Клавесины Тарлиса

1. Фауна Тарлиса

Ладия, г. Тарлис, 30 августа 7115 года от сотворения Мира, четверг

Хозяйка оказалась до печенок въедливой. Даже не обернувшись с лампою на лестнице, она как бы сама себе заметила:

— Смею надеяться, что доблестные воины умеют чистить сапоги, входя в жилые комнаты.

Два поздних гостя спешно обмахнули чарами густую дорожную взвесь от подметок и шпор. На всякий случай они даже сняли шляпы, потому что упираться значило, конечно, показать свой статус, но потом еще час или два искать по городу постель. Хозяйка благосклонно провела их на второй этаж, потопталась с ключом на площадке, забитой старой мебелью под простынями, и пропустила за собой.

— Гостиная и спальня, — познакомила она и с гордостью прибавила: — Комнаты прямо для вас, господа, будто нароч-но.

Звонкое отрывистое «ч» в акценте и белый чепец дополняли облик одной из тех крепких гиарок, которые держали в Ладии дела без всякой мужской помощи. Их несколько презрительно именовали «бюргершами», но жить и столоваться у подобных иммигранток было куда спокойнее, чем в кислых дешевых трактирах.

Хозяйка подняла чарованую лампу, позволяя квартирантам рассмотреть убранство стен. Очевидно, подходящими ко случаю она означила две шпаги над софой и монаршую чету в помпезной раме. Государь на портрете был уже в летах, но по старой памяти еще носил черную форму боевого мага. Проезжие юноши в точно таких же мундирах должны были определенно оценить воссозданный «будто нарочно» для них патриотический дух, а заодно припомнить: жена императора родом из той же Гиарии, что и хозяйка меблированных комнат.

Гость-блондин, которому ее величество приходилась двоюродной бабкой, не очень-то затрепетал.

— Это все равно, — сказал он. — Мы съедем завтра утром.

Хозяйка поджала губы и с некоторой мстительностью сообщила:

— Курите только при открытых окнах.

— Не курим, — вновь отозвался равнодушный гость. — Двое здесь разместятся?

Гиарка двинулась вдоль стен, задействуя на них магические лампы. Гостиная была невелика, и круглый стол под скатертью, даже прижатый к окну, изрядно откусил себе пространства. При нем состоял отряд из шести стульев, обитых практичным коричневым штофом. Напротив этой армии тянулась софа с креслами — по-видимому, генеральный штаб. Патриотическая композиция висела именно над ним, прочие стены вразнобой украсились гравюрами сражений. Расписная ваза ростом едва не с хозяйку охраняла вход в дальнюю комнату, и строгая гиарка распахнула эту дверь.

— Вам принесут перины в спальню и на софу, — сухо пообещала она. — Других свободных комнат нет.

— Занимай опочивальню, Габриэль, — первый гость махнул на вход великодушной кистью. — У вас, надеюсь, ночью тихо?

Во взгляде хозяйки, брошенном на темное окно, мелькнуло краткое сомнение, но тон остался непоколебимым:

— Мои жильцы умеют уважать покой.

— Тараканы, клопы? — осведомился второй гость, заглянувши за дверь. Он был темноволос и малость кучеряв, что невыгодно смягчало его боевитый образ.

— Как можно! — возмутилась хозяйка и ткнула пальцем в чародейские ловушки против насекомых по углам.

«А жаль», — подумал кучерявый Габриэль.

— Накормите? — опять спросил практичный первый.

— Пришлю вам самовар и что найдем на кухне, — хозяйка отвечала даже с несколько сварливым удовольствием. — Ужин завершился в десять, мы уже не ждали постояльцев. Завтрак накрывается в одиннадцать, столовая внизу.

— Так не пойдет! — воскликнул первый. — В семь нужен будет кофе, после него велите подготовить наших лошадей.

Гиарка посмотрела на блондина с осуждением: пренебрегать хорошим завтраком звучало верхом развращенности теперешних юнцов.

— Как вам угодно, — отрывисто ответила она.

Впрочем, оплата без торга примирила ее с беспринципностью гостей, так что постельное белье и чай им подняли немедля. Убедившись, что молодые люди больше не намерены ломать устои, хозяйка вышла вслед за горничной и затворила дверь. Блондин сейчас же стянул сапоги и упал на софу.

— Даже есть не хочется, — сказал он потолку. — Проспать бы как мертвец — и ехать.

Знал бы Габриэль, как он извелся! Завершены пять лет армейской службы в боевой магической пятерке — время бодрое, южные земли всегда неспокойны… но последний отпуск в столицу — уже больше года назад! Его там ждут! Нынче до дома меньше дня, он бы стерпел, доскакал без ночевки!.. К сожалению — конь возражал.

Габриэль повел себя как человек, чье сердце принадлежит лишь ему самому — он сбросил только портупею и мундир и всерьез вознамерился ужинать. Хорошенькое дело! Вообще-то этому бесчувственному типу выделили спальню.

— Как знаешь, Алессан, а я поем, — еще и уведомил он с аппетитом, подвигая к себе блюдце тонкой ветчины. — Местный колорит мне импонирует.

Блондин Алессан оглядел шпаги над собой и поерзал на узкой софе. Вердикт его вышел нелестным:

— Все городишки под столицей одинаковы.

— Будто ты сколько-нибудь их рассматриваешь, — вернул Габриэль.

Мысленным приказом он согрел себе чай в белой чашке с зеленой каймой и неторопливо перенес ветчину на пшеничную корку. Алессан поднял на приятеля брови.

— Я хорошо замечаю людей, — напомнил он.

— Людей — без всякого сомнения, — кивнул Габриэль. — Но все, кем нельзя манипулировать, проходят мимо твоего внимания.

— Разве кем-то нельзя? — удивился Алессан.

Лучший способ взбесить Алессана — смолчать. Габриэль знал это еще с давних редких встреч в столице, а уж за время службы отточил нехитрый ход. Прежде они не были приятели, но золотых юнцов забросили в одну магическую связку, так что в напастях и триумфах у них было время несколько сойтись. Оставив без внимания вопрос, кучерявый маг стал расправляться с тем, что Бог послал им в этот вечер через бойкую гиарку.

— Там, где не поможет магия — сработают два-три удачных слова, — добавил Алессан.

Габриэль пожал плечом, но не удостоил внятного ответа.

— Провинциалы еще более податливы, — заверил Алессан, когда нашел, что он один здесь ищет хорошего спора и привычного вкуса победы. Он усмехнулся напоследок и попробовал закрыть глаза, но звуки ужина теперь ему мешали. Сами собой глаза опять открылись, поскольку приятель цинично жевал.

— Тебе не нужно покормить свою коллекцию? — спросил Алессан, косясь на брошенный мешок под его стулом.

— У них все есть, — снизошел, наконец, Габриэль.

— А дать им подышать — там, в спальне?

Габриэль медлительно отпил из чашки, и запах крепкой заварки окончательно сбил Алессану сон. Почувствовав, что запоздало подобрался голод, он закатил глаза, поднялся и решил:

— По-видимому, одному тебе тут слишком долго управляться!

Помощник подшагнул, однако, на блюдцах его встретили только обильные крошки и половина квадратного пряника с медом.

— Знаменитый тарлийский пряник, — пояснил довольный Габриэль. — Но ты здесь опоздал, пока ругал провинцию.

Магия взвилась неслышно и незримо. Два чародейских потока потянули половинку каждый на себя — и Алессан, как всегда, был сильнее. Габриэль последним усилием дернул свою чародейскую нить, но в этот миг из мрака за окном ворвались звуки клавесина.

Боевые маги, разумеется, не вздрогнули, но пряник тотчас потерял для Габриэля интерес. Позволив Алессану завладеть огрызком, он распахнул окно во тьму и высунулся с любопытством. Над улицей летела сильная, уверенная фуга.

Песню струн источала усадьба напротив. Маленькая, деревянная, в один этаж, она едва выступала из звездной августовской ночи — и только мезонин над крыльцом еще светился высокими окнами. Широкий балкон перед ним так протянулся к узкой улице, что, казалось, разбежавшись, удалось бы прыгнуть на него прямо из комнат доходного дома. Стеклянные двери позволили заметить женский силуэт за клавесином. Барышня играла быстро и легко.

Оба мага были образованы достаточно, чтобы самим не избежать знакомства с инструментом. Габриэль даже полагал, что играет неплохо — пока не услышал эту невероятную скорость движения пальцев. С растущим восторгом ценителя он замер, созерцая тень.

— Вот тебе и тихое местечко, — припомнил Алессан сомнения гиарки на вопрос о спокойных ночах. По-видимому, это выступление существовало здесь как часть ничем не избываемой традиции.

— А как бежит! — невольным эхом восхитился Габриэль.

Он почти прилег на подоконник, собравшись здесь забыть о хлопотах и сне. Звенящие ноты неслись и неслись, подчиняя умы, взлетали над усадьбой и невидимым дождем спускались в палисадник перед нею. На этом образе Габриэль вдруг подобрался и сжал раму пальцами.

«Началось», — подумал Алессан, который в самом деле хорошо читал людей.

— И кто там? — уточнил он снисходительно.

— Я не уверен… — Габриэль наполовину вылез из окна. — Но светится иначе, чем обычно…

Заглянув через плечо приятеля, Алессан разобрал под балконом зеленоватый огонек, мерцающий неровно. Тот словно был захвачен ритмом фуги — и Габриэль стал походить на взявшую след гончую. Задержавшись не более мига, он вынул что-то из дорожного мешка и хлопнул дверью к лестнице.

Только сойдя с крыльца, Габриэль выдохнул и двинулся дальше, крадучись. Несколько шагов — и он уже на корточках перед каким-то лопухом, откуда энтомологу-любителю призывно подмигивал брюшком жучок. Свечение определенно было необычным, но тьма укрывала детали.

— Неужто у тебя до сих пор нет светляка в коллекции? — не поверил Алессан из окна, перебивая звуки клавесина.

Габриэль его не слушал и забыл дышать. Все-таки — пироцелия! Здесь! Какой подарок от «провинции»!

Сглотнув, он осторожно сотворил над светляком незримый купол — теперь уж тому не уйти. Маг стал понемногу уменьшать пространство клетки, и пленник почувствовал чары. Он заметался, но все уже было напрасно. Габриэль не собирался попусту его пугать и очень осторожно протянул к жуку стеклянный пузырек. Умолкла фуга и растворилась балконная дверь в мезонине, но энтомолог ничего не замечал. Он трепетно сжал купол до шарика с ноготь и уже тащил его в стекло, когда к нему слетел приятный голос:

— Если найдете клад — вы не могли бы немножечко поделиться? Все-таки это наш палисадник.

Алессан захохотал из своего окна. Габриэль обреченно застыл, раздумывая о путях побега. Наследника рода Дюран, боевого мага — застали ночью под чужими окнами. И ладно бы за барышней следил — так нет, мальчишкой собирал букашек! Его любовь к жукам так часто становилась поводом для шуток, что лишний раз он избегал ее являть. Однако, энтомолог был теперь и сам под колпаком не хуже пироцелии. Он глубоко вздохнул, закрыл своего пленника в прозрачной колбе и выпрямился с мужеством.

— Я нашел светлячка, — без доли различимого смущения признался он, — и будет как-то жаль делить беднягу надвое.

— Светлячка? — не то изумилась, не то огорчилась девица с балкона. Кажется, версия с кладом ей нравилась больше. Габриэль попытался разглядеть собеседницу, но тьма вокруг и свет из мезонина позволяли ему наслаждаться только линиями плеч и тонкой шеи.

— О, вы разочарованы? — ответил он. — Напрасно! Это пироцелия — редчайший для наших широт экземпляр! Вашему палисаднику невероятно повезло.

— Подумать только! — в голосе расслышалась улыбка. — И он, живя у нас, открылся только вам?

— Я умею замечать незримое для прочих, — Габриэль украдкой обернулся к Алессану со значением. — Фауна вокруг существенно богаче, чем вы можете себе вообразить.

Здесь барышня вздохнула.

— Иная фауна так подгрызает нашу флору, что садовник то и дело выгоняет ее вон.

— Злодей! — картинно возмутился энтомолог. — Я предоставлю ей убежище.

— У вас неподалеку дом? — оживилась девица. — Я, кажется, не видела вас прежде.

Габриэль с досадою развел руками.

— Увы! Дом — далеко. Мы здесь проездом на ночь.

— Как жаль! — качнулась головка. — А я бы вас послушала о фауне.

Это прозвучало почти так же привлекательно, как свечение брюшка самца-светляка.

— И я бы вас послушал, — галантно отозвался Габриэль. — Это ведь вы играли нынче фугу?

— Я, — голос опять стал озорным. — Боюсь, что каждый день играю допоздна. Соседи не всегда довольны.

Девица нерешительно умолкла. В сгустившемся остатке лета зрело приглашение назавтра быть в усадьбе — батюшка обрадуется новому лицу и необычному предмету разговора. Поклонник светлячков украсит их обед, она охотно поиграет ему пьесы, однако — он никем ей не представлен. Формальность, разумеется — юноша уже почти в гостях, на матушкиной клумбе, но его здесь непросто даже рассмотреть.

В их трудности вмешался уверенный голос из комнат напротив.

— Леди, — сказал Алессан, — рекомендую вам моего друга Габриэля из семейства Скарабей.

Прозвище пристало к энтомологу в отряде и припоминалось ему всякий раз, когда он с горящими и жадными очами притаскивал в шатер нового жителя. Сегодня Алессан, лишенный ужина, конечно, не упустил своего случая для маленькой, почти невинной мести. Девица, однако, уточнила деловито:

— Габриэль Скарабей?

Она всерьез восприняла это как странную фамилию и силилась припомнить, слышала ли что-либо о ней. Алессан пришел в восторг и подхватил ее ошибку:

— Не очень именитые дворяне, — согласился он. — Но, верьте мне, весьма достойные!

Габриэль хотел было сейчас же возмутиться, но сам себя одернул. Его застали здесь в рубахе, собирающим жуков — пожалуй, незачем и ставить под удар звенящую и древнюю фамилию Дюран.

— Какой есть — весь к вашим услугам, — скромно поклонился он.

Взаимный сарказм был охотно забыт: мысленно приятели кивнули друг другу с пониманием и ощутимым довольством.

Девица медлила. Рекомендация другого незнакомца все еще не составляла должного доверия к пришельцу, но по манерам оба различались как мужи благородных кровей. Решившись, она важно назвалась:

— Лардано, Кармина Серафиновна.

Регламент был с натяжкой соблюден, и барышня прибавила живее:

— Господин Скарабей, мы будем рады завтра видеть вас к обеду. Я обещаю поиграть, а вы расскажете, какие чудеса мы пропускаем на собственных грядках!

Сказав, она вдруг спохватилась и поникла:

— Ах да! Вы утром будете уже не здесь.

Габриэль внимательнее присмотрелся к очертаниям девицы в льющемся из мезонина мягком свете, затем обернулся к доходному дому.

— Алессан, — протянул он задумчиво, — а поезжай-ка ты завтра один.

Фауна Тарлиса представляла безграничный и весьма разнообразный интерес.

2. Скарабей начинает полет

В Тарлисе 31 августа, пятница

«Adieu. Я передам твоим, чтобы пока не ждали.

А.А.

P.S. Будешь охотиться за местными капустницами — сам не попадись на чью-нибудь жемчужную булавку.»

Записку Габриэль нашел в гостиной ранним утром около кофейника, разумеется, уже пустого, хотя и предусмотренного для двоих. В этом был весь Алессан Алвини — не смог не кольнуть напоследок и делом, и словом. Впрочем, то был совет обреченного: сам острослов был по уши женат, и рвался домой так же сильно, как в драку. В последние дни — даже намного сильнее, что стало любимой мишенью для остальных зубоскалов полка.[*]

«Надо было это вслух ему припомнить!» — с опозданием подумал Габриэль и сложил из эпистолы голубя. Отправив его чарами на верхушку настенных часов, маг, наконец, вернулся к делу куда более занятному.

Вчерашний светляк спал на клочке травы в стеклянной колбе. Зачарованная пробка в нужной мере пропускала воздух, так что удушье жуку не грозило, а прочее стеснение терпеть ему недолго. Там, в столичном доме Габриэля, его ждет высочайший комфорт — энтомолог отвел под ненаглядную коллекцию огромные прозрачные кубы и разместил их в превосходнейшей оранжерее. Магия поддерживала влажность и температуру, подходящую для самого привольного житья. Слизни, пауки и бабочки могли благодарить судьбу — юноша только надеялся, что младший брат не позабыл его наказ и хорошо за ними смотрит. Впрочем, ревизия во время отпуска прошлой зимой немало его успокоила.

Те экземпляры, что он нынче вез из южных гор, принуждены были пока мириться с трудностью дороги. Габриэль еще с вечера вытащил весь свой годичный улов — семьдесят пять пузырьков насекомых и восемь шкатулок личинок. Одних он разместил в тени, других подвинул к свету — любезно выданная спальня так переполнилась стеклом, что стала походить на странную домашнюю аптеку.

Хотя беспечный Габриэль и проспал алессанов отъезд, он поднялся все-таки не поздно. После записки юноша с большой любовью и вниманием проверил — все ли его находки пребывают в добром здравии, не нужно ли кому добавить свежих листьев или помыть засиженные стенки их негабаритного жилья. Последнее, впрочем, пришлось отложить — он даже с магией завяз бы на полдня и проворонил шанс ускользнуть незамеченным в город. Утро потерять никак нельзя — «Габриэль Скарабей» должен тихо добыть заурядное штатское платье.

Юноша накинул плащ поверх своего черного мундира и выбрался из комнаты, избегнув лишних встреч. Он все равно оставался довольно заметным приезжим, и это преимущество на сей раз досаждало: чем меньше людей в провинциальном городе узнают в нем боевого мага, тем занятнее он проведет здесь пару-тройку дней.

«Блондинка или брюнетка?» — подумал он, бросая взгляд на соседкин балкон сквозь широкие окна над лестницей.

Забавно, что за несколько минут изящной беседы он почти не получил представления о внешности своей клавесинистки. Впрочем — и это весьма лестно! — Кармина тоже пригласила его вслепую. Даже если обед с ее семьей разочарует избалованного мага, такая авантюра запомнится ему как один из очаровательнейших эпизодов по дороге домой.

Портрет барышни представляется ему логичным продолжением черт самого Тарлиса — в отличие от сноба-Алессана, Габриэль находил такие города по-своему неповторимыми.

Тарлис был древнее столицы. Последняя давно переросла его и вширь, и в высоту, и по числу живущих — только едва ли устояла бы в тяжелые годы без его неустанных трудов. Кузницы Тарлиса прозвали ноздрями огнедышащего змея, сохранившего империю в те времена, когда людям еще плохо подчинялась магия.

Нынче магию, эту невидимую силу, различали в мире многие — от аристократов до крестьян. Магический слух, впрочем, еще не означал умение составить заклинание — оно рождалось в строгих блоках алгоритмов. Желаешь отправить в соперника огненный шар? Разума в магии нет, так что сам задавай, до какой температуры и в каком объеме следует нагреться воздуху, куда лететь и где остановиться, к тому же — проделай все это за доли секунд. Не диво, что боевые маги считались элитой имперского войска.

Однако, военная стезя — не единственный путь для способных. Чары вошли в быт и простых горожан, а уж образованные правили материю в любую сторону: левитация, иллюзии, аптечные зелья — и, само собою, тысячи различных артефактов. Вплетение магии в предмет, впрочем, требовало столько скучных действий и проверок, что аристократы избегали эту часть и оставляли чародеям попроще — «ремесленникам». Те создавали все подряд: лампы, утепленные шарфы, звучащие мелодией кристаллы, ловушки для клопов, усиленные арбалеты и нечерствеющие пряники.

Последние два предмета особенно прославили Тарлис и предлагались на каждом углу.

— Пряники печатные! — пели утренние бодрые лотошники.

— Чарованые шпаги, господин! — соблазняли из лавок напротив.

Габриэль не отвечал, но было удивительно смотреть, как в городе слились такие разные черты — оружейное дело и сладости! Однако, местные гордились и тем и другим. «Нашим умельцам нет равных в любом ремесле», — утверждали они и вкладывали детям это обязательство через сказки о подкованных блохах.

Словом, для Габриэля даже маленький Тарлис имел свое неповторимое лицо, которое укрылось от приятеля. Да и способен ли практичный Алессан оценить тот запах зрелых яблок, который полнил город от аллеи вдоль реки! Как свешивались ветви ко скамьям от желтого и розового гнета! Как уносились мысли вдаль, как затмевало разум! Габриэль счел, что в таком городе с началом хмельной осени не грех умеренно влюбиться.

Он перекатывал в уме развитие событий так и эдак, пока разыскивал базарные ряды — обычно таковые липли к старой крепости, сохранившейся в каждом древнем городе хотя бы как пролет стены между двумя разрушенными башнями.

«Разобранными», — поправил себя Габриэль.

С тех пор, как подобные крепости оказались в глубине страны и перестали быть ее форпостами, таяли они в основном усилиями самих горожан — отличные обтесанные камни показали себя за века хорошо, а значит, идеально подходили для фундамента новых присутственных мест и усадеб.

Спустя час маг в сердцах пожелал, чтобы город вместе с ними провалился.

Базар он, разумеется, нашел. Он даже обнаружил там и несколько торговцев тряпками, только товар их был уж слишком затрапезным для роли мелкого дворянчика. Габриэлю все-таки требовалось вызвать интерес, а не брезгливое сочувствие. Приличное мужское платье отыскалось только у одной дородной бабы на самом базарном краю.

— Одежку ищешь, господин? — поймала она его взгляд. — Гляди какая!

Баба стала трясти перед ним серым камзолом со шнурками вдоль манжет. Габриэль глянул с оценкой на него, потом на торговку и бросил:

— Что, благоверный твой ночью с прохожего снял?

Торговка шумно разошлась, все отрицая, но по забегавшим глазам Габриэль понял: в точку. Он с неприязнью отвернулся и под ее причет покинул базар узкой улицей к югу — все равно тот камзол не сел бы по нему даже на выдохе. Не то, чтобы маг был особенно высок или осанист, но за последние пять лет в плечах он несколько раздался — все-таки армия и свежий воздух закаляют молодых мужчин.

В отличие от этих дивных обстоятельств, торговые ряды мужей, напротив, истощают. За новый час напрасных поисков Габриэль уморился как за неделю похода. Базар его подвел, но и лавки готового платья не подходили — камзолы в них были слишком новы, а магу требовалось (сам бы не поверил!) приобрести слегка поношенную вещь.

Романтические яблоки тоже вконец надоели — они росли здесь всюду и кидались под сапог. Заодно напоминали и о голоде — вчерашний ужин был одно именование, а до внушительного завтрака в доходном доме еще час. Можно было цапнуть горячий калач у лотошника или пшенку с шелухой в первом встречном трактире, но Габриэль предпочел цыкнуть на желудок — отвлекаться на еду, не разрешив намеченного дела, было не в его привычках.

Дело, однако, утомительно затягивалось. День разгорался, и маг неблагородно прел под конспиративным тяжелым плащом. Он уже готов был бросить затею и заявиться к леди Кармине во всем своем блеске (тоже перспектива недурная), когда его усталый взор нежданно пал на идеальный по всем признакам камзол.

О, дивный сине-серый колер, тоскливый, как небо в грозу! Ни позументов, ни признака узора на медных пуговицах-кругляшах! А какие чудные, совершенно натуральные залысины сукна, особенно на правом локте! Прилагалась к нему и отличная шляпа — верх безвкусия с красно-коричневым вялым пером. Его крепил к полям единственный намек на украшение — вышитая гладью брошь в виде жука с желто-зеленой спинкой.

Бронзовка окончательно сразила энтомолога — весь образ был как будто создан под него и много лет искал желанной встречи! Как дивно они теперь срастутся с бесхитростным провинциальным обществом! Как славно проведут часы и дни! Их разделило лишь препятствие самого мелкого характера — идеальный костюм Габриэля еще помещался на чьих-то сутулых плечах.

Нахмурившись такому недоразумению, маг пригляделся ко владельцу своего камзола. Тот шел немного впереди походкой человека, несущего не куцый дорожный мешок, но все тяготы жизни. Каждый шаг его был маленькой победой бытия над тленом, и через пять таких побед он повернул в безлюдный переулок.

«Великолепно!» — воспел Габриэль и догнал его там за мгновение.

Прохожий почувствовал тень за спиной и тревожно ускорил свой ход, но маг скользнул мимо него и перекрыл дорогу. Он запахнул плотнее плащ, скрывая военную форму, и произнес раздельно и внушительно:

— Мне нужен ваш камзол и ваша шляпа.

Поля этой шляпы медленно поднялись по мере того, как прохожий растерянно осматривал возникшее препятствие от ног до головы. Когда глаза их встретились, Габриэль увидел юношу не старше него самого (а он проживал двадцать пятое лето), такого же черноволосого, но плохо выбритого и с тревогою в очах.

— Вы меня грабите? — раздался тонкий голос, неприятно резанувший музыкальное ухо Габриэля.

Между тем, его магическое ухо уловило кое-что иное — пусть бедняга и трясся как лист, но в ладонь собирал чародейский поток для подобия жалкой атаки. Драка Габриэлю вовсе не была нужна, и он тотчас нарисовал слегка натужную улыбку:

— Что вы! Я вам хорошо заплачу.

Жертва моргнула два раза, ища в лице грабителя подвоха. Габриэль старательно держал уголки рта поблизости ушей. Носителя камзола это успокаивало мало — он почти не дышал, и магия еще стремилась в его руку. Габриэль вздохнул, враз перехватил всю собранную собеседником энергию и убедительно добавил:

— Если бы я желал чего-то вас лишить, мне даже не пришлось бы запыхаться. Однако, я в отчаянии! Я искал камзол, подобный вашему, все утро. Прошу вас, уступите мне его.

Он вывел руку из плаща, протягивая золотые луны. Юноша с трудом отвел глаза от мага и посмотрел на его аристократические пальцы. Чары грабитель уже перекрыл, и нынче убегать — смешно пытаться. Монеты вместе с тем казались настоящими.

— Зачем вам? — усомнился человек внутри чудесного камзола.

— Так нужно, — ласково ответил Габриэль. — Берите! Вам хватит на дюжину платьев получше. Или на сотню прекрасных обедов, — прибавил он, отмечая запавшие скулы.

Собеседник помолчал и тактично, хотя еще так же пискляво заметил:

— Выбора у меня, разумеется, нет?

Габриэль тоже отозвался не сразу. Магия не умела воздействовать ментально, но запросто могла расплющить его жертву, не поднимая даже пыли в переулке. Только боевой имперский маг в таком сражении едва ли покажет себя доблестней ночных разбойников — или той бабы, что торгует на базаре отнятым чужим шмотьем.

— Разумеется, есть, — оскорбленно признал Габриэль и убрал руку с деньгами обратно под плащ. Ненастоящая улыбка отвалилась, и маг сделал шаг назад, уступая дорогу.

Владелец камзола все еще смотрел на край дорогого сукна, за которым исчезли монеты. Медленно отвел глаза на свой потасканный рукав, сглотнул слюну, служившую и ужином, и завтраком, дернул ноздрями и бросил под ноги дорожный мешок.

— Снимать прямо здесь? — уточнил он с глухой обреченностью.

Габриэль повеселел уже куда естественнее и на всякий случай огляделся. Переулок был все еще мирен и пуст.

— Будьте так любезны, — кивнул «господин Скарабей», возвращая наружу монеты.

Палые яблоки в грязи опять запахли восхитительно.

[*] Предыстория Алессана Алвини отдельно есть в дилогии "Чарованная щепка". Героев там тоже много, так что он появится не сразу, но его будет предостаточно :)

3. Дом с мезонином

В Тарлисе 31 августа, пятница

Камзол сел на Габриэля идеально — то есть, подошел в плечах, но оказался маловат по росту. В представлении мага, это придало смешному господину Скарабею еще большее очарование. Барышни Тарлиса не задерживали на нем взора — и было страшно весело воображать, какой переполох наделали бы здесь его фамилия и форма!

Он так и не уважил завтрак доходного дома — поел в каком-то маленьком трактире, свыкаясь с образом и презабавной шляпой. Пробовал слегка сутулиться, подобно прежнему владельцу, но это показалось чрезмерным — серый камзол и так вполне скрывал его бравурный вид. Успокоенный итогом, сапоги он заменять не стал — обувь есть обувь, в своей было как-то роднее.

Обернутый плащом мундир маг бросил в прихожей доходного дома. К себе не поднимался — и так опаздывал к назначенному часу. Можно было не задерживаться в городе, но ему нравилась мысль, что хозяева немного потомятся над постылыми тарелками, ожидая столь нечастое в Тарлисе новое лицо. Избавитель от скуки «господин Скарабей», наконец, взлетел на крыльцо маленькой усадьбы и возгласил свое явление, ударив по двери бронзовым молоточком.

Прошла минута предвкушения, за ней — вторая, полная воображаемых приветствий, однако — в реальности гостю никто не открыл.

Благодетель нахмурился — в зеркало, поди, глядятся? Не могли себя заранее в порядок привести? Он вновь подхватил молоточек и приложил его к двери уже сильнее. Решимость гостя не спасла, и дом не распахнулся.

«Проситель я им, что ли!» — рассердился Габриэль.

На третий раз его усердный стук расслышала вся улица — довольно унизительное обстоятельство для приглашенного.

«Я недооценил презрение к простому имени?» — успел подумать он, когда усадьба снизошла и отворилась.

Габриэль ждал запыхавшегося лакея, но его кипящий взгляд приняла на себя женщина в тугом белом платке вокруг головы. Кухарка!

— Вы к господам? — уточнила она.

В нос отчего-то ударил запах паркетного лака.

— Я зван к обеду, — ответил гость с недоумением на здешние порядки. — Доложи поживей, меня ждут.

— К обеду? — удивилась ему женщина. — Еще и накрывать не велено.

— Как не велено? Разве у вас не в три садятся? Леди Кармина говорила…

Кухарка тяжко вздохнула.

— Тут уж как придется. Иной раз хоть бы и к пяти очнулись.

«Очнулись? К пяти??» — обомлел Габриэль, отступая на шаг. Очевидно, хозяева не лили слез в тарелки без него, а то и вовсе не желали его видеть. Стоит здесь, чуть не молит о краюхе! Разве он вчера неверно понял барышню? Было, конечно, темно — но ушам не мешало.

— Да проходите, господин, хоть вы напомните, — спохватилась кухарка с мольбою. — Коли ждут, я вас к ним проведу.

«Коли ждут!..»

Каков прием — кухарка отведет его к хозяевам, которые о нем изволили забыть! Напрасно он взялся играть «Скарабея»: будь он собой — не так бы встречали! Габриэль всерьез подумал оскорбленно развернуться, но женщина уже шагала вглубь.

«Хотя бы посмотрю в глаза обманщице», — постановил тогда честнейший Скарабей и выдвинулся следом.

Повесил шляпу на крюк, глянулся в большое овальное зеркало, отметил под ним тучные пионы — непреложный атрибут любого дома, если тому повезло отхватить себе сад. Розовое буйство должно было исполнить маленькое помещение цветочным духом, но неотвязный запах лака все перебивал. Направо от прихожей шла гостиная с диванным гарнитуром, за ней различилась квадратная арка в столовую, однако кухарка повела Габриэля не к ним, а по лестнице вверх — к мезонину.

Поднявшись, она толкнула дверь и уперлась в бока кулаками.

— К вам господин, — доложилась брюзгливо куда-то вперед. — А ты, Жан, другой раз лучше слушай! Открывать твоя забота, а через твою глухоту всему дому позор.

Ее фигура закрывала Габриэлю весь обзор, но, высказав такое осуждение, кухарка отступила. Гость надел улыбку и шагнул вперед.

Из мезонина вчера разносилась безбрежная фуга, так что юноша разумно ожидал найти здесь «музыкальный салон» — что-то крохотное, но с претензией на моду, в бархатных портьерах, обрамляющих вход на балкон, с парчовыми стульями и обязательно бордовыми коврами на полу. Разумеется, в центре был должен сиять богатырь-клавесин!

Однако, угадал он мало.

О моде здесь как будто и не слышали: ни дорогих портьер, ни плохоньких ковров, и даже стулья — жесткие. Солнце лилось через окна с тонюсеньким тюлем и пятнами ложилось на лаконичные синие стены. Зато клавесинов здесь отыскалось порядочно — восемь.

Габриэль вскинул брови и опять пересчитал. Восемь, как есть!

Инструменты разного размера, высоты и цвета захватили все пространство мезонина. Их, очевидно, ставили здесь как придется, не соблюдая ни художественного подхода, ни практичной логики. Один даже наполовину загораживал проход, отчего «Скарабею» пришлось проползать чуть не боком. Проникнув и придя в себя, он, наконец, заметил и хозяев.

От клавесина у противоположной стены к гостю обернулся несколько сухой мужчина с лысиной. Он был не меньше изумлен, а кроме этого — украшен длинным рабочим фартуком поверх рубахи. В правой руке застыла широкая кисть, левую он держал немного растопыренно, точно боялся ею что-нибудь испачкать.

— Ах ты! — воскликнул мужчина. — Я и забыл об обеде!

Он обратил свой растерянный взгляд на супругу — стройная женщина высилась рядом и держала для него жестянку с лаком. За ними прятался вишневый клавесин, блестящий лишь наполовину — это по его вине вся усадьба терпела пронзительный запах.

— А я напоминала, — мягко сказала хозяйка.

— Уже четыре?! — подхватила Кармина, взглянув на часы за собой.

Она стояла там же с очень маленькою кисточкой — очевидно, глянцевала тонкую деталь. Светлые платья обеих леди тоже закрывались грубыми холщовыми передниками. Все семейство с упоением лакировало клавесин, и менее всего их донимала скука.

Сцена малярных трудов открылась Габриэлю так нежданно, что гордую обиду он сейчас же растерял.

«Все-таки — блондинка!» — с удовольствием подумал он и скромно поклонился.

Вчера он видел девицу как будто в театре теней: четкий контур, внутри которого — тьма и загадка. Дневное освещение украло у барышни эту таинственность, но черты лица и проглянувшая улыбка юношу не разочаровали. Столица не упала бы к ее ногам, но здесь, в своем доме и мире, она показалась хорошенькой.

«Не капустница, — постановил Габриэль. — Тянет на лучистую лимонницу.»

— Я, кажется, не вовремя? — спросил он вслух.

— Простите нас! — заговорил глава семейной лакировочной артели. — Я сам не замечаю здесь часов, а нынче всем нашлось занятие! Так хочется скорее завершить.

Он взялся тереть ладони о фартук, но обреченно посмотрел на них, потом — на Габриэля и добавил:

— Совестно и руку подавать, не гневайтесь! Серафин Климентович, — представился он, наконец. — Моя супруга, Имелда Лоренцовна. Кармину вы, кажется, знаете. Мы рады, что вы согласились к нам зайти!

Гость подумал было бросить простенькие чары для очистки ладоней хозяев от въедливых капель, но спохватился — нынче он инкогнито и будто бы слабенький маг. Назвался, избегая повторять фамилию, и тотчас перевел разговор на любопытное:

— Признаться, ваше занятие куда поинтереснее еды. Вы его подновляете? Сами?

Из-за клавесина поднялся с корточек четвертый человек в рабочем образе — по-видимому, Жан-лакей, отчитанный кухаркой. Он бросил кисть на ветошь и, проскользнув по лабиринту инструментов, промчался мимо гостя вниз. Никто из женщин тоже не воспользовался магией, чтобы очистить руки — по-видимому, эта область для семьи была закрыта.

— Реставрируем, — ответил господин Лардано. — Вы представить себе не можете, в каком состоянии этот страдалец до меня добрался!

В голосе хозяина звучало столько возмущения и боли, что гость тотчас узнал в нем родственную душу. Именно с такими настроениями сам он обнаруживал, что кто-то наступил на редкого жука. Тон Габриэля еще больше потеплел:

— Вы — коллекционер?

— Есть грех! Питаю страсть к инструментам.

Предметы этой страсти нежной присвоили себе весь мезонин. Габриэль от роду не наблюдал такого их разнообразия: широкие и узкие, гладкие и резные, некоторые — побелены и расписаны в диковинные листья и цветы. В мезонине им было так тесно, что двое не смогли бы разминуться между ними без усилий.

— Как же вы их доставили сюда? — юноша оглянулся на узкую лестницу.

— Через балкон. Маги, разумеется, пособничали. Здесь лучший в доме свет и лучшая акустика — мы потому и не держим портьер.

В самом деле — весь мезонин держал минимум тканых предметов, оттого и не украсился коврами и портьерами. К звучанию хозяин подходил пристрастно. Габриэль с почтением вгляделся в ближний инструмент.

— Со всего света собраны?

— О нет! Предпочитаю валицианские, конца прошлого века.

Господин Лардано произнес это с таким выжидательным видом, что Габриэлю стало даже несколько неловко за отсутствие реакции. Он помнил, что Валиция отличается высокой музыкальностью, но ничего особенного о ее клавесинах на ум не пришло.

— То есть, я полагаю, лучшие? — предположил он с деликатностью.

— Боюсь, что нет, — разочарованно сдулся хозяин. — Звучания у них не так уж хороши.

— Старинные?

— О, не более четверти века.

Для человека в два раза старше подобное не почиталось возрастом. Осмыслив это, Габриэль был вынужден найти глазами барышню и приподнять несчастно брови — батюшку ее обидеть не желал, но верного ответа не угадывал. Кармина улыбнулась и взялась его спасти.

— Валиция тогда была охвачена чудесной модой: струны клавесина зачаровывались так, чтобы при исполнении над инструментом рождались иллюзии.

Не дожидаясь просьбы, Кармина сбросила полотенце с клавиатуры недолакированного инструмента. Она забыла даже снять рабочий фартук, но обрела необъяснимую возвышенность. Опустились ресницы, мягко закруглилась кисть, дрогнули плечи — и мир вокруг нее стал одним только звуком летящего allegro. Вместе с его нарастающей силой над клавесином вдруг взвился прозрачный фонтан — дивная иллюзия, зримая сестра невидимых потоков! Маг, чаровавший его, был безусловным талантом — ненастоящие блики играли на солнце, струи расходились и сливались вновь.

— В большинстве валицианских инструментов того времени кроется такой секрет, — произнесла Кармина, и вместе с серией ее форшлагов из фонтана показались золотые спины рыб.

— Изумительно! — Габриэль смотрел за магией с восторгом зрителя и мастера одновременно. — Я очень понимаю вашу страсть! — обернулся он к господину Лардано.

Владелец коллекции был очевидно польщен, и сказ об экспонатах полился с большой готовностью:

— Я нахожу их в разных уголках. Иные достаются почти новыми, но этот наш бедняга пережил потоп. Механизм внутри не так уж пострадал, чары — тем паче остались на месте, но деревянные части скривились, и варвары-хозяева собрались обратить его в дрова! Мы его спасли, полгода заменяли ему корпус. Теперь остался лишь последний шаг отделки! Простите нас, что мы немного увлеклись.

Габриэль с любезностью заверил, что его рвение легко понять, взглянув на эту магию. Фонтан, казалось, был способен забрызгать лицо, хотя оставался лишь неосязаемой иллюзией. Он взлетел в последний раз и тотчас растворился, когда Кармина пробежала пальцами до верхней «ля» и отняла от клавесина руки. Чуть раскрасневшись удовольствием игры, она обернулась на гостя:

— В некоторых инструментах зачарованы целые пейзажи! У нас есть зимний лес, а скоро к нам прибудет новый — в нем обещают луговую пастораль.

Волнение украсило ее и без того приятный голос. Габриэль живо перенял ее настрой.

— А в этом? — весело кивнул на переносной клавесин-спинет в четыре октавы — тот даже не имел собственных ножек и лежал на специальном низеньком столе. — Мне отчего-то здесь видится быстрая птица… Предположу, канарейка?

— Мне представляется белка, — подхватила Кармина. — Только нам никак не удается его разгадать.

Довольный интересом гостя господин Лардано снова взялся говорить:

— Разгадывать ключевой мотив было отдельным развлечением в салонах. Хозяева старались каждый раз чаровать струны заново, а гости весь вечер искали подсказки в словах владельца или в украшении приемных зал. Решивший этот ребус покрывался славой мудреца.

— И эти все — вам удалось угадать? — Габриэль обвел глазами восемь инструментов.

— Часть дошли до нас уже с инструкцией, — признался коллекционер. — Три ключа мы в самом деле выявили сами — наша Кармина знает сотни пьес!

Девица подошла и тронула резные украшения спинета.

— Это все еще молчит, хотя я, кажется, переиграла ему все тогдашние мотивы. Мы даже засомневались, есть ли в нем секрет. Чары на струнах лежат, я немного их слышу, но не умею различать серьезный код — быть может, они здесь от ржавчины или от пыли. Однако, господин Бриль отличный маг — он нас уверил, что это определенно заготовка для иллюзии.

— Господин Бриль? — почти бездумно уточнил Габриэль.

Его магический слух, разбуженный загадкой, уже нырнул в алгоритмы на струнах. Чары действительно были, но сходу не поддались и ему — клавесин умел хранить свои секреты.

— Господин Бриль живет в доходном доме, где и вы, — ответила старшая леди Лардано. — Он маг и, ко всему, великолепный исполнитель! Они с Карминой часто играют в четыре руки.

Господин Бриль вместе с его умелыми руками юноше как-то сразу не понравился. Если бы не долгий перерыв, он бы и сам теперь не постыдился сесть за клавиши — и, надо думать, смог бы удивить! Впрочем, тот господин еще не разобрался в чарах клавесина — дивный шанс для Габриэля первым найти ключ и порадовать юную деву. Только, разумеется, не нужно рваться делать это нынче, чтобы не лишаться повода зайти сюда опять.

— А это? — вдруг заметил он. — Тоже клавесин? Такого я не видел.

Гость указал на скромный инструмент в углу — не длинный и изогнутый, как прочие, а вертикальный, несколько похожий на комод с клавиатурой. Над последней выступали шесть выдвижных рычагов для какой-то настройки.

— Это не клавесин, — господин Лардано пробрался к инструменту и приласкал его желтый бок с той особенной нежностью, с какой отец бы гладил по макушке первое новорожденное дитя. — Это — фисгармония.

— Как-как? — переспросил Габриэль.

— Фисгармония, — почти напевно повторил хозяин. — Недавнее гиарское изобретение. Он не имеет струн, а состоит внутри из трубок. Взгляните — у ног исполнителя имеются педали, что раздувают меха. Это — маленький орган! Такие только-только стали привозить.

«Совсем я одичал в этих горах, — подумал Габриэль. — Пора, пора в столицу!»

Однако, вопреки означенному рвению, он обнаруживал все больше интереса задержаться в Тарлисе хотя бы на несколько дней. Получив приглашение, маг ожидал пустой беседы за обедом и переглядок с юною провинциалкой, не избалованной иными развлечениями в маленьком мирке. Все обернулось изнанкой — гость, сам страстный собиратель, с энтузиазмом впитывал дух увлечения, который пронизывал эту семью и даже ее слуг. Маг сам здесь выглядел профаном, но это перестало волновать.

Он обошел три клавесина и наклонился к этой фисгармонии, рассматривая с искренним почтением, как жемчужину чьей-то коллекции.

— Но здесь указано «Тарлис», — заметил он золоченые буквы над рядом неизвестных рычагов.

Господин Лардано отвечал довольно и неспешно.

— Этот инструмент не из Гиарии. Привозной я только взял за образец, разобрал, изучил… — он умолк, проявляя великую скромность, так что слово была вынуждена перенять с улыбкой дочь:

— …Изучил, улучшил — и собрал собственный, куда более совершенный экземпляр! Тот, что перед вами — батюшка выточил сам до последней трубки.

