Класс Г

Глава 1. Инвентаризация

Первое, что я увидел — потолок.

Белёный, с жёлтым пятном в углу. Трещина ползла от карниза к центру и останавливалась примерно на полпути — как будто тоже передумала. Лепнина по периметру, когда-то красивая, теперь с отбитыми кусками. Люстра — бронзовая, старая, с тремя рожками из пяти — свисала чуть криво.

Я смотрел на этот потолок, наверное, минуты три. Просто лежал и смотрел. Ждал, пока голова разберётся с тем, что происходит.

Потому что происходило — не совсем обычное.

Несколько минут назад, или часов, или — хрен знает — я был в другом месте. Другой город, другая страна, другой мир. Я ехал в машине, в сторону дачи, дорога была мокрая от недавнего дождя, и я думал о том, что надо бы поменять резину, потому что протектор уже не первой свежести. Потом — темнота. Потом — этот потолок.

Ну.

Я сел.

Медленно, аккуратно — проверить как отреагирует тело. Тело отреагировало нормально. Голова не закружилась. Желудок не взбунтовался. Это уже хорошо — значит, базовые функции работают.

Я поднял руки перед лицом и осмотрел их внимательно.

Чужие.

Не то чтобы совсем чужие — две штуки, стандартная комплектация, пальцы на месте. Но не мои. Моложе лет на двадцать. Без мозолей на суставах, без характерного утолщения на правом указательном от многолетнего держания карандаша. Кожа гладкая, светлая. Пара мозолей на правой ладони — тонкие, от ручки или карандаша. Ногти чистые, короткие.

Мальчишечьи руки. Семнадцать лет, если верить тому, что начинало всплывать из глубины — чужие воспоминания, чужие рефлексы, чужое имя.

Алексей Дмитриевич Вороновский.

Я встал с кровати — широкой, с деревянными спинками, явно антикварной — и прошёлся по комнате. Привыкал к телу. Это было странно: тело лёгкое, другой центр тяжести, шаг чуть другой. Как надеть чужую одежду, только наоборот — одежда новая, ты старый.

Комната была большая. Метров двадцать пять, высокие потолки, два окна на сад. Обстановка старомодная, но не бедная — когда-то здесь жили с деньгами. Сейчас: кресло с потёртой обивкой, письменный стол с ободранным углом, книжный шкаф со стёклами, за которыми пыльные корешки. На стене — портрет, мужчина лет сорока пяти в официальном костюме, тёмноволосый, с прямым взглядом. Что-то знакомое в лице.

Отец. Дмитрий Вороновский. Умер три месяца назад.

Я это знал — не из своей памяти, а из той, нижней, чужой. Она лежала слоем — не мешала, не давила, но была. Факты из неё всплывали сами, когда нужны.

Отец умер. Сердце. Алексей остался один. И с долгом.

Четыре миллиона двести тысяч рублей.

Я подошёл к окну.

За стеклом — утро. Серое, октябрьское, с туманом над землёй. Сад: яблони с облетевшей листвой, дорожка, поросшая по краям пожухлой травой. Чугунные ворота вдалеке, за ними — дорога, уходящая в туман. Справа — хозяйственные постройки, гараж, что-то ещё. Слева — лес, тёмный, близко.

Поместье выглядело как человек, который старается держаться, но уже не первый год без зарплаты. Ворота стоят, забор цел, дом на месте — но всё это с привкусом запустения, с ощущением что деньги кончились раньше, чем закончился список дел.

Итак, что имеем.

Я отошёл от окна, сел на подлокотник кресла.

Я жив. Я в чужом теле, в другом мире. Необратимо — скорее всего да. Долг четыре миллиона двести тысяч, восемь месяцев. Магия класса Г — мусорная, по местным меркам. Из активов: руки, голова, тридцать восемь лет за плечами.

Небогато.

Я встал, нашёл одежду в шкафу — джинсы, тёмный свитер, нормальные ботинки — оделся. В зеркале на двери шкафа отразился незнакомый парень: высокий, жилистый, тёмно-русые волосы слегка всклокочены. Лицо молодое, почти мальчишеское, но что-то в нём не подростковое. Глаза, наверное. Серые, внимательные. Не юношеские.

Я поправил волосы, усмехнулся своему отражению. Отражение усмехнулось в ответ с видом лёгкого недоумения.

Добро пожаловать, значит.

* * *

На нижнем этаже пахло кофе.

Я пошёл на запах, по дороге осматривая дом. Коридор длинный, потолки высокие — и предки Вороновские смотрят со стен: мужчины в мундирах, женщины в тёмных платьях, дети с серьёзными лицами. Всё написано маслом, рамы тёмные, некоторые слегка потрескавшиеся. Полы деревянные, скрипят на каждом шагу. Лестница широкая, дубовые перила рассохлись. Люстра в холле наполовину без лампочек.

Дом дышал другим веком, хотя розетки были современными и где-то на стене висел термостат с цифровым дисплеем. Странная смесь — и, как я понял, совершенно нормальная для этого мира.

Кухня оказалась большой: явно рассчитана на другой штат, другие времена, другие обеды. Плита промышленная, стол на восемь человек, полки под потолок. Из всего этого пространства сейчас работало полтора квадратных метра возле плиты, где стояла джезва, и угол стола, где сидел один человек.

Пожилой мужик. Лет шестидесяти пяти, лысоватый, с аккуратными седыми усами. Тёмный жилет поверх рубашки, застёгнутой под горло. Перед ним — чашка кофе и стопка бумаг. Он смотрел в эти бумаги с выражением человека, которому принесли счёт в ресторане — больше, чем планировал, и теперь он пересчитывает в уме.

Увидел меня — встал. Быстро, привычно.

— Алексей Дмитриевич. Доброе утро. Вы рано сегодня.

— Садитесь, — сказал я. — Не нужно вставать каждый раз.

Он сел. С видом человека который сел временно и из уважения к чужой просьбе.

— Семён Архипович, — сказал я — не вопросом, а проверкой.

— Так точно.

Управляющий. Двадцать три года в роду. Служил отцу, немного деду застал. Один из немногих кто остался когда зарплаты кончились — остальные разошлись, людей понять можно.

Я налил себе кофе из джезвы. Настоящий, крепкий, не растворимый — это было приятно. Сел напротив Семёна.

— Что у вас за бумаги?

— Текущий баланс. — Он чуть замялся. — Я готовлю каждую неделю по пятницам, докладываю. Вы обычно...

Он не договорил, но я понял. Оригинальный Алексей на бумаги не смотрел. Последние месяцы ходил полупустой, на автопилоте — горе, страх, полная потерянность. Семнадцать лет, и вдруг такое.

— Покажите.

Бумаги перешли ко мне. Семён взял чашку и стал смотреть в стол, давая читать спокойно.

Картина была ожидаемая и скучная в своей однозначности. Доходы — минимальные: сто двадцать тысяч в месяц от аренды леса, плюс около восьмидесяти от фермерского хозяйства на двух гектарах. Итого двести, дай бог. Расходы — содержание поместья, коммунальные платежи, налоги, скромные зарплаты оставшимся людям — жрали всё и ещё немного сверх. Плюс проценты по долгу: три целых шесть десятых процента в месяц — на четыре миллиона двести тысяч это около ста пятидесяти тысяч ежемесячно, которые просто утекают и ничего не уменьшают.

Тело долга при таком раскладе не сокращалось никогда.

— Сколько человек сейчас в поместье? — спросил я, не отрываясь от бумаг.

— Я. Прасковья Михайловна — она и кухня, и уборка, всё сама. Павлик на воротах и по хозяйству.

— Павлику сколько лет?

— Шестнадцать. — Семён помолчал. — Из деревни, отец его раньше в охране служил у вашего деда. Парню некуда идти, вот и остался. Зарплату не требует — живёт и живёт.

Я дочитал, отложил бумаги. Посмотрел в окно — туман над садом начинал редеть, проглядывало бледное осеннее небо.

— Техника есть какая-нибудь?

— Трактор, старый, ещё отца вашего. Работает, хоть и кашляет. Два автомобиля: один ходовой, второй стоит полгода уже.

— Что со вторым?

— Двигатель. Механик приезжал, сказал — дорого. Дмитрий Алексеевич хотел разобраться, да не успел.

— Покажите.

Семён посмотрел на меня с той же внимательностью, что и при первом взгляде. Что-то он там отмечал, фиксировал — молча, без комментариев. Хорошо. Мне не нужны комментарии, мне нужна информация.

— После завтрака? — предложил он.

— После завтрака.

* * *

Прасковья Михайловна принесла яичницу и хлеб. Женщина лет пятидесяти пяти, крупная, молчаливая. Поставила тарелку, налила ещё кофе, ушла не прощаясь. Правильно поняла, что не до разговоров.

Пока я ел, Семён осторожно завёл разговор о долге.

— Алексей Дмитриевич, — начал он, глядя в свою чашку, — от Корсаковых было письмо на прошлой неделе. Вы не читали.

— Где письмо?

— В кабинете, на столе. Я положил поверх остальных.

— Что в нём?

— Вежливое. — Он поднял взгляд. — Они вежливые люди. Напоминают про срок, про условия. Предлагают встречу в удобное для вас время, чтобы обсудить... — он подбирал слово — ...перспективы.

Перспективы. Хорошее слово.

— Когда нужно ответить?

— Они дали три недели. Это с прошлой пятницы.

Значит, ещё две с лишним. Не срочно, но и не бесконечно.

— Хорошо, — сказал я. — Разберёмся.

Семён посмотрел на меня с видом человека, который не уверен что "разберёмся" — это план или просто слова. Я понял этот взгляд. Оригинальный Алексей, скорее всего, тоже говорил что-то похожее — и ничего не происходило.

— Семён Архипович, — сказал я. — Я понимаю как выглядит ситуация. И понимаю что последние месяцы я не был... полезен. Это изменится. Не обещаю что завтра всё решится, но работать буду. Вы мне нужны.

Пожилой управляющий помолчал. Потом кивнул — коротко, без лишних слов.

— Пойдёмте в гараж, — сказал он.

* * *

Гараж примыкал к дому с северной стороны: каменный, основательный, три места. В первом стоял рабочий седан — тёмно-синий, умеренно ухоженный. В третьем — трактор, старый, с характерными пятнами масла под брюхом. Второе место занимал внедорожник: большой, квадратный, лет десяти на вид, серый. И пыльный — полгода без движения.

Я открыл капот.

Двигатель был мне незнаком — другие марки, другой мир, чуть другие компоновки. Но физика одна везде. Я наклонился, посмотрел внимательно, провёл рукой по блоку.

И почувствовал.

Не глазами, не руками — иначе. Как слабое гудение, как ощущение температуры через перчатку. Машина откликалась на что-то, что шло от меня — или ко мне.

Вот оно.

Я закрыл глаза.

Сосредоточиться было непросто — это было похоже на попытку расслышать тихий звук в шумной комнате. Но постепенно машина начала "проявляться": не картинкой, не схемой — ощущением. Где что стоит, что с чем связано, где ток идёт нормально, а где есть сопротивление.

Топливная система.

Там что-то не так. Я потянулся вниманием туда — медленно, аккуратно, как нащупываешь в темноте — и нашёл. Топливный насос. Мембрана изношена — неравномерно, с одной стороны больше. Давление нестабильное: на холостых более-менее, но под нагрузкой проседает.

Открыл глаза. Нашёл насос — руками, уже обычным способом. Снял. Разобрал прямо на верстаке.

Мембрана — именно так. Износ с правой стороны, микротрещина вдоль края.

— Нашли? — Семён стоял у стены и наблюдал. Голос без выражения, но я заметил как он чуть выпрямился.

— Топливный насос. Мембрана. Есть запчасти?

— Отец держал коробку на полке. Там всякое.

Коробка нашлась. Нужное в ней нашлось тоже — Дмитрий Вороновский был аккуратным человеком, это начинало прослеживаться. Замена заняла сорок минут: чуть дольше чем должна, потому что я ещё привыкал к чужим рукам и чужому телу, которое не имело рабочих мозолей в нужных местах.

Запустил двигатель. Он заработал ровно — без сбоев, без характерного захлёбывания на оборотах.

Семён смотрел на это молча. Потом:

— Откуда вы...

— Интересовался, — сказал я. — Давно. Просто не показывал.

Это была полуправда, что устроило нас обоих.

Управляющий кивнул. Снова это короткое, без лишних слов. Я начинал понимать что это у него способ выражать уважение — редкое и оттого заметное.

— Семён Архипович, — сказал я, вытирая руки ветошью, — покажите мне поместье. Всё, от подвала до чердака. Хочу понять что у нас есть.

Он посмотрел на часы.

— Это часа два займёт.

— У меня есть два часа.

* * *

Мы ходили два с половиной.

Я смотрел на всё — несущие конструкции, кровлю, трубы, проводку. Семён рассказывал: что чинили, когда чинили, что не чинили совсем. По его словам выходило что при отце делали многое, но последние два года — практически ничего. Деньги стали кончаться раньше чем список дел.

Первый этаж: большая гостиная с камином — камин рабочий, дымоход чистый, это плюс. Столовая, кабинет, библиотека с книгами от пола до потолка — пыльными, но настоящими. Маленькая комната для гостей. Всё добротное, основательное — дому лет сто пятьдесят, строили на века.

Второй этаж: спальни, ещё один кабинет, комната которую Семён назвал "оружейной" — шкаф с охотничьими ружьями под замком и пустые пазы на стене, где раньше, судя по всему, висело что-то ещё.

— Что было на стене? — спросил я.

Семён помолчал секунду.

— Отец продал год назад. Боевое снаряжение, два пистолета служебных. Деньги нужны были.

Понятно.

Подвал оказался неожиданно интересным: большой, сухой — что само по себе редкость для старого дома, — с хорошей вентиляцией. Вдоль стен полки, часть пустые, часть с консервацией — Прасковья Михайловна явно знала своё дело. В дальнем углу — верстак, инструменты, ящики. Инструмент хороший, ухоженный.

— Это отцовское?

— Да. Он любил руками работать, когда время было.

Я прошёлся вдоль полок. Взял с верстака небольшой токарный резец, осмотрел — заточен правильно, аккуратно. Дмитрий Вороновский начинал мне нравиться, хоть я его и не застал.

Чердак оказался последним.

Лестница деревянная, крутая. Наверху — пространство с низкими скошенными стенами, запах пыли и старого дерева. Света мало — одно круглое окошко под коньком. Я подождал пока глаза привыкнут.

Ящики, ящики, свёрнутые ковры, стопки журналов. Несколько картин в деревянных рамах, прислонённых к стропилам. Старый велосипед. И в углу — большой кожаный портфель с потемневшими металлическими застёжками.

На застёжке тиснение: «Д.В.»

Я взял его в руки. Тяжёлый — набит плотно.

— Это отцовское?

— Его. — Голос Семёна стал тише. — Последние месяца три перед... он много с бумагами сидел. По ночам иногда. Я не спрашивал — не моё дело.

— Теперь моё.

Я взял портфель в руки. Тяжёлый — набит плотно. Застёжки не поддавались — давно не открывали. Я оставил как есть.

Завтра.

* * *

После обеда я закрылся в кабинете. На столе лежало письмо от Корсаковых — напечатано на плотной бумаге с водяными знаками рода. Текст вежливый, почти тёплый. Суть: напоминание об условиях договора, предложение «совместно рассмотреть возможные варианты урегулирования». Подпись — не сам Корсаков, управляющий его финансовыми делами.

Посредник. Значит, лично он пока не считает нужным заниматься.

Я отложил письмо. Посмотрел на карту над столом — регион, земли Вороновских, пометки карандашом. На севере участка — три крестика, нанесённых отцовской рукой. Кучно, примерно в километре от границы с лесом.

Взял карандаш. Обвёл крестики кружком.

Ужинали тихо. Семён ел молча, Прасковья Михайловна принесла и ушла. Пётр заглянул на секунду, взял хлеб и исчез. Хорошие люди. Держатся непонятно на чём.

После ужина я ещё раз поднялся на чердак.

Портфель стоял где стоял. Застёжки с трудом, но поддались — давно не трогали. Внутри: бумаги, аккуратно перевязанные, фотографии. Я взял верхний листок, поднёс к свету фонарика. Геологический отчёт — технический язык, координаты, пробы. Слово «аномальные показатели» несколько раз.

Я закрыл застёжки. Унёс портфель в кабинет, убрал в нижний ящик.

Завтра.

* * *

Глава 2. Личный состав

Второй день начался так же, как первый: с кофе и Прасковьи Михайловны, которая уже гремела на кухне когда я спустился.

В голове с ночи лежали три вещи: портфель с бумагами, счёт на котором восемьдесят три тысячи, и письмо от Корсаковых. Всё требовало действий. Ни одно не требовало спешки прямо сейчас.

Пирожки с капустой были хорошие. Я ел и думал о долге.

Семён пришёл в половину девятого.

Управляющий оказался именно таким, каким я его примерно представлял по обрывкам чужой памяти: лет шестьдесят пять, жилистый, с правильной осанкой, которую уже начало тянуть вниз. Серый пиджак, застёгнутый на все пуговицы. Папка под мышкой. Лицо — усталое, но не сломленное. Разница важная.

— Алексей Дмитриевич, — он остановился в дверях столовой, куда я перебрался с кружкой. — Рад видеть вас на ногах. Вчера вечером мы не стали беспокоить.

— Правильно сделали, — сказал я. — Садитесь, Семён.

Отчество я не знал. Из памяти — пусто. Нехорошо.

Он сел напротив, папку положил на стол. Посмотрел на меня — оценивающе, но без вызова. Скорее как смотрит человек, который привык что нужно сначала понять с кем разговаривает.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально. — Я поставил кружку. — Рассказывайте.

— О чём именно вы хотите...

— Обо всём. С начала.

Он помолчал секунду — то ли собирался с мыслями, то ли проверял что-то в моём лице. Потом открыл папку.

— Хорошо. Тогда начну с финансов, как самого срочного.

Вот за это я его уважаю. Мог начать про дела отца, про трудное время — нет, сразу к цифрам. Правильно.

— Основной долг перед родом Корсаковых — четыре миллиона двести тысяч рублей. — Он говорил ровно, без интонаций. — Срок — восемь месяцев с момента оформления нового соглашения. Соглашение подписано шестнадцать дней назад, вашей подписью.

Стоп.

— Моей?

— Вашей, — он посмотрел на меня спокойно. — Вы подписали документы четыре дня после похорон Дмитрия Алексеевича. Я присутствовал. Предупреждал что торопиться не стоит.

Оригинальный Алексей подписал долговое соглашение через четыре дня после смерти отца. Семнадцать лет, убитый горем, давление с той стороны — и никого рядом кто мог бы остановить.

— Понял. Что дальше.

Семён перевернул лист.

— Ежемесячные выплаты — сто пятьдесят тысяч. Первая — через две недели. На счету поместья сейчас восемьдесят три тысячи.

Восемьдесят три.

Я посчитал в уме. Восемьдесят три минус сто пятьдесят — минус шестьдесят семь. Первый платёж уже невозможно закрыть с того что есть.

— Откуда брали деньги последние месяцы?

— Распродавали. — Он снова перевернул лист. — Серебро из столовой. Часть книг из библиотеки — антикварных. Дмитрий Алексеевич собирал. Два охотничьих ружья. Один из автомобилей.

Молчание.

— Что осталось из движимого имущества ценного?

— Немного. Остаток серебра — примерно на тридцать тысяч. Оставшийся автомобиль. Несколько предметов мебели антикварных. — Он чуть помолчал. — Если продавать быстро — ещё тысяч восемьдесят суммарно, не больше.

— Итого около ста шестидесяти с остатком на счету.

— Да.

— Хватает ровно на один платёж.

— Да, — сказал он. — И то если продать всё срочно, без торга.

Я откинулся на спинку стула. Посмотрел в окно — там было серое октябрьское утро, голые деревья, мокрая трава. Красиво в каком-то мрачном смысле.

Восемь месяцев. Четыре миллиона двести тысяч — тело долга, неприкосновенно до конца срока. Сто пятьдесят ежемесячно — это проценты. Обслуживание. Итого за восемь месяцев — ещё миллион двести сверху. А в конце — основной долг целиком, одним куском. Это не условия выплаты. Это условия изъятия.

— Семён, — сказал я. — Такие условия вообще реально выполнить?

Он помолчал. Потом — впервые за разговор — посмотрел в сторону.

— Честно?

— Желательно.

— Нет.

Я кивнул.

— Корсаков это знал когда предлагал условия.

— Вероятно, — сказал Семён тихо.

— Значит ему нужно поместье. Не деньги.

— Вероятно, — повторил он. Голос стал ещё тише.

Вот оно. Не «мальчик залез в долги». Не «несчастное стечение обстоятельств». Целенаправленная схема. Дать денег под невозможные условия, подождать — и забрать землю.

Вопрос: почему эта земля нужна? Что там такое на севере участка с пометками «геол.»?

Но это потом. Сейчас надо разбираться с ближайшими двумя неделями.

— Есть ещё что-то, что я должен знать? — спросил я.

Семён чуть замялся.

— Есть одна деталь. Люди Корсакова приходят каждую неделю. Проверяют состояние поместья. — Он выбирал слова аккуратно. — Формально это оговорено в соглашении как право кредитора осматривать заложенное имущество. Практически...

— Практически — психологическое давление, — сказал я.

— Примерно так.

— Когда следующий визит?

— Послезавтра. Четверг.

Хорошо. Два дня.

— Спасибо, Семён. Это всё?

— По финансам — всё. — Он закрыл папку. — Есть ещё... хозяйственные вопросы. Несрочные.

— Давайте.

— Котёл в подвале начал подтекать. Небольшое место — пока не критично, но к зиме нужно решать. Кровля над северным крылом... там уже три года прохудилось одно место. Мы перекрывали временно, но временно — это временно.

— Понял, посмотрю.

Он глянул на меня с лёгким удивлением.

— Сами?

— Котёл — посмотрю сам. Кровлю, может, придётся нанимать. — Я встал, подобрал кружку. — Кто ещё есть из персонала кроме вас и Прасковьи Михайловны?

— Пётр. Он за двором отвечает, дрова, машина. И Нина — помогает Прасковье Михайловне по дому, приходящая, три раза в неделю.

Пятеро, включая меня. На весь этот дом.

— Хорошо. Спасибо за подробный доклад.

Он поднялся. Уже в дверях остановился.

— Алексей Дмитриевич.

— Да.

— Простите, что спрошу прямо. — Он чуть помедлил. — Вы... изменились. После... — он не закончил, но было понятно.

После смерти отца. После нескольких недель в прострации, которую, судя по всему, наблюдал весь персонал.

Я посмотрел на него. Семён держал папку, смотрел без осуждения — скорее с осторожной надеждой. Как смотрят на человека, который долго болел и вот, кажется, пошёл на поправку.

— Изменился, — согласился я. — Решил что хватит.

Он кивнул. Медленно, но как-то с облегчением.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо.

И ушёл.

* * *

Пётр обнаружился во дворе — колол дрова. Лет сорок пять, широкоплечий, с красными от холода руками. Кивнул когда я вышел, не прекращая работы.

— Покажешь машину? — спросил я.

Он кивнул опять, воткнул колун в чурбак. Пошёл к сараю.

Машина оказалась старым внедорожником — «Ермак», местный аналог чего-то среднего между УАЗом и старым Land Cruiser, если судить по размерам и форме. Лет десяти от роду, тёмно-зелёный, с вмятиной на заднем крыле. Пётр открыл сарайные ворота без лишних слов.

— Ездит? — спросил я.

— Ездит. Масло меняли месяц назад. Резина нормальная.

Я подошёл ближе, открыл капот. Мотор был чистый — Пётр явно следил. Проводка в порядке. Ремни без трещин.

И тут оно включилось само — тихий фон, как будто что-то слегка гудит на грани слышимости. Магия. Я чувствовал машину — аккумулятор чуть посаженный, процентов на семьдесят примерно. Тяга в одном из цилиндров чуть слабее остальных — не критично, но заметно. Правый задний тормозной цилиндр — там что-то не так, не сразу понял, потом дошло: подтекает, медленно, почти не видно.

Тормоза. Это не ехать в Оршанск.

— Задний правый тормоз, — сказал я. — Цилиндр подтекает.

Пётр нахмурился.

— Откуда знаете?

Хороший вопрос.

— Пятно под машиной посмотри, — сказал я. Почти наугад — но пятно там должно быть, пусть маленькое.

Он присел, посмотрел под машину. Помолчал.

— Есть немного, — сказал неохотно. — Я думал пыль.

— Не пыль. До Оршанска так не езди, — сказал я. — Что нужно чтобы починить?

— Цилиндр заменить. У меня нет запасного.

— Закажи. — Я закрыл капот. — В Оршанске есть где взять?

— Есть магазин запчастей. Но деньги нужны.

Деньги. Всё упирается в деньги.

— Сколько цилиндр стоит?

— Тысяч пять-шесть.

— Возьмёшь у Семёна. Скажи я разрешил. — Я оглядел машину снаружи. — Аккумулятор подсаженный. Зарядить надо.

— Зарядник есть.

— Хорошо.

Пётр смотрел на меня с тем же выражением что Семён — оценивающим и немного удивлённым. Я решил не объяснять ничего и просто пошёл обратно в дом.

* * *

Котёл в подвале нашёл сам — он был там же где я уже видел его вчера, рядом с верстаком. Большой, напольный, с обвязкой труб. Текло из-под одного из фитингов — медленно, капля в несколько секунд, под ним была уже небольшая лужица на бетонном полу.

Я лёг на бетон, подсунул голову под трубы. Фитинг резьбовой, бронзовый, подмотка уже вышла. Ничего критического — на верстаке есть лента ФУМ, я видел вчера.

Встал, открыл ящик верстака. ФУМ лента была там, целый моток. Ещё — сантехнический ключ, разводной, хорошего качества.

Отец явно умел работать руками. Инструмент лежал так, как его кладут когда знают что снова понадобится.

Я тебя не знал, Дмитрий Алексеевич. Но мне почему-то кажется что мы бы нашли общий язык.

Перекрыл воду, подтянул фитинг, перемотал. Открыл воду — держит. Пятнадцать минут работы.

Потом сел на стул у верстака и некоторое время просто смотрел на инструмент.

Четыре миллиона двести тысяч.

Восемь месяцев.

Магия, которую все считают мусорной.

Семнадцатилетнее тело с биографией, которую я почти не знаю.

И где-то на севере участка — что-то интересное с геологическими пометками.

Ну хорошо. Задачу я понял. Теперь надо понять с чего начать.

* * *

Обед прошёл тихо. Прасковья Михайловна поставила суп и молча ушла. Я ел, думал, слушал как по трубам идёт горячая вода — котёл работал ровно, без перебоев.

После обеда Семён принёс ещё один документ.

— Вот, — он положил на стол конверт. — Письмо пришло три дня назад. Я не решался давать вам раньше.

Конверт был тёмно-синий. Без обратного адреса — только герб в углу. Орёл с опущенными крыльями, под ним буква «К» в картуше.

Корсаков.

Я вскрыл.

Внутри был один лист, напечатанный — не от руки. Короткий текст.

«Уважаемый Алексей Дмитриевич. Полагаю, Вам будет интересно знать, что первая выплата ожидается нами точно в срок. Мы ценим пунктуальность и надеемся на плодотворное сотрудничество. Если возникнут затруднения — настоятельно рекомендуем обратиться к нам заблаговременно. Несвоевременное уведомление существенно усложняет переговоры. С уважением, И.В. Корсаков».

Я перечитал.

«Настоятельно рекомендуем». «Существенно усложняет переговоры». Написано корректно, вежливо. Угрозы нет ни одной прямой. Но суть: торопитесь, мальчик. Я слежу.

— Отвечать будете? — спросил Семён тихо.

— Нет, — сказал я. — Пока нет.

Я сложил письмо обратно в конверт. Убрал в карман.

Интересно, что он думает про меня. Семнадцать лет, один, без связей, с мусорной магией и долгом который невозможно закрыть. Наверное — рыба в садке. Никуда не денется, можно не торопиться.

Подождём. Посмотрим кто кого.

* * *

Во второй половине дня я засел в библиотеке.

Библиотека была небольшой — комната метров двадцать, полки по трём стенам. Часть — уже редкая, вчера я обратил внимание на пустые места где стояли антикварные книги. Остальное — смесь беллетристики, технических справочников и чего-то по истории.

Мне нужны были справочники.

Час ушёл на то чтобы найти что нужно. Горное дело, геология, разведка месторождений — нашлось три книги, все потрёпанные, с закладками. Отцовские, судя по пометкам на полях. В одной — сжатое «!», в другой подчёркнута целая глава про выходы кварца и сопутствующие признаки.

Кварц. Золото. Полиметаллические руды.

Отец не просто залез в долги под неудачный проект. Он что-то нашёл. Или думал что нашёл.

Я отложил книги, взял чистый лист бумаги.

Это была привычка с прошлой жизни — любой сложный проект начинать с инвентаризации. Что есть, чего нет, что непонятно.

Написал. Посмотрел.

Из понятного: долг реальный, условия невыполнимые, Корсакову нужно именно поместье. Из непонятного: почему именно оно, что за проект под который брался долг, что там на севере участка. Из срочного: первый платёж через четырнадцать дней, на счету восемьдесят три тысячи, нужно сто пятьдесят. Дефицит — шестьдесят семь тысяч минимум, если не продавать последнее.

И отдельной строкой, с вопросом: портфель «Д.В.» на чердаке. Застёжки давно не трогали. Что внутри — непонятно. Отец был человеком аккуратным, бумаги просто так не хранил.

Я посмотрел на написанное.

Ни один пункт из срочного не решается быстро. Кроме, может быть, магии — это в моих руках.

Но деньги. Четырнадцать дней, шестьдесят семь тысяч дефицита при лучшем раскладе.

Я откинулся в кресло, посмотрел в потолок.

Магия взаимодействия с механизмами. Что в современном мире можно сделать с такой способностью и как это монетизировать быстро, без лишних вопросов, не привлекая внимания?

Диагностика техники. В нашем — в том — мире за хорошую диагностику двигателя берут от пяти до пятнадцати тысяч. Но там нет магии. Здесь — есть. Вопрос: как это подать? Как боярин может зарабатывать диагностикой машин без того чтобы это выглядело странно?

Варианты.

Один — не скрывать, работать открыто. Минус: репутация. Боярин который работает как механик — это нонсенс в местных социальных кодах.

Два — посредник. Найти кого-то кто будет клиентов приводить, платить ему процент. Но посредник — это лишний человек который знает.

Три — найти другую причину быть рядом с техникой. Коллекционер? Любитель? Слишком натянуто.

Четыре — не деньги за диагностику, а вложение в что-то где диагностика даёт преимущество. Купить убитую технику за копейки, починить, продать. Но для этого нужен стартовый капитал.

Стартового капитала нет.

Стоп.

А подвал?

Я вспомнил верстак. Инструмент. Ухоженный, рабочий, полный набор. Отец явно что-то делал руками. Что?

И ещё — библиотека. Технические справочники. Геология. Горное дело.

Отец что-то знал, что-то делал. И под это взял огромный долг.

Когда дойдут руки до портфеля — там будет что читать.

Я встал, посмотрел на часы на полке — уже половина шестого. Скоро ужин.

Сначала — ужин. Потом — ещё раз поговорить с Семёном, теперь о деталях.

* * *

За ужином нас было трое — я, Семён и неожиданно Нина, которая оказалась девушкой лет двадцати с очень серьёзным лицом и привычкой смотреть в тарелку. Прасковья Михайловна ела на кухне, Пётр — наверное тоже, его видно не было.

Семён за одним столом со мной — это, видимо, было нормой ещё при отце. Старый человек, двадцать лет в доме, какие уж тут церемонии.

Нина пришла во второй половине дня, убирала второй этаж. Ела молча, иногда поглядывала на меня и тут же отводила взгляд.

Интересно, каким был оригинальный Алексей. Судя по реакции — непростым человеком. Или просто трудным периодом — потеря отца, долг, неопределённость.

— Семён, — сказал я, когда убрали первое. — Расскажите про людей Корсакова. Кто они, как себя ведут.

Он поставил ложку.

— Двое. Один постарше — Андрей Семёнович, он называется. Вежливый, всегда в костюме. Второй моложе, имени не говорит. Молчит большей частью.

— Вооружены?

Семён посмотрел на меня чуть удивлённо.

— Не демонстративно. Но, думаю, да.

— Что осматривают?

— Ходят по комнатам. Проверяют что ничего не вывезли лишнего. Задают вопросы — об имуществе, о состоянии хозяйства. Записывают. — Он помолчал. — В подвал тоже заходили два раза.

В подвал. К верстаку.

— Когда последний раз были?

— Неделю назад. В четверг.

— То есть послезавтра снова придут.

— Скорее всего.

Нина что-то тихо сказала — не мне, себе под нос. Я не расслышал.

— Что? — спросил я.

Она подняла глаза. Молодая, серьёзная, немного испуганная.

— Я говорю — тот молодой, который молчит. Он смотрит странно. — Она замолчала.

— Как странно?

— Не знаю. Просто странно. Неприятно.

Я кивнул. Мотал на ус.

— Ладно. Спасибо.

После ужина Семён ушёл — у него был дом в деревне километрах в трёх, приходил и уходил пешком или на велосипеде. Нина осталась домыть посуду.

Я поднялся в библиотеку, дочитал кое-что о геологии. Потом — без особого плана — прошёлся по первому этажу.

Запертая дверь кабинета стояла на месте, естественно. Старый замок, типичный для дома такого возраста — не врезной, накладной, с большой скважиной. Я присел на корточки, посмотрел в скважину. Внутри было темно, ничего не видно.

Моя магия на замок не реагировала почти никак. Металл — мёртвый, без механики. Но замок — это не просто металл.

В замке есть механизм. Пружина, ригель, штифты.

Я сосредоточился.

Это было не как с часами — те я просто почувствовал сразу, живые, движущиеся. Замок — статика, всё зажато под напряжением. Как нащупать что-то в темноте через толстую рукавицу. Форма есть, детали — смазаны.

Минута. Две.

Кое-что проступило. Слабый фон — пружина под нагрузкой. Два штифта разной длины, один чуть западает. Ригель.

Я попробовал нажать на штифт — мысленно, направить усилие точно в эту точку. Ничего. Фон дрогнул и погас — как будто рука соскользнула.

Не хватает точности. Или просто не умею пока.

Встал, отряхнул колени. Замок запомнил — архитектуру, расположение деталей. В следующий раз будет проще нащупать.

Ключ тоже найду. Он где-то в доме.

* * *

На чердак я полез в десятом часу вечера, когда в доме стало тихо.

Люк открылся легко — петли смазаны, не ржавые. Лестница выдержала.

Портфель стоял там же где я видел его вчера — у дальней стены, под балкой. Кожаный, тёмно-коричневый, тиснение «Д.В.» почти стёрлось. Ручка потёртая, застёжки позеленели.

Я взял его, поставил на колени.

Застёжки не хотели открываться — давно не трогали. Я нажал сильнее, потом ещё. Первая щёлкнула. Вторая — с усилием.

Внутри было много бумаг. Листы разного формата, часть в файлах, часть просто так. Сверху — несколько фотографий, распечатанных на обычной бумаге: земля, обнажения породы, что-то похожее на шурф.

Я взял первую фотографию, посмотрел. Потом вторую.

Вот значит как.

Отложил обратно. Закрыл застёжки.

Читать сейчас — не время и не место. Темно, холодно, голова уже не та что с утра. Бумаги никуда не денутся. Тут их не трогали месяцами — потерпят ещё день-два.

Но фотографии я запомнил.

Снизу стукнула дверь — Нина уходила домой. Потом тишина.

Я спустился с чердака, закрыл люк. Прошёл в свою комнату, лёг поверх одеяла, уставился в потолок.

Завтра — снова с Семёном. Нужно понять есть ли у отца юрист, нотариус, кто-то кто знал про проект. И деньги на первый платёж — нужно придумать откуда.

Четырнадцать дней.

Я закрыл глаза.

За окном шёл дождь — тихий, октябрьский, без ветра.

* * *

Глава 3. Выезд

Тормозной цилиндр привезли в среду вечером.

Пётр поставил коробку на верстак в сарае, сказал «вот» и пошёл курить у ворот. Я снял крышку — деталь правильная, уплотнитель в комплекте, это хорошо. Посмотрел на «Ермак», потом на цилиндр, потом на Петра за окном.

— Пётр, ты этим раньше занимался?

Он обернулся, пожал плечами.

— Было дело.

— Тогда вместе сделаем. Часа на полтора, не больше.

Он помолчал секунду. Потом докурил, бросил окурок в снег и зашёл.

Менять тормозной цилиндр на старом внедорожнике — не высшая математика. Прокачать тормоза потом — тоже. Мы управились за час двадцать. Пётр работал молча, инструмент держал правильно, лишних движений не делал. Нормальный мужик. Просто не говорит.

Когда закончили, я сел за руль и несколько раз нажал педаль в пол. Ход правильный, упругий.

— Хорошо.

— Угу, — сказал Пётр и пошёл мыть руки.

Я вышел из машины и встал у открытого капота. Протянул руку — не касаясь, просто держа ладонь над двигателем. Медленно потянул вниманием вниз, к механике.

Аккумулятор — заряд нормальный, под девяносто. Тормозная система — ровная, без перепадов. Слабый цилиндр молчит: новый, в масле, работает. Двигатель в покое, но я уже знал его — слабый четвёртый цилиндр компрессию держит на нижней границе нормы, форсунка там суховата. Не критично, но дальняя дорога — прогреть хорошо перед выездом.

Захлопнул капот.

Завтра четверг. Приедут люди Корсакова.

* * *

Утром я встал в семь. Прасковья Михайловна уже гремела на кухне.

— Доброе утро.

— Доброе, — сказала она, не оборачиваясь. — Овсянка или яйца?

— Яйца. И кофе, если можно.

Она поставила сковороду. Я сел за стол и достал блокнот — один из тех что нашёл в ящике письменного стола. Старый, половина страниц пустая. Написал три строчки:

Цель поездки: город Оршанск. 40 км. Задачи: юрист или нотариус (спросить у Семёна имя), банк — понять что реально сделать с долговым соглашением, хозяйственные — по мелочи.

Вычеркнул «хозяйственные — по мелочи». Не за этим еду.

Семён появился в половину девятого — как обычно, в сером пиджаке, с папкой. Я налил ему кофе прежде чем он успел сесть. Он посмотрел на кружку, потом на меня.

— Благодарю.

— Семён, у отца был юрист? Или нотариус который вёл его дела?

Он взял кружку, подумал.

— Нотариус в Оршанске — Борис Евгеньевич Горин. Контора на Дворянской улице. Отец пользовался его услугами лет пятнадцать. Насчёт нынешней ситуации — не знаю что он может сделать, но бумаги Дмитрия Алексеевича у него могут быть.

— Хорошо. Я сегодня еду в город.

— Люди Корсакова приедут в полдень, — сказал Семён ровно.

— Знаю. Я вернусь к вечеру. Вы им откройте, дайте осмотреть что по договору. Ничего лишнего не показывайте — только то что они вправе смотреть по бумагам. Если начнут выходить за рамки — запишите что именно и когда.

Семён помолчал. Смотрел в кружку.

— Вы изменились, Алексей Дмитриевич.

Я не стал отвечать на это. Просто кивнул.

* * *

«Ермак» завёлся с первого раза. Я дал ему прогреться минут пять — двигатель гудел ровно, выхлоп чистый. Четвёртый цилиндр по-прежнему немного сзади, но в пределах нормы.

Сорок километров до Оршанска — дорога приличная, двухполосная. Снег на обочинах уже осел, серый, городской. Лес по сторонам — хвойный, плотный. Я ехал без музыки и смотрел на дорогу.

Тело вело машину само. Водительская память — она в мышцах, не в голове. Переключения, повороты, педали — всё происходило без моего участия. Хорошо. Меньше думать о мелочах.

Думал о другом.

Нотариус. Если у Горина есть бумаги отца — какие? Завещание точно должно быть. Что ещё? Долговое соглашение оформлялось через нотариуса? Надо выяснить. И главное — это соглашение, подписанное через четыре дня после похорон. Оригинальный Алексей подписал его в состоянии, которое любой грамотный юрист мог бы оспорить. Психологическая травма, несовершеннолетний без опекуна, давление. Это не железно — но это точка.

Семён сказал «вероятно» когда я спрашивал про схему Корсакова. «Вероятно» — это вежливо, но это «да». Управляющий с пятнадцатилетним стажем не говорит «вероятно» когда имеет в виду «не знаю».

Значит, знает. Или догадывается достаточно конкретно.

