Клерк на троне изгнанника

Пролог

-Именем короля Артура второго, властителя Салларии и защитника короны, - голос придворного эхом разнесся под сводами зала, - Джон Доу, вы приговариваетесь к вечному изгнанию. Отныне и навеки вам закрыт путь назад, в пределы нашего королевства. Да не ступит твоя нога на землю Салларии!

Да, вы всё правильно поняли. Я — Джон Доу. Только вот беда: я им не был. Каким-то непостижимым образом я очутился в его теле, будто чья-то жестокая шутка забросила меня в чужую судьбу. А в прошлой жизни меня звали куда прозаичнее — Константин Сергеевич Родников. Обычный офисный клерк. Человек-невидимка в сером костюме. Я копошился в бумажках, день за днём просиживал штаны за монитором, разгребал бесконечные задачи в консалтинговой компании — и думал, что это и есть вся моя жизнь.

Последнее, что я помню из прошлой жизни, — офис. Тот самый проклятый офис, в котором я сгноил большую часть своей жизни. В тот вечер я снова задержался до глубокой ночи. Усталость, копившаяся месяц, навалилась разом, и я едва соображал, что делаю.

Потом была парковка. Моя подержанная «Тойота», взятая в кредит только ради того, чтобы не толкаться в метро с такими же людьми-букашками, как я сам. Я ехал по привычному маршруту, и огни ночной Москвы давили на глаза своей тягучей, обманчиво-уютной атмосферой. Я был слишком вымотан. Настолько, что не заметил, как проехал на красный.

Кажется, авария.

Ту ночь я помню урывками. В голове до сих пор эхом отдаются звуки сирены — меня везли в больницу. Потом реанимация. Потом... темнота. Приятная, обволакивающая, будто я наконец-то уснул на самой мягкой кровати, какую только можно вообразить.

Щелчок. Яркая вспышка.

И вот я здесь. Стою на коленях перед каким-то королём Артуром Вторым. Избитый. Поникший. Мои воспоминания перемешались с воспоминаниями Джона Доу — так, что уже не разберёшь, где кончаюсь я и начинается он.

За что меня изгнали? Этот Джон Доу — теперь уже я — переспал с женой Роберта Новежа. Влиятельного человека в королевских кругах. Поймали прямо у выхода из усадьбы. И вот итог: приговор. Изгнание.

Роберт Новеж стоял в стороне и был явно доволен. Улыбался — сыто, удовлетворённо. Глаза сверкали злобой, прикованной ко мне, будто он хотел запомнить это лицо навсегда. А я...

А я не знал, что делать.

***

Утром меня выпроводили из тюрьмы. К моей персоне приставили стражника — мужчину, представившегося Лео Кордом. Ему было за сорок. Пышные усы, усталый взгляд, лицо, изрезанное морщинами, и тело, которое явно повидало не один бой. Когда-то он командовал отрядом пехоты при короле, но возраст взял своё, и по высочайшему распоряжению его отправили в отставку.

— А жить-то как-то надо, я чувствую себя молодо и свежо, — говорил он, тыкая в меня пальцем. — Вот и устроился гонять таких, как ты...

Я молчал. Просто шёл, глядя себе под ноги.

Он снова посмотрел на меня и вздохнул.

— Ну что ты поник, парень? Всякое бывает. Знаешь, я и сам бы эту дамочку... Ну, ты понял. — Он криво улыбнулся. — Скажи спасибо, что не казнили. Так хоть есть шанс выжить. Пусть и небольшой.

Я молчал.

Мало того, что я теперь непонятно в каком мире. Непонятно, что тут вообще происходит. Какой сейчас год — и тот неизвестен. Так вдобавок ко всему меня ещё и изгнали. Какая тут радость…

Мы остановились у кромки леса. Дальше дорог не было — лишь едва различимые тропинки, уходящие куда-то вглубь, в сумрак меж стволов.

Лео замер, и по его лицу было видно: он собирается с мыслями, чтобы сказать что-то напоследок.

— Ну вот и всё. Дальше только густой лес. Тут законы Салларии уже не достанут. — Он убрал меч в ножны и облокотился на ствол дерева. Пахло приятной свежестью. — Знаешь, Джон, за всю мою небольшую карьеру я ни разу не видел такого спокойствия.

Я посмотрел на него с любопытством.

— Ну понимаешь, скольких я таких увёл? Десять? Двадцать? Все как один выли, просили прощения, даже взятки предлагали: «У меня связи в кузнечном деле, я тебе такой меч достану». — Лео скривился, передразнивая. — А ты! Ты какой-то другой, неправильный что-ли. Приговор принял спокойно, за всю дорогу ни разу на жалость не надавил, ни намёка на взятку...

— У меня ничего нет, — перебил его я. Слова вылетели буднично, почти без эмоций.

— Никто не мешает соврать, — он улыбнулся. — Вот что я тебе скажу. Насколько я наслышан — а в тавернах в последнее время слишком много слухов, — за этими лесами есть поселение. Такие же отщепенцы, как ты. Попробуй поискать удачу там. Где конкретно — не подскажу. Но за твоё поведение это достойная награда.

Я благодарно кивнул. Собрал свои пожитки — засохший кусок хлеба да наполовину пустую флягу с водой, обёрнутую в кусок ткани. Попрощался. И, не оглядываясь на Лео, ушёл глубоко в лес.

Глава 1. Встреча.

Итак.

На дворе стоял ровно тысячный год от Падения Старой Империи. Символично, что именно в этот год я оказался в теле Джона Доу. Тысяча лет с краха одного мира — и вот я, осколок другого, бреду по руинам чужой истории.

Все мои знания об этом мире были чужими. Они принадлежали не мне — они достались мне вместе с телом, как поношенный камзол, который жмёт в плечах и пахнет чужим потом. Я знал то, что знал Джон Доу. Видел то, что видел он. Но это не делало меня своим. Пока.

Я пробирался сквозь непроходимые кустарники по узенькой, едва протоптанной дороге — ветки хлестали по лицу, корни хватали за ноги, — и вспоминал. Медленно, как будто листал чужой дневник, страницу за страницей.

Падение Старой Империи.

В детстве мама рассказывала мне об этом. Я помню её голос — тихий, размеренный, будто она читала не историю, а сказку на ночь. Тогда я не понимал, что это не сказка. Тогда мне было всё равно.