Гость не сразу нашелся с ответом. Сам! Насколько тонко этот человек должен был понимать технологию, как уверенно чувствовать звук! А работа руками! Для многих — плебейство, но Габриэль умел отличить вынужденный труд простого пахаря от жажды истинного созидателя — творить!

— Сыграете? — только и смог попросить он. — Бьюсь об заклад, что вы и сами исполняете прекрасно.

Восхищенный взгляд потешил мастера более всякого слова.

— Боюсь, не нынче, — однако, отозвался он, подняв левую руку. — Неудачная работа с прессом для доски.

Габриэль только теперь нашел, что безымянный палец и мизинец господина Лардано едва гнутся. По-видимому, всякое искусство требовало жертв: в жизни к этой травме можно и приноровиться, но для серьезной игры — препятствие было фатальное.

— О! — сочувственно сказал юноша, но за клавиатуру фисгармонии уже садилась Кармина — ее не требовалось уговаривать сыграть.

Она чуть вытянула на себя один из рычагов и вскинула руки над клавишами. В ее порыве ощущалась и страсть наполнять мир чарующим звуком, и желание продемонстрировать весь блеск творения ее отца.

— Теперь они вас не отпустят, пока вы не запросите пощады, — предупредила старшая хозяйка, но ее тон был полон общей гордости.

Кармина прикоснулась к фисгармонии, и та ожила медленной, величественной сонатой. Звук действительно походил на орган, только легче и тише. Гость с охотой ценителя впитывал новые волны, забывая, что стоит посреди маленького тесного пространства. Захваченный полифонией, он долго скользил взглядом по чертам диковинного инструмента, потом пленился мягкостью движений пальцев барышни и не вполне заметил, в какой момент остановился на ее вдохновенном профиле и ни на что более смотреть уже не мог, даже когда соната излила последний свой аккорд.

— Как вам? — Кармина подняла глаза, полные радости от своей жизни в этом звуке.

— Я заворожен, — признался Габриэль.

Девица отвела глаза и опустила руки на колени.

— На этом инструменте мы скоро дадим маленький концерт, здесь, у себя, — сказала она уже строго и серьезно, взирая лишь на клавиши перед собой.

— Если нас примут хорошо — второй такой отправится как дар его величеству, — добавил ее батюшка. — Я мечтаю, чтобы ладийцы играли на том, что мы делаем сами.

Габриэлю потребовалось два раза моргнуть, чтобы вернуть себя в пространство мезонина. Он снова посмотрел на корпус фисгармонии.

— Но почему не ваше имя, а «Тарлис»?

Хозяин как-то подтянулся.

— Я не купец, чтобы себя выпячивать, — напомнил он. — Однако все, что сделано в Тарлисе, должно быть достойно его имени. Сие стоит здесь как напоминание — мне самому и государю.

Патетическую нотку перебила шепотом кухарка от двери.

— Я суп-то накрываю — или как?

Леди Лардано спохватилась и принялась развязывать свой фартук.

— Идемте все-таки к столу, — улыбнулась она Габриэлю. — Мы с вами, очевидно, можем насыщаться музыкой, но кто-то должен есть и наши кабачки.

***

В доходный дом Габриэль вернулся как будто согретым.

Все-таки славно он скрыл свое имя! Соседи не видели в нем жениха, не спрашивали о семье, не обменивались взглядами значительно, но говорили искренне и просто, о по-настоящему волнующих вещах. Слушали тоже легко и без лести — даже когда он описывал им устроение крыльев у комнатных мух. Знающие силу увлечения, они понимали его с полуслова.

Довольный жизнью, юноша шагнул в свою гостиную с патриотическими шпагами — и замер на пороге. Из-под одеяла на софе доносился легкий сап, а у резной изящной ножки оскорбительно для глаза помещались изувеченные, серые от пыли сапоги. Они определенно не принадлежали Алессану.

Хуже того — Габриэль их неожиданно узнал. На его софе почивал тот самый юноша, с которого он утром снял прелестный маскировочный камзол.

4. Подселение

В Тарлисе 31 августа, пятница

Габриэль рассмотрел торчащие над подлокотником ступни — босые и мозолистые.

«Какая, однако, мне выпала честь!»

Кашлянув, он повернулся к спрятанной под одеялом голове и сдержанно осведомился:

— Могу ли я узнать, отчего для вашего заслуженного отдыха вы предпочли мою гостиную?

Одеяло шевельнулось, одна нога согнулась и уползла под него.

— Я же просил не будить! — донесся тонкий голос, полный мук страдающего праведника.

Габриэль склонил голову набок, вздохнул и привычными чарами взвил одеяло. Опомнился, что свой талант придется пока скрыть, перехватил за край рукой и бросил в угол.

Догадливость не подвела — магу явился лик утреннего встречного. Тот расширил в изумлении глаза и не вполне смог отделить действительность от сна, в котором только что имел покой и сладость. Мятая рубаха с желтизной и стертые штаны рождали к нему даже каплю жалости, но Габриэль ее не показал. Отступив только на шаг, чтобы пришелец вовсе не скатился на пол в потрясении, маг повторил свою попытку прояснить вопрос:

— Чем я обязан нашей новой встрече?

Гость заторможено сел и свесил ноги. Сначала он пошевелил босыми пальцами, точно припоминая, кто он. Затем — обвел глазами стены, встраивая место пребывания в свою реальность. Когда все обстоятельства сошлись, он, наконец, уставился на Габриэля и осторожно уточнил:

— А что, разве не вы ко мне явились?

Габриэль наклонил теперь голову к другому плечу.

— Я арендую эту комнату.

Гость прочесал пятерней в волосах.

— Признаться, я думал, что тоже.

Он взглянул на ослепительную обувь мага и стыдливо поджал ноги под софу.

— Августа Генриховна вас приняла? — переспросил Габриэль, делая неприятные выводы о характере здешней хозяйки.

Подселить к нему без спросу разночинца! А если это — вор? Или дурак, что еще хуже? Он мог разворошить и повредить коллекцию! От последней мысли сердце екнуло и стало рваться в спальню для ревизии.

— Она сказала, комнаты свободны, — между тем отвечал ему гость.

— Так и сказала?

Габриэль уже собрался осудить гиарку в хлестких выражениях, когда едва не стукнул себя по лбу: разумеется! Ей велели в семь подавать лошадей, кофе был выпит, а гостиная — пуста. Хозяйка полагала, что утром выехали оба ночных постояльца!

— В спальне осталось множество моих вещей, — напомнил он, однако.

— Мы там и не были, — пожал плечами гость. — Я снял только одну, проходную комнату и велел горничной не беспокоить меня до вечера. Вашу спальню убрать не успели.

Грудь энтомолога немного отпустило — если в спальню не ходили, то, быть может, никто не переставил тенелюбивых насекомых к солнцу и не выпустил гулять по дому бесценных горных жужелиц! Подселенец принял хмурость на свой счет и попытался оправдаться:

— Видите ли, я не спал толком несколько ночей.

Габриэль скосился на пыльную гору, по недоразумению носившую название сапог.

— Вы шли сюда пешком?

— Почтовые чересчур накладны, — сосед как будто удивился недогадливости мага.

О прочих способах перемещения, вроде собственного экипажа или лошади, он и не помышлял. Маг лишь сузил очи в новом подозрении — эдакий бродяга должен был снять койку над трактиром, а не гостиную в доходном доме для дворян.

— Средства на это жилье вы нашли, — бросил он.

Гость ответил взглядом жалким, но прямым:

— Вы меня ими и снабдили, помните?

«Ах ты, пропасть!» — Габриэль посмотрел на свой серый рукав. За одежду он в самом деле утром отсыпал порядочно золотых лун — хватило бы на многое.

— Об экономии вы, кажется, не думали? — тон его остался обвинительным.

Повадки хронического бедняка рождали легкое презрение — спустить все до последней луны за какие-то несколько дней! Разумный человек сообразил бы, как ввести свалившиеся средства в оборот. Гость сглотнул и отвел глаза на свою левую коленку.

— Это уж… мое дело, господин маг.

«Господин маг?!» — спохватился тотчас Габриэль.

Быть может, форму в переулке утром гость не рассмотрел, но сильного чародея определил в «грабителе» точно — особенно после того, как тот ему едва не угрожал. Вся сцена обретения камзола пронеслась у Габриэля в голове, снабженная теперь совсем иными красками. Бродяга знает о странном желании богатого мага рядиться в чужое тряпье — ему несложно будет довести эту мысль до конца и угадать, что кое-кто скрывает свою яркую персону. Пусть шумное разоблачение и не грозило Габриэлю карами, но поломать так славно начатую авантюру из-за нищего скитальца было бы досадно.

«Э, нет, пока что Скарабею с тобой ссориться нельзя, — вывел маг, изучая сутулого гостя. — В конце концов спальня осталась за мной, можно и потесниться.»

Хозяин положения издал смешок и постарался сделать выражение лица попроще.

— Какой я маг, — махнул он весело рукой. — И зовите меня Габриэль, раз уж мы с вами соседи.

Поворот, кажется, только добавил гостю груза на спину. Он вовсе сжался и стал наблюдать фигуру переменчивого мага с настороженностью человека, видавшего в жизни хитрости богатых сумасбродов и получившего с них очень мало пользы. Этот конкретный оригинал — уже второй раз за день удивляет картинной широтой своей души. Ждать ли теперь доброго? Однако, помолчав, гость все-таки назвался мрачно:

— Киприан.

«Какой я маг» протянул ему крепкую руку, будто не замечая плохо вымытые пыльные разводы на ладони подселенца, и с лаской продолжал:

— Мы нынче заживем как добрые приятели, не правда ли?

Час от часу не легче! Киприан кивнул как можно неопределеннее, но вслух заверил:

— Постараемся, господин Габриэль.

— Никакого «господина», Киприан! И говори мне «ты», — чудак подмигнул и оглянулся на дверь своей спальни. — Я только на секундочку к себе, и спустимся к хозяйке. Боюсь, как бы она уже не продала «забытую» мной лошадь.

***

«Не хлопать окнами.

Не перемещать себя по лестнице бегом.

Не испрашивать ужина в комнату после вечернего чая.»

Августа Генриховна, владелица доходного дома на Дубовой улице, заняла край стола в пустой до ужина столовой и аккуратно выводила правила для постояльцев.

До сих пор она обходилась устной передачей своих требований, но после фокуса вчерашних молодых вояк сочла, что следует запечатлеть свои разумные ограничения в чернилах. Местные любили говорить, что выведенное пером уже ничем не вырубить — пожалуй, и она воспользуется этим принципом. Все — для комфорта самих же гостей, ибо прибыль ее складывалась не из количества, а из качества арендных помещений.

Таких у нее было только три: две полуквартиры на втором этаже, по разные стороны лестницы, еще одна — на первом, справа от прихожей. Слева там же внизу сияла общая столовая, за нею шли служебные пространства — кухня, кладовая и собственная маленькая комната хозяйки.

Полуквартиры состояла из спальни с гостиной, и все три нынче были заняты, что очень грело сердце и кошель Августы Генриховны. Не успели съехать молодые маги, как заселился юноша — слегка потрепанный в дороге, но по речам вполне культурный человек при деньгах. Он обещался завтра привести себя в порядок и заплатить вперед еще на две седмицы.

Нехорошо, однако, что он вытолкал горничную и не дал даже оглядеть жилище после магов. Гиарка наполнила перо и стала размышлять над формулировкой правила, впредь запрещающего постояльцам эдакие номера. Ее литературные изыски оборвал вопрос:

— Милейшая Августа Генриховна, что же это вы меня так рано выписали?

Хозяйка вздрогнула и посадила кляксу — в столовую ворвался юноша, которого она уже никак здесь не ждала.

— Господин маг? — гиарка поднялась так живо, точно в ней выпрямилась невидимая жердь.

— Тц-тц-тц! — живо зашикал Габриэль, поднимая палец к губам в деланом испуге. — И вы туда же!

Он подшагнул к ней ближе и тихо горячо добавил:

— Видите? Сегодня я без формы.

Его старательные брови заставили хозяйку посмотреть снизу вверх крайне настороженно.

— Вы изволили вернуться? — спросила она. — Комнат на двоих у меня больше нет.

Это ей было, конечно, досадно — молодые маги придавали дому куда больший лоск, чем припыленный юноша невнятного сословия, хотя и при деньгах. Однако, хозяйка была щепетильна к взятым обязательствам, и выгонять принятого постояльца не намеревалась. Сам бедняга обнаружился тоскливо мнущимся за маговым плечом.

— Я и не выезжал, — меж тем задорно улыбался Габриэль. — Мой друг отбыл сегодня утром, а вы в некотором роде подселили ко мне нового приятеля.

— Mein Gott! — гиарка осела обратно.

Какой конфуз! Она так радела о правилах — и не убедилась, что комнаты действительно свободны! Маги вчера заплатили за сутки, так что имели право оставаться на весь день — а «внимательная хозяйка» позволила немытому пришельцу завалиться на их простыни!

— Mein Gott, — повторила она.

Маг, однако, не терял своей улыбки:

— Я спустился успокоить вас нароч-но, — поддразнил он ее акцент, — мы с Киприаном так славно сошлись! Умнейший человек и тонкая натура! Как ты сказал, идешь в столичный университет? — обернулся он к подселенцу.

Тот выглядел слегка раздавленным напором нового «приятеля», но тихо и серьезно подтвердил:

— Буду держать экзамен, чтобы поступить на тривиум… меня интересует юридическое поприще…

— Вот видите! Ученый, студиозус! — перехватил с энтузиазмом Габриэль. — Мы оказались ко всему ровесники. Давайте так — я сам плачу за обе комнаты по середину сентября, и Киприан все это время будет моим гостем. Надеюсь, что вы станете выказывать к нему не меньше уважения.

Внушительно взглянув, Габриэль снова наклонился над хозяйкой и зашептал:

— А мое звание и форму попрошу не поминать, ибо я остаюсь здесь, в Тарлисе, инкогнито.

Августа Генриховна еще не вполне пришла в себя. Какая слава может побежать по городу о «чистоплотном доме»! Она рассеянно взглянула на листок перед собой и спохватилась:

— Я должна вас записать, раз вы арендатор на длительный срок.

— Скарабей. Габриэль Скарабей, — сейчас же отрапортовался «не военный» и «не маг».

— Какая любопытная фамилия, — раскатисто означилась оценка за его спиной.

Габриэль обернулся — к их милому кружку в столовой присоединился господин лет за шестьдесят, но высокий и крепкий.

— Счастлив прозываться ею, — туманно отозвался Габриэль. — С кем имею честь?

— Пьер Огюстович Бриль, — мужчина будто бы секунду сомневался, подавать ли руку. — Я арендую здесь на первом этаже.

— Господин Бриль! — воскликнул юноша и против воли подобрался.

Тот самый Бриль! Маг с умелыми руками, дерзающими составлять дуэт Кармине! Для роли пылкого поклонника он показался староват, но все-таки его нельзя было совсем снимать со счету — не толст, ухожен, с короткою опрятной сединой и в дорогом камзоле. Впервые за день Габриэлю захотелось сбросить маскировку и влезть в мундир, чтобы стряхнуть налет высокомерия с этого острого взгляда. По-видимому, и господин Бриль за фасадом собеседника увидел нечто большее, потому что ладонь Скаребею все-таки солидно протянул. Маги пожали друг другу умелые руки.

— Вы с другом въехали вчера? — скользнул господин Бриль взором по рубахе Киприана.

Тот еще не успел приобрести себе замену платья, так что посреди столовой находился в самом жалком виде — без камзола и в разбитых сапогах.

Габриэль несколько запнулся. Заехал он вчера в иной компании, но после дифирамбов Киприану тотчас отрекаться было как-то не по-человечески.

— Мы с другом въехали в разное время, — увернулся он. — Пробудем здесь пару седмиц, до разрешения кое-каких своих вопросов.

— В столицу намерены? — цепкие очи господина Бриля бегали еще по внешности «друзей». Сам выбритый до глянца, он складывал первое и мало лестное для юных впечатление.

— В Итирсис, — кивнул Габриэль.

«Пьер Бриль! — припомнил он опять, уколотый уже другим воспоминанием. — Кажется, был в должности советника пару десятков лет, а ныне на покое.»

Древний род и высокая должность объясняли чуть презрительно оттянутую нижнюю губу зрелого мага. Габриэль Дюран не уступал ему происхождением, но Габриэль Скарабей был вынужден смотреть без явной дерзости. Бриль, между тем, обернулся и ко второму соседу выжидательно.

— Киприан Сильвено, — назвался тот со скованным поклоном.

Сей неизвестный Сильвено руки от господина голубых кровей уже не удостоился.

— Надеюсь больше разузнать о ваших путешествиях за ужином, — мягко свернул тот ритуал знакомства. — Сам я давненько нигде не бывал.

«Действительно, а что ты позабыл в Тарлисе, в двух тесных съемных комнатах?» — вгляделся Габриэль в его лицо.

Точно оправдывая — если не проживание, то хотя бы свой приход сюда — степенный Бриль приблизился к столу, подобрал неровную стопку бумаг на краю и вопросил хозяйку риторически:

— Корреспонденцию уже доставили? Есть для меня что-нибудь?

Пальцы аристократа перебрали пять конвертов с куда большей неторопливостью, чем требовалось для выявления на них адресата. Изобразивши бровью даже некую эмоцию над теми письмами, что не были назначены ему, он все-таки вытащил одно и помахал перед собой с большим довольством:

— Наконец-то! Я все лето его ждал.

В подробности своей частной жизни Пьер Бриль, однако, входить не стал и удалился из столовой к своим комнатам через переднюю.

— Почту у нас можно получить после обеда, — уведомила заодно хозяйка двух оставшихся друзей. — Прочий регламент я скоро вывешу здесь на стене. Правила заботятся о благополучии всех моих гостей. Кроме вас на втором этаже арендуют две леди.

Габриэль сейчас же закивал с видом усердного смирения.

— Ужин в десять? Поверьте, на сей раз мы явимся без опоздания и будем ваши самые аккуратные жильцы!

Доказывая это послушание, он вытащил кошель и отсчитал положенное.

— До середины сентября! — напомнил он. — Я сердечно рад, что встретил Киприана, но очень вас прошу нашу квартиру более не уплотнять!

Августа Генриховна покраснела, все еще стыдясь оплошности, но Габриэль уже схватил приятеля под локоть и отбыл. Хозяйка проследила за их спинами, весьма различными даже с такого ракурса, и тяжело вздохнула.

«К совместным трапезам являться в подобающем обличии», — принуждена была она вписать на лист, потом на полминуты замерла и поразмыслила. Пробежала взором по окну, припомнила вчерашнюю фугу соседской девицы Кармины, потом — задорные молодые голоса перед своим окном. Один из магов после этого решил остаться?

Хозяйка доходного дома была женщина неглупая и многое читала наперед. Макнув перо, она добавила в свод правил превентивное:

«На этой улице не петь ночами серенад!»

***

— Мне нужно заняться промывкой жилья для моих таракашек, — сказал Габриэль, затащив подселенца обратно в гостиную. — Не обессудь! Не то я помог бы тебе выбрать приличный камзол.

«Меня и прежний, в общем-то, устраивал», — подумал Киприан, со странным чувством наблюдая, как суетится статный маг в его одежде. Сидела она лучше, чем на непритязательном владельце, которому служила столько лет — и это ощущалось как предательство.

— Я вполне управлюсь, — пробормотал он. — Не утруждайтесь.

— Чудно, только я просил на «ты»! Денег не жалей, я в случае чего добавлю. И заверни в цирюльню. Хочу, чтобы за ужином ты удивил этого сноба, хозяйку и других гостей. Не забывай, что там будут и дамы.

Решив, что сносно вдохновил соседа к переменам, Габриэль схватил со стула плащ, мундир и обе шляпы, после чего закрылся, наконец, в компании питомцев у себя. Немытая коллекция взывала к нему с самого рассвета.

Киприан болезненно глядел, как исчезло за дверью понурое перо, еще утром бывшее его неотделимым спутником. Следовало попросить у Габриэля снять хотя бы брошь-бронзовика, семейную память — ну да что уж теперь! Ему и в самом деле очень повезло: на привалившее богатство он сможет позаботиться о платье — и решить иной, куда серьезнее волнующий вопрос.

Киприану только не понравился прищур назойливого мага: тот будто догадался, что нищий будущий студент избрал этот доходный дом ни капли не случайно.

5. Новые ноты

В Тарлисе 1 сентября, суббота

Наперекор предгрозовому небу, Кармина улыбалась с самого утра.

Она всегда была легка на ласковое слово и полагала жизнь наполовину полной чашей, однако, нынче даже батюшка заметил, что дочь совсем витает в облаках. Когда от завтрака она даже не стала подниматься к мезонину, а собралась куда-то за порог, он с заботливой усмешкою напомнил:

— Господин Скарабей обещался к нам сам до обеда.

Порозовев, Кармина объяснила, что ей необходимо выйти в город по делам. Она, конечно же, не замышляла рандеву с вчерашним гостем, но про себя не отказалась бы его случайно повстречать.

С каким горящим взором он рассказывал о разных насекомых! Кармина не запомнила и половины, но с охотой обещала посмотреть все то, что энтомолог запланировал нести назавтра к ним. Сама она ни за что бы не искала близкого общения с тассирской многоножкой, но было восхитительно взирать, как об этих дивных ножках рассуждает юноша с остывшим кабачком на вилке. Тон его был очень барышне понятен, и увлеченный Габриэль выглядел куда приятнее других знакомцев дома, часто не ведающих, куда приложить свою молодость и кое-какой ум.

Кармина поддалась порыву, которому не может воспротивится девица ее лет — примерила к себе его фамилию. Просто так, без особенных планов, наедине с собою прошептала: «Кармина Скарабей?»

Весьма созвучно, даже музыкально! Забавно, разумеется, но что же — и с такой живут! Впрочем, она себя тотчас одернула: один обед — еще не повод распланировать их будущие жизни. Габриэль хотя и не богат, а все-таки столичный, зачем ему искать невесту далеко? Быть может, у него такая даже есть — он много говорил о тараканах и сверчках, но о себе едва обмолвился и словом.

«Совет им да любовь!» — Кармина повернула на Ямскую улицу, прижав к себе широкие тетради.

Улыбка все равно не шла с лица.

К тому же, дело ее двигалось удачно: барышня несла новые ноты, которые ей разрешила переписать артистка гастролирующей труппы. Нечасто удавалось достать что-то свежее, но заезжие певцы определенно знали много о новинках в мире звуков. Кармине было страшно подойти к ним после представления в театре четыре дня назад, но пожилая прима ничему не удивилась и позволила девице навещать себя с чернилами. Сегодня юная клавесинистка списала начало оперы — не петь, разумеется, но исполнять аккомпанемент она сумеет с мастерством и пылом.

Пальцы невидимо примеривались к новой увертюре, которая звучала в голове еще с движения пера по строчкам. Подушечки теперь едва не закололо — Кармина не играла с вечера, а это был невыносимо долгий перерыв. Ей, разумеется, не воспроизвести глубокой мощи настоящего оркестра, но она сможет подхватить полет и предвкушение сюжета! Кармина чувствовала, что и сама как будто очутилась на пороге чего-то прекрасного: совсем скоро — дебют ее самой и батюшкиной фисгармонии! Осенью — задуман переезд в столицу на сезон! Там — обучение у мастера… и, быть может — этот новый юноша, который не идет из головы. Того и гляди ее тихая жизнь заискрит фейерверком!

Над шляпкой в самом деле грохнуло.

Кармина подняла глаза на небо: так и есть! Напрасно она утром так беспечно вылетела в город — разумный человек бы видел, что собиралась гроза, запоздалый аккорд отошедшего лета. Девица крепче обняла свои тетради и стала торопиться к дому, но гонку с погодой проиграла: за два квартала до усадьбы сверху шумно и упруго полило.

Намочить платье — неудобство не столь уж тяжелое, но пустить воду на ноты в руках — катастрофа! Кармина оглядела улицу и бросилась под кованый квадратный козырек над парадной чужого жилища. Близь нее будто нарочно ни нашлось ни лавки, ни аптеки, ни иного заведения, куда можно было забраться без просьб и оттуда разглядывать, как плещутся струи по хлипкой преграде окна.

Горожане посолиднее заторопились тоже. Иные, что попроще — суетились, но не слишком опасались стремительной теплой грозы. Водовозы с тележками в сердцах уселись щелкать семечки на старый вал — бочки под сточными трубами нынче задорно наполнялись и без их недорогой подмоги. Только маги не сменили свои важные пути и шли как прежде, но будто бы в огромных пузырях — незримых чарованных куполах. Вблизи убежища Кармины от ливня такими чарами спасались несколько господ и одна барышня в розовом платье.

Лицо последней едва различалось под каплями, стекающими по магической защите, однако она поймала глазами Кармину и вдруг живо перешла через улицу к ней.

— Позволите помочь? — предложила она. — Нам кажется, в одну и ту же сторону.

Маленькая барышня с чуть пухловатым круглым лицом показалась вроде бы знакомой, но Кармина не смогла припомнить ни ее имени, ни обстоятельства их встречи. На замешательство та улыбнулась:

— Мы с бабушкой живем напротив вас, у Августы Генриховны.

— Ах, верно! — спохватилась Кармина, досадуя на свой не очень цепкий взгляд.

Из окон усадьбы она действительно нередко замечала этих леди, но мало помнила — и не признала вне привычных обстоятельств.

«Магичка, стало быть», — отметила себе слегка завистливо, а вслух с любезностью произвела положенные для знакомства фразы. Девица чуть присела ей в ответ.

— Агата Мола, — представилась она, после чего кивнула на складной мольберт подмышкой. — Самая никудышная художница во всей богохранимой Ладии.

Кармина несколько запнулась на подготовленном «счастлива знакомству» и, моргнув, была принуждена задать положенный вопрос:

— Отчего же?

— Отправилась работать на пленере, не взяв с собой ни «изумрудной зелени», ни «кобальта»! Меж тем — сегодня небо им особенно богато! Бабушка верно говорит, что мне только углем на печи рисовать, — девица мысленным приказом расширила свой чародейский щит и забрала в него Кармину. — Идемте! До дома я сумею держать купол для двоих.

Как видно, магом барышня была покрепче, чем художником — капли не пробрались под ее защиту, и даже лужи разбежались из-под ног. Кармина осторожно огляделась, но тетради с нотами здесь очутились в безопасности. Думать было не о чем — она с благодарностью вынырнула из-под козырька-убежища в задорную грозу.

— Вы много рисуете? — спросила вежливо, подлаживаясь к шагу маленькой магички внутри купола. Звук здесь оказался забавным и гулким.

Кажется, вопрос не вызвал у соседки того трепета, какой сама Кармина проявляла в разговорах о своей любимой музыке.

— Надо чем-то занимать себя, пока не готовы мои платья, — пожала плечами Агата.

— Ах, вам шьют? — подхватила Кармина.

— К сезону. Мы с бабушкой едем в Итирсис после середины сентября. Я бы сорвалась туда немедля, но лучшие балы начнутся только через месяц. Жить в столице без того чрезмерно дорого, а шить там туалеты — вовсе разорительный прожект. Я сирота, а дедушка не слишком аккуратно управляет средствами.

— Какое огорчение… — Кармина едва поспевала за мыслью Агаты. Девица оказалась из таких натур, через пять минут встречи с которыми узнаешь всю историю семьи до пятого колена. Сама несколько более закрытая, Кармина любила послушать подобных людей — они были живые, как эта гроза, а разговор с ними не требовал подыскивать серьезных слов. Даже если такие найдешь — вставить едва ли успеешь.

— Представьте себе! — с охотой продолжала круглолицая соседка. — Бабушка говорит, что его векселями можно было бы оклеить всю гостиную. Она устроила скандал и повезла меня в столицу — надеется, что там кому-то глянется мой деревенский румянец.

— Зачем так, вы чудесно выглядите!

— О, бросьте! Меня там с первой встречи заклеймят — но что же мне поделать со своим характером?

— Едва ли у вас так много недостатков, — Кармина силилась хоть несколько участвовать в беседе, но та все более формировала монолог.

— Я вся состою из достоинств, только столица их не переживет! — рассмеялась Агата. — Впрочем, бабушка не верит моему предчувствию. Она заказала мне два бальных платья здесь, в Тарлисе — и нам приходится ужасно долго ждать. Были бы средства — мы пригласили бы модистку подороже, она давно закончила бы мой наряд! Ах, я видела в витрине ее новые шедевры! Такие даже мне бы обеспечили успех!

— В Итирсисе столь сторого смотрят? — переспросила Кармина, пока Агата стала брать дыхание. — Мы тоже собирались провести там будущий сезон, но я совсем не думала о новых платьях.

Соседка посмотрела на Кармину и махнула маленькой рукой.

— Вам что! Вы хорошенькая! Ко всему — у вас дивный талант!

Кармина скромно посмотрела в мокрую утоптанную землю и плотнее обняла тетрадь.

— Разве мою игру там кто-нибудь заметит?

— Вне всякого сомнения! — заверила пылко Агата. — Вот и Габриэль вчера за ужином вас очень возносил!

«Габриэль??» — вздернула Кармина бровь.

Однако, скоро же «забавный энтомолог» сошелся там с жильцами и жилицами.

— Господин Скарабей, — слегка подчеркнула она, — наверняка мне льстил.

— Мы и сами часто услаждаемся вашей игрою вечерами! — соседка уже горячо перескочила. — Бабушка — преданная поклонница вашего таланта, а между тем — она жила и за границей, немало знала именитых мастеров! Она все время ставит вас в пример и говорит, что мне бы следовало иметь близкое знакомство с такой прилежной барышней, как вы. Жаль только, все не представлялось случая для встречи. Эта гроза как будто послана нарочно!

Быть назидательным примером для кого-то Кармине тоже не слишком понравилось — обыкновенно это верный путь к тому, чтобы обресть врага. Агата говорила без гневливости, но кто мог поручиться за ее расположение на деле? Впрочем, предоставленная ею помощь была очень кстати — дома вокруг изрядно потускнели, смешивая краски стен с дождем, но под защитой оставалось сухо. Даже волна от промчавшейся мимо телеги с луком бессильно скатилась по краю щита — ощущения внутри были предивные.

— Ваш талант, я полагаю, в магии, — Кармина попыталась быть любезной и разглядеть за собеседницей те качества, которые в ней должно уважать.

Юная магичка отмахнулась небрежительно.

— Дар есть, но я не очень ловко им владею. Господин Бриль — вы его, кажется, принимаете — взялся немного меня научить. Он терпелив, только едва ли я стану его гордостью.

— Господин Бриль преуспевает во многих делах, за какие берется. Уверена, ваш навык скоро очень возрастет!

Агата повела плечами, выказывая крайнее сомнение в этом вопросе. Кармина с некоторым удивлением смотрела на нее — соседка то ли в самом деле мало в себя верила, то ли имела давнюю привычку вслух себя критиковать. Что там еще на уме — оставалось вопросом.

На языке же у Агаты снова был доходный дом. Зацепившись мыслью за господина Бриля, она принялась делиться впечатлениями о жильцах уже почти без пауз, точно само слово заменяло ей дыхание.

Она тотчас излила на Кармину и ту тоску, которая томила их с бабушкой с начала лета, несмотря на потуги господиня Бриля составлять за трапезами легкий разговор, искать им общих развлечений в городе и терпеливо учить магии Агату, лишенную в своей деревне шанса на наставника. Здесь сановный сосед был так любезен, что не брал даже оплаты — напротив, щедро добывал к их общему столу деликатесов и дважды приглашал в театр — один раз на комедию про бойкого слугу, другой — на оперу, где все в конце погибли.

Кармина очень бы желала задержать их разговор на опере, но Агата уже вела эскадрон своих мыслей к тому, что появление вчера двух юношей за ужином очень их развлекало и украсило быт. «Габриэль» впечатлил молодую магичку «ужасно». Она нашла его любезным, образованным и ироничным, но совсем не злым — в отличие от многих остряков. Кармине еще больше захотелось возвратиться к теме оперы.

Второй юный гость — новый приятель Габриэля — тоже получил оценку «очень мил, хотя и не такой красавец». Он очевидно пребывал в тени уверенного энтомолога, успевшего и там немало рассказать о своей многоногой коллекции. Габриэль с большим энтузиазмом притащил к ним в столовую колбу с жуком-дровосеком и тщательно продемонстрировал его всем, кто желал и не желал. То, что знаменитого жука соседка увидела раньше нее, Кармина обнаружила в какой-то мере оскорбительным. Она была вполне согласна с мудрой соседкиной бабушкой (чье мнение ей тоже до деталей привели), что энтомолог — мужчина интересный и неглупый, но для юной магички — не партия.

На этой здравой мысли Кармина получила случай увидеться с автором этой цитаты — Агата, наконец, провела их в своем куполе к домам. На крыльце, волнуясь о грозе, встречала та самая бабушка — очень прямая женщина, даже с годами не позволившая себе ослабить узкого корсета. Казалось, ее ум и воля натянуты ничуть не меньше — легко понять, как тяжело подобная натура принимала говорливую рассеянную внучку, во всем ей противоположную.

Заметив под щитом Кармину, женщина кивнула, но чарованный купол над барышнями вновь помешал их полновесному знакомству. Агата провела соседку на крыльцо усадьбы, и только там с неохотою выпустила — и из щита, и из сетей своего монолога.

— Вы же зайдете к нам, непременно? — почти потребовала напоследок. — Бабушке это доставит удовольствие! А я вам покажу свой романтический пейзаж, кажется, единственное, что мне удалось весьма прилично.

Отказать спасительнице своих нот Кармина не осмелилась — увертюра, слышимая ей одной через бумагу, смешалась с ливневой неровной дробью по балкону и обострила предвкушение чудес.

— Обещаю, — смирилась с улыбкой она.

Соседка воодушевилась еще пуще:

— Горы получились очень живо, вы увидите! Даже Габриэль их похвалил.

Эта последняя заметка была совершенно излишней. Источив положенные благодарности, Кармина поспешила скрыться в дом. В прихожей выдохнула — родные предметы и запах лакировки клавесина вернули ей уверенность, что щебет маленькой магички не стоит принимать так близко к сердцу и уж тем более постыдно огорчаться от того, как в ее пухлых губках звучит имя Габриэля.

— Я дома! — звонко бросила Кармина. — Переоденусь и иду!

Родители уже наверняка заканчивают лакировку: большая часть была проделана вчера — остались, как обычно, нескончаемые завитки и стыки, требующие долгого внимания. Батюшка, однако, вышел из гостиной справа — и его бледный потерянный вид Кармине совсем не понравился. Не побеспокоившись о том, как дочь управилась с прогулкою в грозу, он вдруг уточнил осторожно:

— Странный вопрос, дружок, но… ты часом никуда не переносила наш спинет?

Настольный клавесин, так и не поделившийся иллюзией-секретом, был Карминой сердечно любим, но для чего бы ей носить его куда-то?

— Нет, разумеется, — еще говоря, она почувствовала, как затылок холодеет.

Была только одна причина, по которой батюшка мог задавать такой диковинный вопрос. Новые ноты в ее голове добрались до торжественной коды: вот он, финал увертюры! Только она, кажется, забыла, что с этого мгновения героям оперы положено немало пострадать. Господин Лардано жалко посмотрел на дочь и подтвердил невероятную догадку:

— Кажется, у нас его украли.

6. Скарабей влипает в тайну и в сироп

В Тарлисе 1 сентября, суббота

Нынче Габриэль не стал миндальничать и сразу постучал к Лардано так, словно в усадьбе все были немного туги на ухо, а не имели тонкий музыкальный слух. Это помогло — лакей Жан отворил ему быстро и даже был без рабочего фартука. Юноша с надеждою решил, что его ждали чуточку сильнее, чем накануне.

— Вы к господину или к барышне Кармине Серафиновне? — уточнил кисловатый лакей.

Ответ молодого посетителя был так прозаично предсказуем, что слуга едва не загодя повел его на мезонин. Окрыленному гостю казалась, будто Жан ползет как виноградная улитка. Сначала эта напускная дряхлость раздражила, но после Габриэль припомнил живость, с какой лакей шнырял меж клавесинами вчера. Внезапное предчувствие, что дом объят какою-то бедой, заставило пришельца подобраться. Однако, признаки несчастья прорвались только в мезонине — в тот миг, когда Кармина подняла на Габриэля заплаканные серые глаза.

— Боже мой! — воскликнул юноша невольно. — Все ли ваши близкие здоровы?

— О, вашими молитвами, — торопливо успокоила девица.

Она стояла в глубине, у ряда окон, распахнутых на внутренний садик. Балкон напротив них был тоже растворен, и ветер свободно разбрасывал запах минувшей грозы по всему мезонину. У стекол драматически метался тонкий тюль, и в этом буйстве замеревшая Кармина выглядела жалко и потеряно.

— Однако же, нечто случилось? — с тревогой допытался Габриэль.

Кармина повела рукой со скомканным батистовым платком на стол вдалеке у балкона — пустой и печальный не меньше хозяйки.

— Случилось, — вздохнула она. — Ночью пропал наш спинет.

— Тот маленький настольный клавесин?

Уточнил маг больше рефлекторно — было вполне ясно, какого инструмента здесь недостает. Кармина промокнула что-то на глазах и спрятала платок меж складок платья.

— Именно он, господин Скарабей.

Юноша опал плечами — легко представить себе боль, которая должна была перполнить хозяев! Эту коллекцию сложнее и дороже собирать, чем находить в траве жуков. Свое сердечное сочувствие он, как умел, излил в словах, и леди Кармина кивнула ему благодарно.

— Теперь уже мне никогда не узнать его тайны, — дополнила она.

Юноша забеспокоился — эдак она сейчас начнет виниться, что в печали не сможет его занимать, говоря попросту — прогонит. Что ему тогда — скучать в доходном доме под пустую трескотню других жильцов? Не ради этого он задержался в Тарлисе.

— Зачем так невозвратно? — возмутился он.

Рука девицы в этот раз не была вымарана лаком — приблизившись, Габриэль учтиво коснулся ее губами и дружески сжал кончики изящных пальцев.

— Отыщем! — добавил он твердо. — Ловцы уже были у вас?

О, люди из Приказа осмотрели каждый метр дома — это было почти так же неприятно, как сознавать, что по мезонину расхаживал вор. Беспечная ночь обернулась такой катастрофой! Кармина, впрочем, не стала искать в своем горе затвора, но обстоятельно доверила юноше хлопоты этого утра.

Ловцы тогда взялись решительно трясти скорбящего хозяина и заставили его проверить, что больше не пропало ни монеты. Это прояснило важный следственный момент — злодея интересовал лишь точно известный ему инструмент. Двери — парадная, садовая и черная на кухне — все не имели и следа пролома, окна тоже не были затронуты. На первом этаже имелись к тому же защитные чары — ночью открыться можно было только изнутри, и охранные блоки остались нетронуты.

Потом ловцы без милосердия перетряхнули слуг — кухарку и лакея — подозревая их сговор со злодеем. Господин Лардано тогда сам вступился за бедняг — в доме ночевал только Жан, а он любил хозяйскую коллекцию так искренне, что нынче весь осунулся от горя. Забрать инструмент слуге было бы некуда — экземпляру нужны тонкие условия, его не поставишь в сарай. Продать? Для этого Жан сам был слишком одержим.

— А инструмент ваш очень дорог? — ухватился за слова Кармины внимательный Габриэль.

Вчера он размечтался изучить этот спинет как маг и непременно разгадать его тайну для барышни. Нынче спинет подбросил новый финт — сложнее и трагичнее. Юноша воспринял этот вызов почти личным, и ум, раздразненный загадкой, не мог остаться в стороне. Неравнодушный блеск в глазах растрогал и Кармину.

— Он принадлежал прославленному валицианскому композитору Марлини. Если найти ценителя, то можно выручить приличные средства, — старательно и собрано повторяла она то, что час назад поясняли ловцам из Приказа. — Батюшка отдал за него сотни золотых лун, а тогда инструмент был на десяток лет моложе.

— Стало быть, вор знал, что он у вас? — свел брови Габриэль.

— Об этом знала половина города, — горько напомнила Кармина. — Батюшка гордился им неимоверно.

— И этим соблазнил кого-то его взять, — дополнил юноша раздумчиво. — Ловцы уверены, что здесь работал маг?

Это был самый естественный вывод. К тому же, из-за дороговизны чародейскую защиту поставили только на первом этаже — оставалось вполне очевидное место, откуда магией несложно было вскрыть замок и вынести спинет без шума. Барышня глянула в сторону уличных окон.

— Как полагают, он открыл балкон и вытащил наше сокровище оттуда.

Габриэль понимал это тоже. Спинет компактен по сравнению с иными клавесинами, но он — все-таки крупная добыча. Тащить его, не задевая косяков и рам — задача кропотливая. С балкона куда проще осторожно слевитировать бесценный инструмент — вероятнее всего, к сообщникам в телегу. Однако, магу требовалось прежде оказаться рядом с балконной дверью — работать чарами вслепую непросто даже мастеру, а таковые богатеют и без краж.

— Гроза замыла следы приставной лестницы, — задумчиво озвучил Габриэль. — Или колес, если телегу подогнали к самому балкону и забирались с нее.

— Ловцы нашли, что у крыльца слегка помяты листья матушкиной хосты.

Новый порыв забросил тюль Кармине в самое лицо, зато после душной грозы, наконец, приходила прохлада.

— Действовал маг и подельники с транспортом, — продолжил юноша в большом сосредоточении.

— Нам его никогда сыскать, — по-своему закончила девица и в который раз тихо вздохнула.

Габриэль сейчас же отвернулся от окна. Он собирался как раз напротив, обозначить, что магов в городе намного меньше и дознавателям их будет проще проверять! Однако, посмотрел в припухлое от слез лицо — Кармине, кажется, уже хватило на сегодня разговоров о возможностях ловцов. Сам юноша сюда явился тоже не за тем, чтобы тотчас опять кидаться в палисадник и изучать там все, что доступно серьезному магу. Место преступления не убежит от Габриэля — а печальная Кармина может позабыть его назавтра пригласить. Уняв исследовательский зуд, юноша вслух потревожился о ее близких.

— Батюшка совсем убит известием, — отвечала она. — Он теперь отвлекает себя в мастерской.

Кармина отвела от лица мечущийся тюль и указала в окошко на флигель:

— Там у него творится волшебство из дерева и меди.

Габриэль получил замечательный повод стать на шаг ближе и с охотой выглянул в то же окно. Двор за усадьбою был невелик и тянулся к небу десятком деревьев. Преобладали яблони с россыпью красных упавших плодов, но юноша заметил и желтые сливы, и груши, и персики. Флигель скрывался за их кронами почти неразличимо, зато под самой усадьбой, на террасе, затевалось восхитительное действо — у большой жаровни хлопотали две женщины в чепцах и фартуках. Ноздри Габриэля дернулись от сахарного духа.

— А ваша матушка сосредоточилась на яблочном варенье? — спросил азартно он, ловя в порывах ветра новый запах.

Кухарка мешала сироп деревянною ложкой в тазу, сама леди Лардано держала тарелку нарезанных яблок. Миг — и подготовленные фрукты высыпались в сахарную лаву, подняв до мезонина привкус кислоты и сладости. Габриэль против воли сглотнул. Кармина улыбнулась — впервые с его прихода сюда.

— В заботах легче пережить нашу утрату.

— Тогда зачем же вы не заняли себя игрой?

На крышке ближайшего к ним инструмента лежали рукописные ноты, но барышня, по-видимому, так и не смогла заместить ими свою тихую печаль.

— Не идет, — оправдалась она. — Утром я списала увертюру, которая меня немного увлекла, но после, с этим новым — как стена! Совсем нет нужного настроя.

— Новым? — подзадорил Габриэль. — Прошу, исполните хотя бы для меня!

