Клеймёные

Глава 1. Ночная смена

Диспетчер Галина Львовна разговаривала с рацией так, как разговаривают с лифтом: по инструкции и без надежды, что он ответит.

— Четвёртая, Комсомольская, сто три. Подвал. Вода.

Было начало двенадцатого, и за окном диспетчерской Рубцовск стоял под серым ноябрьским дождём со снегом, который начался ещё в октябре и, судя по всему, собирался идти до апреля.

Старший смены Сергей Анатольевич Морозов долил кипятку в термос и посмотрел на рацию, как смотрят на родственника, который опять звонит. Ему было сорок шесть лет, двадцать из них он проработал в аварийке и каждую смену считал, сколько осталось до пенсии.

— Ну кто бы сомневался, — сказал он. — «Алей-Сервис» опять уплыл.

Егор Соколов закрыл шкафчик и начал выкладывать на стол то, что в этом городе доставали каждую ночь: переноску, бухту кабеля, газовые и разводные ключи, хомуты, вёдра, насос с дурацким именем «Малыш» и газоанализатор, который тут носили не для галочки.

Рубцовск стоит в Алейской степи, на левом берегу Алея — реки мутной и неглубокой. Старики говорили, что прежнее её имя, Ылай, значит «мутная». Реку перегородили ещё при Союзе: и Гилёвской плотиной в верховьях, и подпорной под городом, а воду для Рубцовска держат в Склюихинском водохранилище на протоке Склюихе. Но город всё равно стоит на грунтах, которые помнят реку лучше, чем людей. Каждую весну Алей поднимается на метры, а в остальное время живёт под городом — в подвалах, коллекторах и теплотрассах. Люди наверху смотрели телевизор, а внизу, под их ногами, он никуда не уходил.

Егору было двадцать пять. В аварийке он работал второй год, до этого был грузчиком, а до этого — толком нигде. Мать умерла, когда ему было девятнадцать, и Лиза тогда пошла в первый класс. Как он стал ей за отца и за мать — отдельная история, и не для этой смены.

Телефон дзынькнул. Лиза.

«я у даши, заночую у неё. не жди. завтра химия, готовимся вместе»

Он написал: «спать». Подумал и добавил: «завтра куплю шаурму».

«лучший брат месяца» — прилетело мгновенно.

Егор убрал телефон в карман.

— Соколов, — сказал Мороз. — Заканчивай с личной жизнью. Поехали, там триста квартир без тепла, если теплоузел уйдёт под воду.

В «Газели» пахло бензином и мокрой резиной, дворники сражались с дождём и проигрывали. Рация шипела, и Мороз всю дорогу ругался на «Алей-Сервис», на город, на возраст и на пенсию, до которой оставалось три года.

— Я её встречу, — говорил он. — На суше. В Сочи. Буду ходить по берегу и смотреть на воду, как на бывшую.

Дом сто три по Комсомольской был обычной девятиэтажкой из тех, что строили быстро и навсегда. Во дворе горел один фонарь из четырёх; он мигал с перебоями, замирал и вспыхивал снова, как больное сердце.

Подвал они нашли без проблем: железная дверь в торце дома, сорванный замок, темнота. И запах.

Мороз остановился и принюхался. Потом принюхался ещё раз.

— Странно, — сказал он.

— Что? — спросил Егор.

— Тина. Как на Алее в июне, когда вода падает. Только июнь был пять месяцев назад, а тина — она вот. Свежая.

Запах стоял за дверью плотно, стеной: ни выдохнуть, ни привыкнуть. Егор включил переноску, и жёлтый свет упал на ступени.

— УК подняли? — спросил он в рацию.

— Подняли, — ответила Галина. — Робот сказал: ваша заявка принята.

— Хороший робот, — сказал Мороз. — Вежливый. Спит, поди, сейчас, одеяло на ушах. Пошли.

По документам у дома было пятнадцать ступеней. Егор насчитал девятнадцать.

— Строили в семьдесят четвёртом, — сказал Мороз беззаботно. — Считать тогда умели, но не всегда хотели.

Вода началась с четвёртой снизу ступени — сначала по щиколотку, чёрная и гладкая. Луч переноски ложился на неё и не возвращался, как будто свет уходил в воду и не хотел выходить.

— Держи свет ровно, — сказал Мороз. — Я на задвижку.

Настил из досок положили, наверное, ещё те люди, которые умели считать, и с тех пор его никто не проверял. Доски скрипели, но держали. Мороз шёл по ним широко и аккуратно, как по льду; вода была ему сперва по колено, а потом по пояс.

— Галь, — сказал он в рацию. — Воды по пояс. Если уйдёт теплоузел, ты там это… не скучай.

— Мороз, — строго сказала Галина.

— Шучу я.

Он дошёл до задвижки, взялся за маховик и повернул. Пошло туго, с натугой; он повернул ещё раз и наклонился послушать, пошла ли вода на убыль.

Потом вода шевельнулась.

Она сделала это всей своей толщей сразу, как будто внизу, под бетоном, перевернулся кто-то очень большой и медленный. Мороз ушёл под воду без всплеска и без крика. Люди в основном не успевают кричать — успевают только удивляться.

Егор не помнил, как оказался в воде. Он помнил только, что рука, за которую он схватился, была тёплая — единственное тёплое в этом подвале. Вода вокруг была холодная так, что резала, и тянула не вниз, а вбок и дальше, как будто под водой открылась дверь в другой подвал, побольше.

— Держись! — заорал Егор. Или подумал, что заорал.

В чёрной глубине белела рука — длинная, тонкая, с суставами, как у корней, — и держала Мороза за ногу. Мороз смотрел из-под воды, глаза были открыты. Смотрел спокойно, как человек, который уже всё про себя решил.

Разжались пальцы на его руке. Не его пальцы. Морозовы.

По чёрной воде разошлось пятно, которое было темнее чёрного. А потом вода поднялась — спокойно, без спешки, как будто её просто попросили, — и накрыла Егора с головой.

Он вдохнул. Это было последнее, что он сделал как обычный человек. Вместо воздуха в него вошла вода: чёрная, тёплая, живая. Она не убивала. Она занимала место.

Потом стало серо.

**СВОД · уведомление № 1**

Морозов Сергей Анатольевич, 46 лет.

Клеймо: не назначено. Основание: не подошёл.

Норма выживаемости: 0 %. Дело закрыто.

**СВОД · уведомление № 2**

Соколов Егор Андреевич, 25 лет.

Клеймо: назначено. Основание: подходящая смерть.

Класс: Ходок (вне штата).

Участок: «Котельная-14». Норма выживаемости участка: 11 %.

Задача: дожить до отлива.

Отлив: 04:00.

Решение обжалованию не подлежит.

Он очнулся на ступенях, в двух шагах от воды, и долго кашлял чёрным. Вода отступила до щиколоток и стояла не шевелясь, гладкая, как стекло. Переноска пропала, а кабель тянулся в темноту, как брошенная верёвка.

Над водой висела маленькая карточка, будто кто-то очень аккуратный держал в воздухе листок бумаги:

Ходок, ур. 1. Плоть: 9/30. Воля: 3/3.

«Отражение», ур. 1. Вода, стоящая как зеркало, показывает Навь честно. Осторожно: она тоже видит вас.