Тысячу лет назад король Кассиан Первый завоевал и поработил огромное множество мелких королевств и поселений. Он объединил всех под своим началом — железом, огнём и страхом. Но влияние его было шатким. Слишком много обозлённых, слишком много униженных, слишком много тех, кто помнил свободу и не собирался её забывать. Кассиан не умел управлять тем, что захватил. Он умел только брать.

Гражданская война была закономерным завершением. Влиятельные политики, рыцари того времени — все, кто устал от жестокости короля, — объединились, чтобы свергнуть его. Империя пала. Она раскололась на множество отдельных королевств, которые по сей день сохраняют шаткое положение мира.

Самым сильным, влиятельным и огромным стала Саллария.

Но и она возникла не сразу. Сначала — небольшое поселение на берегу реки Саллы. Отсюда и название. Когда империя пала, несколько отдельных районов объединились в один и основали Салларию.

Три короля — Аларик, Себастьян и Крольт — правили около сорока лет, пока внутри нового государства не пошли распри.

Аларик не имел детей. Его жена Шрель не смогла родить наследника — только двух прекрасных дочерей. Аларику это не нравилось. Он жестоко убил свою жену. Впоследствии сошёл с ума — и его аккуратно убрали конкуренты. Кто конкретно? История умалчивает.

Себастьян имел наследника — сына Дуайта. Но Дуайта не интересовал престол. Ему по душе были книги и история. Познания о военном деле оставляли желать лучшего, сколько бы Себастьян ни таскал своего сына за собой, сколько бы его ни обучали доблестные воины.

В итоге остался Крольт. Но и у него было целых два наследника: Крольт Второй и Хульт. Среди них двоих — и косвенно Дуайта — и началась гонка за престол.

Впоследствии править Салларией стал Хульт. И его династия стала единственной, которая продолжается до сих пор.

Я остановился у поваленного дерева — передохнуть. Ноги гудели. Что-то похожее на сапоги, явно не по размеру, да ещё и на босую ногу, — всё это превращало каждый шаг в маленькую пытку.

Сколько я шёл? По ощущениям — вечность.

Развязал своё полотно с добром, допил остатки воды, вытер рот тыльной стороной ладони и прислушался.

Лес жил своей жизнью. Где-то вдалеке послышался звук кукушки — значит, и здесь они есть. Ветер качал кроны деревьев, и, кажется, собирались тучи. Кусок хлеба я решил сохранить на чёрный день. Сколько ещё идти до этого мистического поселения — я не знал. Но тропка была. Едва заметная, но была. Менять маршрут я не собирался: тем более ресурсов у меня нет, чтобы бесхозно бродить по лесу.

— Эх... — протянул я. — Сейчас бы кофе или газировки. Интересно, в этом мире что-то подобное есть? Или ещё не изобрели?

Я оглядел свои руки.

На правой — от кисти и почти до локтя — красовался шрам. Длинный, бледный, с неровными краями. Старый. Заживший давно. У меня такого не было. Да и у прежнего хозяина тела - тоже. Интересно.

Я опустил взгляд. Ноги. Худые, волосатые, с мозолями на пальцах. Не мои ноги. Не мои мозоли.

Я ощупал лицо — и не узнал его. Чужие скулы. Чужой подбородок. Чужой нос.

— Может, я сплю? — сказал я вслух, и голос прозвучал тоже чужо. — Может, это осознанный сон?

Я ущипнул себя за плечо. Слишком сильно. Боль вспыхнула под кожей, острая, настоящая, до слёз.

— Чёрт!

Я замер, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Нет. Это не сон. Сон бы не болел так. Сон бы не пах хвоей и сыростью. Сон бы не оставил на пальцах грязь от чужой кожи.

***

Вечерело. В густом лесу сумерки наступают намного раньше — день будто выдыхается, сдаётся без боя. Пришлось идти медленнее. Осторожнее.

Справа хрустнула ветка. Я не обратил внимания — показалось. За последние часы без воды и нормальной пищи всё могло мерещиться. Но хруст повторился. Ближе. Намного ближе.

Я повернулся на звук, пригнулся, готовый увидеть кого угодно. В этом мире я не знал, чего ждать. И был чертовски прав.

В паре метров от меня на тропу выполз паук.

Паук, скажете вы? И что? Да вот только он был размером с джип. Огромные волосатые лапы несли его тело вперёд — медленно, уверенно, будто он никуда не спешил. Эта тварь заметила меня. Остановилась прямо передо мной. Её глаза — чёрные, блестящие, хищные — смотрели на меня, и от этого взгляда по спине пробежал холодок.

Рывок.

И я бегу. Вперёд по едва видной тропе, спотыкаясь о корни, о камни, о собственные ноги. Я чувствую, как тварь догоняет. Как её лапы ступают слишком близко — за спиной, совсем рядом, вот-вот.

Чёрт. Кто-то свыше дал мне ещё один шанс. А я его так просто потрачу?

Силы на исходе. Моё тело не готово к таким забегам — я задыхаюсь, лёгкие горят, в боку колет. А тварь, кажется, даже не устала. Для неё это не погоня. Это прогулка.

Я падаю на четвереньки. Ползу. Прочь от смерти.

Я упал. Прижался лицом к земле. Зажмурился. Приготовился к неизбежному.

Ничего.

Только шипение — и противный писк. Звуки ударов, раз за разом. Чьи-то голоса.

Приподнимаюсь на руках. Оборачиваюсь.

Двое. Мужчины. Действуют как отлаженный механизм — слаженно, без лишних движений. Истерзали тварь.

— Трэв! Заходи сзади! — кричит тот, что с мечом.

Трэв делает рывок. Перекат. Кинжал входит в правую заднюю лапу твари. Паук дёргается, пытается сбросить врага. Трэв держится. Сопротивляется тварь отчаянно.

Последний удар — парень спрыгивает с дерева, так их было три? Я даже не заметил, что он там. Меч входит в голову паука. Глубоко. До рукояти.

Последний рёв. Хриплый, злой.

Тишина.

Паук лежит. Не подаёт признаков жизни.

Я всё ещё стоял на четвереньках, когда трое обернулись ко мне.

Тот, что с мечом, — высокий, широкоплечий, с короткой бородой и шрамом через бровь — шагнул вперёд. Меч он не убрал. Держал низко, у бедра, но клинок смотрел в мою сторону.

