Класс заражения "Пожиратель" Т.2

1. Школа

Александра двинулась стремительно — гибкой кошкой скользнула вбок, уходя от прыжка охотника. Тот пронёсся мимо, когти царапнули воздух, а в следующий миг её ледоруб с мерзким хрустом вгрызся в поясницу мутанта. Охотник взвыл, и рухнул на асфальт, поджимая конечности, корчась от боли: удар пробил почку, из раны толчками выплёскивалась кровь.

Тут же Саша развернулась ко второму. Ледоруб мелькнул в воздухе, отражая удар когтистой руки — звон металла, скрежет, и оружие снова ушло в защиту, блокируя атаку. А в следующий миг длинная нога в тёмных легинсах с силой впечаталась в грудь третьего охотника. Удар вышел такой, что, казалось, рёбра мутанта треснули под натиском. Тварь отлетела на пару метров, врезалась в стену заброшенного киоска и сползла вниз, безжизненно раскинув конечности.

Зелёные глаза Александры блестели азартом схватки — яркие, как два раскалённых угля в свете закатного солнца. Она двигалась с дикой, звериной грацией: каждый шаг, каждый взмах ледоруба были смертоносны и в то же время пугающе красивы. Я стоял в стороне и просто наблюдал за этим представлением, заворожённый её силой и ловкостью.

Девушка сама вызвалась расправиться с этой группой мутантов — и вот теперь кружила среди них, словно смерч. А я… я не против был посмотреть. На то, как она машет стройными ножками — мощно, точно, грациозно. Как ткань легинсов обтягивает упругие мышцы, подчёркивая каждый изгиб. Как рыжие пряди разлетаются в такт движениям, а на лице — ни тени страха, только азарт и холодная ярость.

Кровь брызгала на асфальт… хрустели кости… воздух наполнялся свистом порхающих и жалящих ледорубов… Александра крутилась, уворачивалась, била — быстро, безжалостно, без лишних движений. И всё это — в алых отблесках заката, которые окрашивали её фигуру в багряные цвета…

Когда последний охотник, с пробитым черепом, обмяк на асфальте, Саша остановилась. Тяжело, прерывисто дышала, но в глазах всё ещё горел огонь. Она стряхнула кровь с лезвий ледорубов — капли разлетелись алыми брызгами, — осмотрелась по сторонам, убедилась, что опасности больше нет, и аккуратно вложила оружие обратно в петельки на поясе. Потом небрежно смахнула кровавые кусочки чужой плоти с внутренней стороны бедра и подняла взгляд на меня. В нём словно читался немой вопрос: «Ну как тебе?», или же мне просто показалось…

Я медленно осмотрел её с ног до головы — от перепачканных ботинок до взъерошенных рыжих прядей.

— Почему я чувствую себя голой, когда ты так пялишься? — цыкнула девушка. — Может, хватит раздевать меня глазами, извращенец?

Её брови — огненно‑рыжие, чётко очерченные — нахмурились, она явно пыталась изобразить злость.

— Я уже сказал тебе, — ответил я, не отрывая взгляда от её лица, — одевайся поприличнее, и никто на тебя смотреть не будет.

— Я одета прилично, — фыркнула Саша и зашагала вперёд. — Просто некоторые думают только одним местом, раз мозгов в черепной коробочке не хватает.

Я двинулся следом, но не мог оторвать взгляд от её спины, которую прикрывал чёрный топ — точнее, от поясницы. Взгляд сам собой скользнул ниже. Ткань подчёркивала упругие окружности, которые гипнотически покачивались в такт шагам.

Сглотнул, резко поднял голову и ускорил шаг, чтобы поравняться с ней. Лучше идти рядом, а не позади — иначе мой неокрепший ум и правда рискует совсем затуманиться.

Разрушительница усмехнулась, сверкнув белыми зубами:

— Ну что, насмотрелся?

Я небрежно отмахнулся:

— Да на что там смотреть? Кожа да кости.

Она вскинула брови:

— Ты уж определись: «не на что смотреть» или «как я могу не смотреть»? А то я начинаю думать, что у тебя что‑то не в порядке с мозгами. Раздвоение личности там, или биполярка…

— Ой, всё, — бросил я, отводя взгляд.

Саша хмыкнула, но спорить не стала — вместо этого настороженно осмотрелась по сторонам.

Мы шли по мёртвому двору, где тишина давила на уши. На придомовых парковках сиротливо стояло несколько машин — их тут было немного. Ну да, апокалипсис случился в субботу: многие, наверное, поразъезжались, оставив город на растерзание мутантам. Мы миновали брошенный прямо на дороге автомобиль: боковые стёкла выбиты, на смятом бампере — тёмные потёки крови.

Окна некоторых квартир зияли разбитыми стёклами — но лишь от первого до четвёртого этажа. Выше, начиная с пятого, рамы оставались целыми. Я мысленно дорисовал картину: из нижних окон выпрыгивали охотники, ломая рамы, а вот с верхних этажей мутанты уже не решались прыгать — видимо, работал инстинкт самосохранения ещё тлевший в их звериных мозгах.

Александра внезапно замерла, впившись взглядом в один из домов. Я тоже притормозил.

— Чего встала?

Девушка молча кивнула в сторону фасада — туда, куда были устремлены её расширенные зрачки. Я проследил за её взглядом и замер.

По тротуару что-то ползло — стремительно, неестественно извиваясь. Существо открывало рот в беззвучном крике, будто пыталось издать звук, но не могло. Я прищурился, вглядываясь внимательнее.

Да это же младенец… Только вот… глаза — красные, с узким зрачком. На крошечной ручке виднелись свежие ранки — следы укусов. Кожа выглядела неестественно бледной, почти прозрачной, а пальцы скрючились, словно готовились вцепиться в добычу.

Александра сжала рукоять ледоруба. Её зелёные глаза потемнели, в них вспыхнула смесь ужаса и решимости. Она подняла оружие, готовясь пойти вперёд.

Я покачал головой и похлопал её по плечу:

— Подожди, — бросил я тихо, но твёрдо.

И направился к маленькому охотнику, ползущему прямиком к нам.

С каждым шагом расстояние сокращалось. Я слышал тихое, утробное рычание — звериный рык, вырвавшийся из крошечного горла. Существо подняло голову, уставившись на меня красными глазами, и в этом взгляде не было ничего человеческого — только голод, первобытный и беспощадный.

Пожалуй, не стану описывать, что я сделал. Достаточно сказать, что всё закончилось одним точным ударом — быстрым, безжалостным, необходимым. Охотник обмяк, застыл на асфальте, а я медленно выпрямился, чувствуя, как внутри что‑то холодеет.

Александра молча подошла ближе, опустила ледоруб. В её глазах читалось понимание — без слов, без осуждения. Она просто кивнула, и мы двинулись дальше, оставляя за спиной ещё один след этого безумного мира.

Мы шли к зданию школы, пробираясь через мёртвый город, где тишина то и дело взрывалась хриплыми воплями охотников. Время от времени на пути возникали их группы — разрозненные, но всё ещё опасные. Однако у этих тварей не было ни единого шанса против нас.

Александра действовала с грацией дикой кошки: в мгновение ока её ледорубы покидали петли на поясе, сверкая в уходящем свете солнца. Один взмах — и клинок вгрызается в плоть, второй — и охотник валится на землю с пробитой грудной клеткой. Она двигалась стремительно, яростно, с какой-то красотой дикого огня — рыжие волосы разлетаются, зелёные глаза горят, мышцы перекатываются под влажной от пота кожей.

А я вступал в дело, когда тварей было слишком много или девушка уставала. Пальцы мгновенно трансформировались: то в кинжалы с бритвенно острыми краями, то в тяжёлые молоты, способные проломить череп с одного удара, то в гибкий хлыст, который пробивал охотника крючковатым жалом и дёргал его на себя, подставляя под удар Александры. Металл звенел, плоть рвалась, кровь брызгала на асфальт — всё происходило быстро, жёстко.

Я наблюдал за Сашей во время схваток. Видел, как топ становится мокрым от пота, как тяжело вздымается грудь после особенно яростной атаки, как пальцы дрожат, прежде чем снова сжать рукоять ледоруба. Выносливость у неё была не очень — разрушительнице, видимо, не досталось этого бонуса. Зато сила после убийства той вороны … О, тут она могла бы надрать задницу даже мне — при моих‑то четырёх сотнях килограммов чистой массы. В прямом столкновении на голых кулаках она бы меня уложила. Но вот выносливость — тут я вне конкуренции. Пока она переводила дух, я мог идти и идти, не чувствуя усталости, будто внутри меня работал вечный двигатель.

Жаль, что я не мог поглощать биомассу. Столько её пропадало — разбросана по улицам, лежит в лужах крови, никем не востребованная. Но я не хотел светить этой способностью перед Александрой. Не то чтобы я ей не доверял — вовсе нет. Просто сама идея пожирать трупы… Она выглядит так же мерзко, как и звучит. Противно, противоестественно, будто переступаешь какую‑то последнюю черту человеческой природы.

Да, конечно, весь этот апокалипсис — одна большая противоестественность. Люди, способные воспламеняться по желанию, превращать свои руки в оружие, мутанты, пожирающие друг друга… Но есть разница между «могу сжечь врага взглядом» и «могу сожрать труп, чтобы стать сильнее». Первое — магия, фантастика, чудо. Второе — какая‑то первобытная, животная мерзость.

Может, я ошибаюсь. Может, Александра отнеслась бы к этому спокойно — как к части эволюции, к инструменту выживания в новом мире. Но проверять не хотелось. Совсем не хотелось.

По какой‑то причине мне было важно, чтобы она не отвернулась от меня. Мы могли спорить до хрипоты, ругаться из‑за пустяков, раздражать друг друга до зубного скрежета — но я не хотел, чтобы она вдруг увидела во мне не человека, а чудовище. Чтобы в её зелёных глазах вместо привычного раздражения или азарта вдруг вспыхнул ужас. Чтобы она отшатнулась, зажала нос рукой и прошептала: «Что ты такое?»

Мы шли дальше. Александра вытерла пот со лба и бросила мне через плечо:

— Чего задумался? Давай, шевелись. Ещё не все твари сдохли.

Я усмехнулся и ускорил шаг, стараясь не отставать.

Мы подошли к воротам, за которыми проглядывал пустынный школьный двор. Прутья ворот были наполовину сорваны с петель, будто их вырвали голыми руками. Мы проскользнули внутрь, и я сразу почувствовал, как воздух стал гуще, пропитанный запахом застоявшейся крови и разложения.

Около входа на асфальте темнели старые лужи крови — засохшие, но отчётливо видимые. Кто-то лежал здесь, Но теперь трупов не было — только следы, напоминающие о недавней бойне. Я осмотрелся, хмурясь. Что‑то здесь было не так. Слишком тихо.

Мы вошли в здание школы. Коридор встретил нас тотальной разрухой: разбитые окна, разбросанные учебники, царапины от когтей, тёмные пятна на стенах, похожие на брызги запекшейся крови. В воздухе витала пыль, медленно кружащаяся в последних лучах солнечного света, пробивающегося сквозь разбитые стёкла.

Я прошёл чуть вперёд и вдруг уловил звук — глухое чавканье, доносящееся из-за одной из дверей. Она вела в каморку охранника. Звук был понятен: кто-то ел.

Осторожно приблизившись, толкнул дверь. Та скрипнула, словно жалуясь на вторжение. Внутри, склонившись над трупом, сидел охотник. Его глаза были остекленевшими, лицо — абсолютно безэмоциональным. Он методично отрывал куски плоти, не замечая ничего вокруг.

Я не стал ждать. Рука мгновенно трансформировалась в тяжёлый молот — металл заиграл на свету, острые грани заблестели. Рывком сократив расстояние, занёс руку и с размаху ударил по голове твари. Охотник даже не успел повернуть голову — череп треснул, и тело беззвучно осело на пол рядом с жертвой.

Мёртвый охотник… На мгновение я замер, глядя на него. Так и не успел понять откуда они берутся? Почему одни охотники живые — чувствуют боль, действуют по инстинктам, бросаются в атаку с яростью? А другие — мёртвые, бездушные, словно запрограммированные машины? Они не испытывают страха, не чувствуют боли, не колеблются. Просто идут вперёд, пока их не уничтожат.

Разница очевидна: живые подчиняются инстинктам, мёртвые — какой-то внешней силе. Но должно быть что-то ещё. Если бы фундаментальной разницы не было, то почему бы этой силе, вирусу или системе, создающей мутантов, просто не убивать носителей? Ведь бездумные машины были бы эффективнее. Робот, выполняющий приказ без лишних вопросов, куда надёжнее существа, которое может испугаться, замешкаться, поддаться голоду или ярости. Так почему же система старается оставлять большинство носителей живыми? В чём смысл?

Пока Александра осматривала разруху, методично проверяя углы и заглядывая в разбитые окна, я присел около трупа, которого только что обгладывали. Осмотрел его внимательно. Во лбу, над бровью, пулевое отверстие. Кто-то стрелял здесь.

Затем подошел к окончательно мёртвому охотнику, перевернул тело. У него тоже было ранение — в грудь, чуть левее сердца. Пуля осталась внутри, оставив рваную дыру в одежде и плоти.

Я выпрямился, задумчиво потирая подбородок. Выстрелы… Значит, здесь были люди. Вооружённые, умеющие стрелять. Но где они теперь? Ушли? Погибли? Или всё ещё где-то тут?

Тщательно осмотрел бейджики на трупах. Ни одного «Ивана». Значит, отца Ани здесь не было. Хорошо…

Оглянулся к выходу. Саша ждала в коридоре: прислонилась плечом к стене, скрестив руки на груди. В полумраке её рыжие волосы отливали медью, зелёные глаза настороженно следили за мной.

Будет, наверное, странно, если я запрусь тут с двумя трупами, а потом выйду как ни в чём не бывало, а тел уже нет? Ладно, чёрт с ним.

Вышел из комнатки охраны, подошёл к девушке.

— Там два подстреленных охотника, — произнёс я ровным голосом. — Если встретим выживших, стой за моей спиной. Мало ли…

Саша вскинула бровь, чуть улыбнулась».

— Ого, Костя, будешь защищать меня своей грудью? — бросила она с лёгкой издёвкой.

Я не улыбнулся в ответ. Просто серьёзно кивнул:

— Да.

Её усмешка погасла. Она уловила твёрдость в моём тоне, в том, как прямо я это сказал. Взгляд Александры стал сосредоточеннее. Она коротко кивнула:

— Ладно…

Я окинул её взглядом — и невольно задержался на плече. Там, чуть выше локтя, алела свежая борозда от когтей — рваная, с запекшимися краями. Но уже заметно, что края раны чуть сошлись, кожа вокруг порозовела: регенерация разрушительницы работала на полную. Серьёзные раны затягивались за несколько часов, максимум — за полдня. Но пулевое ранение… Вряд ли оно пройдёт так же легко.

Мы двинулись дальше по школьному коридору. На полу то тут, то там темнели лужи крови — вязкие, почти чёрные пятна. Некоторые уже подсохли, но самих тел нигде не было. Это настораживало: кто-то убрал трупы. Зачем? Куда?

Сумрак сгущался — солнце окончательно село, и последние отблески угасли. Тьма заползала в углы, прятала дверные проёмы в чернильной тени. Александра вытащила ледорубы и крепко сжала рукояти. Её голова чуть поворачивалась из стороны в сторону — сканировала каждый угол, каждую тень. У одной из стен она остановилась, указала на несколько пулевых отверстий в штукатурке.

Заходили в классы — один за другим. Пусто. Только перевернутые парты, разбросанные тетради, лужи крови на линолеуме. На одной из парт — отпечаток ладони, будто кто-то пытался удержаться, прежде чем его утащили.

Мы проходили мимо актового зала, когда изнутри донёсся скрежет металла — будто кто-то волочил по полу железную балку, царапая её о бетон. Звук был резким, визгливым, он резанул по нервам, заставив нас с Александрой мгновенно застыть. Мы переглянулись — в её глазах мелькнуло напряжение, в моих, наверное, читалось уверенное спокойствие. Кивнули друг другу без слов: я иду первым, она прикрывает спину.

Осторожно потянул на себя тяжёлую дверь — петли протяжно заскрипели. Едва щель стала достаточно широкой, чтобы заглянуть внутрь, в лицо ударил смрад. Запах крови и испражнений ворвался в ноздри с такой силой, что я невольно отшатнулся на полшага. С моим сверхъестественным нюхом всё ощущалось в десятки раз острее: я различал оттенки — гнилостную сладость разлагающейся плоти, едкую вонь мочи, металлический привкус свежей крови.

Лицо Александры мгновенно позеленело. Она едва ли не отпрыгнула от двери, зажала рот ладонью, пытаясь сдержать подступившую тошноту. На мгновение показалось, что ей удалось взять себя в руки — но нет. Не выдержав, она метнулась в сторону, согнулась пополам, и её вырвало прямо на грязный школьный линолеум.

Я сглотнул. Наверное, меня бы тоже скрутило пополам, если бы мой организм оставался человеческим. И хотя запах поразил своей насыщенностью, заставил внутренности сжаться, он не вызвал физической реакции. Просто отпечатался в сознании как ещё одно свидетельство кошмара, творящегося за этой дверью.

Закрыл дверь — смрад чуть стих, но продолжал витать в воздухе, будто осязаемая завеса. Что я успел разглядеть за мгновение, пока не захлопнул створку?

Кучу трупов. Огромную, бесформенную груду тел — от самых маленьких, едва ли не детских, до вполне взрослых. Они были свалены в центре зала, как мусор, — переплетённые конечности, остекленевшие глаза, рваные раны. Некоторые лежали лицом вниз, другие уставились в потолок пустыми взглядами. Кровь пропитала пол, собралась в тёмные лужи вокруг этой жуткой пирамиды.

А над трупами…

За дверью затопали тяжёлые шаги — гулкие, размеренные, от которых слегка вибрировал пол. По актовому залу шло нечто массивное, тяжёлое, очень-очень большое. Каждый шаг отдавался звонким стуком, будто кто-то ступал сапогами с металлическими подковами. Существо двигалось медленно, методично, обходя груду тел, принюхиваясь…

И вдруг оно замерло.

На мгновение повисла тишина — абсолютная, мёртвая. А потом я почувствовал, как воздух сгустился, словно под чьим‑то пристальным взглядом. Оно учуяло нас. Почувствовало запах живого.

Александра выпрямилась, вытерла рот тыльной стороной ладони и посмотрела на меня. В её зелёных глазах больше не было ни намёка на слабость.

— Что там? — прошептала она одними губами.

Я молча покачал головой. Слова были лишними. Мы оба понимали: что бы ни находилось за этой дверью, оно уже знает, что мы здесь.

2. Битва

— Назад! — выкрикнул я, едва уловив, как топот за дверью актового зала начал нарастать — сначала глухо, затем всё быстрее и быстрее, будто мутант разгонялся, готовясь вышибить преграду.

Благо, что Александра не стала задавать глупых вопросов. Ни секунды промедления — она рванула по коридору назад, развернувшись на бегу, метнулась прочь. Я отступил следом, и через пару секунд услышал оглушительный грохот: дверь в актовый зал вылетела из косяков, разлетевшись на щепки с треском, от которого заложило уши. Вместе с облаком древесной пыли и удушающим смрадом разложения из зала вырвалось чудовище.

Раньше это был человек — но теперь от него мало что осталось. Тварь раздулась до неприличия: трёх метров ростом, с огромными руками, вздутыми буграми мышц на торсе и ногами‑столбами, будто вытесанными из гранита. Суставы конечностей покрывали странные костяные наросты — острые, неровные, словно тяжёлая броня. Они выпирали на сгибах локтей, плечах, шее; костяные рёбра, похожие на обручи, охватывали торс, защищали колени и голеностопы. Кожа натянулась до предела, местами лопалась, обнажая бурые волокна под ней.

Мутант повернулся к нам. Его ноздри широко раздувались, втягивая воздух, а в кроваво-красных глазах с узким зрачком плескалась чистая, незамутнённая злоба. Я вгляделся:

«Разрушитель.

Этап развития: 7.

Статус: Защищает территорию.

Голоден».

Твою мать… У него там столько жратвы — отъел себе харю аж до седьмого этапа, а всё равно голоден? Хотя… да, я и сам постоянно чувствую этот голод. Возможно, он присутствует всегда — просто становится частью заражённого, как дыхание.

Тварь, занимавшая почти весь коридор, набычилась, явно собираясь рвануть на нас. Наклонилась вперёд, выставила массивные руки для таранного удара — пальцы сжались в огромные кулаки.

Я быстро осмотрелся. Коридор прямой, без закутков, без укрытий — идеальное место для разрушителя, прям на заказ. Ни отскочить, ни увернуться толком.

Руки мгновенно трансформировались в хлыст — чёрная биомасса потекла по предплечьям, вытягиваясь в длинное гибкое жало с крючковатым остриём на конце. Я размахнулся и сделал выпад вперёд, посылая остриё в голову твари. Оно свистнуло в воздухе — но разрушитель оказался невероятно стремительным для своих габаритов. Он молниеносно отмахнулся ручищей — и жало было отбито в сторону с лязгом, будто ударили по железу.

«Так, ладно», — мелькнуло в голове. Я бросил взгляд назад, ожидая, что Александра уже давно убежала подальше, — но нет. Стоит себе позади меня, сосредоточенно крутит в руках ледорубы, глаза горят решимостью.

— Дура, беги отсюда! — крикнул я.

Она посмотрела на меня — в её взгляде не было страха, только упрямая готовность драться. А я уже превращал руки в молоты: биомасса обволакивала кисти, твердела, покрывалась острыми шипами, отливающими матовым блеском.

Разрушитель зарычал — звук вышел низким, утробным, от него задрожали стёкла в разбитых окнах. Он начал набирать разгон: «цок, цок, цок» — отбивали ритм костяные стопы, с каждым шагом всё быстрее.

Александра наконец сообразила, и побежала дальше по коридору.

Я выставил руки так же, как разрушитель — кулаки‑молоты вперёд, плечи развёрнуты, ноги на ширине плеч. И рванул ему навстречу, намереваясь остановить смертельный разгон. Расстояние сокращалось с пугающей скоростью — два шага, один… столкновение неизбежно. Воздух загустел, будто сопротивляясь, но я уже не мог остановиться. Только вперёд, бесконечность не предел!

От нашего совместного топота вся школа дрожала так, будто готовилась обвалиться. Стены ходили ходуном, штукатурка сыпалась с потолка. Остатки разбитых стёкол начали падать с рам — звонкие осколки сыпались на пол, словно град. Те окна, что ещё уцелели, дребезжали так, будто вот-вот треснут. Мусор подпрыгивал от вибрации, а по лужам крови расплывались неровные волны, разбегаясь концентрическими кругами.

