«Клеопатра. Царица вне времени»

Глава 1. Цена короны

Александрия, 34 год до нашей эры

Утро началось с того, что управляющий царскими зернохранилищами попытался убедить меня, будто крысы способны за три недели съесть запас ячменя, рассчитанный на девять тысяч человек. Я выслушала его до конца, хотя уже на второй минуте поняла, что он лжёт. Мне было любопытно, насколько далеко готов зайти человек, который прекрасно знает, что от его объяснений зависит не только должность, но и жизнь.

Менекрат стоял передо мной, утирая пот с круглого лица краем дорогого льняного плаща. Плащ был новым, украшенным тонкой вышивкой, и стоил, вероятно, больше, чем годовой заработок человека, выращивающего украденное зерно. Менекрат всегда любил красивые вещи. Особенно те, за которые платил не из собственного кошелька.

В зале было прохладно. Сквозь высокие окна проникал утренний свет, ложившийся на мозаичный пол длинными прямоугольниками. Где-то во внутреннем дворе плескалась вода в фонтане, а из садов доносились голоса садовников. Дворец просыпался, и вместе с ним просыпалась Александрия — огромный, шумный, вечно голодный город, который я любила порой больше, чем некоторых собственных родственников.

Впрочем, с моими родственниками это было не особенно трудно.

— Значит, крысы? — переспросила я, когда Менекрат наконец замолчал.

Он с готовностью закивал, обрадованный тем, что я, очевидно, заинтересовалась его объяснением. Я позволила ему насладиться этой надеждой ещё несколько мгновений, после чего велела стоявшему у двери начальнику дворцовой стражи отправить людей в загородное имение управляющего.

Менекрат заметно побледнел.

— Если там обнаружатся мешки с моей печатью, — продолжила я, — зерно немедленно вернуть в царские хранилища. Если обнаружатся мешки без печати, проверить и их. А самого Менекрата пока оставить под стражей. Не хотелось бы, чтобы столь редкие и прожорливые крысы добрались ещё и до его дома.

На этот раз он не нашёлся с ответом.

Я наблюдала, как стражники выводят его из зала, и не испытывала ни удовольствия, ни жалости. Возможно, когда-то подобные решения давались мне труднее, но те времена давно прошли. За годы правления я слишком хорошо усвоила, что украденный мешок зерна означает не только потерянные деньги. Для кого-то это недополученный хлеб, для кого-то — больной ребёнок, которому нечего есть, а для кого-то — повод выйти на улицу с камнем в руке.

Цари, позволяющие безнаказанно грабить собственный народ, довольно скоро обнаруживают, что народ начинает грабить их дворцы.

И тогда никакая стража уже не кажется достаточно многочисленной.

Я отложила восковую табличку с отчётами и на несколько мгновений прикрыла глаза. Накануне пришлось допоздна разбирать письма из Фиваиды, а перед этим принимать послов из Набатеи. Те торговались так упорно, словно каждый лишний медяк собирались лично вынести из моей сокровищницы. В сущности, так оно и было. Политика редко отличается от рыночной торговли, разве что на рынке люди обычно честнее признаются, чего хотят.

Служанка принесла разбавленное вино и блюдо с фруктами. Я выбрала несколько фиников и попросила больше никого не впускать, пока не просмотрю оставшиеся бумаги.

На столе лежало письмо от Антония.

Я узнала его ещё до того, как развернула. Он писал крупно, не слишком аккуратно, с характерным наклоном букв, будто даже тростниковая палочка в его руке не желала подчиняться общепринятым правилам. В этом был весь Марк: великодушный, упрямый, способный одним вечером очаровать целый город, а на следующее утро поставить его правителя перед необходимостью исправлять последствия вчерашнего веселья.

Письмо оказалось коротким. Он сообщал, что переговоры с некоторыми восточными правителями идут не так быстро, как хотелось, но надеялся вернуться во дворец к вечеру. Последние строки были посвящены мне, и я невольно улыбнулась, прочитав их.

Антоний умел быть нежным. Не всегда, не со всеми и далеко не тогда, когда этого от него ожидали, но умел. Иногда я думала, что именно эта неожиданная мягкость привязала меня к нему сильнее, чем его военная слава, щедрость или положение одного из самых могущественных людей Рима.

Когда мы впервые встретились, я намеревалась заключить выгодный союз. Отношения с Римом требовали осторожности, а после смерти Цезаря Египет вновь оказался в опасном положении. Я прекрасно понимала, чего от меня ждут и какую цену придётся заплатить за возможность сохранить независимость.

Но никто не предупредил меня, что однажды я начну ждать возвращения этого шумного римлянина просто потому, что соскучилась.

В такие минуты мне становилось почти досадно на саму себя.

Я любила Антония. Это не означало, что я не замечала его недостатков. Напротив, порой они представали передо мной с такой ясностью, что хотелось собрать всех римских богов и потребовать объяснений, зачем они наделили одного человека столькими противоречивыми качествами.

Он мог проявлять поразительную храбрость в сражении и совершенно детскую беспечность там, где требовался холодный расчёт. Мог щедро наградить верного человека, а спустя несколько дней забыть об обещании, от которого зависели сотни жизней. Его любили солдаты, боялись враги и не всегда понимали союзники.

Мне же приходилось делать и то, и другое: любить его и понимать.

Я убрала письмо в резную шкатулку. Дела государства не позволяли надолго задерживаться на приятных мыслях.

Следующим был доклад о строительстве новых складов возле гавани. Затем — жалоба двух землевладельцев, никак не способных договориться о границах полей. После неё — сообщение о подозрительном человеке, задержанном возле одного из дворцовых входов. У него нашли римские монеты и письмо, написанное шифром.

Последнее заинтересовало меня больше прочего.

Слишком многие люди в Александрии получали деньги из Рима, а слишком немногие признавались в этом добровольно.

Октавиан продолжал укреплять своё положение. Пока Антоний занимался Востоком, его соперник терпеливо собирал власть в западных землях и постепенно превращал политические разногласия в личную вражду. Я не сомневалась, что рано или поздно он постарается представить Египет главным виновником всех бед Римской державы.

Такой враг был опаснее человека, который открыто угрожал войной. Октавиан предпочитал сначала убедить окружающих, что война необходима, а уже потом обнажать меч.

И мне не нравилось, насколько хорошо у него это получалось.

Ближе к полудню я распорядилась закончить приём и отправилась во внутренний сад.

Здесь, за высокими стенами, политические заботы хотя бы ненадолго отступали. Между цветущими кустарниками проходили дорожки, выложенные светлым камнем, в бассейнах плавали рыбы, а возле портика рос старый гранат, который мои садовники несколько лет подряд обещали спасти от болезни. Дерево упрямо продолжало плодоносить, словно решило пережить всех этих знатоков.

Под ним сидела моя дочь Селена.

Перед ней лежали деревянные фигурки животных и маленькая колесница, которую ей подарил один из придворных мастеров. Судя по беспорядку, часть деревянного войска уже потерпела сокрушительное поражение. Победительницей была крошечная кошка, которую Селена держала на коленях и пыталась убедить не убегать.

Увидев меня, девочка улыбнулась, но не вскочила и не бросилась навстречу. Она давно усвоила, что во дворце нельзя вести себя одинаково со всеми, даже если очень хочется. Я никогда не требовала от детей придворного церемониала, когда мы оставались одни, однако вокруг всегда находились чужие глаза.

Я присела рядом с ней и погладила кошку. Та немедленно воспользовалась случаем и сбежала в кусты, оставив дочь искренне возмущённой.

Селена рассказала мне о своих занятиях, о брате Александре, который обещал показать ей настоящие военные упражнения, и о маленьком Птолемее, умудрившемся опрокинуть чашу с молоком на одного из воспитателей. Последнюю историю она сообщила с таким удовольствием, что я без труда догадалась: младшему брату кто-то помог.

Вместе с детьми я могла позволить себе то, чего не позволяла почти нигде больше, — просто слушать, не пытаясь найти скрытый смысл в каждом произнесённом слове.

Иногда мне казалось, что это и есть настоящее богатство.

Не золото в подземных хранилищах, не корабли, уходящие из гавани, не земли, которые цари веками отнимали друг у друга, а несколько спокойных мгновений, когда дочь рассказывает тебе о своих маленьких победах и ещё не знает, какие опасности ждут её за дворцовыми стенами.

Я старалась не думать о том, что однажды римляне могут добраться и до неё.

Мой старший сын Цезарион в тот день занимался с учителями. Ему исполнилось тринадцать, и он всё чаще пытался вести себя как взрослый мужчина. В его лице уже проступали черты отца, особенно во взгляде и линии подбородка. Иногда это сходство причиняло мне неожиданную боль.

Юлий Цезарь умер десять лет назад, но я до сих пор помнила, как он входил в комнату, как слушал собеседника и как умел одним вопросом разрушить длинное, тщательно подготовленное объяснение.

С ним я впервые поняла, что власть может быть не только тяжёлой обязанностью, но и удовольствием для человека, который умеет ею пользоваться.

Впрочем, даже Цезарю не удалось защитить себя от тех, кто улыбался ему при встрече.

В Риме предательство давно превратили в почётное ремесло, хотя и в Египте недостатка в мастерах этого дела не наблюдалось.

После обеда меня разыскал библиотечный учёный Тимон. Он был пожилым греком с редкой бородой, постоянно воспалёнными глазами и привычкой начинать разговор с обстоятельного объяснения того, почему его нельзя беспокоить по пустякам. К несчастью для него, должность царского учёного предполагала, что беспокоить его могут именно тогда, когда сочтут нужным.

На этот раз, однако, встревоженным выглядел он сам.

При недавних работах возле одного из святилищ Исиды строители обнаружили старое помещение, скрытое под каменной кладкой. Сначала находку приняли за небольшое хранилище храмовых принадлежностей, но внутри оказались лишь несколько разбитых сосудов, истлевшие деревянные предметы и плотно закрытый металлический футляр.

Тимон принёс его во дворец.

Футляр лежал на небольшом подносе, завёрнутый в грубую ткань. Когда учёный убрал покрывало, я увидела предмет размером примерно с мужскую ладонь, изготовленный из незнакомого мне тёмного металла. Его поверхность была совершенно гладкой, без заметных швов или украшений.

Изделие выглядело странно.

Египетские мастера любили украшать даже самые простые вещи, а греки придавали особое значение пропорциям и красоте формы. Здесь же не было ничего, что выдавало бы привычную работу ремесленника. Ни изображений богов, ни надписей, ни даже следов инструмента.

Я попросила Тимона объяснить, как его открыли.

Оказалось, что футляр вообще не удалось открыть. Более того, никто не смог определить, каким способом были соединены его части. Кузнец, осмотревший находку, предположил, что перед ним цельный кусок металла, но не сумел объяснить, почему тот оказался таким лёгким.

Мне не особенно нравились предметы, происхождение которых нельзя установить. Особенно если их приносили из древних храмов. Жрецы были весьма искусны в создании чудес, а я слишком хорошо знала, сколько труда, денег и обыкновенной человеческой хитрости обычно скрывается за проявлениями божественной воли.

Тем не менее находка меня заинтересовала.

Я взяла футляр в руки. Он действительно почти ничего не весил, хотя размером был больше некоторых небольших шкатулок, в которых хранили драгоценности. Металл казался прохладным и необычайно приятным на ощупь.

На одной из сторон я заметила неглубокое круглое углубление, идеально соответствовавшее размеру большого пальца.

Когда я коснулась его, Тимон резко подался вперёд.

Внутри предмета что-то тихо щёлкнуло.

Я замерла, ожидая, что футляр раскроется, но ничего подобного не произошло. Вместо этого по его поверхности пробежала тонкая голубоватая линия, а затем над металлом возникло слабое свечение.

Оно не походило на огонь.

Я знала свет масляных ламп, раскалённого металла, отражённых солнечных лучей и даже некоторых веществ, которыми пользовались храмовые служители во время представлений. Но здесь свет появлялся из самого предмета, не выделяя тепла и не отбрасывая дыма.

Тимон, до этого уверенно рассуждавший о древних мастерских и забытых способах обработки металлов, отступил на шаг.

Признаться, мне тоже захотелось отодвинуть находку подальше.

Однако я не привыкла демонстрировать страх перед собственными подданными. Пришлось осторожно положить предмет на стол и сделать вид, будто ничего особенно удивительного не произошло.

Свет постепенно усиливался, пока не превратился в ровную прямоугольную поверхность. Я наклонилась, стараясь разглядеть, что находится внутри, и обнаружила нечто совершенно необъяснимое.

Передо мной была Александрия.

Я узнала гавань, широкие причалы и Фаросский маяк, который возвышался над морем. Но изображение двигалось так, словно невидимая птица неслась над городом, позволяя рассматривать улицы и здания с огромной высоты.

Затем всё изменилось.