— Кто ты? — голос ровный, без тепла. — Почему один?

Трэв — жилистый, быстрый, с кинжалом в каждой руке — обошёл меня сбоку. Не приближаясь, но и не выпуская из виду. Третий, тот, что спрыгнул с дерева, — молодой, почти юный, с растрёпанными волосами — остался на месте, но руку с меча не убрал.

Я поднялся. Медленно. Руки держал на виду.

— Я... — голос сорвался, в горле пересохло. — Я изгнанник.

— Изгнанник, — повторил бородатый. Не вопрос — проверка. — Из Салларии?

— Да.

— За что?

Я молчал. Что я мог сказать? Что переспал с женой влиятельного человека? Что я вообще не он? Что я офисный клерк из Москвы, который умер за рулём «Тойоты» и очнулся в чужом теле?

— За прелюбодеяние, — сказал я наконец. — С женой Роберта Новежа.

Тишина. Трое переглянулись. Что-то в их лицах изменилось — не потеплело, но... задумалось. Бородатый хмыкнул.

— Новеж, — протянул он. — Слышали. Скользкий тип.

— Тогда почему жив? — спросил Трэв, не убирая кинжалов. — За такое обычно голову снимают.

— Изгнали. Вместо казни.

— Милость короля, — бородатый сплюнул. — Или расчёт. Новеж не хотел, чтобы его имя трепали на казни. Изгнание тише.

Он смотрел на меня долго. Оценивал. Я чувствовал этот взгляд кожей — как будто меня разбирали на части, проверяя, нет ли где подвоха.

— Без оружия, — сказал он наконец. — Без припасов. Без карты. Ты либо дурак, либо отчаянный.

— Или и то, и другое, — добавил молодой. Впервые за всё время он улыбнулся — криво, но не враждебно.

— Может, он шпион? — Трэв не убирал кинжалы. — Слишком спокойный. Слишком... не похож на изгнанника.

— На кого я похож? — спросил я.

— На человека, который не боится, — ответил Трэв. — А это подозрительно.

Я усмехнулся. Впервые за всё время — искренне.

— Я боюсь, — сказал я. — Просто... уже не знаю, чего бояться. Паука? Вас? Смерти? Я как-то... — я замолчал, подбирая слово, — выдохся бояться.

Бородатый смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом убрал меч в ножны.

— Ладно, — сказал он. — Я — Марк. Это Трэв, — кивнул он на жилистого, — а это Дэн, — кивнул на молодого. — Мы из поселения. Того, что за лесом.

— Я иду туда, — сказал я.

— Знаем, — Марк хмыкнул. — Все изгнанники идут туда. Других дорог нет.

Он перевёл взгляд на убитого паука, потом снова на меня.

— Помоги освежевать тварь. Заодно расскажешь, откуда ты такой... странный.

— Странный?

— Ты говоришь не как саллариец, — сказал Марк. — Слова другие. Интонации. Будто ты из-за моря.

Я не ответил. Просто подошёл к пауку и взялся за лапу.

Паук оказался тяжелее, чем выглядел. Пока я помогал Трэву отделять хитиновые пластины от мяса, руки покрылись вязкой зеленоватой жижей, а вонь стояла такая, что глаза слезились. Дэн собирал лапы — аккуратно, будто складывал дрова. Марк стоял в стороне, наблюдал.

— Хватит, — сказал он наконец. — Темнеет. До поселения ещё час, не меньше. Бросьте тварь, зверьё подберёт.

Мы двинулись дальше. Тропа расширилась, пошла под уклон, и лес постепенно начал редеть. Марк шёл впереди, Трэв замыкал. Дэн держался рядом со мной — я чувствовал, что его приставили присматривать.

— Откуда ты? — спросил он тихо, чтобы остальные не слышали. — Правда. Не из Салларии же.

— Издалека, — сказал я. — Очень издалека.

— За морем?

— Что-то вроде того.

Дэн кивнул, будто это всё объясняло. Мне показалось, что он ещё не научился не доверять людям.

Костёр разбили на поляне — маленькой, укрытой со всех сторон. Марк развёл огонь быстро, привычно, будто делал это каждый вечер. Трэв разделил между всеми вяленое мясо и лепёшки. Мне дали больше, чем остальным.

— Ешь, — сказал Марк. — На тебя смотреть больно.

Я не заставил себя ждать. Хлеб был жёсткий, мясо — солёное, но это была лучшая еда в моей жизни. Или в жизни Джона Доу. Я уже не разбирал.

— Итак, — Марк сел напротив, глядя на меня через огонь. — Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Всё. Кто ты. Откуда. Почему не боишься. Ты говоришь не как саллариец, двигаешься не как рыцарь, оружия у тебя нет, а в глазах — пустота. Такая, будто ты уже умер и не заметил.

Я молчал. Огонь потрескивал. Трэв точил кинжал — медленно, ритмично, не глядя на меня, но слушая. Дэн смотрел во все глаза.

— Я не помню, — начал я.

Рассказывать правду было бы глупо. Кто бы из них мне поверил? Офис, машина, Москва, смерть на перекрёстке — они бы решили, что я безумен. Или что я лгу. А лгунов здесь, судя по всему, не жалуют. Убьют и забудут. Так что буду говорить около правды.

— Память будто отшибло, — сказал я. — Помню своё имя. Помню, как оказался у короля. Всё. Дальше вы знаете.

Марк хмыкнул. Трэв наконец поднял на меня глаза — коротко, оценивающе — и снова вернулся к кинжалу. Дэн нахмурился.

— Отшибло, — повторил Марк. — Удобно.

— Не очень, — сказал я. — Я даже не знаю, где вырос. Не помню ни отца, ни матери. Ни дома. Только имя — и всё.

Это было почти правдой. Имя — Джон Доу — я знал. А остальное... остальное было чужим. Как чужой дом, в который меня вселили без разрешения.

— Бывает, — неожиданно сказал Трэв. — Видел таких. По голове получат — и всё, чистый лист. Имена помнят, а больше ничего.

— Ты думаешь, его били по голове? — спросил Дэн.

— А ты думаешь, его за красивые глаза из Салларии выперли? — Трэв усмехнулся. — Мужик спал с чужой женой, а потом память потерял. Удобно, я же говорю.