В его кармане лежали три склянки жуков, но даже столь горячий энтомолог посчитал, что барышню лучше развлекать чем-то ей более привычным. Влияние длинных усов жука-дровосека на нервы дам было еще изучено им недостаточно хорошо.

— Что здесь? «Концерт для фисгармонии?» — схватился он за верхний лист.

— Да, небольшая вещь, — барышня отчего-то смутилась и опустила глаза.

Габриэль еще раз посмотрел на партитуру.

— Его исполняют в четыре руки?

— Обычно мне помогает господин Бриль.

«Которого здесь, к счастью, нынче нет», — воспрял злорадно юноша, но вслух еще раз ласково напомнил:

— Я прошу вас!

Еще взволнованная, Кармина обошла его и села за фисгармонию в центре мезонина. Сама подвинула удобнее свой стул, ноги поместила на педали для подачи воздуха, несколько времени смотрела в ноты и лишь потом коснулась клавиш. Одухотворенная мелодия полилась без единой ошибки, но в манере барышни сегодня не было полета и уверенности, что так заворожила юношу вчера. Габриэль никак не мог постичь, что так тревожило ее в этом «концерте» — очевидно, что исполняла она хорошо и без всякой технической сложности.

Перевернув для нее лист, Габриэль снова оглядел ее румянец, потом решительным рывком поставил слева стул. Пусть не играл с самого зимнего отпуска, но клавиши на фисгармонии не отличаются от клавесина — значит, более простую партию для второй пары рук он как-нибудь осилит.

Кармина улыбнулась, не отводя сосредоточия от пальцев — и Габриэль взял первое арпеджио.

Звук разом стал вдвое сильнее. Концерт раскрылся вдруг таким, каким его задумал композитор — силой подобным грозе и текучим, как море, но полным легких искр на этой соленой воде. Юноша скоро забыл беспокойство о навыках, и вместе с барышней переполнял мир нотами, изливая их через отверстые окна усадьбы на разные стороны света. Ветер швырял им в ответ запах яблок, а барышня с каждой минутой игры улыбалась все легче. Габриэль эхом повторял лейтмотив, заданный девичьей главной партией, и находил в этой своей поддержке торжество и правильность.

— Удивительный мотив, — отметил Габриэль, беря связку широких аккордов.

— Спасибо, — почти прошептала Кармина и быстро перекинула страницу.

Последний разворот партитуры заставил юношу опять засомневаться в своих пальцах — так живо потек музыкальный ручей! — но он почти не отстал от Кармины и выдохнул с ней, когда бег оборвался финалом. Застыла тишина и недосказанность, но — именно такая, какой должна была быть после утренней грозы.

Музыканты слаженно отняли руки от клавиш, и дуэт создательниц варенья на дворе послал им снизу «Браво!». Кармина повернулась к юноше, чтобы еще раз поблагодарить, но он сидел ужасно близко, и она снова увела глаза.

— Спасибо, — повторила все-таки через усилие.

Ей словно требовалось отдышаться от игры.

— Чья это музыка? — гость тоже приходил в себя и с любопытством стал копаться в нотах.

На лаконичном титульном листе значились только имя и дата — минувшей апрель, середина. Кармина чуть прерывисто вдохнула и тихо призналась:

— Моя.

Габриэль одну секунду осмыслял ее слова.

— Ваша? Концерт написали вы сами?

Барышня кивнула, снова розовея — и тогда юноше открылась, наконец, причина ее стойкого смущения. Она представила ему свое творение! Возможно — не впервые публике (ох уж этот рукастый господин Пьер Бриль), но, определенно — это было редкое, даже выдающееся для нее событие! Такую дивную полифонию не сложишь за день, да что там — здесь выразились целые месяцы вдохновенной и очень усердной работы! Несложно угадать, как волновался юный автор, еще не избалованный хвалой.

— Вы невероятны! — отмер Габриэль. — Давно вы пишете? И много?

— Давно и много, — скромно смотрела она на колени. — Только мне потребуется столькому учиться! Осенью мы думаем ехать в столицу — батюшка ведет переговоры с господином Гарди об уроках для меня.

— Это действительно мастер! — одобрил Габриэль. — Его оперы не сходят со сцены сезон за сезоном! С вашим умом вы много почерпнете у него!

— Маэстро Гарди не со всяким соглашается работать, не говоря уже о высокой плате за его науку… О, господин Скарабей, — Кармина все-таки в порыве обернулась. — Я так беспокоюсь о том, состоятся ли в Итирсисе мои уроки! Мысли о них донимают меня все последние годы!

Жар ее мечты отзывался где-то под кожей Габриэля — с первой минуты он ощущал их глубинную общность с Карминой. Нынче она пахла для него прохладой светлячковой ночи, лаком подновленных клавесинов и густым яблочным сиропом из окна. Габриэль подозревал, что уже сам дурной осою накрепко влипает в эту патоку. Лететь, во всяком случае, лже-Скарабею не хотелось никуда.

— Он согласится! — горячо ответил он. — Я и нынче потрясен вашим талантом — концерт уже теперь звучит свежо и хорошо!

— Если он вам по душе — вас не затруднит еще раз повторить его со мною?

Габриэль широко улыбнулся.

— Разумеется, Кармина Серафиновна! Меня тоже наполняет радостью возможность играть рядом с вами!

Это «тоже» вылетело несколько самонадеянно, но Габриэль себе его простил. Барышня делила с ним самые трепетные для себя минуты! Это мог оценить только такой как он — юноша с тонкой душой, почти не вспоминавший об усатых дровосеках в кармане камзола.

— Дело в том, — между тем поясняла Кармина, — что этот концерт я буду исполнять на вечере, где мы представим фисгармонию. Нам самим не созвать высоких гостей, и батюшка придумал ловкий ход: он объявил, что со мною будет исполнять секретный гость! Представьте — господин Бриль любезно согласился стать тайной приманкой для наших гостей! Подумать только, сам бывший советник! В свете уже шепчутся, пытаясь угадать, кто это будет — наш вечер ждет настоящий аншлаг! Только я не смею просить господина Бриля репетировать часто — а мне очень нужно побольше играть! Иногда я вношу и поправки… Повторить бы теперь еще раза четыре или пять…

Кармина начинала очень обнадеженно, но речь ее стала сбиваться от тревоги: показалось, что ее просьба неприятна юноше, в котором кроется столь чуткий музыкант. С каждым ее словом он будто бы все более досадливо скисал.

«Быть временной сменой какому-то Брилю? — в это время пылал Габриэль. — А не заигрался ли я в Скарабея?»

— Вы ведь не слишком торопитесь? — Кармина совсем упала духом и просительно приподняла светлые брови.

— О, разумеется, я никуда не тороплюсь, — слегка сквозь зубы обозначил Габриэль. Сообщать свое истинное имя к слову как-то не пришлось, стоило еще продумать объяснение.

Воспряв, Кармина развернула партитуру на начало. Ветер пытался ей препятствовать, и юноша, поднявшись, затворил от сквозняка балкон, выходивший на комнату Бриля. Кража спинета едва ли забыта девицей, но ее определенно удалось отвлечь.

***

Габриэля выпустили из усадьбы только после нового семейного обеда. Юноша был полон чаем до краев, а его зубы плохо разлипались от варенья. Обмазанный щемящей ностальгией о выездах на дачи с матушкой и братом, он едва не позабыл, что собирался изучить следы возле крыльца.

Юноша сбежал со ступеней, примерился, где начинается балкон и глянул на землю — там в самом деле росла бело-зеленая пышная хоста, местами прилично измятая. Он собрался было подключить и магический слух, разбирая детали, когда осмыслил, что ему и так известно кто и когда потревожил беднягу.

Хосту поломал он сам, когда добывал светляка.

«Было темно, я могу ошибаться.»

Габриэль обернулся, проверяя себя — все верно, именно с этого ракурса он видел за плечом доходный дом и подсвеченное изнутри окно, откуда сыпал чепухою Алессан…

«Окно!» — пронзило юношу.

Мысль была ошеломительно проста: из доходного дома без всякого препятствия просматривался вход на музыкальный мезонин усадьбы. Вор-маг не забирался на балкон по приставной лестнице —зачем ему так рисковать? Он изящно вытащил спинет к сообщникам в телеге, чаруя оттуда, из окон!

Однако, педантичная гиарка запирала свой дом на три чарованных щеколды — даже опытный маг не проник бы в него ночью без следа.

Стало быть — он там и жил?

7. Уместная словесность

В Тарлисе 1 сентября, суббота

Письмо, приведшее его сюда, Киприан давным давно запомнил наизусть.

Подписи в нем не было, зато имелись точные подсказки — о городе и о хозяйке доходного дома. Нынче все сошлось — юноша рассмотрел, что хотел, и даже выполнил то, что планировал автор послания. Теперь можно закрыть для себя эту дверь? Идти дальше, в Итирсис?

Даже зная каждую запятую, Киприан в тысячный раз перечитал письмо, словно ища сокрытого ответа. Закономерно не найдя, с раздражением бросил пожелтевшую бумагу на скатерть. Духота в маленькой гостиной еще с утра перед грозой установилась невозможная — или это нервы так играли с ним? Он поднялся от стола и потянул на себя створы. Воздух остудил его лицо, но сама улица добавила досады — при ступенях усадьбы напротив торчал Габриэль и в странной мрачности взирал прямо на него.

«Что тебе нужно теперь? — зло подумал Киприан. — Порты? Последнюю рубаху?»

Габриэль, однако, будто сам не ожидал, что окно растворится — через секунду натянул подобие улыбки. Киприан тоже выдавил несколько жалкую гримасу и едва сдержал порыв шагнуть стремительно назад. Габриэля он не понимал и не стремился, но не желал и раздражать. На счастье, повод отойти сам постучался в двери.

— Уборка, господин. Позволите?

Зваться «господином» походило на дурную шутку, но Скарабей точно с издевкою велел хозяйке и прислуге обращаться к своему «приятелю» как к благородному. В который раз уколотый этой непрошенной честью, Киприан впустил худенькую горничную и ощутимый сквозняк. Девица явилась снимать занавески — по регламенту Августы Генриховны их стирали в сентябре и в марте.

— Не помешаю? — почтительно спросилась она вновь, сложив руки на сером рабочем переднике.

Киприан махнул рукой, достал свою единственную книгу по риторике и лег изображать большое увлечение.

Лишь на этой не слишком удобной софе он находил себя почти в своей тарелке. Прочая гостиная, буфет, посуда, шпаги на стене и даже эта деловитая уборка — все принадлежало миру богатея Габриэля. Киприана он звал «умницей-студентом» и другие гости скоро подхватили этот чин, хотя до университета «умница» еще и не дошел, не говоря уж о тревожащем вступительном экзамене.

Нынче Киприан поймал себя на том, что больше обнаруживает общности не с прочими гостями дома, а с этой маленькой девицей в услужении господ. Накрыв лицо учебником, он против воли наблюдал за ней из-под страницы.

Горничная отвернула половину скатерти, забралась на голый участок стола и сдергивала шторы с бронзовых крючков. Ей приходилось подыматься на мыски и высоко тянуться, поэтому два раза она опускала затекшие руки и аккуратно встряхивала ими, стараясь не досаждать ученому жильцу. Киприан тайком подсматривал, как девица с тонкой мышиной косицей мучается из-за высоты окна, хмурится, сжимает плотно губы и пугается, если случайно наступает на складки занавесок, спущенным краем уже укрывающих стол.

Киприан сдался, когда она встряхнула руки в третий раз. «Господину» едва ли полагалась такая снисходительность, но он убрал «Законы уместной словесности» с лица, сел и молча собрал поток, чтобы помочь страдалице чарами.

В этот же миг девица справилась сама — последний крюк покинул штангу, и занавеска рухнула на стол. Пыль взвилась немилосердно, и двое в комнате чихнули очень слаженно.

— Ой, — улыбнулась их унисону горничная, расправляя фартук. — Я после здесь и пыль сотру.

Проворно слезши на пол, она охапкой подняла свою добычу и переместилась к двери в спальню. Кулачок поднялся для вышколенного предупредительного стука.

— Нет его дома, — сказал Киприан.

— Тогда я там сниму и больше вас не потревожу.

Гость пожал плечами равнодушно, и девица исчезла внутри, вновь усиливая ветер своим движением и растворением дверей. Киприан глянул на осиротевшие без занавесок распахнутые рамы и спохватился: письмо!

На беглый взгляд бумаги видно не было. Он подскочил, отвернул на место скатерть, заглянул под стол — как водится, напрасно. Высунулся из окна, но и там не обнаружил беглого послания. По улице тащился водовоз с тележкой, хозяйкин помощник мел мокрые листья с крыльца, а Габриэль уже входил в доходный дом.

«Проклятые сквозняки!» — в сердцах захлопнул Киприан тугую створу.

Стекла устояли в маленьких ячейках, но лаковый буфет им вторил звоном, а в спальне что-то брякнуло о половицы. Оттуда выскочила горничная с охапкой занавесок и перепуганными круглыми очами.

— Это я закрыл окно, не бойся, — начал с неохотой объясняться Киприан, только девица, кажется, его не слушала. Ее глаза невидяще уставились вперед, и губы заметно дрожали.

— Я не могу, — прошептала она.

— Чего? — не понял Киприан и, подумав, решился все-таки не по-дворянски предложить: — Помочь?

Девица замотала головой.

— Нельзя. Да и как я потом… Они же тут останутся!

С этим осознанием она дошла уже до настоящих слез и тотчас бросилась на лестницу, стыдясь подкатившей истерики. Слетела вниз, вбежала в столовую и, как была в обнимку с занавесками, упала на колени перед Августой Генриховной. Та сидела на стуле с пером и едва не поставила кляксу девице на голову.

— В уме ли ты, Жанна?

— Не могу! — прорыдала девица в хозяйкин подол. — Простите меня, не гневитесь!

Августа Генриховна подняла глаза на арку из прихожей. Оттуда приближался изумленный Габриэль, едва вошедший с улицы, а вслед за ним от лестницы догнал девицу Киприан. Хозяйка посуровела и положила свободную руку на затылок своей горничной.

— Кто-то из наших уважаемых господ тебя обидел? — железным тоном спросила она, глядя в глаза то одному, то другому юноше.

Габриэль сейчас же и сам перевел подозрительный взгляд на соседа. Киприан от этой тяжести сжал плечи и сглотнул. Девица подняла лицо не без усилия и запричитала суетливо:

— Я не могу убирать в ихней спальне — они всё глядят и глядят… ну как бросятся…

Киприан широко раскрыл глаза — от тихой горничной не ожидал подобного навета. О владении древней наукой риторикой она не волновалась — прямо так лила несвязную и обвинительную речь, а другие тотчас же ей верили. Где полемическая красота суда?! Прищур гиарки стал еще гневливее.

— Ты знаешь меня, Жанна, я не потерплю подобных беззаконий даже от гостей, — она говорила сурово, обращаясь отнюдь не к девице. — Кто тебя притесняет, дитя?

В голосе хозяйки слышалась готовность немедленно внести дополнение к длинному перечню правил, уже с вечера сияющего на стене в орнаменте из нарисованного лавра.

«Законность вспомнили!» — ярился Киприан, едва держа язык и готовясь отвечать на это все-таки по правилам словесности.

— Не господа, — опомнившись, всхлипнула Жанна. — Мне от всех этих жутко… которые в склянках…

«В склянках?» — сбилась риторика студента, когда случилось, наконец, и озарение. Первым вслух захохотал, конечно, Габриэль.

— Тебя моя коллекция пугает?

— Коллекция? — воскликнула девица, опасливо, но возмущенно глядя на него через плечо. — У нас в городской галерее картинки повесили — это коллекция! А вы, господин, из прихоти собрали безобразных гадов! Они на меня дюжины глаз таращат и усами шевелят! — девица даже показала двумя пальцами ужасные движения усов, и ее умоляющие очи снова поднялись на хозяйку. — Не могу я там убирать, Августа Генриховна! Не заставляйте!

Та все еще непонимающе взглянула на жильца — уже не Киприана, к радости последнего. Габриэль со смехом снизошел до разъяснений:

— В спальне обитают мои славные insecta, если по-вашему — просто «жуки». Ручаюсь, они все крепко заперты и не опасны — девицам лучше больше беспокоиться об усачах другого рода. А дровосека я вам даже вчера приносил после ужина — помните?

Гиарка сделала какую-то гримасу с помощью бровей — по-видимому, вспомнила. После — деликатно выдохнула, опустила глаза на трясущуюся Жанну и мягко погладила ее зализанные волосы.

— Слышала, дуреха? Не опасны.

Девица рьяно помотала головой.

— У меня от них коленки гнутся! Я везде-везде уже шторы сняла, у всех вытерла, но там — я, наверное, тотчас умру!

Киприан тоже позволил промелькнуть улыбке, давно родившейся внутри — кажется, никто здесь на него ни наговаривал и ни в чем больше не подозревал. Однако, Габриэль на речи горничной, напротив, подобрался.

— Послушай, Жанна, — начал он. — Убирать не приходи, ругать стану.

Девица снова обернулась на него и несколько воспряла через слезы:

— Спасибо, господин!

Тот покивал в каком-то нетерпении и продолжал:

— Подскажи мне другое. Ты во всех комнатах бываешь. И сегодня, говоришь, везде прошла?

— Во всех!

— Кто из гостей обзавелся у вас клавесином?

Киприан быстро скосился на мага — нет, Габриэль не чудак! Обрядился в чужое тряпье, играет простачка, но с каждым часом очевиднее — такого надо очень опасаться! Подтверждая эту мысль, Габриэль сделался вновь по-особенному ласков.

— Утром где-то играли, — объяснил он свое любопытство, — и будто бы не от господ Лардано.

То, что маг солгал для оправдания вопроса, разглядел не только Киприан. Музыки здесь утром не звучало. Однако, Жанна не спорила — подумала короткий миг и рьяно доложила:

— Никто.

Пытливый маг чуть наклонился к ней.

— Клавесин, может быть, не очень-то велик, какой-нибудь настольный.

— Я же не слепая, господин.

— Пожалуй, — согласился Габриэль задумчиво. — Усы моей коллекции ты оценила.

Киприан вдруг снова обнаружил на себе тот пронзительный взор, каким опасный маг смотрел на него с улицы. Усилием студент приподнял уголок губы, но не нахально, а привычно и безропотно. Жизнь его научила, что подобную маску пробить тяжелее всего. Габриэль несколько секунд изучал этот лик, но очень скоро тоже улыбнулся.

— Ты ничего не слышал? — с большим значением спросил он у соседа.

Киприан ответил честно и уверенно:

— На клавесинах сегодня никто не играл.

Габриэль еще внимательно смотрел в его глаза.

— Ухо, должно быть, меня обмануло.

Он почти виновато развел перед публикой руки. В правой болталась шляпа Киприана, и старое перо от этой резвости бросило ворсинку на паркет. Августа Генриховна осуждающе глянула на клочкаватое недоразумение, прикидывая, долго ли ему сорить по дому до окончательного облысения, когда в единый миг переменила выражение лица.

Перо крепилось к шляпе брошью-бронзовкой, покорившей Габриэля. Спинка ее была расшита гладью, смешение нитей рождало иллюзию, будто жук переливается зелеными и желтыми цветами. Украшение цепляло глаз — а женщины подобное тем более запоминают хорошо.

Гиарка побледнела. Киприан отследил ее взгляд и тотчас убедился: она отлично знала эту брошь. В груди студента дрогнуло до боли. Только нынче шляпой владел Габриэль, и оторопь хозяйки относилась именно к нему. Коварный лжец тотчас изобразил заботу:

— И вам теперь нехорошо, Августа Генриховна?

Киприану захотелось его стукнуть. Нужно было сделать это еще вчера в переулке! Мага он бы не свалил — тот сам бы хлестнул чем-нибудь наотмашь, но, вероятно, побрезговал снимать с поверженного нищего тряпье. С другой стороны — какая насмешка! — именно деньги опасного мага позволили студенту так легко пробраться в нужный ему дом.

«Он даже оплатил мне комнату на две седмицы! Провидение велит пока мне оставаться здесь. Без письма, конечно, в решительный момент придется поднапрячь риторику.»

— Не беспокойтесь, — ответила гиарка Габриэлю, справляясь со своим волнением.

Она вновь тронула пальцами голову помощницы.

— Поди теперь. У жуков пока не убирай, я сама принесу занавеску.

Девица поймала ее кисть, порывисто облобызала и заверила, что такой милосердной хозяйки во всем Тарлисе никогда не сыщется. Вытерев соленые полоски на щеках, она поправила опавший ворох занавесок, поднялась и живо выскочила дальше — в углу кухни ее дожидались корзины с бельем.

Сквозняки еще царили в доме, и дверь столовой за горничной хлопнула с хрустом. Все посмотрели ей вслед, хозяйка даже цокнула, но промолчала. Никто так и не отметил, что из тряпичной горы в девичьих руках торчал уголок желтоватой бумаги.

8. От яйца до яблок

В Тарлисе 1 сентября, суббота

За ужином Габриэль тянул с ложечки бульон, без умолку трещал и бдительно рассматривал соседей.

Вот Киприан — сидит слева тише воды и ниже травы, молча шевелит грибы в похлебке. Трудно вообразить более робкого и послушного закону юношу! Именно в таких омутах водятся самые жуткие черти. Мог он украсть несчастный клавесин?

«Запросто», — признал про себя Габриэль.

Во-первых, студент совершенно точно был магом — это Скарабей расслышал еще в переулке. Сил вытащить спинет через балкон такому достанет с лихвой.

Во-вторых — его пустое расточительство теперь казалось подозрительным. Отчего он тем же утром не отправился почтовыми в Итирсис? Снял для какой-то цели комнату на две седмицы, к тому же — недешевую. Теперь сидит здесь, на словах — готовясь к поступлению, однако, с той единственной, до дыр зачитанной «Словесностью» — едва ли в такой штудировке имеется смысл.

«Ты непрост! — выводил Габриэль. — Я тебя не зря оставил у себя под боком.»

— Как ты находишь первое блюдо, Киприан? — звонко спросил он соседа, желая выудить его из незримой скорлупки.

— Я рад, что его нахожу, — ответил тот себе под нос, потом с усилием взглянул прежде на мага, затем — на хозяйку напротив и старательно дополнил: — Очень вкусно, спасибо.

Скованный манерами, он все-таки уже не так выраженно отличался от других гостей. Кое-как приглаженные темные волосы, новый синий камзол и ворот свежекупленной рубахи создавали ему вид неприхотливого, но чистоплотного молчуна, знающего свое место и умеющего принимать его с достоинством.

— Грибы хороши! — подхватил Габриэль, продолжив разбавлять бульон беседой. — Агата, вы не выбирались в лес? Август, кажется, вышел дождливым в самую грибную меру.

Между Скарабеем и барышней установились обращения без отчеств — еще с вечера он очень постарался стать «своим». Агата промокнула рот, отставила тарелку и покачала головой.

— Бабушка не переносит сырости, — объяснила она, не сумев скрыть каплю сожаления.

— Разве вы не можете устроить Анастасии Карловне чарованный купол? — уцепился и здесь Габриэль. — Лес в это время так дивен! Осень вступает в права!

— О, купол бабушка ставит получше меня, — улыбнулась Агата. — Но природой мы предпочитаем любоваться из окна.

«Великолепно!» — расстроился Габриэль.

Следовательно, магией в их семье владеет не только внучка, но и сама Анастасия Карловна! Та теперь сидела справа от девицы с осанкой более жесткой, чем спинка любого стула. Каждая из двух этих леди могла вытянуть спинет без всякой сложности.

Сузить круг подозреваемых никак не выходило. Седой Пьер Бриль — и вовсе знатный чародей! Только этот господин сегодня к ужину не объявился, к большому изумлению хозяйки и гостей. Габриэль воспользовался правом самого речистого и щупал настроения за трапезой вовсю, надеясь поймать чье-то неосторожное слово. За день юноша так и не оставил мысль, что клавесин понадобился кому-то из жильцов.

У него на подозрении состояли еще четыре человека домовой обслуги: сама Августа Генриховна, ее кухарка, горничная Жанна и прыткий молодой Тито, помощник на все руки. Он единственный спал на конюшне, а все три женщины размещались на ночь внутри дома. Магией как будто не владела ни одна, но всякая могла бы отворить сообщнику. Габриэль их не исключал, но ставку делал на гостей — те лучше знали цену старинного спинета.

Однако, во всей догадке мага было слишком много домыслов, чтобы бежать к ловцам и сходу обвинять жильцов гиарки. Вдобавок — если в Приказе поверят, то Габриэль, скрывающий имя и звание, будет самым первым кандидатом на допрос. Поэтому дознанием он вынужденно занимался сам и после первого наскока днем — поразмышлял и положил себе действовать скрытно.

Теперь он взялся патетично спорить с болтушкой Агатой.

— Я видел ваши пейзажи! С природой вы дружны! Вы, верно, не выходите в леса из солидарности?

— Вы, юноша, имеете в виду, что «старая сова не выпускает внучку из когтей»? — подала холодный голос и сама Анастасия Карловна.

Ее пронзительные, темные, совсем нестарые глаза впились в него двумя булавками. Язык стальной леди был еще острее взгляда, и Габриэлю пока не удалось поладить с «бабушкой» так же изящно, как с внучкой. Однако, попытки он теперь утроил — все жильцы должны считать его «душкой», чтобы вор среди них потерял свою бдительность.

— Вы дурно думаете обо мне, — юноша расстроенно откинулся на спинку стула в розовый цветочек. — Разве я уже успел чем-то перед вами провиниться?

Анастасия Карловна несколько времени молча смотрела, как горничная забирает у мага пустую тарелку. Прежде, чем уйти, Жанна очень старательно поправила перед ним сморщенную скатерть, подвинула ближе солонку и быстрыми пальчиками собрала крупные крошки, что могли попасть ему под локоть и помешать насладиться ужином как следует. Стыд перед ним и хозяйкой за дневную истерику заставил ее хлопотать за двоих. Она не смогла убираться у снисходительного господина там, среди его жуков — зато в столовой готова была обеспечить всяческим комфортом.

Оценив усердие служанки, Анастасия Карловна тоже смакнула салфеткою суп с уголков своих губ и значительно ответила:

— Провиниться передо мной? Я не предоставлю вам такой возможности.

По-видимому, «старая сова» возомнила, что «какой-то Скарабей» имеет виды на ее круглолицую внучку. Сомнительные качества мага, его незавидный кошель и странный позабытый род не совпадали с матримониальными намерениями леди. Она вооружилась для борьбы и огорчилась бы, узнав, что слишком льстила своей Агате — другому задорная девица могла бы понравиться, но Габриэль для этой юной непосредственности был чрезмерно утончен.

«Что же с вами делать, госпожа Сова? — однако же, нахмурился он в мыслях. — Остаться презренным бездельником средней руки?»

— И совершенно правильно, Анастасия Карловна! — вдруг истово подался он вперед. — Молодые люди нынче беспринципны. На Императорском Рождественском балу я был готов оторвать голову каждому, кто прошел хотя бы тур с моей сестрою.

Другая женщина за столом вздрогнула от этой кровожадности. Августа Генриховна весь этот вечер смотрела на мага совсем иначе, чем за прошлым ужином — то и дело впивалась глазами, внимательнейше слушала и, кажется, серьезно в нем чего-то опасалась. Цепкая леди Анастасия Карловна, однако, тотчас заметила в его речах иные, расставленные специально для нее акценты.

— Вы раздобыли приглашение во дворец?

— Отцу пришлось покрутиться, — туманно обозначил Габриэль.

Теперь было не время поминать, как на этом балу другие леди ее возраста не давали прохода отпускному боевому магу, подталкивая впереди себя уже измученных подобными смотринами девиц. Даже без этой детали юноша видел, как по-новому взглянула на него Анастасия Карловна. Еще бы — жених Скарабей незавидный, однако теми, кто достает такие приглашения, умные леди не разбрасываются из мимолетной прихоти. Она не стала ему отвечать и взяла в руку маленький нож, однако сам несостоявшийся укол говорил уже о многом.

Жанна резво обносила гостей вторым блюдом — куриной печенью под яблочным соусом. Блюда здесь имели несколько домашний простоватый флер, но были основательны и сытны — Габриэль нашел, что скучал по такой невзыскательной кухне. На несколько минут он с удовольствием предался чревоугодию — в уме, однако, составляя следующий ход.

Едва он вознамерился спросить Агату о ее успехах в чародействе, как его напрочь лишили внимания — в дом заявился важный Бриль.

Господин еще снимал шляпу в прихожей, отдавал Тито плащ и быстрой магией натирал до блеска сапоги, а почти все общество уже подобралось в ожидании гостя и какой-нибудь остроумной истории, объясняющей поздний приход. В присутствии сановника мерк даже Габриэль, лишившийся от этого покоя.

Бриль прошагал в середину столовой и выставил перед собой пустую золотую раму в два локтя шириной.

— Меня задержали в багетной, — объяснил неспеша, довольный общим любопытством. — Как вы находите этот предмет?

Габриэль нашел этот предмет несколько вульгарным, но господин Бриль спрашивал вовсе не его. Торжественность сановника была обращена к двум леди, и обе посмотрели с интересом.

— Весьма нарядно, — Анастасия Карловна держалась с ним куда теплее, чем со Скарабеем. — Вы будете искать картину под нее?

Гость изволил улыбнуться с еще большею загадкой.

— Уже нашел!

Господин Бриль прошагал к юной Агате, позволил ей обежать глазами углы с резными лозами и вставки посеребряных цветов, изображавших эдельвейсы, после чего с особенной мягкостью осведомился:

— Как полагаете, сия рама достойна содержать внутри себя ваш горный пейзаж?

— Мой? — изумилась барышня.

«Да вы не промах, господин бывший советник!» — поднял мысленные брови Габриэль.

Художница годилась Брилю во внучки, однако это, по-видимому, не относилось им к категории препятствий.

«Он ведь и магии Агату учит! Расчетливый хитрец!»

Отныне Габриэль ощутил даже некоторую обязанность защитить бедняжку от посягательств избалованного жизнью старика. Тот, однако, слова юноше не дал. Он ощущал себя везде хозяином, и, возвратясь, легко перехватил на время занятый Скарабеем центр светского внимания.

— Ваша внучка очень талантлива, Анастасия Карловна, — обернулся он и к старшей леди, приветственно поцеловав ей кисть. — По-видимому, это в ней наследственное? Я буду счастлив знать, что ее труд не пылится в кладовой, а украшает чьи-нибудь гостиные.

«И через госпожу Сову заходит, старый проныра-дипломат!» — наполовину восхитился, наполовину ужаснулся Габриэль.

Сова кивала Брилю со всяческим расположением. Агата, хотя и не вскочила с места, но приняла раму в руки и выговаривала множество наивных благодарностей. Габриэль изготовился к броску и вмешался в первую же паузу ее речей.

— Это тот пейзаж, что вы показывали нам вчера? Золотая рама слишком кичлива для его изящества. — заявил он.

— Вы полагаете? — растеряла свой щебечущий поток Агата.

Габриэль сделал убежденные и честные глаза.

— Разумеется! Что-то более скромное и темное подчеркнуло бы этот момент вашего восхищения природой, а золото — оно совсем его забьет.

Искушение кого-то «забить», кажется, тронуло и господиня Бриля.

— Агата Арсеньевна очень тонко передала солнечный луч на правом склоне гор! Он играет, как золотой херувим — и будет роскошно дополнен сверкающей рамой.

— Небо удалось еще прекраснее! — не согласился Габриэль. — Ах, эти облака и птицы! Вся природа так и поет! Багету следует остаться в их тени.

Благодарности Агаты ему не были нужны, но страшно зудело поспорить с Брилем, строящим здесь из себя ценителя искусства.

— Озеро внизу искрит обещанием радости жизни, — не унимался тот. — Зачем вы так мечтаете одеть сей праздник в траурной рамку?

— Наверху — молодая лазурь, — напирал юный маг. — Помпезность ей очень мешает!

Девица смущенно глядела на разливающихся в похвалах мужчин. Ей было, очевидно, лестно, но она не подавала голоса, чтобы подтвердить здесь чью-то правоту. Сановник набрал уже воздуха для новых аргументов.

— Неимоверная тоска, — сказал вдруг тихо Киприан.

— Как вам не совестно! — возмутился Габриэль, округляя очи. — Леди вложила в эту картину всю душу!

— Об этом я и говорю, — ответил студент. — Неужто вы не видите, как в ней много одиночества и боли?

Два знатока замолкли и переглянулись. Агата вскинула на юношу глаза и удивленно вытянула шею. Ее вопрос прорвался сам собою:

— Вы заметили?

— Разве это можно не заметить? Глубокие сиреневые тени. Солнце такое пустое. И это одинокое яйцо в заброшенном гнезде.

— Как же вы это прочли? — прошептала Агата.

По спорщикам она скользнула взором почти виноватым. Разочаровывать их не хотелось, но ни один не углядел в ее полотне настоящего чувства. Оно, конечно, к лучшему — разве подобным хвастают? Лучше бы и правда писала о радостях цветущей младости, как ждут от нее господа. Киприан пожал одним плечом и уставился в свою тарелку.

— Наверное, я сам изобразил бы так же.

Несколько секунд общество ценителей искусство еще приходило в себя.

— Позволь, Агата, — начала, наконец, Анастасия Карловна, — ты что же, находишь себя… прошу прощения — яйцом?

Барышня сжалась подобно студенту.

— В некотором роде, бабушка.

— Одиноким?

— Не то, чтобы категорически…

— Разве я не все время при тебе?

— Разумеется.

— Тебя ждет блистательный Итирсис!

— Несомненно, — кивала Агата послушно. — Он весь извелся нетерпением.

Родство с ядовитой Совой, кажется, прорывалось в ней нежданно даже для самой себя. Анастасия Карловна свела ухоженные брови:

— Тебе здесь шьют такие туалеты! Я истратила на них едва не последние средства.

— И я от всего сердца вас благодарю, — заглаживая колкость, барышня готова была сложить перед собою руки, но в них теперь торчал претенциозный золотой багет.

Киприан поднял глаза на Агату с уже нескрываемой жалостью, а Габриэль тем временем прищурился на госпожу Сову.

Значит, большие расходы. Оно конечно, пристроить барышню в столице — прожект не из дешевых.

Господин Бриль и в этом неловком чужом диалоге скоро подладился найти для себя выгоду.

— Если леди Агата столь сильно тоскует, я могу предложить вам оперу, — обратил он твердый взор на ее бабушку. — Заметил новую афишу на столбе, скоро прибудет столичная труппа.

— Неловко так вас утруждать, господин Бриль, — старшая леди отвечала собрано, однако, в голосе уже звучало одобрение идеи. — Это девичий мимолетный вздох, свойственный поэтическим натурам осенью.

Для пейзажа, написанного в мае еще дома, объяснение сезонным сплином было малоубедительно.

— Никаких трудов, Анастасия Карловна, одно мое сплошное удовольствие, — заверил Бриль.

— Однако ж, вы не в первый раз уже снисходительны к нашему бытованию, лишенному особенных развлечений, — продолжала собеседница положенную речь.

Бриль не отступил.

— Я сам желаю праздника! Вчера получил письмо от моего поверенного — наконец, продано одно имение, давно уж тяготившее меня. Это ли не повод выйти?

Анастасия Карловна выжидательно посмотрела на Агату, поскольку формально предложение сановника относилась к ней. Барышня между тем скоро глянула на Киприана.

«Видите, каково мне?» — прочел тот и понимающе поджал губу. Вслух Агата ответила сановнику со всей положенной любезностью:

— Вы очень добры, господин Бриль. Само собою, опера тотчас поможет мне избавиться от грусти.

«Стало быть, продал имение? — выхватил между тем Габриэль. — Не разорены ли вы, любитель пофорсить по старой привычке? Не нужен ли и вам был клавесин для быстрой поправки финансовых дел? Когда там еще вышлют деньги за имение…»

Нежданно для себя самого юноша громко объявил:

— Так ведь и я давно не видел оперы!

Господин Бриль едва не крякнул — кажется, этого вертлявого Скарабея он развлекаться не звал. Тот, впрочем, уже несся на крылах своей идеи: и около сановника побыть, послушать, повысматривать, и — совместить это с еще одним приятным провождением досуга.

— А приглашу я к нам Кармину Сафиновну! — решился он. — Опера ей будет очень по душе!

«Две цели будут сражены одним решением!» — довольно вывел он себе.

Точно иллюстрируя этот подход, вдохновенный маг чарами поймал над столом сразу двух мух, привлеченных яблочной подливкою в тарелках. Прихлопнуть пожалел — потоком выбросил в прихожую. Господин Бриль с интересом отследил эти движения, весьма отточенные для мага забытого рода. Анастасия Карловна между тем была увлечена другими планами.

— Агата, голубушка, — тихо склонилась она ко внучке. — Я полагаю, интуиция тебе подскажет…

Агата едва слышимо вздохнула, вернула себе живость речи и обернулась к сановнику.

— Если вам по вкусу мой пейзаж, господин Бриль, позвольте вам его преподнести для памяти. Ведь вы поможете поставить его в эту восхитительную раму после ужина?

С большой торжественностью она вручила пока еще пустую золоченую кайму обратно стоящему рядом дарителю.

Габриэль следил за барышнею неотрывно. Говорливая, лучистая и легкая при первом впечатлении, но — почти бесприданница, которую бабка выдаст за первого годного встречного. Леди еще твердит о планах на столицу, но очевидно, что если к барышне посватается Бриль — госпожа Сова недолго будет думать. Выбора у маленькой Агаты нет — до тех пор, пока за ней нет своих денег. Для бунта и побега нужны средства. Для того, чтобы сверкать в столице и получить хотя бы право отказать малоприятным ухажерам — тоже.

Где ей достать подобную казну? Не от продажи ли чужого клавесина?

Бриль едва не обнял раму, изливая юной леди свой восторг от обещанного дара, но не забыл и старшую — в который раз ее уверил, что все достоинства Агаты переняты ей в наследие от Анастасии Карловны и огранены ее мудрейшим воспитанием.

Заискрившая в какой-то миг столовая, кажется, унялась, и все ее жильцы перемирились. На их устах уже была новинка оперы, но хозяйка, еще с тревогою косясь на Габриэля, вывела, что ужин лучше не затягивать.

— Жанна, поторопи десерт, — звучно бросила она в сторону кухни.

— Позвольте, угадаю! — тотчас азартно попросился Габриэль. — У нас нынче будет шарлотка?

— Разумеется, нет, господин Скарабей, — с прохладцею ответила хозяйка. — Шарлотка была вчера, а я не люблю повторяться. Сегодня подадут яблочный штрудель.

Никто во всей империи уже и не мечтал избавиться от привкуса яблок во рту ранее середины следующего месяца.

9. Юридическая консультация

В Тарлисе 3 сентября, понедельник

Августа Генриховна, пятидесятилетняя гиарка, провела в Ладии более половины своей жизни. Языком она овладела свободно, притерлась к порядкам и даже к непорядкам этой во многом варварской страны. «Бюргерша» давно уже ходила к обедне, научилась пить квас, простоквашу и «гриб» из прокисшего чая.

Однако ладийским банкам она за все эти годы не доверяла ни дня.

Сентябрьским утром Августа Генриховна покинула свой доходный дом с немалой суммой золотых, вошла в ювелирную лавку в центре Тарлиса и вскорости вышла из нее с кошелем, полегчавшим на треть килограмма. Вместо них за широким поясом грелись о бока гиарки маленькие изумруды, зачарованные на особый теплый свет. Вшивать такие ценности в матрац было значительно удобнее, чем круглые тяжелые монеты.

Зато ходить с ними по городу было тревожно. Августа чувствовала, как то и дело поневоле ускоряет шаг и норовит все время оглянуться. Приходилось одергивать саму себя, ибо такая суетливость вернее всего доложит лихому люду, что у женщины есть, что украсть. Большим усилием она замедлила движение и даже измыслила тонкий маневр — для отвода глаз не помчалась домой, а совершила крюк мимо театра к цветочному лотку напротив, где иногда брала сама себе букеты. От иных она такого подношения давно уже не ожидала — мужа никогда не имела, детей не завела, а поклонники, если и были, то скрывались от нее чрезвычайно тщательно.

Зато цветочница обрадовалась искренне.

— Августа! — еще издали окликнула она. — Что-то не видать тебя совсем!

Гиарка подошла к лотку, уже согретая таким приемом, и улыбнулась сама — хозяйке и ее белым жизнерадостным букетам. Коммерция была здесь обустроена самым простейшим образом и состояла из одной тележки, в которой помещались кадки хризантем. Простородная торговка не могла держать чарованных оранжерей, способных поставлять любой цветок в любое время года, поэтому в ее тележке всегда жались друг ко другу лишь сезонные букеты — зато уж яркие и пышные, как и она сама.

Под тележкой лежал на спине мальчишка лет пяти, глаза его были старательно зажмурены.

— Себе берешь? — спросила звонкая торговка. — Или поставишь на стол благородным жильцам?

— Беру себе, — подтвердила гиарка. — А поставлю, конечно, в столовой.

Заслышав новую беседу, мальчишка распахнул глаза и высунул из-под телеги пыльную русую голову.

— Бабушка, я устал отдыхать. Можно, вылезу?

Торговка вспыльчиво махнула на него рукой.

— Велела тебе не мешать, когда у меня покупатель!

— Я уже целых два раза не мешал! Можно, ну пожалуйста?

Цветочница призвала небо во свидетели, что ее ангельское терпение уже готово лопнуть как пузырь, но разрешила сорванцу опять крутиться рядом. Мальчик выбрался из-под телеги, посмотрел на Августу, не нашел в ней ничего занятного и тотчас же улегся животом на оглоблю, без лошади приникшую краем к земле. Босые ноги заболтались в воздухе как ножницы, гиарку даже замутило от такого мельтешения.

— Внук, — с вздохом пояснила цветочница и без того очевидную муку. — Увязался со мной, что репей. Третий день уже веселит, не устанет. Просила лежать полчаса — да куда там!

Августа посмотрела на мальчишку несколько дольше, чем он на нее. Нет, эдакого урагана она бы не снесла, да и доходный дом бы не имел успеха с подобным неуемным соседством. Однако теперь, когда у ровесниц выросли дети и пошли уже картавые чумазые внуки, гиарка порой находила, что лишена судьбой чего-то важного. Впрочем, выбора у нее никогда и не было.

— Возьму пять, — палец ее решительно ткнулся в самые лохматые головы этого парада хризантем.

Цветочница потянула из кадок длинные стебли.

— Хорошо идешь? Скоро выкупишь?

— Все комнате заселены, — кивнула Августа. — Не жалуюсь.

Не жаловалась строгая гиарка никому и никогда. Только дела ее, по чести, катились в яму с того мига, как она увидела жука на шляпе Габриэля.

Маг назвал себя «Скарабеем», а не той фамилией, в которой оставалась эта брошь. За столько лет она могла попасть к нему случайно — но тогда для чего бы ему укрывать свое имя? Приехал он в форме и богачом, потом разом отрекся от этого шика.

Зачем он солгал? Зачем вообще он здесь, но до сих пор не требует с гиарки денег? Очень может быть, что его обвинение уже на столе у судьи!

— Я умею делать колесо, — ворвался в ее думы внук цветочницы. — Как скоморохи!

Ему уже наскучило висеть на оглобле, так что он выпрямился, вытянул вверх руки и стал коряво переваливать на них свой вес, опять сверкая пятками перед гиаркой. На ярмарочное «колесо» это не походило вовсе, но артист получил от Августы сдержанную взрослую похвалу.

— Уймись, — без толку велела ему бабушка и протянула хризантемы покупательнице. — Три полусеребрушки с тебя, как обычно.

Августа принялась отвязывать от пояса маленький кошель с монетами, когда на другой стороне бульвара, у театральной парадной, знакомый голос бросил ее в дрожь. Привычным настойчивым тоном тот стал допытываться у лакея, как ему прорваться к самому директору для найма ложи, ибо билеты в дешевый партер ему не подходили.