Корабли исчезли. Гавань стала другой, на берегу возникли незнакомые сооружения, а на месте привычных улиц появились широкие дороги, по которым двигались крошечные предметы, напоминавшие повозки без животных.

Я не могла понять, наблюдаю ли искусную иллюзию или действительное изображение какого-то неизвестного города. Он был похож на Александрию, но одновременно отличался от неё настолько, что я с трудом находила знакомые очертания.

Между домами поднимались башни, казавшиеся выше Фаросского маяка. Над водой двигались огромные суда без мачт и парусов. В небе медленно проплыл предмет, напоминавший серебряную рыбу, только вместо плавников по его сторонам выступали неподвижные крылья.

Я невольно подняла взгляд к настоящему окну, за которым по-прежнему виднелись дворцовый сад и кусочек голубого неба.

Мир оставался на месте.

Но то, что показывал странный предмет, не могло принадлежать миру, который я знала.

Тимон заговорил первым. Он предположил, что перед нами механизм, созданный неизвестными мастерами, возможно, привезённый из дальних восточных земель. Его голос дрожал, а объяснения становились всё менее убедительными.

Я не стала спорить. Учёные, как и правители, плохо переносят необходимость признать, что не понимают происходящего.

Свечение внезапно погасло.

Предмет снова превратился в безжизненный кусок тёмного металла, и сколько я ни пыталась повторить прежнее движение, ничего не происходило.

Я велела Тимону оставить находку во дворце, составить подробное описание места, где она была обнаружена, и никому не рассказывать об увиденном. Учёный пообещал исполнить приказ с такой поспешностью, что мне пришлось отдельно напомнить ему о необходимости сохранить спокойствие.

Когда он ушёл, я ещё долго рассматривала футляр.

В детстве меня учили, что мир устроен разумно и подчиняется законам, которые человек способен познать. Позднее я убедилась, что люди понимают эти законы гораздо хуже, чем любят утверждать.

Но даже самые смелые рассказы путешественников не могли объяснить того, что я только что увидела.

За окнами становилось жарче. С гавани доносились крики грузчиков, откуда-то из дворцовых покоев — приглушённые голоса служанок. Впереди меня ждали новые доклады, послы и бесконечные заботы о государстве, которое слишком много врагов желало видеть слабым.

Я завернула находку в ткань и убрала в нижний ящик письменного стола.

К вечеру должен был вернуться Антоний. Возможно, я расскажу ему о странном предмете. А возможно, сначала дождусь, когда Тимон найдёт хоть какое-нибудь разумное объяснение.

Тогда я ещё не знала, что увиденный мною город действительно существует.

Просто для него ещё не пришло время.

И уж тем более я не могла представить, что однажды окажусь посреди его улиц, не имея ни трона, ни стражи, ни единого человека, которому могла бы приказать помочь мне.

Впрочем, даже если бы кто-нибудь сообщил мне об этом заранее, я вряд ли поверила бы.

Я была Клеопатрой, дочерью Птолемея, царицей Египта.

И мне казалось, что этого достаточно, чтобы распоряжаться собственной судьбой.

Глава 2. Праздник перед бурей

К вечеру следующего дня Александрия готовилась встречать Марка Антония с таким усердием, словно он возвращался после десятилетней войны, а не после нескольких недель разъездов по восточным владениям. Вдоль главных улиц развешивали цветные ткани, торговцы украшали свои лавки гирляндами, а городские чиновники с утра докладывали мне о приготовлениях, неизменно заканчивая отчёты просьбами выделить дополнительные средства.

Последнее обстоятельство раздражало меня больше всего.

Я не возражала против праздников. Египет нуждался в них не меньше, чем в хороших урожаях, особенно после нескольких тревожных лет, когда слухи о возможной войне стали столь привычными, что горожане почти перестали обращать на них внимание. Но существовала заметная разница между желанием порадовать народ и стремлением некоторых придворных устроить великолепное представление за счёт царской казны.

Утром мне принесли смету на украшение дворцовой пристани. Я внимательно прочитала её, пересчитала указанные суммы и обнаружила, что за одни только пурпурные полотнища предлагалось заплатить столько, сколько стоило содержание небольшого военного отряда в течение месяца. Когда я поинтересовалась причиной столь замечательной стоимости обыкновенной ткани, распорядитель торжеств начал долго объяснять тонкости её изготовления и редкость красителя.

Пришлось объяснить ему в ответ, что при необходимости я готова встречать Антония вообще без полотнищ.

Распорядитель ушёл огорчённым, но значительно более бережливым человеком.

Впрочем, мои собственные заботы были связаны вовсе не с предстоящим торжеством. Ещё накануне я приказала разобраться в исчезновении зерна из государственных хранилищ, и результаты проверки оказались именно такими, каких я ожидала.

Крыс не обнаружили.

Зато нашли двести сорок мешков ячменя в загородном имении Менекрата, несколько долговых расписок и записи о продаже зерна частным торговцам. Часть товара уже успели переправить в порт, откуда его намеревались отправить на Кипр. Управляющий, очевидно, рассчитывал заработать на разнице между установленной государственной ценой и той, которую за египетский хлеб платили за пределами страны.

Меня особенно заинтересовало, что среди покупателей значился один из поставщиков римского гарнизона.

Торговля с римлянами сама по себе не являлась преступлением. Египет ежегодно получал немалые деньги благодаря таким сделкам. Но когда человек, назначенный мной распоряжаться государственными запасами, начинает тайком продавать их чужеземным военным, это заставляет задуматься не только о его жадности.

Я приказала вернуть обнаруженное зерно, конфисковать имущество управляющего до полного возмещения ущерба и продолжить проверку остальных хранилищ. Самого Менекрата следовало оставить под стражей до завершения расследования. Мне хотелось выяснить, действовал ли он самостоятельно или имел покровителей, способных защитить его от последствий собственной предприимчивости.

В Александрии редко удавалось украсть что-нибудь действительно ценное без помощи человека, занимавшего достаточно высокое положение.

Когда доклады закончились, я некоторое время сидела над картой нижнего течения Нила, размышляя о предстоящем разливе. Последние годы река не всегда оправдывала ожидания земледельцев, а мне приходилось рассчитывать запасы так, чтобы возможный неурожай не привёл к голоду. Конечно, Нил продолжал кормить Египет, как делал это на протяжении тысячелетий, но я давно перестала верить, будто боги непременно заботятся о людях, если те исправно приносят жертвы.

Боги, возможно, и заботились. Просто предпочитали не отчитываться о результатах.

Я отложила карту и подошла к окну.

Внизу, за дворцовыми стенами, раскинулась Александрия. Отсюда были видны крыши богатых домов, длинные колоннады, участки широких улиц и гавань с множеством кораблей. Город казался спокойным, почти безмятежным, однако я слишком хорошо знала, сколько различных интересов сталкивается на его улицах ежедневно.

Греки спорили с египтянами о торговых пошлинах, египтяне жаловались на греческих чиновников, иудейские общины добивались сохранения своих привилегий, а римские торговцы вели себя с растущей уверенностью людей, которым принадлежит будущее.

Последнее мне особенно не нравилось.

Я была царицей Египта, но понимала, что моё государство уже давно не может существовать, не считаясь с желаниями Рима. Даже самые богатые сокровищницы бесполезны, если против тебя выступает армия, способная после одного поражения собрать другую, а затем третью.

И всё же я не собиралась превращаться в послушную правительницу, которой позволено носить корону лишь до тех пор, пока это устраивает римский сенат.

Поэтому мне был нужен Антоний.

Хотя с каждым годом становилось всё труднее отделять политическую необходимость от чувств, которые я испытывала к нему.

В дверь негромко постучали. Появившийся секретарь сообщил, что во внутреннем дворе меня ожидает Тимон.

Я вспомнила о странной находке и невольно бросила взгляд на письменный стол. Металлический предмет по-прежнему лежал в нижнем ящике, завёрнутый в ткань. За прошедшую ночь я дважды доставала его, пытаясь вновь увидеть необыкновенные изображения, но безуспешно. Сколько ни поворачивала находку и ни касалась углубления на её поверхности, она оставалась холодной и неподвижной.

Тимон явился с небольшим свитком и выражением человека, который получил ответы на несколько вопросов, но теперь предпочёл бы вообще ничего не спрашивать.

Он сообщил, что исследовал место обнаружения предмета и поговорил со строителями. Помещение, где находился металлический футляр, действительно было скрыто за древней кладкой, причём стены его отличались от остальных частей храма. Каменные блоки оказались подогнаны друг к другу настолько плотно, что мастера с трудом сумели разобрать одну из стен.

Самым странным было отсутствие каких-либо надписей.

Египтяне оставляли изображения и письмена почти повсюду, особенно в помещениях, связанных с храмами и погребальными обрядами. Даже самые скромные святилища обычно содержали имена богов, молитвы или рассказы о деяниях правителей. Здесь же не оказалось ничего, кроме пустых стен и металлического предмета.

— Может быть, помещение предназначалось для хранения сокровищ? — предположила я.

Тимон покачал головой. Он объяснил, что в таком случае строители наверняка оставили бы следы креплений для сундуков, сосудов или каких-нибудь полок. Однако никаких подобных следов не было. Сам предмет находился на небольшом каменном возвышении, словно его специально поместили туда и затем замуровали вход.

Я попросила показать свиток.

Учёный тщательно зарисовал расположение помещения относительно основного здания. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что оно находилось значительно глубже обычного уровня пола, а узкий проход к нему был перекрыт несколькими рядами больших камней.

Мне не понравилась одна подробность.

По словам Тимона, на стенах совершенно отсутствовали следы копоти, хотя помещение не имело окон и должно было освещаться светильниками. Если люди действительно пользовались им когда-то, они либо находились там в полной темноте, либо применяли неизвестный способ освещения.

Вспомнив голубоватое свечение, которое появилось над предметом у меня на глазах, я решила пока не высказывать собственных предположений.

Вместо этого приказала закрыть вход в найденное помещение и поставить возле него охрану. Рабочим следовало выплатить положенное вознаграждение и временно перевести их на другое строительство. Мне не хотелось, чтобы история о загадочном металлическом предмете разошлась по городу раньше, чем мы поймём, с чем имеем дело.

Тимон обещал продолжить исследование, хотя особенного воодушевления в его голосе я не заметила.

Когда он ушёл, я снова достала находку из ящика.

На гладкой поверхности не осталось никаких следов вчерашнего свечения. При дневном свете она выглядела ещё более необычно. Металл был тёмным, почти чёрным, но стоило немного изменить угол, под которым на него падали солнечные лучи, как по поверхности пробегал слабый серебристый отблеск.

Я попробовала провести по ней ногтем. Ни малейшей царапины не осталось.

Потом приложила предмет к уху, надеясь услышать движение какого-нибудь внутреннего механизма, но почувствовала себя при этом довольно глупо. За много лет правления мне приходилось заниматься вещами куда менее достойными царского внимания, однако подслушивать кусок металла до сих пор не доводилось.

В конце концов я вновь убрала его в ящик.

У загадок было одно неприятное свойство: они требовали времени, которого у меня почти никогда не находилось.

Антоний прибыл незадолго до захода солнца.

Я услышала о его возвращении ещё до того, как посыльный успел добраться до моих покоев. Со стороны пристани доносились приветственные крики, шумели трубы, а по дворцовым переходам торопились слуги, которым предстояло подготовить всё необходимое для встречи.

Когда я вышла на террасу, процессия уже приближалась к главным воротам. Впереди двигались всадники, за ними следовали телохранители и несколько богато украшенных колесниц. Над головами людей покачивались знамёна, на которых вечерний свет играл красными и золотыми отблесками.

Антоний ехал верхом.

Даже среди многочисленных воинов его было нетрудно узнать. Высокий, широкоплечий, с привычной уверенностью человека, который чувствует себя одинаково свободно на поле сражения и за пиршественным столом, он приветствовал встречавших его людей и, кажется, получал от происходящего искреннее удовольствие.

Я смотрела на него сверху и невольно улыбалась.

Временами Марк напоминал мне большого мальчишку, которому однажды разрешили командовать настоящими солдатами. Разница заключалась лишь в том, что его солдаты действительно могли завоевать половину мира.

Мы встретились в небольшом зале, примыкавшем к внутреннему двору.

Антоний обнял меня с такой силой, что я почувствовала под его дорожным плащом холодные металлические застёжки доспеха. От него пахло лошадью, кожей, дорожной пылью и вином. Последнее нисколько меня не удивило.

— Надеюсь, ты хотя бы не пытался лично проверить все винные погреба по дороге? — спросила я, когда он наконец отпустил меня.

— Только те, хозяева которых проявляли особенную настойчивость.

— Значит, все.

Он рассмеялся и поцеловал меня в висок.

Как бы я ни относилась к некоторым его привычкам, возвращения Антония всегда приносили мне облегчение. До тех пор, пока он находился далеко от Александрии, я ежедневно получала противоречивые известия о его передвижениях. Одни утверждали, что он собирает войска для новой кампании, другие говорили о тайных переговорах с парфянами, третьи уверяли, будто римские легионы уже начали переходить на сторону Октавиана.