До отлива: 4:19:11.

Егор прочитал всё это дважды. Про «вне штата» он даже хотел засмеяться, но не получилось: горло было чужое. Сверхурочные он уточнять не стал. И так знал: не оплатят.

— Мороз, — сказал он в темноту.

Никто не ответил. Вода стояла гладкая, спокойная, без пятен и без запаха, как будто здесь никого и не было — ни Мороза, ни того, что его забрало.

Егор поднялся по лестнице и вышел во двор. Дождь шёл, только теперь беззвучно: ни стука по железу козырька, ни шелеста по лужам. Вода падала на двор, как в немом кино.

Егор постоял, привыкая. Двор был тот же и не тот: та же девятиэтажка, тот же больной фонарь, та же «Газель» у подъезда. Только сейчас во всём доме не горело ни одного окна. Даже ночью в панельке всегда горит хоть одно — у кого-то телевизор, у кого-то кухня, у кого-то просто бессонница.

Он подошёл к машине и открыл дверь. Рация шипела, и в шипении, если долго слушать, слышалось, как капает вода. Диспетчерская молчала: полная шкала связи и ни одного голоса. Мобильный в кармане показывал 23:40 — время, в котором он ушёл под воду.

В левом кармане нашёлся клочок ткани — чёрный, с оранжевой полосой, от капюшона. Егор не помнил, как он его оторвал и зачем оставил, но сунул обратно.

Лужи во дворе стояли гладкие, как зеркала. Дождь их не тревожил — падал сверху, беззвучный, и не оставлял кругов.

Самая большая лужа собралась у качелей. Егор посмотрел в неё, и на секунду резкость дёрнулась, как бывает, когда устал глаз. Отражение было его — куртка, лицо, мокрые волосы, — но небо в нём стояло ниже, чем должно. А под небом был город.

Такой же двор, такие же качели, только вода там стояла везде: в арках, на лестницах, в окнах. Дома были темнее и старее, по их стенам росло что-то длинное и мокрое, а в разбитых окнах двигались тени.

А в середине отражённого двора стояла женщина. Высокая, в длинном чёрном платье; подол лежал на стоячей воде, как чернильная клякса. У неё было лицо, но глаза отказывались его запоминать: посмотришь — видишь, отведёшь — забыл.

— Ходок, — сказала она.

Голос шёл из лужи, как из колодца — снизу и со дна.

Егор не отшатнулся. Он вообще не был уверен, что ещё умеет отшатываться.

— Что? — спросил он.

— Имя твоё. Не самое плохое. Бывают хуже. — Женщина смотрела не на него, а как будто мимо, через него, на что-то за его спиной. — Первый раз всегда тяжело. Привыкай смотреть не туда, куда все.

Вода в луже не колыхалась, хотя дождь шёл вовсю — падал и исчезал где-то на полпути.

— Ты кто?

— Марена.

Она сказала это так, как говорят «Галина Львовна»: имя было обыкновенное, рабочее, и от него почему-то хотелось стоять ровно.

— Он умер? Мороз.

— Он утонул, — сказала Марена. — Разница есть, но тебе пока не важна. — Она подняла руку, и в луже качнулись деревья того двора. — До отлива четыре часа, Ходок. Кто не успеет выйти к отливу, уйдёт на дно вместе с городом. И ещё: держись сухих мест. Теперь ты с этим городом одной крови.

— Стой…

— И по лужам смотри чаще, — сказала она. — В воде всё честнее.

Отражение вздрогнуло и стало обыкновенным: его лицо, дождь, качели. По воде пошли круги — наконец-то, — и дождь вернулся со звуком, сразу, как включают радио.

Егор убрал телефон в карман — руки тряслись, и это разозлило его сильнее, чем всё остальное. Мороз не дожил до пенсии трёх лет. Он говорил об этом каждую смену, и каждую смену это было смешно.

Егор посмотрел на воду в последний раз — вода была вода.

И он пошёл. Сначала быстро, потом ещё быстрее.

Город был выключен, как подъездный свет после одиннадцати. Проспект Ленина уходил в темноту, лоснясь от воды: ни троллейбусов, ни машин, ни собак, ни музыки из форточек — только редкие фонари, и те мигали через раз. На перекрёстке стояла машина с работающим двигателем и открытой дверью; дворники ходили по стеклу туда-сюда, как метроном, а внутри не было никого.

Егор набрал Лизу на ходу; гудки шли длинные и ровные.

Он добежал до Коммунального моста через Алей — река стояла под мостом чёрная и гладкая, мутная даже в темноте, — и гудки оборвались.

В трубке стало тихо — так тихо бывает в комнате, когда в ней кто-то есть и молчит.

— Лиза? — спросил Егор.

Дальний-дальний вежливый голос сказал:

— Ваша заявка принята. Позвоните позже.

И в трубке заиграла музыка — «Алей-Сервис», автоответчик, десять слов про качество услуг.

Сбоку, на самом краю взгляда, вспыхнул и осыпался листок: «До отлива — 3 часа 54 минуты».

Егор посмотрел на телефон. Потом на город. Потом побежал быстрее.

Глава 2. Следы на воде

По проспекту Ленина он бежал уже десять минут и не встретил никого. На остановке стоял одинокий троллейбус: двери открыты, фары горят тускло, как свечи. Внутри было пусто, а на полу салона уже собралась лужа, и первый лёд в ней встал тонкий, как слюда. Егор обошёл троллейбус по дуге, как обходят покойника, и побежал дальше.

Дождь со снегом шёл ровно, без ветра. Город стоял тёмный, и в темноте было слышно, как капает вода. Капала везде — с козырьков, с проводов, с деревьев. Егор поймал себя на том, что слушает капель, как чужое дыхание.

На перекрёстке у парка светилась вывеска магазина. Зелёные буквы «Мария-Ра» горели ровно, как будто ничего не случилось. Свет ложился на лужу у крыльца.

Под вывеской, в небольшой луже, лежал мужчина — лицом вниз, воды по щиколотку, из тех луж, что собираются у магазинов под козырьком. Куртка на нём была целая, шапка валялась в стороне. Егор присел и взял его за запястье: холодное, пульса нет. Переворачивать не стал — уже понял, что увидит.

Из-под губы у мужчины тянулась тина — зелёная, как в июне на Алее.

Егор выпрямился и посмотрел на магазинное стекло. Между рекламой сгущёнки и «скидок до 30 %» отражался он сам — мокрый, в куртке, с чужим лицом. А за его спиной, в стекле, стояла вода. По самый пояс.

Он не стал оборачиваться. Хотя обернуться очень хотелось.

Дальше он бежал и смотрел в лужи — не в небо и не по сторонам, а в лужи. Так учила Марена, а Марена, судя по всему, знала, о чём говорила.

В лужах город был честнее.

Тот же проспект и тот же асфальт, но вода стояла везде, где могла: в арках, на ступенях, в окнах. Дома в отражениях были старше и темнее, и у них не было вывесок. Один раз в конце проспекта кто-то в отражении стоял: длинная тёмная фигура под фонарём, лицом сюда. В настоящем проспекте под этим фонарём не было никого.

Егор прибавил шагу и заставил себя думать как на смене: оценить обстановку, не геройствовать, свет под ноги, провода не трогать. Только на смене вода не умела ждать.