— Я не говорил, что потерял память, — сказал я. — Я сказал, что не помню многого. Это разное.

Трэв посмотрел на меня внимательно.

— Разное, — согласился он. — Ладно. Не хочешь говорить — не говори. Но если ты врёшь...

Он не договорил. Просто вернулся к кинжалу, и звук точильного камня снова поплыл над костром — медленный, ритмичный, как метроном.

Марк смотрел на меня через огонь. Долго. Потом кивнул — сам себе.

— Ладно, — сказал он. — Спи. Утром — в поселение. Там разберутся, кто ты и что ты.

— Кто — там?

— Рэндальф. Он у нас типа за главного. — Марк бросил на меня короткий взгляд. — Поговорит с тобой и уже решит, что с тобой делать.

— Решит? — переспросил я. — Это как?

— А как хочешь. — Марк пожал плечами. — Оставит в поселении — будешь жить. Не понравишься — укажет дорогу. Дальше сам.

— А если я не понравлюсь не только ему?

Марк усмехнулся. Криво, без веселья.

— Тогда, парень, тебе лучше не злить Рэндальфа. Он старый, но память у него — как кремень. Он помнит всех, кто когда-либо проходил через наши земли. И всех, кто пытался нас обмануть.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Я смотрел в огонь. Рэндальф. Типа за главного. Поговорит и решит.

Ну что ж. Хоть какая-то определённость. В этом мире я пока не встретил ни одного человека, который не решал бы, что со мной делать. Король приговорил к изгнанию. Лео указал дорогу. Марк привёл к костру. Теперь ещё какой-то Рэндальф будет решать.

Я закрыл глаза. Утро вечера мудренее.

Глава 2. Первый день.

Утром меня разбудил холод. Огонь давно погас, угли подёрнулись серым пеплом. Трэв уже стоял на ногах, сворачивая одеяло. Дэн плескал водой из фляги на лицо. Марк ждал у тропы, глядя в сторону, откуда мы пришли — будто проверял, нет ли погони.

— Вставай, — бросил он, не оборачиваясь. — Через час будем на месте.

Мы шли молча. Лес редел с каждым шагом — деревья становились ниже, между ними появлялись прогалины, потом — поваленные стволы, расчищенные участки. Кто-то здесь работал. Кто-то жил.

А потом я увидел поселение.

Оно не выглядело как город. Скорее — как лагерь, который решил стать постоянным. Кривые улочки, дома из грубого камня и тёмного дерева, крыши крыты дёрном. Дым поднимался из труб — тонкий, ленивый. За частоколом виднелись огороды, загоны для скота, кузница с погасшим горном.

Нас встретили у ворот. Двое мужчин с топорами — не мечами, топорами, — молча кивнули Марку и проводили меня взглядом. Я чувствовал этот взгляд между лопаток.

— Здесь живут только изгнанники? — спросил я тихо.

— Здесь живут те, кому некуда больше идти, — ответил Дэн. — Изгнанники, беглые, бывшие солдаты. Кто-то пришёл сам, кого-то привели. Но все — с одной дороги.

— С какой?

— С той, что ведёт прочь, — Дэн пожал плечами. — Другой у нас нет.

Дом Рэндальфа стоял в центре поселения — не самый большой, но самый крепкий. Каменные стены, тяжёлая дверь, узкие окна. Марк постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь.

Внутри было темно. Пахло травами — сушёными, горькими, — и старым деревом. У очага сидел человек.

Я ожидал увидеть старика. Седого, сгорбленного, с длинной бородой. Классического «мудреца». Но Рэндальф был другим.

Ему было лет пятьдесят. Может, меньше. Коротко стриженные седые волосы, чисто выбритое лицо, прямые плечи. Он сидел на табурете, разбирая какие-то бумаги, и когда поднял глаза, я увидел взгляд — спокойный, внимательный, как у человека, который привык задавать вопросы и слышать ложь.

— Марк, — сказал он. Голос низкий, ровный. — Привёл?

— Привёл.

— Оставь нас.

Марк вышел, закрыв за собой дверь. Мы остались вдвоём.

Рэндальф смотрел на меня долго, не мигая. Я стоял, не зная, куда девать руки.

— Джон Доу, — сказал он наконец. Не спросил — утверждал. — Изгнанник. За прелюбодеяние с женой Роберта Новежа. Король Артур Второй заменил казнь изгнанием. Ты вошёл в лес три дня назад. Один. Без оружия. Без припасов. Без карты.

Он знал всё. Откуда?

— У меня хорошие глаза и хорошие уши, — сказал Рэндальф, будто прочитал мою мысль. — В этом лесу мало что происходит без моего ведома. Садись.

Я сел на табурет напротив. Он отложил бумаги.

— Вот что я хочу сказать тебе, Джон, — он откашлялся в кулак. — В последнее время к нам приходит слишком много беженцев. Понимаешь, раньше мы брали всех подряд — нужны были руки, мы были слабы. Но сейчас, когда мы окрепли, а поток людей не иссяк... нам приходится выбирать. И с некоторыми даже прощаться.

Я понял, к чему он клонит. Докажи свою пользу — и мы тебя оставим. Что ж...

— Что вы от меня хотите? — спросил я прямо.

Рэндальф выпрямился. Явно не ожидал, что я спрошу так прямо. Он встал с табурета, подошёл к полке с книгами, убрал руки за спину.

— Пару дней назад к нам пришли трое ребят. Такие же беженцы из Салларии — таких много, рядовой случай. Но они утаили некоторые свои... «проблемы». У меня есть уши и глаза, но настолько глубоко копать не получается, как бы ни хотелось. — Он снова откашлялся. — Так вот. Оказались типичными раздолбаями. Да ещё и вели себя хуже разбойников. Не буду вдаваться в подробности. Мы их убили.

Я невольно вздохнул. Нервно.

— Я не хочу тебя запугать. Просто не хочу, чтобы в будущем с тобой были проблемы. Если ты действительно окажешься толковым парнем — значит, волновался я напрасно. Но если наоборот... — Он помедлил. — То в лучшем случае отправишься на все четыре стороны.

— А в худшем? — спросил я.

Рэндальф не ответил. Только посмотрел — ровно, без угрозы, но так, что вопрос повис в воздухе и медленно растворился сам собой.

— Как мне доказать, что я не какой-то там разбойник?

— Для начала отдохни с дороги.