Мутант взревел —по звериному, от звука закладывало уши и холодело внутри. Я зарычал в ответ, не сдерживаясь, — низко, хрипло, как тот же дикий зверь, готовый рвать и кромсать.

БУМ!

Столкновение… Оно оказалось разрушительным. Удар сотряс всё вокруг: по стенам побежали трещины, с потолка посыпалась пыль и мелкие обломки. Показалось, будто от него обрушатся стены, а перекрытия рухнут нам на головы. В глазах вспыхнуло ослепительное белое пятно, мир на несколько секунд погас — я потерял сознание, провалившись в тёмную пустоту.

Когда зрение вернулось, я понял: тварь оказалась сильнее. Меня отбросило назад на несколько метров, впечатав в стену. Тело пронзила острая боль — переломанные кости, разорванные мышцы, горячий поток крови, стекающий по спине. Но и разрушитель получил серьёзный урон. Его таран был остановлен — он едва не упал на задницу, одна рука повисла плетью, будто сломанная ветка. Он мотал головой, тряс ею, пытаясь прийти в себя, глаза мутно блестели, дыхание вырывалось хриплыми толчками.

Именно в этот момент атаковала Александра. Она, мгновенно оценив ситуацию — увидев результат нашего столкновения, проанализировав слабость мутанта, — поняла: это идеальный момент для удара.

На бегу её волосы начали дымиться — сначала едва заметно, потом дым стал гуще, а затем пряди вспыхнули ярким пламенем, озаряя коридор оранжевым светом. Кожа раскалилась до красноты, будто металл в горне, а ледорубы покрылись жарким огнём — лезвия пылали, как раскалённые угли.

Александра прыгнула вперёд, нанося удар двумя горящими клинками в грудь твари. Лезвия врезались в плоть, шипя и прожигая, запах горелой кожи смешался с вонью разложения. Мутант отшатнулся от силы удара, взревел от боли и попытался отмахнуться, но девушка ловко поднырнула под массивную лапу и нанесла новый удар — в живот. Огонь ледорубов лизал кожу разрушителя, оставляя глубокие ожоги, причиняя мучительную боль. Но это, казалось, только сильнее разозлило его.

Внезапно сломанная рука щёлкнула — будто кости встали на место с сухим треском. Теперь обе руки громилы взметнулись в атаке, мощные, неудержимые. Александра не успела среагировать: первая лапа пронеслась мимо, но вторая с размаху ударила её в бок. Девушку отшвырнуло в сторону, впечатало в стену коридора. Она сползла вниз, на мгновение застыла.

Мутант уже шагнул к ней, занося лапу для добивающего удара, но в этот миг в его бок влетел я. Удар пришёлся точно в повреждённое место — тварь чуть не опрокинулась, зарычала, развернулась ко мне, обнажив клыки.

Я бросил короткий взгляд на Александру — она шевелилась, медленно приподнималась, тяжело дыша и издавая тихие стоны боли. Убедился, что девушка жива, и Снова кинулся в атаку, нанося противнику серию ударов руками‑молотами. Каждый удар отдавался в предплечьях, но я не останавливался.

Мутант пытался отмахиваться — его лапы мелькали в воздухе, но я пользовался преимуществом в манёвренности и ловкости. Уходил от ударов, уворачивался, нырял под размашистые выпады, контратаковал. Он постепенно отступал — шаг за шагом, рыча и хрипя, теряя темп. А я давил, не давая передышки, загоняя его в угол, где не останется места для манёвра. Воздух наполнился запахом гари, крови и пота, а в ушах стучала только одна мысль: добить. Дожать. Пока он не восстановился.

Удар молотом в бок — глухой, тяжёлый, с хрустом рёбер. Сразу следом — резкий выпад ногой в бедро: я вложил в него всю силу, всю массу, чтобы сбить тварь с ритма. Но он лишь покачнулся, зарычал и занёс лапу для удара сверху вниз. Я едва успел уйти в сторону — его когти прочертили глубокую борозду в полу, вырвав куски линолеума.

Второй молот врезался в живот разрушителя — плоть подалась, потекла тёмная жижа, но уже через мгновение края раны начали стягиваться. Кости твари хрустели под моими ударами, но этого было недостаточно. Регенерация работала пугающе быстро: он восстанавливался быстрее, чем я успевал наносить урон.

Молоты были увесистыми — каждый замах отнимал драгоценные доли секунды. А противник оказался стремительным: его лапы мелькали перед глазами, заставляя то и дело уворачиваться, отпрыгивать, уходить вбок. Я попытался сменить тактику: руки трансформировались в когти — острые, как бритва. Быстрые удары сыпались один за другим, но кинжалы лишь царапали толстую шкуру мутанта, не пробивая её до жизненно важных органов. Лезвия скользили по коже, оставляя неглубокие борозды, из которых тут же начинала сочиться вязкая жидкость. Молоты, хоть и медленные, всё же наносили хоть какой‑то ощутимый урон.

Мы замахнулись почти одновременно. Взмах — и наши кулаки встретились в воздухе с оглушительным хлопком, останавливая друг друга. На мгновение время будто замерло. А потом я почувствовал, как предплечье ломается — хруст, острая вспышка боли, биомасса не смогла полностью погасить чудовищную силу удара. Я зашипел, на мгновение потерял концентрацию — и этого хватило.

Тварь мгновенно воспользовалась слабостью: когтистая лапа схватила меня за руку, дёрнула с такой силой, что плечо, укреплённое биомассой, едва не выскочило из сустава, и швырнула в сторону актового зала. Я пролетел несколько метров и впечатался в груду трупов — тела подались под весом, захрустели кости, кровь брызнула в лицо. Мутант взревел и побежал на меня, давя тела в кровавую кашу своими массивными ногами.

Удар — и меня отшвыривает к стене. Я впечатываюсь в неё спиной, сползаю вниз. Кости хрустят, начинают срастаться — регенерация работает, как часы, но боль всё равно пронзает каждую клетку тела. Всё тело превратилось в одну сплошную болевую точку: рёбра, позвоночник, руки — всё горело, будто меня окунули в расплавленный свинец.

Громила вновь берёт разбег — его шаги сотрясают пол, стены дрожат. Я пытаюсь подняться, но не успеваю: новый удар обрушивается на меня. Меня едва не сплющивает — стена осыпается, трескается, осыпается штукатурка, обнажая кирпичную кладку. Рёбра пробивают лёгкие — чувствую, как во рту появляется металлический привкус крови. В глазах — только кровавые пятна, мир плывёт, теряет чёткость.

Теряю сознание на несколько секунд, затем резко прихожу в себя от новой вспышки боли. Снова теряю сознание — когда тварь снова бьёт кулаком, размазывая меня по стене. Каждый удар отдаётся внутри, будто молот бьёт прямо по мозгу.

Разрушителю не хватает ума начать отрывать мне конечности — он продолжает просто бить, дико рыча, пытаясь голой силой перебороть мою регенерацию. Кулаки молотят по телу, стены трескаются, штукатурка летит в стороны. Я сжимаю зубы, пытаюсь собраться, найти брешь. Где-то на краю сознания бьётся паническая мысль: ещё немного — и регенерация не успеет… Но сдаваться нельзя. Нужно найти способ вырваться — пока тварь не начала отрывать мне руки с ногами.

Женское рычание прорвало воздух — резкое, свирепое, совсем не похожее на человеческий крик. Александра прыгнула на мутанта, как разъярённая кошка: волосы полыхали ярким пламенем, озаряя всё вокруг светом, а ледорубы в руках сверкали, как огненные когти. Она начала рвать противника — то вцеплялась в плечо, то полоснула ледорубом по груди, то всадила лезвие в бок.

Мутант взревел — рык вышел таким, что от него задребезжали стёкла в окнах. Попытался отмахнуться от назойливой противницы, будто от надоедливого комара, который кусается огнём и железом. Его массивная лапа пронеслась в воздухе, но Александра увернулась с кошачьей ловкостью, тут же нанеся новый удар — ледоруб с хрустом вошёл в предплечье твари.

Я спокойно сполз на пол, тяжело дыша. На теле уже не осталось повреждений: все сломанные кости, все разорванные мышцы регенерировали почти в ту же секунду, как получали травму. Но боль… Она едва не лишила меня рассудка — острая, пульсирующая, пронизывающая каждую клетку. Ещё чуть-чуть… и я бы действительно сошёл с ума. Сознание пыталось погрузить меня в спасительную пустоту, но регенерация тут же возвращала меня в реальность, не позволив спрятаться от мучительных ощущений. «М‑да, — мелькнуло в голове, — у этой штуки были и свои минусы… Так бы просто сдох — и не пришлось страдать».

Я поднял взгляд на Сашу. Вот она била ледорубами по руке мутанта — раз, другой, третий. Тварь ревела, резко выбросила ногу вперёд — пинок такой силы, что девушка не успела уйти от удара. Её отбросило в сторону, но груда трупов смягчила падение — тела подались под весом, захрустели кости, приглушая удар.

Ледорубы остались в теле мутанта — торчали из плеча и предплечья, истекающего тёмной жижей. Александра, перекувыркнувшись, подскочила на ноги и обернувшись к разрушителю, сжала кулаки, готовясь к рукопашной. Выглядело это до абсурда странно: пусть она была высокой и далеко не хрупкой, но всё же была девушкой — против трёхметрового громилы.

Девушка тяжело дышала. По щеке стекала капля крови — сочилась из рассечённой брови, оставляла красный след на коже. Нижняя губа едва ли не порвалась, но девушка лишь сплюнула кровь, оскалилась и снова бросилась в атаку. Волосы полыхали, взметая огненные волны, от кожи шёл жар, будто от адской кузни.

Мутант тоже сорвался с места — его шаги сотрясали пол, половицы трещали под тяжестью. Он намеревался нанести таранный удар, вложив в него всю свою чудовищную силу.

«Нет, нет! Саша! Дура, не надо! — билась в голове отчаянная мысль. — Он же тебя сомнёт!»

Оглушительный удар двух тел сотряс здание до основания. Пол под ногами содрогнулся так, что треснули доски, а с потолка посыпалась штукатурка. Я ожидал, что девушку переломает, отбросит, но с изумлением увидел, как Александра и мутант схватились за руки — их ладони сомкнулись с хрустом, будто две стальные клешни, пытаясь перебороть друг друга на голой силе. Оба рычали — не кричали, не вопили, а именно рычали, как загнанные звери на последнем издыхании. Саша — с хрипом, сквозь стиснутые зубы, с каплями пота, стекающими по вискам. Мутант — с утробным рёвом. Оба упирались в дощатый пол, с треском продавливая половицы, оставляя в дереве глубокие вмятины.

Я видел, как Александру медленно продавливали. Её мощь была невероятна — я знал это, видел. Но усталость и травмы не позволяли ей выиграть в этой борьбе: дыхание сбилось, мышцы дрожали от напряжения, на лице — капли пота и крови. Она упиралась изо всех сил, но гигантская масса мутанта брала своё, миллиметр за миллиметром заставляя её отступать.

Осмотрелся. Повсюду были трупы — разбросанно, хаотично, будто их швыряли, как тряпичные куклы. Их тут было, наверное, несколько десятков: взрослые, подростки, совсем маленькие, кто в школьной форме, некоторые в лохмотьях. Кровь пропитала пол, собралась в лужи, кое-где уже загустела. В воздухе стоял густой, тошнотворный запах разложения и крови,.

Я медленно поднялся, ощущая фантомную боль — она пульсировала в костях, отдавалась в мышцах, будто тело помнило каждый нанесённый и полученный удар. Как раненная собака, я заковылял к центру зала, постепенно ускоряясь. К чёрту конспирацию. Уверен, что Александра поймёт меня и не станет осуждать — сейчас выживание важнее приличий.

Подойдя к центру, где концентрация мертвецов была наибольшей — груда тел, переплетённые конечности, остекленевшие глаза, смотрящие в никуда, — выпустил из своего тела гибкие отростки. Чёрные щупальца с красными прожилками выстрелили из плеч, спины, предплечий — словно живые змеи, жаждущие пищи. Они впивались в трупы, рвали их на части, втягивали биомассу внутрь с влажным чавканьем. Одно тело за другим — плоть расползалась под натиском, кости хрустели, сухожилия рвались с противным звуком.

Перед глазами мелькали текстовые сообщения — они вспыхивали и гасли:

«Вы поглотили 148 килограмм биомассы.

Вы поглотили 190 % ДНК.

Биомасса: 561 килограмм.

ДНК: 220 %.

Вы получили 2 очка развития генома».

Действуя скорее на инстинктах, чем осознанно выбирая, я погрузился во внутренний мир. Перед глазами высветились цепочки развития — мерцающие, переплетающиеся линии, напоминающие генетические спирали. Вложил три очка развития и тут же закрыл меню, не раздумывая ни секунды. Время — роскошь, которой у меня нет.

После этого начал трансформировать руки в когти. Зрелище было жутким — даже для меня.

Когда эта сила пробудилась, кожа на моих руках начала странно пульсировать — будто под ней бился чужой, нечеловеческий ритм. Поверхность предплечий покрылась рябью, словно вода от брошенного камня, а затем биомасса пришла в движение: она сгущалась, уплотнялась, перетекала вдоль костей, вытягиваясь к пальцам. Мышцы и сухожилия сплетались, меняли направление волокон, натягивались, как струны, готовые лопнуть. Кости слегка удлинялись и заострялись, прорезая верхний слой трансформирующейся ткани.

Сама биомасса становилась твёрже, приобретая вид почти металлического — но не холодного. Она сохраняла живое, пульсирующее тепло. Её поверхность отливала антрацитовым блеском с тонкими прожилками алого, будто в толще материала текла не кровь, а расплавленная магма.

пальцы трансформировались в длинные изогнутые когти — не просто отростки, а настоящие клинки, рождённые из живой материи. Каждый коготь достигал почти тридцати сантиметров в длину: тонкий у основания, он плавно расширялся к середине, а затем снова сужался, заканчиваясь смертельно острым, как бритва, кончиком. Край лезвия не был идеально ровным — вдоль него шли едва заметные зазубрины, напоминающие микроскопические зубцы пилы. Они появлялись не сразу, а проступали в процессе формирования, словно сама биомасса «выращивала» оружие, оптимизируя его для разрыва тканей.

Когти не выглядели чужеродными — они были продолжением тела. При движении они слегка подрагивали, отзываясь на малейшее напряжение мышц, а в местах соединения с пальцами виднелись тонкие волнообразные линии — следы текущей трансформации. В покое когти чуть сгибались, принимая более компактную форму, но стоило мне сосредоточиться на угрозе — они мгновенно выпрямлялись, напрягались и чуть светлели вдоль режущей кромки, будто разогревались изнутри.

Я сжал и разжал кулаки. Когти издали едва слышный скрежет — будто металл потерся о металл. В груди закипала новая сила, горячая и неукротимая. Теперь я был готов.

Бросил взгляд на вцепившихся друг в друга разрушителей. И рванул к ним.

От ударов моих ног по полу доски трескались, издавая пронзительный хруст — половицы прогибались, некоторые ломались пополам, обнажая гнилые балки под ними. Во время бега когти чуть уменьшились: кончики втянулись, острые кромки сгладились. Понятно — их размер был динамичным и зависел от моего желания. Удобно.

Мне оставалось сделать ещё несколько шагов, когда Александра вскрикнула — мутант наконец пересилил её сопротивление и отшвырнул в сторону новым ударом. Она пролетела пару метров, ударилась о стену и беззвучно осела на пол.

В следующую секунду я влетел в тушу мутанта с разбега, вложив в удар всю массу и инерцию. Чудовище опрокинулось на спину, разбрасывая вокруг комья засохшей крови и обрывки одежды. Теперь мне хватало сил, чтобы бороться с этой тварью на равных.

Не мешкая, я подлетел к нему и врезал ногой в голову. Удар пришёлся в висок — голова мутанта мотнулась назад с тошнотворным хрустом, тело упало на спину, глаза на мгновение затуманились, будто он был оглушён.

Я бросил быстрый взгляд на девушку, лежащую без движения у стены. Кровь застыла в жилах — мертва? В голову тут же закрались мрачные мысли, заставившие сердце сжаться.

Пока я смотрел на Сашу, мутант пришёл в себя. Его когтистые лапы зашевелились, массивное тело начало подниматься, костяные наросты на плечах заскрипели.

Я зарычал — звук вышел низким, яростным. Когти вытянулись, заострились и я полоснул ими по груди противника, не позволяя ему встать.

В момент удара биомасса на мгновение уплотнилась до предела: когти врезались в плоть с глухим влажным звуком, легко прорезая толстую кожу и набухшие мышцы. При резком рывке назад зазубрины на лезвиях вцепились за волокна, усиливая урон — раздался треск рвущихся тканей, брызнула тёмная кровь. После атаки металл когтей снова стал чуть более гибким, пульсировал и едва слышно шипел, восстанавливая микроповреждения от столкновения. Казалось, это не оружие — а хищный организм, готовый к следующей атаке.

И я не стал ждать. На мутанта посыпался град ударов — быстрые, точные, безжалостные. Теперь когти резали разрушителя, как масло, практически не ощущая сопротивления.

Удар по груди — брызнула чёрная кровь, густая и вязкая, запахло гнилью. Удар навстречу пальцам взметнувшийся руки, и пальцы разлетаются в стороны, срезанные, как сосиски. Мутант взвыл, попытался ударить второй рукой — но опять потерял пальцы под моими когтями.

Удар по защищённому костью горлу — когти оставили на наростах глубокие борозды, но, к сожалению, не смогли пробить броню. Тогда я ударил по лицу. Когти прошлись по щекам, оставив глубокие раны, задели нос, раскрошили хрящи. Разрушитель заревел от боли. Ещё удар — когти прошлись по глазам, лишая тварь зрения. Кровь брызгала во все стороны, заливая пол, стены, моё лицо.

Мутант брыкался, пытался отмахиваться культями, но его движения стали хаотичными, слабыми. Я отбил один такой удар встречным ударом ноги — лапа мутанта хрустнула и повисла плетью.

После этого я наконец вонзил обе руки в живот разрушителя. Металл клинков с жадностью вонзился в мягкую плоть, я рванул руки в стороны, вспарывая брюхо почти пополам. Разрезанные внутренности вывалились из ужасного разреза — тёмные, склизкие, с клубами пара, поднимающегося от тёплой плоти.

Разрушитель заскулил, как раненый зверь, попытался отползти, слепо маша руками. Я прыгнул на тварь и начал наносить колющие удары в грудь — раз за разом, методично, безжалостно. Удар за ударом, пока мутант не захрипел, пока хрипы не сменились булькающими звуками, пока тело не обмякло.

Тогда чёрные отростки вырвались из моего тела — гибкие, жадные, извивающиеся. Они вгрызлись в плоть мёртвой твари, разрывая её на куски и поглощая их с влажным чавканьем. Биомасса втягивалась внутрь, насыщая меня новой силой, а я стоял над останками, тяжело дыша, с когтями, покрытыми чёрной кровью и ошмётками плоти.

«Вы поглотили 80 килограммов биомассы.

Биомасса: 641 килограмм.

Вы поглотили 35% ДНК

ДНК: 55%»

Отмахнулся от всплывшего текста. Ощутил, как сила наполняет жилы, бурлит в крови, разливается по мышцам горячей волной. Больше шестисот килограмм биомассы… Неплохо я отъелся.

Повернулся к лежавшей на полу Александре — и замер. Девушка смотрела на меня со смесью ужаса и непонимания. В её глазах читался немой вопрос, а может, даже отвращение — будто она увидела во мне не союзника, а нечто чуждое, опасное.

Я сделал шаг вперёд. Саша будто попыталась отползти — дёрнулась, поморщилась и зашипела от боли, после чего подволокла ногу. Я на секунду застыл, уловив эту инстинктивную попытку отшатнуться, — словно я стал для неё угрозой. Но тут же взял себя в руки и уверенно зашагал к девушке, стараясь сделать вид, что ничего ужасного не произошло.

— Ну, чего ты тут разлеглась? — бросил я нарочито небрежно. — Опять отдыхала, пока я делал всю работу?

Она не ответила.

Я подошёл ближе и присел перед ней на корточки. Пламя в её волосах угасло, кожа приобрела нормальный оттенок, но выглядела она просто ужасно. Легинсы порвались в нескольких местах, обнажая исцарапанные колени и бёдра. Топ держался на порванных лямках, едва прикрывая грудь. Всё тело в ранах и синяках — ссадины на руках, глубокие царапины на плечах, кровь струилась по лицу из рассечённых брови и носа. Нижняя губа всё же порвалась, заливая подбородок алыми струйками.

Но самое страшное — нога. Она была сильно повреждена, мышцы под кожей дрожали от напряжения. Не похоже, что сломалась: тело разрушительницы оказалось удивительно прочным. Но было ясно — ей больно. Дыхание вырывалось неровно, с хрипом.

— Не смогу идти… — выдохнула она наконец, и в голосе прозвучала непривычная для неё беспомощность.

Я кивнул и протянул к ней руки, намереваясь поднять. Но прежде спросил:

— Позволишь?

Девушка помедлила с ответом, глядя на меня своими горящими изумрудными глазами. В них читалась борьба — сомнение, вопросы, но и осознание собственной беспомощности. Она понимала, что не сможет двигаться сама. Наконец, едва заметно кивнула.

Я аккуратно поднял Александру на руки. Одна её ладонь легла на собственный живот, вторая упёрлась в мою грудь — пальцы слегка дрожали. Девушка чуть смущённо отвела взгляд, скулы едва заметно покраснели, и она буркнула:

— Спасибо…

Я улыбнулся — коротко, но искренне — и понёс её, направляясь к выходу. Александра устроилась у меня на руках, стараясь не шевелиться, но я чувствовал, как её тело время от времени содрогается от боли.

Отсюда пора было уходить. И так понятно, что живых в школе не осталось. Либо родители Ани погибли тут, либо их каким‑то образом эвакуировали. Взгляд невольно зацепился за следы пуль на стенах — глубокие выбоины, опалённые края. Многие трупы, поглощённые мной, имели в телах пули. Я отчётливо чувствовал поглощённый металл — он оседал где‑то внутри, не перерабатывался в биомассу, а уходил в непонятную «серую зону» моего существа. Похоже, пожиратели могли поглощать немного неорганической материи, пусть она и не приносила пользы, а просто накапливалась где‑то на задворках новой физиологии.