Через дворы было ближе к парку, где жила Даша, и он свернул в подворотню.

Понимаешь, что попал, когда уже попал.

Он услышал, как за спиной, в арке, что-то двинулось, и вода в лужах впереди пошла рябью — против ветра. И он увидел её.

Она шла. Не бежала — шла, и это было хуже: высокая, в мокром платье, с тёмными волосами, прилипшими к лицу и шее, босая. В лужах у неё не было отражения. Шла ровно, как по коридору, и вода под ней не расходилась кругами — вместо кругов оставались следы, глубокие, как от человека, который идёт по дну.

Егор побежал не оглядываясь. Он слышал, как за спиной шлёпают по лужам его собственные ноги, и больше ничего — её шагов не было слышно вообще.

Он бежал дворами, между гаражами, через мокрый снег, а она шла. Куда бы он ни свернул, на следующем выходе из двора она появлялась из-за угла — спокойно, как из-за занавески. Платье на ней было тяжёлое, волосы закрывали лицо, но ей было не нужно лицо, чтобы знать, где он.

Он понял это на третьем дворе: она не догоняла. Она пасла его и гнала туда, куда шла вода, — как гонят скотину к водопою.

Как вода, которая всегда находит дорогу.

Егор развернулся и побежал не туда, куда гнала вода, а туда, где её не было: к пятиэтажке у парка, где жила Даша, к её подъезду с козырьком и сухими ступенями. Он увидел их и сразу понял, что это единственное сухое место в мире.

Он успел: прыгнул на крыльцо, взялся за приоткрытую дверь подъезда и обернулся.

Она стояла у нижней ступени и не наступала — просто стояла и смотрела на него. И тут он разглядел, что глаза у неё мокрые. Не заплаканные — просто мокрые, как камни на дне.

С платья, с рук и с волос стекала вода; асфальт впитывал её жадно, как песок.

Егор шагнул назад и захлопнул дверь. Замок щёлкнул просто, по-будничному, как в обычной жизни.

Он постоял в темноте подъезда, слушая собственное сердце. За дверью было тихо, а потом из-под двери к его кроссовкам медленно поползли капли — одна, вторая, третья.

Он отступил, и капли остановились.

Третий этаж, квартира двенадцать, табличка с чужой фамилией. Он позвонил, потом подёргал ручку — открыто — и вошёл.

В квартире пахло домом — чаем, печеньем, стиральным порошком, — и это было сейчас страшнее всего. В темноте тепло ещё держалось в вещах, но не в воздухе.

На диване спала Даша — четырнадцать лет, маленькая, закутанная в плед, как в кокон.

— Даша. — Он потряс её за плечо. — Даша, это Егор, Лизин брат. Даша!

Она не проснулась: дышала ровно и спокойно, как человек, которому снится хорошее. Он потряс сильнее, приподнял — голова мотнулась и вернулась на подушку. Веки были сомкнуты так плотно, будто их пришили.

Простыня под ней была мокрая.

Он поискал по квартире: Лизиного рюкзака не было, куртки тоже. На кухне стояла Лизина кружка — жёлтая, с котиком; в ней недопитый чай. Во второй, Дашиной, чаинки осели на дно.

На телефон Лизы никто не отвечал: короткие гудки, потом вода в трубке — тихо, как в колодце. Он послушал эту воду и убрал телефон.

Следы он нашёл у дивана: мокрые следы босых ног, маленькие, Лизины. Они шли от дивана к окну и у окна кончались. Окно было заклеено на зиму, рама сухая, а на стекле с внутренней стороны, на высоте поднятой руки, остался отпечаток ладони — маленький, тонкий, как дождевой узор.

Егор постоял над следами и заметил на полу у подоконника маленькую лужицу, натёкшую непонятно откуда. Сам не зная зачем, он посмотрел в неё, как учили.

Двор в отражении был тот же, только мокрый до колена, и фонарь у парка — тот же, только там он горел.

Под фонарём стояла Лиза — босая, в его старой футболке, в которой спала, та была ей до колен. Волосы мокрые. Она смотрела вверх, в окно, прямо ему в глаза. А потом подняла руку. Не помахала — просто подняла, как поднимают руку, когда тебя позвали, а ты уже идёшь.

Он закричал и ударил ладонью в стекло. Стекло звякнуло, Даша не проснулась, а во дворе не было никого — ни Лизы, ни воды, ни отражения.

И только когда он отшатнулся от окна, в глубине стекла, в самом низу, ещё раз мелькнула маленькая фигурка, которая шла от фонаря. Не к подъезду, а к дороге, ведущей в сторону реки.

Егор вылетел из квартиры. Разбудить Дашу он не мог. Унести — тоже. Оставалось одно: идти за сестрой.

Дверь подъезда он открывал медленно, заранее напрягшись, но ступени были пусты, капли не ползли. Мавки не было — и это пугало больше, чем мавка: как будто она ушла туда, куда сейчас уйдёт и он.

Он бежал по улице и смотрел в воду: в каждой луже, в каждой витрине, в каждой тёмной стекляшке на секунду мелькала она. Она не бежала. Она шла.

Спокойно. Как будто знала дорогу.

Над лужей у перекрёстка висел маленький аккуратный листок:

**СВОД · уведомление № 3**

Соколова Елизавета Андреевна, 14 лет.

Статус: приглашена.

Явка: добровольная. Сопровождение не предусмотрено.

Егор прочитал листок два раза.

— Приглашена, — сказал он вслух.

Слово было вежливое, как у робота «Алей-Сервиса».

Он посмотрел в лужи. Лиза уходила на восток, к реке, и вокруг неё вода стояла ровно — ни круга, ни ряби. За ней не оставалось следов.

Сбоку, на самом краю взгляда, вспыхнул и осыпался листок: «До отлива — 2 часа 51 минута».

Он побежал туда.

Глава 3. Утопцы

Проспект кончился у старых складов, и дальше пошёл спуск к Алею. Егор знал этот спуск наизусть: отсюда всегда были видны мост и лодочная станция, а река летом стояла мелкая и тёплая, по колено. Сейчас из темноты поднималась не река.

Вода стояла по самый берег, чёрная и гладкая. Она не двигалась: ни волны, ни ряби, ни струи у переката. Дождь падал ей на спину и пропадал, не оставляя кругов, как будто у воды была своя, отдельная погода.

Егор остановился и посмотрел в неё, как учили. Отражение дёрнулось и настроилось, и река в отражении оказалась другой: полной до самых краёв, широкой и тяжёлой. А далеко внизу по течению, над водой, стояли стены. Не рубцовские — тёмные, кривые, с башнями, каких в городе никогда не строили. Оттуда тянуло холодом. Город, который живёт в отражениях, переставал быть выдумкой: он стоял там, внизу, и ждал.

Одна из башен качнулась, медленно, как голова, и Егор отвёл взгляд.

На песке у причала были следы. Маленькие, босые. Он присел и коснулся пальцем: песок мокрый, но след держался чётко, как оттиск в глине. Следы шли вдоль берега, туда, где за старыми ивами начиналась старица.

Последний след был не у воды. Последний след был на воде — отпечаток маленькой ступни, вдавленный в чёрную гладь, как в мокрый снег.