Он вернулся к табурету, сел, снова взял бумаги. Разговор был окончен — так же внезапно, как и начался.

Я поднялся. В дверях обернулся.

—Рэндальф.

Он отвлекся от бумажек.

-Не знаю как, но я докажу, что не являюсь плохим человеком. За последние дни, я только бежал, толком не понимая что происходит в моей жизни. Так что, я не упущу этот шанс. - Сказал я и вышел.

Дверь закрылась за спиной с тяжелым, глухим стуком.

Мы шли по единственной улице — кривой, разбитой, с колеями от телег, в которых стояла тёмная вода. Дома лепились друг к другу, как зубы в больном рту: каменные, деревянные, земляные, — каждый строил, как умел. Крыши крыты дёрном, соломой, где-то просто ветками, присыпанными землёй. Дым из труб поднимался лениво, будто и он устал.

— Раньше здесь был просто лагерь, — сказал Дэн, не оборачиваясь. — Палатки, костры, частокол. Потом пришли люди, которые решили, что не хотят больше бегать. Начали строить. Первый дом — вон тот, с трубой.

Он кивнул на приземистое здание с каменной трубой, самой высокой в поселении. Возле него возились дети — трое, чумазые, босые. Увидев меня, они замерли, проводили взглядами.

— Не обращай внимания, — сказал Дэн. — Новых тут видят нечасто. А тех, кого привёл Марк, — вообще редко.

Мы прошли мимо кузницы. Горн не горел, но из открытой двери тянуло жаром и железом. Внутри кто-то стучал молотом — ровно, ритмично, как метроном. Дэн кивнул в сторону:

— Братья. Двое. Пришли года три назад. Один кузнец, второй — плотник. Руки золотые. Без них бы мы до сих пор в землянках жили.

Дальше — колодец. Обычный сруб, ведро на цепи, лужа вокруг. Возле него — женщина с двумя вёдрами на коромысле. Она посмотрела на меня — коротко, цепко — и отвела взгляд. Дэн усмехнулся.

— Это Мари. Вдова. Муж был изгнанником, умер прошлой зимой. Лихорадка. Она тут всех новеньких проверяет. Если ты ей не понравишься — будет молчать и смотреть. Если понравишься — начнёт говорить.

— Ясно.

За колодцем дома становились меньше, беднее. Тут уже не было ни дёрна на крышах, ни каменных труб — просто лачуги, слепленные из чего попало. Дэн шёл чуть быстрее.

— А это что? — спросил я.

— А это — те, кто не задержался. — Дэн пожал плечами. — Кто-то не прижился, кто-то ушёл. Дома пустые. Мы их не трогаем. Иногда кто-то возвращается.

— Возвращается?

— Бывает. Лес большой, но не бесконечный. Рано или поздно упираешься в море или в горы. Тогда возвращаешься. Если живой.

Мы свернули. В конце улицы показался тот самый дом, который Дэн назвал моим. У самого леса. Маленький, серый, с одним окном. Частокол тут еще не достроили и о безопастности и речи не было, но это было хоть что-то.

— Вот, — сказал Дэн. — Пришли.

Он остановился. Посмотрел на меня.

— Слушай, Джон. Тут все такие. Изгнанники, беглые, сироты. У каждого — своя история, и не все любят её рассказывать. Ты никого не расспрашивай. Расскажут — сам. Не расскажут — не лезь.

— Понял.

— Ну и хорошо. — Он кивнул на дом. — Обустраивайся. Вечером приду, отведу в столовую.

— Спасибо.

Дэн молча кивнул и пошёл обратно по той же улице, по которой мы пришли.

Я открыл дверь. Мерзкий скрип ударил по ушам. Внутри пахло сыростью, мокрым деревом и чем-то сладковатым — то ли плесенью, то ли старой травой, которую здесь когда-то сушили. Моё жилище состояло из одной комнаты — шагов двадцать в длину, столько же в ширину. В углу, у окна — вернее, у дыры в стене, прикрытой ставней, — что-то похожее на кровать. Стол, который, казалось, развалится от одного прикосновения. Табурет. Всё.

— Не густо... — протянул я.

Я прошёлся до кровати. Половицы жалобно скрипели и проваливались под моим — небольшим — весом. Присел. Снял сапоги.

Облегчение и боль пришли одновременно. Облегчение — от того, что наконец снял с себя эти хрени. Боль — от кровавых мозолей, которые, казалось, срослись с этой обувью.

Я прилёг на свою «кровать», проверяя её на прочность. Солома зашуршала, тюфяк продавился, но выдержал.

Тишина. Наконец-то тишина.

Теперь, когда я один и никто не смотрит, надо было привести мысли в порядок. Подумать, что делать дальше.

Я закрыл глаза.

Итак. Что я имею?

Мир, в котором я оказался, не так прост. Какое-то средневековье с фэнтези — по крайней мере, тот паук размером с дом об этом яро намекает. Здесь короли и мечи. Самым могущественным королевством тут является Саллария. Интересно, какие ещё есть королевства и какова их мощь. Надо будет как-то поинтересоваться у кого-нибудь — у Дэна или Трэва, например. Ребята вроде хорошие, помогают с чем могут. А вот Марк какой-то... другой. К нему надо будет присмотреться.

Мне нужно больше информации об этом мире. Информация — это единственное, что у меня сейчас есть. Точнее, чего у меня нет. А без неё я слепой котёнок.

Что я умею?

Наверное... ничего.

Я читал в прошлой жизни литературу про попаданцев. Они получали крутую суперсилу, кучу наложниц или красавицу-жену — и бед не знали. Я какой-то неправильный попаданец. Или просто ещё не нашёл свою суперсилу. Надо подумать...

Я усмехнулся в темноту. Суперсила. Офисный клерк, который умеет составлять квартальные отчёты. Может, в этом мире это и есть суперсила? Прийти к королю и сказать: «Ваше величество, у вас проблемы с налогообложением. Давайте я оптимизирую?»

Нет. Здесь другие правила. Здесь выживает тот, кто умеет держать меч или держать язык за зубами. А я пока не умею ни того, ни другого.

В любом случае терять мне нечего.

Если жизнь дала мне второй шанс — а это именно второй шанс, не иначе, — то им надо воспользоваться. Изменить свой образ жизни. Стать тем, кем я хочу быть. Не идти на поводу у кого-то. Не становиться тем, кому это удобно.