Оршанск появился сначала промзоной — серые коробки складов, пара заправок, реклама вдоль дороги. Потом пошёл жилой сектор, типовые пятиэтажки, магазины. Обычный провинциальный город. Я притормозил на въезде и включил навигатор на телефоне.

Дворянская улица нашлась быстро.

* * *

Нотариальная контора «Горин и партнёры» занимала первый этаж пятиэтажки — вывеска латунная, немного потемневшая, дверь тяжёлая. Внутри пахло бумагой и горячим кофе. За стойкой сидела женщина лет сорока, смотрела в монитор.

— Добрый день. Я хотел бы видеть Бориса Евгеньевича.

Она подняла глаза. Посмотрела на меня — секунду дольше чем обычно.

— По какому вопросу?

— Я Алексей Вороновский. Борис Евгеньевич вёл дела моего отца.

Женщина чуть задержала взгляд.

— Минуту, пожалуйста.

Она встала и зашла за закрытую дверь. Я остался стоять у стойки и оглядел приёмную. Дипломы на стенах, несколько кресел, журнальный столик с газетами. Ничего интересного. Небольшой металлический сейф у стены — старый, с круглой ручкой. Я машинально потянул вниманием в его сторону.

Механический замок, четыре диска с насечками. Ключевой тип, но внутри ещё и кодовый узел. Подвижные части чувствовались отчётливо — сейф работающий, не декорация. Я убрал внимание.

Дверь открылась.

Борис Евгеньевич Горин оказался невысоким, лет шестидесяти пяти, с аккуратной седой бородой и очками в тонкой оправе. Смотрел внимательно — без улыбки, но без холодности.

— Алексей Дмитриевич. Прошу.

В кабинете он сел напротив меня и положил перед собой чистый лист. Ждал.

— Мне нужно понять юридическое положение рода, — сказал я. — Конкретно — долговое соглашение с Корсаковыми. Я хотел бы знать: есть ли в нём что-то что можно оспорить.

Горин снял очки. Протёр их медленно, методично.

— Это соглашение составлялось не в моей конторе, — сказал он наконец. — Я его видел. Ваш отец показал мне — позже, когда уже было подписано. Попросил моё мнение.

— И?

— Я сказал ему что оно составлено грамотно. Для той стороны.

— А для нашей?

— Для вашей оно представляет собой добровольно надетую петлю с десятью узлами.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня.

— Что именно в нём проблемно.

Горин помолчал. Потом снова надел очки.

— Вы не ваш отец, Алексей Дмитриевич, — сказал он неожиданно.

— В смысле?

— Ваш отец пришёл бы ко мне и спросил что делать. Вы пришли и спрашиваете что именно проблемно — чтобы самому решить что делать. Разница.

Я не стал отвечать на это.

— Что именно проблемно, — повторил я.

Он кивнул. Достал из ящика стола тонкую папку — не спеша, аккуратно — и раскрыл на нужной странице.

— Первое: залоговые условия. Предметом залога является поместье целиком, включая землю. Рыночная оценка — занижена примерно втрое. Это значит что при формальном неисполнении Корсаков получает поместье по цене ниже рынка, и юридически — всё чисто. Второе: срок единовременного погашения тела долга. Четыре и два миллиона через восемь месяцев — без возможности частичного погашения по основному телу. Платите только проценты. Это сделано специально — чтобы вы не могли постепенно гасить.

Он помолчал. Снял очки, протёр — тот же жест что в начале разговора, машинальный.

— Третье — и это самое интересное — в соглашении есть пункт 11.4. «В случае существенного изменения финансового положения должника в сторону улучшения, кредитор вправе потребовать досрочного погашения полной суммы долга в течение тридцати дней».

Я перечитал последнее мысленно.

— То есть если я начну зарабатывать — он может потребовать всё прямо сейчас.

— С уведомлением за тридцать дней. Да.

Некоторое время я просто сидел.

Красиво. Не разоришься — тоже плохо. Хочешь выбраться — выбирайся тихо.

— Это соглашение подписывалось нотариально?

— Да. Другим нотариусом, в Москве. Я проверял подлинность — всё верно.

— Подписавший — Алексей Вороновский. Мне тогда было семнадцать лет, через четыре дня после похорон отца. Без опекуна — мать умерла давно, дед тоже. По бумагам я считался эмансипированным через суд ещё при жизни отца, поэтому нотариус в Москве формальных препятствий не увидел. Но это другой вопрос — был ли он обязан их увидеть.

Горин снял очки снова. На этот раз смотрел долго.

— Я думал об этом, — сказал он медленно. — Это зависимый субъект сделки в состоянии острого горя, без правовой поддержки. В теории — оспоримо. На практике — Корсаков это понимает тоже. Если вы подадите иск, он выдвинет встречный в пяти плоскостях. У него есть юристы. У вас — пока — нет.

— Значит, напрямую не выйдет.

— Напрямую — сложно. Есть другой путь. Если удастся доказать что само возникновение долга было следствием намеренного введения в заблуждение или мошенничества — тогда соглашение оспаривается целиком, со всеми последствиями. Но это требует доказательной базы.

— Портфель с документами, — сказал я.

Горин поднял голову.

— Простите?

— Это мне. Не вам. У вас есть бумаги отца?

— Завещание. Ряд доверенностей, срок которых истёк. Одно письмо — он оставил на хранение незадолго до смерти. С инструкцией передать вам лично и только вам.

Вот это я не ожидал.

— Давно?

— За три недели до гибели.

Я смотрел на него. Он достал из той же папки конверт — белый, заклеенный — и положил на стол между нами.

* * *

Я вышел из конторы с конвертом в кармане куртки. Не открывал — не здесь.

Сел в «Ермак», закрыл дверь. Достал конверт, повертел в руках. Запечатан, бумага плотная. Обычная ручка — буква «А» на клапане, отцовский почерк.

Убрал обратно в карман. Потом.

Посмотрел на часы — двенадцать сорок. Люди Корсакова сейчас в поместье. Семён открыл им, провёл, фиксирует. Всё по плану.

Мне нужно было ещё одно дело в городе. Я достал телефон и поискал.

Банк «Имперский Стандарт», отделение на Торговой. Восемь минут езды.

* * *

В банке меня принял молодой парень в костюме с именной табличкой «Роман, менеджер». Улыбался профессионально. Смотрел на меня с той едва заметной неопределённостью которую я уже начинал узнавать — когда человек видит семнадцатилетнее лицо, но что-то в нём не совпадает с ожиданием.

— Алексей Дмитриевич Вороновский, — сказал я. — Мне нужно понять возможности рефинансирования долга под залог имущества.

— Конечно. Какого рода имущество?

— Поместье, земля. Примерно восемьдесят гектаров, строения.

— Есть действующие обременения?

— Залог у частного кредитора.

Роман кивнул, напечатал что-то.

— Нам потребуется оценка имущества, подтверждение прав собственности, и... — он посмотрел на экран. — Документы по действующему обременению. Принципиально: банк не рефинансирует залоговые обязательства без освобождения залога либо с согласия текущего залогодержателя.

— То есть Корсаков должен согласиться.

— Если это частное лицо — да.

Ну конечно.

— Понял. Ещё вопрос — скажите мне про имущественные займы без залога. Под родовой статус, под обороты.

Роман посмотрел осторожно.

— Зависит от кредитной истории рода. Обороты Вороновских за последние два года — насколько я понимаю ситуацию...

— Небольшие.

— Тогда такой формат затруднён. Но не исключён если появится подтверждённый источник дохода. Контракт, договор, лицензия на деятельность.

Я записал это в блокнот. Контракт, договор, лицензия.

Хорошо. Значит нужен доход. Официальный, подтверждённый.

— Спасибо, — сказал я и встал.

Роман улыбнулся ещё раз, уже немного озадаченно. Наверное не часто к нему приходят подростки с такими вопросами.

* * *

На улице было холодно — минус восемь, ветер с севера. Я дошёл до машины, сел. Смотрел через лобовое стекло на серую улицу.

Итого.

Долг оспорим теоретически, но только если докажем мошенничество — документы из портфеля могут дать что-то. Рефинансирование без согласия Корсакова невозможно. Займ под оборот возможен если будет источник дохода. Пункт 11.4 означает что зарабатывать нужно тихо — пока не накоплю достаточно.

И конверт в кармане.

Я потянулся за ним снова — и остановил руку. Нет. Не здесь, не в машине на городской парковке.

Завёл двигатель. Прогрел минуту. Собрался выехать.

И тут увидел их.

* * *

Двое. Стояли у чёрного «Арсенала» — тяжёлый внедорожник, корсаковская марка, я уже видел такой в поместье у ворот в прошлый четверг. Один — тот самый Андрей Семёнович, в длинном пальто, с телефоном у уха. Второй — молодой, которого Нина описывала как «смотрит странно».

Они не смотрели на меня. Или делали вид.

Андрей Семёнович закончил звонок, убрал телефон. Что-то сказал молодому. Тот кивнул, пошёл в сторону — в сторону банка, откуда я только что вышел.

Ждали меня у банка. Или совпадение.

Я сидел неподвижно. Думал.

Совпадение это маловероятно. Значит, либо у Корсакова есть кто-то в банке — что легко представить, — либо они следили за «Ермаком» с момента выезда. Сорок километров дороги, я не смотрел в зеркала специально.

Начинающий. Сам виноват.

Андрей Семёнович убрал руки в карманы и пошёл вдоль тротуара — не торопясь, прогулочным шагом. В мою сторону.

Я не двинулся.

Он подошёл к «Ермаку», встал у водительского окна. Постучал костяшкой — вежливо, один раз.

Я опустил стекло.

— Алексей Дмитриевич, — сказал он с лёгким поклоном. — Какая встреча.

— Андрей Семёнович.

— Мы как раз закончили осмотр поместья. Всё в порядке. — Он заложил руки за спину. — Ваш управляющий очень профессионален.

— Знаю.

Он смотрел на меня. Спокойно, без спешки. Я смотрел на него так же.

— Вы по делам в городе? — спросил он.

— По делам.

— Что ж. Если понадобится помощь с чем-либо — Игорь Владимирович всегда готов быть полезным.

Конечно. Помощь.

— Передам, — сказал я.

Он снова кивнул — чуть более официально чем требовалось — и отошёл. Я смотрел в зеркало заднего вида как он идёт к «Арсеналу». Молодой уже стоял у машины, ждал.

Что-то было не так с молодым.

Я смотрел на него в зеркало — шагов десять-двенадцать до «Арсенала», не больше. На пределе. Я потянул вниманием в ту сторону — не к нему, просто в направлении. Машины вокруг, металл, несколько двигателей на холостых...

И что-то ещё.

Не механика. Что-то другое — слабый фон, едва уловимый. Как если бы среди чистого сигнала вдруг прошёл короткий артефакт. Не механический шум — что-то с другой текстурой.

Я убрал внимание.

Молодой сел в машину. «Арсенал» уехал.

Я сидел ещё минуту. Смотрел на пустое место где стоял их внедорожник.

Что это было.

Не уверен. Слишком слабо, на самом краю. Могло быть что угодно — медицинская электроника, кардиостимулятор, маленький гаджет в кармане. На таком расстоянии я толком ничего не разберу.

Но это была не механика.

* * *

Домой я ехал медленнее чем туда. Смотрел в зеркала.

«Арсенала» сзади не было. Либо не следили, либо умеют следить лучше чем я думаю. Ни то ни другое меня не успокаивало.

Конверт давил в кармане. Я держал руль и не думал о нём — специально. Подождёт ещё час.

Вместо этого думал о молодом.

Нина сказала «смотрит странно». Нина — двадцать лет, серьёзная девочка, привычка смотреть в тарелку. Не истеричка, не выдумщица. Значит — что-то реальное. Что именно она заметила?

Я попробовал восстановить. Как он стоял у «Арсенала» — неподвижно. Когда Андрей Семёнович говорил — реагировал на слова с лёгкой задержкой. Когда пошёл к банку — шаг ровный, но чуть механический. Я не обратил на это внимания тогда. Обращаю сейчас.

Нет. Додумываю. Человек может ходить ровно и реагировать с задержкой по десятку причин — устал, нездоров, просто такой характер.

Но фон в той стороне был.

Я переключил передачу и выбросил это из головы. Пока — выбросил.

* * *

Поместье встретило тишиной. «Арсенала» во дворе не было — правильно, уехали раньше меня. Пётр колол дрова у сарая. Семён стоял на крыльце и ждал — видел как я въезжаю.

Я заглушил двигатель, вытащил ключи и вышел.

— Как прошло?

— Штатно, — сказал Семён. — Осмотрели кладовую, подвал, сарай. В дом не заходили — я им объяснил что по договору жилые помещения не входят в предмет осмотра без вашего присутствия. Они не настаивали.

— Что-нибудь особенное?

— Молодой, — сказал Семён. — Всё время смотрел на северную часть участка.

Я остановился.

— На которую?

— На север. Там где лесополоса. Андрей Семёнович разговаривал, а этот — стоял и смотрел туда. Не один раз.

Север участка. Крестики на карте. Пометка «геол.» отцовской рукой.

Интересно.

— Они уточняли что именно там?

— Нет. Молодой молчал — он всегда молчит. Андрей Семёнович спросил о состоянии северного забора. Я сказал что забор в порядке.

— Хорошо. Семён — ещё один вопрос. Нотариус Горин упомянул письмо от отца. На хранение, для меня.

Семён смотрел ровно. Ничего не изменилось в лице.

— Он оставил его незадолго до гибели. Вы знали?

— Дмитрий Алексеевич не говорил мне об этом, — сказал Семён. — Но... не удивлён.

— Почему?

— Он стал беспокоиться примерно за месяц до. Не говорил о чём. Но беспокоился.

Я кивнул. Пошёл в дом.

* * *

В библиотеке я сел за отцовский стол — тяжёлый, дубовый, с выдвижными ящиками. Положил перед собой конверт.

«А» на клапане. Аккуратная буква, уверенная.

Я вскрыл его аккуратно — ногтем по краю, не разрывая.

Внутри — один лист. Два абзаца, написаны от руки. Тот же почерк что в технических книгах на полках — немного угловатый, привычно нажимает на перо.

Я читал медленно.

«Алёша. Если ты это читаешь — значит, я не успел рассказать сам. Прости.

Деньги взял не зря. Там есть месторождение — я в этом уверен, бумаги в портфеле. Корсаков узнал — не знаю как. Предложил сначала партнёрство, потом долг — на своих условиях. Я отказался от партнёрства. Думал договориться. Не договорился.

Не продавай землю. Особенно север. В портфеле — всё что нашёл. Дочитай до конца, там есть человек — он поможет разобраться.

Люблю тебя. Д.»

Я перечитал дважды.

Потом сложил лист, убрал в конверт. Встал. Подошёл к окну.

За окном темнело — зимние сумерки в половину пятого. Пётр уже занёс дрова, во дворе никого.

Месторождение. Север участка. Портфель с чердака — фотографии земли, шурф, обнажения породы.

И человек — какой-то человек — которого отец упомянул последним.

Я повернулся и посмотрел на потолок. Над библиотекой — второй этаж. Над вторым этажем — чердак. Портфель с застёжками «Д.В.».

Портфель я открывал. Фотографии видел. Бумаги не читал — закрыл обратно, сказал себе «потом». Честно говоря — испугался. Не самого портфеля, а того что там может быть. Пока не читал — можно было думать что всё не так плохо.

Потом — это сейчас.

Я вышел из библиотеки и пошёл к лестнице.

* * *

Чердак встретил темнотой и запахом старого дерева. Я включил фонарик на телефоне — сигнал здесь не брал, но фонарик работает.

Портфель стоял там же. Кожа тёмная, тиснение «Д.В.» почти стёрлось. Застёжки металлические — я их расстёгивал уже раньше, они поддались легко.

Внутри — пачка бумаг, перетянутая резинкой. Несколько конвертов с марками. Тонкая тетрадь в клетку. И фотографии — те самые, которые я видел: земля, шурф, обнажения породы, ещё что-то с линейкой для масштаба.

Я взял пачку бумаг.

Первый лист — геологический отчёт. Частный, не государственный, датирован тремя годами назад. Подпись — «Инженер-геолог Карпов А.Е.». Координаты участка, описание проб, выводы.

Я читал медленно, по диагонали — не геолог, но технарь. Терминологию понимал.

Россыпное месторождение. Предварительная оценка — промышленные концентрации. Рекомендовано детальное изучение.

Второй лист — расчёты. Цифры, формулы, объёмы проб. Рукой отца — пометки на полях: «!», «смотри координаты», «это север».

Третий лист — письмо. Уже не геологическое. Написано от руки, без даты, без подписи.

«Дмитрий Алексеевич. Я сделал что мог. Дальше — ваш выбор. Если решитесь — ищите меня сами, вы знаете как. Карпов.»

Карпов. Инженер-геолог из отчёта.

Я отложил бумаги и взял тетрадь. Открыл на первой странице.

Отцовский почерк, мелкий, страница за страницей. Не дневник — рабочие записи. Даты, координаты, описания. И в нескольких местах — имена и телефонные номера.

Я сфотографировал несколько страниц. Потом сложил всё обратно в портфель, застегнул застёжки.

Встал. Постоял секунду в темноте чердака с фонариком в руке.

Месторождение реальное. Отец знал. Корсаков знал. Молодой смотрел на север. Всё сходится.

Вопрос только — что именно за месторождение. В отчёте написано «россыпное» — это могло быть золото, редкие металлы, ещё что-то ценное. Для точного ответа нужен либо сам Карпов, либо детальное чтение тетради, либо поездка на север участка.

Все три пункта — выполнимо. Не сегодня.

Сегодня у меня было достаточно.

Я спустился с чердака. В коридоре горел свет — Прасковья Михайловна зажигала на ночь. Пахло чем-то варёным из кухни.

Ужин. Потом ещё раз перечитать тетрадь нормально. Потом спать.

Завтра — думать дальше.

* * *

За ужином Семён сидел напротив. Ел молча, как обычно.

Я дождался пока Прасковья Михайловна уйдёт на кухню, и сказал:

— Семён. Карпов, геолог. Вы его знали?

Управляющий поднял глаза. Медленно.

— Алексей Евгеньевич Карпов. Знал. Дмитрий Алексеевич нанял его три года назад. Он работал на участке — несколько месяцев. Потом уехал.

— Куда?

— Сказал — в Новосибирск. Больше не объявлялся.

— Вы знаете как его найти?

Семён смотрел на меня долго. Что-то в его лице изменилось — трудно описать. Не страх. Скорее — понимание.

— Не знаю, — сказал он. — Но телефон у меня был. Не проверял — актуален ли.

— Проверьте.

Он кивнул. Вернулся к еде.

Я посмотрел на своё блюдо. Потом за окно — там уже была ночь, тёмная, провинциальная, без городских огней.

Молодой смотрит на север. Отец писал «не продавай». Карпов уехал в Новосибирск.

И что-то в той стороне, у «Арсенала» на парковке — тридцать метров, слабый фон, чужая текстура.

Я убрал это в отдельную папку в голове. Помечено: проверить. Не сейчас — данных мало.

Поел. Помыл тарелку сам — Прасковья Михайловна посмотрела с удивлением, промолчала.

Поднялся в спальню. Лёг.

За окном шёл снег.

Глава 4. Портфель

Я разложил бумаги на столе в библиотеке. Три стопки, по смыслу.

Слева — геологический отчёт Карпова. Справа — финансовые расчёты, написанные от руки в два столбца. По центру — всё остальное: несколько конвертов, тетрадь в клетку, фотографии.

Прасковья Михайловна принесла чай и поставила рядом без слова. Посмотрела на бумаги. Ничего не сказала, вышла.

Я начал с отчёта.

* * *

Карпов писал хорошо. Без воды, конкретно, с координатами и привязкой к местным ориентирам. Геологический индекс участка, описание проб, методика отбора. Фотографии шурфов и обнажений породы — я смотрел их уже в третий раз и каждый раз думал одно и то же: это промышленное. Не «возможно интересно для дальнейшего изучения», а нормальные промышленные концентрации.

Страница двенадцать. Сводная таблица: содержание в граммах на тонну, средняя мощность россыпи, предполагаемая площадь. Внизу Карпов подчеркнул ручкой и написал на полях: «При нынешних ценах — от 180 млн обоснованно. Вероятно — больше».

Я отложил страницу.

180 миллионов.

Долг — 4,2.

Отец влез в долг ради того, чтобы разработать месторождение стоимостью в сорок три долга. И каким-то образом умудрился потерять всё, что имел.

Либо его отлично поставили. Либо он сам облажался. Или и то и другое.

Я взял финансовые расчёты.

* * *

Цифры были аккуратные. Отец явно не был бухгалтером, но считал методично. Даты шли сверху каждого листа — от трёх лет назад до примерно полутора.

Первый лист: первоначальный бюджет проекта. Геологоразведка — уже выполнена Карповым (оплачено отдельно, до долга). Получение горного отвода, документация, первичная добыча — расписано по статьям. Итог: нужно 3,8 миллиона минимум, с буфером — 4,5.

Второй лист: переговоры с банком «Имперский Стандарт». Даты переговоров, суммы, результаты. Последняя строка: «Отказ. Без обеспечения. Отвод не считается залогом — не оформлен».

Я остановился.

Горный отвод не оформлен. Значит, отец пошёл за деньгами к Корсакову уже зная, что банк не даст без документации на добычу. А документацию на добычу не оформить без денег. Классический круг.

Отпил чай — уже остывал — и взял третий лист. Переговоры с Корсаковым — записаны кратко, только суммы и условия.

«ИВК: 4,2 млн, 42 мес., 3,6% мес., залог — поместье + земельный участок. Без частичного погашения тела. Пункт о досрочном требовании при улучшении дохода».

И ниже, другим почерком — торопливым, не таким аккуратным: «Иначе — никак. Соглашение подписано».

Я посмотрел на дату. Три года назад. За несколько недель до того — переговоры с банком. До подписания Корсакову — уже была одна встреча. Потом ещё одна.

Потом — подписание.

А между первой встречей с Корсаковым и банковским отказом прошло меньше недели.

Я откинулся на спинку стула.

Нашёл то, что искал, на шестнадцатой странице отчёта Карпова. Дата: за три месяца до подписания долгового соглашения. И маленькая приписка от руки — не Карповым, отцовским почерком: «Карпов передал Корсакову по просьбе?».

Вопросительный знак. Отец написал его карандашом, потом как будто хотел стереть — видны следы резинки — но передумал.

Значит, схема выглядела так: отец нашёл месторождение, нанял Карпова, получил отчёт. Пошёл в банк — банк отказал. Причём отказал именно тогда, когда отказ ставил отца в безвыходное положение. Корсаков откуда-то узнал о месторождении до переговоров — предложил деньги на условиях, которые заведомо невыполнимы. И теперь ждёт восемь месяцев, чтобы забрать землю.

Карпов. Карпов был звеном, которое я пока не понимал. Отец написал вопрос с вопросительным знаком — значит, сам не был уверен. Но тень была.

Уехал в Новосибирск и пропал. Или — его убрали. Или сам испугался.

Я записал в блокнот: «Карпов — ключевой вопрос. Как Корсаков узнал об отчёте до переговоров? Утечка — намеренная или нет?»

* * *

Тетрадь я взял в последнюю очередь.

Небольшая, в клетку, половина заполнена. Записи шли вразнобой — даты, координаты, описания слоёв породы, иногда просто имена и телефоны. Я её уже фотографировал, но сейчас читал внимательно, а не листал.

Первые страницы — технические: записи параллельно с работой Карпова, всё про геологию. Потом — пропасть в несколько месяцев. Потом снова записи, уже другие.

«14 февр. — разговор с А.С. Банк не даст. Нужен альтернативный источник.»

«А.С.» Это было не первый раз в тетради. Раньше — «А.С. звонил», «А.С. — встреча в четверг». Кто такой А.С. — непонятно. Не Горин, не Карпов. Кто-то третий, с кем отец явно советовался.

Я сфотографировал эту страницу отдельно.

Дальше шло про переговоры с Корсаковым — коротко, только факты. «ИВК принял. Условия жёсткие. Иначе — некуда».

И потом запись, которую я перечитал дважды.

«Март 14. Деньги получены. Счёт пополнен. На следующий день — блокировка. Банк: "технические причины". Через три дня разблокировка, но половины нет. Банк говорит — транзакционный сбой, вернут. До сих пор ждём.»

Я уставился на страницу.

Две с половиной миллиона пропали сразу после получения займа. Блокировка счёта. "Технический сбой".

Это объясняло многое. Отец получил деньги — и тут же лишился большей части их. Восстановить не успел или не смог. Проект встал. И при этом долг оставался в полном объёме — 4,2 миллиона. Которые нужно отдать одним куском в конце срока.

Я полистал дальше.

«Апрель 2. Встреча с управляющим банка. Обещали разобраться. Апрель 18 — снова. Говорят: всё восстановлено, данные по транзакции были. Но денег нет. "Вопрос технический, будет закрыт".»

«Июнь 7. А.С. говорит — не жди банк. Деньги не вернут. Другая рука.»

«Другая рука.» Отец обвёл эти слова ручкой. Три раза.

В конце той же страницы — номер телефона. Просто «А.С.» и цифры. Рядом, на полях, другой ручкой: «Оршанск, Купеческая, 4-12».

Я закрыл тетрадь.

Значит, механизм: Корсаков дал деньги. Через банк или кого-то в банке — заблокировал транзакцию, забрал половину назад. Отцу оставил долг в полном объёме при половинном финансировании. Проект не запустился. Деньги ушли. Срок идёт. В конце — потеря земли.

Чисто.

Никаких следов — только «технический сбой», который в любом суде будет объяснён ошибкой системы.

Мне нужны доказательства. Не версия — доказательства. Банковские транзакции, переписка, кто именно принимал решение о блокировке.

Я посмотрел на конверты.

Их было четыре. Один — уже вскрытый — знакомый почерк Горина: «Передать лично». Это было письмо которое я уже читал.

Два конверта — без подписей, не заклеены. Четвёртый — нетронутый, с именем и адресом: «А.С. Шевцов, г. Оршанск, ул. Купеческой, 4, кв. 12».

Вот и А.С.

Я повертел запечатанный конверт в руках. Явно никуда не был отправлен — остался в портфеле. Отец собирался отправить и не отправил. Или не успел.

Я отложил его в сторону. Пока — в сторону.

Сначала — два незаклеенных.

Первый оказался пустым. Чистый лист бумаги, ничего.

Второй — нет.

* * *

Лист был сложен вчетверо. Официальный бланк — название организации вверху: «Имперская горная инспекция, Уральский округ». Дата — год с небольшим назад.

Я развернул.

Уведомление. Стандартная форма, казённый язык.

Суть была простая: земельный участок, принадлежащий роду Вороновских, был внесён в предварительный реестр горных отводов сторонним заявителем. Заявитель — «ООО «Корсаков и партнёры»». Дата подачи заявления — за три недели до уведомления.

Внизу — рукописная приписка отца: «Они подали заявку на мою землю пока соглашение ещё действует».

И ещё одна строчка, уже почти неразборчиво: «Если успеют зарегистрировать до конца срока — даже без долга потеряем».

Я положил лист на стол.

Значит, даже если бы отец каким-то образом нашёл деньги для погашения долга — земля уходила через горную инспекцию. Параллельно.

Двойная ловушка.

Долг — первый слой. Горный отвод на чужую землю — второй слой. Даже если обойти один — второй уже ждёт.

Хорошо работают.

Я встал, прошёлся по библиотеке. Остановился у полки с геологическими справочниками. Вытащил один — «Горное право. Имперский кодекс, редакция текущая», издание было старым, но с пометками отца на полях.

Открыл на главе про горные отводы.

Нашёл нужный параграф быстро — отец его подчеркнул. Правило о приоритете: если земля находится в залоге, заявку на горный отвод может подать залогодатель или залогодержатель — но не третья сторона. Пока соглашение действует — Корсаков как залогодержатель мог подать заявку. Мог.

Но подал как «ООО "Корсаков и партнёры"». Не как залогодержатель.

Я поставил книгу обратно.

Тут есть зацепка. Если они подали через юрлицо, а не как залогодержатель — это может быть нарушением. Нужен Горин.

Я записал.

* * *

Чай давно остыл. За окном уже темнело — декабрь, светло до трёх, потом темнота. Я не заметил как прошло время.

Разложил бумаги в том же порядке, убрал в портфель. Тетрадь — отдельно, она мне ещё понадобится. Уведомление из горной инспекции — отдельно. И конверт «А.С. Шевцову» — тоже отдельно.

Шевцов был в тетради несколько раз. Не просто советчик — явно знал детали. Если он жив и в Оршанске, разговор с ним мог быть полезным. Если его уже нет — тоже ответ.

Я поднялся и вышел в коридор.

Семён сидел в кресле у стены с газетой. При виде меня сложил.

— Нашли что-то полезное? — спросил он осторожно.

— Нашёл. — Я остановился напротив. — Семён, А.С. Шевцов — знаете такого?

Он не сразу ответил. Посмотрел чуть в сторону.

— Антон Сергеевич. Знаю. Он... работал в банке «Имперский Стандарт». Управляющий отделом операций.

— Работал?

— Уволился примерно два года назад. — Семён помолчал. — Или его уволили. Я точно не знаю. Дмитрий Алексеевич несколько раз упоминал его имя. Говорил что Шевцов ему помог разобраться с какой-то транзакционной проблемой.

— Он сейчас в Оршанске?

— Не знаю. Я с ним не общался.

Я кивнул. Шевцов — управляющий операциями в банке. Именно тот человек который должен был вести блокировку счетов. Если он «помог разобраться» и потом уволился — либо его выдавили, либо он сам ушёл зная что. В любом случае — знает.

— Номер телефона у вас нет случайно?

— Нет. Но в тетради Дмитрия Алексеевича были телефоны. Он всегда записывал.

— Уже нашёл. Спасибо.

* * *

Я поднялся на второй этаж. Постоял перед запертой дверью — той, что вела в неизвестную комнату. Попробовал ручку — не поддалась. Замок старый, другой тип, не тот что был на кабинете внизу.

Потом. Сначала кабинет — он важнее. Эта дверь никуда не денется.

Спустился обратно.

* * *

Я стоял перед запертой дверью на первом этаже и смотрел на замок.

Накладной. Старый — корпус потёртый, латунь потускнела. Пружина, два штифта, ригель. Я его уже изучал магически два дня назад — нащупал форму, но воздействия не получилось. Потерял фокус.

Сейчас попробую иначе.

Я закрыл глаза. Дышал ровно. Тридцать восемь лет внутри, семнадцать снаружи — тело ещё непривычное, но послушное. Уже понял одно правило: не давить. Не тянуть силой. Просто слушать сначала.

Замок возник в ощущении как тупой контур. Не яркий — неподвижный механизм всегда хуже. Два штифта, пружина, ригель. Форма знакома — запомнил в прошлый раз, это помогло.

Я нащупал пружину.

Попробовал не поворачивать, а сжать — слегка. Ощущение ответило: пружина поддалась чуть-чуть, на долю миллиметра. Штифты сдвинулись — не правильно, криво. Замок не открылся.

Я выдохнул, не убирая фокус.

Слишком много сразу. Один штифт — потом второй.

Снова. Первый штифт — медленно, нащупать его точку. Нажал. Штифт поднялся — я почувствовал как он встал в нужное положение. Удержал.

Второй.

Сложнее — далеко, на пределе точности. Пальцы сами по себе напряглись, хотя это было бесполезно. Нашёл. Нажал.

Замок щёлкнул.

Я открыл глаза.

Ригель отошёл. Дверь стояла чуть приоткрытой — всего на миллиметр, но замок был явно открыт.

Хорошо.

Я толкнул дверь.

* * *

Кабинет.

Небольшая комната — метров пятнадцать. Письменный стол у окна, выходящего в сад. Книжные полки по двум стенам — не пустые, плотно забитые папками и тетрадями. Старое кресло за столом. На столе — ничего лишнего: лампа, карандашница, стопка бумаги, пресс-папье с гербом рода.

Я остановился в дверях.

Запах — закрытой комнаты, немного пыли, и что-то ещё. Табак, может быть. Или просто — чужое место, чужие вещи.

Это его кабинет. Отца.

Я вошёл. Не торопясь.

На полках были деловые папки — аккуратно подписанные, по годам. Я пробежал взглядом: хозяйственные счета, переписка с поставщиками, налоговые документы. Всё прошлое — несколько лет. Потом — папки по проекту. Я вытащил одну, открыл.

Переписка с банком. Официальные отказы, запросы на рефинансирование, ответы. Здесь всё было — полная история с одной стороны. Я быстро просмотрел.

Банк отказывал трижды. Причины разные, но смысл один: без зарегистрированного горного отвода залог не принимается. А регистрацию горного отвода тормозила горная инспекция — по формальным причинам, каждый раз разным.

Горная инспекция тоже была задействована. Значит — не просто Корсаков и банк. Шире.

Я убрал папку.

Посмотрел на стол. В ящике — ключ. Простой, не похожий на дверной. Поднял, покрутил в руках. Маленький, плоский, с буквой «Д» на бороздке. Скорее всего — от сейфа или ящика картотеки.

Я оглядел комнату.

Под столом — ничего. На полках — ничего похожего на сейф. Я прошёлся по стенам. Справа — панель из деревянных реек, декоративная, старая. Я положил руку на рейки.

Что-то щёлкнуло — внутри, за панелью.

Я подтолкнул — одна рейка чуть выдвинулась. Не дверца, просто панель на петле. За ней — небольшая ниша в стене, примерно сорок на сорок сантиметров. Внутри — металлическая шкатулка, потёртая, с маленьким замком.

Ключ подошёл.

* * *

В шкатулке было три вещи.

Первая — тонкая пачка купюр. Я пересчитал: восемь тысяч. Невеликие деньги, но явно убраны специально — запас, который нельзя снять с основного счёта.

Вторая — свёрнутый лист. Я развернул.

Расписка. Написана от руки, заверена печатью нотариуса — но не Горина, другого, имя незнакомое. «...настоящим подтверждается факт получения Игорем Владимировичем Корсаковым информации о геологическом отчёте участка Вороновских до заключения долгового соглашения...» и дата, и подпись, и печать.

Я перечитал дважды.

Это было доказательство. Прямое. Что Корсаков знал о месторождении до того как дал деньги. Что деньги он давал с умыслом взять землю, а не с целью помочь с проектом.

Отец это нашёл. Или организовал. За три недели до гибели положил письмо Горину. За несколько месяцев до этого — убрал расписку в шкатулку.

Третья вещь — мобильный телефон. Старый, без симкарты. Я нажал кнопку — экран не зажёгся. Аккумулятор мёртв. Я убрал в карман: там мог быть номер Шевцова или что-то ещё.

* * *

Я вышел из кабинета, прикрыл дверь. Замок не щёлкнул назад — понял, что нужно закрывать отдельно, снова работая с механизмом. Сделал.

Семён стоял в коридоре — явно ждал.

— Зашли? — спросил он.

— Зашёл.

Семён помолчал.

— Дмитрий Алексеевич закрыл кабинет в последний месяц перед... — он запнулся. — Сказал, что так надо. Я не спрашивал.

— Правильно сделали. — Я прошёл мимо к лестнице, потом остановился. — Семён, Горин принимает без записи?

— Можно позвонить с утра. Обычно принимал быстро, когда у Дмитрия Алексеевича было срочное.

— Позвоните завтра с утра. Скажите — срочно, по делам рода.

Управляющий кивнул. Записывать не стал — запомнил.

* * *

Я сидел за столом в библиотеке, открыл ноутбук — отцовский, нашёл его здесь в ящике стола с зарядником — и создал новый документ. Инженерная привычка — когда не знаешь с чего начать, пиши что есть и чего нет. Помогает не думать сразу обо всём.

Что у меня есть:

Геологический отчёт — подтверждение ценности месторождения. 180 миллионов минимум.

Тетрадь отца — хронология. Банк отказал, деньги получены, половина исчезла, «другая рука».

Уведомление из горной инспекции — Корсаков подал заявку на отвод через юрлицо, пока земля ещё в залоге. Возможно, нарушение.

Расписка — что Корсаков знал об отчёте до соглашения. Это ключевое.

Телефон отца — может содержать переписку или номера.

Шевцов А.С. — управляющий операциями банка. Ушёл или его выдавили. Знает про транзакцию.

Что мне нужно:

Зарядить и посмотреть телефон.

Поговорить с Гориным о горной инспекции и расписке.

Найти Шевцова.

Найти Карпова.

И сделать всё это до четверга — через два дня придут люди Корсакова.

Я потёр лицо. Молодое тело уже хотело спать — восемь вечера, и по местным меркам это было нормальное время отбоя для семнадцатилетнего. Мне было тридцать восемь, и восемь вечера казались серединой рабочего дня.

Я встал, прошёл на кухню. Прасковья Михайловна уже ушла — на столе стояла кастрюля, накрытая крышкой. Суп, судя по запаху.

Я налил, сел.

Думал.

Отец был не идиотом. Он нашёл доказательство, убрал в тайник, оставил письмо Горину. Готовился к чему-то — к судебному делу, к разговору, к чему-то ещё. И за три недели до этого «чего-то» погиб.

Как погиб — я не спрашивал. Семён говорил «несчастный случай». Это могло быть правдой. Могло быть нет.

Обстоятельства гибели нужно выяснить. Но не сейчас — сначала разобраться с тем что уже есть.

За окном было темно и тихо. Поместье гудело котлом — чинено, работает, греет. Снаружи — декабрь, градусов пятнадцать мороза.

Я доел суп, помыл тарелку.

Перед сном — телефон. Нашёл зарядку в ящике стола в библиотеке, подходящую по разъёму. Воткнул. Подождал — экран мигнул, появился значок зарядки.

Хорошо. Значит, только аккумулятор.

Я положил телефон заряжаться и пошёл спать.

В темноте, перед тем как провалиться, поймал одну мысль.

Восемь месяцев. Долг, горная инспекция, слежка, Корсаков с его тихим давлением. Это всё — про деньги и землю.

Но был ещё молодой из его людей с чужим фоном на пределе радиуса. Не механика — другая текстура. Похоже на короткий артефакт среди чистого сигнала.

Артефакт или нет.

Завтра. Сначала завтра.

* * *

Утром я проснулся в шесть. Тело требовало больше сна — я игнорировал. Тридцать восемь лет привычки вставать в пять тридцать никуда не делись.

Телефон зарядился — тридцать два процента, достаточно.

Код блокировки. Я попробовал очевидные варианты: дата рождения Алексея — нет. Год основания рода — нет. Дата смерти матери — я не знал.

Посмотрел на экран.

А если — не цифры.

Попробовал «1234» — нет. «0000» — нет. Подумал. Замок в кабинете — ключ с буквой «Д». Что-то с именем?

Я набрал «дмитрий» — телефон не принимал буквы в поле кода.

Восемь цифр. Попробовал дату свадьбы — не знал. Дату гибели матери — не знал.

Остановился.

Координаты. В тетради были координаты — севера участка, где месторождение. Я открыл тетрадь. Первая запись с координатами: широта — шесть знаков без точки. Набрал.

Телефон открылся.

* * *

Там было немного. Отец явно не использовал телефон активно — несколько контактов, несколько переписок.

Я нашёл «А.С.» — Шевцов Антон Сергеевич, номер, ещё один номер. И переписка — короткая, последние сообщения полуторалетней давности.

Последнее сообщение от Шевцова: «Дмитрий, я всё передал Горину. Дальше — только он. Сам дальше не могу. Прости».

И ответ отца, отправленный через час: «Понял. Береги себя».

Я закрыл телефон.

Шевцов передал что-то Горину. Горин — нотариус. И Горин хранил письмо. Но кроме письма — что ещё?

Я записал вопрос в блокнот.

Семён уже ходил по коридору — слышны шаги. Я вышел.

— Дозвонились до Горина?

— В восемь открываются, — сказал управляющий. — Позвоню сейчас.

Я кивнул. Пошёл умываться.

Через двадцать минут Семён стоял у двери в столовую.

— Борис Евгеньевич ждёт вас в десять.

— Хорошо. Машина готова?

— Пётр уже прогревает.

За окном шёл снег. Тихо, без ветра. Пятнадцать градусов мороза или около того.

Я налил кофе и посмотрел на блокнот.

Горин, Шевцов, Карпов. Расписка, транзакция, отвод.

И где-то за всем этим — молодой из людей Корсакова, который смотрел на север и давал чужой фон.

Один вопрос за раз. Сначала — Горин.

Глава 5. Инструмент

Будильник я не ставил. Проснулся сам — в семь утра, когда за окном только начинало светать и сосны за забором стояли ещё тёмными, почти чёрными на фоне серого неба.

Лежал пару минут, смотрел в потолок. Молодое тело отдохнуло хорошо — никакой той обычной утренней инерции, когда надо минуту уговаривать себя встать. Встал сразу.