Верить подобным сообщениям было нельзя, но и не обращать на них внимания я не имела права.

Теперь он стоял передо мной, живой, здоровый и чрезвычайно довольный собой. На некоторое время этого оказалось достаточно.

Позже, когда Антоний переоделся и мы остались в его покоях, я смогла рассмотреть его внимательнее. Он выглядел уставшим, хотя старался этого не показывать. На висках появилось несколько новых седых волос, лицо загорело сильнее обычного, а при ходьбе он едва заметно щадил левую ногу.

Причиной оказалась старая рана, вновь начавшая беспокоить после долгой верховой езды.

Я велела принести тёплую воду и мазь, которую приготовил дворцовый лекарь. Антоний сначала возмутился, заявив, что с ним всё в полном порядке, но затем позволил мне заняться его ногой. Судя по тому, как быстро он перестал спорить, боль была сильнее, чем ему хотелось признавать.

Мы говорили о детях, о состоянии войск и о последних известиях из Рима. Я рассказала о зерне, украденном Менекратом, и Антоний от души посмеялся над историей с крысами, предложив в качестве наказания посадить управляющего в зернохранилище вместе с настоящими грызунами.

Я ответила, что ещё не решила, какое наказание выбрать, поскольку сначала намерена выяснить, сколько людей участвовало в хищении.

Он не стал спорить. Антоний уважал моё право самостоятельно управлять Египтом, хотя временами пытался вмешиваться в дела, которые считал недостаточно важными для моего внимания. Особенно это касалось торговых вопросов, налогов и распределения государственных запасов.

Для человека, привыкшего командовать легионами, несколько тысяч мешков зерна действительно могли показаться мелочью.

Я же прекрасно понимала, что армия, которой нечего есть, перестаёт повиноваться гораздо быстрее, чем армия, недовольная своим полководцем.

Когда принесли ужин, мы расположились на открытой террасе, обращённой к морю.

Ночь опускалась на Александрию медленно. В гавани зажигались огни, вдоль набережной двигались небольшие группы людей, а далеко над водой светил Фаросский маяк. Его огонь был виден с большого расстояния, напоминая морякам, что впереди один из богатейших портов Средиземноморья.

Мне нравилось смотреть на маяк.

Он казался символом того Египта, который я стремилась сохранить: сильного, богатого, открытого миру и достаточно уверенного в себе, чтобы не бояться чужеземных кораблей.

Антоний пил вино и рассказывал о своих планах на ближайшие месяцы. После победы над Артаваздом Армянским он намеревался устроить в Александрии большое торжество и представить народу новые решения относительно восточных владений.

Я знала об этих намерениях, но теперь впервые услышала, насколько далеко он собирается зайти.

Марк хотел публично объявить о правах наших детей на обширные территории и укрепить положение Египта как центра новой политической системы на Востоке. Он говорил уверенно, с привычным размахом, словно речь шла о распределении земель между верными военачальниками, а не о будущем нескольких царств.

Я слушала его, стараясь не перебивать.

В его планах было немало привлекательного. Египет мог получить дополнительные владения, укрепить торговые связи и расширить влияние на соседние земли. Наши дети обретали титулы и права, которые позволяли им надеяться на самостоятельное будущее.

Однако я слишком хорошо представляла себе, как подобные известия встретят в Риме.

Римляне были готовы терпеть чужеземных царей до тех пор, пока те оставались достаточно слабыми, чтобы не представлять угрозы. Но могущественный союз восточных государств под властью Антония, тесно связанный с Египтом, неизбежно вызвал бы подозрения.

Особенно у Октавиана.

— Ты понимаешь, что этим даёшь ему прекрасный повод выступить против нас? — спросила я, когда Антоний закончил говорить.

Он отмахнулся, уверяя, что Октавиан и без того ищет повод для ссоры. В его представлении решительность всегда была лучшим способом продемонстрировать силу, а опасения следовало оставлять тем, кто не способен защитить собственные решения.

Мне хотелось возразить, что не всякую войну можно выиграть одной решительностью, однако я сдержалась.

Мы уже не раз возвращались к этому разговору. Марк прекрасно понимал опасность положения, но считал, что уступки лишь укрепят уверенность противника. Возможно, в определённых обстоятельствах он был прав.

И всё же меня беспокоило, как часто в последнее время он принимал политические решения, исходя из того, что должен доказать кому-то своё превосходство.

После ужина мы ещё долго сидели на террасе.

Разговор постепенно перешёл на более спокойные темы. Антоний рассказал несколько забавных историй о своих офицерах, одна из которых касалась молодого центуриона, по ошибке принявшего местного правителя за дворцового слугу. Оскорблённый царь потребовал наказания, но, узнав причину недоразумения, согласился простить римлянина при условии, что тот лично вручит ему извинения.

Центурион так старательно исполнил приказ, что в конце концов был приглашён на пир и вернулся к товарищам с дорогим подарком.

Антоний находил эту историю необыкновенно смешной. Я же подумала, что молодой человек, вероятно, обладал редким даром превращать собственную глупость в выгоду.

Впрочем, возможно, именно такой дар и требовался тем, кто хотел добиться успеха при римском дворе.

Когда стало совсем темно, Марк неожиданно заговорил о Цезарионе.

Он спросил, как продвигается обучение мальчика и достаточно ли времени тот уделяет военным упражнениям. Вопрос был задан спокойно, без обычной непринуждённости, и я почувствовала, что разговор принимает более серьёзный оборот.

Цезарион был сыном Юлия Цезаря.

И этого обстоятельства никто в Риме не мог забыть.

Октавиан называл себя наследником Цезаря и строил на этом значительную часть своих притязаний. Существование моего сына, носившего кровь великого римского полководца, представляло для него постоянное неудобство, хотя формально Цезарион не мог требовать того, что Октавиан получил по завещанию и усыновлению.

Я давно старалась не думать о том, насколько опасным станет положение мальчика, если борьба между Антонием и Октавианом перейдёт в открытую войну.

Но теперь этот вопрос встал передо мной с новой силой.

Антоний предложил устроить для Цезариона особую церемонию, которая подчеркнула бы его царское достоинство. Он говорил об этом как о естественном продолжении наших прежних решений, однако мне было ясно, что подобный шаг вызовет в Риме новую волну обвинений.

Я попросила его пока не торопиться.

Марк посмотрел на меня с удивлением, но спорить не стал. Возможно, он почувствовал моё беспокойство, а возможно, просто устал после долгой дороги. Мы договорились вернуться к этому вопросу позднее, когда будут известны подробности положения в Риме.

Я прекрасно понимала, что откладывать разговор бесконечно не получится.

И всё же была благодарна ему хотя бы за эту уступку.

Поздно ночью, когда Антоний уже спал, я вернулась в свои покои.

Несмотря на усталость, сон не приходил. Слова Марка продолжали звучать в моей памяти, перемешиваясь с известиями о действиях Октавиана и тревожными мыслями о будущем детей.

Я понимала, что приближается время серьёзных решений.

В молодости мне казалось, что главная трудность власти заключается в необходимости побеждать врагов. Позже я узнала, что значительно сложнее сохранить достигнутое, особенно когда от твоих ошибок начинают зависеть судьбы тех, кого ты любишь.

Я подошла к столу и машинально открыла нижний ящик.

Металлический футляр лежал там же, где я его оставила.

При свете небольшого светильника он казался совершенно чёрным. Я взяла его и снова провела пальцем по круглому углублению.

Ничего не произошло.

Мне следовало оставить эту бессмысленную затею и отправиться спать, но любопытство оказалось сильнее здравого смысла. Я повернула предмет, осмотрела боковые стороны, затем осторожно нажала на поверхность ногтем.

Внезапно раздался едва слышный щелчок.

На этот раз я не отдёрнула руку.

По поверхности прошла тонкая голубая линия. Она двигалась медленно, огибая края предмета, пока не замкнулась в ровный прямоугольник.

Затем над ним возникло изображение.

Однако теперь я увидела не город.

Передо мной появилась небольшая комната с гладкими светлыми стенами. В ней стоял необычный стол, над которым висела прозрачная поверхность, покрытая светящимися знаками. Рядом находилось широкое кресло без привычных резных ножек, а за большим окном виднелись высокие здания, озарённые множеством огней.

Сначала я решила, что наблюдаю очередное чудесное изображение неизвестной страны. Но затем заметила движение.

В комнату вошёл мужчина.

Он был молод, хотя по возрасту, вероятно, уже приближался к тридцати годам. Тёмные волосы лежали небрежно, одежда казалась странной и лишённой каких-либо украшений. На нём не было ни плаща, ни пояса, ни даже обычных сандалий. Вместо них он носил короткую тёмную верхнюю одежду и облегающие штаны.

Мужчина подошёл к столу и коснулся светящейся поверхности.

Изображение переменилось.

Теперь я увидела какие-то линии, круги и знаки, которых не могла прочитать. Они постоянно двигались, исчезали и появлялись вновь. Часть из них напоминала греческие буквы, но сочетания были мне неизвестны.

Мужчина нахмурился, что-то произнёс и провёл рукой перед собой.

Я не услышала его слов.

Он повернулся, и на мгновение мне показалось, что смотрит прямо на меня. Невольно я задержала дыхание.

Затем мужчина наклонился к столу, взял небольшой плоский предмет и вышел из комнаты.

Изображение погасло.

Я долго сидела неподвижно, пытаясь понять увиденное. Страннее всего было то, насколько обычным казалось поведение незнакомца. Он не совершал никаких обрядов, не обращался к богам и не проявлял удивления перед предметами, которые я сочла бы величайшими чудесами.

Для него всё это было привычным.

Именно эта мысль тревожила меня больше всего.

Если существовало место, где подобные вещи являлись частью повседневной жизни, насколько далеко оно находилось от Египта? Быть может, за пределами известных земель жили народы, чьи знания превосходили наши настолько, что мы даже не могли понять их достижения?

Но почему тогда никто никогда не рассказывал о подобных городах?

Я вспомнила слова некоторых греческих философов, рассуждавших о бесконечности мира. Они утверждали, что человеческое знание ничтожно по сравнению с тем, что ещё предстоит открыть. Возможно, я только что получила доказательство их правоты.

А возможно, действительно держала в руках предмет, созданный богами.

Последнее объяснение мне нравилось значительно меньше.

С богами было невозможно договориться на равных.

Я вновь коснулась углубления, надеясь вернуть изображение, но предмет оставался неподвижным. Только теперь поверхность казалась чуть теплее, чем прежде.

Я завернула находку и убрала в ящик.

Затем долго стояла у окна, вглядываясь в ночную Александрию.

Город спал не полностью. Вдали мерцали огни кораблей, на пристани продолжалась разгрузка товаров, а вдоль улиц двигались редкие факельщики. Всё выглядело знакомым, понятным и почти успокаивающим.

Но теперь я знала, что где-то существует другой город.

Там люди живут среди невероятных сооружений, пользуются предметами, назначение которых мне неизвестно, и, судя по всему, даже не считают это чем-то удивительным.

Впервые за много лет мне захотелось оказаться не царицей, не дочерью Птолемея и не союзницей римского полководца, а обыкновенным путешественником, которому позволено задавать вопросы и получать ответы, не опасаясь показаться невежественным.

Разумеется, подобная мысль была совершенно нелепой.

Я не могла просто покинуть Египет и отправиться искать неизвестную страну. На мне лежали обязанности перед государством, детьми и людьми, доверявшими мне свою судьбу. Моё место находилось здесь, среди дворцовых залов, свитков с отчётами и бесконечных споров о деньгах и власти.

Я погасила светильник и легла, надеясь наконец уснуть.

Некоторое время спустя мне удалось задремать, но сон оказался беспокойным.

Мне снился город с высокими башнями и широкими улицами. Я шла по нему одна, среди множества незнакомых людей. Они спешили мимо, разговаривали на непонятном языке и совершенно не замечали моего присутствия.

Я пыталась обратиться к прохожим, но никто не останавливался.

Тогда я увидела того самого мужчину из странного изображения.

Он стоял на другой стороне широкой дороги, по которой двигались необычные повозки. Я хотела позвать его, однако не знала имени.

Мужчина заметил меня.

В отличие от остальных он остановился и посмотрел так внимательно, словно узнал.

Я попыталась приблизиться, но между нами пронеслась длинная серебристая повозка, заслонившая его фигуру.

Когда дорога снова открылась, мужчины уже не было.

Я проснулась с неприятным ощущением, будто потеряла что-то важное, хотя совершенно не понимала, что именно.

За окнами начинался рассвет.

Восточное небо постепенно светлело, окрашивая море в бледно-розовые тона. Через несколько часов во дворце вновь появятся чиновники, послы и военачальники, требующие решений. Антоний станет обсуждать приготовления к торжеству, дети отправятся к своим учителям, а я вернусь к привычным обязанностям.