Константин Родников был удобным. Тихим. Незаметным. Человеком-функцией. Человеком-кнопкой. Нажимали — работал. Перестали нажимать — сидел и ждал.

Джон Доу таким не будет.

Кем он будет — я ещё не знал. Но это «не знал» было не пустотой, а пространством. Местом, куда можно что-то поставить. Кем-то стать.

Я не заметил, как уснул. Усталость за последние дни накатилась сама собой, и я буквально утонул в объятиях сна.

***

Я проснулся от скрипа двери. Дурацкая, громкая, она будто специально решила возвестить о приходе гостя на всё поселение.

Открыл глаза. На пороге стоял Дэн. Переодетый — чистая рубаха, тёмные штаны, никаких следов грязи на лице. Длинные тёмные волосы уложены в хвост. Совсем не тот парень, что лазил по деревьям и разделывал паука.

— Разбудил? — Он прошёл по комнате и сел на табурет. — Прости. Кажется, дверь нужно будет заменить... Попроси потом нашего плотника. Поможет. Правда, не за просто так.

— Подумаю. — Я уселся на край кровати. — Этот звук как сигнал тревоги. Незамеченным точно никто не войдёт.

В доме было темно — хоть глаз выколи. Я не сразу нашёл свои сапоги. Нащупал, натянул — и снова ощутил, как мозоли отозвались глухой болью.

— Сейчас поужинаем, — сказал Дэн. — Покажу, где. А потом тебя Марк ожидает. Хочет поговорить.

— Конечно. Рад буду пообщаться.

Я старался, чтобы голос звучал ровно. Марк. Тот самый, с мечом и тяжёлым взглядом. Тот, кто держал клинок у бедра, когда я стоял на четвереньках перед ним. Он не был похож на Дэна или Трэва. Те — простые. Понятные. А Марк... Марк смотрел так, будто видел насквозь. Или пытался.

Это хороший шанс узнать его получше. И заодно — вытянуть побольше информации. Она сейчас ценна как никогда.

Я встал. Тело затекло — спина, ноги, шея. Спал я на соломе, а ощущение было — будто на голых камнях.

— Идём, — сказал Дэн.

На улице горели факелы. Деревня даже с наступлением темноты жила своей жизнью — не засыпала, не затихала, а просто меняла ритм. У колодца переговаривались две женщины, у кузницы кто-то ещё ворочал угли — не работал, а просто сидел, глядя в огонь. Из открытых дверей тянуло дымом и едой. Где-то плакал ребёнок. Где-то смеялись.

Мы шли уже привычным маршрутом — мимо колодца, мимо кузницы. Я узнавал дома, повороты, даже кривое дерево у развилки. Всего день, а уже что-то похожее на память места.

— Долго тут живёшь? — спросил я.

— Три года, — Дэн не обернулся. — Пришёл таким же, как ты. Без ничего.

— И как?

— Что «как»?

— Прижился?

Дэн помолчал. Мы прошли ещё несколько шагов, прежде чем он ответил:

— Не сразу. Первый год думал — уйду. Второй — думал, что останусь навсегда. А теперь... — он пожал плечами. — Теперь просто живу. Не думаю.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. Наверное, и то, и другое.

Мы свернули к столовой. Из-за двери тянуло горячим — варёным, жирным, сытным. Мой желудок отозвался глухим урчанием.

Я поправил рубаху, толкнул дверь, и мы вошли.

Столовая оказалась огромной — человек на триста, не меньше. Длинные столы, приставленные друг к другу, такие же длинные лавки. В дальнем углу — что-то похожее на кухню: три женщины сновали туда-сюда, как букашки, едва успевая раздавать еду. В зале — куча народу. Всех я не знал, но были и знакомые лица. Рэндальф сидел с двумя мужчинами и о чём-то негромко беседовал. Трэв — в дальнем углу, с семьёй. Марка я не заметил.

Мы подошли к женщинам. Дэн попросил пайку на двоих. Мне выдали деревянную миску — в ней что-то наподобие супа, пахло приятно. Может, потому что я так голоден. А может, здешняя еда и правда была вкусной.

— А что это? — спросил я Дэна, когда мы отошли от раздачи.

— Паучий суп, — улыбнулся он.

Я скривился.

— А вот это, — он указал на вторую миску, — рагу из кролика. А в кружке — горькая трава. Очень вкусно.

— Мда... — Я посмотрел на суп. Деваться было некуда. Есть хочется.

— Ты это, садись за свободный стол, — сказал Дэн, оборачиваясь. — Как поужинаешь — жди меня на улице. У меня тут... дела.

Я заметил, куда он смотрит. Девушка. Молодая, рыжая, волосы до плеч, веснушки. Она сидела в паре столов от нас и ела, не поднимая головы.

— Понял, — сказал я. — Буду ждать снаружи.

Я не стал расспрашивать. Его дело.

Сел на первое попавшееся свободное место. Чувствовал на себе взгляды — короткие, любопытные, оценивающие. Постарался не думать об этом.

Паучий суп на удивление оказался очень вкусным. Чем-то похож на рыбный — или мне так кажется. Горькая трава оказалась обыкновенным чаем. Видимо, тут ещё не было краткого названия для этого напитка. Запомним. Рагу из кролика тоже было ничего — тётки явно знают своё дело. Готовят очень вкусно.

Я ел медленно, смакуя. После трёх дней на хлебе и воде это был пир. Настоящий пир.

Постепенно взгляды перестали меня сверлить. Люди вернулись к своим разговорам, к своей еде, к своей жизни.

— Как тебе паучий суп?

Я повернулся. Говорила девушка — молодая, светлые волосы заплетены в косичку, голубые глаза смотрели на меня буднично, но с интересом.

— Неплохо... для... паучьего супа.

Она негромко рассмеялась.

— Ты когда сел, долго не решался притронуться к супу. Ты никогда не ел паучий суп?

— Честно говоря, нет.

— Я тоже из Салларии. Я Лира. — Она протянула руку.

Я ответил тем же. Ладонь у неё была маленькая, но сухая и твёрдая — не барышня.

— Джон. Я так понимаю, все уже знают, кто я?

Она убрала миску с рагу в сторону — освобождая место для разговора.