Егор выпрямился и пошёл дальше. Держаться сухого, смотреть в отражения, не трогать воду лишний раз — он повторял это про себя, как правила техники безопасности, и от этого становилось чуть легче.

За лодочной станцией кто-то кряхтел и ругался. Голос был старческий. Егор прибавил шагу и успел увидеть: дед Гена, здешний сторож, тянул из воды лодку. Верёвка была натянута, как струна, а лодка не шла.

— Ты чего встала, зараза? — хрипел сторож. — Потонула бы давно, всё легче…

Он не видел того, что видел Егор. В луже у его ног, чёрной и гладкой, отражалась лодка — и под лодкой, вцепившись в борта, висели двое. Бледные, размытые, они держали её снизу, и от этого движения верёвки получались неправильными: то натянутся, то отпустят, как будто лодка дышит.

— Гена! — крикнул Егор. — Брось верёвку!

Старик обернулся, и в этот момент вода выпустила лодку. Верёвка лопнула от рывка, сторож упал на спину, а лодка пошла на него, лениво, боком. Но страшнее лодки были те, кто поднимался из воды за ней.

Первый утопец вышел на берег без всплеска. Он был худой и выбеленный, как рыба, одежда висела мокрыми лохмотьями, а двигался он не спеша, будто давно никуда не опаздывал. У него было лицо. Просто глаза не имели цвета, а рот был полон воды.

Второй уже взял сторожа за ногу и тянул к воде. Гена не кричал — он скрёб пальцами песок и смотрел на Егора так, как смотрят на последнего человека в мире.

Егор не помнил, как оказался рядом. Помнил, что схватил Гену за руки, упёрся, потянул, и что утопцы на это даже не обернулись: они тянули молча, размеренно, как тянут сеть. Первый утопец снял сторожа с песчаной отмели на мокрый настил, и вот тогда Егор понял.

Всплеск. Вот что им нужно.

Он оглянулся, подхватил с земли обломок бетона и швырнул его в воду подальше от берега. Камень ушёл с шумным веером брызг — и оба утопца развернулись на звук сразу, вместе, как одно существо. Пока они шли в воду, Егор втащил Гену на бетон, подальше от настила.

Первый утопец вернулся. Он не поднялся на плиты — остановился у самой кромки, и его мокрое лицо качалось из стороны в сторону, слепое и внимательное. Егор не шевелился. Вода с утопца текла ручьями, ручьи дотягивались до плит и останавливались, как будто на границе невидимой линии.

Гена захрипел. Егор прижал ладонь к его рту, понимая, что делает больно, и не убирал руку, пока утопец не повернулся и не ушёл обратно, в чёрную воду.

Только потом он разжал пальцы. Сторож дышал часто, мелко; штанина у него потемнела от крови. Рана была не смертельная и даже не глубокая, но здесь, на берегу, это не имело значения. Куда важнее было другое: Гена видел то, что не мог видеть, и оставался живым.

— Слышь, — просипел сторож. — Слышь. Дуню уволокли. Собаку. Она в воду полезла, за… — он махнул рукой в сторону воды, — а они её.

Егор оглядел берег: темнота, вода, станция с выбитым окном. В сторожке горела керосинка, и это был, пожалуй, единственный настоящий свет на весь Алей.

Он помог Гене доковылять до сторожки и усадил его на лавку. Ногу перетянул ремнём от старой портупеи, которая висела тут же на стене. Багор сторож отдал сам — молча махнул рукой в угол, где тот стоял. Егор оставил ему свой нож: короткий, но железный.

— Сиди здесь, — сказал он. — Дверь закрой. К воде не подходи. Если кто постучит — не открывай.

— А ты? — спросил Гена.

— А я за сестрой.

Старик не спросил ничего больше. Он только посмотрел на него — долго, как смотрят с берега — и кивнул.

Из ящика в сторожке Егор взял налобный фонарик, проверил батарейки и вышел в мокрую темноту. За спиной щёлкнул засов.

Старица встретила его тишиной. Вода стояла в ней, как в блюдце, до самых краёв: гладкая, чёрная, неподвижная. По берегам торчали плавни и старый пирс на кривых сваях. Следов Лизы не было — но был другой след: на мокрых досках пирса, одна за другой, темнели маленькие босые ступни. Они вели на самый край.

Егор шагнул на пирс. Доски хлюпнули под ногами, и внутри, под настилом, отозвалась вода.

Он посмотрел в щель между досками — и увидел, как из глубины, медленно, как всплывает воздух, поднимается белёсая тень.

Прыжок вышел сам собой. Егор отшатнулся к берегу, и вовремя: доски пирса качнулись, и на них, беззвучно, поднялись трое. Один уже стоял сзади, отрезая от берега. Второй держал руку на его куртке, пальцы были холодные и цепкие, как мокрая верёвка.

Он рванулся, ушёл в сторону, но их стало четверо. Пятеро. Вода шла кругами там, где они поднимались, а он стоял на мокром настиле, и вода передавала им каждый его шаг.

А потом с берега послышался плач.

Не женский визг, не испуг — низкий ровный напев, какие поют по мёртвым. Женщина причитала, не глядя на воду, спокойно и обречённо, как будто хоронила не первого и не последнего.

Утопцы замерли. Мокрые головы повернулись на голос, рты закрылись, руки опустились. Тот, который держал Егора за куртку, разжал пальцы и пошёл к берегу — прямо, как идут на похороны. Остальные двинулись за ним. Вода под пирсом сомкнулась, и стало тихо.

На бетонных плитах у берега стояла женщина в форме скорой помощи. В руке у неё был чемоданчик, и она не смотрела на воду — смотрела выше, на реку, туда, где под чёрной водой стоял город. Допев, она замолчала и опустила глаза на Егора, как смотрят на пациента, который пока может ходить.

— Ты кто? — спросил Егор.

— Марина. Фельдшер. — Голос у неё был тихий и чужой, на два тона старше её самой. — А ты?

— Егор. Аварийка.

— Аварийка, — повторила она без выражения. — Скорой сегодня тоже пришлось поработать утопленником. Только клиента нашего уволокли, и мы остались втроём: я, чемодан и водитель без сознания.

Она говорила всё это, не меняя лица, и Егор понял, что спокойствие у неё не от бесстрашия. У неё просто закончились силы на страх.

— Вызов был — утонул мужчина, на Алее, — продолжала Марина. — Мы приехали, а там таких трое. Один как раз вылезал из воды. Посмотрел на меня — и я заплакала. Не от жалости, от страха. Утопец опустился обратно в воду. А потом мне пришёл листок.

Он заглянул в её листок, и отражение той же канцелярии кольнуло его холодом.

Кузнецова Марина Андреевна, 27 лет. Клеймо: назначено. Основание: подходящая смерть. Класс: Плакальщица (вне штата). Навык: «Причитание», ур. 1. Плач по мёртвым усмиряет водную нечисть. Внимание: мёртвым нравится, как вы поёте. Они могут прийти на голос. Участок: «Старица». Норма выживаемости: 9 %.

— «Вне штата», — сказала Марина. — Меня это почему-то разозлило больше всего.

— Знакомое чувство, — кивнул Егор.

