Клара и айти

Глава 1. Уж лучше вы к нам...

В девять Клара решила, что с неё хватит. Поглядывая на плакат «Уходя домой», сунула в рюкзак ноутбук, мышку, гарнитуру, клубок зарядок, блокнот, смахнула туда же ручки и какую-то мелочь, надёжно придавив всё это сверху Библией Сотрудника (1800 страниц, в мягкой обложке, издание пятое и дополненное). Пакет с личной посудой отправился во второй рюкзак к аптечке, противогазу, огнетушителю и трёхдневному запасу еды - сегодня, такой хороший день, ничего этого не понадобилось.

Закрыть окно; выключить кондиционер, рабочую станцию, монитор, свет, воду и электроприборы - плакат ничего не оставлял на волю случая. Забрать из холодильника свои, а также просроченные продукты. Убрать рабочее место. Пожелать коллегам хорошего вечера.

Клара кивнула плакату и, стараясь никого не задеть, двинулась, лавируя между креслами, к выходу. Выбравшись на простор, окинула взглядом ряды рабочих столов, которые тянулись в обе стороны, мельчая с расстоянием и окончательно теряясь на горизонте по обе от неё стороны - открытый космос с тысячами утонувших в нём астронавтов, прилежно вглядывающихся в то, чего не существует, направляющихся к цели, которую для них забыли придумать.

Клара откашлялась и, как того требует Библия Сотрудника, дважды (направо и налево) объявила :

- Хорошего вечера, коллеги! - раз.

- Хорошего вечера, коллеги! - два.

Чтобы оставаться частью Организации, важно не жалеть пожеланий хорошего: утра, дня, обеда, вечера, выходных и отпуска. А также успешного выполнения плана, задач и графика. В противном случае, Организация быстро распознает инородное тело и начнёт процесс отторжения - болезненный и необратимый.

Второй смертный грех сотрудника - проигнорировать пожелание, содержащее святое слово «коллега». Не ответишь раз, пропустишь другой - глядь, а ты уже и впрямь не коллега: стоишь себе на тротуаре и смотришь на офис снаружи и снизу. Раскаиваешься, ругаешь себя... А поздно: уже не коллега.

- Хорошего вечера, коллега, - понеслось в ответ отовсюду. Устало и бодро, вяло и энергично, шёпотом и во весь голос - на любой вкус. Какой-нибудь продвинутый эйч-ар точно сумел бы составить из этого список если не прямо на увольнение, то точно уж на заметку. А может, и составляет, поди узнай их странные души...

Получив последние отголоски и подождав немного для верности, Клара трижды поклонилась и принялась пятиться к лифту. Лифт был один, и возле него вечно копились коллеги, не желавшие или не умевшие одолеть одиннадцать этажей пешком. Прикинув, что коллег поднабралось минут на двадцать, Клара вздохнула и, повернувшись, отправилась в сторону лестницы.

С лестницей были свои сложности. Узнать, открыта ли сегодня дверь на первом этаже, можно было лишь там, внизу. Не говоря уже о неработающем освещении и разных неприятных встречах. Клара выдохнула и - фонарик в одной руке, отвёртка в другой - начала спуск. С утра она почему-то решила, что день будет хороший - и так оно, в целом, пока и было. Лестница сегодня тоже повела себя прилично и без лишних проблем спустила Клару на первый этаж. Даже дверь там оказалась открыта, как, впрочем, и кабина лифта, в которой деловито копошились люди в синих комбинезонах. Одни застилали пол газетами, другие чистили воблу, третьи резали колбасу, помидоры и огурцы.

- Сломался? - сочувственно спросила, проходя мимо, Клара, имея в виду тяжёлый труд в такое позднее время, не более.

Однако, комбинезоны разом вздрогнули, развернулись и очень хмуро и тщательно её осмотрели. Потом один из комбинезонов нехотя отложил недорезанный огурец, выбрался из уютной кабины и, не сводя с Клары глаз, точно она была чем-то опасным и ядовитым, приладил к лифту потёртую табличку «Технические работы», после чего скрылся внутри, тщательно закрыв за собой двери.

- Уроды, - вывела Клара. - Могли бы что-нибудь и ответить. Может, я не для себя спрашиваю.

И впрямь. Может, её послали из палаточного городка, что рос сейчас у дверей лифта на родном одиннадцатом этаже. Послали, например, вынести ведро с нечистотами, или добыть еды, или найти акушерку для роженицы. Да мало ли. Клара неодобрительно покачала головой, выбросила из неё лишнее и решительно зашагала к турникетам. Через минуту её подхватил свежий ветер свободы.

- Метров семнадцать в секунду, - прикинула Клара.

Её уже несло вдоль низкой символической ограды, отделявшей владения Организации от остального мира. Сейчас за оградой выстроилось начальство. Те, кому не удалось втиснуться в первый ряд, в отчаянии подпрыгивали сзади, стараясь увидеть хоть кусочек безжалостно исчезающей Клары. То и дело раздавались возмущённые возгласы.

- Да что же это? Да как?

- Кто-то должен её остановить! Здесь что, совсем не осталось мужчин?

А также прямые призывы:

- Клара, ты можешь вернуться и поработать в субботу.

- Или в воскресенье. Даже оба дня можешь поработать, Клара, если хочешь.

- Оставайся, Клара. Здесь хорошо, там плохо.

- Нет уж, спасибо. Лучше давайте вы со мной, - привычно отшутилась Клара и, пройдя несколько метров, остановилась.

- Что? - переспросила она неуверенно.

- Если можно. Если вы это серьёзно, - услышала она снова.

Совсем молоденькая начальница почти неприлично малого ранга. Вязаная жёлтая кофточка, юбка ниже коленей, плохая кожа и огромные очки, защищающие мир от прущих наружу знаний, воли и желания сделать лучше.

- Конечно, - чувствуя, как рушится день, подтвердила Клара.

- Только как, интересно, ты дальше здесь жить собираешься? - подумала она, взвешивая взгляды и оценивая наступившую тишину.

- Да я вообще не при делах! - сложила она соответствующее лицо для зрителей. - Впервые её вижу.

Зрители не отвечали. Стояли, смотрели и нервно теребили украшавшую забор колючую проволоку.

- Совсем дура какая-то, ну? - добавила лицом Клара.

Нет ответа. Прямо беда. А такой был хороший день.

- Я быстро, - скороговоркой проговорила маленькая начальница. - Вот только отчёт отправлю, и сразу иду. Вы подождёте?

- Ага, - только и сказала Клара, устало прислоняясь к фонарю.

Пять минут прошли в тишине. Клара подпирала столб, зрители переминались с ноги на ногу. Говорить было не о чем. Наконец, сквозняк вынес из здания маленькую начальницу. Она чуть было не пролетела мимо Клары, чудом уцепившись за её столб в последний момент. Одета она была всё в те же чудовищные юбку и кофточку, только набросила сверху полиэтиленовый плащ от дождя.

- Ничего теплее не нашлось? - сварливо осведомилась Клара.

- Тепло же, - удивлённо посмотрела в ответ маленькая начальница.

- Это внутри, - начала было Клара, но остановилась, сообразив, что никак не готова объяснять, почему улицы так плохо обогреваются.

- Да и всё равно ничего другого нет...

- Ладно, - кивнула Клара. - Значит, просто пойдём быстрее.

Они оторвались от столба и позволили ветру сделать за них остальное.

Глава 2. Клара выпускает дефект в промышленную среду

Сон уравнивает богатых и бедных не хуже смерти. Точнее, лучше: умирать-то не надо, знай себе спи среди равных.

А человек, который будит спящего, это равенство у него крадёт.

То есть, это плохой человек. Гад и сволочь. Возможно, даже начальник.

Вот на экране телефона, что надсаживается на подушке у самого уха Клары, так и написано: менеджер Оливия.

Максимально нейтрально. Подкрадутся, выхватят телефон, а там - менеджер. Оливия. Съели?

Похоже, у Оливии что-то случилось. Иначе с чего бы ей, тупой крысе, названивать Кларе в такое время.

Такое - это пятнадцатая минута восьмого часа субботы. Год пока тот же.

Клара вздыхает, просыпается и, вывалившись из уютной скорлупы равенства, больно ударяется о свой дешёвый и жёсткий мир.

И, хотя глаза её пока закрыты, а губы шепчут плохое, рука покорно тянется к телефону.

- Да, Оливия. Конечно, Оливия. Будет сделано, Оливия.

Немного тошнит, как если бы перебрала с оливье, но что делать? Оливия прочно держит свои позиции между Кларой и её зарплатой. Сука.

Но не сегодня. Сегодня семнадцатая минута, а звонок ещё не отвечен. Приходится открыть глаз и лично проверить, что такое творится с руками и телефоном.

А оно творится. Пока Клара безмятежно, точно богатая, дрыхла, кто-то, похоже, вывалял её в смоле и в перьях, скрутил, связав за спиной, руки и бросил задыхаться лицом в подушку.

Такое заслуживает экстренного пробуждения. Клара срочно открывает второй глаз и пытается подняться.

Сделать это со связанными за спиной руками непросто и, перебирая нелепые позы, Клара изо всех сил пытается вспомнить, кому же она перешла дорожку.

Наконец, вползает в сидячее положени, затравленно озирается, принюхивается и с облегчением выдыхает.

Отбой, ребята. Никто, конечно, руки ей не вязал, в смоле / перьях не валял и никаким другим образом жизнь ей не портил.

А перья так и вовсе свои. От крыльев. Которые теперь заменяют ей руки. Видать, где-то ночью вывернулись в суставах, вытянулись, утончились и оперились.

Клара чуть поводит рукой, невольно сгоняя с насиженного места изрядный кусок воздуха. Звякает, качнувшись, люстра. Отшатываются тяжелые шторы. С тихим змеиным шелестом отползает от кровати одежда.

Сильная штука. Надо поосторожней.

Клара кое-как слезает с кровати и, подметая кончиками крыльев пол, идёт в ванную.

Повертевшись там перед зеркалом, успокаивается окончательно. Отличные крылья. Большие и тяжёлые. Сразу чувствуется качество. Абсолютно новые. Белоснежные. Такие могли бы быть у ангела.

Под перьями всё ещё руки. В плечах не сильно и изменились. А вот чем дальше от Клары, тем они становятся тоньше, заканчиваясь где-то в двух от неё метрах тремя крохотными рудиментарными пальчиками.

Вот это, конечно, отстой, и как этим пользоваться пока неясно. Тем более, что руки вперёд особо и не заводятся.

Телефон умолкает, но тут же оживает по новой.

Клара кивает. Её косяк, что уж.

Релиз в прод вчера вечером вывели? Вывели.

Тестировали перед выводом? Тестировали.

Кто тестировал?

Ой, да ладно. Любой тестировщик нет-нет да и пропустит дефект, то бишь, баг, в промышленную эксплуатацию.

Не каждому, конечно, удаётся сделать это так же эпично, как Кларе, но этому, как говорится, не научишь.

Клара представляет себе волевое лицо президента, терпеливо принимающего с ложечки завтрак. Вытянутые уточкой губы делают это лицо неожиданно беззащитным.

Представляет Оливию в туалете: крохотный ящик до отказа забит перьями, а подтереться и нечем - руки теперь коротки.

Представляет президента. Оливию. Снова президента. Снова Оливию.

- Твою же мать! - не выдерживают оба.

- Сорян, - говорит Клара. - Больше не буду.

И, вернувшись к кровати, с нескольких попыток нажимает-таки далёким игрушечным пальчиком на кнопку приёма.

- В девять, - из трубки несёт холодом. - Татьяна Васильевна просыпается в девять.

Клара молчит, хотя в душе не чает, кто такая Татьяна Васильевна. Да ей и не надо. Не в уровень.

- Это значит, - продолжает Оливия, - что не позднее половины девятого исправление должно быть установлено в пром. Других вариантов нет. Задача на контроле у Кузнецова.

- То есть, через час? - уточняет Клара из вредности.

- Через семьдесят минут, - щурится и поджимает губы Оливия. - И хочу напомнить, что это не я выпустила критический дефект в пром.

- Ок, - деловито соглашается Клара. - Жду исправления.

И честно приступает к ожиданию.

И Клара, и Оливия, и все-все-все прекрасно знают, что раньше обеда исправлению взяться неоткуда, но умение слепо верить в желаемое и эскалировать эту веру далее по пищевой цепочке делает Оливию практически неуязвимой.

Как ни странно, это работает. Вот и проснувшаяся ровно в девять Татьяна Васильевна, великая и ужасная, не увольняет на месте всех тех, кого давно уже следовало, но никак нельзя было уволить, не вылетев следом...

Нет, она закрывает глазки и спит ровно столько сколько нужно для дела... Такая паинька. А что зубы скрипят - так это, может, глисты.

Ровно в девять, подтвердив, что продолжает изо всех сил ждать исправления, Клара потягивается и подходит к окну.

А погода за окном ну совершенно лётная. Сухо, ясно и безветренно.

- Успею, - решает Клара. - Когда ещё доведётся...

На улице, да и в небе, пусто. Граждане не спешат пробовать обновку.

Логика в этом есть. Если так надо, значит, скоро объяснят зачем. А если не надо? Если это проверка или, хуже того, пандемия?

Окончательный птичий грипп. Постепенное и необратимое превращение в курицу. А? Чё делать-то, Маш? В скорую, что ли, звонить? Да не, это я так. Стрёмно. Если заберут, то это уже с концами.

Клара выходит на улицу, делает несколько шагов от подъезда, чуть разбегается и осторожно взмахивает крыльями.

Тут же исчезают асфальт, дома, деревья, дыхание и сердце.

Через секунду возвращается сердце. Потом - дыхание. Все остальное так и остаётся далеко внизу.

Оказывается, управлять полётом легко. Можно подумать, крылья у Клары с рождения.

Немного поэкспериментировав с высотой и скоростью, она больше про них и не вспоминает.

Управлять полётом легко. Летать - трудно. Слишком высоко и слишком быстро.

Очень непривычно без рук. Мучительно не хватает возможности выставить их перед собой для защиты.

Мчаться вперед, встречая опасности и преграды своим гордым, но беззащитным фейсом...

Ну, такое себе.

Клара изо всех сил старается настроиться на нужный лад. В конце концов, она первый летающий человек на этой земле. Очень может статься, что и последний.

Но снова думает о ветрозащитных очках, потому что на лету глаза слезятся и почти ничего не видят, и очень запросто можно влететь в фонарный столб или во что покрепче.

Сухой сломанной веткой щёлкнет шейный позвонок, и острый осколок...

Клара матерится, срывается в штопор и с грохотом рушится в песочницу на детской площадке.

Одежду на ней хоть отжимай.

Вокруг на проводах и на ветках осели вороны - выжидают, чем кончится дело. В окнах многоэтажки ёжатся занавески. Маш, иди глянь. Да осторожней, дура, увидят же!

В кармане Клариных джинсов оживает телефон. Там Оливия, со страдальческой близорукой гримасой, пытается рассмотреть что-то сквозь плотную ткань.

Похоже, пора домой. Не иначе, передали исправление.

Но нет. Исправление передают поздно вечером, и проверять его времени не остаётся. Ставят так...

В воскресенье Клара просыпается ближе к полудню.

О крыльях напоминают только несколько мелких белых перьев на полу, тупая боль в натруженных мышцах и почти неуловимый чужой запах... Птичий?

Клара поднимает перо, обнюхивает его и, пожав плечами, роняет обратно на пол.

Долго сидит, свесив руки и глядя то ли на них, то ли в пол.

Потом, вздохнув, вытаскивает из ящика стола заветную тетрадку и старательно записывает, какое именно изменение продукта приводит к появлению у людей крыльев.

На всякий случай. Вдруг пригодится?