«Снова Скарабей!» — схлынула кровь с лица бедной гиарки.

Случайно ли маг здесь — или немеренно изводит хозяйку доходного дома, играя с ней, как еще не проголодавшийся кот?

Пальцы ее потеряли обычную ловкость. Она стала дергать шнурок кошеля, стараясь не задеть другой мешочек в поясе, но тут и внук цветочницы пошел очередным «колесом». Трюк на сей раз удался куда больше — в том смысле, что акробат весьма сценично рухнул под колени Августе. Ей пришлось даже по-куриному взмахнуть руками, чтобы устоять, и, как случается со слишком трепетно хранимыми предметами, мешочек изумрудов упал в уличную пыль.

— Это чего? — сейчас же загорелся акробат.

Августа не успела даже ахнуть, когда он хищником на четвереньках ринулся к ее потере, но в этот миг добычу у него перехватил чародейский поток. Воздух взвился без ветра, и плотно завязанный мешочек лег на мужскую ладонь. Гиарка в страхе вскинула глаза на фигуру, возникшую рядом: если этот ловкий маг — Скарабей, то с годовой выручкой можно проститься.

Судьба помиловала растревоженную женщину — перед нею стоял молчаливый студент Киприан. Ладонь была бесхитростно раскрыта и протягивала маленький расшитый крестиком кулек владелице.

— Возьмите, — без пафоса добавил он. — Вы уронили.

Августа проявила малохарактерную ей резвость — цапнула мешочек непослушными пальцами и принялась уталкивать его обратно в пояс. События, едва не ставшие фатальными, до того разогнали ей пульс, что тот ей закладывал уши. Она нервозно воевала с тайником едва не полминуты, пока цветочница убедительным словом и любящей ладонью воспитывала разошедшегося внука. Гиарка успокоилась, лишь ощутив, как маленькие грани сладко закололи бок — возможно, несколько надуманно, учитывая юбку и рубаху между ними. Выдохнув, она вновь подняла глаза, но Киприан уже удалялся по улице, так и не услышав даже слова благодарности.

Когда Августа получила свой букет, она уже не менее дюжины раз укорила себя за идею сегодня искать себе это излишество. С цветочницей гиарка распростилась без улыбки, домой зашагала угрюмо и грузно. Цветочные головы она держала книзу, словно пучок придорожной полыни, каким по вечерам измученные горожане хлестали себя против комаров.

Августа трижды оглянулась на улицу позади себя и на крыльцо театра, но Скарабей, по-видимому, скрылся за парадными дверьми и не преследовал встревоженную жертву. Это не слишком успокоило, и гиарка поминутно обводила взором городские толпы — господ и мещан, лотошников и попрошаек, разбавленные редкой нарядностью дам и черной безучастностью монахов. Среди объятых жизнью спин она второй раз углядела Киприана — студент облокотился на перила Конного моста и изучал не то реку, не то прохожих по обеим набережным.

Августа поначалу заспешила, вынужденная пройти за ним, однако, вскоре замедлила шаг, остановилась для борьбы с собой, затем — обреченно вернулась.

— Я вас не поблагодарила, юноша, — сказала она темному затылку. — Спасибо.

Киприан не удивился и не выказал восторга. Он едва повернул голову на женщину и в обыкновенной своей скованной манере пожал коротко плечом.

— Не беспокойтесь.

Любезности в его ответе не было. Впрочем, Августа ощутила, что произнесенной благодарностью вернула своей совести покой, и даже ее общий нервный зуд слегка унялся. Она собралась было вновь сделать шаг в направлении дома, но что-то в спокойствии юноши над городской рекой сподвигло женщину остаться и тоже приникнуть к перилам.

— Вы ведь в законники идете? — спросила она, кладя на холодный чугун свою руку с букетом.

Ответ Киприана не выражал ни малейшего интереса к продолжению беседы.

— Имею устремление.

Он оставался более в себе, чем с этим городом. Для романтической печали не доставало только ветра, что шевельнул бы его темные волосы, до сих пор не покрытые шляпой. Хозяйка доходного дома видела это равнодушие, однако, не двинулась с места.

— У меня есть затруднение… юридического характера, — поделилась она неуверенно. — Возможно, вам по силам мне помочь.

Киприан вновь слегка обернул к ней лицо — немного удивленное, но не затронутое даже искрой любопытства.

— Мне? Я был бы рад, но — не специалист и не имею дозволения от гильдии.

— Я помню, господин Сильвено. Но не найдете ли вы минуту, чтобы выслушать меня прежде отказа? Я вас очень об этом прошу! — в тон Августы прорвалась почти мольба. — Мне проще говорить об этом вам, чем опытным господам из гильдии, ибо вы знаете участников моей истории.

Киприан не изменил свой взгляд, и все-таки его молчание Августа прочитала как «ну что ж, извольте, коли вас так томит». Она вздохнула, торопливо собирая мысль.

— Более двадцати лет назад я задолжала одной семье весьма крупную сумму.

Слова рождались тяжело — не вдруг расскажешь половину жизни.

— Средства понадобились мне на переезд и для начала дела, — рассудительно продолжила Августа. — Опуская время некоторых поисков, скажу, что этим делом стало содержание доходного дома в Тарлисе.

— То есть на эти деньги вы купили дом? — уточнил Киприан, выказывая, хотя и без охоты, свой будущий профессионализм. Взор его задумчиво ушел на воду.

— Что вы! — махнула гиарка свободной рукой. — Дом стоит немыслимой суммы! Я лишь арендовала его на длительный срок с правом перестроения и мелкого дальнейшего ремонта. Он до сих мне не принадлежит. Впрочем, если мои дела продолжат идти, как в последние годы, то очень скоро я смогу использовать свои сбережения и выкупить здание в собственность. С владельцем уже все обговорено.

— Давний долг, стало быть, вы уже возвратили?

Августа устремила глаза на далекие шпили по обеим сторонам реки: высокая Гильдия магов по образцу столичной, за нею — Гильдия лекарей, вся в дорогом стекле, и Гильдия пекарей с пряником на флюгере. Напротив них, через воду — крепкая приземистая Гильдия оружейников, одна из богатейших в городе, невзирая на свой очень скромный вид. Дальше, куда хватало глаза, дымили неустанные тарлийские кузницы.

Гиарка вздохнула. Слова на ладийском вновь давались так непросто, будто бы она взялась учить язык только вчера.

— В этом и заключается мое большое затруднение, — выговаривала она медленно и со старанием. — Я совершила несколько попыток вернуть этот капитал в первые годы, но не смогла найти следы семьи, ссудившей мне его. Мне удалось только узнать, что они пережили тяжелый пожар и стали искать переезда, после чего даже соседи потеряли с ними всякую связь. Долга я возвратить не смогла и, признаюсь, вскорости бросила эти попытки.

Холод перил передавался пальцам, но Августа только крепче обхватила крашеный черный чугун.

— Что говорит закон? — продолжила она. — Найдет ли он меня виновной? Если заимодавец явится и обвинит меня в хищении — может ли он отнять у меня все, что я на его ссуде заработала?

В продолжение этой речи взгляд Киприана несколько менялся. Задумчивые сонные глаза теперь раскрылись вовлеченно, и к женщине уже обратился весь корпус.

— Это зависит от множества обстоятельств, — слова он тоже подбирал очень осмотрительно. — Тот человек уже предъявил вам обвинение?

Гиарка оживилась — образованный юноша нашел интерес к ее обстоятельствам и, быть может, сумеет снять груз с ее осевших женских плеч!

— Он молчит, — пояснила она, — и этим страшит более всего.

— Отчего тогда вы думаете, что он пришел по вашу душу?

— Этот человек скрывает настоящую причину приезда и даже самое имя, — миг Августа взвешивала степень откровенности, допустимую в этой беседе, однако же, решилась и добавила: — Он называет себя «Скарабей».

Будущий законник вскинул брови изумленно:

— Габриэль? Так это он, по-вашему, имеет отношение к семье заимодавца?

— Полагаю, что так, — подтвердила гиарка. — Нынче он таится — только я узнала его брошь.

Киприан вздрогнул и сглотнул, зараженный смятением.

— Брошь в виде жука — та, что на шляпе? Что же в ней особенного?

— Не в ней, — качнула головой гиарка, — но мне известно, что ее носила женщина из той семьи.

— Уверены? — переспросил тревожно юноша. — Тогда, по-видимому, была мода на жуков — украшения немудрено и перепутать!

— О, только не эту «бронзовку», любезный юноша, — Августа сжала стебли своего букета. — Ее вышивала собственною рукою.

— Вы?? — воскликнул Киприан.

Его высокий голос несколько осип и стал срываться. Консультация, кажется, захватывала его больше, чем гиарка могла полагать. Она тотчас кивнула без доли сомнений.

— В подарок на именины леди Ванессы. Она была очень тронута и долго носила ее на воскресной прогулочной шляпке.

Киприан закрыл глаза и несколько времени как будто не справлялся с разошедшимся волнением, потом взял себя в руки и как мог деловито продолжил опрос.

— Вы близко знали ту семью?

Августа улыбнулась с ностальгической горечью.

— Я восемь лет была их экономкой.

— Как... — голос снова подвел Киприана так, что ему пришлось откашляться и начать сызнова: — Каково их родовое имя?

— Фьери, — гиарка так давно не говорила вслух этой фамилии с ударом на последний слог, что сама удивилась, как она похожа на чириканье какой-нибудь весенней птицы.

Киприан вдохнул и беззвучно повторил ее одними губами, точно боясь забыть — или смакуя.

— Леди Ванесса, вы сказали? — спросил он через силу. — Дворянка?

— Разумеется, леди Ванесса и господин Марк — дворяне, — Августа снова оглядела реющие шпили гильдий, но глаз не находил покоя и стремился вдаль. — Как и тот, кто унаследовал их имя и права. Я опасалась, что с ними случилась беда, но по виду господина Скарабея можно рассудить, что дела у рода Фьери и по сей день идут куда как ладно. Едва ли он стеснен в своих расходах, но теперь прибыл сюда и для чего-то поселился рядом.

Гиарка подалась несколько вперед и пытливо нашла взгляд своего собеседника.

— Что господин Скарабей может сделать со мной? — затребовала она приговора. — Я бы возвратила ему все, что полагается, только он отчего-то молчит! А я совсем его не знаю — мальчику с темными кудрями не было и года, когда я простилась с Фьери. Деньги им, очевидно, без надобности — боюсь, он прибыл просто отомстить и надсмеяться! Позволит ли закон ему вовсе меня разорить? Теперь, когда я почти готова выкупить дом!..

Высказав нежданно для себя эти глубокие страхи спокойному юноше, Августа вдруг уловила в себе отголоски иного вопроса: а сам-то он зачем приехал? И отчего оказался столь близко, когда она обронила свои изумруды?

— Как звали мальчика? — спросил он почти шепотом.

— Бертран, — с новой осторожностью поведала Августа. — Бертран Фьери. Так что же вы мне скажете, господин будущий законник? Что меня теперь ждет?

Киприан смотрел ей в лицо несколько секунд и составил итог — глухой, но куда более уверенный, чем все его речи сегодня.

— О, — с расстановкой начал он, — об этом не извольте беспокоиться. Я готов вам даже клясться, что если кто и сможет покуситься на отложенные вами средства, то совершенно точно не господин Габриэль Скарабей.

10. Опера-буффа

В Тарлисе 6 сентября, четверг

К опере господин Скарабей порядком нарядился — убрал из образа коричневое тощее перо.

Замену — пару огромных пышных перьев оттенка чернил — отстегнул от собственной, форменной шляпы и приладил к недоразумению, которое служило прежде Киприану. Последний оказался невольным свидетелем этого бесчинства, поскольку имперский маг предпочел заниматься им в гостиной — за столом и с чашкой остывающего чая.

— Гляди, как играет бронзовка на черном! — радовался Габриэль, ловя старой шляпой луч из окна. — Так ей намного лучше, не находишь?

Киприан не находил, но промолчал и постарался не скрипеть зубами.

Горничная Жанна все еще не возвратила занавески на крючки, и оттого предательское вечернее солнце щедро заливало спинку жука, в самом деле выгодно подчеркивая ее желто-зеленые переливы на пышных темных перьях. Это разило студента в самое сердце — после беседы с хозяйкой он еще больше жалел, что позволил забрать эту брошь.

Габриэль что-то поймал в лице соседа и беззаботно спросил:

— Ты что — ее очень любил?

Солгать не удалось, и Киприан пожал плечами.

— Я к ней привык.

— Ну, стерпится. Я же тебя не обидел, — заметил Габриэль, как будто заодно убеждая себя самого. — Прикупишь другую, получше.

— Едва ли.

— Давай без сырости, — одернул Габриэль уже сердито и еще раз покрутил бронзовку в солнечном пятне. — Потери надо выносить с достоинством. Я тоже недавно лишился трех дивных южных светляков — и не жалоблюсь.

Киприан мало сочувствовал магу, но тот очевидно ждал вопроса, и студент меланхолично уточнил:

— Сбежали?

— Только брюшки сверкнули, — охотно вздохнул Габриэль. — Бедняжка Жанна уронила колбу, когда спасалась от моих бравых усачей.

«Есть правда на земле», — подумал Киприан и ощутил себя немного отмщенным.

Однако, он отметил про себя и магово терпение — тот в самом деле не стал пенять горничной потерю, хотя мог развернуть широчайший скандал.

— Пора! — Габриэль поднялся и посмотрел на соседа с такой строгой решимостью, будто бы тот его держал. — Еще экипаж добывать для Кармины.

Габриэль все последние дни обедал в доме с мезонином, где много слушал девицу, много играл, хорошо рассуждал о музыке и получил от господ Лардано высочайшее доверие. Однако, даже это не давало ему права вывозить Кармину в оперу наедине — нынче вечером компанию им составлял ее почтенный батюшка. Инициатор выезда, господин Бриль, разумеется, тоже был обременен приличием — юную Агату сопровождала бабушка.

Габриэль надел шляпу, предательски ему идущую, покачал головой, проверяя, что перья щеголевато колышутся в такт малейшим движениям, с некоторым сожалением оглядел свой скромный маскировочный камзол и выбрался из комнаты.

Киприан облегченно выдохнул, но в открытый проем обнаружил, что в эту же минуту на лестницу из своей квартиры напротив явилась и нарядная Агата. Поддельный Скарабей раскланялся с нею изящно, припал к руке и высказал какую-то любезность вечернему туалету — словом, повел себя так непринужденно и просто, как ни за что не мог бы позволить себе нищий студент. Однако, барышня нашла глазами второго юношу за спиной болтающего мага и улыбнулась тепло. Едва Скарабей договорил положенные политесы и слетел вниз доставать экипаж, Агата подшагнула к двери квартиры мужчин.

— Жаль, что вы не едете, — сказала она почти с укором, будто отсутствие Киприана в их выезде было маленькой оплошностью, а не естественным различием их положений.

Светский человек сделал бы вид, что принимает это за простую вежливость, но Киприан ответил с тихой прямотой, приоткрывая и свое стремление, и осознание границ:

— Вас никогда не благословили бы выйти в моем обществе.

— Как знать! Быть может, скоро я смогу решать сама, — торопливым шепотом отозвалась Агата и подобрала подол тяжелого синего платья. — До встречи за ужином, господин Сильвено. Надеюсь, Августа Генриховна извинит нам некоторую задержку.

Киприан еще долго стоял на лестнице, пока голос Агаты, щебечущей с бабушкой и господином Брилем, совсем не был отрезан дверцей экипажа.

Взять ее за руку он сможет не раньше, чем возвратит себе фамилию Фьери.

***

Габриэль тоже всерьез подумывал, что вместе с перьями пора вернуть и родовое имя. Скарабей становился ему тесноват — под этим именем он не осмелился даже взять театральную ложу, ибо ее цена для «захудалого дворянчика» оказалась чрезмерно высока. Немало пометавшись, он тогда смирился с «ограниченностью средств» и нынче готовился скромно провести Кармину с батюшкой в амфитеатр. Однако, унижение его настигло куда большее — обнаружив, что соседям предстоит оказаться в толпе, Бриль взялся с лаской переманивать их в собственную ложу.

Сыпались непробиваемые аргументы о достаточном ее пространстве, удобстве расположения и призыв «припомнить, в конце концов, наши добрые отношения и не обидеть отказом». Каждый весомый тезис точно вбивал Габриэля в паркет. Прибавила свой голос и Агата, уверяя, что бабушка давно мечтала познакомиться с Карминой. Атакованные господа Лардано глянули на юношу так жалко, что тот сдался — досадливо кусая себе щеку изнутри, отвел своих приглашенных в логово Бриля.

Среди бархата и позолоченной лепнины местного театра Кармина расцвела, как будто очутилась в самом подходящей для ее натуры месте. Глаза блестели, розовели щеки — от предвкушения союза с музыкой она казалась дивно хороша. Голубое платье тоже очень ее красило, хотя и относилось к позапрошлому сезону. Габриэль Дюран почти не обратил внимания на столь почтенный возраст выходного туалета своей маленькой блондинки — отчего-то день за днем он здесь терял свой столичный снобизм куда больше, чем в армии.

Бриль тоже высказал Кармине куртуазности и еще добрых пять минут удобно размещал трех дам на бархатные кресла своей ложи. В четвертое он усадил господина Лардано, отринув все его попытки уступить. Увертюра уже входила в силу, когда Анастасия Карловна, Агата и Кармина распустили веера. Уязвленный Габриэль и важный Бриль вдвоем остались на ногах за креслами. Воздух между ними натянулся — оба ощутили, что из пространства между ними скрипачи могли бы извлекать холодный острый звук.

Однако, пока мелодия лилась только из ямы, где энергично потел заграничный оркестр. Господин Лардано заинтересовался их инструментами в собственном ключе и наводил лорнет на клавесин значительно усерднее, чем кавалеры по всему театру изучали барышень.

— Валицианский, — вывел он завистливо. — Жаль, чары уберут, чтобы не отвлекать от действия.

Это порывистое сокрушение напомнило сидящим рядом о другой причине его горести.

— Что говорят ловцы? — спросила вежливо Анастасия Карловна. — Ваш клавесин сумеют отыскать?

Габриэль успел отметить, как тревожно вскинул очи Бриль, заслышав этот естественный между соседями вопрос. К струнным голосам увертюры добавились мощные медные трубы.

— Им нечем нас обнадежить, — вздохнула Кармина. — Маг действовал чрезвычайно ловко.

— Какое коварство! — посетовала юная Агата, пряча нос в пушистый веер. — Лишить вас столь любимого предмета — ради прибыли! Алчность людская не знает границ.

— Все так, дорогая Агата Арсеньевна! — воскликнул господин Лардано. — Поэтому я даже изумлен, что маг, уже открыв балкон, взял только спинет, хотя рядом оставались инструменты значительно его дороже.

— Вот как? — отвела Агата веер. — Есть и ценнее?

Коллекционер расправил плечи с гордостью.

— В несколько раз! Притом забрать их тем же ходом злодею не составило бы сложности.

— По-видимому, он оказался неосведомлен, — в задумчивости протянула барышня. — Но уж теперь-то вы оборонили свой балкон? Установили охранные чары?

— Боюсь, пока не удалось, — плечи Лардано снова поникли.

Его печаль заставила Бриля вмешаться:

— Отчего же вам не обратиться к вашему покорному слуге?

— Как можно, господин Бриль! — серьезно сказала Кармина. — Это заказ для мага-ремесленника, а не мастера вашего ранга.

— А друга? Разве в подобном затруднении я отказал бы вам? — несколько даже оскорбился Бриль таким формализмом.

Габриэль внимал этой дискуссии с невидимым прищуром. Агата с растворенным веером примолкла, точно осмысляя сведения о цене оставшейся коллекции, сановник же продолжал уверять Кармину, что защита их мезонина — вопрос для него почти личный.

— После стольких дуэтов на клавесине вы еще меня находите чужим? — укорял он.

Бриль был теперь весь обернут к ней и говорил так темпераментно, как по обыкновению обращался к Агате.

«Определиться не может, старый ловелас», — со злостью вывел Габриэль.

Лардано между тем стал спешно подтверждать, что, напротив, господин Бриль им как родной, вся семья очень ценит его и весьма благодарна (здесь Лардано перешел на шепот) за его обещание быть секретным гостем их будущего вечера с двойным дебютом, где фисгармония предстанет перед горожанами как новый инструмент, а Кармина впервые выступит как композитор.

В продолжение этой речи Анастасия Карловна мрачнела. Свое участие соседям она выразила как и должно, а причитаний и предположений ей хватило еще за столом доходного дома — с тех пор, как пять дней назад просочилась весть об ограблении, их ужины и так уделяли ей непозволительно долгие беседы.

— Что сегодня дают? — спросила она, возвращая публику к причине их здесь нахождения.

Бриль охотно подхватил ее намерение.

— «Альстаф» композитора Тверди, — с любезностью ответил он. — Комедия, опера-буффа.

Сановник чуть замялся, как будто не был вдохновлен деталями либретто, которые нашел в афише. Габриэль припомнил те же сведения и тотчас с озарением воспрял.

— Это презабавная история! — горячо дополнил он. — Героем выступает рыцарь преклонных лет, чьи подвиги давно остались в прошлом, а большей частью вовсе выдуманы им самим. Он добивается расположения сразу двух дам, но вследствие подобного непостоянства то и дело выставляет себя дураком и терпит поражение.

Взгляд, которым наградил его Пьер Бриль, окончательно исправил Габриэлю настроение. Довольный изяществом хода, юноша так потерял внешнюю светскую почтительность, что был принужден отвернуться к сцене.

Увертюра отзвенела и на подмостки выходил сюжет. Рыцарь Альстаф пировал в каком-то мрачном месте — по-видимому, старом замке, давно потерявшем свой лоск. Артисты пели на валицианском, но жалобы героя на несправедливо постигшую нищету угадывались зрителями без подсказки — слишком знакомы были многим эти стоны над пустой мошной. Счастье, что опера и так была комедией, иначе Габриэлю пришлось бы приложить немалые старания для сохранения лица — после лукавого намека не он один угадывал за натужной осанкой нелепого Альстафа развернутые плечи горделивого Бриля. Агата даже иногда кусала губы, и веселил ее, пожалуй, не поскользнувшийся на сцене истовый слуга. Габриэль искал увидеть, оценила ли его остроту прелестная Кармина, но та вся подалась вперед и впитывала оперу всерьез и с упоением.

Музыка была и в самом деле хороша — фраза за фразой, она скоро увлекла и самого насмешника. Он незаметно для себя сжал спинку кресла Кармины и замер за нею надолго, то увлеченный дуэтом влюбленных в приглушенном сценическом свете, то завороженный прозрачными волосками на девичьей шее прямо перед ним.

К надобности отыскать преступника мага вернула огромная корзина с грязным бельем.

Кумушки, чьего расположения Альстаф на сцене добивался из корысти, сообща потешались над ним — упрятали его «от мужа» в ворох тряпок, после чего силой закулисных магов отправили корзину сквозь картонное окошко в реку из развернутого синего сукна. В зрителях неприхотливого партера тотчас поднялся одобрительный гам, и Габриэль, очнувшись, использовал переполох, чтобы сбить кое-кого из подозреваемых с толку проникновенным вопросом:

— А как ваши успехи в магии, Агата?

Та, устремленная на сцену, не сразу поняла, что обратились к ней. Спустя секунду выпрямилась, обернулась и несколько растерянно ответила:

— Я очень усердно учусь.

Габриэль заулыбался поощрительно, не позволяя барышне чрезмерно испугаться.

— Левитацию уже отточили? — с кошачьей мягкостью продолжил он. — Заметили, как маги лихо подняли корзину с человеком?

Этот галантный диалог был награжден неудовольствием Кармины, хотя она только поджала губы без ненужных слов. Агата же, увидев связь вопроса с действием на сцене, перестала удивляться и шепотом затараторила уже в привычном темпе.

— Ах, это моя любимая часть практики! — уверила она. — Левитация меня пленяла с самой колыбели, когда бабушка устраивала карусель из кукол, чтобы усыпить. Только ученицей я была на редкость бестолковой, пока объяснять мне строение этих потоков не взялся господин Бриль. Подумайте, он способен кружить в воздухе целую дюжину стульев! Я управляюсь пока лишь с двумя.

Габриэль выслушивал успехи барышни со вниманием и подарил ей одинокий, но вполне искренний аплодисмент. Даже два тяжелых стула разом — прекрасный навык в левитации! Скромница в словах Агата вовсе не была проста на деле.

— А сами вы как управляете потоками, господин Скарабей? — заинтересовался Бриль, еще один великий мастер левитации. — Мне показалось, вы весьма искусны. Должно быть, тренированы дуэлями? О, молодая кровь!

Батюшка Кармины обернулся на Бриля даже снисходительно, хотя и смотрел наверх из кресла.

— Господин Скарабей — не чета нынешним угорелым бретерам, — вступился он с лестною для Габриэля теплотою. — Очень музыкальный юноша и тонкой души человек. Посмею рассудить, он мухи не обидит.

Боевой маг поспешно свел глаза налево и закусил улыбку изо всех сил.

— Мух я даже очень люблю, — подтвердил он, бережно согнав одну с плеча. — У нас это взаимное.

— Помню, как же, — кивнул с прищуром Бриль. — Пару мух вы очень ловко выставили из столовой. У вас есть все задатки будущего магистра магии, господин Скарабей — поверьте старику на случай, если вы сами этого не знали.

«Каков прозорливец!» — рассердился Габриэль на этот скрытый выпад, досадуя, что настоящего сановника в корзину не спустить.

— Что вы, я так… — плести откровенную ложь не хотелось, и он с нахлынувшим азартом вспомнил эпизод, который мог служить мерилом его магии: — Фонарями разве что немного занимался.

На деле — пять лет назад он состязался в мастерстве защиты уличного освещения с самыми амбициозными чародеями столицы. Спонтанный турнир юных умов еще припоминали в аристократических кругах, но за пределами Итирсиса он остался незамеченным.

— Фонарями? — выразительно переспросила Анастасия Карловна, перестав даже обмахиваться черным веером.

В последние дни «госпожа Сова» не клевала дерзкого Скарабея открыто, но иногда еще напоминала, что имеет когти и в любую минуту готова защитить свою круглолицую внучку от выскочек вроде него.

— Полагаете это недостойным дворянина? — горестно качнул тот головой. — Что ж, мало кто ценит подобный честный труд… Оттого и пропадают клавесины.

Госпожа Сова нахмурилась с готовым возмущением, но искру погасил нежданно Бриль.

— Быть фонарщиком — очень достойное дело, — заметил он. — Хотя и кажутся просты, но эти господа относятся к тому же Земскому приказу, что и храбрые ловцы, хранящие нас днем и ночью.

Этот поворот Габриэлю не слишком понравился. Насмехался ли Бриль или, напротив, подчеркивал скрываемые навыки «Скарабея» — все это было для юноши в равной степени лишним. Агата, однако, прониклась уважительным сочувствием.

— К тому же, фонарщикам нередко выпадает строить чары по ночам, — добавила она, — а в темноте это изрядная задачка!

Здесь Габриэль к ней даже подклонился заинтересованно: как любопытно — барышня имеет опыт чарования в ночи! Не в ночь ли кражи клавесина? Под новым странным взглядом от Кармины, он принялся строить в уме новый правильный тонкий вопрос, но Бриль как будто пожалел о своей похвале, решивши несколько принизить мастерство фонарщиков.

— Последние ночи в Тарлисе так лунны, — вставил он с карикатурной романтичностью, — что и фонарщикам не сыщется работы.

— А вы разве не спите по ночам? — тотчас обернулся к нему Габриэль.

Бриль дернул ноздрями куда нервнее, чем позволял себе обычно.

— Случается, юноша, — улыбнулся он со сжатыми зубами. — Бессонница. Вы полагаете, что только молодости свойственны высокие чувства, кружащие голову?

Еще один любитель полуночных бдений! Его двойник, хотя и несколько расплывшийся в боках, ходил по сцене и ломал пухлые руки — избранницы с тугими кошелями объединились, чтобы посмеяться над его сединами, отвергли пылкие признания и искупали в грязной городской реке. Альстаф страдал, но пел, надо признать, отменно — весь театр поневоле и смеялся, и страдал согласно с ним. Кармина вся сливалась с музыкой, наслаждаясь вечером более всех. Габриэль, однако, себе позволить этого не мог. Возле него в таком же напряжении созерцал одну точку Пьер Бриль.

Бывший сановник был серьезный маг, по собственной обмолвке — мало спавший в последние ночи. С финансами, кажется, у него теперь тоже разладилось. Кому, как ни ему стащить соседский клавесин? Картина слагалась почти безупречно — хоть нынче забирай под стражу и тряси! Однако, дознаватель-Габриэль не бросился нести свои открытия ловцам Приказа.

Один мазок на этом полотне еще остался чужеродным. Прожженный дипломат оговорился о лунных бессонных ночах? Выдал себя зеленому юнцу, едва начавшему расспросы?

«Нет, господин Бриль, вы меня на это не купите!» — решил себе имперский маг и вдруг нащупал нить, заставившую подавиться прежними насмешками.

Обманчиво комичный Бриль позволил над собой смеяться — и преднамеренно тянул холодный прищур Габриэля на себя. Сей старый рыцарь не в пример Альстафу кого-то тонко прикрывал. Кого-то, к кому был неравнодушен.

11. Бертран Фьери

В Тарлисе 6 сентября, четверг

Когда экипаж ценителей оперы отбыл к театру, Киприан с треском захлопнул свою дверь и упал на софу, предварительно пнув ее носком домашней туфли.

Самому было смешно: он обзавелся специальной обувью для дома! Видите ли, ему стало совестно являться к ужину в уличных высоких сапогах, пусть даже новых. Каков эстет! Еще немного — и он станет проверять на свет чистоту посуды, хотя всего о той седмице почитал большой удачей, если ел два раза в день.

Однако, тогда он был всего лишь Киприан Сильвено, воспитанник сиротского дома на восточных задворках империи. Сегодня он ощущал себя кем-то иным.

Бертран — вот как, стало быть, его настоящее имя! До нынешнего понедельника он этого не ведал.

Киприаном Сильвено его назвали в богадельне. Раньше нее юноша себя не помнил — а жил там примерно с двух лет. Все, с чем он попал туда, найденный ночью один на дороге — одежда, брошь в виде жука и краткое письмо округлым женским почерком. Его он помнил слово в слово, хотя происхождения оно не открывало.

«Дорогой друг Августа!

Это послание, надеюсь, достигнет тебя ранее, чем я сама, так что ты не будешь тяготиться нашим появлением.

Мы никогда не требовали от тебя того, что могли бы по праву закона, но нынче пришло время попросить хотя бы милости. Если ты еще помнишь былое — не отвернись от нас в часы несчастья, когда мы лишены крова и средств. Решаюсь просить не ради себя — но ради мальчика, которому ты помогла увидеть свет.

Надеюсь быть у тебя в Тарлисе к началу осени.»

Послание не было завершено и не содержало даже подписи, но по изящным завиткам Киприан всегда чувствовал, что так могла писать лишь его матушка — разумеется, лучшая женщина в Ладии, хотя память и не сохранила ее доброе лицо. Как иронично, что ее мечту он в некотором смысле выполнил — прибыл в Тарлис аккурат в сентябре, только на двадцать с лишним лет позднее.

Киприан никогда не знал, кто он, откуда и что случилось с его родителями. В богадельне, куда он попал нищим сиротой, не слишком усердствовали с поиском его корней. Заведение само едва держалось на подаяниях — паствы в тех краях было не много. Счастье, что детей хотя бы наставляли читать по Псалтири, однако, юноша все равно бы выпустился неучем, если бы не проявил задатки чародея. К одаренным в Ладии относились несколько внимательнее, так что по достижении семи лет Киприана переправили в сиротский дом посправнее — для магов. Собственно чарам там учили мало — это было слишком опасно, дети разнесли бы заведение в щепки за две-три ссоры между собой. Зато их умы здесь тренировали куда лучше — вдалбливали что-то из истории, знакомили с литературой, преподавали даже языки. Однако, после выпуска в шестнадцать он оказался как и все — на улице ни с чем, кроме этих малопрактичных знаний. Дальше маги-сироты должны были выкручиваться сами.

Несколько лет Киприан жил кое-как, трудясь в печатной мастерской на чаровании бумаги от сырости, потом искал себе пристанища среди аптекарей и зелий, но там довольно слабо преуспел. Наблюдая жизнь, сообразил, что из нищеты его может вытащить только военная карьера или путь чиновника. В армию податься не рискнул — для боевого мага слишком слаб, а начинать солдатом не хватило рвения. Тогда он размечтался о юриспруденции.

Столичный университет стал замком в облаках, но требовал солидной подготовки. Юноша поселился в городской библиотеке, на скопленное за три года раздобыл себе единственную личную книгу — ту самую потертую «Словесность». Учился он легко и с радостью, но поступление откладывал как мог, каждый год полагая себя неготовым. Лишь этой весной, мучаясь и сомневаясь, он все-таки решился двинуться в столицу — и добираться, конечно, пришлось на ногах.

Имя «Августа» из письма и название города тревожили его покой с тех самых пор, как Киприан освоил чтение. Разумеется, он не желал просить означенной в записке милости — это стыд для мужчины двадцати пяти лет. Однако, Августа могла что-то знать — и Киприан сделал крюк в южный город за сутки пути от столицы. Он обязан был пройти через Тарлис, чтобы найти ответы о себе — или не отыскать ничего, навсегда оборвав для себя эту нить затаенной надежды. Письмо и брошь, единственные отблески его неизвестного прошлого, всегда оставались при нем.

В Тарлисе он в два дня лишился их обоих.

Когда в переулке на него налетел Габриэль, юноша только вошел в тихий город. Не ел он, кажется, сутки, не спал — еще дольше. Щедрый грабитель застал его врасплох со своими деньгами, снял брошь вместе со шляпой и исчез. Киприан тогда посмотрел ему вслед, не будучи уверен, что все произошло на самом деле, однако желтые монеты холодили руку, и первым делом он выбрал приличный трактир. Щей нахлебался так, что заболел живот, а веки еще более отяготели. В полудреме он спросил трактирщика о комнатах, и тогда путника — раздетого до рубахи, измученного месячной дорогой — вдруг осияла удача.

— Комната? — задумчиво переспросил трактирщик, отсчитывая сдачу с золотой луны. — Если вам койка нужна — то в любом клоповнике, по вывескам смотрите. Но коли деньги имеются, тогда за углом на Дубовой — дом Августы Генриховны. Одна квартира у нее, кажись, пустует.

Киприан тогда не подскочил до балок только потому, что не хватило сил.

Разумеется, Августа могла быть и не та — но юноша нашел ее и заселился. После новой встречи с Габриэлем осознал, что жизнь сама несет его куда-то и лучше не сопротивляться. Еще сутки он думал, как подступиться к хозяйке с расспросом, когда заметил ужас в ее очах, остановившихся на броши-бронзовке.

Кто бы не была эта Августа — она оказалась «та самая», но счастливой от привета из прошлого она не выглядела. Киприан положил себе молча присмотреться — он таскался за гиаркою задумчиво, без особенной цели, и оттого оказался рядом, когда она обронила свои изумруды на улице, а после — кинулась на юношу со печальным откровением.

Плачась на Габриэля, Августа Генриховна говорила и говорила о прошлом, изливала тревоги — и с каждым ее случайным словом, с каждой жалобой уже не ждавший ничего Киприан обретал вдруг осколки себя.

Его зовут Бертран! Он дворянин Фьери! Августа помнила его беспечным мальчиком в благополучном родительском доме!

Ошеломленный, он тогда жаждал расспросить ее, но прикусил язык — письма при нем более не было, а брошь принадлежала «Скарабею». Чем было доказать свои слова? «Мне кажется, что Бертран — это ваш покорный слуга?» Если и поверит — отшатнется в том же ужасе, с каким теперь взирает на Габриэля, ничего об этих страхах не подозревающего.

Теперь, когда Киприан-Бертран разведал свое имя, у него есть с чем идти в столичный Приказ и требовать историю рода Фьери. Если все сойдется, если воспитатели домов подтвердят его слова — он скоро обретет сословные привилегии. В Тарлис юноша вернется года через три — поговорить с Августой о своих родителях, только уже не попрошайкой и не пугающим кредитором, а спокойным и уверенным законником, устроившим свою судьбу. Киприан очень надеялся когда-то стать таким.

«Деньги гиарки мне ни к чему», — постановил он для себя с обычной нищей гордостью.

Итак, многолетний вопрос оказался решен. Можно было завязать мешок и двинуться в столицу, пока на домашние туфли и прочие проснувшиеся барские замашки не вышли все деньги — разве это не было бы правильно и умно?

Только его разум стал выкидывать странные фортели в присутствии Агаты.

Барышню он почти не знал, но десять встреч за столом и четыре быстрых переглядки на лестнице как-то сами собой оплели его мысли смешанным чувством большой потери и большого обретения. Он пробовал себя образумить, но даже аргументы вида «Идиот, где она — и где ты!» после рассказа хозяйки утратили силу. Однако, пока он «Сильвено» — принужден молчать и таиться. Ночь изведясь, Киприан разрешил себе слабость — аренда все равно уже оплачена, так что бессмысленную муку можно продлить до середины сентября.

Маялся юноша знатно. Этим вечером он даже не открыл свою риторику — лежал дотемна на софе, представляя, как богатеи Бриль и Габриэль ужами вьются при Агате, она же отвечает им с любезностью, утаивая серую тоску внутри. Киприан до сих пор изумлялся, как мало ее понимали учтивые и деликатные аристократы.

Безмолвие доходного дома нарушили шаги — кто-то поднялся и замер у двери. Так легко и мелко наступают женщины — Киприан даже вздрогнул, на миг вообразив, что это вернулась Агата. Она, наверное, устала, но говорлива больше прежнего и жаждет излить впечатления этого дня!

Разочарование пришло вместе с горничной Жанной, скользнувшей в его темную гостинную. Она почти ощупью подобралась к столу и утвердила на нем маленький круглый поднос. Усердно поправила крышку на сахарнице, сдвинула к центру молочник, обернулась и едва не вскрикнула. Руки дернулись в стороны, звякнула ложечка в чашке.

— Господин Сильвено! Простите, я думала, вас еще нет.

— Я не заказывал чая, — хмуро отозвался Киприан.

Трудно поверить, но эта девица казалась неуклюжее даже его самого.

— Знаю, — жалко согласилась она. — Только ужин, кажется, не скоро подадут, и я осмелилась принести вам хотя бы ватрушку от завтрака.

— Отчего не скоро? Уже без четверти десять — до него лишь пятнадцать минут.

— В том-то и дело, — вздохнула горничная. — Хозяйка даже не распоряжалась о меню.

Юноша нахмурился.

— Она здорова?

— Кто разберет? — Жанна понизила голос, не уверенная, стоит ли распространяться о подобном, но все-таки дополнила: — Она, кажется, плачет. Заперлась и никого из наших не пускает.

Час от часу не легче!

— А из жильцов? Кто-нибудь ходил к ней?

— Так ведь в театре все.

Киприан закрыл глаза.

«Взрослая женщина плачет — что здесь такого? — старательно напомнил он себе. — Зачем ей жалость чужака вроде тебя? Не лезь другому душу! Спать без ужина тебе не привыкать.»

Жанна рядом еще раз вздохнула. Если судить по ее виду — хозяйка не то чтобы часто позволяла себе так забыть о долге.

«Габриэль бы уже влез! — пискнул кто-то внутри Киприана. — Он полагает, что кругом незаменим!»

Юноша вообразил, как вернувшийся из оперы самодовольный маг услышит от рохли-соседа о перебоях с ужином и тотчас же бросится вниз — выяснять, а то и выручать. Картина отдавала неприязнью, но принесла и отголосок зависти к тому, кому всегда и до всего есть дело. Впрочем, пускай! Аристократы могут позволить себе подобную блажь — а Киприан Сильвено давно освоил навык жизни на обочине. Сейчас он махом выпьет чай, отвернется к стене и уснет преспокойно.

«Но я же не Киприан! — полыхнуло внутри. — Я Бертран из дворянского рода Фьери! И как теперь вести себя на этом месте??»

Заранее жалея о поступке, юноша тяжко поднялся.

— Отведи меня к ней.

***

Августа Генриховна искусала свой платок до лохмотьев, чтобы только не позволить себе в голос выть на весь доходный дом. Впрочем — какой же он теперь «доходный»? Все, что она скопила за пятнадцать лет, растворилось безо всякого следа.

Хозяйка сидела на полу у сундука-кровати. Спиной привалилась к нему, подтянула колени к дрожащим губам, а вокруг нее валялись клочки конского волоса. Матрас на сундуке был аккуратно взрезан ею же самой по шву: днем она почувствовала неладное и сунулась проверить тайник — чтобы не найти там ни одного из отложенных ей изумрудов.

Она расшвыряла по полу набивку, переворошила матрас как только могла, но уже без надежды — гиарка отлично знала, в какой именно точке хранились зеленые чарованные камни. Мешочек был на месте, но — совершенно пуст. Убедившись в этом, Августа сползла на пол, изо всех сил закрыла кривящийся рот, чтобы не выдать прислуге подкатившую истерику, и страшно, некрасиво разрыдалась.

«Это Скарабей!» — поняла она и с болью осознала, что ей нечего противопоставить его праву на такое присвоение.

Конечно, Жанна и кухарка Берта ее все-таки расслышали. Сперва сочувственно пожали плечами, исполняя каждодневные дела, но когда через два часа всхлипы продолжали доноситься, а ответа на вопросы по меню не поступало, начали тревожиться. Пробовали неуверенно зайти, только щеколда изнутри их не пустила.

Ранняя тьма уже залила растерзанную крошечную спальню, где не было места даже столу, затопила скорченную горем женщину, а та все еще не могла подняться на ноги. Прислуга перестала рваться, дом сделался тих без жильцов, за окнами дремал осенний вечер, и хозяйка с равнодушием отметила, что, кажется, бессилие лишило ее слуха. В новой жизни без мечты о выкупе постройки это стало только незначительной деталью, дополняющей беду — поэтому гиарка даже вздрогнула, разобрав за дверью тонкий голос Киприана.

— Августа Генриховна! — не слишком уверенно воззвал он. — Вам, кажется, нужна помощь?

Разумеется, Августа промолчала, вновь укусив свой промокший платок — какая тут помощь! Сокровища ей не вернут, а в жилетках она не нуждается.

«Нуждаешься, конечно, как и все», — бросила она наперекор себе, и эта жажда хотя бы скудной человеческой жалости выплеснулась из нее новыми задавленными всхлипами.

Снаружи вздохнули, и задвижка отползла сама собой. Проклятые маги!

Оценив картину, Киприан торопливо вшагнул и снова запер за спиною дверь — прислуге действительно незачем видеть хозяйку в подобном отчаянии. Он собрался было расспросить, не отошел ли кто из ее близких, но изувеченный матрас на сундуке, распахнутая тумбочка и клочья набивки повсюду навели его на точную догадку:

— У вас что-то пропало?

Так и не найдя сил встать, женщина отвернула лицо в тумбочку — и думать не хотелось, какой красавицей она сейчас предстала перед юношей. Из-за двери просочился шепот двух смятенных голосов. Киприан прислушался и, придав голосу сколько смог твердости, негромко повелел хозяйке:

— Извольте прежде всего отдать распоряжения об ужине.

Августа подняла и опустила плечи. Юноша хотел прибегнуть к правильной риторике, но догадался просто ждать. Он не ошибся — через половину минуты женщина откашлялась.

— Суп из чечевицы и омлет с колбасами! — бросила она, не глядя на дверь. — Большее мы не успеем.

