; обворожительный и всегда востребованный — выпекаемого хлеба. И даже легкий ветерок, несущий неповторимый, природный аромат морской соли, водорослей и мокрого песка, не смог разбавить это многообразие запахов человеческого жилья, предвестников людского празднества.

Лишь один человек, воин ярла Кракена, Сюне Дрозд не участвовал в этом круговороте действа, поглотившего селян. Он устало расположился на лавке возле входа в дом Транда: шлем, щит и меч в ножнах лежали рядом, а в руках, ещё сохранявших напряжение усталости, плескался ковш с остатками холодного пива, который он позже приспособил на колени. Сам того не ведая, нежданный гость стал причиной всего происходящего сейчас в Гульдсандене. Вестник ярла, разомлев от отдыха и доброй порции хмельного, начал клевать носом, а приятная дрёма не заставило себя ждать. Но этому сладостному состоянию не суждено было продлиться — громкий голос годи Транда вывел Сюне из сна. От неожиданности гость вздрогнул, дёрнулся к мечу и ковш упал на землю, забрызгав пивом правый сапог и подол рубахи.

— Проснись, Сюне, ты ведь дружинник ярла, а не его спальник. Верно? И ещё, ты — его вестник. Я правильно понял? — возмущённо рокотал Транд. — Тогда ещё раз поведай, что наказал тебе господин. Из твоих слов я разобрал лишь то, что его нужно ждать к полудню. Ярл будет только с ближниками или приведёт дружину? К чему готовиться мне и моим сельчанам? Мы должны встретить ярла и его воинов достойно. Ты это понимаешь, Сюне?

— Хорошо, годи, я отвечу на твои вопросы, — взбодрившись и окончательно избавившись от остатков сна, Сюне разговорился. — Я добирался сюда один день и одну ночь, нёсся, не останавливаясь и не отдыхая: ел, пил, спал на ходу… И всё только для того, чтобы вовремя тебя предупредить. Ярл с ближниками и дружиной скачут следом, но они не спешат, как я.

— Тогда почему же ты оказался у нас только в начале сегодняшнего утра? — снова вопросил Транд, — По твоим словам, Сюне Дрозд, ты должен был добраться сюда вчера вечером. Так что случилось? Что может оправдать твоё опоздание?

— А ты видел моего коня, годи? — с укором глядя на Транда, спросил посланник ярла. И Транд нетерпеливо ответил: — Нет. Продолжай, Сюне, время не ждёт.

— После дня бешеной скачки он пал в ваших лесах. И я всю ночь тащился по лесной дороге. Ночи-то не зимние, дорогу видно. Иначе бы к утру мне не успеть, — уже спокойно ответил посланец ярла. — И ты первым узнал о скором прибытии нашего господина. Слышу, готовишься во всю прыть.

Но Транду этого показалось мало и он снова обратился к Сюне:

— Назови причину такого внимания к нашему захолустью. Зачем ярл сам скачет сюда, да ещё с дружиной? Мы ни в чём не провинились, а то, что должны, платим справно и сполна. Не тяни смолу, Сюне, говори о сути приезда Кракена Статного. Что ему нужно от нас?

— Ему нужен ты, годи, — теперь вестник прямо и открыто смотрел в глаза Транду. — Ярлу нужна твоя голова….

И предвидя бурное непонимание Транда, Сюне, успокаивающе подняв руку, пояснил:

— Нет, он тебя не убьёт! Ты ведь — годи? Значит и судья, и знаток нашей веры, наших законов и обычаев. Потому в споре правителей земель должен быть на стороне своего. У ярла с соседями случилась нешуточная ссора, которую он хочет разрешить на тинге в Гаугдале, что находится в трёх днях пути на запад, прямо у границы со Свеаландом. Отсюда туда путь длинный и опасный, оттого все ближние люди и дружина ярлу необходимы.

— Твои слова успокоили меня и дали силы преодолеть сомнения. Теперь я знаю к чему готовиться и чего ждать от этой встречи… Господин нашей земли, наконец, вспомнил о старом Транде, о его мудрости и народном влиянии. Так пусть свершится то, что предначертано богами, — произнёс приободрившийся годи, неуловимым движением поправляя длинные седые волосы, а затем и одежду, как будто уже предстал перед правителем, но так и не нашёл, куда пристроить руки, дрожащие от охватившего его дух волнения.

— А лошадь я тебе непременно добуду, посланник Сюне, возмещу твою потерю… Верь, ведь это говорю я — годи Транд, старейшина Гульдсандена, обласканный доверием самого ярла Кракена Статного. Я — судья и блюститель справедливого закона предков, ревнитель дедовской веры, надежда и опора Гульдсандена.

Но Сюне Дрозд уже не слышал откровений старика, его нос, подобно носу охотничьего пса, стал ходить из стороны в сторону: то приподнимаясь по ветру, то опускаясь, чуть ли не до самой земли.

— Светлые боги, как же умопомрачительно пахнет жареным мясом. Нет, я больше не вынесу подобной муки. Вот возьму и умру, захлебнувшись голодной слюной, — с деланной серьёзностью воскликнул Сюне и стремительно, так что зазвенела железная чешуя, покрывавшая кожаную рубаху доспеха, встав, бросился к источнику вожделенного запаха. Так быстро, что забыл про своё воинское имущество: копьё, шлем, шит и меч остались лежать на лавке.

И в этом нельзя усмотреть небрежение службой — такова была воля придирчивых асов, искренне пожалевших усталого и голодного воина. А норны уже отмерили и навощили нить его Судьбы — Сюне никогда более не повторит своей оплошности, и тем спасёт жизни многих, рискуя и пренебрегая своей.

_____________________

1. Ярл Кракен Статный. Имя героя не имеет никакого отношения к мифологическому морскому чудовищу, а является примером европейской трансформации многих скандинавских слов с надстрочными знаками, которых латиница не имеет. Кråken (крокен) - ворон, воронёнок. Уберём надстрочный знак, и получится Кrаken - Кракен.

Глава 2

2. Тордис

И вот наступил долгожданный полдень. За Геддой затрубили боевые рога, оповещающие о приближении господина. А вскоре перед небольшим мостом через реку, двигаясь со стороны лесной дороги, появилась колонна гостей. Шесть десятков воинов: пять из них — пеших и десяток — конных остановились напротив узкой речной переправы.

Конные выглядели богаче и представительнее, но даже среди этого внешнего превосходства, выделялся один, что ехал в самом центре вельможного окружения. Воина отличала выдающаяся мужская стать — широкие и мощные плечи, сильные руки, прямая спина и боевито прищуренный взор. По-королевски властная посадка головы: чуть приподнятый волевой подбородок, гордо выпрямленная шея, целенаправленный, устремлённый только вперёд, взгляд, выдавала в их владельце вождя — ярла Кракена Статного. Одет тот был по-походному: в кольчугу, стальной шлем с наносником и синий плащ с серебристой отделкой по подолу и вокруг шеи.

Волосы Кракена обладали поразительным, угольно-чёрным оттенком: их он считал своей особой гордостью, потому всегда держал в чистоте и порядке, по датскому обычаю заплетая в тугие косички. Увидев такой цвет волос, отец и назвал мальчика Кракеном — Вороном. Да и сам род Статного происходил от датчан, правивших в другой, западной половине гётских земель, тех, что по ту сторону бескрайнего озера Веттерн, и соседнем Свеаланде, где все короли того времени происходили из Данмарка, простиравшегося за своенравным Каттегатом.

Ещё один воин, сопровождавший ярла, привлекал стороннее внимание. Он выглядел прямой противоположностью своему вождю. Фигурой и обликом этот муж походил на медведя — грузный, тяжёлый, вечно хмурый, непредсказуемый в поступках и словах, которые так редко произносил. Со стороны казалось, что лошадь с трудом несёт подобного седока, ещё и облачённого в тяжёлый пластинчатый доспех. За спиной могучего бойца мерно покачивался кожаный тул с массивной секирой, а на голове поблёскивал кольчужный шлем. Воина звали Бьёрном, а прозвище ему было дано — Кровавая Секира, потому что, защищая своего господина этим оружием, он убил многих и многих. Бьёрн служил ярлу Кракену в качестве хускарла-телохранителя, а ещё Кровавая Секира слыл настоящим берсерком.

Боевое безумие овладевало Бьёрном без всяких предпосылок или предвестников, совсем без употребления божественных настоек или грибных отваров. Конечно, к его выплеску имелись причины, но скрыты они были глубоко внутри этого необычного мужа. Никто не рисковал злить, оскорблять или просто задевать берсерка, принародно посмеяться над которым означало вызвать неудержимый, яростный гнев последнего и, как итог, распрощаться с жизнью. А всё началось с того, что в юности Бьёрна пометил медведь, и парень остался жив: самые ретивые забияки из ярлова грида, задержавшись с берсерком в бане, могли видеть широкий шрам на груди хускарла, в отроках ставшего боевым безумцем, и желание задирать этого человека –медведя пропадало навсегда.

Грохоча деревом мостка, конные попарно переправились на другую сторону Гедды, а пешие, позвякивая железом доспехов и оружия, степенно прошествовали за ярлом и его ближними людьми. Тут к важным и именитым гостям подступил десяток самых зажиточных людей Гульдсандена во главе с годи Трандом.

— Да хранят тебя светлые боги, господин наш, ярл Кракен Статный, сын достославного Гуннара Серебробородого. Пусть милость асов пребывает с тобой вечно! — с поклоном приветствовал главного гостя старейшина Гульдсандена. И тут же остальные встречающие склонились в почтительном поклоне. А годи Транд продолжал:

— Гульдсанден давно ждёт тебя, своего властелина, достойного почестей и славы. А твои люди всегда найдут здесь отдых, пищу и кров.

Транд не считал свои слова чересчур хвалебными или излишне напыщенными, такого обращения требовали обычаи, доставшиеся годи от предков, и законы, по которым он теперь и сам жил. Как только старейшина закончил свою речь, состоятельные гульдсанденцы помогли ярлу и другим конным спешиться, а затем, бережно взяв под руки, повели вельможных гостей в центр селения, где их давно ожидало всё население Гульдсандена.

И тут вокруг прибывших развернулось целое буйство рукотворных красок, поглотившее тех с головой: разноцветные безрукавки мужчин соседствовали с разноцветными, отделанными затейливой формы лентами, юбками женщин; белые рубахи, шитые цветной нитью, своей пестротой подчёркивали величавый вид войлочных шапок мужчин и готских женских головных повязок — гебинде, украшенных серебряными или, начищенными до золотистого блеска, медными венцами; жёлтый и васильковый цвета сочетались, перекликались, дополняли друг друга, не вызывая впечатления однообразия или безвкусицы.

Праздничные одежды зажиточных гульдсанденцев своей новизной и добротностью перекрывали, стирали напрочь, заслоняли и расцвечивали серость облачения малоимущих и середняков. Внезапно из толпы встречающих выскользнули две стайки женщин с большими деревянными подносами, уставленными чашами с холодным пивом и хмельным мёдом, чтобы утолить жажду ярла Кракена и его людей, разгорячённых солнцем и быстрой дорогой.

В этот день и рабы, числом около десятка, были освобождены от работы, но жались друг к другу в отдалении: их серая, застиранная одежда и коротко остриженные волосы бросались в глаза всем. Но и они голодными не остались.

За столами места хватило не всем, тогда на траве расстелили холсты, поверх которых в глиняной посуде расставили горячую еду, солонину и хлеб. Дружинники ярла, насыщаясь, шумно обсуждали хозяйский приём. Время отдыха обернулось для них нежданным весельем.

За правым боковым столом, располагаясь почти в центре, обращала на себя внимание дружная семья: пожилой глава семейства, его всё ещё привлекательная жена, двое взрослых сыновей и улыбчивая красавица дочь. Мужчина носил имя Калле и происходил из Свеаланда, где получил прозвище Шреддар — портной, потому что мастерски изготавливал одежду на любую пору. Его жена — Герда сама ткала полотна для будущих обновок, а так же скупала лучшие в Гульдсандене готовые ткани. Сыновья, Ларс и Токе кроили из них заготовки, сообразно меркам заказчиков. А дочь по имени Тордис помогала отцу: вместе они шили и украшали готовую одежду. И к этому у Тордис оказался особый дар: она точно знала, какие и куда нашить ленты или где поместить вышивку, где расположить медные пряжки, что семья приобретала у местного кузнеца, сделанные по собственному заказу, как привести заказчика в восторг от покупки, восхищаясь тем, как ловко на нём сидит новая одежда. Парадность одеяний гульдсанденцев, которую сейчас видели гости, была исключительно заслугой семьи Шреддаров.

Сегодня Тордис выглядела просто восхитительно: чистое, слегка загорелое лицо селянки сияло молодостью и лёгкостью характера, а ямочки на щеках подчёркивали весёлость и покладистость девичьего нрава. Улыбка не сходила с её губ, казалась, Тордис беспредельно рада этому дню, этой жизни, этим людям и этому миру. На льняной рубахе василькового цвета, вышитой серебристыми лебедями и ветвистыми деревьями, прячущимися среди россыпей красных шелковистых лент, красовалась золотисто-жёлтая накидка, украшенная такими же затейливыми медными бляшками, сопровождающими каждое движение Тордис мелодичным перезвоном. Её гебинде отливало свадебной белизной, а венец оказался из настоящего серебра. Со стороны было видно, что девушка любила наряжаться по поводу и без всякого повода. Многие хозяева Гульдсандена и гости заглядывались на эту красоту, даже сам ярл Кракен обратил на Тордис внимание, потому что не смог отвести взгляда от лица и фигуры молодой селянки, а в его глазах, то и дело, мелькали восхищение и заинтересованность.

Бесконечно звучали заздравные речи и тосты в честь ярла Кракена, его лихой дружины и старейшины Транда — хозяина праздника. И вот хмельное настроение вылилось в старую, наследованную от предков-готов, песню:

Эта ночь так длинна,

И ветер голодный гуляет

По нашему снежному краю,

А тот, кого он встретит в пути —

Глупец-неразумец несчастный,

А если же тропинка ведет к любимой,

То путь его совсем не напрасен —

Будь славен дороги счастливый конец.

О, так открой и позволь мне войти.

Твой возлюбленный стоит в лунном свете,

Эта ночь холодна,

Так скорее впусти внутрь меня,

Горячее сердце моё замерзает —

Не дотяну до грядущего дня.

Вскоре гости и хозяева насытились, а столы стали для них ступенью отграничения, разделяя и отдаляя самих людей. Потому, в один из моментов пира, они, не сговариваясь, встали и покинули свои места. Собираясь группами, дружинники ярла Кракена и гульдсанденцы стали живо обсуждать свой быт, последние события селения и новости, принесённые гостями. Семья Шреддаров не отставала от односельчан, и так же, как и все остальные, вступила в непринуждённую беседу с гостями.

Тут из-за реки появилась группа поселенцев-вырубщиков, которые по разрешению годи Транда вырубили и выкорчевали часть леса за Геддой, а образовавшиеся пахотные делянки засеяла ссуженным Трандом зерном. Дело было ранней весной, а сейчас — в самом начале лета, ещё ничего не выросло ни на их полях, ни в таком же близком лесу, потому поселенцы кормились уловом и редкой удачной охотой, но всё равно их семьи жили впроголодь, а сами люди нищенствовали. Вот и теперь, когда все взгляды праздной округи были обращены к ним, глава новосельцев Стен Лесной Пахарь, согнувшись в глубоком поклоне, подчёркивающем его сегодняшний статус униженного просителя и, потому очень ранимого человека — сразу было заметно, что унижение давалось тому крайне тяжко, скрипнув зубами, во всеуслышание произнёс:

— Сердобольные хозяева и жители Гульдсандена, да будут светлые боги милостивы к вам вечно, мы обращаемся за помощью… Вотан сказал: «Пусть любой праздник станет праздником для всех и пусть любая радость будет разделена поровну». Мы чтим наших богов и живём по их заветам. Так не дайте же нам умереть сегодня, чтобы завтра мы пополнили ваши закрома свежим зерном, а вашу кузню и очаги — древесным углём. Сегодня у нас нет ничего, но завтра ещё будет день крестьянского труда, а это значит, что к осени созреет богатый урожай. Дайте что-нибудь для наших голодных детей и вскоре мы отблагодарим вас сторицей… Не живите одним днём!

И вновь Стен Лесной Пахарь униженно склонил седую голову, а из его серых глаз искрами брызнула ущемлённая северная гордость. Того, что случилось дальше, никто не ожидал. Щёки Тордис вспыхнули румянцем стыда, а губы тронула улыбка набежавшей горечи, и она кинулась к пиршественным столам, по пути подхватив пустую ивовую корзину. А потом бросила в неё целую вязанку вяленой рыбы, поверх — большие куски овечьего сыра, рядом — свиной окорок, и накрыла всё это кипой пшеничных лепёшек. Уже через короткое время она стояла напротив старейшины новосельцев.

— Прости, Стен Пахарь, нашу праздничную забывчивость и отрешённость от мирских забот. Сейчас мы видим лишь то, что у наших ног и на расстоянии руки. Но так было не всегда и так далее не будет. Возьми для ваших детей, то, что идёт вместе с состраданием из моего маленького девичьего сердца. Ты правильно указал, что праздник — время сытости и отдыха для всех. А твой род — не исключение. Пусть и у вас будет праздник, — сказав эти слова, Тордис, поклонившись гордому и мудрому крестьянину, сунула тому в мозолистую руку корзину, полную снеди. Взор Стена блеснул набежавшей слезой благодарности к этой сельской красавице, и он взволнованно, распираемый избытком нахлынувших чувств, ответил:

— Светлая Тордис, твоё сердце вовсе не маленькое, а дух крепок, как камень или меч воина. Мой род благодарит тебя за доброту и сострадание к нашему временному нищенству. Мы здесь навсегда, потому что живём у земли, на земле и ради земли, а в нашем роду ещё будет много детей, но обещаю тебе, боги и люди — свидетели, что девочек мы станем называть неизменно Тордис, а мальчиков — Тордами.

Тут опомнились и ярл Кракен, и годи Транд — негоже власть имущим оставаться в стороне от свершившихся благодеяний.

— Накормите пришельцев и наделите необходимым. Стен Пахарь, подойди к нам ближе, — громкий голос ярла прозвучал чётко, как воинская команда, и крестьянин через несколько мгновений уже стоял перед хозяином края. — Вот, держи это серебро. Я надеюсь, что с осеннего урожая ты вернёшь его. Теперь вы — мои люди, а это значит, что я за вас в ответе.

Сказав так, ярл вручил Стену Пахарю три серебряные монеты. Тот час же ближники Кракена проводили крестьян за праздничные столы. Новосельцы насыщались медленно и степенно, хотя скулы взрослых, при виде такого количества разнообразной пищи, всё ещё сводило от голода. Даже их дети, исхудавшие и осунувшиеся изрядно, не хватали куски со стола, а жевали молча, только глаза малолетних блестели слезами нежданной радости и удачи.

После этого события ярл, в сопровождении годи Транда, а также немногочисленных слуг старейшины, проследовал в покои радушного хозяина, где и произошла беседа, ради которой Кракен Статный проделал долгий путь до Гульдсандена.

— Мудрый годи, мне нужна твоя помощь. Сегодня, как никогда… Ты единственный на моих землях, кто так глубоко ведает старые законы, чтит заветы предков и помнит все заповеди наших богов. Так последуй за мною на тинг в Гаутдале, именно там мне понадобится твоя голова и твои советы. Гаутдаль — край пограничный со Свеаландом, но лежит на западных наших землях — к востоку от северной оконечности озера Веттерн. За обладание этой землёй придётся столкнуться со свеаландцами и западными гётами. Датчане, предки моего отца, к примеру, мой дед — Рагни Суровый, всегда владели этой областью Гаутланда, который вы называете Гёталандом, но после размолвок с королём Эриком Победоносным утратили своё влияние. Я иду туда с воинами, опасаясь нападения одной из сторон, но верю, что мудрость острее и крепче боевого железа. Наши свидетели и доброхоты ждут моего появления в самом Гаутдале. Потому я настаиваю на немедленном отъезде. Нам нужно спешить, — кратко и доходчиво изложил свою просьбу ярл Кракен. Просьба прозвучала просьбой, только вот отказа не предполагала. А изрядно напряжённый ярл, в ожидании ответа годи Транда, залпом осушил чашу хмельного мёда.

Он сегодня много пил, но заботы никак не отпускали разум: слишком многое зависело от одного единственного человека, сидевшего перед ним, слишком важным стало решение обратиться именно к нему и ждать помощи от старца, что оказался на самом краю собственных владений.

— Скажи, господин, сохранилась ли ещё усадьба твоего предка, правившего в Гаутдале? — вместо согласия спросил годи Транд. И ярл Кракен ответил тому утвердительным кивком, а старик продолжил спрашивать:

— Тогда на её воротах всё ещё висит щит владельца с родовым гербом. Так? — спокойный голос старейшины действовал на Кракена магически: напряжение уходило, давая место трезвым мыслям и суждениям, потому к ярлу вернулся трезвый голос и осмысленность речи:

— Да, годи… Там изображён олень — хозяин чащи леса: рога у него золотые, а копыта попирают ореховый куст. Точно… Такой щит ещё есть. Я сам видел его прошлой весной.

— А ещё, ответь мне, господин, сохранились ли хозяйские зарубки-тавро на самых могучих соснах того леса? — и этот вопрос Транда не вызвал затруднений в ответе ярла.

— Да, годи, они там есть, корой ещё не заросли, так что видны без усилий… Светлые боги, как я сам не мог до этого додуматься? Ответ лежал совсем под ногами…

Но старейшина, как будто не слышал этого утверждения ярла, потому продолжил спрашивать:

— Имеется ли рядом храм служения Одину, мой господин? Стары ли там жрецы? И часто ли твой дед приносил жертвы Всеотцу?

— И опять ты прав, старик… Ведь память о моём деде, никогда не скупившемся на жертвы богу Одину, сохранилась там. Его помнят и могут на тинге сказать за него слово, подтвердить хозяйское право на Гаутдаль. Жрецов никто не ослушается. Как всё просто и убедительно, а главное — для этих доводов меч не нужен.

— Вот видишь, господин, к любому сложному делу можно найти решение. Я помогу тебе доказать право на владение Гаутдалем, но тогда должен неотлучно находиться рядом. Думается, что и противники имеют серьёзные доказательства, на которых и построят свои земельные претензии. Я удовлетворю твою просьбу, ярл Кракен. Но, и у меня, господин, будет ответная, — тут годи почтительно склонился перед ярлом и продолжил. — Море теперь спокойно, весенние штормы покинули его, и со дня на день можно ждать набега морских разбойников. Оставь в Гульдсандене своих людей, ярл. Пусть они защитят селение, если в том будет нужда.

— Пусть будет по-твоему, годи Транд. Здесь останется десяток опытных воинов во главе, с известным тебе, Сюне Дроздом. Теперь пусть меня проводят в покои для отдыха — вечером выезжаем. Транд сделал знак слугам и ярла увели проспаться. Недолго думая старейшина вышел во двор и звучно хлопнул в ладоши, а подбежавшему слуге коротко бросил:

— Поспеши к дружинникам ярла и позови мне десятника Сюне Дрозда, да вот ещё что, передай конюху, чтобы вывел сюда лошадь по кличке Рыжегривая.

Сюне появился быстро, как будто ждал за углом, а увидев лошадь огненной масти, не смог отвести глаз. Десятник знал толк в лошадях, потому этот подарок Транда показался ему достойным самого ярла.

— Я держу своё слово, Сюне Дрозд. А теперь тебя проводят на конюшню и покажут стойло уже твоей Рыжегривой, — голос годи звучал покровительственно, а сам Транд сиял от гордости за свой поступок и теперешнее положение. — Привыкай к ней, Сюне, ведь ещё будет достаточно времени… Господин оставляет тебя охранять Гульдсанден вместе с десятком воинов, с того времени, как мы с ярлом и его дружиной покинем селение, а случится это сегодня вечером.

Над Гульдсанленом воцарилась зыбкая тишина. Дружинники спали прямо на траве, а приближённые ярла — в домах гульдсанденцев. Жители селения, оберегая их покой, старались не шуметь, даже животные в своих загонах притихли, а всегда шумные дети нашли себе безмолвное занятие. Пришло время отдыха для всех. И вот уже солнце стало клониться к закату, когда гости занялись сборами в дальнюю дорогу к Гаутдалю. Сумерки ещё не опустились на селение, а мосток через Гедду снова загремел досками — ярл с дружинниками отправился в обратный путь. Вечерняя прохлада сопутствовала походу, а годи Транд, как лучший проводник, даже тёмной ночью не заблудился бы в родных лесах.

Летняя ночь сера и туманна, но не кромешно темна, подобно северной зиме: летом тьма преображается в сумрак, зыбкий, как вода в реке — на расстоянии десятка шагов видимость сохраняется, но не далее. И в этом неверном свете на краю берега Гедды дивом смотрелись две людские фигуры — хрупкая и грациозная женская, крепкая и широкоплечая — мужская. Два голоса вели беседу — басовитый мужской и трепетно-нежный — женский. Стиг Бортник — лесной житель, промышлявший мёдом, что добывал на своей внушительной по количеству деревьев бортне, держа в больших ладонях пальцы Тордис, жарко шептал:

— Милая Тордис, видят боги, мои чувства чисты, как зимний снег, и крепки, как камень наших гор. Я — самостоятелен и процветаю, а мой мёд известен и востребован всей округой. Ты приглянулась мне давно, но лишь сегодня я насмелился открыться и поведать, как люблю тебя, как хочу быть с тобою вечно — иметь наш, собственный дом, семью, общее будущее. Ты — моё счастье и самая большая мечта о нём.

Сказав эти слова, зардевшийся от переживаний, Стиг губами приник к горячим пальцам Тордис. А в глазах Бортника сквозила и рвалась наружу глубокая любовная мука. Сейчас этот неуклюже неуёмный, но такой понятный и близкий мужчина стал особо трогателен и искренен. Его чувства не вызывали сомнений, а его грубая красота стала вполне приемлемой для такой неприступной девушки как Тордис. И она ответила на душевный порыв Стига:

— Бортник, меня сватали многие, даже сам ярл Кракен был сегодня близок к этому, и только неотложная забота отдалила его от подобного шага. Но, ты всегда глянулся мне своей мужественностью и надёжностью — ты всегда казался мне лучшим из тех, с кем можно связать свою жизнь и судьбу, лучшим выбором моего сердца. И я решила последовать его зову. Я согласна выйти за тебя, Стиг Бортник. Пусть ты — мужчина моего сердца, станешь единственным хозяином моей жизни. Единственным, кто будет иметь власть надо мною.

И теперь, в свою очередь, глаза Тордис лучились любовным азартом, волной обещаний и жаром предполагаемой близости. А Стиг неожиданно добавил:

— Ты говоришь так уверенно, как будто не боишься ничего, милая Тордис? Так чего же ты истинно боишься, любовь моя?

— Не поверишь — змей и крыс… Скользких змей и мерзких крыс, дорогой Стиг! — коротко в ответ бросила Тордис. — А теперь мне нужно уходить, возвращаться домой и ждать завтрашнего дня, дня твоего сватовства. И только тогда я стану твоей, твоей навсегда. Этот союз должны благословить боги, а мы лишь последуем их благословению.

Горячие от страсти губы Стига метнулись к губам любимой, но её рука преградила это порывистое движение мужчины:

— Завтра… Завтра, мой Стиг!

Возбуждение всё ещё не оставляло Бортника, потому дрожащими руками, он надел на палец Тордис тонкое и изящное серебряное колечко с жёлтым камнем, что на их побережье считался драгоценным.

— Завтра… Помни, моя радость! Завтра!

Дом Тордис располагался на самой окраине Гульдсандена, рядом с мостком через Гедду, а из задних окон, подёрнутых прозрачностью бычьего пузыря, открывался восхитительный вид на Сванаскуген. Ещё мгновение и девушка исчезла в зыбкой тени своего двора.

______________________

1. Ярл Кракен Статный - имя Кракен к мифологическому морскому чудовищу никакого отношенния не имеет. Kråkan (Kråken) - Ворон, а произносится как Крокан (Крокен). При европеизации этого имени надстрочные знаки выпадают ( в латинице их нет). Получается Krаken, т.е. Кракен.

2. Синий плащ - голубой и синий самые распространённые цвета в "васильковом краю" Швеции. Этот растительный краситель стоил совсем недорого. Для непарадной, походной одежды в самый раз.

Глава 3

3. Дир Чёрный Вепрь и Сигурд Серый

В конце уходящей весны умер знаменитый йомсборгский конунг Пальнатоки. Погиб не в битве и не от боевой стали, а от старости и жестокого недуга. Но именно он получил эти земли из рук вендского конунга Бурислейва, а потом на них отстроил Йомсборг, превратив забытое всеми вендское поселение Иом в неприступную крепость с корабельной гаванью, вмещающей более трёх сотен боевых стругов, и, именно, он сделал своих подданных братьями, которые с тех самых пор и назывались йомсвикингами. Пальнатоки никогда не представлял себя цепным псом Бурислейва, наёмным мечом, сторожащим ворота Вендланда: конунг прежде всего радел о силе, богатстве и самостоятельности Йомсборга — островка Скандии среди бурного моря неспокойных народов и стран зарождающейся Европы.

Йомсборгский властелин отличался мудростью, осторожностью, прозорливостью и большим воинским опытом, потому в его правление Йомсборг окружали лишь друзья и союзники. Со времён Пальнатоки йомсвикинги существовали по своим, собственным законам, по своей правде, порою очень жестокой к нарушителям. Жили верой в старых богов, оберегая и защищая память предков. Уже тогда Братство стало силой, с которой были принуждены считаться все, потому что его руки свободно дотягивались до берегов Данмарка, Гаутланда и Свеаланда, Норвегии и даже до Британии, а Восточное море стало его родным домом.

Йомсвикинги зарабатывали свой хлеб грабежами и наёмничеством, но не было на свете более выносливых, опытных и отважных бойцов, спаянных воинской дисциплиной в непобедимые ряды щитов, копий и мечей. Пальнатоки благоразумно не ввязывался в распри соседних правителей, даже, когда предлагали большую оплату или богатую добычу, но никогда не упускал своей выгоды в набегах на побережье Восточного моря: всё, что бы он недополучил от отказа в подобных случаях, сопряжённых с приобретением явных врагов, он брал в набегах, и без всяких последствий для Йомсборга. Теперь Пальнатоки не стало, и для Братства наступило смутное время.

На смертном одре Пальнатоки определил приемника — им стал ярл Сигвальди Струт- Харальдссон. Старый йомсборгский конунг всегда отмечал в том мудрость и предприимчивость. Но внук Пальнатоки — Вагн Окессон во всеуслышание заявил, что за мудростью Харальдссона прячется трусость, а за предприимчивостью — жадность, хитрость и обман. Вагн имел право так говорить, ведь в двенадцать лет он сам победил Сигвальди в испытательном бою. Отрок взял верх над воином и был принят в йомсвикинги за шесть лет до положенного срока, тогда об этом много говорили, а над Сигвальди и его людьми втихомолку посмеивались. Вагну пришлось подчиниться воле деда, но это не спасло Братство от раскола. Теперь Сигвальди сам решал куда и кому идти в морской поход, с кем договариваться, а кого — брать силой. Хитро, по-заячьи, путая следы, новый конунг озаботился собственным обогащением — много добычи стекалось в его руки, которые стали забывать крепость рукояти меча. Зачем конунгу воевать самому? Также Сигвальди поступал и с законами Братства, трудясь не над их исполнением, а в поисках лазеек для обхода и обмана.

Этой ночью новый конунг встретился с двумя преданными морскими ярлами, жадными до добычи, но умеющими держать язык за зубами — Диром Чёрным Вепрем и Сигурдом Серым. Во внешности и взгляде Сигурда не содержалось ничего примечательного, но он имел одну особенность — его присутствие всегда казалось незаметным, а передвижения — бесшумными, и речь он имел тихую и небогатую словами. Серый никогда и ничего не делал открыто или напоказ, но действуя исподтишка, всегда добивался своего. Хирдманы исполняли его негромкие и немногословные приказы беспрекословно, потому что боялись этого серого лиходея, который убивал неугодных также тихо и бесстрастно.

Другое дело — Дир Чёрный Вепрь, воин средних лет, заросший чёрным волосом чуть ли не по самые глаза, кряжистый, шумный и громогласный, как истый вепрь. Впечатление о Дире дополнял и стойкий запах животного, густо источаемый хозяином во все стороны, от чего Сигвальди в очередной раз поморщился. На скандинавских наречиях слова «дир», «дьюр», «дюр» и «юр» означали одно и то же — зверь. Потому, стоило заглянуть в глаза этому ярлу йомсвикингов, чтобы убедиться в правоте и точности его имени: в них то и дело проступала и светилась демоническим отблеском дикая, необузданная, нечеловеческая злоба. На губах Дира всегда красовалась улыбка, смахивающая на звериный оскал: крупные и кривые жёлтые зубы походили на клыки ощерившегося хищника. Оправдывая своё имя, Чёрный Вепрь в битве становился беспощаден, безжалостен и неудержим в жестокости к поверженному врагу, видимо, проливая чужую кровь, он испытывал наслаждение.

Ещё раз, окинув взглядом тайных гостей, конунг Сигвальди произнёс:

— Ярлы, Дир и Сигурд, пришло ваше время ответить на мою доброту и благосклонность. Сколько хирдманов на твоём драккаре, Дир?

— Пять десятков, конунг Сигвальди, — громко ответил Чёрный Вепрь. — Все хоть сейчас готовы к делу. Запас продовольствия и воды давно на месте.

— А что сейчас имеешь ты, ярл Сигурд?

— Пять десятков. Припасов на четыре дня, — громче обычного произнёс Сигурд Серый.

— Перед сегодняшней зарёй вы отойдёте из Йомсборга и направитесь к берегам Гаутланда. Тамошние бонды жиреют от прибылей, как овцы на богатом выгоне, и я должен поиметь с них толк. Достойных воинов там не было и нет, потому этот поход покажется вам увеселительной прогулкой — сто йомсвикингов стоят тысячи нерадивых гаутов, свеаландцев или датчан. Старшим, походным ярлом будет Дир Чёрный Вепрь, а ты, Сигурд Серый, станешь ему помогать. Барахло бондов можете забрать себе, невольников отдадите в пользу Йомсборга, чтобы оправдать свой поход, а мне вы доставите серебро, золото и драгоценные камни, что рождает гаутландский песок. Чтобы избежать непонимания и подозрения в обмане с моей стороны, тебе, ярл Дир, я вручаю вот этот кошель, полный датского серебра. Разделите содержимое между собой после удачного похода. И головная боль о том, чтобы он оказался удачным, покажется вам лёгким недомоганием, когда серебро оттянет ваши пояса.

На этом Сигвальди, закончив наставления, покинул покои, в которых происходила ночная встреча.

— Хитёр нынешний конунг, своего не упустит. Всё самое ценное возьмёт себе, — на ходу и вслух рассуждал ярл Дир, любовно поглаживая мошну с серебром. Ярл Сигурд не ответил, а по лицу было видно, что он уже принял какое-то решение, но благоразумно промолчал о нём.