Коридор тянулся вперёд, заваленный обломками и останками. Я шагал, стараясь ступать осторожно, чтобы не потревожить раненую девушку. Александра прикрыла глаза, её дыхание стало ровнее. Она доверяла мне — пусть и не до конца, пусть с опаской, но доверяла. И это доверие обязывало. Нужно было выбраться отсюда. Найти безопасное место.

3. Конец дня

Мы вышли из здания мёртвой школы, разбитые окна провожали нас пустыми глазницами. Точнее, вышел я, бережно держа на руках израненную Александру, чья голова безвольно склонилась к моему плечу, будто она просто уснула.

Около ворот я остановился, осмотрелся. Улица вокруг выглядела так, словно её перемололи в гигантской мясорубке и небрежно разбросали остатки. Александра приподняла голову, так же осмотрелась, после чего указала пальцем на ближайший пятиэтажный дом. На втором этаже зияло выбитое окно, рама торчала, как сломанный зуб.

— Думаю, жильцы отсутствуют, — тихо произнесла девушка.

Я направился к дому, на ходу усмехнулся:

— Не знал, что ты домушница.

— Очень смешно, — буркнула девушка, поморщившись от боли. — Просто это здание выглядит наименее… разрушенным. И окно на втором этаже — нам не придётся лезть слишком высоко.

— Логично, — кивнул я. — Хотя, знаешь, в другой ситуации я бы предложил найти отель с консьержем и горячей ванной.

— В другой ситуации я бы согласилась, — слабо улыбнулась она, но тут же зашипела, поёрзав в моих руках.

Ночь обволокла улицы чёрной тьмой — плотной, осязаемой, будто кто‑то набросил на город тяжёлый саван. Фонари не горели, но в некоторых окнах домов мерцал свет — яркий, жёлтый, неестественно спокойный. Это создавало странную, сюрреалистическую атмосферу: улицы погружены в хаос, где-то вдали слышится вой охотников, запах гари и крови пропитывает воздух, на дорогах виднеются разбитые машины, около которых темнеют лужи крови… А свет в окнах горит буднично, будто ничего и не происходит. Будто за этими стёклами люди пьют чай, смотрят телевизор, обсуждают погоду — в то время как мир вокруг рушится.

Я заговорил, стараясь разрядить гнетущую тишину:

— Ммм… Ночь… темнота, улицы пусты, и только мы вдвоём… романтично.

— Романтично? — Александра подняла бровь, и в её глазах на мгновение промелькнула искорка прежнего задора. — Ты называешь романтичным то, что я вся в крови, с подвёрнутой ногой, а ты несёшь меня, как мешок с картошкой?

— Ну, мешок с картошкой не смотрел бы на меня такими глазами, — подмигнул я.

Девушка лишь фыркнула, а потом зашипела от боли — резкое движение отдалось в повреждённой ноге.

—Прости, я не специально, — бросил я, крепче прижимая её к себе.

Мы подошли к подъезду. Я задумался: а как открыть дверь? Оставить Александру тут, а самому прыгнуть в окно, выбраться в подъезд и открыть дверь изнутри? Опасно. Вдруг здесь пробежит залётный мутант? Девушка, конечно, и с повреждённой ногой будет опасным противником, но…

Тут Саша заговорила:

— Набери случайную квартиру. Не знаю, первую или одиннадцатую, попроси пустить.

— Думаешь, откроют? — я скептически поднял бровь. — В такое время?

— А что нам ещё остаётся? — она пожала плечами, тут же поморщившись.

— Ладно, логика в этом есть, — кивнул я, поставил девушку около домофона, стараясь прислонить её к стене так, чтобы ей было удобнее. — Лучше ты. Может, девушке откроют с большей вероятностью.

Александра кивнула, протянула руку и набрала случайный номер квартиры. На первой попытке нам никто не ответил — только длинные гудки. Со второй попытки ответила визгливая женщина:

— Кто там?! — раздался пронзительный голос из динамика.

— Простите, пожалуйста, — начала Александра как можно мягче. — Мы с другом попали в беду, не могли бы вы…

— Никаких «пожалуйста»! Идите куда шли! — перебила женщина. — У меня тут дети спят, а вы пугаете!

Она бросила трубку с таким треском, будто хотела сломать аппарат.

Наконец, на третьей попытке нам попался адекватный мужчина.

— Алло? — раздался усталый голос.

— Здравствуйте, — быстро заговорила Александра. — Простите за беспокойство, но мы с товарищем оказались на улице, нам нужно укрыться хотя бы на пару часов. Мы никому не помешаем, просто переждём…

— В подъезде есть сумасшедшие, — предупредил мужчина.

— Ничего страшного, мы справимся. — Уверила его Саша.

Несколько секунд мужчина молчал, обдумывая что-то, а потом ответил:

— ладно, открою. Только я вас предупреждал.

Мелодия открытия двери запиликала в темноте, как приглашающий на пир оркестр — громко и опасно в этом аду. Где‑то за углом азартно завыл мутант, и раздался приближающийся топот и радостный визг, будто охотник спешил сюда с намерением не просто поймать, а жестоко растерзать.

Я снова подхватил девушку на руки и вошёл внутрь, резко захлопнув за собой дверь. В подъезде пахло старостью и пылью, но это был запах относительной безопасности — по крайней мере, пока. Саша прижалась ко мне, тяжело вздохнув.

Мы поднялись на второй этаж, и я аккуратно поставил её около стены. Девушка едва держалась на ногах — лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги, а губы пересохли и потрескались.

Ломать дверь не хотелось. Поэтому я решил зайти через разбитое окно снаружи. Но для начала…

Рванул вверх по лестницам — гулкий звук моих шагов отдавался громким эхом в подъезде, перила шатались, будто вот-вот оторвутся. На третьем этаже замер, прислушался: тишина, лишь где-то капала вода да ветер свистел в разбитых окнах. Добежал до четвёртого — здесь дверь одной из квартир была приоткрыта, словно приглашала войти.

Заглянул внутрь: пусто. Только разбитое окно, занавески, трепещущие на сквозняке, и следы чьих-то грязных ботинок на полу. Осмотрел комнаты — ни людей, ни мутантов, ни признаков недавней борьбы. Лишь пыль и запустение.

Сбегал за Александрой., подхватил её на руки и понёс наверх.

Мы зашли в открытую квартиру. Посадил девушку на старый диван с продавленными пружинами. Огляделся: мебель потрёпанная, обои отклеиваются, на стенах яркие разводы. Но здесь хотя бы не гулял ледяной ветер и приглушались вопли мутантов.

После этого я занялся поисками домашней аптечки. Обшарил шкафы в прихожей, заглянул на кухню — пусто. Наконец, обнаружил её в комоде в комнате с большой кроватью. Внутри — вата, бинты, йод, перекись водорода и несколько тюбиков с мазями, этикетки на которых почти стёрлись. «Нормально», — пробормотал я себе под нос.

Вернулся к Александре, разложил содержимое аптечки на диване рядом с ней. Девушка подняла глаза, в них читалась усталость, но и решимость.

— Принеси чистой воды, — попросила она хрипло. — Нужно смыть кровь.

Я кивнул и направился на кухню. Старый чайник стоял на столе. Налил воды, вскипятил. Пока вода закипала, нашёл глубокую чашку и прихватил сухие салфетки из коробки на столе.

Вернувшись в комнату, протянул чашку Александре. Она обмакнула салфетки в тёплую воду и начала стирать с себя кровь — осторожно, но уверенно. Грязные салфетки падали в пакет, который я заранее поставил рядом.

Когда все раны на руках и торсе были очищены, девушка обработала их перекисью. Жидкость зашипела на повреждённой коже, выпуская мелкие пузырьки.

— Говорят, перекись слишком агрессивна для ран, — прокомментировал я, присаживаясь на диван рядом. Он захрустел под моим весом — пружины застонали, но выдержали.

— Возможно, — пожала плечами Александра, не отрываясь от дела. — Но мне плевать. Не хочу, чтобы в моих ранах копошились инопланетные червяки и паразиты.

Я усмехнулся:

— Разумно.

Саша попыталась обработать раны на ногах — те виднелись в прорехах порванных легинсов. Но не смогла: любой наклон давался ей слишком тяжело, лицо исказилось от боли, на лбу выступили капли пота.

Я встал рядом и протянул руку:

— Позволь мне.

Девушка взглянула на протянутую ладонь — в её глазах мелькнуло сомнение, затем усталость. Чуть помедлила, а потом кивнула и передала мне намоченные салфетки.

Присел на корточки перед ней и взял в руки влажную салфетку. Её ноги — стройные, длинные, с чётко прорисованными мышцами — были испещрены ранами: ссадинами, глубокими царапинами. Кровь запеклась вдоль порезов, кое‑где смешалась с грязью и осколками стекла.

Осторожно коснулся кожи у колена — Александра едва заметно вздрогнула. Я замер, поднял глаза:

— Больно?

— Терпимо, — выдохнула она, но пальцы, вцепившиеся в край дивана, побелели от напряжения.

Я возобновил движения — медленные, бережные. Салфетка скользила по коже, снимая корку засохшей крови. С каждым движением ткань темнела, пропитывалась бурыми разводами. Возле икры обнаружился глубокий порез — края разошлись, обнажая розоватую плоть.

— Здесь будет побольнее, — предупредил я, смочив новую салфетку.

— Делай, — отрезала разрушительница, стиснув зубы.

Когда я аккуратно протёр рану, она всё‑таки зашипела — звук вырвался сквозь сжатые губы. Её нога дёрнулась, но я успел мягко придержать её за лодыжку. Наши взгляды встретились. В её изумрудных глазах плескалась смесь боли, раздражения и… чего-то ещё. Будто она злилась не на меня, а на собственную слабость.

— Прости, — пробормотал я, чувствуя, как внутри что‑то сжимается.

— Не извиняйся, — резко бросила она, но тут же смягчилась. — Просто… постарайся быстрее.

Кивнул и сосредоточился на работе. Движения стали чуть увереннее, но не менее осторожными. Протёр кожу вокруг пореза, стараясь не задевать воспалённые края. Перекись зашипела, когда я капнул её на рану — Александра втянула воздух сквозь зубы, но промолчала. Краем взгляда я наблюдал за её лицом: как дрогнули ресницы, как напряглись скулы, как на лице выступили капли пота.

Следующий порез находился выше, у внутренней стороны бедра. Я ощутил волнение, когда салфетка коснулась чувствительной кожи. Александра замерла — её грудь вздымалась чаще, дыхание участилось. На мгновение мне показалось, что она сейчас одёрнет ногу, остановит меня. Но она лишь откинулась на спинку дивана, прикрыла глаза и выдохнула:

— Продолжай.

Продолжил обрабатывать рану, стараясь не замечать, как из под прорехи легинсов выглядывает край красных трусиков. Каждый раз, когда я чуть сдвигался, наши взгляды случайно пересекались — и в эти мгновения воздух между нами будто сгущался. Напряжение нарастало, смешиваясь с болью, усталостью и чем-то неуловимым, что витало в затхлом воздухе квартиры.

Закончив с перекисью, я взял мазь — густую, желтоватую. Нанес тонкий слой на повреждённую кожу. Саша вздрогнула, когда мои пальцы слегка надавили, распределяя средство.

— Холодно, — пояснила она хрипло, будто оправдываясь.

— Скоро пройдёт, — тихо ответил я, не отрывая взгляда от раненных участков кожи.

Нанес ещё немного мази на следующий порез, стараясь действовать максимально аккуратно. Александра следила за моими движениями — её глаза чуть прищурились, будто она пыталась прочесть что-то в моём лице.

— Ты… неожиданно аккуратен, — произнесла она после паузы, чуть склонив голову.

— Стараюсь, — усмехнулся я, стараясь разрядить обстановку. — Не хочу, чтобы ты потом хромала из‑за моей криворукости.

— Хромать я точно не буду, — фыркнула она, но в голосе прозвучала нотка благодарности.

Закончив с мазями, я взял бинт. Обмотал его вокруг икры, закрепил. Затем перешёл к колену — здесь пришлось чуть прижать, чтобы зафиксировать повязку. Александра не шевелилась, но я чувствовал, как под моей ладонью пульсирует её кожа — горячая, живая.

— Готово, — сказал я, отступая на шаг и оглядывая результат. Повязки лежали ровно, не передавливали, но держали надёжно.

— Спасибо, — произнесла Александра уже мягче. Она попробовала слегка согнуть ногу — поморщилась, но кивнула. — Теперь гораздо лучше.

Я выпрямился, вытер руки о джинсы и поймал её взгляд. В нём больше не было напряжения — только усталость и, кажется, искренняя признательность. Она слегка улыбнулась — впервые за долгое время — и откинулась на спинку дивана, закрыв глаза.

— Отдохну пару минут, — устало пробормотала она.

— Договорились, — кивнул я, отходя к окну, всё ещё чувствуя тепло её кожи на своих пальцах и странное, непривычное волнение где-то в груди.

Через несколько минут девушка мирно засопела — дыхание выровнялось, лицо расслабилось. В слабом свете, пробивающемся сквозь стёкла, её черты казались непривычно беззащитными: ссадины на скулах, запекшаяся кровь у виска, бледные губы, чуть приоткрытые во сне.

Я подошёл, стараясь не потревожить её хрупкий покой. Аккуратно подхватил лёгкое тело на руки — для меня она почти ничего не весила.

Александра проснулась резко — глаза распахнулись, взгляд сначала растерянный, потом осоловелый.

— Что случилось? — хрипло спросила она, пытаясь сфокусироваться на моём лице.

— Прости, — тихо ответил я. — Хочу перетащить тебя на кровать. Тут диван слишком жёсткий и скрипучий.

Девушка посмотрела мне в глаза — долго, внимательно, будто пыталась прочесть что-то за маской спокойствия. Потом медленно кивнула и отвернулась, слегка покраснев.

— Только чур не приставать, — бросила она чуть резче, чем обычно.

Я усмехнулся:

— Ага, будем заниматься с тобой сексом в позе одноногого Джо?

— А такая поза есть?

— Не знаю, — пожал плечами я. — Но не удивлюсь, если есть.

Девушка привычно фыркнула, но ничего не ответила — только вздохнула и расслабилась в моих руках.

Я вошёл в комнату с большой кроватью — массивной, с резным изголовьем. Осторожно положил Александру на матрас. Она поморщилась, осторожно поёрзала, устраиваясь поудобнее.

— Мне бы принять душ, — пробормотала она. — Прежде чем ложиться на чистую кровать… Но я слишком устала. И ранена. Так что… спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — кивнул я, укрывая её тяжёлым одеялом. Оно окутало её, как кокон, даря хоть каплю тепла и уюта.

После этого направился к выходу. Уже у двери услышал, как девушка зашуршала одеждой, снимая её. Звук был тихим, но отчётливым — будто шелест сухих листьев.

Я сглотнул, невольно сбавил шаг. В груди теплилась надежда — глупая, неуместная, но такая живая. Вот сейчас она остановит меня. Скажет что‑то вроде: «Дурак, чего не пользуешься шансом? Вот она я, вся твоя» — или что‑то в этом роде. Я почти услышал эти слова, почти почувствовал, как она схватит меня за рукав, развернёт к себе…

Но нет. Тишина. Только шуршание ткани, тихий вздох, а потом — тишина, нарушаемая лишь её размеренным дыханием.

Я просто вышел из комнаты, оставляя измученную и травмированную девушку одну. Дверь закрылась с едва слышным щелчком — будто поставила точку в этой неслучившейся сцене.

В коридоре я остановился, прислонился к стене. «Ладно. Глупо было бы на что‑то надеяться. Сейчас не время. Сейчас главное — чтобы она восстановилась».

Подошёл к разбитому окну и выглянул на ночной двор. Полумесяц луны слабо освещал улицу — его бледный свет ложился пятнами на асфальт, выхватывал из тьмы покосившуюся скамейку и кусты с свежей листвой. Всего полтора дня прошло с начала кошмара, но город уже выглядел так, будто его забыли на годы: мусор, разбитые витрины, брошенные машины с распахнутыми дверями.

Внизу, в густой темноте, метался охотник: рычал, нюхал воздух, поводя головой из стороны в сторону. Казалось, эти твари уже успели освоиться, почувствовать себя хозяевами улиц.

Где-то неподалёку послышался выстрел — резкий, сухой хлопок разорвал ночную тишину. Охотник мгновенно вскинул голову и рванул к источнику звука, мелькнул тёмной тенью между домами и исчез за углом.

Я перевёл взгляд выше. В доме напротив, на балконе третьего этажа, стоял мужчина. Он дымил, будто ничего и не происходит: сигарета тлела в пальцах, дым тонкой струйкой поднимался в воздух. Поза расслабленная, взгляд спокойный — словно он просто вышел перекурить после тяжёлого рабочего дня.

Наши глаза встретились. Мужчина чуть прищурился, потом выкинул тлеющий окурок — тот описал дугу и рассыпался искрами в темноте. Кивнул мне, словно старому знакомому, развернулся и вошёл обратно в квартиру, закрыв за собой балконную дверь.

Я задернул шторы, отрезая вид на улицу и её кошмары.

Сходил на кухню. Открыл дверцу холодильника. Внутри — скудное содержимое. Продуктов было немного, но на утро для Александры хватит.

Вернулся в гостиную и сел на диван. Обивка под ладонями оказалась шершавой, местами протёртой до нитей — сквозь ткань проступали контуры старых пружин, напоминавшие о бесчисленных ночах, проведённых здесь прежними жильцами. Откинувшись на спинку, прикрыл глаза.

Это был тяжёлый день… Можно позволить себе чуть-чуть отдохнуть. Тело ныло фантомной болью — не просто усталостью, а какой‑то глубинной, въевшейся в кости. Мышцы гудели от напряжения, будто в них залили расплавленный свинец: тяжесть растекалась по венам, сковывала плечи, давила на затылок. Устал. Но не физически, скорее морально — будто душа истерлась о всё, что пришлось увидеть и сделать.

Мысли невольно вернулись к Александре. В памяти вспыхнул момент: её глаза, расширенные от ужаса, когда я сожрал мутанта. Тогда в её взгляде читался чистый, первобытный страх — будто она увидела не союзника, а нечто чуждое, противоестественное, вырвавшееся из самых тёмных глубин кошмара. Но потом ужас отступил, сменившись чем-то иным. Она приняла это — или, по крайней мере, сделала вид, что приняла. Буду надеяться на это.

Дыхание стало ровнее, веки отяжелели, словно налились свинцом. Перед глазами всплывали образы — яркие, почти осязаемые. Вот Александра с пылающими волосами вцепляется в разрушителя; вот решительный взгляд зелёных глаз — холодный, стальной; вот тот момент, когда я обрабатывал её раны на ногах: кожа горячая, а под моими пальцами упругие мышцы, вот наши взгляды встречаются, в глазах разрушительницы — смесь боли и сомнения, которое постепенно сменялось чем-то другим, неуловимым, будто искра, едва разгоревшаяся в пепле.

Я глубоко вздохнул, пытаясь отогнать видения, но они цеплялись за сознание, как колючки. В ушах всё ещё звучал её голос — хриплый от усталости, но твёрдый: «Продолжай».

С мыслями о девушке я и уснул — глубоко, без сновидений, почти провалился в чёрную бездну небытия. Тело расслабилось, дыхание выровнялось, а мир вокруг будто затих, замер в ожидании нового дня.

4. Разговор

Проспал неприлично долго — пока первые лучи рассвета не пробились сквозь щели в шторах, начав слепить даже сквозь сомкнутые веки. Лучи, тонкие и острые, как лезвия, легли на лицо. Я поморщился, невольно прикрыл глаза рукой и медленно пришёл в себя — реальность вернулась резкими штрихами: скрип старого дивана, запах пыли и затхлости, тишина квартиры, которая теперь казалась хрупкой, временной.

В уши ударил странный звук — не резкий, но настойчивый, будто далёкий гул, просачивающийся сквозь стены. Я замер, пытаясь распознать его источник, но сознание поначалу отказывалось воспринимать этот шум как что-то значимое. Потом осмотрелся, встряхнул головой, отгоняя остатки дремоты, и встал.

Направился в комнату, где спала Саша. Тихо постучал.

— Александра? — позвал я, прислушиваясь.

Ответа не было. Ни шороха, ни вздоха, ни движения.

Постучал сильнее — звук разнёсся по квартире, отдаваясь эхом в пустых комнатах.

Когда ответа не последовало, всё же открыл дверь.

Девушки на кровати не было. Постель была смята, одеяло сбилось в комок у изножья, подушка сдвинута в сторону. Я нахмурился, взгляд метнулся по комнате: окно закрыто, шкаф не тронут. И только тогда я наконец понял, что слышу.

Душ. Мерный, ровный шум воды, пробивающийся сквозь стену. Неужто она решила помыться? Ну ладно, нужно же пользоваться тем, что вода ещё есть.

Пока девушка мылась, я пошёл на кухню. Холодильник встретил меня тихим гулом компрессора. Внутри было скудно, но достаточно для простого завтрака: палка колбасы с чуть заветренной коркой, кусок сыра, полбуханки хлеба, коробка яиц.

Взял продукты и принялся готовить. Когти выдвинулись легко, послушно — я превратил один палец в острый кинжал, не больше кухонного ножа, и начал нарезать. Колбаса ложилась ровными кружками, сыр — тонкими ломтиками, хлеб — аккуратными квадратами. Когти были чистыми, отполированными, будто их омывали невидимой водой: кровь, грязь — всё впитывалось в поры без остатка. Это было крайне удобно, никакой возни с мытьём рук, никакой липкости на пальцах.

Включил плиту — конфорка запылала синим пламенем, затрещала, разогреваясь. Поставил сковородку, налил оливкового масла. Дождался, пока поверхность раскалится, зашипит, потом закинул кусочки хлеба. Предварительно срезал квадратик мякоти посередине — получились своеобразные рамки. В отверстия разбил яйца — желтки легли ровно, как по заказу. Что-то типа гренок: быстро, сытно, не требует много ума, чтобы приготовить. Соль, перец по вкусу — щепотка, ещё щепотка, запах начал наполнять кухню, будоража аппетит.

Через несколько минут блюдо было готово. Как раз к этому моменту из ванной вышла Александра.

Я обернулся к ней со сковородкой в руках и замер.

Девушка была в одном полотенце — оно держалось на груди, обмотанное чуть ли не внахлёст, край чуть ли не соскальзывал при каждом шаге. Рыжие волосы были уже сухие, гладкие, уложенные прядями — не удивлюсь, если она использовала свои силы, чтобы высушить их в считаные секунды. Рассечённая бровь и переносица почти зажили: остались лишь тонкие, едва заметные следы, как шрамы от старой драки. На нижней губе — тонкий белёсый шрам, почти незаметный, но всё же напоминающий о вчерашнем бое. Почти все синяки сошли, кожа приобрела ровный оттенок, веснушки проступили ярче, рассыпались по носу и скулам, как рыжая пыль.