Встреча с Гориным в десять. До Оршанска сорок километров. Выехать в девять — за глаза.

Два часа.

Я умылся, оделся и спустился на кухню. Прасковья Михайловна уже была там — кашевала что-то в кастрюле, не оборачиваясь услышала шаги и молча поставила на плиту турку.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе, — ответила она коротко.

На этом разговор исчерпал себя. Меня устраивало.

Кофе пил стоя, у окна. На дворе моросил мелкий ноябрьский дождь — не сильный, скорее туман с претензиями. Пётр уже был где-то снаружи — я почувствовал «Ермак» в сарае раньше, чем увидел его самого: слабый механический фон через стену, аккумулятор ровный, всё штатно.

Интересно.

Я не думал об этом специально — оно просто было. Как периферийное зрение. «Ермак» в сарае, котёл в подвале, часы в коридоре. Три точки на карте, которую я не просил составлять, но которая существовала сама по себе.

Восемь дней в этом теле. Восемь дней — и я до сих пор обращался с магией примерно как с карманным фонариком, который нашёл в темноте. Нажал кнопку, увидел что светит — и убрал обратно в карман. Замок вскрыл. Котёл почувствовал. Диагностика «Ермака».

Мелко.

Я допил кофе, поставил кружку на стол и вышел в коридор.

* * *

Верстак в подвале был именно тем местом, где я мог думать не отвлекаясь. Два часа — это не так мало, если использовать их правильно. Я взял с полки небольшой замок — один из тех запасных, которые нашёл ещё в первый день в ящике стола, — и сел на табурет.

Обычный накладной замок. Старый, имперской ещё работы — такие делали на века, с полкилограмма стали, четыре штифта, пружина тяжёлая. Ключ был вставлен.

Я положил замок на верстак и убрал руки.

Хорошо. С чего начать.

Магию я воспринимал как что-то вроде тактильного ощущения. Не зрение — именно осязание. Когда работал с замком кабинета в первый раз, это было похоже на то, как пытаешься нащупать что-то в темноте через толстую перчатку. Вторая попытка была лучше — фон уже был знакомым, и я работал точнее. Каждый штифт отдельно, не всем механизмом сразу.

Вопрос: почему я это делал только с замками?

Развёрнутый ответ на этот вопрос мне не понравился.

Потому что замок — это простая система. Три-четыре элемента, понятная механика, предсказуемое взаимодействие. Я взялся за то, что казалось посильным. А остальное — отложил на потом.

Инженерная привычка, кстати. Тоже не всегда полезная.

Я взял замок в руки. Вытащил ключ. Попробовал на вес — граммов триста пятьдесят, может четыреста. Положил обратно.

Начнём с диагностики.

Закрыл глаза. Сосредоточился.

Замок появился в восприятии сразу — близко, почти на расстоянии касания, механика чёткая. Четыре штифта, пружина, ригель. Я прошёлся по каждому элементу — методично, как проверяют узел перед сборкой. Первый штифт. Второй. Третий. Четвёртый. Пружина — вот она, чуть перетянута, стандартный заводской допуск. Ригель — в закрытом положении.

Хорошо. А теперь — не вскрыть. Понять.

Я не стал давить на штифты. Вместо этого попробовал просто... посмотреть, что происходит, когда механизм работает. Тихонько подал усилие на пружину — не чтобы сдвинуть, просто почувствовать сопротивление.

Вот тут было интересно.

Пружина была не просто стальной полосой. У неё была история — напряжение, усталость металла, микроскопические изменения структуры от многолетнего использования. Я почувствовал это как... оттенки. Как разницу между новым тросом и тросом, который уже несколько тысяч циклов отработал. Оба держат, но по-разному.

Я открыл глаза.

Положил руки на верстак.

Значит, так.

Я чувствую не просто текущее состояние механизма. Я чувствую его историю — то, что инженеры называют усталостью материала. Деградацию. Износ.

Это полезно.

Это очень полезно.

Я встал, прошёлся по подвалу. Взял в руки старые тиски на верстаке — прогнал винт, почувствовал как ходят губки. Одна гладко, вторая чуть подклинивает — направляющая изношена, нужна смазка или замена втулки. Отпустил рычаг.

Взял со стенда рожковый ключ. Обычный ключ, ничего механически сложного — но металл есть металл. Сталь, закалённая, чуть поводило при закалке — я почувствовал это как несимметричность в руке, почти незаметную.

Вернулся к замку.

Вот тебе задача, Вороновский. Не просто вскрыть. Вскрыть — не повредив. А потом закрыть обратно. А потом вскрыть снова — быстрее. Пока не будет занимать больше десяти секунд.

Я посмотрел на время. Восемь пятнадцать.

Час сорок пять.

* * *

К девяти я умел вскрывать этот замок за восемнадцать секунд.

Это было долго. Профессиональный слесарь с отмычкой сделал бы то же самое за три-пять. Но у меня не было отмычки — только магия и понимание того, как работает механизм.

Зато я понял кое-что ещё.

Скорость упиралась не в точность воздействия — точность уже была достаточной. Она упиралась в расход. После трёх-четырёх быстрых попыток подряд я чувствовал нарастающую усталость — не физическую, другую. Как будто долго держишь в памяти несколько цифр одновременно и начинаешь путаться. Ёмкость конечна.

Хорошо. Важно знать.

Я убрал замок в ящик, умылся над раковиной в подвале и поднялся наверх.

Семён стоял в коридоре — уже в пиджаке, с папкой. Ждал.

— Готов, — сказал я.

— «Ермак» прогрет, — ответил он.

Я накинул куртку, взял из кармана телефон — свой, не отцовский — и мы вышли.

* * *

Дождь к этому времени усилился. Не сильно, но дворники работали. «Ермак» шёл ровно — за тормозную систему я не переживал, всё там было в норме, я чувствовал это фоном всю дорогу. Аккумулятор девяносто два процента. Новый цилиндр работал чисто.

Семён ехал молча. Я тоже не разговаривал — думал.

Первый вопрос, который нужно задать Горину: что именно передал ему Шевцов. Это главное. Расписка у меня есть, это хорошо, но расписка сама по себе — только один кусок. Шевцов был внутри банка. Он мог дать детали которые я не могу получить снаружи.

Второй вопрос — горный отвод. Корсаков подал заявку через юрлицо. Горин в прошлый раз сказал что это «может быть интересно с правовой точки зрения». Мягко говоря. Нужна конкретика.

Третий вопрос — что вообще делать с этой информацией. Потому что информация без стратегии — просто красивая бумажка.

Я смотрел на дорогу и складывал в голове варианты. Их было немного.

Прямой путь — оспорить долговое соглашение через суд. Доказательная база есть: расписка, материалы Шевцова у Горина, возможно показания самого Шевцова. Но это долго. Месяцы, если не год. У меня восемь месяцев на всё. И пункт 11.4 — стоит мне начать судиться открыто, и Корсаков вправе потребовать досрочного погашения. Ловушка там не случайно.

Непрямой путь — искать способы давления которые не требуют открытого конфликта. Горный отвод через юрлицо — если это нарушение горного права, то здесь у Корсакова болит. Тихо, без фанфар, но болит. Горная инспекция — не Корсаков.

Совсем непрямой путь — деньги. Закрыть долг или хотя бы выровнять ситуацию до такой степени, что Корсаков потеряет рычаг. Для этого нужен доход. Для дохода нужна идея.

Идеи у меня были. Одна конкретная — с утра, после подвала.

— Семён, — сказал я.

— Да.

— В Оршанске есть промзона на въезде. Там склады, предприятия. Кто-нибудь занимается техническим обслуживанием оборудования? Местные умельцы, не крупные сервисы.

Семён помолчал пару секунд.

— Есть один человек. Иван Трофимыч, он раньше на заводе работал, сейчас частным образом. Берётся за разное — станки, котлы, прессы.

— Он известный?

— В своём кругу. Очередь к нему обычно на две-три недели.

— Хорошо, — сказал я. — После Горина заедем.

Семён не спросил зачем. Поправил папку под мышкой. Хорошее качество в управляющем.

* * *

Нотариальная контора «Горин и партнёры» на Дворянской улице открывалась в девять, но Горин уже был внутри — я увидел свет в окне ещё с улицы.

Мы с Семёном поднялись на второй этаж. Секретарь — молодая женщина с усталым лицом — провела нас без ожидания.

Горин встал из-за стола когда мы вошли. Руку подал первым.

— Алексей Дмитриевич.

— Борис Евгеньевич.

Мы сели. На столе перед ним лежала папка — не тонкая.

— Я изучил то, что оставил мне Антон Сергеевич, — сказал Горин без предисловий. — Это заняло вечер.

— И?

Он открыл папку. Положил передо мной первый лист.

— Банковские выписки по счёту Дмитрия Алексеевича за три года. Шевцов их скопировал до того как уволился. Это, строго говоря, нарушение банковской тайны. С другой стороны, счёт принадлежал вашему отцу, а вы — наследник.

Я взял лист. Проглядел быстро. Цифры говорили сами за себя — вот приход по долговому соглашению, вот следующий день, вот минус два с половиной миллиона. «Транзакционный сбой».

— Что ещё?

— Внутренняя переписка по операции. Шевцов распечатал — сохранил у себя. Там четыре письма. Два технических, одно от руководства с инструкцией «провести как технический сбой», одно — от человека из аппарата Корсаковых с... назовём это пожеланиями по срокам.

Я поднял взгляд.

Горин смотрел на меня ровно.

— Письмо от человека из аппарата Корсаковых, — повторил я.

— Да. Не от самого Игоря Владимировича — от его юрисконсульта. Но подпись там есть. И банковская внутренняя почта имеет метку времени.

Тихо.

Я сложил руки на колени и несколько секунд смотрел на стол. Потом взял второй лист из папки. Прочитал. Положил обратно.

— Это достаточно для возбуждения дела?

— Само по себе — это достаточно для того, чтобы у Корсакова началась серьёзная головная боль, — сказал Горин осторожно. — Для суда нужно больше. Нужен сам Шевцов как свидетель. Нужна экспертиза подлинности документов.

— Шевцов живёт на Купеческой, четыре-двенадцать, — сказал я. — Вы с ним общались?

— Нет. Он оставил всё через курьера. С запиской: «Дмитрий просил вам передать. Я больше не могу». Адрес я знаю, но не звонил.

— Боитесь?

Горин не обиделся.

— Осторожен, — ответил он. — Это другое. У меня контора, репутация, клиенты. Корсаков — не человек с которым ссорятся открыто без подготовки.

— Понимаю, — сказал я. — Горный отвод. Что скажете?

Он достал следующий лист.

— Это интереснее. Залогодержатель по вашему соглашению — физическое лицо, Корсаков Игорь Владимирович. Заявка в горную инспекцию подана от «ООО «Корсаков и партнёры»» — отдельное юридическое лицо. По горному кодексу Империи, заявку на разработку участка, обременённого залогом, вправе подавать либо собственник, либо залогодержатель. Залогодержателем в соглашении выступает физическое лицо, а не ООО.

— То есть юрлицо не имеет права на отвод.

— Формально — да. Но это не автоматическая отмена. Горная инспекция может закрыть на это глаза, если никто не подаст жалобу. А если подадут — они обязаны провести проверку.

— Я могу подать жалобу?

— Как собственник участка — да. Прямо сейчас.

Я посмотрел в окно. Дождь по стеклу.

— Это спугнёт Корсакова.

— Это привлечёт внимание к конкретному нарушению, — поправил Горин. — Но да, он будет знать что вы начали двигаться. Вопрос в том, что для вас важнее — темп или внезапность.

Хороший вопрос.

Я ещё раз прикинул расклад. Корсаков сейчас считает что Алексей Вороновский — семнадцатилетний мальчишка с мусорной магией и долговой петлёй на шее. Он видел меня в Оршанске, его люди следили за «Ермаком». Но ничего из того, что я делал до сих пор, не выходило за рамки «разобраться в делах отца». Это нормально. Это ожидаемо.

Жалоба в горную инспекцию — это уже ход.

С другой стороны, горный отвод — это именно то место, где у Корсакова реальный интерес. Земля на севере. Месторождение. Он хочет это получить, и пока он думает что контролирует процесс — заявка лежит, срок тикает, должник сидит в поместье. Пнуть его именно здесь — значит дать понять, что должник не сидит.

— Пока не подаём, — сказал я. — Придержим. Это карта.

Горин кивнул — без удивления. Может, ожидал именно этого.

— Ещё один вопрос. Расписка у меня на руках. Нотариус — не вы. Вы не знаете кто её заверял?

— Нет. Дмитрий Алексеевич не говорил. Но нотариальный реестр — это открытый документ. Дата на расписке есть?

— Есть.

— Тогда через реестр можно установить нотариуса. Это займёт день-два.

— Займитесь, пожалуйста.

— Хорошо. — Он снял очки, протёр. — Алексей Дмитриевич, если позволите вопрос.

— Да.

— Вы понимаете что у вас сейчас есть материалы достаточные для того, чтобы сделать Корсакову очень неприятно. Но у вас нет достаточно ресурсов чтобы это довести до конца в суде. Восемь месяцев — это мало.

— Понимаю.

— Тогда что вы планируете делать?

Я посмотрел на него.

— Зарабатывать деньги, — сказал я. — И параллельно — выстраивать позицию. К тому моменту как мне понадобится суд, у меня должны быть ресурсы на суд.

Горин помолчал.

— Это разумно, — сказал он наконец. — Я буду держать документы у себя. Если понадоблюсь — звоните в любое время.

Мы пожали руки. Я забрал копии выписок и писем — Горин дал без вопросов.

* * *

Иван Трофимович нашёлся не сразу.

Семён знал адрес приблизительно — промзона, третий квартал, «синий ангар с красной дверью». Мы объехали квартал дважды, прежде чем нашли нужный ангар. Синий — это было громко сказано, краска облезла до металла лет десять назад, но красная дверь действительно была красной.

Я вышел из «Ермака». Постучал.

— Открыто! — донеслось изнутри.

Внутри пахло маслом, металлом и чем-то паяным. Стандартный запах нормального рабочего места. Вдоль стен стояли стеллажи с инструментом, на полу — несколько разобранных агрегатов в разной степени готовности. У верстака возился мужик лет пятидесяти пяти — крепкий, лысоватый, в синем комбинезоне с масляными разводами.

— Иван Трофимович?

— Он самый. — Он обернулся. Посмотрел на меня, потом за плечо — на Семёна в дверях. — Ты кто такой?

— Вороновский. Поместье на северном тракте.

— А. — Он вытер руки ветошью. — Слышал. Дмитрий Алексеевич хороший мужик был. Жалко.

— Жалко, — согласился я. — У меня к вам вопрос, Иван Трофимович. Деловой.

Он не сел — остался стоять, прислонившись к верстаку. Поза нейтральная, не враждебная. Смотрел без спешки.

— Вы берётесь за диагностику оборудования?

— Смотря что.

— Промышленное. Станки, прессы, компрессоры. Без разборки.

Он прищурился.

— Без разборки — это как?

— Вот так, — сказал я. — Можете подойти к тому станку?

Я кивнул на один из агрегатов у стены — токарный, старый, явно ждущий ремонта. Трофимыч пожал плечами. Я подошёл. Встал рядом.

Закрывать глаза не стал. Просто сосредоточился.

Станок появился в восприятии сразу — сложнее замка, конечно, но разобрать можно. Шпиндель в порядке. Направляющие — вот тут нехорошо, правая изношена сильнее левой, неравномерный износ, значит скорее всего работали с перекосом. Подшипник передней бабки — люфт, небольшой, но есть. Электромотор — гудит на холостом, нагрев корпуса чуть выше нормы, скоро начнёт сказываться на точности. Ремень привода — три-четыре месяца максимум.

Я повернулся к Трофимычу.

— Направляющие изношены неравномерно, правая хуже левой. Люфт в подшипнике передней бабки. Электромотор перегревается — ремень привода скоро менять.

Он смотрел на меня без слова.

— Щёточный узел? — спросил он после паузы.

— Нормальный. Коллектор в порядке.

Трофимыч сделал шаг к станку. Наклонился. Потрогал направляющие рукой, прошёлся по поверхности. Выпрямился.

— Откуда знаешь?

— Магия, — сказал я просто.

Он молчал секунд десять. Потом хмыкнул.

— Класс Г?

— Официально — да.

— Слышал про такую. Говорят — мусор.

— Говорят, — согласился я.

Он снова посмотрел на станок. Потом на меня.

— И что ты хочешь?

— Работу, — сказал я. — У вас очередь на две-три недели. Значит, клиенты ждут. Я могу сократить время диагностики до нуля — прихожу, говорю что конкретно сломано, вы чините. Не нужно разбирать чтобы искать. Экономите время, берёте больше заказов.

Трофимыч почесал затылок.

— А если скажешь не то?

— Проверяйте. Пока я вижу — говорю вам что. Если ошибусь — скажите мне где. Мне это тоже полезно.

Он думал. Я не торопил.

— Сколько хочешь?

— Двадцать процентов от стоимости заказа.

— Десять.

— Пятнадцать. Я экономлю вам два часа работы на каждом клиенте.

Трофимыч посмотрел на потолок. Пожевал губами.

— Пятнадцать, — сказал он наконец. — Но если дашь мне три неверных диагноза — расходимся.

— Справедливо.

Мы пожали руки. Рукопожатие у него было как у человека который всю жизнь работает руками — крепкое, без демонстрации.

— Когда начинаешь?

— Сегодня, если есть клиенты.

Он обернулся на стеллаж. Взял потрёпанный ежедневник.

— Сегодня в два — компрессор из «Вторчермета». Завтра с утра — два станка с «Лесозавода». Послезавтра — котёл в гостинице «Центральная».

— В два сегодня — буду.

Трофимыч кивнул. Мы с Семёном вышли.

* * *

На улице Семён шёл рядом, молчал. Я ждал.

— Пятнадцать процентов, — сказал он наконец. — От промышленных заказов это тысяч восемь-десять в месяц в лучшем случае.

— Знаю.

— Это не закроет проценты.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Я остановился. Посмотрел на него.

— Потому что это первый шаг. Потому что мне нужна репутация как человеку у которого есть полезная способность, а не мусорная. Потому что пятнадцать процентов с Трофимычем — это не потолок, это учебный полигон. И потому что деньги — любые деньги, которые я зарабатываю явно, — это официальный доход под который банк даст займ.

Семён смотрел на меня.

— Пункт одиннадцать четыре, — сказал он тихо.

— Именно. Официальный доход — повод для Корсакова потребовать досрочное погашение. Значит, официальный доход должен появиться тогда, когда я уже готов к этому требованию. Не сейчас. Пока — тихо, Трофимыч работает с маленькими частными заказами, там нет никакой огласки.

Семён переварил это.

— Понял, — сказал он.

Мы пошли к «Ермаку».

* * *

До двух было три часа. Я попросил Семёна высадить меня в центре города — не объяснял зачем. Он высадил и уехал. Я пошёл по Торговой.

Мне нужен был разговор, который я не мог вести при свидетелях.

Улица Купеческая нашлась без труда — типовая застройка середины прошлого века, пятиэтажки, цоколь чуть уходит в землю. Дом четыре — угловой, серый, облупленная плитка на козырьке.

Я встал напротив. Двенадцатая квартира — второй этаж, крайнее окно справа. Жалюзи закрыты, но сквозь щель пробивается свет. Значит, дома.

Проверил магией — на всякий случай. Лифтовый механизм в подъезде, трубы отопления, замок на входной двери. Всё штатное, ничего лишнего. Никакой электроники охранного типа.

Я набрал с телефона отца.

Долгие гудки. Раз, два, три. Я уже подумывал что не возьмут — на пятом гудке взяли.

— Слушаю, — голос мужской, настороженный.

— Антон Сергеевич?

Долгие гудки. Потом:

— Кто это?

— Алексей Вороновский. Сын Дмитрия Алексеевича.

Он молчал достаточно долго чтобы я успел посмотреть на часы.

— Откуда у вас этот номер?

— Телефон отца. Вы у него в контактах как «А.С.».

Тишина. Я слышал его дыхание.

— Я не хочу ни во что вмешиваться, — сказал он наконец. — Я уже сделал что мог. Я всё передал Горину.

— Знаю. Горин передал мне. Я не звоню чтобы вас куда-то тащить.

— Тогда зачем?

— Хочу сказать спасибо. За то что сохранили. За то что не сожгли.

Снова тишина. Другая — не напряжённая, скорее удивлённая.

— Ваш отец был хорошим человеком, — сказал Шевцов. Голос у него стал чуть мягче.

— Знаю.

— Я не думал что он... — Он замолчал. — Мне не говорили что это будет так.

— Расследования не было, — сказал я ровно. — Официально — несчастный случай.

— Я знаю. — Коротко. — Послушайте, я сейчас не в том положении чтобы...

— Я не прошу вас ни о чём прямо сейчас. Просто хотел поговорить с человеком который знал отца. И сказать что то, что вы сделали — это важно. Это не пропало.

Долгое молчание.

— Если вам понадоблюсь, — сказал он наконец, — звоните. Только... не сразу публично. Хорошо?

— Хорошо.

Он повесил трубку.

Я убрал телефон. Постоял на тротуаре пару секунд, потом пошёл обратно на Ленинскую.

Человек жив. Адрес актуален. Разговаривать готов, хотя и боится. Этого пока достаточно.

* * *

В два часа я был у Трофимыча.

Клиент со «Вторчермета» приехал на полчаса позже — здоровый мужик в ватнике, с компрессором в кузове старой «Нивы». Компрессор был промышленный, поршневой, из тех что работают двадцать лет без профилактики.

Я обошёл его кругом. Трофимыч стоял рядом — скрестил руки, наблюдал.

Компрессор был интересный — не плохой, просто уставший. Клапан нагнетания начинал залипать. Межступенчатый холодильник засорён, продувать не продували. Сальник штока — микроподтёк, масло ещё не капает, но уже есть следы.

— Клапан нагнетания, — сказал я. — Холодильник продуть и промыть. Сальник штока — не горит, но смотрите через месяц.

Мужик в ватнике посмотрел на меня с сомнением.

— А с чего ты решил что клапан?

— Сделайте пробный запуск, — предложил я. — Послушаете характер стука.

Он пожал плечами. Запустили. Стук был характерный — на переходном режиме, чуть с задержкой.

— Ну, — сказал мужик. — Может и клапан.

— Клапан, — подтвердил Трофимыч. Он уже полез смотреть сам. — Да, вот он. Загрязнённый. — Он выпрямился и посмотрел на меня иначе, чем утром. — Ладно.

Заказ обошёлся клиенту в пятьдесят восемь тысяч — работа плюс расходники. Моих — восемь тысяч семьсот рублей.

Мелочь.

Но Трофимыч полез в папку и записал что-то в ежедневник, и по тому как он это делал — обстоятельно, без спешки — было понятно что это не последний раз.

* * *

Домой вернулись около шести.

Прасковья Михайловна накрыла ужин без напоминаний. Я поел молча, думал. Семён присел напротив — тоже не говорил. Мы оба понимали что день был плотным.

После ужина я поднялся к себе и достал блокнот. Хороший блокнот был — ещё из отцовского кабинета, чистый, в твёрдой обложке. Открыл первую страницу.

Написал сверху: «Инструменты».

Дальше — столбиком:

1. Диагностика — Трофимыч. Начало.

2. Горин — материалы Шевцова, горный отвод, нотариус расписки.

3. Шевцов — жив, в городе, готов разговаривать. Не трогать пока.

4. Карпов — телефон не проверен. Следующий.

5. Расписка + материалы банка = рычаг. Не использовать открыто до готовности.

Я посмотрел на список. Нормально. Это был список человека который начинает работать, а не человека который сидит и ждёт пока всё само рассосётся.

За окном совсем стемнело. Дождь прекратился, небо расчистилось — первые звёзды над соснами.

Я закрыл блокнот. Взял с полки замок — тот самый, из подвала. Лёг на кровать, поднял над собой в вытянутой руке.

Четыре штифта. Пружина. Ригель.

Двенадцать секунд.

Потом одиннадцать.

Потом снова двенадцать — устал, точность просела.

Я положил замок на тумбочку. Смотрел в потолок.

Одиннадцать секунд — это ещё долго. Но неделю назад я вообще не мог вскрыть замок дистанционно. Прогресс — штука накопительная.

Восемь месяцев — это много если правильно их использовать.

Я выключил свет и закрыл глаза.

Завтра — «Лесозавод» и два станка. Послезавтра — котёл в гостинице. Потом — позвонить Карпову, пока телефон у Семёна ещё актуален.

И где-нибудь между этим — найти способ зарабатывать больше восьми тысяч за выезд.

Над этим ещё нужно было думать.

Глава 6. Светский выход

Приглашение пришло в среду — конверт с золотым тиснением, гербовая бумага, запах дорогого типографского производства. Семён положил его на стол в столовой к завтраку, ничего не сказал, просто вышел.

Я отложил вилку и взял конверт.

«Боярин Алексей Дмитриевич Вороновский» — красивыми заглавными буквами, с завитушками на «В». Родовой герб отправителя в углу: два перекрещенных якоря над шестерёнкой. Род Миловановых. Я поискал в памяти — оригинальный Алексей что-то знал об этих людях, смутное и незначительное. Промышленники средней руки, что-то связанное с речным транспортом.

Внутри — приглашение на «вечер знакомств» в особняке рода. Суббота, семь вечера, дресс-код «деловой», ответить желательно до пятницы.

Я перечитал дважды.

Откуда они вообще знают, что я существую.

Семён вернулся — за чашкой, которую забыл.

— Семён. Вот это — откуда?

Он посмотрел на конверт, не останавливаясь.

— Миловановы. Ежегодно собирают молодых бояр района. Традиция. Вас в прошлом году тоже звали, только...

Только тогда мне было не до вечеринок. Отец недавно умер, я лежал в прострации.

— Кто там обычно бывает?

— Роды среднего достатка, пара крупных если захотят показаться. Деловые знакомства. Иногда Корсаков присылает кого-то из своих.

Последнее он добавил как бы между делом.

Я снова посмотрел на конверт.

Ну и отлично.

* * *

Пятница ушла на подготовку. Не в том смысле что я репетировал поклоны — в том смысле что провёл четыре часа с тетрадью, составляя список того чего не знаю. Местные правила поведения, иерархия родов в районе, что принято говорить и что нет, кто с кем дружит, кто кому должен.

Семён отвечал терпеливо. У него был хороший навык объяснять — коротко, без лишнего, по существу.

К вечеру у меня в голове была примерная карта.

Миловановы — средний род, незадолженные, политически нейтральные. Глава — Виктор Андреевич, лет шестидесяти, речной транспорт и логистика. Жена — Елена Фёдоровна, говорят умная женщина. Дочь — Маша, ровесница оригинального Алексея, на неё намекали что «подходящая партия». Я мысленно вычеркнул это направление — семнадцатилетние партии мне сейчас в планы не входят.

Из остальных гостей Семён предположил Черновых (зерно), Ладиных (строительство), Барсуковых (неприятные люди, что-то с лесопереработкой, ведут дела с Корсаковым). Последнее он сказал с паузой, которая означала «это не случайность».

— Барсуковы часто бывают на таких вечерах?

— В этом году — дважды. Раньше не замечали.

— Понял.

Я записал.

* * *

Субботу утром потратил на тренировку с замком. Семь минут — почти стабильно, иногда восемь. Потолок пока не виден, просто каждый день чуть лучше. Рука привыкает держать инструмент, голова привыкает удерживать фокус достаточно долго.

Потом поехал к Трофимычу.

Лесозавод оказался сложнее чем компрессор — четыре станка, два из которых стояли с января. Один я диагностировал быстро: подшипник нижнего вала, износ неравномерный, люфт в паре миллиметров которого достаточно чтобы всё начало дрожать. Трофимыч записал, не спрашивая как я это определил.

Второй был интереснее. Что-то с приводом — механика в порядке, но ритм неровный. Я подошёл ближе, положил руку на кожух. Привод жил своей жизнью: чуть не в такт, с едва слышным рассогласованием. Электрика.

— Электрику сам делаешь? — спросил я у Трофимыча.

— Смотря что.

— Вот этот привод — там что-то с датчиком синхронизации или с управляющей платой. Механика чистая.

Трофимыч посмотрел на станок, потом на меня.

— Шесть недель смотрят, не могут найти.

— Датчик или плата. Скорее всего датчик — дешевле начать с него.

Он записал.

— С двух заказов — два результата, — сказал он, убирая блокнот. — Я пока не понял как ты это делаешь.

— Руками чувствую.

— Угу.

Явно не поверил. Но и вопросов больше не задал.

* * *

В особняк Миловановых я приехал без пяти семь. «Ермак» я поставил за квартал — не хотел, чтобы машина с вмятиной на крыле стояла у входа рядом с чужими представительскими. Мелочь, но мелочи складываются в картину.

Особняк был красивый. Два этажа, белая штукатурка, фасад с колоннами — не огромный, но с достоинством. Перед входом стояло машин шесть-восемь, все приличные.

У двери — двое в тёмных костюмах, вежливые, с выправкой. Охрана, но не показная. Я назвал имя, один проверил список, второй кивнул.

В холле пахло цветами и дорогим деревом. Люстра под потолком — не хрусталь, какой-то матовый металл с умным освещением. Со вкусом.

Навстречу вышел пожилой мужчина — плотный, невысокий, серебряные виски, рукопожатие твёрдое.

— Алексей Дмитриевич. Рад что приехали. Я Виктор Андреевич, хозяин.

— Благодарю за приглашение. — Я пожал руку. — Извините что задержался с ответом.

— Не задержались. Как поместье? Слышал, весной были сложности.

Вежливая формулировка. «Сложности» — это когда человек полгода не выходит из дома после смерти отца и его пытаются обобрать.

— Разбираюсь, — сказал я. — Помаленьку.

Милованов кивнул — принял ответ за чистую монету или притворился, что принял. Провёл в гостиную.

Там было человек двадцать. Возраст разный — от ровесников оригинального Алексея до людей под шестьдесят. Разговоры негромкие, бокалы с вином, где-то в углу кто-то играл на рояле вполсилы. Я остановился у входа на три секунды, прощупал фон. Часы на запястьях, телефоны в карманах, у одного явно дорогой браслет с чем-то внутри. Стандартный фон. Ничего похожего на молодого из команды Корсакова.

Пока.

* * *

Следующий час прошёл в режиме «светский приём по инструкции».

Знакомство с Черновыми — муж и жена, оба лет пятидесяти, зерно и мука. Муж разговорчивый, жена молчит и наблюдает. Я поговорил про урожай — не потому что мне интересно, а потому что им явно интересно говорить про урожай.

Ладин — строительство, деловитый, смотрит как оценивает. Спросил про поместье прямо: «Реконструкцию не планируете?». Я сказал, что пока не думал. Он оставил визитку.

Молодые Миловановы — сын лет двадцати двух, Кирилл, технарий, учится на инженера. Быстро выяснилось, что мы можем говорить о механике без скуки с обеих сторон. Небесполезное знакомство. Сестра — та самая Маша, действительно семнадцать лет, ровесница по паспорту. Смотрела на меня с интересом, в котором было что-то оценивающее. Я разговаривал вежливо и без намёков.

Дочь хозяина всё поняла. Улыбнулась и переключилась на кого-то другого. Умная.

Барсуковы нашлись в углу — отец и сын. Отец — Геннадий Тихонович, лет под шестьдесят, из тех людей у которых лицо всегда чуть напряжено. Лесопереработка. Сын — моложе, лет тридцати, скучающий взгляд.

Я подошёл сам.

— Алексей Вороновский.

Барсуков-старший меня рассмотрел. Не как человека — как позицию на доске.

— Геннадий Тихонович. Слышал о вас.

— Что именно?

Он чуть улыбнулся — профессионально, без содержания.

— Что Вороновские держатся.

— Традиция, — сказал я.

Он кивнул, как будто это был правильный ответ, и отвернулся — разговор закончен. Сын бросил на меня быстрый взгляд и тоже отвернулся.

Я отошёл к столу с закусками.

Ничего не понял. Но они меня рассматривали как что-то интересное. Не как жертву — как переменную в уравнении.

Это меня беспокоило больше чем прямая враждебность.

* * *

Корсаков появился в половине девятого.

Я его узнал раньше, чем успел подумать — просто гул в комнате изменился. Разговоры не стихли, но чуть сместились. Люди стали как-то плотнее, или наоборот — чуть расступились. Трудно описать.

Он вошёл один, без охраны — охрана осталась снаружи, это понималось само собой. Пожал руку Милованову, перекинулся парой слов. Потом прошёл в комнату.

Пятьдесят два года. Высокий, почти с меня ростом. Костюм тёмно-серый, без наград и украшений, кроме родового перстня. Лицо спокойное — не маска спокойствия, а реальное. Человек, у которого нет причин нервничать.

Я ждал.

Он нашёл меня взглядом через минуту. Подошёл без спешки.

— Алексей Дмитриевич. — Рукопожатие короткое, сухое. — Игорь Владимирович Корсаков.

— Знаю кто вы, — сказал я.

Он чуть приподнял бровь — не удивлённо, скорее фиксирует.

— Как поживает поместье?

— Хорошо. Котёл починили, «Ермак» на ходу, крыша не течёт.

— Приятно слышать. — Он взял с подноса бокал. — Как вы находите соглашение? Всё понятно по условиям?

Вот так сразу.

— Условия понятны, — сказал я. — Нотариус объяснил подробно.

— Горин? Хороший специалист. — Он взял бокал. — Если будут вопросы — мои люди всегда готовы пояснить. Андрей Семёнович, вы с ним знакомы.

— Знаком.

Корсаков смотрел на меня ровно. Не давил, не угрожал — просто смотрел. Проверял.

— Вы очень изменились, — сказал он. — После гибели отца. Семёну виднее, но он говорит — собрались.

Семён с ним разговаривает. Или Корсаков блефует. Надо будет проверить.

— Пришлось.

— Это правильно. — Он чуть качнул бокалом. — Молодость — хорошее время для того чтобы разобраться что к чему. У вас есть время разобраться.

Восемь месяцев. Он говорит о восьми месяцах.

— Рассчитываю разобраться, — сказал я.

Корсаков смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул — слегка, как делают когда отмечают что-то про себя — и отошёл к другой группе.

Я взял со стола воду.

Руки были спокойные. Хорошо.

* * *

Следующие полчаса я держался в стороне и наблюдал.

Корсаков работал комнату профессионально. Не демонстративно, без суеты — просто разговаривал с людьми, и каждый разговор, судя по позам, заканчивался тем, что собеседник чувствовал себя польщённым. Барсуков-старший пожал ему руку дважды. Ладин кивал энергично. Хозяин дома в какой-то момент смеялся его шутке, хотя по лицу видно — и немного нервничал.

Умеет.

Ко мне подошёл Кирилл Милованов.

— Скучаете?

— Наблюдаю, — сказал я.

— Первый раз здесь?

— Формально — нет. Фактически — да.

Он кивнул — понял.

— Корсаков всегда так, — сказал он негромко. — Когда приходит — половина уже думает как ему понравиться. Я не понимаю как это работает.

— Он просто умеет слушать, — сказал я. — Люди хотят чтобы их слышали. Он это использует.

Кирилл посмотрел.

— Вы с ним разговаривали.

— Полторы минуты.

— И?

— Понял что он умеет слушать.

Кирилл помолчал.

— Слышал про ваш долг, — сказал он. Осторожно, но прямо. — Неприятная история.

— Бывает.

— У нас с ним тоже есть контракты. Логистика, он нам платит вовремя. — Кирилл поставил бокал. — Я не говорю что он хороший человек. Просто платит вовремя.

— Я понял.

Он явно хотел сказать что-то ещё, но не сказал. Ушёл за новым бокалом.

Я остался смотреть на комнату.

Барсуковы работают с Корсаковым. Миловановы работают с Корсаковым. Ладин, скорее всего, тоже. Корсаков — не просто один человек с деньгами. Он ось, вокруг которой вертится половина деловых связей в районе.

Я думал что у меня враг. Оказалось — у меня проблема со средой.

Это другое.

* * *

В десятом часу народ начал расходиться. Корсаков уехал раньше всех — тихо, без прощаний со всеми, только хозяину кивнул. За ним почти сразу Барсуковы.

Я поблагодарил Миловановых, пожал руку Виктору Андреевичу. Он меня задержал на секунду.

— Алексей Дмитриевич, — сказал он негромко. — Отец ваш был достойный человек. Жаль как получилось.

— Спасибо.

— Если нужна будет помощь — ну, по хозяйственным вопросам, ничего экстраординарного — обращайтесь. Не обещаю, но... посмотрим что можно.

Он смотрел на меня прямо. Без политики, без игры.

Я кивнул.

— Ценю.

* * *

«Ермак» ждал там где я его оставил. Тихая улица, один фонарь через квартал, ноябрьский воздух.

Я сел за руль и не поехал — просто посидел минуту.

Итого за вечер.

Корсаков меня рассмотрел. Решил что не угроза — мальчишка с мусорной магией и долгом, который держится из гордости. Это хорошо. Когда тебя не считают угрозой, можно работать дольше.

Барсуковы — интересный момент. Смотрели на меня как на переменную, а не как на ноль. Почему?

Миловановы — потенциально полезные люди. Виктор Андреевич не обязан был говорить то что сказал у двери.

И ещё одна вещь.

На протяжении всего вечера я сканировал механику вокруг — автоматически, фоном. Часы, телефоны, какая-то медицинская электроника у одного из пожилых гостей. Всё стандартное.

Только один раз — в момент когда Корсаков проходил мимо меня во второй раз, уже уходя — я почувствовал что-то. Не у него. Рядом. Кто-то из тех кто вошёл вместе с ним — я принял их за случайных гостей.

Тот же нетипичный фон. Та же текстура что у молодого на парковке у банка.

Три метра, две секунды — они уже уходили.

Я не двинулся с места.

Интересно. Очень интересно.

Один молодой с нетипичным фоном — артефакт или случайность. Два разных человека с одинаковым фоном — это паттерн.

Я завёл машину.

Список вопросов вырос. Список ответов — пока нет.

* * *

Дома Семён ещё не спал — сидел на кухне с чаем и газетой. Поднял голову.

— Как прошло?

— Продуктивно.

Он ждал продолжения.

— Корсаков был.

— Ожидаемо. — Семён сложил газету. — Что-то случилось?

— Ничего экстраординарного. — Я налил себе воды. — Семён, скажи — среди людей Корсакова... есть те кто носит артефакты? Медицинского типа, может?

Он смотрел на меня.

— Артефакты класса Б — дорогое удовольствие. Его охрана — нет, они и так физически крепкие люди. Личная охрана боярина — те могут, но это другой уровень.

— А просто сопровождающие?

— Зависит от задачи.

Я кивнул. Не стал уточнять.

— Спокойной ночи, Семён.

— Спокойной ночи.

Я пошёл наверх. На лестнице остановился.

Два человека с одинаковым нетипичным фоном. Оба в орбите Корсакова.

Либо артефакты. Либо что-то другое.

Надо проверить аккуратно. Очень аккуратно.

Я лёг и долго смотрел в потолок.

Спать не хотелось.

Глава 7. Первый рубль

Котёл в гостинице «Центральная» стоял уже третью неделю.

Трофимыч сказал об этом вскользь, пока я расписывался за второй заказ — за лесозавод. Два станка, оба диагноза в точку, счёт два-два. Он выдал конверт, убрал со стола бумаги и уже собирался переключиться на следующее, но я спросил:

— Это тот котёл на Садовой?

— На Мещанской. Гостиница «Центральная», знаешь?

Знал. Видел вывеску, когда ездил к Горину. Серое пятиэтажное здание между аптекой и магазином «Хозяин». Котёл — это отопление. Ноябрь на дворе, в номерах наверняка уже дышат паром.

— Что с ним?

— Понятия не имею. — Трофимыч поскрёб затылок. — Хозяин говорит: давление нестабильное, то хорошо, то проседает. Котельщики из «ТеплоСтрой» три раза приезжали — разводят руками. Насос в порядке, клапаны в порядке, давление всё равно пляшет. — Он помолчал. — Я сам туда пойти не могу, забит на две недели.

— Дай контакт хозяина.

Трофимыч посмотрел на меня без улыбки.

— Три в три пока, — сказал он. — Не торопись портить статистику.

— Не испорчу.

Он пожал плечами и написал номер на клочке бумаги.

* * *

Хозяина гостиницы звали Степан Николаевич Вахрушев. По телефону говорил отрывисто, с ноткой человека, которого уже достали этой темой.

— Приедете сегодня?

— Завтра утром.

— Во сколько?

— В девять.

Она вернулась через минуту.

— Хорошо. Но если опять «проверьте насос» — не нужно.