Они обсудили коротко и по делу, как двое усталых людей на ночной смене. Причитание забирало силы: минут десять после него не было голоса, и её знобило. Утопцы идут на всплеск и не двигаются, если стоять тихо. На сухое не заходят — ни на шаг, или почти ни на шаг. «Почти» ей не нравилось.

— Ты сюда зачем? — спросила она, когда деловые вопросы кончились.

— За Лизой. Она моя сестра. Её пригласили, а она пошла.

Марина долго молчала.

— Я видела её, — сказала она наконец. — Пока ехали. Девочка шла по воде, как по асфальту. И знаешь, что хуже всего? Она шла не одна. За ней шли, как за старшей.

— Кто шёл?

— Все, — сказала Марина. — Кого вода взяла этой ночью.

Следы Лизы они нашли там, где старица переходила в реку. Отпечатки маленьких ног уходили в воду и не выходили обратно, а дальше, на гладкой чёрной глади, стояла рябь, единственная на всю старицу. Круг воды, который не затягивался.

А потом Егор увидел саму Лизу.

Она стояла на воде в тридцати шагах от берега — худая фигурка в его старой футболке, босая, с мокрыми волосами. Вода под ней не колыхалась. Она не смотрела на него, она смотрела на город в отражении — и город смотрел на неё.

— Лиза! — крикнул Егор и шагнул в старицу.

Вода дошла ему до пояса и стала густой, как тесто. Егор рвался вперёд, но с каждым шагом она поднималась выше, а ноги шли всё тяжелее. Лиза не оборачивалась. Она сделала шаг и ещё шаг, как будто шла вброд, и там, где она ступала, вода ложилась ровно, как асфальт.

— Лиза! — крикнул он ещё раз, во всё горло, и захлебнулся.

Сзади за куртку его взяли и потащили. Марина, сипя, без голоса, выволокла его на плиты, уронила на бетон и села рядом. Егор лежал, кашлял чёрным, и смотрел, как его сестра уходит по воде к тёмным кривым стенам.

У берега, там, где вода сходилась с землёй, уже стояли утопцы. Их было много: старые и молодые, в куртках и в длинных белых рубахах, у кого-то не было рук, у кого-то — половины лица. Они стояли тихо, все лицом к реке, как будто ждали, что она скажет.

Лиза дошла до середины реки, на секунду стала прозрачной и пропала совсем. Круг на воде закрылся.

Егор встал, стуча зубами. Над водой, у самого берега, висел маленький аккуратный листок:

К задаче приобщён участник: Кузнецова Марина Андреевна, класс Плакальщица, ур. 1. Задача: дожить до отлива. До отлива: 2 часа 31 минута. Рекомендация: оставайтесь на сухом.

Утопцы у берега зашевелились. Они разворачивались — медленно, все сразу, — и пошли. Не к Егору с Мариной: мимо, по кромке воды, вдоль берега, туда, где над домами висела глухая, без единого огня, темнота города.

Это была не охота. Это было расписание. Вода поднимала своих, и утренняя смена шла в город.

Марина посмотрела на листок, потом на него. Голос к ней ещё не вернулся, и она только мотнула головой: мол, туда?

Егор посмотрел на уходящих утопцов. На чёрную воду. На то место, где исчезла Лиза.

— До отлива два часа, — сказал он. — Пойдём. Нужно успеть, пока они не дошли до домов.

Глава 4. Принята

Город спал не как спят по ночам. В обычной ночи что-то всегда живёт: телевизор за стеной, машина на перекрёстке, скрип качелей во дворе. Сейчас не было даже скрипа. Дома стояли тёмные, окна — как закрытые глаза, и только вода подавала признаки жизни: она стояла в низинах тонкой плёнкой, капала с козырьков и тихо поднималась из люков, на сантиметр, на два, не больше. Поднималась везде.

— В подъезды не заходим, — сказала Марина. Голос вернулся, но был севший, с трещинкой. — Там сыро. Пока стоим, стоим сухо.

— Держись рядом, — сказал Егор. — И смотри в лужи. Они показывают раньше.

Они шли вдоль проспекта: Егор с багром на плече, Марина с чемоданчиком в руке. Со стороны их легко было принять за аварийную бригаду, которая вышла чинить ночной город. Только смотреть на них было некому.

Колонну Егор услышал раньше, чем увидел. По асфальту тянуло шорохом, много шороха, будто по улице волокли мокрые тряпки. Потом из-за поворота показались они. Утопцы шли от реки в одну сторону, ровно, как ходят на смену. Там, где вода заканчивалась, они спускались в неё: в лужу, в ручей у обочины, в открытый люк. Один за другим, без брызг и без ряби — так, будто каждому внизу давно приготовили место.

— Они заселяются, — негромко сказала Марина.

— Куда?

— Вниз. — Она кивнула на асфальт. — Там сейчас открыто. Вот и заселяются.

Егор посмотрел на люк, в котором скрылась последняя фигура: капли на железе, и больше ничего. В отражении лужи рядом с люком стояли две тени. Они не торопились.

Обошли их по сухому.

Подстанция скорой нашлась там, где положено, — в переулке за автовокзалом. В боксе горел свет, ворота стояли открытыми, а в кабине машины спал водитель. Спал по-настоящему: подложил под голову куртку, отвернулся к стеклу. Марина потрясла его за плечо, второй раз, третий. Водитель спал так, как спят младенцы и утопленники.

— Ладно, — сказала она. — К утру, может, сам.

— А напарник?

— На вызове пропал, — Марина отвернулась и стала поправлять ремень на чемоданчике. — Мы приехали, а там трое. Сергей пошёл смотреть первого, я второго. Когда я обернулась, Сергея не было. Я потом всю ночь его в лужах искала.

Она говорила ровно, и Егор понял: она говорит об этом, потому что уже не может не говорить.

Егор вышел во двор, выбрал лужу побольше и посмотрел в неё, как учили. Двор в отражении стоял мокрый по колено, дома глядели тёмными окнами, и ни в одном из них не было маленькой фигурки. Он постоял, подождал. Ничего не изменилось.

Над лужей проявился листок:

Соколова Елизавета Андреевна, 14 лет. Поиск с поверхности приостановлен. Объект вне зоны отражений. Переговоры — через Хозяина участка.

Егор прочитал это дважды. Хуже всего оказалось слово «Хозяин». В канцеляриях так пишут не о людях, а о правах.

Дальше они поднялись на насыпь у вокзала, откуда был виден весь город. Часы на вокзальной башне застыли на 23:40 — том же времени, что замерло в телефоне Егора. Ночь при этом продолжалась: внизу, между домами, по кромке воды всё шли и шли колонны, и вода в городе стояла уже по колено там, где днём было сухо.

Над путями висел листок:

До отлива: 1 час 10 минут. Рекомендация: оставайтесь на сухом.

Они сели на шпалы, спиной к холодному рельсу. Марина достала из чемоданчика бинт: кисть она рассадила ночью, когда затаскивала водителя в кабину, и заметила только сейчас. Егор смотрел на город.

— Обещал ей шаурму, — сказал он. — Завтра. Уже, наверное, сегодня.

— Тогда придётся купить, — сказала Марина, не поднимая глаз от бинта. — Обещания — это долг. Тут всё про долги, я так поняла.

Вода ушла в четыре.