Сновидение постепенно теряло ясность.

Я уже почти убедила себя, что оно было лишь следствием усталости и вчерашних необычных впечатлений, когда услышала тихий звук.

Он доносился от письменного стола.

Я поднялась и подошла ближе.

Нижний ящик был закрыт. Никакого света сквозь щели не пробивалось, однако звук повторился — короткий, ровный, совсем не похожий на скрип дерева или движение насекомого.

Я открыла ящик.

Металлический предмет лежал на прежнем месте, но его поверхность теперь украшали три маленькие светящиеся точки.

Пока я смотрела на них, одна исчезла.

Остались две.

Я не знала, что это означает, и потому решила никому пока не рассказывать. Разумнее было дождаться Тимона и проверить, не удастся ли найти объяснение происходящему.

Но, возвращаясь к постели, я впервые подумала о возможности, которую прежде даже не рассматривала.

Что, если этот предмет не просто показывает мне неизвестные места?

Что, если он чего-то ждёт?

И почему с каждым разом у меня всё сильнее возникало ощущение, что его ожидание связано именно со мной?

В тот день я ещё не понимала, что два светящихся знака не были украшением или случайной прихотью загадочного механизма.

Они означали, что время, отпущенное мне в привычном мире, уже начало истекать.

Глава 3. Дары Александрии

К утру я успела убедить себя, что загадочный предмет не представляет непосредственной опасности. По крайней мере, за прошедшие часы он никого не убил, не поджёг дворец и не потребовал человеческих жертв, что уже выгодно отличало его от многих вещей, которые жрецы объявляли дарами богов.

Два голубоватых огонька продолжали светиться на гладкой поверхности. Я несколько раз пыталась выяснить, что они означают, но предмет не реагировал ни на прикосновения, ни на изменение положения. В конце концов пришлось признать, что настойчивость не всегда приносит желаемые результаты, и заняться делами, в которых мои знания всё-таки имели некоторое значение.

В тот день предстояло окончательно согласовать подготовку к большому торжеству, задуманному Антонием. После победы в Армении он намеревался продемонстрировать могущество нашего союза и объявить о новом распределении восточных владений. В Александрии уже несколько недель говорили о предстоящем празднике, хотя большинство горожан представляло себе его содержание весьма смутно.

Некоторые ожидали раздачи денег, другие надеялись на отмену налогов, третьи просто хотели посмотреть на военачальников и пленного армянского царя. У последних имелись наибольшие основания рассчитывать на исполнение своих желаний.

Я же думала прежде всего о детях.

На столе передо мной лежали рисунки церемониальных одежд, подготовленные дворцовыми мастерами. Для Цезариона изготовили пурпурное одеяние с золотой вышивкой, соответствовавшее его положению соправителя Египта. Александру предназначались армянские царские одежды и высокая тиара, Селене — наряд, украшенный изображениями солнца и луны, а маленькому Птолемею — крошечная корона, которая, по моему мнению, представляла гораздо большую опасность для его терпения, чем для политического равновесия Востока.

Моему младшему сыну исполнилось всего два года. Он совершенно не интересовался государственным устройством, зато проявлял живейшее любопытство ко всему, что можно было бросить на пол.

Вчера он сбросил со стола бронзовую статуэтку, после чего с одинаковым удовольствием наблюдал и за её падением, и за отчаянием воспитателя.

Теперь этому ребёнку собирались даровать царские титулы.

Я невольно представила лица придворных, которым однажды придётся объяснять своему повелителю, что государственные сокровищницы нельзя опрокидывать ради интересного звука.

Впрочем, до этого времени ещё следовало дожить.

Цезарион пришёл ко мне после утренних занятий. Он заметно вырос за последние месяцы, и мне всё чаще приходилось напоминать себе, что передо мной уже не маленький мальчик, который когда-то прятался за моим креслом во время скучных приёмов. Его лицо становилось серьёзнее, движения приобретали сдержанность, а в разговоре порой появлялись выражения, удивительно напоминавшие манеру его отца.

Я пригласила его сесть рядом и показала приготовленное одеяние.

Он осмотрел его внимательно, но без того восторга, которого ожидали от него мастера. Особенно долго задержал взгляд на золотом венце, украшенном драгоценными камнями.

— Мне действительно придётся носить это весь день?

Я рассмеялась и объяснила, что церемония вряд ли продлится до вечера, хотя его обязанность сохранять подобающий вид может оказаться более утомительной, чем занятия с учителями.

Сын вздохнул. Потом спросил, зачем вообще нужны новые титулы, если он уже является царём Египта.

Вопрос оказался значительно разумнее большинства предложений, которые я выслушивала в последнее время от взрослых советников.

Я объяснила, что власть существует не только в виде земель, крепостей и воинов. Иногда право на престол признаётся людьми задолго до того, как государство действительно оказывается под твоим управлением. Титул может укрепить положение правителя, привлечь союзников или заставить противников считаться с его притязаниями.

Цезарион выслушал меня, немного подумал и задал следующий вопрос:

— А если другие правители не согласятся?

Я посмотрела на него и почувствовала знакомое беспокойство. Его детство заканчивалось, а вместе с ним исчезала возможность ограждать сына от некоторых неприятных истин.

— Тогда, — ответила я, — придётся убеждать их. Желательно словами, хотя иногда люди понимают только силу.

Он кивнул, словно услышал именно то, что ожидал.

Мне хотелось добавить, что убеждать других гораздо легче, когда ты способен распознать собственные ошибки, но мальчик уже рассматривал карту восточных владений, лежавшую на соседнем столе.

Его особенно заинтересовала Армения.

В тот момент я остро почувствовала, насколько странным может быть наше положение. Я готовила детей к будущему, которого сама не могла представить с уверенностью. Мы распределяли земли, заключали союзы и распоряжались титулами, однако всё это зависело от решений людей, находившихся за сотни миль от Александрии.

А главное — от того, сумеем ли мы сохранить собственную независимость.

Подготовка к торжеству поглотила дворец целиком.

В больших залах непрерывно работали мастера, слуги переносили мебель, проверяли светильники и натирали металлические украшения. На кухнях с раннего утра до поздней ночи готовили продукты, предназначенные для многочисленных гостей. Распорядители спорили о порядке размещения знатных семей, а жрецы обсуждали, какие божественные символы следует использовать во время церемонии.

Последние особенно старались.

Я намеревалась появиться перед народом в образе Исиды, и это обстоятельство вызвало среди храмовых служителей настоящий прилив усердия. Ко мне принесли столько предложений относительно украшений, благовоний и священных предметов, что к концу второго дня я начала подозревать: если соглашусь со всеми рекомендациями, мне придётся явиться на торжество под тяжестью нескольких десятков фунтов золота.

Я выбрала наиболее подходящие украшения и приказала остальные вернуть в сокровищницу.

Исида, насколько мне было известно, никогда не жаловалась на недостаток драгоценностей, но и не пыталась носить их все одновременно.

С Антонием мы виделись преимущественно вечером. Он проводил дни среди военачальников, представителей восточных царств и римских приближённых, обсуждая подробности будущих объявлений. Иногда мне казалось, что для него предстоящее торжество служит не столько политической необходимостью, сколько возможностью окончательно доказать своё превосходство над соперниками.

Я понимала его стремление.

После неудачного похода против парфян Марку требовалась победа, которая восстановила бы его авторитет. Захват Армении давал ему такую возможность, хотя значение достигнутого успеха нельзя было сравнивать с завоеванием Парфии, о котором он мечтал.

Однако меня беспокоило другое.

В Риме оставалась Октавия, его законная жена и сестра Октавиана.

Марк давно жил со мной, но это не отменяло обстоятельств, которыми его противники могли воспользоваться в любой момент. Я прекрасно знала, что римляне охотно прощают мужчинам любовные приключения, особенно если те обладают достаточным богатством и влиянием. Но одно дело — любовница могущественного полководца, и совсем другое — чужеземная царица, чьи дети получают права на земли, которые Рим привык считать сферой собственного господства.

В первом случае окружающие могут посмеяться и забыть.

Во втором начинают говорить о предательстве.

Однажды вечером я попыталась объяснить это Антонию. Мы находились в его рабочих покоях, где несколько столов были завалены картами, письмами и донесениями. Марк слушал меня, рассеянно поворачивая в руках небольшую серебряную чашу, пока я перечисляла возможные последствия предстоящей церемонии.

Меня тревожили не сами титулы, а то, как именно о них собирались объявить.

Особенно о владениях, которые ещё предстояло завоевать.

Антоний считал, что публичное провозглашение наших намерений покажет Востоку силу союза и убедит колеблющихся правителей в необходимости поддержать нас. Я же подозревала, что некоторые из них предпочтут подождать, пока станет ясно, кто именно выйдет победителем из противостояния с Октавианом.

Разговор постепенно становился неприятным.

Марк раздражался, когда я напоминала о возможной реакции Рима. Ему казалось, что я преувеличиваю влияние Октавиана и недооцениваю верность легионов.

Я не стала спорить о военных вопросах. В них Антоний действительно разбирался лучше меня. Но за годы правления я научилась отличать верность человеку от верности его удаче.

Пока полководец побеждает, рядом с ним всегда достаточно преданных сторонников. После поражения их число удивительным образом сокращается.

В конце концов Марк отложил чашу и подошёл ко мне. Раздражение ещё не исчезло с его лица, но в голосе уже не было прежней резкости.

Он сказал, что хочет оставить нашим детям не только богатство, но и настоящее положение в мире. Такое, которое никто не сможет отнять одним решением сената.

Я смотрела на него и понимала, что в этом желании нет ни притворства, ни расчёта. Марк действительно любил детей и по-своему стремился обеспечить их будущее.

Просто его представления о безопасности заметно отличались от моих.

Для Антония лучшей защитой оставалась сила. Для меня — способность вовремя понять, откуда придёт опасность.

Впрочем, возможно, именно поэтому мы так хорошо дополняли друг друга.

Я коснулась его руки и попросила лишь об одном: прежде чем объявлять о новых владениях, тщательно продумать каждое слово.

Он пообещал.

Насколько твёрдо собирался держать обещание, мне предстояло узнать совсем скоро.

За три дня до торжества произошёл неприятный случай.

Один из дворцовых писцов, занимавшихся подготовкой официальных документов, сообщил, что пропала копия перечня территорий, которые предполагалось передать нашим детям. Подлинник оставался на месте, как и остальные бумаги, поэтому первоначально исчезновение сочли обыкновенной небрежностью.

Но меня насторожило то, что копия исчезла из комнаты, доступ в которую имели лишь несколько доверенных служащих.

Я приказала провести проверку.

К вечеру выяснилось, что один из младших писцов покинул дворец раньше положенного времени и не вернулся к ночи. Его жилище оказалось пустым, а соседи сообщили, что мужчина несколько дней назад отправил жену и детей к родственникам за город.

Совпадение было слишком удобным, чтобы считать его случайным.

Начальник стражи предложил немедленно задержать семью беглеца. Я отказалась. Если писец действительно передавал сведения нашим противникам, его жена могла ничего не знать. Кроме того, подобные меры редко помогают найти человека, который заранее подготовил побег.

Гораздо полезнее было выяснить, кому он мог передать документы.

Я велела проверить его знакомства среди римских торговцев и чиновников, а также проследить за дорогами, ведущими к западным портам. Письмо, отправленное в Рим обычным морским путём, могло оказаться там значительно раньше, чем мы узнаем о его содержании.

В ту ночь я почти не спала.

Не потому, что исчезнувшие документы содержали какую-то особенную тайну. Главные решения вскоре должны были стать известны всему городу.

Меня беспокоило другое.

Кто-то во дворце считал необходимым сообщать о наших намерениях чужим людям раньше, чем мы сами объявим о них. И этот человек прекрасно понимал, что его действия могут повлечь самые серьёзные последствия.

Я давно привыкла к присутствию шпионов. В Александрии их было почти столько же, сколько торговцев благовониями, хотя первые обычно обходились казне значительно дороже. Но одно дело — знать о чужих соглядатаях, и совсем другое — обнаруживать их среди людей, ежедневно находящихся рядом с твоими детьми.

Утром я распорядилась сменить часть дворцовой охраны.

Антонию об исчезновении документов тоже сообщили. Он отнёсся к происшествию спокойнее меня, заметив, что Октавиан и без всяких украденных свитков прекрасно осведомлён о наших планах.

Возможно, это было правдой.

Но от подобных мыслей мне не становилось легче.

День торжества наступил ясным и жарким.

С самого утра в Александрии царило необыкновенное оживление. Толпы людей стекались к месту проведения церемонии, занимали свободные пространства вдоль улиц и старались расположиться так, чтобы лучше видеть происходящее. Продавцы воды, фруктов и сладостей пользовались случаем, назначая цены, которые в обычный день наверняка вызвали бы возмущение покупателей.