— Про тебя уже все говорят, — пожала она плечами. — Новенькие тут быстро становятся темой для обсуждения. Тоже изгнанник. Говорят, спал с женой Новежа.

— Вау. Даже такое уже знаете. — Я почесал затылок. Слухи разлетались быстрее, чем я успевал думать.

— Что ещё говорят?

— Кто-то говорит — дурак дураком. Кто-то — смельчак. Но есть и те, кто думает, что тебя подослали сюда. — Она нахмурилась. Выглядело это мило.

— Подослали? Кто?

Лира посмотрела на меня — внимательно, чуть серьёзнее, чем раньше.

— Роберт Новеж не из тех, кто такое прощает. Если он тебя не убил — значит, у него на тебя другие планы. Тут так думают. — Она потянулась за кружкой с горькой травой.

Я молчал. Ложки ритмично постукивали о миски. В соседнем ряду кто-то громко засмеялся.

— А ты как думаешь? — спросил я прямо.

— Не знаю. — Лира пожала плечиками. — Я думаю, что ты не похож на человека, который спит с чужими жёнами. — Она встала. — И точно не похож на того, кого подослали.

— А на кого я тогда похож?

Она обернулась. Голубые глаза пристально смотрели на меня. Лира будто всё про себя решила, но говорить не хотела.

— На Джона. Джона Доу. — Уголки её губ приподнялись.

Она пошла к выходу — легко, не оглядываясь. Косичка покачивалась в такт шагам.

На Джона Доу. Не изгнанник. Не на мерзавца. Джон Доу. Я не знал, комплимент это или приговор. Но я рад, что смог с кем то поговорить, кроме моих новых приятелей.

***

Ждать Дэна на улице оказалось той ещё морокой. Ночи здесь холодные и тёмные — благо, факелы светят достаточно, чтобы разглядеть выходящих из домов или хотя бы понять, что к тебе кто-то идёт. Кстати, какое сейчас время года? Кажется, осень. Похоже на то — воздух сырой, листья под ногами шуршат, и в темноте не разберёшь, где чей дом, где чей забор.

Я смотрел на звёзды. Красивые. Впервые за долгое время обратил на них внимание. Когда я в последний раз вот так просто останавливался и смотрел на них, ни о чём не думая? В прошлой жизни — никогда. Я вечно куда-то бежал. Утром — на работу, вечером — домой, ночью — спать, чтобы утром снова бежать. Я совсем не ценил те редкие моменты, когда мог просто остановиться, послать всё куда подальше и посмотреть на ночное небо.

Теперь я смотрел. Просто смотрел. И звёзды были чужие. Не те, что над Москвой. Другие. Но красивые.

Дэн появился не сразу. Сначала вышла та дама, к которой он подсел за ужином. Молодая, рыжая, с веснушками — теперь я разглядел её лучше. Затем и сам Дэн. Блистал от радости, как начищенный чайник. Он обменялся с ней любезностями и в конце поцеловал ей руку. Она улыбнулась, что-то сказала тихо, и ушла. Дэн подбежал ко мне — чуть ли не вприпрыжку.

— Готов? — спросил он.

— Готов, донжуан, — улыбнулся я.

Он рассмеялся.

— Её зовут Джесси. Работает швеёй — латает нашу одежду, шьёт новую. Красивая, правда? — Глаза горели.

— У вас есть портные? — спросил я, не обращая внимания на его влюблённость.

— Конечно. Недавно появились ресурсы и место. До этого ходили кто в чём, сейчас хоть какое-то подобие формы появилось. И всё благодаря ей и другим девушкам. Кстати, Лира там тоже работает. — Он ткнул меня в плечо. — Да ладно тебе, я видел, как вы ворковали, голубки. Первый день в поселении, а уже...

— Мы просто беседовали, — отрезал я.

— Хорошо, хорошо. Она, если что, без мужика. Формально.

— Формально?

— Отиса ни слуху ни духу. Он и ещё пара ребят ушли пару месяцев назад — разведать новые территории. Мы туда не суёмся, но дичь мигрирует, и еды становится ощутимо меньше. А ещё разные твари — пауки, например. — Дэн поморщился, вспомнив нашу встречу. — Мы думаем, они это... того... — Он провёл большим пальцем по горлу.

— Мда уж... — выдохнул я. — Дела в поселении, мягко говоря, не очень, правда?

— Ну... Рэндальф старается держать всех вместе... Так. — Дэн остановился. — Давай сменим тему! Не хочу показаться грубым, но это тебе знать рано! Усёк? — Он пригрозил пальцем.

— Усёк. — Я поднял руки в примирительном жесте.

— Вот и хорошо. Мы пришли. Дом Марка.

Дом выглядел прилично — на фоне окружающих халуп так вообще особняк. Крепкий сруб, каменный фундамент, тяжёлая дверь с железными петлями. Сразу видно: человек серьёзный.

Дэн постучал. Массивное дерево отозвалось глухим, низким стуком.

— Ждём, — тихо сказал он.

Внутри послышались шаги — тяжёлые, размеренные. Затем звук отодвигаемого засова. Из небольшого проёма показалось лицо: небритое, серьёзное, с тяжёлым взглядом. Марк окинул нас обоими глазами — коротко, цепко.

— Сейчас выйду. Ждите.

Дверь захлопнулась.

Я успел заметить за его спиной девочку — лет семи, с растрёпанными волосами, в длинной рубахе не по размеру. Она смотрела на меня — прямо, не мигая. Потом свет позади неё погас, и она исчезла. Что-то сказала напоследок — я не разобрал.

Марк вышел минут через пятнадцать. Весь по форме — тёмная рубаха, жилет, штаны, заправленные в сапоги. Меч в ножнах на боку. Окинул нас быстрым взглядом — сначала Дэна, потом меня. Задержался на мне чуть дольше.

— Спасибо, Дэниель. Можешь идти. Дальше мы сами.

— Отлично. Тогда удачи. — Дэн сказал это скорее мне, чем Марку.

Мы пожали руки. Ладонь у Дэна была сухая, крепкая. Он кивнул мне — коротко, по-товарищески — и пошёл обратно по улице. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

Остались вдвоём.

Марк стоял на крыльце, скрестив руки на груди. Смотрел на меня сверху вниз — не враждебно, но и не дружелюбно. Как оценивающий.

— Ну что, Джон Доу, — сказал он. — Поговорим?