Под моим взглядом она покраснела. Румянец вспыхнул внезапно — сначала на скулах, потом разлился к шее, перекинулся на верхнюю часть груди, где тоже виднелась россыпь мелких веснушек. Она опустила глаза, чуть поправила полотенце, пальцы дрогнули.

Я думал, что девушка скажет «Чего пялишься, извращенец?», но нет — она промолчала, направилась к столу.

— Ого, приготовил поесть? — спросила она. Голос звучал хрипловато, слегка нервно, будто она пыталась казаться непринуждённой, но волнение всё равно прорывалось наружу.

Я наконец отмер, моргнул, отгоняя наваждение.

— Ага… приготовил, — ответил я и начал раскладывать гренки по тарелкам. Сковородка чуть звякнула, запах еды стал ещё сильнее, заполняя пространство между нами — тёплый, домашний, почти забытый в этом мире хаоса.

После вскипятил чайник — вода забурлила, заклокотала, вырывая из носика струйки пара. Разлил чай по кружкам, поставил их на стол, и наконец встал напротив девушки.

Александра наблюдала за моими действиями с напряжённым вниманием, не пропуская ни единого жеста. Её изумрудные глаза следили за каждым движением — за тем, как я беру гренку, как откусываю кусок, как пережёвываю. Когда я начал есть, она тоже приступила к трапезе, но не сводила с меня взгляда — пристального, изучающего, будто пыталась прочесть что‑то в чертах моего лица.

Пальцы девушки заблестели от небольшого количества масла, губы покрылись поблескивающим слоем. Она слизывала его — то верхнюю, то нижнюю губу, — движения были плавными, гипнотическими. Я пытался сосредоточиться на еде: жевал гренку, отпивал горячий чай, ощущая, как тепло разливается по горлу. Но взгляд то и дело невольно скользил по её лицу. Заворожённо я следил за тем, как гибкий язычок скользит по пухлым губам, как подрагивают ресницы, как в глубине её глаз мелькают неуловимые тени.

Девушка доела свой кусочек, облизнула пальцы. Казалось, будто она делала это машинально, без задней мысли, но выглядело просто… Губы обсосали кончики пальцев — медленно, тщательно, — после чего Александра всё же взяла салфетки и вытерла руки. Откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и посмотрела на меня в упор.

— Ну, рассказывай, — произнесла она твёрдо, без тени улыбки.

Я аж перестал жевать, замер с куском хлеба в руке, посмотрел на девушку и отложил остатки.

— Что рассказывать? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не строй из себя дурака, — отрезала она. — Рассказывай, кто ты такой? Заражённый, сохранивший разум?

Я лихорадочно думал, что сказать. В голове крутились обрывки мыслей, но ни одна не складывалась в убедительную историю. И правда, кто я? Её предположение было вполне подходящим, но я не чувствовал себя монстром.

— Нет, я человек, — ответил, глядя ей прямо в глаза.

Александра покачала головой:

— Не ври. Система говорит об обратном. То, что я видела вчера, говорит об обратном. Да даже твои силы говорят об обратном. Ты не человек.

Я нахмурился:

— Ну, предположим, про силы ты не права. Ты тоже обладаешь силами за гранью человеческих — и что? Это ведь не делает тебя мутантом.

Саша поджала губы, но упрямо продолжила:

— Твои силы — это нечто гораздо большее. Да и что ты скажешь про систему?

Я пожал плечами:

— Эта система может врать. Вдруг она может сломаться, ошибиться? Я человек, Саша…

Девушка смотрела на меня, не отводя взгляда. В её глазах читалось недоверие, смешанное с чем‑то ещё — не то страхом, не то отчаянием. Через минуту она снова заговорила:

— Ладно. Может, ты просто думаешь, что ты человек? Откуда я могу знать, что ты не сойдёшь с ума через неделю, день или час?

Я хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Потому что сам не понимал, что со мной происходит. А вдруг она права? Вдруг я потеряю над собой контроль?

Я сжал челюсти, чувствуя, как внутри закипает смесь раздражения и тревоги.

— Я давал поводы усомниться в себе? — произнёс глухо.

Александра продолжала смотреть, практически не мигая. Я видел в её глазах сомнение, страх, нечто большее, чем просто тревога.

— Пока нет, — наконец ответила она тихо. — Но я хочу знать правду. Всю правду.

Я молчал, не зная, что сказать. Её слова повисли в воздухе. Она требовала от меня ответов, которые я и сам не знал — будто просила назвать имя существа, в которое я постепенно превращаюсь.

— Я человек! — вырвалось у меня наконец хрипло.

Было видно, что девушка хочет мне поверить. В её глазах промелькнуло что-то тёплое, почти доверчивое — будто на мгновение она позволила себе представить, что всё просто, что я обычный человек, понятный, предсказуемый, безопасный. Но тут же тень пробежала по её лицу.

Тишина затянулась, стала колючей, царапающей нервы. Я уже думал, что разговор окончен, что она просто встанет и уйдёт, но вдруг Александра заговорила:

— Ты мне нравишься, Костя… — её голос прозвучал неожиданно мягко, но очень тихо.

Она взмахнула рукой, предупреждая мои слова, — я действительно уже открыл рот, чтобы ответить.

— Не перебивай меня.

Я замолчал. Она глубоко вздохнула, будто перед прыжком в ледяную воду, и продолжила:

— Скажу прямо, без этих брачных игр… Ты мне нравишься. Я вижу, что нравлюсь тебе тоже, и, возможно, у нас бы что‑то и получилось. Но я не могу рисковать, понимаешь? Возможно, завтра ты сойдёшь с ума, станешь опасен для окружающих, потеряешь себя. Я не хочу впускать тебя в своё сердце, зная, что ты можешь в любой момент разбить его…

Кружка, которую я сжимал в руках, начала трескаться — тонкая фарфоровая стенка пошла паутиной трещин от того, с какой силой я стиснул пальцы. Расколовшиеся края впились в кожу, но я почти не почувствовал боли.

Я понимал, о чём говорит Александра. В груди что-то оборвалось, упало куда‑то в пустоту. Мне хотелось крикнуть: «Я человек! Разве ты не видишь?!» — так громко, чтобы звук разорвал эту гнетущую тишину, чтобы она наконец услышала, поверила. Но я знал: она не поверит в мои слова. Говорить тут бесполезно, и я не знаю, как её переубедить. Нет доказательств, нет гарантий — только мои уверения против её страха и ответственности.

Александра закончила говорить, встала со стула, поправила полотенце на груди, снова кинула на меня взгляд, полный сожаления — в нём читалась невысказанная боль, будто она отказывалась не только от меня, но и от чего-то важного, что могло бы быть. После чего направилась к выходу с кухни, едва заметно прихрамывая. Каждый её шаг отдавался в моей груди глухим ударом.

Внезапно её нога подломилась с неприятным щелчком. Александра рухнула на пол, приложившись бедром о линолеум так, что по комнате прокатилась вибрация от удара. Сдавленный стон вырвался из её груди — короткий, рваный, полный боли.

Я рванулся к ней мгновенно. Не шагнул — прыгнул, оказавшись рядом за долю секунды. Присел, схватил за плечи:

— Держись!

Она схватилась за мои руки — пальцы вцепились судорожно, ногти чуть впились в кожу, оставляя едва заметные полумесяцы. Подтянулась, шипя от боли сквозь стиснутые зубы. Мышцы на её руке дрогнули, вздулись под кожей, пока она переносила вес на здоровую ногу. В её глазах на мгновение мелькнуло что‑то уязвимое, но тут же исчезло, сменившись привычной стальной решимостью.

Встав, мы оказались так близко, что я ощутил лёгкий фруктовый аромат от её волос — будто персики, прогретые летним солнцем, с примесью чего‑то дикого, неукротимого. Свежее дыхание отдавало хвойным ароматом, как после прогулки по еловому лесу, — резкий контраст с запахом дыма и металла, всё ещё витавшим в воздухе после вчерашнего боя. Воздух между нами сгустился, будто пропитался искрами электричества.

Мы замерли друг напротив друга. Девушка глядела на меня со смесью сложных чувств: в изумрудных глазах плескались страх, желание, сомнение, ярость — всё разом. Её пальцы дрожали на моих предплечьях, а дыхание участилось, вырываясь короткими, рваными толчками. Щёки заливала краска — алая, яркая, контрастирующая с бледностью кожи, проступающей под веснушками. Она укусила себя за нижнюю губу — чуть сильнее, чем нужно, — и я, порывисто, почти отчаянно, чтоб не дать ни себе, ни ей времени подумать, наклонился и поцеловал её.

Наши губы соприкоснулись — сначала осторожно, невесомо, потом настойчивее, жаднее. Александра издала сдавленный писк — короткий, беспомощный звук, который ну совсем не вязался с образом грозной воительницы. Она упёрлась руками в мою грудь, будто хотела оттолкнуть: ладони надавили и приложили силу — но не смогли меня отстранить, а полную мощь она применять не стала. В её сопротивлении не было ненависти, лишь растерянность и борьба с самой собой. На мгновение девушка замерла, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, — а потом… начала отвечать. Я почувствовал, как её мягкие губы задвигались в такт моим, поцелуй углубился, стал жадным, отчаянным. От её кожи пошёл жар — будто под кожей разгонялся невидимый огонь, передаваясь мне, воспламеняя кровь. Пульс забился где‑то в горле, дыхание сбилось, стало прерывистым, горячим.

Полотенце внезапно сползло — скользнуло по груди, зашелестело, падая к ногам, оставив девушку обнажённой, лишь в тонких красных трусиках, и крупная грудь упёрлась в мою. Мои руки легли на её талию — пальцы ощутили гладкую, тёплую кожу, изгиб тела, напряжение мышц, скрытую силу, готовую вырваться в любой момент. Я прижал её к себе плотнее, а её руки крепко вцепились в ткань моей одежды, смяли её, будто хотели разорвать, — пальцы дрожали, но хватка была стальной.

Губы Александра приоткрылись, её дыхание смешалось с моим, стало единым. Она издала тихий, прерывистый вздох — не то стон, не то всхлип, — и на мгновение расслабилась в моих объятиях, отдаваясь моменту целиком. В этот миг между нами не было ни вопросов, ни страхов, ни апокалипсиса за окном — только жар тел, биение сердец и отчаянное желание жить, чувствовать, быть настоящими.

А потом — резкий, мощный рывок.

Мир перевернулся в доли секунды: я ощутил, как сила, в десятки раз превышающая человеческую, швыряет меня в сторону. Спиной почувствовал холодную раму окна, стекло треснуло под ударом, разлетелось осколками, сверкающими в воздухе. Тело вылетело наружу, на мгновение повисло в пустоте — и полетело вниз, с четвёртого этажа, мимо обшарпанных стен, балконов.

Она попросту вышвырнула меня из квартиры.

Ветер свистел в ушах, внизу гостеприимно ждал асфальт, а удивлённый взгляд смотрел в безмятежное небо. В голове билась одна мысль: «Бешеная дура».

Упав на жёсткий асфальт спиной, я замычал от боли в сломанном позвоночнике. Биомасса тут же начала стягиваться, восстанавливаясь. Прежде чем встать, успел заметить, как в оконном проёме на мгновение показалась её фигура — силуэт, подчёркнутый лучами рассветного солнца. Она смотрела вниз, и в её взгляде, даже с такого расстояния, я уловил ту же борьбу: желание довериться — и страх ошибиться. Потом она отступила назад, и окно осталось пустым.

С трудом поднялся на ноги, чувствуя, как каждая кость протестует против движения. Размял захрустевшие плечи, в спине стрельнуло острой вспышкой боли, мышцы ныли тупой, ноющей тяжестью.

— Ох, будет хоть день, когда мне не сломают кости и не отобьют зад? — выдохнул я, сглотнув горький привкус усталости и раздражения.

Неторопливо направился к подъезду, обходя дом. Под ногами хрустели осколки стекла. Поверхность тротуара была испещрена трещинами, в которых застряли обрывки оконных рам.

Где-то вдали, за небольшим киоском, показалась группа охотников. Их силуэты выделялись на фоне городской застройки — сгорбленные фигуры с дёргаными, хищными движениями. Они передвигались странно: то припадали к земле, то делали резкие скачки вперёд, будто пробуя воздух клыкастыми ртами. Но мне было плевать. Пусть бегут.

Они заметили меня — и рванули в мою сторону. Быстрые, ловкие, с радостными оскалами на окровавленных ртах, твари неслись, почти не касаясь земли, будто скользили над ней.

Внезапный окрик с верхнего этажа заставил меня резко поднять голову. На балконе третьего этажа дома, из которого я вылетел, стоял мужчина. Он махал рукой в сторону бегущих мутантов и кричал:

— Парень, беги! Тебя заметили! Ну же, чего встал?

Я приподнял бровь, скользнув взглядом по его встревоженному лицу. Он что, только что вышел и не видел, как я рухнул с четвёртого этажа? Ну да, скорее всего. Если бы он увидел, что я спокойно встал и пошёл после падения с такой высоты, наверняка реагировал бы куда спокойнее. А он тем временем продолжал:

— Ты что, самоубийца? Давай, я тебе подъезд открою! Забегай во второй, квартира тридцатая, давай быстрее!

Я перевёл взгляд на приближающихся охотников. Расстояние сокращалось с пугающей скоростью — ещё минута, и они окажутся рядом. Пальцы непроизвольно начали трансформироваться: кожа натянулась, под ней зашевелились сухожилия, готовясь превратиться в лезвия. Я уже было собрался встретить тварей, когда со стороны дороги раздался оглушительный рёв мотора.

Из-за угла дома внезапно вылетела полицейская машина — синяя, с мигалками, сверкающими даже при дневном свете. Она остановилась, дверцы распахнулись, и из неё быстро выскочили двое мужчин в форме. Не теряя ни секунды, они вскинули рыжие автоматы. Очереди ударили точно в цель.

Звуки выстрелов разорвали тишину, как раскаты грома: резкие, отрывистые, беспощадные. Эхо заметалось между домами, ударяясь о стены и возвращаясь обратно. И все четыре мутанта рухнули на асфальт, изрешечённые пулями, застыв в неестественных позах. Кровь растекалась тёмными лужами, смешиваясь с пылью и мелкими осколками.

— Фух, патрульные тебя спасли, парень, — облегчённо выдохнул мужчина с балкона. — Беги давай отсюда, чего ты тупишь-то? Или совсем дурак?

Я поморщился от его крика — голос звенел в ушах, раздражая, будто наждак по нервам.

— Дед, помолчи, хватит орать, — бросил я и направился к полицейским, уже не слушая проклятий мужчины, оскорблённого в лучших чувствах.

5/ Полицейские

Я начал медленно подходить к патрульным — шаг за шагом, нарочно не ускоряясь, чтобы не спровоцировать.

Они заметили меня — и тут же вскинули автоматы, направив дула прямо мне в грудь. В их движениях не было суеты — только отработанная жёсткость, привычка держать ситуацию под контролем. Но в глазах читалась настороженность, смешанная с чем-то вроде брезгливой опаски.

Один из них — крепкий, высокий, с тяжёлой, уверенной статью — прищурился, приглядываясь, и напрягся всем телом, будто готов был рвануться вперёд или открыть огонь в любую секунду.

— Вась, тут какой-то странный… — бросил он хрипловато.

Над его головой вспыхнула полупрозрачная надпись:

«Егор Берёзин.

Класс: Телекинетик.

Уровень развития: 1.

Статус: Напряжён.»

Второй — коренастый, с округлыми плечами и сединой, густо проступившей на висках, — тоже прищурился, вглядываясь в меня, будто пытался разглядеть сквозь кожу. Над ним тоже всплыло поле, такое же холодное и бездушное:

«Василий Стеклов.

Класс: Охотник.

Уровень развития: 1.

Статус: Напряжён.»

Ого, двое иммунных… Неплохо. Один из них вообще какой-то телекинетик — пусть и первого уровня. Александра уже на пятом, почти на шестом… Хотя она прокачивалась практически под моим присмотром: я прикрывал её, давал передышку, когда силы почти иссякали. Девушка развивалась в почти тепличных условиях, а эти, похоже, убивают мутантов только с помощью огнестрела и, похоже, не получают опыта. Хотя, может, я и ошибаюсь… Но, скорее всего, так и есть.

Я поднял руки — медленно, демонстративно, чтобы ни у кого не возникло лишних идей. Остановился в паре метров от них и сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без вызова:

— Не стреляйте. Я не заражённый.

Василий подозрительно прищурился, взгляд скользнул по мне, цепляясь за каждую деталь, будто искал подвох. Потом бросил короткий взгляд на молодого напарника:

— Они вроде не умели разговаривать?

Егор пожал плечами, не опуская автомата:

— Вроде нет. Но хрен их знает. Вдруг научились.

Я закатил глаза — раздражение кольнуло где‑то под рёбрами — и опустил руки, скрестив их на груди. Этот жест тут же заставил обоих напрячься ещё сильнее: пальцы на спусковых крючках побелели.

Егор дёрнул стволом, голос стал жёстким, рубленым:

— Э, а ну‑ка руки поднял!

Я не подчинился. Вместо этого чуть склонил голову, кивнул в сторону лежащих охотников и спокойно произнёс:

— Лучше приберегите патроны.

Твари, которых они только что расстреляли, начали шевелиться. Сначала едва заметно — пальцы дёрнулись, потом головы медленно повернулись, шеи выгнулись под неестественными углами. Их лица больше не выражали ярости или голода — только пустоту. Глаза остекленели, став похожими на мутные линзы, а движения сделались механическими, дёргаными.

О, вот оно что… детали постепенно складывались в единую картину. Они превратились в мертвецов».

Только вот я не совсем понял — почему? Потому что их убили не в голову? Александра иногда пробивала ледорубом органы охотников — и это навсегда упокаивало их. А тут… Может, всё дело в том, что эти двое не убили их в рукопашной и не получили с них опыт?

Если так задуматься, то вполне логично. Скорее всего, опыт — это какая‑то невидимая энергия, которая переходит иммунному. А я… я поглощаю её в виде ДНК. А если не лишить труп этой энергии, она реанимирует тело?

Хм. Какой я умный — сам задал вопрос, сам же выстроил логичную теорию.

Но времени на размышления не было. Патрульные переглянулись, лица застыли в напряжённом ожидании, а твари уже поднимались, царапая асфальт когтями, издавая тихие, скрежещущие звуки.

Воздух прорезали новые очереди. Пули впечатались в головы тварей, обрывая их попытки подняться. Хруст костей смешался с грохотом выстрелов, а потом наступила короткая, злая тишина — твари рухнули окончательно, теперь уже без шансов на возвращение.

Патрульные не удивились тому, что охотники начали вставать — видимо, видели эту картину не в первый раз. Сработали чётко, без суеты, отточенными движениями, не дав мертвецам и шанса. В их действиях читалась привычная жестокость — не от злобы, а от необходимости: если не добить сразу, потом придётся платить кровью.

Я наблюдал за этим со спокойным любопытством, будто смотрел не на бой, а на шоу. Когда с мутантами было покончено, полицейские вновь наставили автоматы на меня.

— А вы случайно не знаете, что произошло в школе? — произнёс я спокойно, продолжая держать руки скрещёнными.

Патрульные переглянулись — короткий обмен взглядами, понятный только тем, кто долго работает в паре. Наконец, поняв, что я не собираюсь атаковать и делать резких движений, они чуть расслабились, но не до конца.

Василий, тяжело вздохнув, словно сбрасывая с плеч груз воспоминаний, сказал:

— Ну, когда всё началось, нас вызвали туда… В общих чертах… Бойня там была. Столько наших полегло, пока мы наконец не поняли, что это не сумасшедшие, а настоящие, мать их, зомби.

Я кивнул, будто искренне сопереживая рассказу, хотя внутри всё оставалось холодным:

— А выжившие были?

Тут встрял Егор — голос прозвучал резко, с ноткой подозрительности:

— А тебе эта информация зачем? Ты брат какого-нибудь школьника? Что ты вообще делаешь на улице? Без оружия… Странный ты какой-то. Система тебя помечает как заражённого. Что скажешь в своё оправдание?

Я пожал плечами, не торопясь с ответом:

— Ничего. А по поводу выживших… Обещал найти маму одной знакомой.

Василий осмотрел меня с ног до головы, будто взвешивая каждое слово, прикидывая, можно ли мне верить. Потом кивнул:

— Выживших кое‑как эвакуировали… Дети, несколько учителей.

— А учительницы русского языка по имени Мария среди выживших была?

Мужчины снова переглянулись. Василий продолжил, голос звучал чуть мягче, будто он сам устал от недоверия:

— Да… Была такая. Мужа потеряла, бедолага.

Я цыкнул. Жаль, конечно, отца Ани, но хотя бы мать жива. Снова кивнул:

— А поговорить с ней можно? Куда вы их эвакуировали?

Егор чуть набычился, голос стал жёстче:

— Вась, а стоит ему говорить? Вдруг он из банды Бурого? Вдруг это разумный заражённый? Или он хочет узнать, где выжившие, чтоб напасть?

Я сухо усмехнулся:

— Если бы хотел, то не стал бы выдумывать, а просто разорвал вас тут на части.

Молодой полицейский нахмурился и снова вскинул автомат, будто уловил в моих словах угрозу.

— Разорвал? Ага, но сначала получил бы очередь в голову, — бросил он, прищурившись.

Василий покачал головой, голос прозвучал твёрдо, пресекая нарастающее напряжение:

— Тише, Егор. Парень явно бахвалится, но не нужно мериться тут яйцами. На бандита он не похож — бурых я знаю, те не разговаривают с полицией, а сразу нападают. На заражённого он тоже не похож… Зачем ему какие‑то детишки? Выживших спрятали в полицейском участке. Своих заражённых получилось быстро вычистить и выстроить оборону. А по поводу поговорить…

В этот момент из-за угла дома выскочила Александра — резко, стремительно, будто пламя вырвалось из тесной коробки. На ней была мужская рубашка — просторная, но всё равно подчёркивавшая изгибы тела; она смотрелась на девушке дерзко и притягательно. Джинсы же… ну, они просто висели, чужие, мешковатые, словно надетые в спешке, без намёка на изящество. Огненно‑рыжие волосы были стянуты в высокий хвост — отдельные пряди выбились, прилипли к вспотевшему лбу, но это только добавляло ей дикого, неукротимого шарма. Зелёные глаза сверкали внутренним огнём — не просто яростью, а смесью азарта, усталости и упрямой решимости. В руках она сжимала деревянную ножку — грубое, тяжёлое оружие, жалкая замена потерянным в схватке с разрушителем ледорубам.