Сегодня же горожане охотно расставались с деньгами.

Праздник давал им возможность хотя бы ненадолго забыть о собственных заботах, и я не собиралась лишать их этого удовольствия.

Для церемонии подготовили высокое возвышение с несколькими престолами. Всё было устроено так, чтобы народ мог хорошо видеть нас, а представители знатных семей и иностранных посольств занимали места в соответствии со своим положением.

Оформление получилось роскошным, даже по меркам нашего двора.

Золотые украшения сияли на солнце, пурпурные ткани колыхались от лёгкого ветра, а над собравшимися людьми поднимались многочисленные знамёна. Музыканты исполняли торжественные мелодии, жрецы готовились произносить благословения, и повсюду ощущалось то особенное возбуждение, которое возникает перед событиями, призванными остаться в памяти нескольких поколений.

Мне помогали облачаться в покоях, расположенных неподалёку от места церемонии.

Широкий золотой воротник с драгоценными вставками оказался тяжелее, чем я помнила. Диадема была закреплена так тщательно, что к концу приготовления у меня начала болеть голова. Поверх тонкого льняного одеяния служанки уложили лёгкую накидку, украшенную вышитыми изображениями крыльев.

В зеркале из полированного металла отражалась женщина, которую жрецы с готовностью называли земным воплощением богини.

Я же видела усталость под глазами и небольшую морщину между бровями, которую не удалось скрыть даже искусным придворным мастерицам.

За последние годы я стала замечать подобные изменения всё чаще.

Раньше мне казалось, что старость касается лишь других людей. Теперь я понимала, что время совершенно не интересуется царскими титулами.

Впрочем, мне было только тридцать пять лет, и я не собиралась уступать ему без борьбы.

Когда приготовления завершились, вошла Хармион, одна из немногих женщин, рядом с которыми я могла позволить себе не следить за каждым словом.

Она окинула меня внимательным взглядом, поправила край накидки и заметила, что с таким количеством золота мне лучше не приближаться к глубоким бассейнам.

Я рассмеялась, хотя замечание показалось мне вполне разумным.

После этого Хармион сообщила, что дети готовы.

Первым вошёл Цезарион. Он держался уверенно, почти торжественно, но я заметила, как он невольно поправляет широкий пояс. Следом появилась Селена, необычайно довольная собственным нарядом. Александру явно не нравилась высокая тиара, зато он был восхищён небольшим церемониальным мечом, который ему позволили носить.

Последним принесли Птолемея.

Он некоторое время рассматривал мою диадему, затем попытался снять с собственной головы корону и, получив отказ, выразил своё отношение к происходящему весьма громко.

Слуги пришли в ужас.

Я же подумала, что будущий властитель Сирии и Киликии пока совершенно не готов к дипломатическим переговорам.

Потребовалось некоторое время, чтобы его успокоить.

Наконец все приготовления завершились, и мы направились к месту церемонии.

Я много раз появлялась перед огромными толпами людей, но тот день запомнился мне особенно ясно.

Когда мы вышли на возвышение, приветственные крики поднялись настолько громко, что на мгновение заглушили музыку. Передо мной расстилалось бескрайнее море человеческих лиц, среди которых невозможно было различить отдельных людей. На солнце сверкали наконечники копий, колыхались знамёна, а над всем этим шумом звучало моё имя.

Я заняла приготовленный престол.

Антоний находился рядом, облачённый в роскошные одежды, соответствовавшие торжественности момента. Он выглядел довольным и уверенным, словно само великолепие происходящего служило доказательством правильности принятых решений.

Наших детей разместили неподалёку.

Цезарион держался спокойно. Селена внимательно рассматривала собравшихся, Александр изо всех сил старался выглядеть взрослым, а Птолемей, к счастью, наконец перестал протестовать против своего головного убора.

Началось оглашение титулов.

Я слушала торжественные слова и наблюдала за лицами людей, расположившихся в первых рядах. Здесь находились представители греческой знати, египетские жрецы, иностранные послы и приближённые Антония. Некоторые воспринимали происходящее с искренним воодушевлением. Другие сохраняли осторожную неподвижность, явно стараясь не выдать собственного отношения.

Римляне особенно внимательно следили за церемонией.

Я хорошо понимала причину.

Перед ними разворачивалось событие, которое вскоре станет предметом ожесточённых споров в их родном городе.

Меня провозгласили Царицей царей, а Цезариона — Царём царей. Были подтверждены наши права на Египет и другие владения. Затем настала очередь младших детей.

Александру предназначались Армения, Мидия и Парфия, хотя последняя всё ещё оставалась непокорённой. Селена получила права на Киренаику и Ливию. Маленькому Птолемею были пожалованы Сирия, Киликия и некоторые соседние земли.

Народ приветствовал каждое объявление.

Я смотрела на детей и испытывала странное сочетание гордости и тревоги.

На глазах тысяч людей им даровали царства, о существовании которых младшие едва ли имели достаточно ясное представление. Слова, произнесённые сегодня, однажды могли превратиться в настоящую власть, но с той же вероятностью становились причиной войн, изгнания или смерти.

Всё зависело от будущего, которое никто из нас не способен был предсказать.

Когда объявили титулы Александра, он невольно повернулся ко мне. Я одобрительно улыбнулась, и мальчик сразу выпрямился, стараясь придать лицу серьёзное выражение.

Мне захотелось забрать его с возвышения, снять нелепую тяжёлую тиару и отправить играть в сад вместе с сестрой.

Но я осталась сидеть.

Царица не могла позволить себе подобной слабости перед тысячами подданных.

По крайней мере, так меня учили с детства.

Особенно сильные приветственные крики раздались, когда вновь прозвучало имя Цезариона. Антоний публично подтвердил его происхождение от Юлия Цезаря, и я заметила, как некоторые римляне переглянулись.

Этот момент был важнее большей части остальных объявлений.

Мой сын являлся живым напоминанием о человеке, чьё наследие теперь делили между собой самые могущественные люди Рима. И хотя римские законы не давали Цезариону прав, которыми обладал усыновлённый Цезарем Октавиан, само существование мальчика делало положение последнего менее удобным.

Я смотрела на сына, стараясь не думать о том, какую опасность может принести ему сегодняшняя слава.

Церемония продолжалась.

Жрецы произносили благословения, музыканты исполняли торжественные мелодии, а послы и приближённые один за другим выражали почтение. Всё происходило именно так, как было задумано.

И всё же ближе к завершению я заметила небольшое происшествие.

Один из римских гостей, находившийся возле группы военачальников, незаметно передал сложенный свиток своему спутнику. Тот спрятал его под плащом и почти сразу покинул отведённое ему место.

Само по себе это ничего не означало. Во время подобных собраний люди постоянно обменивались записками, сообщениями и распоряжениями. Но человек, получивший свиток, двигался слишком поспешно для обычного поручения.

Я запомнила его лицо.

Высокий, худощавый, с коротко остриженными волосами и небольшим шрамом над правой бровью. На нём была простая одежда римского служащего, не привлекавшая особенного внимания.

Когда церемония завершилась, я незаметно подозвала одного из начальников дворцовой охраны и приказала выяснить, кто этот человек и куда он отправился.

Я не собиралась омрачать праздник поспешными подозрениями.

Но и забывать увиденное не намеревалась.

К вечеру город погрузился в веселье.

На улицах раздавали хлеб, вино и небольшие денежные подарки. Музыканты выступали перед собравшимися, торговцы продолжали продавать свои товары, а в богатых домах устраивали пиршества, на которых каждый хозяин стремился превзойти соседей роскошью угощения.

Дворец не стал исключением.

В главном зале накрыли столы для знатных гостей. Воздух наполнился ароматами жареного мяса, пряностей и благовоний. Слуги непрерывно приносили новые блюда, а музыканты старались заглушить гул многочисленных разговоров.

Антоний находился в прекрасном расположении духа.

Он охотно принимал поздравления, смеялся над шутками приближённых и то и дело поднимал чашу, желая здоровья нашим детям и процветания Египту. Его уверенность казалась почти заразительной, и даже некоторые из тех, кто утром выглядел настороженным, теперь охотно присоединялись к общему веселью.

Я наблюдала за происходящим с некоторого расстояния.

Мне нравилось видеть Марка счастливым. Последние годы принесли ему немало разочарований, и сегодняшнее торжество, несомненно, стало для него возможностью вновь почувствовать себя победителем.

Но я не могла отделаться от мысли, что мы слишком громко объявили о своих намерениях.

В Риме обязательно узнают обо всём произошедшем. Узнают о титуле Царицы царей, о правах Цезариона и о территориях, дарованных нашим детям.

И Октавиан сумеет воспользоваться этими известиями.

У него было достаточно сторонников, чтобы превратить любое событие в удобное обвинение. Я уже представляла, как в римском сенате станут говорить о том, что Антоний поддался влиянию чужеземной женщины и намерен раздать восточные земли её детям.

При этом никто не вспомнит, сколько римских военачальников прежде получали царства, города и богатства в награду за собственную верность.

Римляне вообще обладали удивительной способностью считать справедливым всё, что приносило пользу Риму.

Если же подобные действия совершал кто-то другой, они немедленно обнаруживали нарушение священных законов.

Размышления прервал появившийся возле меня Цезарион.

Он уже успел сменить церемониальное одеяние на более удобное и выглядел заметно счастливее. В руках мальчик держал небольшую чашу с разбавленным вином, а на лице его появилось знакомое выражение, свидетельствовавшее о желании задать вопрос.

Он спросил, означает ли сегодняшний праздник, что теперь его будут считать равным другим царям Востока.

Я объяснила, что титул не освобождает правителя от необходимости заслуживать уважение собственными поступками. Некоторые люди носят короны, но остаются ничтожными, тогда как другие способны управлять государствами, вообще не обладая царским званием.

Сын задумался.

Затем признался, что ему понравилось, когда народ приветствовал его имя.

Я не стала осуждать эту маленькую слабость.

Мне самой нравилось слышать приветствия подданных, особенно в молодости. Власть обладает приятными сторонами, и было бы лицемерием утверждать обратное.

Однако я предупредила сына, что крики толпы ещё не означают настоящей преданности.

Сегодня люди восхищаются победителем, а завтра могут с равным воодушевлением приветствовать его соперника.

Цезарион нахмурился, явно не желая соглашаться с таким представлением о человеческой природе.

Я погладила его по щеке и отправила отдыхать.

Он подчинился неохотно, но без возражений.

Проводив сына взглядом, я почувствовала неожиданную грусть. С каждым годом он всё больше походил на отца, а я всё яснее понимала, что однажды не смогу защитить его от всех опасностей.

Материнская любовь плохо сочеталась с обязанностями правителя.

Особенно когда приходилось выбирать между безопасностью ребёнка и будущим государства, которое однажды должно было перейти к нему.

Поздно вечером меня разыскал начальник дворцовой охраны.

Человека со шрамом, за которым я приказала проследить, обнаружили возле одного из складов неподалёку от гавани. Оказалось, что он служил при римском торговом представительстве и неоднократно выполнял поручения нескольких влиятельных купцов.

Само по себе это не вызывало подозрений.

Гораздо интереснее оказалось другое.

Незадолго до встречи со своим спутником он приобрёл место на небольшом торговом судне, которое собиралось отправиться в сторону западных владений Рима. Капитану были заплачены значительные деньги за то, чтобы корабль вышел в море как можно раньше.

При обыске у человека нашли несколько писем.

Одно из них содержало подробное описание сегодняшней церемонии, включая титулы детей и слова Антония относительно Цезариона. Другое предназначалось неизвестному получателю и было написано таким образом, что содержание его без дополнительного ключа оставалось непонятным.

Я внимательно просмотрела документы.

Письмо о церемонии не содержало прямых угроз или обвинений. Автор просто сообщал о произошедшем, старательно перечисляя все подробности. Однако некоторые выражения показались мне слишком тщательно подобранными.

Антоний там назывался человеком, который предпочёл Александрии Рим.

Я же фигурировала как египетская царица, получившая от римского полководца обширные владения и намеревающаяся возвысить своих детей над законными наследниками римских традиций.

Факты были изложены достаточно точно, чтобы выглядеть убедительно.

Но их смысл намеренно менялся.

Я прекрасно представляла, какие выводы сделают люди, прочитавшие подобное сообщение без знания обстоятельств.

Римляне не любят чужеземных правителей, особенно тех, кто становится слишком могущественным. И если им сообщить, что богатства Востока переходят к детям египетской царицы, многие решат, будто у них отнимают то, что по праву принадлежит Риму.

Я приказала задержать отправителя до выяснения всех обстоятельств.

Однако не велела применять пытки.

Человек, который носит чужие письма за деньги, далеко не всегда знает их истинное назначение. Гораздо полезнее было установить, кто составлял сообщения и кто оплачивал их доставку.

Начальник охраны сообщил, что среди вещей задержанного нашли небольшую сумму серебра и несколько расписок, оформленных на имя торговца Луция Септимия.