К концу следующего дня два боевых струга вошли в пролив, откуда просматривались зелёные верхушки гаутландского леса и встали так, чтобы с суши оставаться незамеченными. Перед закатом ярл Дир отправил к берегу вплавь десяток разведчиков, и те, уже в сумерках, вернулись с известиями:

— Прямо перед нами берег с широкой песчаной отмелью, где находились шесть рыбачьих лодок и снасти. Здесь пять десятков наших воинов могут высадиться свободно. Для этого мы привели эти самые гаутские лодки с собой. В селении, видимо, гуляли какой-то праздник — везде можно найти следы пира. Само селение состоит из дюжины больших домов, окружённых хозяйственными постройками с множеством скота и лошадей. В центре — самый большой и богатый дом. Охраняет селение десяток хорошо вооружённых дружинников, чьи доспехи отличаются ценой и надёжностью. Но не может такого быть, чтобы на общей волне веселья они не пропустили по хмельной чаше, и нам показалось, что не по одной. И ещё, прости нас, ярл Дир, но на берегу творятся странные дела… Мы не нашли ни меток, ни знаков от твоего соглядатая, да и сам он пропал бесследно. Чудеса, не иначе.

— С соглядатаем разбёрёмся позже. Сейчас, когда вы всё разведали сами, самое время напасть. Потому тихо, совершенно бесшумно, на имеющихся лодках, приближаемся к берегу, и пусть настанет пора ночной Луны, тогда и двинем на это селение. Ярл Сигурд, мы подожжём дома бондов для того, чтобы ты видел наш успех и местоположение. Если же набег не увенчается победой, мои вестники на лодке с факелами призовут тебя на помощь. Если такого сигнала не получишь, отходи влево, к лесополосе и жди нас там для дележа добычи, — так решил ярл Дир, так он распорядился, исходя из сведений разведки.

Вскоре Луна воцарилась на ночном небе и йомсвикинги двинулись на Гульдсанден. За короткое время тёмно-чёрный ночной воздух над селением вновь стал тугим, до отказа наполненным, другими звуками, звуками беды, несчастья и смерти: кричали, умирая люди, клекотали, потревоженные не хозяевами гуси и куры, блеяли встревоженные овцы, мычали быки и коровы, в своих стойлах ловившие запах пожара и человеческой крови. Первым загорелся дом годи Транда, яростным светом и дымом, оповещая округу о горе, постигшем Гульдсанден. Яркие языки пламени обращали на себя внимание всей округи — пришла немилосердная беда и близкая смерть многих.

Дружинники ярла Кракена сопротивлялись отчаянно, окружённые со всех сторон врагами, они и не думали сдаваться или бежать. Но на каждого приходилось по пять опытных и безжалостных йомсвикингов, потому ряды защитников редели, а на земле всё прибавлялось их поверженных тел. И вот в живых осталось лишь трое. Тогда побратим, раненного в плечо Сюне Дрозда, по имени Олав и прозвищу Кольцо крикнул:

— Уходи, Сюне. Нам их больше не сдержать. Ты ранен, но у тебя есть лошадь и она совсем недалеко. Скачи в лес, там темно и тебе не сложно будет уйти от погони. Найди ярла Кракена, пусть он отомстит за нас и гостеприимный Гульдсанден. Торопись, побратим, и прощай! До встречи в Вальхалле…

И из последних сил пара отважных воинов отчаянно ударила на ближайших врагов, образовав в их кольце маленькую брешь, через которую и выскользнул Сюне. До конюшни годи Транда он добрался быстро и вовремя, её ближний к дому угол уже занимался огнём. Широко распахнув ворота, Сюне выпустил на волю возбуждённых и испуганных запахом гари лошадей. Его Рыжегривая сама бросилась к новому хозяину, и Сюне, обняв лошадиную шею, устремился к мостку через Гедду, к спасительной дороге, ведущей в тёмный и безмолвный Сванаскуген.

Тордис пробудилась от внезапного ночного шума, криков гибнущих людей и огненного света, потоком брызнувшего в окна их дома. Родители и братья уже не спали. Мужчины полукругом расположились напротив входной двери, вооружившись копьями и ножами, а мать, увидев, что та проснулась, кинулась к дочери и, наскоро собрав, отправила в помещение для просушки сена и хранения зимних припасов, располагавшееся под полом дома, прикрыв крышку подпола домашней половицей, сверху подперла тяжёлым табуретом, на котором лежали её лук и стрелы.

В убежище Тордис оказалось на удивление темно, сухо и пахло прошлогодним сеном. Она ничего не могла видеть, но слышала всё, что происходило в её доме. Морские разбойники долго не могли ворваться внутрь: мать Тордис, дочь охотника, через окна метко разила их из лука. Но стрелы быстро закончились, и йомсвикинги бревном из соседнего дома беспрепятственно выбили крепкую дверь жилища. Теперь дом наполнился звуками отчаянной схватки, настоящей борьбы за жизнь. Но слишком неравными оказались силы, а так же боевой опыт нападавших и обороняющихся. Тут пол над головой Тордис заходил ходуном. Первой погибла мать, заслонив мужа от брошенного копья, приняв в себя смертоносное железо наконечника. Отцу удалось ранить морского разбойника таким же броском копья, но тот, падая, сумел достать свеаландца длинным мечом. Братья продержались ещё пару-тройку мгновений — озверевшие разбойники изрубили их на куски.

Каждое упавшее тело грохочущим эхом отзывалась в убежище Тордис. Она слышала последние слова умирающих родных, угрозы расплаты со стороны всемогущих богов, проклятия и предсмертные стоны близких людей. Разбойники ещё долго шумели крышками хозяйских сундуков, посудой и утварью, а потом всё стихло, но на лицо Тордис, плотно прижатое к щелям между половицами, упали первые капли темной, солоноватой жидкости, а затем эти капли превратившись в ещё тёплые ручейки, оросили её лицо кровью погибшей семьи. Цепенящий ужас обуял всё естество Тордис, жгучие слезы, переполнив глаза, перекрыли дыхание, и жуткий, хриплый вопль безмерной утраты вырвался наружу. Время как будто остановилось…

К реальности селянку вернул нарастающий запах дыма и отблески огня, попадающие снаружи в отверстия продухов на задней, выходящей к реке, стене дома. И тут она заметила пламя, охватившее остатки сена на противоположной стороне своего убежища. Слава богам, что там, где она сейчас пряталась, его уже не было, но эта действительность подвигла Тордис к скорому решению. Девушка бросилась к ближайшему продуху и устремилась наружу, но застряла в нём. Как бы она не силилась, как бы не изворачивалась — всё так же оставалась в пленённом положении. Сено, вспыхнувшее мгновенно, жаром обдало голые ноги Тордис, и тогда она совершила ещё одну отчаянную попытку освобождения, но тщётно.

Тут с догорающей крыши упала горящая доска и ударилась о землю в двух шагах от головы Тордис. Искры и горящие головёшки смертоносным, ослепляющим потоком брызнули в лицо страдалице. Глаза она успела спрятать, но лоб, щёки и волосы приняли весь огненный удар на себя. Острая боль выбила остатки дыхания и пронзила тело до самых костей. Но воля к жизни и отчаяние взяли верх — ещё один мощный рывок и Тордис уже на свободе. До реки — два десятка шагов, но она преодолела их за считанные мгновения и с головой опустилась в спасительные воды Гедды. Боль приутихла, а сил и уверенности — прибавилось.

Потом она долго бежала, не разбирая дороги, раня босые ноги жёсткой травой и остатками сухих веток, обильно устилавших землю леса. Светало, и это облегчило путь беглянки. И вот, увидев вдалеке силуэт незнакомой избы, она кинулась к ней напрямую, но силы окончательно оставили Тордис, и та упала без чувств в десяти шагах от спасительного порога.

Глава 4

4. Кьяртан

Первым из мутной пелены забытья вынырнул слух. Но Тордис услышала лишь тишину, а в открывшиеся глаза ударила кромешная, ослепляющая тьма. Зловещая тишина и темень не испугали селянку: мир, прячущийся в темноте, не казался ей царством мёртвых. Чувствительный нос Тордис уже уловил признаки запущенного человеческого жилья: запах несвежей пищи, кислый дух звериных шкур, вонь прогорклого рыбьего жира, стойкий запах немытого мужского тела. Теперь настала очередь спины, рук и ног изведать окружающую обстановку — явь, кажущуюся чужой и враждебной. Сделав пару движений руками и перевернувшись с боку на бок, Тордис поняла, что лежит на еловых ветках, застланных рваным одеялом. Но, вместе с осознанием реальности происходящего, вернулась и боль в обожженном лице: она не отличалась милосердием — резала щёки, терзала лоб, давила слёзы из глаз, перехватывала дыхание. Сейчас девушка не знала, где было лучше, там — в беспамятстве или здесь — в мире боли, слёз и разочарования.

И тут вдруг стало ослепительно светло: где-то там, недалеко, над ногами Тордис появился солнечный квадрат, который становился всё больше и больше, а сам свет — всё ближе и ближе. Теперь пространство вокруг неё ожило и наполнилось отражением безрадостного быта одинокого человека. От непривычной яркости дневного света девушка зажмурилась, а затем отвела взгляд. Убогая обстановка заброшенного дома предстала воочию: закопчённый очаг, заваленный пеплом и давно остывшими углями; колченогий стол с остатками еды; чурбак вместо табурета; рассохшаяся деревянная полка с щербатой глиняной посудой; куча оленьих шкур у самого окна, заколоченного наглухо; гора тряпья, бывшего когда-то одеждой хозяина. Внимание Тордис привлекли четыре несоответствия уделу нищего жилища: большой круглый шит, что висел у двери, своим воинственным видом выделяясь из окружающего запустения, боевой топор рядом с ним, а также стены, повсеместно изрезанные рунами, да большая, в человеческий рост, деревянная фигура божества, застывшая у очага. А голос, взволнованного увиденным, разума вопросил: «Кто он, человек, скрывающийся здесь от других людей? Отшельник? Разбойник? Изгой или наёмный убийца?».

Глаза Тордис, наконец, привыкнув к свету, выхватили темный мужской силуэт, заправляющий полог двери за притолоку. Вот он развернулся к девушке лицом и, сделав несколько шагов, оказался рядом. А та увидела мужчину, фигурой мало чем отличающегося от своего деревянного идола: такие же непомерно широкие плечи; длинные руки, пальцами чуть ли не касающиеся колен; такая же круглая голова, полностью лишённая растительности; квадратное, изрезанное морщинами и шрамами, лицо с клочковатой, неухоженной бородой. Старая, давно не стиранная одежда завершала внешний облик отшельника.

— Очнулась, заблудшая овца? — прозвучал голос хозяина жилища, скрипучий до хрипоты, какой бывает у людей, большую часть жизни проведших на холодном и солёном морском ветру.

Он стоял совсем рядом и Тордис могла рассмотреть лицо говорившего. По коже щёк и лба струились чёрные татуировки в виде крылатых змей и растений, а глаза мутно-серого цвета не предвещали ничего хорошего: не было в них ни сострадания, ни жалости, ни мужского интереса.

— Кто ты, человек? — в свою очередь спросила Тордис. Вид отшельника не предвещал ничего хорошего и её снова обуял страх, тот, что ещё сохранился со времени нападения викингов на Гульдсанден: колючий, леденящий душу, подавляющий все остальные мысли, желания и ощущения. Именно он заставил Тордис присесть и натянуть ткань одеяла до самых глаз: она понимала, что эта ветхая защита не сможет уберечь от злого умысла страшного мужчины, но так было спокойнее.

— Я — Кьяртан родом из Норвегии, с берегов Вингуль-фьорда. С юности стал морским бродягой, оттого очень славно погулял по водам Каттегата и Скагеррака, но с разбойничьим хирдом мне пришлось расстаться…- ответил отшельник, напрягая свой особенный голос. Он говорил, а чёрные змеи на щеках, размахивая короткими крыльями, выплясывали свой зловещий танец. — Глупые люди… Вздумали обмануть меня при дележе добычи. Пришлось зарезать всех, а потом отправить на корм рыбам. О, Ран осталась довольна моей жертвой.

Видимо, вспомнив былое, Кьяртан рассмеялся: губы разъехались в стороны, обнажая дёсны без передних зубов. Видя пугливый интерес Тордис и благоговейный ужас в её глазах, Кьяртан, усевшись на широкий чурбак, продолжил:

— Потом я подвизался наёмным убийцей в вашем Вестергётланде. Мне хорошо платили и я справно делал свою работу — никто не смог меня уличить. Но вы, гауты, не менее жадны и лживы, чем мои соотечественники или свеи с данами. Последний заказчик выдал меня соглядатаям местного конунга. Пришлось бежать на север, в Свеаланд. Но подлый гаут больше никогда не увидит блеска моего серебра. Нет, я его не убил… Я выдавил ему завистливые глаза. Кхе-кхе-кхе.

Кьяртан снова рассмеялся, его забавляло оцепенение Тордис: мужчина уже чувствовал свою власть над ней.

— В Свеаланде я попал к жрецам Одина. И, слава всем богам, постиг смысл рун. Этот шёпот высшей тайны, это божественное откровение, доступное лишь избранным. Вскоре я стал одним из них, отправив особо мешавших мне соискателей в Хель. Здесь обошлось без крови — яд не оставляет следов. С тех пор я живу в мире одной страсти, требующей одиночества, страсти к рунам, потому и обосновался здесь отшельником.

Посчитав, что сказал достаточно, Кьяртан смолк, ожидая ответной речи со стороны Тордис. Теперь настала очередь её вопросов и его ответов.

— Где ты нашёл меня, Кьяртан? — не удивляясь робости своего голоса, спросила Тордис. — Почему не прошёл мимо? Для чего я тебе нужна?

Чтобы прервать поток вопросительного лепета селянки, отшельник, нетерпеливо подняв руку, ответил:

— Ты молода и невинна, а в твоей душе я не вижу лжи и сребролюбия. Ты не сможешь предать меня или обмануть. И я сделаю тебя… женой вашего ярла. А потом, милая дева, ты… убьёшь его. Ты же поможешь мне, Кьяртану, стать властелином вашего края, потому что надоело прозябать в глуши, неизвестности и нищете? Хочу стать ярлом! Руны помогут нам в этом… Не медли! Соглашайся, деревенщина!

Сказать, что Тордис была поражена и унижена подобным предложением — ничего не сказать. И она внезапно, вскочив на ноги, заговорила горячо и убеждённо:

— Нет, Кьяртан! Меня зовут Тордис. Я и впрямь являюсь простой селянкой, жительницей захолустного Гульдсандена. Но я не люблю Кракена Статного и не хочу разделить с ним нить судьбы. Я желаю мести за кровь моего рода и всех гульдсанденцев, убитых и замученных викингами. Я жажду крови! Научи меня убивать, ведь ты это умеешь лучше всего и лучше всех в округе. Сделай из меня разящую сталь. Наши древние свеаладские песни из уст в уста передают «Сказание о Нежной Стали», об Асе, дочери кузнеца Асмуса, деве-воине, жестоко отомстившей кровожадным данам за смерть рода и убийство любимого. Для этого она сама обратилась сталью, спустившись в Свартальвхейм, где нашла поддержку самого Синдри. Слушай же, Кьяртан!

На миг опешивший от напора Тордис, отшельник позволяюще кивнул, но про себя подумал: «пусть поёт, уговоры нужно заканчивать, не стоит тянуть с решением, но сперва пусть споёт». Кьяртан давно не слышал людского голоса, а тем более, женского. «Дальше видно будет, как поступить — убить сразу или покорить страхом жуткой смерти», — так он закончил предыдущую мысль.

Здесь сталь гнёт сталь

И сталь крушит породы кости.

Стальною кровью полон цвергов рот,

Но трубный Синдри глас

Опять зовёт вперёд,

В огонь и грохот адской кузни,

Где слёзы камня — сталь,

А слёзы этой стали — Хеля муки,

Стальной души в стальной разлуке.

У Асы стальные бока.

Руки и ноги стальные.

У Асы стальные глаза,

Но слёзы её — вода,

Потому что они — живые.

— Слёзы стали — её женская нежность и женская суть. Сталь может плакать, а значит быть по-женски ранимой и слабой. У неё железная душа, но женские чувства. Такая сталь может и убивать, и любить одновременно! Потому она — женского рода! — торопливо закончив петь, выпалила Тордис, разом, без остановки, чтобы закончить этот неприятный разговор. — Так говорил мой отец.

В следующее мгновение глаза Кьяртана сузились от злости и, зловеще захохотав, будто давая выход всей своей мужской, убийственной ярости, он наотмашь ударил Тордис по лицу. От этого удара ожоговые пузыри на щеке девушки лопнули, разбрызгивая содержимое по сторонам, из разбитой губы брызнула кровь, а из глаз — крупные слёзы.

— Вот твоя нежность! Слёзы, сопли и кровь, которые никого и ни от чего не защитят… Ты даже ответить не сможешь, ничтожная женщина, — в сердцах просипел Кьяртан. — А вот — настоящая сталь. Холодная, бездушная, безжалостная, верная мужской руке. И называется она — боевой топор. Топор — всегда мужского рода. Смертоносная сталь никогда не станет нежной, потому что она была и будет орудием убийства, и эти оба слова, опять же — мужские.

Кьяртан всё ещё указывал на своё грозное оружие, а Тордис уже снова была на ногах.

— Убей сейчас или научи убивать других! — решительно, совершенно бесстрашно, бросила она в самое лицо отшельника. — Твоё желание против моего.

— Боги отняли у тебя разум, девка! — гнев Кьяртона понемногу угасал, уступая место недоумённому удивлению, и отшельник стал размышлять вслух. — Ты просишь невозможного. Можно целый год учиться овладению разным оружием и, может быть, превзойти меня в боевом искусстве, но оставаться женщиной. А это значит, что всегда найдётся мужчина, тот, кто сам тебя убьёт. Потому что ты не можешь понять главного. Дело не в самом умении, а в твоём предназначении, для которого это умение чуждо по сути. Понятно?

— Нет, Кьяртан. Скажи, ты будешь учить меня убивать? У нас мало времени — йомсвикинги скоро уйдут, а моя месть так и не найдёт отдушины, — теперь это звучало не как вопрос из уст Тордис, а как просьба, обречённая на согласие.

— Милосердные боги, дайте ей просветление, а речам моим — понимание! — теперь Кьяртан выглядел ошарашенным, потому что с трудом подыскивал слова для внушения истины, вразумления строптивой. — У женщины имеются свои руны предназначения… Они суть неугасимый очаг, любовь, замужество, дети, ублажение мужчины, хозяйство и дом. У мужчины — другие, отличные от женских. И даже не всякий муж, под знаками своих рун, может стать воителем. У воина, ясеня битвы, значится особый набор, предопределённый Богом Войны. И набор этот мне известен. Но, ты-то — девица, а не мужчина, и не воин, тем более. А чтобы им стать, сперва нужно вытравить руны женской сущности, и на пустом месте начертать знаки божественного воинского предназначения. Умереть, как женщина, и вновь родиться, как мужчина-воин. Но обратного превращения уже не будет, боги не даруют одно и то же дважды. У любой жизни имеется рунный смысл, а у судьбы — рунное предназначение. Я устал от многословия. В жизни так много не говорил. Спой ещё про вашу Нежную Сталь, а я передохну…

Кьяртан замолчал и, прикрыв глаза, погрузился в подобие сна. По всему стало видно, что он согласился исполнить желание Тордис. Она же, довольная собственной удачей, вдохновенно запела. Пела и сознавала, что очень скоро навсегда простится с прошлым, плохим или хорошим — не важно, но своим, собственным, вот в чём заключалась его незаменимая ценность. А песня о непобедимой женщине из стали, подвластной лишь далёким богам, теперь будоражила её воображение: легенда обещала стать явью. Но какой будет эта явь, во что обратится новая жизнь, чем закончится загадочная история с перевоплощением? Ответа не было.

Сталь — её кожа, сталь — её мышцы,

Сталь — её кровь.

Сталь — её песня, сталь — её мысли,

Сталь — и очаг, и кров.

И в дни боевые, и мирной порою

Такая опора людям нужна.

И в горе, и в радости.

И в страсти, и в мести.

Лишь воле богов покорна она.

А для врагов неизменно страшна.

У Асы стальные бока,

Руки и ноги стальные.

У Асы стальные глаза,

Но слёзы её — вода,

Потому что они — живые.

Песня смолкла. А Тордис, ещё оставаясь настоящей женщиной, так и не смогла избавиться от угольков любопытства, медленно припекавших её изнутри. И девушка, пристально глядя в щёлочки сомкнутый век Кьяртана, опасаясь уже не получить ответа, умоляюще спросила:

— Скажи, отшельник, повелитель рун, как бы ты сделал меня красивой для ярла Кракена, ведь моё лицо обезображено глубокими ожогами и это — навсегда?

— Кхе-кхе-кхе… — вначале вместо ответа прозвучал скрипучий смех Кьяртана, а лишь потом — его голос:

— Огонь нанёс тебе урон и он за него в ответе. Огонь — сын Сурта, владетеля пламенной стихии Муспельхейма, имеет своё рунное обозначение, свой рунный смысл. Таковой мне известен. На трёх деревяшках я бы вырезал его руны, а потом сжёг бы, пеплом посыпав твои щёки и лоб… А через день ни один лекарь в целом свете не нашёл бы и следа ожогов. А потом… К твоим трём добавил бы ещё одну руну — женского коварства и обольщения, и тогда весь мир склонился бы к твоим ногам. Но! Не забывайся, строптивая девчонка, твой выбор уже сделан — твоё желание против моего. Пожалеешь ты о нём или нет, мне безразлично… Поднимайся! Разожги очаг и вскипяти воды, да прикрой дверь пологом. Руны не любят солнечного света. Я скоро вернусь.

Незаметно потирая руки, Кьяртан направился к выходу. Лицо отшельника расплывалось в удовлетворённой улыбке. Полным злобы и коварства выглядело это торжество радости вечного изгоя, человека привыкшего подло и безнаказанно проливать чужу

ю кровь. Чёрно-синие травы на его лбу зашевелились, словно ветер игриво коснулся их, а крылатые змеи воинственно изогнулись, концами хвостов трепетно касаясь губ хозяина.

____________________

1. Кьяртан. Имя этого героя не является шведским, датским или норвежским. Тем самым подчёркивается отщепенческий характер образа персонажа - вечного изгоя, человека без рода и племени, без дома и родины.

Глава 5

5. Рунное затмение

В маленьком пространстве избушки жарко горел очаг, бросая причудливые тени на закопчённые стены. Весь огненный свет сейчас распростёрся возле деревянной фигуры Всеотца — и его лицо стало живым: потоки света делали лик бога задумчивым и, в то же время, недовольно хмурящимся, словно потревоженным возникшей суетой. И он, наконец, ответил взглядом пробудившегося внимания и запахом сильно нагретого дерева.

Люди же молча стояли друг против друга: Тордис и Кьяртан. Она — в оцепенении ожидания, он — с бесовским возбуждением в глазах. Так бывает, когда человек возвращается к любимому занятию, в котором он — мастер, но мастер, изрядно утомлённый отшельничеством, вынужденным бездействием. Тордис, всем своим видом — в мыслях и наяву, оттягивала миг начала обряда. Кьяртан, наоборот, торопил его, и пальцы мужчины подрагивали от нетерпения.

Густой и душистый травяной пар из булькающего котла до отказа заполнил нутро обиталища Кьяртана: голова Тордис неприятно закружилась, а по лицу мужчины расплылась улыбка удовлетворения, глаза же наполнились пьяным восторгом.

— Чтобы из женщины родился непобедимый воин, сперва нужно уничтожить её суть, изгнать и предать забвению прошлое, напрочь выкорчевать женские корни — избавить дух и тело от определяющего влияния женского начала. И этот обряд называется Квиннлигадёд — женская смерть, гибель женского предназначения. Ты готова к смерти ради новой жизни, ради осуществления мести, ради исполнения своих желаний, женщина? Отвечай! — бросил Кьяртан прямо в лицо Тордис.

— Да… — вяло выдавила из себя селянка.

— Тогда приступим, — широким движением ноги Кьярта расчистил часть земляного пола перед Тордис, а затем уверенной рукой, используя обгорелую ветку, начертил три женских руны. Бороздки знаков получились уверенными, ровными и глубокими.

— Теперь я буду спрашивать, а ты — отвечать. Не раздумывай! Не сомневайся! Не медли!

— Да, — опять коротко ответила Тордис. Она больше не могла сопротивляться властному напору слов Кьяртана — не осталось ни воли, ни желания им противостоять.

— Призываю на помощь тебя, могучий Повелитель Рун, Всеотец и Отец Людей, а тебя, Блюститель Справедливости — Форсети, в свидетели! Дайте мне толику рунной власти и не пожалеете — вскоре Вальхалла пополнится ещё одним верным эйнхерьяром! — голос Кьяртана изменился, в нём полностью исчезла хрипота и осиплость, черты лица разгладились и подобрели: могло показаться, что упомянутые древние боги вошли в его плоть, завладели разумом и духом, превратив Кьяртана в посредника между мирами богов и людей, в проводника высшей воли. — Да свершится божественный обряд освобождения тела и духа! Приди и возьми своё, Квиннлигадёд!

Теперь Кьяртан стоял на коленях, а голова его склонилась в глубоком поклоне деревянному изваянию Всеотца и Отца Людей, которого сами люди звали Одином. Так продолжалось недолго, и вот Кьяртан поднялся, весь подобрался и снова вперил в Тордис холодный, завораживающий взгляд. Стало невыносимо жарко, пот заливал глаза селянки: вся одежда стала мокрой, но она так и не смогла пошевельнуться.

— Ты никогда не полюбишь мужчину. Ты никогда не помыслишь о детях. Ты никогда не будешь лить слёз и воском таять от жалости! — как иглы в живое, впивались эти слова в женское естество Тордис. Ужасная боль… Но память без всякого спроса, туда же выплеснула жуткую ночь гибели близких: горячую, ещё живую, родную кровь, льющуюся на лицо через щели пола, огонь, пожирающий родные стены, глумливый хохот убийц.

— Клянись Вар, Хранительницей Клятв! –потребовал Кьяртан.

— Клянусь… — простонала Тордис, а предательские слезы всё же выступили на глазах. В последний раз.

Приняв ответ, Кьяртан носком старого, грязного сапога стёр первую руну, сравняв с землёй бороздки знака. А Тордис больше не чувствовала ног: она могла стоять, она видела и слышала, могла говорить — она всё ещё ощущала себя женщиной, но уверенности в земной опоре уже не было. Кьяртан же продолжил обряд:

— Ты никогда не притронешься к женским тряпкам. Ты никогда не помыслишь о женских побрякушках. Ты никогда не воспользуешься женскими чарами!

А в ушах Тордис звучали предсмертные крики отца, матери, братьев. В коже лица проснулась, зашевелилась, жгуче заметалась боль, от уже подживающих ожогов.

— Клянись Вар, Хранительницей Клятв, — вновь потребовал Кьяртан.

— Клянусь Вар! — выпалила Тордис, как будто выдохнула всё неприятное, мгновение назад переполнившее её.

И Кьяртан пренебрежительным движением стёр вторую руну, сравняв с землей ещё одну часть былой Тордис.

И у женщины больше не было ощущений живота, груди, спины, она совсем не чувствовала рук. Даже дыхание стало неслышным, а сердце — немым. Но она ещё видела, слышала, мыслила… Кьяртан же заклинал дальше:

— Ты навсегда забудешь свою внешность и тело. Ты никогда не будешь мыслить как женщина. Ты никогда не вспомнишь своего женского имени.

А перед взором Тордис застыла былая встреча со Стигом Бортником — его слова о сватовстве и кольцо с жёлтым камнем, надетое ей на палец. Теперь и он мёртв… «Не верю, чтобы кто-то спасся той ночью. И за это я, единственная оставшаяся в живых, должна отомстить», — эта, последняя мысль толкнула женщину к непростому, но окончательному решению.

— Клянись Вар, Хранительницей Клятв, — безжалостно бросил Кьяртан.

— Кля-ну-сь! — из последних сил выкрикнула Тордис, но крик её получился сдавленным и тихим.

Третью руну Кьяртан просто втоптал в землю: наступил сверху и несколько раз провернул носком сапога.

У Тордис сохранился лишь слух: она больше не видела, не чувствовала, не осознавала ничего, потому что теперь находилась в полной власти Кьяртана. Сейчас и не Тордис это была вовсе, только её оболочка — пустой сосуд вместилища соков жизни смертных, который изгой вознамерился наполнить новым содержанием, иным смыслом-предназначением. В угоду отмщения, здесь и сейчас жизнь Тордис закончилась, но её саму некому было пожалеть. Капкан несбыточных желаний захлопнулся, а добычей, совсем нежданно и негаданно, стала она — прежняя Тордис: лёгкая и подвижная, смешливая и сострадательная селянка из Гульдсандена.

— По воле высших сил и с их помощью, что даёт мне безграничную власть над рунами, да свершится Гридмарсфёдд! Обряд рождения Рунного Воина. Воина Защитника! Воина Телохранителя! Непобедимого Воина Духа и Плоти, чей удел — Вальхалла, чей меч, копьё и щит всегда будут верны вам, великие и беспощадные боги! Ибо теперь его воля — ваша воля. Кровь и руны — руны и кровь, ради высшего предназначения смертного: быть рабом силы и воли асов! — голос Кьяртана крепчал, гремел и стремился к самому потолку убогого жилища, достигая всех его углов. Даже пламя очага взметнулось ввысь.

Первым, лёгким движением Кьяртан опрокинул бесчувственное тело на свободную руку, а затем аккуратно расположил на своём ложе, следующим движением разорвав нательную рубаху на бывшей Тордис до низа живота.

— Четыре руны венчают смысл существования настоящего воина, которые суть сила, дух, человек и его предназначение, как служение Богу Войны — божественные метки отличия. Именно эти руны дают их хозяину источник неуязвимости, неиссякаемости боевой мощи и духа, умение мастерски владеть любым оружием. Это они станут питать жизненные соки такого воина, давая ему всё то, что необходимо для победной битвы, — непонятно к кому сейчас обращался Кьяртан, но, возможно, и так, что весь обряд должен был быть озвучен и словами донесён до Повелителя Рун.

— Турисаз! Воплощение Тора! Дай будущему рунному воину силу, неуязвимость и неутомимость в битве! — тут правая рука Кьяртана взметнулась — в ней блеснуло длинное и узкое лезвие ножа.

Ещё мгновение и сталь устремилась под правую ключицу тела, пока не имеющего хозяина. Вертикальный надрез окрасился капельками крови, и тут же справа, прямо на его средину, опустился треугольный шип. Лезвие покинуло рану, в ожидании последующих команд священнодействующего владельца.

— Ансуз! Руна неистребимого воинского духа, незыблемой веры в наших богов, пренебрежение к лику смерти, стань же духовной основой для нового воина. Знак воинского духа, останься с новичком отныне и навсегда! — рука Кьяртана плавно переместилась к левой ключице, и снова заалел вертикальный надрез, а потом на его верху появились две нисходящие полосы, как ветви на верхушке дерева.

— Тейваз! Руна, определяющая суть принадлежности владельца. Воин смертен, ибо он — человек, житель Мидгарда, Срединного Мира, прибежища людей, где до Асгарда всегда ближе, чем до Подземных Миров: значит и до Вальхаллы не так далеко. Но этот воин — человек особый, подвластный лишь воле богов. Рунный знак, дай этому воину стойкую уверенность в себе и собственных возможностях, но не дай ему мнить себя выше богов. Даруй ему непобедимость в борьбе с любым животным. Но дай ему и память, что даже равняясь по силе и мощи с богами, он остаётся человеком, а значит не бессмертным, — узкое лезвие ножа Кьяртана переместилось под правую грудь, и новая вертикальная линия пролегла на коже будущего воина. Далее лезвие устремилось вверх и поставило маленькую крышу над первично возникшей полосой.

— Вуньё! Руна предназначения, определяющая и закрепляющая связь человека со всемогущими богами. Руна служения высшему смыслу человека, предназначенного богам по силе, духу и возможностям в помощники. Я выбираю тебя, Один, как Бога Войны, ратного труда и соответствующего умения убивать врага всегда и везде. Прими же нового поборника твоего воинского искусства! — зловещая лента металла скользнула под левую грудь и оставила там новый вертикальный след, а затем метнулась к верхушке и добавила треугольник по правую его сторону. Получился рунный брог, стяг бога Войны — Одина.

Ещё один взмах руки Кьяртана и нож спрятался в рукаве хозяина. А обряд превращения продолжался. Положив обе руки на лоб будущего рунного воина, Кьяртан напутственно заговорил:

— Помни, чем больше ты захочешь жить, тем тело сильнее будет сопротивляться смерти. Чем меньше ты будешь желать погибнуть от боевой стали, тем изощрённей будет твоя защита. Отныне рунный заговор с тобой навечно. Всегда бей первым, не беспокоясь о точности удара — он достигнет цели. Но… никогда в себе не сомневайся, не позволяй духу усомниться в твоей исключительной правоте и умении. В сомнениях — смерть, сомнения — гибель. Они замедляют быстроту твоих ответов на чужие удары, и враг, лишённый сомнений, может тебя опередить. Теперь я — твой наставник, а ты — мой воспитанник. Моё слово для тебя, как приказ для воина, всегда должно быть исполнено.

Обряд закончился, но Кьяртан, скрестив руки своей на груди, продолжал рассуждать вслух:

— Вот теперь ты готова убивать без сомнений и трепета духа, моя Нежная Сталь, моя надежда на будущее, моя дорога к гривне ярла, а потом и к венцу конунга. А когда я им стану, то… Лучше тебе этого не знать.

И изгой страстно зашептал в окружающую пустоту, делясь с безмолвием своими планами, в этом шёпоте было столько мечтательного пыла и надежды на исполнение желаний, что щёки Кьяртана раскраснелись, а голос скрипел пуще прежнего.

— Да, лучше ничего не знать наперёд. Возможно, правда и раскроется, но тогда тебя уже не будет… В Вальхалле не любят ждать, — мечтательный порыв Кьяртана закончился, уступив место трезвому рассудку. На коже груди и животе неподвижного тела скопился толстый слой крови. Изгой, собирая её грязными, мозолистыми ладонями, стал вожделенно наносить на лицо и губы деревянного изваяния Всеотца, а остатками вымазал его ноги, приговаривая полное и окончательное завершение обряда Гридмарсфёдд:

— Руны ради крови. Кровь ради рун. Жертва ради жертвы. Жизнь ради смерти. Клеймо ради верности…

Удовлетворённый проделанным, Кьяртан покинул избу, но вскоре вернулся, неся в руках большую вязанку хвойных веток. Сбросив ношу у самого очага, перенёс бесчувственное тело новообращённого на душистую лежанку, а сам устроился на освободившемся месте.

Обитатели заброшенного жилища давно предались сну, но старый, ветхий дом не заснул вместе с людьми. Он понимающе молчал, оберегая их покой и отдых, их тайны. Вот предрассветная тишина, наконец, заполнила избу целиком: ни шороха, ни звука, ни треска поленьев очага, ни вздохов людей не раздавалось в ней. Всё замерло в ожидании грядущего дня. И только отголоски совершённых обрядов-превращений всё еще витали в этой тиши, яркими картинами, то растекаясь вокруг спящих, то устремляясь к дымовому отверстию жилища, да деревянный Всеотец коварно улыбался кровавым ртом.

Глава 6

6. Без имени

Утро, ранней морской прохладой, беспрепятственно проникло в темноту избы и смело коснулось спящих. Кьяртан пробудился первым, но ещё не открыв глаза, хрипло возопил:

— Ученик мой, будущий слуга Бога Войны, вставай и принеси воды из ручья, что рядом с хижиной, потом разожги очаг, да пошевеливайся, засоня. А я схожу к реке, проверю рыбьи ловушки, поставленные загодя. Улов должен быть знатным, как и варево из него. Есть жутко хочется, как будто с зимы крошки во рту не было.