Глава 3. В метро

Они идут быстро и молча. Клара торопится. Сейчас их несёт ветер, и нужно только вовремя переставлять ноги. Но если ветер изменит направление, быть беде. За себя Клара не переживает, не маленькая, но вот попутчица...

Клара искоса взглядывает на спешащую рядом девушку. Туфли, конечно, уже натёрли, и, похоже, её начинает потряхивать от холода.

- И поделом, - с мрачным удовлетворением думает Клара, но понимает, что без объяснительной тут не обойтись.

- А что я могла сделать? Она замёрзла прямо на ходу. Вот только что шла рядом, и вдруг - бац, уже валяется на асфальте куском льда. Скользкая ещё такая... Я сколько раз пыталась поднять - нет, выскальзывает и падает. Отсюда и синяки. Я не била. Я, вообще, человек добрый. Пыталась её даже отогреть, дышала на неё, растирала, да куда там. Катить тоже пыталась. Но, я ж говорю, ноги расставлены, руки в разные стороны - все равно что ствол с необрубленными ветками катить. Пыталась поприжать их как-то, а они только хрустят и ломаются...

- И вы говорите, всё это произошло при плюс пяти градусах?

Клара сплёвывает и резко останавливается Подождав, пока спутница затормозит, спрашивает в лоб:

- Имя у тебя есть?

Попутчица вздрагивает даже сквозь бьющую её крупную дрожь: похоже, на «ты» к ней обращаются впервые. Таких вольностей не позволяет себе даже высшее руководство.

- Вы совсем тупая?

- Кто вас, вообще, нанял?

- Помолчите, когда старшие разговаривают! - всегда только «вы», как иначе.

- Мария Вячеславовна, - сообщает она.

- Маша? - переспрашивает Клара.

Маша прислушивается к незнакомым звукам и нехотя кивает.

- Отлично. Я Клара. Теперь слушай внимательно, Маша. Я знаю, тебе сейчас плохо, страшно и ты не понимаешь, что с тобой происходит. К сожалению, объяснять сейчас нет времени. Просто поверь: ничего страшного с тобой не случилось. Ты просто замёрзла и натёрла ноги. Жить будешь, клянусь. Но, чтобы не простудиться, надо немножечко пробежаться.

- Простудиться? - в ужасе переспрашивает Маша.

- Да, - подтверждает Клара. - Заболеть. Заразить коллег, сорвать сроки и подвести руководство.

Кажется, она перестаралась: теперь Машу не только трясёт, но и раскачивает.

- А ну пошла! - что есть сил, неожиданно орёт на неё Клара, и Маша, подскочив, дикими скачками уносится вперёд.

Видимо, вечерние прогулки по беговым дорожкам офисного фитнес центра всё же что-то дают: Клара догоняет спутницу только у входа в метро. Внутрь, правда, приходится заводить её, как норовистую лошадь.

- Спокойно, спокойно, - приговаривает Клара. - Это не страшно. Точнее, это не так страшно, как выглядит. Это обычные люди. Просто... Просто они работают не в офисе. Поэтому они... Поэтому они вот такие...

Но Маша только вскрикивает, отворачивается и наотрез отказывается заходить внутрь. Приходится просить о помощи охрану.

Все вместе они кое-как пропихивают беднягу сквозь турникет - платит, понятно, Клара, - сразу за которым Маша теряет остатки сил и, обмякнув, оседает на пол.

- Каталка есть? - деловито спрашивает Клара у охраны.

- Тыща, - получает она такой же деловитый ответ.

- Тогда пусть здесь и валяется. Мне же меньше проблем.

- Пятьсот. Двести.

- Грузите, - говорит Клара.

В вагоне Клара переводит дух. Маша смирно сидит в кресле, отобранном, вероятно, у какого-то попрошайки, крепко жмурится и только всё к чему-то принюхивается. Лицо бледное, но тёплое - Клара трогала.

Потом её губы шевелятся и роняют какое-то слово.

- Хороший признак, - решает Клара, подбирает слово с пола и брезгливо вставляет себе в ухо. Похоже, это слово «долго».

Клара добавляет от себя «ещё», потом вопросительный знак, и всё складывается.

- Сорок минут, - сообщает она. - Зато без пересадок.

- Ты поспи пока, - подумав, добавляет она. - Силы тебе ещё понадобятся.

***

Клара стоит возле дверей, придерживая ногой колесо коляски, чтобы та не уехала, и разглядывает Машу. У Маши усталое лицо. Волевое и не шибко умное. Впрочем, для её работы именно такое и нужно. Маше, наверное, лет двадцать с хвостиком. На голове у неё тоже хвостик, и на жопе, наверняка, тоже. Без хвостика тянуть столько задач, сколько тащит на себе Маша, никак не получится. Потому что задач всегда больше, чем Маше по силам. В теории, у них разный приоритет, и всё как бы сходится. На самом деле, приоритет один, а исходов два: «отдел закрыл задачу в срок» и «отдел остался без квартальной премии». Второй Маше не подходит. При втором исходе Машу перестанут любить. Её и так никто не любит, но Маша в это не верит. Как можно не любить, если отдел закрывает задачи в срок? Вот если нет, тогда да. Тогда, конечно...

Иногда Клара спрашивает себя - она мало общается с другими, поэтому приходится спрашивать себя, даже зная, что ответа, скорее всего, не будет. Иногда Клара спрашивает себя, почему они такие? Почему никто и никогда не может отказаться? Почему радостно и охотно хватают задачи, которые никогда не выполнят в срок?

Почему, если подойти к начальству и объяснить, что это невозможно, начальство тут же поймёт и даже согласится. После чего вздохнёт и добавит: а вот Иван Иванович этого не поймёт...

На самом деле, этот страшный и туповатый Иван Иванович не так глуп, как его малюют. Он тоже неплохо всё понимает, но, в свою очередь, до усрачки боится, что не поймёт Сидор Петрович.

Сведи их вместе, окажется, что Сидор-то Петрович понимает всё даже лучше, недаром же он начальник отдела. Понимает, да, но есть же Евгений Павлович...

Исключений не предусмотрено. Каждый кивает наверх, не желая оказаться тем самым слабым звеном - а и впрямь, почему им должен оказаться именно он, когда есть коллеги и помоложе, и те, кто больше получают, и те, кто повыше должностью, - да пропасть всяких коллег, которые должны бы, и должны были сделать это прежде него. И так до самого верха, когда кивать будет уже некуда и там, в свою очередь, скажут:

- Нет, я всё понимаю, но как так-то?

***

- Осторожно, двери закрываются. Следующая станция... - слышит сквозь дрёму Клара и, чертыхнувшись, вываливается вместе с коляской на платформу.

Глава 4. Black box testing

На столе перед Кларой чёрный матовый куб высотой сантиметров двадцать и под два килограмма весом. На ощупь - прохладный и металлический, хотя поверхность досадливо подёргивается под пальцами Клары, точно кожа лошади, когда ей надоедает слепень. Никаких щелей, пазов или выпуклостей. С одной стороны выходит шнур с вилкой на 220. Там же, рядом, белым корректором намалёван номер: 967-003-WS-8.

Клара втыкает вилку в розетку и ждёт.

Ничего.

- Ничего, - говорит Клара.

- Совсем ничего? - уточняет ВП.

- Совсем, - подтверждает Клара.

- Странно, - удивляется ВП. - Разработчики уверяют, всё починили.

- Что именно? - интересуется Клара. Всё-таки, не первый год в деле.

Но и владелец продукта шит далеко не лыком.

- Всё, - повторяет он. - Они починили всё. Сколько времени тебе нужно на проверку? Дефект на контроле у Кузнецова.

- А что думает аналитик? - парирует Клара.

- Ничего не думает. Он в отпуске. Давай как-нибудь без него.

- А где заключение разработчиков? - не сдаётся Клара.

- В работе. Завтра будет. Но протестировать нужно сегодня. Дефект на контроле у Кузнецова.

- Ну, естественно, - говорит Клара. - А кто проверял эту штуку в последний раз?

- Иванова, - отзывается ВП, - но она месяц назад уволилась.

- Само собой, - кивает Клара. - Кстати, у меня сейчас пять задач, одна другой...

- Бросай всё, - поспешно перебивает ВП. - Нулевой приоритет... Кузнецов... Сама понимаешь.

- Но...

- Если что, отсылай ко мне, - говорит ВП и усвистывает по своим делишкам. Отослать к нему, конечно, можно, но выйдет себе дороже, потому что он будет всё отрицать, знает Клара по опыту.

И вот она сидит перед кубом и пытается наладить с ним отношения.

- Ну, и как нас зовут? - воркует она. - И что с нами приключилось? Где-то болит?

Куб не отвечает, по мере сил брезгливо отстраняется от Клары и знай себе посасывает из розетки электричество. На что он его тратит - совершенно неясно.

Покосившись на мессенджер, Клара видит, что результатов проверки ждут уже трое. И так ждут, что уже и жить без этих результатов не могут. Не говоря уж о том, чтобы работать.

Клара пробивает номер на кубе по библиотеке тестов. Тут удача ей улыбается: находится целых три кейса.

«967-003-WS-7 не работает» отличается номером. «Критическая неисправность 967-003-WS-8» содержит только заголовок. Автор, игриво обозначивший себя как Петрова Инночка, уже три года как в декрете и отвечать ни за что не станет. Третий, несмотря на многообещающее название «Проблемы промышленной эксплуатации агрегата 967-003-WS-8», содержит только пометку Оливии. «Актуализировать в приоритете. Срок...» Срок истёк месяца три назад.

Клара кивает: ожидаемо. Встаёт и идёт за кофе. Вернувшись, обнаруживает в мессенджере три новых сообщения. Коллеги интересуются, как же это до сих пор не актуализирован статус задачи. Клара актуализирует чёртов статус и отправляется перекурить.

Вернувшись, обнаруживает, что чуда не случилось: куб по-прежнему стоит на её столе, насасывает электричество и не работает.

Что ж, самое время подключать логику. Логика сообщает Кларе, что если у предмета есть шнур с вилкой, это предмет хотя бы изредка втыкают в розетку. И, если кому-то не лень этим заниматься, значит, кто-то с этого процесса что-то имеет. Значит, что-то куб всё-таки делает. И, поскольку других входов у него не видно, логично предположить, что на входе он потребляет электричество. А вот на выходе... На выходе...

Не теряя времени, Клара набрасывает тест кейс.

- Подать на вход «967-003-WS-8» электричество. Убедиться, что фактический результат соответствует ожидаемому.

Для начала неплохо. Как минимум, выполнено указание Оливии: кейс актуализирован.

Клара оценивающе смотрит на куб. Соответствует ли фактический результат ожидаемому - вот в чём вопрос.

Тем временем, в мессенджер Клары начинает заплывать рыба и покрупнее.

- Прошу актуализировать статус тестирования. В приоритете, коллеги, - просит-не-просит рыба-молот.

- Дефект уже час в работе. Где результаты? - злится рыба-пила.

- Напоминаю, дефект на контроле у Кузнецова, - зачем-то напоминает рыба-напоминала.

Кузнецов - это плохо. Кузнецов - это почти акула. Кузнецов означает, что все менеджеры на этаже сгрудятся вокруг Клары и начнут ждать. Они готовы ждать день, два и даже три. Они совершенно готовы ждать столько, сколько потребуется. А, поскольку требуется, по их расчётам, минут десять, на одиннадцатой они примутся выяснять, что именно мешает Кларе сделать свою работу.

- Нет, не соответствует, - решает Клара и бодро отстукивает в мессенджер: дефект воспроизводится.

О, какое облегчение! Воспроизводится! Значит, мяч снова на стороне разработчиков, а все остальные могут спокойно жить дальше. Все тут же теряют к Кларе любой интерес. Все, кроме Оливии.

- Клара, прошу актуализировать статус по текущим задачам. Не вижу прогресса.

Скрипнув зубами, Клара отправляется на поиски свободной тележки, грузит на неё куб и, укрыв его простыней, едет к разработчикам. Поездки эти здорово напоминают Кларе студенческие времена, когда она подрабатывала в морге. Лифт, подвал, холод и что-то неподвижное на тележке.

В подвале тепло и сыро. Коридор длинный, большинство лампочек не работает, а по стенам змеятся толстые ржавые вечно протекающие трубы. В самом конце, у тяжёлой железной двери, Клара переворачивает бейджик фотографией к себе: засветить фамилию разработчику - очень дурная примета.

На стук в дверь та неспешно открывается, и на пороге появляется разработчик: грубые рабочие перчатки вымазаны какой-то дрянью, по резиновому фартуку стекают тяжёлые мутные капли, а глаза... Тут главное - не смотреть в эти глаза.

Клара поспешно откидывает с куба простыню и, ткнув в него для верности пальцем, сообщает:

- Блок «967-003-WS-8». Не работает.

Каждый раз Клара боится, что в работу возьмут не груз, а её. Особенно, когда груз достаточно сложный и действительно можно перепутать...

Но Клара разработчика не интересует. Не интересует и то, что у неё открывается рот и оттуда появляются слова. Мало ли таких спускается к ним на лифте... Разработчик смотрит только на куб. Протягивает руку в своей жуткой перчатке и похлопывает его по чёрному боку, оставляя смазанный жирный след.

Клара видит, что куб в ужасе вздрагивает и пытается отползти.

- Опять ты, - укоризненно говорит разработчик. - Ох, WS-8, WS-8… Что же нам с тобой делать?

Клара чувствует умоляющий взгляд куба и отворачивается. Нет у него глаз, нету.

Разработчик задёргивает простыню и утягивает тележку внутрь.

- Через час заберёте, - бросает он, не глядя на Клару. - Будет как новенький.

И, Клара, ненавидя себя, послушно поворачивается и на деревянных ногах идёт по коридору к лифту. Кто-то зовёт её, но кубы, как известно, не разговаривают. Откуда же это липкое тошнотворное чувство, будто она сдала на живодёрню собаку или бросила на морозе ребёнка?

Клара зябко поводит плечами и отправляется перебивать мерзкое чувство в столовую. Комплексный обед - лучший способ встряхнуть захандривший или слабеющий организм. Супчик задаст загадок печени, резиновые макарошки высосут из души тревогу, а влажная недоубитая котлетка гигантским макрофагом пожрёт все печали. Через час Клара заберёт в подвале «967-003-WS-8», и он будет как новенький, и Кузнецов станет счастлив, и рабочий день закончится, и Клара окажется дома. А что там случилось за этот час с кубом - не её забота и, тем более, не её вина.

Глава 5. Дорога домой

На платформе Клара высаживает Машу из коляски и, показав пальцем направление, не оглядываясь, идёт к выходу. После секундной заминки сзади раздаётся хромой перестук каблуков. Клара смягчается.

- Тут рядом.

Маша не отвечает. Обернувшись, Клара видит, что бедняжка нашла в мессенджере непрочитанные сообщения и теперь на ходу втыкает.

- Так, глядишь, и дойдёт, - думает Клара, отворачиваясь, и тут же слышит глухой звук столкновения, жалобный писк и:

- Смотри куда прёшь, дура!

Клара вздыхает и молча возвращается за одиноко стоящей посреди платформы тележкой.

На свежем воздухе Маше становится лучше.

- Кто у него линейный менеджер? - слабым голосом спрашивает она.

- У него?

- У этого. Огромного и волосатого. Такое хамство нельзя оставлять безнаказанным.

- Понятия не имею, - пожимает плечами Клара. - И не такой уж он был огромный и волосатый. Обычный никому не нужный мужик.

- Ну, кто-то же за него отвечает?

- Кто-то, наверное, отвечает, - задумчиво говорит Клара. - Или нет.

- Так не бывает, - уверенно говорит Маша.