Полицейские дёрнули автоматами в её сторону — резко, инстинктивно, пальцы легли на спусковые крючки, готовые в любую секунду выжать металл до упора. Я напрягся всем телом, чувствуя, как под кожей шевелятся сухожилия, как когти рвутся наружу, готовые вспороть воздух и плоть. Если бы хоть один из них нажал на спуск — я бы разорвал их, не думая, не колеблясь. Но они разглядели: перед ними не тварь, не мутант, а человек. Оружие медленно опустилось, сталь перестала целиться в девушку, и напряжение чуть отступило, хотя и не исчезло совсем.

Саша встала рядом со мной, но на меня даже не взглянула. Брови были нахмурены.

— Здравствуйте, — произнесла она, осматривая каждого. Её взгляд скользнул поверх голов, сканируя невидимые строки. Патрульные тоже успели считать данные про Александру: цифры, уровни, классы — вся эта цифровая шелуха, которая теперь заменяла людям рукопожатия и представления.

Я хмыкнул, криво, почти беззвучно. Теперь даже знакомиться не надо. Всё и так видно.

Полицейские синхронно кивнули:

— Здравствуйте…

Я заметил разницу в их взглядах. Василий смотрел на Сашу с усталым интересом, без лишнего жара: мол, о, ещё один иммунный, да ещё и с пятым уровнем — полезная единица, не более. А вот Егор… Его взгляд вспыхнул иначе — живее, горячее. В нём мелькнуло что-то личное, мальчишеское восхищение при виде красивой девушки. И эта искра заставила меня невольно нахмуриться. Эй, он что, положил глаз на мою разрушительницу?

Александра заговорила первой, голос звучал твёрдо, без лишних эмоций:

— Полиция ещё существует?

Василий с Егором переглянулись, и немолодой мужчина ответил, будто оправдываясь перед самой идеей порядка, которая едва держалась на руинах города:

— Ну, нас осталось слишком мало, но мы стараемся отчищать дворы от мелких групп охотников. Из иммунных у нас только мы, потому и ездим в патруле только мы. Остальные держат оборону в участке.

— Мама Ани у них, надо бы поговорить с ней, — вставил я, не сводя глаз с Александры.

Она тут же подхватила:

— Мы обещали одному человеку найти её маму. Не поможете нам найти её?

Егор слегка подобрался, плечи расправились, в глазах мелькнула готовность — будто он прямо сейчас готов был не просто помочь, а лично сопроводить Сашу до Марии, стать её щитом, её героем.

Василий вздохнул — тяжело, с примесью усталости и какой‑то горькой мудрости:

— Да, поможем… Мы знаем, о ком вы. Садитесь тогда в машину, отвезём вас в участок.

Я покачал головой:

— Скажите, где ваш участок, мы дойдём сами.

Мне хотелось пройтись с девушкой вдвоём. Хотелось поговорить обо всём, что случилось, распутать ту колючую тишину, что повисла между нами после кухни, после падения, после всего. Но внезапно Александра сделала шаг вперёд и кивнула, коротко и решительно:

— Хорошо, я согласна.

Я аж замер, будто меня ударили под дых. Она будто вообще проигнорировала меня, отбросила моё предложение, как ненужный хлам. Да что с ней не так? Я нахмурился, чувствуя, как внутри ворочается обида, смешанная с тревогой.

Егор тут же расплылся в улыбке — широкой, сияющей — и учтиво приоткрыл заднюю дверь патрульной машины, словно приглашал не в тесный салон, а в безопасное убежище.

— Прошу, — сказал он, чуть склонив голову, и в этом жесте было столько старания выглядеть достойно, что на мгновение даже стало смешно.

Александра скользнула внутрь, не глядя на меня. И я остался стоять, чувствуя, как мир снова ускользает из-под ног от простого, безжалостного «я согласна», брошенного мимо меня.

Егор плюхнулся на переднее пассажирское место и тут же развернулся назад. Глаза у него горели от жадного любопытства. Он тут же начал расспрашивать Александру — о чём, я не слышал, да и не хотел: слова сливались в неразборчивый гул, в котором угадывались только интонации — настойчивые, чуть заискивающие.

Василий посмотрел на меня — взгляд тяжёлый, вопросительный.

— Поедешь? Участок находится на улице… — он назвал улицу — совсем близко, буквально за двумя кварталами, — и добавил точный адрес.

Я кивнул, не разжимая челюсти. Подошёл к задней двери, потянул ручку, распахнул её. Заглянул внутрь, поймал взглядом профиль Саши — прямой, упрямый.

— Александра… ты уверена? Мы могли бы… — начал я, голос прозвучал чуть хрипло, будто слова царапали горло.

Она не дала договорить. Отрезала, даже не взглянув на меня:

— Уверена.

Я постоял ещё секунду. Василий сел в машину — неторопливо, по-стариковски, но с собранностью, которая бывает у людей, привыкших к опасности. Егор нахмурился, голос его прозвучал резко, с металлическим оттенком:

— Ну, ты либо садись давай и поехали, либо не задерживай.

Я стиснул зубы так, что в висках запульсировало. С силой хлопнул дверью — удар вышел оглушительным, будто выстрел. Металл взвыл, стекло дрогнуло, едва не треснув. Александра вздрогнула, пальцы её сжались в кулаки, костяшки побелели.

Егор что‑то выкрикнул — про то, что сейчас выйдет и хлопнет меня по голове, — но слова ударились о мою спину и рассыпались, не оставив следа. Я уже не слушал. Развернулся и пошёл прочь — чеканя каждый шаг по асфальту, будто вбивая в него свою злость, свою обиду, своё непонимание.

Позади внезапно из подъезда дома выскочил какой-то мужчина — суетливый, сгорбленный. Он подбежал к полицейской машине, начал лепетать, захлебываясь словами, умоляя эвакуировать его — мол, дома еды не осталось, а в подъезде кто-то хрипит по ночам. Патрульные переглянулись — коротко, без слов — и махнули ему: садись.

Когда выживший захлопнул за собой дверь, усевшись на задним сидении, машина рванула с места — двигатель взвыл, колёса взвизгнули по асфальту. Она пронеслась мимо меня, обдав волной горячего воздуха и запахом горелого масла. В окне мелькнул профиль Александры — неподвижный, отстранённый. Потом машина свернула за угол и исчезла, оставив после себя только гул мотора, тающий в городской тишине, и горький привкус чего-то потерянного.

Я пошёл по улице, ссутулившись так, будто на плечи навалили мешок с битым стеклом, и опустил голову, уткнувшись взглядом в свои ботинки. Под ногами хрустели камешки, выкрошившиеся из асфальта. Солнце поднималось всё выше, его лучи уже не грели — они жалили, прожигая ткань куртки, но я не чувствовал этого жара. Он стекал по коже, не задевая ни нервов, ни мыслей, будто я был отлит из чего-то, что не умеет гореть.

Сквозь стиснутые зубы я бурчал себе под нос, выдавливая слова, как выдавливают густую, прогорклую жижу из сплющенной банки:

— Вот дура… Чего ей не хватает? Всё же было нормально.

Из‑за бетонного столба, где он прятался в засаде, выжидая с терпением голодного зверя, вдруг вылетел охотник. Повизгивая, он рванулся вперёд с радостным оскалом, будто сама встреча со мной была для него праздником.

Я даже не замедлил шага — просто походя взмахнул рукой. Кожа на предплечье вздулась, жилы натянулись, и рука в одно мгновение превратилась в веер острых, как бритвы, когтей. Острые клинки рассекли мутанта пополам — легко, без сопротивления, будто резали не плоть, а воздух. Чёрные отростки, вырвавшиеся из моей кожи, жадно подхватили куски тела и втянули внутрь с влажным, чавкающим звуком, не оставляя ни следа — только лёгкое тепло, прокатившееся по венам.

«Вы поглотили 14 килограмм биомассы.

Биомасса: 655 килограмм.

Вы поглотили 10% ДНК.

ДНК: 65%»

Я нахмурился. Так, охотник вроде был то ли второго, то ли третьего этапа развития… Почему так мало ДНК? Секунду я переваривал несоответствие, потом резко махнул рукой.

— А, чёрт с ним. Вообще плевать.

Пошёл дальше, хмуро глядя себе под ноги и пиная попадающийся мусор — пустые жестяные банки, обрывки пакетов, куски пластика.

— И вообще, чего это «мы обещали»? — процедил сквозь зубы. — Это ведь было только моё обещание! Дура! Я человек! Какого хрена она сомневается? Будто я могу кому‑то навредить… Глупость!

Поднял голову — и замер. Впереди стоял дом — серый, панельный, пятиэтажный, безликий, как тысячи других, слившихся в один унылый фон. Но не он меня привлёк. По его вертикальной стене, цепляясь за швы между плитами, полз охотник.

Он буквально полз — как хренов паук-человек. Он добрался до окна на третьем этаже, резко ударил по стеклу — оно треснуло, рассыпалось на острые осколки, брызнувшие во все стороны, как ледяные иглы, — и с диким, режущим уши визгом заполз внутрь.

Из квартиры тут же донеслись человеческие крики — визг ужаса.

Твою мать… Они же не научились ползать по стенам? Это ведь просто какой‑то необычный мутант?

Не раздумывая ни секунды, я превратил руки в хлысты — чёрные, гибкие, с жалами на концах, похожими на клювы хищных птиц. Побежал к дому, на ходу чувствуя, как внутри, где‑то в глубине груди, биомасса всколыхнулась, будто проснулось что-то голодное, и начала перекачивать силу в ноги. Мышцы набухали, связки натягивались, как стальные тросы, готовые лопнуть от напряжения.

Подбежав к стене, я прыгнул. Вся накопленная сила выстрелила в ноги, подбросив меня вверх — на уровень второго этажа. В тот же миг я выпустил хлысты: оба жала устремились к раме разбитого окна выше, и вонзились в пластик подоконника с хрустом и треском, пробивая его, как картон. Биомасса на руках вытянулась, как резина, а потом начала с силой стягиваться обратно — рывок был таким мощным, что меня буквально втащило вверх.

Я влетел в разбитое окно, едва успев сгруппироваться, и приземлился на корточки, чувствуя, как пол вздрагивает под весом моего тела.

— Фух, получилось… — выдохнул, оглядываясь по сторонам. — Ну нихрена себе…

6. Урм

Я подскочил с места. В груди клокотало, кровь стучала в висках, заглушая всё, кроме тех жутких криков, что неслись из комнаты. Не раздумывая, рванул туда.

Полузакрытая дверь встала на пути — жалкая преграда. Я впечатал в неё плечо, и дерево хрустнуло, разлетевшись щепками. На миг мир сузился до одного кадра: охотник, склонившийся над женщиной, рвал её плоть с остервенением голодного зверя. Рядом, на полу, в судорогах корчилась маленькая девочка — её тело изгибалось неестественно, будто ломалось изнутри.

Горло сжало спазмом, но времени на сомнение не было. Я сглотнул горький ком, и в этом глотке растворилась последняя капля человечности. Кожа на руках покрылась рябью, кости хрустнули, вытягиваясь, а пальцы заострились в длинные, хищные когти. Я рванулся вперёд, но охотник, чуя опасность, метнулся в сторону — юркнул под кровать.

Женщина забилась, её тело выгнулось дугой, а изо рта хлынула кровавая пена — густая, тёмная, пузырящаяся. Превращение шло полным ходом, ещё минута — и она станет одной из них. Без колебаний сделал два точных взмаха. Когти рассекли воздух, а затем и плоть. Женщина и девочка затихли — навсегда, не успев стать чудовищами. Их глаза остекленели, застыв в немом крике.

Чёрные отростки вырвались из моего тела — рефлекторно. Они оплели тела, втягивая их в меня, поглощая, растворяя в своей вязкой тьме. Это было привычно, буднично — как смахнуть пыль с полки. Я даже не успел подумать о том, что эти трупы минуту назад были обычными людьми.

Текстовые сообщения мигали где-то на периферии сознания, отмахнулся от них. Взгляд упёрся в кровать — тяжёлую, громоздкую, скрывавшую тварь. Схватив край, я рванул её вверх — дерево затрещало, пружины взвизгнули, и кровать перевернулась, оглушительно грохнувшись на пол.

Охотник зашипел и скользнул к окну, гибкий и юркий, словно паук. Я взмахнул когтями, целясь в его тощую фигуру, но тварь извернулась, уходя от удара, а затем с силой врезалась в окно. Стекло взорвалось мириадами осколков, и охотник прыгнул вниз.

Я стиснул зубы так, что эмаль затрещала, и, зарычав, бросился следом. Остатки рамы разлетелись в щепки под моим натиском, и я полетел вниз. Короткий полёт, мгновение невесомости — и жёсткое падение. Асфальт содрогнулся под моим весом, земля вздрогнула.

Охотник мчался впереди, петляя, пытаясь скрыться за углом. Но я уже бросился вдогонку — я был стихией, неукротимой и безжалостной. Земля сотрясалась от моего топота, каждый шаг отдавался гулким эхом, а мощные ноги, словно выкованные из стали, били по асфальту, выбрасывая тело вперёд. Биомасса, пульсирующая внутри, стягивалась к мышцам, питая их, делая меня быстрее, сильнее, неудержимее. Я нёсся вперёд, чувствуя, как тьма внутри меня пульсирует мощью.

Мутант не бежал — он стекал по улице, будто был жидким. Протискивался в щели, куда и ребёнок не пролез бы: бамперы машин сжимали пространство, а он проскальзывал сквозь эти узкие пасти, не теряя ни капли скорости. Высокий, тощий, с выпирающими суставами, похожими на острые узлы, он прыгнул на стену дома напротив одним небрежным движением — так, словно гравитация для него была не законом, а советом, который можно проигнорировать. Подошвы врезались в вертикаль — не скользили, не искали опору, а вцеплялись намертво. Он оттолкнулся, взмыл вверх, цепляясь за выступы, которых я бы и не заметил, даже если бы разглядывал стену в упор. И вот он уже вполз в разбитое окно второго этажа — скользнул внутрь, как змея в нору.

Я не мог позволить себе такую изящность — моя сила была в массе и неотвратимости. Плечо, покрытое пульсирующей биомассой, рванулось вперёд, тараном врезалось в легковушку, через которую мутант просто проскользнул. Металл застонал, и смялся вбок. Машину разворотило, стекло брызнуло осколками, а я вылетел на открытую площадку, не снижая скорости.

Взмыл вверх, прыгнул и влетел в то же окно, впечатавшись в проём всем своим весом. Внутри споткнулся о что-то твёрдое, покатился кувырком, сбив комод, на котором стоял телевизор — тот рухнул с оглушительным грохотом, экран треснул, рассыпавшись на тысячи осколков. Не успел остановиться — подскочил на ноги и рванул дальше, не разбирая дороги: гостиная мелькнула рваными обрывками мебели, коридор — тёмным провалом, кухня — запахом гнили и остывшей еды. Ещё один прыжок — в следующее окно, за которым виднелась автомобильная парковка.

Приземлился на крышу машины, и металл прогнулся под моим весом, вминаясь внутрь с хрустом, будто рёбра. Взвыла сигнализация, заставившая поморщиться. Я выпрямился, осмотрелся. Охотника нигде не было видно. Вот тварь, скрылась? Я замер на миг, оглядываясь, вдыхая воздух, насыщенный пылью, гарью. Глаза скользили по рядам машин, по тёмным углам, по разбитым окнам, но нигде не было ни движения, ни тени.

А тут и некуда бежать. Впереди — открытое пространство двора, пустое и голое, как ладонь. Соседние дома стояли далеко, до них нужно было добежать, потратить драгоценные секунды. Значит, мутант не ушёл — он спрятался. Притаился где-то здесь.

Спрыгнул с покорёженной крыши, и земля снова вздрогнула под моими шагами. Медленно пошёл вдоль припаркованных автомобилей, прислушиваясь к каждому шороху, принюхиваясь к воздуху, вычленяя из какофонии запахов тот самый, едкий, звериный след, присущий только охотникам.

— Тебе не скрыться, тварь.

Сигнализация продолжала визжать. Звук тянулся, скрежетал, звал, манил — и мутанты откликались. Охотники стягивались со всех концов двора, выныривали из-за углов домов, и, завидев меня, задирали головы, выли — предупреждая сородичей. После чего бежали в атаку, сгрудившись, как стая голодных псов, но хватило пары ударов: когти рассекли троих напополам — плоть лопнула, внутренности выплеснулись на асфальт, а я, не замедляясь, втянул их в себя, поглотил, и биомасса внутри жадно запульсировала, переваривая чужую силу.

Остальные тут же боязливо замерли, поворчали, скалясь, а потом отступили, начали кружить — не нападали, но и не уходили, держались на расстоянии, следили, выжидали. Их глаза горели, как угли, в них читалось голодное нетерпение, смешанное со страхом. Но мне было не до них. Запах вёл меня, тянул, как крюк в глотку — едкий, кислотный, с примесью чего-то химического, похожего на клей, разъедающий ноздри и заставляющий слезиться глаза.

Тёмно-красная машина стояла чуть в стороне, будто нарочно выставленная как приманка. Я подошёл, принюхался, втягивая воздух так, что в груди закололо. Да, здесь. Вон, на порогах — блестящие следы, будто кто-то размазал по металлу вязкую мазь.

С размаху пнул машину. Дверь вмялась со звоном разбитого стекла, металл застонал, седан качнулся, едва не опрокинувшись на бок. Из-под днища донёсся хрип — короткий, сдавленный, будто кто-то пытался вдохнуть сквозь сломанные рёбра. А потом из-под машины выполз он — охотник, извиваясь, как насекомое, протискиваясь сквозь узкую щель, цепляясь за асфальт кончиками пальцев. Он взобрался на крышу, встал на все четыре конечности, припадая к металлу, и оскалился. Его глаза были кроваво‑красными, с крошечными точками зрачков. Он хрипел и шипел, звук шёл откуда-то из груди, вибрировал и звенел.

Я заметил, что из его ладоней стекает странная прозрачная жидкость — тягучая, почти невидимая, она быстро высыхала на солнце, оставляя после себя тонкий налёт. Может, именно она и позволяла твари цепляться за вертикальные поверхности, скользить по стенам, будто по ровной дороге? Это было интересно — слишком интересно. Я прищурился, выводя информационную панель над его головой.

«Урм.

Этап развития: 3.

Статус: Боится.

Голоден».

Урм? Это что-то новенькое… Я хмыкнул, и в ту же секунду взмахнул рукой‑хлыстом. Острое жало свистнуло в воздухе, рассекая его надвое — но тварь извернулась с неестественной скоростью, пропустив лезвие мимо, и прыгнула на меня, с диким шипением, с оскаленными клыками, острыми, как осколки стекла.

Мутант вцепился мне в лицо, и я почувствовал липкую массу — холодную, скользкую, она тут же начала разъедать плоть, как кислота. Сначала было просто неприятно, даже прохладно, будто на кожу плеснули ледяной водой. Но уже через секунду холод сменился огнём — жгучим, разъедающим, проникающим под кожу. Я закричал, и крик разорвал воздух, смешиваясь с визгом сигнализации. Кислота добралась до глаз, начала выжигать их, превращая мир в красное марево. Урм вцепился клыками мне в голову, попутно размазывая эту дрянь по коже, вдавливая её в раны.

Секунду я просто терпел эту боль, пока руки перестраивались, кости хрустели, вытягиваясь, а пальцы заострялись в когти. Потом начал бить — не целясь, вслепую, но с такой силой, что каждый удар отдавался в позвоночнике. Когти впились в спину твари, пробивая плоть, разрывая мышцы. Она захрипела, завизжала — звук был высоким, пронзительным, и тут же оборвался. Тварь рухнула на землю, располовиненная, дёргаясь в последних судорогах.

А я забился, пытаясь стряхнуть липкую гадость с лица, но только размазывал её ещё сильнее, втирая в раны. Руки скользили по коже, оставляя кровавые разводы. Крик превратился в хрип, когда кислота добралась до горла, начала выжигать глотку, разъедая изнутри. Боль была невыносимой — она не просто жгла, она пожирала, растворяла, превращала меня в сплошной оголённый нерв. Мир сузился до этой боли, до красного тумана, до хриплого дыхания, которое с каждым вдохом становилось всё тяжелее.

Из моего тела рванули чёрные отростки. Они впились в останки Урма, оплели их, вгрызаясь в плоть, втягивая в себя каждую каплю биомассы, каждый обрывок разорванных мышц и сухожилий. Тварь дёрнулась в последний раз, будто пыталась вырваться даже из мёртвого состояния, но чёрные щупальца сомкнулись плотнее, сжали, втянули — и от неё осталась только пятно на асфальте.

Перед глазами вспыхнул текст, перекрывая красное марево боли:

«Вы поглотили 8 килограмм биомассы.

Биомасса: 718 килограмм.

Вы поглотили 10% ДНК.

ДНК: 100%.

Вы получили 1 очко развития генома.

Доступно поглощение мутации „Секрет Урма“.

Желаете поглотить?

Да\нет»

Боль давила на череп, будто кто-то сжимал голову в тисках, и я ткнул «да» почти не глядя, скорее по инерции, чем по расчёту. В ту же секунду внутри что-то щёлкнуло, и тело прошило волной перестройки — грубой, дёрганой, будто кто-то рвал меня изнутри на части и тут же сшивал обратно кривыми стежками. Кости хрустнули, мышцы дёрнулись, в груди что-то загудело, как перегретый мотор, и на долю секунды я перестал чувствовать себя собой — стал чем-то новым, чужим, собранным из острых углов и частичек чужой ДНК.

И в этот миг, когда я ещё не успел осознать, что со мной происходит, в меня вцепились чьи-то клыки — не один, а двое, одновременно, с разных сторон. Их зубы впились в плечи, в бок, когти полоснули по рёбрам, и твари рванули меня вниз, пытаясь повалить. Но семь сотен килограмм живой массы не позволили тварям даже сдвинуть меня с места, словно со мной боролись дети. Взмах когтей — резкий, слепой. Лезвия рассекли воздух, плоть, кости — нападающие рухнули мне под ноги, разбрасывая изрезанные внутренности.

Больше никто не решался подойти. Остальные охотники замерли, кружа на расстоянии. Они думали, что на меня можно напасть, пока я ослаб? Ну-ну.

Боль постепенно сходила —сходила, как волна, оставляя после себя липкий холод и звон в ушах. Лицо, с которого ещё минуту назад пыталась сползти кожа, начало стягиваться, восстанавливаться. Субстанция, разъедавшая меня, быстро высыхала, превращаясь в неприятную, жёсткую маску, стягивающую кожу. Потом и она исчезла — впиталась в поры, будто её и не было, оставив только фантомное жжение, которое я пытался стряхнуть, как налипшую паутину.