Она ушла не постепенно, а сразу, будто внизу повернули вентиль. Из-под воды показались бордюры, скамейки, номера машин. Последними уходили утопцы: спускались в люки, в открытые подвалы, в чёрную воду на газонах, и вода уходила следом, как уходит гость, за которым закрыли дверь. Через десять минут город был просто мокрым.

Над вокзальной площадью появился листок:

Отлив. Задача выполнена. Соколова Елизавета Андреевна: статус обновлён. Принята. Примечание: ходатайства принимаются через Хозяина участка. Явка была добровольной.

— Принята, — прочитал Егор вслух.

— Это как заявление? — спросила Марина.

— Это как приговор с хорошей формулировкой, — сказал он. И сам удивился, что голос не дрогнул.

Он ещё постоял, глядя на воду. Вода была водой: тёмная, холодная, спокойная. Он не чувствовал ничего, кроме холода и злости. Злость была полезной. Холоду он не верил.

— Ладно, — сказал он. — Разберёмся.

Сначала город включил собак. Потом машины. Потом людей. К шести стало слышно, как хлопают двери подъездов, как ругаются и черпают воду, как звонит чей-то телефон. У подвалов собирались первые зеваки. Вода стояла в них по горло, а вчера там было сухо, и никто не мог объяснить, откуда она взялась.

Телефон Марины ожил и сразу зазвонил. Она ответила коротко, и на глазах превратилась обратно в фельдшера: спина прямая, голос ровный.

— Мне на подстанцию, — сказала она. — Смена.

— Ага.

— Номер запиши. — Она продиктовала цифры и заставила его повторить.

— Зачем?

— Затем, что ночью больше некому, — сказала Марина. — Скорая к тебе не приедет: водители спят по всему городу. Так что тебе — звонить, мне — приезжать. Скажешь что угодно — я поверю. И если позвоню я — приедешь ты. — Она помолчала. — Ночью у каждого из нас больше никого нет. Пока.Дорога домой запомнилась плохо: мокрые улицы, мужик с насосом у обувного, мокрые газеты на асфальте. У дома Даши Егор остановился. Дверь квартиры была открыта — он сам её оставил. Даша спала, как спала: маленькая, закутанная в плед, и дышала ровно. Кружки на кухне стояли так же, как ночью. Егор посидел на краю дивана, глядя, как поднимается и опускается плед. Потом встал и пошёл к себе.

На своей двери он увидел листок.

Свод. Распоряжение о явке. Соколов Егор Андреевич. Явка: сегодня, 10:00. Место: улица Алейская, 12. Уклонение от явки: отказ в сухих местах, норма выживаемости 0 %. Явка добровольная.

Под приказом стояла подпись — неразборчивая, с завитком, как у всех печатей мира.

Егор посмотрел на часы.

До явки оставалось четыре часа.

Глава 5. Учёт

Утром по радио сказали: подъём грунтовых вод, режим повышенной готовности. Никто в это не верил, но формулировка оказалась удобной: с ней можно было ходить на работу, спускать воду из подвалов и ждать, когда всё само наладится.

Егор шёл по проспекту и смотрел, как город делает вид, что живёт как обычно. Стояли троллейбусы, ходили люди, у обувного мужик всё ещё откачивал воду насосом. Но в низинах не открывались магазины, а на углах дежурили машины: скорая или полиция. Машины стояли пустые.

Алейская начиналась сразу за рынком. Двенадцатый дом был старый, двухэтажный, с высокими окнами и лепниной под крышей. Когда-то в нём сидела контора, теперь он просто стоял, и на стене у входа не было ни вывески, ни номера.

У входа стояла очередь. Человек тридцать, не больше: разного возраста, в куртках и пальто, кто с сумкой, кто просто так, руки в карманах. Они молчали и стояли ровно, как стоят люди, которые уже поняли, что спешить здесь некуда. Прохожие шли мимо и не оборачивались: очередь из тридцати человек занимала половину тротуара, а город её не замечал.

Егор встал в конец и услышал, как впереди кто-то негромко сказал:

— Через одну ночь — уже тридцать. Завтра будет сто.

Двери открылись сами, без скрипа, и очередь двинулась. На входе стоял майор полиции, седой, с папкой под мышкой. Папку он не открывал. Он смотрел каждому в листок, коротко кивал и отводил глаза — так смотрят люди, которым велели стоять и не задавать вопросов.

— Проходите, — говорил он. — Проходите.

Очередь проходила.

Внутри был бывший зал заседаний: высокие окна, паркет, стены с облупившейся краской. Вдоль стен стояли столы, и на каждом лежала ровная стопка листков. Никаких чиновников за столами не было. Люди подходили к столам сами, и каждый знал, к какому; никто никого не направлял.

Егор постоял у входа, привыкая. Здесь пахло не канцелярией, а рекой: тёмной водой, песком и тиной. Так пахнет цепочка следов на мокром берегу ранним утром.

Столы стояли без вывесок, но ноги сами вывели его к третьему от окна. Егор назвал себя, и верхний листок в стопке вспыхнул, будто его подсветили изнутри:

Свод. Учёт клеймёных. Отметка № 2. Соколов Егор Андреевич, 25 лет. Класс: Ходок (вне штата). Первая ночь: пройдена. Участок: «Котельная-14». Норма выживаемости: 11 %. Замечаний нет. Явка добровольная. Подпись не требуется.

Он прочитал листок дважды. «Замечаний нет» — это было написано так, будто он сдал смену, а не пережил ночь, в которой утонул Мороз. Листок мигнул и погас, уходя в стопку: отметка поставлена.

За соседним столом стояла женщина с маленьким листком в руке и не могла отойти. Егору было видно, как листок дрожит у неё в пальцах. Через минуту она всё-таки положила его на стол и пошла к выходу, глядя прямо перед собой.

— Егор.

Марина стояла у окна, в форме и с чемоданчиком. Лицо было серое, под глазами тени, но спина прямая, как на смене. Она пришла сюда прямо с работы и ещё не успела выспаться.

— Ты чего в форме? — спросил он.

— Думаешь, мне дают отгул за первую ночь? — Она пожала плечом. — Водитель проснулся в семь, ничего не помнит. Сергея до сих пор не нашли. Я оставляла заявку, мне сказали: ищите сами.

Она помолчала и добавила, ровным голосом:

— Я искать не буду. Искать в воде — это как искать в стене.

Её листок лежал у неё в кармане, она показала его мельком, как пропуск:

Кузнецова Марина Андреевна, 27 лет. Класс: Плакальщица (вне штата). Первая ночь: пройдена. Норма выживаемости: 9 %. Следующая явка: по уведомлению.

— Девять процентов, — сказала она. — Всю ночь думала: девять из ста — это много или мало?

— У меня одиннадцать, — сказал Егор.

— Ну вот, ты богаче.

На крыльце курил старик. Лет ему было под 70: сухой, высокий, в брезентовой куртке и резиновых сапогах, которые видали воды больше, чем суши. Рядом с ним стоял парень в олимпийке и смотрел в телефон, на экране которого не было ничего.

— Мельников, — сказал старик, протягивая руку. — Степан Ильич. Можно просто Мельник.

— Егор.

— Знаю. — Старик затянулся и кивнул на реку, которой отсюда не было видно. — Ты вчера по старице бегал. Кто там был-то?