- Ну, может, родители, - предполагает Клара.

Маша поджимает губы.

- Не хочешь, не говори.

Клара и не говорит, хотя удивляется.

- Это ведь не только его проблема, - не выдерживает Маша через минуту. - Он подводит весь коллектив.

Клара молчит.

- Или... - осеняет Машу. - Или ты его знаешь? Может, это твой... друг? И ты не хочешь его подводить? Но это вовсе...

Клара останавливается и выворачивает коляску в какой-то куст.

- Да я убью за него! - страшным голосом обещает она Маше.

- Я так и знала, - радуется Маша, выбираясь из кустов. - Любовь-морковь. Я про это читала. Страшная зараза. Но ты не бойся, вместе мы справимся.

- А про юмор не читала? Про сарказм?

- Разумеется. Юмор помогает работе, сарказм вредит, - тут же отвечает Маша. - А что?

- Ничего, - говорит Клара. - Идём.

***

И они идут. Маша, похоже, немного опьянела от свежего воздуха. Раскраснелась, дерзко крутит головой и без конца задаёт вопросы.

- А это что?

- Это птицы. Они летают.

- Ух, как интересно! А где они живут?

- На проводах. Кажется.

- А это?

- Это собака.

- А она где живёт?

- Тут же, на улице.

- Бедняжка! А мы можем взять её с собой?

- Нет.

Маша ненадолго умолкает и, кажется, делает насчёт Клары какие-то выводы. Через минуту всё начинается снова.

- А ты тут всех знаешь?

Они идут мимо винного.

- А как же, - фыркает Клара. - Это вот Анатолий, это Андрюша, это Мишенька.

- Хорошего вечера, Анатолий, - успевает вставить Маша. - Приятно познакомиться, Андрюша. Мишенька, увидимся...

- Не дай бог, - одёргивает её Клара. - Я пошутила. Это не друзья. Это, скорее, враги.

- Сколько врагов... - шепчет потрясённая Маша. - А нам долго ещё?

- Почти пришли. Только в магазин заглянем. Ты что ешь?

- Первое, второе и третье, - не задумываясь, отвечает Маша. - И, конечно, компот.

- Ну как же без этого, - соглашается Клара.

***

Они идут дальше, но теперь у них есть огромная - последний раз Клара покупала такую в детстве - банка с компотом, и ещё что-то тяжёлое, чему суждено стать первым, вторым и третьим. Эйфория у Маши прошла, и даже новый шуршащий пакет из Пятёрочки не способен поднять ей настроение. Она тяжело перебирает стоптанными в кровь ногами и думает о чём-то своём.

Клара косится на спутницу. Губы Маши шевелятся, и, кажется, она что-то бормочет себе под нос. Клара даже не вслушивается. Знает она этих пассионариев звуконепроницаемых будок. Глаза горят, шерсть дыбом, а руки летают, будто ловят вырвавшееся из груди сердце. Да и вот же оно: мечется по будке яростным огненным фениксом, бьётся в жестокое стекло, выхода ищет... И вечно находит только один - свалить свои косяки на соседний отдел, который ни сном, ни духом. Или, если не выйдет, на сотрудников - им-то что сделается? Выкрутятся и вывернутся, пройдохи. Клара даже фыркает от возмущения. Она старается быть объективной, но они же все одинаковые! Вот взять эту Машу...

- А чем это здесь пахнет? - неожиданно спрашивает та.

Хороший вопрос. Не каждый день услышишь такой от менеджера.

- Мусором, мочой, сигаретами и людьми, которые хотят домой, - отвечает Клара. - Ещё асфальтом, травой и совсем немного - свободой.

- Свободой... - тихо повторяет Маша, принюхиваясь.

Теперь они идут мимо нового жилого квартала, дома в котором отличаются друг от друга только цветом панельной обшивки. Маша - рот раскрыт, губы влажно блестят в фонарном - или уже лунном? - свете внимательно их разглядывает.

В оранжевом, конечно, живут энергичные сильные люди. Пробежка утром, фитнес вечером, походы на лыжах, день расписан по минутам, и нет среди них ни одной унылой. Этим по плечу любые задачи. Отлично вписываются в любую команду.

В ярко-зелёном поселились самые позитивные и дружелюбные. Дружба семьями, настольные игры, командный дух, шпинат, брокколи и велосипеды. Маша таких обожает.

В яичных скорлупах зреют люди-солнышки. Без таких команда мертва. Один пустой скелет, норовящий рассыпаться на составные части, рухни какое правило, а не команда.

- В фиолетовых...

***

- И ведь работает, - с горечью думает Клара. - Одинаково скромные ломтики большого бетонного пирога, нарезанные совсем по чуть-чуть далеко не всем и не каждому. Серые, как забившаяся в них жизнь. А та, едва забившись и освоившись, уже начинает вертеть серой своей унылой башкой, обнаруживая окрест серые стены, серых соседей, серые цветы, серые детские площадки и серых бездомных собачек... И обнаружив всё это, чувствует, как что-то мутное и нехорошее начинает подниматься со дна души...

А тут ему - лампочка! Круглая, стеклянная и красивая. Вещь, не то что... За бесплатно! И ещё одна, и ещё! Ба! Целая гирлянда лампочек! И все светятся. Круглосуточно, прикинь? То есть, совершенно без перерыва. А поверх ещё ведро яркой краски. Как вам такое, а? Совсем ведь другое дело, верно?

- Совсем другое дело, да, - ворчит что-то нехорошее, успокоенно оседая на дно серых душ.

- Теперь мы люди-солнышки, командные игроки, спортсмены и вообще, хороши настолько, что аж самим завидно, а о том, что было раньше, не стоит и вспоминать. Кто старое помянет, тому глаз вон, а то, как говорится, и оба.

Интересно только, если бы цвет дома зависел от его жильцов... Такой цветовой индикатор общего настроения по подъезду... До какого этажа доползала бы тогда краска?

- Пришли, - говорит Клара. - Вон тот, серый.

И насмешливо наблюдает, как вытягивается Машино лицо.

Глава 6. Истоки

Библия Сотрудника Организации начинается так: «Из тысяч стремящихся, из сотен достойных, из десятков достигших боги избрали нас. Из мириад страждущих, из полчищ дерзновенных, из сонма лучших мы избрали тебя. Отныне мы единое целое. От богов к людям несём мы свет знания и поток бытия...» — ну, очевидный перебор с пафосом плюс искажение фактической стороны вопроса. На деле было так:

Умирая, последний бог отдал людям ключи от рая. Точнее, указал, потому что связка была неподъемной, вбирая в себя сотни и сотни ключей от филиалов и отделений рая по всему миру.

— От ада тоже здесь?— благоговейно спросили избранные.

— Да нет никакого ада, — был ответ.

Ключи не без труда поделили, и вскоре первые посетители, затаив дыхание, переступили порог своего местного рая. С первого взгляда стало ясно, что рай сильно переоценен. Что он сильно запущен. Что, возможно, им никогда всерьёз и не занимались. И, наконец, что никакой это не рай.

Там не было никого, кому полагалось быть: бога, ангелов, миллиардов - хорошо, миллионов - усопших праведников. Никто и никогда не косил там траву, не убирал мусор и не ухаживал за растениями. Поливочные шланги протекали, ограждения завалились, провода провисли и оборвались. Механизмы гнили, ржавели и стачивались без всякого ухода. Состояние их было плачевным — особенно первых, которые делают свет и тьму, твердь и воду, траву и деревья, небесные светила, рыб, птиц, зверей и человека.

— Ага, — смекнули избранные, — так вот оно, оказывается, что!

***

Никаких руководств, пособий и мануалов по обслуживанию машин боги не оставили. Тут без обид: скорее всего, ближе к концу они уже и сами не понимали, как это всё работает. Самые первые машины состояли из скреплённых глиной камней, палок и какого-то мутного и непознаваемого живительного начала. Сделано всё было грубо и просто до крайности, благодаря чему, вероятно, и проработало до сих пор. Свет, тьма, твердь, вода и прочие входящие в базовую комплектацию плюшки сейчас уже, конечно, не те, что прежде, но посмотрите на другие планеты— там и такого нет.

После Сотворения наступил длительный период, в течение которого никто ничего не творил, довольствуясь имеющимся. Бедность и грязь были, конечно, страшные — что в раю, что снаружи. Плюс голод, болезни и смертная скука. И, так бы оно, вероятно, продолжалось и до сих пор, если бы какая-то светлая голова не додумалась завести людей.

Люди завелись и колесо — названий которому с тех пор придумали больше нужного — завертелось. Под нажимом заведённой общественности богам пришлось сооружать — в своём, разумеется, темпе — новые машины. Так появились механизмы, производящие железо, резину, пластик и многое-многое другое. Потихоньку добрались до электричества, а затем и до электроники. По мере того, как всё это являлось во внешне м мире, усложнялись и машины внутри. Колесо набирало обороты, жизнь казалась прекрасной, на горизонте уже маячило всеобщее процветание, и тут вдруг выяснилось, что боги смертны.

Такого облома никто и представить себе не мог, а уж его степени и подавно. Оказалось, что к этому моменту боги одряхлели настолько, что о новых машинах речи более не идёт — хватило бы сил поддерживать на ходу старые. Рай стремительно превращался в дом престарелых, заполненный сложными жужжащими игрушками, которые уже никому не нужны, никого не радуют и лишь раздражают постоянной необходимостью о них заботиться.

Изношенные машины пинали и заклинали, упрашивали и проклинали, задабривали и наказывали — всё без толку. Они выходили из строя всё чаще и чаще. Скрипя зубами, их, по мере убывающих сил, кое-как чинили: подпирали палочками, замазывали трещины глиной, приматывали отваливающиеся части изоляционной лентой.

А потом боги умерли, не успев — или не пожелав, — объяснить кому-либо, как это всё работает. Спасибо, вспомнили про ключи.

Вот тогда-то и появились люди, которым платят за исправление бог знает чего, и люди, получающие деньги за подтверждение того, что исправленное работает в точности бог знает как. И общества, накопившие достаточно денег, чтобы этим людям платить…

В том числе и Организация. Кто и как её выбирал — если выбирал вообще — «из тысяч стремящихся» — дело давнее, тёмное и вряд ли чистое. Время, впрочем, давно уже стёрло любую кровь, грязь и шероховатости, до блеска отполировал доспехи, в которых Организация и гарцует теперь по финансовых рынкам рыцарем на белом коне, которым, кстати (только немолодым и вконец заезженным) частенько ощущает себя Клара и тысячи её коллег по счастью.

В основании Организации лежали старые деньги и старые правила. Деньги те давно уже вышли из оборота, правила окончательно устарели, но Организация не умела, да и не собиралась меняться. Это был огромный и неповоротливый мастодонт, уникальный анахронизм, клетки которого давным-давно перестали обновляться. Единственное, что этот анахронизм умел — выживать. Тем и занимался. Ежеминутно, ежечасно, день за днём и год за годом. Неважно, мир снаружи был или война, лето или зима, ураган или тихий июньский полдень — Организация всегда жила как в последнюю минуту, выжимая из своих сотрудников всё до последней капли, потому что — а вдруг завтра ничего не будет? И не отдавая ничего взамен на случай, если завтра, всё же, что-то останется.

И, как ни странно, выживала. Казалось бы, обречённая проигрывать на дистанции тем, чьи взгляды устремлены вперёд, кто готов терпеть и экономить ради будущего, кто откладывает успех сейчас, закладывая основы на потом, она — не проигрывала. Всегда на грани, всегда на краю, она год за годом плелась где-то в конце, в пыли и грязи, в бедности и подлости, скрипя зубами, экономя на всём, теряя людей и уважение, но — выживая. «...Неся людям свет знания и поток бытия...»

Глава 7. Хоуминг

И вот они у подъезда, и неподъемная банка компота тоже.

— Как нет хоуминга? — застывает Маша, не веря своим ушам. Не такого ответа она ожидала на невинный вопрос, где находится ближайших хоуминг.

— Ну, как-то обходимся. А что это?

— Ну, кохоуминг же. Пространство на территории Организации; только не для работы, а для жизни.

— Ага, — говорит Клара. — Ясно. Такой уголок, где менеджер может насладиться одиночеством и домашним уютом.

— Ну, почти, — соглашается Маша. — До одиночества, к счастью, редко доходит. Обычно там живёт человек десять…

— Хотя бы одни и те же?

— Нет. Кто успел занять место.

— А кто не успел?

— А тот, значит, сэкономил, — радостно отвечает Маша.

— В смысле? Оно что, платное?

— Конечно. Раз в пять дороже, чем просто остаться ночевать на рабочем месте.

Теперь уже Клара замирает и внимательно смотрит на Машу.

— Ты сейчас шутишь?

— Менеджеры не шутят, — сухо отвечает Маша и, кажется обижается. — Так есть у вас тут такое?

— Нет, — качает головой Клара. — Такого тут нет.

Маша краснеет.

— Но я была уверена… Получается, я напросилась к тебе домой?

Клара пожимает плечами.

— Не проблема. Поместимся.

Она открывает дверь квартиры и пропускает Машу вперед.

— Проходи.

Маша осторожно заходит.

— Здравствуйте! — громко объявляет она. — Хорошего вечера, колле...

— Тут нет никого, — обрывает её Клара. — Только рыбки, и они тебе не коллеги.

Маша прислушивается, но, похоже, никто не убегает и не пытается тайком выбраться из окна. В квартире тихо.

— И всё это пространство целый день пустует?

— Квартира? Ну да. Пустует.

— Очень странно, — говорит Маша и задумчиво повторяет: Очень.

***

— Ну ладно, — командует Клара. — Ты осматривайся, а я покормлю рыбок. Они, когда голодные, вообще на рыб не похожи. Чисто звери. Кстати, не наступи: будет больно.

Насыпая рыбкам еду в миску, Клара искоса поглядывает на гостью. Та, заложив руки за спину, медленно продвигается вдоль стены, внимательно разглядывая обстановку.

— Тут что, вообще всё твоё? — спрашивает, наконец, она.

— Абсолютно.

— Очень странно, — повторяет Маша. — Прям...

Клара усмехается.

— Типа, должно быть наоборот?

Маша снова краснеет, и Клара вдруг раздражается. Нельзя, что ли, покраснеть разом за всё?

— Я не это имела в виду, — оправдывается Маша.

— Да забей, — отмахивается Клара. — Я бы на твоём месте тоже… удивлялась.

Она ненадолго задумывается.

— Ничего, если я тебе постелю на кухне? Там диван, и холодильник под боком.

— Неловко-то как, — стонет Маша. — Я доставляю тебе столько неудобств… Может, все-таки есть какая-нибудь гостиница?

— Гостиница есть. Но если станет известно, что ты в ней ночевала, замуж тебе уже не светит. У тебе же есть парень?

Маша кривит губы.

— Фу! Да и рано ещё мне.

— Как это? — удивляется Клара. — Тебе сколько?

— Двадцать семь.

— И рано иметь парня?

— Ну да.

Клара хмурится.

— Ты ведь шутишь?

— Менеджеры не шутят, — начинает злиться Маша. — Это самое первое и самое главное правило.

Она спохватывается.

— Извини. Но это, правда, было очень обидно. Не говори так больше, пожалуйста.

Теперь ей неудобно, и она поспешно продолжает:

— А насчет парня… Британские учёные выяснили, что романтические отношения снижают производительность на двадцать семь процентов. Поэтому, чтобы не подводить команду, Организацию и страну, прежде чем вступать в отношения, надо заранее компенсировать неизбежное падение производительности… То есть, выйти процентов хотя бы на сто тридцать…

Кларе становится любопытно.

— Сто тридцать — это, вообще, как?

— Ну, это же по команде...

— И?