— Насос не трогаю, — сказал я. — Посмотрю другое.

Он не стал спрашивать что именно. Хватило.

* * *

Утром я поехал один. Семён хотел составить компанию, я отказал — не потому что не доверял, а потому что работать с магией лучше без зрителей. Пока ещё не решил как объяснять то, что делаю. «Слушаю оборудование» — не звучит. «Чувствую магией» — звучит ещё хуже применительно к классу Г.

«Ермак» завёлся с первого раза. Аккумулятор держал. Ноябрьское утро пахло мёрзлой землёй и кем-то сожжённой листвой — кто-то в деревне за поворотом не угадал с направлением ветра.

Сорок километров до Оршанска.

Я думал о котле.

Нестабильное давление при исправном насосе и клапанах — это или гидроудар, или частичное засорение в теплообменнике, или воздух в системе на каком-то участке, или трещина в теплообменной трубке, через которую давление медленно стравливается и восстанавливается только при следующем цикле нагрева. Котельщики из «ТеплоСтрой» проверили очевидное и не нашли. Значит, скорее всего — что-то внутри, что без разборки не увидишь.

Или без магии.

Вот тут мы и посмотрим, на что ты годна.

* * *

Гостиница «Центральная» была именно такой, какой выглядела снаружи: старая пятиэтажка, отремонтированная в меру возможностей. Свежая покраска, новые окна на первом этаже, старые на четвёртом и пятом. Вывеска светодиодная, буква «Я» мигала.

Вахрушев встретил в холле. Лет пятидесяти пяти, невысокий, в клетчатой рубашке. Взгляд с прищуром — проверяющий. Молодой человек с мусорной магией вместо нормального котельщика его, очевидно, не вдохновлял.

— Где котельная? — спросил я.

Он чуть удивился — видимо, ожидал сначала разговора.

— Подвал.

— Покажите.

Пока спускались, он говорил. Котёл — пять лет, немецкий, с гарантией. Обслуживался по регламенту. Три недели назад давление начало плавать — не аварийно, не до критических значений, но в девяти номерах из двадцати четырёх тепло нестабильное. Гости жалуются.

— Сколько теряете?

— Уже дал скидку восьми постояльцам, — сказал он мрачно. — В сумме — около сорока тысяч. Плюс репутация. У меня корпоративные клиенты, они отчитываются.

Котельная была небольшой, чистой, хорошо освещённой. Сразу видно — хозяин следит. Пол бетонный, но вымытый. Котёл стоял вдоль стены — крупный, серо-белый, с цифровым дисплеем и трубопроводом, уходящим в потолок. Рядом расширительный бак, насосная группа, фильтр грубой очистки.

Я остановился у входа.

Закрывать глаза не стал — уже не нужно. Просто позволил фокусу сместиться.

Котёл ожил в восприятии — сложный, многослойный, живой в своей механике. Горелка. Теплообменник. Циркуляционный насос — работает ровно, без биений. Расширительный бак — давление в норме. Трубы уходят вверх, разветвляются на три контура. Первый — ровный. Второй — ровный. Третий...

Вот оно.

В третьем контуре, примерно метрах в трёх от котла — там, где труба уходила в стену, — было что-то. Не засор. Не воздух. Что-то с металлом — усталость, почти как у того замка в подвале, но другая. Не накопленная годами, а резкая, локальная. Трещина. Микротрещина в стенке трубы, в самом сварном шве — там давление при каждом цикле нагрева чуть стравливалось в изоляцию и уходило в стену. Восстанавливалось, пока горелка гнала температуру, проседало на охлаждении.

Я подошёл к трубе.

— Здесь, — сказал я. — Сварной шов. Третий контур, примерно метр за стеной.

Вахрушев посмотрел на меня.

— Вы даже не включили прибор.

— У меня нет прибора.

Тишина.

— Объясните.

— Чувствую металл, — сказал я. — Класс Г, если вы знаете что это. В документах написано «практического значения не имеет». На практике — для диагностики оборудования работает нормально.

Он молчал секунды три.

— Уверены?

— Достаточно, чтобы сказать вам об этом прямо, а не тратить ваше время.

Вахрушев повернулся к трубе. Провёл рукой по шву — ничего, конечно, не почувствовал, стена холодная и гладкая. Потом достал телефон и набрал кого-то.

— Родионов, ты можешь сегодня приехать на Первомайскую? Нет, не насос. Сварной шов на третьем контуре, проверить на микротрещину. Метод? — он посмотрел на меня.

— Ультразвуковой дефектоскоп, — сказал я. — Или тепловизор при рабочей нагрузке. Тепловизор дешевле.

Он повторил в трубку. Послушал. Кивнул.

— В два. — Убрал телефон. — Если подтвердится — как с вами договариваться?

— Процент от стоимости ремонта. — Я подумал. — Пятнадцать за диагностику.

— Это много.

— «ТеплоСтрой» приезжали три раза и ничего не нашли, — сказал я. — Сколько вы им заплатили?

Он посчитал что-то в уме. Кивнул.

— Пятнадцать, — согласился он. — Если подтвердится.

* * *

Подтвердилось.

Родионов — немолодой мужик с тепловизором и видом человека, который видал всякое — нашёл тепловую аномалию там, где я сказал. Стена вскрыта не была — он просто приложил прибор снаружи при рабочем цикле. Горячее пятно точно в точке сварного шва, стабильное от цикла к циклу — утечка тепла в стену.

— Трещина в шве, — сказал он. — Я бы поставил на это. Вскроем — увидим, но аномалия именно там. Удивительно что столько проработало.

Вахрушев смотрел на меня с выражением человека, который пересматривает своё мнение.

— Починка — работа сварщика, — добавил Родионов. — Тысяч двадцать-двадцать пять с материалом.

Вахрушев обернулся ко мне:

— Пятнадцать процентов от двадцати пяти — три тысячи семьсот пятьдесят. Годится?

Я мог сказать что годится и уйти. Но вместо этого сказал:

— Ещё один вопрос.

Он поднял бровь.

— У вас ещё два здания? — Я видел вывески на соседних улицах. — Или только это?

— Есть ещё одно, на Заводской. Производственный корпус, сдаём под офисы.

— Там тоже котёл?

— Да.

— Давайте съездим, — сказал я.

* * *

На Заводской котёл оказался старше и честнее в своих проблемах. Насос — правый подшипник начинал задирать, ещё месяц и разнесёт обойму. Клапан сброса — посадочное место покрылось накипью, уже не держало номинал. Ничего критического прямо сейчас, но через шесть-восемь недель — авария.

— Профилактика сейчас или ремонт зимой, — сказал я.

— Насколько уверены?

— Так же как с первым.

Он помолчал.

— Сколько на профилактику?

— Это уже к Трофимычу. Я только диагностика.

— Трофимыч — тот, через кого вы пришли?

— Да.

Вахрушев убрал телефон в карман. Посмотрел на меня — уже без прищура.

— У вас есть визитка?

Нет, разумеется. Семнадцать лет, долг четыре миллиона, ноябрь — и визитки это последнее о чём я думал.

— Пока нет, — сказал я. — Оставьте номер, я пришлю свой.

Он продиктовал. Я набрал его с телефона отца — отдельный контакт, «Вахрушев С.Н., Центральная».

— Если будут ещё вопросы по оборудованию, — сказал Вахрушев, — звоните. Не только мои объекты — у меня в круге человек восемь знакомых, у которых своя недвижимость. Иногда жалуются на подобное.

— Буду иметь в виду.

Он протянул руку. Пожатие твёрдое, деловое.

— Три семьсот пятьдесят пришлю до пятницы.

* * *

Я сидел в «Ермаке» и смотрел на улицу Заводскую.

Три тысячи семьсот пятьдесят рублей.

По местным меркам — даже не смешно. Один месяц процентов — сто пятьдесят тысяч. На три семьсот пятьдесят я не протяну и двух суток.

Но.

Первый раз с момента как я сюда попал — я заработал деньги своей головой и своей магией. Не нашёл в тайнике, не продал что-то из дома. Заработал.

Ещё важнее — Вахрушев дал контакты. Восемь человек в его круге. Это уже не два-три заказа в месяц от Трофимыча — это сеть. Небольшая, провинциальная, с объектами уровня гостиниц и офисных зданий, но рабочая.

Я достал блокнот. Последняя страница с пятью пунктами. Добавил шестой:

6. Визитки.

Потом подумал и добавил ещё:

7. Нормальный телефон.

Потом посмотрел на телефон отца. Старый, с царапиной на экране. Я привык к нему за эти недели — стал узнавать его вес в кармане.

Потом, — решил я. — Не сейчас.

* * *

Трофимыч был в ангаре. Стоял над токарным станком с микрометром и лицом человека, которого отвлекают от важного.

— Котёл в «Центральной», — сказал я.

— Нашёл?

— Трещина в сварном шве третьего контура. Тепловизором подтвердили.

Он опустил микрометр. Посмотрел на меня.

— За стеной?

— За стеной.

Трофимыч опустил руку с метром. Смотрел на трубу.

— За стеной через трубу я бы без разборки не нашёл, — сказал он ровно.

— Я знаю.

Он почесал подбородок.

— Три заказа, три в три.

— Четыре, — поправил я. — Второй объект Вахрушева, котёл на Заводской. Насос, правый подшипник, шесть-восемь недель до аварии. Клапан сброса — накипь на посадочном. Я сказал что профилактика к вам.

Трофимыч поднял взгляд.

— Ты ему уже дал мой контакт?

— Нет. Сказал «Трофимыч» — он, видимо, знает.

— Знает, — подтвердил он. — Мы с ним пересекались. — Он достал блокнот, записал адрес на Заводской. — За диагностику там — тоже пятнадцать?

— Уже включено в первое.

Он кивнул. Что-то посчитал.

— Тогда предлагаю другую схему, — сказал он. — Вахрушев — не разовый. Если ты находишь проблему, я делаю ремонт. Мы делим заказ: восемьдесят мне, двадцать тебе. С диагностики — пятнадцать как обычно, из общей суммы.

— Двадцать пять за диагностику из восьмидесяти или двадцать из ста?

Он прищурился.

— Двадцать из общей стоимости. Диагностика включена.

— На объектах с диагнозом труднее двадцати минут — двадцать пять.

— Двадцать два.

— Двадцать три.

— Договорились, — сказал он без паузы. Потянулся к блокноту, записал условия, дал расписаться.

Я расписался.

Первый договор под собственным именем.

Вернее — под именем Алексея Вороновского. Но это теперь одно и то же.

* * *

В четверг пришли люди Корсакова.

Андрей Семёнович в привычном пальто, молодой сзади. Я встретил их сам — Семён стоял у окна, молчал.

Осмотр был формальным: первый этаж, подвал, сарай. Андрей Семёнович ходил с папкой и что-то сверял. Молодой просто шёл следом.

На этот раз я держал восприятие открытым фоново.

Молодой был в радиусе трёх метров дважды — когда мы в подвале обходили котёл и когда вышли обратно через кладовую. Оба раза — тот же сигнал. Не механика. Другая текстура, плотная и чужая, будто помеха в чистом эфире.

Артефакт. Или Скверна первой стадии.

Разницу я пока не умел отличить на расстоянии. Нужно было вплотную. Или знать что именно искать.

Молодой ни разу не посмотрел на меня. Смотрел на стены, на пол. На севере участка не задержался — прошёл мимо.

Интересно.

В прошлый раз смотрел туда, где месторождение. Сейчас — нет. Или перестал, потому что понял что я замечаю. Или задание сменилось.

Андрей Семёнович на выходе остановился.

— Всё в порядке, Алексей Дмитриевич. — Андрей Семёнович убрал ручку в карман. — Как продвигаются дела?

— Нормально.

— Игорь Владимирович справлялся о вашем самочувствии.

Разумеется справлялся.

— Передайте Игорю Владимировичу, что всё хорошо.

— Передам. — Андрей Семёнович улыбнулся — вежливо, без содержания. — До следующего четверга.

Я кивнул и закрыл за ними дверь.

Семён стоял в коридоре.

— Молодой, — сказал я. — Как его зовут?

— Не знаю. Меня с ним не знакомили.

— Он здесь давно работает у Корсакова?

Семён подумал.

— Появился месяца три назад. Может четыре. Раньше был другой — тот всё больше говорил, этот молчит.

Три-четыре месяца. Первая стадия Скверны — один-три месяца. Вторая — два-шесть.

Или артефакт, который носят три-четыре месяца.

Я не знал. И пока не мог проверить. Нужно было или вплотную, или второй раз.

— Семён, — сказал я, — если он когда-нибудь скажет вам что-то кроме формального — запомните дословно.

— Хорошо, — сказал Семён. — Он вообще говорит мало.

— Я заметил.

* * *

В пятницу пришло три тысячи семьсот пятьдесят от Вахрушева.

Перевод на счёт поместья. Первые деньги, которые я заработал магией и диагностикой в этом мире.

Я сидел в библиотеке и смотрел на цифру на экране телефона.

Потом написал на листе бумаги:

Доход за ноябрь (не полный):

— Компрессор «Вторчермет»: 8 700

— Лесозавод (два станка): ожидается, ~4-6 тыс.

— «Центральная», диагностика: 3 750

Итого: ~16-17 тысяч

Нужно: 150 000/месяц

Разрыв в девять раз.

Я мог бы сказать себе что начало положено. Это было бы правдой. Но это было бы и самоуспокоением.

Через семь месяцев — выплата четырёх миллионов двухсот тысяч. Процентами к тому моменту набежит ещё миллион. Итого — пять с лишним миллионов. Диагностикой промоборудования в Оршанске я не наберу и двадцати процентов от этой суммы.

Значит, не диагностикой.

Или не только диагностикой.

Я взял другой лист.

Что у меня есть:

1. Магия — диагностика оборудования без разборки

2. Инженерное образование нашего мира

3. Расписка и материалы Шевцова — юридическое давление на Корсакова

4. Горный отвод — нарушение, которое можно использовать

5. Месторождение на севере — 180+ миллионов по оценке Карпова

6. Связи: Горин, Трофимыч, Вахрушев, Миловановы

Я смотрел на пятый пункт.

Сто восемьдесят миллионов.

Не моих — пока. Месторождение на бумаге принадлежит поместью, но без лицензии, без капитала, без людей — это просто камни в земле. Карпов оценивал три года назад. Реальная стоимость разработки — неизвестна. Партнёр нужен. А единственный партнёр с деньгами и интересом в этом районе — Корсаков, который уже попытался его украсть.

Хорошо. Допустим, Корсакова убрать из уравнения. Что тогда?

Другой партнёр. С капиталом. С интересом к малым месторождениям. С достаточными связями чтобы заблокировать горный отвод Корсакова.

Миловановы — речной транспорт и логистика. Не добыча. Хотя логистику для разработки месторождения нанять можно.

Барсуковы — лесопереработка. Техника есть. Но они работают с Корсаковым.

Ладин — строительство. Оставил визитку, сказал «если что нужно». Строитель со своей техникой — это уже ближе к добыче.

Интересно.

Я поднял взгляд от листа. За окном стемнело. Прасковья Михайловна гремела на кухне.

Ладин оставил визитку сам. Это не случайность. Он что-то знает или что-то хочет.

Я достал визитку. «Ладин Евгений Петрович. Строительство и инфраструктура. Оршанск.» Телефон. Адрес офиса.

Позвонить? Сначала понять зачем.

Я убрал визитку и взял листок с расчётами снова.

Диагностика — это не выход. Диагностика — это пока. Пока я строю базу, пока формирую репутацию, пока держу видимость что «собрались». Реальные деньги — либо месторождение, либо что-то с инженерной магией в другом масштабе. Не частные котлы — промышленные объекты. Завод, не лесопилка.

Но для завода нужна репутация. А для репутации — время.

У меня семь месяцев.

Я написал в конце листа:

Ближайшие шаги:

— Карпов: найти, поговорить

— Горин: нотариус расписки, статус

— Шевцов: контакт (готов ли к встрече)

— Ладин: понять мотив

— Барсуковы: почему смотрели на меня как на переменную

Потом добавил ниже:

— Молодой из команды Корсакова: три-четыре месяца. Стадия 1 или артефакт.

Последнее я подчеркнул.

* * *

В субботу позвонил Трофимыч.

— Вахрушев хочет тебя на третий объект. Офисное здание на Промышленной, там трансформатор греется. «Электросбыт» смотрел — говорит, рабочий режим. Но хозяин не верит.

— Трансформатор?

— Сухой, трёхфазный. Старый, семьдесят седьмого года.

Семьдесят седьмой год. Значит, либо витки обмотки начинают замыкать между собой, либо изоляция деградирует неравномерно, либо магнитный сердечник. Год производства — это уже полвека. Любопытно.

— Когда?

— В понедельник устроит?

— В понедельник.

— Хорошо, — сказал Трофимыч. — И ещё. — Он помолчал. — К тебе звонил кто-то из «ТеплоСтроя».

— Ко мне?

— Через меня. Сказали что у них в Оршанске семь объектов на котельном сервисе. Хотят знать условия субподряда.

Я сел прямее.

— Субподряда.

— Ты находишь, они чинят. Диагностика — на тебе, руки — на них. Как с нами, только они крупнее.

— Какой процент предлагают?

— Не сказали. Хотят встречу.

«ТеплоСтрой» приезжали к Вахрушеву три раза и ничего не нашли. Потом пришёл я и нашёл за двадцать минут. Теперь хотят встречу.

— Скажите им — пусть пришлют список объектов и стандартные условия субподряда на почту. Потом увидимся.

— Ладно.

— И про трансформатор — я перезвоню Вахрушеву сам. Его номер у меня есть.

— Договорились, — сказал Трофимыч. И повесил трубку.

Я положил телефон на стол.

«ТеплоСтрой». Это уже не Трофимыч, не один ангар в промзоне. Это сервисная компания с семью объектами.

Если семь объектов — и на каждом хотя бы один диагностический выезд в квартал, при средней стоимости ремонта в тридцать-пятьдесят тысяч...

Я не стал досчитывать. Рано.

Сначала понять их условия. Потом решить нужно ли.

Одно точно: «ТеплоСтрой» пришли потому что я нашёл то, что они не нашли. Значит, репутация — не слова. Она уже работает.

За четыре заказа.

Я встал, подошёл к окну. Двор поместья. Голые деревья, припорошённый снежком сарай, «Ермак» под навесом.

Семь месяцев.

Диагностика котлов и станков не закроет долг. Но это деньги, которые я зарабатываю, а не трачу. И это первая нить — к репутации, к связям, к чему-то большему.

Первый рубль, — подумал я. — Дальше будет интереснее.

* * *

Карпов не брал трубку.

Я начал звонить в пятницу — сразу после того как пришли деньги от Вахрушева. Звонил в субботу. В воскресенье вечером — снова. Старый номер из тетради отца — тот, что три года назад дал Семён. После третьего звонка пришло смс: «Кто это?»

Я написал: «Алексей Вороновский. Сын Дмитрия Алексеевича.»

Тишина. Минут десять.

Потом: «Откуда этот номер?»

«Тетрадь отца. Мне нужно с вами поговорить о проекте на севере участка.»

Снова тишина. На этот раз — двадцать минут.

Потом телефон завибрировал. Звонок.

— Алексей Дмитриевич? — голос осторожный, не молодой.

— Да.

— Вы... — Он запнулся. — Вы нашли тетрадь?

— И отчёт. И записку. И всё остальное.

Он молчал несколько секунд.

— Я думал, вы не выберетесь из... — Он не договорил.

— Выбираюсь, — сказал я. — По-тихому. Нам нужно поговорить. Не по телефону.

— Я... сейчас не в Оршанске.

— Где?

— Екатеринбург. Работаю здесь.

— Когда можете приехать?

— Я не знаю, есть ли смысл приезжать. — В голосе появилось что-то — не страх, но осторожность. — Ситуация сложная.

— Понимаю. — Я выбрал слова аккуратно. — Алексей Евгеньевич, у меня есть вопросы только по геологии. Никаких имён, никакой политики. Только отчёт — что в нём сказано и чего в нём нет.

— Что значит «чего нет»?

— Значит, вы лучше меня знаете что там под землёй. Отчёт — рабочий вариант или финальный?

Молчание. Более долгое.

— Откуда вы знаете, что...

— Потому что мой отец был инженером, — сказал я, — и я тоже. По тексту видно, где была сокращённая версия.

— Позвоните мне через неделю, — сказал Карпов. — Я подумаю.

— Хорошо.

— И больше пока никому не звоните по этой теме, — добавил он. — Ни Горину, ни...

— Горин уже знает о встречах, — сказал я. — Он нотариус отца. Доверенное лицо.

— Хорошо. Через неделю.

Он отключился.

Я смотрел на телефон.

Живой. Говорит осторожно — значит, знает что его могут слушать или боится последствий. Или и то и другое. Но говорит. Это уже кое-что.

Рабочий вариант отчёта или финальный.

Я перечитал отчёт Карпова снова — уже в третий раз с тех пор как нашёл портфель. Текст был аккуратный, профессиональный. Концентрации указаны. Рекомендации — «детальное изучение». Цифры — ориентировочные, с оговорками.

Три оговорки на второй странице были похожи на страховку. Геологи так пишут когда хотят, чтобы официальный документ не противоречил тому, что они видели на самом деле.

Что, если реальные концентрации выше? Намного выше?

Сто восемьдесят миллионов по осторожной оценке.

Я убрал листы в папку.

Через неделю — звонок Карпову.

Пока — трансформатор на Промышленной и «ТеплоСтрой».

Первый рубль уже есть. Теперь — следующий.

* * *

В воскресенье после обеда я вскрывал замок в подвале.

Не из нужды — просто привычка. Ежедневная тренировка, пока не начало болеть за работой. Замок навесной, имперский, четыре штифта. Стоял на верстаке отца, прислонённый к тискам.

Семь секунд.

Я открыл, закрыл, снова.

Шесть с половиной.

В глубине подвала тихо — только котёл гудит. Тот же котёл, который я чинил в самый первый день. Фитинг держит. Система работает.

Я отложил замок и сел на скамью у верстака.

Подвал отца. Верстак ухоженный, тиски смазаны. Набор инструментов на стене — всё на своих местах, ничего лишнего. Он работал здесь руками, как я работал руками в своём мире. Другие руки, другое тело — но одна и та же привычка держать инструмент в порядке.

Я не думал об этом часто. Первые дни — некогда было, потом — намеренно не давал. Но иногда прихватывало: что это было за существо — Алексей-до-меня? Чем жил? Что думал? Почему прострация после смерти отца — Семён так и сказал: «Вы были не в себе».

Семнадцать лет. Нет матери, нет отца, долг, который нельзя отдать, и люди Корсакова приходят каждую неделю. Сломался бы кто угодно.

Я не сломался потому что попал сюда уже с другим комплектом. Тридцать восемь лет за спиной. Ещё два десятка проблем, которые казались непреодолимыми и всё равно решились.

Непреодолимых нет. Просто некоторые решаются дольше.

Сверху послышались шаги — Прасковья Михайловна ходила по кухне. Потом голос Семёна — что-то спросил, она ответила коротко. Запах жареного лука дошёл даже сюда.

Я поднялся и снял со стены рубанок. Старый, деревянная колодка, лезвие потемневшее но острое. Отец точил.

Положил обратно.

Взял замок с верстака.

Пять с половиной секунд.

Неплохо.

* * *

Вечером я позвонил Горину.

— Борис Евгеньевич, добрый вечер.

— Алексей Дмитриевич. — Голос ровный, деловой, даже в воскресенье. — Удачно, что вы позвонили. По нотариусу расписки — нашёл.

Я выпрямился.

— Кто?

— Иванченко Пётр Семёнович, контора на Гоголевской. Работает один, без партнёров. Пожилой. Я с ним разговаривал — он сначала отрицал, потом признал, что такая запись в реестре есть. Называть имена по телефону отказался.

— Он боится?

— Вероятно. Или не хочет связываться. Я его понимаю. — Горин помолчал. — Но он готов встретиться лично — с вами. Не со мной, и не с адвокатом.

— Почему только со мной?

— Потому что вы — сторона соглашения. Несовершеннолетний на момент сделки. Если речь пойдёт об оспаривании — у вас есть личный интерес, это другой разговор, чем у посредника.

Логично.

— Когда он может?

— Вторник, часть дня. Я дам адрес.

— Договорились.

— И ещё, — сказал Горин. — Материалы Шевцова. Я их просмотрел внимательнее. Там два документа которых я раньше не заметил — в отдельном конверте. Внутренняя переписка, не с юрисконсультом Корсакова, а с кем-то в самом банке. Имя не указано — только инициалы. «Г.В.»

— «Г.В.»?

— Да. Я не знаю кто это. Но переписка касается не блокировки счёта, а другого — речь о горном отводе. Дата — примерно за месяц до подачи заявки.

Я молчал несколько секунд.

— Значит, в банке было два человека, — сказал я. — Шевцов — по транзакции. «Г.В.» — по горному отводу.

— Это моя интерпретация. Не факт.

— Борис Евгеньевич, я правильно понимаю — это означает, что схема координировалась через банк? Не только долговое соглашение, но и горный отвод — через банк?

Горин помолчал.

— Возможно, — сказал он аккуратно. — Или «Г.В.» — консультант, который просто знал обе части. Без имени я не могу сказать точнее.

— Инициалы Г.В. в банке «Имперский Стандарт».

— Да. Если хотите — можно попробовать пробить через открытые реестры. Там бывают данные по руководящим должностям.

— Я попробую сам, — сказал я. — Вторник — который час?

— Десять утра.

— Буду.

Я убрал телефон.

«Г.В.» Кто-то в банке. Ещё одна нить.

Трое, не двое. Корсаков снаружи — долговое соглашение. «Г.В.» внутри — горный отвод. Шевцов — транзакция. Конструкция, не импровизация.

Я взял лист бумаги и написал схему.

Корсаков → «Г.В.» (банк, горный отвод) → Шевцов (транзакция) → заблокированный счёт

Потом ниже:

Неизвестно: Корсаков давал команду в банк напрямую или через «Г.В.»?

Потом:

Карпов — передал отчёт намеренно или нет?

Я смотрел на схему.

Три нити. Шевцов — напуган, но готов к контакту. Карпов — живой, в Екатеринбурге, ответил на смс. «Г.В.» — неизвестен, в банке, или уже нет.

Вторник — Иванченко. Нотариус расписки.

Через неделю — Карпов.

По «Г.В.» — поиск по реестру.

Я свернул лист и положил в папку.

За окном темно. Ноябрь держал температуру — не мороз, но промозгло. В камине потрескивало — Пётр натопил с вечера.

Семь месяцев.

Первый рубль есть. Нити есть. Контакты есть.

Теперь надо было тянуть аккуратно — не рвать, не торопить — и посмотреть что размотается.

Глава 8. Помеха

Трансформатор на Промышленной оказался старым ТМ-630, тысяча девятьсот семьдесят седьмого года выпуска. На кожухе — слой ржавчины поверх грязи, хомут крепления крышки подтянут проволокой вместо штатной гайки, и табличка с характеристиками, с которой кто-то аккуратно стёр последнюю строку. Видимо, чтоб не спрашивали лишнего.

— Вот, — сказал бригадир подстанции, Роман Игоревич, мужик лет пятидесяти в оранжевом жилете поверх телогрейки. — Гудит. По-разному гудит. Иногда ровно, иногда с биением. И напряжение на нагрузке скачет — не критично, но потребители жалуются. Завод рядом — у них станки с ЧПУ, не любят нестабильное питание.

— Когда последний раз масло меняли?

— Документация говорит — восемь лет назад. По факту — кто знает.

Я обошёл трансформатор по кругу, руки в карманах. Ноябрь в этом году злой — с утра упало до минус двенадцати, промзона продувается насквозь. Из ангаров напротив тянет соляркой и горячим металлом, где-то работает кузнечный пресс — раз в несколько секунд глухой удар, почти как пульс.

Я ничего не трогал. Просто стоял.

Трансформатор шумел. В буквальном смысле — гудел на шестьдесят герц, это норма. Но сквозь этот штатный гул что-то цеплялось. Пассивный фон давал картинку: медная обмотка под кожухом, масляная ванна — и в ней что-то не то. Не структурный дефект. Скорее... загрязнение. Вода в масле.

— Измерения влажности масла делали?

— Нет такого прибора.

— Понятно. Есть ещё что-то или только этот?

— Есть второй, резервный. Он не включён. В том же ряду, вон за забором.

— Покажите.

Резервный был в лучшем состоянии — тот же тип, но восьмидесятых годов. Его я прочитал быстрее: обмотка целая, масло чистое, переключатель нагрузки чуть заел, но это мелочь.

— Значит так, — сказал я. — Основной: в масле вода. Скорее всего через уплотнение расширительного бака — видите, сверху ржавые подтёки? Гул с биением как раз от этого, плюс частичный разряд на высоковольтной обмотке. Не критично сейчас, критично через полгода. Резервный: надо ввести, предварительно прокрутить переключатель ответвлений — заел на третьей позиции. Всё остальное в норме.

Роман Игоревич смотрел на меня с тем выражением, которое я уже научился распознавать. Не «не верю». Скорее «хочу проверить, но не знаю как».

— Это можно подтвердить без разборки?

— Влажность масла — лабораторный анализ. Возьмите пробу через пробку в нижней части — она под грязью, но есть. Частичный разряд — ультразвуковой детектор, пятнадцать минут работы. Если у Трофимыча нет, в «ЭнергоСервисе» на Заводской точно есть, они его в аренду дают.

— Сколько это встанет, если ремонт?

— Замена масла, переборка уплотнений, осушка — Трофимыч скажет точнее. Ориентировочно, месяц работы резервного, пока основной в ремонте. Стоимость масла плюс работа — в районе ста двадцати — ста пятидесяти тысяч, но это не мои цифры, это к нему.

Я достал телефон и набрал Трофимыча.

* * *

Трофимыч появился через сорок минут. Выслушал, походил вокруг трансформатора, понюхал воздух — буквально понюхал, как старый охотничий пёс — и посмотрел на меня.

— Откуда про воду в масле?

— По поведению. Биение нагрузки специфическое.

— Ладно. Роман Игоревич, берём пробу, везём на анализ, это три дня. Уплотнения под замену, масло полная замена. Резервный до этого момента под нагрузку — хватит, я смотрел.

Роман Игоревич кивнул.

На стоянке Трофимыч задержался у «Газели».

— Слушай. Ты понимаешь, что я не понимаю как ты это делаешь?

— Понимаю.

— Вопросов задавать не буду. Но если кто-нибудь серьёзный спросит — «чутьё» не прокатит. Магия реестровая?

— Класс Г. «Практического значения не имеет».

Он помолчал.

— Понятно. Имей в виду. — Трофимыч перевернул страницу ежедневника. — И ещё: «Оршанский метизный», главный инженер Соловьёв, мой знакомый. Хочет диагностику всего парка. Я сказал — спрошу у тебя.

— Буду. Когда скажешь.

Он сел в «Газель». Я пошёл к «Ермаку».

* * *

В Оршанск я приехал к половине десятого. Нотариус Иванченко, контора на Гоголевской — встреча в десять.

Гоголевская — тихая улица в центре города. Липы вдоль тротуара, сейчас голые, в наледи. Конторы, небольшой магазин, парикмахерская. Вывески сдержанные, не кричащие — тот сорт улицы, куда приходят по делу, а не чтобы погулять.

Нотариус Иванченко П.С. занимал второй этаж двухэтажного кирпичного дома. Табличка у входа — мелкая, металлическая, чуть покосившаяся. Звонок.

Пётр Семёнович оказался невысоким мужчиной лет шестидесяти пяти. Аккуратная бородка клином, очки с толстыми линзами, пиджак застёгнут на все пуговицы, хотя в конторе было тепло. Руки сложены на столе — крепко, как будто держат что-то.

Он посмотрел на меня. Потом ещё раз.

— Алексей Дмитриевич?

— Да.

— Вы… — он запнулся. — Простите. Я помню вашего отца.

— Знаю.

Я сел. Контора небольшая — два стола, стеллаж с папками, окно выходит на задний двор. Всё аккуратно до стерильности. Запах — старая бумага и что-то вроде лаванды.

— Борис Евгеньевич сказал, что вы хотите поговорить о расписке, — сказал Иванченко.

— Да.

— Я нашёл запись в реестре. — Иванченко сложил руки крепче. — Должен вам сказать прямо: я боялся что кто-нибудь придёт. Три года боялся.

— Корсаков?

— Не напрямую. Но человек который принёс расписку на заверение… он сказал кое-что. Не угрожал. Но было понятно что лучше не вспоминать об этом документе.

— Отец принёс расписку сам или через кого-то?

— Сам. Вот что странно — сам. Пришёл один, без сопровождения. Попросил заверить нотариально. Я заверил — всё законно, документ нормальный. Но через неделю пришёл другой. Сказал что от «заинтересованной стороны». Попросил не подтверждать факт заверения если спросят.

— Вы не подтвердили бы?

Иванченко смотрел на меня поверх очков.

— Я нотариус, молодой человек. Моя работа — документировать. Не скрывать. Я сказал этому человеку что реестровая запись существует и я не могу её уничтожить. Он ушёл. Больше не возвращался.

— Имя?

— Не представился. Лет сорока, деловой костюм, говорил тихо. — Иванченко помолчал. — Я сделал копию записи в реестре и спрятал у себя дома. На случай если страницу «потеряют».

Я кивнул.

— Вы готовы подтвердить факт заверения официально? Письменно или на суде если потребуется?

— Я думал об этом, — сказал он наконец. — Три года. Ваш отец был порядочный человек. Он пришёл ко мне потому что доверял нотариальному институту. Если я откажусь — я этот институт предам.

Это не был ответ «да». Но это был ответ «да».

— Пока ничего не нужно делать, — сказал я. — Пока только знать что вы готовы. Когда потребуется — я свяжусь через Горина.

Иванченко кивнул. Чуть расслабил руки на столе.

— Вы на него похожи, — сказал он. — На Дмитрия Алексеевича. Только взгляд другой.

— Это ноябрь, — сказал я.

Он посмотрел на меня — не понял. Я встал.

* * *

На улице было минус пятнадцать и ясно. Я прошёл до «Ермака», завёл двигатель, дал погреться. Запись в реестре есть. Нотариус живой и готов говорить. Расписка у меня. Шевцов жив, но молчит.

Схема трёхзвенная: Корсаков — «Г.В.» — Шевцов. База для давления есть, для суда пока нет.

Мне нужен Шевцов. Но Шевцов боится — и не без оснований.

Я вытащил телефон отца. Нашёл контакт «А.С.». Набрал.

Гудки. Три. Четыре. Пять.

— Алло, — сказал мужской голос. Тихий. Напряжённый.

— Антон Сергеевич. Это Алексей Вороновский.

Он не ответил сразу.

— Я слышу, — сказал Шевцов.

— Я только что от Иванченко. С Гоголевской.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что вам нужно знать: у меня есть расписка, нотариус подтверждает заверение, у Горина — банковские выписки и переписка с юрисконсультом Корсакова. Я не иду в суд завтра. Я строю дело. И мне нужно ваше показание — когда вы будете готовы.

— Вы понимаете чем это закончится для меня?

— Я понимаю чем это закончится если не сделать ничего. Через семь месяцев Корсаков потребует досрочного погашения, поместье уйдёт под залог, и все кто молчат — станут соучастниками молчания. Это уже не ваша история, Антон Сергеевич. Это история о том кто решил промолчать а кто нет.

Долгое молчание.

— Мне нужно время.

— Сколько?

— Я позвоню сам. Через неделю — полторы.

— Хорошо.

Он отключился.

Я положил телефон на пассажирское сиденье и смотрел в лобовое стекло. По Гоголевской шли люди — сгорбившись против ветра, руки в карманах. Обычный вторник.

Через неделю — полторы. Это не «да». Но это и не «нет».

* * *

До поместья я добрался к часу дня. Прасковья Михайловна поставила тарелку с супом без слов — просто поставила и ушла обратно на кухню. Я поел. В библиотеке лежал блокнот с расчётами.

Трансформатор на Промышленной: оплата по факту подтверждения диагноза — скорее всего в пятницу, когда придёт анализ масла. По новому договору с Трофимычем за сложный объект — двадцать три процента. Трофимыч назвал смету работы около ста двадцати тысяч. Значит — около двадцати шести — двадцати семи.

Не сказать чтоб много. Но это был пятый объект за две с небольшим недели.

Я перевернул страницу. Написал: «ТеплоСтрой» — семь объектов, условия письменно, не получены. Ниже: Соловьёв, метизный — ждать звонка. Ниже: Шевцов — неделя-полторы.

Перечитал список.

Пять направлений. Каждое движется — медленно, но движется. Месторождение — стоит, пока не выйдет Карпов. Схема подставы — основа собрана, не хватает Шевцова. Доход — растёт, но диагностикой долг не закрыть.

Я закрыл блокнот.

Нужен другой масштаб. Или нужно ускорить что-то из уже запущенного.

* * *

В среду приехал Семён. С вечера позвонил, сказал что заедет с бумагами по хозяйству. Приехал в десять — велосипед оставил у крыльца, пальто застёгнуто до верха, папка под мышкой.

Мы сидели в библиотеке. Семён выложил бумаги — коммунальные счета, подписанный протокол по котлу, какая-то переписка с управлением дорог по грунтовке вдоль участка.

— По дороге — это старый вопрос, — сказал он. — Дмитрий Алексеевич несколько лет добивался чтобы грейдировали. Ответа нет. Можно снова написать или оставить.

— Оставим пока. Что ещё?

— Завтра четверг. Придут люди Корсакова.

Я кивнул. Четверг — это знал.

— Андрей Семёнович и молодой?

— Как обычно.

Я помолчал. Молодой. Два раза — один и тот же нетипичный фон: на парковке у банка и в подвале поместья в прошлый четверг. На вечере у Миловановых был другой носитель — из сопровождения Корсакова. Итого три фиксации, два человека.

Артефакт или Скверна — на дистанции не определить. Нужен физический контакт.

— Семён, — сказал я. — Молодой — он как себя ведёт на осмотре?

— Молчит. Андрей Семёнович говорит, он только смотрит. Иногда берёт что-то в руки — документы, предметы. Андрей Семёнович этого, кажется, и сам не одобряет, но молчит.

— Как давно молодой появился в команде?

— Месяца три — четыре. Я вам говорил.

— Говорили. До него кто был?

Семён наморщился.

— Другой человек. Постарше. Тихий был, тоже молчал — но другая тишина. Этот — как будто что-то ищет. Тот — просто выполнял функцию.

— Почему сменились, не знаете?

— Не знаю. У Корсакова своя кухня.

Я положил ручку на блокнот.

— Завтра во время осмотра — не мешайте молодому. Пусть ходит где ходит.

Семён посмотрел на меня.

— Вы что-то планируете?

— Буду смотреть.

* * *

Четверг. Половина одиннадцатого.

«Аурус» Корсакова — точнее, один из — остановился у ворот поместья ровно в указанное время. Андрей Семёнович вышел первым: костюм, портфель, вежливое «доброе утро». За ним — молодой.

Я видел его третий раз. Лет двадцати пяти, тёмная куртка, короткая стрижка. Лицо — обычное. Движения — спокойные. Ничего примечательного. Если бы не фон.

Фон давал о себе знать сразу — как только они вошли за ворота. На расстоянии восемь-десять метров: лёгкая помеха поверх обычного механического шума. Не громко. Но это было. Как зернистость в картинке — отдельный сигнал, не металл, не электроника.

Я держал его в пассивном режиме.

Осмотр шёл по стандартной схеме. Андрей Семёнович сверял с протоколом: мебель, оборудование, состояние помещений. Молодой ходил следом. Иногда немного отставал.

В гостиной он остановился у камина. Взял с каминной полки пресс-папье с гербом. Покрутил в руках, поставил обратно.

Фон стал чуть ярче.

Интересно.

Когда он брал предмет — сигнал усиливался. Незначительно, но стабильно. Не реакция на металл в пресс-папье — я знал фон пресс-папье. Это было что-то в самом молодом.

Потом он подошёл ближе — к окну гостиной. Три метра. Я сидел в кресле у стены, делал вид что листаю бумаги.

На трёх метрах фон был уже не просто помехой. Это была система. Сложная, распределённая, слабая — но система. Не механика. Не электроника. Что-то живое — и одновременно машинное.

Вот ты как.

Я смотрел в бумаги.

Скверна. Не артефакт. Артефакт — это внешний объект, у него другая текстура, он как деталь привинченная снаружи. Это было изнутри. Вплетено в биологию. Распределено по системе.

Стадия первая или вторая — я не знал точно. Поведение у молодого — спокойное, никакой агрессии, никакой паранойи. Скорее первая или начало второй.

Три-четыре месяца назад появился в команде Корсакова. Значит — или уже был заражён когда пришёл, или заразился по ходу работы.