— Утопцы. Много.

— Значит, открылась. — Мельник выпустил дым и посмотрел на него спокойно, как смотрят на своего. — Я на Алее с 68-го года. В девяносто четвёртом вода уже так поднималась, но без этого. А сейчас, гляди-ка, листок выписали. «Водяной».

Он достал из кармана бумажку и показал, не отпуская её далеко, будто она могла улететь:

Мельников Степан Ильич, 68 лет. Класс: Водяной (вне штата). Река знает вас. Надейтесь, что взаимно. Участок: «Старица». Норма выживаемости: 34 %.

— Тридцать четыре, — сказал Егор.

— Ага. — Мельник убрал листок. — Смешные тут шутки. Кто писал — тот, видно, из наших, из речных.

В зале стало тесно. Тридцать человек — немного, но зал был небольшой, и вскоре Егор уже различал своих, тех, кто стоял ближе и говорил громче других. Двое близнецов, лет по 20, в одинаковых куртках, спорили с листком у стола, как спорят с кассой в магазине.

— Почему у меня норма восемь, а у него четырнадцать? — требовал тот, что стоял слева. — Мы вместе тонули, вместе вылезли.

Синицын Константин Андреевич, 22 года. Класс: Ныряльщик. Синицын Павел Андреевич, 22 года. Класс: Ныряльщик. Норма выживаемости: 8 % и 14 % соответственно.

— Уважаемая канцелярия, — сказал Павел в сторону стола, — а что дают-то за это?

Листок мигнул и остался лежать. Ответа не последовало, и Павел сказал близнецу, не понижая голоса:

— Понял. Значит, ничего.

Рядом с близнецами сидела на стуле женщина 55 лет, в шерстяной кофте и с сумкой на коленях. Она держала вещи обеими руками, как держат в поликлинике, и когда близнецы засмеялись, вздрогнула, но не поднялась.

— Астахова, Вера Павловна, — сказала она Егору, когда он проходил мимо. — Вы не знаете, тут про детей что-нибудь говорят? Если ребёнок... спит. Ему сюда надо?

— Не знаю, — сказал Егор. — Я свою сестру с самой ночи ищу. Про неё говорят: «приглашена».

Вера Павловна смотрела на него долгую секунду, потом кивнула и отвернулась к стене. В её листке, который лежал поверх сумки, Егор успел заметить строчку: «Участок: „Школа-интернат“. Примечание: без детей».

У окна стоял парень 25 лет, худой, в кожаной куртке на два размера больше нужного. Он не разговаривал ни с кем. Он смотрел на стену за столами — долго, внимательно, как смотрят на карту.

— Артём, — представился он, не оборачиваясь. — Ты видишь?

— Ну?

— Стена неправильная. — Артём поднял руку и показал пальцем, но никто из очереди не повернулся на его палец. — Углы не сходятся. Дом стоит криво, а окна прямые. Так не бывает.

— Бывает, — сказал Егор. — Если построили криво.

— Может быть, — согласился Артём легко. — Я просто говорю, что вижу.

У столов оказалась и девушка 19 лет, Света Полякова, в коротком пуховике и с рюкзаком. Она стояла тихо и каждый раз, когда близнецы за спиной сочиняли на ходу какие-то подробности про свою норму, оборачивалась и смотрела на них без улыбки.

— Ты чего? — спросил Костя.

— Вы врёте, — сказала Света просто. — Оба. Я слышу.

Близнецы переглянулись и на секунду замолчали. Это было единственное место в зале, где кто-то кому-то поверил сразу.

Ещё у входа стоял здоровый мужик лет 30 с небольшим, в рабочей куртке с чужого плеча, с руками, которые не привыкли к карманам. Он молчал всё время, но когда очередь шарахнулась от сквозняка, остался стоять и даже не заметил, что стоит один. В листке, что торчал у него из-за пазухи, было: «Сотников Григорий Ефимович, 33 года. Класс: Грузчик. Примечание: несёт охотно».

Шутку про «охотно» прочли все, кто стоял рядом. Никто не улыбнулся: было ясно, что нести придётся не мешки.

Ровно в одиннадцать стены зала загудели. Листки на столах поднялись и вспыхнули сразу все, и между двух окон развернулось полотно объявления — большое, в полстены, с печатью из ниоткуда:

СВОД · СПИСОК НА ВЫЛАЗКУ (ПЕРВЫЙ) 1. Соколов Егор Андреевич, 25 лет. 2. Кузнецова Марина Андреевна, 27 лет. 3. Мельников Степан Ильич, 68 лет. 4. Хасанов Тимур Рустамович, 31 год. 5. Астахова Вера Павловна, 55 лет. 6. Синицын Константин Андреевич, 22 года. 7. Синицын Павел Андреевич, 22 года. 8. Гущин Артём Сергеевич, 25 лет. 9. Полякова Светлана Дмитриевна, 19 лет. 10. Сотников Григорий Ефимович, 33 года. Место: Старицкий колодец. Сбор: по уведомлению. Явка добровольная.

В зале стало тихо. Слышно было, как за стеной, на улице, майор говорит кому-то «проходите», и как под окнами черпают воду и ругаются обычные люди, у которых была своя, понятная жизнь.

Егор поискал глазами своё имя. Оно стояло первым.

— Нормы у них разные, а список один, — сказал Мельник, подойдя к самому объявлению. — И место одно.

Тимур Хасанов нашёлся у дверей. Это был собранный мужчина, 31 год, коротко стриженный, в куртке без знаков отличия, но с той особенно ровной спиной, по которой в толпе всегда узнаются спасатели и военные. Он прочитал список один раз, второй — и обвёл взглядом всех, кого в нём назвали. Пять человек он нашёл сразу и запомнил, как запоминают в строю.

— Вопросы есть у всех, — сказал он негромко. — Спрашивать бесполезно. Значит, будем молчать и запоминать.

— А если не пойду? — спросил Костя из-за спины.

Полотно объявления ответило без задержки, тем же шрифтом:

Явка добровольная. Каждый решает сам. Решение будет учтено.

— Слышал? — сказал Павел. — Учтут.

— Может, и хорошо, что учтут, — сказал Гриша, впервые за всё время подав голос. — Может, не учтённые хуже живут.

Никто ему не ответил: это прозвучало не как шутка, а как вопрос, на который в зале никто не знал ответа.

Егор подошёл к своему столу и сказал, негромко, в пустоту над папками:

— Соколова Елизавета Андреевна. 14 лет. Где она?

Стопка листков не двинулась. Новый листок проявился сверху, короткий, в четыре строки:

Ходатайства принимаются через Хозяина участка. Участок: «Котельная-14». Срок ожидания ответа: не определён. Явка добровольная.

Он прочитал это дважды и хотел снять листок со стопки, но под пальцами ничего не осталось. Такие листки на руки не выдают.

— Поговорить бы с ней, — сказала Марина за спиной. Она стояла близко и смотрела в тот же стол. — С той, из отражения. Ты говорил, она зовёт тебя Ходоком.

— Она не зовёт, — сказал Егор. — Она приходит. Как вода в подвал.

— Вот и хорошо, — сказала Марина. — Когда придёт, не молчи. Скажи, что мы согласны слушать.