— На самом деле, ничего сложного. Допустим, есть команда из десяти человек. Берем производительность команды за сто процентов. Одного человека увольняем, количество задач оставляем прежним, и вот: производительность подскакивает на десять процентов...

— То есть, надо просто уволить троих? — уточняет Клара. — И можно заводить парня?

— Это в теории. На практике, если уволить троих, оставшиеся быстро выгорят, а то и вовсе перестанут справляться. Есть другие способы…

— Продолжай, — просит Клара, чувствуя, что закипает.

— Ну, например… Возьмем ту же команду из десяти, точнее, уже девяти человек. Допустим, в соседнем отделе всем повысили зарплату на десять процентов. А мы от этого воздержались, и по сравнению с соседями у нас снова скачок производительности на…

— Ясно, — перебивает Клара. — Вижу, способы есть...

— О, да! — говорит Маша. — Можно минимизировать время отдыха. Можно увеличить ответственность и, как следствие, проведённое на работе время. Можно увеличить вовлечённость, а это, считай, гарантия, что люди выйдут на выходные за отгулы, которые никогда не потратят. Можно...

— А ну пошла вон из моего дома! — взвизгивает Клара.

***

Всю ночь за окном дождь, ветер и крики. Утро дарит Кларе звонок в дверь и участкового, за спиной которого уныло топчутся двое дворников. Похоже, троица только из магазина: на троих у них целых семь туго набитых пакетов из Пятерочки. Участковый протягивает Кларе один из своих.

— Ваше?

Клара заглядывает в пакет и встречает застывший укоризненный взгляд Маши.

— Моё, — неохотно признаётся она.

— Отлично, — радуется участковый. — Надеюсь, остальное тоже.

Он поворачивается к дворникам.

— Достаём и аккуратно собираем потерпевшую.

— Кстати, ей тут уже обзвонились, — добавляет он и, покопавшись в пакете, достаёт телефон. На экране в режиме виброзвонка настойчиво пульсирует надписать «Work».

— Ответите?

***

Клара трясёт головой, отгоняя видение, внимательно смотрит Маше в глаза, но тут же поспешно отворачивается.

— Как-то это не по-человечески, тебе не кажется? — аккуратно подбирая слова, спрашивает она. — Это же люди… Живые...

— Так ведь это всё для них же и делается! — вскрикивает Маша. — Для команды ведь, не для себя же! И не думай, что это так просто. Тут целая наука. Они меня еще благодарить будут.

— Это если доживут, — фыркает Клара. — Ладно, тут мы, кажется, не сойдёмся. Пойдём лучше на кухню, ужинать. Только…

— Да? — с готовностью спрашивает Маша.

— Только в окно не засматривайся. И не высовывайся. Там стекла нет.

— А что там?

— Увидишь. Точнее, нет. Там ничего.

Глава 8. Ничего

Кухня у Клары маленькая, но диван и стол с холодильником умещаются. За окном темно, и Маша удивлённо смотрит на свои часики.

— Странно, — говорит она, — мне казалось, сейчас позднее темнеет.

Клара подходит к окну и спокойно вышвыривает наружу кастрюлю с гремучей смесью картофельной и сосисочной кожуры.

— Ага, — говорит она, — позднее. Но это в городе. А мой дом стоит на внешней стороне ССПМКАД…

— На внешней стороне чего? — морщит лоб Маша.

— ССПМКАД. Самой Самой Последней Московской Кольцевой Автодороги. На нее выходят окна комнаты. А со стороны кухни, формально, уже засспмкадье, так что, сама понимаешь…

Маша с готовностью кивает и тут же спрашивает:

— Да, и что?

Клара вздыхает.

— В засспмкадье нет денег, работы и, как следствие, жизни. В местном бюджете нет средств ни на что. На самом деле, точно неизвестно даже, есть ли этот бюджет вообще. В общем, здесь никто ничего и никогда не чинит, поэтому есть целые районы, где из строя вышли вообще все начальные механизмы.

Она тыкает ножом в сторону окна.

— Как, например, там. Нет ни света, ни воздуха, ни суши. Ничего нет. Или, если угодно, есть ничего. Короче, пусто, безвидно и тьма витает над бездной.

— Ожидаемо, — говорит Маша. — А стёкол-то почему нет? Или, хотя бы, занавесок? Неприятно же, наверное. Здесь всё, а там ничего. Да и сквозняк…

— Пробовали, — говорит Клара. — Но ничего не любит ограничений. Тут же забирает себе и стёкла с рамами, и занавески. Но это максимум, что оно себе позволяет. В остальном оно смирное и послушное. Учитывая, что из-за него аренда здесь втрое дешевле, можно и потерпеть.

— А оно не обижается, что ты в него мусор выкидываешь? — уточняет Маша, припоминая, что ей тут спать.

— Не, — беззаботно отвечает Клара. — Мы ладим. Мне кажется, оно думает, я его так подкармливаю.

Клара решает не рассказывать Маше — уж больно та напряжённая, — что иногда ничего делает ответные подарки. Довольно редко и, в основном, по мелочи: денежные купюры не слишком крупного достоинства, просроченные продукты из ближайшей Пятерочки, совсем уже редко — какие-то странные штуки не похоже что земного происхождения. Такие Клара не трогает, и скоро они исчезают сами, чтобы никогда больше не появиться.

***

Готовить Маша не умеет, поэтому сидит против Клары смирно-смирно и, распахнув глаза, следит за превращением продуктов в еду.

— Ах! — изумляется она время от времени и сразу же:

— Ох! — и потом ещё: — Ух ты!

И, наконец:

— А долго еще?

А потом ест с такими стонами и причмокиванием, что Кларе становится сначала неловко, а потом уже и просто не по себе.

Сама Клара почти не ест — устала — и всё пытается вытянуть из Маши подробности её существования. Очертить круг интересов, обнаружить вектора развития, наметить карту познаний, выявить слабости и предпочтения. Получается не очень: cуществование Маши выглядит беззаветным и безответным служением интересам Организации. Развитие ограничено курсами личностного роста и управления командой. Жизненный опыт сводится к приключениям на собраниях и встречах. Через какое-то время Клара сдаётся.

— А можешь назвать самое страшное событие в своей жизни? — спрашивает она.

Маша оживляется.

— А как же! Два года назад, на дейлике…

Клара чувствует во рту привкус желчи. У неё есть знакомая, у которой, после не то пяти, не то десяти лет безупречной работы в айти, позволивших ей достичь определённых и весьма немалых высот, внезапно и без видимых на то причин выработался безусловный рвотный рефлекс на безобиднейшее слово «дейлик».

И если бы её тошнило лишь фигурально... Но нет, блевала она совершенно взаправду и ровно там, где её настигал «дейлик»: дома, в офисе, при просмотре рабочего чата в лифте — везде. Блевала без предупреждения, жестоко и, можно даже сказать, зверски, покрывая ошмётками полупереваренной пищи коллег, пол, стены и потолок.

Какое-то время она боролась. Поглощала пачками церукал, неделями постилась перед походами в офис, выкидывала безумные деньги на сеансы гипноза и психоанализа — всё без толку. Чем дольше длилась ремиссия, тем страшнее оказывалась расплата. Она пробовала даже запретить самое слово, но натолкнулась на жесточайший отпор: казалось, что проще запретить сотрудникам дышать. В принципе, с сотрудниками можно было попробовать и это, но как быть с начальством? В конце концов, ей пришлось уволиться и больше не вспоминать об айти, потому что без неё, как выяснилось, айти обойтись могло, а без «дейлика» нет.

— Что-то я устала сегодня, — решительно прерывает Клара историю про «дейлик». — Давай-ка потихоньку укладываться спать.

***

Ночь проходит для Клары ужасно. На кухне постоянно что-то шевелится, вздыхает и без устали жмёт на кнопочки электронных гаджетов, от чего те гадко мерцают, и приходится просыпаться, чтобы вспомнить, что это никакие не воры и даже не монстры, а безобиднейший менеджер Маша обнаружила в своей епархии срочные нерешённые вопросы. Насколько может судить Клара, где-то до трёх часов ночи дело ограничивается рабочими чатами, но уже в четыре подключается ноутбук, а к пяти Маша успевает организовать и страшным свистящим шёпотом провести небольшую рабочую встречу. Дождавшись окончания, Клара выползает на кухню.

— А спать ты когда собираешься? Вставать уже скоро, — вежливо интересуется она и невольно пятится, когда Маша поднимает на неё совершенно безумные глаза.

— Там… — задыхается Маша. — Там… у нас… беда! У клиента… А это, на минуточку, депозитарный отдел брокерского подразделения Ямало-Ненецкого филиала Росрасресбанка… Не формируется отчетность, которую он должен отослать в ЦБ к семи утра по Москве… Так что, если исправление не будет сделано, протестировано и установлено к этому времени...

— То что? — спрашивает Клара сквозь зубы.

— То они её не отошлют, — отвечает Маша, бледнея от такой вероятности. Бог знает, что ей представляется в эту минуту. Картина, скорее всего, смазанная, как пейзаж за окнами поезда в сильный дождь, но, кажется, содержит падение квартальных показателей по Ямало-Ненецкому автономному округу, откуда, как круги по воде, порча расходится и на показатели близ —- и надлежащих регионов, обесценивая и руша показатели самой Москвы, а там, глядишь и всея России…

Такой маленький косяк одного отдела, и такой гигантский скачок для показателей всего сектора… И не видать Маше очередной грамоты за отличную работу, как своих ушей, а значит, полгода работы и жизни прошли впустую, и добро бы ещё так — тут уже получается, что они прошли в череде безответственных, халатных, некомпетентных решений, увенчавшихся лишением коллег заслуженных премий и предательской подножкой стране, только начавшей выдвигаться величественной непобедимой поступью поперёд зловредных иностранных держав…

Клара с минуту пристально смотрит на Машу, вспоминает, что менеджеры не шутят, сплёвывает и идёт досыпать. Когда в половине седьмого звонит будильник и Клара не без труда открывает глаза, у кровати уже нетерпеливо подпрыгивает Маша.

— Мы смогли! — чуть не кричит она. — Мы сделали это! Исправление проверено и установлено! Что за невероятные люди работают в нашей команде! Как же мне повезло!

— Как бы тебе повезло, моей невесте, — отзывается Клара. — Завтра мы идем тратить все свои… Оу! Все твои деньги вместе.

— Какая невеста? — расстраивается Маша.

— Забей, —ласково советует Клара.— Пойдем лучше завтракать.

Глава 9. В точку

На работу они выдвигаются в половине седьмого.

— Прекрасное, как по мне, время, — говорит на ходу Клара. — Я его называю «зеркальным». Дворники ещё не приступили, и граждане могут полюбоваться на себя без прикрас.

Маша с любопытством вертит головой.

— Красиво! — соглашается она.

Они идут через парк, по щиколотку утопая в разноцветно-звенящем ковре: ночью здесь точно было что выпить и чем закусить. Вороны, сороки и прочие существа с клювом — Клара ни разу не орнитолог — оживлённо перебирают своё утреннее богатство.

Изредка — наши граждане не особенно любят спорт — Клару с Машей чуть не бегом обгоняют спортсмены, разбрасывая ногами бумагу и поскальзываясь на бутылках. Эти предпочитают держаться парами, или, лучше, тройками: наши граждане не особенно любят и спортсменов.

На деревьях покачиваются пустые кормушки для медведей и белок. Одиноко чахнут контейнеры для собачьих отходов, забытые всеми, стоило им наполниться доверху. Безутешно глядят в небо пустые потрескавшиеся чаши для однолетних цветов — надо бы их наполнить, да где теперь тот счастливчик, что выиграл прошлогодний тендер? На лавочках спят бомжи и медведи, а прохожие по традиции оставляют возле них недопитые стаканчики водки. На спортивной площадке поднимают прощальные тосты. На детской — приветственные. Сонно бредет сквозь утро ездовая собака с задремавшим в седле хозяином. Стране пора вставать, но одна ее половина, кажется, смертельно хочет заснуть, а другая до смерти не хочет просыпаться.

Метрах в ста от дороги начинается ничего. Оно такое скромное и ненавязчивое, что сразу и не заметишь. Заметив (хоть и не сразу), Маша оживляется.

— А туда можно попасть? Ну, или хотя бы заглянуть? — спрашивает она, замедляя шаг.

Клара качает головой.

— Нет. Это же ничего. Там не может оказаться что-то. Ни физически, ни психологически, ни даже мысленно. Не получится. Не знаю, как объяснить. Вот, ты же знаешь, что кроме нашего измерения есть другие? Знаешь. А что тебе мешает сейчас взять и переместиться в какое-нибудь шестое или седьмое? Понятия не имеешь. Конечно. Так и здесь. Разница только в том, что с ничего ты видишь, где оно начинается. А вот попасть в него… Слушай, мы уже опаздываем. Как-нибудь потом попробуешь — поймёшь.

Но у Маши появляется такое лицо, что Клара сдаётся.

— Ладно, давай. Только быстро.

Маша вприпрыжку мчит к ничто и какое то время идет по его краю. Потом медленным шагом возвращается.

— И сначала везде было так?

— Если верить библии, да.

— Нашей или той, первой?

— Они не сильно-то и отличаются. Просто в нашей всё это изложено покороче. На страницах три и четыре, если не ошибаюсь.

— А получается, боги в ничто существовать могли?

— Вряд ли бы иначе у них что-нибудь тут вышло.

— А как…

— Умирая, они забрали тела с собой, — цитирует Клара. — Слушай, давай уже ускоряться. Мы реально опаздываем.

Они идут дальше.

— Водка, водка, свежая водка! — рекламирует свой товар расположившийся у обочины лоточник, и Кларе — как и в любое другое утро — кажется, будто что-то она в этой жизни не добирает.

— А кофе есть? — спрашивает, проходя мимо, Маша.

— Разобрали, — не моргнув глазом, отвечает лоточник и, оглянувшись, как будто кто-то может за ним здесь следить, страшным шёпотом добавляет: есть коньяк.

Клара с интересом отмечает, что лицо Маши, оказывается, умеет выражать и человеческие эмоции: в данный момент, например, совершенно естественную смесь гордости, сомнения и и раздражения.

— У метро купим, — говорит ей Клара и на всякий случай уточняет: кофе.

***

В метро Машин телефон начинает булькать, квакать и звякать на разные лады.

— Продуманная какая, — уважительно думает Клара. — По ходу, для каждого чата свой звук. Вот бы и мне так.

Маша, однако, ведёт себя странно: вместо того, чтобы отвечать на сообщения, в телефон она вообще не смотрит, а внимательно глядит в одну точку чуть пониже правого глаза Клары. Клара невольно почёсывает это место пальцем и перемещается немного в сторону. Ну, так и есть: Маша смотрит в несуществующую точку. То есть, в ничего. В целом, так бывает. Иногда частичка ничего цепляется за людей, точно репей, какое-то время таскается за ними повсюду, а потому исчезает без следа и последствий. Главное не мешать. Клара и не мешает.

***

Они расстаются на одиннадцатом этаже: Клара выходит из лифта, а Маша поднимается дальше. Прощаются небрежным кивком. В лифте и так тесно — для сожалений места не остаётся. Клара забывает о Маше через пять минут, Маша о Кларе…

Похоже, Маша о ней забыла ещё в метро. Она по-прежнему внимательно глядит в известную ей одной точку: где-то между кнопками первого этажа и вызова диспетчера.