Это имя показалось мне знакомым.

После недолгих поисков среди документов выяснилось, что Луций Септимий упоминался в отчётах о продаже государственного зерна, обнаруженных в имении Менекрата.

Я перечитала записи дважды.

Значит, исчезнувшее зерно и сегодняшние сообщения могли быть связаны между собой.

Совпадение не доказывало существования заговора, но давало достаточно оснований для дальнейшего расследования.

Я распорядилась найти Луция Септимия и установить, с кем он поддерживал отношения во дворце.

Затем приказала доставить мне все записи Менекрата.

Праздник продолжался, однако моё настроение уже окончательно испортилось.

Когда гости разошлись, я вернулась в свои покои.

Служанки помогли снять тяжёлые украшения. После долгого дня шея болела от золотого воротника, а волосы настолько устали от многочисленных заколок, что я едва удержалась от желания немедленно обрезать их.

Я переоделась в простое льняное платье, попросила принести воды и наконец осталась одна.

За окнами по-прежнему слышались отдалённые звуки музыки. Александрия не собиралась заканчивать праздник только потому, что её царица устала.

Я подошла к столу и открыла нижний ящик.

Странный металлический предмет лежал на прежнем месте.

Два голубоватых огонька продолжали светиться, почти незаметные при обычном освещении.

Я взяла его в руки и какое-то время рассматривала.

После сегодняшнего торжества мне особенно хотелось вновь увидеть тот необыкновенный город. Не потому, что я надеялась получить там ответы на политические вопросы, а скорее из простого желания хотя бы ненадолго отвлечься от забот, которые сопровождали меня всю жизнь.

Где-то существовали здания, высота которых казалась невероятной, предметы, способные показывать движущиеся изображения, и люди, для которых всё это было привычным.

Я подумала о незнакомом мужчине, увиденном прошлой ночью.

Он выглядел совершенно обыкновенным человеком, хотя окружающие его вещи превосходили самые смелые представления наших учёных. В его поведении не было ни торжественности жреца, ни осторожности придворного, ни той напряжённой внимательности, с какой мужчины обычно обращались ко мне.

Разумеется, он не знал, что за ним наблюдают.

Но сама мысль о человеке, которому совершенно безразличны мои титулы, почему-то показалась забавной.

Интересно, как бы он повёл себя, узнав, кто я?

Вероятно, упал бы на колени, как и большинство людей.

Хотя в его лице было что-то такое, что заставляло сомневаться.

Я усмехнулась собственным мыслям.

Мне решительно следовало больше спать.

В этот момент предмет слегка нагрелся.

Я почувствовала изменение температуры ладонями и немедленно положила его на стол. Голубоватые огоньки начали медленно мерцать, а затем по поверхности пробежала знакомая тонкая линия.

Изображение появилось почти сразу.

Снова комната с гладкими стенами, прозрачной светящейся поверхностью и большим окном. Только теперь за окном было темно, а далёкие здания сияли множеством огней.

Незнакомый мужчина сидел за столом.

Я невольно подалась вперёд.

Он выглядел уставшим. Волосы были растрёпаны, на лице появилась тень щетины, а рядом стоял сосуд с тёмной жидкостью. Некоторое время мужчина внимательно смотрел на светящиеся знаки, затем резко откинулся в кресле и потёр лицо ладонями.

Движение оказалось настолько знакомым, что я улыбнулась.

Точно так же вёл себя Антоний, когда долго разбирал военные донесения и обнаруживал, что писцы умудрились запутать даже самые простые сведения.

Мужчина вдруг наклонился к столу и что-то произнёс.

На этот раз я услышала звук.

Он был тихим, искажённым, но несомненно человеческим.

Я замерла.

Мужчина повторил несколько слов, глядя на светящуюся поверхность. Я не поняла их, хотя различила странные сочетания звуков, не похожие ни на греческий, ни на египетский, ни на латинский язык.

Затем он встал и направился к окну.

Я следила за его движениями, стараясь запомнить каждую подробность.

У самого окна мужчина неожиданно остановился.

Он медленно повернул голову.

На его лице появилось выражение, которое я сначала не сумела понять. Казалось, он услышал нечто неожиданное и теперь пытался определить источник звука.

Потом его взгляд переместился.

Прямо ко мне.

Я невольно отстранилась.

Мужчина сделал шаг вперёд.

Его губы шевельнулись, но я не разобрала произнесённых слов. Он подошёл ближе, поднял руку и коснулся чего-то перед собой.

Изображение внезапно исчезло.

Я осталась сидеть за столом, сжимая пальцами край деревянной поверхности.

Несколько мгновений мне казалось, что сердце стучит слишком громко, хотя в комнате стояла полная тишина.

Впервые за всё время я почувствовала не просто удивление перед неизвестным предметом.

Мне стало страшно.

До сих пор я считала, что наблюдаю изображения, созданные каким-то непонятным искусством. Но сейчас мужчина словно смотрел на меня. Не в мою сторону, не сквозь случайно совпавшие линии изображения, а именно на меня.

Я вновь взяла предмет.

Он уже остыл.

Два голубоватых огонька продолжали светиться, как будто ничего особенного не произошло.

Я осторожно провела большим пальцем по знакомому углублению, но изображение не вернулось.

Некоторое время я размышляла, стоит ли немедленно позвать Тимона.

Учёный, несомненно, заинтересовался бы новым проявлением загадочного механизма. Возможно, он даже предложил бы какое-нибудь объяснение, основанное на трудах философов, изучавших природу света и человеческого зрения.

Однако мне не хотелось, чтобы кто-то ещё видел того мужчину.

Это чувство удивило меня саму.

Я не имела ни малейшего представления, кто он такой, где находится и каким образом его изображение появляется над металлическим предметом. Но мысль о том, что Тимон станет наблюдать за ним с обычным учёным любопытством, неожиданно показалась неприятной.

Я долго пыталась объяснить себе причину.

Возможно, дело заключалось в том, что мужчина единственный из всех увиденных мною людей словно заметил моё присутствие.

Если это действительно так, значит, между нами существовала какая-то связь.

А любая связь, природу которой я не понимала, могла оказаться опасной.

Я завернула предмет в ткань, положила в небольшой деревянный ларец и убрала его в шкаф.

Затем подошла к окну.

Ночная Александрия постепенно затихала. Только вдалеке ещё слышались голоса празднующих горожан, а над морем светил огонь Фаросского маяка.

Сегодня мои дети получили новые титулы. Антоний праздновал победу, которую считал началом великого будущего. В Рим уже отправлялись сообщения, способные превратить наше торжество в повод для новых обвинений.

А я стояла у окна и думала о человеке, которого никогда не встречала.

Это казалось настолько нелепым, что я даже рассердилась на себя.

У меня было достаточно настоящих забот, чтобы тратить время на призраков неизвестного происхождения.

Я уже собиралась лечь, когда за дверью послышались торопливые шаги.

Появилась Хармион.

Обычно она сохраняла спокойствие даже в самых неприятных обстоятельствах, но теперь выглядела встревоженной. В руках она держала небольшой свиток, перевязанный красной нитью.

— Царица, простите, что беспокою так поздно. Это принесли от начальника стражи. Он просил передать немедленно.

Я взяла свиток и развернула.

Сообщение было коротким.

Луция Септимия, которого я приказала разыскать, обнаружили мёртвым в его собственном доме. Соседи утверждали, что незадолго до этого видели двух незнакомых мужчин, покинувших здание через задний двор.

Но самое неприятное известие находилось в конце донесения.

При обыске дома нашли список людей, получавших от торговца деньги за различные услуги. Среди них числились несколько дворцовых служащих, чиновник портового управления и один из помощников римского представителя в Александрии.

Напротив некоторых имён стояли суммы, рядом с другими — короткие примечания.

И почти в самом конце списка я увидела имя человека, которому доверяла много лет.

Это был один из моих личных секретарей.

Я прочитала запись ещё раз, надеясь, что ошиблась.

Но имя оставалось прежним.

Теперь становилось понятно, почему некоторые мои распоряжения становились известны посторонним раньше, чем их успевали исполнить. Кто-то находился достаточно близко, чтобы слышать разговоры, видеть документы и знать о передвижениях царской семьи.

Я медленно свернула свиток.

Хармион ожидала указаний.

Мне хотелось немедленно приказать задержать секретаря и допросить его, но я понимала, что поспешность может только помешать. Если за ним действительно стояли другие люди, арест заставит их скрыться или уничтожить доказательства.

Поэтому я попросила Хармион никому не рассказывать о полученном сообщении.

Затем приказала вызвать начальника охраны и велела проследить, чтобы упомянутый секретарь утром явился на службу в обычное время.

Я намеревалась встретить его так же приветливо, как всегда.

Пусть считает, что ему по-прежнему доверяют.

В конце концов, если человек решил предать меня, разумнее сначала узнать, кому именно он собирается продать мою голову.

Когда Хармион ушла, я ещё долго стояла посреди комнаты, обдумывая предстоящие действия.

За окнами постепенно стихали последние звуки праздника.

Александрия засыпала после дня, когда её правители объявили себя властителями огромных царств.

Я же собиралась встретить утро с человеком, который, возможно, уже несколько лет помогал нашим врагам.

И думала вовсе не о коронах.

Сегодня я убедилась, что самое опасное оружие не обязательно находится в руках воина.

Иногда оно лежит на твоём собственном столе, аккуратно переписывает государственные распоряжения и каждый вечер желает тебе спокойной ночи.

Глава 4. Предательство имеет цену.

Утром Деметрий явился ко мне, как обычно, с аккуратно сложенными свитками и перечнем дел, требующих моего внимания. Он поклонился, пожелал доброго здоровья и принялся раскладывать бумаги на столе, даже не подозревая, что я уже несколько часов размышляю о том, следует ли приказать его арестовать.

Я наблюдала за ним, стараясь ничем не выдать своих мыслей.

Деметрий служил мне почти восемь лет. Когда-то его рекомендовал один из придворных учёных, утверждавший, что молодой писец обладает превосходной памятью, знает несколько языков и отличается исключительной добросовестностью. Со временем я убедилась, что все эти качества действительно ему присущи. Он почти никогда не допускал ошибок, умел быстро находить нужные документы и помнил такие подробности старых распоряжений, которые давно забыли даже люди, отдававшие их.

Я привыкла доверять ему.

Возможно, именно поэтому известие о его связи с Луцием Септимием задело меня сильнее, чем следовало.

В царском дворце предательство не было редкостью. За годы правления мне приходилось иметь дело с людьми, которые меняли верность так же легко, как одежду. Некоторые служили сразу нескольким хозяевам, другие соглашались предать собственную семью ради должности или богатства. Я давно научилась относиться к подобным поступкам без особенного удивления.

Но привычка к предательству не делала его менее неприятным.

Деметрий закончил раскладывать документы и сообщил, что прибыл посланник из Киренаики, ожидающий разрешения представить торговые предложения. Затем напомнил о необходимости подписать распоряжения относительно государственных зернохранилищ и сообщил, что один из управляющих просит аудиенции.

Я слушала его и думала о том, сколько сведений этот человек мог передать нашим противникам за последние годы.

Он знал расписание приёмов, содержание некоторых личных писем и имена людей, которых я приглашала для конфиденциальных бесед. Через его руки проходили документы, способные многое рассказать о положении Египта.

Если Деметрий действительно продавал подобные сведения, ущерб мог оказаться значительно серьёзнее, чем я предполагала.

— Как твоя жена? — спросила я, когда он закончил доклад.

Вопрос явно застал его врасплох.

Он поднял голову и сообщил, что она чувствует себя лучше, хотя лекарь по-прежнему рекомендует ей больше отдыхать.

Я помнила, что его жена долго болела. Несколько месяцев назад Деметрий даже просил разрешения временно сократить число поручений, чтобы иметь возможность чаще бывать дома. Я тогда согласилась и приказала выдать ему дополнительное жалованье на лечение.

Теперь невольно задумалась, не связано ли всё происходящее с денежными затруднениями.

Впрочем, бедность далеко не всегда заставляет человека становиться предателем, как и богатство не гарантирует честности.

Я пожелала его жене скорейшего выздоровления и попросила оставить меня с документами.

Деметрий поклонился и направился к выходу.

У самой двери я остановила его.

— Подготовь распоряжение для начальника портовых складов. Через два дня туда должны доставить серебро для выплаты жалованья военным морякам. Пусть помещение освободят заранее, а охрану назначат из людей дворцового гарнизона.

Он внимательно выслушал приказ и уточнил, требуется ли подготовить отдельное распоряжение для начальника охраны.

Я ответила, что пока достаточно одного документа.

Деметрий ушёл.

На самом деле никакого серебра в порт отправлять не собирались. Казна действительно должна была выплатить жалованье морякам, но деньги находились в другом месте, а перевозить их предполагалось значительно позже.

Теперь оставалось выяснить, кому станет известно о моём распоряжении.