Интерлюдия 1. Роберт Новеж.

В тускло освещённом помещении сидели трое. Роберт Новеж, Лео Корд и Патрисия Феллини.

Свеча стояла в центре стола — единственная, и её пламя то вздрагивало, то вытягивалось, повинуясь сквозняку, который гулял по комнате, несмотря на закрытые ставни. Тени трёх фигур метались по стенам, сплетаясь и расплетаясь, как будто вели свой собственный разговор.

Новеж сидел во главе стола. Перед ним — бумаги, перо, бокал вина, к которому он не притрагивался уже четверть часа.

Лео Корд сидел напротив. Прямой, как жердь. Руки на коленях. Взгляд — ровный, немигающий. Он не смотрел ни на Новежа, ни на Патрисию. Он смотрел на свечу.

Патрисия Феллини сидела сбоку. Женщина лет тридцати пяти, с тёмными волосами, убранными в строгий узел, и глазами, которые, казалось, видели всё и не выдавали ничего. Она была не из тех, кто сидит в тени. Но и не из тех, кто выходит на свет. Она была где-то посередине — там, откуда удобнее всего наблюдать.

— Итак, — сказал Новеж. Голос низкий, ровный. — Лео. Джон Доу больше не помеха?

— Не помеха.

— Отлично. — Новеж погладил своё пузо — сытым, довольным жестом.

Он перевёл взгляд на Патрисию. Она едва заметно кивнула — не ему, а скорее своим мыслям.

— Патрисия, — сказал Новеж. — Как обстоят дела со сбытом Сон-цвета?

Она помолчала. Потом заговорила — тихо, размеренно, как будто читала вслух давно заученный текст:

— Весь юг Салларии зависим от него. Производство набирает обороты. Новую партию ожидаем к зиме этого года. Будем пробовать расширять в аристократичных кругах.

— В аристократичных, — повторил Новеж. Улыбка тронула его губы — тонкая, как трещина на льду. — Это хорошо. Это очень хорошо.

Он откинулся на спинку кресла. Свеча дрогнула, и тени на стенах качнулись вместе с ним.

— Кто уже пробовал?

— Барон Эшли. Его жена. Двое из свиты принца-наследника — имена пока не назову, они осторожничают. — Патрисия сделала паузу. — И, разумеется, госпожа Новеж.

Тишина. Свеча потрескивала. Новеж не изменился в лице — ни мускул не дрогнул. Только пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулак. Разжались.

— Разумеется, — сказал он ровно. — Она всегда любила... новое.

Патрисия не отвела взгляда. Лео смотрел на свечу.

— Продолжай, — сказал Новеж.

— Если всё пойдёт по плану, к весне Сон-цвет будет в каждом знатном доме Салларии. А через год — за её пределами. — Патрисия наклонила голову. — Ваша доля вырастет втрое. Может, вчетверо.

— Вчетверо, — Новеж улыбнулся. Теперь — искренне. — Ты умница, Патрисия. Всегда была умницей.

— Я делаю свою работу, господин.

— Делаешь. — Он взял бокал, отпил. — И что насчёт... противников?

— Пока тихо. Стража не суётся — им заплачено. Королевские дознаватели далеко, в столице, и у них другие заботы. — Патрисия замялась. — Правда, есть пару выходцев. Вроде как ведут расследование.

— Узнали кто? — Новеж заметно занервничал.

— Мы ведём поиски.

— Проследи, чтобы всё шло гладко. — Новеж подался вперёд, и голос его стал ниже, тяжелее. — Если народ узнает, что один из приближённых короля распространяет Сон-цвет, то вы примерно представляете, какие последствия. Как для меня, так и для вас.

Патрисия выдержала взгляд. Спокойно, без подобострастия.

— Представляю, господин. Именно поэтому мы работаем тихо. Никаких следов, никаких имён. Те, кто пробует Сон-цвет, не знают, откуда он идёт. Те, кто продаёт, не знают, кому служат. Цепочка длинная, запутанная. Даже если кто-то заговорит — он не дойдёт до вас.

— Господин. — Лео подал голос. — Насчёт того мальца...

— Засранца Шона?

— Ага. Нашли мёртвым в амбаре. «Случайным образом».

Новеж улыбнулся. Медленно, довольно — как человек, который только что закрыл давно надоевшую дверь.

— Хорошо. Теперь остаётся дело за малым. Надеюсь, Рэндальф разберётся с Джоном...

— Обязан. Не зря мы не трогаем их деревню. — Патрисия сказала это ровно, без нажима. Как факт.

Новеж кивнул. Взял бокал. Отпил. Поставил.

— Кстати, когда там с ним встреча? — спросил он буднично, будто спрашивал о погоде.

— Через три дня. На закате. — Патрисия помедлила. — Он просил передать, что придёт не сам.

— Не сам, — повторил Новеж. — Опять свои игры.

— Он всегда так делает. Приводит кого-то. Свидетеля. Или... — она пожала плечами, — кого-то, кто должен услышать.

Новеж нахмурился. Свеча дрогнула.

— Кого он может привести?

— Не знаю. Но он осторожен. Если приводит кого-то — значит, доверяет. Или хочет, чтобы этот кто-то что-то понял.

— Мне это не нравится, — сказал Новеж.

— Мне тоже, — согласилась Патрисия. — Но менять что-то поздно. Встреча назначена.

Новеж помолчал. Барабанил пальцами по столу — медленно, ритмично. Потом взглянул на Лео.

— Ты пойдёшь со мной.

Лео кивнул. Без слов.

— А ты, — Новеж повернулся к Патрисии, — будешь ждать здесь. Если что-то пойдёт не так — ты знаешь, что делать.

— Знаю.

— Хорошо. — Новеж встал. Тяжело, грузно. Подошёл к окну. Отодвинул край занавески. За окном — тёмная улица, красный фонарь любовного дома, силуэт пьяницы, бредущего вдоль стены. — Джон Доу. Шон. Рэндальф. Слишком много имён. Слишком много...

Он не договорил. Отпустил занавеску.

— Идите. Оба. Утром — начнём.

Патрисия и Лео поспешно покинули кабинет. Роберт остался один.

Он был доволен. Его амбициозные планы постепенно выполнялись, скоро он будет зарабатывать столько, сколько не снилось самому королю, и тогда можно будет подумать о то, чтобы свергнуть власть.