Глаза регенерировали — сначала сквозь красное марево, потом сквозь мутную пелену, и наконец мир снова стал чётким, резким, слишком ярким. Я тяжело дышал, грудь ходила ходуном, будто я только что пробежал сотню километров, и, не в силах стоять, присел на капот красного автомобиля. Металл под весом прогнулся, застонал, но выдержал.

— Твою мать… что это за адская смесь? — голос прозвучал хрипло, с надрывом, будто горло ещё помнило, как его выжигало изнутри.

Провёл рукой по лицу, желаястереть фантомную боль и остатки воспоминаний о том, как кислота разъедала меня изнутри. Эти твари… они были намного опаснее, чем казалось на первый взгляд. Не просто быстрые, не просто ловкие.

Кулаки сжались. Под кожей шевельнулась новая сила — чужая, но теперь моя.

Прикрыл веки, погружаясь во внутренний мир. Перед взором тут же развернулось меню генома — холодные строки на призрачном фоне. Цепочки ДНК мерцали, переплетались, ветвились — их стало намного больше, чем раньше, словно после того развития резерва сама структура моего существа дала новые побеги.

Первым в списке по-прежнему висел контроль биомассы, но теперь он не просто делился на два направления — он разрастался в целую сеть.

«Эффективность поглощения биомассы. 2 из 5.

Эффективность резерва. 2 из 5.»

Старые цепочки. С ними всё было ясно.

Взгляд скользнул дальше, цепляясь за новое.

«Эффективность распределения сил. 1 из 5.

Требуемое количество очков развития: 1.

Повышение ловкости, силы, крепости, скорости на уровне 1: 10%.

Повышение физических характеристик на уровне 2: 20%.»

Я хмыкнул про себя. Так вот как это работает… Теперь становилось понятно, почему перед прыжком сила будто собиралась в ногах, тяжелела, густела, а во время бега тянулась к нужным мышцам, обтекая их. Это биомасса распределяла ресурсы там, где они были нужнее всего.

Дальше шла ещё одна свежая ветка —

«Эффективность органов восприятия. 1 из 5.

Требуемое количество очков развития: 1.

Повышение эффективности слуха, зрения, нюха на уровне 1: 10%.

Эффективность органов восприятия на уровне 2: 20%.»

Ага, восприятие. Тут тоже всё складывалось. И раньше мир становился острее: я слышал, как в соседнем дворе шевелится мусор, видел в полумраке трещины на асфальте, чуял запах чужой крови за сотню метров. Теперь система просто оформила это в сухие проценты.

Ниже шли приобретённые мутации — они висели отдельными узлами, не такими разветвлёнными, как основные цепочки.

«Когти — 3 из 3. Руки разрушителя — 2 из 4. Хлыст — 1 из 3. Секрет Урма — 1 из 4.»

Я прищурился, хотя смотреть на это не требовалось — строки и так стояли перед глазами. Информации по мутациям было до обидного мало. Только цифры да названия, без пояснений, без намёков на то, что скрыто за каждым уровнем. Возможно, дело было в том, что я владел лишь обрывками чужой ДНК — не полноценными мутациями, а их отголосками, слабыми эхами чужих жизней. А может, система просто не хотела раскрывать все карты сразу.

Но даже эта скупость радовала. Меню расширялось. С каждым поглощением, с каждой каплей чужой биомассы оно становилось сложнее, глубже. Может, когда‑нибудь система смилостивится и выдаст больше деталей. А может, и нет.

Я задержал взгляд на строчке с очками. Одно очко развития генома лежало в запасе. Его можно было вложить в распределение сил, чтобы стать быстрее, крепче, смертоноснее. Или в восприятие — чтобы слышать даже то, как шевелится тень. Я замер, взвешивая варианты, чувствуя, как внутри пульсирует чужая ДНК, шепчет, тянет в разные стороны. Куда вложить это очко? Что сделает меня тем, кто не просто выживает — а побеждает?

Распахнул глаза, и мир снова ударил в лицо гарью и металлическим привкусом крови. Взгляд упал на ладони, усилие воли и по коже поползла прозрачная жидкость. Растеклась тонким, почти невидимым слоем, будто сама плоть решила сменить покрытие.

Я положил ладонь на капот машины — и почувствовал, как руку припечатало к металлу. Не намертво, не так, будто её залили бетоном, но ощутимо, цепко, с тем самым липким сопротивлением, когда поверхность не хочет отпускать. На секунду показалось, что кожа и сталь стали одним целым. Усилие воли — резкий, внутренний рывок, похожий на то, как сдираешь присохшую повязку, — и жидкость втянулась обратно в поры, а ладонь оторвалась с едва слышным, противным чмоком. Ещё один мысленный приказ — и слой снова выступил, снова приклеил руку.

Рядом лежали осколки стекла, подхватил самый крупный кусок, выпустил секрет на пальцы, и стекло прилипло намертво. Как бы я ни крутил рукой, ни дёргал, ни пытался стряхнуть — оно держалось, будто его приварили. Настоящий суперклей, блин. Только живой, растущий из меня. Секрет впитался в кожу, осколок упал.

Взгляд метнулся к стене дома — к шершавому бетону. А что если?.. Ноги сами понесли вперёд, и я подошёл вплотную. Выпустил жидкость на всю ладонь, приложил к стене — и она схватилась, вцепилась, будто пальцы нашли в бетоне тысячи микрозацепов. Попробовал потянуться выше, нащупать опору, оторвать ноги от земли… и тут же рухнул на задницу, подняв облако пыли. Субстанция держала ладонь, но не выдержала моей массы — семьсот килограммов не обманешь никакой липкой плёнкой. Стена не стала для меня лестницей. Пока не стала.

— Хм… а это интересно.

Очко развития… может, стоит вложить его не в силу, а в то, чтобы эта липкая дрянь научилась держать мой вес?

Я поднялся, стряхнул пыль. Теперь у меня был ещё один инструмент. И я собирался выжать из него всё до последней капли.

7. Полицейский участок

Я переставил руку — пальцы вцепились в выбоину. Тут же подтянул ногу, вдавил подошву в узкую трещину, и жидкость выступила, схватилась за шершавую поверхность. На секунду я повис, глядя вниз с высоты второго этажа, и земля казалась далёкой,.

«Ха-ха, я теперь как грёбаный паук!» — Но радость была короткой. Стоять на месте не получалось: под семью сотнями килограммов липкий секрет постепенно сдавался, отклеивался. Несколько секунд — и сцепление слабело, пальцы начинали скользить. Зато ползти — да. Ползти я мог, перебирая конечностями, цепляясь, подтягиваясь, снова цепляясь.

А одежда… она ведь была не одеждой вовсе, а продолжением тела — той же биомассой, что пульсировала под кожей, текла по венам, меняла форму. И подошвы тоже выделяли этот секрет. Потому я и полз, дёргано, тяжело, но упорно — как паук, которому слишком велик собственный панцирь.

На уровне четвёртого этажа терпение лопнуло. Ползти вот так, сантиметр за сантиметром, — слишком долго. Стиснул зубы, напряг каждую мышцу, каждую жилу, и рванул себя вверх — выкидывая тело, как таран.

Жидкость такого издевательства не выдержала. Сцепление сорвалось с противным, влажным звуком — будто кто‑то резко отодрал присоску от стекла. Пальцы скользнули, ноги потеряли опору, и я полетел — в панике, размахивая руками и ногами, пытаясь схватиться за воздух. Из груди вырвался крик полный ужаса.

Короткий миг падения. Удар! Грохот прокатился по двору. Земля вздрогнула подо мной, а спина хрустнула — звук был сухим, злым. Боль вспыхнула, пронзила позвоночник, и из горла вырвался болезненный стон.

— Твою мать… — выдохнул я, поднимаясь на дрожащих ногах. Кости уже тянулись обратно, срастались, биомасса латала трещины, но боль ещё держалась, въедалась в нервы. Поднял голову, посмотрел на дом, который пытался покорить.

В одном из окон показалась миловидная девушка. Глаза у неё были широко распахнуты — не от ужаса, скорее от потрясения, будто она увидела что-то, что не укладывалось ни в одну привычную картину мира. Я поймал её взгляд и коротко кивнул — просто: «Да, это я. Да, я тут падаю и снова встаю».

Она не исчезла. Просто стояла и смотрела.

Я же снова подошёл к стене. И снова начал лезть. Каждый раз, когда пальцы находили опору, секрет выступал, хватался, держал — на несколько секунд, но держал. А потом я снова напрягался, пытался подбросить себя выше, — и снова срывался, падал, ударялся, стонал, вставал.

И снова лез.

Не знаю, на какой по счёту попытке — десятой, двадцатой, сотой — но у меня наконец получилось. Я подбросил себя вверх, выбросив тело с такой силой, будто хотел пробить потолок неба, и в ту же секунду вцепился в стену — пальцы впились в бетон, секрет Урма рванулся наружу, схватился, удержал. На миг мир замер: я висел, побеждая гравитацию, и по жилам прокатился такой дикий, звериный кайф, что голова пошла кругом. Я даже потерял концентрацию — на долю секунды расслабился, поверил, что уже победил… и тут же сорвался, рухнул вниз. Но даже падая, я не мог стереть с лица эту глупую, безумную улыбку. Почти покорил гравитацию. Ага. Почти.

Через несколько минут я снова стоял у стены, снова готовился. Только теперь действовал иначе — не рвал жилы в слепой ярости, а двигался медленно, неторопливо, вдумчиво, прислушивался к каждому миллиметру своего тела. И при этом был куда быстрее, чем когда просто полз. Так, шаг за шагом, рывок за рывком, я наконец добрался до края крыши.

Залез, перевалился через парапет и замер, оглядываясь. Дом был пятиэтажным, не вершина мира, но сейчас эта высота казалась чем-то грандиозным. Отсюда видно было не так уж далеко: обломки улиц, покосившиеся фасады, пустые глазницы окон, полосы выжженной земли — но этого хватало, чтобы почувствовать себя выше всего этого хаоса. Я сам, мать его, забрался на крышу по вертикальной стене! Подбрасывая себя вверх, как чёртову ракету, ломая законы, которые раньше казались нерушимыми.

Глубоко вдохнул — воздух был тяжёлым, но сейчас он казался чище, чем когда‑либо. Осмотрелся, быстро, цепко, по-звериному, прикидывая, в каком районе города нахожусь и где должен быть полицейский участок. В голове щёлкнуло — вроде понял. Ориентиры сложились в грубую, но рабочую карту.

И я побежал по краю крыши, балансируя на грани падения, чувствуя, как с каждым шагом сила копится в ногах, как биомасса стягивается к мышцам, делая их твёрже, плотнее, заряжая, будто пружины. Ветер хлестал по лицу, срывал остатки человеческой мягкости, оставлял только инстинкт и ярость. Адреналин бурлил в жилах, дыхание сбивалось, но сердце билось ровно и мощно, стучало, как молот, отбивая ритм погони. В этот миг я не чувствовал себя человеком. Я был чем‑то большим — стихией, которую нельзя остановить.

Прыжок.

Сила выстрелила из ног, подкинула меня вверх — и на долю секунды я завис в воздухе, ощущая этот короткий, ослепительный миг свободы. Ветер бил в лицо, мир застыл, и казалось, что я могу лететь вечно. А потом гравитация вспомнила обо мне.

Падение. Удар. Крыша соседнего дома встретила меня с жестокой, беспощадной твёрдостью. Я рухнул, и боль взорвалась во всём теле — острая, ломающая, выкручивающая суставы. Отбил ноги так, что казалось — каждая кость треснула, рассыпалась в крошку. И, кажется, действительно так и было.

— Твою мать! — рев вырвался из груди, смешавшись с хрипом, с рёвом ярости и боли. Я перекатился, пытаясь встать, но ноги не держали — подгибались, дрожали, будто превратились в вязкую массу. Боль была такой, что мир сузился до одного ощущения — до этого удара, до этой сломанной, разбитой реальности.

Но уже через секунду биомасса рванулась вперёд, стягивая, сращивая. Кости щёлкали, вставая на место, мышцы сжимались, возвращая форму, и я, хрипло дыша, всё же поднялся. Посмотрел на край крыши, на следующий прыжок, на дорогу, которая ждала впереди. Ох, теперь ползание по крышам не казалось таким радужным.

Я сполз с крыши. Боль накатывала волнами, жгла, выла в переломанных костях, и терпеть её снова и снова было просто выше моих сил. Такие выкрутасы требовали прокачки — надо было укрепить тело, чтобы оно не рассыпалось от каждого прыжка, чтобы биомасса не просто штопала дыры, а строила настоящий каркас.

Приземлился на ноги, спрыгнув с высоты второго этажа. Кости были достаточно крепкими, чтоб не сломаться с такой высоты. Асфальт встретил меня надёжной твёрдостью — принял семисоткилограммовую тушу, как должное, на миг замер, чувствуя, как под подошвами вибрирует земля, а потом рванул вперёд. Времени и так уже потерял слишком много.

Скорость нарастала, будто тело само сбрасывало оковы человеческой слабости. Сначала я просто бежал, потом — летел, проносясь мимо домов, мимо улиц, мимо брошенных машин. Асфальт под ногами трещал, протестуя против такой скорости и массы. Мир сливался в размытую полосу: серые фасады, чёрные провалы окон, искорёженный металл — всё это мелькало мимо сознания.

Несколько раз я замечал, как за мной срываются группы охотников — они выныривали из переулков, из-за углов, их силуэты мелькали среди руин, как тени, сотканные из голода и ярости. Но стоило мне на секунду сбросить скорость, выпустить когти, как их пыл быстро угасал. Они кружили, скалили зубы, выли, но, увидев, что добыча не просто бежит, а готова рвать в ответ, быстро отставали, растворялись за очередным углом, оставляя после себя только эхо воя и запах страха.

Один раз в погоню бросилась стая гончих — они неслись плотной массой, низко прижимаясь к земле, лапы молотили асфальт, а из глоток рвался низкий, утробный рык. Они почти догнали меня — я чуял их смрадное дыхание, слышал, как щёлкают челюсти. Но когда двое вырвались вперёд, я не стал убегать. Резкий разворот, взмах когтей — и их тела развалились пополам. Кровь брызнула на асфальт, густая и тёмная, а я, не желая разбрасываться ресурсами, остановился, поглотил трупы. Остальные гончие замерли, присели, скалились — но не бросились вперёд.

Я снова рванул вперёд, петляя по улицам, срезая углы, перепрыгивая через завалы, будто город был не лабиринтом, а знакомой дорогой. Время тянулось и сжималось одновременно — минуты сливались в один сплошной рывок. Через какое-то время, после десятков поворотов, после сотен метров, выбитых из асфальта моими шагами, впереди показался полицейский участок — массивное, угловатое здание.

Я замер — мир сузился до одной точки: дула, упёртого мне в грудь. У входа стоял мужик, только что лениво тянул сигарету, будто конец света — не больше чем затянувшаяся гроза. В один миг окурок полетел в пыль, а ствол уставился на меня.

— Контакт! — рявкнул он внутрь здания, голос сорвался на хрип, и тут же палец вдавил спусковой крючок.

Очередь рванула воздух. В следующий миг пули ударили в меня — грудь, живот, удары тяжёлые, они вбивали боль в кости, заставляли тело дёргаться, как от разряда тока. Я поморщился от боли — и прикрыл лицо руками, пытаясь спрятать хотя бы глаза.

Из дверей выскочили Егор и Василий, следом — Александра. На секунду их лица застыли, потом разом расслабились — напряжение схлынуло.

Василий гаркнул дозорному:

— Отставить! Это не заражённый!

Выстрелы оборвались резко. Стрелявший выпучил глаза, и в них плеснулся чистый, ледяной ужас. Он смотрел, как биомасса вздувается под кожей, выталкивает пули наружу — они с лязгом падали на асфальт, а раны стягивались, плоть смыкалась, будто ничего и не было. Егор и Василий тоже замерли — чуть дольше, чем следовало, — и в их взглядах читалось: «Ну нихрена себе».

Я раздражённо тряхнул рукой, сбрасывая с неё пули, как стряхивают налипшую грязь.

— Гостеприимненько… Вы так каждого встречаете? — голос прозвучал сухо, с горькой усмешкой.

Стрелявший что-то промычал — какой-то бессвязный звук, будто язык забыл, как складывать слова. Александра бросила на меня короткий, острый взгляд — ни удивления, ни жалости, только холодная оценка — и, не говоря ни слова, развернулась, направилась обратно в участок. Егор перевёл на неё взгляд и молча последовал за ней, едва ли не бросился вдогонку.

Василий задержался, дождался, пока я подойду. В его глазах ещё дрожал отголосок шока, но голос звучал ровно, без дрожи.

— Не каждого… Просто не каждый человек ходит по улицам, как у себя дома. Теперь улицы, как ты мог заметить, место опасное. Ладно, пойдём. С твоей учительницей уже поговорила Александра.

Я без лишних слов кивнул. Мы шагнули внутрь, и тяжёлые двери, обитые стальными листами, закрылись за спиной, отрезая уличный вой и пыль.

Участок стал крепостью. Стены укрепили мешками с песком, на окнах — решётки и самодельные щиты, в коридорах — баррикады из перевёрнутых столов и шкафов. Полицейских тут оставалось мало — их выдавала выправка, жёсткий взгляд, привычка держать оружие так, будто оно продолжение руки. Остальные — гражданские: женщины, мужчины, подростки, детишки, сбившиеся в небольшие группы. Люди работали: таскали ящики, перебирали коробки, считали припасы. Кто-то тихо шептал что-то ребёнку, прижимая его к себе. В воздухе висел запах металла, пота — тяжёлый, въедливый.

Я чувствовал на себе взгляды — цепкие, оценивающие, будто каждый пытался угадать, кто я: союзник, угроза.

Василий подвёл меня к молодой женщине — в строгом учительском костюме, на чьём лице застыла маска усталости и горя.

Она посмотрела на меня через треснувшие очки в роговой оправе — и в этом взгляде мелькнула искра, едва тлеющая, но живая: затаённая надежда, готовая вспыхнуть или погаснуть от одного слова. Потом порывисто рванулась ко мне, схватила за руки — пальцы у неё были холодные, жёсткие от напряжения, будто она столько раз сжимала кулаки, что мышцы уже не умели расслабляться.

— Здравствуйте! Александра сказала, что вы видели Аню! Это правда? Где она? С ней всё хорошо? — слова сыпались из неё, как пули из автомата.

Я дождался, пока она выдохнется, пока голос сорвётся на хрип, и спокойно, но твёрдо сказал:

— Да, я видел Аню. С ней всё хорошо, не переживайте. Она была дома и попросила меня найти вас.

Едва я закончил, она снова сорвалась в вопросы — когда я её видел, давно ли она ела, принимает ли лекарства, не кашляла ли, не жаловалась ли на боль… Куча мелких, незначимых для чужого человека деталей, которые для неё были важнее любых других вещей. Я снова дождался, пока поток иссякнет, и повторил:

— Не волнуйтесь, с ней всё хорошо. Она иммунна к этой заразе, получила класс Тени.

Пока я говорил, в голове молотом стучала одна мысль: а правда ли с ней всё хорошо? Я видел её два дня назад — всего два чёртовых дня. Вдруг она решила выйти на улицу? Вдруг ей показалось, что она справится? Нужно было заканчивать с разговорами и мчаться к ней. Привести её сюда? Почему бы и нет. Я стал куда сильнее, чем раньше, и теперь был уверен: смогу защитить одну маленькую девочку — даже если придётся ломать хребты всему, что встанет на пути.

Услышав про иммунитет и класс, женщина — Мария — расширила глаза, будто слова ударили её физически.

— Что? Что вы сказали? Что это значит? — голос дрогнул, стал тоньше.

Я вздохнул.

— Я приведу Аню сюда, к вам.

Тут кашлянул Василий — не громко, привлекая наше внимание.

— Насчет этого… Мы решили перевезти людей в ваш склад. Там больше места, больше припасов. Да и сами мы думаем переехать к вам. Александра сама это предложила.

Я нахмурился и быстро огляделся. И правда — по углам, у стен, в коридорах, ящики и коробки стягивались в аккуратные стопки, будто люди собирались в дорогу.

Мой взгляд скользнул к Александре — она стояла неподалёку, о чём-то тихо говорила с Егором, который будто прилип к ней, не отходил ни на шаг. Она старалась не смотреть на меня, будто боялась выдать что-то взглядом.

— Понятно… Хорошо, — я снова повернулся к Василию. — Вам нужна помощь?

Он помотал головой — уверенно, без ложной скромности.

— Нет. У нас есть укреплённый автозак, арсенал. Да и ТЦ неподалёку. И Александра… Как я понял, её сил хватит, чтоб справиться с какой-либо угрозой и доехать без потерь.

Я кивнул, не споря. Потом снова посмотрел на Марию. Она всё ещё смотрела на меня как на того, кто может вернуть ей самое дорогое.

— Я приведу к вам вашу дочь, не переживайте, — повторил я.

Учительница кивнула, смахивая слезы с щёк.

Когда Мария наконец успокоилась и поверила в то, что я не брошу их семью и помогу им воссоединиться, я смог отойти от женщины, после чего подошёл к Александре — она стояла у стены, скрестив руки на груди, будто выстроила перед собой невидимый барьер. Рядом тёрся Егор, перебрасывался с ней короткими фразами. Полицейский скользнул по мне взглядом — в нём мелькнула толика неприязни, холодная, отработанная, будто он заранее решил, что я ему не нравлюсь. Мне было плевать. Пусть хоть испепеляет глазами — у меня сейчас другие дела.

Я остановился прямо перед разрушительницей, глядя в её глаза — они сверкали зелёным огнём, злым и упрямым, словно в них тлела сама ярость этого города.

— Саша, я хотел… — начал было, но она не дала договорить.

— Помоги девочке, приведи её к маме, остальное неважно, — отрезала, голос звучал ровно, без дрожи, будто девушка уже вычеркнула меня из списка тех, с кем стоит считаться.

Я стиснул зубы — челюсть свело от напряжения, и посмотрел на неё стальным взглядом, пытаясь пробить эту ледяную броню. Она ответила тем же — ни на миг не дрогнула, только пальцы сжались, костяшки побелели, будто она сдерживала внутри бурю, не давая ей вырваться наружу.

— Нам нужно поговорить… Или ты будешь всё время бегать от меня? — слова прозвучали тяжелее, чем я хотел, в них прорвалась горечь, которую я старался прятать.

Она фыркнула — коротко, презрительно, точно я сказал что-то нелепое.