Если Деметрий передавал сведения посторонним, история с серебром могла оказаться достаточно привлекательной, чтобы заинтересовать его заказчиков.

Я надеялась, что ошибаюсь.

Хотя опыт подсказывал обратное.

После утреннего приёма я встретилась с начальником дворцовой охраны Филоном.

Это был невысокий, крепко сложенный мужчина с широким лицом и тяжёлым взглядом. Он служил ещё при моём отце и за долгие годы успел приобрести неприятную привычку предполагать в каждом незнакомце потенциального убийцу. Временами подобная подозрительность раздражала окружающих, но мне она казалась полезной.

Филон умел держать язык за зубами, а для человека его положения это качество порой значило больше, чем умение обращаться с мечом.

Мы встретились в небольшом помещении возле моих покоев, куда обычно допускали лишь ближайших слуг.

Я рассказала ему о разговоре с Деметрием и попросила установить наблюдение за писцом. Мне было важно узнать, с кем он встречается за пределами дворца и какие документы передаёт другим людям.

Филон выслушал распоряжения, не задавая лишних вопросов.

Затем сообщил о результатах расследования смерти Луция Септимия.

Торговец действительно был отравлен.

Лекарь, осмотревший тело, обнаружил признаки действия сильного яда, который, вероятно, подмешали в вино. Следов борьбы в доме не оказалось, а слуги утверждали, что хозяин вечером принимал двух гостей, чьих имён им не сообщили.

После ухода посетителей Луций отправился в свои покои. Утром его нашли мёртвым.

— Значит, он знал убийц, — заметила я.

Филон согласился, хотя не исключал, что гости воспользовались поддельными именами или представились людьми, которым торговец доверял.

Меня особенно заинтересовало, почему убийцы не уничтожили найденные записи.

Если Септимий действительно участвовал в передаче тайных сведений, список получателей денег представлял очевидную опасность. Оставлять подобный документ в доме покойного казалось невероятной небрежностью.

Филон предположил, что убийцы просто не знали о его существовании.

Я не была столь уверена.

Слишком уж удобным выглядело обнаружение списка, позволявшего немедленно заподозрить нескольких дворцовых служащих.

Возможно, кто-то действительно хотел направить наше расследование по заранее выбранному пути.

Я распорядилась проверить записи особенно тщательно и не предпринимать никаких открытых действий до получения дополнительных сведений.

Если Деметрий виновен, мы успеем его арестовать.

Если же кто-то намеренно пытается выставить его предателем, поспешное наказание сыграет на руку настоящему врагу.

Филон явно предпочёл бы более решительные меры, но спорить не стал.

Перед уходом он сообщил ещё одну любопытную подробность.

На руках убитого торговца обнаружили следы свежих ожогов. Лекарь не смог установить их происхождение, но отметил, что повреждения выглядели необычно: кожа была покрасневшей, без следов открытого пламени или горячего масла.

Я попросила объяснить подробнее.

Филон развёл руками. Он не имел медицинских знаний и мог лишь повторить слова лекаря. Тот предположил, что Луций касался сильно нагретого металлического предмета, хотя характер повреждений не вполне соответствовал такому объяснению.

Я невольно вспомнила находку, принесённую Тимоном.

Тёмный металлический футляр тоже иногда нагревался без видимой причины.

Совпадение могло оказаться случайным.

И всё же я попросила Филона выяснить, не получал ли Луций в последнее время каких-нибудь необычных товаров из дальних стран.

Начальник охраны посмотрел на меня с удивлением.

Обычно я не интересовалась содержимым личных покупок торговцев, даже если те оказывались замешаны в преступлениях.

Пришлось объяснить, что некоторые обстоятельства заставляют меня предполагать связь между его торговыми делами и недавними событиями во дворце.

Филон кивнул и ушёл выполнять распоряжение.

Я осталась одна, чувствуя, что привычное расследование постепенно приобретает странный характер.

В полдень я отправилась в сад, где занимались дети.

После вчерашнего торжества им позволили немного отдохнуть от обычных занятий. Александр и Селена воспользовались свободным временем, чтобы устроить настоящее сражение деревянных воинов, а маленький Птолемей бегал вокруг них, время от времени вмешиваясь в происходящее самым разрушительным образом.

Цезарион сидел неподалёку с учителем и разбирал греческий текст.

Увидев меня, он поднялся и почтительно поприветствовал. Я попросила его продолжать занятие, а сама направилась к младшим.

Александр немедленно принялся объяснять, почему его войско одержало блестящую победу, хотя большая часть деревянных фигурок лежала на земле. Селена утверждала, что брат нарушил правила, передвинув несколько воинов после начала сражения.

Я выслушала обоих и предложила назначить независимого судью.

Дети с интересом посмотрели на меня.

— Кого? — спросила Селена.

— Например, вашего младшего брата.

Птолемей в этот момент с удовольствием грыз деревянную фигурку коня.

Александр возмутился, заявив, что такой судья совершенно не разбирается в военном деле.

Я заметила, что это не мешает некоторым взрослым занимать весьма высокие должности.

Селена рассмеялась, хотя вряд ли полностью поняла причину моего замечания.

Мы провели в саду почти час.

Я наблюдала за детьми и старалась запомнить эти спокойные мгновения. Последние дни были наполнены тревожными событиями, а предстоящие недели обещали оказаться ещё сложнее. Мне хотелось хотя бы ненадолго забыть о Риме, Октавиане и бесконечных политических заботах.

Но даже здесь мысли возвращались к тому, что произошло накануне.

Мои дети получили царские титулы и права на огромные земли. Для окружающих это служило доказательством силы нашего дома, но я видела в происходящем и другую сторону.

Каждый из них теперь представлял угрозу для тех, кто не желал усиления Египта.

Особенно Цезарион.

Я посмотрела на старшего сына. Он внимательно слушал учителя, временами задавая вопросы, и выглядел совершенно спокойным. Ему ещё не приходилось сталкиваться с настоящим предательством, хотя он уже достаточно хорошо понимал, что политическая борьба редко ограничивается благородными словами.

Иногда мне хотелось рассказать ему обо всём, что происходило вокруг.

Но затем я вспоминала собственное детство.

В его возрасте я уже знала, как быстро может измениться положение царской семьи. Видела, как придворные переходят от одного правителя к другому, как исчезают люди, ещё вчера обладавшие огромным влиянием, и как легко родственные связи превращаются в угрозу.

Я не желала своим детям подобного опыта.

Хотя прекрасно понимала, что уберечь их от него вряд ли удастся.

Когда я собралась уходить, Селена подбежала ко мне и попросила показать украшения, которые надевала на вчерашнюю церемонию.

Я пообещала сделать это вечером.

Дочь радостно сообщила, что тоже хочет когда-нибудь носить такую же корону.

Я улыбнулась и ответила, что корона — вещь тяжёлая и не слишком удобная.

Селена посмотрела на меня с недоверием.

Ей казалось, что золотой венец может приносить только удовольствие.

Я не стала разубеждать её.

Для некоторых истин она была ещё слишком мала.

К вечеру мне сообщили, что Деметрий покинул дворец и направился в сторону торговых кварталов.

Филон заранее поставил за ним двух надёжных людей. Они следовали на достаточном расстоянии, чтобы не вызвать подозрений, и наблюдали за всеми его остановками.

Сначала писец посетил небольшую лавку, где продавали лекарственные травы. Это не показалось необычным, учитывая болезнь его жены.

Затем он отправился к дому родственников, проживавших неподалёку от старой городской стены. Там он пробыл недолго, после чего направился к одной из мастерских по изготовлению папируса.

Именно там произошло нечто интересное.

Деметрий встретился с человеком, которого наблюдатели прежде не видели. Мужчина был одет как обычный торговец, но не приобрёл никаких товаров и не разговаривал с хозяином мастерской. Он лишь обменялся с писцом несколькими словами, получил от него небольшой свиток и почти сразу ушёл.

Один из людей Филона остался наблюдать за Деметрием.

Второй последовал за незнакомцем.

Тот направился к гавани, где попытался передать свиток другому человеку, ожидавшему возле небольшого складского помещения.

На этом Филон решил вмешаться.

Обоих мужчин задержали.

При обыске у первого обнаружили серебряные монеты и записку с несколькими именами. У второго нашли тот самый свиток, который Деметрий передал в мастерской.

Его доставили мне незадолго до наступления ночи.

Я развернула документ и сразу узнала почерк секретаря.

Это была копия моего утреннего распоряжения о перевозке серебра в портовые склады.

Итак, сомнений почти не осталось.

Деметрий действительно передавал сведения посторонним людям.

Я некоторое время рассматривала свиток, вспоминая наши утренние разговоры. Писец стоял передо мной, спокойно докладывал о государственных делах и интересовался, требуется ли подготовить дополнительное распоряжение для начальника охраны.

При этом прекрасно знал, что полученные сведения вскоре окажутся в чужих руках.

Меня удивляло не столько само предательство, сколько его обыденность.

Деметрий не выглядел преступником. Он не проявлял излишней нервозности, не пытался избегать моего взгляда и не совершал никаких заметных ошибок.

Вероятно, за долгие годы он привык к собственной двойной жизни настолько, что перестал воспринимать её как нечто необычное.

Я приказала привести его во дворец.

Но сначала захотела поговорить с задержанными посредниками.

Первого звали Никанор.

Он оказался греком средних лет, занимавшимся мелкой торговлей и выполнением поручений богатых клиентов. По его словам, он совершенно не представлял, что передаёт государственные документы, а потому не считал себя виновным ни в каком преступлении.

Я выслушала объяснение и поинтересовалась, почему за доставку небольшого свитка ему заплатили сумму, значительно превышавшую обычное вознаграждение посыльного.

Никанор замялся.

Он попытался объяснить это срочностью поручения, но, когда я попросила назвать человека, предложившего такую щедрую оплату, внезапно обнаружил, что не помнит его имени.

Подобная забывчивость встречалась мне достаточно часто.

Особенно среди людей, которым следовало объяснить происхождение денег.

Я велела оставить Никанора под стражей до выяснения обстоятельств.

Второй задержанный оказался менее разговорчивым.

Он назвался римлянином Гаем и утверждал, что занимается закупками товаров для нескольких торговых домов. При этом не сумел назвать ни одного хозяина, с которым заключал сделки, и не имел при себе никаких документов, подтверждавших право представлять чужие интересы.

Меня заинтересовало, что Гай говорил по-гречески значительно хуже, чем можно было ожидать от человека, давно занимающегося торговлей в Александрии.

Я попросила принести список товаров, которые он якобы собирался приобрести.

Римлянин ответил, что не обязан отчитываться перед египетскими чиновниками.

Пришлось напомнить ему, что находится не в Риме.

Пока он пребывает на территории моего государства, его обязанности определяются законами Египта, а не собственными представлениями о римском превосходстве.

После этого разговор стал несколько спокойнее.

Гай признал, что получил свиток по поручению неизвестного клиента. Имя заказчика он не назвал, утверждая, что никогда с ним не встречался.

Я не стала продолжать допрос.

Подобные люди редко рассказывают всё сразу, особенно когда уверены, что за ними стоят влиятельные покровители.

Гораздо полезнее было дождаться, когда они поймут, что их хозяева не собираются приходить на помощь.

Я приказала держать задержанных отдельно и не позволять им общаться между собой.

Затем попросила привести Деметрия.

Когда секретарь вошёл в комнату, я сразу заметила, что он встревожен.

В отличие от утра, его движения утратили привычную уверенность. Он поклонился несколько ниже обычного и остановился возле двери, ожидая распоряжений.

Я предложила ему сесть.

Деметрий отказался.

Тогда я положила перед ним свиток, найденный у задержанного римлянина.

Он посмотрел на документ.

Лицо его побледнело.

Некоторое время мы молчали.

Я не спешила задавать вопросы, позволяя ему самому осознать положение, в котором он оказался. Наконец Деметрий поднял взгляд.

— Царица, я могу объяснить.

Мне приходилось слышать эти слова столько раз, что я почти заранее знала, что последует дальше.

Однако на этот раз я действительно хотела выслушать объяснение.

Я попросила его начать с самого начала.

Деметрий долго собирался с мыслями. Затем рассказал, что около года назад познакомился с Луцием Септимием через одного из торговцев. Тот предложил ему небольшое вознаграждение за сведения, не представлявшие, по его уверениям, никакой государственной тайны.

Сначала речь шла о времени прибытия иностранных послов, торговых соглашениях и распоряжениях относительно портовых сборов.

Постепенно просьбы становились всё более серьёзными.

Септимий начал интересоваться военными поставками, перемещениями охраны и содержанием отдельных писем, приходивших во дворец.

Деметрий утверждал, что пытался отказаться, но торговец пригрозил рассказать мне о предыдущих сделках.

Я слушала его, стараясь не показывать своего отношения.

Это была знакомая история.