Ученик безропотно встал и побрёл к указанному месту. Вода ручья была по-утреннему холодной, но будущий воин, казалось, не замечал этого: тело и голова заблестели свежей влажностью, которая наполнила его дух бодростью и готовностью к новой жизни, новому предназначению. Это утреннее омовение не вызвало неприятных ощущений: руны розовыми полосками продолжали покрывать грудь, как будто были там всегда, ожоги на лице превратились в грубые и безобразные рубцы, не чувствовавшие ни холода, ни раздражающего действия самой воды. Так животное, прошедшее клеймение, через неделю забывает весь ужас и боль хозяйских отметин.

Кьяртан вернулся нескоро и застал ученика хлопочущим у котла над пламенем очага: вода уже кипела, а земляной пол был выметен и посыпан свежим песком, что находился по сторонам лесного ручья.

— Наставник, я выполнил твои наказы и теперь готов к новым, — чуть по-мужски хриплым баском произнёс ученик. Полуголый он выглядел сейчас и комично, и возбуждающе для глаз Кьяртана: до пояса — обнажённый женский торс, ниже — остатки рубахи устроенные на манер штанов.

-К-х-х-м… Тебе нужно одеться и отправиться на реку чистить рыбу, мой ученик. Сделай всё быстро. Помни, твой учитель голоден, и потому пока не в силах наставлять тебя на путь воина… А время идёт, — через несколько мгновений Кьяртан в одну руку ученика сунул свёрток своей старой, замызганной и негодной к собственной носке, одежды, во вторую — завёрнутый в листья лопуха улов. — Мой нож я не доверяю никому, свой ты ещё не добыл. Придётся обойтись ветками деревьев и острыми плоскими камнями, но помни, что рыбу с чешуёй я не приемлю настолько, что могу не в шутку рассердиться. А моё хорошее настроение — залог твоих воинских успехов.

Солнце ещё только выглянуло из-за верхушек деревьев, а Кьяртан и его ученик уже закончили трапезу: наставник сыто улыбался, а будущий воин всё поправлял и оглаживал непривычную, ещё до конца не просохшую, одежду, ставшую после скорой, но тщательной стирки, похожей на одежду человека, уделяющего ей достойное внимание. Кьяртан смотрел и удивлялся: «Откуда эта тяга к чистоте, порядку и внешним приличиям у новика, никогда не видевшего других людей и ничего не имеющего за душой? Ведь он пуст, как пивная кружка вечного бражника… У него даже имени нет».

Настало время воинских занятий, и только сейчас Кьяртан заметил, что ученик бос. Задумчиво почесав в затылке, наставник вернулся в избу и вынес оттуда обрезки оленьей шкуры, моток толстой льняной нити, ржавые ножницы и обувную иглу.

— Сшей себе обувку, мой ученик. Для воина здоровье ног первостепенно: их резвость и подвижность — залог неуязвимости в любом бою. Поторопись! Время идёт, а мы ещё и не начинали тренировку, — и Кьяртан бросил принесённое к ногам ученика. Ещё одно открытие поразило наставника: с инструментами и нитью ученик справлялся проворно, а действия его были точны и быстры настолько, что через короткое время обувь была готова, и эта обувь отличалась мастерством пошива и надёжностью в пользовании. Кьяртану оставалось лишь с сожалением глянуть на свои старые, грубо шитые сапоги, давно требующие ремонта.

Полдень они встретили на лесной поляне за ручьём. Кьяртан вырезал четыре толстых ветки: две длиной в руку и две — в свой рост.

— Тебе пока ещё рано пользоваться настоящим оружием, мой ученик. Короткие палки будут мечами, длинные — копьями. Для отработки навыков защиты и нападения, щит используем попеременно, — так начал свои наставления Кьяртан. К вечерней заре шея, плечи и ноги ученика покрылись многими кровоподтёками от пропущенных ударов, но он, казалось, не чувствовал боли и отчаяния, а неутомимость ученика в схватках поразила видавшего виды наставника. Последний поединок проводился без щита. Тогда ученик победил учителя, который получил два чувствительных удара: по правому колену, а затем — в основание шеи.

И Кьяртан не обиделся, не разозлился на проворного новика, которого сам сделал таковым — он вспомнил себя в этом возрасте, вспомнил и сравнил свои результаты с теми, какие имел теперь его собственный ученик. Интерес ярким лучом осветил давно мёртвые глаза изгоя, а постоянно пренебрежительно прищуренные веки раскрылись в недоумении, ведь он и сам не знал боевой сути рунного воина — никогда ренее не сталкивался с таким, потому мог только предполагать изменения, преобразившие простого человека до уровня непобедимого в скором будущем убийцу. И неожиданные вопросы потоком сорвались с губ Кьяртана:

— Что ты чувствал, мой ученик, когда нанёс мне два удара, достигших цели? Скажи, что с тобой происходило в те, короткие мгновения успеха? Как ты сделал это, новик далёкий от воинского ремесла и опыта, приводящего к мастерству?

Ошарашенный таким напором наставника, запинающимся голосом отрока, ученик ответил:

— Руны! Они теперь… Жгут тело… Верховодят мною. Божественные знаки делают явь схватки близкой и… предсказуемой, — тут ученик прервался и судорожно сглотнул, а потом, освободив горло, продолжил, и речь далась ему легче. — Прошлого времени тогда уже нет, есть только настоящее, то, в котором я живу самим боем… Здесь и сейчас… Ясно вижу цель — изъян твоей обороны, наставник, и наношу удар… В эти короткие мгновения живой, настоящей по времени яви, охватывающей меня целиком, я больше не принадлежу себе… Но я ощущаю себя неуязвимым. Бью и, пользуясь толикой действительности, побеждаю, а ты со своим ответом, мой чтимый наставник, остаёшься в прошлом… Прости мою дерзость!

И в порыве раскаяния, ученик согнулся в почтительном поклоне.

— М-да… Никогда бы и не помыслил, что так может статься, — не замечая согбенной позы ученика, Кьяртан продолжал думать вслух. — Это верно, для рунного воина и его рунной зашиты не существует времени под названием вчера или завтра, только сегодня и сейчас… Только «я вижу и делаю», а то, что он сделал и получил взамен, видит только воинственный бог кровопролития, которому он себя посвятил. Если этому воину ничего не угрожает, рунная защита спит.

Кьяртан не рассчитывал заранее, даже и не мечтал, что когда-либо у него появится возможность передать своё мастерство, быстро и надёжно убивать, кому-либо. И это оказалось третьим открытием, посетившим Кьяртана за последний день — слишком много потрясений за короткое время, слишком много впечатлений для одного дня. Но нужно было как-то заканчивать тренировку — солнце уже застыло над краями верхушек деревьев леса.

— Ты, мой ученик, подаёшь надежды стать крепким копейщиком, но твоё умение владеть мечом, пусть сегодня палкой в твоей руке, завтра, когда рукоять настоящего меча коснётся твоей ладони, превратится в мастерство лучшего мечника. Один, бог Войны, приняв кровавую жертву, услышал меня и подготовил твоё тело и дух для грядущих боевых свершений. Да будут вечными его заветы и наставления! — так Кьяртан, с несвойственной ему напыщенностью, предпочёл закончить сегодняшнюю тренировку.

Ужинали молча, с жадностью поедая вареную рыбу из утреннего улова — для готовки лепёшек не хватило ни сил, ни времени. Странно, но Кьяртан не послал ученика вновь расставить рыбные ловушки. Оба упали на свои лежанки и забылись сном, сопутствующим тяжёлому, изнурительному труду.

Ранним утром третьего дня знакомства, вновь свежий и бодрый Кьяртан разбудил ученика:

— Вставай, мой новоявленный воин! Беги на реку и расставь рыбные ловушки. Сегодня вечером я хочу хорошенько поужинать горячим. Потом приступай к самостоятельным занятиям, и пусть с тебя сойдет семь потов, но ты должен будешь до конца овладеть воинской наукой — отработать молниеносность ударов и высшее совершенство защиты. Твоими противниками сегодня будут деревья — они тоже могут больно бить ветками и отдавать в руки своей железной твёрдостью стволов.

Ученик молча, но настойчиво вопросительно, глянул в глаза наставника. Немой вопрос читался в блестящих от рассветной зари глазах. И Кьяртан ответил, снимая со стены боевой топор, висевший поверх щита:

— Я ухожу искать лагерь йомси и разведать округу для ночного боя. Это я сделаю лучше тебя, потому что знаю куда смотреть и что замечать. Скоро, очень скоро наступит время твоей мести, воин. Даже в предполагаемый бой надо идти голодным, потому завтрак мне не нужен. А тебе я приготовил вот это — для тренировки необходимы силы, но время её нужно приблизить, не останавливаясь на приготовлении еды, — добавил Кьяртан и бросил к ногам ученика тело мёртвой змеи и ещё мокрую водяную крысу.

Не успел Кьяртан исчезнуть в ближайших зарослях, как нестерпимый голод ученика вырвался наружу. Новик откусил змеиную голову, и спуская кожу, как женский чулок, стал откусывать и жевать розовую мякоть, похрустывая мелкими косточками. Со змеёй он покончил, на удивление, быстро. А далее, оторвав голову водяной крысе, снял с неё шкуру и подсолив тушку, водрузил на ветку ближайшего дерева, наказав себе съесть это мясо на обед. Когда с рыбными ловушками было покончено и они ушли глубоко под воду, ученик Кьяртана вернулся на поляну для воинских упражнений. От мощных ударов по стволам деревьев ныли и немели руки, а концы палок к вечеру превратились в месиво из мелких осколков стволов веток и прядей молодой коры. Но тренировка не прошла даром — теперь новоявленный воин всё делал без чужих советом и без стороннего присмотра. Предоставленный сам себе, новик выкладывался в полную силу, быстротой движений и точностью мощных ударов, доводя себя до изнеможения. На закате ученик Кьяртана сходил за свежим уловом и приступил к приготовлению ужина.

Наставник появился с последним лучом заходящего солнца, он выглядел утомлённым, а на его правом плече примостился большой, по виду тяжёлый, кожаный мешок со следами свежей земли. На противоположном плече Кьяртана блеском боевой стали выделялось короткое копьё с широким наконечником, оттягивающее лямку, приспособленную для удобства его ношения. Ни говоря ни слова Кьяртан, освободившись от ноши, приступил к ужину. Наставник жмурился от удовольствия и удовлетворённо причмокивал, откусывая от свежих пахучих лепёшек. Ел и, в очередной раз удивлялся, ведь он не учил новоявленного воина готовить, он вообще, кроме воинских премудростей, ничему его не учил. А гляди ж ты, тот всё спроворил, да ещё и наставнику угодил. С чего бы это? Но, в который раз, отогнав навязчивые мысли, Кьяртан обратился к своему ученику:

— Сейчас ложимся спать, но как только луна воцарится над лесом, разбуди меня, мой ученик. Будем готовиться к вылазке в лагерь йомси. Там ты увидишь, как выглядит человеческая кровь и чего стоит человеческая жизнь. Поверь мне, с той поры ты станешь другим, потому что превратишься в волка, отведавшего человечины. Такому вкус крови ничем не перебить и не заменить. Станешь таким же, как я, человеконенавистником…

Они проснулись неожиданно, но одновременно и в положенное время. Ученик Кьяртана подбросил сухих веток в затухающий очаг и стало светло. Наставник развязал горловину мешка и достал оттуда свою кольчугу, покрытую бараньим жиром

— Возьми тряпку и убери жир с поверхности доспеха, а потом помоги мне облачиться, — бросил Кьяртан насторожившемуся ученику. Приказ наставника был исполнен за несколько мгновений. А тот, уже облачённый в кольчугу, вновь открыл заветный мешок и достал оттуда шлем, богато украшенный серебряной насечкой, со следами давних ударов боевой стали, но выглядевший крепким и хорошо сохранившимся.

— Этот шлем у меня на родине называют «кетильгримом», потому что полностью прикрывая голову и шею, имеет железную, «плосконосую» маску для защиты лица. Тебе он очень подойдёт — будет виден только подбородок. Этот шлем напрочь скроет твоё уродство. По виду ты — очень молод, потому и длинные волосы без капли седины не вызовут никаких сомнений в твоём возрасте. Да, лицо — безбородое, но в этом кроется и лишняя возможность пустить кровь обидчику, нелестно высказавшемуся о гладком подбородке его хозяина. В людных местах и на пирах шлем ни в коем случае снимать не стоит, он будет надёжно хранить твою тайну. Теперь возьми копьё и наточи рёбра наконечника до остроты меча. И вот ещё что, подай-ка мне щит — вырежу на нём твои руны — пусть враги страшатся владельца от одного взгляда на них. Это будет твоя первая битва и тебе щит понадобится больше, чем мне.

И вот они уже стоят на пороге избушки, освещённые лишь призрачным лунным светом и полностью готовые к выходу в ночь. В последний раз оценив боевой вид ученика, Кьяртан утвердительно бросил:

— Буду звать тебя Тордом, мой ученик. Тордом… Кетильгримом. Пусть будет так, и этот шлем, и это имя с прозвищем подходят тебе как нельзя лучше.

Сказал и нырнул во тьму, не дожидаясь ученика, потому что знал, что тот теперь неотступно будет следовать за наставником.

Руны передела человеческой сути и её предназначения отняли у Тордис всё самое дорогое, самое важное и главное: ничем не ограниченную женскую нежность и сострадательность, женское семейное будущее, отняли самостоятельность и самоопределение в поступках, дух и волю независимости самого человека, отняли возможность выбора против уже определённого и реально существующего, навязанного извне, ставшего теперь непререкаемым и основополагающим столпом для всего будущего превращенки. Только разум женщины руны не смогли убить, уничтожить, отнять и стереть — какой же воин без разума, он просто наживка для смертоносного железа…

А женский разум крепок памятью, наследующей опыт предыдущих поколений этого человеческого рода, равняя женскую память разуму. И теперь, в глубине властного разума самого Торда, его господстве над новоявленным телом: в лабиринтах, перекрёстках и закоулках духа безжалостного воина, живой каплей ютилась, корчилась, но выживала пленённая частица прежней Тордис. У Торда ещё не было своей памяти и в этом он был похож на новорождённого. У Кьяртана же имелась подобная мелочь, но она всегда склоняла изгоя к жестокосердию, коварному лукавству, обману и убийству исподтишка.

Часть вторая. Глава 7

Часть вторая

ПЕПЕЛ СВОБОДЫ

7.Торд

Свободная от ночных облаков, половина луны скудно освещала тропинки и чащу Сванаскугена. Жилище Кьяртана осталось далеко позади. Две чёрные, безликие и бесшумные тени друг за другом скользили через узкие пространства между деревьями. Они двигались так, как движутся безжалостные демоны смерти, для которых не существует преград — напрямик к Гедде: за её дальним берегом покоилось пепелище Гульдсандена, а от него было рукой подать до широкой прибрежной лесополосы, где располагался стан йомсвикингов.

После первых же мгновений пребывания в ночном лесу, Торд перестал узнавать своё тело. Оно стало лёгким, почти невесомым, а глаза видели так, как будто это был ясный день. Ноги двигались совершенно беззвучно, не касаясь упавших веток, пеньков и корней деревьев, горбившихся над землёй. Однако, мускулы рук, ног, груди и шеи стали упругими, словно налитыми скрытой силой — звериной готовностью стремительно нападать и убивать одним ударом. А дух Торда наполнился нечеловеческой яростью, рвущейся наружу… Сейчас он чувствовал себя матёрым волком, вышедшим на ночную охоту. Руки тоже, словно обрели глаза, сами отодвигали ветки деревьев, заслонявшие Торду путь к Гедде. Щит- за спиной, копьё ремённой петлёй — на левом плече: ничего не стесняет движений идущего. Лёгкость, свобода, неудержимость, уверенность в себе и в исходе предстоящего дела впервые, за минувшее время, посетили Торда и остались с ним навсегда. Теперь ему очень нравилось ощущать себя мужчиной, воином, мстителем… Ни одной песчинки памяти прошлого не блеснуло в его разуме, ведь Торд родился всего лишь три дня назад, и особых воспоминаний у воина быть не могло. Прошлого не существовало: он стал собой здесь и сейчас.

Тёмный, порою невидимо чёрный, силуэт Кьяртана угадывался в двух шагах впереди: он уверенно вёл Торда к цели ночного путешествия. Переправились молча, стараясь бесшумно двигаться через водную преграду. В кустах на дальнем берегу Гедды сделали короткий привал: выжали мокрую одежду, проверили оружие, напились воды. Кольчугу Кьяртан спрятал под ещё влажным свободным плащом, накинутым на могучие плечи, мимоходом поправил платок, прикрывающий голову, обмазал, сверкающее, даже в тусклом лунном свете, лезвие топора, горстью прибрежного ила. После этого знаками приказал Торду снять тёмный кушак и обмотать его тканью, предательски блестящий, шлем. А через несколько мгновений они уже продвигались в глубь лесополосы, отделяющей море от Гульдсандена. Туда, где Торда ждало первое, кровавое испытание, избранной им, судьбы.

Вскоре лес поредел и стали заметны костры, вокруг которых сидели и лежали люди. Стан врага предстал перед взорами мстителей, как лесная ягода, лежащая на ладони — маленькая, но переполненная цветом будущей пролитой крови. Кьяртан предостерегающе поднял руку и они остановились и присели за ближайшим деревом. В этот момент глаза отшельника застыли в трети шага от взора Торда: в них ясно отразилась демоническая жажда убийства, злоба, ярость и ненависть ко всему окружающему ночному миру. Сейчас наёмный убийца выглядел самим собой, настоящим Кьяртаном, смыслом жизни которого являлись подлость, мстительность, злой умысел, достижение своей цели любыми путями и средствами, человеком, для которого лишение жизни других людей давно стало привычным делом. Теперь изгой целиком погрузился в стихию собственного мастерства, собственного предназначения — и от этого был рад и горд одновременно.

Через короткое время губы Кьяртана застыли рядом с ухом Торда, и тот услышал горячий шёпот наставника:

— Смотри внимательно на вражеский стан и запоминай детали. Как только костры поугаснут, мы нападём. Времени мало — близится рассвет… Атаковать будем с разных сторон, чтобы явно не шуметь и раньше времени себя не обнаружить — пусть думают, что нас много. Пара — тройка быстрых, но смертельных ударов и отход во тьму леса, затем нападение в другом месте, и опять отход, пока йомси не останется совсем мало, тогда для нас наступит время открытой схватки. Шатёр ярла Дира Чёрного Вепря — предводителя этой части набега йомси, ближе к правой стороне леса, месту, где стоит их драккар. Этот Дир сжёг и разграбил твой Гульдсанден, лишил тебя и рода, и наследства, тебе же я его и отдаю… Жди моего приказа. И, да поможет нам Один! Теперь ты в его власти и милости, Торд Кетильгрим — рунный воин мести, не знающий пощады.

После такого вразумляющего обращения наставника, Торд ещё раз вгляделся в живую картину, развернувшуюся перед глазами. На большой лесной поляне горело шесть костров: по три с каждой её стороны, подле огня располагались по пять йомсвикингов. Ночная стража уже заступила на охрану стана — по одному воину для костра. Каждый караульщик внимательно вглядывался в свой отрезок леса, медленно прохаживаясь в пяти-шести шагах от ближайших деревьев.

Слева, у самого края воды, замерла на корточках дюжина крепко связанных пленников, рядом с которыми, сидя дремала пара вооружённых охранников. В центре поляны чернело давно остывшее кострище, со следами погребального обряда: души пяти погибших в Гульдсандене викингов, не так давно отправились к Одину. Ещё пятеро, с бурыми от крови повязками на ранах, спали, прислонившись к колесам телег с награбленным добром, что высились у правого края леса, ближе к засаде. Рядом стоя дремала шестёрка стреноженных лошадей. Возле шатра, что и впрямь находился на правом краю поляны, почти у самой воды, сидел черноволосый, крупнотелый морской разбойник в дорогой кольчуге и красном плаще: он молча пил пиво прямо из небольшого бочонка. Последний йомсвикинг караулил драккар, периодически взбадривая воинов, находившихся на земле, трубным возгласом: — Стра-а-а-жа, не спа-а-а-ть!

Мысленно подытожив подсчёт, Торд прошептал: — Четыре десятка и пять. Много… Ночь выдалась безветренной, но нос новоявленного воина всё же уловил густой, стойкий запах перегара, как облако, стоявший над поляной. А в уши, вскоре, ударил мощный, раскатистый храп, вырывающийся из десятков просолённых мужских глоток. И вот открытого света не стало, костры теперь мерцали огоньками множества крупных и мелких углей. Вскоре и караульщик драккара умолк, а стражи лагеря задремали, опершись на копья…

— Пора, воин Одина… — прошелестел над ухом Торда голос наставника. — Вспомни всё, чему я тебя учил и доверься своим рунам. Они не подведут. Всё… Расходимся. Я начну с драккара, а потом проберусь к пятёрки раненых -там шума не будет. Встретимся у шатра Дира.

И Кьяртан, как будто в предвкушении любимого яства, причмокнул губами. Правая рука бывшего изгоя-отшельника сжимала топор, а в левой хищно блеснуло лезвие длинного ножа. Еще мгновение и Кьяртан растворился в предрассветной тьме.

А Торда посетили новые ощущения: не было страха смерти и угнетающего чувства опасности — сейчас он думал не о своей жизни, а о чужой крови, которая вот-вот прольётся и будет её много — столько, сколько он не видел никогда.

Десяток быстрых, скользящих шагов по лесу — и Торд уже у первого костра йомсвикингов. Страж стоит к нему спиной, опустив подбородок на сомкнутые ладони, лежащие сверху на лезвии длинного топора. Близкий вид вооруженного врага вызывает в Торде бурю ощущений, как на первой тренировке с Кьяртаном. Руны начинают припекать грудь, а по спине горячими волнами уже струится боевое возбуждение. Ещё мгновение, и реальная действительность отворит Торду двери в мир безжалостной смертельной схватки, в которой в живых останется только один: для рунного воина и его рунной зашиты не существует времени под названием вчера или завтра, только сегодня и сейчас, только «я вижу и делаю», а то, что он сделал и получил взамен, видит только воинственный бог кровопролития, которому этот воин себя посвятил. Здесь и сейчас — убивать. В настоящем — не за прошлое и не ради будущего.

Широкий, обоюдоострый наконечник копья Торда стремительно скользит под затылочную часть шлема врага — хруст костей позвоночника и чавкающий звук разрезаемой плоти, а вместо выдоха — кровавые брызги изо рта. Обратным движением Торд удерживает копьё в вертикальном положении, не давая мертвецу упасть и наделать шума. Ещё миг и он опускает тело врага на землю. Шаг к костру. Поднялась голова ближнего йомсвикинга, глаза широко раскрыты, а рот готов издать возглас недовольства — носок сапога Торда летит ему в кадык, а железная пятка копья уходит в подставленный затылок. Слева враг пытается приподняться на руках, всё ещё пьяное тело не хочет повиноваться — окованный край щита обрушивается на его переносицу, звук, ломающихся костей черепа, подтверждает, что удар достиг цели. Четвёртый морской разбойник стоит на коленях и шарит рядом, в поисках меча, голова приподнята в сторону нападения — лезвие копья коротко, но мощно чиркает по шее врага ниже подбородка, крик неудачника захлебывается кровью, переходя в булькающий хрип, а удар ногой в грудь, ломающий рёбра и лишающий дыхания, возвращает безмолвного грабителя на место у костра.

Пятый замешкался с секирой, никак не желавшей извлекаться из чехла, лицо искажено страхом и ненавистью, зубы оскалены — и снова щит в левой руке выручает Торда, одним ударом ломая ноги врага, и тогда тот сам падает на подставленное копьё противника, а колено Торда тут же вдавливается в горло поверженного, гася предсмертные звуки голоса. Шестой, видя смерть товарищей, не кричит и не зовёт на помощь, он сам пытается расправиться с напавшим, копьё которого осталось в теле собрата по ремеслу, со злорадной усмешкой направляя свой меч на голову дерзкого пришельца. Подставлять щит Торду нельзя — грохот удара всполошит весь стан врага, но его правая рука уже нащупала рукоять меча, который так тщётно искал четвёртый. Мгновенно прильнув к земле, Торд пропускает ход чужого клинка над собой, а затем, приподнявшись, вонзает спасительный меч в промежность морского бродяги: снизу вверх, по самую крестовину, а левой рукой, освобождённой от щита, успевает зажать рот умирающему, бьющемуся в агонии йомсвикингу.

У костра остались лежать шесть безмолвных тел, на грязных нательных рубахах которых, разрастаясь зловещими цветами, теперь алела их собственная кровь. А радом мутно поблёскивали доспехи и оружие, которыми морские разбойники так и не воспользовались. «Хмель и бесстрашная беспечность этих вояк уравняют наши силы» — предсказывал Кьяртан, так оно и вышло. Лица мертвых выглядели жалкими и потерянными, но у Торда они не вызвали ни сострадания, ни сожаления. Он, наконец, вкусил человеческой крови, и теперь новоявленного воина мучила её нестерпимая жажда. Скользкие, густо измазанные кровью руки, он просто обтёр подолом рубахи. Затем, вынув копьё и подхватив меч, не забывая о ножнах, пригибаясь, чуть ли не до самой травы — крадучись по-волчьи, воин возвратился в лес. Чутко прислушавшись, Торд не уловил ни единого звука с противоположной стороны поляны, говорящего о пребывании там Кьяртана. Но, что-то неуловимо изменилось в самом лесу: над негустой лесной травой, между основаниями деревьев, над пнями и валежником клубилась не зимняя метель. Так с моря подкрался туман, он медленно заполнял низины и неровности леса, вплотную подступая к вражескому стану — тревожно безмолвный и пугающе таинственный.

Вслед за волной тумана, Торд оказался слева от второго костра. Видимо, йомсвикинги всё же что-то услышали или учуяли: они, оставаясь на коленях, таращили глаза в сторону неясного шума у соседнего костра, вдруг разбудившего их. Все костры потухли, а предрассветная тьма ещё оставалась плотной, да и туман делал своё дело: рассмотреть что-либо в десяти шагах не представлялось возможным. Руки разбойников, из голов которых тяжёлый хмель ещё не выветрился, суетливо искали оружие. Только ночной страж находился в боевой готовности: стоило морскому бродяге открыть глаза, как он тут же взял копьё на изготовку, развернув щит в сторону предполагаемой опасности. Сейчас все враги находились к Торду спиной. Двое, схоронившись за щитами и, прикрывая остальных, давали тем возможность надеть кольчуги и шлемы, взять щиты и мечи. Торду было хорошо видно, как страж поднял руку и открыл рот для окрика притихших соседей у первого костра. Тяжёлое копьё мстителя, брошенное с короткого расстояния, пробивает шею ретивого вояки ниже затылка и валит того с ног, наконечником на ладонь уходя в землю — тело врага, словно пойманная рыба по прутику, сползает вниз, кровавым фонтаном изо рта, марая траву.

Ближний к Торду йомсвикинг бросается на мстителя с мечом — выверенный, рубящий удар несётся к шее Торда. Но разбойник, в запале схватки, забывает, что в левой руке у него не щит, а кольчуга, которую собрат так и не помог надеть. Торд легко уходит от клинка противника и, когда смертоносная сталь уже несётся вниз, рубит голову врага с незащищённой стороны. Падая на землю, жалобно звякает кольчуга, а вслед за ней летят отрубленная левая кисть и голова йомсвикинга.

Время короткого боя, пронеслось с быстротой снежной лавины, но и этих мгновений хватило, чтобы четвёрка морских разбойников, похмельных и изрядно недовольных случившейся побудкой, ещё нетвёрдо стоя на ногах, собралась в подобие строя. Ближняя к Торду пара спряталась за щитами, задние встали к ним спинами, всё еще ожидая нападения со стороны первого костра. Копья йомсвикингов ловят цель, глаза тревожно таращатся по сторонам. А туман подобрался совсем близко, теперь он доходит Торду до пояса. И враги, что замерли в двух шагах впереди, видят лишьщит нападающего — страшный, красно-бурый от крови, с алой четвёркой рун по верхнему краю. Обороняющиеся не знают сути этих знаков, но чувствуют смертельную опасность, исходящую от них –разбойников, оставшихся в живых, захлёстывают волны ужаса близкой смерти… собственной смерти.

Ноги, сами по себе, уносят Торда влево и приводят к передней паре с правой стороны — прямо к правому боку крайнего бойца. Короткий, точный удар меча в основании шеи врага — фонтан крови неудержимо рвётся наружу, а мертвое тело всем свои весом падает на вооружённую копьём руку напарника. Чьи глаза теперь широко распахнуты, а рот уже раззявлен для крика тревоги — лезвие клинка Торда, выбивая гнилые зубы, входит в него, как меч в ножны, и выходит под затылком, а хрипящая плоть очередного мертвеца валится навзничь.

Последняя пара, наконец, разворачивается на шум близкой схватки, но длинные копья мешают йомсвикингам сделать этот приём быстро. Торд дожидается, пока бесполезное в ближнем бою оружие, не оказывается в вертикальном, безопасном для нападения, положении. Теперь — глубокий нырок в плотную пелену тумана и выход слева от, озирающейся по сторонам, пары морских бродяг, чьи копья наконечниками ходят из стороны в сторону, в поисках, пока невидимой, цели. Крайний левый бородач держит щит слегка впереди себя, готовясь отразить прямой удар из наплывающего облака тумана — щит Торда вклинивается в это узкое пространство и отбрасывает уже бесполезную для йомсвикинга защиту в сторону, обнажая левый бок ошеломлённого врага. Короткий, мощный и безжалостный удар Тордова клинка лишает незадачливого вояку головы. Горячий, густой кровяной выплеск приходится на шлем и грудь Торда, а рот мстителя уже полон чужой крови, которую он с гадливым отвращением, кривя губы, выплёвывает.

Шестой морской разбойник видит голову и щит нападающего в шаге слева от себя — рука йомсвикинга судорожно перебирает по древку, укорачивая рычаг удара, делая длинный и узкий предмет более управляемым для использования вблизи. Не успел… Клинок Торда с проворотом входит в левую глазницу врага, на части разрывая содержимое черепа. Не издав ни звука, морской бродяга кулём падает наземь.

Поверхность тумана над вторым костром стала ровной и незыблемой — ничто не вырывалось за её пределы, ничто теперь не возвышалось над ней. Белый, как молоко, верх резко отличался от глубокого низа: тот отливал малиновым цветом диких лесных ягод, розовея к середине облачного слоя. Торд был удивлён и взволнован, тем, как видится в тумане пролитая человеческая кровь.

Доселе неизведанное чувство удовлетворяемой мести и беспомощности, некогда грозных и непобедимых убийц перед лицом собственной смерти, впервые завладело духом Торда, а затем поглотило его полностью. А само зрелище вражеской крови возбуждало и побуждало к действию. Щит мстителя перекочевал за спину, а меч — в ножны. На ощупь собраны четыре копья — жаль, пятого, собственного найти не удалось: совсем не близко находилось тело кострового стража. Десяток смелых, не таящихся, шагов и Торд — снова в лесу.

Прислушивание не принесло ожидаемых результатов: на противоположной стороне поляны отсутствовали звуки боя, там по-прежнему казалось тихо. Но через короткое время напряжённых усилий, уши воина всё же уловили то нарастающие, то пропадающие шумы, которых в лесу быть не могло. Будто мастер сыромятник бережно работал с большим куском невыделанной кожи: то пройдётся скребком, то погладит валиком, то встряхнёт, удаляя наработанные отходы. И вот тогда Торд понимающе усмехнулся: Кьяртан привычно, потому бесшумно, вершит свою смертельную жатву — он жив и невредим.

Туман делает последние попытки поглотить местность целиком, но дойдя Торду до уровня груди, замедляет движение. До третьего костра остаётся пять шагов — пять непокрытых кудлатых голов и одна в шлеме, тревожно выглядывая из-за щитов, как грибы на поляне, выделяются на фоне молочно-белого, зыбкого полотна. Йомсвикинги сбились в плотный круг, ожидая нападения с любой стороны — неопределённость делает их уязвимыми. И для Торда это — время поиграть с разбойниками в кровавые прятки: последняя возможность использования преимуществ невидимого перед видимыми.

Нырок в белую мглу и три шага направо, остановка прямо напротив шестёрки врагов… Бросок, и первое копьё поражает центрального, кострового стража в шлеме — падающее тело разрывает стену боевого строя, в котором появляется промежуток-изъян. Нырок в туман и три шага влево — второе копьё выносит ближнего йомсвикинга, образуя широкую брешь во вражеском строю, обнажающую спины и бока бойцов, отнюдь, не скрытые туманом, для рунного воина Торда. Очередной нырок и два шага вперёд: две руки мстителя — два точных копейных броска. Как обронённые тыквы, раскалываются головы йомсвикингов, обдавая густым малиново-сером киселём их шеи, плечи, одежду. А Торд уже между парой, оставшихся в живых врагов — стремительный удар краем щита дробит кадык левого, меч — сносит голову правому морскому бродяге, а затем находит спину полумёртвого, согнувшегося почти до самой земли, предыдущего. Всё…

Хмельная, беспечная, потому и обманчивая, неуязвимость сыграла с йомсвикингами злую шутку — никто не позвал на помощь, потому что считал подобное ниже разбойнического достоинства. Разве кто-то когда-либо смог бы сам, по доброй воле или из-за мести, напасть на полсотни, видавших жизнь и смерть, воинов под парусами удачи, безнаказанно лишая тех жизни — лучших бойцов Восточного моря и отпетых морских бродяг, которые уже давно ничего не боялись и ни с кем, из посторонних, не считались? Разбойное братство, как вера в древних богов, объединяло самых отчаянных и, совершенно невостребованных в миру трудяг, людей, но объединяя, определяло и конец пути смертных, избравших долю убийства, грабежа и насилия — когда-нибудь быть убитыми и забытыми.

Над близким морем зажглась оранжевая полоса утренней зари — и туман отступил, спасовав перед светом. Его плотная, некогда обволакивающая и вездесущая масса, скукожилась, притухла и рассеялась, как малый огонь под струёй родниковой воды. А клочки туманной стихии разнёс настойчивый утренний ветер. Солнце стремилось к восходу, без труда преодолевая природные преграды — свет нового дня становился сильнее и непобедимее…

Сонная охрана дюжины пленников никак не отреагировала на появление Торда. Исход стал коротким и очевидным: враги расстались с жизнью без единого звука. Бросив оба меча охранников под ноги пленников и короткое: «Освобождайтесь сами!», Торд двинулся к шатру ярла Дира. Чёрный Вепрь давно состоялся настоящим воином: чутким, прозорливым и готовым к любому неожиданному шагу врага, потому что прожил настоящую боевую жизнь. Никто и никогда не наделял его рунным клеймом воина, но он им стал по призванию мятежного духа и своему отношению к действительности. Ярл пережил тридцать битв и вышел живым из шестнадцати поединков. В итоге, Дир стал настоящим зверем, обладающим нюхом на неприятности, существом чувствующим запах надвигающейся смерти. К моменту Тордова нападения, он уже стоял у шатра, вооруженный мечом и прикрытый щитом, спрятав голову в глухом шлеме викинга, отливающем позолотой.