— Бегать? Я тебе уже всё сказала. Если ты не понял меня, то мне жаль. Нам не о чем разговаривать.

Я уже хотел бросить ещё что-то — что-то резкое, что сорвало бы с неё эту маску равнодушия, — но тут встрял Егор. Он выступил чуть вперёд, будто хотел заслонить её, стать между нами.

— Тебе же сказали, не о чем разговаривать, — процедил он. — Ты можешь быть свободен.

Я медленно перевёл взгляд на парня. В груди вспыхнуло что-то тёмное, жгучее.

— Не вмешивайся, слизняк, — бросил я, и в этом обращении не было ни игры, ни язвительности — только голая, злая правда.

Егор дёрнулся, словно я ударил его по лицу. Глаза потемнели, на скулах заиграли желваки — он явно хотел ответить, что-то грубое, резкое, готовое сорваться с языка. Но не успел.

Александра положила руку ему на плечо — один спокойный, властный жест. Покачала головой — едва заметно, но этого хватило. Егор замер, потом отступил на полшага, сжав кулаки, но не споря.

Этот жест полоснул по нервам, как лезвие. Прикосновение её руки к его плечу, спокойное, будто так и надо — вызвало во мне глухое, тяжёлое раздражение.

Я снова посмотрел на Александру — и в этот раз не пытался ничего пробить, не искал в её глазах хоть искру понимания. Просто смотрел, как человек, которого только что выставили за дверь.

— Я человек… Мне жаль, что ты этого не видишь, — сказал тихо, но так, чтобы она услышала каждое слово.

Девушка поджала губы, будто эти слова обожгли её, и отвела взгляд — куда-то мимо, в серую пустоту коридора, будто там было безопаснее.

Я же просто развернулся и пошёл к выходу. Шаги отдавались в груди тяжёлым ритмом, руки сжимались и разжимались, хотели вцепиться во что-то, сломать, разбить. Бессильная злоба жгла изнутри, но я не позволял ей вырваться. Пусть остаётся там — до поры. Сейчас важнее другое.

Шагнул наружу — и улица ударила в лицо густым, тяжёлым воздухом мёртвого города. Я втянул его глубоко, до рези в груди, в желании выжечь изнутри всё, что осталось от этого разговора.

— Да плевать, что за глупость? — процедил я сквозь зубы. — Вбила себе в голову невесть что, а я теперь должен переубеждать её? Плевать. Не хочет быть со мной — пусть катится к чёрту.

Я сжал кулаки до такой боли, что ногти впились в ладони, будто тело требовало хоть какой‑то настоящей, осязаемой боли, чтобы заглушить ту, что грызла изнутри. Медленно выдохнул.

Почему я вообще на ней так зациклился? Я знал её от силы два дня. Пусть за эти два дня мы вместе прошли через такой кошмар, что хватило бы на десяток жизней, — это не должно было делать меня дурачком, готовым бегать за юбкой, как псина на привязи. Пусть катится. Мне плевать.

Эти мысли били по сознанию — жёстко, грубо, но отрезвляюще. Я заставил себя поверить в них, впихнуть в каждую клетку, пока не стало легче дышать.

И я пошёл. Не оглядываясь. Просто шаг за шагом, мимо остовов оставленных машин, мимо домов с пустыми глазницами окон, будто сам город смотрел на меня с усталым презрением.

Направление было одно — к моему дому. Туда, где должна была ждать маленькая девочка, которая верила, что я вернусь.

Интерлюдия 1. Аня

Аня осторожно выглянула в окно, боясь, что даже лёгкое движение выдаст её, спугнёт ту хрупкую тишину, что накрыла город.

Солнце уже поднялось, заливая двор косыми, безжалостно яркими лучами. С пятого этажа пространство внизу лежало, как выпотрошенное: голые скамейки, брошенные велосипеды, перевёрнутая урна, застывшая посреди асфальта, будто в нелепом поклоне. Всё было до жути тихо — ни людей, ни животных, ни даже птиц; тишина не успокаивала, а давила, звенела в ушах.

Второй день девочка ждала Костю. Он обещал, что вернётся с её родителями. К середине второго дня в груди будто что-то тихо треснуло — и она вдруг поняла: Костя не придёт. Родителей она, скорее всего, больше не увидит. Аня не была глупой. Любой ребёнок, выросший со смартфоном в руках, умеет быстро адаптироваться: насмотренность роликами с разрушенных улиц, криминальными сводками, ужастиками про мертвецов въедается в сознание. Но экран — это одно, а настоящий мир — совсем другое. Более страшное и непредсказуемое, лишённое кнопки «пауза» и возможности отмотать назад. Эти знания из фильмов и рассказов сейчас говорили только об одном: рассчитывать можно только на себя.

Подошла к холодильнику. Внутри почти ничего не было: пара яиц, завёрнутых в бумагу, подсохший ломтик сыра, баночка йогурта с истекающим сроком. Еды хватит на день, максимум на два. Потом придёт голод — не абстрактный, а тяжёлый, цепкий, выкручивающий внутренности. Девочка поняла: сидеть и ждать нельзя. Если не уйти сейчас, потом сил просто не останется.

Она начала собирать маленький рюкзачок, кидая туда самое нужное: телефон, запасной комплект одежды, зубную щётку, пасту, бинты и мази из аптечки, другие вещи по мелочи. Сверху она утрамбовала остатки еды — они едва поместились, будто сопротивлялись.

Потом попробовала надеть рюкзак — и сразу поняла: слишком тяжело. Стянула его, начала выкладывать лишнее. Сначала свитер — он был тёплый, но громоздкий, большую бутылку воды: аккуратно перелила воду в мелкую тару и положила в рюкзак маленькую бутылочку. Очередь дошла до любимой кружки с котиком. Кружку было жалко , но если придётся бежать, кружка станет только обузой, звенящим грузом, который может выдать её в самый неподходящий момент. Аня замерла на секунду, провела пальцем по рисунку, прощаясь, и поставила кружку на полку.

Раскладывание и сортировка заняли какое-то время. Девочка снова и снова перебирала вещи, прикидывала, решала: нужно — не нужно, спасёт — не спасёт. В итоге рюкзак стал легче.

Когда всё было готово, Аня остановилась посреди комнаты и оглядела пустые углы. Дом вдруг показался чужим — будто это не её комната, а просто место, где она когда-то жила, временное пристанище, которое теперь отпускало её. Тени легли иначе, вещи смотрели на неё с молчаливым укором, словно говорили: «Возьми нас с собой?»

Потом снова подошла к окну. Двор внизу по-прежнему лежал мёртвый и пустой, но теперь она смотрела на него как на дорогу — неровную, опасную, но единственную. Костя не вернётся. Значит, надо идти самой.

На мгновение она замерла, потом резко развернулась и метнулась в комнату родителей. Воздух здесь пах иначе — старым деревом, папиным одеколоном, чем-то привычным и теперь бесконечно далёким. Шкафчик отца стоял в углу, тяжёлый, тёмный, с латунной ручкой, которая всегда казалась Ане слишком взрослой для её пальцев. Отец строго запрещал ей лазить в его вещах — говорил, что там нет ничего интересного для детей, да и порядок он любил держать сам. Сейчас этот запрет звучал где‑то на задворках сознания, как эхо из прежней жизни, и Аня надеялась, что ей простят это непослушание — хотя бы потому, что прежней жизни больше не существовало.

Дрожащими руками потянула за ручку. Шкафчик щёлкнул, поддавшись неожиданно легко. Внутри лежали старые перчатки, какие-то бумаги, коробка с пуговицами — и в самом углу, почти спрятанные за стопкой пожелтевших журналов, кожаные ножны. Аня вытащила их, пальцы скользнули по шершавой коже, и она на секунду задержала дыхание.

Вытянув узкое лезвие, девочка едва не выронила его от неожиданной лёгкости. Кинжал оказался длинным, но невесомым, словно продолжение руки. Сталь блестела тускло, без показной красоты, — это был не парадный клинок, а вещь, созданная для дела. Аня вспомнила, как отец любил вертеть его в руках: неспешно, уверенно. Кинжал — холодный, настоящий — давал странное чувство опоры.

Рукоять легла в руку удобно, привычно, будто ждала именно её хватки. Девочка сглотнула, чувствуя, как по спине пробежал колючий холодок. Она надеялась, что эта штука ей никогда не понадобится, что всё обойдётся, что где‑то там, за пределами этого мёртвого двора, ещё есть место обычным дням. Но реальность смотрела на неё из окна, серая и безжалостная, и Аня понимала: средства защиты нужны для того, чтобы выжить.

Вложила кинжал обратно, ощутив тихий, уверенный щелчок. Прикрепила ножны к ремешку на поясе, несколько раз проверила, как легко достаётся лезвие. Движения выходили резкими, неловкими, но главное было не в изяществе, а в том, что кинжал выхватывался быстро, без запинки. Удобно. Достаточно, чтобы успеть.

Оглянувшись на комнату родителей, Аня вдруг почувствовала, как сжимается горло. Кровать была аккуратно заправлена, на тумбочке лежала отцовская книга, открытая на середине, будто он вот‑вот вернётся и дочитает. Но Аня знала — этого не случится. И всё же она заставила себя отвести взгляд, не позволив слезам прорваться наружу. Сейчас нельзя было позволить себе слабость, потому она быстро направилась к выходу. Шаги звучали твёрже, чем раньше. Кинжал на поясе тихо постукивал о бедро: путь будет нелёгким, но теперь она не беззащитна.

Поправила лямки, глубоко вдохнула, чтобы унять дрожь, и шагнула к выходу. Рука на секунду замерла на ручке — будто дом ещё пытался удержать её, шептал: «Останься». Но она сжала пальцы крепче, повернула замок и открыла дверь.

Подъезд встретил её зловещей тишиной, плотной, почти осязаемой, и тихим поскрипыванием двери где-то на верхнем этаже — этот звук царапал нервы, будто кто-то водил ногтем по стеклу. Девочка пугливо выглянула наружу, сглотнула и сделала шаг вперёд, и бетон под ногой показался ей чужим, будто она ступала не по родному подъезду, а по территории, давно отобранной у людей.

Нужно было всего лишь пройти несколько этажей вниз, а там ждала улица — пространства гораздо больше, значит, и путей для манёвров тоже. Аня цеплялась за эту мысль, как за спасательный трос. Она была уверена, что сможет убежать от опасности: бегала очень быстро и шустро, в вышибалах на физре по ней почти никогда не попадали — она всегда успевала нырнуть в щель, проскользнуть мимо, раствориться в движении. Сейчас эта ловкость казалась ей единственным настоящим оружием, кроме кинжала на поясе, который теперь ощутимо тянул ткань, напоминая о себе твёрдым, холодным присутствием.

Она медленно, абсолютно бесшумно прокралась к лестничной площадке, вслушиваясь в звуки подъезда. Каждый шорох бил по нервам, заставляя мышцы сжиматься в ожидании удара. Скрип двери раздражал, но он был монотонным, не менял ритма, и Аня подумала, что это всего лишь сквозняк — жалкий, безобидный сквозняк, который сейчас казался почти другом, потому что объяснял хоть что‑то в этой пугающей тишине.

Подойдя к перилам, выглянула в межлестничное пространство. Сначала посмотрела наверх — туда, где скрип становился то тише, то громче. Потом вниз — в тёмную шахту пролёта, где тени лежали густо, сливаясь в сплошную чёрную массу. Ничего. Ни движения, ни намёка на жизнь.

Медленно пошла по лестнице вниз, замирая от каждого шороха, каждый раз задерживая дыхание, словно тишина могла стать её союзником, если она сольётся с ней. Ступени отзывались под ногами сдержанным звуком шагов — не громким, но предательски отчётливым в этой мёртвой акустике подъезда.

Когда она спустилась на пролёт ниже, сверху послышалось хриплое рычание. Оно разнеслось по подъездному пространству тихим эхом, скользнуло по стенам, заползло в уши, и Аня замерла, чувствуя, как кровь стынет в жилах, заставляя мышцы цепенеть.

Рычание было утробным, звериным, совсем нечеловеческим — таким, какое не спутать ни с кашлем, ни со стоном, ни с игрой воображения. Оно шло из глубины, из темноты, и в нём не было ни боли, ни страха — только холодная ярость.

Кто-то хлопнул дверью, будто вышел из квартиры, и подъезд мгновенно наполнился низким рычанием и гулом шагов. Звук был тяжёлым, размеренным, и от этого становился ещё страшнее — будто существо знало, что спешить некуда, что жертва уже здесь, в ловушке между этажами. Шаги отдавались в груди глухими ударами, сливаясь с её собственным сердцебиением.

Аня поняла: бежать сейчас — значит выдать себя. Она вжалась в тень у стены, стараясь стать невидимой, слиться с бетоном и краской, превратиться в часть этого опустевшего, враждебного пространства.

Несколько долгих минут девочка стояла, не шевелясь, даже, кажется, не дышала — словно сама неподвижность могла сделать её невидимой. Она зажмурилась от страха, крепко, до цветных вспышек под веками, будто если не будет видеть, то и её никто не увидит. Рука сама собой легла на рукоять кинжала и сжала её до побелевших костяшек.

Хрип и рычание постепенно отдалялись, шаркающие шаги становились всё выше и выше, благо, что монстр, насытившись тишиной, решил подняться наверх, к тёмным этажам.

Аня и сама не поняла, зачем сделала это, — но подошла к перилам и взглянула наверх.

Душа её упала куда-то в пятки, в горле застрял крик, который так и не смог вырваться наружу. Сверху на неё смотрело обезображенное лицо монстра. Кровавые глаза с узкими точками зрачков глядели не мигая, рот твари был оскален, обнажая заострившиеся клыки, ровные и острые. Аня отчётливо увидела, как с нижней губы чудовища свисает алая нить слюны — она медленно тянулась, дрожала, но не рвалась, подбородок твари был измазан в крови — тёмной в полумраке подъезда, с комками засохших сгустков.

Раздался радостный рык — не звериный даже, а какой-то торжествующий, будто монстр уже праздновал победу. Время на секунду замерло, превратилось в одну-единственную точку, где взгляд испуганных глаз встретился со взглядом ярости и голода. А потом время сорвалось с места, рвануло вперёд, вырывая Аню в реальность оглушительным топотом и хриплым торжеством сверху.

Девочка наконец вспомнила, как дышать, — и рванула вниз.

Четвёртый этаж. Нужно ещё ниже!

Топот приближался, монстр бежал слишком быстро, слишком резво. Аня начала задыхаться — то ли от страха, то ли от того, что буквально летела вниз, перепрыгивая через ступени, цепляясь за перила, чтобы не рухнуть.

На пролёте между четвёртым и третьим этажом она услышала вой снизу. Низкий, протяжный, полный звериной злобы.

О нет! Они внизу? Сколько их?

Слезы отчаяния начали выступать на глазах, горячие, злые, мешающие видеть. Ей совершенно не хотелось попадаться в лапы монстров, не хотелось умирать здесь, в этом холодном подъезде, среди облупившейся краски и чужих теней.

На третьем этаже она заметила приоткрытую дверь квартиры — щель, где можно было спрятаться. Не задумываясь, рванула к ней, распахнула нараспашку, ожидая, что в спину вот‑вот вонзятся когти. Быстро метнулась по прихожей, на долю секунды скользнула взглядом по чужим вещам — по вешалке с пальто, по полке с ключами, по забытой детской игрушке у плинтуса — и рванула в виднеющуюся комнату.

Позади послышался удар об дверь — тяжёлый, гулкий, от которого содрогнулся весь коридор. Монстр уже вбежал за ней в квартиру, не тратя времени на осторожность, опьяненный запахом страха.

На осмотр комнаты не было времени. Мозг работал на пределе своих возможностей, выхватывая детали: кровать, под которой можно было спрятаться. Аня рванула под неё, в тесное, пыльное пространство.

Спрятавшись, она зажала себе рот рукой, чтобы не выдать себя тяжёлым дыханием, рваным, хриплым, лёгкие разрывались изнутри и горели огнём, а всё тело дрожало мелкой, неукротимой дрожью.

В следующую секунду в комнату ворвался монстр и резко замер. Послышалось удивлённое рычание, короткое, сбитое — словно тварь пребывала в недоумении, не обнаружив перед собой ожидаемой жертвы. Затем существо двинулось дальше — медленно, без прежней ярости, шаг за шагом, теперь полагаясь не на скорость, а на чутье.

Аня видела лишь босые ноги чудовища — огромные, деформированные, с узлами вздувшихся вен и скрюченными пальцами, чьи чёрные, утолщённые ногти напоминали обломки старых когтей. Звук этих шагов отдавался у Ани внутри, в самой груди, тяжёлым, глухим эхом, заставляя её считать каждый удар подошвы о пол.

Монстр методично обошёл комнату, принюхиваясь. Голова дёргалась короткими, резкими рывками, ноздри раздувались, жадно втягивая воздух. Он заглядывал в каждый угол, туда, где тени лежали плотнее, проверял пространство между стеной и шкафом, заглянул в сам шкаф, под столик, ощупывал взглядом каждую щель, будто пытался выцедить из тишины малейшее движение. Наконец тварь остановилась и застыла. В наступившей тишине отчётливо прозвучал сухой, щёлкающий звук — будто в горле существа что-то сдвигалось при каждом вдохе.

Аня задыхалась от нехватки кислорода, но не смела сделать глубокий вдох. Её глаза намертво прилипли к ногам монстра. В голове билась одна и та же фраза, повторяясь как заклинание: «Уходи! Уходи, пожалуйста! Тут никого нет! Тут никого нет!» Но эти мысленные слова не имели никакой силы перед звериной логикой твари.

Существо медленно присело на корточки, посидело так пару секунд и внезапно прильнуло к полу, вытянув шею.

Их взгляды встретились: узкие точки зрачков чудовища не мигали, в них не было ни узнавания, ни эмоций — только холодная, хищная сосредоточенность на малейшем движении и яростный голод. Аня едва не вскрикнула, пальцы до боли впились в рукоять кинжала. Она ждала воя, прыжка, удара — чего-то окончательного и страшного, но монстр лишь сухо фыркнул — раздражённо, разочарованно, будто запах оказался не тем, который он искал. Поднялся на ноги, ещё раз шумно втянул воздух, издал низкий, недовольный рокот и направился к выходу из комнаты.

Аня не дышала до тех пор, пока перед глазами не поплыли тёмные пятна, а сознание не начало ускользать, растворяясь в этой вынужденной неподвижности. Только когда шаги переместились на кухню и стали тише, она наконец втянула воздух — резко, до острой боли в груди. Дыхание срывалось, становилось рваным, хриплым. Она сглатывала, ощущая, как густые сгустки слюны царапают горло, как пот и слёзы заливают глаза, стекают по щекам, щекочут шею. Пальцы по-прежнему сжимали рукоять кинжала; мышцы затекли, хватка стала почти судорожной, но разжать руку она не могла — будто только эта твёрдая сталь удерживала её в реальности.

Дыхание возвращалось в норму медленно, рывками — каждый вдох сперва царапал пересохшее горло, потом становился чуть глубже, чуть ровнее. Она замерла, прислушиваясь к звукам квартиры: к скрипу рассохшихся половиц, к тихому шороху собственного дыхания, к отдалённым, но отчётливым звукам снаружи укрытия.

Монстр где-то ходил, принюхивался к воздуху, шумно втягивая его, и недовольно отфыркивался — этот сухой, резкий звук разносился по комнатам, будто тварь выражала раздражение самой пустотой квартиры.

Внезапно Аня поняла: существ было несколько. То ли двое, то ли трое. Они двигались по квартире, как по собственной территории — без суеты, уверенно, с правом хозяев, которые знают: добыча где-то рядом, просто прячется. Время от времени они перерыкивались низкими, утробными звуками, похожими на короткие ворчания, а потом эти звуки начали затихать, смещаясь куда‑то вдаль, к дальним комнатам, к выходу.

Послышались гулкие удары из подъезда — тяжёлые, размеренные, будто кто‑то нарочно топал, проверяя прочность ступеней. Затем эти звуки стали отдаляться, теряя чёткость, растворяясь в бетонной акустике лестничных пролётов. Монстры ушли.

Аня задышала спокойнее, но не свободно — скорее осторожно, боясь спугнуть эту хрупкую тишину. Дрожащими руками она поправила прядь волос, прилипшую ко лбу; кожа была липкой от пота, а пальцы вздрагивали, не сразу подчиняясь воле. Медленно, не веря в собственную смелость, она выползла из-под кровати, прислушиваясь к каждому шороху.

Аккуратно выглянула из‑за косяка двери, ведущей в гостиную. Никого. Только пыль кружилась в луче света, пробивавшемся сквозь щель неплотно зашторенного окна. Тишина, но Аня не доверяла ей.

Она двинулась в прихожую, ступая так тихо, что сама едва слышала собственные шаги. Подошла к распахнутым входным дверям и замерла, вслушиваясь в звуки подъезда. До неё донеслось хриплое рычание и топот шагов, эхом гулявший между стенами, отражаясь от бетона и железа. Осторожно выглянула наружу, высунувшись лишь на мгновение. Площадка третьего этажа казалась свободной. Она выглянула ещё раз — да, свободно. Но где монстры? Сверху или снизу?

Снизу что‑то громко хлопнуло — звук ударил по нервам, резкий и неожиданный. Аня подпрыгнула и тут же шмыгнула обратно в комнату, прижимаясь спиной к стене, будто та могла защитить. Снова послышался хлопок, за ним — возбуждённое рычание, плотное, насыщенное злобой. Они все явно были внизу.

Их привлекают громкие звуки? Да, это логично. Значит, шум — это маяк, который ведёт тварей прямо к жертве.

«Как пройти мимо тварей? Ну же, Аня, думай», — мысль билась в голове, острая и требовательная, не давая поддаться панике. Она присела прямо в прихожей, стянула со спины рюкзак и открыла его тихо, почти бесшумно, стараясь не звякнуть пряжкой, не скрипнуть тканью. Начала рыться в содержимом: еда, вода, бельё — всё не то, всё бесполезно против того, что сейчас бродило внизу.

В руки лёг телефон. Машинально она разблокировала его, и взгляд скользнул по экрану: время, заряд аккумулятора, значок отсутствия сети. Холодная, пустая строчка «Нет сети» на секунду обожгла сознание своей бесполезностью. И вдруг в голове что-то щёлкнуло. «Хм, а что если?..»

Нужно найти место, где можно оставить телефон, который отвлечёт монстров. Пока они будут бросаться на шум, она выбежит из подъезда, а там уж точно скроется от чужих глаз: район она знала как свои пять пальцев, каждую щель, каждый глухой двор, каждый проход между домами.