— Сделаем, Августа Генриховна! — радостно откликнулся голос снаружи, и спешные шаги доложили, что кухарка и горничная с облегчением бросились к своим обязанностям.

Тогда Киприан тоже сел на пол, сохранив дистанцию сколько возможно почтительную. Она составила едва ли половину метра — до кружевной салфетки на тумбочке он мог бы дотянуться длинною рукой, а спина почти подпирала стену напротив гиарки. Та еще сидела спиной к сундуку, служившем ей вместо кровати, и прижимала к губам свой измятый промокший платок. Будь юноша ей родственником — не удержался бы, погладил по поникшей голове, но здесь он имел право только на рациональность.

— Вы просили меня быть вашим юридическим советником, — напомнил осторожно. — С этой позиции я посмею настоять на откровенности, если она касается закона. Вы стали жертвой преступления?

Гиарка потянула еще несколько секунд, но сдалась и кивнула. Поворачиваться к собеседнику не стала, и юноша понятливо не стал искать ее глаз в темноте.

— Полагаю, пропало что-то очень ценное?

Новая пауза, тяжелый выдох — и Августа открылась:

— Он забрал все, что я сберегала.

— Он? — подтолкнул Киприан.

— Господин Скарабей, — едва слышно сказала Августа.

Юноша открыл и закрыл рот, не отыскав даже вопроса. Кажется, ужас гиарки перед юношей из прошлого был так силен, что и логика мало спасла бы. Доверить, кто здесь настоящий Бертран, снова показалось преждевременным.

— Он все-таки отомстил мне за то, что я не радела о возвращении ссуды, — продолжила хозяйка. — Мог бы действовать посредством суда, но выбрал путь, который делает больнее! Ему известно, что я не посмею пойти в Приказ и требовать справедливости.

Габриэль представал совершенным чудовищем. Не то, чтобы он таким быть не мог — богатство и сила дара нередко делают людей бесчувственными, но Киприан знал, что в этом ограблении вина Скарабея сомнительна. Никакого долга тот за гиаркой не знал, а для обычного вора вел себя чрезмерно непоследовательно. Шитый белыми нитками маскарад захудалого дворянчика более всего доказывал отсутствие его злодейских умыслов — ибо кто же так обстряпывал бы кражу?

— Отчего вы так уверены, что это он? — подступился Киприан, задумчиво покусывая губы.

— Я всегда чувствовала, что он здесь неспроста! — гиарка выдохнула и подняла очи к потолку. — Как меняются люди! А ведь он обязан мне тем, что живет.

— Вам? — переспросил Киприан, тоже невольно радуясь, что тьма укроет слишком странные эмоции.

Гиарка говорила уже легче.

— Лекарь не поспел тогда ко времени — сына леди Ванессы ночью принимала я. Ох и тряслась! Слава Богу, обошлось благополучно. Подумайте только — я взяла его на руки раньше матери.

Она развернула кверху ладони с платком, демонстрируя юноше эти самые руки. Киприану показалось, будто кто-то ухватил его за сердце и немилосердно жмет.

— Я пела ему колыбельные! — продолжила Августа, снова складывая руки на поджатые к лицу колени. — Под гиарские он засыпал даже лучше, чем под ладийские напевы матушки. Она тогда решила, что ему нужно сразу привыкать ко всем возможным языкам. Просила меня говорить с ним на моем родном наречии.

«И потому гиарский так легко давался мне потом!» — с новым щемящим чувством вывел Киприан. Губы пришлось кусать еще сильнее.

— Мальчик этого не помнит, — тихо предположил он.

— Добро забывается скоро, — согласилась Августа. — Нынче я для него только старая бесчестная должница.

От этого навета Киприану становилась все больше неловко — даже напыщенный Габриэль не заслуживал быть презираем настолько напрасно.

— Грабитель мог быть и со стороны.

Августа покачала головой.

— Вы не смотрите, что моя спальня — такая мышичья нора! В защите и благоустройстве дома я не экономлю. Все окна зачарованы, снаружи не открыть.

— А внутренние двери? — не стал спорить Киприан, подталкивая к прочим выводам.

Голос гиарки даже несколько окреп от возмущения:

— Вы хотите обвинить моих верных Жанну и Берту?

— Не то чтобы, — смягчил намеки юноша, — но, согласитесь, что нельзя совсем об этом не подумать.

— Камни были зашиты в матрац, — пояснила хозяйка устало. — Я отлич-но помню вид своего шва, и он оказался нетронут. Здесь орудовал маг.

Маг? Из жильцов? Это оборачивало ситуацию еще гнуснее.

«Чародеев здесь и без Габриэля достаточно», — едва не сказал Киприан, но успел проглотить свой порыв. Бриль был неприятен, и внимание хозяйки на него бы не мешало обратить, но — этим напоминанием юноша подставит себя самого и двух леди.

«А младшая из них как раз сегодня поминала о возможных переменах», — вздрогнул Киприан.

Запнувшись только на полмига, он все-таки попробовал очистить Габриэля.

— Я тоже видел ваши изумруды.

Гиарка, наконец, взглянула на него опухшими и красными глазами, хотя и милосердно сглаженными мраком.

— И пришли утешать вместо того, чтобы скакать уже за десять верст отсюда? — она уверенно качнула головой. — Я не поверю в это, славный юноша. Благодарю вас за попытку быть полезным — вы намного лучше, чем жестокий Скарабей. Но мне следует, как говорят, «взять себя в руки» и смириться, что я все буду начинать сначала. Человека губит жадность — я должна была найти семью Фьери и вернуть им долг, как только появились накопления.

Киприан и без света угадывал ее измученное рыданиями лицо, но не решался предложить ничего внятного. Можно было надавить, заставить женщину послать за ловцами Приказа — но их шныряние, допросы жильцов и подозрения на слуг лишь подорвут репутацию дома. Гиарка, очень вероятно, не вернет сокровища, зато с гарантией лишится шанса заработать новые.

Хуже того, пиявкой к сердцу Киприана присосалась мысль — что, если он сам не будет рад, когда преступник сыщется?

Придется очень тихо рыскать самому. И если окажется прав — всею возможной риторикой он станет умолять грабителя одуматься.

12. Червоточина

В Тарлисе 7 сентября, пятница

— Так, Пьер Огюстович? — радостно спросила Агата, потоком заставляя змейку яблок пролететь над головами.

— Великолепно, Агата Арсеньевна, — улыбнулся ей Бриль.

День обернулся почти летним — маленькую террасу доходного дома заливало нежаркое, но ослепительное солнце. Юная Агата и благодушный Бриль стояли у ее края, практикуя любимую барышнину левитацию. Бабушка ученицы устроилась за круглым столом с вышивкой и одобрительно посматривала на их тренировку. В торце террасы присел на синие перила любопытный Габриэль. Он делал вид, что за вчерашний оперный выезд стал для всех большим приятелем, и тоже не стеснялся наблюдать урок. К тому же, с мезонина напротив лилась уже знакомая фуга, и можно было оправдаться увлечением соседкой — если бы Скарабей вообще зачем-нибудь нуждался в оправданиях.

— Браво! — одобрил он магичку, мягко аплодируя.

Линия из яблок была выстроена ею несколько не на единой высоте, но в остальном девица в самом деле справилась. Число снарядов они с Брилем довели уже до десяти — благо, те в изобилии водились на столе в огромной вазе.

— Вы так смогли бы, Габриэль? — обернулась Агата к нему с горделивым кокетством.

Юноша еще раз оценил огрехи змейки. В отряде за такое если бы не наказали, то высмеяли точно. Линейная левитация мелких предметов тренировалась, к примеру, для проталкивания горящих снарядов в зазор чародейской защиты соперника. Чем ровнее змейка — тем больше снарядов успеет влететь в эту брешь, пока маги ее залатают. Обычно это две секунды, самое большое — пять.

— Так? Увы, — честно развел руками Габриэль.

Агате это понравилось. Она сосредоточилась на яблоках, живо повела их дальше над ступенями и со смехом опустила на колени мимоезжему извозчику. Тот повернулся к барышне, прищурив ей в ответ веселые морщинки.

Из дома на террасу шагнул Киприан. Он по обыкновению старался быть почти невидимкой, едва различимым для слуха, но не совершил попытки снова скрыться как диссонирующий с обществом элемент. Минуту стоял, наблюдая Агату, потом глаза его забегали по остальным жильцам, по круглому столу под скатертью с кистями, по плетеным креслам и узкой улицей за ними.

Улица была боковой, малолюдной — хозяйки с торга давно возвратились в дома, водовозы и молочники раздали все запасы, мастеровые сели по местам. Город перешел в ту предобеденную пору, когда шатаются по большей части баре и голосят между ними коробейники — но и те, и другие предпочитали улицы древние, в сердце Тарлиса. Доходный дом на западном краю купался в сухой осени без гомона и пыли от снующих горожан. На террасу упали еще только три почти зеленых дубовых листочка.

Студент не отыскал, где зацепиться взгляду — ему, в отличие от Габриэля, отчаянно требовался хотя бы какой-нибудь повод остаться.

Скарабей взглянул на эти забавные трудности и милосердно подвинулся на половину ладони. Места полусидя на перилах им достало бы и без того, но Киприан безмолвно принял это приглашение и прислонился рядом. Он не умел так вальяжно вытягивать ног и так многозначно смотреть на людей исподлобья, но укрепился уже тем, что не был изгнан и удостоился угла.

Габриэль тоже покивал себе довольно: в присутствии студента смешливая Агата становилась даже более открыта и старательна — за ней такой еще сподручней наблюдать. Девица в самом деле вдохновилась — яблочная змейка стала длиннее на один фрукт и пронеслась над террасой быстрее, но точности в ней не прибавилось. Впрочем, для вытаскивания одного спинета через двери ей не потребовалась бы точность управления вереницей предметов — а с одним разумница Агата управлялась. Этот навык можно было и сейчас проверить без труда.

— Зато я меткий стрелок, — похвастал Габриэль.

Агата тотчас обернулась любопытно. Габриэль поднял потоком одно яблоко из вазы и силою забросил его на соседский балкон при мезонине. Снаряд протиснулся между балясинами, не задевая крашеные белые бока. Подобную ловкость Скарабей мог демонстрировать без риска для своего «инкогнито» — уж конечно, меткость отдельных снарядов оттачивал всякий мальчишка, наделенный магическим слухом.

— А что же вы? — сложил он руки на груди.

Агата свела бровки, принимая вызов. Ее яблоко сорвалось из вазы слишком резво — оттого задело перила балкона и повалилось вниз, под листы увядающей хосты. Юноша улыбнулся без высокомерия.

— Вы сможете, — подначил он.

Киприан скосился на говоруна с растущим напряжением. Верткий Скарабей затеял здесь какую-то игру, как будто тоже видел за Агатой странности, но — у него не могло быть таких же причин!

Вчерашний ужин после оперы прошел для возвратившихся жильцов без новостей — хозяйка ни полсловом не обмолвилась о краже. Она вела себя почти непринужденно, но Киприан замечал, как женщина одновременно ищет и боится взгляда Скарабея. Ее все больше изумляла его беспечная трескотня об опере и полное отсутствие попыток отправить глазами злорадный намек на победу. Гиарка понимала это как вид хладнокровной жестокости.

Киприан, однако, замечал иное. Скарабей не знал об изумрудах и не слышал слов Агаты о скорой свободе — но к бедняжке он зачем-то прицеплялся без того.

«Не слушайте его! — хотелось вмешаться студенту. — Если вы в чем и оступились, то остерегитесь выдавать себя злодею! Я должен разузнать все первым, чтобы успеть предотвратить скандал!»

— Куда мне, — наблюдая свою неудачу, Агата махнула рукой, но вместе с этим второе яблоко благополучно проскользнуло на балкон и откатилось в глубину, до самой двери.

— Чудно! — ликующе воскликнул Габриэль.

«Я знал, что вы не так просты», — добавил про себя, не снимая довольного лика.

Разумеется, Габриэль не стал радовать жильцов известием, что подозревает их в краже спинета. Не имея зацепок, он полагался только на внимательные наблюдения — и потому подмечал каждый вздох. Однако, опыта дознаний Габриэль не имел, и охота его затянулась. Теперь, спустя уже седмицу после пропажи инструмента, он, наконец, определил виновницу — и требовалось вывести ее начистоту раньше, чем они с бабкой отбудут в Итирсис. Доказательств не было, действовать опять приходилось исподтишка, еще и ощущение часов внутри порядочно бесило.

— А теперь обратно? — предложил он вслух.

— Обратно?..

— Не станем же мы сорить яблоками на балконе у Кармины Серафиновны, — с шутовской строгостью напомнил Габриэль, но сам ничего не предпринял и стал выжидательным.

— Здравая мысль, юноша, — холодно одобрила Анастасия Карловна, вытягивая нить из полотна. — Жаль, что трудиться и щупать балкон вы вынуждаете леди.

Габриэль смиренно проглотил этот упрек в магической безрукости.

— Нет-нет, я справлюсь! — сосредоточилась Агата. — Сейчас.

Бриль тоже посмотрел на Габриэля и поднял тренированную почти полувеком в политике бровь.

— Я полагал, господин Скарабей, что вы уже вышли из тех лет, когда срывать урок считается забавным.

«Только ставлю силок на голубку — старый коршун сейчас же взвивается!» — цокнул внутренний Габриэль, а внешний счастливо развел руками:

— Ностальгия!

— Осмелюсь угадать, вы были самым усердным проказником класса?

— Обойти меня никто не мог, — оскалил прямодушную улыбку Габриэль, поскольку, разумеется, имел домашнее образование и был единственной занозой для приглашенных к нему мастеров.

Сражаться с Брилем каждым словом требовало все нутро боевого мага. Мало того, что коршун собирался выступать на публике с Карминой, так еще и всерьез ладился к Агате, прилежно поощряемый ее родней. Виновна в краже бедная девица или нет, но отдавать ее седому проныре Габриэль находил возмутительным. Лучше уж Киприан — если этот малый с головой, то пойдет по табели и заработает дворянство. Только прежде нужно вытрясти из сей круглолицей невинности, куда она девала клавесин — а там, быть может, обойдутся и без приказных. Бриль, очевидно, тоже угадал ее вину, но из старого советника не вытрясешь — не по зубам пока такой орешек.

— Ну так, чародейка Агата! — юноша задорно подтолкнул менее опытную жертву. — Дотянетесь?

Агата дотянулась. Ее невидимый поток пробрался между балясин, почти вслепую нашел оба яблока и вернул ей в ладони с размаху. Она продемонстрировала их Габриэлю и вновь приосанилась.

— Не верили?

— Ну отчего же, — протянул Габриэль с опасной ласкою. — Ничуть даже не сомневался.

«Из окна ей это удалось бы даже с меньшими усилиями, пусть и в ночной темноте.»

Он еще пристальнее глянул на Агату, но ловкая магичка и не вздрогнула, будто бы вся отдавшись маленькой победе. Она вскинула подбородок — картинно, высоко! — и отправила оба добытые яблока юношам.

Те словили подарки руками — Габриэль в последний миг остановил себя от молниеносного хватания их в воздухе потоком, но все равно успел выбрать то, что крупнее. Бриль на другом краю террасы не сводил с него проницательных глаз.

Пока аристократы дырявили друг другу самомнение очами, Киприан едва посмел взглянуть на барышню. Моргнул, обнаружив, что она тоже улыбается ему.

— Смею надеяться, дальнейший интерес к этому балкону господин Скарабей изволит проявлять самостоятельно, — заметила Анастасия Карловна, втыкая иглу в беличий глаз на своем полотне. — Ваши способы привлечь внимание хозяйки так же несообразны возрасту, как и остроты на чужом уроке.

— Я вовсе не думал… — нежданно для себя начал оправдываться Габриэль.

Еще миг назад он готов был любому ответить с бравадой: да, жажду лицезреть пленительную музу, что играет для нас в мезонине! День без нее не красен, яблоко — не сладко, солнышко — скучно! На деле все вдруг захотелось отрицать, как будто задели живое. Он оборвал себя на полуслове, пока совсем не сдал, и впился в обозначенное яблоко. На счастье, оно оказалось не таким уж кислым.

— Агата, если ты желаешь передать кавалеру предмет, изволь его ронять хотя бы для виду случайно, — продолжила науку старая Сова. — Твою душевную прямолинейность в столице истолкуют кто во что горазд.

Агата порозовела и тотчас отвела глаза от Киприана.

— Дозволите ли вы продолжить нашу практику? — спросил Бриль у Скарабея, любезным тоном завершая воспитательный этюд.

Габриэль поклонился, смиренно жуя.

Агата снова взялась зачаровывать змейку из фруктов. Деликатный Бриль то и дело хвалил ученицу, но задачи неизменно усложнял, всерьез развивая ей навыки. Габриэль с неохотой признал, что седой кавалер старается на совесть, а не пытается устроить из урока фарс и воздыхания.

Зато Киприан рядом на перилах держал полученное яблоко в ладони так, что, кажется, мечтал законсервировать его на память. Глаз он с чародейки не сводил. Габриэль, распаленный другими дуэлями, не удержался от невинного укола:

«"Ланиты — как свежего яблока бок", —

Сложились в законнике несколько строк.»

— Что? — хмуро повернулся к нему Киприан.

Намек на его высокое чувство из этих язвительных уст задел даже больнее, чем подспудные нападки Габриэля на Агату.

— Так, ничего, экспромт, — довольно улыбнулся тот и снова хрустнул яблоком.

Сию же минуту он скривился, достал платок и что-то спешно в него выплюнул.

Студент рядом отметил, что сиротская судьба пусть и не балует его по-крупному, но в мелочах порой за него мстит — то от Габриэля убежали светляки, то он подавился здесь собственным ядом. Дождавшись, когда мучитель отнимет платок ото рта, вдохновленный Киприан посетовал не глядя:

«Кто жаждет огромный кусок откусить —

Порой не умеет его проглотить.»

Габриэль сморщился от лексических повторов и глагольной рифмы, но сам смелый ответный укол оценил. Аккуратно обернулся назад, вытряхнул что-то из платка на землю за террасой, помахал им для надежности, вздохнул и пояснил значительно:

«Увы, но порою случается так,

Что в сердце у яблока — гнусный червяк.»

Киприан вздрогнул, и взор его тотчас же сделался жестче. Это уже не обычный сарказм — Скарабей точно знает о проступках Агаты! Как бы выпытать у него эти сведения — и как не дать ее погубить? Помолчав глаза в глаза, Киприан тихо, но внятно ответил:

«Червяк не является частью плода,

И может быть изгнан во тьму без труда.»

Габриэль прищурился остро: значит, даже Киприан сообразил, что Агата могла взять спинет? Дивно, какой это оказался очевидный для всех факт — а он имел дерзость считать себя самым догадливым! Что же, в отличие от Бриля, Киприан ему — союзник? Или странного студента самого еще рано выводить из подозрений?

— «Иногда», — тихо поправил его Габриэль.

— Простите? — хмуро переспросил Киприан.

Его высокий голос тоже опустился до шепота. Агата, Бриль и старая Сова были увлечены успешной тренировкой и не пытались слушать их беседу — в самом деле, что нового для мира скажут двое молодых мужчин, наблюдающих за семнадцатилетним созданием в солнечном свете?

— «Без труда» — это уж очень самонадеянно, — с горькой улыбкой пояснил Габриэль. — «Иногда» может быть изгнан — с этим я, пожалуй, соглашусь, — Габриэль помолчал и добавил. — Я и сам бы этого хотел. Мне не чужда человечность.

Два осторожных дознавателя смотрели, как Агата со смехом пускает яблочную змейку ввысь, пугая голубей по краям крыш и тревожа дубовые листья.

«Может быть, вместе мы еще сумеем на бедняжку повлиять», — с печалью подумали оба.

13. Фальшивый инструмент

В Тарлисе 9 сентября, воскресенье

Кармина положила ноты на клавиатуру и решительно вымарывала записи чарованным пером.

Габриэль уверял, что черновик исполненного ею вальса замечательно хорош, но она с деланой сердитостью обвинила его в лести. Барышня взялась тут же на месте сосредоточенно переписывать партию левой руки. Габриэль изобразил немое уважение к этой типической авторской муке и полулежа протянулся на стуле, сцепив руки у лица в жесте задумчивого ожидания.

— Ля-минор — не слишком ли банально? — Кармина подняла пытливые глаза.

Внимательный гость чуть склонил голову набок.

— Вы же не собираетесь переписывать вальс целиком?

— Так вы находите, что это нужно? — расстроенно вывела барышня.

— Ни в коем случае, — улыбнулся Габриэль через замок из пальцев. — Впрочем, если мне будет дозволено и дальше лицезреть, как вы работаете, то я готов придумать этому вальсу пару-другую недостатков.

Кармина не удержала румянца и попыталась укрыть его, снова склонившись над нотами. То, как смотрел на нее господин Скарабей, упоительно мешало ей думать о нотах.

Он приходил каждый день. Играл с ней в четыре руки, слушал отрывки новых сочинений, вставлял замечания — на редкость тонкие и дельные. Обед без юноши у Лардано уже и не мыслили — за трапезой он тоже соблюдал дивную грань между умением слушать и говорить самому. Его пламенная любовь к насекомым заражала всех с первых минут.

Наедине с собой, закрыв горящее лицо руками, Кармина признавалась: этим чувством и она заражена по самую макушку — только, само собою, обращено оно было вовсе не к жукам. Впрочем, в этом же нет ничего стыдного? Габриэль сам ежедневно стучится в их дверь, хотя выгоды в этих визитах для столичного гостя не кроется. Нет никакой самонадеянности полагать за такой настойчивостью некоторую его… симпатию.

Вот и теперь — он глаз не отводит, хотя она сидит в одном положении уже десять минут. Правка нот за это время, надо сказать, тоже не слишком продвинулась.

— Вас еще не ждут родные? — спросила девица, не поворачивая головы, чтобы прервать эту волнующую тишину. — Кажется, вы давно планировали завершить свой маленький вояж по Ладии?

— Ждут, — ответил юноша таинственно, ничуть не изменив своей удобной позы.

Больше он ничего не добавил, чем еще пуще встревожил Кармину.

Что он имел ввиду?

Ждут, так что не обессудьте — он вот-вот махнет ей шляпой и исчезнет в дорожной пыли?

Или — ждут, а он все равно здесь, рядом с ней, не имеющий силы расстаться?

Сколько простора для интерпретаций оставляла его недосказанность! Хорошо быть мужчиной и принимать решения — а не глупо искать надежду в самом обыкновенном слове, потому что только это барышне и остается!

— Когда планируете? — осмелилась уточнить она.

«Напрасно я спросила! Он сочтет, будто я его прогоняю! Или нет? Решит, что я боюсь его отъезда? Боже мой, нужно было молчать!»

— Как раз размышляю об этом, — аккуратно добил Габриэль.

«Ну вот! Теперь он совершенно точно убежит, потому что я посягаю на его свободу! Говорят, мужчины ей ужасно дорожат.»

Кармина яростно вытерла чарованным пером три кривые ноты, которые только и смогла начертать за последние десять минут. Определенно, при всем музыкальном чутье Скарабея — работать при нем невозможно. Барышня расправила смятую от ее натиска бумагу, а он все продолжал наблюдать.

«Я сойду с ума», — заключила она.

Юноша вдруг одним движением поднялся и в два шага — обойдя два инструмента — оказался рядом с ней.

— Позволите совет? — приклонился он близко. — Вот здесь добавьте «ritenuto». Пусть пары замедлятся, точно снежинки в безветренный день — это будет красиво посреди дворцовой залы среди сотен зачарованных свечей.

Он дышал почти в ее плечо, чуть приоткрытое у самой шеи скромным платьем. Черные кудри невесомо касались маленького уха — а может быть, ей это только казалось.

— Вы думаете? — пролепетала она.

«Какой умный вопрос! — рассердилась внутри. — Разумеется, думает, раз так сказал!»

— Убежден, — произнес Габриэль.

Кармине захотелось отодвинуться, потому что в его поведении было что-то слишком скороспелое, но мысль, что ее побег в невинной ситуации покажется смешным, удержала на месте. Возможно, нравы в столице менее чопорны — а она уже возомнила, будто он изучает границы! В конце концов, в том же самом вальсе кавалер вовсе держит барышню за талию и носит с безумием вихря по зале… Кармина сглотнула.

«Пусть бы матушка вошла, — бросила она быстрый взгляд на открытую дверь мезонина. — Я и сама не знаю, где эти границы!»

— Тогда я добавлю, — согласилась барышня.

«Он наверняка заметил, как дрожит мой голос!»

В счастливом озарении во время этой поправки она «неловко» уронила лист с нотами на пол. Габриэль еще раз выдохнул ей в шею — усмехнулся? — и бросился его спасать. Пока он подхватывал бумагу, Кармина живо поднялась и почти бегом перешла к другому клавесину, зачем-то взявшись бить пальцем по «до» первой октавы.

Габриэль выпрямился с нотами и посмотрел на нее долгим взором. Кавалеры в дворянском собрании Тарлиса на нее так не смотрели никогда. Говорил он тоже тихо и вязко, точно ему тоже прописали «ritenuto».

— Вы решили сменить инструмент?

— Это самый молодой экземпляр нашей коллекции, — барышня взялась оправдываться очень живо. — У него удивительно правильный звук.

— Разве этот, — юноша с какой-то горечью кивнул подбородком на инструмент, за которым сидел, — сколько-то фальшивит?

Кармина стала вдруг догадываться, отчего ее ровесницы и героини книг оттачивали навык падать в обморок — он позволял выходить с достоинством из совершенно разных обстоятельств.

«Я его обидела! Надумала себе глупостей, а выглядело, будто он мне чем-нибудь противен.»

— Что вы! — возразила она почти с жаром. — Он, разумеется, вовсе не расстроен!

— В этом ему можно позавидовать, — Габриэль отвернулся, чтобы с чрезвычайной бережностью сложить листы ее первого вальса (в последние дни Кармину отчего-то потянуло писать задорные танцы, а не сложные крупные формы на драматические сюжеты из элланских мифов). В ответ барышня смогла только прерывисто вздохнуть. Палец ее безвольно замер на несчастной «до».

— Сыграйте для меня, пожалуйста, — попросил Габриэль, выправляя легкую улыбку на своих губах. — Я еще не видел магию на этом клавесине.

Возможность сесть за инструмент стала для Кармины спасением — здесь ей не требовалось ничего угадывать, он подчинялся ей, как хозяйке. Руки вспорхнули на клавиши еще нервно, но уже через несколько тактов уверенность вернулась к ней в привычной мере. Под отрывистые звуки быстрого этюда над клавесином разверзлась маленькая иллюзорная гроза — с темными тучами, дождем и лентами белых изломанных молний.

Габриэль молчал все время, пока эти всполохи касались инструмента. Сегодня Кармина боялась даже покоситься на него, хотя обычно поворачивала голову, чтобы поймать веселый восхищенный взгляд. Гость открывался с иной стороны — вместо музыканта с душой, так похожей на ее, он вдруг сделался слишком мужчиной, отделенным от нее пропастью совсем другого внутреннего устроения. Притом Кармине показалось, что в темноте блуждала лишь она одна, а Скарабей замечательно ориентировался в ее мыслях. Когда она, успокоенная знакомой мелодией, убрала руки с клавиш, юноша снова утвердил на уголке ее глаза свой взор и заметил:

— Какая жгучая гроза.

Кармина в ужасе вернула пальцы на ряды клавиш и, не дожидаясь больше просьбы, застучала следующую пьесу. Магию та не рождала, зато не позволила гостю развить эту новую мысль. Только музыка теперь могла ее спасти от странных разговоров.

«Но не могу же я играть так бесконечно!»

Однако, она очень постаралась. За одной композицией тотчас началась другая, еще звонче и ярче. Габриэль не пытался ее прерывать, только устроился удобно и печально, подперев рукою лицо.

Кармина устала через пятнадцать минут. Через двадцать пять ее силы почти истощились. Через полчаса она сдалась и вновь остановилась. Теперь надеяться пришлось лишь на перехват инициативы.

— Уже три! Вы отобедаете с нами? — быстро спросила она, не давая гостю начать свои многозначительные вставки.

Ответом ей был новый долгий внимательный взгляд, потом к ее облегчению Габриэль легко и мягко улыбнулся.

«Кажется, он не в обиде! — выдохнула она. — Деликатный, умный человек — и понял меня правильно.»

— Сегодня — увы, — сердечно отозвался гость.

«То есть как? — подняла барышня брови. — Все-таки неправильно?»

Вслух вымучила с осторожностью:

— Вы так заняты даже в нашей скромной глуши?

«…или просто больше не хотите меня видеть?»

— Есть хлопоты, — Габриэль поднялся и как ни в чем не бывало подошел к ее руке. — Благодарю вас за игру, Кармина Серафиновна, вы исполняете неподражаемо! Но в самом деле, я порядком у вас задержался.

Кармина не успела и прийти в себя, как Скарабей перестал терзать ее взглядом, исчез в проеме и с беспечным стуком каблуков сбежал по лестнице. Она медленно закрыла инструмент и пылающей щекой улеглась на прохладную крышку. Что тут таиться? — она была обескуражена и беспредельно влюблена.

Черты лица Скарабея, его манеры, его стать — все было недурно, но не имело большого значения. Главное — он чувствовал звуки, как никто умел жить тем, чем жила и она! В ответ Кармина уже давно была готова принять в сердце всю его усатую коллекцию, перестать морщиться при виде многоножек и заботливо кормить по расписанию самых черных глазастых жуков! Разве они с господином Скарабеем не сотворены друг для друга? Разве сам он может этого не замечать?

«Как он был тих и задумчив! Что, если завтра он сделает мне предложение?»

На другой день Габриэль не явился.

До обеда это нарушение режима Кармину даже вдохновляло — вероятно, Скарабей готовится каким-то особенным образом! Однако, к семейному обеду ее счастливое томление сменилось оторопью. Матушка молчала с деликатностью, но батюшка так прямо и спросил, добавив соли в луковый суп и в девичью рану:

— Что же наш собиратель светлячков нынче манкирует? Занят?

С большим трудом дочь не ввергла личико в ладони. Как она сама желала бы это узнать! Неужто ее вчерашние метания так оскорбили столичного гостя? Но что же ей было поделать? Даже теперь она не находила, как следовало ей иначе поступить.

— Упоминал, что имеются хлопоты в городе, — ответила она, боясь поднять ложку подрагивающей рукой.

После обеда надежда на встречу угасла, зато в скором времени по Дубовой улице загорелись окошки. Ругая себя, Кармина прильнула к стеклянной балконной двери в темноте и наблюдала за соседями, надеясь распознать — дома ли Скарабей? Что, если вовсе отбыл, не простившись?

Спальня Габриэля оставалась черна, но в освещенной гостиной как будто один раз промелькнули фигуры обоих жильцов. Кармина выдохнула — оставалось лишь домаяться до нового утра. Оно казалось непомерно отдаленным, но пробралось к ней, конечно, своим чередом.

А Скарабей не пришел и во вторник. К подобной пытке бедная девица оказалась не готова. Батюшка звал ее помочь в мастерской — рисовать завитки на новой фисгармонии, назначенной в подарок государю, но Кармина так и не сумела покинуть мезонин — он обрел для нее черты башни, из которой ее непременно явится выручить достойный рыцарь-Скарабей. Самовольное оставление темницы чревато для принцессы одиночеством. Батюшка посмотрел в ее глаза, выслушал неуклюжие отговорки и с улыбкою счел, что толку с такой художницы будет сегодня немного.

Однако, после обеда она и сама пожалела, что не пошла в мастерскую — после стука во входную дверь внизу лакей Жан провел кого-то через дом на внутренний двор и дальше, к батюшке. Шаги были мужские, и Кармина снова обмерла — Скарабей сразу отправился к отцу «принцессы»? Его намерения очевидны!

Она заставила себя не смотреть на флигель, а сесть за фисгармонию и медленно сыграть самую длинную из известных ей симфоний. Лишь выждав таким образом приличное время, она с нервной решимостью поднялась от инструмента и устремилась во флигель через остывающий сентябрьский сад.

— Батюшка? — спросила с тщательной непосредственностью из передней домика. — Вы просили помочь, нынче можно?

«Надо было еще подождать! Что, если прерву их разговор на самом на важном?»

— Входи, Кармина, у нас есть к тебе вопрос.

Колени барышни едва не подогнулись. Она несколько секунд еще держалась за ручку мастерской как за оплот надежности в своем волнении, потом одним движением открыла дверь.

Возле батюшки высился подтянутый Бриль.

— Пьер Огюстович, — разочарование Кармины едва ли укрылось от двоих мужчин.

Батюшка был по обыкновению облеплен стружкой — та, словно кошка, льнула к нему всегда, хотя сегодня он ничего не вырезал, не клеил доски и не выпиливал трубки. Мелкая древесная пыль царила в мастерской, сколько ни убирайся. Зато гостям, которых не отторгала эта побочная сторона творчества, отрывался мир, где дерево превращалось в музыку.

Всюду были детали — от тонких трубок до уложенных под пресс огромных дек. Две фисгармонии стояли неготовыми на разных стадиях своего превращения в чудо. Перед одной из них странно смотрелся ящик с клавишами, еще не занявшими предназначенного им судьбой важного места. Когда-нибудь они будут истерты теплотой многочисленных пальцев, становясь началом рождения звука, но пока — их удел ожидать.

«Как и мой», — опала плечами Кармина.

— Входи, дружок, — позвал еще раз батюшка. — Представь, господин Бриль обрадовал меня, что мог бы повторить для нашей фисгармонии чары иллюзии! Это чудесно, не правда ли?

— Восхитительно, — пролепетала барышня, тихонько опираясь на верстак.

Скарабей не пришел! Второй день не желает являться! А она себе придумала его влюбленный трепет и серьезный план!

— Зачаровать трубки вместо струн, оказывается, куда сложнее, — продолжал вдохновенный батюшка, — но можно сотворить отдельный артефакт и выпускать его чары с началом игры любой пьесы! Подумать только — мы сможем украсить твой «Концерт» воздушными картинами, не хуже валицианских!

Бриль стоял возле стола с красками блистательно чистый. Он гляделся странно чужеродным в этой мастерской, однако, не выказывал брезгливости. Сильные маги не боялись замараться — чары позволяли им каждое утро выглядеть так, словно при них состоит отряд камердинеров. Держать настоящих слуг в одиноком пути для одаренных было скорее унизительным обременением — зато в домах штат помощников шел на десятки и сотни, решая вопросы престижа.

— Моя благодарность не знает границ, — слегка присела перед ним Кармина, едва понимая, о чем идет речь.

— Как полагаете, вам подойдет иллюзия лесного водопада? — с любезностью осведомился Бриль. — Или предложите иную тему?

— Вполне подойдет, — отстраненно сказала девица.

Она кусала губы еще миг, но решилась на вопрос, не дававший ей жить.

— Что ваш сосед, господин Скарабей? Здоров ли? Он нас совсем позабыл.

Бриль поднял бровь.

— Кажется, юноша сей полон сил — второй день пропадает в городе с раннего утра.

— Вот как, — сглотнула Кармина и отвернулась в окно. Стекло, затянутое древесной пылью, укрыло от нее родной осенний сад.

Бриль посмотрел очень серьезно на нее, затем на ее батюшку, и аккуратно произнес.

— Я не желал бы доносить непроверенных сведений, но коль уж вы спросили о господине Скарабее — я почту себя обязанным поделиться своим наблюдением.

Он еще несколько помолчал, подбирая слова.

— Юноша не тот, за кого себя выдает.

Кармина тотчас обернула к нему взгляд испуганных расширенных очей. Ее батюшка, напротив, сощурился.

— Неужто аферист? С трудом поверю!

— Этого я утверждать не берусь. Даже скорее нет, он не преступает закона. Однако, будьте бдительны, — Бриль с особенным значением посмотрел на девицу. — Цели господина Скарабея от меня сокрыты.

— Мы примем ваши слова ко вниманию, — кивнул батюшка в осторожной задумчивости.

Дочь в это время ослабла в ногах.

Неужто обманулся ее малоопытный девичий слух? Неужто этот инструмент — фальшивит?

14. Впечатление

В Тарлисе 10 сентября, понедельник

Бриль был осведомлен не очень точно — последние два дня Габриэль пропадал не в городе, а за пределами Тарлиса.

Магия давно рвалась из юноши на волю, рождая невозможный зуд. Он привык ощущать свою силу, использовать ее легко при каждом случае. В отряде еще требовалась некоторая сдержанность — опасно было истощать ресурс на пустяки — но в быту постоянно ловить себя за руку Габриэль не привык.

Конь, сжившийся с бескрайностью южных границ, тоже застоялся в маленькой конюшне и молча одиноко тосковал. Ранним утром понедельника маг забрал его оттуда, дорвался до лугов за Тарлисом, отшвырнул невидимую маску Скарабея, поймал ветер в уши и взялся чаровать направо и налево, хлестко и отчаянно. Взметались комья земли, пылали огненные ленты, маленькие смерчи выворачивали сухостой.

Скакун и всадник выдохлись к полудню. Ошалевший от свободы Габриэль спешился, увел коня в глубину тихого леса, забрел к обрыву над рекой и повалился на спину — дышать и думать.

«Сколько уже? — припомнил он, глядя в небо. — Одиннадцать?»

Хорошо, первый мимолетный вечер можно исключить. Значит — десять дней подряд он видел Кармину Лардано. Десять долгих, обстоятельных встреч, с обедами и без оных, с игрой в четыре руки, со слушанием ее новых пьес и с собственными сказами о роскошных жуках-дровосеках. Все это было так вдохновенно, так живо и искренне, что должно было смертельно надоесть ему, по собственной статистике — дня три назад. Вместо этого позавчера он взъелся на Сову за один только намек о своей страсти.

С каких пор слегка волочиться за барышней стало для него столь трепетно?

Ладно бы Кармина оказалась как-то завораживающе холодна! Такая неприступность объяснила бы негасший габриэлев интерес. Однако, девица не умела и совсем не желала скрывать своей искренней теплой симпатии. Разумеется, он и не думал губить барышню из благородной семьи, но добиться поцелуя на прощание стало бы проще простого. Ему почти удалась первая же осторожная попытка!

Словом, необходимая для бодрости осенняя влюбленность могла завершиться как ей положено — со вкусом яблочной сладости на губах и рябиновой горечи в сердце. Память о провинциальной простоте должна была приятно уколоть раз или два в столице, чтобы совсем утонуть в череде безумных и блистательных зимних балов. Однако, Габриэль теперь мало мечтал о возвращении в свет — зато ощущал невероятную правильность в том, чтобы находиться рядом с Карминой и едва мог вообразить себе разлуку даже на день! Ужаснувшись вчера этой мысли, маг положил себе профилактически пропасть на два.

Он шевельнул лопаткой, под которой вылез корень дуба. Лес помогал собраться с мыслями, но раздвоения чувств не смирил.

Следовало бы совсем отбыть домой, пока дурацкий «Скарабей» не проглотил его всего. Однако — здесь держал еще ненайденный спинет. Отыскать его стало почти делом чести, и были уже обрисованы пути, но коршун Бриль не подпускал к Агате. Тренировки его с ученицею стали длиннее, за столом сановник искусно уводил разговор от клавесинов или финансовых трудностей, а напрашиваться гостем на квартиру дам Габриэль не имел оснований.

«Все равно отыщу — и уеду», — повторил он, вырывая клок прелой травы под ладонью.

Небо еще терялось в высоте почти зеленых крон, но дорогих сердцу «жуков» почти уже не было видно. Разумеется, удобнее лежать, когда не опасаешься муравейников, но глаз искал привычно — зацепиться, всматриваться, замечать…

Рука еще раз дернула траву, и в ладони остался обломок янтарно-рыжего речного кремня. Габриэль поднес его к лицу, повертел перед собою и сел вдохновенным рывком. Он уже насытил жажду видеть глазами свою чародейскую мощь — теперь ум требовал незримой, тонкой и сложной работы.

Нет бабочек вокруг? Он сотворит иллюзорных! Габриэль воссоздал в памяти самых ярких представительниц отряда «papillo» — желтых, оранжевых, синих, лиловых! Кремень всегда был идеальной основой для артефакта, но работа предстояла кропотливая. Не будь юноша вынужден пока скрывать свои таланты — смог бы удивить Кармину представлением не хуже той грозы над клавесином. Что ж, идея уже увлекла — он все равно зачарует иллюзию в камень, а барышне отдаст ее потом.

«Когда это — потом? — одернул себя Габриэль. — Найти клавесин — и без объяснений в Итирсис!»

Впрочем, он припомнил, что Кармина тоже намерена была ехать в столицу, перенимать мастерство композитора. Их пути наверняка еще пересекутся многократно.

«Тогда и отдам, — придумал облегченно юноша. — Как маленькое извинение за шалость.»

Подавшись вперед, он сложил магический поток в черты первой золотистой бабочки.

Работа с успехом отвлекала от того, чтобы по сотне раз пересмотреть свой план «найти клавесин и отбыть». Чаруя, маг опасался и на минуту отвлечься, ибо тотчас пробивалась возмутительно нелепое сомнение. Артефакторика с иллюзией, на счастье, требовали столько времени, что подарили повод выбраться к этой реке и завтра.

Во вторник его труд продвинулся так лихо, что уже с полудня Габриэль приступил к отладке магического кода артефакта.

Иллюзия вышла как нужно — зыбкая, но впечатляющая глаз. По его приказу из отшлифованного камня взметались одна за другой искристые полупрозрачные бабочки, собирались гурьбой, трепетали сотней крыльев и понемногу растворялись в высоте. Для придания картине большего разнообразия не доставало времени, однако даже это мельтешение почти одних и тех же пестрых бликов рождало улыбку и тихий восторг. Определенно, грех будет не отыскать для нее зрителей!

Заворачивая камень в шелковый платок, довольный Габриэль получил от леса и новый подарок — встретил позднюю божью коровку. Она присела ему на рукав, точно испрашивая помощи, и юноша охотно ангажировал красавицу в стеклянную колбу — там ей будет куда безопаснее! В лесу бедняжку не сегодня, так завтра настигнет чей-нибудь голодный по осени клюв.

Жаль, здесь энтомологу было не заменить сбежавших южных светлячков — тех редких насекомых, которые умели слышать магию тоньше иного опытного чародея. Габриэль с тоской и удовольствием припомнил, как в горах три дня приманивал тех светлячков семейным перстнем с чарованным гербом из бриллиантов. Вот где он показал себя и терпеливым следопытом, и хитроумным ловцом!

За этими приятными картинами он почти успешно выбросил из головы Кармину. Выздоровление лучше всего доказывало, что тяготила его лишь неясность — а принятое верное решение тотчас возвратило покой.

— Без объяснений — в Итирсис! — вновь повторил Габриэль то ли себе, то ли смиренно слушающему коню.

Юноша был тверд голосом и правил к городу уверенной рукой. Правда, ему пришлось начать громко свистеть, чтобы заглушить в себе догадку: решение, которое на самом деле уняло его сердечную неразбериху, крылось глубоко внутри — и оно было противоположным.

В час предзакатных теней вновь присмиревший Скарабей проходил с конем на поводу по самому центру Тарлиса. Оранжевый свет ложился на древние стены, наполняя будничные сцены волшебством. Большинство горожан и знать не хотели об этом, но нашлись и такие, кто вдохновенно переносил изумительный миг на полотно. Габриэль живее присмотрелся к художнице у низкого мольберта: так и есть — говорунья Агата! Впервые за несколько дней — совершенно одна!

Юношу настигло вдохновение иного рода. Он протолкался к ней через телеги и людей, заглянул из-за спины на пеструю картину, и, решив не пугать, отодвинулся обратно на два шага.

— Агата! — куражно воскликнул оттуда. — Вот так нежданное счастье увидеть творца за работой!

Агата в самом деле обернулась весело — очевидно, дело так захватило ее, что мир казался добрым отражением ее настроя.