Кто его заразил? И зачем он здесь?

Андрей Семёнович подошёл ко мне.

— Алексей Дмитриевич, протокол на подпись.

— Минуту.

Я дочитал страницу которой не читал, взял ручку, расписался там где показал Андрей Семёнович. Стандартный еженедельный осмотр, всё в порядке, претензий нет.

— Спасибо, — сказал Андрей Семёнович.

Молодой в этот момент стоял у книжного стеллажа. Брал корешки — не вынимал, просто трогал. Методично. Слева направо.

Что он ищет?

— До следующей недели, Алексей Дмитриевич.

— До свидания, Андрей Семёнович.

Я проводил их до ворот. Молодой шёл последним. На крыльце он обернулся — не ко мне, просто посмотрел на фасад дома. Взгляд ровный.

Четыре метра. Фон устойчивый.

Они сели в машину. Я закрыл ворота.

* * *

Семён ждал в прихожей.

— Всё в порядке?

— В норме, — сказал я. — Семён, молодой что-нибудь спрашивал? Хоть когда-нибудь?

— Ни разу.

— Не представлялся?

— Андрей Семёнович один раз сказал «Максим» — то ли имя, то ли фамилия. Больше ничего.

Максим.

Я вернулся в библиотеку. Сел. Смотрел на стену с полками.

Скверна в одном из людей Корсакова. Три-четыре месяца на должности. Поведение — методичный осмотр объекта, тактильный контакт с предметами, интерес к северному направлению (которого в этот раз не было, но был раньше).

Три варианта.

Первый: молодой заражён случайно, Корсаков не знает.

Второй: Корсаков знает и использует носителя Скверны намеренно.

Третий: молодой заражён по приказу Корсакова — для чего-то конкретного.

Второй и третий — это уже другая игра. Это значит что Корсаков связан со Скверной напрямую.

Я не знал ответа.

Что я знал — молодой не виноват в том что с ним происходит. Стадия первая — два максимум. Личность ещё его. Но это ненадолго.

И вот тут была настоящая проблема.

Чтобы точно понять стадию и попробовать замедлить — нужен физический контакт. Рука, плечо. Прямой. На секунды — минимум.

Для человека который еженедельно приходит осматривать залог по договору — это слабо совместимо с «случайно коснулся».

Думай.

* * *

Вечером того же дня позвонил Трофимыч.

— Анализ масла с Промышленной пришёл досрочно. Лаборатория быстро сработала. Влажность — один целая три десятых процента. Предельно допустимое — ноль целых один. В тринадцать раз выше нормы.

— Значит, подтвердилось.

— Полностью. Роман Игоревич уже всё подписал, переводит оплату. Ваша доля — двадцать шесть тысяч четыреста. Завтра могу передать наличными или на счёт.

— Наличными, при встрече.

— Договорились. И вот ещё: Соловьёв с метизного сам звонил. Хочет вас видеть во вторник следующей недели. Я сказал — уточню у вас.

— Подтверди. Скажи: во второй половине дня, часа в три.

— Добро.

Я отложил телефон.

Двадцать шесть тысяч четыреста. За трансформатор на Промышленной. Плюс то что уже есть. Итого за ноябрь — если считать с завтрашним — около сорока трёх тысяч.

Потребность — сто пятьдесят тысяч в месяц только на проценты.

Разница кратная.

Диагностикой долг не закрыть. Нужен другой масштаб — или месторождение.

Карпов должен перезвонить на этой неделе или в начале следующей.

Я открыл блокнот. Написал под старыми записями:

Молодой (Максим?) — Скверна, стадия 1-2. Не артефакт. Найти повод для контакта.

* * *

Пятница. Трофимыч передал деньги в промзоне — конверт, наличные, всё пересчитано.

— Как метизный? — спросил я.

— Соловьёв серьёзный мужик. У него завод работает в три смены, оборудование старое наполовину, современное наполовину. Если справишься — рекомендует дальше сам, у него связи по всему региону. — Трофимыч помолчал. — Ты сколько объектов можешь в месяц тянуть?

— Зависит от объектов.

— Вопрос не праздный. «ТеплоСтрой» прислали условия?

— Ещё нет.

— Пришлют, я думаю, на следующей неделе. Там если брать субподряд — это уже не по одному объекту, это поток. Справишься с потоком?

Я подумал.

— Если объекты стандартные — да. Если каждый раз новый тип оборудования — нужно смотреть.

— Понял. Скажу им.

Я вышел из ангара. Ноябрь. Снег не шёл, но висел в воздухе — мелкая взвесь на грани дождя. Промзона дышала: солярка, железо, где-то сварка.

Двадцать шесть тысяч четыреста лежали в нагрудном кармане.

Первый — деньги с Промышленной. Второй — нотариус Иванченко готов говорить. Третий — молодой из команды Корсакова зафиксирован как носитель Скверны.

Три результата за семь дней.

Неплохо для мусорной магии.

Я дошёл до «Ермака», открыл дверь, сел. Завёл двигатель. На приборной панели горел индикатор температуры — двигатель ещё холодный.

Пока грелся — набрал в телефоне сообщение Горину: «Иванченко — состоялась встреча. Готов к официальному подтверждению. Детали при встрече. А.В.»

Отправил.

Положил телефон.

Теперь — ждать Карпова, ждать Шевцова, думать про молодого.

Очередь есть. Главное — не торопиться там где торопиться нельзя, и не тормозить там где тормозить незачем.

«Ермак» прогрелся. Я тронулся на выезд из промзоны — мимо складов, мимо синего ангара с красной дверью, мимо заправки на въезде.

Сорок километров до поместья. Пустое шоссе. Хвойный лес по обеим сторонам.

Помеха никуда не делась — просто стала понятнее.

Глава 9 — «Давление»

Соловьёв с «Оршанского метизного» оказался не тем, кого я ожидал.

По тому как Трофимыч сказал «хочет диагностику всего парка», я рисовал в голове что-то вроде Вахрушева — человека который посчитал убытки и понял что дешевле заплатить, чем ждать аварии. Ничего подобного. В приёмной ждал мужчина лет сорока, худой, с короткой бородкой, в рабочей куртке — не для вида, а реально замасленной. Директор в рабочей куртке — это или человек дела, или человек который хочет казаться человеком дела. Первая минута разговора расставила всё по местам.

— Три смены, — сказал Соловьёв прямо с порога, без рукопожатия. — Старое и современное пополам. Восемь лет до этого — ноль плановых остановок по техническим причинам. В прошлом году — три. В этом — пять. «ТехСервис» смотрит, ничего не находит, потом что-то встаёт. Хочу понять почему.

— Можно посмотреть?

— Зачем вы здесь.

Мы вышли в цех.

Завод шумел ровно и плотно — не надрывно, а с достоинством, как что-то настоящее. Длинные пролёты, потолки высокие, свет синеватый от ртутных ламп вперемешку с новыми светодиодными. Старые токарные рядами — и между ними, как чужаки на общей фотографии, современные обрабатывающие центры с ЧПУ. Пахло маслом, металлической стружкой и где-то в глубине — горелой резиной.

Я шёл и слушал.

Завод разговаривал. Не метафорически — он реально разговаривал через вибрацию в полу, через фон от станков, через характер сигнала каждого движущегося механизма. Токарный 1Б265 в третьем ряду давал чуть неровный фон — подшипник шпинделя, износ неравномерный, месяца полтора осталось. Обрабатывающий центр у западной стены работал чисто, но один из приводов тянул микродоли секунды — это в допуске, но запомнить стоит. Шлифовальный агрегат в конце второго пролёта издавал что-то интересное на высоких частотах — даже не звук, а ощущение: что-то там крепилось не так как должно.

Смотри не увлекись. Ты пришёл показать результат, а не устраивать себе экскурсию.

— Четыре аварии из пяти — что вставало? — спросил я.

Соловьёв чуть повернул голову.

— Два раза — токарные. Один — компрессорная. Один — шлифовка.

— Покажите шлифовальный.

Он посмотрел на меня секунду — проверял, вероятно, случайное попадание или нет. Потом развернулся и пошёл в конец второго пролёта.

Станок был старый, большой, с длинным рабочим столом и массивной стойкой. Чистый — явно обслуживают регулярно. Я остановился метрах в четырёх и не торопился.

Фон от шлифовального был многослойный. Привод шпинделя — нормально. Система охлаждения — нормально. А вот магнитный стол — там что-то не то. Конкретнее: сама плита исправна, механика сборки в порядке, но одна из направляющих втулок люфтит. Незначительно, почти нулевой зазор. Но при нагрузке и вибрации этот люфт резонирует.

— Вертикальный шпиндель не затрагивает, — сказал я. — Направляющая втулка под магнитным столом, правая сторона по ходу подачи. Зазор небольшой, под нагрузкой резонирует. На точности скажется раньше, чем заклинит — детали начнут выходить за допуск, смена начнёт переделывать.

Соловьёв молчал. Потом присел на корточки и заглянул снизу.

— Щуп есть? — спросил я оператора станка, который стоял чуть в стороне.

Тот принёс. Соловьёв взял сам, поковырялся.

Встал. Посмотрел на меня.

— Ноль-восемь.

— Я бы меньше половины допуска оставил для этого типа работ.

— Мы работаем в допуске.

— Пока. Втулка разбивается неравномерно. Здесь быстрее чем на других машинах — потому что нагрузку распределяет иначе. Месяц-полтора, и выйдет за предел. После этого — либо переделки, либо авария.

Он не ответил сразу. Смотрел на станок. Потом на меня.

— Дальше.

Мы ходили ещё час двадцать.

Я назвал шесть позиций. Подшипник шпинделя токарного в третьем ряду, направляющую шлифовального, два привода которые работали в допуске но с накапливающимся износом, клапан сброса на компрессорной — неполное открытие, загрязнение — и ещё один, самый интересный: старый горизонтально-расточной, стоявший у северной стены будто в отставке. На нём не работали — Соловьёв сказал «ждём запчасти». Я остановился рядом и почувствовал неправильное усилие в гидравлике — не механика, а гидравлика, давление неравномерное. Спросил: давно стоит? Оказалось — три месяца. «ТехСервис» заказал шток поршня. Но шток тут ни при чём.

— Уплотнение. Не шток, — сказал я. — Проверьте манжеты цилиндра подачи. Уплотнение в грибке, у вас там нестандартный типоразмер — старый, сейчас такие делают на заказ.

Соловьёв подозвал мастера участка. Они поговорили тихо. Мастер ушёл куда-то в глубину цеха.

Вернулся через десять минут с каталогом.

Нашли типоразмер за четыре минуты.

— Три месяца стоял, — сказал мастер, ни к кому конкретно.

— Плановых потерь сколько за квартал на этой машине? — спросил я у Соловьёва.

— Шесть-семь рабочих смен.

Умножить на среднюю выработку. Даже при минимальных ставках — цифра некомфортная.

Мы вернулись в приёмную. Соловьёв попросил кофе у секретаря — мне не предложил, что само по себе информация: человек думает, не вежливит.

— Хочу регулярную диагностику, — сказал он. — Ежеквартально. Плюс внеплановые по запросу.

— Условия через Трофимыча.

— Знаю. Но хочу понять принцип прежде чем подписывать. Вы делаете это без оборудования.

— Делаю.

— Как?

Я посмотрел на него. Вопрос был прямой, без игры — не разведка, любопытство инженера.

— Магия класса Г, — сказал я. — Официально считается бесполезной. Я бы поспорил.

Он поднял взгляд от кружки.

— Реестровая?

— Да.

— Я слышал что у Вороновских... — он запнулся. — Извините. Не моё дело.

— Ничего. Слышали правильно. Вот почему «ТехСервис» смотрит и не находит.

Секунда тишины.

— Хорошо, — сказал Соловьёв. — Свяжитесь с Трофимычем насчёт условий.

Мы пожали руки. Рукопожатие у него было как у директора с рабочими руками — крепкое, без демонстрации.

На выходе с завода я посидел в «Ермаке» пять минут, записал позиции в блокнот.

Шесть единиц. Пять — реальные проблемы, одна — потенциальная. Если Трофимыч возьмёт стандартный процент, мой итог по сегодняшнему дню — около девяти тысяч плюс-минус. Негусто. Но Соловьёв сказал «ежеквартально» — это уже другой разговор. Постоянный клиент, прямой выход на партнёров по региону.

«ТехСервис» не обрадуется.

Меня это не слишком беспокоило.

Я позвонил Трофимычу по дороге назад.

— Соловьёв хочет регулярно, — сказал я. — Ежеквартально плюс внеплановые. Шесть позиций сегодня, включая горизонтально-расточной который три месяца стоял — там уплотнение, не шток.

— Три месяца... — Трофимыч помолчал. — Они «ТехСервису» заплатили за диагностику?

— Вероятно.

— Это неудобно для «ТехСервиса».

— Вероятно.

Слышно было как он что-то делает в ангаре — лязг инструмента, потом тишина.

— Я переговорю с Соловьёвым, — сказал он. — Насчёт условий.

— Хорошо.

— На этой неделе ещё есть объект. Барсуков хочет встречу.

Я притормозил чуть сильнее чем нужно.

— Барсуков — это лесозавод?

— Он самый. Геннадий Тихонович. Позвонил сегодня утром.

Барсуковы работают с Корсаковым. Геннадий Тихонович на вечере Миловановых смотрел на меня как на переменную в уравнении.

— Чего хочет?

— Диагностику сушильных камер. Говорит: три агрегата, немецкой сборки старых годов. Регулярно встают — «нет логики в поломках». Звучит по вашей части.

— Когда?

— Пятница, если удобно. Я ему так и сказал.

Пятница. Два дня. Достаточно времени чтобы подумать, мало — чтобы накрутить себя.

— Хорошо, — сказал я. — Пятница.

* * *

В поместье вернулся около шести. Ноябрьское небо уже совсем тёмное, фонарь над въездом горел, Пётр убирал снег с дорожки — немного, первый лёгкий снег, на следующий день должен был растаять.

— Письмо вам, — сказал он, не поднимая головы. — Семён в библиотеке.

Письмо лежало в прихожей на столике у зеркала. Конверт плотный, кремовый, сургучная печать — орёл с опущенными крыльями, буква «К» в картуше.

Вот как.

Я взял конверт, не торопясь разделся, прошёл в библиотеку.

Семён сидел за столом с бумагами по хозяйству — расходы на котёл, что-то про дрова. Поднял взгляд.

— Видели?

— Вижу.

Я сел в кресло, положил конверт на колено. Сургуч целый. Письмо привезли — не прислали почтой, значит, кто-то из людей Корсакова заезжал. Плановый визит в четверг был. Сегодня вторник. Внеплановый.

Интересно.

Вскрыл. Один лист, плотная бумага, короткий текст.

> «Уважаемый Алексей Дмитриевич.

>

> Полагаю, было бы разумным обсудить ряд практических вопросов, связанных с управлением вашими обязательствами, в неформальной обстановке.

>

> Приглашаю вас отобедать в пятницу, в час дня, в моём городском доме (Набережная, 7).

>

> Ответа не требуется — буду рад вашему присутствию.

>

> И.В. Корсаков»

Я прочитал ещё раз.

Ответа не требуется.

Это не приглашение. Это вызов, оформленный вежливыми словами. «Буду рад вашему присутствию» — значит, ваше присутствие ожидается. «Ответа не требуется» — значит, ваш ответ не предусмотрен.

— Семён.

— Слушаю.

— Что вы знаете об этом доме? Набережная, семь.

Семён сложил руки на стол.

— Городской особняк Корсаковых. Используется как деловая резиденция — когда Игорь Владимирович не в Москве. Бывает здесь раз-другой в месяц. Обедают там... — он помолчал. — Это не для ровни. Туда зовут когда хотят показать вес.

— Понятно.

Я посмотрел на письмо.

В пятницу в час дня я должен быть у Барсукова. Трофимыч так и договорился.

Совпадение? Вряд ли. Корсаков знает о Барсукове и о том, что его заводы — потенциальные заказчики. Это не сложно узнать: Барсуковы с ним работают, Барсуков меня видел на вечере Миловановых. Письмо могли везти с утра — или Корсаков знал о Барсукове раньше, чем тот позвонил Трофимычу.

Либо совпадение. Либо Корсаков хочет посмотреть: явлюсь ли. Что выберу.

— Семён, у меня вопрос.

— Да.

— Вы давно работаете с людьми Корсакова, которые сюда ездят. Андрей Семёнович — вы с ним говорите, когда они приходят?

— Немного. По делу — осмотр, подписи. Иногда по хозяйству спросит.

— Что конкретно спрашивает?

Семён не ответил сразу. Смотрел на стол.

— Про дом спрашивает. Как топится. Нет ли протечек. Один раз спросил — закрыт ли кабинет после... после Дмитрия Алексеевича.

— Что вы ответили?

— Сказал — закрыт. По-другому не мог.

Кабинет, который я вскрыл в первые недели. Который после этого держал закрытым, но уже вскрытым — тайник пустой.

Если Андрей Семёнович зайдёт и проверит...

Нет. Они не заходили в кабинет. Иначе разговор уже был бы другой. Расписки там нет — она у меня. Телефон тоже. Тайник пустой, но выглядит нетронутым.

— Вы ему говорили что я здесь работаю? Езжу в город?

Семён поднял взгляд.

— Нет. Он не спрашивал о вас напрямую — только о доме. Я о вас не говорил.

— Спасибо.

Вопрос об утечке через Семёна я давно поставил себе в список — проверить аккуратно. Сегодня проверил. По реакции — ничего не почувствовал фальши. Человек устал, осторожен, не играет. Но полностью закрыть этот вопрос можно только через поступки.

Подождём.

* * *

В среду утром позвонил Карпов.

Я сидел в подвале с замком — тренировка, пять попыток подряд, последняя вышла чуть за четыре секунды. Телефон завибрировал в кармане комбинезона. Незнакомый номер, но не незнакомый.

— Алексей Дмитриевич, — сказал он. Голос осторожный, тихий, как будто звонил из места где нежелательно говорить громко.

— Алексей Евгеньевич.

— Вы звонили. Несколько раз.

— Звонил.

— Я... хотел сначала убедиться. — Он помолчал. Три секунды, не меньше. — Горин сказал что вы надёжны.

— Горин — нотариус семьи. Его слово вам достаточно?

— Достаточно. — Карпов, кажется, что-то решил. — Вы спрашивали про отчёт. Рабочий или финальный.

— Да.

— У меня есть оба. Финальный — тот что в портфеле. Рабочий — у меня. Там есть вещи которые в финальный не вошли.

Я встал с табурета, прошёл к полке. Не потому что надо — просто трудно слушать такое сидя.

— Что не вошло?

Молчание. Долгое — секунд семь.

— Я не хочу об этом по телефону, — сказал он наконец. — Это не про месторождение. Вернее, не только про него.

— Тогда как?

— Можете приехать?

— В Екатеринбург?

— Да. Если у вас есть возможность. Не срочно — но... — он помолчал. — В течение недели-двух. Лучше раньше.

Восемь часов езды туда. Или через Москву лететь.

— Что случится через две недели?

— Ничего конкретного. Просто... я три года сидел и не звонил. Теперь звоню. Понимаете?

Понял. Три года молчал потому что страшно. Сейчас решился — и хочет пока не перестал.

— Хорошо, — сказал я. — Недели через две. Я согласую время.

— Хорошо. Я... пришлю адрес на этот номер. Мессенджером, не смс. Там зашифровано.

— Добро.

Он отключился.

Я постоял с телефоном.

В рабочий не вошло. Не только про месторождение.

Карпов боится три года — и не из-за месторождения. Там что-то ещё. Что-то что он видел, когда работал на севере участка — или что узнал уже после.

Записал в блокнот: «Карпов — Екатеринбург, ~2 недели».

* * *

В четверг — плановый визит.

Андрей Семёнович приехал один. Без молодого.

Я заметил это сразу — вышел на крыльцо в восемь сорок пять, как обычно, и увидел машину Корсакова. Из неё вышел только Андрей Семёнович. Осмотрелся, кивнул мне — сдержанно, вежливо.

— Алексей Дмитриевич.

— Андрей Семёнович. Что-то изменилось?

— Максим заболел, — сказал он просто. — Острая простуда, температура. Я один сегодня.

Максим.

Я запомнил имя — оно совпало с тем, что я предполагал. Молодой. Носитель Скверны.

— Жалко, — сказал я.

— Молодой, — вздохнул Андрей Семёнович. — Первый год серьёзно работает, а уже третья болезнь. Иммунитет, наверное.

Иммунитет. Или Скверна стадии 1-2 — сбои терморегуляции, общее воспалительное состояние.

— Пройдём?

Мы прошли по обычному маршруту. Котёл, подвал, техпомещения, двор. Андрей Семёнович записывал в блокнот — аккуратно, без торопливости. Подписал акт, я расписался в своём экземпляре.

У машины он задержался.

— Алексей Дмитриевич. Игорь Владимирович передал — вы получили письмо?

— Получил.

— Хорошо. — Помолчал. — Он будет рад вас видеть.

Не «надеется на ваше присутствие». Он будет рад. Лично от Корсакова.

— Передайте — буду стараться.

Андрей Семёнович сел в машину. Я смотрел как она выезжает за ворота.

Максим заболел. Впервые за все визиты — не приехал.

Это ничего не говорило само по себе. Болеют люди. Но что-то в этом было — маленькая деталь, которую я не мог пока положить куда надо.

* * *

Вечером я думал о пятнице.

Барсуков — лесозавод, сушильные камеры. Три немецких агрегата старых годов. Реальный заказ, реальные деньги. Трофимыч договорился.

Корсаков — обед в час дня. Городской особняк, Набережная, 7. «Ответа не требуется».

Оба в пятницу.

Я сидел в библиотеке за финансовой таблицей, которую вёл в блокноте. Итог ноября на сегодня — сорок три тысячи. Плюс Соловьёв — там ещё в расчёте, Трофимыч подтвердит. Плюс Барсуков — если всё идёт по плану, ещё что-то. Но общая картина не менялась. Сто пятьдесят тысяч в месяц проценты. В декабре — то же самое. Потом январь. Февраль. И так до конца срока.

Диагностикой долг не закрыть. Я это понял ещё в первые недели и с тех пор не обманывался. Нужно месторождение или другой масштаб. Месторождение — ждёт Карпова. Карпов — ждёт встречи. До встречи — две недели.

Два разных пути к Корсакову.

Один — через юридическую сторону: Горин, Иванченко, Шевцов, расписка, «Г.В.», горный отвод. Медленно, аккуратно. База копится. При удаче — через пару месяцев можно предъявить.

Второй — сам Корсаков приглашает на обед.

Умный человек не ходит на обед к тому кто хочет забрать его дом.

С другой стороны — умный человек не отказывается от возможности посмотреть противнику в глаза.

Я закрыл блокнот.

Схожу.

Не потому что он «ожидает». А потому что мне самому нужно понять — что именно он знает. Насколько далеко зашёл. Что за этим приглашением.

И ещё одна вещь.

Максим — носитель Скверны — заболел. Корсаков приглашает меня в пятницу. Если Максим к тому времени выздоровеет и окажется на Набережной, 7 — у меня будет шанс. Три метра при разговоре. Возможно, больше при нужном предлоге.

Физический контакт. Рукопожатие. Плечо.

Запись в блокноте про «найти повод для контакта» стояла уже несколько дней. Это мог быть этот повод.

* * *

Пятница началась рано.

Я выехал в Оршанск в начале десятого. Лесозавод Барсукова находился на западном выезде — не в промзоне, а чуть в стороне, собственная территория с забором и воротами. Старый лесозавод, перестроенный и расширенный — новый деревообрабатывающий корпус рядом со старым, территория ухоженная.

Меня ждали. Охранник открыл ворота без вопросов, провожатый — молодой паренёк в спецовке — встретил у проходной.

Барсуков ждал в конторе.

Тот же, что на вечере Миловановых — лицо всегда чуть напряжено, плотный, лет под шестьдесят. Только здесь он был другим — на своей территории, без светских обёрток. Просто директор на заводе. Со своим весом.

— Алексей Дмитриевич. — Рукопожатие крепкое, взгляд прямой. — Слышал о вас от Трофимыча. Слышал и от других.

— Хорошее слышали?

— Разное, — сказал он без улыбки. — Но по существу — хорошее.

Мы пошли в сушильный корпус.

Три камеры — длинные, высокие, вдоль северной стены. Немецкая сборка старых годов, это чувствовалось сразу: немцы делали основательно, с запасом, с хорошим металлом. Сорок лет этим камерам, минимум. Работали как часы — пока не перестали.

— С какой начнём? — спросил я.

— Которая чаще останавливается. Средняя.

Я подошёл к средней.

Камера была выключена — для осмотра. Я встал в метре от обшивки и начал слушать.

Статичная система слышится иначе чем работающая. Слабее, детали меньше различимы. Но у этих камер была конкретная механическая архитектура — приводы вентиляторов, клапаны регуляции, нагревательный контур, система автоматики. При работающей системе это было бы как читать открытую книгу. При выключенной — как читать её через матовое стекло.

Нагревательный контур — штатно. Вентиляторы — штатно. А вот система автоматики давала что-то интересное. Электрика. Что-то в блоке управления.

— Включите на минуту?

Барсуков кивнул оператору.

Камера зашумела. Вентиляторы запустились. И сразу стало понятно — один из клапанов регуляции работал с задержкой. Маленькой, но стабильной. Это влияло на распределение температуры в объёме — неравномерно, погрешность накапливалась. При длинных циклах камера уходила за технологический допуск.

Но это не основная причина.

Блок управления — там что-то с контактной группой. Окисление на переходных клеммах. При вибрации и температурных перепадах — периодическая потеря сигнала. Камера видела это как ошибку, останавливала цикл, требовала ручного перезапуска.

— Выключите.

Тишина.

— Два момента, — сказал я. — Клапан регуляции левой зоны — задержка срабатывания, около секунды. Это меняет температурный профиль. Проверьте привод клапана — вероятно, накопился износ в шестерёнке редуктора. Второе — блок управления. Контактная группа в шкафу, переходные клеммы. Окисление. При вибрации теряет сигнал, система интерпретирует как ошибку и останавливает цикл. Это и есть ваши «нелогичные остановки».

Барсуков смотрел на меня.

— Стоит?

— Замена клапанного привода — несложно, запчасть стандартная. Клеммный блок — почистить контакты и при необходимости заменить колодки. Работа на день.

— Остальные камеры?

Мы прошли ещё две.

Левая — там был привод вентилятора с нарастающим износом, месяца два-три осталось. Ничего критичного прямо сейчас, но плановый ремонт лучше до остановки. Правая оказалась в хорошем состоянии.

Барсуков слушал молча, записывал.

На выходе из корпуса он остановился.

— Трофимыч говорит — вы берёте процент от заказа.

— Да.

— Мне это неудобно. У меня свои мастера, своя бригада. Я хочу платить за диагностику отдельно, фиксированно.

Интересно.

— Условия — через Трофимыча. Он ведёт финансовую часть.

— Знаю. Но хочу понять вашу позицию.

Я посмотрел на него.

Барсуков работает с Корсаковым. Барсуков смотрел на меня как на переменную. Барсуков предлагает условия напрямую, в обход установленной схемы.

— Мне удобна схема с Трофимычем, — сказал я. — Если у вас есть встречное предложение — он его передаст.

— Хорошо, — сказал Барсуков без паузы. — Тогда через Трофимыча.

Мы пожали руки. Он смотрел на меня при рукопожатии чуть дольше чем нужно.

— Вы хорошо держитесь, — сказал он неожиданно. — С учётом обстоятельств.

— Стараюсь.

— Отец ваш тоже держался. — Он отпустил руку. — До конца.

Я не сразу ответил. Потому что не понял — это был комплимент, предупреждение или что-то третье.

— Спасибо, — сказал я.

* * *

В начале первого я нашёл Набережную, 7.

Городской дом Корсакова стоял на углу — особняк дореволюционной постройки, отреставрированный без потери характера. Высокие окна, тёмный кирпич, ограда кованая с коваными же воротами. На воротах — небольшая табличка, без надписи, только герб: орёл с опущенными крыльями.

Ворота были открыты.

Я припарковал «Ермак» у обочины, вышел. Секунду постоял.

Ты сам решил идти. Значит идёшь.

На крыльце стоял мужчина — лет сорока, в тёмном костюме, без форменного ничего. Охрана, судя по осанке.

— Алексей Дмитриевич Вороновский?

— Он самый.

— Прошу.

В доме пахло деревом и старым камнем — не затхлостью, а именно прожитостью. Ковёр в коридоре тёмно-бордовый, рисунок геометрический. Картины на стенах — не для интерьера, а просто картины, кто-то их выбирал по вкусу.

Меня провели в столовую.

Стол на четыре персоны, но накрыт на двоих. Корсаков уже сидел — встал когда я вошёл, что само по себе жест.

— Алексей Дмитриевич. Рад что пришли.

— Игорь Владимирович.

Мы пожали руки. Обычное рукопожатие, ничего лишнего. Я успел за эту секунду просканировать — Корсаков чистый. Никакого нетипичного фона. Ни Скверны, ни ничего.

Он не носитель. Он — источник. Или посредник. Это разные вещи.

Сели.

За едой — суп, второе, всё без претензий, нормальная домашняя кухня на хорошем уровне — Корсаков говорил о погоде, о дороге, о том что Оршанск последние годы немного вырос. Светский разговор ни о чём, пока официант не убрал тарелки и не принёс кофе.

Потом Корсаков отпил кофе, поставил чашку и посмотрел на меня.

— Вы, я слышал, нашли себе дело.

— Работаю по специальности.

— Говорят, неплохо получается. — Без тона, нейтрально. — Соловьёв доволен. Вахрушев тоже.

Значит, знает. Следит, или просто разговаривает с теми с кем разговаривает. Оршанск маленький.

— Стараюсь оправдать доверие, — сказал я.

— Магия класса Г. — Корсаков поставил чашку. — Я слышал что у Вороновских что-то такое есть. Думал — формальность. Записали как что-то, потому что протокол требует. А оно, оказывается, работает.

— Работает.

— Любопытно. — Он не спрашивал — констатировал. — Значит, вы намерены работать. Зарабатывать.

— Намерен.

— Хорошо, — сказал он. — Это разумно. Я уважаю людей которые берут ситуацию в руки.

Он отпил кофе. Поставил чашку.

— Но я хочу, чтобы вы понимали практическую сторону.

Вот оно.

— Пункт одиннадцатый, четыре, — сказал я.

Он посмотрел на меня без удивления. Только чуть медленнее чем надо — взял чашку, отпил.

— Вы читали соглашение внимательно.

— Нотариус помог.

— Горин, — сказал он. Не вопрос.

— Горин.

— Да. — Корсаков кивнул. — Борис Евгеньевич дотошный человек. Это его достоинство. — Он поставил чашку. — Пункт одиннадцать, четыре — это защита интересов кредитора. Стандартная практика.

— Для стандартных долгов — наверное.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду что условия были написаны так, чтобы выплата была невозможна, — сказал я. — Ни через доходы, ни через продажу активов без вашего согласия. Это не кредит. Это переход имущества с отсрочкой.

Он смотрел на меня. Долго — секунд пять.

Он оценивает. Проверяет: откуда это. Горин рассказал? Я сам додумался? Есть ли за мной кто-то серьёзный?

— Это ваша интерпретация, — сказал он спокойно.

— Нотариальная. Горин так же формулирует.

— Горин нотариус. Суд решает иначе.

— Суд решает по доказательствам.

Тишина.

Корсаков не изменился в лице — это и было интереснее всего. Не напрягся, не стал холоднее. Просто сидел с тем же выражением: умный, усталый, оценивающий. Как будто я сказал что-то интересное, а не что-то угрожающее.

— Алексей Дмитриевич. — Голос ровный. — Вы молодой человек в трудной ситуации. Я не ваш враг. Ваш отец принял ряд решений — неудачных. Я предлагал выход, он отказался. Это его право. Результат — то что есть.

— Он отказался потому что знал чем это кончится, — сказал я.

— Может быть. — Он не спорил. — Но это прошлое. Я говорю о настоящем. У вас есть семь месяцев. Вы умный человек, я вижу — умнее чем я думал. Но семь месяцев — это семь месяцев. Диагностикой оборудования тело долга не закрыть. Вы и сами это знаете.

— Знаю.

— Тогда давайте говорить прямо. — Он откинулся на спинку кресла. — Я хочу землю на севере участка. Не весь участок — конкретно север. Я готов закрыть долг полностью. Тело и проценты. Чистый документ, без обременений. Поместье остаётся вам.

Вот оно.

Я взял чашку. Кофе успел немного остыть.

— Почему север?

— У меня там деловой интерес.

— Геологический?

Корсаков не ответил сразу.

— В том числе.

— Значит, вы знаете о месторождении.

— Алексей Дмитриевич. — В голосе что-то изменилось — едва заметно. — Это не месторождение которое будет рентабельно разрабатывать в ближайшие годы. Рынок, логистика, издержки — не сходится. Ваш отец был оптимистом.

— Карпов не был оптимистом. У него промышленные концентрации в отчёте.

Корсаков посмотрел на меня.

Значит, он знает что я читал отчёт. Или просто предполагал что я его найду.

— Карпов хороший геолог, — сказал Корсаков. — Отчёт честный. Месторождение есть. Но рентабельность разработки — другой вопрос.

— Тогда зачем вам земля?

— У меня там есть другой интерес. Не геологический.

— Какой?

Он не ответил. Взял чашку, поставил обратно.

— Это уже детали которые в наш разговор не входят. Предложение простое: север участка — долг закрыт. Вы свободны.

Я смотрел на него.

Он говорит «не месторождение». Говорит «другой интерес». Что там на севере кроме месторождения? Карпов сказал «рабочий отчёт содержит вещи которые в финальный не вошли». Максим при каждом визите смотрел на север. Три года Корсаков ждал и не брал землю силой — хотя мог бы создать условия раньше.

Что там?

— Мне нужно подумать, — сказал я.

— Конечно. — Корсаков кивнул, как будто ожидал именно этого. — Возьмите время. Предложение не ограничено по сроку.

— Ограничено семью месяцами.

— Да. Соглашение есть соглашение. Но до этого срока — думайте.

Мы встали. Пожали руки — снова, стандартно. Корсаков проводил до коридора.

У выхода я остановился.

— Игорь Владимирович. Максим не приехал в четверг. Передайте — пусть выздоравливает.

— Передам, — сказал Корсаков. Чуть медленнее чем надо. — Молодёжь не умеет беречься.

Вышел на крыльцо.

Охранник проводил до ворот.

Я сел в «Ермак», завёл мотор, поехал.

Не на имя. На то, что я его знаю.

На выезде из города остановился у обочины. Достал блокнот.

«Корсаков — хочет север. Не месторождение — что-то ещё. Знал об отчёте. Знает о Карпове (вероятно). Максим: замешательство на упоминание. Знает про болезнь — или удивился что я знаю имя?»

Посмотрел на запись.

Поставил ниже: «Карпов — раньше двух недель. Позвонить, договориться».

И ещё ниже, отдельно: «Барсуков: "отец держался до конца". Что он имел в виду?»

Закрыл блокнот. Выехал на трассу.

Ноябрь заканчивался. Снег не таял — зима приходила раньше срока.

Глава 10. «След»

Воскресенье кончилось без событий.

Я прогнал замок восемь раз подряд — последние три уже на автопилоте, четыре секунды плюс-минус полсекунды в зависимости от концентрации. Потом поел, прочитал половину справочника по горному праву из библиотеки отца и лёг спать раньше обычного.

Перед сном лежал и думал про Корсакова.

«Другой интерес, не геологический.» Что это вообще значит? Месторождение нерентабельно — ладно, допустим. Но тогда зачем весь этот театр с долгом, с подставой отца, с еженедельными визитами? Ради чего-то что лежит в земле, но не золото и не россыпь. Или над землёй. Или под землёй, но глубже.

Ответа не было. Карпов знал бы — но Карпов в Екатеринбурге и ждёт встречи лично.

Я перевернулся на бок и закрыл глаза.

* * *

Понедельник начался со звонка в половину девятого.

Номер незнакомый — городской, оршанский. Я взял трубку.

— Вороновский? — голос тихий, мужской, слегка сиплый. Будто человек давно не разговаривал или, наоборот, слишком много.

— Он самый.

Слышно было дыхание — не частое, но напряжённое.

— Это Шевцов. Антон Сергеевич. Вы звонили.

Я сел на кровати. За окном ещё темно — декабрь, рассвет после девяти.

— Звонил. Рад что сами вышли на связь.

— Мне нужно с вами встретиться. — Голос у него был тихий. — Сегодня, если можно.

— Можно. Где?

Снова молчание — секунды три, не меньше. Шевцов что-то обдумывал или проверял не один ли он в комнате.

— Есть кафе на Речной. «Якорь», это в конце улицы, ближе к мосту. В одиннадцать.

— Буду.

Сбросил звонок. Посидел с телефоном в руке.

Раньше срока. Договаривались на неделю-полторы. Прошло три дня. Значит что-то случилось. Либо испугался ещё больше и решил выговориться, либо испугался совсем другого и теперь бежит вперёд.

Второй вариант интереснее. И тревожнее.

Встал, оделся, спустился на кухню.

Прасковья Михайловна поставила перед ним тарелку с кашей и вышла, не говоря ни слова. Умный человек.

Я ел и думал как строить разговор.

* * *

В десять двадцать «Ермак» выехал за ворота поместья. Дорога обледенела за ночь — первый декабрьский заморозок лёг поверх вчерашней оттепели. Я вёл аккуратно, держал скорость, на поворотах заранее сбрасывал.

Оршанск встретил серым небом и пустыми улицами понедельничного утра. Речная оказалась в новой части города — раньше я там не бывал. Типовые пятиэтажки, гаражный кооператив, потом ниже к реке — частный сектор с заборами. Кафе «Якорь» нашёл по синей вывеске над дверью: буква «Я» целая, не мигает, в отличие от «Центральной».

Припарковался через дорогу. Посидел в машине минуту, просканировал здание.

Механика внутри скудная — холодильник, кофемашина, какая-то настенная вытяжка. Людей по электронике трое, не больше: телефон за стойкой и два где-то в зале. Охранной электроники нет. Хорошо.

Вошёл.

Зал небольшой, столиков восемь. Деревянные панели на стенах, морская тематика из прошлого — штурвал, засушенная морская звезда под стеклом, репродукция с парусником. Запах кофе и жареного теста.

Шевцов сидел в дальнем углу. Спиной к стене, лицом ко входу — правильно.

Я узнал его сразу. Лет пятидесяти, худощавый, в сером свитере под горло. Лицо осунувшееся. Волосы с залысинами, зачёсаны назад. Перед ним стояла кружка — судя по виду, уже вторая или третья.

Шевцов проводил меня взглядом от двери до стола. Встать не попытался.

— Садитесь, — сказал он вместо приветствия.

Я сел напротив. Подошла девушка с блокнотом — он взял кофе, она ушла.

Шевцов смотрел на него — изучал, взвешивал. Потом:

— Вы похожи на отца. Взгляд тот же.

— Говорят.

— Он тоже вот так умел — сидеть и молчать, пока другой сам не скажет. — Шевцов усмехнулся невесело. — Я три дня думал, звонить или нет.

— Что решили?

— Вы же видите. — Он обхватил кружку обеими руками. — Когда вы мне позвонили и назвали то что знаете — я понял, что выбора нет. Или я говорю с вами, или жду пока придут другие.

— Другие — это кто?

Шевцов помолчал.

— Я работал в банке восемь лет. Управляющий операциями — это звучит солидно, на деле: я знал кто что переводит, когда и куда. Большой банк — это большие деньги, а большие деньги — это всегда люди которым есть что скрывать. — Он поднял взгляд. — Три года назад мне дали задание. Не Корсаков. Корсаков — он снаружи. Задание дали изнутри банка, сверху. Горин Вячеслав Евгеньевич, заместитель председателя по операционной деятельности.

«Г.В.»

Горин. Борис Евгеньевич — мой нотариус. Вячеслав Евгеньевич — банкир. Одна фамилия, одно отчество у отца. Совпадение? Или нет. Запомнить.

Я ничего не сказал. Просто ждал.

— Он пришёл ко мне лично. Не через документ, не через систему — лично, в кабинет, закрыл дверь. Сказал: поступит заявка от юрлица «Корсаков и партнёры» на горный отвод. Проследи чтобы она прошла без задержек. И ещё: когда у Вороновского подпишут долговое — счёт заблокировать на трое суток, потом разблокировать. Техническая причина — на твоё усмотрение.

Принесли кофе. Я не двинулся.