До Дира — десяток шагов, но это слишком длинный и долгий путь для испепеляющей нутро Торда ненависти. И молодой воин преодолевает это расстояние стремительными прыжками. Последний рывок… Опорная нога мстителя, ещё не завершила движение, а его щит уже срывается с левой руки и, бешено вращающимся диском, крушит десницу Дира на ладонь ниже рукояти меча — резкий звук, похожий на треск сухих, ломающихся веток возвещает о переломе костей ударной руки ярла, а его меч, серебристой рыбой, скользит далеко в сторону. В следующее мгновение нога Торда наносит мощный удар по краю шита, которым Дир прикрывает шею и грудь — необоримая сила вращения разворачивает ярла спиной к противнику. Подсечка — и Дир уже на коленях, а меч Торда сносит голову ненавистного врага.

— Неплохо для новика, — скрипучий голос Кьяртана вывел Торда из боевого напряжения, заставив поднять глаза и оглядеться. Стоящий напротив наставник неузнаваемо изменился: головной платок превратился в коричневую, заскорузлую от крови, тряпку, кольчуга обрела тёмно-бурый цвет, а на лице Кьяртана остались лишь глаза — всё остальное было покрыто коростой засохшей крови врагов.

— Два десятка йомси и ещё один, но самый главный — хороший урожай для первого раза. Хороший подарок твоей мести, Торд, — удовлетворенно проскрипел изгой.

— Мне помог туман, — коротко в ответ бросил Торд. — Он пришёл вовремя, когда я был открыт и беззащитен. Туман стал моим щитом… Моим помощником в схватке с морскими разбойниками.

— Какой туман? Ты о чём, Торд? Хотя… — в сомнении Кьяртан раздул татуированные щёки, а потом неожиданно произнёс. — Хм-м-м… Будь готов, воин… К тому, что нательные, потому и вечные, руны сыграют с тобой ещё не одну такую шутку. Видишь, я выполняю свои обещания. Выполни и ты свои, мой должник!

А Торд, потупив ещё горячий и возбуждённый битвой взор, промолчал. Он, только что победивший два десятка опытных убийц, впервые ощутил зависимость от одного единственного по имени Кьяртан, теперь кажущегося мстителю неприятным и отталкивающим. Рабская покорность воле которого стала теперь уделом самого Торда.

Тут из-за спины Торда раздался робкий голос: и приветствие, и просьба, обращающая на себя внимание:

— Господин… Воин, спасший нас от неволи…

Освобождённый усилиями Торда, селянин из пленных гульдсанденцев, стоя на коленях и пряча лицо от взора страшного, залитого чужой кровью человека, вопросил:

— Скажи, как звать тебя… За кого возносить молитвы, опираясь на волю светлых богов? Кого упоминать в них, как проводника их высшей воли? Мы — простые селяне, но хотим это знать, чтобы всю оставшуюся жизнь быть ему обязанными.

— Зови его Тордом! Тордом Кетильгримом, — неприязненно бросил Кьяртан и спохватившись добавил. — Тордом Мстителем, бонд… Он очень хотел ввернуть «трусливый бонд», но вовремя остановился, предвкушая близкую выгоду от присутствия здесь этого человека.

— Чужая смерть — не твоя смерть, ничтожный селянин. Трепещи и радуйся нашему появлению… Да не трясись, как заяц перед волком, мы не присвоим отнятое йомси, оно — ваше и вашим останется. Дай нам двух лошадей и сбрую, да чистую одежду. Все оружие и доспехи поверженных йомси я доверяю тебе, выживший… Продай их выгодно на границе со Свеаландом, а две трети из вырученного верни мне. Теперь я знаю, где тебя найти и с кого спросить свою долю. Да, вот ещё… Половину серебра, что найдёте у павших, оставите мне, другую — отдадите своему ярлу, ведь это его земля и он на ней хозяин.

— Господин, выслушай неразумного… Внемли моей просьбе, — не поднимаясь с колен, возгласил гульдсанденец. — Вожди разбойников повздорили по поводу раздела добычи, и один большой струг с пятью десятками морских разбойников вчера утром ушёл на закат — вдоль берега, к соседним селениям гётов… Ушедшие набежники забрали в полон половину наших земляков, оставшихся в живых после набега на Гульдсанден. По нашу сторону моря лежат богатые земли, а злокозненные морские бродяги, напившись людской крови, как ленивые клопы, отяжелеют и осядут в ближайших лесах. Настигни их, господин… Ты и твой помощник сможете отомстить за Гульдсанден и взять богатую добычу… Сможете! Ибо я видел вашу удаль и воинский пыл. А наш ярл, Кракен Статный, за помощь будет благодарен вам вечно и наградит достойно.

Кьяртан в раздумье пожевал губами, взвешивая свою выгоду и затраты на её обретение. О, боги, он, после стольких лет нищеты и забвения, неожиданно становился богатым и влиятельным — подобная перемена всё больше волновала и привлекала изгоя, всегда бывшего себе на уме.

— И ещё, позволь добавить, — теперь селянин встал с колен и, со слегка лукавой улыбкой человека в деле, добавил. — К твоим услугам, господин, в ста шагах от наших возов течёт ручей с песчаным дном. Там чистая и нехолодная вода, а мха в округе хоть отбавляй… Время освежиться, почистить оружие и сменить одежду. И, удачи вам, защитники гётской земли!

Пребывая в благодушном настроении, Кьяртан настоял, чтобы Торд взял себе в награду за победу над йомсвикингами богатую франкскую кольчугу и добрый вендский меч Дира, себя же наделил его позолоченным шлемом, а также надёжным германским щитом, прихватив и тугую мошну мертвеца, полную датского серебра. И ещё не преминул попенять Торду на небрежение к оружию наставника: пришлось мстителю найти и принести короткое тяжелое копьё Кьяртана, с которым Торд вступил в битву, но оставил в теле поверженного врага.

— Первая добыча — всегда дорога, потому что запоминается навсегда, но она не повод забывать о своём имуществе. Своё своим и останется, и никто не подскажет, когда оно пригодится в следующий раз. Но пригодится, это точно! — так Кьяртан увещевал воспитанника.

Через недолгое время Торд и Кьяртан, ведя под уздцы лошадей с поклажей, углубились в лес, в поисках источника живительной влаги, отдыха и возможности обстоятельной беседы без свидетелей.

Малая, потому никчёмная и бездеятельная толика памяти Тордис — слабая, беспомощная, безответная, но всё же живая и чувственная, как часть любой женщины, видела, безжалостно бьющий в глаза, мертвенный цвет чужой крови, задыхалась от её запаха, сотрясалась всем своим естеством от её смертельного холода. И леденящий, всепоглощающий ужас от содеянного сковал остатки некогда человеколюбивого существа. Нет, не так она хотела отомстить — не такой ценой, не такими потрясениями собственного духа…

И очередное открытие невыразимо больно пригвоздило память Тордис, пронзив острым, холодным жалом смысла. Она-то знала, помнила из таинства обряда, какую услугу и какую цену за пролитую кровь от новоявленного Торда потребует коварный Кьяртан. Но сейчас крохотному остатку Тордис было не до этого — ощущение плена, из которого не сбежать, не вырваться, не освободиться, железными оковами чужого и чуждого влияния сдавило всё то, что осталось от былой женщины.

Глава 8

8. Ярл Кракен Статный

Томный полдень смежил кроны деревьев леса, тень которых стала плотнее и прохладнее. Редкие птицы позволяли себе гомонить, тем самым внося беспокойство в размеренный отдых зелёной обители покоя, растительного благоухания и природного благоденствия.

Кьяртан и Торд были заняты каждый своим делом. Но оба уже вымылись и сменили одежду. Торд усердно чистил кольчугу наставника, не жалея травы, лесного мха и песка, и у него хорошо получалось — доспех серебрился как новый. В это время Кьяртан, лёжа на тёплом песке в расслабленной позе, рассуждал вслух:

— Мой Торд, известен ли тебе конец вашей Асы Нежной Стали, воительницы, что с помощью богов стала мстительницей?

— Наставник, мне не интересны бредни стариков или бабские слезливые страдания, — брезгливо скривив губы, ответил Торд. — У меня другое предназначение, другой жизненный путь. И я не мастер рассуждать о воле или неволе богов.

— Тогда, послушай, что я тебе поведаю о конце подобной истории, что пересказывается в наших фьордах как поучительная сага. Кьяртан, живо повернувшись набок, лицом к Торду, как ни в чём не бывало продолжавшему заниматься оружием и доспехами, продолжил:

— Нашу женщину-воина звали Гудрид. Бог Один сделал её тело железным для праведной мести данам, пытавшимся захватить и подчинить себе мою Норвегию. Они убили семью Гудрид, они же изрубили на куски её любимого, а дом Гудрид пустили по ветру, предав огню. Дух воительницы, по ходу мести врагу, затвердел до крепости железа. Никто не смог противостоять ей, а даны теперь трепетали при одном упоминании её имени и в ужасе разбегались. Кхе-хе-хе, я представляю это зрелище и сам проникаюсь уважением к боевому умению Гудрид, возможности убивать, лучше, чем я сам… Но железо духа отняло разум Гудрид, сделало его железно-неповоротливым и слепым: она стала убивать всех мужчин с оружием — чужих, незнакомых, своих. Она сеяла смерть вокруг себя, как сеятель зёрна, потому что стала видеть врагов везде. Она не трогала женщин и детей, но ненавидела и совсем не терпела мужчин. Боги потеряли власть над ней и в ужасе обратились к людям с обещанием любой помощи в уничтожении этого смертоносного демона войны. Норвежцы заманили Гудрид в глубину Вингуль-фьорда, а Мировой Змей — Ёрмунганд своим хвостом сковал ноги… Так она и заржавела от постоянного нахождения в воде. На этом история нашей Нежной Стали и закончилась. Вот так, мой Торд…

— Скажи, зачем мне это знать, наставник? — спокойно возразил новик. — Я теперь, с твоей помощью и с благословения богов, могу убивать и оставаться живым, но врага я определяю сам. Или мне так лишь кажется? В мыслях и памяти мне не на что опереться, потому что до сих пор я не знаю, кто я есть на самом деле… Кто я, Кьяртан?

— Ты тот, кого боги выбрали Мстителем. Ты тот, кто не боится крови ни своей, ни чужой, тот, кто далёк от мира пахарей, лишенцев и калек, тот, кто связан ответным обещанием, ответным обязательством существования в этом мире жизни и смерти. Всё дело в нём, твоём ответе на мою доброту. Помни, ты — не для них, ты — лишь для меня. А у Гудрид имелись те же воинские руны, только не на теле, а в глубине её духа, и не горячие, а холодные как лёд. Клеймо воина было и будет клеймом воина, далёкого от мирских забот и условностей. Смысл воина — убивать, лить кровь ради службы и веры… Вот так, мой дорогой Торд. Ради службы и веры.

— Клеймо вечной непобедимости или клеймо рунного проклятия стало причиной конца Гудрид, наставник? Ты так и не сказал, — в глазах новоявленного воина иглой острился вопрос, на который сам Торд уже искал ответ, потому что становился живым существом, всегда ищущим ответы на тайну своего духа, своего происхождения.

— Клеймо рунной зависимости. Без него ты — никто…. Так и никак иначе. Вот, что является твоей сутью и твоей основой, — ответил Кьяртан, которого этот разговор начал тяготить.

Отдых состоялся, а доспехи и оружие теперь находились в достойном виде и состоянии. Тогда Кьяртан обратился к своему ученику с очередной речью:

— Во время разведки перед ночным боем на пепелище Гульдсандена я видел только девять тел павших ярловых дружинников. И это значит, что десятый спасся — ушёл от йомси в лес. Потому мыслю, что Кракен Статный уже знает о вторжении и идёт наперерез второй части морских разбойников, чтобы дать бой и отбить имущество своих подданных, освободить из плена их остатки. Спешить надо и нам. На поле битвы тебе легче будет завоевать доверие ярла и стать ему близким человеком.

Собрались быстро. Торд помог Кьяртану облачиться в кольчугу, а тот, в свою очередь, облачил в доспех самого Торда.

— Кхе-кхе-кхе… Кольчуга вожака йомси тебе явно не в пору — большевата, зато фигурой никто не обольстится. Да и бороды нет, но и это не беда, потому что настоящий воин, прежде всего, обращает внимание на доспехи и оружие, а не на внешность собрата по ремеслу, — скрипуче рассмеялся Кьяртан. Уже на лошадях они выбрались к побережью и устремились вдоль воды на запад. И к началу второго дня путешествия услышали далёкий, но отчётливый шум битвы. А вскоре и увидели саму картину сечи, что развернулась на широкой лесной поляне и смотрелась как кровавая бойня.

Ярл Кракен напал на йомсвикингов открыто и не таясь, видимо опасался, что те вот-вот улизнут, воспользовавшись драккаром, увозя с собой награбленное и пленников. На подготовку не оставалось времени, потому дружинники ярла атаковали с ходу. Но эта поспешность обернулась для них угрозой поражения: при свете дня и равных силах йомсвикинги оказались проворнее и организованнее — они теснили ряды ярловой дружины, прижимая её к лесу.

Крики кипучей ярости, мертвенно-красный отблеск боевой стали, град ударов с обеих сторон, отлетающие от щитов щепки, вмятины на доспехах, хрипы умирающих, хруст и треск ломающихся костей, звон мечей, булькающая из перерубленных глоток кровь, заляпанная ею, скользкая трава, перекошенные в гневе лица, и смерть — смерть кругом. Так выглядел этот бой.

Самого ярла йомсвикинги оттеснили в сторону от его людей, и теперь с ним в живых оставались только Бьёрн Кровавая Секира, да пятеро хускарлов во главе с Менни Строптивым. Внезапно атаковавшие сами оказались в ловушке — были окружены морскими разбойниками, раздроблены, но ещё не сломлены. Выходит, что помощь подоспела вовремя.

— В самый раз. Боги привели нас сюда в тот миг, когда мы необходимы! — эхом донеслись до Торда слова Кьяртана. — Вяжи лошадей к дереву. И беги на помощь ярлу, я же ударю в спину йомси, окруживших его дружинников. Спеши, мой Торд! Иначе, всё зря.

И вот хриплый голос Кьяртана мощью в целый хирд, перекрывая шум сражения, рванулся в сторону врага:

— С нами Тор!

Подхватив с мокрой от крови травы два копья, он «прыжком лосося» взмыл над рядами врагов и приземлился в самой их гуще. Два стальных наконечника в одно мгновение нашли бока морских разбойников, а топор Кьяртана замелькал в стремительном ритме смерти, орошая округу кровавым дождём.

Теперь и перед взором Торда мелькают напряженные спины йомсвикингов. Стремительный удар краем щита в затылок крайнего врага повергает того, уже мёртвого, на правую, ударную руку товарища по строю. И меч Торда тут же находит горло замешкавшегося с ответом йомсвикинга. Шаг в образовавшуюся брешь — и клинок Торда обрушивается на руки, плечи и шеи врагов. Проход к ярлу Кракену становится чуть шире, как и выход из окружения для его людей. Торд припадает на левую ногу и, прикрываясь сверху щитом, нещадно рубит ноги морских разбойников.

Дикие вопли умирающих и смертельно раненных собратьев заставляют йомсвикингов повернуться в сторону неведомой опасности, а затем и развернуться для ответного удара. А Торд делает два шага назад, тем самым растягивая строй нападающих и выманивая их на себя. Морские разбойники, видя перед собой лишь одного человека, приободряются, но на миг забывают о главном телохранителе ярла Кракена — кровавом берсерке Бьёрне.

И берсерк не замедлил этим воспользоваться. Его секира, дождавшись простора, мельницей обрушивается на головы, опешивших от такого натиска йомсвикингов. Фонтаны крови, брызги разлетающихся мозгов и осколков черепов, падающие во все стороны куски плоти врагов, сопровождают каждый круг секиры разъярённого Бьёрна. Боевое безумие полностью овладевает берсерком. И вот уже нет ни одного морского разбойника, стоящего на ногах. Ярл Кракен, благодарно кивнув Торду, даёт знак идти на помощь к остальной части своей дружины.

Кьяртан устал от дикой резни, творящейся вокруг. Ему удалось пробиться к трём с половиной десяткам ярловых воинов, отчаянно сопротивлявшимся атакам йомсвикингов. Рукоять топора, казалось насквозь пропитанная вражеской кровью, уже предательски скользила в руке, а нож потерял свою былую, безотказную точность. Два щита были изрублены в щепки, и теперь Кьяртан обходился без их тяжёлой защиты — так легче становилось двигаться: используя обе руки и свободно уходя от ударов, самому поражать противника.

Крепкий шлем, взятый в ночном бою с хирдом Дира Чёрного Вепря, да собственная надёжная кольчуга пока хранили жизнь наёмного убийцы. Хитрость, изворотливость и природное коварство теперь сослужили ему хорошую службу: благодаря им Кьяртан до сих пор оставался жив. Он уже десять раз мог бы покинуть поле боя: умение появляться и исчезать незаметно давно стало частью его ремесла. Но, тогда пришлось бы расстаться с Тордом, а о таком исходе ему никак не хотелось думать — без него, в одиночку, будущее оставалось всего лишь мечтой. А выходило так, что рядом с Тордом изгою поневоле приходилось заниматься добрыми делами, вершить праведный суд. Самому Кьяртану это казалось крайне странным — он всегда думал только о себе, жил только для себя, а убивал ради собственной выгоды, никогда не задумываясь о последствиях или смысле содеянного.

Подмога пришла неожиданно и сразу с трёх сторон: с правого бока на морских разбойников ударил сам ярл с остатками хускарлов, по центру — Бьёрн Кровавая Секира, а Торд зашёл слева. И, ободрённая появлением вождя, дружина из последних сил ринулась в бой. Теперь теснили, рубили и кололи самих йомсвикингов. Битва сместилась от края леса на широкую поляну, где люди ярла смогли перестроиться, а у морских разбойников больше не было строя — узкий, бурлящий отчаянием, ручеёк воинов устремился к морю, спасительному драккару.

И Торд оказался на пути отступающих. Перекошенные злобой поражения лица врагов совсем близко. Но действия их вдруг становятся замедленными, как будто ноги беглецов вязнут в траве, а для следующего шага не хватает дыхания. Пара-трое-пятеро-шестеро… А внутри Торда вдруг вспыхивает, разгорается, разливается и устремляется наружу дикий огонь звериной ярости — руны жгут кожу под кольчугой, а тело становится сущностью, подобной ветру, способному проникать сквозь самую узкую на свете щель, двигающейся в пространстве легко и непринуждённо.

Щит Торда хищной птицей срывается с руки и летит под ноги ближним противникам — удар так силён, что слышен оглушительный хруст ломающихся костей. Обезножевшая пара врагов падает навзничь, а их раззявленные рты заходятся в крике невыносимой боли. Легкий прыжок и Торд ногами крушит их грудные клетки, навсегда прерывая мучения душегубов-грабителей. Молниеносное круговое движение меча, и головы следующей пары срываются с плеч недоумённых разбойников. Пятому достаётся удар в живот и он скорчившись падает лицом в траву, захлёбываясь собственной кровью. Шестой в ужасе пытается бежать, но клинок Торда разваливает его тело от шеи до пупа. Хороша вендская сталь…

Видя такой результат прорыва к морю, йомсвикинги вынуждены вернуться на поляну и продолжить сражаться все вместе. Но теперь их осталось всего два десятка во главе с Сигурдом Серым. Морского ярла можно узнать по богатым доспехам и невозмутимости поведения. Спокойствие и рассудительность, даже сейчас не покинули этого вожака викингов. Сигурд Серый ещё не знал о смерти Дира и гибели его хирда, ярла волновал лишь мешочек серебра за поясом собрата по ремеслу, но отчётливо представлял себе, что на помощь Черного Вепря рассчитывать не придётся.

Оставалось лишь, достойно военачальника, принять смерть, потому что о сдаче и речи быть не могло, такое спасение ничего бы уже не значило для самого Сигурда Серого. За всю бытность Йомсборга ни один из йомсвикингов ещё не попал в плен — сознательно не дожил до него. В ту пору клятва Братству ещё имела свою цену и силу, потому никто не дерзнул переступить через неё. Каким чёрным, хитрым и себялюбивым, злопамятным и мстительным человеком не казался бы ярл Сигурд Серый, он всё равно оставался викингом старой закалки — воином, уважающим высшие законы своих богов, особенно те, что касались смерти в бою. А к вожаку морских разбойников уже почти беспрепятственно пробирались ярл Кракен Статный, берсерк Бьёрн и Торд. Последний десяток разбойных хирдманов упорно оборонял своего ярла. Конец затянувшейся битвы близился…

Бьёрн Кровавая Секира успевал первым, но Торд, не узнавая внезапную жёсткость и непривычную басовитость своего голоса, придержал берсерка:

— Оставь его мне! Это моя месть! Так дай насладиться ею сполна.

Ярость колючими искрами блеснула из глаз Кровавой Секиры, никто и никогда не смел преграждать ему дорогу, одёргивать или останавливать бесноватого воина. Зубы Бьёрна оскалились, а на лице появилась угрожающая улыбка — гримаса ненависти к выскочке. Но ярл Кракен внушительными словами вернул Бьёрна к действительности, его приказа берсерк ослушаться не мог:

— Пусть бьётся. Я так решил. Не забывай, он сегодня спас и мою, и твою жизнь, Бьёрн. Потому имеет право последнего удара, последнего боя.

— Кто это — он, ярл? Ведь ты его совсем не знаешь. Зачем и почему здесь человек, которого никто раньше не видел? — берсерк снова начал закипать ревнивым гневом, но Кракен Статный опять осадил недовольство телохранителя:

— Мы ничего не теряем. Останется жив — спросим. Погибнет — вступишь в схватку ты.

Между тем Сигурд Серый и Торд сошлись в решающем поединке. Среди йомсвикингов ярл Сигурд слыл знатным бойцом, потому что одинаково хорошо владел обеими руками и любым оружием. Сейчас йомсвикинг держал меч в левой руке. Он не кинулся на Торда, очертя голову и не набросился, яростно рубя мечом куда попало. Ярл Сигурд медленно кружил вокруг Торда расчётливым боевым шагом. Наносил редкие скользящие удары мечом и свободно отбивал ответные выпады противника. Сигурд искал брешь в обороне Торда и ждал удобного момента нанести один точный, роковой, потому смертельный для соперника удар. Опыт подобного противоборства складывался для Торда лишь из наставлений Кьяртана, да боли от ушибов его палки в невольно открываемые учеником места для подобных ударов. Кьяртан не учил Торда думать в схватке, только зорко следить за всеми движениями врага и опережать того перед решающим действием. «Пока в поединке ты не заставляешь себя думать, не теряешься в сомнениях, не строишь догадок об умении врага, не начинаешь сомневаться в себе и собственном превосходстве — никто тебя не достанет и не победит».

Его учила биться сама боль — память боли, которая делала рунную защиту неуязвимой. И тут в толпе, окружающей сражающихся, мелькнуло знакомое лицо в золочёном шлеме. Кьяртан, заляпанный чужой кровью с ног до головы, ободрительно улыбаясь своему ученику, показал пальцем на щит соседнего дружинника и меч воспитанника. Торд жадными глазами ловит знаки наставника. И преображается.

Жаркая волна крови стремительно бежит по спине Торда и достигает затылка. Левая рука со щитом стала подобна крылу гигантской птицы, действующему само по себе. Стремительные, неожиданные для Сигурда, полшага Торда навстречу ярлу сбивают того с привычного ритма движения. Сигурд вынужден остановиться и сходу предотвратить предполагаемую атаку Торда. Рубящий сверху меч йомсвикинга встречает жёстко поставленный клинок противника и летит назад. И тут щит Торда с огромной, нечеловеческой силой своим умбоном бьёт в приподнятый до уровня правого уха шит ярла Сигурда. От удара деревянная защита йомсвикинга лопается по всем швам и щепки летят в разные стороны, а правая рука Сигурда виснет поломанной веткой. Враг ошеломлён, оглушён, потому делает спасительный шаг назад, уходя от следующего, теперь уже смертоносного, действия Торда, но тут же получает рубящий удар в основание шеи с увечной, ставшей беззащитной, стороны — противник легко успевает обойти Сигурда с правого бока.

Умирающий ярл йомсвикингов упал лицом к своим хирдманам, а из глотки вылетели последние в его разбойничьей жизни слова:

— Вы свободны… Братья…

И вокруг воцарилась неожиданная для всех тишина, даже Торд слегка опешил от такого конца поединка. Йомсвикинги не кинулись мстить за смерть своего предводителя, потому и дружинники ярла Кракена не стали сразу убивать побеждённых, а молча стояли и напряжённо наблюдали за происходящим, держа оружие наготове. Всех интересовало, что будет дальше.

Хирдманы низко поклонились телу вождя, а затем, разбившись на пары, сели на траву друг против друга, подложив под колени щиты, а снятые шлемы водрузили рядом. Одним движением руки раскрыли вороты кольчуг, обнажая загорелые шеи, а следующим, твёрдым недрогнувшим движением приставили жала клинков к оголенной, теперь беззащитной плоти — сосед соседу, коротко держа их за лезвия, как ножи.

— О-о-д-и-и-н! Мы идём!!! — десятигласый хриплый вопль, подобный рёву десятка медведей, разорвав в клочья устоявшуюся до этого тишину, осколками звуков устремился в летнее небо. Шумный людской выдох… и десять клинков завершили обряд добровольного ухода викингов из Мидгарда в Вальхаллу, древний обряд коллективной жертвы богу Войны. Теперь каждый их них становился гонцом-вестником очередного подвига верных Одину воинов, посвятивших себя древнему искусству войны: погибая или оставаясь в живых, побеждать всегда и везде — один день, как одна жизнь, потому и смерти нет. Сейчас они стали ничьими, потому что принадлежали лишь ему одному — асу по имени Владыка Битвы. А людям, стоящим в окружении останков отважных безумцев, явственно слышался небесный шелест коннокрылых спутников валькирий. Так закончилась эта битва, вторая в короткой жизни Торда.

Круг зрителей, наблюдавших происшедшее, распался так же быстро, как и образовался — победители занялись привычным делом: собирали и перевязывали своих раненых, милосердно добивая чужих, перебирали и складывали в кучи трофейное оружие, снимали с погибших врагов доспехи, считали потери, искали оставшихся в живых родственников, побратимов и друзей, осматривали возы с награбленным йомсвикингами добром и освобождали пленников. А воздух над полем битвы наполнился другими, новыми звуками: возбуждёнными голосами людей, ржанием лошадей, сорвавшихся с привязи и теперь бродивших в поисках хозяев, горестными вздохами людской утраты, да громкими словами благодарности светлым богам, что сегодня оставили в живых.

Торд и Кьяртан, наконец, встретились. Крылатые змеи на щеках наставника выгнули хвосты, так что головы теперь касались ноздрей наёмного убийцы, сейчас их тела были окрашены цветом крови — Кьяртан улыбался, но глаза оставались холодно прищуренными, а во взгляде угадывался и вопрос, и осуждение.

— Наставник, я сегодня был и ветром, и птицей… Великий восторг! — Торд заговорил первым, но Кьяртан, положив на его плечо свою длинную тяжёлую руку, возразил.

— Неразумный ученик, сегодня ты мог стать пеплом… Потому что ослушался наставника — забыл его науку. Никогда не сомневайся в себе, ведь этому я тебя учил не раз. Долгие танцы с мечом не для тебя. Не следует тратить время на игры с противником. Твоя медлительность только разжигает защитный огонь рун, которому нужен скорейший выплеск — немедленное действие. Никогда не давай волю неуверенности, иначе… руны сожгут тебя, превратив в пепел всё нутро, не тронув лишь внешнюю оболочку. Тоже самое может статься, если позволишь врагу коснуться себя боевой сталью — противник сгорит, но и ты сам, твоя суть, обратится в пепел. Или, не дай Один, угораздит получить мгновенный смертельный удар, то твой враг останется жив, хотя и не уйдет невредимым от рунного урона, но твоё естество опять же станет пеплом: второе вероятнее, потому что есть ещё на свете воины опытнее тебя, способные убивать с одного раза. Боги дают, наделяя щедро, но и отнимают жадно, а Повелитель Рун — не исключение. Запомни навсегда, со смертью нельзя заигрывать — её нужно нести самому, опережая любого, ею тебе угрожающего.

Внезапно речь Кьяртана прервалась звуками чужого разговора. К обособленно стоящей паре воинов, приближалась группа людей, состоящая из самого Кракена Статного, сопровождаемого берсерком Бьёрном, пяти хускарлов ярла во главе с Менни Строптивым, который что-то оживлённо рассказывал окружающим, показывая пальцем то на Кьяртана, то на Торда.

— Кто вы, славные воины? Мой старший хускарл, Менни Строптивый поведал многое о вашем спасительном появлении и воинском умении, — ярл первым обратился к незнакомцам. — Откуда вы и кто ваш господин? Чей род даёт таких справных бойцов?

Кьяртан же, выступив вперёд и поклонившись Кракену, степенно ответил:

— Я — Кьяртан, сын Стурре с берегов Вингуль-фьорда, что в Норвегии, свободный человек. Раньше был дружинником своего ярла, а потом — викингом, но в последнее время отошёл от мирских забот и живу отшельником в приморских лесах возле твоего Гульдсандена. А это — мой ученик по былому воинскому ремеслу, сирота, прибившийся ко мне совсем недавно. Из парня получается справный воин, но он совершенно беспамятен, потому что ничего не помнит о своём прошлом. Только мнится мне, что в том прошлом с ним случилась какая-то беда, связанная с разбойничьим набегом — теперь он люто ненавидит йомси. Но, будучи моим человеком, Торд свободен и не имеет хозяина.

— Как зовут этого молчуна, спасшего жизнь мне и моим людям, Кьяртан Норвежец? — теперь ярл с интересом рассматривал второго воина. — На нём богатая кольчуга и добрый шлем, но парень выглядит странно — лицо безбородое, чистое и гладкое, как у девицы, а фигура не обладает внешней мускульной силой бойца, если бы сам не видел его в бою, то посчитал бы ряженым. Однако, умелого рубаку ты воспитал, Кьяртан Норвежец. Все видели, как он разделался с предводителем йомси.

— Имя ему — Торд, а прозвище — Кетильгрим. Прости его, великодушный ярл, парень мало говорит и никогда не снимает шлема, а спит в кольчуге, такие уж у него причуды.

Кракен Статный, удовлетворенно кивнув головой, задал следующий вопрос:

— И как же такие отважные воины вдруг оказались здесь, так далеко от Гульдсандена?

— Это долгая история, ярл Кракен, но дозволь мне поведать её полностью, тогда многое для тебя перестанет быть тайным, — Кьяртан, скрестив руки на груди, сделал решительный шаг навстречу Кракену и продолжил.

— Четыре ночи тому назад мы с Тордом проснулись от зарева пожара и шума со стороны Гульдсандена. Утром я сходил на разведку и обнаружил следы разбойничьего нападения на селение. Живых не было, только мёртвые тела да разор. Три дня мы искали морских грабителей и готовились к битве, а потом под покровом ночи напали на йомси. Никто не ушёл, а было их больше четырёх десятков. Торд сам сразил их ярла. Дюжина освобождённых нами селян сможет подтвердить это.

— Вдвоём истребили почти полсотни опытных воинов? Вдвоём? — в глазах Кракена снова появилось недоверие и насторожённость.

— Верь ему, славный ярл. Ведь десятник твоих дружинников, Сюне Дрозд, что спасся из Гульсандена и принёс весть о набеге викингов, сказал своё слово. Его рассказ подтверждает всё, что говорит норвежец Кьяртан. Да и ночью сражаться легче — враг тебя не видит и ничего о тебе не знает, — так в разговор вступил старший хускарл ярла, Мении Строптивый. — А этот воин, которого зовут Тордом, показал себя настоящим, опытным рубакой. Это он освободил нас из окружения йомси. И ещё, я видел, как парень, с лёгкостью глотка пива, разделался с шестью морскими бродягами. Не забывай также и о его победном поединке. Воистину, этот Торд — истребитель ярлов. А норвежец Кьяртан, отважно и бесстрашно ринувшийся в битву с йомси, спас три десятка твоих дружинников, прижатых разбойниками к лесу. Да ты и сам, ярл Кракен, глянь на него — воин насквозь пропитан вражьей кровью. Трусы, предатели, изгои да злоумышленники так не поступают — им своя шкура ближе и дороже.

После уверенных, рассудительных слов своего человека, Кракен Статный дал знак Кьяртану продолжать.

— Ещё мы захватили драккар йомси и теперь по праву меча он наш с Тордом, как и часть добычи морских разбойников. О том, что второй хирд йомси отправился сюда мы узнали от одного из освобождённых селян. Тот жив и может подтвердить мои слова. Так мы и оказались здесь, добрались, как оказывается, в самый раз — вовремя, — сейчас расслабленные руки Кьяртана были опущены вниз, а ладони покоились за кожаным поясом.

Наконец, ярл Кракен, поверив истории норвежца, заговорил сам:

— Десятник Сюне Дрозд нагнал меня перед самым Гаутдалем. Верный дружинник с трудом держался в седле — много крови отняла у него тяжёлая рана. Так я узнал о вторжении йомси на мои земли. Пришлось возвращаться в Гульдсанден для изгнания и наказания морских бродяг. Уже в начале обратного пути, беженцы от злобных йомси сообщили об этой их стоянке. И я, пришедши в ярость, ударил на разбойников без подготовки. А дальше ты всё видел сам… Жаль, Сюне Дрозд не видит результатов победы своего духа над телом — он ушёл в Вальхаллу сразу после нашего разговора.

— Да будет Вальхалла ему отчим домом, — ответил Кьяртан на последние слова Кракена и добавил сам. — Ты всегда можешь рассчитывать на нас с Тордом, славный ярл. Видимо, не судьба мне больше отшельничать — боевое прошлое так и просится стать настоящим.

— Будьте моими гостями, отважные воины, Кьяртан Норвежец и Торд Кетильгрим — так, удовлетворенный впечатлением, произведённым на него этой парой, уже для всех окружающих, как окончательное решение, заявил Кракен Статный. — После тризны и короткого отдыха я снова двинусь в Гаутдаль отстаивать своё наследство. А там всякое может статься, так что ваши мечи никогда не станут лишними. Дружина моя значительно поредела, так что непременно понадобятся такие умелые хускарлы как вы…

Затем, освещённые дружескими улыбками, герои сегодняшней битвы, в след за ярлом и его окружением последовали к дружине.

— А драккар я у тебя просто куплю, дав хорошую цену, Кьяртан Норвежец, — доверительно, почти по-братски, заявил новому знакомцу ярл Кракен Статный.

Только Бьёрн Кровавая секира вызывающе молчал и хмурился. За всё это время он не проронил ни слова. Бьёрна никто не прославлял, не восторгался его подвигами, не благодарил за воинское умение и отвагу берсерка — всё внимание ярла захватили ненавистные пришлые. Ради них о нём забыли, но болезненно обидчивый, потому злопамятный берсерк никогда не забудет виновников такого отношения к себе.

Остаток дня прошёл в подготовке к тризне, и вот под ночным небом запылали погребальные костры. Чаши с пивом и хмельным мёдом ходили по рядам воинов — живые громко славили павших, называя тех поимённо. Славили и ярла Кракена, мудрого и удачливого вождя, опытного предводителя. А потом, пробуждая сонную округу, грянула песня воинской памяти о временах предков:

Мы бились мечами, Полночи потомки, Когда я, отважный Одина воин, Принес ему в жертву врага-исполина, При громе оружия, при свете луны. Мы бились жестоко: секирой стальною Разил меня дикий питомец войны; Но я разрубил ему шлем с головою, —

И мы победили, Полночи сыны!