— Нельзя же упускать подобный вечер, — согласилась она.

— Не прогоните, если я дерзну немного задержаться? Понимаю, что могу вас несколько стеснить, но, видите ли, мой Кузнечик страшно любопытен.

Попадание было удачным — к животным леди часто благосклоннее, чем к мужчинам.

— Кузнечик — это ваш конь? — улыбнулась она, оглядев лоснящегося бурого красавца.

Осталось понадеялся, что девица не задумается о его цене — иначе придется сочинять, что выиграл его на зеленом сукне. Однако, беззаботный тон Агаты стал очевидным дозволением остаться. Дивно! Здесь-то, за ее усердием, Габриэль найдет идеальный момент для важного вопроса. Начинать, впрочем, стоило с более легких.

— Изображаете публику? — присмотрелся он к холсту на деревянной раме.

Справа на нем угадывалась башня с кляксами розовых лучей, пробившихся через аллею. Перед стенами свежо блестели вертикальные цветные пятна, по-видимому, заменявшие людей.

— Едва ли вы узнаете здесь чьи-нибудь портреты, — барышня смело примазала синим еще один вертикальный бесформенный след.

В реальности там проходил человек, но художница пренебрегла его антропоморфностью.

— Он же в черном? — отметил Габриэль, придирчиво ища хотя бы что-то схожее.

Уверенная кисть и не подумала замедлиться.

— Ах, кому теперь нужна перенесенная на холст реальность?

— Для чего же тогда рисовать? — честно растерялся Габриэль.

Он еще сверял прохожего с его отпечатком в искусстве. Маг не был уверен, что без прототипа распознал бы даже принадлежность этого пятна к людскому роду.

— Я передаю «впечатление»! — втолковала ему весело Агата. — Господин Бриль принес нам июльский шарльский журнал, я прочла там о новом веянии в живописи.

Габриэль в сомнении переводил свой взор.

— Что, прямо так и рисуют — один мазок обозначает человека?

— За это я вам не поручусь, — признала художница, набирая кистью густую пасту из жестяной баночки. — Репродукций в журнале, к несчастью, не отыскалось. Мне приходится судить по своему впечатлению об этом «впечатлении».

Персонаж, изображенный столь экстравагантно, несколько приблизился, и барышня все-таки сочла необходимым отразить на полотне его шляпу. Истинный оттенок, графитово-серый, ее мало интересовал — в ход пошел глубокий фиолетовый. Впрочем, издали фигура узнавалась. Габриэль подумал, его иллюзорные бабочки с мутными формами тоже, в сущности, не делали ему чести как знатоку-энтомологу, а больше брали этим самым «впечатлением».

— И каково же ваше впечатление о нем? — спросил Габриэль, присмотревшись. — Вы как будто отразили его сходство с длинной пыльною солонкой из кладовой, только зачем-то в берете.

— Я думаю, сей силуэт отображает типичного тарлисца, — солидно пояснила ему барышня. — Он был захвачен дневной суетой, но уже завершил свою службу в какой-нибудь конторе и торопится к семье.

— А я предположу, что он приезжий и просто не знает, куда себя деть, — возразил Габриэль, хмуря брови.

— Откуда же у вас такое «впечатление»? — поразмышляв, Агата снизошла к детали — поставила черную линию, чтобы обозначить «типичному тарлисцу» сапоги.

— Это же наш дорогой Киприан.

Кисть Агаты чиркнула сапог на добрых десять сантиметров ниже нужного.

— Киприан? — всмотрелась и она.

Миг волновалась, но лицо как будто просветлело.

— Он самый, — вовсе не обрадовался Габриэль.

Отчаянное невезение! В доме поговорить с коварной подозреваемой мешает Бриль, а едва ловцу выпала удача повстречать ее одну, как является другой неизменный хранитель! Нужно успеть задать пару вопросов барышне, пока тот не подобрался слишком близко. Он уже заметил и художницу, и дознавателя, так что ускорил свое приближение.

— Вы ловкая похитительница, Агата, — торопливо огорошил Габриэль.

Агата мигом отвернулась от «типичного тарлисца» и устремила на обвинителя большие серые глаза — недоумение ее изобразилось очень искренне.

— О чем вы?? — в половину голоса воскликнула она.

Габриэль оценил его достоверность на семь из десяти. Три оставшихся балла требовали тщательной проверки.

— Разве вы кое-что не украли? — прищурился он мягко.

— Я вас не понимаю, — Агата холодно застыла с кисточкой, уставясь прямиком на обвинителя.

Будь он не Габриэль Дюран — отвел бы очи первым. Держалась барышня не как случайно оступившаяся невинность. Неужели даже ее заселение в доходный дом весной содержало тонкий подспудный расчет?

— Разве нет? — маг снизил голос, не убирая, впрочем, тихой и располагающей улыбки. — Признайтесь, пока дело не зашло чрезмерно далеко!

Привычная легкость Агаты отлетела как сухой дубовый лист.

— Какое дело? — осведомилась она. — Что вы изволите иметь ввиду?

— Дело о коварном похищении. Оно вас тяготит саму, не правда ли? Скажите — и я помогу вам разрешить все без последствий!

Студент был уже в тридцати шагах. Агата бросила на него взгляд, зная, что вмешательство третьего лица прервет этот малоприятный диалог. Габриэлю она ответила уже неспешно и с достоинством, задерживая время.

— Что я по-вашему осмелилась «украсть»? Обвиняйте прямо, если честь вам позволит подобную ложь!

Габриэль покачал головой — упрямица! Если магичку первыми найдут ловцы через ее подельников — он уже не сможет ей помочь, а Кармина не узнает, кто был первым, раскусившим похитителя!

— Я говорю о сердце Киприана, разумеется, — с несколько натужным смехом пояснил девице Габриэль. — Разве вы им не завладели?

Ответную эмоцию Агаты юноша не смог определить — все-таки та была женщиной и в один миг могла испытывать такой диапазон, который без серьезной подготовки на оттенки не разложишь. Кажется, она обрадовалась — упоминанию ли киприанова пленения? Или тому, что Габриэль перестал обвинять ее в нарушении закона? Стыд как будто тоже промелькнул, но и тот мог относиться исключительно к делам сердечным.

— Господин Сильвено не обозначал нам никакой пропажи, — заявила она в конце концов и, скользнув по студенту очами, вся сосредоточилась на выправлении тени от башни — по-видимому, та неверно выражала «впечатление».

Киприан, наконец, их достиг. Раскланялся не очень ловко, оглядел великолепного коня и собрался было вдохновенно-вежливо спросить о разноцветных пятнах, когда Агата начала сама:

— Представьте, Габриэль только что обвинил меня в присвоении чужого!

Габриэль так и осел — подобного решительного хода от провинциальной барышни он никак не ждал. Киприан, само собою, подобрался, и там, где мог бы стать союзником, сейчас же проскользнул на вражеский редут. Теперь они вдвоем там закрепятся, и Скарабею их не выбить без улик.

— Что же вы украли по его представлению? — осторожно спросил Киприан.

— Мне совестно такое повторять, — не моргнувши глазом щебетала юная Агата. — Но поверьте, что взять это обманом я бы не осмелилась.

Ее собеседник, напротив, заморгал почти расслышимо.

— Я уверен, Агата Арсеньевна, что ваши помыслы чисты, даже если в какой-то момент, в помутнении…

— И вы, Киприан? — вскинулась барышня с пафосом.

Над студентом она почувствовала власть и говорила с ним куда смелее, чем с напористым и цепким Скарабеем.

— Нет, разумеется! — поднял руки невольный союзник. — Однако если у Габриэля имеются факты…

Их у Габриэля не имелось, но киприанов тон очень ясно ему подтверждал — факты могут иметься на той стороне. Студент был должен выглядеть обескураженным от заявления Агаты о каком-то преступлении, а он испуган — но не удивлен ничуть!

— Факты я вам предъявлю немного позже, — аккуратно сказал Габриэль. — Мы даже сможем поискать их вместе.

— Как это вы собрались их отыскать? — прищурилась Агата.

Если бы речь велась о сердце Киприана, то с фактами мог получиться конфуз. Все трое примолкли. Габриэль был уверен, что они друг друга более чем поняли, но успешно сохраняли вид недоумения.

— Агата, — обратился он серьезно. — Я вам не враг. Доверьтесь мне, прошу вас. Я еще сумею вас спасти.

Барышня секунду изучала эту задушевность, потом вскинула руку ко лбу, рискуя измазаться краской.

— Ах, Киприан! Это невозможно! Меня здесь в самом деле держат за преступницу. Я полагала, магия позволит мне ходить по городу свободно, но я подверглась нападению там, где менее всего ждала! Умоляю, проводите меня. Здесь я больше оставаться не могу.

Такого счастья студент и не ждал. Он тотчас ужасно старательно высушил чарами холст и поднял его вместе с мольбертом. Агата наскоро позакрывала баночки, сбросила их в ящичек и хлопнула крышкой с замочком. Не прошло и минуты, как двое заговорщиков исчезли в городской толпе.

Габриэль стоял, держа коня за повод и на всякий случай проговаривая про себя каждое слово Агаты. Можно ли там за что-то уцепиться — он найдет потом, по долгом размышлении. Нынче его впечатление осталось столь же смазанным, как масляный пейзаж в моднейшей шарльской технике.

15. Покровы взметаются

В Тарлисе 11 сентября, вторник

Вечер Киприана поначалу обернулся несравненной сказкой.

Он вел Агату домой, молча самым блаженным молчанием, какое находило на него за несколько последних лет. Девица говорила за двоих — то жаловалась на злодея-Скарабея, то расписывала технику пятнистых «впечатлений», то замечала погоду и близость осенних дождей. Словом, если она желала избежать его расспросов — делала это с большим мастерством и упорством.

Киприан внимал и силился вообразить, как эта горлица коварно пробирается к Августе Генриховне и чарами вытаскивает камни из матраса. Произошло ли это днем? Тогда барышня в широком шумном розовом атласе могла воистину подать уроки маскировки многим отрядам разведки. Вероятно, ждала в столовой, пока окажется близ комнаты одна? Можно ли вспомнить, когда он что-нибудь такое замечал?

«Едва ли», — признавал Киприан. Барышня ходила, где хотела, и до кражи за нею никто не следил.

Был ли у нее шанс изъять сокровища гиарки ночью? Это оказалось бы еще сложнее — требовалась целая серия чар тишины и укрывающего мрака, чтобы не разбудить спящую хозяйку. Пожалуй, следы ее поступка стоило все-таки разыскивать в дневной версии. Только бы Габриэль не отыскал их первым! Барышня должна сознаться Киприану, чтобы он убедил ее тайно возвратить потерю и тем снять опасность суда над собой.

Лишь раз за их прогулку он сумел задать вопрос:

— Вы говорили, что скоро будете вольны в своих решениях. Удалось вам этого достичь?

Агата посмотрела на него пронзительно, однако, махнула рукой:

— Ах, все так сложно! Я еще не могу быть уверена в этом вполне.

«Значит, она их еще не продала?» — с надеждой воспрял про себя Киприан.

Это он подозревал и до вопроса. За два прошедших дня он обошел все городские ломбарды и мастерские, пытаясь купить горсть мелких изумрудов. Почти нигде ему не могли предложить эту россыпь, а в единственной лавке, где таких нашлось достаточно — они оказались без чар. Киприан твердо помнил, что по словам Августы Генриховны зеленые камни хранили магию сияния внутри.

Разумеется, существовал и черный рынок, куда студенту не проникнуть сходу, но вообразить подобные связи у леди Агаты он не желал и не мог.

Однако, Агата играла дивную беспечность и даже долго щебетала с Киприаном на лестнице, прежде, чем скрыться в квартире.

— Завтра приходите рисовать со мной, — позвала напоследок.

Юноша смог лишь смятенно кивнуть.

Все усложнилось, когда к ужину из города вернулся Скарабей.

Воздух в столовой загустел и трапеза тащилась тяжело, точно муха в сиропе. Агата примолкла и бросала на Габриэля настороженные собранные взгляды — в любой миг ожидала атаки. Киприан смотрел больше на нее саму, угадывая, справедливы ли нападки Скарабея — или виновник иной, но тоже за этим столом? Габриэль рассматривал то барышню, то своего соседа, и, очевидно, очень желал хорошенько его потрясти. Несмотря на вежливые обороты Бриля и Анастасии Карловны касательно грибной подливы, последняя плохо шла во все благородные горла. Даже хозяйка задерживала очи на Скарабее так тяжко, что тот поймал один такой испуганный укор, не выдержал и с деланой улыбкою осведомился:

— Августа Генриховна? Вы, может быть, в обиде на меня за что-то?

Его спокойная любезность вынудила бедную гиарку побледнеть и кашлянуть.

— Ничуть, господин Скарабей, — сипловато заверила она, глядя мимо него на обои. — Я во всем нахожу полную вашу правоту.

Габриэль с непониманием рассмотрел ее лицо, но чуть пожал плечом, сдаваясь. После такого их пассажа аппетит Киприану не мог спасти ни яблочный мусс, ни яблочный компот, ни яблочная пастила с печеньем.

Чувствуя, что Габриэль готов его пытать, Киприан едва дождался, когда две леди благополучно отложат салфетки и поднимутся к себе, после чего сам распрощался и выскочил в город. Попасться в лапы Скарабея он совершенно не желал.

По Тарлису он слонялся до полуночи. Фонари горели в лучшем случае через один, и улицы полнились тихим вечерним томлением. Оно так пронимало подготовленное нервами нутро, что через несколько кругов Киприан даже нашел в своей руке гербарий.

«Как жених с цветами», — поздравил он себя, но букета не бросил.

Жених — это, конечно, смешно, но Агата не избегает его так, как ловкача-Скарабея. Значит ли это, что можно прямо говорить с ней о пропавших изумрудах? Поймет ли она правильно его заботу без подспудных притязаний? Сможет ли довериться как другу? Простит — если он ошибается?

«Завтра!» — отложил он с присущей большинству людей решимостью и повернул обратно в дом.

Поднявшись, Киприан открыл свою темную гостиную и с опаской посмотрел на дверь в габриэлеву спальню. Из щели внизу не сочился свет, значит, можно было понадеяться, что Скарабей уснул и не станет искать разговора. Успокоенный, студент прокрался внутрь, притворил выход на лестницу и двинулся к софе, мечтая с головой уйти под тяжесть шерстяного одеяла.

За его спиной скрипнула задвижка, и хищный голос из угла обрадовано прошипел:

— Теперь ты не уйдешь!

Очевидно, Габриэль, не спал. Эта его бессоница была ужасно не ко времени. Киприан дрогнул в темноте, но обернулся уже полный достоинства.

«Я Бертран Фьери, — напомнил он себе, пряча гербарий за спину. — Я не обязан играть по его правилам.»

— Что тебе нужно? — спросил он, едва ли не впервые перейдя на равное «ты», хотя Габриэль требовал этого с первого дня их знакомства.

— Тебе известно, что Агата совершила кражу, не так ли?

Киприан промолчал, и это выдало хуже любого отрицания. Габриэль понятливо кивнул во тьме.

— Она должна ответить, — подытожил он.

— Я не отдам ее тебе.

Габриэль усмехнулся значительно.

— Не то, чтобы леди Агата нужна лично мне — здесь ты можешь быть совершенно спокоен. Однако, она преступила закон.

— Что ж, — вздохнул Киприан. — Похоже, я не отдам ее даже закону.

— Любопытная речь для юриста. Как же ты этого добьешься?

— Я не позволю ее обвинить.

— Вот как? — с ехидцей отозвался Габриэль. — Попробую это вообразить… Ты меня подкупишь?

— По этой части ты ловче, — не смог удержать и студент.

— Однако! — выдохнул маг. — Впрочем, от денег ты не отказался. По моей милости ходишь теперь в таком славном камзоле!

— Так ведь ты щеголяешь в моем, — произнес Киприан.

Габриэль дрогнул ноздрями, ощущая, как что-то внутри начинает гореть.

— С моей подачки ты замечательно ешь, пьешь и даже смеешь заглядываешься на леди! — бросил он.

От этих слов самому стало мерзко, но боевой пыл уже брал верх, и речь лилась неудержимо.

— Не много ли ты возомнил, бродячий школяр? — швырял он еще и еще. — Смешно! Попробуй только высунуться — ее Сова и Бриль тебя раздавят!

В ушах Габриэля стучало — а проклятый студент даже не повысил для ответа голос.

— Глумись, мне это все равно. Только я не позволю сгубить жизнь Агате.

— Это угроза?! — с восторгом изумился Габриэль. — Я трепещу! Что дальше? Полагаю, уместен был бы вызов, чтобы заставить меня унести эту тайну в могилу. Да вот беда — ты не дворянин.

— Ошибаешься, — тихо через зубы сказал Киприан, впервые вслух сорвав покров обретенного статуса.

— Вот даже как? Стало быть, ты тоже здесь инкогнито, о рыцарь бессребреник? — Габриэль осмотрел его с ног до макушки. — Весьма и весьма убедительный образ! Что же — давай. Прости, в магии я слишком сильнее тебя, это будет по-свински. Как у тебя с фехтованием?

Маг потоком сорвал со стены две старые тупые шпаги.

— Держи, — бросил одну Киприану. — Я даже не беру свою фамильную, чтобы хоть как-то сравнять наши шансы.

Клинок летел отточенным движением — гардой вперед, точно под руку партнера. Киприан разжал кулак с гербарием, бурые листья каштана просыпались на пол. Шпагу поймал, но смог лишь взять в ладонь примерно так, как это задумано. Даже направлять ее в противника станет позором — неловкость этой позы мигом выдаст в нем растяпу-неофита.

— Я готов, Габриэль. Но ты отлично знаешь, какой затеял фарс. Ты убьешь меня первым ударом.

— Убью? — цинично улыбнулся Габриэль. — Не драматизируй, законник. Пары капель твоей крови будет предостаточно. Дальше ты сляжешь с царапиной и станешь судорожно искать лекаря, который исключит тебе хотя бы заражение от этой древности, — Габриэль кивнул на пыльные клинки. — А я продолжу решать судьбу преступницы. Не беспокойся, мне известно понятие чести.

— Обманывать девицу — это честь?

Габриэль едва не расхохотался — в чем он обманул Агату? Так, легкие словесные манипуляции ради ее же блага. Однако, он вдруг вспомнил о Кармине, и смех его вырвался единственным коротким всхрипом. Боевой азарт будто наткнулся на стену.

— Многим ты уже запудрил головы маской простака-приятеля? — продолжил студент, ища во тьме глаза противника.

— Если ты продолжишь, я буду вынужден всерьез оформить вызов, — ответил тот, опасно холодея. — Тогда сарказмом ты не отделаешься.

— А ты — станешь чище? Ложь перестанет быть ложью?

Киприан сам не ждал, что сможет высказать подобное. Кажется, риторику он замусолил не напрасно. Габриэль прищурился, злой — и очевидно задетый.

— Ты в самом деле жаждешь жертвовать собой, — качнул он сталью.

Это только подтвердило им обоим, что более тонких аргументов лже-Скарабей не имел.

— Может быть, этим я смогу донести до тебя значимость цели, — тихо отозвался Киприан. — Я лишь хочу, чтобы Агата исправила свою ошибку без огласки.

«Исправила?»

Габриэль опустил неудобный тяжелый клинок. Студент влюблен не безнадежно слепо — может статься, они не вовсе на противоположных сторонах.

— Ты хотя бы ей не соучастник? — спросил он с подозрением. — Она все сделала сама? Придумала и воплотила?

Киприан-Бертран поймал этот миг сомнения соперника и тотчас бросил клинок на пол, выражая отвращение к висящей между ними ссоре. Грохот раздался отвратительный, и Габриэль с укоризною дернул щекой — под ними живет Бриль, и вовсе незачем соседям привлекать его внимание. Студент и сам поморщился, но на вопрос промолчал — порою это лучшая риторика. Коварному магу только начни отвечать — не заметишь капкана, а девицу тот сочтет уже злодейкой высшего порядка. Может быть, оно и к лучшему — взять часть вины на себя. Пусть Габриэль хоть веревку из него совьет — ни слова больше не добьется!

Дознаватель еще не понял, что против него развернулся бойкот, и шагнул ближе с уточняющим вопросом:

— Когда ты узнал, что Агата стащила спинет?

Это меняло дело!

— Спинет?? — выдохнул ошеломленный Киприан.

Воздух в легких на этом закончился.

Она взяла еще соседский инструмент?! Откуда эти склонности в незлой, неиспорченной барышне? Неужели бабка так душит ее неприятным замужеством, что нет иного шанса выправить свою судьбу? О, как она все усложнила!

Юноша с тоской домыслил, что все-таки попал в силок хитрого мага — теперь не избежать признания, что в доходном доме состоялось и другое преступление.

Габриэль чуть склонил голову к плечу.

— Кажется, удивил тебя не факт преступления, но его состав, — вывел он уже ровным и сдержанным голосом.

Металла в нем было больше, чем в шпаге, царапнувшей пол острием. Киприан с особенной ясностью увидел за этим спокойствием силу, какой он никогда не сможет противостоять ни в фехтовании, ни магии, ни в высоте семейных связей. С Габриэлем можно было только говорить, лучше всего — откровенно. Три выдоха — и Киприан решился:

— Прежде скажи, что ты сделаешь с ней, если поймаешь на краже.

— Если? — выгнул бровь Габриэль, хотя во тьме такая выразительность пропала втуне. — Судя по тому, как ты трясешься, мне остается только шаг до доказательств.

— Если, — уперся Киприан. — У меня самого на руках лишь догадки. Итак, что ты сделаешь оступившейся леди?

Габриэль философически цокнул.

— Не мешает поставить ее на горох, но это следовало делать раньше.

— Не ерничай! — мучительно одернул Киприан. — Это вопрос ее жизни. Сдал бы ты ее ловцам?

— Сдам я ее разве что бабке, чтобы та не пожалела воспитательных бесед. Если Агата раскается и все вернет, я первый замну это дело.

Киприан всматривался в темное лицо, но не мог разглядеть выражения.

— Клянешься? — потребовал он.

Габриель комично поднял шпагу к потолку.

— Если речь не об убийстве и не о государственной измене — я слова назад не возьму.

Его оппонент так и не понимал, считать ли это клятвой, или маг дурачится и издевается над ним. Однако, он сдался.

— У Августы Генриховны из комнаты пропали изумруды на крупную сумму. Всё говорит, что там действовал маг.

— У хозяйки?? Почему я не знал? — возмутился Скарабей. — Она скрывает? Не зовет Приказ?

— Это уже не моя тайна, Габриэль, здесь не дави, — как можно тверже сказал Киприан. — Хозяйка собирается молчать. Агату не подозревает, но я боюсь, что это именно она.

— Скверно, — признал Габриэль.

— Спинет, — напомнил Киприан. — Как она сумела его вытащить?

Габриэль тоже отправил свою шпагу в угол, хотя и несколько смягчил ее падение потоком. Клинок жалко откатился к зачарованной ловушке для клопов. Сам юноша толкнул дверь на общую лестницу и головой позвал приятеля:

— Идем.

Здесь боевой маг стал осторожнее — замер, огляделся и перешел почти на шепот.

— Видишь? — указал он окно над ступенями лестницы. — Соседский балкон как на ладони. Ей не приходилось даже действовать наощупь.

Киприан хотел бы спорить, но не мог — все выглядело донельзя правдоподобно. Что-то внутри защемило.

— Тогда, в ночи — она стояла здесь? — переспросил без надобности.

— По-видимому, так. Потоком открыла окно, затем — балконную дверь мезонина, вытянула инструмент и опустила подельникам в телегу.

Студент примерился глазами и вздохнул.

— Могла. Балкон обозревается прекрасно, — признал он и запнулся: — Однако, улица отсюда не видна.

— На что ей улица?

— Я хочу сказать, что не видна была бы ждавшая телега.

Габриэль нахмурился. Поднялся на цыпочки, но даже с его роста удавалось разглядеть лишь верх крыльца соседей — а ближе подобраться к окну не позволяла уходящая вниз лестница.

— На звук ориентироваться тоже не могла, — признал раздумчиво, — перекличка с подельниками была бы чересчур опасна,

— Так значит, это не она? — с надеждой воспрял Киприан.

Габриэль поджал губы в досаде.

— Я тоже сомневался! Но ты заметил поведение Бриля? Едва я завожу речи о спинете — он тотчас же уводит диалог. Это меня убедило — я прав насчет Агаты, и он об этой краже хорошо осведомлен. Нам только нужно уложить события в цепочку.

Маг оглядел лестницу в сомнении. Представил, как барышня удерживает в воздухе на улице спинет, спускается, в темной столовой сдвигает портьеру, находит глазами телегу и осторожно опускает инструмент. Качнул головой — это непросто! Агата вряд ли бы сумела удержать спинет не глядя.

— Она забрала его в дом, — озвучил он единственный доступный вывод. — В окно он проходит свободно.

— А после — опустила сообщникам уже из собственной гостиной?

— Или спрятала до времени и отдала потом, — размышлял Габриэль.

— Спрятала? — заспорил Киприан, ища противоречий. — Ты тогда спрашивал Жанну — она уверила, что в комнатах жильцы не держат клавесинов.

— Оставить в комнате, пожалуй, было бы рискованно, — как будто поддавался Габриэль, но тотчас и нашелся: — Она могла найти такое место, которое не выдало бы ее в случае провала.

Габриэль старательно воображал те действия, которые удобно было бы производить преступнице тогда, в лунную ночь. Вот она вытащила клавесин с балкона, перенесла над улицей, втянула его в дом через окно… Маг шагнул еще назад и глянул коротко на дверь квартиры леди. Решилась бы она нести добычу туда, где правит суровая бабка? Еще один шаг в тщательном раздумии назад — и спина Габриэля коснулась горы домашнего старья под белым покровом. Очевидно, крохотный чулан гиарка заняла под свою спальню, так что половина лестничной площадки навеки стала кладовой.

— Если Агата не в сговоре со своей педантичной Совой, то путь ей оставался лишь один, — бормотал Габриэль, косясь на лестницу вниз. — Она должна была взять инструмент и…

Замолчав, он вдруг одним порывом обернулся, схватил край простыни и дернул вверх. Оба юноши втянули воздух в легкие со свистом.

Между стулом без двух ног и досками разобранного шкафа стоял на боку маленький валицианский спинет.

16. Коварство Скарабея

В Тарлисе ночь на 12 сентября, среда

Габриэль застыл с поднятым краем белой простыни, но через миг нежнейшая улыбка преобразила его лик.

— Родимый, — ласково приветил он. — Так ты все время ждал меня под самой дверью!

Пыл, едва унятый после ссоры с Киприаном, вновь разыгрался под ребрами. Маг тронул клавесин ладонью и продолжил его величать:

— Радость моя! Ненаглядный!

«И это я тебя нашел! — добавил мысленно. — Я лично возвращу Лардано!»

Воображаемая сцена благодарности заставила что-то внутри затарабанить марш.

«Какой будет момент для предложения!»

Здесь разум всколыхнулся напомнить, что решение в лесу вообще-то было противоположным, но эту сплошь искусственную логику юноша уже не слушал. Он по армейской привычке напряг магический слух, считывая чары возле клавесина — не ловушка ли? — но не обнаружив ничего, стал с трепетом вытаскивать добычу.

— Она его не продала! — прошептал между тем Киприан.

— Что? — Габриэль забыл и думать о союзнике.

— Агата не продала его!

— Не успела, — пожал он плечом, отодвигая доски шкафа. — Не было, значит, подельников.

— Не было! — восторженно бормотал Киприан. — Она поддалась искушению, но дальше не пошла! Быть может, и камни еще у нее!

— Ты прав, она еще сюда вернется, — боевой маг завладел, наконец, клавесином и погладил его лакированный бок. — Надо оставить сирену.

— Какую сирену? — нахмурился студент, с испугом посмотрев на дверь Агаты. Габриэль напоминающее прижал палец к губам. Они еще переговаривались тихо, но эта сдержанность давалась нелегко.

— Положу сюда чары. Если кто-то полезет под простынь — дрожать будет весь дом, я почувствую. Или ты. Организуем вахту.

— Лучше я, — быстро сказал Киприан. — Вахты не нужно.

Задумка с магическим сигналом пронзила его новою надеждой: если Агата попадется — он узнает прежде всех и спрячет ее от закона.

— И это может оказаться не она! — прибавил он. — Здесь кроме нас еще два мага.

— Блажен, кто верует, — ответил Габриэль и, не откладывая, принялся свивать потоки. Оставаться здесь надолго не хватало сил.

Киприан против воли заслушался тем, как властью Габриэля чародейская энергия слагалась в алгоритм — ветвистый, но отточенный. Прежде «Скарабей» хотя и дважды угрожал, но избегал демонстрировать навык — нынче стало видно, что богатей хвалился неспроста. Счастье, что сражаться с таким не случилось!

Габриэль свел брови и выкладывал из воздуха ловушку торопливо, без изящества — ноги уже зудели рвением нестись по лестнице вниз. Решение жениться, пришедшее на первый взгляд внезапно, с каждой минутой ощущалось все острее и незыблемее. Он вспоминал Кармину, вдохновенно улыбавшуюся ему во время исполнения дуэта — и не мог поверить, что днем всерьез намеревался лишить себя этих минут насовсем. Какая вульгарная светскость едва не взяла над ним верх? Зачем увертками противиться тихому благу, пришедшему нежданно, но слагавшемуся так естественно, как этот привычный магический код?

— Кое-кому пора проститься с волей, — вслух подытожил Габриэль для верности. — Не то завтра я могу и передумать.

— Ты клялся! — испугался Киприан.

— Помню я, не отвлекай, — строго одернул маг, хотя сам отвлекался изрядно.

Эйфория озарила и твердила: он свяжет себя — но эта нить станет началом нового вида свободы. Придется менять многие привычки — но разве он когда-нибудь боялся? Малодушия ему не попеняли бы ни в свете, ни в бою. Можно бы явиться свататься уже Дюраном, но дерзкая жилка внутри требовала до поры остаться Скарабеем и получить согласие невесты прямо так, без ослепляющего статуса.

«Спинет отыскал Скарабей — ему и лавры!»

— Готово, — объявил он полушепотом и завернул на место широкую белую простынь.

Мебель снова смиренно укрылась от глаз проходящих. Хитрую ловушку мог бы разобрать умелый маг, но без намеренного поиска ее совсем не было слышно. Киприан поспешно убрал руки подальше назад.

— Если кто-нибудь тронет ее — я почувствую?

— Случится легкое землетрясение, — довольно обозначил Габриэль. — Будь недалеко, но нарочно караулить не нужно — моя сирена, поверь, не только со сна, а с того света поднимет.

На этом скромный чародей взял под мышку спинет и помчался с ним вниз по ступеням.

«К соседям? — озадаченно глянул вослед Киприан. — Давно он смотрел на часы?»

***

На часы забыл смотреть не только Габриэль — господин Лардано под единственным светильником во флигеле и шлифовал предпоследнюю длинную трубку очередной волшебной фисгармонии.

Домашние давно пожелали ему доброй ночи, но для мастера самой доброй стала бы такая ночь, в которую он закончит хотя бы этап новой работы. Готовые трубки лежали на краю верстака и ждали двух сестриц, чтобы семья их стала полной. Ощущая эту недостачу, торопился и Лардано, батюшка этих красавиц.

Напевая своим созданиям арию из «Альстафа», мастер не сразу разобрал, что в переднюю флигеля кто-то проник самовольно. Он поднял голову, почти уверенный, что за какой-то надобностью объявился Жан, но в проеме стоял господин Скарабей.

Лардано выпрямился пуще, дернул затекшею шеей.

— Нашелся, голубчик, — высказал гостю, смешав в этом приветствии одну часть радости на пять частей укора.

Скарабей сейчас же опустил послушно голову.

— Я запропал, виноват.

В лице его, однако, плясало столько загадочного довольства, что раскаяние прозвучало не достовернее оперных драм. Юноша без приглашения шагнул в мастерскую и любопытно огляделся. Хозяин продолжал взирать с неодобрением — теперь он и сам обнаружил, куда добрались толстые стрелки настенного хронометра с боем.

— Не сломались ли ваши часы, господин Скарабей?

— Простите? — переспросил тот, отводя глаза от связки трубок.

Он не то увлекся рассмотрением диковин мастерской, не то волновался о чем-то своем, сокровенном.

— Ах, уже почти час! — сообразил он. — То-то в доме мне не отворили, и лишь у вас я разглядел немного света.

— Вы рвались и в дом? — изумился Лардано.

Скарабей не смутился.

— Имею к вам дело, — живо кивнул он. — Совершенно безотлагательное! Надо признать, я надеялся застать и леди Кармину.

— Моя дочь не выходит к визитерам в подобное время, — напомнил Лардано и подумал, что хорошо бы она в самом деле спала. Если заметила настойчивость юноши в окна — бедняжка совсем потеряет покой.

— Мой разум помутился, — признал, наконец, гость, — но видите ли, я по натуре человек решительный. Мне потребовалось видеть вас — и обстоятельства ушли на второй план.

Хозяин убрал из руки свою трубку, отер древесную пыль с пальцев и солидно полуприсел на верстак. Скарабею не стал предлагать табурета.

— Я полагаю, речь пойдет о будущем Кармины?

— О, нет! — спешно отрекся пришелец. — То есть, об этом я тоже думал вас уведомить, но прежде…

Он оглянулся на темную переднюю флигеля, будто оставил там что-нибудь важное, но сам себя перебил.

— Впрочем, вы правы. Давайте уладим вопрос.

Скарабей говорил так, словно это отец барышни должен был о чем-то его спрашивать. Однако же, уверенности в нем на четверых! Прав был сосед Бриль — этот юноша определенно с двойным дном.

— Давайте уладим, — согласился Лардано. — Что вы имеете предложить?

Скарабей задумался.

— Собственно, — развел он руками с откуда-то выплывшей скромностью. — Себя только и предложу. Эти дни сблизили нас с вашей дочерью, и мне показалось, я ей не противен. Что же касается меня — я ужасно, ужасно серьезно настроен. Поверьте.

— А кроме такого подарка, — Лардано осмотрел его с прищуром, — на что с вами может рассчитывать моя Кармина?

Не то, чтобы вопрос отца невесты был бестактен — он, разумеется, имел право знать — но Габриэль на эту справку только больше заупрямился, найдя критически необходимым получить согласие под маской. В конце концов, потом их будет ждать очень приятный сюрприз!

— Все мое — станет ее, — расщедрился жених в затасканном камзоле.

— Надеюсь, вы сейчас говорите не о вашей богатой усами коллекции?

— О ней в первую очередь, — ляпнул Габриэль, не имея сил устоять.

За Дюранами числились восемь поместий по стране и два дома в столице. Доказывать свою способность прокормить одну неизбалованную барышню было до смерти забавно.

Лардано вздохнул и снова вытер давно уже чистые руки. Пока заезжий юноша острил за столом и проявлял интерес к клавесинам — Кармине несложно было увидеть в нем идеал. Однако, у дочери есть иная любовь, проверенная временем — и жертвовать ею могло стать фатальной ошибкой.

— Вам известно, что Кармина жаждет учиться у маэстро Гарди в столице, — заговорил Лардано мягко. — Аренда комнат, быт, уроки — это приличные расходы. Нынче она под моим крылом — и я могу обеспечить ей эту мечту.

— Итирсис очень дорог, — живо согласился Габриэль.

Его правая бровь намекала, что провинциальный мастер музыкальных инструментов даже не может представить себе масштаб грядущих расходов, и весьма сомнительно, что сможет их покрыть. Лардано угадал эту несказанную реплику.

— Я думаю продать пару валицианских клавесинов, — оправдался он. — Им с матерью хватит на два сезона — с выездами, как положено барышне. Кармина сможет найти и достойного мужа.

Скарабей несколько расправил плечи, подсказывая, что искать его, в общем-то не требуется — как и распродавать коллекцию. Лардано едва заметно качнул головой.

— Если вы нынче возьмете заботу о ней — кто обеспечит ей мечту? Вы славный юноша, но вы закроете ей двери, о которых она грезит с пяти лет.

— По-вашему, я слишком прост и беден для Кармины? — вывел печально проситель.

— Вы занятный чудак, господин Скарабей, и вы мне симпатичны, но, как это говорят — не приспособлены к жизни. Раз уж не родились в шелках — осмелюсь рекомендовать вам подыскать себе занятие. Вставайте на ноги, пока Кармина учится. Если ваше с нею притяжение чего-нибудь стоит — вам хватит такта подступиться к ней не ранее, чем вы сможете стать ей опорой.

— Я ведь и сам чудак с мечтами, — обиделся Скарабей. — У меня уже есть мое дело.

— Ваши насекомые? — деликатно уточнил Лардано. — Не обессудьте, это несерьезно. Была бы в них выгода или общественная польза! В нынешнем раскладе — поищите все-таки службы. Вы юноша с головой. Карьеру без армии за плечами вам составить не дадут, но какое-нибудь место непременно сыщется, — Лардано посмотрел на опечаленного юношу и сжалился: — Я даже несколько похлопочу, есть связь одна в столице… кабы вы были еще маг!

— Я довольно ловок и без чар, — не сдавался жених.

— Трудно не признать, что вы весьма в себе уверены.

Скарабей улыбнулся и поднял значительно палец.

— Один момент, господин Лардано! Я вам теперь же докажу.

Он выскользнул в переднюю и царапнул там чем-то тяжелым о пол.

— Видите ли, ваш покорный слуга нынче разыскал один предмет, — пояснил он оттуда. — Возможно, он вам будет небезынтересен.

Вторично шагнул в свет он уже со спинетом.

Лардано охнул, оттолкнулся от верстака, едва не опрокинув тот вместе с трубками, и бросился принять на руки деревянное дитя.

— Голубчик! — пропел он не то инструменту, не то Скарабею.

Второй на всякий случай кротко покраснел.

— Не чаял с тобой свидеться! — (похоже, что все-таки инструменту). — Осчастливил старика! — (это уж точно Скарабею?) — Дай тебя послушаю! Расстроили, поди… — (а, все-таки не ему).

Коллекционер махнул три раза ветошью по верстаку и утвердил на нем любимца. Коснулся клавиш, застучал этюд — звонко и счастливо, хотя и с хромотою, неловко вытянув два пальца с давней травмой. Скарабей подождал полминуты, но мастер о нем точно позабыл.

— Рад быть полезен, господин Лардано, — ответил он, хотя его никто не поблагодарил.

— Да, да, — согласился Лардано.

Этюд он только приглушил, чтобы из флигеля не потревожить спящих в доме, но игры не собирался прекращать. Клавесин звучал чисто, будто и не провел почти две седмицы вне дома.

«Интересно, длинная ли пьеса?» — нахмурился Габриэль, переминаясь с ноги на ногу за спиной одухотворенного музыканта.

— Так завтра я поговорю с Карминой? — забросил он свой осторожный поплавок.

— Поговорите, юноша, — дозволил батюшка невесты и лишь тогда сообразил спросить не глядя. — Где вы нашли его?

— Пока оставлю это в тайне, не взыщите.

Этюд не прерывался — по-видимому, коллекционер не взыскивал. Согнувшись к инструменту на щербатом верстаке, он весь принадлежал иному миру. Скарабей поклонился и счел, что и ему пора к себе.

Выходя, он от души себя похвалил — за вечер уладил целых два важнейших вопроса!

Лардано завербован, так что завтра ничто не мешает магу подобраться к Кармине — и едва ли ему угрожает отказ.

Вор тоже, почитай, в его руках! Если того не поймает ловушка-сирена, то Габриэль вытрясет все сам — теперь у него достанет оснований для серьезного допроса. Агата ли это или кто иной — им не уйти от ответа!

17. Колес прощальный стук

В Тарлисе, ночь на 12 сентября, среда

Анастасия Карловна остановилась возле темного зеркала и встретилась глазами с той, которая взирала на нее оттуда.

Острая. Жесткая. Нельзя не признать — еще красивая…

«Лживая!» — бросила она той, не размыкая губ, и отвернулась.

Глаза сами собой остановились на Агате.

В полутьме гостиной девица у стола перебирала краски, запертые в спешке при побеге от допросов Габриэля. Маленькие руки проверили каждую баночку, опустили все двадцать в резной сундучок и взялись за тонкие беличьи кисти. Легкие чары снимали с кончиков синие пятна, когда художница заметила пристальный взгляд.

— Что, бабушка?

Анастасия опустила очи в пол, но тотчас подняла их вновь и с тихой твердостью произнесла.

— Агата, мы не поедем в Итирсис.

Девица моргнула, растерянная столь нежданным переходом.

— Не поедем? Отчего? Мои платья задерживаются?

Анастасия посмотрела в темное окно и подавила рвущийся вздох. Стыд и бесчестье душили которые сутки, но было поздно что-либо менять.

— В нынешнем сезоне тебе там не место.

— Что случилось, бабушка? Разве не вы хотели подобрать мне партию?

— Я до сих пор желаю этого, — леди усилием вернула взгляд на внучку. — Но если мы отправимся теперь, нас ждет лишь унижение. Каждый танец будет для тебя особой милостью, каждый кавалер — надеждой, и в конце концов ты согласишься пойти с тем, кого хотя бы не отторгнет наша бедность.

Агата сглотнула невидимый ком. Пальцы сдавили углы сундучка.

— Мы знали это с самого начала, — сказала она. — Вы, кажется, не смущались подобной перспективой.

— Агата! — с болью прошептала леди. — Я обещала тебе, что ни за что не выдам тебя против твоей воли.

Девица робко улыбнулась в полутьме. Бабушка уже говорила ей это утром перед оперой. Окрыленная этою клятвой, Агата даже Киприану бросила тогда, что, может быть, у нее еще будет шанс выбирать свою судьбу. Однако, время шло, а средств для той свободы, какую предрекала бабушка, пока не находилось.

— Я помню, — прошептала девица благодарно. — Но если мой удачный брак поможет нам обеим, я тоже обещала вам не бунтовать. Дедушкины долги лишают вас той жизни, которая…

— Нет! — перебила ее леди, и предательский вздох все-таки вырвался из ее легких. — Подобного я не смогу простить себе до конца дней.

Девица свела брови. Бабушка держалась ровно, говорила собранно и не замечала, как едва не белеют костяшки над пальцами, сжатыми в плотный замок. Агата редко видела такой свою железную наставницу, и никогда это не было признаком добрых вестей. Так приходила в дом беда — новые долги, бесчинства дедушки…

Стук в дверь гостиной прозвучал как подтверждение.

— Кто это? — она с тревогою взглянула на часы.

Рано в доходном доме не ложились — несколько минут назад кто-то из соседских юношей даже громыхал по лестнице — но визиты без четверти час уже не были приняты. Анастасия застыла с тем же изумлением.

— Прошу вас! Мне нужно с вами говорить, — донесся из-за двери голос господина Бриля.

О, как не вовремя! Леди переглянулись, Анастасия еще крепче сжала руки, но ее голос не дрожал:

— Извольте.

Казалось, что ее ответ еще звучал в темной гостиной, когда в нее ворвался Бриль. Волосы его подсказывали, что он уже успел пообщаться с подушкой, хотя одет сановник был для долгого пути. Никто из дам не видел его столь стремительным за все четыре месяца знакомства. Он огляделся, затворил дверь и тут же затянул ее потоком, отрезая комнату от всех желающих подслушать или подсмотреть в замок. Миг сановник собирался с мыслью, потом заговорил негромко и с напором.

— Прошу меня простить, но я принужден быть неподобающе прямым. Я был разбужен тем, что Скарабей нашел спинет на лестнице. Он скоро явится сюда с приказными ловцами.

— У нас на лестнице? — переспросила Агата в испуге. — Так вот отчего Габриэль так донимал меня вопросами! Он думает, что это я его взяла! Теперь он бросится сюда, чтобы отдать меня под стражу??