— Я спросил зачем. Горин сказал: «Не твоё дело». — Шевцов поставил кружку на стол. — Я понял что это не просто услуга Корсакову. Горин сам по себе такие вещи не делает — он человек осторожный, системный. Значит, кто-то попросил его. Кто-то, кому он не мог отказать.

— Вы пытались выяснить кто?

— Пытался. Аккуратно. Через три месяца понял что нащупал что-то не то и перестал. — Шевцов провёл рукой по лицу. — Горин ушёл из банка через год после этого. Тихо, по собственному. Сейчас живёт в Москве, я проверял. Банк сменил двух председателей, политика поменялась — про тот эпизод все давно забыли. Кроме меня.

— И кроме тех кто его организовал.

— Да.

Я взял кофе. Отпил.

— Антон Сергеевич. Почему вы сейчас? Три года молчали, отцу дали только имя в тетради — и то косвенно. Почему сейчас?

Шевцов долго смотрел на штурвал на стене.

— Потому что две недели назад я получил звонок. Номер скрытый. Голос незнакомый, мужской. Сказал: «Антон Сергеевич, вы разумный человек. Некоторые вещи лучше забыть окончательно». И всё — положил трубку. — Он остановился. — Никаких угроз. Просто напомнил что я есть и что он про меня знает.

— Две недели назад — это до моего звонка?

— За несколько дней до.

Интересно. Кто-то знал что я рою. Или просто страховался на случай если начнёт рыть.

— Вы готовы дать показания? Официально, письменно?

Шевцов помолчал. Долго.

— Дать показания против кого? Корсакова? — Он покачал головой. — Я не видел Корсакова. Я получил задание от Горина — и выполнил его. Горин сейчас в Москве. Связь между Гориным и Корсаковым — ваша работа, не моя.

— Но вы подтвердите что задание было? Что деньги убрали намеренно?

— Подтвержу. Есть внутренние документы — не всё почистили, когда уходили. Я кое-что сохранил. — Он поднял взгляд. — На случай если понадобится защититься.

— Хорошо. — Я поставил чашку. — Ещё один вопрос. Горин Вячеслав Евгеньевич — вы сказали, что он не стал бы делать это сам. Что у вас за мысль была, когда вы начали проверять?

Шевцов долго молчал. Смотрел в стол.

— Когда я начал тихо смотреть — я нашёл ещё одну транзакцию. Не по Вороновскому. По другому клиенту, год раньше. Та же схема: блокировка, исчезновение денег, «сбой». Другой размер, другой получатель. И один общий элемент — тот же исполнитель в банке, который работал на Горина. — Он поднял взгляд. — Этот клиент через два месяца продал актив. Покупатель — структура зарегистрирована в трёх юрлицах, но если копать — выходишь на фонд. Фонд государственный. Имперский резервный.

Я посмотрел на него.

— Государственный фонд.

— Да. — Шевцов выдохнул. — Я тогда закрыл ноутбук и больше не открывал эту тему. Потому что если это схема — то Корсаков в ней не верхний. Корсаков в ней инструмент. Понимаете?

Понимал. Ещё как.

Схема по отцу — не личная месть, не жадность одного боярина. Корсаков действует в чьих-то интересах. Чьих — вопрос. Но след идёт выше. Намного выше.

— Тот другой клиент — вы помните имя?

— Помню. — Шевцов прикрыл глаза. — Морозов Иван Степанович. Оршанск. Он умер. Восемнадцать месяцев назад. Официально — инфаркт.

Я взял телефон, записал.

— Антон Сергеевич. Вы сказали что сохранили кое-что. Документы — они у вас?

— Не здесь. В надёжном месте.

— Хорошо. Пока не трогайте. Я свяжусь через нотариуса — Горина, Бориса Евгеньевича. Через него будет безопасно.

Шевцов кивнул. Потом:

— Вы понимаете во что вы лезете?

— Примерно.

— Нет, — сказал Шевцов тихо. — Не примерно. Ваш отец понимал. Он мне говорил: «Антон, это больше чем один жадный боярин». Я тогда не дослушал. — Он встал, взял куртку. — Он говорил — посмотри на сроки. Когда подали горный отвод. Когда поступил долговой. Когда случился «сбой» со счётом. Всё уложено в одну неделю. Так не бывает случайно — это была операция. Спланированная. С людьми которые знают как такое делается.

Я молчал.

— Береги себя, — сказал Шевцов. — По-настоящему береги.

Надел куртку и вышел. Я смотрел ему в спину — сутулый, серый свитер под горло, руки в карманы.

Остался допивать кофе.

Это уже не история про одного боярина который хотел присвоить чужое месторождение. Схема. Корсаков берёт долговыми ловушками, банк обеспечивает финансовый механизм, сверху кто-то координирует.

Допил. Встал.

Почему север. Не деньги, сказал Корсаков. Не геология.

Что тогда?

* * *

На обратном пути заехал к Трофимычу.

Не по делу — просто нужно было куда-то деть следующий час пока голова остынет. Синий ангар был открыт, внутри работал Пётр Степанович — один из постоянных мастеров, видел его раза три. Трофимыч сам копался под капотом какого-то микроавтобуса, по локоть в масле.

— Вовремя, — сказал он не оборачиваясь. — Есть заказ, не срочный, но интересный.

— Что за заказ?

— Насосная станция. Водоканал, окраина. Там три насоса, один из них периодически сбоит. Меняли уже дважды — всё равно. Говорят нет никакой закономерности, просто выходит раз в месяц на час-два. — Трофимыч вылез из-под капота, вытер руки ветошью. — Я сам туда ездил — ничего не нашёл. Хотел отказать, но потом подумал про тебя.

Я прикинул.

Насосная станция — это электродвигатели, рабочие колёса, трубопровод, запорная арматура. Периодический сбой без видимой причины. Значит что-то нестабильное — либо механика под нагрузкой, либо электрика в определённых условиях.

— Когда сбоит, в какое время суток?

Трофимыч посмотрел на него.

— Ночью. Всегда ночью, я сейчас вспомнил.

— Тогда нужно ехать ночью.

— Логично. — Трофимыч отложил блокнот. — Сегодня?

— Давай завтра. Сегодня у меня ещё есть дела.

Трофимыч пожал плечами — его устроило.

Я вышел из ангара, сел в «Ермак», завёл двигатель.

Сидел пару минут, смотрел на серую стену склада напротив.

Морозов Иван Степанович. Инфаркт восемнадцать месяцев назад.

Надо проверить. Не потому что это напрямую связано с делом отца — связано косвенно, через схему. Но если паттерн подтвердится — картина станет яснее. Кто ещё попал под эту схему, когда, какой актив потерял.

И ещё: Горин Вячеслав Евгеньевич. Москва.

Это уже не уровень Оршанска.

* * *

Домой вернулся к обеду. Семён уже ждал в гостиной с папкой — плановый еженедельный отчёт по хозяйству. Я сел, выслушал, подписал что надо, задал один вопрос:

— Семён. Морозов Иван Степанович — вы знаете такого? Оршанск, умер примерно полтора года назад.

Семён поднял глаза от бумаг. Подумал.

— Слышал. Строительный подрядчик, средний. Был жив, потом не стало. Инфаркт, если не ошибаюсь. — Семён поднял голову. — А почему вы спрашиваете?

— Проверяю кое-что.

Семён не спросил что именно. Закрыл папку, сложил бумаги.

— Я могу поспрашивать аккуратно. Если нужно.

— Не сейчас. Потом, возможно. Пока просто запомните.

— Запомнил.

После обеда я ушёл в библиотеку.

Открыл ноутбук, вышел в интернет. Имперский резервный фонд — государственная структура, сайт официальный, годовые отчёты, состав попечительского совета. Ничего особенного с виду. Фонд занимается поддержкой стратегических активов — промышленность, инфраструктура, природные ресурсы.

Природные ресурсы.

Я открыл следующую вкладку. Набрал: «горный отвод Оршанский район последние три года». Инспекция публикует реестры — нашёл за прошлый год, позапрошлый. Листал.

«ООО Корсаков и партнёры» — там был. Дата, номер заявки, статус: выдан предварительный отвод.

Рядом ещё три заявки за тот же период по смежным районам. Два разных юрлица. Я выписал их в блокнот.

Потом стал смотреть на учредителей. Публичной информации немного — но кое-что есть. Одно юрлицо через два уровня вышло на холдинг «РесурсИнвест». Второе — закрыто наглухо, учредители скрыты за номинальным держателем. Я потратил на него минут сорок, потом бросил — не через лобовой поиск. Нашёл боком: в реестре арбитражных дел нашлось одно старое разбирательство, в котором это юрлицо упоминалось как третья сторона, и там же — ООО «Недра-Капитал» как аффилированная структура. Оба зарегистрированы в Москве.

«РесурсИнвест» и «Недра-Капитал».

Ещё полчаса работы — нашёл в открытом реестре. «РесурсИнвест» — один из участников: АО «Имперский резервный фонд. Отраслевые активы».

Я закрыл ноутбук.

Откинулся в кресле. Посмотрел на потолок.

Вот оно.

Не Корсаков. Корсаков — региональный исполнитель. Схема работает так: ИРФ через подставные юрлица прощупывает перспективные участки. Там где хозяин несговорчивый — подключают Корсакова. Долговая ловушка, банковский механизм, потеря актива. Актив уходит в цепочку и оседает в структурах фонда.

Почему именно россыпные месторождения. Почему не промышленность, не лес, не стройка.

Я открыл ноутбук снова. Набрал «россыпные месторождения редкоземельные металлы» — читал час.

Потом понял.

Россыпи — это не только золото. В зависимости от геологии там могут быть ниобий, тантал, редкоземы — вещи которые в обычном геологическом отчёте проходят как «сопутствующие» и официально числятся нерентабельными. Потому что добывать их с россыпи — дорого. Если добывать обычным способом.

Но если у тебя есть цель именно их — ты знаешь что там есть, и ты знаешь зачем тебе это нужно.

«Другой интерес, не геологический».

Корсаков сказал это про месторождение отца. Не геологический — потому что официальная геология говорит «нерентабельно». Потому что цель не золото.

Я сидел и смотрел в экран.

В голове выстраивалась картина. Неполная — много белых пятен, много допущений. Но контур читался.

Кто-то в Имперском резервном фонде или выше собирает редкоземельные активы. Методично, через подставные структуры, через региональных посредников. Корсаков — один из таких посредников. Дмитрий Вороновский оказался на пути потому что его участок попал в список.

Отказался продать север.

Отказался партнёриться.

И его убрали. Сначала финансово — долговая ловушка, потеря денег. Потом — «несчастный случай».

Я закрыл ноутбук второй раз. Встал, прошёлся по библиотеке — три шага до стены, три обратно.

Ему нужно несколько вещей.

Первое — подтверждение. Карпов. В его рабочем отчёте «вещи которые в финальный не вошли, не только про месторождение». Может быть, именно это — химический состав породы, присутствие редкоземов.

Второе — Горин Вячеслав Евгеньевич. Москва. Кто он сейчас, где работает, с кем связан. Это не оршанский уровень, это надо разбираться отдельно.

Третье — Морозов. Если схема работала по нему раньше — там должен быть след. Кто получил его актив в итоге.

И четвёртое — самое неудобное. Если я прав и за этим стоит государственная структура — то у него нет простых вариантов. Горин Борис Евгеньевич, местный нотариус — хороший человек и союзник. Но с государственным фондом в суде не воюют через местного нотариуса.

Ему нужен кто-то другой. Выше. И у кого свои интересы в том чтобы эту схему вскрыть.

Михаил III знает о Скверне и ищет людей которым можно доверять.

Я остановился.

Это было не про Скверну. Совсем не про Скверну. Но схема которую он нашёл — это не просто коррупция. Это систематический вывод стратегических активов в непрозрачные структуры. Редкоземельные металлы — это оборонная промышленность, электроника, производство. Если фонд или люди за фондом собирают эти ресурсы — у Императора есть причина это знать.

Хватит ли этого как разменная монета?

Он не знал. Слишком рано.

Сейчас — собирать дальше. Карпов, Морозов, Горин В.Е.

И держать всё это отдельно от Скверны и от Максима. Потому что это две разных задачи — и одна уже достаточно опасная, без того чтобы путать их между собой.

* * *

Вечером позвонил Горину — Борису Евгеньевичу.

— Борис Евгеньевич, есть новости. Встречались сегодня. Наш человек готов к сотрудничеству, у него есть документы.

— Понял, — сказал Горин ровно. — Когда удобно?

— На этой неделе, как только он будет готов. Я передам через вас.

— Хорошо. — Горин чуть помолчал. — Алексей Дмитриевич, у меня тоже есть кое-что. Нашёл по реестру юрлиц. «Корсаков и партнёры» — один из соучредителей сменился полтора года назад. До этого там было стороннее физлицо, потом вышел. Я пробил — он же числится в ещё двух похожих структурах в соседних районах.

— Имя?

— Сергей Павлович Ломов. Московская прописка. Больше пока ничего.

Я записал.

— Спасибо. Продолжайте если есть возможность.

— Есть. До связи.

Сбросил. Сидел с блокнотом.

Ломов Сергей Павлович. Москва. Соучредитель в нескольких региональных структурах — и вышел из каждой незадолго до или после того как структура делала своё дело. Чистая работа.

Он вписал имя под «Горин В.Е.».

Список рос.

Вторник прошёл тихо. Никаких звонков, никаких визитов — только тренировка утром и ещё один заказ через Трофимыча, небольшой: вентиляционный агрегат в складском корпусе на выезде, подшипник вала. Час работы, деньги в конце недели.

* * *

В среду утром я был на насосной станции в половине третьего ночи.

Трофимыч приехал на своём фургоне с инструментом, дежурный техник Водоканала — молодой парень в куртке с надписью «Служба» — провёл их внутрь. Три насоса в ряд, гул, запах машинного масла и влаги.

— Вот этот, — техник показал на средний. — Предыдущий раз — три недели назад, в час ночи. Просто встал. Никаких сигналов, потом сам запустился через полтора часа.

Трофимыч присел, потрогал корпус, постучал ключом по трубе. Покачал головой — ничего не слышно.

Я закрыл глаза.

Насос работал. Двигатель ровный — ничего там не заедало, не билось. Рабочее колесо в норме. Он пошёл дальше — по трубопроводу, вверх, к запорной арматуре. Вот здесь что-то было.

Задвижка перед насосом. Электропривод на ней — двигатель маленький, чтобы открывать-закрывать по сигналу. И в этом двигателе: щётки. Угольные щётки на коллекторе, и одна из них — не то что изношена, там трещина через тело. При нагреве расширяется до критического — контакт теряется, привод встаёт, насос без подачи отключается по защите.

При остывании трещина закрывается. Контакт восстанавливается. Насос запускается «сам».

— Трофимыч, — сказал я, — задвижечный привод. Щётки.

Трофимыч посмотрел на него, потом на привод. Полез с фонариком.

Минута. Две.

— Твою мать, — сказал он тихо. — Вот оно. Трещина через всю щётку.

Техник заморгал.

— Три года мучились, — сказал он. — Три года. Два привода поменяли, двигатели проверяли, трубы проверяли...

— Щётки редко смотрят, — сказал Трофимыч без осуждения. — Они долго ходят, вот и не смотрят.

Я открыл глаза — просто стоял, смотрел как Трофимыч лезет в привод. Устал чуть — нет, почти нет, лёгкое марево в голове и всё.

Через час они ехали обратно. Трофимыч за рулём своего фургона — я рядом.

— Слушай, — сказал Трофимыч на въезде в Оршанск. — Ты вот объясни мне. Человек с классом Г — это значит ни о чём. Так в реестре написано. Я сам смотрел.

— Смотрел?

— Смотрел. Когда ты первый заказ сдал — полез проверить кто ты такой вообще. — Он пожал плечами без извинения. — Г — это «остаточная, практического значения не имеет». А ты находишь трещину в щётке через корпус привода в темноте в три ночи.

— Реестр устарел.

— Это я понимаю. Я про другое. — Трофимыч помолчал. — Ты когда-нибудь задумывался что ещё умеешь? Не замки вскрывать и насосы диагностировать — что-то другое?

Я смотрел на дорогу.

— Задумывался.

— И?

— Пока только проверяю.

Трофимыч хмыкнул. Больше не спрашивал.

* * *

В четверг, в половину одиннадцатого, позвонил Шевцов.

— Я готов передать документы. Не всё — только то что касается вашего отца напрямую. Остальное я пока оставлю у себя.

— Понял. Через Горина — Бориса Евгеньевича?

— Да. Сегодня после обеда, если он сможет.

— Я свяжусь с ним прямо сейчас.

Горин смог. Встреча прошла в два часа дня в конторе на Дворянской — я не присутствовал, так лучше. В четыре Горин позвонил:

— Получил. Три документа: внутренняя служебная записка с подписью Горина В.Е., распечатка транзакционного лога с ручными пометками и сопроводительный лист операции. — — Алексей Дмитриевич, это очень серьёзно.

— Я знаю.

— Это не уровень гражданского иска. Это уголовное — как минимум.

— Знаю. Пока держите у себя. Никому.

— Разумеется.

Я убрал телефон в карман.

Стоял в коридоре поместья — в пальто, только вошёл с улицы. На улице мела поземка, первая нормальная метель в этом декабре. Снег задувало в щель под дверью.

Документы есть. Схема выстраивается. Есть имена — Горин В.Е., Ломов С.П., структуры фонда.

Есть то чего пока нет — прямая связь между фондом и смертью отца. Это Карпов. Поездка в Екатеринбург — через неделю с небольшим.

Есть Корсаков и его предложение. Пока не отвечал — и правильно. Теперь понятно: принять предложение значит отдать именно то что они ищут. Не золото. Что-то другое в той породе.

Есть Максим. Это отдельно, это не ждёт.

Я снял пальто, повесил.

— Алексей Дмитриевич, — сказал Семён из гостиной, — обедать будете?

— Буду.

Прошёл в столовую. Сел. Прасковья Михайловна поставила суп.

Он ел и смотрел в окно на метель.

Операция, — сказал Шевцов. Спланированная. С людьми которые знают как такое делается.

Его отец это понял. За три недели до гибели написал письмо Горину — для меня лично. Не для следователей, не для суда. Для сына.

Потому что знал — в суд это не пойдёт. Это другой уровень.

Я доел суп. Взял хлеб.

Уровень другой — но работать с ним можно. Нужно только собрать достаточно. И найти правильных людей.

Михаил III ищет людей которым можно доверять.

Он убрал эту мысль в сторону. Слишком рано, слишком много допущений.

Сначала Карпов.

Сначала — Екатеринбург.

Глава 11. Инцидент

Понедельник начался с того, что Семён принёс почту раньше обычного.

Я сидел на кухне с третьей кружкой кофе и разглядывал блокнот. Список нитей — финансовая, юридическая, Скверна, Карпов, ИРФ — начинал напоминать схему подстанции: узлов много, нагрузка неравномерная, где коротнёт — непонятно.

— Алексей Дмитриевич, — Семён положил три конверта на стол. — Из района, из банка и... — он чуть помедлил, — без обратного адреса.

Третий был обычным белым конвертом. Никаких пометок. Плотная бумага, московский штемпель — без даты.

Внутри оказался один лист. Текст в полстраницы, печатный.

«Вы изучаете не то, что думаете, что изучаете. Карпов знает больше чем скажет при встрече. Спросите про третий образец. Дальше — сами».

И всё.

Я перечитал дважды. Потом ещё раз.

Третий образец. Что за образец — непонятно. Карпов, геологический отчёт, редкоземы... Но «третий» — это конкретика. Кто-то знал про встречу с Карповым. Знал что я копаю. И решил помочь — анонимно.

Это могло быть ловушкой. Могло быть игрой кого-то против Корсакова. Могло быть просто человеком с совестью.

Я убрал листок в блокнот. Карпов через неделю. Запомним.

* * *

Во вторник Трофимыч прислал сообщение в семь утра: «Авария на «Теплоснабе». Котельная на Железнодорожной, пять-шесть, звони Пахомову, скажи от меня».

«ТеплоСтрой» — это не «Теплоснаб», но Трофимыч явно имел в виду что надо ехать.

Я позвонил Пахомову. Тот взял трубку на втором гудке.

— Трофимыч сказал. Что у вас?

— Основной насос встал. Ночью. Резервный тянет половину сети — к обеду начнутся жалобы, к вечеру — звонки из администрации. Ваш старик говорит, вы можете смотреть без разборки?

— Могу смотреть. Что за насос?

— КМ 100-80-160, тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Последний ремонт — весна.

Старый. Хороший агрегат, если за ним следят. Следят редко.

— Через час буду.

* * *

Котельная на Железнодорожной оказалась стандартным имперским кирпичом — два этажа, высокие потолки, запах горячего металла и старой смазки. Пахомов встретил у ворот: мужик лет пятидесяти, короткий ёжик, куртка поверх рабочего комбинезона, глаза с недосыпом.

— Хорошо что быстро, — сказал он вместо приветствия. — Смотрите.

Машинный зал занимал большую часть первого этажа. Два насосных агрегата в ряд, плюс резервный за перегородкой. Основной стоял — двигатель отключён, на панели мигал красный.

Я подошёл на три метра. Почувствовал — как всегда через пару секунд после того как сосредоточился.

Насос читался неплохо. Рабочее колесо, вал, подшипники... Что-то в торцевом уплотнении. Что-то в подшипниковом узле. Я медленно прошёл вокруг агрегата, не торопясь.

— Торцевое уплотнение, — сказал я. — Со стороны двигателя. Плюс передний подшипник начал греться — отдельная история, но до аварии ещё держится.

Пахомов смотрел на меня.

— Разборки не будет?

— Нет. Уплотнение — это замена при останове. Подшипник можно сделать профилактикой, не срочно. Если есть запасное уплотнение — сегодня запустите.

— Есть. — Он обернулся к механику за спиной. — Витя, слышал? Торцевое.

Витя — мужик помоложе, с вечной тряпкой в кармане — кивнул с таким видом, будто сам так и думал, но не сказал.

— А резервный? — Пахомов кивнул в сторону перегородки.

Я переключился.

Резервный насос работал. Гудел ровно, без биений. Но...

— У резервного — осевое смещение ротора. Небольшое пока, но через месяц-два даст о себе знать. И там другая история — не подшипник, а посадочный.

Пахомов выругался вполголоса. Что-то про ремонтную бригаду, весну и чьих-то сыновей.

— Ладно. Пишите счёт через Трофимыча.

— Напишу. — Я застегнул куртку. — Один вопрос: ваш третий агрегат за перегородкой — там не насос?

— Там? — Пахомов посмотрел на перегородку. — Там старый теплообменник. Семьдесят восьмой год. Мы его давно не трогаем — он на холодный контур, зимой не нужен.

Я уже почти не слушал. Потому что из-за перегородки шёл фон.

Не механический. Тот самый.

* * *

Ровный, тихий, почти незаметный — я бы пропустил, если б не три месяца практики. Скверна. Живая система. Не артефакт.

Я остановился.

Здесь?

— Там кто-то работает? — спросил я как можно спокойнее.

— За перегородкой? — Пахомов удивился. — Не должно быть. Там вроде только Дёмин ходит иногда — ну, трубы проверяет.

— Можно посмотреть теплообменник? Раз уж здесь.

— Да смотрите, конечно. Витя, открой там.

Витя достал ключ и пошёл к перегородке. Я шёл за ним.

Комната за перегородкой была меньше — метров двадцать квадратных. Теплообменник занимал дальнюю стену: здоровый агрегат, старый, покрашенный поверх ржавчины несколько раз. Трубопровод, задвижки, манометры. Всё выключено.

И — возле дальней трубы — мужик лет сорока пяти. Сидел на корточках, опершись спиной о стену. Глаза закрыты.

Витя сказал:

— Дёмин? Ты чего здесь?

Мужик не ответил.

Фон шёл от него. Сильно. Намного сильнее, чем от Максима.

Я подошёл ближе. Два метра. Полтора.

Дёмин открыл глаза. Посмотрел на меня — взгляд мутный, плавающий. Пот на лбу несмотря на холод. Руки вдоль тела, пальцы чуть подрагивают.

Стадия два. Как минимум.

— Дёмин? — Витя наклонился к нему. — Что с тобой?

— Нормально, — сказал Дёмин. Голос хриплый. — Голова немного.

— Скорую надо?

— Не надо. — Он попытался встать — не вышло.

Я опустился рядом. Не думал — просто сделал. Взял его за запястье как будто проверяю пульс.

Контакт.

Удар был — другого слова нет. Не боль, а что-то похожее на статический разряд внутри черепа. Наниты среагировали немедленно — как система, почувствовавшая интерфейс. Осторожно, без агрессии.

Я держал.

Вот вы где. Вот как работаете.

Это было не так как с Максимом — там я читал издалека, снаружи, не касаясь. Здесь — внутри. Живая сеть, вплетённая в нервную систему. Ретикулярная формация, кора, спинной мозг — везде. Вторая стадия, активная. Но ещё не финальная.

Можно замедлить. Ненадолго.

Я не знал как это работает — не было инструкции, не было учителя. Но тело знало. Моя магия, магия класса Г, которая умела чувствовать системы и влиять на механические процессы — видела нанитов как механизм. Скорость распространения. Узлы активности.

Я представил — не слово, не команду — просто образ: замедление. Как будто охлаждаешь перегретый подшипник.

Наниты сопротивлялись. Инерционно, без умысла. Системе всё равно кто замедляет.

Секунды через три — или через тридцать, не понял — они притихли. Не остановились, не исчезли. Просто чуть медленнее.

Потом почувствовал кое-что ещё.

Попытку перехода.

Тихую, осторожную — как вирус, нащупывающий незащищённый порт. Маленькая группа нанитов двигалась вверх по его руке. К моей руке.

Я разжал пальцы и отпустил запястье Дёмина.

Встал.

— Пульс нормальный, — сказал я Витиной спине. Голос звучал ровно, хотя во рту было сухо. — Нужно тепло и сладкое. У него гипотония, скорее всего.

— Надо ж. — Витя поднялся. — Пахомов! Пахомов, у Дёмина нехорошо!

Я отошёл к стене. Пока Витя звал начальника, пока приходил Пахомов, пока поднимали Дёмина — я стоял и смотрел на свою правую руку.

Ничего не видел. Конечно. Но фон там был. Слабый, едва заметный. Чужой.

Ну и что теперь делать?

* * *

На улице было минус восемь. Я постоял у «Ермака», дышал паром. Оперировать правой рукой было нормально — никаких ощущений, никаких признаков. Магия работала штатно. Но фон в руке не исчезал.

Инкубационный период у первой стадии — один-три месяца. Несколько нанитов — это не заражение. Это... предупреждение.

Или нет. Может, это именно так и начинается.

Я сел в машину. Закрыл дверь. Подождал.

Фон в руке не нарастал. Оставался на одном уровне — как эхо.

Я прислушался к нему. Попробовал то же что только что делал с Дёминым — не снаружи, а изнутри. Небольшая группа, ориентированная на распространение. Не успели закрепиться.

Можно выбить.

Может быть.

Я потратил, наверное, минут десять. Сидел в холодном «Ермаке» на парковке котельной и методично работал с собственной рукой. Выталкивал, не замедлял. Как чистишь систему от мусора — точечно, понимая архитектуру.

Когда фон исчез — или почти исчез — я не был уверен что победил. Но стало тише.

Завёл машину. Поехал.

* * *

Трофимычу я позвонил с дороги.

— Заказ сделал, — сказал я. — Торцевое уплотнение и осевое смещение у резервного. Счёт через тебя.

— Добро. Долго?

— Полтора часа с диагностикой.

— Нормально. — Я ждал. — Что-то ещё?

Я помолчал секунду.

— Дёмин — это кто? Слесарь-сантехник?

— Дёмин с «Теплоснаба»? — Трофимыч задумался. — Виктор Егорыч. Лет двадцать там. А что?

— Нехорошо ему было. Пахомов тепло принёс.

— Ну, бывает. Мужик работящий, но последние месяца три... — Трофимыч помолчал. — Дома скандалы — жена к матери ушла, слышал. Здесь молчит, сам по себе ходит.

Три месяца. Первая стадия.

— Понятно, — сказал я. — Это всё.

— Ага. — Трофимыч уже вешал трубку, но остановился. — Слушай. Тебя Пахомов в следующий раз спросит напрямую — не против?

— Не против. Но через тебя.

— Само собой.

Я убрал телефон.

Три месяца. Первая стадия превращается во вторую — значит Дёмин где-то подхватил это от двух до пяти месяцев назад. В Оршанске. Не на каком-то особом мероприятии — просто на работе, в котельной, в промзоне.

Максим — в орбите Корсакова, первый-второй квартал. Дёмин — котельная на Железнодорожной, ничего общего с Корсаковым.

Два носителя. Разные круги. Один город.

Это не случайные люди.

* * *

Вечером во вторник я открыл блокнот. Долго смотрел на него, потом написал отдельно, не в основную таблицу — мелко, в нижнем углу:

«Дёмин В.Е., «Теплоснаб», котельная Железнодорожная. Стадия 2. Контакт состоялся. Замедление — неизвестно насколько хватит. Попытка перехода — отражена (?). Проверить руку завтра».

Захлопнул блокнот.

Скверна в Оршанске. Не одна точка — как минимум две, не связанные напрямую. Это не заражение от одного источника — это что-то системное. Либо источников несколько. Либо носитель, который ходит по городу и не знает что несёт.

Или знает.

Я встал, прошёлся по кабинету. Посмотрел в окно — декабрьская темнота, снег под фонарём.

Карпов через неделю. ИРФ собирает редкоземы. Корсаков — посредник. Отец мёртв.

И теперь ещё это.

Задач стало больше. Людей не прибавилось.

Семён принёс чай — без спроса, просто поставил кружку на стол и вышел. Хорошая привычка.

Я взял кружку. Подержал в правой руке.

Фон не вернулся.

Пока.

* * *

Среда оказалась тихой. Мелкий заказ через Вахрушева — офисное здание на Дворянской, кондиционеры трещали. Два часа, три установки, одна из них с задирающим компрессором. Ещё час на бумаги.

В обед позвонил Горин.

— Алексей Дмитриевич, есть новость по Ломову.

— Говори.

— Он выходил из «РесурсИнвест» за четыре месяца до Оршанска. Была ещё одна структура в Красноярском крае — такая же история. Актив ушёл «Недра-Капиталу» через год после того как он вошёл в юрлицо. — Горин сделал паузу. — Я нашёл ещё одно имя рядом с ним — Тверь. Юрлицо «ПромАктив». Шесть лет назад. Там тоже горный отвод.

— Россыпное?

— Там уголь. Но схема — один в один.

Я записал.

— Ломов сейчас где?

— Москва. Прописка в Хамовниках, но там, судя по всему, только почтовый адрес. Реального места жительства не нашёл.

— Хорошо. Продолжай.

— Ещё одно, — сказал Горин, и голос у него стал чуть другим. — Горин Вячеслав Евгеньевич — тот, что из банка. Я нашёл его нынешнюю должность.

— И?

— Советник по инвестиционным проектам. АО «Имперский резервный фонд. Отраслевые активы».

Я помолчал секунду.

— Он там с когда?

— Оформлен через три месяца после того как уволился из банка. — В голосе Горина что-то изменилось. — То есть он не просто выполнял чужое поручение. Он шёл туда работать.

Цепочка замкнулась. Три звена — Корсаков, Горин В.Е., Шевцов — это не случайная схема троих мошенников. Это операция ИРФ. Горин В.Е. был их человеком в банке.

— Молодец, — сказал я. — Это важно.

— Я сохранил всё. Три источника, перекрёстно.

— Бориса Евгеньевича, сохрани у себя. Ничего никуда не отправляй пока.

— Понимаю.

Я убрал телефон.

ИРФ — не просто инвестиционный фонд. У них люди внутри банков. Значит, это не первый раз. И не последний.

Третий образец из анонимного письма крутился в голове. Карпов. Неделю.

* * *

Четверг. Плановый визит людей Корсакова.

Максим приехал. Первый раз за неделю.

Я увидел его из окна — вышел во двор вместе с Андреем Семёновичем, постарше. Обычный осмотр: обходят периметр, заглядывают в хозяйственные постройки, делают вид что проверяют «состояние залога».

Я спустился. Встретил их у крыльца.

— Добрый день, — Андрей Семёнович кивнул. Как всегда — вежливо, без тепла. — Алексей Дмитриевич. Плановый осмотр.

— Добрый день.

Максим стоял чуть за его плечом. На вид — лет двадцать пять, светловолосый, скула высокая. Взгляд тихий — почти пустой. Я уже видел это раньше. Сейчас — ближе двух метров — фон был отчётливым.

Стадия та же. Одна-две. Не хуже.

Две недели не виделись — стадия не сдвинулась. Хорошо это или просто норма — не понять. Но не хуже.

— Проходите, — сказал я. — Семён встретит.

Андрей Семёнович кивнул и пошёл к Семёну, который уже ждал у двери. Максим двинулся следом — но я шагнул параллельно, и на секунду мы оказались рядом.

Вплотную. Плечо к плечу.

Фон — сильный, близкий.

Я не хватал его за руку. Просто плечом — ткань к ткани. Этого оказалось достаточно.

Маленький узел активности. Я ощутил его как точку давления — где-то на границе запястья и предплечья. Не острую, не болезненную — просто присутствие.

Три секунды. Пять.

Замедление. Тот же образ что с Дёминым — охлаждение, не удар.

Максим не заметил ничего. Шёл себе к двери.

Попытки перехода не было. Либо потому что контакт короткий. Либо потому что я уже знал как это работает и успел закрыться — без слов, без сознательного усилия, просто готовностью.

Я проводил их взглядом.

Восемь минут осмотра. Отметки в журнале Семёна. Привычный ритуал.

Только один человек из двух шёл сегодня чуть медленнее к чему-то плохому.

Может быть.

* * *

Вечером я написал ещё строчку в том же углу блокнота:

«Максим — контакт 2. Плечо, ~5 сек. Замедление — предположительно. Попытки перехода нет. Возможно: контакт через одежду менее эффективен. Возможно: систему можно обмануть краткостью. Проверить».

Снизу добавил:

«Дёмин В.Е. — как установить контакт второй раз без вопросов? Нужна причина вернуться на котельную».

Трофимыч говорил, что резервный насос надо смотреть по смещению. Осевое смещение — это не срочно, но это работа. Можно договориться на следующей неделе.

Нормально.

* * *

Пятница принесла неожиданное.

Семён перехватил меня в коридоре:

— Алексей Дмитриевич. Звонил Барсуков. Геннадий Тихонович.

— Что хочет?

— Приглашает на охоту. В субботу. Небольшая компания, говорит — повод познакомиться поближе. — Семён помолчал. — Упомянул, что Корсаков тоже будет.

Я смотрел на него.

Охота. Корсаков. Барсуков, который сказал про отца «держался до конца».

— Кто ещё?

— Не уточнил. Сказал — человек шесть-семь.

— Оружие своё?

— Не уточнил.

Я прошёл к окну. Снег лежал ровным слоем — хорошая погода для охоты. И для разговоров которые не записывают.

С одной стороны — разведка. Посмотреть на Корсакова вне стен, вне его особняка. Посмотреть на Барсукова, которого я толком не понимал. Может быть — узнать что-то про отца.

С другой стороны — я в лесу, с людьми Корсакова, с оружием в руках, в ситуации которую не контролирую.

Нет, это не паранойя. Это нормальный расчёт рисков.

— Передай Барсукову — буду, — сказал я. — Спроси про сбор. Время, место.

Семён кивнул и пошёл звонить.

Я остался у окна.

Один из них несёт Скверну в орбите Корсакова. Минимум один — Максим. Может быть, на охоте будет ещё кто-то.

Что-то в этой истории было больше Оршанска. Больше Корсакова, больше долга, больше месторождения.

Письмо без подписи. Горин В.Е. в ИРФ. Дёмин в котельной. Два носителя, разные круги.

Кто-то сеет это намеренно. Здесь. В этом городе.

Завтра охота. Скоро Карпов.

Я убрал блокнот в стол, закрыл на ключ.

Подумал секунду — и достал обратно. Дописал внизу страницы:

«Вопрос: как долго держится замедление? Дёмин — проверить через две недели. Если стадия та же — значит работает. Если хуже — значит нет».

Закрыл блокнот снова.

Кофе давно остыл. Я выпил его холодным.

* * *

Глава 12. Посредник

Охота у Барсукова начиналась в семь утра.

Я выехал в шесть — с запасом, потому что навигатор в «Ермаке» подводил на просёлочных, а GPS-точка на карте, которую прислал Барсуков, находилась где-то в районе охотничьего хозяйства в сорока километрах к северо-западу от Оршанска. Через лес.

Снег шёл с ночи. Не сильный — просто ровный, методичный, как будто кто-то наверху решил добросовестно закончить начатое. К утру сантиметров пять свежего поверх старого наста. Дорога читалась нормально, только на грунтовке после поворота «Ермак» немного погулял кормой — Алексей поправил рулём, без педали тормоза.

Нормально. Лучше, чем по лету.

Навигатор предложил свернуть не туда — Алексей проигнорировал, пошёл по лыжне из двух широких колей, которую в свежем снегу оставил кто-то похожий на тяжёлый внедорожник. В конечном счёте через пятнадцать минут выехал на поляну с тремя машинами — «Кедр» тёмно-синий, чёрный «Барс» с тонированными стёклами и вишнёвый «Беркут» 4×4 с местными номерами — и деревянный дом с крыльцом, над которым курился тонкий дымок.

Барсуков стоял на крыльце с кружкой и смотрел, как подъезжает «Ермак».

— Вороновский, — сказал он. — Я уж думал, не приедете.

— Двадцать минут запаса, — ответил Алексей, выбираясь из машины.

Мороз был настоящий. Не убийственный — градусов десять-двенадцать, — но лицо прихватило сразу. Алексей застегнул верхнюю пуговицу и пошёл к крыльцу.

Внутри было тесно и тепло — накурено, конечно, куда без этого. Печь в углу, длинный стол с термосами, бутербродами и нарезкой. За столом сидели четверо: Корсаков без пиджака, в тёмно-зелёном свитере, ещё двое незнакомых, и — Я остановился на полшаге — Ладин. Тот самый Ладин Евгений Петрович, что дал визитку на вечере у Миловановых.

Интересное собрание.

— Знакомьтесь, — сказал Барсуков за спиной. — Вороновский Алексей Дмитриевич, единственный и последний наследник рода. Молодой человек — наш первый раз.

— Не первый, — спокойно сказал Алексей. — Охотился с отцом.

— Тем лучше.

Корсаков поднял взгляд, кивнул коротко. Ладин — тоже. Незнакомых Барсуков представил: Стёпин Артём Валериевич, дорожное строительство, кряжистый, лет сорока пяти, говорил мало; и Волков Павел Игоревич, просто Волков, без должности и объяснений — высокий, чисто выбритый, лет пятидесяти, со взглядом человека, который привык смотреть и не объяснять зачем.

Я взял кружку с горячим, сел с края.

Ждали ещё одного — Барсуков что-то говорил про «Мишу из района», который обещал к семи. «Миша из района» приехал в половину восьмого на дизельном «Волке», запорошенном насквозь, и оказался Михеевым, начальником охотхозяйства.

В семь двадцать вышли.

* * *

Загонная охота на кабана — это не благородная стойка с прицелом и красивым закатом за спиной. Это холод, ожидание, треск веток в стороне и рывок когда зверь идёт не туда куда ждёшь. Алексей встал на номер третий, между Ладиным и незнакомым Волковым. До Волкова — метров восемнадцать вправо. До Ладина — двадцать пять влево. Сектор просматривался нормально: редкий березняк, за ним ельник, через ельник загонщики пойдут через час с четвертью.

Ружьё у него было отцовское — горизонталка ТОЗ-34, двенадцатый калибр. Нашёл в оружейном шкафу в библиотеке, проверил, почистил. Патроны взял с разными навесками — часть с пулей, часть картечь. Для ближней работы в лесу — нормально.

Стоять на номере — это отдельное умение. Большинство людей через двадцать минут начинают двигаться, топтаться, чесать нос, смотреть в телефон. Алексей стоял и слушал лес.

Лес был пустой. Снег глушил звуки правильно — тихо, но не мертво. Где-то справа и далеко синица. Ветер в верхушках ёлок, лёгкий. Под ногами — хруст при каждом движении, поэтому лучше вообще не двигаться.

Ждать умеем.

Волков справа тоже стоял тихо. Алексей покосился. Тот не смотрел на него — смотрел в лес, правильно, в нужном направлении. Держал ружьё с переломленными стволами — вертикалку, хорошую, импортную. Стоял, как будто это не охота, а обычная пятница.

Через полчаса Волков без видимой причины негромко произнёс:

— Вы справа от загона держитесь. Зверь на ваш номер пойдёт.