В следующий раз Клара вспоминает о Маше только через два дня, и то, когда её вызывают в службу безопасности. Там Кларе задают много вопросов. Клара задаёт столько же, но в службе безопасности так привыкли спрашивать, что давно уже разучились отвечать. Из вопросов, однако, ясно, что прошлым вечером Маша снова покинула офисное здание…. На этот раз одна… И не через главный выход... И не через какой-то другой... В целом, никто не знает, как она его покинула… На вопрос, откуда они вообще знают, что Маши в здании нет, Кларе тоже не отвечают, что наводит её на определённые размышления. А главная штука в том, что, исчезнув из здания вечером, Маша не появилась в нём утром. Ни обычным способом через главный вход, ни тем загадочным, которым исчезла.

В целом, сама Маша мало кого интересует: менеджеры в Организации, как известно, не переводятся. Интересует служебный ноутбук, исчезнувший вместе с Машей, и, кажется, сильнее даже ноутбука, интересует её пропуск на вход в здание.

Клару отпускают довольно быстро. Прогнав с ней пару-тройку десятков сценариев на Детекторе и убедившись, что ни про ноутбук, ни, что гораздо печальнее, про служебный пропуск Клара, похоже, действительно ничего не знает, коллеги из службы безопасности её отпускают. Ну, как отпускают? Клара не дура — замедление работы служебного ноута отмечает сразу, как и две новые камеры наблюдения в непосредственной близости от своего рабочего места, как и внеплановый отпуск соседа справа и неожиданную болезнь соседа слева, которых немедленно заменяют непривычно дружелюбные и отзывчивые никем ранее не виданные коллеги.

Клара прекрасно знает, что проходит всё, и нужно только стиснуть зубы и ждать, и тогда, через неделю или две, в крайнем случае, через месяц, ноутбук заработает как раньше, старые сотрудники вернутся на свои места, а камеры запылятся и перестанут пересчитывать волоски у неё на шее. Поэтому Клара усердно работает и совсем не замечает, что количество коллег, случайно проходящих мимо её рабочего места, выросло чуть не втрое. Не замечает и странных тоскливых взглядов, толстым слоем налипающих на неё в столовой и в лифте. Всего этого Клара не замечает. Замечает только, как замечают это обосновавшиеся одесную и ошу́юю дружелюбные молодые люди. Замечают и тщательно конспектируют в своих аккуратных блокнотиках.

И все трое знают, что, рано или поздно, кто-то найдет способ остаться с Кларой, как ему будет казаться, наедине —в туалете, в лифте, на лестнице, — и, не веря, что делает это, страшным шёпотом спросит, нельзя ли присоединиться к ней нынче на её пути прочь. И, конечно, таких будет несколько, или даже вдвое больше, и Клара уже всерьёз подумывает, а не открыть ли ей небольшой бизнес, эдакий сталкинг по сспмкадью для менеджеров, но, конечно, понимает, что никто ей такую лавочку не попустит, а отзывчивые молодые люди, в свою очередь, уже всерьез обдумывают, на что будут тратить премию, которую получат, когда приведут куда надо молодчика, пойманного с поличным на том, что ему не надо бы...

И ещё — а вот об этом никто не знает — последнее время Клара что-то больно часто вспоминает Машу вечерами и, кажется, ждёт стука в дверь, но его нет, и Клара всё роется и роется в памяти, вспоминая тот вечер, и как она сказала, и как Маша ответила, и всё пытается понять, что же она пропустила… Ведь должно же было быть что-то… Хоть что-то... Такое, чего нет в других, что заставило это нелепое существо, созданное по образам и подобиям лучших представителей управленческого процесса, шагнуть за ней следом и произнести невероятное:

— Если можно. Если вы это серьёзно.

Должно было быть. Обязано. А Клара не заметила. Тоже мне Клара.

Глава 10. Пропуск в рай

Клара не любит метро. Не любит то, что видит там по пути на работу, и, особенно, то, что видит по дороге обратно. Ни в одной другой стране, почему-то уверена Клара, нет таких погасших лиц. Лиц, у которых слишком рано отняли красоту. Забрали смех, энергию и даже надежду — всё, что делает человека привлекательным. Обычно этим занимаются болезни и возраст. Здесь, уверена Клара, это делают менеджеры. Те, кто управляет организациями, учреждениями и всем остальным. Страной, например. Эффективные, да. Годам к двадцати пяти они ухитряются забрать у человека всё. Ну, по крайней мере у тех, кого Клара видит в метро, а это хорошая выборка.

— И, главное, зачем? — удивляется Клара. — Кому нужно величие, просторы и достижения, если граждане этой великой, просторной и много чего достигшей страны несчастны? Вот президент… Он, очевидно, работящ... Трудится и трудится. А над чем? Спустился бы разок под землю, вгляделся в лица своих граждан… Спросил бы себя: что это за страна такая, где граждане не рады жизни? Для кого страна-то?

Смешно, но на работе лица такие же. Денег больше, работы меньше, а лица те же. Озабоченные, давно ожидающие только неприятностей, привыкшие за свою зарплату изображать волю к победе, неуёмную энергию и бодрость духа. Хорошего дня, коллеги! Как это здорово, что все мы здесь сегодня собрались... Зайка со сломанным барабаном и стёршимися на глазах-пуговицах зрачками; мишка без задней лапы, у которого вместо рёва из пасти лезет белая вата; облысевшая собачка, которая ходит теперь только по кругу.

— Сдохнуть бы, —мечтают бедняги, но в жопе у них новая батарейка, а, значит, жизнь продолжается. Хорошего дня, коллеги! Раз уж все мы здесь сегодня собрались.

***

Прошел месяц с исчезновения Маши, а глаз с Клары, вопреки ожиданиям, по-прежнему не спускают. Троих, рискнувших подсесть к ней за обедом и завести разговор об экскурсии, она в Организации больше не видела… Да и обедать она теперь ходит в сопровождении коллеги справа. А курить — только в обществе соседа слева. И он, бедняга, точно не курил ещё неделю назад. В туалет за Кларой, они, слава гендерам, прорваться не могут, но оно и не надо: вот уже три недели, как одна из кабинок закрыта на ремонт, и порой там кто-то храпит…

Если подумать — а за это, в целом, Кларе и платят, — такому исключительному вниманию есть только одно объяснение: у Маши был допуск. Нет, с придыханием и с большой буквы: Допуск. Который к Раю. Такой добавляется на электронную карточку сотрудника — ту самую, которая служит пропуском на вход и выход из Организации — при личном посещении службы безопасности — и открывает двери любого райского филиала страны. Дистанционно такое добавить нельзя и, как следствие — отобрать тоже. Издержки безопасности. Оформляется, между прочим, бессрочно, потому что в Раю со временем сложно.

Так вот, если у Маши такой есть, всё становится на места. Получается, что неизвестно где передвигается, неподконтрольно о чём-то думая и делая чёрт её знает что, менеджер, буквально только что доказавший свою полную неблагонадежность, и обладающий бессрочным, на минуточку, доступом к любому отделению Рая в пределах, слава Богу, страны — только международного скандала нам тут и не хватало. И, конечно, надо ещё разобраться, кто и как ей этот допуск выдал, а пока внимательно следить за её контактами, которых ровно один, и звать её Клара — имя-то какое подозрительное, вот всё один к одному…

И, если да, Клара прям даже принимает необходимость всяческих мер, в полной мере осознавая серьёзность момента, уже успевшего обернуться месяцем — ах, сколько безопасного народу поседело за эти дни! — потому, что допуск — это серьёзно. Менеджеры и так не шутят, а тут охота шутить пропала уже у Клары. Допуск в Рай. Это, считай, божественные права. Да у президента сейчас меньше возможностей, чем у этой несчастной Маши! При этом президента вроде как выбирали страной, а кто назначал Машу? Кто, хотя бы, представляет, что она такое? Вот Клара не представляет. Провела с ней вечер, провела ночь и утро, но — не представляет.

Допуск позволяет контролировать мир. Менять его. Но, такое вот ограничение, менять наугад. Мануалов боги, понятно, не оставили, и как работает их механика никто не знает. Все исследуют, делают выводы, пишут умные статьи и делают умные лица, но не понимают. На самом базовом уровне не понимают, то есть, абсолютно. Опыт эксплуатации, безусловно, растет — разобрались, слава нам, примерно, что за что отвечает. Но вот исправить, или, потребуй кто — а ведь требуют! — добавить, пока никак. Ни в какую. Если очень везёт, получается не испортить и повторить всё в точности, как было. Ну, почти. Блокнотик Клары не даст соврать. Есть у неё такой дома… Клара называет его «последний шанс» — пафосно, конечно, но ведь и тема недетская. Клара ведь не просто так… У неё мечта: найти то изменение райской механики, которое сделает граждан — ну, если не полностью счастливыми, то хотя бы уж не совсем несчастными.

И очень для этой мечты удачно у Организации есть подряд на обслуживание филиалов Рая, и Клара — вот так совпадение!— работает в Организации тестировщиком: проверяет, хороши ли исправления, применённые к божественным механизмам. И — ох! — они никогда не хороши. Но зато всё копятся и копятся в блокноте Клары заметки, что и как надо бы подкрутить, когда дойдут руки.

К сожалению, вывод из этих заметок пока один: гарантированно можно только отключить, сломать или испортить… Всё что угодно: свет, воду, землю, тварей земных и небесных, даже людей. Изменить всё это тоже нетрудно. Вот только Клара ещё не видела изменений, которые бы сделали эти самые свет, воду, землю, тварей земных и небесных, или хотя бы людей лучше. Блокнотик и свинка Пеппа — а именно она изображена на обложке — свидетели: всегда получается только хуже. И те изменения, которые предлагают разработчики, и те изменения, которые привносит от себя Клара. Без разницы — всё получается плохо и выходит не тем боком.

Всякий раз Клара отчаивается, зарекается и клянётся, а потом спускается в метро, смотрит на лица сограждан и всё начинается по новой. Меняет, проверяет, записывает. Шифруется, конечно. Официально, блокнотик со свинкой Пеппой содержит бесконечный черновик детской книги. «Сверяясь с часами, свинка Кларра осторожно повернула красный штурвал в ту же сторону, куда убегала секундная стрелка. Машинка Люси недовольно приоткрыла глаз, который оказался какого-то неприятного и злобного малинового оттенка, почесала брюхо задней средней — козлиной — ногой и сделала то, чего от нее хотели. И Кларре тут же стало легче. Дядюшки на два, как сказал бы маме её покойный брат Ньют».

Но то Клара, эмпат в третьем поколении, которая может расплакаться, просто увидев на улице старика… Хотя и с ней не вполне понятно, чего же ей, по большому счету, надо: сделать менее несчастными людей или сделать чуть более счастливым то, что она видит и в чём живёт... Но Маша… Что может делать в Раю Маша? Какое оно, счастье, по её менеджерскому мнению? И на каких проектах успела она поработать в Организации и чему научиться? И, главное, чего она хочет? Что ей видится счастьем для себя и, как следствие, для других? Послушание, прилежание, единообразие и чтобы дейлики не кончались? О чём там мечтается менеджерам вообще и управленцам нашей страны в частности? Чтобы поменьше ели и побольше работали? Потише думали и погромче одобряли? Урезали свои хотелки и как-то порадостнее, что ли, шли на войну?

Но коли так, это же Кларе и всем-всем-всем кто попроще надо волноваться о неприкаянной Машей с пропуском в рай. Начальству Маши волноваться не о чем: в её голове нет места неправильным мыслям. Как в ничего не может поместиться что-то, так и в правильной голове Маши никак не уместится что-то неправильное. Или… Всё-таки, из тысяч сотрудников она одна подошла к Кларе…

***

И ещё, Клара, кажется, знает, где может сейчас быть Маша. Не велика, если подумать, загадка. За пределами офиса Маша знает в городе только квартиру Клары и ничего за окном этой квартиры. В квартире она так и не проявилась, стало быть, остаётся одно место: то самое, из которого выросло ничего. Битком набитое сломанными позабытыми механизмами, чужим временем и чужим пространством.

И теперь по дороге к метро Клара внимательно всматривается в ничего, ожидая увидеть изменения, а их нет. И, когда их нет слишком уже долго и терпение заканчивается, вечером, дома, за ужином, в очередном лениво-скучающем разговоре с ничего — да, они частенько болтают по-дружески, Клара и ничего: Клара что-то рассказывает, а ничего… ничего не отвечает, — она вдруг спрашивает о Маше. Ответа нет. Нет и знаков. Нет и изменений. Но, вернувшись следующим вечером домой, Клара видит на кухонном столе пластиковый конвертик пропуска.

Мария Худрявская, младший менеджер отдела Организации. И фотография в овальной рамке, будто…

Клара нехотя берёт пропуск в руки, ожидая найти затёкшую под пластик кровь, сперму, след от удара ножом или… Но ничего нет, и от этого только хуже. Клара же знает, как трясутся менеджеры над своими пропусками. Потерять пропуск в Организацию для них хуже, чем для пламенного пионера потерять галстук. Хуже, чем… Да не бывает хуже. Ну, разве украсть и пропить ноутбук линейного руководителя… В общем, пока Маша жива, пропуск будет при ней. А он вот он где, у Клары в руках.

Клара рассматривает пропуск… Похоже, это всё что осталось от менеджера Маши. Немного, конечно, но…

— Это ведь ещё и пропуск в рай, — вспоминает Клара, и тут же кто-то звонит в дверь.

Глава 11. Карусель психологический поддержки

Допуска на карточке Маши не оказалось. Возможно, его там и не было; возможно, его забрало ничего: в конце концов, это был доступ к его истокам.

Такую карточку Клара с лёгким сердцем незаметно обронила на проходной — пусть люди радуются. Результат не заставил себя ждать. На следующий же день исчезли опрятные, корректные, но такие навязчивые соседи справа и слева, и вместо них появились настоящие тестировщики: неопрятные, некорректные, с намертво приклеившимся к лицам выражением «Та-ак, а что у нас здесь такое?», но абсолютно равнодушные к Кларе. Кто-то бережливый скрутил лишние камеры, рабочий ноут Клары перестал мешкать, поминутно отсылая кому-то данные о её активности, и жизнь вернулась в рабочую колею.

Жизнь вернулась, а Клара нет, накрепко увязнув в неожиданной для себя жалости и ожидаемом чувстве вины. Вот тут-то и проскочил мимо неё Самый Скверный Баг в ее жизни. У каждого тестировщика есть страшная история о таком баге. Законы жанра стирают различия почти полностью, и истории эти будто сделаны под копирку. Сначала идёт причина пропуска — разумеется, уважительная или, как минимум, достойная, вроде запоя или почечных колик; далее следует перечень ужасающих последствий, и, наконец, рассказ о том, как ловко удалось объясниться с начальством, свалив вину на вендора, заказчика или смежников. Завершает историю героический отлов бага и своевременное устранение последствий. В общем, такое «все умерли, но остальных мы спасли».

— Сейчас уже смешно вспоминать, — добродушно, что твой Бильбо Беггинс на пенсии, рассказывает очередной тестировщик, — а тогда-то я честно думал, что всё: приплыли. И, кстати, не я один. Видели седую прядь у Кузнецова? Вот, это оно и есть. У него до сих пор, когда он меня видит, глаз дергается.

У Клары, однако, история вышла реально хмурая. Началось это утром, когда на её рабочем столе оказался предположительно исправленный артефакт, производящий, судя по спецификации, идею добычи драгоценных камней.

Выглядел артефакт в точности, как огромная, размером с недоброго кота, белка, ровно сидящая на попе в большом колесе с перекладинами для бега. Но, может, и не белка. Точно сказать не получалось: существо было настолько старым и дряхлым, что шерсть, если она вообще у него когда-то росла, давно вся повылезла, а распознавать бритого пушного зверя — всё равно, что искать в мужской бане незнакомца, которого видела до этого один раз на торжественном приёме, да и то во фраке.