В эти скорбные мгновения, словами песни, души живых воинов уносились в прошлое — во времена великих подвигов и великих побед предков. В тайне, в глубине самого себя, каждый из них желал такой жизни и такой смерти. И ещё, чтобы о них помнили, а они сами смогли рассказать потомкам о своей славе:

Мы бились мечами. На память сынам Оставлю я брони и щит мой широкий, И бранное знамя, и шлем мой высокий, И меч мой, ужасный далеким странам. Мы бились жестоко — и гордые нами Потомки, отвагой подобные нам, Развесят кольчуги с щитами, с мечами, — В чертогах отцовских на память сынам!

Этот долгий, безжалостный и страшный реальностью происшедшего день стал для Тордис очередной мукой, следующей пыткой: давящим и выжимающим насухо каплю её сути, потрясением. Крохотный остаток памяти, представляющий саму Тордис, сейчас беспомощно барахтался в пучине крови, заливающей разум, становящегося беспощадным убийцей, Торда. Она задыхалась захлёбывалась ею, в который раз проклиная себя за мстительное желание смерти другим людям. «Неужели торжество справедливости может иметь такую губительную цену и такие последствия? Может нельзя творить добро жестокой местью?» — не в первый раз теперь задумывалась Тордис, но ответа не находила. Лишь в удаленном уголке духа Торда, там, где спала его сухая короткая память, она, наконец, нашла спасительное место.

Глава 9

9. Стенгун Справедливый

Утром люди ярла Кракена, разделившись на два пеших отряда, вышли на перекресток лесных дорог. Первый, состоящий из десяти дружинников, сопровождающих телеги с добром, отбитым у йомсвикингов и воинскими трофеями, освобожденных пленников, а также полторы дюжины свободных людей, согнанных набегом с обжитых мест и пожелавших трудиться на нового господина, отправился отстраивать Гульдсанден. Второй, под водительством самого ярла и в сопровождении, чудом выжившего во время сражения, годи Транда — в Гаутдаль. Нанятые мореходы, из тех, кто лишился жилища и имущества во время набега, и пятеро дружинников ярла погрузились на захваченный драккар и отправились морем в сторону усадьбы Кракена Статного в Остергётланде.

День задался солнечным и сухим, обещая к полудню стать жарким, но лесная дорога вдруг свернула к берегу Веттерна. Приморские жители никогда не видели такого раздолья пресной воды — в глубокой и широкой, не обозримой глазу, котловине привольно разлеглись кристально-прозрачные воды озера, казавшегося бескрайним и бесконечным. Гранитные берега отливали цветом мокрой глины, а выше, на тенистых взгорках, зеленели кусты и стояла трава, поверх неё стройные, тонконогие ивы смотрелись стыдливыми девами природы. Местные народы называли Веттерн и Корытом Одина, и Лоханью Лесных Троллей, и Обителью Озерных Духов, но всегда вкладывали в эти слова трепетное благоговение перед зримым убежищем древних богов, духов и чудовищ, по сию пору обитающих в нём. Так гласили легенды и люди в них верили.

Немудрено, Веттерн никогда не бывает спокойным: то сизая рябь гуляет по его холодной поверхности, то стоячие волны-сейши дыбятся в самых неожиданных местах — ветер гоняет их по своей воле от одного берега к другому, не позволяя насладиться покоем. Не всякий мореход рискнёт отправить в плавание по Веттерну. Поражённые увиденным, приморцы замерли у самого края озёрной воды.

— Великое чудо! Здесь и впрямь в каждой капле витает дух наших богов. Их незримая власть ощущается везде, потому даже от одной мысли испить этой воды оторопь берёт, — воскликнул Кракен, находясь под впечатлением Веттерна.

— Мой ярл, зачем тебе самому идти туда, когда у тебя есть верный Бьёрн Кровавая Секира? — подчёркивая свою значимость, выкрикнул берсерк. И спустившись к воде, наполнил ею свой шлем. Холодной воды много не выпьешь, потому ярл, ограничившись глотком, передал шлем по кругу. Его воины, отхлёбывая студёную влагу, с радостью подхватили этот ритуал приобщения к миру древних тайн и возможностей. А Бьёрну досталась лишь последняя капля.

Дорога на север — вдоль озера оказалась лёгкой, и время её прошло незаметно. Перед самыми сумерками отряд пересёк границу Гаутдаля и в преддверии ночи добрался к месту тинга. Ночевали под открытым небом, наскоро перекусив и не разжигая костров. По утру хорошо отдохнувшие дружинники, хускарлы и сам ярл Кракен, под руку с годи Трандом, отправились смотреть поле тинга и представляться лагману края — Стенгуну Справедливому. Кьяртан и Торд, пристроившись за спиной Бьёрна, добрались до места. И большое поле утоптанной земли, до отказа заполненное людьми, предстало их взору. Перед кругом тинга стояли длинные столы и лавки, на которые по давно устоявшемуся правилу складывалось оружие пришедших — без оружия все мужчины становились равными по происхождению и голосу. Вооружённые слуги знатных господ караулили оставленное, а у простых людей оружия и вовсе не было.

За круг также были вынесены и торговые ряды, полные снеди и напитков: такой ораве народа нужно было что-то есть и пить. Ведь тинг мог длиться и неделю. Ткани, оружие, украшения, меха и соль расходились не менее споро, чем съестное. Опытные торговые люди знали, что на тинге можно заработать больше, чем на иной ярмарке. И как та ярмарка поле тинга гомонило множеством голосов, топотало, шаркало и ухало от звуков сотен ног, непрестанно перемещающихся по нему. Пыль поднималась всё выше и выше.

К простому, но вместительному шатру лагмана ярл Кракен и годи Транд добрались не скоро. Стенгун Справедливый встретил гостей, сидя на обычном деревянном табурете, ни одеждой, ни повадками не выдавая почётного звания и власти. Лагман не кичился своим положением, потому что ему хватало мудрости и прозорливости для того, чтобы все считали его справедливым.

— Почтенный лагман Стенгун, я — ярл Восточного Гётланда Кракен Статный, сын датчанина Гуннара Серебробородого из рода Рагни Сурового, конунга в Западном Гётланде. Моя родовая усадьба, находящаяся на севере вашего Гаутдаля, на самой границе со Свеаландом, утрачена по воле свейского короля Эрика Победоносного, который умер ещё в начале этой весны. Теперь я хочу вернуть своё наследство, потому и явился на тинг. Отец согласен передать усадьбу мне, в память моего деда, потому и сопроводил моё появление здесь родовым перстнем. А это — мой советчик, уважаемый годи по имени Транд из Гульдсандена, — представившись и изложив суть дела, Кракен показал кожаный шнурок с родовым перстнем, висящим на шее.

— Я знаю о твоей тяжбе, приморский ярл с берегов Восточного моря. Ты поспел вовремя. По этому поводу из Свеаланда уже прибыл вельможный Торфин Угрюмый, он — датчанин и ближник нового короля свеев, норвежцев и данов, Свена Вилобородого. Свеаландская королева Сигрид Гордая стала супругой Вилобородого в начале этого лета, и Свен теперь правит её страной, — лагман ничего не обещал и не обнадёживал гостей на решение в их пользу: он, прежде всего, рассуждал о сложностях предстоящего дела. — По этой же тяжбе со стороны Западного Гётланда выступят братья Гамли и Рульв из рода Хакона Скряги.

Теперь и сам Кракен Статный понял всю серьёзность грядущего суда и призадумался о сложности и безнадёжности своей позиции, но годи Транд, обнадеживающе сжав его локоть, шепнул в самое ухо: — Нет радости без грусти и счастья без печали, как и победы без беды. Твоя правда сама себя найдёт. Будет день будет и восход после заката.

— Завтра. Всё решится завтра, благородный тяжбоносец. А сегодня — день народного суда. Простые люди в праве судиться с такими же простыми жалобщиками: уронатерпцы с уронананосителями, — лагман встал с лёгкостью юноши и протянул руку к своему традиционному одеянию, висевшему на столбе шатра, и это значило, что беседа окончена. Тогда гости, быстро покинув шатёр, вернулись к свите. Тот час же его полог откинулся вновь, и лагман Стенгун явил себя собранию людей, жаждущих справедливости и чести. Сразу наступила тишина и спокойствие. Серый, свободный плащ законника, скрывавший всё тело с руками, оставлял свободной лишь голову — теперь только её независимая мудрость и беспристрастность владели человеческим скопом, и ничто уже не мешало решениям законника. А рядом стояли его помощники и исполнители приговоров, всегда находившиеся вне шатра, но призванные быть руками лагмана везде. Исполнители, единственные из всех присутствующих, были вооружены палицами, не сталью, а деревом, несущим порядок и законность.

— Да будет тинг правым! — воскликнул лагман и поклонился первой группе жалобщиков: искатели правды расположились по одну сторону лагмана, а их свидетели-видоки — по другую. Ни ярл Кракен, ни его люди никогда не бывали на тингах, потому с интересом следили за происходящим.

Череда раскрытия денежных обманов сменяла уличение в измене неверных жён и мужей, а мелкие кражи — дерзкие и безнаказанные хищения крупной крестьянской собственности: увод стада животных, опустошение пасеки, сожжение дома и пристроек. Смертоубийства кровников карались вирой и вечным изгнанием виновников, а кровосмешение — приговором провинившихся к немедленной смерти, кража рабов — вирой хозяину, как и нечаянное убийство или оно же, но по выясненной, не преступной, не злоумышляющей погибшему, причине — пьяные драки имели широкое распространение и в этом краю, а свадьбы со смертоубийством не были исключением…

И вот к лагману проследовала очередная процессия — крупный торговец солью по имени Стурле и прозвищу Завистливый, в один день разбогатевший после внезапной гибели приёмного отца, жаловался на своего работника, якобы регулярно похищающего часть выручки от продажи продукта. Стурле привёл и свидетелей обмана, но те постоянно путались в изложении деталей преступления обвиняемого Стурле человека. Всё это время работник открыто потешался над вымышленными обвинениями хозяина. В отчаянии тот, блуждая по лицам и рядам людей раздосадованным взглядом, наткнулся на близстоящее окружение ярла Кракена.

— Безмолвная Смерть? Ты? Не может быть… — эти слова Стурле произнёс одними губами, ни к кому не обращаясь и никого конкретно не указывая. Он, как будто на короткое мгновение окунулся в прошлое, и оно его совсем не порадовало. Потому, мотнув головой, словно избавляясь от навязчивого морока, торговец вновь вступил в беседу с лагманом Стенгуном. Но Бьёрн, обладающий звериным чутьём и такой же наблюдательностью, поймал, скрытое для всех, обращение Завистливого в пустоту, и нырнул за спину Торда, чтобы совсем незаметно, со стороны глянуть на лица людей, окружающих ярла. Никто не шелохнулся и не отвёл взгляда.

В итоге, Стурле присудили выплату четверти марки серебра за оговор собственного работника-солевара, а парень весёлый и удовлетворённый исходом суда, бросил хозяину прямо в лицо: — Лучше стереги жену, Стурле, тогда и серебра в мошне останется достаточно. А я теперь свободный, умудрённый твоим же опытом человек, сам буду варить соль и торговать ею.

За ужином Бьёрн уселся так, чтобы по возможности видеть всех приближённых ярла Кракена. Широко раскрыв глаза и навострив уши, берсерк чутко следил за обстановкой, не забывая жевать, тем самым, занимая лишь рот. Тревожиться за безопасность ярла Бьёрну приходилось не так часто: прилюдно Кракен всегда находился в кругу своих хумкарлов, а на покое- не без внимания берсерка. Обеспокоенный, Бьёрн всегда искал и находил причину таких тревог. Но сегодня делать это выходило особенно трудно — берсерк чувствовал, что недоброжелатель или тайный злоумышленник находится среди них, но разгадать его пока не мог. Так Бьёрн сидел и напряжённо соображал, примеряя услышанное и увиденное на тинге к каждому человеку ярла.

«Как там сказал Стурле, называя узнанного? Смерть? И это значит, что тайный человек крайне опасен. И ещё… Почему Безмолвная? Кто это может быть из наших? Или он всё же из пришлых? Ага, ведь новый хускарл ярла, выскочка Торд почти не разговаривает, а убивает молча» — в очередной раз, ища ответ на свои вопросы, берсерк мысленно попытался прийти к разгадке. Но вскоре рассуждения Бьёрну надоели, да и не мастер он был рассуждать. Потому, чтобы закончить блуждания в неизвестности, для самого себя берсерк принял решение и тут же огласил его вслух:

— Послежу за ним этой ночью!

Торд и Кьяртан уже готовились ко сну, когда наставник обратился к Торду с внезапной просьбой:

— Неспокойно мне за наших лошадей, мой Торд. Народец вокруг подобрался лихой, уведут — не сыщешь. Подведи и привяжи лошадок поближе — так надёжнее будет. Да вот ещё, возьми мою кружку и наполни водой из лесного ключа — баранина на ужине была слишком жирной и теперь жажда мучит.

Торду спать не хотелось, слишком впечатляющим оказался первый день тинга — тянуло поразмышлять наедине, потому что впервые за последнее время выдалась возможность, удовлетворения этой потребности. Осторожно пробираясь через рады спящих, воин добрался до общей коновязи. Кони мерно похрапывали, и переступая с ноги на ногу, уже давно пребывали в миру своих животных снов. Охрана же храпела, с головой окунувшись в людские сновидения. Тишина и безмятежный покой благоденствовали, в ожидании шумного утра и хлопотливого дня, которые завтра обязательно придут на смену ночной неге.

Прохладный и ласковый ветерок гонял поднебесные тени на землю, одна из которых, мелькнув за спиной Торда, вновь смешалась с темнотой. В ней не было смертельной опасности или угрозы, потому воин не обратил внимания на этот сгусток тьмы. И сев под ближайшим деревом, Торд окунулся в собственные ощущения окружающего мира и мечты о грядущем.

Когда воин вернулся к месту ночлега, Кьяртан уже спал, беззвучно распластавшись на земле: дорожный плащ покрывал его тело от верхушки шлема до пят, а сбоку топорщился край кольчуги. Поставив кружку с водой у головы наставника, а лошадей привязав на три дерева дальше, Торд прилёг и сам.

И вот наступил второй день тинга в Гаутдале. Сегодня, направляясь к судному месту, ярл Кракен и его люди выглядели взволнованными, озабоченными и напряжёнными. Никто не шутил, не балагурил и не пытался иным способом разрядить напряжённую обстановку, понимая особую серьёзность и важность своих сегодняшних намерений. Свидетели и сторонники рода, оповещённые и собранные годи Трандом ещё вчера, уже дожидались ярла на поле тинга. И вот сам лагман Стенгун теперь стоял на своём обычном месте, бесстрастно взирая на участников тяжбы.

Кракен Статный степенно, без суеты, поспешности и горячности изложил суть своего дела, а годи Транд привёл доводы, уже известные обоим ещё из разговора в Гульдсандене. Наступила очередь выступления свидетелей со стороны ярла Кракена: пара слуг из престарелой челяди Рагни Сурового подтвердила владение господина усадьбой; древний старик-плотник на земле изобразил и подробно описал герб хозяина — золоторогий олень, попирающий ореховый куст, подтвердил так же, что гербовой щит на воротах усадьбы делал сам; жрец, из ближнего капища Одина — Ормульв Одержимый, рассказал, что Рагни Суровый, именно, как хозяин поместья, заказывал моления и приносил жертвы Одину от своего имени и владения; согбенного лесника помощники принесли на носилках, но и он подтвердил — на самых дорогих и могучих деревьях, именно он, ставил резное тавро хозяина, каковым и выступал Рагни Суровый. Затем помощники лагмана продемонстрировали всем перстень рода своего деда, что им предоставил Кракен Статный. Тогда лагман Стенгун, удовлетворительно кивнув, с поклоном обратился к стороне прибывших для тяжбы датчан.

— Все знают, что род славного конунга Рагни Сурового идёт от древних ютландцев -исконных датчан, — так начал свою ответную речь Торфин Угрюмый, а потом продолжил. — Но усадьба попала во владения свеаландского короля Эрика Победеносного, потому что означенный Рагни не поддержал короля в одном из больших заморских походов: не дал ни воинов, ни серебра. Ставя в вину старому конунгу неоплаченные короне долги, свеаландцы забрали усадьбу, потому Рагни Суровый умер в безызвестности, а сын его, отец ярла Кракена Статного — Гунннар Серебробородый ушёл за Веттерн, в западные гётские земли, где сам стал конунгом. Так было тогда… Теперь же для возврата земель и угодий можно поступить двумя способами. Первый — вернуть долги предка и вновь вступить во владение усадьбой. Второй, мыслю, больше понравится потомку Рагни Сурового — ярлу Кракену Статному из Остергётланда…

Здесь вельможный Торфин приостановился, привлекая внимание тинга. Но все и так слушали его с интересом и доверием: сам вид Торфина и его полномочия говорили о том, что бросать слов на ветер Угрюмый не собирается.

— Я и мои люди представляем здесь нового короля Свеаланда, Англии, Данмарка и Норвегии — Свена Вилобородого. Король Свен, собирая по всей Скандии верных датчан под свои стяги, благоволит отважным и умелым военачальникам-херсирам. Владения нового правителя обширны, и он не скупится на земельные дары своим приверженцам.

Тут Торфин вновь сделал паузу. Во время всей речи лицо датчанин сохраняло угрюмое, невозмутимо серьёзное выражение. Улыбчивая приветливость не была его отличительной чертой.

— В конце лета наш повелитель собирается походом на Норвегию — усмирять мятежного короля Олава Трюггвасона, связавшегося с йомсвикингами, — теперь Торфин обращался лишь к ярлу Кракену. — Земля вестью полнится — ты уже раз победил морских разбойников. Не хочешь попробовать ещё? Король Свен добр, но и он ничего не даёт наперёд. После твоей победы он вернёт усадьбу и всё то, что имел конунг Рагни Суровый. Я всё сказал и добавить мне нечего. Выбор за тобой, ярл Кракен Статный из Остергётланда.

Предложение посланца короля заставило ярла Кракена крепко задуматься: датчанин говорил от лица самого Свена Вилобородого, потому сомневаться в его полномочиях, как и в обещаниях, не приходилось, но серебра, достаточного для выкупа не было, а воевать с йомсвикингами снова не хотелось — слишком дорого далась победа. Но тут за спиной раздался удовлетворённо-радостный голос годи Транда:

— Слава богам, господин… Человек нового короля не настаивает на продолжении тяжбы. Когда есть условия, будет и возможность достойного ответа. Теперь тебе лишь нужно дать ему надежду на положительный результат разговора, и люди короля Свена уже не будут тебе мешать.

— Будь славен король Свен Вилобородый! — воскликнул ярл Кракен и поклонился Торфину Угрюмому, а тот, приняв такой ответ за согласие на последнее предложение, ответил лёгким кивком согласия и смешался с кругом своих людей.

— Согласие с людьми короля Свена достигнуто! — возгласил лагман Стенгун. — Слушаем доводы на наследство западных гётских ярлов — братьев Гамли и Рульва из рода Хакона Скряги.

Но вместо спокойных и рассудительных речей западных гостей тинг огласился их недовольными криками:

— Вы, датчане, всегда разеваете рот на то, что вам не принадлежало и не принадлежит! Усадьба наша! Потому что наши предки из рода славного гётского конунга Хакона владели ею до вас! Датчане и их подпевалы сговорились против гётов!

Нахмурившись, с едва скрываемым недовольством и стыдом за поведение соплеменников, лагман жёстко бросил тем:

— Благородные ярлы Гамли и Рульв! Успокойтесь и наберитесь мужественного терпения. Мы, все — люди и подданные одного короля. Мы все в его власти, а власть — это обычай, закон и справедливость, на которые всегда можно рассчитывать. Вы в своём праве — утверждать и опровергать. Так займитесь этим!

Но братья, поддерживаемые своим окружением, будто не слышали ни лагмана, ни голоса разума, продолжая затевать свару. Все говорили громко и разом. С их стороны неслись лишь обвинения без доводов и доказательств. Выходило так, что разбирательство могло сорваться, а основное решение по тяжбе не принято, потому что согласие не достигнуто. Воинственные помощники лагмана, выстроившись в шеренгу и приготовив палицы, ждали знака для усмирения и изгнания вздорных жалобщиков с тинга. И тут, громом в ясный день, прозвучал вопль, полный горя и ужаса:

— Убийство! Убийство на тинге!

И скопище возбуждённых людей замерло в один миг. От этой трагической, неслыханной по дерзости новости, холод пробежал по рядам присутствующих, льдом перехватывая движения и взгляды. Убийство на тинге — преступление, которое никогда не должно случаться на территории закона, чести и справедливости. Лишение жизни может случиться, где угодно, только не там. Тинг — безопаснейшее место везде и всегда: все верили в это и подчинялись этой вере.

Четверо слуг торговых людей, объятые суеверным страхом, осторожно несли тело человека, чья глотка была перезана от уха — до уха. И Бьёрн узнал погибшего — Стурле Завистливый, торговец солью. А тинг вновь превратился в реку человеческого буйства: возмущение менялось молитвенными возгласами, обращёнными к богам, желание найти виновника — его немедленным наказанием, рассудительность — кипучей злобой. И лагман спокойным шагом двинулся в сторону прибывших. Завидев близко серый плащ законоговорителя и его целеустремлённое лицо, окружающие опускали, вознесённые к небу руки, и замолкали. Вскоре установилось спокойствие. Немые вопросы, сквозившие из глаз лагмана Стенгуна, нашли скорые ответы со стороны прибывших:

— За торговой палаткой. Уже давно холодный. Свидетелей нет. Рядом лежал готский нож.

Теперь, рассуждая вслух или разговаривая сам с собой, лагман в задумчивости произнёс:

— Убили под покровом ночи… Таким ножом у нас забивают скот… Чей нож? Кому мог помешать простой торговец солью? Для чего убивать невиновного, да ещё на самом тинге?

— Ярлу Кракену и его людям, приспешникам датчан. Они хотят бросить на нас тень, потому что мы — гёты. Так Кракен стремится выиграть тяжбу, — в один голос заявили братья Гамли и Рульв, а их сторонники вновь подняли шум, возмущаясь и укоряя всех на свете датчан за коварство.

На что ярл Кракен разумно возразил:

— Для того чтобы лишать жизни, благородному человеку даётся меч, а не крестьянский нож. Не в моих интересах срывать тинг, не зная твёрдого решения лагмана. Моя тяжба — моя печаль, но не повод убивать простого человека, будь он хоть свеаландцем, датчанином, норвежцем или гётом. Тем более, что я его совсем не знаю.

— Убийство на тинге карается смертью виновного, который ни вергельду, ни вечному изгнанию уже не подлежит. Такое убийство — преступление против власти самого короля, — уточнил вельможный Торфин, обращаясь к лагману Стенгуну, а его угрюмость стала ещё темнее. — За это преступление убийца должен поплатиться сегодня до заката солнца — до конца дня тинга.

— Две пары! — голосом приказа произнёс лагман, и четыре человека из помощников отправились осматривать место убийства и его окрестности.

Тем временем приверженцы братьев Гамли и Рульва продолжали обвинять ярла Кракена в убийстве на тинге, требуя решить тяжбу в их пользу, а самого ярла — казнить. Бьёрн Кровавая Секира, Кьяртан, Менни Строптивый и Торд заслонили вождя от злословящей толпы, полной опасности и угроз. Так безоружные, но решительные телохранители делали своё дело. И вот вернулись посыльные к месту преступления с не обнадеживающими вестями:

— Ничего подозрительного там нет. Товар Стурле на своём месте, а серебро не утрачено, так заявляет его жена. Следы убийцы идут из леса и уходят обратно в лес. Нож украден у забойщика скота в другом конце торговых рядов, — такими оказались результаты их осмотра и поиска следов преступления. Безутешная вдова вороватого вида стояла рядом, стеная и обливаясь слезами. Все понимали, что оставленные Стурле средства — теперь единственный источник её существования, а воровать у себя она не стала бы. Значит и убийца не был вором. Время шло, но решение не приходило. Кончилось тем, что взгляды всей округи требовательно упёрлись в фигуру лагмана — настал черёд его решающих слов.

— Если люди не могут определиться, то за них это сделает небо. Так было и так будет сейчас. Боги ведают всё и их не обмануть. Назначаю судебный поединок — боец ярла Кракена против бойца ярлов Гамли и Рульва из рода Хакона Скряги! — таким оказалось мнение лагмана Стенгуна.

— Два нерешённых дела — двойной хольмганг! По паре поединщиков с каждой стороны. Победивший владеет усадьбой и не виновен в смерти торговца солью! Кончим всё разом, — опять в один голос заявили братья ярлы. И Торфин Угрюмый поддержал их предложение — ввязываться в ссору с местными датчанину не хотелось.

— Согласен! — холодно ответил ярл Кракен и обернулся к своим телохранителям. На его немой зов двинулись трое — Бьёрн Кровавая Секира, Менни Строптивый и Торд. Завидев последнего, Бьёрн с ненавистью, злым, яростным шёпотом бросил: — Ещё раз преступишь мне дорогу и я тебя убью, самозванец…

Ярл Кракен не слышал этих слов берсерка, но знаком руки оставил Торда возле себя. А Кьяртан уже тихо дребезжал своим скрипучим голосом в спину воспитанника:

— Охолони, парень. Не время задирать берсерка. Ярл всё ещё не доверяет нам полностью. Бьёрн ищет смерти, так пусть его — не перечь. Сгинет — нам проще будет осуществить задуманное. А поединок случился, как нельзя кстати… Не находишь, мой Торд? Как будто сами боги послали его на голову Бьёрну.

По условиям хольмганга оружие выбирала обвиняемая сторона, а щиты и доспехи должны были наличествовать у всех, сражающихся за правду перед лицом справедливых богов.

— Секира! — раскатисто проревел Бьёрн.

— Меч! — эхом вторил ему Менни Строптивый.

Через короткое время посланцы сторон доставили требуемое поединщиками. И вот сошлась первая пара — секиробойцы. Со стороны братьев выступил могучий детина Тилле Гора. Но двигался Гора легко и свободно, а походка сама по себе говорила о хозяине — не увалень неуклюжий. И вот он уже в самом центре тинга. Свободно удерживая железную секиру за рукоять, лезвием смертоносного оружия Тилле выписывал замысловатые, быстро меняющиеся по форме фигуры — его «крылья стрекозы» казались чарующе безупречными и пугающе смертоносными. Среди соплеменников — западных гётов Гора слыл мастером потаённых ударов — никто не мог предугадать, когда стрекоза его секиры, в долю мгновения сложив крылья, опустится на врага.

Взревев разъярённым одноимёнцем, Бьёрн Кровавая Секира двинулся навстречу Тилле. Не побежал и не рванул в остервенении, а, именно, зашагал, слегка подбрасывая верхнюю часть черенка своей Индун Обоюдоносой ладонью левой руки. И шлифованный до зеркального блеска, лабрис приплясывал над плотью человека. Один шаг, лицом к солнцу– один прыжок лучистого лезвия, один отражённый солнечный всплеск. А Тилле только веселила нерешительная медлительность противника, да ущербность его позиции — стоять против солнца крайне опасно, и он, ухмыляясь во весь рот, продолжал своим орудием плести замысловатую убийственную сеть. Шесть шагов Бьёрна закончились…

И вот солнце светит прямо в глаза берсерка, но оно сейчас стоит прямо над затылком Тилле Горы. Пора! Последний шаг — прямо к цели. Движения Индун Обоюдоносой послушно замерли, а её взор полностью обратился в сторону лица противника хозяина, заставив того зажмуриться и на мгновение утратить зрение. А последний шаг Бьёрна тоже стал для Тилле неожиданностью — правая нога берсерка взмыла над землей и буря пыли ударила в, уже потревоженные солнечным светом, глаза, в его широко раскрытый рот. Ошарашенный случившимся, Тилле остолбенел — грозная секира, прекратив наматывать смертоносные круги, замерла в руках беспомощного детины, а колкая плотная земляная пыль лишила дыхания.

— К-хе-е-е-х! — выдохнул Бьёрн, и Индун Обоюдоносая разделила Тилле надвое — от левого плеча до пояса. Фонтан горячей крови гёта мятежно рванулся наружу и нашёл покой на иссушенной земле тинга, рассеявшись на два шага вокруг погибшего. Возможно, Тилле был ещё жив, когда берсерк победно возгласил:

— Один видит! Правда за ярлом Кракеном Статным!

Наблюдая результат поединка, Кьяртан недовольно поморщился, сжимая пальцы в кулаки.

— Жаль, помеху устранить не удалось… Не так прост этот Бьёрн. Ну, что же, мешающий — да поможет, — пробормотал изгой, успокаивая и обнадёживая себя.

Лагман Стенгун подтвердил исход боя:

— Правда на стороне ярла Кракена Статного из Остергётланда! Ни он, ни его люди не виновны в смерти солеторговца! Справедливые боги видят всё, а отступников карают смертью. Вторая пара может приступать к судебному поединку. Да будет этот хольмганг правым!

Теперь в центре поля сошлись мечники: Менни Строптивый против свеаландца Ларса Борга. Последний оказался подобным молодому побегу ясеня — тонкий, гибкий, подвижный, непредсказуемый в направлении движений ног, тела, головы и меча. Борг, легко отражая все наскоки и удары Менни, заставил того кружить вокруг себя, сам же лишнего шага не сделав, сохранял силы и спокойствие. А безмятежные глаза Ларса так и смеялись над всеми попытками Строптивого вывести свеаландца из состояния равновесия духа и тела.

Менни не зря прозвали Строптивым, только этот его норов не имел ничего общего с упрямой ершистостью в поступках, непокорством или несговорчивостью в делах, потому что для Менни она заключалась в крайнем упорстве и покладистости в достижении результата задуманного, неутомимости и неугомонности натуры. Скоро Мении понял, что бегая вокруг противника, того не достать, а значит и не победить. И вот, обозначив для Ларса очередной круг обходного движения — левая нога Строптивого уже двинулась вперёд, воин мгновенно вернул её на место, а со стремительным, коротким, неожиданным шагом правой навстречу Ларсу послал клинок прямо в смеющиеся глаза свеаландца.

Ларс отбил меч противника у самого лица, и уже боевая сталь свеадандца смертельной дугой рванулась вниз, к выставленной правой ноге Строптивого. Воспользоваться щитом Менни не успевал, но годы тренировок и боевой опыт позволили отреагировать на удар Ларса меньшим уроном — нога сама, с резким шаркающим звуком и облаком пыли пошла назад. Но меч свеаландца всё же чиркнул Менни по бедру, чуть ниже подола кольчуги. Рана оказалась глубока, а опора перестала слушаться хозяина — Строптивый начал заваливаться на левый бок, на щит, лишивший руку свободного движения кистью. Клинок Ларса, завершая боевой круг, шёл вверх, а до земли Минни оставалось меньше ладони расстояния. И тут строптивость сыграла воину на руку — неугомонное упорство взяло своё. Теперь меч самого Менни устремился к незащищённым ногам Ларса Борга.

Левая стопа свеаландца осталась стоять на месте, а сам он, потеряв равновесие и орошая землю кровью, хлещущей из перерубленной голени, упал на спину — головой к Менни Строптивому. И тот, только на собственном неистребимом желании покончить с трудным и кровавым делом, встав на колени и обхватив рукоять меча обеими руками, навалился на близкую грудь лежащего противника. Меч Сроптивого пронзил сердце Ларса Борга насквозь — часть лезвия ушла в землю. Но и Менни упал без сил, прямо на тело бездыханного свеаландца.

— Сельские мясники… — проскрипел Кьяртан, следивший за поединком, в ухо Торду. — Оба. Если нужно убить — убей. Без сомнений и суеты… Быстро, холодно, надёжно. Пока кошка играет с мышью, та понимает, что это всего лишь игра. Но игры со смертью коварны: кошка рискует обратиться в мышь и наоборот. На что Торд лишь кивнул, соглашаясь с наставником.

Лагман Стенгун не замедлил возвестить результат поединка:

— Правда на стороне ярла Кракена Статного из Остергётланда! Справедливые боги видят всё, потому и решения их неоспоримы. Усадьба остаётся за Кракеном Статным из рода Рагни Сурового, как наследное земельное владение — одаль. Прошу десятерых свидетелей закрепить памятью решение тинга. Никто и никогда не сможет опровергнуть это заключение. Ярл Кракен Статный, подойди ближе.

Когда Кракен приблизился, ему вручили деревянную пластину с вырезанными знаками: на одной стороне — руна Альгиз, вестник правды и силы закона, троевершие которой означало единение человека с земной, праведной жизнью по законам вездесущих богов, на другой — герб рода Кракена. Все искали братьев — западных гётов, но те исчезли бесследно, как будто на тинге их и вовсе не было. Менни пришёл в себя, когда ему остановили кровь и вдосталь напоили стоялым мёдом. Старший хускрл Кракена благостно улыбался и болтал без умолку, но в глазах воина теперь поселилась пустота — строптивость и неугомонность характера на время оставили его, и Менни обратился в обычного человека, чьё тело и дух страдали от раны.

Перед уходом с тинга датчанин Торфин Угрюмый вновь обратился к Кракену:

— Ярл, усадьбу деда ты отстоял, и мы больше не будем к ней возвращаться. Но моё предложение, сделанное устами короля Свена, о походе на Норвегию остаётся в силе. Данмарк правит всем северным миром. И ты, став теперь конунгом — владетелем Гаутдаля и Восточного Гётланда, являешься нашими глазами и руками на этих землях. Потому от лица короны прими вот это, — Торфин сунул руку за полу плаща и достал оттуда серебряную гривну с золотой бляшкой, украшенной резным королевским львом. Такие цепи на завоёванных территориях носили датские конунги, как знак господства, силы и власти своей страны. — Надеюсь, что ты такой же верный датчанин как твой дед и отец. Потому жди вестника, конунг Кракен Статный и постарайся до той поры остаться в живых.

Люди Кракена быстро собрались в дорогу и покинули место гаутдальского тинга. Теперь их путь лежал на восток — к Гульдсандену: нужно было доставить годи Транда домой — за короткое время тот стал главным помощником и советчиком Статного. В новом качестве, теперь уже конунга, Кракен возлагал на годи большие надежды.

Бестелесная, загнанная в клетку чужого разума и находящаяся во власти рун, толика Тордис глазами Торда вновь видела кровь, жестокость и коварство мира мужчин. Это повторялось, с каждым разом набирая новые краски, порождая новые ощущения, усиливая горечь безысходности положения женщины. Ужас от содеянного, сначала самой, а потом — Тордом, непрекращаемым ознобом изводил крохотное естество Тордис. К смерти и крови нельзя привыкнуть, а звериную жестокость и ненависть ничем нельзя оправдать. Выходило, что теперь она мстила самой себе за желание мести другим, желание расплаты за родную кровь чужой кровью. Но расплата обернулась проклятием, а руны стали его клеймом.

Глава 10

10. Варг Гусиное Перо

Лесная дорога широкой лентой-просекой вела путников к границе Гаутдаля. Небольшой отряд растянулся по всей её длине: четыре прежних и два новых хускарла — Кьяртан и Торд двигались в десяти шагах за лошадьми конунга, годи Транда и берсерка Бьёрна, державшихся обособленно, а шесть пеших дружинников замыкали движение, то ускоряя, то замедляя ход, в след за единственной телегой, запряжённой чахлым деревенским мерином. Кракен Статный спешил, но быстрее двигаться не получалось, потому что телега с раненым Менни замедляла движение — рана беспокоила воина всё сильнее, потому каждая колдобина, рытвина или кочка давалась тому мучительно.