Девица сжалась, всхлипнула и подняла на бабушку глаза, полные отчаяния и мольбы:

— Я не брала его! Честное слово!

— Верю, — ответила леди и обернулась к гостю. — Этому юноше не в чем уловить Агату, можете не беспокоиться.

— Я беспокоюсь не о ней.

Анастасия вздрогнула. Бриль помолчал, как будто опасаясь говорить, дважды метнул между дамами взгляд, но утвердил его на старшей и продолжил:

— Я видел вас на лестнице той ночью.

Анастасия Карловна закрыла безнадежные глаза. Сердце стукнуло трижды, прежде чем ее настиг изменившийся голос Агаты:

— Бабушка?!..

Та медленно отверзла очи, но на внучку смотреть не смогла. Все выше поднимая подбородок, она взглянула прямо на сановника.

— Что вы хотите? — неторопливо спросила она. — Продать свое дальнейшее молчание?

Бриль даже пошатнулся.

— Анастасия Карловна! Как вы могли только подумать!

— Зачем тогда вы здесь? — ледяным тоном уточнила преступница.

— Помочь вам! — с жаром подшагнул к ней Бриль.

Анастасия Карловна едва заметно наклонила голову к плечу. Боль и стыд ломали изнутри, но вопрос прозвучал сухо и почти небрежно:

— Что вы предложите сделать?

— Я думал говорить с Лардано. Вернуть спинет и попросить о милосердии — его любимец, насколько я могу судить, не пострадал.

— Естественно, — ровно кивнула леди. — Я умею обращаться с инструментом.

— Лардано не зол, — продолжил Бриль. — уверен, он бы согласился все забыть, но — при них все время этот хищный Скарабей!

— Габриэль? — все еще искала понимания Агата. — Разве он жесток? Ради Кармины он искал спинет, но для чего ему настаивать на страже?

Сановник качнул головой.

— Я не верю ему ни на грош, — бросил он. — Его фамилия — дерзость и фарс, таких дворян не существует. Но он великолепный чародей! И эта выправка — заметили? Быть может, он из городских ловцов, весьма вероятно — столичных. Наглец даже лукаво поминал нам фонари, а они числятся в Земском приказе! Я тогда пробовал сбить его с толку, но тщетно. Фортуна ему подыграла, и клавесин сейчас попался на глаза. Он оставил на месте находки сирену, потом угрожал лишить кого-то воли и вышел — я полагаю, что очень скоро здесь будут ловцы.

— Ах, бабушка! — Агата закрыла бледное лицо ладонями.

— Однако, вас еще ни в чем не обвинили! — напомнил энергично Бриль. — Это не будет побегом! Едемте в Шарлию — там лже-Скарабею вас не достать!

Леди посмотрела изумленно:

— Прямо сейчас?

— Иного времени не будет! Скарабей не здесь — а нашего студента мы удержим без усилий. Впрочем, с куполом беззвучия мы и так покинем дом неслышно. Соберите самое нужное, через десять минут я найду экипаж.

— В Шарлию? — леди не двинулась с места. — Ради нас вы тотчас бросите здесь все?

— Я думал уезжать уже давно, — признался Бриль. — Последнее имение я, наконец, удачно сбыл, земля больше не требует пригляда и не держит от большого путешествия. Выездные бумаги готовы. Момент лишь несколько приближен обстоятельствами.

Леди медлила, разглядывая тени ветвей на полу. Бриль тоже посматривал в окна, подгоняемый возможным появлением ловцов. Однако, дамам требовалось несколько минут для осмысления, и спаситель молчал, веря, что Анастасия Карловна не станет слишком уж теряться.

— Прежде мне нужно в Валицию, — внезапно сказала она.

— В Валицию? — переспросили дуэтом Агата и Бриль.

— Непременно туда. Иначе все было напрасно.

— Зачем же вы это затеяли? — тихо спросила девица.

Анастасия молча отошла к стене и опустилась в кресло. Лицо ее было жестким, спина — безукоризненно прямой, но предательские ноги не держали.

— Вы не смогли его продать? — уточнил и Бриль, давно уже томимый этою загадкой.

Леди сложила руки на коленях. Колени дрожали под платьем, и оставалось лишь надеяться, что эта лихорадка не заметна остальным. Вдохнула и глухо ответила:

— Я не пыталась.

— Разве не для этого?.. — начала барышня, но острый взгляд старой Совы прервал ее на полуслове.

— Я еще не опустилась так низко, чтобы желать отнять чужие деньги, — прозвенела она. — Мне нужно было только видеть его тайну.

— Тайну?

— Иллюзию, что зачарована в него.

— Но даже Кармина не знала мелодию-ключ! — припомнила Агата сказы Габриэля о пропаже.

Анастасия согласилась медленно.

— Кармина не знала. Зато знала я.

— Вы? — изумился Бриль. — Откуда?

Миг еще понадобился леди, чтобы собрать слова.

— Ключ был написан специально для меня.

Рукой она остановила внучку, предугадав очевидный вопрос. Говорить она смогла лишь через половину минуты.

— Я была твоих лет, когда судьба занесла меня в Валицию, — начала она. — Маэстро Марлини, величайший композитор, был тогда уже в самых преклонных летах и отличался несколько сложным характером. Из дома почти не выходил, скучал, и утомленная капризами старика родня наняла меня чтицей. Полгода я ходила к нему и до обеда читала на трех языках. С близкими в то время у него совсем разладилось, он обвинял их в алчности, даже попытках отравить его. В гневе обещал, что оставит все состояние мне, назначил своей музой и написал для меня маленькую пьесу «Ладийская клюква», так и не вынесенную на публику. Она была вдохновлена моею шалью с цветами и пронизана, по мнению маэстро, истинно ладийским духом, который он постиг, часами наблюдая свою чтицу. Через полгода мы с родителями возвратились в Ладию, и я встретила будущего мужа.

Когда вступление было расписано, речь стала даваться ей чуть легче.

— Я много вспоминала дни рядом с тем одаренным, но тяжелым человеком. Разумеется, я никогда не верила, что он исполнит угрозу и оставит мне хотя бы один золотой. Спустя десять лет меня нашло послание его душеприказчика — маэстро в самом деле выделил мне баснословную сумму. Зная ушлых племянников, не доверяя даже своему посреднику, он загодя спрятал мою часть состояния в землю. Гений не нанес на карту место, но зачаровал его в иллюзию любимого спинета. Мелодией-ключом к изображению стала «Ладийская клюква» — мелодию знала лишь я.

Анастасия без радости приподняла уголки губ.

— Тогда меня охватила надежда! Я намеревалась ехать и забрать нежданное богатство, но за первым настигло второе письмо — наследники успели продать спинет. Следы инструмента потерялись после его отправки в Ладию.

Как уместилась в несколько слов ее жизнь! И как тяжело донести, что тоска о том отнятом шансе не отпускала ее многие годы. Скорый брак также скоро разладился, муж начал играть, и беспросветная бедность все туже сжимала кольцо. Рассказчица перелистнула свою судьбу на три добрых десятка лет вперед.

— Весной мы поселились здесь случайно, — продолжила она почти бесстрастно, — но голос старого спинета маэстро Марлини я узнала тотчас, как услышала соседскую игру. Мне нужно было только рассмотреть иллюзию! Я так ждала, что ты сойдешься с ровесницей Карминой, и та нас пригласит себя послушать! Но Лардано будто бы нарочно сговорились нас не замечать.

Выдержка оставила рассказчицу на миг, и в блеклом свете магических ламп она взглянула на Агату со стыдом и горечью. Девица слушала, забыв дышать, но ледяной острый камень внутри отпускал понемногу. Бабушка не хладнокровная воровка! Она и на кражу спинета пошла только ради нее!

Всхлипнув нервически, Агата опустилась на пол и обняла колени самого родного существа — пусть видит, что внучка не собирается ее винить и презирать. Ладонь Анастасии благодарно легла на пушистые кудри.

— Открыто говорить я опасалась, — помолчав, поделилась она, — здесь замешаны слишком большие финансы, любой мог нас опередить. Тогда я дозволила себе взять спинет без ведома хозяев. Долго ждала светлой и безлюдной ночи — или просто не могла решиться — но состоялось мое согрешение лишь в сентябре. Сыграть на клавесине в ту же ночь мне мешали приезжие юноши — оба хоть сколько-то маги. Начни я ставить купол беззвучия на лестнице — услышат чары и ночью, и днем. Забрать в комнату — опасалась открыться тебе. Я оставила его под простыней. Мне удалось добраться до инструмента только вчера, когда ты рисовала в городе, и оба юноши тоже покинули дом.

Анастасия гладила внучку привычной и легкой рукой, не столько даря успокоение, сколько находя его самой. Знали бы они, как она трепетала перед тем, как заиграть на спинете! Что, если бы это оказался не тот инструмент или письма ее обманули? Но с первых нот над крышкой возник образ знакомого сада маэстро — и тот уголок, где зарыт его клад. Анастасия нарушила закон — но преуспела!

— Я видела послание Марлини в клавесине, — во внешнем покое сказала она. — Теперь нам не нужна столица — до времени. Прежде я достану средства, чтобы в будущем сезоне ты приехала в Итирсис невестой куда более завидной. Пусть столичные петухи бегают перед тобой, а не одаривают снисходительной мазуркой бесприданницу!

Леди смолкла. Часы тихо звякнули, обозначая, что первый час ночи ушел.

— Бабушка, — прошептала Агата, крепче вжимаясь щекой в жесткое кружево ее домашнего платья. — Что же нам делать, если сюда приведут приказных?

— Едемте со мной! — напомнил Бриль из-за спины. — Нам нужно теперь торопиться!

— А как же мои платья? — подняла голову Агата не столько из пристрастия к тряпкам, сколько теряясь в свалившемся охапкой злоключении.

Как скоро тихие мечты провинциалки о балах сменились ужасом возможного суда над любимой наставницей! Как нежданно готовность ко сну обратилась надобностью заметаться в страхе, собирая без разбору, что уместят сундуки — и все равно забыть половину привычного здесь, в чужой квартире! Но без мужской помощи им не устроить надежно побега.

— Я куплю вам дюжину! — подталкивал Бриль. — Мы не можем позволить себе промедление!

— Вы купите Агате платья? — подняла брови старшая леди. — В котором статусе мы должны ехать с вами, господин Бриль? Если забыть о репутации девицы, то можно вовсе не спасаться от ловцов, достойной жизни нам нигде уже не будет. Я полагаю, — она коротко вдохнула, — вы тем самым просите руки моей внучки?

Агата нашла глаза своей наставницы и очень медленно встала без просьбы. Решимость, собранная по крохам, помогла ей вымучить для кавалера улыбку поощряющей готовности.

— О, нет-нет, — вдруг сконфузился чопорный Бриль, — вы меня несколько неверно поняли.

Анастасия тоже поднялась — одним движением, быстрым, невольным. Стыд и гнев застилали глаза. Властный сановник не думал жениться, намеревался получить все без формальностей! Он подкупил умом и показной надежностью, и леди ослепла — едва не подтолкнула внучку на позорный путь!

— Так вы не человек чести? — она отвернула подбородок в сторону окна, отрезая этим всякую дальнейшую беседу.

— Анастасия, звезда моя! — взволнованно шагнул к ней Бриль. — Я прошу вашей руки!

Голос отзвенел и осел в полутьме им на плечи. Леди обернулась к гостю медленно.

— Моей?

— Разумеется! — Бриль сделал еще шаг. — Не было ли это очевидно вам все эти летние месяцы?

Анастасия по-девичьи растерянно тронула щеку рукой. Ухаживание отнюдь не показалось ей столь очевидным.

— Вы просите о счастье усыхаюший репей, — соединяла она лоскуты разметавшихся мыслей, — когда возле него цветет семнадцатилетняя роза?

— Роза? — всем лицом изумился сановник. — Помилуйте, Анастасия Карловна! Да для чего бы мне сия мигрень?

— Мигрень? — переспросила леди в изумлении.

Бриль развел руками, призывая посмотреть на обстоятельства хотя бы с позиции логики.

— Что разделить старику с подобной зеленью? — спросил серьезно он. — Речи ее — (не гневайтесь, Агата!) — знаешь наперед. Ее скоромимоходящая краса — ловушка, тонкое благоухание тернового венца. Сколь часто приходится нам лицезреть, как постылый муж очень скоро лишается сна, ревнуя юную супругу к каждому прыщавому пижону ее модного салона. Я уже вышел из возраста, когда весенняя бессонница полезна, а ум занимают валицианские страсти. Мне нужна рядом женщина моего склада, моего века в конце концов. Мне нужна вы! Я это понял после первого же нашего обеда, с первых ваших слов! — он выдохнул, чтобы унять себя, и тише прибавил: — Вы их помните?

Анастасия помнила! Усталые с долгой дороги, они вошли тогда к обеду, где скучающий Бриль читал хозяйке из журнала стихи.

— Я сказала, что они похожи на ромашки в вазе — издали миловидны, но приглядишься — сыпят на белую скатерть жуков.

Анастасия говорила — и про себя не смела довериться услышанному от безукоризненного Бриля. Вся его забота об Агате — чтобы впечатлить ту, для которой будущее внучки стало смыслом жизни? Все бескорыстные уроки, все прогулки и выезды в оперу — чтобы проводить время со старшей из двух леди? Он выбирает седую — когда она давно готова отдать за него юную свежую барышню?

— Однако, я замужем, — со странной интонацией напомнила она.

В повороте ее головы, в изгибе шеи появилось что-то новое — что-то, что застывшая Агата с удивлением узнала как кокетство.

— Здесь вы лукавите, звезда моя! — улыбнулся и проницательный Бриль. — Я видел то письмо со штемпелем епархии. На днях вы добились развода, не так ли? Поэтому я, наконец, и открываюсь вам.

Третьим шагом проситель оказался рядом с леди. Руку, что она так и держала у припудренной щеки, еще не умытой для сна, он осторожно потянул в свои ладони.

— Едемте со мной, Анастасия — на правах леди Бриль. Агата тоже станет мне родней, и я получу право не только сопровождать вас на любом пути, но достойно обеспечу барышне приданое.

— В последнем нет необходимости, — леди качнула головой, не отнимая, впрочем, у него руки. — Теперь я знаю, где искать то, что давно ждет меня по праву.

— Я отвезу вас и в Валицию, и на край света, если вам там что-либо понадобится, — обещал Бриль, все более взволнованно. — Молю вас только, поспешите. Бросайте все! У нас едва ли больше четверти часа.

— Как же Кармина? — тревожно вспомнила Агата. — Ее дебют уже завтра! Вы обещались быть у них и с ней играть!

Бриль угнетенно кивнул.

— Свою подлость в отношении бедных Лардано я буду замаливать долго — но свободу Анастасии Карловны не променяю на успехи их салона. Едемте!

Леди положила свободную ладонь на его руки, сомкнутые бережно вокруг ее собственной кисти. Отчего это касание так растревожило? Оно походило на начало обычного танца — впрочем, Анастасия и танцевала в последний раз уже очень давно. Колени больше не дрожали — но голос теперь слушался ее не так, как прежде.

— Я доверяюсь и принимаю оба ваши предложения, господин Бриль, — прошептала она и обернулась. — Агата, найди мне чернила.

18. Погоня

В Тарлисе 12 сентября, среда

Ночью Габриэль поднялся на второй этаж, минуя безмолвные двери соседей. Ловушка была на месте, Киприан дремал на софе одетым — очевидно, чтобы успеть на место преступления, если сирена его позовет. Умилившись такому усердию, Габриэль деликатно прокрался к себе и после умывания за ширмой вполз под одеяло.

Длинный день! Завтра он будет еще увлекательней — у композитора Кармины и у мастера фисгармоний Лардано состоится публичный дебют! Барышня, конечно, с самого утра будет взволнована, так что он явится к ней пораньше и соединением рук и сердец придаст ей сил. Юноша и сам заснул теперь не без натуги.

Степень взволнованности барышни Габриэль заметно недооценил. Солнце еще было розоватым, когда спальня открылась под вежливый кашель. На пороге стоял несколько мятый Киприан со свернутой постелью под мышкой.

— К тебе дама, Габриэль.

— Какая еще дама? — сел тот на кровати. — Ты в уме?

— Кармина Серафиновна, — конфузно оглянулся приятель. — Уверяет, что срочно.

Габриэль подскочил, невольно глянул за его плечо и в ужасе скользнул правее, из обзора дверного проема.

— Закрой немедленно! Я в таком виде!

Киприан послушно шагнул внутрь и затворился. Габриэль уже нырял в рубаху и натягивал штаны.

— Кто ее пустил? Что там случилось? — пытал он возбужденным шепотом.

— Сама вошла, — пожал студент худыми плечами, — я едва не свалился.

— Что ей нужно?

— Сам и узнавай. Гостиную я вам освободил — беседуйте. Так что я у тебя пока досплю.

Киприан осмотрелся, чтобы не задеть колбы с жуками на полу, и бросил между ними свое ложе. Тяжело быть совой в этом мире энергичных ранних птах.

— Простите меня, господин Скарабей, — донесся из-за двери несчастный голос Кармины. — Вы в самом деле мне очень нужны.

— Полминуты, Кармина Серафиновна! — откликнулся он, обуваясь и приводя в порядок черные кудри пятерней вперемешку с легкими чарами. — Совсем не объяснила? — шепнул Киприану.

— Потише, пожалуйста, — пробормотал тот, завертывая себя в плотный одеяльный кокон на полу. Печи еще не топили, а сентябрьские ночи уже давали о себе знать.

— Сирену не проспи, — не удержался Габриэль, вылетая из спальни.

Киприан дернулся на миг, но вспомнил обещание мага о мощи сигнала и успокоенно накрыл голову второй подушкой, стащенной с кровати шутника.

Тот, невыбритый и заспанный, мысленно встряхивал себя уже посередине гостиной. Облик не годился для свидания, но что было поделать — Кармина в светлом домашнем платьице ждала его робко со сжатыми плечами и немного припухшим лицом.

— Вы плакали? — с тревогой определил Габриэль, вмиг позабыв свою небравую наружность. — Снова что-нибудь пропало? Спинет?

Кармина покачала головой, глядя ему в самые глаза, потому что остальной его вид без камзола барышне детально изучать не следовало.

— Коллекция батюшки в порядке, — заверила она, — и вновь полна, благодаря вашему вмешательству. Однако, утром я нашла это на подоконнике под своей форточкой.

Бледной рукой она передала ему два листа дешевой почтовой бумаги.

Первый был каллиграфическим посланием в словах, второй содержал четыре строчки нот под заголовком «Ладийская клюква». Не разобрав в этом смысла, Габриэль стал торопливо читать.

«Господин и достойные леди Лардано!

Я глубочайше прошу Вашего прощения, что посмела брать Ваш спинет и принести Вам столько тревог и волнений. Поверьте, я всегда имела мысль, что возвращу его в полной сохранности. Нынче он и сам вернулся к Вам, но я имею нечто и дополнить в свое извинение. Ноты приложенной песни — ключ к его иллюзии. Она была написана маэстро Марлини для меня — отправляясь на его родину, я с полным правом раскрываю лично Вам эту тайну.

Мы покидаем Тарлис в сопровождении Пьера Огюстовича, ставшего нам добрым другом и охранителем.

Еще раз молю Вас о прощении. Если найдете в себе достаточно милосердия — не отправляйте за нами Приказ. Спинет не пострадал, а Вы получили теперь больше, чем имели.

Уповающая на Ваше снисхождение,

Анастасия Мола»

Ниже этого текста имелась приписка другим почерком и кратким слогом.

«Я бесконечно повинен, что бросаю Вас в подобный день, но обстоятельства выше меня. Льщу себя надеждой, что Ваш салон будет иметь заслуженный успех, а Вы меня не проклянете.

П. Бриль

12 сентября 7115 года от сотв. Мира»

Габриэль поднял озаренные глаза на гостью.

— Так это была старая Сова! Но какова ловкачка! — не смог не восхититься он. — И скрылась под защитой кавалера своей внучки!

— Это катастрофа, господин Скарабей. Что нам прикажете делать?

— Что делать? — моргнул Габриэль. — Полагаю, услаждать себя «Ладийской клюквой»! Вы ее уже опробовали? Ключ произвел иллюзию?

— Что вы такое говорите! Нас бросил господин Бриль, тайный гость сегодняшнего вечера!

— Однако, — признал Габриэль. — Это довольно досадно.

— Досадно? — Кармина едва не прихватила его локоть, в последний миг устыдившись трогать мужчину за рубаху. — Мы будем опозорены на весь Тарлис! Батюшка метался в Приказ, но ловцы не нашли повода преследовать господина Бриля и двух леди, коль уж мы остановили ход своего заявления о краже.

— А вы его остановили?

— Зла на Анастасию Карловну мы не держим, — кивнула Кармина. — Но господин Бриль нам непременно нужен вечером! Кроме вас я не знаю, к кому обратиться. Спасите наш дебют, господин Скарабей! Верните нам тайного гостя!

— Я? Кажется, я не имею опыта в подобном.

— Вы умны, вы бесстрашны, вы разыскали спинет!

«Вот и поспорь, — сказал Габриэлю язвительный внутренний голос. — Откажи, а потом еще сватайся.»

— Пишут, что отправились на родину Марлини? — сверился он обреченно с письмом.

— Он жил в Валиции, — быстро закивала барышня. — Стало быть, едут по Старой Западной дороге. У вас же есть лошадь? Вы их догоните и убедите, что мы не сдадим их Приказ?

— Когда они отбыли?

Кармина не сводила с него глаз, но взгляд стал еще беспокойнее.

— Если бы знать!

— Выясню сам, — поджал губы маг. — Но прежде провожу вас в дом, Кармина Серафиновна. Не очень хорошо вам быть у нас в такое время.

— Знаю, — опустили руки барышня, — но к кому же мне было идти? Вы знаете о нашем вечере, и я в вас верю больше всех.

Батюшка, кажется, сообщил ей не все детали их ночной дискуссии — едва ли она осталась бы так легка и непосредственна.

— Право, это я еще не заслужил, — пробормотал Скарабей, надеясь, что пенявший ему лживость Киприан сейчас эту сцену не слышит.

— Вы даже нашли наш спинет! — возражала Кармина. — Господин Бриль имел дерзость наговаривать на вас, что вы двуличны. Представьте, это сказал человек, бросивший нас в главный день моей жизни!

— Он так обо мне говорил? — еще мучительнее устыдился Габриэль. Его сонная бледность переходила в легкий румянец и смотрелась куда интереснее. Барышня это, вероятно, тоже отметила.

— Немыслимо! — подтвердила она. — Теперь я вижу, что словам его нет веры.

— Ну, может быть, в своей осторожности господин Бриль был даже несколько прав, — дипломатично сглотнул Габриэль.

Старого вельможу, блиставшего при трех императорах, конечно, было просто так не провести — какая удача, что тот сам себя дискредитировал! Хотя проныра-Бриль и не сумел испортить Габриэлю жизнь, но утро ему славно искорежил: рассвет щемит, ланиты рдеют — только какое теперь сватовство? Барышня в истерике, а кавалер даже не вычистил зубов. Сбежавший хитрец еще и в уши ей налил про Скарабея.

— Идемте, — не дав теме развиться, Габриэль бережно взял барышню под локоть и вывел из холостяцкой квартиры, где на столе был неубранный чай, а на полу еще с ночи валялись тяжелые шпаги. — Главный день вашей жизни я попробую спасти.

Минуя столовую, он живо бросил растерянной гиарке:

— Велите седлать мне Кузнечика!

Та бросилась к черному входу под лестницей. Нежданная потеря трех жильцов пуще подкосила обворованную и несчастную хозяйку.

Передавши Кармину родным, Габриэль окончательно стряхнул и тактичность, и сон. Обратно в дом он воротился смерчем — его молили броситься в погоню за злодеем! Кровь давно жаждала столь импульсивной задачи!

Без стука он открыл комнату Бриля — действительно, пустую, со следами торопливых сборов.

Спальня была распахнула, разверсты шкафы, брошена кровать. Бриль успел лечь — но уезжал он ночью или утром? Платки, пудра для волос и канцелярские мелочи остались на память гиарке. В гостиной о жильце не напоминало почти ничего — лишь на стене криво висел горный пейзаж Агаты.

В теплой бежевой квартире дам беспорядка оказалось куда больше. Ценности и гардероб они увезли, опустошили туалетный столик, но множество пустячков, от гребешка до вышитых книжных закладок, рассеяны были по полу. Под стол закатилась баночка фиолетовой краски, в шкафу на штанге повисла домашняя шаль, на подоконнике горевала брошенная одинокая перчатка.

Зато кровати не были разобраны.

«Все-таки — ночью! — с досадой вывел Габриэль. — А Бриля мы, должно быть, сами разбудили лязгом!»

Однако, Бриль увез дам от позора — за это дворянин никак не мог его винить. Агату жаль, мотивы ее бабки так и не ясны, но как мужчина он действовал быстро и верно.

И все же — его требуется возвратить, иначе Габриэль подведет уже свою прекрасную даму. Срыва дебюта допустить никак нельзя! Тарлиский свет и в самом деле удалось заразить долей любопытства.

— Ваш конь у крыльца, — тихо сказала гиарка в проеме и, помолчав, уточнила: — Вас мы еще ожидаем назад?

Оторопь женщины от новостей тронула и Габриэля.

— Непременно, Августа Генриховна! — ободрил он с улыбкой. — Не подселяйте никого — вам от меня так просто не отделаться!

Отчего-то хозяйка стала еще больше походить на бледного призрака дома.

Вбежав к себе за сапогами и камзолом, Габриэль едва не споткнулся о соседа, забывши, что тот уснул здесь на полу.

— Благодари небо, рыцарь! — тронул он приятеля босым носком. — Это оказалась не она!

— Не кто? — переспросил белый кокон.

— Не Агата стащила спинет! То была ее бабка.

— Я пропустил сирену? — кокон перепугался, но сесть не сумел и только выпустил наружу голову.

— Они оставили письмо. Анастасия Карловна призналась, и они уехали с Брилем.

— Как уехали?? — борьба с одеялом стала напористей.

— Обыкновенно. — Габриэль расправил ботфорты. — От тюрьмы.

— Агата — уехала с ним? — осип Киприан.

— Выходит, что так, — маг сообразил перестать ухмыляться, ибо новость для приятеля вышла двоякая. — Но я их возвращу, они нужны Кармине.

— А изумруды?

— С этими пока не чисто.

Пристегнув напоследок резные пижонские шпоры, Габриэль исчез и оставил Киприана с туманом сна и боли в голове.

Кузнечик встретил хозяина озорными большими глазами — третий день он нужен седоку, вспомнил их лихое лето, наконец-то! Из города красавец вынес Габриэля вмиг.

Первую почтовую станцию они едва не проскочили через два с половиной часа. Там Габриэль напал на слугу с вопросами — что да когда, проезжала ли утром карета? Вещей у беглецов было немало, но чарами Бриль мог так организовать им вес, чтобы полет был почти как без поклажи.

Карета с похожими путниками, действительно, мелькнула на рассвете. Лошадей переложили и умчали, леди едва размяли ножки.

В сердцах Габриэль только велел подать воды себе и Кузнечику, после чего умчался дальше в осеннюю грязь. Вторая почтовая станция — еще часах в четырех экипажного хода, и мокрая дорога могла сыграть за Габриэля.

«Если только Бриль не морозит пути!»

По-видимому, тот их все же чаровал. На второй остановке Габриэль был принужден дать Кузнечику отдых. Юноша врывался в деревянный косой домик с надеждою, что и дамы запросили у «хранителя» пощады, так что всадник мог нагнать их здесь, измученных, но за столом. Однако, в общей пустой зале с сонными мухами он никого не нашел.

— Здесь были господин и две леди? — поймал Габриэль в кухне старичка с точилом и ножом.

— А то! — припомнил тот. — Платил втрое, Сенька впряг им лучшую пару.

— Когда?

— Утро позднее было.

— Около девяти, десяти? — наступал Габриэль, ибо утро у разных сословий понималось по-разному.

— Так, пожалуй.

— Сразу отбыли?

— Чая прихлебнули с блинком и — того.

«Три часа назад! — закрыл глаза Габриэль. — И уже полдень!»

Если он к обеду и настигнет беглецов, то никакие чары не вернут их обратно к началу салона. До шести Лардано еще смогут потянуть время разговорами, но после, коли барышня не сядет за фисгармонию — слушатели аккуратно переглянутся и один за одним разойдутся. Обмана семье не забудут вовек. Новый инструмент благородным гостям любопытен, но обещанный им знатный визитер куда занятнее.

Мысль об обеде напомнила, что Габриэль и сам покинул Тарлис без крошки во рту.

— Неси и мне свой самовар, — махнул он в залу, — к нему тащи что посолиднее. И моему гнедому насыпь.

Спешка еще волновала нутро, но была уже не критическая.

«Что ж, Кармина Серафиновна, — Габриэль тронул чарованный кремень в кармане камзола. — В вашу программу придется внести изменения».

19. Концерт для фисгармонии

В Тарлисе 12 сентября, среда

Нельзя сказать, чтобы в мезонине Лардано собрался весь город, но знатоками музыки он преисполнился изрядно. Двери на балкон держали настежь против духоты, все клавесины убрали еще накануне, и теперь четыре дюжины заинтригованных персон распределились по стульям, собранным со всего дома. Сфинксы и птицы с резных ручек тоже уставились на середину маленького зала выжидательно. В центре его бликовала буквами «Тарлис» фисгармония темного дерева — одна, как царица салона. Ее создатель, гордый, но встревоженный, стоял, положив ей на крышку ладонь.

Он уже поведал и гостям, и сфинксам о его конструкции, даже продемонстрировал несколько трубок из будущего экземпляра. Творец поделился тем, как усовершенствовал сей инструмент, и дважды напомнил, что посвящает его любимому городу, издревле славному своими мастерами. О фисгармонии гости узнали уже все, кроме ее звучания. Кармина, особенно хорошенькая в бирюзовом шелке, стояла рядом, теребила драпировку платья и ежеминутно смотрела в окно.

— Что вы нам исполните, Кармина? — не выдержала дальняя тетка по матери, полная дама с коричневой мушкой у глаз.

Барышня надеялась, что о попытках композиторства она поведает уже в присутствии сверкающего Бриля, чтобы тотчас и приступить к игре, но нынче выбирать не приходилось. Вытянувшись возле инструмента, она с невыразимым трепетом произнесла:

— Осмелюсь предложить вам на суд сочинение «Концерт для фисгармонии», под моим скромным авторством.

Батюшка, стоящий рядом потрепал ее рукав — видел и разделял ее тревогу. Он даже готов был шепнуть, чтобы она начинала исполнять и без гостя, но здесь обреталась весомая трудность — пьеса игралась в четыре руки. В четыре здоровых руки — негнущиеся пальцы самого Лардано не могли спасти этот ансамбль. Матушка не владела клавишами в мере, требуемой для партии концерта. Бриль был нужен не только как гость — он был и второй ключевой исполнитель.

Выслушав неторопливый рассказ Кармины о ее творчестве и о заявленном «концерте», публика стала заметно изнывать.

— Что же ваш таинственный сюрприз? — с прищуром справился юноша в синем у балкона. — Почтит наш вечер, смею я надеяться?

«Я тоже смею», — с дрожью моргнула Кармина. Как трудно далось ей тянуть своею речью четверть часа! Она сама была готова плакать, но вслух с уверенной улыбкой произнесла:

— Затем он и таинственный, чтобы немного потомить.

— Каков же окажется признак нашей готовности? — уточнила пожилая Марья Алексеевна, самая родовитая из почтивших салон горожан. — Я в тех годах, когда могу и задремать от чрезмерного томления.

Некоторый гул в рядах у дальних стен поддержал ее беспокойство.

— О, что вы, мы не позволим скуке вас одолевать! — обернулась к ней старшая леди Лардано, сидящая рядом. — Самая малость отделяет нас от удовольствия кармининой игры вместе с этим достойным ваших ожиданий человеком.

Батюшка вновь погладил руку дочери, передавая сколько мог поддержки. Кармина обвела глазами еще говорливый, но уже напряженный салон.

«Еще минута — и кто-нибудь первый сошлется на важное дело», — с ясностью увидела она.

По-видимому, можно никого не ждать — и вытягивать вечер хотя бы без важной персоны. Дуэт не состоится, но батюшкина фисгармония должна сейчас же зазвучать! Кармина развернула вверх ладони.

— Время для музыки! — воскликнула она и опустилась на бархатную длинную банкетку перед инструментом.

Сказала — и не могла начать. Гул одобрения приветствовал ее решимость, хотя слушатели и не вполне угадывали, где же прячется обещанный им гость. Кармина подняла руки над клавишами, потом вдруг убрала их, делая вид, что поправляет платье. Подняться снова руки не желали.

«Ну же, — подтолкнула себя. — Давай, на счет "три"!»

Салон ей произвел аплодисменты.

«Один.»

— Смело, моя дорогая, — прошептал батюшка. — Ты умница.

«Два.»

— С Богом, — одними губами добавила матушка.

«Три!»

Руки, наконец, поднялись — но кашель Жана от двери не дал им тронуть клавиши. Лакей в самом приличном своем платье загородил проем и, завладев общим вниманием, провозгласил:

— К вам господин Дюран!

Салон зашелестел атласом и зазвенел цепочками лорнетов. Ко входу обернулись разом пудренные букли дам постарше, модные легкие кудри девиц, проборы молодцев и вся нашедшаяся в зале седина. Дюран! Фамилия, близкая к трону — сплошь магистры магии, государевы советники! Представитель их рода в любом возрасте достаточно высок и любопытен, чтобы для гостей сегодня стать обещанным сюрпризом.

Кармина вздохнула прерывисто: что за чудо ее Габриэль!

По-видимому, Бриля он не догнал, но за день раскопал взамен иную важную персону! Уговорил прийти, спас репутацию хозяев! Сыграть придется в одиночку, но это уже меньшее из зол.

Жан отступил, и интригующий гость появился в проеме.

Наперво Кармина обнаружила строгую черную форму боевого мага — подобная сражала молодых девиц, а мужей заставляла с собою считаться, даже если представитель рода был из юных и совсем недавно отслужил. Потом ее внимание поймал букет огненных лилий, наполовину закрывающий пришельца. Лишь после — он отвел цветы — Кармина уронила руки на колени.

С лица блестящего аристократа ей улыбались глаза Габриэля.

Он — и не он! Черное сукно играло с чернильным оттенком волос, золото начищеных пуговиц вторило блеску очей — самую малость виноватых. Лик был его — но бравада совершенно новая.

Салон пошел говорливыми волнами — мужи помладше встали, чтобы приветствием попасть в его обзор. Леди распрямили затекшие плечи и постарались сделать себе шеи не короче, чем у лебедиц. Габриэль Дюран им кивал, отвечал кому живо, кому снисходительно, перецеловал мимоходом четырнадцать рук — но лишь для того, чтобы наконец обернуться на юную хозяйку и двинуться к ней, не отводя более взора.

«Не может быть! — увязла мысль замершей Кармины. — Не может быть!»

Дюран — а не забавный полунищий энтомолог-Скарабей? Батюшка со свистом втянул воздух и, показалось, прошептал нечто вроде «Вот это я дал маху!» Кармине же вмиг стало ясно, отчего подобный кавалер давно прокис в ее компании и на два дня бежал, спасаясь от унылости. Пожалуй, он не появился бы и впредь — только некстати нашелся спинет и потребовал встречи.

Маленький салон Габриэль пересек в четыре шага. Лилии отделились от него и переплыли ближе к барышне за инструментом. Та молчала, не тронув их и даже не поднявшись.

«Зачем он водил меня за нос? Бриль был все-таки прав?»

Покачавшись в бесполезном ожидании, цветы легли на крышку инструмента. Завеса из лилий ушла, и Габриэль более ничем не был отделен от невеселой барышни.

— Я лжец перед вами, Кармина Серафиновна, — произнес он так, что слышала она одна. — Но если вы дозволите сесть возле вас и прикоснуться к фисгармонии — ручаюсь, мы сумеем дальше удивить ваших гостей.

Кармина едва подыскала слова.

— Вы намерены еще играть с мной?

— Я намерен играть с вами рядом! — с обворожительной улыбкой подчеркнул ей Габриэль.

— Вы славно посмеялись, — Кармина постаралась быть очень сухой, но голос ее несколько сорвался. — Надо мной и всей моей семьею.

Юноша приподнял брови.

— Ваш паяц наказан больше всех, — надломлено сознался он. — Теперь он в полной вашей власти! Только кивните — я еще спляшу или спою фальцетом, только бы ваш вечер удался и, может статься, вы меня простили.

Кармина отвернулась на клавиатуру, и ее пальцы у коленей дрогнули от нового волнения. Сладив с ним, она сумела протянуть сиятельному магу холодную руку.

— Садитесь, сударь, — повелела она с тихой горечью. — Гости уже извелись — ради них я вам позволю искупить вашу дурную шутку.

Габриэль победно коснулся губами голубых вен изящной кисти и живо сел на бархат близ девицы. Прежде, чем выказать готовность, он быстрым движением просунул между лилий какой-то маленький и незнакомый предмет. Кармина рассмотрела желтый камень, глянула вопросительно, но маг ей только подмигнул.

— Наше ожидание вознаградится удивительным дуэтом! — сообщил салону воспрявший Лардано. — Кармина и господин Дюран исполнят вам «Концерт для фисгармонии», в полной мере раскрывающей звучание этого чуда!

Несколько секунд Кармина унимала клокотание в груди, как полагала — возмущенное, потом ее кисти взлетели — и легкий вздох руками обозначил для второго музыканта миг начала. Первый звук родился из их пальцев в неземном безупречном согласии.

Четыре такта пропели привычно, а на пятом из камня между лилий всполохом вырвалась рыжая бабочка. Кармина едва не ошиблась нотой — спасла лишь вживленная тысячей повторов механика опытных пальцев. За первой бабочкой вспорхнула новая — лимонная, следом к потолку взвился густеющий фонтан из разноцветных крыльев.

Иллюзия! Как на старинном клавесине! И ее сотворил Габриэль?..

Гости ахнули и не вдруг смогли снова умолкнуть. Кармина кожей чувствовала их восторг от соединения летящей музыки с изящной магией — они почти забыли, сколь тяжким было для них ожидание! Она сама не могла оторвать от иллюзии краешка взора, хотя и следила усердно по нотам.

Габриэль играл беспечно и празднично — уж сколько дней они оттачивали эти мягкие пассажи! — и потому чаще обыкновения задевал сосредоточенного автора локтем. Один раз она бросила ему косой предостерегающий взгляд, и юноша тотчас же понял — собрал руки к себе и, показательно хмурясь, весь погрузился в мелодию.

С последним арпеджио замерло все: и быстрые руки, и молчаливые гости, и сердце Кармины.

Через миг мезонин всколыхнуло многократное «браво!». Очнувшись от чарующего плена песни труб, публика стала говорить, иные снова повставали, чтобы оказаться слышней для хозяина-мастера — и для его влиятельного гостя в черной форме.

Господин Лардано раскраснелся как жених и стыдливо трогал лоб платком с цветочками. Успех его творения был несомненным! Вопросы летели к нему один за одним: как в такой скромной конструкции уместился голос целого органа? Есть ли на трубках какие-то чары? Сколько таких инструментов он выпустит в год? Все это он проговорил еще до появления Дюрана, но возрожденное их любопытство готов был удовлетворить хотя бы и в десятый раз.

Кармина обняла батюшку глазами, счастливая не менее него. Говор не смолкал, публика соревновалась в изяществе похвал, кавалер в синем обещал написать этому новшеству оду. Вечер, едва не утопленный в общей тоске, искрил и восторгался. Фисгармония произвела фурор — и это господа еще не перешли к одобрению пьесы!

«Секретный гость» и соучастник этого успеха с подозрительной скромностью улыбался рядом и молчал.

— Вы справились, — одобрила Кармина.

— Я вас люблю, — ответил Габриэль.

Кармина вздрогнула. Порозовела пламенно, в тревоге завертела головой — но все столь оживленно делились мнениями о «Концерте» и великолепной фисгармонии, что даже батюшка не разобрал дюраново фиглярство в двух шагах.

— Вам непременно нужно было это говорить сейчас? — едва слышно спросила она.

— Разумеется! — как будто удивился этому вопросу Габриэль. — Потом вы бы меня прогнали, а теперь у вас такого шанса нет.

— Опять смеетесь, господин Лжескарабей, — девица боялась отвести глаза от «до-диез» — клавиши черной, как сукно нежданного близкого мундира.

— Ничуть. Я все решил еще вчера.

Маг, напротив, смотрел на ее профиль прямо, внимательно трактуя каждое движение ресниц.

— Что вы хотите? — качнулись они. — Моего ответного признания? Маленькой победы перед тем, как возвратиться в свет?

— Вообще-то я планирую жениться! Хотя формально господин Лардано не дал мне вчера благословения.

Кармина снова моргнула, не веря. Габриэль сватался к ней еще вчера? Событие пока единственное в ее жизни — а батюшка ни словом не обмолвился об этом!

— Отец разглядел вашу шутку насквозь? — угадала она, обретая крохи твердости.

— Боюсь, причины он имел другие, но его карты я теперь легко побью.

— О, вам такому нетрудно будет склонить на свою сторону кого угодно. Однако, не мешало бы спроситься и меня.

— Этим я и занят в данную минуту! — возмутился жених.

— Теперь, когда никто не слышит? Чтобы смеяться надо мной с тем вашим отбывшим приятелем, когда я стану ждать вас здесь годами?

— Скоро вы тоже переедете в столицу, — напомнил Габриэль, — я буду всегда там же, где и вы. Игнорируйте меня на вечерах, отказывайте — и в мазурке, и в руке, и в доме — но весь Итирсис будет знать, что я у ваших ног.

Картина для «оперы-буффа»! Кармина хорошо распознавала жанры, и всерьез поверить этим клятвам не могла.

— Мне придется остаться в затворе, — в том же тоне спектакля сказала она.

— Надеюсь, вы найдете жилье с палисадником, чтобы мне было где топтаться по ночам под видом собирания бессчетных светлячков.

— Я заведу собак, — пообещала барышня.

— О, пожалейте их — я все же снова маг.

— И мне от вас никак не отвязаться?

— Увы! Хотя я буду молчалив, и только каждую седмицу стану заявляться с предложением, пока ваш батюшка не сдастся и сам вас не уговорит.

— Неужто вы всерьез намерены жениться? — наконец, удивилась она. — Теперь, когда весь свет Итирсиса ждет своего завидного холостяка?

— Столице мы еще покажем — вместе, — значительно и вкрадчиво вернул ей Габриэль. — С маэстро Гарди я для вас договорюсь.

Ох! Поминать ее мечту — то был прием из запрещенных. Нельзя не брать в расчет, что уроки у прославленного композитора куда доступнее с возможностями имени и кошеля семьи Дюранов. Однако, больше тронуло иное — что новый важный Габриэль об этом не забыл!

Кармина краем глаза отметила матушку — та наблюдала дочь с такой улыбкой, в которой читалось едва не поздравление со свадьбой.

«Вот и славно, что он не открыл свое имя! — подсказала глазами она. — Ему бы не дали проходу семьи девятнадцати местных красавиц.»

Барышня выпрямилась.

— Что ж — воплощайте все, что нынче обещали! — не взглянув, разрешила она. — В Итирсисе я передам вам свой ответ.

— Я буду ждать, — закончил свою партию довольный Габриэль.

Опера вышла сценичной, но — искренней. Никак иначе маг не смог бы приползти и мямлить объяснения Кармине — сбежавший Бриль ему изрядно подфортил. Будущее их предрешено, хотя обиженная барышня и не без оснований так сердито теперь ставит перед ним высокие тетради аккуратных черных нот.