Под правой лопаткой животного красовалась наколка, изображающая порванного надвое кота с вываливающимися внутренностями, в левом ухе поблескивала золотая серьга, а когтистые пальчики были унизаны массивными печатками с черепами. В общем, зверь был матёрый, заслуженный и крутой. Когда-то, когда он был молод и полон сил, он, вероятно, без устали бегал в колесе, мощно его вращая и что-то тем вырабатывая. С этим, очевидно, было давно покончено. Спасибо, что живой — хотелось сказать, глядя на лысого патриарха. Какое там бегать. Но. Какая-то светлая голова решила проблему легко и красиво, просто поменяв слагаемые местами: теперь колесо — поменьше, конечно, и больше похожее на пароходное — крутилось, вращаемое кровотоком, вместо сердца в груди зверя, и за ним можно было даже наблюдать через небольшое застеклённое окошко под левой лопаткой. Видимо, при таких раскладах общая суть не менялась и то, что должно было производиться, производилось себе и дальше. К сожалению, уже и это колесо выглядело отнюдь не молодо и периодически заедало, начиная вращаться неравномерно, с усилием и неприятным скрипом. Тогда зверь замирал и страдальчески морщился, пережидая приступ. В разработку, однако, зверь угодил не с этим. Слепота на правый глаз, глухота на левое ухо и возрастная деменция тоже, кажется, мало кого волновали. Волновало всех то, что сначала — с неделю назад — зверь перестал производить драгоценные камни, а на днях отказался поддерживать и саму их идею, вследствие чего они тут же исчезли во всем подведомственном районе, невзирая на лица, сословия и задокументированные факты добросовестного приобретения. На аппетит зверь при этом не жаловался и свой корм потреблял исправно.

Корм у такого крутого создания, разумеется, тоже был с характером и производился исключительно в Японии, которая, пользуясь монополией, драла за него втри- и даже в тридцатьтридорога. К существу прилагалось три шарика этого корма — жлобство, конечно, но лучше, чем ничего. От шариков исходило тёплое золотистое сияние, и руки сами тянулись их потрогать. Увы. На ощупь шарики были мягкие, теплые и морщинистые. Клара брезгливо отдёрнула руку и на всякий случай её понюхала. И точно: пальцы ощутимо попахивали гнилью, мертвечиной и тухлыми яйцами. Кажется, прикосновение корму не понравилось, и теперь он изо всех сил распространял эту вонь —а что поделать? Уж кому какие защитные механизмы достались…

Ясно было, что с тестированием лучше поспешить: с соседних рабочих мест на Клару уже косились и, по мере сил, отодвигались подальше. Клара взяла карандаш и осторожно катнула один из шариков в сторону зверя, который мирно спал в своём колесе, тихонько посапывая. Посапывание тут же прекратилось. Ноздри зверя вздрогнули; медленно открылся круглый янтарный глаз. Глаз внимательно осмотрел помещение, чуть задержавшись на Кларе, и, наконец, остановился на золотистом шарике корма. Пасть зверя на миг приоткрылась, оттуда выметнулся длинный раздвоенный язык, и корм исчез. В животе у зверя что-то забурчало, запах мертвечины усилился и пополз по офису

— Пойду-ка я покурю, — почти сразу же сообразили слева. — Ты заканчивай тут поскорей.

— А я в столовую, — преодолевая тошноту, отозвались слева.

Со всех сторон послышались звуки отодвигаемых стульев.

Существо икнуло и выплюнуло на стол маленький зелёный камешек.

— Ну и норм, — стараясь не дышать, решила Клара. — А теперь перекур.

Включив кондиционер на полную, она поспешила за остальными.

Когда, покурив, пообедав и снова покурив, Клара вернулась, существо мирно спало, распространяя устойчивый, но уже слабеющий запах падали. Соседи справа и слева, похоже, подыскали себе на сегодня местечко поспокойнее. Да и вообще на этаже стало заметно тише и безлюдней.

Клара поскорее оформила документацию, и зверя забрали вне очереди по многочисленным просьбам сотрудников и при активном содействии менеджеров одиннадцатого этажа.

***

Посмотреть записи с камер догадались только, когда половина сотрудников из отдела Клары не появилась на рабочих местах даже утром. Семь человек…

Впервые в жизни Клара шла к открытому окну не для того, чтобы его закрыть. Её остановили.

Самой записи ей так никогда и не показали, только заверили, что смерть коллег была быстрой и безболезненной, так как до размера кормовых шариков они уменьшились, как только их коснулся язык зверя. На этом месте работник службы безопасности что-то вспомнил, побледнел, с трудом сглотнул и, извинившись, поспешно удалился.

Проверять исправление новой напасти по традиции поручили было Кларе, но выяснилось, что с Кларой совсем скверно: Клара не работает, всё смотрит в одну точку, в которой ничего нет, и, похоже, кушает без аппетита, если кушает вообще.

Собравшись на консилиум, менеджеры сошлись на том, что с потерей восьмого сотрудника эффективность команды, конечно — никто не спорит с базой, — вырастет вполовину, но скорее всего, слишком заметно просядет качество. Решено было сохранить сотрудника.

Для этих целей были предложены, согласованы и выполнены следующие шаги:

1.Снижение значимости случившегося путем дискредитации убывших сотрудников. Исполнено с блеском.

2. Предоставление Кларе внеочередной премии — согласовано с руководством и бухгалтерией.

3. Заполнение пустующих рабочих мест, напоминающих о неприятном инциденте, положительным контентом. Для этого был назначен ответственный, оказавшийся по факту безответственным, который разыскал, оформил в штат совместителями сроком на месяц и разместил в требуемых местах двух клоунов, фокусника и четырёх стриптизёров в полной рабочей выкладке (после чего, в отличие от клоунов и стриптизеров, на радость этажу отработавших оплаченный месяц до копеечки, был уволен незамедлительно).

4. Провести карусель психологической поддержки.

В рамках последней рабочее место Клары поочерёдно посетил каждый доступный менеджер, объяснив, что:

— случиться может с каждым, и дело, в общем, житейское;

— что, главное, Кузнецов-то не пострадал;

— что у других — а у пропавших сотрудников так особенно, — случались косяки и похуже, в результате чего пропадали и деревни, и области, и, даже... Впрочем, неважно;

— что наверняка для убывших так даже лучше, потому что повышать их тут в ближайшее время никто точно не собирался, да и, вообще, сомнительно, чтобы им светило в этой жизни хоть что-то хорошее. Зато теперь они в лучшем из миров, радуются новой жизни, водят весёлые хороводы и пьют нектар за здоровье Клары…

На этом месте Клара против воли улыбнулась. Карусель придумали не идиоты. При всей своей внешней нелепости и циничности она прекрасно справляется с основной задачей: помочь центру карусели сделать с собой то, что без поддержки отняло бы у него месяцы или годы: убедить себя, что дело, в общем-то, прошлое… Дело-то, если подумать, житейское… Да и, в конце концов, кто из нас без греха? У каждого тестировщика, как известно, найдётся такая история…

Глава 12. Клара и Гарри Поттер

В дальнем углу рая, прикрытая раскидистым искусственным растением, отвечающим за неувядающую идею подмосковных дачных участков, находится компостная куча. Куча всеядна и безжалостна. Она компостирует всё: органику, минералы, металлы и даже неразлагаемый пластик. Подходить к ней ближе, чем на метр, опасно: живёт куча впроголодь, а её гипнотических способностей, пусть и небольших, вполне хватает, чтобы заманить и переработать зазевавшуюся жертву. Поэтому отходы и мусор, будь то ведро помоев или заржавевший велосипед, в кучу обычно закидывают из-за куста и, сделав дело, поскорее убираются восвояси. Куча злится и грязно ругается вслед, но перед лицом куста — и вот только не начинайте; да, у него есть лицо, пусть многие и назвали бы его рожей — она бессильна, ибо дачники неистребимы.

Чтобы хоть как-то умерить исходящую от кучи вонь, боги в своё время наладили вытяжку, не придумав ничего лучше, как протянуть её до внешнего мира. Внешний мир взроптал, а потом и взвыл, так что богам срочно пришлось дополнять конструкцию фильтром. В результате вонь по-прежнему шла вовне, но по пути настолько очищалась и облагораживалась, что даже самые требовательные миряне сочли, что и это тоже — есть хорошо. Ещё бы: теперь вонь благоухала взрощенными на коньяке розами, а ещё из вытяжки периодически вырывались, лопаясь в небесной выси с тихим хрустальным звоном, едва заметные глазу радужные пузыри, подобные мыльным — так боги решили проблему мата, безостановочно изрыгаемого кучей…

И только уже веке в двадцатом, а то и позже, выяснилось, что к этой красоте прилагаются болезнетворные микроорганизмы, рассматривая которые под микроскопом, поседел не один исследователь. Микроорганизмы крайне опасны, летучи, контагенозны и, в довершение бед, неразборчивы в точности как их мама-куча. Оказавшись во внешнем мире, они атакуют всё что движется и, с неизменным успехом одолев жертву, уже не отпускают её до последнего вздоха— или вдоха— или выдоха— короче, что случится последним.

Селятся паразиты в самом большом из всех органов, каким, согласно исследованиям британских ученых, является душа. Именно по этой причине паразиты чаще нападают на животных, душа которых, как известно, больше человеческой, хотя и лишена возможности порождать то, что в ученых кругах называют мыслью. Если жертвой паразита становится корова, у такой коровы тут же делаются невыносимо печальные глаза, а молоко превращается в яд, вызывающий у детей плаксивость, уязвимость и пустую мечтательность. Если же паразит селится в душе, скажем, спаниеля, у такого спаниеля тут же делаются невыносимо печальные глаза, а уши выглядят как безостановочно текущие слёзы. Если, например, паразит поражает насекомое — и пусть те, кто считает, будто у комаров или мух нет души, подберутся поближе: уж очень хочется плюнуть в их слепые глаза, — то такая тварь немедленно теряет моральное право называться божьей и стремительно движжжжется — точнее, возвращается, и возвращается, и возвращается, и возвращается (жжжжжжж) — к своей погибели.

А вот люди, заполучив паразита, начинают чудить… Немедленно забывают всё, что им было дорого и начинают метаться в поисках чистой ровной поверхности, а, найдя такую, уже не едят, не пьют и не спят, пока полностью не покроют её не то языческими, не то сатанинскими (ах, сколько их, несчастных и безвинных, сгорело на кострах праведности!) символами. Закончив дело, они неизменно скрещивают на груди руки, оглядывают испорченную поверхность и — опять святотатство! — находят, что это есть хорошо. И ладно бы просто хорошо — решительно лучше всего, что было создано в этом ключе раньше. Поначалу, понятно, оно так и было, но уже очень скоро целые блоки узоров начали повторяться, не говоря уже о том, что и общий результат на вид не больно разнообразен.

Потом, однако, выяснилось, что не всё так просто, и есть второй уровень, который в разы круче первого: символы можно расшифровать! Да-да, расшифровать, и тогда они складываются в удивительно складные истории: вроде бы и про нас, людей, но с таким, знаете, едва уловимым райским флёром, что, если эту историю прочитать или услышать, тут же становишься добрее, умнее и чище или, в особо запущенных случаях, по крайней мере, на время забываешь, какая ты в самом деле.

Со временем ремесло нанесения узоров на ровные поверхности обрело статус величайшего из искусств, и, как только это произошло, старые мастера, как по волшебству, стали умирать всё чаще, а новые появляться всё реже, что породило серьезный дефицит и ажиотажный спрос на хорошую литературу. Причины понятны: лучшие времена кучи, когда ей без устали подносили горшки нечистот, срезанный с мяса жир и картофельные очистки, из которых выросли Илиада, Одиссея и многое-многое другое, остались в далёком прошлом. Рай пустел, отходов становилось всё меньше, да и разнообразие их давно уже не тешило воображение.

При том, что содержание истории и её исполнение на девяносто процентов зависят от того, из какой части кучи вышел (читай: на каком материале взрощен) микроорганизм-паразит, и только оставшиеся десять определяются, хотя и это не точно, личными особенностями реципиента (причем, как раз теми, которые сам он определить не в силах, являясь их производной), иного ожидать и не приходилось. Куча чахнет, поедая самое себя — ровно то же делает и литература.

Связь между тягой к писательству и проживающими в куче микроорганизмами обнаружили только в начале двадцать первого века — слишком поздно, чтобы лишать литературу приобретенного ею смысла, статуса и величия. Связь эта стала деликатным секретом посвященных и, изредка, изящным способом наказания. Если автор начинает писать гадости о свой стране или о президенте, придавить гадину на юридическом поле практически невозможно. Тельце вёрткое, земля сырая и скользкая — вывернется. А вот наградить бесплатной путёвкой (ладно, экскурсией) в рай — а кто откажется? — и продемонстрировать маму-кучу во всей её увядающей красе совершенно законно, легкоосуществимо и работает на все сто процентов. Ладно, на пятьдесят. Половине человечества нет дела до реальности, как бы она не лезла из кожи, чтобы попасться им на глаза.

***

Клара, скрестив ноги, сидит на полу перед копией райской кучи. Как и любой другой тестовый стенд, этот стоит из условностей, ограничений и допущений. Микроорганизмы ослаблены если не до полусмерти, то до почти полной безвредности, возраст кучи вместо веков исчисляется несколькими релизными циклами, а вытяжка ведёт не во внешний мир, а в строго изолированную и экранированную комнату, где за толстым стеклом перед заваленным бумагой столом мается не случайная безвинная жертва, а вполне себе добровольный стажёр, зарабатывающий себе пропуск в большое будущее, осознавший, принявший и подписавший все риски.

Но даже при этих вводных мама-куча производит сильное впечатление. Она переливается, перемешивается, урчит и бурчит, зловонит и зловоняет, плюётся, матерится и без устали выпускает бесчисленные ложноножки — руки коротки, комментирует Клара, щелкая тянущийся к ней отросток по носу, от чего тот испуганно втягивается обратно к маме, — и тщится практиковать гипноз, не зная, что в этом плане её давно уже подвергли химической кастрации.

Скрипт по тестированию прост, но тосклив и почти бесконечен. Какашки кошачьи, какашки собачьи, перья волнистого попугайчика, выбитая из ковра пыль, старые леденцы, использованная жевательная резинка, неиспользованная жевательная резинка, протухшие помидоры, манго, авокадо, сельдь под шубой и без — кажется, списку не будет конца.

Клара вскрывает очередной пластиковый контейнер, забрасывает содержимое в кучу и ждёт. На тестовом стенде микроорганизмы вырабатываются через минуту. Еще через пять они добираются до стажера. Четыре минуты занимает инкубационный период. Наконец, через пять минут, наступает результат. Задремавший было стажёр вздрагивает, выпрямляется, будто внутри него расправилась мощная стальная пружина, хватается за карандаш и принимается тратить очередной лист бумаги.

Исследовать зависимости между входным кормом и результатом на бумаге — это задача аналитика. Кларе нужно только вовремя кормить кучу и следить, чтобы стажёр не забывал проставлять на очередном листе бумаги тот же номер, что на контейнере.

Сам дефект старый, практически не воспроизводимый в тестовых условиях и, в сущности, безнадежный. Требования, как обычно, высаживают полным отсутствием какой бы то ни было конкретики, оформления, завершённости и, скажем наконец это, профессионализма. «Вернуть качество литературы на прежний уровень!» Ну что это, в самом деле? И вот за это платят деньги? Серьезно? А что такое это качество литературы? Или, если копнуть глубже, что следует считать литературой, а что уже или ещё нет? И как насчёт прежнего уровня? Что с ним? Кто его измерял, когда и с каким, хотелось бы знать, результатом? Все эти вопросы уже успели задать и даже записать на полях скрипта предыдущие тестировщики — написать втуне, всуе и вчуже…

— Вчуже в этом ряду лишнее, — отмечает про себя Клара и делает в отведенном для результатов поле отметку, что гипнотические способности кучи не мешало бы и проверить…

***

А скрипт всё тянется и тянется. Горка пустых контейнеров рядом с Кларой всё растёт и растёт, и вместе с ней увеличивается пачка исписанных листов на столе стажёра. Выглядит стажёр неважно, и Клара его понимает. Написание говённых книг способно испортить настроение даже самому конченному нарциссу, а стажёр сегодня будто отработал за целый выпуск какой-нибудь частной школы писательского мастерства. Он успел выдать женскую любовную прозу, иронический женский детектив и женский же автофикшн с глубоким вагинальным погружением в детскую травму. Ясное дело, стажёру с именем Миша такое несколько… вчуже.