Погода стояла по-летнему надёжной — на небе ни тучки, ни облачка. Полуденный зной вскоре спал, и тени деревьев, теперь падающие на путников, облегчили их путешествие. Двигались от ручья к ручью — в глубине леса они встречались часто. Вот и сейчас Кракен дал знак свернуть с дороги в поисках воды и отдыха.

В лесу солнечный свет с трудом пробивался через густой лиственный свод, разгоняя полумрак и тревожа первозданный покой. Древние, в два-три обхвата, стволы терялись где-то в вышине, сплетаясь узловатыми ветвями в единое целое под названием чаща. Сухие ветки потрескивали под копытами лошадей и ногами людей, с таинственным, будто шёпотом, шелестом смыкались за их спинами диковинные листья папоротника, роняя на землю капли прохладной росы. Лес постепенно изменялся: высоченные дубы и могучие липы уступили место клёнам и белостволым березам, стоящим в окружении кустов молодой рябины и малины. Наконец ручей был найден, и воины расположились вокруг источника живительной влаги, берущей своё текучее начало из-под большого серого валуна.

Вырыв широкую яму, дружинники Кракена разожгли костёр — на свежей родниковой воде получалась замечательная похлёбка, из чего её не вари. Менни вынули из телеги и положили на холстину поближе к воде. Тем временем животные, прильнув к кожаным вёдрам, а люди, отложив в сторону оружие, щиты и шлемы и заняв руки чашами, утоляли жажду. Наскоро осмотрев рану Менни, годи Транд удручённо покачал головой.

Тогда за дело взялся берсерк Бьёрн: наскоро, но тщательно промыв рану и хорошенько прокалив нож, вложил в рот Менни часть толстой ветки, затем в два быстрых движения лезвием убрал с краёв раны болезнетворный налёт — появилась чистая светлая кровь, которую Бьёрн остановил сушёным мхом пополам с древесным пеплом из кожаной сумки у себя на поясе. От жуткой боли Менни дважды закатывал мокрые глаза, а тело его напрягалось как тугой парусный канат. Лишь протяжный стон говорил о страданиях Строптивого. Теперь настал черёд наложения повязки, и Бьёрн сунул руку в свой походный мешок.

— У меня, слава всем богам, имеется чудотворная мазь для врачевания ран и ожогов. Её мне всучил старый финн в обмен на ношенные сапоги. Не обманул северный пройдоха, хоть и пахнет мерзко, но раны лечит превосходно. Ну, где же она, колдовское отродье?

От нетерпения и под воздействием интереса к снадобью со стороны окружающих, Бьёрн высыпал содержимое мешка прямо на землю. Березовый туесок с крышкой покатился в одну сторону, а на другую легли — три серебряные монеты и … серый плотный мешочек с завязками. Несколько мгновений Бьёрн недоуменно смотрел на эти предметы, а потом растерянно воскликнул:

— Это… не моё!

И тут же, отпихнув серебро в сторону, рванул завязки таинственного мешочка. И из него песком посыпалась не драгоценная порода, а простая серая… соль.

— Не-е-е мо-о-ё! — возмущённо взревел Бьёрн и затравленно огляделся. Взгляды окружающих высказывали немое осуждение: в своём мешке чужого добра быть не может. Ещё слишком свежа в их памяти оказалась история зарезанного солеторговца и ранение Менни — все удовлетворились исходом поединков и решением лагмана Стенгуна, но о поисках истинного убийцы никто и не помышлял. Потому между вчерашними соратниками и Бьёрном тот час же образовался круг отчуждения. Кракен ещё ничего не успел сказать, но всё оружие и щиты были уже разобраны, а его люди — настроены решительно. Униженный таким недоверием и враждебностью людей, с которыми совсем недавно, бок о бок бился на одном поле брани, Бьёрн, вытянувшись во весь рост, прильнул спиной к дереву, возле которого только что стоял, а в жилах берсерка уже закипало боевое безумие.

— Прекратить самосуд! — голос вождя отрезвил разгорячённые головы своих воинов. — Очнитесь и внемлите своему конунгу! Человек, в чьих руках всю жизнь находится благородное оружие, которое он называет своей женой — Индун Обоюдоносой, не имеет потребности под покровом ночи резать горло безвестному простолюдину — он скорее развалит того пополам боевой сталью, там и в то время, когда захочет, а не будет ждать подходящего случая. Не вижу между ними ничего общего, тем более, им нечего было делить. Хускарл Бьёрн Кровавая Секира, перевяжи Менни, и тогда мы вернёмся к обсуждению случившегося. Уверен, без помощи нашего годи здесь не обойтись.

После таких слов Кракена Статного напряжение среди воинов спало: оружие вернулось в ножны, а щиты — за спины. Бьёрн быстро нагнулся, чтобы собрать содержимое походного мешка, а мазь пододвинул годи Транду, который быстро наложил раненному повязку. Сам же берсерк вернулся к дереву, в ожидании дальнейших событий. А потом присел на корточки, но внутреннего покоя не обрёл.

Внезапно две стрелы клюнули дерево в то место, где только что находилась грудь Бьёрна. Они ещё звенели своими деревянными телами, а голос берсерка уже огласил округу:

— Берегись! Враг рядом!

По щитам людей Кракена уже барабанили другие стрелы, летящие с двух сторон, когда берсерк добрался до своей секиры. Нападение не застало воинов конунга врасплох: все были в доспехах и при оружии, а щиты надёжно прикрывали спины. Только Менни, беспомощно раскинувшись у воды, как голый — без кольчуги и шлема, к тому же безоружный, представлялся лёгкой мишенью для летящей смерти.

— Щиты вперёд! — прозвучала команда конунга, и четыре дружинника, встав на колено, прикрыли Менни от падающих стрел, а следующая пара, подхватив раненного, унесла под защиту телеги. Неполных полтора десятка боеспособных воинов — вот чем сейчас располагал Кракен. Но позиция обороняющихся оказалась выгодной: за полосой воды деревья стояли реже, но между ними буйно разросся кустарник, прикрывавший людей по самую грудь, за стеной которого можно было хорониться как в укрытии. Теперь враг мог только угадывать цель по шлемам и краям щитов. Ни одна стрела не нанесла урона людям Кракена. Среди дружинников наличествовал лишь один справный лучник — Варг по прозвищу Гусиное Перо, полученному, видимо, из-за любви к стрелам с гусиным оперением, который отличался особой меткостью и скорострельностью. Все, кто впервые слышали имя и прозвище стрелка, не могли сдержать улыбки от сочетания этих слов: волк, прозывающийся гусём. Но тут же, увидев серые, холодные глаза Варга навсегда оставляли желание смеяться над этим человеком — волчий взгляд завораживал, предвещая обидчику немедленную расплату за подобное оскорбление. В лесу Варг вёл себя, как волк, а в воде плавал как заправский гусь. Вскоре стрелы с вражеской стороны перестали тревожить людей Кракена, очевидно посланцы Вагна нашли стрелков противника, точно поразив цели.

— Стрелявших оказалось трое, конунг Кракен. Враг в пятидесяти-шестидесяти шагах от нас. И это, судя по отсутствию выучки у лучников, простые разбойники. Я насчитал около трёх десятков нападающих, с непривычки неумело прячущихся за деревьями, — так Варг обрисовал конунгу положение, в котором они оказались. — Осталась меньше дюжины стрел, и я постараюсь подстрелить ещё пяток — другой нерадивых бродяг, что вздумают нас обойти.

Так Варг и поступил, уничтожив ещё семерых злоумышленников, попытавшихся открыто напасть справа и слева на обороняющихся людей конунга. Павшие не были похожи на разбойников: настоящие доспехи и приличной цены оружие — не удел простых грабителей. Поняв, что стрелы у противника закончились, нападающие беспрепятственно ринулись вперёд, на небольшое — десять шагов в длину и четыре в ширину, свободное от растительности пространство перед ручьём. И над водой повисли боевые кличи:

— За Тилле

— За Ларса!

— За наследство!

— Смерть датским прихвостням!

Ненависть, злоба, ярость обиженных и обманутых в своих надеждах звучала в этих словах. Теперь, среди нападающих стало возможным рассмотреть ярлов Гамли и Рульва — братья решили отомстить Кракену за неудачу на тинге — убийством обидчиков смыть свой позор и потерю усадьбы. Маленькое пространство перед ручьём вмиг заполнилось отчаянными людьми, несущими смерть Кракену и маленькому отряду его защитников. Две дюжины орущих глоток против неполных полутора десятков молчаливых противников.

— Ва-у-у-р-р, — по-медвежьи взревел берсерк, и котёл с варевом ударил в самый центр плотно сбитого строя западных гётов. Ограниченность размеров площадки оказалась для тех капканом: кипящая похлебка, разлетаясь в разные стороны, обожгла окружающих, выхватив из строя десяток обварившихся и покалеченных. А голова гёта, принявшая удар котла, разлетелась вдребезги. Быстро и слаженно раздаться в стороны воинам мешали деревья, плотно окружающие пространство у воды — одни люди, пихая и расталкивая друг друга, валились наземь, а по их телам и головам уже ступали ноги других. Тот час же со стороны Кракена в толпу противника полетели метательные копья. Жуткий вой боли и страданий пронзил тишину леса. А Бьёрн, вооружённый секирой, был уже тут как тут. С боков его прикрывали Торд и Кьяртан, который сквозь зубы недобрыми словами поминал всех богов — опять приходилось кого-то защищать и выручать, биться за чью-то жизнь, а ведь он привык поступать совсем наоборот. Через несколько мгновений и Кракен с дружинниками поддержал натиск хускарлов.

Хищной птицей над головами врагов парила секира берсерка: каждый клевок — смерть, каждое касание — глубокая кровавая рана, каждый взмах крыла – скок отрубленной головы. Торд, находясь во власти рун, ничего не видел, кроме глаз врагов и их оружия. Глаз полных животного страха смерти, ужаса обречённости и испепеляющей ненависти, делающей их белесовато – мутными, безжизненными – умирать никому не хотелось, но выбор был сделан уже тогда, когда западные гёты напали на отряд Кракена. Пролитая кровь не находила в Торде ни капли сожаления: её вид будоражил дух воина, вызывая удовлетворение от кровопролития – убивать становилось приятно и волнительно, а само убийство обратилось потребностью, возбуждающей ощущения и чувства.

И вот ярлы Гамли и Рульв, израненные, со следами ожогов на лицах и кистях рук, уже стоят на коленях перед Кракеном Статным. Вожди западных гётов хорошо понимают, что их ожидает, потому молчат о пощаде или милосердии — покорно ждут последнего удара секирой или мечом.

— Вы трижды преступили закон, благородные господа, превратившиеся в разбойников, — голос годи Транда звучал жёстко и беспристрастно. — В первый раз, когда вторглись с оружием на чужие земли, во второй, когда вероломно нарушили решение тинга, в третий, когда захотели лишить жизни конунга, хозяина земли от Гаутдаля до Гульдсандена. Даже одно из этих преступлений карается смертью, выходит вы её заслужили трижды.

После таких слов годи все взгляды, окружающих его воинов, перешли на Кракена — они ждали решения конунга. И тот без всякого колебания или толики сомнений возгласил:

— Повесить мерзавцев!

Нет, ни Гамли, ни Рульв не боялись смерти, но погибнуть, как взбунтовавшиеся рабы или убийцы из простолюдинов, не приличествовало их статусу. И братья, прервав пренебрежительное молчание, обратились к конунгу:

— Не мучай нас, полудан Кракен, убей сразу. Взамен у нас есть, что сказать тебе перед смертью. Выслушай обречённых…

— Вы не вовремя вспомнили, что моя мать из гётов, коварные ярлы, искавшие здесь моей же гибели. Говорите коротко и правдиво, потому что я не намерен ждать и тратить на вас время. Ведь по вашей вине мои люди сейчас голодны и нуждаются в отдыхе, — нетерпеливо бросил Кракен в сторону братьев ярлов.

— Мы не убивали солеторговца. А вот датчанину Торфину это было с руки. Поссорив нас, он только выигрывал тяжбу. Ты об этом не думал, датский конунг Кракен Статный? — хмуро ответил Рульв и тут же добавил. — Когда-то давно наш дед крепко поспорил с твоим, пришедшим с большой дружиной на нашу землю в Гаутдале, а залогом того спора стала усадьба. Твой дед обманом выиграл спор и согнал нашего с родных мест. Теперь усадьба снова твоя, а наша месть не удалась… Обещай же достойно похоронить павших гётов, не оставляй их тела лесным зверям.

От возмущенной ярости лицо конунга перекосилось, и побелевшими губами Кракен бросил прямо в напряжённые лица своих людей:

— Чего ждёте, нерадивые? Вешайте лживых скотов. Да поскорее!

Подходящую сосну сыскали быстро, и через короткое время с наказанием преступников было покончено. Солнце клонилось к закату, когда маленькая дружина Кракена, в поисках места для ночёвки, вернулась на лесную дорогу. Позади, на широкой просторной поляне ярился пламенем погребальный костёр, а чуть ближе кдороге, на самом виду высилась сосна, с ветвей которой головами вниз свешивались два связанных тела. На уровне глаз путников, чей путь не минет этого места, белела свежим срезом руна Альгиз — руна закона и справедливости. Теперь две верхние ветви на макушке её ствола означали неминуемость наказания за преступления, совершённые неоднократно, преступления против власти богов и людей, призванных вершить божественную справедливость на земле — эти две ветви самой древней руны всегда пусты, в ожидании очередных преступных жертв — будущих висельников. Никто и никогда не снимет страдальцев — никто и никогда не придёт им на помощь. Верная, но медленная и мучительная смерть — теперь их удел.

И вот вновь горел огонь — варилась похлебка, на которую воины конунговой дружины старались не смотреть: голодная слюна заполняла рты, сводя скулы. Три касательных, малокровных, и потому неопасных, ранения получили воины Кракена Статного. Но последний бой оказался крайне напряжённым и иссушающим все силы бойцов: они сейчас ждали одного — поскорее насытиться и отойти ко сну. Никто не завидовал караульным. Менни со слезами на глазах благодарил собратьев по службе господину за собственное спасение, за их воинское умение, которое ему самому, увы, проявить оказалось не под силу. И теперь старший хускарл чувствовал себя никчёмным калекой, обузой для конунгова воинства, малого по численности, но великого по духу и мастерству — битва с йомсвикингами смертью отсеяла неопытных и безвольных, а оставшиеся в живых, обрели опыт противостояния самым прославленным воителям Восточного моря.

Никто и никогда не видел слёз Строптивого, но все вокруг, не сговариваясь, простили ему эту временную слабость, понимая, что каждый из них мог оказаться на его месте в том, решающем поединке, но вот победить и остаться живу — такой исход примерил на себя не каждый. Выходило, Менни Строптивый — герой, равный берсерку Бьёрну. Нисколько не меньше…

Наконец, тишина и покой овладели людьми. Полнолунное, беззвёздное небо не таило в себе ни зла, ни тревоги, а ночная прохлада, освежая лесной воздух, пополняла силы изрядно потрудившейся за день дружины конунга. Сам Кракен Статный не мог уснуть, озаботившись уединённой беседой с годи Трандом. Один вопрос — одно дело волновало обоих. Решение не приходило никак. И снова годи брал вразумительное слово, стараясь отделить личное в рассуждениях конунга от реальности доказательств.

— Это не Бьёрн, мой господин, — рассудительно вещал старейшина. — Посуди сам. Если бы его вынудили убить, то он, уж точно, ночи бы не ждал. Странно и подозрительно то, что ни один твой человек той ночью его не видел. Хотя, они и не могли — крепко спали после дороги в Гаутдаль, всё ещё утомлённые битвой с йомси… Нет, это не мог быть Бьёрн Кровавая Секира.

— А, если в него вселился демон обогащения? Вдруг берсерк взял да и убил солевара из-за серебра. Ведь ты сам видел эти монеты, мудрый годи, — в словах Кракена до сих пор сквозили сомнение и недоверие.

— Опять, мой конунг, ты ищешь ответ там, где его не может быть, — внушительно ответил годи Транд. — Ты помнишь эти монеты, господин? Три полновесных датских серебряника! Откуда мелочнику солеторговцу иметь такие и столько, что можно год не работать? Его удел — медные эре, да мелкие обрубки серебра. Не сходится.

— А ведь может статься, что Бьёрна наняли гёты или датчане с целью сорвать тинг и увести суд в другое русло, обвинив в этом убийстве меня? — Кракен снова противоречил годи Транду.

— Мой конунг, ты действительно думаешь, что Бьёрна можно, вот так просто, взять и нанять для вреда тебе? Разве Бьёрна возможно подкупить? А ведь на тайную, ночную встречу с походным мешком не ходят… Откуда тогда монеты и соль? — старейшина опять остудил горячий порыв однобокой подозрительности конунга.

— Предполагаю последнее, что приходит мне в голову… На тинге Бьёрна увидел его давний враг и решил отомстить обидчику таким способом — совершив убийство, бросить тень подозрений на берсерка. А значит, на меня самого… Злоумышленник — поганый человечишко: коварный трус и тайный предатель, от которого того и жди ножа в спину, — не сдавался Кракен Статный, всё ещё пребывая в плену неизвестности и собственных подозрений.

— Тогда почему молчит сам Бьёрн, ведь теперь его тайна стала угрозой для всех? — возразил годи Транд. — Тут ответ один — берсерк сам хочет найти злоумышленника. Найти и наказать, а наказание у него одно — лютая смерть.

— И кто же этот вредитель? Кто желает моей гибели или открытого бесчестия? — обратился конунг с очередным вопросом, ожидая скорого ответа годи Транда.

— Кто? Пока не знаю, мой господин… Но выходит, что он — среди нас. Теперь я в этом уверен. И это — очень плохо, крайне опасно для тебя, мой конунг. По всему складывается, что пока он тебя не изведёт — не успокоится.

— А почему ты, годи, не подозреваешь датчанина Торфина? С тех пор, как мы покинули тинг, никто из наших не пытался мне навредить? — вспомнив последние слова гётского ярла, возразил Кракен Статный.

— Потому что усадьба нужна была не ему самому, а королю Свену для укрепления датской власти в этих краях. А ещё больше Вилобородому необходимы надёжные воины для битвы с Олавом Трюггвасоном — норвежским королём. Уступкой усадьбы и цепью конунга Торфин повязал тебя — теперь ты военачальник короля Свена Вилобородого и обязан участвовать в его войнах. Как когда-то и твой дед, но тот имея благоразумие, отказался, а что из этого вышло тебе известно, мой господин.

— Как бы мне хотелось, чтобы ты ошибся, годи. Искать предателя среди своих грязное и неблагодарное дело, — с горечью заметил Кракен. Транд согласно кивнул и, недолго помолчав, продолжил беседу.

— И всё же, ты доверяешь своему берсерку, мой конунг, — лукаво улыбнувшись, заметил годи. — Ведь сейчас его никто не караулит. А весь этот разговор ты затеял лишь для того, чтобы я утвердил эту веру в тебе самом — окончательно развеял твои сомнения и подозрения, которые так мешают обрести душевное равновесие.

— О, годи Транд из Гульдсандена, с каждым днём ты становишься мне ближе и необходимее, лишь тебе я подставлю спину без опасений и сомнений. Ты, благодаря мудрости и прозорливости, стал для меня человеком ближнего круга, доверенным лицом и необходимым советчиком.

— Близким и незаменимым человеком? Тогда почему ты в первую очередь опасаешься не меня, или ты думаешь, что я бы не смог зарезать незадачливого солеторговца, а потом, в подходящий момент, и тебя самого? Прости, но ты слишком доверчив и легковерен, мой конунг. И злоумышленник не преминет этим воспользоваться. Сейчас нельзя доверять никому. А ведь ты ничего не сказал ни о Торде, ни о Кьяртане. Всё началось после их появления… — грустно ответил Кракену старейшина. — Завтра я скажу, что нужно предпринять, мой господин.

И годи, непочтительно отвернувшись, растворился во тьме, по-стариковски бубня что-то неразборчивое, но явно раздражённое. А Кракену ещё долго не удавалось сомкнуть глаз. В лесу, тихой безветренной ночью, звуки человеческой речи разносятся далеко, а чужие уши — ловцы тайн, всегда начеку, даже если они не рядом. Но разве кто-нибудь помнит об этом, разве кто-то верит в то, что даже у деревьев есть слух?

По утру, после завтрака всухомятку отряд Кракена снова отправился в дорогу. Собственная усадьба нового конунга сейчас находилась близко, в лесу по левую сторону дороги — в дне пешего пути до Гульдсандена и на половине расстояния между Гаутдалем и восточным побережьем. Лес надёжно хранил убежище Кракена от нападений морских грабителей и разбойничьих взглядов. Но Кракен не стал заезжать домой — отправил дружинника с вестью о своём конунгстве, так неожиданно свалившемся на голову, о своём здоровье и удачном избавлении от нападения западных гётов, что сам намеревается посетить Гульдсанден и в помощи не нуждается. Статный не имел семьи, очевидно, поэтому и не спешил под родной кров. Второго вестника из дружинников, как прежде Сюне Дрозда, конунг отправил в Гульдсанден, для того чтобы готовили достойную встречу ему и годи Транду.

Сам годи Транд, тем временем, распустил слух о том, что Бьёрн хочет полностью избавиться от подозрений, оправдаться окончательно и потому сам назовёт виновника всех бед, постигших конунга и его дружину, а так же его самого. И ещё, что конунг сегодня на последней ночной стоянке перед Гульдсанденом станет вершить суд, а берсерк исполнит его приговор. Кьяртан, согласно кивая, славил мудрость и верность конунга своему слову, а ещё Кьяртан громче всех сообщал о том, что никогда не сомневался в невиновности Бьёрна. И вот короткая остановка закончилась, хускарлы взобрались на лошадей, а пешие воины разобрали щиты и проверили оружие. Сегодня Менни Строптивый чувствовал себя значительно лучше: рана почти не беспокоила — снадобье берсерка возымело своё лечебное действие, и здесь Бьёрн не соврал. Но раненый ещё не мог самостоятельно ходить, потому пришлось ему продолжить путешествие, сидя на повозке, под надзором годи Транда.

Погода не задалась сразу — небо недовольно хмурилось, и солнце прятало лучистый взгляд за серыми тучами. Угрожающий запах дождя витал в летнем воздухе, но его капли не спешили обрушиться на землю. Влажной прохладой потянуло с моря, а отголосок далёкого шума волн слышался, даже на лесной дороге.

— Дождя не будет, так говорят приметы, — успокоил всех старый Транд. — А путь по прохладе всегда легче.

И вот Кьяртан, поравнявшись с Кракеном Статным, почтительно обратился к тому:

— Кракен-конунг, от постоянно однообразной кормёжки животы воинов расстроились, того и гляди разразится всеобщий недуг. Я хорошо знаю эти места — недалеко, до вечера можно обернуться, располагается Сванаскуген с его лебедями и непугаными оленями. Но на твоих землях без твоего же разрешения охотиться нельзя, ведь лебедь и олень в пищу — лишь удел правителей да хозяев угодий. Позволь мне с Тордом съездить на охоту, господин.

Тут Кракен вспомнил, что последний раз ел мясо на гаутдальском тинге — ни до, ни после. И потому с благодарностью согласился на предложение Кьяртана, добавив:

— Возьмите с собой Варга Гусиное Перо — он знатный стрелок. Лошадь пусть возьмёт у годи Транда, а сам старейшина пересядет в повозку Менни. И не задерживайтесь до темна, ведь к ужину вы все должны поспеть, стоянку найдёте по огню костров. Ждём вас с богатой добычей. Мяса должно быть вдоволь для всех.

И подгоняя лошадей, тройка охотников устремилась к близлежащему краю Сванаскугена. По дороге Варг напутствовал Кьяртана и Торда:

— Охота на оленей и лебедей сродни охоте на людей. Даже дышать здесь нужно бесшумно и через тряпку, а двигаться тише самих зверей. Потому будете слушать меня беспрекословно, а поступать, как скажу.

На что Кьяртан молча усмехнулся: при его умении внезапно исчезать и также появляться, он мог находиться рядом с Варгом и тот даже не заметил бы его присутствия. Послюнив палец, лучник определил направление ветра — тот лёгким потоком дул в сторону охотников. Тихо ступая по лесным тропинкам, люди достигли места напротив средины озера, тогда Варг знаками показал сопровождающим, что им теперь нужно скрытно и бесшумно подобраться к воде с разных сторон, а потом открыто двигаться вдоль берега навстречу друг другу — потревоженные лебеди станут взлетать, попадая под стрелы Варга. Так и сделали. Охота оказалась удачной: пять лебедей для дружины и одна, самая крупная птица -для конунга, вязанками свешивались с крупов лошадей. Азарт охватил Варга и он указал на дальний край озера, где от него отходил узкий и мелководный рукав.

— Водопой, — подсказал лучник. — Здесь можно устроить засаду на оленя или кабана. Мяса много не бывает, а птица вместе с животиной — хорошее сочетание к ужину. Вам нужно зайти к водопою против ветра, но с разных сторон, а шагов за двадцать хорошенько спрятаться. Звери придут сюда и попадут под мои стрелы, а вы с боков проследите, чтобы подраненная добыча не разбежалась — с близкого расстояния лук не нужен, ваших копья и топора будет достаточно. Затем охотники разошлись по своим местам.

На месте, где схоронился Торд, время текло крайне медленно — долго-долго ничего не происходило, но вот вдалеке, шагов за тридцать появился молодой олень. Медленно переступая ногами, он водил носом по ветру, но ничего подозрительного не учуял. Вот он уже на расстоянии десятка шагов от Торда, а ничего не происходит. Уже осталось пять шагов до Тордовой засады, но стрелы Вагна или смертельного броска топора Кьяртана навстречу четвероногому так и не последовало, а ведь добыча теперь была близка для любого из охотников. И вот олень поравнялся с Тордом, подставляя левый бок.

Тут правая рука воина самовольно, как будто существовала сама по себе, стремительно и точно бросила копьё. Оно, описав короткую дугу, ударило оленя чуть выше плечевого сустава — тяжёлый обоюдоострый наконечник оружия, легко пробив шею, а затем и грудную клетку, поразил животное прямо в сердце. Скакнув из последних сил в предсмертном прыжке, красавец упал на подломившиеся передние ноги, а потом безвольно уронил на землю и гордую голову — из крупного, ноздреватого носа повалила кровавая пена. Ещё мгновение, и олень испустил дух.

Торду показалось странным, что ни Кьяртана, ни Варга не оказалось на местах. Никаких следов или подсказок о происшедшем Торд не обнаружил — оба исчезли, будто их здесь и не было. Кричать воин не стал, а двинулся к воде, в надежде найти Кьяртана и Варга там. Но и здесь поиски не увенчались успехом — берег оказался пуст. Происходящее настолько насторожило Торда, что руны начали разогреваться и тревожить тело воина, предупреждая об опасности.

И тут зрение, обострённое воздействием божественной защиты, преподнесло Торду подарок — у самого берега он увидел следы человеческой крови, которая яркими красными пятнами выделялась на чёрно-зелёной земле, а ближняя вода наполнилась лёгким алым свечением. Несколько мгновений и видение исчезло, но в руке Торда уже угрожающе блестел меч, а глаза поверх щита искали тайную угрозу.

Кьяртан появился внезапно, будто вырос из-под земли, на левой щеке бороздился глубокий порез, а в руке он сжимал две стрелы.

— Варг напал на меня, когда я захотел приблизиться к его охотничьему месту, — хрипло произнёс наставник. — Я пытался задержать Варга, но лучник ушёл на лошади вверх по дороге. В доказательство я принёс стрелы, что преступник пустил в меня, но второпях не попал, потому и не причинил мне особого вреда.

— Почему, наставник, Варг так поступил? — по-прежнему насторожённо спросил Торд. — Чем ты успел так ему насолить, что лучник пошёл на убийство?

— Потому что он и есть тот самый злоумышленник — источник всех бед, посетивших нас в последнее время. Варг хотел уйти бесследно, но я разгадал его план и преградил дорогу к бегству. Берсерк Бьёрн искал предателя, теперь он его нашёл. И подозрения больше не коснутся нас самих.

Торд, вернув меч в ножны, а щит — за спину, шагнул к наставнику, и они обнялись как добрые, верные друзья. Старый ворон, сидя высоко на кедровой ветке, видел всё, что случилось на берегу озера, но сказать ничего и никому не смог, только возмущённо каркнув, перелетел на другое дерево — за всю свою долгую птичью жизнь он насмотрелся столько, что людские дрязги ему порядком надоели.

Солнце пошло на закат — охотникам стоило спешить, и, поместив оленя на жердь между лошадьми, они отправились на поиски стоянки Кракена Статного. Отъехали недалеко, когда на их пути встал человек — молодой мужчина с берестяным коробом за спиной, шедший по дороге, опираясь на короткое копьё. Парень не выглядел воинственно, но взгляд его содержал осуждение и крайнее недовольство, потому оружие встреченного угрожающе нацелилось в сторону вороватых незнакомцев:

— Кто вы, люди, позволившие себе охоту на угодьях ярла Кракена? Почему вы подняли свои руки и стрелы на священных птиц — лебедей, которые являются вместилищем душ, праведно умерших земляков и предков наших?

— Остынь, простофиля, и убери копьё! — пренебрежительно бросил в сторону пришельца Кьяртан. — Сейчас в тебе играет злая кровь. Но мы — не воры и не враги. Мы — хускарлы Кракена Статного, который теперь — конунг земель от Гаутдаля до Восточного моря, от озера Веттерн до восточного морского побережья. Радуйся, простолюдин — твой хозяин стал на две головы выше… А мы, лишь выполняем его волю. Завтра в полдень наш господин будет в Гульдсандене. Уйди с дороги, иначе ты познаешь огонь моего гнева, деревенский несмышлёныш.

— Я — Стиг, которого люди прозывают Бортником, потому что собираю лесной мёд и слежу за самим лесом. Я — хранитель Сванаскугена и его защитник, тот, кто призван сохранять традиции и уклад предков, считавших этот лес священным. Стиг не убрал копья, а встав в боевую позицию, на шаг приблизился к Торду, что сидел на правой, ближней к Бортнику лошади.

Странно, но сейчас Торд не хотел кровопролития, он почему-то проникся уважением и понимаем поступка дерзкого простолюдина. Тот защищал свою веру и свой закон, так же как и сам Торд — свои убеждения. Потому рунный воин, нагнувшись с коня, перехватил древко копья Стига, почти у самого наконечника. И тут произошло непонятное и уж совсем необъяснимое для Кьяртана и Торда, то, чего ни один из них не мог ожидать или предвидеть.

Глаза Стига дико расширились, увидев кисть руки Торда, и Бортник, как умалишённый, будто подталкиваемый и направляемый самим Локи, горячо воскликнул:

— Тордис?! Моя невеста! Моя любовь и моя безвременная утрата! О, светлые боги, как это кольцо, мой помолвочный подарок, оказалось у тебя, грязный убийца? Ты видел её? Ты убил её и завладел моим предсвадебным даром? Ты — источник всех моих бед и душевных страданий! Будь проклят вечно, кровавый грабитель красоты и невинности! От-да-й-й-й…

Тут пальцы левой руки Бортника, в крайнем озлоблении, попытались сорвать с руки злоумышленника дорогое сердцу кольцо, дарёное любимой, за которую он готов был принять одинаково и позор, и смерть. Только попытались… Стремительная сталь Тордова меча, угрожающе сверкнув, уже не имела обратного хода, опередив убийственный порыв копья Стига, она с лёгкостью перерубила горло Бортника. И кровь сморителя Сванаскугена устремилась наружу, обливая красными, горячими брызгами одежду гордого Стига, его грудь, его лицо, заставляя правду замолчать. Так не стало жениха Тордис, который ждал её всё это время, который доверяясь богам, верил в возможность поздней встречи — в её возвращение к нему одному. И за неё, единственную он готов был драться, драться и умереть с памятью о ней. Так и сталось.

— Брось эту падаль за ближайший придорожный куст, пусть тело найдут позже и подумают на безумного Варга, — выводя Торда из облака сомнений и оцепенения, возгласил Кьяртан. — К чему сомнения? Ты защищал себя и оказался проворнее своего убийцы, чего и следовало ожидать. Или тебе внезапно захотелось умереть, мой Торд, не выполнив условия своей мести?

Белый лебедь, трубно гукнув, пронёсся над головами Кьяртана и Торда, чуть не задев верхушек их шлемов, а шумом крыльев, заложив уши путников. Гордая птица чтила свою свободу, как никто на свете, а ещё — жертвенную любовь, верность и преданность. На то и существовали лебеди — вот что возвестила людям, мелькнувшая в воздухе, фигура неистребимого духа Сванаскугена.

Охотники споро и без препятствий продолжили путь — солнце садилось, а впереди ещё была невыполненная задача и несостоявшееся обещание возвращения к ужину, потому Торд и Кьяртан спешили изо всех сил, чтобы прибыть вовремя и, тем самым, оправдаться на предстоящем судилище.

А частица памяти несчастной женщины, представляющая саму Тордис, никуда не делась. Она видела и чувствовала всё, что видел и делал злокозненный Торд, ставший её наказанием. Её проклятием. Убийство Стига Бортника стало последней каплей для неравнодушного, и, потому мятежного, по своей сути, духа Тордис. Толика несчастной женщины билась в безудержных, иссушающих остаточный дух, слезах и беззвучных стенаниях:

— Будь ты проклят всеми известными богами, ненавистный изгой. Если бы я знала, что Стиги жив, то никогда, слышишь, никогда бы не прельстилась твоими рунами и той кровью, что ты обещал взамен моей покорности, моей мести, которая уже давно закончилась, потому что полностью осуществилась. Знаю, ты не отпустишь меня так просто. Теперь, я готова умереть — сгинуть, лишь бы освободиться и никогда больше не видеть и не слышать, тебя, коварный и беспощадный обманщик Кьяртан. Умереть назло тебе вместе с твоим выродком Тордом, ненавистный изгой!

Эта перемена настолько захватила бесправный и безмолвный комок былой Тордис, что тот вознамерился или победить, или умереть, окончательно утвердившись в том, что жалеть, даже остатки себя, значит лелеять будущее кровожадного и безжалостного Торда — послушного орудия в руках наёмного убийцы. С его подачи порождать смерть — снова лить кровь невинных и дорогих сердцу людей. Этому непременно нужно положить конец — любыми средствами и любой ценой, где последняя не имеет значения, а важен лишь результат — свобода, как она есть, и какой ей должно быть — без обмана и насилия…

Глава 11

11. Бьёрн Кровавая Секира

Четыре костра ярко освещали округу, потому Кьяртану и Торду оказалось несложно сыскать стан маленькой дружины Кракена Статного. Здесь их с нетерпением ждали: близилось время долгожданного ужина, а охотников с добычей всё не было.

У ближнего к лесу огня расположились лишь двое — сам конунг и годи Транд. Темнота надвигающейся ночи ещё не полностью поглотила окрестности, потому отблески костра, в сочетании с остатками света уходящего дня, придавали лицам этой пары грозный, почти демонический облик. Носы, подбородки и скулы заострились, рты стали похожими на узкие чёрные щели, а складки кожи на лбах выглядели грязными угольными отметинами. Четвёро хускарлов, расположившись в тени, за пределами конунгова костра, тихо переговаривались, а глаза их время от времени, поймав отблески огня, отражались насторожённым блеском. Берсерк Бьёрн Кровавая Секира держался обособленно, бросая молчаливые взгляды в сторону конунга Кракена и годи Транда.