Человек совершает небольшое преступление, убеждает себя, что ничего страшного не произошло, а затем обнаруживает, что уже не способен остановиться.

— Зачем тебе понадобились деньги? — спросила я.

Деметрий опустил голову.

Он рассказал о болезни жены, расходах на врачей и долгах, которые постепенно накопились у его семьи.

Я вспомнила, как несколько месяцев назад приказала выдать ему дополнительное жалованье.

Он заметил мой взгляд и поспешно добавил, что помощь была очень щедрой, но расходы оказались значительно больше ожидаемых.

Возможно, он говорил правду.

Однако мне было трудно поверить, будто человек с его положением не имел другого выхода.

Он мог обратиться ко мне. Мог попросить помощи у придворных, с которыми поддерживал отношения много лет. Наконец, мог признаться в первых нарушениях, пока они не привели к серьёзным последствиям.

Вместо этого он продолжал продавать сведения.

Я спросила, понимал ли он, что передаваемая информация может использоваться против Египта.

Деметрий не ответил.

Этого оказалось достаточно.

Некоторое время я рассматривала его лицо.

Передо мной стоял человек, которого я знала почти восемь лет. Он помогал составлять письма, сопровождал меня во время некоторых поездок и неоднократно выполнял поручения, требовавшие особенного доверия.

Мне хотелось почувствовать к нему ненависть.

Но вместо этого я испытывала усталость.

Наверное, самое неприятное в предательстве заключается в том, что оно заставляет сомневаться не только в виновном, но и в собственном умении разбираться в людях.

Я попросила Деметрия назвать всех, кому он передавал сведения.

Он сообщил несколько имён, часть которых уже была мне известна. Среди них оказался Никанор, задержанный возле мастерской, и ещё двое торговцев, поддерживавших связи с римскими представителями.

Но когда я спросила, кто именно стоял за Луцием Септимием, секретарь неожиданно замолчал.

— Я не знаю его имени, — произнёс он наконец.

Я не поверила.

Деметрий поспешно объяснил, что Септимий никогда не говорил о настоящем заказчике, однако однажды показал письмо, полученное от него. На печати был изображён необычный знак — круг, пересечённый тремя прямыми линиями.

Это описание показалось мне странным.

Римские должностные лица обычно использовали личные или семейные печати, украшенные узнаваемыми изображениями. Простой геометрический знак встречался значительно реже.

Я попросила Деметрия нарисовать его.

Он взял принесённую табличку и осторожно провёл несколько линий.

Получился ровный круг с тремя короткими чертами, сходившимися возле центра.

Я посмотрела на рисунок.

Он ничего мне не напоминал.

Но затем секретарь добавил подробность, заставившую меня забыть обо всём остальном.

— Этот человек интересовался не только государственными делами.

Я подняла голову.

Деметрий сообщил, что примерно месяц назад Септимий попросил узнать о строительных работах возле одного из старых святилищ Исиды. Его интересовали сведения о подземных помещениях и древних сооружениях, скрытых под храмовыми стенами.

Сначала секретарь не придал этому значения.

В Александрии постоянно находили остатки старых построек, погребений и храмовых хранилищ. Богатые коллекционеры охотно платили за древние предметы, особенно если те сопровождались красивой историей об их происхождении.

Но Септимий проявлял необыкновенную настойчивость.

Он несколько раз спрашивал, не обнаружили ли рабочие скрытую камеру, и предлагал значительные деньги за сведения о любых предметах, найденных внутри.

Я почувствовала неприятный холод.

Тимон принёс мне металлический футляр всего несколько дней назад.

А интерес неизвестных людей к месту его обнаружения возник значительно раньше.

— Ты знал, что именно они ищут? — спросила я.

Деметрий покачал головой.

По его словам, Септимий никогда не называл конкретного предмета. Он лишь повторял, что находка может оказаться очень ценной и что заказчик готов заплатить за неё любую разумную сумму.

Я попросила уточнить, когда именно начались расспросы.

Секретарь назвал время, совпадавшее с началом строительных работ возле святилища.

Теперь я уже не сомневалась, что речь идёт об одном и том же месте.

Мне захотелось немедленно достать металлический предмет и показать Деметрию, но я вовремя остановилась.

Если неизвестные люди действительно искали эту находку, им совершенно не обязательно знать, что она находится у меня.

Я задала ещё несколько вопросов, стараясь выяснить, откуда Септимий мог получить сведения о скрытом помещении.

Деметрий не знал.

Но затем рассказал, что незадолго до смерти торговец сильно нервничал. Он несколько раз пытался встретиться с секретарём вне обычного места и интересовался, не появлялись ли во дворце необычные предметы или новые посетители.

В последний раз они виделись за день до торжества.

Септимий выглядел испуганным и предупредил Деметрия, чтобы тот временно прекратил передавать сведения.

— Он сказал, что дело стало слишком опасным, — тихо произнёс секретарь.

Я задумалась.

Если Луций действительно испугался собственных заказчиков, его смерть могла быть связана не с политическими сообщениями, а с поисками неизвестного предмета.

Но почему он интересовал этих людей настолько сильно?

И каким образом они узнали о существовании помещения, скрытого под древним храмом?

Я попросила Деметрия вспомнить всё, что Септимий говорил о находке.

Секретарь долго молчал, затем неуверенно добавил:

— Однажды он спросил, не прикасалась ли к ней сама царица.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Когда?

— После того как рабочие обнаружили помещение. Он уже знал, что оттуда что-то забрали, но не знал, куда доставили находку.

Я внимательно посмотрела на него.

— И что ты ответил?

Деметрий опустил глаза.

Он признался, что сообщил о визите Тимона во дворец. Самого предмета секретарь не видел, но знал, что учёный принёс мне некую древнюю вещь, поскольку лично передавал распоряжение о его допуске.

Получалось, что неизвестные люди могли знать: находка действительно оказалась в моих руках.

Я не стала показывать своего беспокойства.

Вместо этого приказала Деметрию подробно записать всё, что он помнит о разговорах с Септимием, включая даты встреч, имена посредников и любые необычные выражения.

После этого велела Филону оставить его под стражей.

Секретарь упал на колени и начал просить прощения.

Он говорил о жене, о собственных ошибках и о том, что никогда не желал мне зла. Уверял, что готов сделать всё необходимое, лишь бы заслужить снисхождение.

Я остановила его.

Деметрий уже сделал достаточно.

Теперь мне требовалось время, чтобы решить, какое наказание соответствует его поступкам.

Когда стражники увели его, я ещё долго сидела над рисунком странной печати.

Круг и три линии.

Ничего особенного.

Простой знак, который мог нарисовать любой ребёнок.

И всё же мне не нравилось, что он оказался связан с предметом, чьего назначения я не понимала.

Было уже далеко за полночь, когда я вернулась в личные покои.

Дворец постепенно затихал. В коридорах оставались лишь дежурные стражники, редкие слуги и люди, которым приходилось выполнять поручения независимо от времени суток.

Я попросила Хармион никого ко мне не впускать, если только не произойдёт что-нибудь действительно важное.

Затем закрыла дверь.

Несколько мгновений я стояла посреди комнаты, прислушиваясь к тишине.

После насыщенного дня мне хотелось лечь и забыть обо всём до утра. Но любопытство, смешанное с тревогой, оказалось сильнее усталости.

Я открыла шкаф и достала деревянный ларец.

Металлический предмет лежал внутри, завёрнутый в ткань.

Два маленьких голубоватых огонька продолжали светиться.

Я положила находку на стол и развернула рисунок, сделанный Деметрием.

Круг с тремя линиями не был похож на углубление, расположенное на поверхности футляра. Однако в его очертаниях чувствовалась та же странная точность, которая отличала найденный предмет от работы обычного мастера.

Я попробовала приложить табличку к поверхности.

Разумеется, ничего не произошло.

Некоторое время я рассматривала оба предмета, постепенно чувствуя себя всё более нелепо.

Царица Египта сидит ночью за столом и пытается понять, почему неизвестный торговец разыскивал кусок металла, который умеет показывать изображения чужого города.

Если бы кто-нибудь рассказал мне подобную историю несколько недель назад, я предположила бы, что рассказчик слишком увлекается вином.

Теперь же эта история происходила со мной.

Я коснулась круглого углубления.

Поверхность немедленно отозвалась слабым теплом.

Голубоватые огоньки мигнули, затем по краю предмета пробежала тонкая линия.

Я приготовилась вновь увидеть незнакомый город.

Но на этот раз изображение оказалось другим.

Над футляром возникла небольшая светящаяся фигура, напоминавшая несколько вложенных друг в друга колец. Они медленно вращались, меняя положение, а между ними появлялись крошечные знаки.

Я наклонилась ближе.

Некоторые символы были совершенно неизвестны, но один показался удивительно знакомым.

Круг.

Внутри него — три линии.

Точно такие же, как на рисунке Деметрия.

Я невольно отстранилась.

Значит, найденная печать действительно имела отношение к загадочному предмету.

Но что именно она означала?

Я снова посмотрела на светящиеся кольца.

Они продолжали двигаться, а затем внезапно остановились.

Из предмета раздался короткий звук.

Он напоминал человеческий голос, но произнесённое слово было настолько искажённым, что я не смогла разобрать ни одного слога.

После этого всё исчезло.

Футляр вновь стал тёмным и неподвижным.

Я долго сидела, пытаясь восстановить увиденное.

Теперь у меня имелись доказательства, что неизвестные люди разыскивали именно эту находку. Случайность больше не могла служить удобным объяснением.

Кто-то знал о существовании предмета задолго до того, как он оказался во дворце.

Кто-то был готов платить за сведения о нём большие деньги.

И, судя по смерти Луция Септимия, этот человек не слишком заботился о безопасности собственных помощников.

Я завернула футляр и убрала его обратно в ларец.

Потом подошла к окну.

Над Александрией стояла тёплая ночь. Вдали мерцал огонь Фаросского маяка, а со стороны гавани доносился слабый шум моря.

Город, которым я правила, продолжал жить привычной жизнью.

Тысячи людей спали в собственных домах, не подозревая о странных событиях, происходивших во дворце. Утром они отправятся на рынки, в мастерские и на поля. Будут спорить о ценах, ругать чиновников и обсуждать вчерашний праздник.

Никому из них не было дела до неизвестного металлического предмета.

И, возможно, так было лучше.

Я не собиралась позволять чужим загадкам отвлекать меня от забот о Египте.

Однако теперь было ясно, что находку нельзя оставлять без внимания.

На следующий день следовало вновь вызвать Тимона и выяснить, что ещё удалось обнаружить возле старого святилища. Кроме того, я намеревалась поручить Филону установить личности людей, которые интересовались раскопками.

Если кто-то в Александрии обладал знаниями, позволяющими объяснить происхождение футляра, я хотела найти этого человека раньше, чем он найдёт меня.

Я уже собиралась отправиться спать, когда вспомнила ещё одну подробность.

Деметрий утверждал, что Септимий спрашивал, прикасалась ли я к находке.

Не интересовался, где она хранится.

Не спрашивал, удалось ли её открыть.

Его занимало именно то, касалась ли я предмета.

Странный вопрос для человека, желающего приобрести древнюю вещь.

Я вернулась к столу и снова раскрыла ларец.

Два огонька светились так же ровно, как прежде.

Я осторожно провела пальцем по гладкой поверхности.

Никакой реакции.

Тогда я положила футляр обратно и закрыла крышку.

В конце концов, если загадочный механизм действительно реагировал на мои прикосновения, это ещё не означало, что я обязана проводить с ним каждую свободную минуту.

Тем более что свободных минут у меня почти не оставалось.

Утром предстояло решить судьбу Деметрия, встретиться с посланником из Киренаики и обсудить с Антонием новые известия из Рима.

Всё это требовало куда большего внимания, чем таинственные огоньки.

И всё же, ложась в постель, я продолжала думать о неизвестном мужчине, которого видела в движущихся изображениях.

Теперь мне особенно хотелось понять, какое отношение он имеет к происходящему.

Возможно, никакого.

Возможно, металлический предмет просто показывал случайные картины чужой жизни.

Но тогда почему мужчина однажды посмотрел прямо на меня?

Я закрыла глаза, пытаясь отогнать беспокойные мысли.

Передо мной вновь возникла комната с гладкими стенами, светящимися знаками и огромным окном, за которым поднимались невероятно высокие здания.

А затем я вспомнила его лицо.

Не выражение удивления или страха, которого следовало ожидать от человека, увидевшего что-то необъяснимое.

Нет.

Он смотрел так, словно пытался узнать меня.

И эта мысль почему-то оказалась неприятнее всего остального.

Я не знала, где находится тот мужчина, не знала его имени и совершенно не представляла, каким образом наши миры могут быть связаны.

Но впервые мне пришло в голову, что, возможно, не только я наблюдаю за неизвестным человеком.

Возможно, он тоже ищет меня.

И если это действительно так, рано или поздно ему удастся меня найти.