— Да отвали ты! — поворачивается Клара к куче. — Вчуже и здесь не при делах. Роди уже лучше что-нибудь стоящее, пока не вечер.

Куча угрюмо отмалчивается, и Клара в который раз смотрит на часы. До конца рабочего дня ещё целый час. Вздохнув, Клара открывает очередной контейнер и забрасывает в кучу пригоршню похожего на пыль вещества.

— Номер семьдесят семь. Прах единорога, сожжённого на костре из корней мандрагоры, — диктует она, и стажёр послушно записывает номер вверху чистой страницы.

— Ждём, — командует Клара.

Проходит десять минут, потом ещё десять. Стажёр роняет голову на стол и начинает трогательно храпеть.

— Похоже, выдохся наш прах, — решает Клара, но срок годности на контейнере уверяет, что это не так.

Без пяти минут шесть прах, как будто бы, наконец берётся за ум. Стажёр вздрагивает, просыпается, хватает ручку и начинает что-то лихорадочно записывать.

Средняя продолжительность жизни микроорганизмов в теле реципиента на тестовой среде составляет те же десять минут. В половину седьмого Клара очередной раз смотрит сначала на часы, затем на увлеченно исписывающего страницы стажёра, поднимается и заходит к нему в комнату. Стажёр пишет и не обращает на неё ни малейшего внимания. Клара молча вытягивает у него из-под локтя тоненькую (пока) стопку исписанной бумаги и, бегло просмотрев, морщится.

Магическая академия! Какой-то очкастый задрот со следами лоботомии и скрытыми до поры магическими способностями попадает из обычной школы в школу, естественно, волшебства.

Клара вздыхает. Магия. Способность менять мир по своему усмотрению. Экая невидаль. Организация и Клара с переменным успехом занимаются этим не первый год… Именно и только этим. Меняем здесь, смотрим, что получилось там. Магия.

Да и в целом, невелика заслуга — менять что-то в мире, частью которого являешься. Ты попробуй не менять его или, на худой конец, не менять в худшую сторону. Тут-то к тебе и явятся «ага», «то-то же» и прочие мелкие бесы.

Клара откладывает начало повести и внимательно осматривает стажёра, который продолжает лихорадочно переносить на бумагу распирающие его голову буквы.

— Эк его вставило-то, — с досадой думает Клара. — Мощная оказалась штука.

Такое случается. Одни микроорганизмы более живучи, другие менее. Средняя продолжительность их жизни неизменна. Сделать тут ничего нельзя; остаётся лишь ждать, когда беднягу отпустит.

В восемь Клара решает, что с неё хватит. Она снова заходит в комнату к графоману и осторожно хлопает его по плечу.

— А? — дико оглядывается на неё писатель.

— Уймись, — мягко просит его Клара. — Бога ради. Поздно уже, а уровень всё равно не айс. Пустая трата времени.

— Да-да, — кивает стажёр. — Вот только закончу… Осталось совсем чуть.

— Сколько? — сурово уточняет Клара.

Стажер на секунду прикрывает глаза, что-то подсчитывая.

— Шесть книг и шестьсот тридцать две страницы, — радостно сообщает он.

— Спокойной ночи, — не задумываясь, отвечает Клара.

По регламенту, она обязана оставаться рядом со стажёром, пока того не отпустит, но, согласитесь, это как-то не по людски.

— В жопу регламент! — решает Клара, которая терпеть не может плохих писателей. У Клары, знаете ли, вкус. Клара, знаете ли, и без микроорганизмов…

Впрочем, это уже совсем другая история. А в этой Клара одевается и идёт домой. Спать. Гарри Поттера напишут и без неё. Уж как-нибудь, знаете, да напишут.

Глава 13. Завтрак

Прихлопнув будильник, Клара вздрагивает от отвращения, идёт, не открывая глаз в ванную и, включив воду, долго держит ладонь под струей воды. Хитин, усики, слизь и обломки лапок — совсем не то с чего следует начинать утро.

Нащупав мыло, долго моет руки и только потом открывает глаза. Перед ней тут же появляется Клара.

— Привет, — говорит она. — Улыбнись, дура, это бесплатно.

И Клара послушно растягивает губы в улыбке: до сих пор верит, что улыбку можно натянуть на мир силой. Наверное, и впрямь по дороге что-то стряслось у неё с умом: дорога, хоть и не длинная, но извилистая. Тридцать лет как-никак.

Она старательно очищает себя от накопившегося и налипшего за ночь. И улыбается до тех пор, пока самой не становится смешно.

— Ну вот, работает, — появляется мама. — А я говорила.

— И я, и я говорил, — тут же встревает папа.

— Молодцы, — сухо отвечает Клара и включает вытяжку.

А пусть папасмамой поучат жизни кого-нибудь ещё. Воробьёв, например. Что это их никто не учит летать?

На завтрак у Клары… Тридцать лет она кушает по утрам завтрак. Это, на минуточку, триста тысяч раз и ещё сколько-то. И что теперь, каждый расписывать? Они же все одинаковые. Клара, по-вашему, что, живет в стране разносолов? Если бы. Там же, где и все мы она живет, Клара. Так что яйца вкрутую, побывавший в тостере хлеб и кофе. Приятного аппетита, кстати.

Поэтому Клара извиняется перед плитой — немного повздорили вчера, да, — и просит её включиться. Потом бережно достает из холодильника яйцо и принимается его брить.

Скажи ей кто, что ещё год назад яйца были, к примеру, не зелеными, а синими, и весили не три кило, а четыре, Клара с готовностью согласится: очень может быть. Ей ли не знать. Столько релизов выпущено. Столько багов исправлено. Столько пропущено. Потом ещё импортозамещение это, когда из идеально слаженных цепочек механизмов приходилось за недоступностью выкидывать целые блоки, а то и менять их на что-нибудь хоть как-то похожее с виду, но отечественное.

Ой, да чего только не было. Итак жаль, что все эти изменения нельзя записать или запротоколировать. Для истории, например, или в познавательных целях, а то и в поучительных. Но никак не получится. Идея предмета живёт вне времени. Когда в раю ломается, а затем чинится, меняясь при этом, идея, её воплощение во внешнем мире меняется тоже, и точно так же вне времени. И получается, будто и идея, и воплощение были такими всегда. Любые письменные упоминания, воспоминания и изображения полностью соответствуют новому содержанию, и странно, если бы это было не так. Поэтому заметить изменения и, как следствие, оценить качество работы Организации никак не получится. Остаётся верить.…

Поэтому, если сегодня яйца зелёные и трехкилограммовые, значит, так оно всегда и было. Мы сейчас, понятно, про содержимое. Снаружи-то яйца как были чёрными, так и остались. Куриные же. Тут технология старая и известная. Один работяга подкрадывается к курице сзади, хватает её за яйца и тянет их книзу. А второй, с гитарной струной наперевес, уже наготове: ловкое перетягивающие движение, и все трое замирают на минуту. Этого хватает, чтобы яйца, почернев, отвалились сами. Полностью готовые.

Та ещё работёнка, конечно, — думает Клара. — Но, как бы это сказать… Скрепная, что ли? Это же курица. Всему голова. Из курицы получают хлеб и масло. В удойные годы — молоко. В удачные — гречу и сахарную вату. И эту, кстати, как, бишь, её… курятину. Её тоже получают из курицы.

Клара осторожно опускает выбритое яйцо в кипящее на сковородке масло. Прикрикивает на хлеб, и тот, скинув одежду, понуро лезет в раскаленный тостер. Одежду, то есть корки, Клара привычно выкидывает в окно, где уже ждёт подачки ничто. Поглядывая, как поджаренный уже хлеб из последних сил ползет к маслу и катается в нём, Клара удовлетворённо кивает. Тут нужен навык. Пережаришь — не доползёт. Не дожаришь — обидится и уползёт масло. В общем, целая наука.

Клара нащупывает край встроенной в стену столешницы и опускает ее. С натугой подняв стоящее в углу ведро — кофе из одуванчиков не остывает, и Клара варит его впрок, — осторожно заполняет углубление для жидкостей. Уже покрасневшее, а, значит, готовое яйцо осторожно выкатывает из сковородки в ёмкость для твёрдой пищи.

Отламывает от кухонного дерева свежие приборы и командует сахару:

— Ать-два!

Кубики сахара бодро спрыгивают с полки над столом в кофе и принимаются в нём резвиться. Плещутся, ныряют, купаются в своё удовольствие, пока полностью не растворятся. Хлеб — вот его мотивов Клара никогда не понимала— уже пропитался маслом и замер, полностью выполнив своё предназначение. Клара ждет ещё немного, чтобы окончательно стих визг сахара в кофе.

Наконец, всё стихает. Всё готово к поглощению.

Поглотив всё, Клара поднимает столешницу, и остатки еды и кофе, смешиваясь, текут в мусоросборник. Через секунду раздаётся звук воды, которая под напором моет столешницу. Клара оглядывает кухню. Всё чисто. Пахнет кофе и тостами. За окном благодарно чавкает корками ничто. Так не хочется уходить, но представление вот-вот начнется. В конце концов, театр весь мир или не театр? И разве может представление начаться без Клары?

Вообще говоря, ещё как может, и, случись так, Клару запросто могут не взять в следующий день. Клара пока к этому не готова, поэтому начинает нервничать и спешить. Работа-не-ждёт, знаете ли.

Глава 14. Пластилин

В далёком-далёком детстве Клара недолгое время посещала театральный кружок, откуда вынесла твёрдое убеждение, что бывают хорошие актеры и актеры плохие, а такого, чтобы человек не был актёром вообще, не бывает. Откуда следовал вывод, что профессиональные актёры на редкость ловко устроились, получая деньги за то, что все остальные делают даром. Клара поделилась этим открытием с подругами по кружку, потом с преподавателями, а потом её выгнали — за выдачу, как она поняла, профессиональных секретов.

Клара вспоминает это, собирая перед зеркалом лицо, снова разбившееся за ночь в горсть нелепых, но таких острых осколков. Каждый способен порезать Клару — и нелепый нос, и клочки рыжих вьющихся чуть-чуть не лобковых волос на скальпе, и огромные уши, и то, что у хороших актеров вертится вместо глаз, да всё, мать его, абсолютно всё колется и режется до крови, — а когда Кларе больно, добра от неё не жди.

И Клара терпеливо складывает осколки во что-то приличное: скажем, в женщину со сложным внутренним миром… Хотя, в пекло этих истеричек! В спокойную, зрелую женщину поиграет сегодня Клара… Нет, и этих к чёрту! Ей же всего тридцать... Ну, тогда, тогда, просто в человека, которому на хрен никто не нужен. Вот, да. Это Клара умеет. Она еще раз смотрится в зеркало, поправляет нос, чуть чуть сдвигает уши, хмурится, поднимает бровь, кривит губы… Норм. Поехали.

Поехали — это пошли. Мимо дома, мимо парка и пустыря, к метро. По дороге к ней присоединяются другие актёры. Сегодня им предстоит взаимодействовать в сложной постановке на тему «счастливые люди свободной страны». Опять. Сложновато, конечно, зато привычно. Декорации, понятно, дрянь. Дома эти, точно из картона. Старые, даже когда совсем новые. Трава эта вытоптанная. Асфальт ломкий. Конфетти мусора. Цветы-однолетки. Бархотки, что ли. Страна, типа, новая, а декорации все от прежней. И намалеванное кем-то на стене охристое солнце, мимо которого они все идут каждое утро, хоть и радует, но целиком выдаёт всю недоделанность постановки.

— Господи, — снова думает Клара. — Ну не могли, что ли, как все, «хуй» написать? Тоже мне Бэнкси выискались!

***

Вагон метро набит под завязку. Рабочие, менеджеры и граждане творческих направлений… Каждый нашёл свое место в жизни, такие все молодцы! Клара сидит и чуточку снисходительно рассматривает этих горе-актёров. Заметно, что они-то в театральный кружок не ходили. Маски натянуты сикось-накось, прически набекрень, мазки грима подчеркивают именно то, что должны были скрыть.

— Жесть, — думает Клара и опускает глаза. — Да сколько же можно!

Имеется в виду, что Клара старается изо всех сил, чуть не каждый день подкидывает им исправления, улучшения и внезапный личностный рост, а они ну никак не становятся счастливей. Ни на йоту.

Не то, чтобы Кларе было с чем сравнивать: любые изменения внешнего мира воплощаются вне времени, и, очень может быть, вчера пассажиры выглядели совсемпо-другому… Возможно, они выглядели совсем и не пассажирами, а, может, даже и вообще не выглядели. Проблема в том, что, никак невозможно представить, чтобы они могли выглядеть несчастнее, чем сегодня. А значит, все её усилия напрасны.

Клара не помнит, как бедняги чуть не померли с голоду, когда руки у них превратились в крылья.

Клара не помнит, как однажды зимним тоскливым утром появилась и зацвела сакура. Появилась, замерзла и больше не появлялась, так и не вызвав ни единой улыбки.

Клара не помнит, как вдруг заговорили голуби. Дай корочку, двуногий, ну, дай, жалко что ли? Казалось бы, столько собеседников для одиноких сердец! Кто с ними разговаривал, кто? В итоге, как научились, так и забыли человечий.

Клара не помнит, как однажды утром стала прозрачной вся фабричная ткань. Порадовался хоть кто-то?

Клара не помнит, как у всех ровно вдвое подскочила зарплата. Никто, понятно, этого не заметил; всем казалось, что так оно всегда и было, но общее настроение должно же было подняться хоть на рубль? А оно нет, не поднялось.

Клара не помнит, как меняется мир, как он потихоньку становится лучше, как понемногу становится хуже. Точно огромная и ленивая океанская волна покачивается этот мир, слизывая все изменения, снисходительно и терпеливо таская на своей спине смешного рыжего жучка-Клару.

Клара не помнит, как... Да ничего она не помнит! Ни одного результата своих искромётных экспериментов Клара не помнит. Помнит только, что старалась и продолжает стараться.

***

Клара поднимает глаза на покачивающегося перед ней гражданина. Со-гражданина, — напоминает она себе, чтобы добавить со-чувствия. Кольцо на руке означает, что гражданин женат. Двадцать лет жёсткого запрета на аборты и контрацептивы позволяют почти с уверенностью считать гражданина многодетным. Одет не совсем уж, как обсос, значит, денег более-менее хватает. Жена, дети, деньги. И тоскливая унылая убитая серая важная без малейших признаков радости рожа.

— Да что ж тебе надо-то? — ломает головуКлара.

Представляет себе, что гражданин пластилиновый.

— Жизненной энергии тебе не хватает? Получай!— Клара нащупывает пластилиновый член гражданина и загибает его кверху. Забрав немного материал у соседей, укрепляет и удлиняет достигнутое. Теперь, при желании, гражданин может проткнуть хоть арбуз.

— Ох! — складывается гражданин чуть не вдвое. — Вот только этого не хватало. Только же зуб вылечил….

И начинает искать в телефоне адрес уролога.