— Довольно, господин Дюран, — одернула она. — В программе следует романс, а вы и без того уже перевернули нам настрой. Мои ошибки будут все вашей совести.

— Приму на себя даже прошлые, — с готовностью кивнул ей Габриэль.

Кармина волновалась понапрасну — ее романс «Два сердца сентября» никогда прежде не звучал так хорошо.

20. Когда уезжаешь невовремя

В Тарлисе 12 сентября, среда

Почтовая станция плыла в туманной мороси.

Все, что днем имело форму и смысл, теперь обращалось набором пятен, шевелящихся в размытой сырой полутьме. Фонари освещали по большей части себя. Два из них горели при низкой постройке с длинным крыльцом, два — через дорогу напротив, кое-как очерчивая для глаза длинный междугородний транспорт и четырех печальных мокрых лошадей.

Пара молодцев обвязывала экипаж до столицы поклажей — один подкидывал, второй стоял на крыше и накручивал веревки со сноровкой бывалого морехода. Внизу топтались путники — кто с зонтом, кто в куполе — и охали-стенали на различные лады.

— Матушкин сервиз! — причитала девица. — Побережнее, умоляю!

— Мой чемодан под другой положи — в моем книги намокнут! — требовал ученый муж в очках. — Да не оторви ты ручку!

— Куда же мне пристроить шляпную коробку? — спрашивала леди у спутника справа. — Ведь сомнут!

Киприан стоял молча и не принимал участия в игре по сложению башенки из багажа — при нем был только мешок, и с ним юноша не разлучился бы ни за какие деньги. Еще две недели назад он посмеялся бы этому обороту — «Да кому б твои вещи нужны?» Однако, нынче он узнал — порой и затрапезный камзол покупают прямо на улице за непомерные суммы.

Узнал — и этот опыт оставил ему неприятный осадок потерянной почвы. Чужие деньги втянули его в чужой мир. Что-то сделалось с ним в доходном доме, что-то он стал о себе воображать, чего-то ждать, во что-то дерзкое верить. Итогом же — он все равно собирается ехать в столицу с единственным тощим мешком, только скучая о том, чем никогда не владел, да и глина теперь налипала на ноги.

Ожидая размещения в тесном общем транспорте с отсыревшими соседями, Киприан в который раз корил себя, что не уехал сразу. Если уж не вспомнил свое место в первый день, так следовало отрезвиться нынешним утром, пока хотя бы с неба не лило. Этот день все равно был ему отвратителен с первых минут.

Сначала к ним заявилась Кармина, лишила его сна и всполошила Габриэля. Тот поначалу болтал, потом с шумом носился по дому и под конец обрадовал известием о том, что Агата исчезла. Сообщил — и отбыл догонять коварного Бриля. Киприан остался с глупым видом сидеть на полу в одеяле.

Агата не брала спинета, но уехала, спасая свою бабку от суда. Нет, старой Сове юноша тоже зла не желал, однако этот ход перечеркнул все слишком быстро — по-видимому, ее внучка будет вынуждена стать женой Бриля. Пусть Киприан и не рассчитывал успеть восстановить свое имя прежде, чем Агате найдется в столице жених, но жалел судьбу юной девицы до зубовного скрежета.

Дом тогда опустел, все комнаты стояли беззащитно растворенными, и угрюмый студент вошел на половину дам. Осмотрел брошенные мелочи, украл забытую перчатку с подоконника и мрачно спустился по лестнице вниз.

— Завтрак ждет, господин юрист, — позвала хозяйка, когда он проходил мимо столовой арки.

Киприан собрался ей ответить, что конфитюры в него сегодня не полезут, но безотрадный вид Августы Генриховны его остановил — гости разбежались из ее безупречного дома как мыши, не бросив и доброго слова за труд. Если теперь последний, кто остался, отвернется от ее накрытого стола, она на глазах постареет.

— Благодарю, Августа Генриховна, я сейчас.

Показалось, что гиарка просветлела, когда обернулась повелеть Жанне добавить к чаю мед.

Киприан между тем заглянул и в квартиру Бриля. Личные вещи сановника его не занимали, но смутная надежда подтолкнула проверить — если они торопились и хватали только нужное, то, может быть…

Он вдохнул с дрогнувшим сердцем, когда в самом деле нашел на стене печальный горный пейзаж с яйцом в пустом гнезде.

Картину Киприан открепил от стены с осознанием полного права. Он будет куда лучшем ей хозяином, чем Бриль, и уж точно оценит повыше. Куда бы не пришлось ему идти, холст Агаты будет его вечным спутником — сама судьба подкинула его вместо утерянной броши. Киприан стал отрывать вульгарную золоченную раму, когда обнаружил, что позади нее торчит маленький сложенный лист. Чужой корреспонденцией юноша побрезговал — тем более, очевидно секретной, но пока откладывал ее на стол — увидел адресата. Письмо назначалось «Разгадчику брошеных гнезд».

Агата сберегла ему послание!

«Cher господин Сильвено!

Не поминайте злым словом бедную птицу, что не по воле бросает очередное гнездо. Она на миг поверила, что здесь могла бы взять другие краски и начертать иное впечатление — увы! Тот незавершенный холст, куда попали вы и стены тарлисского замка, она увозит за собой, а эти горы оставляет вам с надеждою… сама не ведая на что.

А.М.»

Ему потребовалось несколько минут, чтобы вернуть себе спокойствие. Подумать только — это почти признание! Ему, еще безродному, знакомому с барышней несколько дней и даже не открывшемуся первым! Только оно, разумеется, прощальное.

Судьба смеется опытным шутом — теперь у него есть и замена утерянному письму матушки. Тарлис перевернул его мир, а жить придется как и прежде — памятным предметом и строками на бестолковой бумаге. В старом письме еще проступала надежда, но в этом — только сгусток сожалений и вины. Если бы он говорил с Агатой прямо, если бы не подозревал, сказал ей имя — как бы повернулся их путь? Впрочем, кто-то же взял изумруды…

Тогда опустошенный Киприн в который раз хотел идти из города — привычно, как был, с новым холстом, новым письмом и своей древней помятой «риторикой». Однако, снова пожалел гиарку и подсел к ней за стол, чтобы стучать вареное яйцо изящной ложечкой. Вслух они посетовали поведению гостей, но разговор все равно не сложился.

— Не нужно ли вам чего? — напоследок спросила хозяйка своего самого тихого гостя. — Хорошо ли убирают у вас, заряжены ли лампы и ловушки?

Гиарка говорила о ловушках на жуков по углам комнат, но юноша вспомнил тогда о другой, что на лестнице под простынью. Ухмыльнулся невесело — тут идеальный Габриэль ошибся, никому она теперь там не нужна.

— У вас превосходный дом, Августа Генриховна, — тщательно высказал он. — Все здесь намного выше, чем мои запросы.

После завтрака он разрядил сирену Габриэля — не доставало еще обеспечить припадок бедняжке Жанне, когда она в урочный день генеральной уборки станет отряхивать с простыни пыль. Вернулся к себе в гостиную и стал там в середине, озираясь. Ему и прежде было трудно находить себе в этом доме занятие, но тогда он имел хотя бы подобие цели — то вглядывался в хозяйку, ища разговора, то наблюдал или слушал Агату. Теперь все расплылось. Бриль увозил свою леди, Габриэль скакал где-то за городом, выручая свою — один он, Киприан, топтался тенью, так никому и не сгодившись.

«Надо было сразу уезжать. Хотя бы не изображал ничего из себя.»

Не выпускала только мысль, что Габриэлю удастся догнать и возвратить Агату. Шанс крошечный — но пока он был, ноги наружу не шли.

Выйти пришлось один раз, когда Кармина снова, смущаясь, пришла просить о помощи — им требовался маг, чтобы спустить лишние клавесины из мезонина в столовую. Бриль их подвел и тут, так что батюшка хотел искать знакомых магов, но барышня припомнила ближайшего — соседа, о котором говорил ей Габриэль. Киприан подсобил, ощущая себя хотя бы не совсем никчемным. Когда последний инструмент потоком опустился с балкона на крыльцо и там его подхватил Жан, юная хозяйка чуть помялась, очевидно, желая пригласить студента к вечернему дебюту, но состав гостей был так солиден, что сомнение читалось на ее челе. Киприан все понимал и сам откланялся раньше, чем она совершила какую-нибудь жалостливую ошибку. Вскоре к ним стали съезжаться.

В сумерках и Габриэль возвратился — один.

Черные пряди прилипли ко лбу, щетина выросла, но против ожидания — глаза сощурились коварным предвкушением. С собой он приволок букет рыжих лилий и потребовал в спальню воды. Плескал там, чаровал — и через четверть часа вышел приторно-гладкий в элитной форме боевого мага.

Киприан глянул на этот пафос, и ему сделалось тошно. Апломб Габриэля теперь объяснялся вполне — с такой-то силой!

— Габриэль Дюран, к вашим услугам, — шутом склонился тот. — Пора, наконец, познакомиться как следует.

— Бертран Фьери, — с вызовом ответил и студент.

Габриэль поднял бровь и потряс его руку. Большего любопытства, однако, не проявил, и в прежнем чаду перелетел через улицу — выручать и поражать свою Кармину.

Киприан опять остался и плотно затворил окно, чтобы не слушать фисгармонию.

Вечер темнел быстрее обычного — сползались тучи. Агата уже скоро сутки в пути, должно быть, готова плакать о себе, но ради бабки — держится. Сколько недель и постоялых дворов ей придется пережить до Валиции? Обычно это был удел Киприана, а нынче он, напротив, размяк в домашнем тепле.

Юноша оглядел гостиную. Теплая, сухая, с любовью обставленная и украшенная неравнодушной к своему занятию хозяйкой. Скатерти, ковры — все сочеталось между собою. Чистые шторы висели на месте, подхваченные по краям широкими бантами. Все это слишком стало пахнуть домом — подобная привычка не к добру. Разве это — его? Даже гиарка-императрица с портрета взирала осудительно — по-видимому, укоряла вдобавок за дебош, устроенный в дому своей землячки.

Киприан под этим взором поднял шпагу, которую бросил еще ночью, и укрепил кое-как на стене. Оглянулся — в углу лежал и клинок Габриэля. Посмеялся — вот уж кто не станет заниматься наведением порядка! Киприан потянул второе оружие сам, но вялое уныние сказалось и на ловкости — острие зацепило глиняный кувшинчик, чарованный в приманку для домашних насекомых. Ловушка опрокинулась и выплеснула богатый летний улов на полметра по полу.

Россыпью легли иссушенные мухи, клопы, тараканы, белые гусеницы и еще горсть незнакомых зеленых жуков. Киприан наклонился и обмер.

С минуту он смотрел на этот сор, потом смел чарами обратно очень бережно, не оставив ничего зеленого на досках. Поставил на место ловушку и еще поглядел на нее, склонив голову несколько вбок.

Все поводы быть в этом доме иссякли.

Правда, прямо говорить об этом с гиаркой он не станет. Она и так скоро поймет, что Габриэль — Дюран, а не Фьери, которого она должна бы опасаться. Страх перед заимодавцем перейдет на студента, а ловить на себе ее ужас Киприан-Бертран вовсе не желал. Тогда он оконательно уверился: пора.

Регулярный рейс до столицы, возможно, еще сегодня ходит, а если нет — юноша двинется пешком, ему не в первый раз. Вещи он сложил в мешок за две минуты, бережно свернул туда агатин холст, набросил плащ и спустился почти прежним Киприаном, только в одежде поновей и обуви покрепче. Гиарка поправляла свежие хризантемы в столовой и обернулась на шаги.

— Съезжаю, Августа Генриховна, — сказал Киприан. — Я что-нибудь вам должен?

— И вы? — опали руки женщины. — Такая спешка?

— Да, знаете, давно уже был срок.

Августа Генриховна все еще терялась, даже крахмальные оборки белого чепца будто обвисли.

— Спасибо, что вы не забыли прощаться, — смиренно сказала она. — Вы мне ничего не должны.

Глядя на юношу в сером плаще, Августа невозможно захотела сделать ему что-то доброе, но даже пирожка в дорогу не осталось в закромах.

— Не забудьте купить пряник в лавке на углу, — добавила она. — Там всегда берут на память из Тарлиса.

Неловкая забота Киприана тронула.

— Благодарю. Тарлис хорош… и ваш дом очень славный.

Гиарка улыбнулась с горечью, напоминая — вам ли не ведать, что дом отнюдь не «мой» и таковым не будет. Юноша серьезно огляделся и шагнул поближе к ней.

— Вы спрашивали, все ли хорошо в квартире, — напомнил он как-то загадочно. — Так вот — очистите ловушки для клопов.

— Спасибо за радение, господин Сильвено, я велю Жанне их тотчас сменить.

Она как будто понадеялась, что чистые ловушки заставят гостя передумать и остаться хотя бы на несколько дней, но Киприан добавил тихо:

— Прошу вас, очистите сами. Лично и одна. Это существенно.

Гиарка нахмурила бровь.

— Как вам будет угодно, — отозвалась она машинальным согласием на частые чудачества жильцов.

Киприан почувствовал, что этой фразой она точно проложила между ними ту черту, которой он не ощущал доселе, хотя и звался «господин». Кивнув, он тоже слишком по-дворянски выложил на стол чаевые для прочей прислуги и, не задерживаясь далее, покинул маленький доходный дом на Дубовой улице.

Морось догнала его еще в пути на станцию. Купол от капель он поставил без труда, но общая унылость вечера уже переходила в непроглядную тоску.

«Откланялся бы в первый день — шел бы по суху», — зло повторил себе путник.

Пряник на углу он покупать не стал. На станции впервые за день выпала удача — последний рейс на Итирсис отбывал через час.

21. Паучиха

В Тарлисе 12 сентября, среда

Августа Генриховна завершила хлопоты к позднему вечеру. Ужинала в одиночестве за круглым сервированным столом, но неизменно распорядилась о полноценном завтраке с оладьями на утро. Велела убрать и брошенные комнаты — сегодня их не трогали, еще надеялись, что недоразумение решится, и стрекот Агаты вот-вот пролетит на весь дом.

Озаботившись порядком, Августа вспомнила и странную просьбу господина Сильвено о чистке ловушек. Его беспощадный приятель Скарабей еще не возвращался от соседей, так что квартира юношей стояла в этот час пустой и приглашала выполнить наказ без промедления. Прихватив из-за печи ведро для сора, гиарка без охоты поднялась.

Шпаги на стене гостиной висели не так, как следовало, и хозяйка цокнула, сварливо помянув неряшество мужчин с их вечной тягой к оружию. Как им удается превратить самое благоустроенное жилье в нору? Даже господин Бриль, все лето безупречный, выкинул типично мужской фортель и бросил комнату как после побоища.

Скарабей изощрялся иначе — его спальня с первого дня обеспечила Жанне истерику, после чего комнату чистила только лично гиарка, и та всякий раз содрогалась. Она и теперь без пиетета посмотрела на жуков и мстительно пересыпала в ведерко их сухих собратьев из ловушки за шкафом. Уже собралась вернуться для опустошения такого же артефакта в гостиной, когда хозяйский глаз отметил новую напасть — в углу над скомканной кроватью раскидывал сети паук.

Приманивает их Скарабей, что ли?

Августа отставила ведро в большой решимости. Вооружилась она вмиг — сняла передник и скрутила плотный жгут, — затем поставила скамеечку для ног и постаралась домахнуть до паутины. Оружие ее было грозно, однако, несколько коротковато. В сомнении гиарка посмотрела на кровать, но боевой пыл взял верх — она скинула туфли и встала прямо на ложе, получив беспрепятственный доступ к вражескому лагерю. Устраивать охоту в ее доме — вы только подумайте! Августа замахнулась на паутину, когда с тыла ее догнал негодующий голос союзника этой вражины:

— О, Августа Генриховна, разве подобает женщине быть столь жестокосердной??

Раздосадованная гиарка обернулась на последнего оставшегося жильца, с которым предпочла бы попрощаться первым. Он снова обрядился в форму боевого мага, какую она видела на нем в ночь заселения, и смотрелся человеком, чья жизнь и вечер в равной мере удались.

— Я убираю от вас паука, господин Скарабей, — твердо обозначилась она, стоя босыми ногами на его простынях. — Это мой долг.

— Я вас об этом не просил! Мы уже подружились!

— С пауком, осмелюсь уточнить?? — подняла брови Августа.

«Зачем из квартиры уехал Сильвено, а не этот сумасшедший изувер?»

— Не пауком, а паучихой — ласково поправил Скарабей. — Взгляните, какая крупная, пауки не бывают такими. За что же нам с вами ее гнать? Она лишь радеет о пропитании, подобно вам самой, любезная хозяйка.

— Это совсем не означает, что я должна ей уступать мой дом.

Это «мой» царапнуло ее саму, и Августа на миг испугалась — какую издевку ей бросит в ответ Скарабей, лишивший ее накоплений? Однако, тот не утерял своей привычной маски благонравия:

— Разве она помешает? К тому же, паучиха к добру — по ладийским поверьям скоро вы получите письмо.

— Я давно уже не жду от почты ничего, кроме счетов.

Из упрямства она вновь замахнулась жгутом, чтобы снять паутину, только верткий Скарабей опять ее прервал:

— Кстати, о вопросах капитала. Отчего вы не звали ловцов, когда пропали ваши изумруды?

Августа побледнела — благо, была отвернута к стене. Рука с передником опустилась, сжались крепкие неутомимые плечи, а ум заметался пойманной мухой — что это еще? Новая хитрость? Гиарка снова повернулась к Скарабею, глядя чуть вниз с эшафота кровати.

— Для чего мне тревожить господ дознавателей? — спросила она, устремляя на кровопийцу свой самый бестрепетный взор.

Палач поднял черные брови.

— Удивительный вопрос, Августа Генриховна. Разве вы не желали бы их возвратить?

— А у меня имеется такое право?

Габриэль прищурился на нее с подозрением.

— Я полагал, средства вами честно заработаны.

— Вы так полагали? — переспросила гиарка.

«Что за паутину он плетет??»

— У меня нет повода предполагать иное, — Габриэль начал думать, что кто-то в этой комнате здоров не в полной мере или он снова на подмостках с какой-то незнакомой оперой.

Гиарка смотрела с вызовом, но подбородок ее потихоньку терял высоту, а лоб становился мрачнее. Молчание продлилось дюжину секунд, и забытая паучиха в углу с облегчением продолжила работу. Августа дважды открыла рот попусту, на лишь на третий обрела достаточно смелости для уточнения:

— Так вы их не брали?

— Августа Генриховна!! — диким шепотом ответил Скарабей.

В это мгновение гиарка ясно разглядела, что заимодавец никогда не трогал и даже не видал ее матраца. Все эти дни она подозревала не того и дала настоящему злодею фору. Кем бы он ни был — он уже не здесь, ибо все трое прочих гостя далеко.

— Кто же тогда взял мои чарованные изумруды? — просипела она.

— Я о том и толкую, что вам бы следовало вызывать ловцов, — воскликнул юноша и вдруг переспросил, уколотый внезапной мыслью: — Погодите! Вы говорите, что изумруды — чарованные?

— С магией для лучшего сияния, — лепетала Августа, шагая с кровати на пол.

Ей показалось, что в лице гостя промелькнуло озарение.

— Когда они пропали? — подался он вперед.

— В день вашего выезда в оперу, — под пеплом ее надежд зажглась почти невидимая искра.

Габриэль запрокинул голову и кого-то вполголоса проклял.

— Моя вина! — добавил он. — Мне жаль.

Сиротливая искра в Августе угасла. Женщина теперь не понимала даже, как ей следует составить свой вопрос, чтобы не попасть впросак вторично. Она стояла и смотрела уже снизу вверх, вся в бледных пятнах по щекам. Габриэль продолжил сам, зло потерев рукой по шее.

— Мои южные светляки. Их притягивает магия камней и они забирают их для постройки своих кладок.

— Светляки?

— Да, жучки. Я привез четверых, но Жанна опрокинула колбу, и они меня тут же покинули. По-видимому, они учуяли ваши сокровища и перетаскали через щели.

— Мои изумруды унесли ваши жуки??

Нет, это звучало уж слишком нелепо — не могла же ее жизнь порушиться проказами каких-то насекомых! Она так рьяно защищала дом от них!

— Это довольно вероятно, — кивнул, однако, Скарабей.

— И где они могли устроить свою кладку? — обмерла гиарка.

— Едва ли в холодное время ушли далеко, — прикинул энтомолог. — Но заряд они выпивают из камней очень лихо, даже мне его не услышать сейчас.

— Стало быть, они выбирают тепло? — не отпускала соломинку женщина. — Мне нужно разобрать по бревнам свою кухню?

— Тепло или укромное темное место, пропитанное магией, — согласился Габриэль.

Например — ловушку для клопов. У Августы Генриховны пересохло в горле.

— Вот о чем говорил мне добрый господин Сильвено…

Она коротко глянула на пустую ловушку в углу спальни и бросилась мимо юноши в гостиную. Упала коленями в пол, растянула на досках свой измятый белый передник и вытрясла на него все содержимое второго артефакта.

На ткани среди высохших жуков ей тускло подмигнули изумруды.

— Mein Gott…

Августа всхлипнула. Движения опытной хозяйки стали вдруг неловки, как у младеницы — с первой попытки даже не сумела подхватить ближайший изумруд. Она вновь подняла руки и отерла ими лицо, лишь после этого смогла дрожащими пальцами выбирать зеленые камни в ладонь.

— Красавцы мои, — прошептала им Августа по-гиарски. — Мое упование.

Женщину едва не отодвинул подлетевший Габриэль.

— Братцы! Как же вас так? Упустил вас на вашу погибель!

«Страшный Скарабей» упал на колени рядом и стал разыскивать в общей серой куче тельца своих южных приятелей. Что-то круглое с выпученным брюшком изможденно помахало ему лапкой.

— Шевелятся! — вскричал он. — Магии напились, так что не сразу взял моих бойцов ваш злодейский артефакт! — он победно зыркнул на хозяйку. — Но истощились-то как, други мои! Жестокая вы женщина — ведь сколько жизней тут перевели!

— Счастье мое, дом мой будущий, — не слушала его Августа, слагая и считая свои крошечные камни. На месте оказались все — усердие жуков при переносе было достойно даже восхищения.

— Насилу вас нашел, проказники, — журил Габриэль светляков как детей. — Еще набедокурили! Да сами едва не померли в плену у бессердечной женщины!

— И хорошо, что на ловушки не жалела! — Августа раздвигала насекомых, задумавшись, не принесли ли светляки ей что-нибудь еще, возможно, от соседей. — Искали бы теперь своих проказников по городу.

За спинами старателей кашлянула перепуганная Жанна.

— Я, кажется, не вовремя? — осторожно вмешалась она в этот слаженный дуэт.

Спины раздвинулись и явили ей передник, полный тараканов и клопов. Лицо девицы побелело на глазах. Она боком шагнула обратно к двери, но Августа уже сжала кулак с изумрудами и поднялась представительно. Жанна отодвинулась боком в самый проем и, уставившись в безопасный для глаза косяк, протянула хозяйке бумагу.

— Письмо вам, Августа Генриховна.

— Ай да паучиха! Я же говорил! — вскочил и Габриэль.

— Разве ты была на почте? — усомнилась хозяйка, посмотревши на тьму за окном.

Горничная бросила новый встревоженный взгляд на мага в драматическом черном.

— Нашла его в кухне, под корзиной с бельем, — призналась осторожно. — Кажется, я ненароком зацепила его со стола у господ наших гостей, когда о той седмице снимала портьеры…

На счастье, Скарабей ничуть не осердился и даже не выказал какого-либо узнавания этой бумаги, зато нахмурилась в непонимании гиарка.

— Отчего тогда ты принесла его мне?

Жанна еще внимательнее посмотрела на след от сучка на доске.

— Читаю я не шибко, но будто ваше имя здесь упоминается.

Августа глянула на гостя, но тот пожал плечами, всячески отрекаясь от притязаний на это письмо. Все еще находя себя несколько бесчестной, женщина приняла послание в свободную от изумрудов руку — кому-то неизбежно выяснять, чья это собственность. Избавившись от бумажки, за которую могло еще влететь, Жанна с облегчением сбежала вниз по лестнице.

Те строки, что Киприан зазубрил наизусть, Августа Генриховна видела впервые.

«Дорогой друг Августа!

Это послание, надеюсь, достигнет тебя ранее, чем я сама, так что ты не будешь тяготиться нашим появлением.

Мы никогда не требовали от тебя того, что могли бы по праву закона, но нынче пришло время попросить хотя бы милости. Если ты еще помнишь былое — не отвернись от нас в часы несчастья, когда мы лишены крова и средств. Решаюсь просить не ради себя — но ради мальчика, которому ты помогла увидеть свет.

Надеюсь быть у тебя в Тарлисе к началу осени.»

Августа едва не выронила изумруды из ладони.

Когда составлено это письмо? Бумага далека от свежести… Леди Ванесса ехала в Тарлис — но так и не прибыла? Она страдала от нужды, а не искала мести? Впрочем, быть может, письмо устарело давно!

— Это ваше, — протянула она его лже-Скарабею, надеясь вместо гнева получить, наконец, его разъяснения. Сегодня он вел себя мирно и, как оказалось, ее разорить не мечтал.

— Впервые вижу, — равнодушно отозвался Габриэль.

Августа изогнула брови.

— Но это написала ваша матушка!

Маг посмотрел в бумагу вторично и снова отрекся:

— Не слишком похоже. Да и леди Дюран едва ли состоит с вами в переписке.

— Леди Дюран? Разве вы — не Фьери?

Габриэль выпрямился и расправил плечи.

— Побойтесь Бога, Августа Генриховна! Как я мог бы перепутать себя с какими-то Фьери?

Фамилия прозвучала для него знакомо, но припомнил он ее не вдруг.

— Однако, ваша брошь на шляпе! — наступала Августа. — Она принадлежала леди Ванессе Фьери!

Здесь юноша слегка запнулся и туманно повертел в воздухе кистью.

— А! Видите ли — брошь я одолжил у Киприана.

Этот простой факт вышиб из собеседницы дух.

— Брошь и это письмо принадлежали господину Сильвено??

— Он сегодня как будто назвался тем вашим Фьери, — вспомнил, наконец, и Габриэль, наблюдая ее удивленно.

— Но он же беден, точно мышь!

— Ну, это дело я слегка поправил, — скромно обозначил маг. Августа как не слышала.

— Он отыскал мне изумруды, имел на них право — и не присвоил ни один? — прозревала она. — Уехал, не открывшись?

— Наш Киприан уехал? — согласно возмутился Габриэль, понимая ее через слово. — Мне не сообщил! Разве я ему чужой? И как вы его отпустили?

— Как я его отпустила... — бледно повторила Августа, и отчаяние захлестнуло ее всю. — Как я его отпустила?!

Сделав три деревянных задумчивых шага, гиарка глубоко вдохнула и бросилась вниз по ступеням. В свою каморку заглянула лишь на миг, чтобы в шкатулке закрыть изумруды, и уже через минуту на ходу завязывала капор. Брошенный передник с тараканами тщетно укорял ей сверху вслед, что подобная неряшливость простительна только мужчинам.

***

Потолок почтовой станции с полупогасшей лампой навис над Августой как фатум. С платья капало на пол, ленты капора обвисли, обвисли и руки вдоль шерстяного плаща.

— Точ-но ли отбыл? Не будет другого? — в растерянности повторяла она с усилившимся от волнения акцентом.

— Последний на столицу? — отбивался от ее нападения смотритель в клочковатой бороде. — Три часа как ушел. Приходите наутро.

— Что же мне делать? — не отступала гиарка. — Мне теперь нужно, очень!

Зала, где днем толпы пассажиров ожидали экипаж, теперь была полна только грязных стаканов и крошек. Последние смотритель не то собирал в тряпку, не то стряхивал на пол, но возможностью отгородиться от налетчицы столом воспользовался живо.

— Мало ли — нужно, — философически заметил он, обмахивая его с дальней стороны. — И другим тоже нужно, да ждут себе ровно.

Перекинул тряпку через плечо и в ореоле занятого служащего скрылся со стаканами на кухне. Августа догнала его и там, но осталась в проеме.

— А юноша, темный? — не сдавалась она. — Тоже отбыл? Лет двадцать пять ему, мешок при нем. Серый.

Смотритель складывал стаканы в таз у печи.

— Что, сын убежал? — усмехнулся сочувственно.

— Почти что сын, — удрученно сказала Августа. — Упустила.

— Покорять, стало быть, столицу?

Стаканы в тазу бряцали, наполняя воду соринками черной заварки. Августа утерла перчаткой щеку.

— Учиться, — сказала она через силу. — По юридической.

— Задушила ты, мать, вон какая напористая, — поучительно заметил ей смотритель, пряча край улыбки в бороде.

— Я же его не держу, — устало ответила «мать». — Только очень он быстро. Пряники тарлисские не взял, должно быть…

— Не этот ли? — сдался смотритель и кивнул в залу позади хозяйки. — Один тут не влез, барышням уступил. Тем тоже — «нужно». А ему из-за них на полу ночевать.

Гиарка обернулась к темному углу. Толком и не рассмотрела ничего, но оттуда с тяжкой обреченностью сама поднялась ей навстречу фигура.

— Я что-то забыл, Августа Генриховна? — спросил тонкий голос студента.

Ответить она не сумела. Шагнула вперед, остановилась и не с первой попытки проглотила раздувшийся в горле комок. Даже голос его так походил на тембр Марка Фьери, мужа леди Ванессы — как не отметила сразу?

— Случалось что? — вышел от лавки юноша. — Сокровище свое нашли?

— Нашла, — выговорила медленно она, ища его глаза в глубоких тенях от угасающей лампы. — Нашла, Бертран Маркович.

Его плечи дрогнули от вздоха, а в другой миг одинокая гиарка уже обмякла на них всем весом обретенного под вечер жизни утешения. Едва подсохший плащ Киприана тотчас же снова намок, причем на вороте вблизи лица — совсем не от сентябрьской мороси. Августа втягивала носом, не вдруг исторгая слова из зажатого горла.

— Сразу не сказали отчего? — прошептала она. — Зачем мучили?

Юноша растерянно подержал руки в воздухе и все-таки осторожно свел их за спиной у той, которая принимала его в мир и пела колыбельные.

— Только от вас и узнал, — продавил он ответ. — Я не помню семью, где родился.

— По письму меня нашли?

— По нему. Мне в самом деле не нужно от вас ничего! — юноша попытался на мгновение отстраниться и говорить солидно, убедительно. — Прошу вас только повторить свое свидетельство о моих родителях людям из Приказа, когда я займусь выправкой имени. А этот долг…

— Все повторю, — перебила она. — А прежде вам о них поведаю. Останьтесь, хотя на седмицу. Раньше не пущу.

Крепкие руки сдавили юношу так, будто боялись отдать обратно темной станции, свидетельнице тысячи разлук.

— Я останусь, — уступил Киприан-Бертран и тоже был вынужден шмыгнуть. — Так уж быть, не уеду без пряников.

22. Эпилог

Итирсис, столица Ладии, год спустя

Зала столичного особняка Дюранов бессовестно сияла сотнями чарованных огней — потомственные маги могли себе это позволить. Гирлянды цветов занавешивали непомерно высокие окна, паркет блестел как озеро в горах, с потолка взирали полунагие голубоглазые музы. Пахло духами, деньгами и сахаром.

Габриэль отыскал Киприана у самого входа.

— Так и знал, что ты мнешься здесь! Разве тебе не хочется лукума? — махнул хозяин рукой на столы вдоль оконных проемов.

— Я с прошлого раза только зубы разлепил, — ответил студент в своей обычной пасмурной манере. — Давай как обычно? Обещаю, я всех обойду, а потом незаметно исчезну.

Практику эту он освоил хорошо, потому что никак иначе не сохранил бы разум в столичном высшем свете. Вместе с правами вдруг явились и обязанности, ибо фамилия его теперь была Фьери. Историю его семьи раскопали не вдруг, но в апреле рассказ Августы Генриховны был дополнен сведениями от Приказных, и ткань его жизни сложилась.

Матушка, леди Ванесса, тридцать лет назад вышла за отца против родительской воли. Марк Фьери был небогат и малознатен, как и сама невеста, так что их союз не приняла ни одна из семей, уповавших на большее. Оттого молодые Фьери жили несколько уединенно на восточном краю империи. Августа долго служила у них экономкой и в самом деле приняла на руки их позднего первенца. Других детей Фьери не обрели, а через два года в их доме случился пожар. Ночь даже магов застала врасплох — господин Марк задохнулся в своей спальне первым. Леди Ванесса осталась на пепелище с сыном и без средств. Помощи от местных обществ было мало, письма родным не обрели ответа, так что она решилась выбраться в Тарлис к верной Августе. По-видимому, по пути их настигла разбойничья шайка — наемный экипаж и тело леди Ванессы приказные тогда нашли в лесу, но двухлетний Киприан ускользнул и убрел далеко. Чудом его не тронуло даже зверье, однако люди встретились лишь через несколько дней в ельнике на территории соседнего уезда. Об ограблении кареты там не слышали и мальчика с ней не связали. Брошь-бронзовка была приколота к его воротничку, а письмо нашлось за пазухой с полустертым угольным солнышком на обратной стороне — леди Ванесса, по-видимому, выдавала его сыну для рисования в долгом пути. Путь этот она не завершила…

Обретя имя и сословие, Киприан несколько посомневался, но все-таки составил наудачу два письма — родным по отцу и по матери. Первые ответили вежливо — двоюродный брат обещал скоро прибыть в Итирсис по делам и найти время для знакомства. Вторых письмо не нашло — семью Ванессы давно забрала эпидемия.

Экзамен в Ладийский университет Киприан выдержал и совмещал теперь учебу с мелкой службой. Габриэль, еще уезжая верхом из Тарлиса, вернул брошь и камзол, но обещал студенту отыскать его в столице. Угрозу он сдержал и взялся за приятеля всерьез — долбил с ним этикет, вытаскивал в салоны и беспрестанно сводил с «нужными людьми». Киприан-Бертран терпел и обреченно осваивал танцы. Имя он так и оставил двойным.

— Отпусти меня в синее море, — взмолился он Габриэлю. — Мне еще до утра переводить валицианское право.

— Э, нет, не сегодня! — тот категорично подхватил его под локоть. — Я тебя нарочно позвал, дорогой студиозус, ради сюрприза.

— Сюрприза! Их я ненавижу почти так же, как медленный вальс.

— И напрасно! — хозяин вечера слегка склонился к его уху. — Наш старый друг Бриль возвратился в столицу! Знал бы ты, чего мне стоило заполучить его на этот вечер, да еще так, чтобы их семейство больше нигде не успело себя проявить!

«Бриль! — Киприан обмер. — И с Брилем — она?..»

Год от последней встречи с Агатой прошел как странный сон — да и сама встреча, те несколько дней в одном доме, казались теперь нереальны. Он только начал приходить в себя — и вот восторженный приятель нашел способ вновь разбередить смирившуюся душу.

— Зачем? — еще мрачнее спросил вслух. — Мне в том какая радость?

Габриэль закатил глаза.

— Как же ты не поймешь? Если первым не объявишься Агате на глаза — потом тебя ее поклонники не пустят! Она теперь из-за границы, при деньгах. Добейся первого танца, уж с полонезом ты справишься. Если она отдаст его тебе — считай, все слажено.

Киприану сделалось противно: слажено? С замужней леди Бриль?

— Пускай с ней танцует ее достойнейший избранник.

— Я об этом тебе и твержу! — подмигнул Габриэль.

Новость, выявленная вчера, жгла ему язык, и он едва держался.

Габриэль оглянулся на Кармину в глубине зала у инструмента, но отпускать Киприана пока не рискнул. Вечер наполнялся, гости раскланивались, угощались и острили кто во что горазд. Подходили к хозяину, скользили взглядами по его протеже, но оставляли скромного студента без сарказма — привыкали, что Дюран его опекает, и будет дальновиднее смолчать. Киприан все равно их мало слышал — разум затмило предвкушение тяжелой и желанной встречи. Волнение душило так, что он готов был совершить побег, но Габриэль бдительно следил за его взглядом. Хозяин и сам радостно вдохнул, когда глашатай объявил долгожданное имя.

— Господин Пьер Бриль и леди Анастасия Бриль! — прозвенело от широких дверей. — Леди Агата Мола!

Киприан позабыл, где он есть. Девичья фамилия у той, кого он полагал женой Бриля! Значит, ее не отдали ни сановнику, ни кому иному?..

Агата входила в залу Дюранов, верная себе — живо, любопытно и что-то без умолку твердя Анастасии Карловне, чинно плывущей под руку с Брилем. Как барышне к лицу голубой атлас заграничного платья! Как радостно смотрит она, не вынужденная изо всех сил нравиться и искать партию в каждом приличном кавалере!

Впрочем, те сами сбились тотчас же вокруг нее — кто не оценил ее румянец, те оценили блики диадемы в волосах. Воспитанница господина Бриля — статус видный, кроме того, невесть откуда прошел уже слух и о приданом от бабки. В атаку устремилась половина молодых господ в душистых манерах и шейных платках. Киприан попытался остаться столбом позади всех, но Габриэль сжал его локоть крепче и потащил с собой приветствовать гостей.

— Что я говорил? — с жаром ликовал он по пути. — А ты едва не убежал! Мы вчера с Лардано встретили их в парке. Наш коллекционер простил Анастасию Карловну, все их недоразумения разрешены.

Право хозяина позволило ему отодвигать других гостей без чрезмерно куртуазных церемоний. Поприветствовав старших Брилей, он обернулся к девице.

— Агата! — поклонился он лукаво. — Счастлив, что заполучил ваш первый выезд в Итирсисе! Леди Кармина тоже польщена — вы еще услышите ее игру сегодня. Но более всех рад мой приятель — вы ведь его не забыли?

Габриэль вытолкал бледнеющего юношу из-за своей спины и поставил поближе. Пришлось дать ему в спину еще один тычок, чтобы он догадался целовать барышне руку, пока молчит рыбой и подбирает слова.

— Здравствуйте, Киприан, — светло улыбнулась Агата.

Мягкость ее голоса опять швырнула Киприана в бурю — это она искренне? Или из вежливости? Или…

— Как вы нашли Валицию, Агата Арсеньевна? — сумел, наконец, выдать он ужасную банальность, но победою стало даже начать разговор.

Агата отвечала с той же оригинальностью.

— В Валиции прекрасная природа!

Миг посмотрев на Киприана, она добавила чуть менее легко:

— Я написала несколько горных пейзажей.

Киприан опять пропустил вдох — ему слова барышни открыли куда больше, чем другим, претендовавшим на ее внимание.

— В них еще встречается тема яйца и покинутых гнезд? — осторожно спросил он.

Показалось — или она покраснела?

— В каждом из двадцати семи, господин Сильвено.

Если бы не публика, Киприан бы себя ущипнул. Он обнаружил, что еще не отпустил ее руку, но Агату это, кажется, устраивало. Говорить отчего-то стало еще тяжелее.

— Моя фамилия теперь Фьери. Я расскажу вам, пока... — ему пришлось сглотнуть, чтобы найти решимость: — Не подарите ли вы мне полонез, леди Мола?

— Разумеется, — ни на миг не задумалась барышня, только что отказавшая в танце троим.

Киприан уже не видел никого вокруг, но Габриэль отметил, как вытянулись лица прочих кавалеров. Теперь он мог, наконец, отпустить подопечного и переметнутся к цветочной арке, под которой Кармина ставила на клавесин свои ноты.

До музыкальной части оставалась лишь одна, но неизменная формальность. По его решительному шагу гости обнаружили, что время подошло, и обступили маленькую сцену. Габриэль в темно-синем камзоле весь вытянулся перед исполнительницей и завел:

— Кармина Серафиновна! Двенадцать дней мы были с вами знакомы прежде, чем я пал к вашим ногам, а вы меня отвергли. Двенадцать месяцев я повторяю вам прилюдно, что не мыслю жизни без вас! Сегодня — двенадцатый раз, когда я спрошу вас — явите ли вы, наконец, милосердие? Примите ли мою руку и бедное сердце?

Сердце было бедное, но протянутая рука с фамильным перстнем — даже весьма наоборот.

Представление с ангажементом молодого Дюрана повторялось в Итирсисе часто. Поначалу занимало публику, потом начало ей несколько надоедать, а через полгода стало неотъемлемой частью вечеров и принималось уже как традиция. Кармина не вовсе отворачивалась от поклонника, но и не спешила за него.

— Зачем нос воротит? — спрашивали в половину голоса мужи. — Не каждой приезжей такая удача!

— Оттого и воротит, — поясняли им мудрые жены. — Гордая. Если сразу пойдет — ей до старости будут поминать, что Дюран до нее снизошел. Хочет прежде сама единицею сделаться.

— Сегодня дебют ее третьей сонаты! К клавесину пройти не дают, ручки целуют, над Дюраном посмеиваются. Разве не сделалась?

Дамы пожимали плечиками — разберется Кармина, а Дюранам не мешает спеси сбить.

Габриэль стоял перед Карминой возле клавесина — одного из двух, приобретенных им у ее же батюшки, чтобы тот мог оплачивать столичные счета и уроки маэстро. Барышня, хотя и названная гордой, глядела тихо и потерянно. Спектакли Габриэля ее смущали всякий раз, и прилюдные отказы — щелчки по его самолюбию — давались ей непросто и без радости. Он пробовал устраивать сватовство и камерно — в маленькой гостиной при одних родителях, ибо весь год принимался в их съемной квартире как ближайший знакомец — однако, это тоже не возымело действия, и Габриэль вернулся к прежней схеме с шумной помпой. Салоны для представления новых композиций талантливой Кармины, разумеется, настырный кавалер организовывал в своей усадьбе. Фисгармонию тоже давно приобрел и установил в кабинете, положив начало новой музыкальной моде. Сам играл часто, но младших брата и сестру подпускал к инструменту с ревностью. Родители, поначалу не нашедшие в себе большого восторга по поводу выбора сына, вскоре примирились, тем более, что на карьерных амбициях его сердечная травма не слишком сказалась — Габриэль теперь состоял при второй императорской канцелярии, и наследный цесаревич о нем тоже отзывался хорошо.

Добиться одобрения Кармины оказалось куда тяжелее.

— Не утомились ли вы год стучать по одной клавише, господин Дюран? — в этот вечер спросила она, глядя на его протянутую руку.

— Я судьбу свою решаю, изволите видеть, а не этюды бью! — с обидою напомнил Габриэль.

Кармина медлила — молчала, улыбалась. Проситель уже готов был в двенадцатый раз громко сокрушиться об отверженном чувстве, когда на его руку вдруг легла ее ладонь, и голос прозвенел, предупреждая:

— Так не пожалейте после о своей настойчивости!

Гул разлетелся по зале, кто-то хлопнул — не то в ладоши, не то с досадой по бедру. Кармина взглянула на Габриэля и досказала едва слышно, не для публики:

— Мое собственное сердце слишком давно уже у вас, вы это знаете.

Пальцы мага аккуратно сжались, покуда барышня не вздумала переменить решение.

— Какая удача, что пироцелия под вашим мезонином указал мне путь, — заключил он и поднес ее руку к губам. — Такого благодетеля я уже выпустил в наш сад. Сыграйте же теперь и ту неподражаемую фугу!

Валицианский клавесин ждал свою Кармину, и с первым же ее касанием вся зала утонула в струнном беге.

Луна изо всех сил лила на усадьбу свою уставную романтику. С клумбы ей отвечали россыпи ярких желтых точек. Все наследники той пироцелии в столице знали: пока Габриэль внутри — они могут светиться спокойно.

***

По этому же миру Ладии есть и другие истории:

Детектив "Порт Арсис", завершен

https://author.today/work/422153

Этнографический детектив "Хранители и вольнодумцы", в процесее, бесплатно

https://author.today/work/566241