Я посмотрел на него.

— Вы уже здесь охотились?

— Несколько раз, — сказал Волков. — Здешний лес знаю.

Тон был ровный, без подтекста. Или с подтекстом, который Алексей пока не считал.

Зверь пошёл через сорок минут после начала загона — не на его номер, а на Волкова. Кабан средний, килограммов под девяносто, шёл через ельник с той скоростью, с которой испуганный кабан обычно и ходит — то есть быстро, но по прямой. Волков поднял ружьё плавно, будто не спеша, выстрелил один раз.

Кабан упал метров через пятнадцать.

Я смотрел, как Волков закрывает затвор и опускает ружьё. Движения правильные, без позы.

Умеет.

* * *

После загона вернулись к дому. Михеев с двумя помощниками пошли к кабану. Остальные — внутрь, к самовару и столу, который за это время кто-то успел накрыть серьёзнее.

Барсуков налил первым, без лишних слов — по маленькой, за охоту. Выпили. Алексей поставил рюмку и взялся за хлеб. Корсаков на другом конце стола что-то обсуждал со Стёпиным вполголоса.

Волков сел рядом с Алексеем.

Не с той стороны, где было свободнее. Именно рядом, с намерением.

— Слышал о вас, — сказал он негромко, так, чтобы не долетало до Барсукова. — Интересная у вас осень вышла.

— Ноябрь и декабрь, — поправил Алексей. — Осень давно кончилась.

Волков чуть улыбнулся.

— Верно. Вы работаете с промышленным оборудованием. Диагностика.

— Да.

— Класс Г.

— Официально — да.

— А неофициально?

Я посмотрел на него прямо.

— Неофициально я ем суп с хлебом. — Он взял ложку. — Вы, простите, из какого ведомства?

Волков не смутился. Взял хлеб, отломил кусок.

— Я советник. По специальным вопросам.

— По чьим?

Волков посмотрел в сторону — проверил что никто не слышит.

— Михаила Алексеевича, — сказал Волков.

Я донёс ложку до тарелки, поставил обратно. Михаила Алексеевича в стране с монархическим укладом и одним Михаилом Алексеевичем на троне могло быть много, но советники по специальным вопросам, которые ездят в охотхозяйства под Оршанском и сидят рядом с нужным человеком — их было существенно меньше.

— Понятно, — сказал он.

— Вы не удивлены.

— Я удивлён. Просто не показываю.

Волков снова чуть улыбнулся — первый раз по-настоящему.

— Хорошо. Значит, поговорим прямо. Вас это устроит?

— Меня это устроит больше, чем непрямо.

Волков посмотрел на Корсакова. Тот был занят разговором, ему до них не было дела.

— Вы полтора месяца назад взяли в руку Виктора Егоровича Дёмина. Котельная на Железнодорожной.

Я отложил хлеб.

Вот как.

— Он был без сознания, — сказал он ровно. — Слесарь. Двадцать лет на объекте. Упал у насоса.

— Это всё верно. И вы взяли его за запястье на шесть-восемь секунд. После чего он пришёл в себя, и анализ крови у него оказался лучше, чем за предыдущий квартал.

Я смотрел в тарелку с супом. Суп остывал.

— Откуда у вас анализы Дёмина.

— Оттуда, откуда нужно. — Волков говорил тихо, без давления. — Это не угроза, Алексей Дмитриевич. Я сижу здесь за этим столом и разговариваю с вами, а не составляю протокол. Но ситуация такова, что некоторые люди хотели бы знать кто и что умеет.

— Какие люди.

— Я уже сказал.

Барсуков с другого конца стола громко засмеялся чему-то, что рассказал Стёпин. Ладин улыбался. Обычный охотничий обед, всё нормально.

— Откуда вы знаете про Дёмина, — сказал Алексей.

— У нас есть несколько объектов мониторинга в городе. Не за Дёминым следили — за его состоянием. Оно ухудшалось три месяца, потом резко стабилизировалось. Совпало по времени с вашим визитом. Два плюс два.

— Случайность.

— Мы проверили.

— Это всё ещё может быть случайность.

— Может, — согласился Волков. — Но тогда у нас нет разговора, и я просто ем суп. — Он потянулся за тарелкой. — Вы сами понимаете, что это не случайность.

Я молчал.

За окном шёл снег. Михеев и помощники где-то в лесу занимались кабаном. Через полчаса, наверное, принесут. Будут говорить про удачный выстрел Волкова — и правильно, выстрел был хороший.

Ладно.

— Вы ведёте мониторинг по другим объектам, — сказал Алексей. — Не только Дёмин.

— Да.

— Оршанск.

— И не только Оршанск.

— Сколько по стране?

Волков посмотрел на него.

— Достаточно, чтобы ситуация стала вопросом интереса государственного уровня. — Он поставил тарелку. — Мы не знаем природу явления. Видим след. Видим последствия. Не понимаем механизм.

— Ищете людей, которые понимают.

— Которые могут помочь. Это не одно и то же.

Я взял кружку, сделал глоток. Чай был горячий, хороший.

Он говорит «помочь». Это мягче, чем «работать на». Намеренно.

— Почему здесь, — спросил Алексей. — Почему не официально. Реестр, вызов, кабинет.

— Потому что официально — это огласка. А огласка сейчас нежелательна.

— Для кого.

— Для всех, кто не хочет паники. — Волков говорил без интонации, сухо. — Включая вас.

Это было справедливо, и Я понял это сразу. Огласка — это конец тихой работы. Это Корсаков, который узнаёт раньше, чем нужно. Это кто угодно, кто сеет Скверну и пока не знает, что его видят.

— Что конкретно нужно, — спросил он.

Волков помолчал секунду, будто выбирал формулировку.

— Пока — информация. Оршанск. Что видите, кого видите, где. Никаких операций, никакого риска, никакой инициативы. Просто: увидели — сообщили.

— Кому.

— Мне. Есть контакт.

— Анонимный?

— Защищённый. — Волков достал из кармана карточку — обычную, белую, без логотипа, просто номер телефона в одну строку. — Это отдельная линия. Не пишите ничего, только звонок, только если что-то конкретное.

Я взял карточку. Плотная, хорошая бумага.

— А взамен.

Волков не удивился вопросу.

— Это не сделка, — сказал он. — Это предложение содействия. Мы не предлагаем денег, не предлагаем снятия долга, не предлагаем политических гарантий. Мы предлагаем: то что вы делаете — важно, и есть люди которые это понимают.

— Это не очень конкретно.

— На данном этапе — нет. — Волков встал, взял куртку со спинки стула. — Мне нужно проверить как там с кабаном.

Он пошёл к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь.

— У вас есть вопросы по этому разговору?

— Один, — сказал Алексей.

— Да.

— Барсуков знает зачем вы здесь.

Волков надел куртку, не торопясь.

— Барсуков обеспечил место и состав, — сказал Волков. — Больше ничего. — И вышел.

* * *

Я сидел за столом и думал.

Корсаков на другом конце откусил бутерброд, что-то сказал Стёпину. Ладин молчал, смотрел в кружку. Барсуков встал, пошёл в подсобку — звякнул там посудой.

Итак.

Хорошо. Разберём по частям.

Государственный мониторинг Скверны существует — это раз. Значит, кто-то наверху давно знает что происходит и не объявляет. Михаил III. Советник по специальным вопросам с незапоминающейся фамилией и незапоминающимся лицом, которое при этом почему-то хорошо запоминается.

Мониторинг ведётся по людям, не по территориям. Дёмин был маркером — его состояние отслеживали. Это значит система: кто-то видит носителей, метит их, следит. Не понимает природы, но видит след.

Предложение информационного обмена без конкретных обязательств. «Не сделка» — и это честнее, чем если бы он сказал «сделка». Потому что сделка предполагает выполнение условий с двух сторон. А тут — просто «есть люди которые понимают важность». То есть никаких гарантий, никаких рычагов, полная асимметрия.

С другой стороны.

С другой стороны, кто-то с государственным ресурсом знает о Скверне. И этот кто-то не арестовывает его прямо сейчас и не требует явки в ведомство. Это либо потому что они деликатные, либо потому что они понимают: явкой в ведомство ничего не получишь, а вот потеряешь многое.

Профессиональный подход, короче.

Я убрал карточку во внутренний карман куртки.

В дверь ввалился Михеев — красный, довольный, с ножом в руке.

— Порядок! Тащим.

* * *

Кабана разделывали во дворе. Алексей смотрел, как работает Михеев — правильно, чисто, быстро. Рядом стоял Волков, покуривал. Барсуков говорил что-то о мясе, о том, сколько лет назад последний раз брали такого крупного. Корсаков стоял в стороне, смотрел на процесс без особого интереса.

Ладин подошёл к Алексею.

— Хорошая охота, — сказал он.

— Неплохая.

Ладин помолчал секунду.

— Вы знакомы с Волковым?

— Только что познакомился.

— Интересный человек.

— Это слово ему подходит, — согласился Алексей.

Ладин смотрел на Волкова.

— Он появился в наших краях около месяца назад, — сказал он. — Ни с чем конкретным. Просто приезжает, общается. — Ладин смотрел на кабана, не на меня. — Я хотел бы с вами поговорить. Не сейчас. Если найдётся время.

— По какому вопросу.

— По вопросу который касается нас обоих. — Ладин посмотрел на него. — Я строю. Мне нужен партнёр который умеет видеть то что другие не видят. Не только оборудование.

Я повернулся к нему.

— Что именно вы имеете в виду.

— Я имею в виду именно то, что сказал. — Ладин вынул визитку — ещё одну, ту же самую компанию, — и протянул. — Позвоните. В удобное время. Я не давлю сроками.

Он пошёл обратно к дому, не дожидаясь ответа.

Я стоял с двумя карточками — волковской и ладинской — и смотрел, как Михеев заканчивает с кабаном.

Богатый день на визитки.

* * *

Уезжали в разное время. Стёпин — первый, сразу после обеда, сослался на дела. Корсаков с Волковым — вместе, в одной машине: «Барс» с тонированными стёклами ушёл тихо, без прощаний.

Интересно. В одной машине.

Ладин задержался — помогал Барсукову убрать со стола, хотя Барсуков явно мог и сам. Либо воспитание, либо ещё один разговор который мне слышать не предназначался.

Я попрощался с хозяином у крыльца.

— Приезжайте ещё, — сказал Барсуков. Тон у него был довольный, как у человека, у которого охота прошла по плану. — У нас в конце января второй загон, если снег ляжет правильно.

— Спасибо за приглашение, — сказал Алексей. — Геннадий Тихонович.

— Да. — Барсуков смотрел на него без обычного напряжения. — Вы на отца похожи. Это хорошо.

— Вы хотели что-то рассказать про него.

Барсуков помолчал. Покачал ногой на ступеньке крыльца.

— Дмитрий был умный человек, — сказал он наконец. — Не быстрый — умный. Видел куда всё идёт. Понимал цену земли — не той цены что в договоре, а настоящей. — Барсуков смотрел на снег под ногами. — Он отказал Корсакову не потому что был упрямый. Он понял что если отдашь — уже не остановишься.

— Он вам говорил об этом.

— Один раз. Три года назад. Мы сидели примерно вот так. — Барсуков кивнул на крыльцо. — Он сказал: Геннадий, есть люди которые хотят твоё не потому что им нужно, а потому что им нельзя чтобы это было не у них. Понял смысл?

— Понял, — сказал Алексей.

— Ну и вот. — Барсуков затолкал руки в карманы куртки. — Я тогда не понял зачем он мне это говорит. Теперь думаю — понимал что будет. Хотел чтобы кто-то знал.

— Он знал что его уберут.

— Я не сказал этого.

— Я тоже.

Барсуков посмотрел на него долго. Потом кивнул — один раз, коротко.

— Езжайте, Алексей Дмитриевич. Дорога вечером плохая.

* * *

«Ермак» шёл обратно по темноте. Снег прекратился, небо прояснилось, и фары выхватывали чистую дорогу — свежий снег, следов почти нет, только одна колея вперёд, он один на этом участке.

Я думал.

Барсуков знал что-то. Или догадывался. «Хотел чтобы кто-то знал» — это не случайная фраза. Отец разговаривал с Барсуковым три года назад, накануне или сразу после того как понял к чему идёт. Почему именно с ним? Что было между ними?

Связан с Корсаковым — это точно. Лесозаводы работают через корсаковских перевозчиков. Но на охоте Барсуков сидел не рядом с Корсаковым, а на другом конце стола. Мелочь. Или не мелочь.

И Волков уехал с Корсаковым.

Это значит что государственный советник по специальным вопросам либо использует Корсакова как транспорт до города — что странно, — либо у него с Корсаковым есть свои отношения. Корсаков знает о Скверне — это Алексей принял за рабочую версию после разговора в особняке на Набережной. «Другой интерес, не геологический». Если этот другой интерес — Скверна, то Корсаков и Волков могут знать друг друга именно в этом контексте.

Или Корсаков сам работает на государство.

Я притормозил перед поворотом, прошёл его аккуратно.

Нет. Слишком много предположений. Факты.

Факт первый: государство знает о Скверне, ведёт мониторинг, ищет людей с нужными способностями.

Факт второй: Волков появился в Оршанске месяц назад. Незадолго до этого — первый прямой контакт с носителем на котельной. Дёмин.

Факт третий: Барсуков обеспечил место для разговора. «Обеспечил место и состав», по словам Волкова. Значит, Барсуков знает про Волкова и его задачу — или по крайней мере знает достаточно.

Факт четвёртый: Ладин хочет поговорить отдельно.

Четыре факта, куча вопросов.

За окном проплыл знакомый поворот на Оршанск. Алексей поехал прямо — к поместью.

* * *

Семён был на кухне. Поздно уже, без десяти десять — сидел с газетой и чаем, как будто и не уходил.

— Как охота? — спросил он, не поднимая головы от газеты.

— Нормально. Кабан был.

— Взяли?

— Взяли. Волков хорошо стрелял.

Семён поднял голову.

— Волков?

— Был там один человек. Высокий, чисто выбритый.

Семён сложил газету.

— Имя полное знаете?

— Павел Игоревич.

— Не слышал, — сказал Семён. — Он чей?

— Советник. По специальным вопросам. — Алексей взял с плиты кружку, налил остатки чая. — Не местный.

— Имперский?

— Вероятно.

Семён помолчал. Взял газету, убрал в сторону.

— Что ему было нужно.

— Поговорить, — сказал Алексей. — Пока ничего конкретного. — Он поставил кружку. — Барсуков говорил об отце. Сказал что отец разговаривал с ним три года назад. О Корсакове, о земле.

Семён смотрел на него.

— Что говорил.

— Что понимал к чему идёт. — Алексей сел на табурет. — Семён. Барсуков и отец — это были какие отношения? Просто знакомые?

— Дмитрий Алексеевич доверял немногим, — сказал Семён наконец. — Горин — по юридическим вопросам. Карпов — по геологическим. — Он помолчал. — Барсуков был немного другим. Они охотились раньше. Лет пять, шесть назад — регулярно. Потом реже. Но после того как всё с долгом началось — Барсуков один раз приезжал. Разговаривали долго, в кабинете. Я не слышал о чём.

— Когда это было?

— За месяц до гибели. Может, чуть меньше.

Я сидел тихо.

За месяц до гибели — это когда отец уже точно понимал что происходит. Расписка уже была в тайнике. Письмо уже было у нотариуса. И был разговор с Барсуковым.

— Барсуков когда-нибудь говорил о Скверне? — спросил Алексей.

Семён посмотрел на него с тем выражением, когда человек не удивлён вопросу, но удивлён что вопрос прозвучал вслух.

— Нет, — сказал он. — Но.

— Но.

— Он один раз спросил меня — как Дмитрий Алексеевич, не замечаю ли я чего странного в поведении. Это было два года назад. Я ответил: нет, всё обычно. — Семён взял газету, покрутил в руках. — Я думал он про пьянство спрашивает. Сейчас думаю — не про пьянство.

Я смотрел на кружку с чаем.

Вот как. Барсуков проверял отца на Скверну. Два года назад. Это значит он знает что это такое, знает признаки, знает на что смотреть.

И после этого отец продержался ещё год. Погиб. И Барсуков приехал к нему незадолго до гибели.

Либо предупредил. Либо не успел.

— Семён, — сказал он. — Скажите мне одно. Морозов — строительный подрядчик, умер восемнадцать месяцев назад. Вы что-нибудь о нём знаете? Не официально — просто в городе слышали?

— Слышал. Инфаркт. До этого дела шли плохо.

— Плохо — это как?

— Говорили, долг. Что-то с банком. — Семён пожал плечами. — Больше не знаю.

Я кивнул.

Семён поднялся — колени скрипели — и начал собираться домой.

— Алексей Дмитриевич, — сказал он у двери.

— Да.

— Будьте осторожны с этим советником. Имперские советники по специальным вопросам — они к вам не приходят потому что хотят вам помочь.

— Я знаю, — сказал Алексей.

— Они приходят потому что им нужно что-то конкретное. А когда получат — исчезают.

— Семён.

— Да.

— Я вырос в другом месте. Советники, чиновники, люди от государства — я знаю что это такое. — Алексей поднял на него взгляд. — Спасибо за предупреждение. Всё равно.

Семён немного помолчал. Потом коротко кивнул.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась. За окном — тихо, снег лежал плотно, ни ветра.

Я сидел с остывшим чаем и думал.

Государство знает о Скверне. Барсуков знает о Скверне. Отец что-то знал — или чувствовал. Карпов боится три года и говорит что «не только про месторождение».

И Корсаков уехал на одной машине с имперским советником.

Он достал карточку Волкова. Белая, без логотипа, один номер.

Убрал обратно. Пока — не звонить. Пока — смотреть.

* * *

Понедельник начался с телефона.

Горин — Борис Евгеньевич — написал в семь двадцать: Морозов. Нашёл. Позвоните когда удобно.

Я позвонил в восемь, ещё за рулём — ехал в Оршанск, к Трофимычу, был один небольшой заказ на вентиляцию через Вахрушева.

— Иван Степанович Морозов, — сказал Горин. Голос сухой, деловой, с утра как всегда. — Строительный подрядчик. До смерти владел двумя объектами: складской комплекс в промзоне и участок земли на северо-западе от Оршанска. Двадцать четыре гектара, категория — сельхоз с возможностью перевода.

— Северо-запад, — повторил Алексей.

— Именно. После смерти Морозова — наследование оформлено через год, жена продала участок через шесть месяцев. Покупатель — ООО «ЗападСтрой». Зарегистрировано в Москве.

— Подождите. — Алексей притормозил на обочине, достал телефон и блокнот. — Диктуйте ИНН.

Горин продиктовал.

— Я прогоню через реестр, — сказал Алексей. — Это займёт час.

— Я уже прогнал, — сказал Горин спокойно. — «ЗападСтрой» — дочерняя структура «РесурсИнвест». Через два посредника, но читается.

Я опустил телефон на колено.

«РесурсИнвест». Одна из дочерних структур ИРФ, которые он отследил через открытые реестры в библиотеке.

Схема замкнулась. Морозов — долговая ловушка — потеря актива — покупатель из ИРФ. Потом отец — та же схема. Северо-запад и север. Два участка, соседних или близких. Редкоземы — если они там есть — могут быть рассыпаны по всей геологической зоне.

— Борис Евгеньевич, — сказал он. — Участок Морозова и наш север — они смежные или просто в одном районе?

— Не знаю. Нужна карта с наложением.

— Можно сделать через публичную кадастровую.

— Я не умею работать с кадастром, — сказал Горин.

— Я умею. Пришлите номер кадастрового участка Морозова — он в регистрационных документах будет.

— Пришлю.

— И ещё один вопрос. Участок Корсакова — у него есть земли в той же зоне?

— Это потребует времени.

— Сколько?

— К вечеру пришлю.

Я нажал отбой и некоторое время сидел на обочине с работающим двигателем. «Ермак» гудел ровно — аккумулятор дозарядился, Алексей зарядил в начале недели.

Может быть, три участка. Морозов, Вороновские, и — возможно — сам Корсаков. Если Корсаков тоже сидит на редкоземельной зоне, то его роль в этой схеме становится интереснее. Не просто региональный исполнитель ИРФ — возможно, человек, которого тоже будут убирать после того как он выполнит свою работу.

Это объяснило бы его «другой интерес, не геологический».

Или нет. Рано строить теории.

Он выехал на трассу.

* * *

Заказ у Вахрушева был простой — торговый центр на Дворянской, кондиционерная система, клиент жаловался на неравномерную работу. Приехал к десяти, за двадцать минут разобрался: три компрессора в подвале, на втором — износ рабочего колеса насоса охлаждения, вибрация уходит в магистраль и имитирует неравномерность на верхних этажах. Не аварийно, но месяца через два встанет.

Трофимыч принял диагноз, кивнул, начал звонить подрядчику по запчасти.

Я вышел на воздух и на крыльце нашёл сообщение от незнакомого номера.

Получили мою визитку. Когда удобно встретиться? — Ладин.

Я убрал телефон. Подумал. Написал обратно: Среда, послеобеденное время. Где вам удобно?

Ответ пришёл через три минуты: адрес на Промышленной, строительный офис.

* * *

Карпов написал во вторник вечером.

Зашифровано, через мессенджер который они договорились использовать — приложение без логов, ключ согласовали при первом звонке.

Я в городе. Не в своём. Адрес пришлю завтра утром. Лучше без машины от вокзала пешком.

Я перечитал дважды. В городе. Не в своём. Значит, Карпов приехал сам. Не в Екатеринбурге — здесь, в Оршанске, или рядом. Раньше срока. Что-то случилось.

Он написал обратно: Понял. Жду адрес.

И начал думать, что взять с собой.

* * *

Адрес пришёл в семь утра в среду. Гостиница — не «Центральная», та была хорошо известна в городе, — другая, на окраине, за железнодорожной станцией. «Прогресс», три звезды по старой классификации, то есть примерно одна по нынешней.

Я оставил «Ермак» у вокзала, как просили, пошёл пешком.

Декабрь в Оршанске — это серый снег, слякоть на тротуарах там где ходят, лёд там где не ходят, и запах дизеля от грузовиков у путей. Гостиница нашлась без труда — старая пятиэтажка, крашеная в бледно-жёлтый, вывеска с одной нерабочей буквой.

Номер 214.

Я постучал.

Карпов открыл сразу — значит, стоял у двери. Высокий, худой, борода трёхдневная, круги под глазами. Лет сорок пять, может, чуть меньше. Смотрел настороженно — потом что-то в лице расслабилось.

— Вороновский.

— Да. — Я вошёл, прикрыл дверь. — Вы приехали раньше.

— Пришлось. — Карпов обернулся, отошёл к окну. Занавеска была задёрнута. — Неделю назад у меня в Екатеринбурге был неожиданный визит. Двое, вежливые, ничего не взяли — просто посмотрели как я живу. — Он повернулся. — Я понял что пора.

— Вы сообщили в полицию?

— Что я им скажу? Что два вежливых человека пришли посмотреть на мою квартиру? — Карпов сел на кровать. — Сели в лифте вместе. Один сказал «удачного дня». Вышли на моём этаже. Постояли у двери соседней квартиры пока я входил. — Карпов потёр лоб. — Никаких претензий. Просто дали понять что знают где я живу.

Я кивнул.

— У вас рабочий отчёт.

— Да. — Карпов достал из-под кровати плоский алюминиевый кейс, поставил на колени. — Я не передавал его курьером. Не сканировал. Носил с собой три года.

— Откройте.

Карпов открыл. Внутри — папка, пластиковые файлы, несколько карт в трубке.

— Рабочий отчёт — это всё что не вошло в финальный, — сказал Карпов. — Финальный я составлял для Дмитрия Алексеевича: промышленные концентрации, рекомендация к детальной разведке. Всё по форме. Но я взял три образца почвы и горной породы с северного края участка. — Он вынул из кейса конверт, открыл. Три плотных пакета с грунтом, подписанные маркером. — Третий образец я не успел включить в финальный отчёт — анализ пришёл позже. — Карпов достал из конверта первый пакет, повертел в руках. — В нём содержание ниобия и тантала — по предварительной оценке — в два раза выше промышленного порога.

Я взял один из пакетов. Тяжёлый. Обычный вид, тёмная порода с вкраплениями.

— Предварительная оценка — это насколько точно.

— Плюс-минус двадцать процентов. Но даже минус двадцать от этого числа — это редкоземельное месторождение промышленного масштаба. — Карпов говорил ровно, как человек который три года ждал этого разговора. — Я понял это и испугался. Сразу. Потому что с такими концентрациями этот участок стоит не четыре миллиона и не сорок. Он стоит... очень много. И государство будет иметь к нему интерес.

— Государство уже имеет, — сказал Алексей.

Карпов посмотрел на него.

— Что вы сказали.

— Имперский резервный фонд. ИРФ. Через «РесурсИнвест» и «Недра-Капитал» — региональные структуры. Участок Вороновских — не первый в этой схеме. И, возможно, не последний в этой зоне.

Карпов долго молчал.

— Вы собрали это за полтора месяца, — сказал он наконец.

— За два.

— Откуда у вас...

— Шевцов передал документы. Горин нашёл цепочку юрлиц. Я сложил. — Алексей поставил пакет обратно в кейс. — Вы говорили «не только про месторождение». Что ещё.

Карпов встал, подошёл к окну. Потрогал занавеску, не открыл.

— Я работал три года назад. Потом — ещё два объекта в регионе, не у Вороновских. Стандартные заказы. И на одном из них — в двадцати километрах южнее — я нашёл то же самое. Та же порода. Та же зона. — Он повернулся. — Я проверил реестр. Участок к тому времени уже сменил владельца. Через схему, похожую на вашу.

— Морозов.

— Я не знаю имени. Но — да, похоже на то.

Я сел на единственный стул у столика.

— Карпов. Вы три года молчали. Почему сейчас?

— Потому что три года назад Дмитрий Алексеевич погиб. — Голос у Карпова был ровный, но что-то в нём дрогнуло. — Я понял что молчать опасно, но говорить — тоже опасно. Я выбрал молчать. — Он поставил кружку. — Потом вы позвонили. Я понял — сын разбирается. Значит, кому-то передавать информацию имеет смысл.

— Письмо — «спросите про третий образец». Это ваше?

Карпов посмотрел на него прямо.

— Нет, — сказал он. — Я не посылал никакого письма.

Я помолчал.

— Кто ещё знал про третий образец.

— Никто. Я говорил только вашему отцу. Устно. Он погиб через неделю.

Тишина в номере стала другой.

— Вашу переписку с отцом могли перехватить.

— Я не вёл переписки. Только лично.

— Ваш телефон.

— Я сменил телефон два года назад.

— Значит, тот кто написал письмо — знает про образец от другого источника. — Я поднялся. — Или это провокация. Проверка — знаете ли вы про третий образец.

— Зачем.

— Чтобы выйти на вас через меня.

Карпов помолчал.

— Это возможно.

— Оставайтесь в гостинице, — сказал Алексей. — Не под своим именем вы зарегистрировались?

— Под именем Карпова А.Е. приехал, — сказал Карпов. — Другого паспорта у меня нет.

— Тогда съедете отсюда сегодня. — Алексей подумал секунду. — Есть люди у Трофимыча, снимают комнату — спросить можно. Или Семён найдёт что-нибудь в деревне.

— Вы серьёзно?

— Ваш приезд мог отследить тот же источник что следил за вами в Екатеринбурге. Они знали что вы меня ждёте — иначе зачем был визит именно сейчас.

Карпов смотрел на него — уже не с тем настороженным выражением, с которым открыл дверь. С другим. Как человек который долго нёс что-то тяжёлое и наконец поставил.

— Хорошо, — сказал он. — Скажите куда.

* * *

В среду после обеда Алексей ехал к Ладину.

Строительный офис на Промышленной — небольшой, второй этаж кирпичного здания, ещё старой постройки, но ухоженного. Вывеска сдержанная: «Ладин и партнёры. Строительство и проектирование».

Ладин встретил в коридоре, провёл в кабинет. Простой, рабочий — чертежи на столе, карта городского района на стене, один шкаф с папками. Стол без дизайна, стулья без дизайна.

Не производит впечатления. Либо денег нет, либо не хочет.

— Спасибо что приехали, — сказал Ладин. Сел напротив, скрестил руки на столе. — Я ценю прямой разговор. Попробую именно так.

— Попробуйте.

— Вы занимаетесь диагностикой оборудования. Класс Г — способность слабая, в реестре. В действительности — нет.

Я смотрел на него без выражения.

— Продолжайте.

— Я строитель, — сказал Ладин. — Но не только. У меня есть объекты, на которых происходит что-то, что трудно объяснить. Не механика. — Он помолчал. — Люди меняются. Работают нормально — потом нет. Агрессия, паранойя. Я теряю подрядчиков, сроки. Уже трижды за этот год.

— Скверна, — сказал Алексей.

Ладин посмотрел на него. Выражение у него осталось прежним — спокойным, без удивления.

— Вы знаете слово, — сказал он.

— Знаю.

— Умеете определять носителей.

— Умею.

— На каком расстоянии.

— Достаточном.

Ладин кивнул.

— Мне нужно — обследовать три объекта. Не всех людей — мне нужно знать кто из прорабов и бригадиров является носителем. Чтобы я мог принять кадровые решения. — Он сжал руки. — Это не наказание. Это безопасность остальных.

Я откинулся на спинку стула.

— Вы понимаете что я не могу официально выдавать медицинские диагнозы.

— Понимаю.

— И что любые результаты будут неофициальными.

— Мне другого и не нужно.

— И что если носитель поймёт что его ищут — это может быть проблемой.

— Это уже проблема, — сказал Ладин. — У меня трое поменялись за год. На одном объекте. Я не знаю почему. Я не знаю кто следующий. Я не знаю откуда это идёт. — Голос у него остался ровным, но что-то в нём стало тяжелее. — Строительство — это люди. Это бригада в восемь человек на высоте двадцать метров. Если один из них начинает вести себя непредсказуемо — люди погибают.

Я помолчал.

— Три объекта.

— Три. Два в Оршанске, один за городом — посёлок Малиново, двадцать километров.

— Численность персонала на каждом.

— Восемь, двенадцать, семь. Мне нужны только бригадиры и прорабы — это пять, шесть, четыре.

— Что вы мне предлагаете за это.

— Деньги, — сказал Ладин. — По сложности. Для начала — двести тысяч за три объекта. Если результат рабочий — разговор о постоянном сотрудничестве.

Я посмотрел на него прямо.

Двести тысяч — это больше месячного платежа по долгу. Это существенно. И три объекта с потенциальными носителями — это информация. Информация о том, где именно распространяется Скверна, через каких людей, каким маршрутом.

— Откуда вы знаете про мою способность, — спросил он.

— Барсуков, — ответил Ладин просто.

— Барсуков вам сказал.

— Барсуков намекнул. Я сложил. — Ладин посмотрел на него. — Я занимаюсь строительством в этом регионе десять лет. Я много знаю про Скверну. Больше, чем хотел бы. — Ладин отошёл к окну. — И я знаю что вы не первый кто умеет с ней работать. Просто вы, наверное, первый кто не знает об этом.

Я замер на долю секунды.

— Поясните.

— Ваш отец, — сказал Ладин. — Дмитрий Алексеевич. Он умел. Не так, не через механику. По-другому. Но чувствовал. — Он говорил тихо, без акцента, просто как факт. — Он три года назад пришёл ко мне. Сказал: на одном из моих объектов есть человек, на которого лучше не оставлять работников одних. Он был прав. Я убрал человека с объекта — и трагедии не случилось.

Я сидел и смотрел на Ладина.

Отец чувствовал Скверну.

— Это точно.

— Точно. Он сам мне сказал что «странный фон от человека». Я понял что он имеет в виду — у меня к тому времени уже был один случай. — Ладин поднялся, отошёл к окну. — Потом он погиб. Я понял что нельзя говорить об этом открыто. — Он повернулся. — А теперь сын приехал. И у него, судя по разговорам, та же способность. Только сильнее.

Я встал.

— Три объекта, — сказал он. — Но не сразу. Один за один, с перерывом на анализ. Я скажу что нашёл — вы принимаете решения сами. Никаких протоколов, никакой документации.

— Согласен.

— И ещё. — Алексей взял куртку. — Что вы знаете про третий образец.

Ладин посмотрел на него.

— Не знаю о чём вы.

— Письмо. Московский штемпель. «Карпов знает больше чем скажет при встрече. Спросите про третий образец».

Ладин молчал секунды три.

— Не от меня, — сказал он наконец.

— Но вы поняли что это значит.

— Я не знаю про образцы Карпова, — сказал Ладин. — Но я знаю что на севере вашего участка есть что-то кроме золота. Дмитрий Алексеевич говорил об этом однажды. Без деталей.

Я надел куртку.

— Хорошо, — сказал он. — Я позвоню насчёт первого объекта.

Он вышел.

На лестнице остановился, достал телефон. Написал Горину — Борису Евгеньевичу: Ладин Евгений Петрович. Можете тихо проверить с кем связан, какие активы, история. Не срочно.

Отправил. Спустился вниз.

На улице было холодно. «Ермак» стоял на парковке перед офисом — Алексей, пока шёл к машине, пассивно просканировал здание. Ничего нетипичного. Оборудование стандартное — компьютеры, принтер, система вентиляции с фильтром. Никакого нетипичного фона.

Ладин — чистый.

Пока достаточно.

* * *

Вечером Алексей сидел в библиотеке с картой из кадастрового сервиса на ноутбуке и двумя кадастровыми номерами.

Участок Морозова и участок Вороновских.

Он наложил границы. Помедлил.

Участки шли с севера на юг — с небольшим разрывом между ними, метров триста-четыреста. По геологическим меркам — это одна зона. Одно россыпное поле, вытянутое вдоль русла старого ручья.

Редкоземы — если они есть в той концентрации, что показал третий образец Карпова, — лежат поперёк обоих участков.

Он отвёл взгляд, посмотрел на карту региона на стене. Синий карандаш, граница поместья, крестики на севере.

Отец понимал что там. Не только золото — он написал в тетради цифры по танталу и ниобию, пусть и с вопросительным знаком. Понимал. И всё равно не продал Корсакову.

Потому что если отдашь — уже не остановишься.

Я закрыл ноутбук.

Три линии сходились: Карпов с образцами. Волков с государственным мониторингом. Ладин с тремя объектами и новостью об отце.

Отец чувствовал Скверну. Это значит магия класса Г в роду — не первый раз. Это значит что-то передаётся, не случайно, не мусор.

Он достал из кармана карточку Волкова.

Белая, ровная, один номер.

Убрал её в ящик стола. Закрыл ящик.

Не сейчас. Ещё не всё видно. Ещё слишком много неизвестного — кто прислал письмо, зачем Барсуков обеспечивал охоту, где граница между тем что Корсаков знает и чем он пользуется.

Но что-то прояснилось.

Отец не был просто жертвой долговой ловушки. Он был человеком который видел и понимал — и которого именно поэтому нужно было убрать.

Не продавай север.

— Не продам, — сказал Алексей в тишину.

Камин в библиотеке горел ровно. За окном шёл снег — снова, упрямый декабрьский снег.

Карпов в безопасном месте. Образцы в кейсе в подвале под отцовским верстаком.

Завтра — первый объект Ладина.

Послезавтра — звонок Горину, сводная картина.

И где-то через неделю — снова плановый визит людей Корсакова. Максим приедет — или нет.

Я выключил лампу и пошёл спать.

Глава 13. Карты на стол

Четверг пришёл тихим.

Снег лежал со вторника — не много, сантиметров восемь, но ровно. Пётр утром протоптал дорожку от крыльца до ворот, посыпал песком. «Ермак» стоял во дворе с белой крышей, как пирожное с глазурью. Я смотрел на него из окна библиотеки с кружкой и думал, что надо бы ещё раз пройтись по участку Морозова на карте, пока есть время.

Времени оставалось часа полтора.

Корсаков приезжал по четвергам. Строго в половину двенадцатого, минута в минуту. Не он лично — Андрей Семёнович с Максимом. Формально: плановый осмотр заложенного имущества по договору. Фактически: просто напоминание что они есть.

Я разложил на столе кадастровую схему. Оба участка рядом — Вороновский и тот что был Морозовским, теперь формально «РесурсИнвест». Ручей делил их как разрыв в кардиограмме. Триста-четыреста метров пустого пространства. Но геология не знала про эту границу — пласт шёл насквозь.

Ниобий. Тантал. Ещё что-то что Карпов называл «хвостами» — сопутствующие редкоземы, промышленный порог по пяти позициям. Я не горный инженер, но понимал что это значит в деньгах. Очень много. Значительно больше чем четыре с половиной миллиона долга.

Кейс Карпова сейчас стоял в подвале под верстаком отца. Надёжно. Или нет — но лучшего места у меня пока не было.

Я свернул схему и убрал её в нижний ящик.

* * *

Андрей Семёнович приехал на семь минут раньше. Это было странно — они никогда не приезжали раньше.

Я смотрел из окна. Тёмно-синяя «Волга» остановилась у ворот. Андрей Семёнович вышел первым — серое пальто, шапка, папка под мышкой. Максим за ним. Оба шли к крыльцу.

Без третьего.

Обычно с ними ещё кто-то — или второй молодой, или водитель остаётся в машине. Сейчас — двое, и водитель уехал. Значит, либо заедут надолго, либо кто-то заберёт их позже.

Я спустился в гостиную до того как Семён открыл дверь.

— Доброе утро, Алексей Дмитриевич, — Андрей Семёнович вошёл, снял шапку, сунул под мышку к папке. — Игорь Владимирович просил передать: он сегодня лично приедет. После обеда. Просит вас не уезжать.

Вот как.

— Спасибо, — сказал я. — Передайте что буду.

Андрей Семёнович кивнул. Деловитый, без лишних слов. Максим за его спиной смотрел куда-то мимо меня — в стену, в пол, в среднюю точку. Лицо спокойное. Человек как человек. Молодой, лет двадцать три, тёмные волосы, джинсы и куртка.

Я уловил фон ещё в дверях — не специально, пассивно. Тихий. Ровный. Скверна на той же стадии что и прошлый раз. Не хуже, не лучше. Два контакта дали что-то — или просто стабилизировалась сама, трудно сказать без более долгого наблюдения.

Они прошли по первому этажу, постояли у чулана, записали что-то в папку. Стандартная процедура. Максим шёл сзади и молчал — он всегда молчал. За три месяца я не слышал от него ни слова.

Минут через двадцать уехали — на такси, вызвали через телефон. Значит, машина приедет за ними отдельно потом.

Я вернулся в библиотеку.

Корсаков едет сам. После обеда.

Это не был плановый визит. И это не было случайностью.

* * *

Прасковья Михайловна накормила меня обедом в час — щи и котлеты с гречей. Я ел и думал.

Что Корсаков раскроет сегодня — не знаю. Что ему что-то нужно сверх земли — это я понял ещё на обеде в октябре. «Другой интерес, не геологический» — сказал тогда и не пояснил. Взял паузу, потому что я взял паузу с ответом.

Теперь что-то сдвинулось. Волков появился в регионе. Корсаков уехал с ним на одной машине с охоты. Карпов привёз третий образец. Анонимное письмо до сих пор без источника.

Много переменных. Слишком много, чтобы Корсаков ехал просто надавить.

Я помыл тарелку — Прасковья Михайловна не любила когда посуду оставляли — и ушёл в библиотеку ждать.

* * *

Корсаков приехал в три. Сам за рулём — чёрный «Аурус», не новый, но в хорошем состоянии. Один. Без людей.

Это был первый раз.

Семён открыл ворота, потом дверь. Я встретил гостя в холле — не в библиотеке, не в гостиной. Нейтральная территория.

— Алексей Дмитриевич, — Корсаков снял пальто, повесил сам. Семён хотел взять — он мотнул головой. — Есть разговор. Не чай, не за столом. Просто разговор.

— Пойдёмте в библиотеку, — сказал я.

Семён исчез в коридоре. Молча, как умел.

Я прошёл первым. Включил настольную лампу — за окном серело, декабрь. Сел за стол. Корсаков не сел — встал у книжных полок, руки в карманах брюк. Осмотрел полки. Остановился на геологических справочниках.

— Дмитрий Алексеевич хорошо читал, — сказал он. Не с иронией. Просто констатация.

— Зачем вы приехали?

Корсаков повернулся. Посмотрел на меня так, как смотрят на задачу — не на человека.

— Вы знаете что такое Скверна.

Не вопрос. Утверждение.

Я не ответил. Только смотрел.

— Вы трогали Максима, — продолжил он. — Плечом, на прошлой неделе. До этого — ещё один контакт, в октябре. Я не знаю как именно — Максим сам не знал. Но после первого контакта у него три дня болела голова как после похмелья, и «фон» — он называет это фоном — стал немного тише.