Домой Егор пошёл не сразу. Он ещё постоял у дверей, пока не отхлынули люди, и вышел, когда полдень стоял над городом тёплый и сизый от дыма. У ларька на углу, где делали шаурму, висела бумажка «Закрыто». Он прочитал её, постоял и пошёл дальше.

До дома Даши было двадцать минут ходу. Оставлять её одну было нельзя: следующая Волна застала бы её спящей.

СВОД · УВЕДОМЛЕНИЕ ЧИТАТЕЛЮ Глава 5 пройдена. Замечаний нет. Лайк учитывается. Комментарий приобщается к делу. Чем больше отметок, тем короче срок до следующей главы. Явка добровольная. Подпись не требуется.

Глава 6. Дом, где спят

К Даше Егор шёл через парк. Парк стоял голый и мокрый, дорожки блестели, и вчерашняя вода ещё держалась в колее — тонкая, как плёнка на молоке. Он обходил её по краю и думал о том, что теперь будет думать об этом всегда: где сухо, где сыро, где вода дотягивается до ног.

У пятиэтажки у парка стояли качели, с которых ночью капало. Днём подъезд оказался самым обычным: сухие ступени, железная дверь, две бабушки на лавочке. Егор поднялся на этаж, открыл дверь и сразу услышал квартиру. Она была тихая без холодильника, без часов, без шагов. Эту тишину он узнал бы из тысячи.

Даша спала на диване — маленькая, закутанная в плед, как в кокон. Волосы разметались по подушке, на щеке отпечаталась складка от наволочки. Она дышала, вздрагивала иногда во сне, и по всему было видно, что спит она глубоко.

— Даша, — сказал он. — Это я, Егор.

Она не проснулась. Он и не ждал.

На кухне всё стояло, как два дня назад: две кружки, чай, который давно остыл и потемнел. Жёлтую, с котиком, он узнал сразу — Лизина. Он снял её с сушилки, завернул в полотенце и убрал в рюкзак, к остальным вещам.

Он нашёл школьный рюкзак Даши и сложил туда то, что могло понадобиться: зарядку, зубную щётку, тёплую кофту, телефон с зарядником. Плед с дивана трогать не стал — в нём и понесёт. На столе оставил записку, короткую, крупными буквами: «Даша у меня. Егор. Телефон на обороте». Мать Даши работала сутками в детской больнице; где она была эту ночь, он не знал и спрашивать ни у кого не собирался.

Потом он вернулся в зал, взял Дашу на руки и удивился: она была совсем лёгкая. Голова легла ему на плечо, плед свесился с локтя, и в этом не было ничего страшного: так уносят домой детей, уснувших в машине. Он поправил плед на ней, погасил свет и вышел.

На лестнице ему встретилась женщина с сумками. Она посмотрела на девочку у него на руках, потом на него.

— Что с ребёнком? — спросила она.

— Спит.

— Плохо? Врача не надо?

— Не надо, — сказал он. — Так не разбудишь.

Женщина отступила на площадку, пропуская его, и долго смотрела вслед. На улице он перевёл дух и пошёл быстрее. Моросил дождь, город шумел, где-то за домами гудели насосы, и никто в этом городе не знал Дашу так, чтобы остановить и спросить.

Дорогу он выбирал по сухому: переступал, обходил, где-то возвращался назад. Плечи устали к середине пути, Даша стала тяжелее, и он менял её положение, прижимал к себе и шёл дальше. Двое мужчин у гаража уступили ему дорогу и не сказали ничего; прохожие смотрели и отводили глаза. Так смотрят на чужое, к которому нет дела, или на своё, которое лучше не трогать.

Дома он положил Дашу на диван в зале, подсунул под голову подушку и укрыл вторым пледом, из шкафа. Прямо напротив дивана была Лизина комната. Дверь была прикрыта с той ночи, и он не заходил туда с тех пор.

На кухне он сварил пельмени, съел половину и отставил тарелку: остальное не лезло. Жёлтую кружку с котиком он вымыл, вытер и поставил на полку, к остальной посуде. Пусть стоит.

Над столом вспыхнул листок, аккуратный, как все листки этой осени:

Свод. Учёт клеймёных. Соколов Егор Андреевич. Ходатайство: доступно. Принимается через Хозяина участка. Участок: «Котельная-14». Хозяин: по запросу.

Он прочитал листок, и за окном как раз начало темнеть. «По запросу» — это значило, что с ним теперь можно поговорить. С той ночи у него была одна просьба, и теперь её принимали.

Он налил стакан воды и поставил его на стол. Вода качнулась и застыла. В стакане потемнело, как в колодце.— Ходок, — сказала Марена.

Вода стояла гладкая, и в ней, как в маленьком окне, сидела она — женщина в чёрном платье.

— Верни сестру, — сказал Егор.

— Я не возвращаю, — сказала она. — Я продаю пути. Их три, и все дорогие.

— Называй.

— Замена. — Вода в стакане дрогнула. — Привести вместо приглашённой другого. Живого, согласного и подходящего.

— Дальше.

— Выкуп. Отдать то, что дороже тебя. — Она помолчала. — Подумай на досуге, что это у тебя.

— И третье.

— Аннулирование. — Голос у неё был ровный, как всегда. — Этот путь тебе не понравится, и обсуждать его я не стану.

Егор держался за стол, как держатся за поручень. За стеной спала Даша, на плите остывали пельмени, и весь обычный мир кухни стоял вокруг него и ничем не помогал.

— Сколько у меня времени?

— Семь ночей, — сказала Марена. — На седьмую приглашённых выведут на воду. Там решают, кому быть якорем, а кому — нет. После этого возвращать будет некого.

— Что такое якорь?

— То, чем держат, — сказала она.

Она смотрела на него спокойно, и в её спокойствии не было ни жалости, ни злорадства — как в воде не бывает злости, когда она заливает подвал.

— Она слышит, — вдруг сказала Марена и повела глазами в сторону зала. — Спящие слышат всё. Пока — только слышат.

Он обернулся. За стеной, на диване, лежала Даша.

Когда он повернулся обратно, в стакане была вода. Обычная, из-под крана, холодная. Он вылил её в раковину и налил свежей, но пить так и не стал: поставил стакан и убрал руку.

Листок про вылазку он нашёл утром, на кухне, над тем же столом. Он висел ровно, посреди стены, где вечером ничего не было:

Свод. Уведомление: допуск. Соколов Егор Андреевич допущен к вылазке. Место: Старицкий колодец. Сбор: завтра, в начале двенадцатого. Взять: тёплое, сухое. Рекомендация: оставайтесь на сухом. Явка добровольная.

Он снял листок со стены, сложил пополам и положил в карман — туда, где лежал клочок капюшона Мороза, чёрный, с оранжевой полосой.

Он вернулся в зал и сел в кресло, откуда было видно диван. Даша спала, плед поднимался и опускался ровно. К колодцу нужно было завтра, а сегодня он никуда не пойдёт.

СВОД · УВЕДОМЛЕНИЕ ЧИТАТЕЛЮ Глава 6 пройдена. Замечаний нет. Лайк учитывается. Комментарий приобщается к делу. Чем больше отметок, тем короче срок до следующей главы. Явка добровольная. Подпись не требуется.