Оставив лошадей подоспевшим дружинникам, которые тут же начали обсуждать обилие и достоинство добычи, охотники поспешили предстать перед господином и его советником.

— Мы выполнили твой наказ, Кракен-конунг, — скрипуче произнёс Кьяртан после угодливого поклона вождю. — Мы успели к означенному сроку и явилисЧетыре костра ярко освещали округу, потому Кьяртану и Торду оказалось несложно сыскать стан маленькой дружины Кракенаь с хорошей добычей. А Торд в одиночку добыл славного оленя. И для тебя, господин, имеется знатный охотничий трофей — огромный лебедь, приличествующий твоему положению.

Но слова Кьяртана не вызвали ни удовлетворения, ни радости со стороны Кракена Статного. В ответ тот нетерпеливо бросил:

— Где мой лучший стрелок Варг? Почему его нет с вами, и что за отметина у тебя на лице, Норвежец?

— Прости, мой конунг… Варг оказался предателем, тем самым лиходеем, что замышлял худое против твоей особы. Он пытался убить и меня, напав внезапно, но я отбился. Прости ещё раз, господин, что я не смог задержать предателя… Убийца ушёл на коне в сторону Гаутдаля. Мы же поспешили сюда, выполняя твой наказ обязательно быть к вечеру. Торд — свидетель, что всё было именно так.

Глаза конунга вдруг стали широкими, а губы изогнулись в возмущённом, осуждающем крике:

— Ты лжёшь, Норвежец! Варг во время последней битвы показал свою верность и преданность мне, своему вождю. Гусиное Перо мог погибнуть и погиб бы за меня без слов. Твоя ложь, пришлый, будь уверен, выйдет тебе боком, потому что я, тот час же, велю казнить настырного лжеца.

Одной рукой Кьяртан придержал Торда, рвущегося вперёд, а другой — положил под ноги Кракена две стрелы. И, подняв их, годи Транд принялся внимательно рассматривать.

— Да, ты можешь убить меня, господин, пользуясь властью… Но правда не станет от этого слаще, — тихо проскрипел Кьяртан, не утерявший ни капли спокойствия. — Предают не враги, а друзья. Неверными могут стать, только бывшие верные или умело прикидывавшиеся ими.

— Погоди с казнью, господин! Прошу, не горячись, тут нужно кое-что проверить, — завладел вниманием конунга годи Транд. А затем неспешно удалился к охотничьим трофеям. Отсутствие длилось недолго.

— Он говорит правду, мой конунг. На птицах отметины от охотничьих стрел, а олень убит копьём, — в задумчивости сообщил годи Транд. — Стрелы же, что лежали у твоих ног — боевые. На одной по краю наконечника следы свежей крови, на второй — коры дерева. И это значит, что Варг стрелял в Кьяртана Норвежца дважды, а не наоборот. А что можешь добавить ты, Торд Кетильгрим?

— Ничего, годи… Транд, — ломающимся баском ответил воспитанник Кьяртана. — Будучи в охотничьей засаде, куда меня поставил Варг, я ничего не слышал… Не слышал и мой олень, иначе тот час же ушёл бы.

— Вы можете присоединиться к дружине, — закончил разговор Кракен Статный. А когда воины удалились, годи Транд в сомнении обратился к конунгу:

— Всё складывается в пользу пришлых, но я им не верю, хотя не могу объяснить почему. Разгадка где-то рядом, так близко, что из-за своей очевидности не спешит на ум… Позову Бьёрна, и пусть тот всегда находится рядом, мой конунг. Так мне будет спокойнее, да и для тебя надёжнее.

Ужин изголодавшихся за день дружинников развернулся вовсю. Ещё на зелёной траве сугробами белели лебединые перья, а запах печёного мяса уже витал в воздухе. На походном вертеле румянилась и исходила соком оленина. А на широких, заранее очищенных и отмытых сверху камнях, что лежали поближе к огню, уже подходили душистые лепёшки. Хмельное позволялось в двух случаях — на тризну по своим погибшим и победу. Сегодня ни того, ни другого не случилось, потому воины были трезвыми. Когда голод был утолён, другое желание пришло ему на смену: понять, что же случилось с Варгом, почему тот обернулся предателем собратьев по дружине и убийцей на тинге. Может быть, в душе Варг и был человеком-волком, но не лисой, уж точно, слишком хорошо все дружинники знали его прямоту. Случившееся и отношение к нему разделило воинство конунга на группы: телохранители сидели своим кругом, а дружинники — своим. Четыре костра — четыре людских мира. И вождь не спешил их объединить.

Кьяртан и Торд молча сидели у крайнего костра, где ужинали простые воины: кусок не лез в горло — в ожидании прояснения невероятности случившегося, эти люди смотрели на пару осуждающе. Менни теперь ходил своими ногами, прихрамывая и морщась, но с каждым разом всё увереннее, а природная строптивость толкала старшего хускарла дознаться правды.

— Скажи, Кьяртан Норвежец, всё ли произошло так, как ты поведал конунгу, — стоя напротив пары пришлых, возбужденно бросил Строптивый. — Я не верю в то, что Варг оказался предателем. Никто и никогда не видел от него подлости или малодушия. Нет, Варг не казался ручным волком, но его волчья преданность Кракену Статному известна всем. Ты ничего не путаешь, Норвежец?

— Вспомни, хускарл Мении Строптивый, что сегодня на вечерней стоянке должен был сделать берсерк Бьёрн, — скрипуче ответил Кьяртан, а его рот расплылся в пренебрежительной улыбке — крылатые змеи на щеках наёмного убийцы изогнулись, приняв боевую стойку. — А ведь он молчит, потому что злоумышленник нашёлся сам по себе. И тебе придётся в это поверить. Не мне — ему, твоему другу.

— Варг стал дружинником нынешнего конунга ещё и потому, что мастерски пользовался и мечом, и копьём, а о ноже я уже не говорю. Если бы он захотел тебя убить, то сделал бы это наверняка — с десяти шагов Варг попал в глаз вооружённому до зубов йомси, там, в битве у моря, когда обломился меч, а копьё завязло в плоти предыдущего врага. Так вот, мечом бы Варг поразил тебя в два счёта. И лук со стрелами для этой цели ему бы не понадобился, — не унимался старший хускарл Кракена Статного.

— А может он и не хотел меня убивать, просто я помешал злодею незаметно скрыться, улизнуть от правосудия. Охота стала для дружинника хорошим поводом свершить задуманное. Варг выстрелил в меня два раза, но в спешке так и не попал. Именно в меня, потому что Торд в это время был для него вне досягаемости. Уверен, если бы воспитанник тогда находился рядом, то Варг напал бы и на него. Мы просто помешали лиходею тихо завершить начатое — спокойно уйти, остаться безнаказанным. Стрелы, что пустил в меня отступник, я отдал конунгу, — возразил Кьяртан, а хрипота скрыла издёвку в словах его ответа. Окружающие соседние костры воины внимательно слушали беседу Строптивого с пришлыми: всё казалось складным и достоверным, но в предательство Варга поверили лишь единицы. Тревога неизвестности, недосказанности и неопределённости терпким запахом витала в воздухе ночного леса.

Сам Бьёрн Кровавая Секира, находясь подле конунга и уплетая за обе щёки печёного лебедя, заедая птицу олениной, лукаво улыбался — теперь он знал, что делать и как поступить завтра. Но своими сомнениями, обернувшимися уверенностью, делиться с конунгом не спешил.

Берсерк молчал, а конунг не звал воинов к себе для суда и оглашения приговора. Сталось так, что волей Судьбы желание Кракена исполнилось — ярл стал конунгом. Подчинённость сменилась властными возможностями и свободой выбора поступков — конунгу нет нужды оглядываться на своё окружение. И вот, сделавшись верховным вождём, Кракен Статный начал отдаляться и отделяться от общества своих вчерашних соратников — простых воинов и верных хускарлов: теперь ближними людьми конунга станут ярлы окрестных земель, а верных дружинников, если тем повезёт или будет на то воля богов, конунг определит в хускарлы, прежним же хускарлам, чтобы сделаться ярлами нужны земельные наделы и жилые дома с хозяйством.

Теперь все стороны чувствовали нарастающую разницу положения. А в головах и душах воинов, зависящих от своего господина, уже зрело-вызревало мутное, как колдовское марево, подозрение, острыми шипами колющее изнутри: Бьёрну нечего сказать людям, потому что он сам виновен, а конунг слеп, потому что не видит этого или заодно со своим берсерком, и ничего хорошего такое положение дел не предвещает. Выходило, что основная масса воинского люда так и не поверила в преступную корысть Варга Гусиное Перо. И она заснула с мыслью, что тот вот-вот появится и сам расскажет правду о своём исчезновении, назовёт настоящего предателя.

Кьяртан же остро чувствовал эту явную трещину в людских отношениях — исчезновение Варга стало подобно железному клину в толстую деревянную колоду чаяний конунгова окружения — ударь легонько, ещё чуть-чуть, и громадина развалится на части. И тогда вождём станет тот, кто соберёт их вновь воедино. Наёмный убийца, в противовес остальным, заснул с мыслью, далёкой от судьбы злосчастного Варга: «Завтра… Самое время свершить задуманное… С ожидаемым для меня результатом».

***

Утром, подкрепившись остатками вчерашнего ужина, дружина Кракена выступила в сторону Гульдсандена. К полудню лесная дорога привела отряд воинов к старому мостку через Гедду. Но перед первой его доской конунг встал столбом, надолго остановив движение. Цветущий и богатый в прошлом Гульдсанден нельзя было узнать, а увиденному, не хотелось верить. Вместо многих домов — черные пепелища: земля, смешавшись с пеплом, стала неузнаваемой — мёртвой, а зелень, выгорев от огня пожаров, потеряла былую жизнерадостную сочность.

Везде виднелись свежевырытые землянки, вперемешку с лиственными шалашами. Тишина теперь подчёркивала глубину беды, постигшей жителей: исчез извечный гомон человеческих голосов, не слышалось призывных возгласов скота и птицы. Только перестук далёких топоров да заунывное визжание пил сообщали округе о присутствии людей. По старому, морщинистому лицу годи Транда безудержно катились слёзы — щёки вмиг стали мокрыми и бледными, а горестный вздох старейшины добавил оцепенения в ряды окружающих. И тут властный знак руки конунга возобновил движение.

Кучка озабоченных людей, увидев прибывшего хозяина, медленно двинулась навстречу прибывшим. Дюжина встречающих выглядела устало и подавленно. Несколько дружинников, две пары жителей, тройка беженцев и пара переселенцев-вырубщиков с земель Стена Лесного Пахаря склонились в почтительном поклоне. Дружинник по имени Вальдр приветствовал вождя:

— Слава богам, ты здесь Кракен-конунг. Не всё так плохо и безнадёжно, господин… Мы трудимся с восхода до заката, не уделяя времени отдыху и не щадя себя. Идём с нами, отважный конунг, и ты узреешь результаты наших трудов.

Хускарлы Кракена спешились сами, а простые дружинники убрали щиты за спины, и процессия двинулась в глубь Гульдсандена. Теперь, когда открылось зрелище обновляемого селения, годи Транд возрадовался и порозовел лицом. На закопченных камнях основы его дома высилось новое строение: свежие доски играли солнечными лучами, окон прибавилось, а запах смолы воспринимался, как лучшее на свете благовоние, высокое крыльцо своей основательностью и шириной соответствовало теперешнему положению гостей и хозяина. Рядом достраивалась конюшня, а в новых сараях хранились воинские трофеи конунга и добро, добытое в битве с йомсвикингами. Ещё четыре дома выделялись свежестью постройки. Взгляды гостей наполнились восхищением и уважением к гульдсанденскому люду. Тут в летний воздух вдруг ворвались, сразу переполнив и всколыхнув его до самого неба, восторженные крики хвалы своему вождю:

— Слава Кракену-конунгу!

— Славься наш освободитель!

— Вечная милость богов Кракену Статному!

— Будь славен Гульдсанден и его господин!

С полей и огородов, от Гедды и от моря, из леса и от вырубщиков начали стекаться люди, обрадованные прибытием хозяина. Среди них не было нарядных и праздных — на мокрых от пота лицам и руках чернела земля, серела пыль. Да, их оторвали от работы, но на то имелись основательные причины, которым всё здесь были рады.

Каждый с гордостью нёс итоги своего труда: овощи и зелень, рыбу и мёд, дичину и убоину, вели овец и баранов с дальних лесных выпасов. Звуки строительства стихли, а на смену им пришли гул столовых досок, шуршание материи, расстилаемой поверх пыльной, местами почерневшей травы, чавканье лопат, что рыли землю, выкапывая бочки с пивом и стоялым мёдом. Загорелись, заярились искрами костры, пожирая заранее приготовленные дрова, замелькала глиняная посуда и застучали разделочные ножи. Уныние, наконец, покинуло Гульдсанден — настало время праздника для всех.

Пять десятков свободных людей, соединивших в себе и дружинников конунга, посланных ранее с обозом, и мирных людей — жителей Гульдсандена, спасшихся от нападения морских разбойников, и вырубщиков Стена Лесного Пахаря, и беженцев с запада — теперешних переселенцев, и мастеров-умельцев, пришедших с ними, в поисках лучшей жизни — все они разом окружили дорогих гостей, уважительными поклонами и простыми, немудрёными словами, выражая свою благодарность.

Тут сквозь толпу в Кракену пробился невзрачный мужичонка, по виду разорённый бонд, и встав перед конунгом на колено, произнёс:

— Господин, разреши указать тебе наших спасителей. Эти два воина перебили всех йомси и освободили нас, последних гульдсанденцев, не увезённых морскими разбойниками на чужбину, — и мужичок ткнул пальцем в стоящих рядом Кьяртана и Торда. — Младший особенно хорош — поразил их вожака, срубив тому голову. А зовут его Тордом Кетильгримом. У тебя знатные воины, господин. Тот, что старше наказал мне отдать часть их воинской добычи, причитающуюся тебе, как вождю. У меня всё в целости.

И из-за спины бонда грянули нестройные возгласы похвалы, исходящие от его освобождённых товарищей:

— Слава Торду Кетильгриму!

— Слава Торду Мстителю!

— Слава победителю морских бродяг!

Кракен слегка замялся, но тут же благодарным кивком ответил паре новичков, а на словах предложил:

— А что, Кьяртан Норвежец, не посмотреть ли нам твой драккар? Ведь я обещал купить у тебя этот боевой струг. Так веди своего покупателя к товару, — как ни странно, сейчас конунг не испытывал недоверия или неприязни к своим новым хускарлам — богатство и корабль сами шли в руки, потому и застили разум. Но вездесущий Бьёрн, скрепя зубами от досады и ненависти к выскочкам, уже шептал Статному на ухо:

— Господин, не стоит после всего, что произошло, доверять чужакам или сходиться с ними. Возьми с собой нас — хускарлов. Мы станем тебя охранять, а пришлых – стеречь.

Берсерк вновь исходил скрытой завистью, душившей изнутри — славили не его и преклонялись не перед ним, а вниманием конунга опять завладели Кьяртан и Торд. И теперь Бьёрн ждал подходящего момента для выплеска злобной мести. Он уже знал, как сделает это, оставалось только найти повод. И, кажется, всё складывалось в пользу Бьёрна, не зря тот всю предыдущую ночь строил планы по устранению неугодных чужаков. Так все вместе они двинулись к морю.

А годи Транд остался на месте и занялся привычным делом — устройством пира в честь конунгства Кракена Статного и его победы над йомсвикингами: для гульдсанденцев годи оставался старейшиной по мудрости и искушённым наставником в мирских делах. А может быть, ему ещё раз, теперь по-хозяйски, хотелось взглянуть на свой новый дом и обновлённые постройки. Мечта старика сбылась — для конунга он стал ближе и нужнее, чем любой из его людей.

К возвращению господина, довольного покупкой боевого струга, и потому находящемся в хорошем расположении духа, всё уже было готово для застолья. И пир грянул, заглушая шумным раскатом голосов звуки моря, щебет птиц, песни морского ветра и лесной листвы. Сталось так, что не сговариваясь, люди Кракена вновь разделились на группы: простые дружинники, сбившись в большой круг, сели на земле; хускарлы обосновались справа от стола конунга, а Кьяртан с Тордом оказались в самом дальнем конце застолья; берсерк Бьёрн же расположился как раз напротив — на расстоянии четырёх шагов от чужаков; старший хускарл Менни Строптивый, за спиной которого гомонил круг дружинников — рядом с Бьёрном.

Менни, с тех пор, как исчез Варг, всё ещё пребывал в плену сомнений и предположений — строптивость характера старшего хускарла не позволяла оставлять вопросы без ответов. И эти ответы, по убеждению Менни, находились подле Бьёрна: без него ничего бы не произошло, не случилось бы — за ним и последний гвоздь в крышу этой тайны. Так думал пытливый воин, потому и выбрал место рядом с берсерком, не теряя из виду и чужаков, к которым, по всему видно было, у Бьёрна имелся свой счёт.

Многократно славили нового конунга и его победы, потом годи Транда, потом верных телохранителей господина, а дружинников — в последнюю очередь. Хмельное лилось бурным, пенящимся потоком, туманя разум и руша внутренние преграды дозволенности. Бьёрн пил много и молча, не сводя жгуче злобных взглядов с Кьяртана и Торда, загадочно и многообещающе улыбаясь, тукал в них пальцем. А хмель только пробуждал и звал на свободу звериную натуру берсерка. Шумный выдох Бьёрна обозначил конец его терпения. Рука с ненавистью сжала глиняную кружку, и её осколки широким веером разлетелись по сторонам. Ещё мгновение, и тяжёлое тело, в прыжке преодолев ширину стола, оказалось напротив Кьяртана и Торда, продолжавших спокойно занимать свои места. Теперь между берсерком и пришлыми оставалась лишь деревянная преграда в виде их стола.

***

— Я знаю, норвежский бродяга, это ты зарезал солеторговца на тинге! — горячая слюна злости из губ берсерка брызгала в разные стороны, а глаза налились дурной кровью. Мозолистый палец гиганта, направленный в лицо Кьяртана, застыл на уровне глаз обвиняемого. — Он узнал в тебе наёмного убийцу! И лишь тебя одного, пёсий помёт, не было ночью на нашей стоянке… Я следил за твоим выкормышем, потому выпустил тебя самого из вида. Но я проверил всех остальных — они спали на своих местах: храпели как медведи, только под твоим плащом было тихо. Ты же и подкинул мне серебро да соль. Это тебя, изгой, зовут Безмолвной Смертью, потому что только ты мог убить Варга — молча, подло и наверняка, не получив ответной раны. А вся вина за предательство осела на несчастном стрелке. Но ты просчитался, грязный наёмник… Я раскусил твою игру. Теперь тебе придётся ответить за все преступления разом. Не перед конунгом, а предо мною — здесь и сейчас.

Бьёрн ещё не успел выплеснуть всю пену своей злобы, а Торд уже стоял перед ним — лицом к лицу. Красные пятна гнева покрыли светлую кожу подбородка и шеи воспитанника Кьяртана, а через глазницы шлема на берсерка смотрели глаза, обещающие смерть. Сжатые до хруста кулаки Торда, ещё хранили терпение воина, не дававшее броситься в пьяную драку. Да и наставник молчал, не подавая знаков к нападению на берсерка.

— У-ф-ф-ф… — пьяное лицо Бьёрна расплылось в насмешливой улыбке. — Щенок Норвежца, ты ведёшь себя как заправская баба… Муж бы давно попытался заехать мне в морду за оскорбление человека, волей богов ставшего названным отцом. Сними, наконец, шлем, самозванец. Я хочу посмотреть на тебя… Не баба ли ты в самом деле? Ни волосинки, ни пушка в том месте, где у настоящего мужа должна быть борода. А узкие плечи не спрятать ни под какой кольчугой. И твой бабский голос всегда раздражал меня.

Искры рунной защиты уже тревожили, жгли кончики пальцев Торда, и до её выплеска в действие оставались считанные мгновения. И ещё — берсерк был безоружен, и это сдерживало атаку Торда.

— Заткнись, медвежья отрыжка! Твоя звериная вонь оскорбляет мой нос, а слова — мои уши. Хочешь добраться до наставника? Так сначала сковырни меня… Не бараньим блеянием пьяницы, а боевой сталью. Бери секиру, бешеный злословец! — густым грозным басом ответил Торд, голосом которого Кьяртан не узнал, даже когда взглядом впился в губы ученика. Да, это говорил его Торд…

-С-т-о-о-й-те! Ос-та-но-ви-те-сь! — взволнованный голос Менни Строптивого тревожным эхом разорвал пелену всеобщего веселья, хмельной болтовни окружающих. Всё это время Менни оставался трезв, и крепкая, опытная рука воина вклинилась между противостоящими собратьями по службе конунгу. — Ты — пьян, Бьёрн! А твоя неприязнь к пришлым известна всем… Поверь мне, нельзя кровью разрешать такие споры, уничтожая и пороча неугодных. Я сам, на своей шкуре испытал это. Конунг — вот наш единственный господин, и только ему решать судьбу своих людей: кто виновен, а кто — нет, кто — враг, а кто — друг, кому — жить, а кому — умереть. Справедливость — там, где власть и закон предков существуют едино.

— Это мои люди! Мои слуги… Потому я здесь единственный — и закон, и судья! Я — конунг Кракен Статный… Расступись, пьяный сброд! — заплетающимся языком возгласил конунг, и под руку с годи Трандом приблизился к месту ссоры.

— Бьёрн, мой главный телохранитель, почему ты порочишь моего же нового друга — Кьяртана Норвежца? Он честно поделился со мною добычей, и по его радению я теперь хозяин двух драккаров… Двух! Ты можешь себе это представить, туповатый берсерк, опившийся крепкого пива?

— Господин, не горячись… Не стоит так распаляться на нерадивых слуг. Пусть их — пошумят да разойдутся. А тебе нужно прилечь и отдохнуть, — льстиво увещевал конунга годи Транд. Ему было всё равно, чем кончится столкновение воинов. Всё это время каждый из троицы одинаково досаждал годи своими замашками и выходками. Ну, поубивают друг друга: от этого Транду только спокойнее сделается — никто больше не станет на его пути к разуму слабовольного конунга.

— Ты так и не остыл, берсерк Бьёрн и всё ещё здесь, продолжая свару? — сейчас пьяное недовольство ветром сквозило в словах конунга, недовольного поведением телохранителя и его прямым ослушанием вельможному приказу. — Возможно, я найду другого на твоё место… Ты совсем не ценишь моего отношения к тебе и не разделяешь моего величия… Ты — свободен, Бьёрн Кровавая Секира… Я больше не желаю тебя видеть.

Сказав так, Кракен бросил под ноги Бьёрна горсть мелких серебряных монет и удалился, ведомый годи Трандом. Чутко уловив переменчивость настроения господина, гульдсанденцы разошлись по своим временным жилищам, вернулись к семьям и привычному труду, что кормил их, не требуя унизительного почитания или рабской покорности взамен. Кьяртан улыбался, нахваливая себя за то, что, наконец, взял верх над берсерком — не пролилось ни капли крови, а тот уже был раздавлен и повержен, перестав стоять на пути мечты изгоя. Вытатуированные змеи на щеках наёмного убийцы, помахивая короткими крыльями, исполняли танец долгожданной победы.

И Бьёрн, взглядом поймав эту издёвку, долго не сходившую с лица Кьяртана, бросился на того через стол. Но его голая рука тут же уперлась не в горло насмешника, а в грудь Торда, и, коснувшись её, пошла пятнами ожогов. Даже не вскрикнув, берсерк отпрянул назад и в два прыжка достиг своей секиры.

Менни вновь преградил берсерку дорогу, схватившись за его оружие и, тем самым, удерживая Бьёрна на месте, но это Строптивому удавалось с большим трудом — увечная нога подводила. А Бьёрн в крайнем озлоблении рыкнул в сторону Торда:

— Я предупреждал тебя, самозванец, что если ещё раз ты встанешь на моём пути — убью? Этот момент настал. Бери оружие!

— Но конунг… — садящимся от натуги голосом прохрипел Менни.

-Брось, Строптивый… Я уже ничей. Я теперь сам по себе, а вольный человек поступает как хочет.

-Завтра… Конунг одумается и изменит решение. Ему нужен… настоящий советчик, и я им стану, клянусь Тором… — продолжал хрипеть старший хускарл, из последних сил преодолевая натиск берсерка.

— Посмотри на своих хускарлов и простых дружинников, Менни… Себялюбец конунг обошёл их своей милостью, никто и ничего не получил за кровавые труды и голодные дни похода, за потерю братьев и отцов на поле битвы за конунгово добро… Они не бросятся тебе на помощь. А завтра… уйдут искать другого господина… Отпусти, Строптивый…

— Коли так, пусть поединок будет честным… Дай Торду собраться и подготовиться к бою, — почти шёпотом промолвил Меннни и отпустил Бьёрна. Тот остался один — помощников облачиться в доспехи и наточить секиру не нашлось.

Тем временем Кьяртан, делая вид, что помогает ученику и наставляет того на поединок, впечатлял Торда откровениями и раскрытием тайн прошедших дней, своей ловкостью, хитростью и коварством в достижении цели. Наёмный убийца открыто ликовал — его мечта находилась в десяти шагах от свершения. На месте будущего боя…

— Это должно было случиться давно, но двое — один болтливый простак, а другой — верный хозяйский пёс встали на моём пути, они-то и вынудили меня отложить задуманное. Первому, под покровом ночи, я перерезал горло и рядом оставил украденный гётский нож. Я знал, что берсерк и строптивый хускарл вступятся за хозяина и победят, потому что были и будут знатными воинами, лучшими среди восточных гётов и датчан, но победа эта принесёт Кракену новые беды и станет началом конца его власти. И она, эта победа на тинге, принесла конунгство не Кракену, а мне — единственному, достойному этого ранга претенденту. Со вторым получилось сложнее, но и он канул в небытие — кормит рыб на дне лесного озера. Помнишь, на тинге я говорил тебе, что тот, кто нам особо мешает, тот и поможет. Таких помощников оказалось двое — берсерк Бьёрн и лучник Варг. Первому я подбросил серебро и соль, потому наша основная помеха надолго отвлекла чужое внимание на себя. Второй помог мне вконец разобщить Кракена с его людьми — исчезновение обернулось стеной между новоявленным конунгом и его слугами. Накануне я подслушал разговор Кракена и старого льстеца, потому понял, куда они клонят: обеляя берсерка, эта пара искала жертву для обвинений и публичной казни, но от этого не меньше подозревала нас в предательстве. Кто-то должен был исчезнуть, взяв всю вину на себя. И Варг исчез, а я опять остался в стороне.

— Что дальше? Конунг жив и его люди при нём… Всё остаётся как было, — коротко возразил Торд, ему совсем не хотелось думать, он ничего не хотел понимать, а тем более, вникать в планы наставника. Кровь притягивала Торда, манила лёгкостью получения наслаждения: чужая смерть должна была принести очередную толику вожделенной радости, обеспечить приятное состояние духа — удовлетворение силой и неограниченными возможностями её использования. Теперь жажда крови стала для рунного воина настоящим недугом.

— Мой Торд, выслушай же своего создателя, прими мой замысел и следуй ему в точности, — горячо наставлял Кьяртан — ему никак не хотелось верить в то, что воспитанник стал слепым и бездушным орудием наставника, а не его единомышленником. И никто в целом свете уже не способен оценить грандиозность замыслов коварного изгоя, потому тот спешил выговориться:

— Ты убьёшь заносчивого берсерка, а потом и всех хускарлов Менни Строптивого, кто придёт смотреть ваш поединок. Тогда мы беспрепятственно отправимся в селение и обратимся к дружинникам, раскрыв им глаза на истинного Кракена Статного. Я поведаю обиженным, что за нападением йомси на Восточный Гётланд и гибелью их близких в сече стоит сам нынешний конунг. Буду очень убедителен, рассказав двум десяткам озлобленных воинов историю о том, что Кракен сам нанял морских разбойников, дабы те помогли ему захватить Гаутдаль целиком, без всякого тинга, но морские бродяги не сдержали слово и предались грабежу ещё до Гаутдаля. Доказательства? А вот они — мешок с серебром ярла Дира Чёрного Вепря: монеты-то датские, в них нет ни сомнения, ни обмана. И этим серебром я куплю колеблющихся… Потом мы заставим, я даже знаю как, старого пройдоху годи судить Кракена принародно и приговорить незадачливого конунга к смерти… Дальше? Дальше я сам стану конунгом, выбранным воинами края — дружинники не подведут… Ведь я раздам им Кракеново добро, и на него же найму ещё сотню отчаянных людей, с которыми захвачу усадьбу конунга и второй драккар. А потом…

Дальше Кьяртан, ответил сам себе, не произнося этих слов вслух: «Потом я избавлюсь от тебя, мой Торд, потому что наши легенды никогда не лгут — и ты, моя Нежная Сталь, вскоре превратишься в неуправляемую смерть для всех окружающих. Но я знаю, как заставить рунного воина сомневаться в себе и собственном превосходстве над другими смертными, пропустив мой нож, направленный тебе в спину — есть ещё то, чему я тебя никогда не учил, и, выходит, не зря».

— А как быть с берсерком? — торопил события Торд. — В бою он опытен и неутомим, потому опасен, как никто другой.

— Да, мой Торд… Дело твоё может оказаться сложным, — в задумчивости ответил Кьяртан, слова воспитанника вернули его на землю, вырвав из облака мечты. — Никогда ещё не сходились в бою два воина одного бога, могучего Одина. Такие всегда оказываются на одной стороне. У него — божественное безумие, у тебя — рунная защита. Вы — равны… Тут, кто кого пересилит в выдержке, тот и победит. Помни, мой Торд, тебе нельзя сомневаться и размышлять над ударами, не старайся понять берсерка — просто убей его. Не бросай щит, даже если он сам того захочет, обрати внимание на мою шутку — ты уже сейчас слишком серьёзен… Выведи берсерка из душевного равновесия — заставь злиться. Пусть он впадает в боевое безумие, а ты следи за его ногами. Ноги — слабое место боевого безумца. Один точный удар и обезножевшему берсерку конец.

Место для боя выбрали на перекрёстке дорог за Геддой. Нещадно палило солнце, а слой пыли достигал толщины ладони. К мостку, мимо чёрных останков дома Тордис, Торд прошёл спокойно — ничего не всколыхнулось в его памяти, ничего не напомнило о недалёком прошлом. Торд стал настоящим Тордом.

Бьёрн много раз видел Торда в бою, потому понимал, что обычной тактикой с тем не совладать. Меч и секира — слишком разное оружие для достижения успеха, но умение бойцов сводило на нет все превосходства, предпочитаемых инструментов смерти. Противники медленно кружили друг против друга, выбрав определённый ритм боевого шага. Где каждое движение ног противника — скрытая неожиданность, таящая смертельную угрозу. Два шага — удар — зашита. Два шага — удар — уход противника в сторону.

И вот после обманного движения ногой Бьёрн, используя секиру, как широкий трезубец, наносит три молниеносных удара в голову, правую сторону груди и правый бок Торда — нарочно открытые для удара. Древко секиры послушно руке бойца, потому сверкание её лезвий, подобно ударам молнии — они ослепляют и приковывают внимание врага, ожидающего удара грома. Но завораживающий блеск беснующейся стали Торду не помеха. Рунная защита делает тело мечника невесомым — подобным пушинке, которая сама отлетает, гонимая ветерком стремящейся к ней железной смерти. Последний удар берсерка минул — его руки ещё вытянуты, а тело слегка наклонено вперёд.

Окованный край Тордова щита слева и сверху мощно бьёт по распластанным лезвиям секиры Бьёрна, и они стремительно летят к земле, а на всю его бесполезную теперь ширину уже опускается правая нога Торда.

Ещё башмак мечника не успевает коснуться благородного железа, как берсерк припадает на колено, а его руки, совершая обратное движение, выводят секиру из опасного положения, грозящего потерей оружия. И вот его сияющая дуга снизу вверх, отбивая выставленный меч Торда, стремительно летит к голове противника. Тело мечника вновь отклоняется назад, а левая рука, без всякого напряжения владея щитом, бьёт под нижнюю выемку крайнего лезвия секиры, отбрасывая смертоносный удар вверх и в сторону. Доли мгновения не хватило, чтобы этим движением Торд подцепил оружие врага и вырвал бы из рук берсерка.

И опять череда повторяющихся движений: два шага — удар — зашита, два шага — удар — уход противника

И вскоре наступил момент, когда ноги Бьёрна замедлили боевой ход: видя бесплодность предыдущих атак, он вознамерился изменить тактику боя. Отсутствие ощущения победы, явного превосходства над противником — чувствительный урон незыблемости собственных возможностей и их безоговорочного восприятия самим берсерком, а так же, крайняя расчётливость предыдущего боевого плана сыграли с ним злую шутку. Злоба бессилия ударила Бьёрну в голову.

Берсерк, совершенно внезапно, впал в боевой раж: состояние, когда Бьёрн, находясь в боевом запале, видит лишь лицо противника, его оружие, его глаза и руки, а сам наливается воинственной злостью по самые уши. Теперь волна боевого безумия накрыла берсерка с головой. Бьёрн замирает на месте, но серебристые круги, что чертит в воздухе его смертоносное оружие, то стремительно приближаются к Торду, то так же быстро удаляются от него, меняя направление — то в сторону головы противника, то — к его ногам: теперь круговое движение лезвия секиры становится непрерывным и Торду трудно предугадать время и направление следующего удара.

Не смотря на медвежью стать, Бьёрн прекрасно владеет собственным телом, а по росту и длине рук превосходит Торда. Берсерку остаётся сделать лишь единственный шаг вперёд, чтобы обрушить на мечника всю мощь и неотразимость своего удара. Но Торд разгадал его замысел и понял, что настал заключительный момент схватки. Он сам делает этот последний шаг: слегка пригнувшись, ныряет под сверкающий круг стремительного движения секиры, и бросается в атаку. Описав короткую дугу, клинок его меча молниеносно направляется к ногам противника.

Этот удар Торда обещает стать последним, завершить поединок, оставив обезножевшего берсерка обливаться кровью в дорожной пыли, добить такого не составляет труда: всё как наказывал Кьяртан — короткий, мощный удар в шею, и для Бьёрна Кровавой Секиры путь в Вальхаллу уже открыт…

И тут происходит непредвиденное, то, чего никто не ожидал от мастера меча, только что показавшего всё величие своего боевого искусства. Торд внезапно вздрагивает, судорожно трясёт головой и замирает на месте. А его клинок останавливается на пол-ладони выше колена Бьёрна, готовый вот-вот перерубить бедро берсерка…

— У-х-х-х! — вздох недоумённого удивления пронёсся над толпой зрителей. И рты их замерли в немоте: не было слов, других чувств или ощущений, кроме непонимания и несогласия с происходящим.