Вот это поворот.

— Максим знает что с ним что-то не так? — спросил я.

— Знает с прошлого года. Пришёл ко мне сам. Думал — болезнь какая-то, психическая. Его направили к врачам — ничего не нашли. Потом — к магическому регистратору. Зарегистрировали слабый класс Г, сказали «норма для незначительных носителей». — Корсаков помолчал. — Класс Г у него не был до прошлого года.

— Это не магия, — сказал я.

— Я знаю.

— Вы знаете что это?

— Не полностью, — Корсаков подошёл к столу, но не сел. Остался стоять. — Я знаю что это передаётся. Что у тех кто заражён — меняется поведение, потом суждение, потом... дальше я видел один раз. Лучше бы не видел.

— Стадия три, — сказал я.

Его глаза чуть сузились.

— Вы видели стадию три?

— Читал описание в одном источнике.

— Где?

— Это пока моя информация.

Корсаков кивнул. Не давил. Принял как рабочий ответ.

— Сколько носителей вы нашли? — спросил он.

— Это тоже пока моя информация.

— Алексей Дмитриевич. — Он сел наконец. Положил руки на стол — открытые ладони. Жест странный для него. — Я не торгую Максимом. Мне нужна помощь, а не козырная карта. Я мог бы прийти с угрозами — не пришёл.

Правда. Мог бы.

— Вы знаете Волкова давно? — спросил я.

— Знаком. Несколько лет. Он работает на Михаила Алексеевича — в части которая официально не существует. Скверна — его прямая тема. Он знает о ней больше чем любой специалист в Империи и молчит об этом публично.

— Почему молчит?

— Потому что нет решения. Волков ищет людей которые могут что-то с ней сделать. Не описать — сделать.

— И вы решили показать ему меня, — сказал я.

— Я не показывал вас Волкову. Охоту организовал Барсуков — я только согласился поехать. То что Волков оказался там — или совпадение, или Барсуков сам навёл. Это два разных канала.

— Но вы уехали с ним в одной машине.

— Потому что он попросил двадцать минут и умеет задавать правильные вопросы. — Корсаков помолчал. — Он знает о вас, Алексей Дмитриевич. О том что вы делаете с носителями при контакте. Не от меня.

— От кого?

— Вот это я не знаю. Волков источников не называет.

Я смотрел на него. 52 года, умный человек, привыкший контролировать ситуацию. Сейчас — не контролировал. Не потому что не хотел. Потому что ситуация была больше его контроля.

— Вы хотите чтобы я помог Максиму, — сказал я. — Что вы предлагаете взамен.

— Долг, — сказал Корсаков. — Весь. Тело и проценты. Аннулирование соглашения — чисто, без хвостов. Поместье ваше, север участка ваш.

— И что с месторождением?

Он не ответил сразу.

— Это не мои деньги в этом проекте, — сказал он наконец. — Точнее — не только мои. Структура которая стоит за этим проектом сложнее чем я когда-либо хотел. Я зашёл туда как региональный партнёр. Выйти не так просто как зайти.

— ИРФ, — сказал я.

Корсаков взял со стола ручку, поставил обратно. Не ожидал что я знаю это слово.

— Откуда, — произнёс он. Не спрашивая.

— Открытые реестры. Цепочка юрлиц. Участок Морозова уже у них — через «ЗападСтрой» и «РесурсИнвест». Мой участок следующий по плану. — Я смотрел на него прямо. — Горин Вячеслав Евгеньевич сейчас работает в ИРФ. Шевцов Антон Сергеевич три документа передал о том как проводилась операция по банковскому счёту отца. Нотариус Иванченко готов подтвердить расписку официально.

Корсаков сидел тихо. Лицо — ровное. Только под скулой что-то двинулось, едва заметно.

— Вы собрали это за два месяца, — сказал он.

— Немного больше.

— Дмитрий Алексеевич не был таким, — произнёс он. Без обиды, без злости. Просто наблюдение.

— Я знаю, — сказал я.

Корсаков встал. Прошёл к окну. Снаружи было уже темно — фонарь у ворот горел, снег под ним казался жёлтым. Он смотрел не на улицу — просто давал себе время.

— У меня нет выхода из ИРФ, который не стоит мне очень дорого, — сказал он спиной. — Но у меня есть рычаги внутри. Горин В.Е. — не проблема. Документы Шевцова против него стоят больше чем он сам думает. Если дать правильному человеку в ИРФ понять что региональная операция начинает светиться — они свернут экспансию по этому направлению. Тихо. Без скандала.

— Это значит — мой участок остаётся у меня, — сказал я.

— Да. Северная часть включительно. Горный отвод через юрлицо Корсакова — я отзову. Это я могу сделать прямо сейчас.

— Что вам нужно от меня конкретно.

Корсаков повернулся.

— Максим. Три месяца он идёт вниз — медленно, но идёт. Один раз вы его притормозили. Я хочу чтобы это было систематически. Насколько это возможно — не знаю. Вы знаете лучше меня.

— Я не знаю, — сказал я честно. — Это первый раз когда я это делаю. Обратимо ли — не знаю. Стадия его — пока не запущена. Возможно что регулярный контакт даёт замедление. Но это не лечение. Это отсрочка.

— Отсрочки мне достаточно, — сказал Корсаков. — Пока не найдётся что-то лучше.

Я помолчал.

— Почему Максим вообще у вас? Чьи это люди?

— Мои, — сказал Корсаков. — Он работает у меня три года. Хороший человек. — Он не добавил ничего к этому. Достаточно.

— Хорошо, — сказал я. — Но я хочу не устное соглашение. Я хочу бумагу: аннулирование долгового соглашения плюс отзыв горного отвода. Через Горина Бориса Евгеньевича. С его визой.

— Горин в стороне от этого.

— Горин Борис Евгеньевич, — уточнил я. — Нотариус с Дворянской. Не банкир.

Что-то в лице Корсакова изменилось — едва заметно. Понял что я уже несколько месяцев работаю с другим Гориным. Что у меня есть независимая юридическая опора.

— Через Горина Бориса Евгеньевича, — повторил он. — Согласен.

— И ещё одно, — сказал я.

— Что.

— Источник Скверны в Оршанске. Максим заразился где-то. Не от воздуха. Носители которых я нашёл — в разных кругах, не знакомы между собой. Это значит источник один и он охватывает несколько сетей. Вы знаете где.

Корсаков смотрел на меня. Долго.

— Откуда такая уверенность.

— Потому что вы пришли ко мне сами. С готовым предложением. Это значит вы думали об этом не один день. И думая о Максиме — думали о том откуда это взялось. Человек системный, — я кивнул на него, — ищет первопричину.

Тишина. За окном ветер двинул ветку рябины — по стеклу прошло тихое царапанье.

— Я знаю об одном месте, — сказал он наконец. — Не уверен. Подозреваю. Три из четырёх людей с которыми у меня был прямой контакт за последние полтора года — прошли через одну и ту же точку.

— Какую.

— Охотхозяйство Барсукова.

Я не ответил. Просто записал внутри.

— Барсуков знает о Скверне, — сказал я.

— Да.

— И он знал моего отца.

— Да.

— Вы думаете что он источник?

— Нет. — Корсаков покачал головой. — Барсуков — я знаю его давно. Он не из тех людей. Но через его охотхозяйство прошли те кто потом оказались заражены. Совпадение ли — не знаю.

— Или Барсуков сам заражён и не знает, — сказал я.

Корсаков посмотрел на меня иначе, чем раньше.

— Это возможно?

— Возможно. Носитель не всегда чувствует что с ним что-то не так. Особенно на ранней стадии.

Корсаков опустился обратно на стул. Первый раз за весь разговор он выглядел по-настоящему уставшим.

— Барсуков три года назад предупредил меня об одном человеке, — сказал он тихо. — Сказал «от него нехороший фон». Я тогда не понял что это значит. Убрал человека — и правильно сделал. — Он помолчал. — Теперь думаю: если Барсуков чувствует Скверну — он мог заразиться раньше, и долго не понимал что она в нём.

— Как долго он охотится на этом хозяйстве?

— Семь лет хозяин. До этого — ездил туда ещё лет пять, при прежнем владельце.

Двенадцать лет. Если там источник — и если Барсуков носитель — он может быть на поздней стадии. Люди на поздней стадии не всегда это показывают. Они просто... меняются. Медленно. Так что окружающие не успевают заметить.

— Мне нужно будет его проверить, — сказал я. — Барсукова. Нужен контакт.

— Я могу организовать встречу.

— Незаметно. Не через вас. Вы уже засветили что знаете про меня и Скверну — Волков это слышал. Чем меньше людей видят наши контакты, тем лучше.

Корсаков кивнул. Принял без возражений.

— Волков, — сказал я. — Что вы ему сказали обо мне.

— Ничего. Он сам спросил. Я подтвердил что вы существуете.

— Этого достаточно.

— Да, — согласился он. — Волков — ресурс, но не союзник. Он работает на Императора. А интересы Императора и ваши могут не совпасть.

— У Императора есть советник по Скверне, — сказал я. — Это значит государство знает что Скверна существует. Значит у государства есть информация которой нет у нас. Значит Волков знает больше чем показал на охоте.

— Безусловно.

— Тогда зачем ему нужен я? У него уже есть мониторинг носителей.

Корсаков посмотрел на меня.

— Потому что мониторинг — это наблюдение. А вы — воздействие. — Он чуть помолчал. — Это разные вещи, Алексей Дмитриевич.

* * *

Мы просидели ещё минут сорок. Не торговались — оба понимали что ставки уже определены и лишних слов не нужно.

Корсаков дал слово что через неделю Горин Борис Евгеньевич получит проект аннулирующего соглашения. Я дал слово что Максим получит регулярный контакт — раз в две-три недели, при плановых визитах, естественно, без разговоров об этом вслух.

Про ИРФ Корсаков говорил аккуратно. Не всё — явно не всё. Но достаточно чтобы я понял: он реально хочет выйти из этой схемы. Зашёл как партнёр, оказался в структуре которая его не спрашивает. Это бывает с умными людьми которые недооценивают с кем связываются.

Я его не жалел. Но информация была полезной.

Перед выходом он остановился в дверях библиотеки.

— Ваш отец знал о Скверне? — спросил он.

— Чувствовал, — сказал я. — Умел различать носителей. Как — не знаю.

— Он никогда не говорил мне об этом напрямую. Но три года назад предупредил одного моего человека: «от вашего нового помощника нехороший фон, уберите». — Корсаков помолчал. — Я убрал. Через неделю Дмитрий Алексеевич подписал долговое соглашение. — Корсаков смотрел в окно. — Я жалею о том соглашении. На случай если это важно для вас.

— Не особенно, — сказал я. — Но спасибо.

Он ушёл. «Аурус» выехал со двора. Ворота закрылись.

Я сидел в библиотеке один. Лампа на столе, за окном тёмный снег.

Охотхозяйство Барсукова. Семь лет хозяин.

Максим. Три месяца вниз.

Горин Борис Евгеньевич. Неделя на документы.

Волков. Советник Императора. Ищет не наблюдателей — исполнителей.

Я взял блокнот. Открыл на новой странице. Написал:

Что хочет Волков.

Что хочет Корсаков — знаю.

Что хочет ИРФ — знаю.

Что хочу я.

Я посмотрел на этот список. Закрыл блокнот.

Прасковья Михайловна позвала ужинать.

* * *

Утром в пятницу позвонил Горин Борис Евгеньевич.

— Алексей Дмитриевич. Вчера вечером мне прислали запрос из Москвы. Из юридического отдела «РесурсИнвест». Интересуются кто запрашивал кадастровые данные по участку Морозова.

Я помолчал секунду.

— И?

— Запрашивал я. Официально. С указанием что это по поручению клиента в рамках нотариального сопровождения. — Горин помолчал. — Они имеют право спрашивать, я имею право не отвечать подробно. Но факт что они заметили — это факт.

— Насколько быстро они работают.

— Запрос пришёл через двое суток после моего кадастрового запроса. — Горин снял очки. — Это быстро, Алексей Дмитриевич. У них поставлен мониторинг.

Значит, «РесурсИнвест» — и через них ИРФ — получили сигнал что кто-то смотрит на участок Морозова. Кто смотрит — поняли по запросу Горина. Горин — нотариус из Оршанска, где живёт Вороновский.

Цепочка простая.

— Борис Евгеньевич, — сказал я. — Сегодня-завтра к вам придёт предложение по аннулированию долгового соглашения. От Корсакова. Изучите, пожалуйста. И если будет что-то нестандартное — позвоните сразу.

Тишина на линии. Несколько секунд.

— Корсаков сам инициирует аннулирование? — произнёс он.

— Да.

— Понятно. — Горин был слишком опытным человеком чтобы спрашивать причины по телефону. — Хорошо. Жду.

Я положил трубку. Посмотрел в окно. Снег лежал ровно, нетронутый — Пётр ещё не выходил. Рябина у забора стояла красными гроздьями под белым.

Итак.

Корсаков играет на мою сторону — или достаточно на неё, чтобы это имело значение. Долг закрывается. Северный участок остаётся. Месторождение — моё. Если ИРФ свернёт экспансию по этому направлению — проблема с «РесурсИнвест» уходит сама.

Большие проблемы не уходят. Они просто меняют форму.

ИРФ заметил интерес к участку Морозова. Волков знает что я делаю со Скверной. Барсуков — возможно носитель, возможно источник, возможно просто звено в непонятной цепочке. Дёмин в котельной на второй стадии, следующая проверка через неделю. Максим — регулярный контакт, теперь по соглашению с Корсаковым.

И анонимное письмо. Источник которого я до сих пор не знаю.

Я достал из ящика стола белую карточку. Один номер телефона. Без логотипа.

Волков.

Убрал обратно. Закрыл ящик.

Пока — не звонить.

Но «пока» становилось короче.

Глава 14. Новый расклад

Бумага пришла в пятницу.

Горин позвонил в половину одиннадцатого — сухо, по-деловому, как всегда. Сказал что проект соглашения у него, что смотрел два часа, что хочет видеть ГГ сегодня после обеда.

Я как раз заканчивал второй объект Ладина. Бригадиры и прорабы — семь человек, обошёл цех под предлогом осмотра вентиляции по заданию хозяина. Чисто. Ни одного нетипичного фона. Записал в блокнот, убрал в карман.

— Буду в три, — сказал я Горину.

— Хорошо, — ответил он и повесил трубку.

Я ещё постоял у машины, смотрел на промзону. Стройка на морозе — экскаватор, рабочие в оранжевых жилетах, горка синего утеплителя у торца здания. Декабрь, снег лежит плотно. Уже десятое.

Неделя с момента разговора с Корсаковым. Бумага идёт по расписанию.

Я сел в «Ермак», завёл мотор. Аккумулятор держит нормально — проверил пассивно, не отвлекаясь.

* * *

Горин открыл дверь раньше чем я постучал.

— Заходите, — сказал он и отошёл вглубь конторы.

Я вошёл. Пахло бумагой и чаем. Горин уже стоял у стола — невысокий, аккуратная борода, очки сдвинуты на лоб. Перед ним лежала папка.

— Садитесь.

Я сел.

Горин открыл папку. Аккуратно, двумя пальцами — привычка. Перед собой положил несколько страниц, одну придвинул ко мне.

— Читайте.

Я читал.

Соглашение об аннулировании долга — шесть страниц мелким имперским шрифтом. Первые две — стороны, предмет, ссылки на исходный договор. Третья — расчёт: тело долга четыре миллиона двести тысяч, накопленные проценты за три месяца — четыреста пятьдесят тысяч, итого сумма считается полностью погашенной с даты подписания. Залог — снимается. Горный отвод — отдельный пункт, там уже стояла пометка Горина синей ручкой: «ссылка на заявление об отзыве? уточнить».

Четвёртая страница — условия. Я читал медленно.

— Вот здесь, — сказал Горин и положил палец на середину страницы. — Пункт 4.3. «Одна из сторон принимает на себя обязательство содействовать иной стороне в решении вопросов, входящих в её компетенцию, по мере обращения». Это ваши услуги по взаимодействию с носителями.

— Я вижу.

— Сформулировано настолько размыто, что в суде ничего не докажешь. Ни исполнения, ни уклонения. С одной стороны — хорошо. С другой — это значит, что в суде это тоже ничего не даёт вам.

Я поднял глаза.

— Меня устраивает.

Горин посмотрел на меня поверх очков.

— Устраивает, — повторил он. Не вопрос — просто фиксация. — Хорошо. Тогда единственное что требует уточнения — горный отвод. В проекте написано что заявление об отзыве будет подано одновременно с подписанием этого соглашения. Подано — это ещё не принято горной инспекцией.

— Сколько идёт?

— Две-три недели при отсутствии замечаний. Месяц если придираться будут.

— А придираться будут?

Горин чуть помолчал.

— Заявка на горный отвод была подана через юрлицо, которое не являлось залогодержателем. Это нарушение. Горная инспекция должна была поймать при приёмке, но пропустила. — Он снял очки, протёр стекло. — Если отзыв подаётся по инициативе самого заявителя, инспекция обычно рада избавиться от проблемного документа. Я думаю — две недели.

— Хорошо.

— Это ещё не всё. — Горин снова открыл папку. — Три документа от Шевцова. Служебная записка, транзакционный лог, сопроводительный лист. Я ещё раз посмотрел после нашего последнего разговора. — Он сложил руки на столе. — Алексей, то что там написано — это уголовное дело. Не гражданский иск. Уголовное.

Я знал это.

— И?

— И вопрос — что вы намерены с этим делать.

Я подумал секунду.

— Хранить.

Горин кивнул. Медленно, как будто ожидал такого ответа.

— Хорошо. Храним. Но у меня к вам просьба. — Он снова открыл папку — теперь достал отдельный листок, небольшой, написанный от руки. — Это список. Что где лежит. Расписка — у вас. Три документа от Шевцова — у меня. Заверение Иванченко — у него и копия у меня. Карта горного отвода — у меня. Показания Карпова — устные, нет документации.

Я взял листок, пробежал глазами.

— Карпов, — сказал я. — Нужно оформить. Как-то.

— Нотариально заверенные показания. Это можно сделать. Карпов должен прийти сам, лично, паспорт. — Горин пожал плечами. — Если он боится — это сложнее. Но сделать можно.

— Я переговорю с ним.

— Хорошо. — Горин закрыл папку. — И последнее. Образцы. Три пакета у вас в подвале. Я не знаю что в них, но судя по тому что вы мне рассказали — это весомо. Если что-то случится с вами или с поместьем, об образцах никто не будет знать.

Я не ответил сразу.

Образцы. В кейсе Карпова, в подвале под верстаком отца. Ниобий и тантал в двойном пороге.

— Нужно сделать независимый анализ, — сказал я наконец. — Официальный. Через лицензированную лабораторию.

— Это дорого.

— Знаю. Но это нужно.

Горин кивнул.

— Найду контакты.

Мы оба помолчали. За окном проехала машина, звякнул трамвай вдалеке — Горин работал на Дворянской, тут были рельсы ещё с прошлого века, имперской постройки.

— Борис Евгеньевич, — сказал я.

Он поднял глаза.

— Вы понимаете что это всё — не только про поместье.

Горин помолчал.

— Понимаю, — сказал он наконец. — Ваш отец тоже понимал. Поэтому передал письмо мне, а не просто спрятал. — Он закрыл папку, убрал в стол. — Подпишем соглашение в понедельник. Корсаков подтвердил что будет здесь в одиннадцать.

Я встал.

— В одиннадцать, — повторил я.

— Да.

Я взял пальто с вешалки. Горин проводил меня до двери.

— Алексей, — сказал он уже в дверях.

Я оглянулся.

— Ваш отец спрашивал что делать. Вы спрашиваете что конкретно проблемно. — — Это разные вопросы.

Я вышел на улицу.

* * *

«Ермак» стоял у конторы. Мороз взялся с утра, градусов десять. Снег под ногами скрипел сухо. Я сел в машину, завёл, но не поехал — сидел, смотрел на улицу.

Понедельник — подпись. Потом горная инспекция — две недели. Потом...

Телефон завибрировал. Ладин.

— Добрый день, Алексей. — Голос деловой, без предисловий. — Вы закончили второй объект?

— Только что.

— Результат?

— Чисто.

— Хорошо. — Никакого облегчения в голосе, просто фиксация. — Третий объект — на следующей неделе удобно?

— Среда.

— Среда хорошо. — Ладин листал что-то в телефоне. — Алексей, один вопрос. Те двое что ушли с первого объекта — один сейчас устроился к Барсукову на лесозавод.

Я не ответил сразу.

— Вы уверены?

— Видел сам. Позавчера на западном выезде — он ехал в барсуковском грузовике. С лесозаводской маркировкой.

Значит либо случайность, либо нет.

— Когда устроился?

— Не знаю точно. Месяц, может полтора.

Полтора месяца. Барсуков. Охотхозяйство.

— Понял, — сказал я. — Спасибо.

— Учтите. — Ладин повесил трубку.

Я положил телефон на пассажирское сиденье. Смотрел на улицу.

Один из заражённых Ладина теперь работает у Барсукова. Это не ответ — это новый вопрос. Либо он сам пришёл, либо его привели. Либо Барсуков собирает носителей намеренно. Либо — совпадение.

Совпадений в этой истории было немного.

Я завёл мотор и поехал домой.

* * *

Семён встретил в прихожей — с папкой, как обычно. Лицо спокойное. Серый пиджак застёгнут.

— Приятная погода, — сказал он. — Чай будет через десять минут.

— Спасибо. — Я повесил пальто. — Семён, один вопрос.

— Слушаю.

— Барсуков брал новых людей на лесозавод за последние два-три месяца? Вы слышали что-нибудь?

Семён чуть задумался.

— Слышал что в начале осени у него один стропальщик ушёл. Вроде нашли замену. Местных не было, Трофимыч упоминал — взяли кого-то приезжего.

— Откуда приезжий?

— Не знаю. Трофимыч сказал мельком. — Семён посмотрел на меня чуть внимательнее. — Что-то не так?

— Пока не знаю, — сказал я. — Это нужно проверить.

Семён кивнул. Больше не спрашивал.

Я прошёл в библиотеку. Закрыл дверь.

Стол. Блокнот. Ручка.

Я сел и начал писать.

Охотхозяйство Барсукова.

Три из четырёх заражённых из окружения Корсакова — через это место.

Барсуков 12 лет в контакте с хозяйством. Если носитель — стадия поздняя.

Один заражённый с объекта Ладина теперь работает на Барсукова. Приезжий, осень.

Барсуков знает признаки Скверны — спрашивал Семёна два года назад. Знает кто такой Волков.

Организовал встречу так, чтобы Волков мог поговорить со мной. Намекнул Ладину на мои способности.

Я остановился. Поднял ручку.

Что Барсуков делает на самом деле?

Три варианта. Первый: он сам заражённый носитель поздней стадии, неосознанно тянет за собой других — через контакт, через охотхозяйство, через людей. Не знает. Второй: он знает — и ничего не делает, потому что не может или не понимает как. Третий: он знает — и делает намеренно.

Корсаков сказал «не из тех людей». Корсаков ошибался раньше.

Я перевернул страницу.

Следующие шаги:

1. Понедельник — подпись соглашения. Горин.

2. Карпов — нотариальные показания.

3. Образцы — независимый анализ.

4. Барсуков — организовать встречу без Корсакова. Проверить пассивно.

5. Дёмин — проверить через две недели. Стадия.

6. Максим — ближайший четверг. Контакт.

7. Первый объект Ладина — куда ушёл второй заражённый.

Я закрыл блокнот.

За окном темнело — декабрьский вечер падал рано, к пяти уже почти ночь. Снег во дворе синеватый. Горели фонари вдоль дорожки к сараю.

Я достал из ящика стола белую карточку. Один номер, без логотипа.

Волков.

Положил обратно.

Пока не звонить. Но «пока» продолжало становиться короче.

* * *

На следующий день позвонил Трофимыч.

Я только вернулся с подвала — тренировал замок. Четыре секунды ровно, третий раз подряд.

— Слушаю.

— Слушай, мне тут говорят по «Теплоснабу». — Трофимыч жевал что-то. — Ты там в ноябре был, помнишь? Дёмин?

Я подождал.

— Помню.

— Его в больницу положили. Вчера. «Скорая» приехала — соседи вызвали, он не открывал дверь два дня. — Трофимыч помолчал. — Говорят, живой. Но плохо.

Две недели. Я не успел.

— Что говорят по диагнозу?

— Неврология что-то. Точно не знаю. — Трофимыч, кажется, перестал жевать. — Ты за ним следил как-то?

— Посматривал.

— Он тогда, в ноябре — он же не просто плохо упал.

Не вопрос. Констатация.

— Нет, — сказал я. — Не просто.

Тишина в трубке — секунды три.

— Ладно, — сказал Трофимыч. — Я без лишних вопросов. Но если надо что-то — скажи.

— Спасибо. Я разберусь.

Я повесил трубку.

Стоял посреди библиотеки, смотрел в окно.

Дёмин. Контакт был один — в ноябре. Замедление предположительно. «Предположительно» — вот и ответ.

Больница. Неврология.

Я мог попробовать навестить. Пациент, отдалённый знакомый — достаточно для прохода в палату. Контакт в больничных условиях сложнее — но возможно.

Вопрос в другом.

Если Дёмина положили — Волков это знает. Мониторинг работает по динамике. Резкое ухудшение после ноябрьской стабилизации — это флаг.

Я снова достал карточку.

Смотрел на неё дольше чем обычно.

Убрал обратно.

* * *

Понедельник.

Корсаков приехал без пяти одиннадцать — чёрный «Лексус» у входа, водитель остался в машине. Корсаков вошёл первым.

Я сидел уже за столом. Горин стоял у окна.

Он посмотрел на меня — секунду, не дольше. Сел напротив, не снимая пальто.

— Борис Евгеньевич, — сказал он.

— Игорь Владимирович. — Горин раскрыл папку. — Три экземпляра. Прочитайте сами.

Корсаков читал молча. Я тоже молчал. Горин не суетился — стоял чуть в стороне, ждал.

— Пункт 4.3, — сказал Корсаков наконец. Поднял глаза на меня. — Ваша формулировка?

— Горина, — сказал я. — Меня устраивает.

Корсаков чуть кивнул.

— Меня тоже.

Он достал ручку. Подписал все три экземпляра — аккуратно, без торопливости. Горин поставил нотариальную отметку. Потом я.

Горин убрал один экземпляр к себе, один протянул мне, один Корсакову.

— Заявление об отзыве горного отвода, — сказал Горин.

Корсаков открыл папку которую принёс с собой. Достал ещё один документ — уже подписанный.

— Подано сегодня утром. — Он положил бумагу перед Гориным. — Копия для вашего архива.

Горин взял. Посмотрел. Кивнул.

Всё.

Четыре миллиона шестьсот пятьдесят тысяч рублей имперских — аннулированы. Восемь месяцев ожидания, которые отец не дожил, — закрыты.

Я сидел и думал о том что не чувствую ничего особенного. Ни облегчения, ни радости. Просто — следующий шаг сделан.

Корсаков встал.

— Один вопрос, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Дёмин в больнице. Вы знаете?

Корсаков застегнул пуговицу пальто.

— Знаю, — сказал он ровно.

— Волков тоже знает?

— Предположительно — да. Мониторинг работает.

Я ждал.

— Это не моя проблема, Алексей. — Корсаков взял пальто с вешалки. — Дёмин — не из моей орбиты. У Волкова свои ресурсы.

— А если он придёт ко мне с Дёминым?

Корсаков застегнул пуговицы.

— Тогда это будет ваш разговор. — Он посмотрел на меня. — Я вам уже говорил — «пока» становится короче. — Корсаков взял пальто. — Этот совет остаётся в силе.

Он вышел. Хлопнула входная дверь.

Горин не двигался.

— Вы пообедаете? — спросил он неожиданно.

Я поднял глаза.

— Есть рядом приличное место, — сказал он. — Мясо нормальное. — Коротко. — Я туда хожу по понедельникам.

Я подумал секунду.

— Пообедаю, — сказал я.

* * *

Кафе называлось «Якорь» — то самое, на Речной. Горин сюда ходил давно, стол у него был «свой» — у окна, второй от входа. Хозяйка кивнула ему без слов, принесла меню.

Мы заказали. Ждали.

За окном шёл снег. Мелкий, сухой — декабрьский. Река была видна сквозь деревья — тёмная, неподвижная, уже с тонкой ледяной кромкой у берега.

— Алексей, — сказал Горин. — Я вёл дела вашего отца пятнадцать лет.

Я ждал.

— Он был умный человек. Честный. — Горин поправил очки. — Но он верил что достаточно быть правым.

Я молчал.

— Вы не верите, — сказал Горин. — Это разница.

Принесли суп. Я взял ложку.

— Борис Евгеньевич, — сказал я. — Вы что-то знаете о Скверне?

Горин поднял глаза.

— Нет, — сказал он просто. — Слышал слово. Церковный термин, одержимость. Но то что вы делаете — это не церковное.

— Нет.

— И это не зарегистрированная магия.

— Нет.

Горин кивнул. Медленно, как будто принял решение.

— Тогда я рекомендую вам быть осторожным с теми кто знает. — Он взял хлеб. — Корсаков знает. Волков знает. Барсуков подозревает. Ладин — возможно. Это уже много людей.

— Знаю.

— Знаете. — Снова та же интонация — не вопрос, не осуждение, просто фиксация. — Хорошо.

Мы ели молча. За окном снег усилился.

* * *

Во вторник утром я поехал в больницу.

«Центральная» стояла на Мещанской — та же улица что и гостиница Вахрушева. Серое здание старой постройки, три корпуса, стеклянный переход. Неврология — второй корпус, четвёртый этаж.

Я сказал на посту что Дёмин — знакомый по работе, заходил в «Теплоснаб» в ноябре. Дежурная медсестра посмотрела в журнал.

— Виктор Егорович? Он в 412-й. — Посмотрела на меня. — Недолго только. Он устаёт.

— Спасибо.

Палата на четыре человека, Дёмин у окна. Я его сразу увидел — лежал на спине, смотрел в потолок. Лет пятьдесят, жилистый, лицо серое. Руки поверх одеяла.

Я сел на стул у кровати.

Дёмин повернул голову. Посмотрел на меня — без узнавания, без вопроса.

— Здравствуйте, Виктор Егорович, — сказал я. — Я приходил на котельную в ноябре. По насосу.

Что-то мелькнуло у него в глазах. Медленно.

— Помню, — сказал он. Голос тихий, чуть хриплый. — Молодой. Нашли что-то.

— Нашли. — Я помолчал. — Как вы?

Дёмин усмехнулся. Не весело — просто мышцы лица сложились в такую форму.

— Как вижу. — Он чуть усмехнулся, без веселья. — Голова не работает. Врачи говорят — неврология. А я знаю что голова работает, просто медленно. — Он посмотрел на меня. — Вы зачем пришли?

Я наклонился чуть ближе. Посмотрел по сторонам — двое других пациентов в палате, один спит, другой читает. Достаточно.

Я положил руку на запястье Дёмина.

Фон ударил сразу — плотный, тяжёлый. В ноябре было иначе — системнее, чище. Сейчас — как помехи на всех частотах одновременно. Стадия выросла. Не поздняя, но граница — вот она, близко.

Я начал работать.

Не торопясь. Нащупывал — слой за слоем. Наниты активны, распределены неравномерно. Нервная система — вот где основное. Оттуда и симптомы.

Медленнее. Тише.

Минута. Две.

Дёмин не двигался. Только дышал — ровнее, чем в начале.

Три минуты. Я почувствовал знакомое — попытка перехода, слабая. Отвёл. Продолжал работать.

Пять минут. Отпустил руку.

Дёмин повернул голову. Смотрел на меня.

— Что это было? — спросил он тихо.

— Лечение, — сказал я.

— Вы не врач.

— Нет.

Он долго молчал.

— Лучше стало, — сказал он наконец. — Как будто голова немного... — Он не нашёл слово. Махнул рукой.

— Это временно, — сказал я честно. — Нужно ещё несколько раз.

Дёмин смотрел на потолок.

— Вы были в ноябре. Тогда тоже...

— Тогда тоже.

Тишина.

— Я не понимаю что со мной, — сказал он. — Врачи не понимают. Три месяца назад всё нормально было, а потом начало. — Дёмин смотрел в потолок. — Жена ушла. Думает — пью. Не пью.

— Знаю.

— Откуда знаете?

— Трофимыч говорил.

Дёмин кивнул. Закрыл глаза.

— Приходите ещё, — сказал он. — Если не сложно.

— Приду, — сказал я.

Встал. Пошёл к выходу.

У двери остановился.

Фон в правой руке — минимальный. Почти чисто. Пять минут контакта, поздняя стадия — отделался лёгким.

Почему?

Я не знал. Записал в блокнот.

* * *

В среду позвонил Карпов.

— Нотариальные показания. — Он говорил коротко, без предисловий — выработал за три года. — Вы серьёзно?

— Серьёзно.

— Мне нужно самому прийти.

— Да. Горин Борис Евгеньевич, Дворянская. Паспорт с собой.

— В пятницу смогу.

— В пятницу хорошо. Я предупрежу Горина.

— Алексей. — Карпов помолчал. — После этого я уезжаю. Не знаю куда ещё. Но оставаться в регионе не хочу.

— Понимаю.

— Вы не боитесь?

Я подумал.

— Боюсь, — сказал я. — Но меньше чем в начале.

Карпов хмыкнул — первый раз за все наши разговоры.

— Ваш отец тоже так говорил. — Карпов остановился. — Хотя нет. Он говорил по-другому. Он говорил: боюсь, но делаю. — Карпов помолчал. — Это другое.

Я не ответил.

— В пятницу, — сказал Карпов.

— В пятницу.

* * *

В четверг, в три часа дня, у ворот поместья остановилась машина.

Не «Лексус» Корсакова. Тёмно-серая «Волга» — неприметная, без опознавательных знаков. Государственная, понятно с первого взгляда тому кто умеет смотреть. На таких ездят люди которым незачем светиться.

Из машины вышел Волков.

Один. Без охраны — или охрана осталась за воротами.

Семён пришёл в библиотеку.

— Приехали, — сказал он. Голос ровный, но я видел — напряжён.

— Знаю, — сказал я. — Видел из окна. — Помолчал. — Проводи в гостиную. Я сейчас.

Семён ушёл.

Я убрал блокнот в стол. Достал белую карточку — посмотрел секунду. Положил в нагрудный карман.

Значит «пока» закончилось.

* * *

Волков стоял у камина. Руки в карманах — небрежно, но я видел что это позиция, а не привычка. Пальто тёмное, хорошее сукно. Лицо незапоминающееся — и всё равно запоминается.

Я вошёл.

— Присаживайтесь, — сказал я.

— Спасибо. — Он не сел. Остался у камина. — Я ненадолго.

Я тоже не сел. Встал у стола — не напротив, чуть сбоку. Пять метров между нами.

Сканирование — сразу. Пассивно. Фон Волкова — чистый. Не носитель.

— Дёмин, — сказал Волков.

— Я был у него вчера.

Волков смотрел на меня ровно.

— Я знаю. Вы были там двадцать две минуты. — Волков сел. — После вашего визита его состояние стабилизировалось. Динамика зафиксирована.

— Быстро, — сказал я.

— Мы следим тщательно.

Я ждал.

— Алексей. — Волков наконец сделал шаг — не ко мне, просто отошёл от камина, сел в кресло. Жест «давайте без ритуалов». — Я приехал не за информацией о носителях. Вы уже знаете что у меня она есть.

— Знаю.

— Я приехал потому что мониторинг — это наблюдение. Вы — не наблюдение.

Тишина.

— Поясните, — сказал я.

Волков достал из кармана небольшой конверт. Положил на подлокотник.

— Я ищу людей которые могут воздействовать на Скверну. Не зафиксировать. Не доложить. Изменить состояние носителя. Замедлить. Возможно — остановить. — Волков смотрел в огонь камина. — За двенадцать лет работы я нашёл трёх человек у которых была похожая способность. Один погиб. Один сошёл с ума. Один исчез. Вы — четвёртый. И судя по тому что я вижу — вы понимаете что делаете.

Я молчал.

— В конверте, — сказал Волков, — предложение о сотрудничестве. Не приказ. Не вербовка. Предложение. — Он встал. — Я не прошу ответа сейчас. Прочитайте. Если есть вопросы — вы знаете номер.

Я смотрел на конверт.

— Один вопрос, — сказал я. — Те трое — что с ними случилось. По-настоящему.

Волков остановился.

— Первый, — сказал он медленно. — Нашёл носителя поздней стадии. Попробовал. Переход нанитов — он не успел прервать. — Голос у Волкова не изменился. — Второй работал слишком долго без перерыва. Мы не знали тогда что это небезопасно. — Третий понял что с этим знанием спокойно не живётся. И выбрал — не знать.

Я смотрел на него.

— Значит, можно выбрать.

— Можно, — сказал Волков. — Я никогда никого не заставлял. — Он посмотрел на меня — внимательно, без давления. — Но вы уже лечите Дёмина. Вы уже следите за Максимом. Вы уже знаете что это — не магия, не одержимость, а технология. — Вы уже сделали выбор. Я просто предлагаю делать это с поддержкой.

Он взял пальто с вешалки. Оделся. Пошёл к двери.

— Павел Игоревич, — сказал я.

Волков обернулся.

— Охотхозяйство Барсукова — вы проверяли?

Что-то изменилось в его лице. Совсем немного.

— Проверяли, — сказал он. — Год назад. Ничего не нашли.

— Проверьте ещё раз.

Волков остановился у двери.

— Почему?

— Потому что три из четырёх заражённых в регионе прошли через это место. — Я смотрел на него ровно. — И потому что там могут быть не люди.

Волков смотрел на меня. Секунду. Две.

— Объясните, — сказал он тихо.

Я объяснил.

* * *

Он ушёл через сорок минут.

Конверт остался на подлокотнике — я не взял его, пока говорили. Взял когда закрыл дверь.

Сел в кресло.

Вскрыл.

Одна страница, плотная бумага, без шапки и без подписи — только текст. Предложение о «консультационном сотрудничестве в рамках специального отдела». Закрытая структура. Нулевая огласка. Финансирование — в конверте было ещё одно вложение, я посмотрел на цифру и убрал обратно. Цифра была серьёзная.

Без обязательств о постоянном участии. Без требования переезда.

Без гарантий.

Последняя строчка: «Настоящее предложение не является государственным распоряжением. Ваш ответ или отсутствие ответа не повлечёт никаких последствий».

Я сидел и думал о третьем. О том что выбрал не знать.

Понятно почему.

За окном темнело. Снег перестал. На дорожке к сараю горели фонари.

Я встал. Прошёл в кабинет отца — открыл сам, без ключа, за секунду. Уже автоматически. Зажёг настольную лампу.

Портрет маслом на стене — отец, лет тридцать пять, открытое лицо, немного усталый взгляд. Три месяца я жил в его доме, читал его записи, разбирал его дела. Встречал людей которые его помнили.

Карпов сказал: он боялся — но делал.

Я убрал письмо Волкова в стол.

Не сейчас. Но и не «никогда».

Барсуков. Охотхозяйство. Волков сказал что проверят — раньше ничего не нашли, но раньше они не знали что искать. Я рассказал ему что наниты могут жить не только в людях. Что теоретически — и в животных, и в среде. Он слушал молча, с таким лицом как будто записывает — не в блокнот, в голову.

Охотхозяйство. Двенадцать лет. Кабаны. Лоси. Почва.

Я не знал наверняка. Но ощущение было — попал.

* * *

Семён постучал в половину седьмого.

— Ужин готов.

— Иду.

Я погасил лампу. Вышел в коридор.

Семён стоял у двери — с папкой, как обычно.

— Как прошло? — спросил он тихо.

Я посмотрел на него. Лицо усталое, но не сломанное — как в первый день, как всегда.

— Нормально, — сказал я. — Соглашение подписали. Долг закрыт.

Семён кивнул. Медленно.

— Дмитрий Алексеевич был бы рад, — сказал он. Просто. Без пафоса.

Я не ответил.

Мы пошли в столовую.

За окном лежал снег. Декабрь. Восемь месяцев назад у рода Вороновских оставалось восемь месяцев.

Теперь — не было таймера.

Зато появилось всё остальное.

Я сел за стол. Прасковья Михайловна принесла суп. Семён разложил бумаги — хозяйство, отчёт за неделю. Я начал читать.

Работа не заканчивалась. Просто список стал другим.

Барсуков — организовать встречу.

Дёмин — через неделю.

Максим — в четверг.

Карпов — в пятницу с Гориным.

Ладин — третий объект в среду.

Волков — думать.

Снаружи было тихо. Снег. Зима.

Суп остывал. Я не торопился.

* * *