Прислушалась. Монстры, видимо, нашли что-то очень интересное на нижних этажах: они возбуждённо перерыкивались, издавая короткие, резкие звуки, и чем‑то чавкали — этот влажный, неприятный звук доносился снизу, тяжёлый и отвратительный.

«Ладно, нужно действовать», — решила она, надевая рюкзак обратно. Убрала телефон в кармашек шорт и двинулась к подъезду.

На удивление звук шагов выходил абсолютно бесшумным — будто сама тень подъезда скрадывала любые звуки, исходившие от девочки, пряча её в своей густой, серой темноте.

Она поднялась на четвёртый этаж. И тут снизу донеслись тяжёлые шаги — кто-то снова поднимался на третий. Монстр решил снова заглянуть в открытую квартиру? Девочка не стала выглядывать в межлестничное пространство: помнила, что лишний взгляд туда мог стоить жизни. Она просто замерла, слившись с тенью площадки, и ждала, пока звуки шагов твари затихнут в квартире. Как только наступила короткая, обманчиво спокойная пауза, Аня рванулась вверх — быстро, но без суеты, чтобы не сбить ритм движения.

На пятом этаже она тихо открыла дверь своей квартиры и скользнула в прихожую. Пальцы дрожали, но действовали чётко, будто сами помнили порядок. Достала телефон, вошла в приложение таймера и выставила десять минут. Потом выкрутила звук сигнала на полную — так, что даже в руке ощущалась вибрация от максимальной громкости. Спрятав телефон на полке в прихожей, замерла на мгновение, проверяя, не выдала ли она себя звуками. Тишина. Тогда снова двинулась вниз по лестнице, ставя ноги точно, без лишнего давления, чтобы ступени не отозвались предательским скрипом или гулким эхом.

Монстр на третьем этаже вышел из квартиры, недовольно рыча, будто выплевывал собственное раздражение. Он направился наверх. Когда он прошёл первый пролёт, Аня уже была на четвёртом и успела спрятаться в тени за лифтом. Пространство у шахты слегка уходило за угол — этого хватило, чтобы скрыться из прямой видимости.

Существо поднялось на четвёртый этаж. Аня слышала его хриплое дыхание — тяжёлое, влажное, с клокочущими нотками, воздух с трудом проталкивался сквозь искажённые дыхательные пути. Монстр принюхивался, втягивая воздух с усилием, и этот звук резал тишину. Он хотел сделать шаг наверх, но вдруг замер. Аня вжалась в стену, чувствуя, как бетон холодит лопатки, а мышцы сводит от напряжения. Существо возбуждённо повело носом, медленно поворачивая голову, будто пыталось выцедить из воздуха запах страха — и, возможно, выцедило. Оно осмотрелось на площадке четвёртого этажа. Девочка перестала дышать вовсе — даже не задержала дыхание, а будто выключила его, чтобы не выдать себя малейшим шорохом.

«Надо было выставлять таймер пораньше», — мелькнуло в голове, остро и горько. Она хотела перестраховаться, дать себе лишнюю минуту, а теперь эта минута могла стать смертельной ошибкой. Шаги монстра начали приближаться — не спеша, размеренно: тварь не торопилась, потому что чувствовала — жертва рядом. Аня зажмурилась, задрожав всем телом, и когда существу оставалось сделать пару шагов, чтобы заглянуть за угол и обнаружить её, пространство прорезал пронзительный перезвон таймера.

Звук ударил по ушам, резкий, металлический, невыносимо громкий в замкнутом пространстве подъезда. Монстр хрипло рыкнул, а потом рванулся наверх. С нижних этажей тут же донёсся торопливый топот — будто твари боялись пропустить пиршество, будто звук таймера для них был сигналом к началу охоты.

Все три существа рванули вверх с паузами. Сначала метнулся тот, что уже был на четвёртом, затем мимо, грохоча по ступеням, пробежали те, что поднимались со второго этажа, а первый монстр уже вбегал в квартиру Ани. Как только они пронеслись мимо и поднялись на пятый, девочка сорвалась с места и рванула к лестницам — вниз, не раздумывая.

Сначала монстры продолжали бушевать в квартире — звон таймера их явно раздражал, заставлял метаться, крушить всё вокруг в попытке найти источник звука. Потом они рванули к лестницам, откуда доносился новый шум — топот, эхо, движение. Аня не оглядывалась. Она просто бежала, не тратя ни секунды на проверку, не позволяя себе даже мысли о том, что может увидеть за спиной. Кожей она чувствовала голодный взгляд в спину — будто воздух позади неё сгущался от этой звериной жажды, тянулся следом, пытался схватить, удержать, вцепиться. Но она бежала быстрее, чем этот холод успевал её настичь и просто летела вниз по лестнице, не чувствуя ступеней — только жёсткие толчки в коленях, только инерцию, которая гнала её вперёд, не давая сбавить темп. Каждый пролёт мелькал перед глазами как смазанная тень: перила, углы стен, тёмные пятна на бетоне — всё сливалось в единый стремительный поток, в котором единственным ориентиром оставались ступени прямо под ногами.

На втором этаже её взгляд мельком зацепился за кровавую бойню — разбросанные вещи, тёмные потёки на стенах, что‑то бесформенное, скрюченное в углу. Но она не успела ни осознать, ни испугаться по‑настоящему: мозг отшвырнул эту картину, как лишнюю помеху, и удержал фокус только на одном — бежать. Топот монстров позади звучал всё ближе, тяжёлый, ритмичный.

На первом этаже она врезалась в входную дверь всем телом — удар выбил дыхание, в груди вспыхнула острая, слепящая боль, а мир на мгновение потемнел по краям.

Аня рухнула на пол, но не дала себе ни секунды на то, чтобы прийти в себя: ноги выкинули тело в вертикальное положение, пальцы рук скользнули по холодному металлу, нащупали кнопку, вдавили её до упора.

Позади уже слышались радостные хрипы — не торжествующие, а хищные, предвкушающие, будто твари уже чувствовали, что добыча вот‑вот окажется в пределах досягаемости. Крик вырвался сам собой, без воли, без расчёта — просто как последний, отчаянный выплеск страха. Она не успевала! Не успевала открыть дверь и выскочить на улицу, не успевала разорвать эту дистанцию, не успевала обмануть их звериную скорость. Пальцы судорожно толкали створку, мышцы дрожали от напряжения, а за спиной уже слышалось тяжёлое дыхание — близкое, почти касающееся затылка.

Интерлюдия 2. Аня

Аня сумела приоткрыть дверь лишь на ширину ладони — этого не хватило бы, чтобы протиснуться, но сквозь щель ворвался холодный уличный воздух, смешанный с запахом сырого бетона и чего-то металлического. В тот же миг она ощутила резкий рывок: дверь рванули наружу с такой силой, что петли взвизгнули, а створка едва не вырвалась из её пальцев. Сразу следом кто‑то схватил её спереди за лямку рюкзака — жёстко, без церемоний, так, что ткань врезалась в плечо, а инерция дёрнула тело вперёд.

Она зажмурилась, пальцы сами собой сомкнулись на рукояти кинжала, и, не глядя, не выбирая цели, нанесла удар. Это не был расчётливый выпад — только судорожный, слепой порыв отчаяния. Ей не верилось, что этим можно отпугнуть тварь, не верилось, что можно её убить; она просто не могла стоять, сжавшись, и ждать, когда когти вопьются в кожу. Лезвие вошло в мягкую плоть, и тут же раздалось злое, сдавленное шипение.

Внезапно её поставили на землю, отпустили. В ушах ещё звенело от топота и криков, а потом сквозь этот шум прорвался голос — спокойный, даже чуть усталый, будто в этом аду он имел право звучать обыденно:

— Ты, конечно, молодец… но подожди махать железками…

Аня распахнула глаза и увидела перед собой не монстра, а парня. Кинжал торчал в его животе — не глубоко, но достаточно, чтобы ткань куртки потемнела от крови. Она вскрикнула, резко выдернула лезвие, и Костя снова зашипел, стиснув зубы.

— Костя! Там! Эти! Они! Я! Бежим! — затараторила она, глотая слова, слёзы и воздух, который никак не хотел заполнять лёгкие. Фразы ломались, спотыкались друг о друга, не складываясь в предложения, но смысл в них был один — ужас, который гнал её вперёд.

Сзади, из подъезда, доносился грохот: монстры ломились в дверь, которую Костя успел захлопнуть и теперь удерживал одной рукой. Металлические петли стонали, створка вздрагивала от ударов, а электронный сигнал трезвонил на весь двор — мелодичный, но такой пронзительный, въедающийся в мозг, будто сам воздух вибрировал от этого звука. Металл гудел и лязгал, но не поддавался: парень держал дверь намертво.

Аня боялась всего сразу. Боялась, что монстры прорвутся, что на звук сбегутся новые твари, боялась, что ранила Костю, что сейчас он рухнет, и она останется одна среди этих теней и хрипов. Боялась даже того, что это сон — такой чудовищно правдоподобный, что, стоит только моргнуть, и Костя исчезнет, растворится, оставив её лицом к лицу с тем, что ждёт в темноте.

Она тяжело дышала, грудь ходила ходуном, а зелёные глаза были расширены так, что зрачки почти поглотили радужку. Сердце колотилось в сумасшедшем ритме, отдаваясь в висках, в пальцах, в самой груди — будто пыталось вырваться наружу. Руки дрожали, но пальцы по‑прежнему сжимали рукоять кинжала, холодную и липкую от её собственного пота..

Костя смотрел на неё спокойно, лишь с лёгкой тенью удивления — будто посреди этого хаоса самым странным ему казалось то, что именно Аня стоит перед ним.

— Что ты тут делаешь? Какого хрена ты не дома? — спросил он.

Девочка замерла, взгляд метнулся к его животу — туда, где ещё недавно торчало лезвие. Рана исчезла: на куртке не осталось ни прорехи, ни тёмных потёков, только едва заметная морщинка ткани там, где ткань натянулась. И сам Костя не выглядел ни раненым, ни уставшим: плечи не опустились под тяжестью удерживаемой двери, дыхание оставалось ровным, в глазах не было ни боли, ни напряжения — только эта странная, пугающая собранность.

— Костя… там монстры… нам надо поскорее спрятаться.

Парень лишь пожал плечами.

— У тебя есть ключи от домофона? — спросил он.

Она кивнула, пальцы сами потянулись к карману, но рука замерла на полпути.

— Но там же… эти… — прошептала она, не в силах даже назвать их вслух.

Костя усмехнулся — коротко, без веселья.

— Знаю, — сказал он так просто, будто речь шла не о тварях, способных разорвать человека в клочья, а о своре бродячих псов, которых он уже не раз прогонял со двора. В этой обыденности было что‑то страшнее самого рычания из темноты.

Аня сглотнула. Потом всё же достала ключи, и вложила связку в ладонь парня.

Костя задвинул девочку за спину одним резким, но не грубым движением — так, чтобы между ней и дверью оказалась его фигура.

— Подожди тут, — бросил он и, не оглядываясь, вставил ключ, снова прозвучал мелодичный звон, потянул створку.

Дверь приоткрылась, выпустив наружу короткий порыв затхлого воздуха и рычание тварей. Костя скользнул внутрь, и тут же в груди у Ани всё оборвалось.

Из подъезда донеслись звуки. Сначала — будто рассекали что-то влажное, тягучее, с противным, чавкающим звуком. Потом — хрип и скулёж, короткий, резкий, и сразу оборвавшийся. Снова — звук разрываемой ткани, сухой, отчётливый хруст костей, будто кто то ломал деревья. И следом — знакомый электронный перезвон: дверь открылась изнутри.

Аня сжалась, втянув голову в плечи, хотела стать меньше, незаметнее. Она ждала худшего: что сейчас из проёма вырвется тень, когти, оскаленная пасть. Но вместо этого к ней выглянул Костя — довольный, с лёгкой ухмылкой, будто только что разобрался с мелкой бытовой неприятностью.

— Заходи, — спокойно сказал он. — Я хочу наведаться в свою квартиру, так что задержимся ненадолго.

Аня посмотрела ему в глаза, пытаясь прочесть там хоть намёк на безумие, на страх, на что-то, что объяснило бы эту ненормальную невозмутимость. Судорожно кивнула, пальцы непослушно скользнули по рукояти кинжала, убирая его в ножны. Потом сделала шаг вперёд — механический, ноги двигались сами, без её воли.

Она вошла в подъезд, откуда совсем недавно вырывалась наружу, задыхаясь от ужаса. В тамбуре запах железа и сырости стал намного более отчётливым. На полу темнели потёки крови — широкие, размашистые. Но ни одного монстра не было видно — ни живых, ни мёртвых. Только кровь и тишина, в которой ещё вибрировал отголосок недавних звуков.

Костя спокойно направился к лестничной площадке, не пригибаясь, не озираясь, будто не ждал, что из темноты на него выпрыгнет тварь. Аня украдкой ущипнула себя за предплечье — кожу обожгло болью, резкой, настоящей. Она не проснулась. Значит, это не сон.

Тряхнув головой, чтобы сбросить липкое оцепенение, пошла следом за парнем, стараясь не отставать ни на шаг. Каждый шорох заставлял её вздрагивать, каждый тёмный угол казался готовой разверзнуться пастью, но Костя шёл вперёд ровно, уверенно, будто знал: пока он рядом, из темноты никто не выскочит.

— Так что ты тут делаешь? Почему не дома? — снова спросил он, и его голос прозвучал в лестничном пролёте ровно, без нажима.

Шаги гулко отдавались от бетонных стен — размеренные, тяжёлые у Кости, лёгкие, но сбивчивые у Ани. В этом звуке на секунду становилось почти спокойно, будто никакого апокалипсиса и не было, будто они просто возвращались по домам после долгого дня.

Девочка слегка помялась, подбирая слова, потом тихо ответила:

— Я думала, что ты не вернёшься… думала, что ты либо где‑то умер, либо забыл обо мне.

Она смущённо отвела взгляд, уставившись на тёмные полосы грязи на ступенях. На несколько секунд воцарилась тишина, прерываемая только эхом шагов.

— Я нашёл твою маму. Она цела и здорова, — сказал парень просто, как сообщают о чём‑то будничном: что хлеб купили, что дождь кончился.

Аня замерла, в груди что-то дёрнулось, сжалось и тут же вспыхнуло надеждой, острой и болезненной. Она и не надеялась, что родители ещё живы. Но тут же в сознании щёлкнуло: он сказал только про маму. Про отца — ни слова.

Девочка поджала губы, пальцы сами собой вцепились в лямки рюкзака.

— А отец? — спросила, боясь услышать ответ, но не спросить не могла.

Костя промолчал. Этого молчания хватило, чтобы всё стало ясно без лишних слов. Аня опустила голову и быстро смахнула новый поток слёз со щёк — не столько от горя, сколько от того, как резко надежда сменилась тупой, холодной тяжестью.

Дальше они шли до пятого этажа молча. Тишина не давила, но была плотной, тяжёлой. По дороге Аня мельком подумала: почему бы не воспользоваться лифтом? Он стоял тут, в стороне. Но Костя даже не смотрел в его сторону, будто лифт был чем‑то заведомо ненадёжным, лишним. «Наверное, не любит», — пронеслось у неё в голове, и она не стала спрашивать.

На пятом этаже парень остановился, посмотрел на приоткрытую дверь квартиры и спокойно произнёс:

— Кажется, твоя квартира?

Аня кивнула.

— Не хочешь собрать вещи? Свои, мамины? — спросил он.

Чуть помедлила, будто боялась, что разрешение сейчас отберут.

— А можно? — тихо уточнила.

Костя кивнул.

— Мы никуда не спешим. Пошли.

Он направился к двери, и Аня не стала возражать — просто пошла следом, обратно в дом, который совсем недавно покидала, убегая от ужаса.

Внутри Костя первым делом проверил все закутки: заглянул в ванную, под кровать, осмотрел каждый тёмный угол, прислушиваясь к малейшему шороху. Убедившись, что опасности нет, он махнул ей: собирай.

Аня начала складывать вещи в большой отцовский рюкзак — свои, мамины, а потом и папины, те, что хотела оставить на память. Рюкзак становился всё тяжелее, пока не превратился в неподъёмную ношу. И она поняла, что сама его не донесёт.

Но когда сборы закончились, Костя подхватил рюкзак, будто тот весил не больше пуха, и кивнул в сторону лестницы:

— Пошли. На десятый этаж.

Аня двинулась следом.

Девочка медленно осматривалась вокруг, водя взглядом по углам. Лампочки в подъезде давали желтоватый свет — он не разгонял тьму, а лишь дробил её на пятна, оставляя по краям площадки глубокие, непроглядные тени. Ещё десяток минут назад каждый такой тёмный закуток казался ей гнездом, где прячется тварь, готовая броситься на неё в любую секунду. Теперь эти же углы выглядели почти обыденными — не безопасными, но хотя бы не откровенно враждебными. С каждым шагом тяжесть на душе понемногу становилась легче. Рядом с Костей мир будто терял часть своей беспощадности: он не суетился, не дёргался, не смотрел по сторонам с паникой — он знал, что делает. И от этой уверенности в нём сама Аня начала чувствовать себя спокойнее. Всё вокруг перестало казаться окончательно безнадёжным, не таким пугающим, настолько, что на секунду она почти забыла, что мир на самом деле превратился в ад. Только почти — потому что где‑то на краю сознания всё равно оставался холод, напоминавший, что расслабляться рано.

Она покосилась на парня, и вдруг над его головой вспыхнуло странное полупрозрачное поле — неровное, мерцающее от помех. Внутри него бежали строки, сухие и холодные, как отчёт из чужой системы:

«Пожиратель.

Этап развития: ошибка.

Статус: ошибка».

Аня моргнула, надпись исчезла. Она ещё не понимала, что это может значить, но холод вдоль спины уже полз.

На восьмом этаже девочка всё же осмелилась заговорить — но не про надпись, не про это пугающее «поле» над его головой, а про самое главное, что сжимало грудь тугим узлом.

— Костя? — позвала она тихо, голос прозвучал чуть хрипло.

Парень перевёл на неё взгляд .

— Что это такое? Почему мир сошёл с ума? Если честно… я начала видеть странные текстовые надписи. Я же не сошла с ума вместе с остальными? — выговорила она, и в последней фразе прозвучала детская надежда: пусть он скажет, что она не сходит с ума, пусть объяснит, что всё это — просто сбой зрения, усталость, шок.

Парень хмыкнул .

— Кто знает? Может, мы все сошли с ума… Я и сам не знаю, что происходит. Знаю только, что люди превратились в мутантов. Есть те, кто потерял разум, и те, кто его сохранил, а так же те, кто ещё не подвергся мутациям. Ты, кстати, одна из тех, кто стал жертвой этих изменений. Из тех, кто сохранил разум. Ага.

Аня вскинула голову, взгляд стал острым, напряжённым, будто она пыталась прочесть в его лице хоть каплю шутки, намёк на то, что он сейчас рассмеётся и скажет: «Да шучу я».

— В каком смысле? — выдохнула она.

Костя пожал плечами.

— Ну, ты тоже теперь сверхчеловек. Будешь убивать тех, кто сошёл с ума, и будешь получать сверхчеловеческие возможности.

Аня замерла, пальцы сами собой крепче сжали рукоять кинжала .

— Серьёзно? — прошептала она.

Парень кивнул, спокойно и ровно:

— Абсолютно.

Девочка стояла, переваривая его слова, позволяя им оседать внутри, смешиваться со страхом, с усталостью, с надеждой на то, что хоть что‑то теперь можно понять. В голове крутилось: «Мутации. Возможности. Убивать». И среди этого хаоса вопросов и смыслов она вдруг почувствовала, как в груди, где ещё недавно была только пустота, начинает прорастать что‑то новое — не спокойствие, но твёрдость, похожая на холодную сталь клинка в её руке.

Они поднялись на десятый этаж. Аня осмотрелась на площадке и заметила дверь с обшивкой, на которой крупными, выцарапанными буквами было написано: «ОПАСНО! НЕ ВХОДИТЬ». Костя тоже скользнул по ней взглядом — коротко, цепко, будто считывал не буквы, а скрытый смысл. На его лице мелькнуло что‑то похожее на тень раздумья, но он не стал ничего объяснять, просто отвернулся и подошёл к двери своей квартиры.

В тот же миг руки Кости начали меняться. Чёрная субстанция хлынула по коже, из-под неё прорвалась густая, маслянистая тьма. Она обволакивала запястья, предплечья, пальцы — быстро, но не хаотично, а словно подчиняясь чёткому внутреннему ритму. За считаные секунды эта масса затвердела, превращаясь в нечто похожее на каменный нарост, покрытый острыми, неровными шипами. Поверхность нароста была не гладкой, а зернистой, с красными прожилками, напоминавшими вены, по которым текла магма.

Аня смотрела на это, не в силах отвести взгляд. Пальцы до побеления стискивали рукоять кинжала — от попытки удержать реальность, которая вдруг начала трещать по швам. Это было первое по-настоящему невозможное зрелище, которое она видела не как кошмар за спиной, а прямо перед собой, в шаге от неё.

Костя размахнулся и ударил этой чудовищной рукой по замкам. Металл отозвался резким, пронзительным лязгом, дверь содрогнулась всем полотном. В тишине лестничной клетки звук прозвучал как выстрел.

— Блин, надо было взять ключи у мамы… не подумал, — тихо пробормотал он, и в этом будничном сожалении было что‑то нелепое на фоне того, что он только что сделал.

Потом он начал бить снова — размеренно, без суеты, каждый удар ложился точно, медленно выгибая металл, сминая его, заставляя сталь сдаваться. Аня видела, как на полотне сначала появилась вмятина, потом трещина, а затем — небольшой проём. Костя не остановился: он просунул в него свои изменённые руки и начал расширять проход голыми руками, чистой, безжалостной силой, кроша края металла.

Девочка смотрела на это, и челюсть у неё едва не отвисала — но не от ужаса. В глазах не было паники, только чистое, жадное любопытство, смешанное с изумлением. «Да он же как какой‑то супергерой!» — пронеслось у неё в голове, и следом тут же вспыхнул другой, ещё более острый вопрос: «И я смогу так же? Или у меня будут другие суперсилы?» Мысль ударила не страхом, а странным, горьким восторгом. «Да ради них я готова вырезать тысячу монстров собственными руками!»

Наконец Костя полностью искорёжил дверь, пробив полноценный проход, и шагнул внутрь квартиры, не оглядываясь. Аня на секунду замерла, потом, всё так же крепко держа кинжал, последовала за ним, с новым внутренним напряжением, в котором уже не было только страха: к нему примешивалось ожидание, жажда узнать, на что она теперь способна.