Всё потому, что крохотное, остаточное естество Тордис взбунтовалось: буйный протест полностью охватил, так долго сжатую в тугой комок, понуждаемую и унижаемую, женскую сущность. Для обретения свободы цепкая женская память преподнесла пленнице единственно верное решение. «Твоя медлительность только разжигает защитный огонь рун, которому нужен скорейший выплеск — немедленное действие. Никогда не давай волю неуверенности, иначе… руны сожгут тебя, превратив в пепел всё нутро, не тронув лишь внешнюю оболочку. Тоже самое может статься, если позволишь врагу коснуться себя боевой сталью — противник сгорит, но и ты сам, твоя суть, обратится в пепел. Или, не дай Один, угораздит получить мгновенный смертельный удар, то твой враг останется жив, хотя и не уйдет невредимым от рунного урона, но твоё естество опять же станет пеплом. Всегда бей первым и никогда не сомневайся в успехе. В сомнениях — твоя смерть» — так заклинал её тело, дух и разум, принадлежащие Торду, коварный Кьяртан. И сам, не сознавая того, дал желанную подсказку для освобождения, зыбкую надежду на избавление от кровавого рунного проклятия.

Теперь свободная частица Тордис знала, что нужно делать, как сопротивляться и победить ненавистного Торда. Пусть даже такой ценой как смерть: выбор стал очевиден, а существовать по-прежнему она уже не могла, больше всего на свете не хотела. Волна противления набирала силу, как горящее масло, разливаясь внутри Торда, жгла и рушила его волю, боевой дух, его самостоятельность и рунную власть над женщиной. И тогда, зажмурившись от внезапной решительности, отчётливо представляя последствия своего поступка, Тордис крикнула во весь голос, возопила изо всех сил, как будто только в голосе и осталась её сила и независимость:

— Стой! Слышишь ты, изверг, растоптавший мою судьбу и уничтоживший моё собственное, женское предназначение! Я больше не хочу видеть этот свет вместе с тобой, слышать и чувствовать вместе с тобой! Я больше не хочу дышать вместе с тобой! Я больше не хочу жить! Будьте вы прокляты, руны Кьяртона… С-мер-ти! Я хо-чу с-мер-ти!

Она плакала и, задыхаясь от слёз, молила:

— Скорее! Не медли! Убей его, Кровавая Секира! Убей меня! У-бе-й! Ос-во-бо-ди!

«Хвала тебе, лживый и беспощадный, Кьяртан. Наконец-то, ты дал мне понять и усвоить, что за себя и свои желания придётся платить самой, какой бы я не была ранее и стала теперь, какой правой бы не казалась моя месть — следовало наперёд подумать о цене просимого и представить последствия его исполнения», — такими были последние мысли Тордис: решимость умереть дала ощущение долгожданной свободы, за которую пришлось платить непомерную цену — свою жизнь.

Проснувшийся разум сыграл с Тордом злую, губительную шутку: этот его удар должен был стать решающим — клинок меча уже нёс Бьёрну неминуемую гибель, а значит мечнику теперь ничего не угрожало, потому и нужды в напряжении рунной защиты не требовалось — она отвечала лишь на телесную угрозу жизни хозяина, угрозу извне.

Но в голове Торда вдруг замельтешили странные и настойчивые мысли о смерти, мелькнула её реальная тень, ломающая волю, заставляющая подчиниться внутреннему зову. Впервые Торд не знал как поступить, что делать дальше, какое решение принять: сомнения туманили голову и лишали мускулы привычной звериной подвижности, нечеловеческой лёгкости. Так, продолжая прислушиваться к себе, в поисках ответа, он замер, как будто поймал взгляд ядовитой змеи… Опешивший, полностью раздавленный происходящим Кьяртан, уже ничем не смог помочь своему детищу — рунному воину Торду Кетильгриму.

И это смертоносное мгновение растерянности стоило Торду жизни — берсерк ещё раз подтвердил правоту своего прозвища: лезвие секиры плугом проходит противнику поперёк защищённой кольчугой груди, и тот сам, уже бездыханный падает в дорожную пыль. За самый короткий на свете миг до этого, мятежно злобный рунный огонь превращает нутро Торда, всю его суть и естество, разум и память в серый пепел. Смертоносная сталь секиры рассекает кольчугу Торда, как нож льняное полотно, от левой ключицы до правого бока. Но, кованная искусным мастером, секира Бьёрна вдруг заходится оранжевым огнём, как простая деревяшка — вспенившееся железо брызжет в разные стороны горячими, шипящими головёшками, опалив диким огнём боевые кожаные рукавицы берсерка…

Так закончился этот последний для Торда бой. Главный бой в его короткой жизни, но рунный воин этот бой проиграл и погиб. Его самого больше не существовало. Здесь и сейчас Тордис удалось осуществить задуманное — победить навязанное свыше предназначение, оборвать нить судьбы, уготованной злосчастными рунами. И теперь, вот так уйти от опостылевшей яви, рабской действительности, полностью подчинённого состояния: нелепо скорчившись, лежа на пыльной земле, в окружении воинов-мужчин, с удивлением и восторгом взирающих на её тело. Теперь само естество Торда, его суть и власть над её судьбой, телом и духом обратились в холодный серый пепел.

Никто не бросился на помощь, хотя многие были обязаны этому человеку жизнью и свободой. В мужских глазах плескалась, тщательно скрываемая, неудовлетворённость исходом схватки — нет, в них не было и тени осуждения сражавшихся или открытого неприятия случившегося, короткое время назад, на этом месте сельской дороги. В поединке всегда кто-то побеждает, а кто-то — проигрывает, заплатив жизнью за свой проигрыш.

Солнечный, обильный светом, летний день внезапно померк: поверженная, до сих пор тайная для всех и каждого, воительница перестала видеть и совсем не чувствовала запаха густой дорожной пыли, душного смрада собственного мёртвого тела. Исчез слух, уже с трудом улавливавший окружающие звуки. Больше не было привычного ощущения мускульной силы и телесной лёгкости, дающей звериную подвижность телу, ногам, рукам, так желаемых для обладания любым воином мужчиной.

Крови, из разверзшейся поперёк груди рубленой раны, не было совсем, словно и она вся превратилась в маленькие серые озерца влажного пепла, матово отливающие полуденным солнечным светом. Пепла прошлого, как знамение настоящей свободы от власти Торда и Кьяртана.

Наконец, полностью свободная женщина осталась одна в незримом пространстве собственной души: отрешённая, отделённая и отдалённая от обманчивого и безжалостного мира мужчин, с его жаждой убийства, власти и наживы, теперь предоставленная лишь сама себе, свободная в выборе — совершенно освободившаяся от цепкого и вездесущего влияния рун, изуродовавших сначала её плоть, а затем и — жизнь. Сейчас это тело снова стало её телом. Во время падения, закрытый шлем, скрывавший всё лицо до подбородка, отлетел в сторону, и пряди соломенно-жёлтых волос разметались вокруг головы диковинным покрывалом. Бледный, утончённый женский лик, без всяких следов ожогов, обезобразивших его этим летом, обрел покой, тем самым сделавшись ещё прекраснее и притягательнее. В этот миг он смотрелся безмолвным вызовом жестокой реальности, полной противоположностью смыслу случившегося, горячим упрёком обстановке, окружающей мёртвое тело: красота не должна так умирать, потому что она всегда должна оставаться в живых.

Сейчас поверженный воин снова стал прежней, явной и несомненной женщиной, которую когда-то звали Тордис: добродушной селянкой, беззаботной хохотушкой с восхитительной статью, но в тоже время, лёгкой на подъём, искренне любящей свою землю и всё, что на ней находится — море, лес, людей, животных и птиц.

Края повреждённого доспеха Торда расползлись в стороны, и обнажили… прекрасную, чистую женскую грудь. Зачарованные зрелищем, мужчины ничего не видят, кроме самого зрелища, ничего не слышат, кроме возбуждённого дыхания друг друга.

Они не шелохнулись даже, когда чуть ли не над самыми головами, мелодично гукнув, воспарила белоснежная лебедь, направляющаяся к озеру в глубине Сванаскугена: там вдали от людских глаз собирались лебединые пары. А, если бы воины обратили внимание на заросли орешника, что кустились перед границей леса, то увидели бы, мелькающую среди веток, женскую фигуру в белом одеянии. Её соломенно-желтые волосы, поверх которых короной возвышался венок из васильков, разметались от быстрой ходьбы. Вот далёкий силуэт мелькнул ещё раз и исчез за гребнем высокой летней травы.

— Эх, Бьёрни, какую красоту ты загубил! — первым нарушил тягостное молчание старший хускарл конунга Кракена Статного, Менни Строптивый и, добавив что-то неразборчивое, прихрамывая побрёл в сторону селения. Берсерк Бьёрн, до сих пор изумлённо смотревший на свои обожженные внезапным неведомым пламенем, покрытые свежей копотью боевые рукавицы из кожи вола и обгорелые осколки любимой, всегда верной его руке, стальной секиры продолжал напряжённо вглядываться в поверженное тело противника по поединку. Его волновали самые простые, но неразрешимые вопросы:

— Откуда взялся этот злобный огонь, сожравший мою железную красотку Индун Обоюдоносую и чуть не забравший мои руки? Где же кровь от такой большой и глубокой раны? И выходит, я бился с бабой? Как такое могло случиться?

— Нет, Бьёрн Кровавая Секира, — проскрипел норвежец Кьяртан. О неприязненном отношении Бьёрна к пришлым знали все. Но сейчас голос Кьяртана не звучал так противно скрипуче, как в остальное время общения с окружающими, а берсерку стало интересно, что ответит норвежец, как истолкует случившееся, и Бьёрн продолжил слушать. — Не с бабой, а с лучшим бойцом, которого я когда-либо знал, но самым строптивым и своевольным учеником, какой может быть только один в целом свете… С моим рунным воином, с моей Нежной Сталью, той, что я сам породил рунным клеймом. Выковал из женской плоти… Теперь верю, что такие воины могут быть. А тебе, Бьёрн, советую взять её щит с рунным заговором, никогда не пожалеешь. Согласен, берсерку щит не нужен, но он теперь — твой единственный трофей. И память о моей Тордис, которая по моей же воле, стала ничьей. Обман богов всегда обращается обманом, для дерзнувшего их обмануть…

Затем Кьяртан, повысив голос, уже по-прежнему дребезжаще, обратился к остальным свидетелям поединка:

— Эй, верные воины конунга, спешите в селение и кликните людей, чтобы забрали тело да приготовили к тризне. Пусть останки героя вознесут на костёр с почестями. Уппсала далеко, а в Вальхалле ждать не будут. Того и гляди солнце зайдёт, пока вы расстараетесь.

Заставив себя оторвать взгляд от мёртвой воительницы, чья неожиданная смерть обернулась для него гибелью тщеславных, коварных и глубоко корыстных надежд, Кьяртан двинулся за воинами, поспешавшими к господину с известием о нелепой смерти Торда Мстителя, Торда Кетильгрима, оказавшегося женщиной.

Колючие слёзы обиды, злости и ненависти ко всему свету льдинками блистали в глазах норвежца — он понял, что судьба, в очередной раз, и в самый неподходящий момент, отвернулась от него — именно сегодня, окончательно и навсегда. Не стать ему ни ярлом, ни конунгом, ни, даже простым бондом — никем, кто бы мог жить и созидать, радуясь жизни и созиданию. Вечным изгоем, отшельником, отщепенцем, человеком, отвергаемым любой честной людской общностью, мужем без прошлого и будущего — таким теперь окончательно суждено было стать наёмному душегубцу Кьяртану с берегов Вингуль-фьорда. И этот муж, которого все звали Кьяртаном Норвежцем, кого все гюльсанденцы, дружинники и хускарлы конунга, да и сам конунг Кракен Статный знали под этим именем, а сомневался в его правдивости лишь берсек Бьёрн, в сильнейшем смятении духа побрёл, не разбирая дороги, куда глаза глядят.

Раздосадованный Бьёрн, оставшись без любимого оружия, кроме боевого ножа ему нечем было противостоять возможному врагу, в сердцах плюнюл в дорожную пыль и зашагал по широкой лесной тропинке, куда не зная сам. Возврашаться берсерку стало некуда. Теперь он был полностью свободен от обязательств перед своим конунгом, а как сложится дальнейшая жизнь и его собственная судьба, он сейчас не хотел думать.

Эпилог

Эпилог

Летний день незаметно перевалил на вторую половину. Полуденное солнце уже утеряло силу, когда дружинники конунга вернулись в селение, сопровождая деревенскую телегу с телом героя, которого раньше все называли Тордом. Лошадь шла медленно, как будто и она прониклась трагизмом происходящего. Весь Гульсанден собрался для этой встречи — скорбные вести разносятся быстро, а общая скорбь соединяет крепче радости.

Вдоль последнего пути воина стояли земляки: понурые женщины со слезами на глазах, притихшие дети, безмолвные мужчины, чьи лица стали суровыми и задумчивыми. Прибывшие ещё утром мореходы из беженцев, призванные новым конунгом осмотреть и оценить ходовые качества второго драккара йомсвикингов, что был захвачен парой защитников Гульдсандена — Кьяртаном и Тордом Мстителем, сначала в нерешительности стоявшие обособленно поодаль, невольно присоединились к чествованию воина, спасшего их под Гаутдалем. Даже хускарлы Кракена, прежде недолюбливавшие Торда, не сговариваясь, шли рядом с последним ложем человека, когда-то разделявшего с ними и вкус победы, и горечь утраты боевых товарищей. А остальные дружинники конунга, вмиг позабыв обиды и былую распрю с господином, окончательно оправившись от недавней попойки, встали в воинский ряд и ударили рукоятями мечей о щиты. Барабанный звук становился всё громче и настойчивее, а его ритм передался всем окружающим — и люди, простые и состоятельные, крестьяне и бонды, огородники и лесорубы, в общем порыве благодарной памяти, сжав кисти правых рук в кулаки, взметнули их вверх. И громкие голоса людей перекрыли звуки боевого прощального чествования воинов:

— Сла-ва-а!

— Сла-ва-а!

— Сла-ва-а!

Так их предки провожали в последний путь отважных защитников рода, земли и своей свободы. Так мирные селяне и воины отдали дань памяти реальному подвигу одного человека, затмившего своим мужеством всех других, знаемых и незнаемых ими. Никто ранее не видел погибшего без шлема, а теперь его тело, закрытое пыльной мешковиной до самого подбородка, своим лицом стало обращено ко всем окружающим. Чистым, прекрасным, умиротворённым ликом бросая немой вызов жестокой яви, миру смерти и небытия — миру всегда беспокойных и неудовлетворённых действительностью мужчин.

— Тордис! Это же Тордис, дочь портного Калле Шреддара… О, светлые боги! — хриплый от волнения, горестный вопль Стена Лесного Пахаря огласил округу. — Это она, люди… Она! Добрейшая, сострадательнейшая и поразительнейшая по красоте дева Гульдсандена. Что с ней стряслось? Что заставило её сердце ожесточиться до пролития чужой крови? Вместо прялки взять меч, который и мне, мужу, повидавшему жизнь и тяжёлый труд, удержать не под силу… Где это видано? Мой разум трепещет и разрывается от этого открытия.

Тут кряжистый, крепкий на вид, и невозмутимый ранее, глава переселенцев-вырубщиков, обливаясь слезами, уткнулся лицом в волосы мёртвого тела. Запах неуёмного горя дымом безвозвратно утраченного растворился в воздухе, и его почувствовали все, кто стоял рядом. Сотоварищи Стена, а затем и все остальные, не сговариваясь, опустились на колени и склонили головы перед телом Мстителя, вступившегося за их настоящее и будущее — быть не рабами в Йомсборге, а жить и работать на своей земле, умереть на ней в старости, не изведав больше злобы и безжалостности морских разбойников, а также других извергов со стороны. Губы присутствующих шептали молитву, а глаза — искрились горячим состраданием и благодарностью.

— Простите, гульдсанденцы и все, кто здесь есть! Это — моя вина… — голос Менни Строптивого вывел собравшихся из оцепенения, и окружающие телегу люди, продолжая судорожно всхлипывать, обратили взор на возмутителя горестного спокойствия. — Я невольно позволил берсерку Бьёрну убить, знакомую всем вам, деву… Поверьте, люди… Это был честный поединок. И я оказался не в праве помешать ему. Судите меня… Убейте меня! Моя провинность неизгладима. Но ваша Тордис была известна мне лишь, как Торд Кетильгрим, и слыла лучшим бойцом нашей дружины.

— Не кори себя, благородный хускарл, — подняв мокрое от слёз лицо, возгласил Стен Лесной Пахарь. — Ведь это не ты и не твоя рука прервала нить судьбы Тордис. Она сама стала воином, и ей, как и тебе, когда-нибудь суждено было погибнуть. Смерть — удел любого воителя, а кровь — его промысел. Но дух твой, Менни Строптивый, велик и честен, раз ты взял эту вину на себя. В тебе нет ни лжи, ни фальши. Ты — настоящий, потому люди пойдут за тобой и в огонь, и в воду…

— Да, Строптивый, мы пойдём за тобой, — ответил старшему хускарлу самый задиристый и своевольный верховод дружинников. — Потому что Бьёрн Кровавая Секира и Кьяртан играли лишь себе на руку да пускали пыль в глаза конунгу. Согласен, в битвах они проливали кровь, но не за нас, а ради себя. Теперь лиходеев нет. И это правильное решение Судьбы — им лучше без нас, а нам без них — тем более. И Торда, прости Менни, Тордис мне жаль не меньше, чем селянам.

На эти слова простого воина остальные хускарлы конунга согласно кивнули: теперь дружинники и телохранители конунга снова стояли заодно. Поразительно, иногда, смерть даже одного человека может соединить треснувший людской мир, заставить его посмотреть на жизнь с другой стороны и понять, что без него эта жизнь закончится. Одиночкам в миру не место, а на нём и смерть красна.

— Мыслю, что и Кьяртан Норвежец, и берсерк Бьёрн, оба виновны в исчезновении Варга, — продолжил свою речь Строптивый. — А стрелок давно мёртв, иначе бы он появился и развеял наши сомнения.

— Когда за меч берётся женщина, это означает, что на свете больше не осталось достойных воинов мужчин, способных защитить её род, её дом и её саму, — осуждающий голос Лесного Пахаря вклинился в беседу дружины конунга. — Женщины должны жить… Радовать красотой, любить, рожать детей, вести хозяйство, не подменяя собой мужчин. Иначе у нашего народа не будет будущего. Не будет и вас самих…

Глаза Стена уже высохли, и теперь в них поселилась горечь утраты и возмущение произошедшим с Тордис, не давшей когда-то его детям умереть с голоду. Тут Менни шагнул ему навстречу и положил тяжёлую руку на плечо.

— Не кручинься, лесной трудяга. История Тордис — урок всем нам, призванным богами и людьми защищать чужой труд, беречь чужую жизнь, сторожить границы и отбивать набеги всяческих врагов. Верь мне, всё поправится, ведь наш ярл стал конунгом. Видишь, он отстраивает Гульдсанден заново… И это значит, что больше в обиду мы вас не дадим.

Эти слова, ставшего теперь воеводой, телохранителя конунга слышали все. И гульдсанденцы, и пришлые с благодарностью поклонились Менни Строптивому, а тот не преминул заметить:

— Близится вечер. Готовьте погребение и тризну. Проводы любого воина должны быть достойными.

И люди, сопровождая скорбную телегу, медленно двинулись за околицу — ближе к морю, где выбрали просторную поляну и начали готовить дрова для погребального костра. А Менни с воинами и мореходами сели за столы с остатками утреннего пиршества и подкрепились, в ожидании выхода конунга.

Через короткое время появился и тот. Мучимый похмельем, конунг с оружием отправился на шум, которого, по его мнению, не должно было случиться — попойка закончилась, и своевольная дружина, разбившаяся на группы ещё на пиру, теперь должна пребывать в снах. Кракена сопровождал лишь слуга годи Транда. Сам годи, сказавшись недужным, остался в своём новом доме. Старый лис понимал, что теперь, когда ни Бьёрна, ни Кьяртана не стало, на Кракена сложно будет влиять, не прячась за их спины. Разорение Гульдсандена коснулось годи меньше, чем всех остальных, и теперь он желал лишь одного — сохранить и приумножить имеющееся, а говорить и советовать, когда принудят.

Каково было удивление конунга, увидевшего своих воинов и мореходов, дружно сидящими за столами и употребляющими воду, вместо хмельного, не передать словами. Заметив господина, дружина, не сговариваясь, одновременно поднялась на ноги и слаженно его поприветствовала:

— Будь здрав, конунг Кракен Статный!

А конунг, кивнув вскользь, вопросил:

— Что за шум? Почему никто не бережёт мой покой? Где мой верный Бьёрн?

На что Менни ответил, а воины поддержали ответ своего нового вожака молчанием, лишь ему предоставляя слово:

— Ты прогнал его, конунг Кракен. Потому что Бьёрн перестал слушать тебя и твои приказы. Берсерк отказался быть нам сотоварищем, а кинулся мстить Торду и убил его. Теперь весь Гульдсанден готовит погребение и тризну тому, кого ты знал, как Торда Кетильгрима, Торда Мстителя.

Тут Кракен в недоумении глянул на Менни, но ничего возразить не смог — жутко болела голова, а во рту стало погано до тошноты.

— Торд оказался девицей Тордис, которая была, я уверен, известна тебе. И это она мстила йомси. Видно, сам Бог Войны наставил её на этот путь, дал умение и силу. А ведь она могла стать твоей невестой, а потом и женой, конунг…

От этой мысли глаза Кракена закрылись, а лицо покрылось холодным похмельным потом. И в ответ он прохрипел сухим, надтреснутым голосом:

— Да, Менни Строптивый, она мне очень глянулась, и я хотел взять её за себя, но йомси спутали все мои планы и чувства… Это они отняли у меня Тордис. А где же мой друг, мой новый хускарл Кьяртан Норвежец? Неужели и его зарубил клятый берсерк?

— Твой лживый друг, конунг Кракен, звался вовсе не Кьяртаном, — возразил Строптивый. — Послушай, что тебе поведает старишина наших новых мореходов, что раньше ходили по всему свету. Доставляли торговцев и в Йомсборг — на другую сторону Восточного моря.

Тут длиннокостный до угловатости, кудлатый муж с обветренным лицом и просоленными волосами, поклонившись Кракену Статному, начал свой рассказ:

— Этого человека я видел раньше… В Йомсборге. Вот, что говаривали о нём пронырливые и вездесущие йомсборгские торговцы, которым мы поставляли песчаный камень и скот, шерсть и выделанную кожу… Лиходея зовут Кьядли, мой господин. Никто не знает кто он и откуда, а также каков его род. По именам, которые он постоянно меняет, может представляться и даном, и норвежцем, и исландцем. С давних пор он обретался среди йомси, но старый и справедливый йомсборгский конунг Пальнатоки изгнал подлого из Братства… За мерзкое колдовство и убийства по найму, — видя каменеющее лицо конунга, мореход с опаской продолжил давнюю историю. — Ему ещё тогда дали прозвище — Скользкий Змей… Никто не смог поймать наёмного убийцу за руку — никто не видел его при деле. Безмолвной Смертью величали Кьядли тайные заказчики таких дел…

Здесь старшина смолк и умоляюще глянул на Менни — немая, но горячая просьба продолжить рассказ о Кьяртане Норвежце осталась без ответа. Кракен Статный быстро трезвел, только от этой трезвости ему становилось ещё горше, ещё муторнее. Он, наконец, начал понимать, какую яму готовил ему самозванный Кьяртан — лже-Кьяртан, от которого, не только что добра, пощады не жди. И в ярости конунг заскрежетал зубами. Собеседник понял этот звук, как приказ к продолжению разговора, и тут же снова заговорил:

— С недавнего времени Кьядли сошёлся с ярлом Сигвальди, который теперь стал йомсборгским конунгом. Сигвальди посылал Кьядли соглядатаем в разные края, где, по его мнению, должны проживать богатые люди, прячущие серебро и золото от чужих глаз. Где много богатства и мало вооружённой охраны. Когда Кьядли всё выведывал, он подавал знак, и йомси нападали, отнимая всякое добро и пленяя его владельцев.

— Но ведь он сам, на моих глазах, лишил жизни целую ораву йомси… И даже здесь — четыре с лишним десятка на пару с Тордом. Как такое может статься? Ведь Сигальди его не простит, а значит и назад пути для отступника уже нет, — снова конунг прервал рассказчика, желая удовлетворить свой главный интерес.

— Здесь всё просто, мой конунг. Кьядли надоело прислуживать, лебезить и склоняться перед чужой волей, — теперь уже Менни вступил в тяжелую для Кракена беседу. — И он решил сам стать господином. Даже здешнюю Тордис не пожалел — сделал послушным орудием своих притязаний на власть и влияние на людей. У себялюбцев не бывает друзей или доверителей — люди для них лишь возможность исполнения своих желаний, а потом о последних просто забывают или удаляют из жизни известным способом. Кьядли в этом был непревзойдённым мастером. Это он убил солеторговца на тинге - тот узал его. И это Кьядли-Кьяртан убил стрелка Варга во время охоты в лесу - тот разоблачил наёмного убийцу, но, увы, ни с кем этим поделиться не успел.

Теперь конунг совершенно протрезвел, а ясность рассудка и крепость духа чудесным образом вернулась к нему. Пелена прошлого слетела с глаз, а действительность острым ножом уколола в грудь. Он стал самим собой — былым ярлом Кракеном Статным, вождём и лидером. А для Менни настал самый важный момент разговора, ради которого всё и было представлено, подготовлено предыдущей беседой.

— Ярлам и конунга для удержания и укрепления власти всегда нужны верные, надёжные люди. Этими людьми являемся мы, твои воины, Кракен-конунг. Простые, знатные или наоборот значения не имеет, важно то, что мы служили и служим тебе, что значит — этой земле, этому морю, этому краю, а не прислуживаем твоим прихотям. Если же ты по-прежнему будешь мыслить лишь о своих желаниях, то погубишь нас всех, и, в результате, потеряешь всё, что имеешь и сможешь иметь с нашей помощью.

— Оставьте меня одного, защитники моей земли. Сейчас мне нужно остаться наедине с самим собой и нашими богами. Позовите, когда начнётся погребение, — ответил Кракен Статный и удалился, в глубокой задумчивости понурив голову.

Летние сумерки не задержались с приходом, серым светом наполнив округу, а белая ночь уже овладевала миром. Все гульдсанденцы и воины конунга собрались на скорбной поляне. Немногочисленные светочи-факелы выхватывали из надвигающегося мрака то их лица, то замершие фигуры. Все ждали появления господина. И тот появился, сопровождаемый одним из дружинников, облачённый, как для битвы — в кольчугу и шлем, придерживая ножны меча левой рукой. И люди расступались, давая конунгу дорогу. Когда до погребального костра оставалось шагов двадцать, Кракен остановился и повернулся лицом к своим подданным.

— Старший хускарл Менни Строптивый, подойди ко мне! — властным голосом произнёс конуг, а когда Строптивый приблизился, громко заявил. — Ты больше не служишь мне в этом ранге!

Окружающий господина народ в изумлении ахнул и отпрянул назад, вздох недоумения пронёсся над его головами.

— Отныне, ты — здешний ярл, — продолжил конунг и знаком руки попросил тишины. — Оставляю тебе дюжину дружинников, но взамен через месяц потребую ещё пять десятков снаряжённых и готовых к бою воинов. Местные земли отдаю тебе в кормление и хозяйствование. Вы согласны, гульдсанденцы?

И тут воздух разорвался от восторженных возгласов одобрения.

— Будь славен, наш конунг!

— Слава ярлу Менни Строптивому!

— Слава новому воеводе Гульдсандена!

— Славься конунг Кракен Статный!

А взволнованный Менни, после поклона в сторону собравшихся, обратился к конунгу:

— Господин, селению нужен новый староста. Гульдсанден нуждается в верных руках, зорких глазах, честной душе и бескорыстном радении за твой народ. И этого человека зовут Стеном Лесным Пахарем. Хватит ему и его роду прозябать в лесу. Что скажете, люди?

Теперь уже бурная волна одобрения прошлась по собравшимся гульдсанденцам: они согласно кивали, поздравляя Стена, жали тому руку, хлопали по плечам и спине, незлобливо шутили и давали такие же шутливые советы — люди были рады и согласны с этим предложением своего нового ярла.

— Так тому и быть, — подытожил обсуждение Кракен Статный, а потом вновь обратился к собравшимся. — А теперь простимся с воином, спасшим вас и давшим вам жизнь, которой вы сейчас живёте. Приступайте к погребению.

По обычаю погребальный костёр поджигали близкие родственники погибшего, друзья или побратимы. Но таковых не оказалось, и Стен Лесной Пахарь, взяв факел, сам подложил его под нижний ряд дров. И тут же громким, уверенным в своей правоте голосом, возгласил:

— Вотан! Прими нашего героя и твоего воина! Теперь его место на пиру эйнхерьяров. Да будет Вальхалла ему последним домом!

Яркое, жаркое и неудержимое пламя метнулось к небу. Воинские сказания гласили — чем выше и сильнее огонь, тем быстрее дух воина попадёт в объятия валькирий и будет доставлен в Вальхаллу. Потому люди, окружавшие погребальный костёр, своим обращением к Богу Войны торопили этот момент.

— Вотан, прийди!

— Вотан, спустись!

— Вотан, возьми своё!

Призывные крики смертных ещё долго висели в ночном воздухе. И вот последний огненный всплеск, стремительный скачок пламени ввысь… И лишь алые угли остались в память погребённого. Погребённой по-воински Тордис. Невдомёк было её землякам, что дух селянки, рождённый не для смерти и крови, не для битвы и убийства себе подобных, уже давно стал свободен от чужой клятвы воинственному богу. Дух девы сейчас пребывал там, где покоилось всё, что она любила, для чего родилась и жила, где её звали Тордис и величали дочерью, сестрой, любимой.

А в тайной глубине Сванаскугена, на водах Лебединого озера снова селились пернатые символы верности, любви и семейственности. Шестеро новичков пока держались обособленно, связанные общими узами отношений. Никто не знает, что с ними станется завтра, но сегодня они были вместе и радовались этому, наслаждаясь жизнью и счастьем взаимного обретения.

***

Кьядли Скользкий Змей, бывший Кьяртан Норвежец бездумно брёл вдоль берега Гедды, сколько и сам не мог сказать. Уже темнело и он присел в изнеможении. Не было никаких желаний и планов. Изгой не чувствовал ни холода, ни голода, ни жажды. Опустошение завладело им изнутри. Впервые в жизни Кьядли перестал думать о себе. Он больше не мог рассуждать о том, что делать дальше и как быть. Теперь не стало смысла существования, значит не осталось и причин его продолжать. И впервые в жизни наёмный убийца ужаснулся от собственных мыслей.

Змей использовал свой последний шанс и проиграл в очередном поединке с Судьбой, против которой любые рунные заговоры бессильны, бесполезны и бессмысленны. Рунами нельзя забавляться, с ними нельзя шутить или играть… Им нельзя доверять, даже самые несбыточные желания, потому что никто, даже знающий и управляющий божественными знаками, не сможет предсказать, чем обернётся исполнение желаемого. Но рано или поздно за этот дар знания и умения придётся платить.И Кьяртан сполна заплатил свою цену — теперь он снова стал никем. Тенью человека без желаний, мечты и цели, ради которых стоило жить. Кьядли положил топор на колени и обречённо закрыл глаза.

В это время Бьёрн Кровавая Секира в одиночестве шагал по лесной дороге. Мир для него перестал существовать, только внутренний огонь продолжал жечь нутро и будоражить разум. Злоба и ненависть душили берсерка — теперь он остался один на один со своей горделивой ревностью и неудовлетворёнными желаниями. С этой поры некому было себя преподносить и не с кем было тягаться за своё первостепенное и главенствующее положение. Он, сам того не ведая, превратился в изгоя, человека никому ненужного на этом свете. И лишь оставшись в одиночестве, Бьёрн понял, как ненавидит людей. «Если мир не принимает меня значит и мне на него наплевать», — такая мысль внезапно пронеслась в голове берсерка, и подобное решение показалось тому правильным, а внутренний огонь поутих. Жажда и голод начали одолевать берсерка. Слева блеснула гладь реки, и Бьёрн свернул к ней. А потом вошёл в воду по самую грудь. От действия прохладной влаги стало легче дышать, но жгучее желание мести главным обидчикам - Кракену Статному и Кьяртану Норвежцу так и не покинуло обиженного на весь свет берсерка. А цель приложения ярости - вот она: полусонная сидит на речном берегу. Между Бьёрном и Змеем оставалось всего десять шагов. Кьядли открыл глаза, почувствовав внезапный прилив тревоги, а кисть руки привычно обхватила рукоять топора. Мгновения текли за мгновениями, но заклятые враги продолжали смотреть друг другу в глаза, цепенея от злобной ненависти. И вот Змей поднялся, а Бьёрн в несколько неистовых рывков оказался на берегу. Теперь между ними оставалось всего пять шагов... Разве это преграда для скорого сведения счётов?

Сноски - комментарии. Глоссарий

1. Хускарл (хускарлы) — с древнескандинавского слово «huskarlar» переводится как «свободный человек при дворе». Однако во времена викингов слово приобрело новый смысловой оттенок: хускарлами стали именовать «гвардейцев» — личных телохранителей конунга или ярла.

2. Восточное море — Балтийское море.

3. Гульдсанден — золотой песок

4. Сванаскуген — лебединый лес

5. Гедда — щука.

6. Годи — годи (др.-сканд. goði, мн. ч. goðar) — древнескандинавский термин (преимущественно древнеисландский) для обозначения общинного вождя или лидера, совмещавшего в себе административные, судебные и религиозные функции. Женским аналогом годи являлся термин гидья, или гюдья (gyðja).

7. Жёлтые песчаные камни — янтарь.

8. «Эта ночь холодна» — перевод фрагмента немецкой песни «Diese kalte Nacht».

9. Эйнхерьяры (эйнхерии) — в скандинавской мифологии лучшие из воинов, павших в битве, которые живут в Вальхалле. В Вальхалле эйнхерии постоянно тренируются и сражаются друг с другом. Питаются они мясом вепря Сехримнира, которое готовит Андхримнир, а пьют мёд, которым доится коза Хейдрун.

По преданиям из 540 дверей Вальхаллы в день Рагнарёк выйдет по 800 эйнхериев, которые во главе с Одином и другими асами вступят в битву с чудовищами и великанами.

10. «Мы бились мечами» — текст песни Н.Языкова.

11. Лагман — «человек закона» или законоговоритель (lag — закон), исстари имел в Скандинавии очень большой судебный вес. Знаток и толкователь обычаев и законов данного региона он на тингах закреплял прецеденты устного права на землю, имущество, спорные браки, нераскрытые преступления, обманы и воровство.

12. Веттерн — озеро, которое находится на юге Швеции, между восточным и западным Гётландом, а название происходит от древнескандинавского слова, в переводе означавшего «вода». Давшие такое имя люди, что издревле жили вокруг него, хотели тем самым подчеркнуть размеры. Также высказано предположение, что архаический термин « vätter „, означающий лесных или озерные духов природы, может считаться источником названия озера. Веттерн — является вторым в Швеции по площади после Венерна.

13. Тинг — древнескандинавское и германское народное собрание, состоящее из свободных мужчин страны или области (края). Тинги, как правило, имели не только законодательные полномочия, но и право избирать вождей (конунгов) или, в будущем — королей. Так на тинге королём Норвегии был избран Олав Трюггвасон.

14. Ве́ргельд — денежная компенсация за убийство свободного человека, установленная в германских варварских правдах. Вергельд выплачивался родом убийцы семье убитого, постепенно вытеснив кровную месть.

15. Хольмганг — судебный поединок. Причинение смерти на хольмганге не считалось убийством, потому вергельд семье погибшего не выплачивался.

16. Варг Гусиное Перо — varg (шв.) - волк.