— Ладно, — кивает Клара и отрывает хрен на хрен.

Гражданин замирает, прислушивается к ощущениям и, через минуту, удовлетворённо кивает. Не то чтобы новая напасть его расстроила или развеселила. У него такой вид, будто он давно знал, что к тому идет. И вот, пожалуйста, сбылось.

— То-то жена удивится! — злорадно думает гражданин.

Клара чуть увеличивает гражданину рост. Потом чуть уменьшает. Одевает во все новое, дорогое и чистое, но гражданин озабоченно хмурится. Клара меняет гражданину жену на более свежую, а детей на более лучших и точно уже своих, меняет гражданину работу, доход и статус — и видит, что он вот-вот расплачется. Клара открепляет от него долги, неудачи, болезни и даже немного возраста. Лепит из образовавшегося материалыперспективы, любовницу и, уже сдаваясь, яхту, точнее, личный катер, покачивающийся на волнах Химкинского водохранилища. Гражданин по-прежнему уныл, понур, несчастен. Мало того, только было порозовев от навалившихся благ и избытка здоровья, сереет и чахнет на глазах, будто изнутри его разъедает какая-то отрава.

— Да что ж такое! — удивляется Клара. — Воздух у нас здесь, что ли, какой-то неправильный?

С досады прилепив гражданину сиськи шестого размера, отпускает его с богом. Гражданин пробирается к выходу, рассматривает новшество и, не поверите — улыбается.

Глава 15. Чертоги

Однажды Клара ловит себя на том, что вспоминает события, которые происходили не с ней. Длится это недолго; память тут же исправляется, виновато подсовывая и название книги, и автора, и персонажа, которому эти воспоминания принадлежат по праву, и даже, довольно точно, дату и место прочтения книги, но поздно: Клара уже почуяла неладное.

Механика процесса ей известна: в своё время именно Кларе досталось проверять очередное исправление машины памяти. В жизни она, конечно, машину не видела, но даже на тестовом стенде та выглядела впечатляюще. Машина засасывала в себя всё, что находившиеся близ неё сотрудники видели, думали и чувствовали. От каждого к машине тянулись десятки почти неразличимых воздушных ручейков-нитей, сплетаясь на входе во вполне уже видимый глазу мощный и даже звучный поток; и это при том, что возле стенда их было четверо, включая Клару. Представить, как выглядит машина, работающая хотя бы на городской квартал, получалось с трудом. Исходящие от машины обратные потоки были слабы и неразличимы. Все, однако, понимали, что есть и они.

Клара отлично помнит и сам дефект. В изношенном блоке первичного распределения начали случайным образом перетираться цифры уникального идентификатора жителя. Жители всегда нумеровались в порядке поступления, и у Клары, например, был номер сто семнадцать миллиардов плюс совершенно непригодный к запоминанию хвостик. Когда жителю требовались его воспоминания, машина искала и возвращала их именно по этому номеру. В результате поломки идентификаторы начали путаться, а жители периодически получать чужие — как физически, так и исторически — воспоминания. Ясно, что, помимо явного нарушения неприкосновенности частной жизни, это несло и очевидную угрозу самоидентификации жителей, представляющих из себя одно, но вспоминающих о себе теперь что-то совершенно другое. Проблему, разумеется, исправили, и Клара проверила, и подтвердила, что всё теперь работает именно так, как надо, и, сколько бы она ни запрашивала у машины воспоминаний, в ответ всегда получала только свои. Клара припомнила даже покрытие: воспоминания запрашивались непроизвольно, запрашивались по образцу, и даже, в качестве негативного тестирования, запрашивались за других жителей, и всё работало прекрасно, но было это не то год, не то два назад, и вот — снова, правда, немного в другом виде.

Клара вздыхает и собирается в дорогу. Фонарик, верёвочная лестница, запас воды, что там ещё? Шерстяные носки, конечно. Мало ли. И вот она уже спускается по чугунной винтовой лестнице в чертоги своей памяти. У нижней ступени её, естественно, поджидает страж — он же, если с ним поладить, и проводник. Ожидается, что страж беспристрастен, но безжалостен и ужасен. По факту не так. Страж опирается на трость, и рука его дрожит от усталости. Страж сгорблен и стар —пожалуй, cлишком стар, чтобы охранять хоть что-то, да и одет не в кожу и латы, а в женское платье с застиранным узором из невзрачных цветочков. Страж носит компрессионные чулки и забирает остатки волос в желтоватый пучок сильно выше затылка. Черты лица у стража заострились, как рыбья кость, а кости не очень хорошо передают индивидуальность. Судя по тем нескольким скелетам, что Клара где-то когда то видела, не очень хорошо передают, да. Вот и у стража с возрастом вся индивидуальность не обострилась, а, напротив, исчезла. Осталось только общее впечатление, что страж существо крайне склочное, раздражительное и задиристое. В общем, не страж, а вздорнаясухонькая старушка из сетевого магазина. Необыкновенного в ней лишь то, что она убийственно похожа на постаревшую Клару.

— Здравствуйте, — тянет время Клара, стараясь побороть неожиданную брезгливость и одновременно ломая голову, как бы поделикатнее разузнать…

— Хорошего денёчка, — продолжает она. — Вот, собралась, наконец, в гости. Я Клара. А как я могу обращаться к вам?

И, не получив ответа, продолжает:

— Если не возражаете, я буду обращаться к вам Клара Игоревна. Я же правильно понимаю, что вы — это я через какое-то время, да? Через какое только, я не пойму...

Старуха ехидно ухмыляется. С зубами у неё, конечно, кромешность:корейские импланты не приживаются в этой стране, как ни старайся. Наверное, климат не тот… Наконец, раздаётся скрипучий ехидный голос.

— Какая я тебе, на хрен, Игоревна? Мы одного года, так-то. Просто время здесь идет побыстрее: иначе не управиться.

Клара открывает рот, но придумать, как задать следующий вопрос, хоть убей, не может.

— Переживаешь, а не помру ли я раньше тебя? — выручает её старуха. — Правильно переживаешь. Так и будет. У всех. Но не боись, с тобой это ещё не скоро. Воздух здесь уж очень пользительный, прямо лечебный.

Кларе и хочется принюхаться, и страшно уловить старушечий, но при этом её же собственный, запах.

— Да уж, — тянет она. — Ну, будем надеяться. Дай бог, как говорится, и долгие лета. А я к вам, если честно, по делу.

— Да уж конечно! — отзывается старуха. — Фильмов идиотских насмотрятся и шастают. Пользы никакой, одна грязь. Только полы вымоешь, а они тут как тут. И ходют, и ходют.

— Оно и видно, — не уступает Клара. — Вон какой срач развели. Еще и вас, по ходу, в грязи вываляли. Да, матушка?

— Ты, дочка, если чего узнать хочешь, правильнее себя веди, — предостерегает старуха. — Ты как-то не с того начинаешь.

Клара спохватывается и запоздало берёт себя в руки. Старается взять.

— Про Шерлока Холмса, так-то, — объясняет она. —Ну, фильм.

— Да знаю, — отмахивается старуха. — Только обломись: нет никаких чертогов памяти.

Она на секунду задумывается и торжественно цитирует ( * прим. переводчика: к сожалению, источник цитаты выяснить не удалось): здесь ты найдёшь только то, что найдешь, и не найдёшь ничего другого.

— А я не за воспоминаниями… — начинает Клара, но старуха перебивает.

— Нет, блин, не так. Здесь ты найдёшь только то, что помнишь, и не найдёшь ничего другого. Да, точно.

Клара кивает.

— Да я не за воспоминаниями, — объясняет она. — Я чисто уточнить по процессу. Логистика там, хранение информации, структурирование, анализ, обработка поисковых запросов. Вот это вот всё. Появились тут, знаете ли, вопросики.

— Да знаю, — морщится старуха. — Я ж у тебя в голове, так-то.

Она насмешливо и чуть искоса сморит на Клару.

— Ну, давай. Интересуйся.

Клара медлит и осматривается, куда же она попала. Похоже, в подвал. Бетонный грязный пол, серое бетонное небо — и всё, больше ничего нет. Наверняка где-то есть и стены, как без них, но, похоже, слишком далеко, чтобы увидеть. Лестница, по которой она спустилась, ведёт дальше вниз, но оттуда тянет такой тьмой, сыростью и тоской, что любому ясно: что бы там ни хранилось, пусть себе хранится и дальше, а мы уж тут как-нибудь без него. Сами. Скомканные рекламные листовки психоаналитиков, валяющиеся на уходящих во тьму ступенях, как будто бы одобряют.

— А почему здесь так пусто? —спрашивает для начала Клара.

— А ты чего ждала? —немедленно раздражаетсястаруха.— Живём скромно, экономим на всём.Ты ж у нас, чай, не Мария Склодовская-Кюри? Мозгов в обрез, воображения с гулькин хер, событий и развлечений и того меньше. Воспоминаний, кроме как о работе, соответственно, тоже. Не до жиру.

Клара чувствует, что краснеет, и пытается взять себя в руки.

— Что, даже на половичок какой не хватило? Матрасик там, стульчик… Что ж вы нас так не цените, матушка? Я, может, не Кюри, но и вы не квадрат Малевича, чтобы в голом бетоне нежиться. Да и мрачновато тут… Живность какую завели бы, что ли… Хотите, котейку какого притащу?

Старуха отмахивается.

— Да оно нам, умственным, не к чему. Ты давай ближе к делу, а то уже в сон клонит.

Она выжидающе смотрит на Клару и, наконец, сокрушённо качает головой.

— Ну, вспоминай уже что-нибудь, дурында. Ноги отекают.

— Что вспоминать-то? — теряется Клара. — Не знаю я, что вспоминать. Вот на прошлой неделе проект сдавали…

— Тьфу! — плюется старуха. — Надоела своей работой. Из детства вспоминай. И не про детсад своей сраный, и не про школу такую же. Хорошее что-нибудь вспоминай, радостное.

—Ладно, — неуверенно говорит Клара. — Мы же на море ездили, да? И даже, кажется, не один раз…

Она задумывается. А когда оглядывается, бетона уже нет. Вместо него синяя мокрая круговерть, до отказа заполненная рыбой, птицами и медузами. Огромное солнце дует на покрытую солёным песком кожу, и тот медленно осыпается вниз, к своим… Старуха поспешно отступает от накатившей волны.

— Ишь, сырость развела. А у меня потом кости ломить будет, — брюзжит она. — Да и маловато будет. Лучше старайся.

Клара старается, но ничего не выходит. Море теряет цвет и начинает стремительно отступать к горизонту.

— Тужься! — прикрикивает старуха.

И Клара тужится.

— Ещё!

И Клара старается изо всех сил — все же видели в кино, как оно надо? — и, наконец, из неё вырывается дикий звериный рёв. Он всё растет, ширится, заливая собой весь мир и, докатившись до горизонта, начинает трещать и ползти по шву и вдруг лопается, прорываясь на песок горой никому кроме них двоих не нужного хлама: здесь и вылизанные овалы цветных стекляшек, и похожие на брошенные парики связки высохших водорослей, и опустевшие витые ракушки, и яркие влажные камешки, и сушеная рыба-игла, и… И много-много-много чего ещё всё в том же духе и этом роде — том, в котором кому-то чужому, с кем, к примеру, ещё не спала, и показать неловко.

Но на каждом предмете или, как говорят у них в айти, айтеме (а иногда еще хуже говорят: артефакте) аккуратно приклеен ярлычок или свисает — а ни в коем случае не болтается — бирочка, и, если присмотреться, везде-везде, то есть, буквально на каждой, даже самой мелкой, дряни написано пояснение, что это такое, зачем, где и при каких обстоятельствах повстречалось и куда делось после, а ниже ещё и состав, и срок годности, и даже штрих-код…

— Ладно, сойдет, — решает старуха. — Отдыхай пока.

Она с кряхтением (кажется, что-то ещё и хрустит? — не желает верить своим ушам Клара) опускается на корточки и начинает перебирать кучу. Один за другим выуживает из неё предметы и, едва глянув, отбрасывает. У Клары больно сжимается сердце, а, когда то же делают и кулаки, она, на всякий, делает шаг назад. Старуха, тем временем, выцепляет из кучи что-то липкое и мятое, похожее на старую губку для посуды. Сдувает песок, стряхивает мёртвую осу... Клара вглядывается, всматривается, впивается… Похоже… Похоже на кусок пирога с ревенем…. Такие были… Такие она видела…

Из песка тут же вырастает залитый солнцем рынок и раскалённые прилавки, и подносы, на которых, укрытые тряпочками, разложены… А вот эти выросшие рядом, точно грибы, стаканчики с портвейном — они не отсюда, в Пярну их точно не было… Да постойте, это же из Алушты, но старуха уже надкусывает пирог и, сморщившись, выплевывает:

— Испортился.

Клара стискивает зубы, а старуха, уронив остаток пирога себе под ноги, продолжает копаться в куче.

Выбирает какой-то камешек. Разумеется, в нем отверстие. Куриный бог, что же ещё. Подцепляет кривым пальцем бирку и долго всматривается. Потом, сдавшись, начинает рыться в складках платья. Разумеется, это очки. Старческий бог, что же ещё. Старые, страшные, с толстенными наглухо захватанными линзами. Нацепив их на нос, старуха снова всматривается в пояснения, раздражённо бормоча что-то себе под нос. Кажется, что волосы у неё в носу шевелятся и, точно щупальца, тщательно перебирают буквы.

— … надцатое июля … третьего года ...тебель. Какой ещё тебель? Вот напасть!

Она щурится так, что Кларе становится больно.

— А! КОК-тебель! Ну, ясно, Коктебель. Город. Как же, как же, бывали. А что у нас по сроку?

Вчитавшись, разжимает пальцы, точно камень вдруг раскалился. Клара успевает заметить, что до песка тот не долетает, просто растаяв в воздухе за несколько сантиметров до поверхности.

— Просроченное, — поясняет старуха. — Вечно одна и та же история.

— А что с такими бывает? — спрашивает Клара.

— А ничего. Ничего больше не бывает, — огрызается старуха. — Его тут и быть-то уже не должно. Хрен его знает, как они сюда пробираются. И лезут и лезут, будто мне и без них работы мало.

Она вглядывается в какую-то хитро скрученную морскую ракушку.

— Вот эта вроде ничего, — объявляет она и отправляет ракушку в рот.

От хруста у Клары начинает сводить скулы.

— Не переживай, — утешает её старуха. — У меня справа и на верхней, и на нижней челюсти как раз по советской коронке стоит —так я ими… Чёрт знает, из чего их делали, но ещё ни разу не подводили. А ты, дочка, готовься. Сейчас накроет.

Она проглатывает пережёванное, и Клару действительно накрывает. Облепленная песком узкая длинная ступня — это мама. Волосатые колени и пальцы — папа. И, конечно, ракушка — вишенкой на песчаном замке.

— А вот ещё, — доносится до неё голос.

Клара встряхивает головой, возвращаясь в настоящее. Старуха вертит в руках старую магнитофонную кассету. С аппетитом надкусывает, и в голове у Клары начинает звучать проникновенный голос Джуди Бриджуотер: «Darling, hold me, hold me, hold me...» И, уже проваливаясь в Хейлшем, Клараотталкивает мешающегося под ногами бестолкового Томми —отмечая попутно, что он сильно выше и гораздо симпатичнее, чем ей помнится, — и яростно кричит:

— Фу! Выплюни! Брось! Это не моё!

И Хейлшем тает, уступая место серому бетону подвала. Старуха отступает на шаг, растерянно таращась на Клару. Из её рта свивают обрывки жёваной магнитофонной ленты, недоеденная половина кассеты валится на песок. Клара поднимает её и тычет пальцем.

— Вот здесь! Что здесь написано? А? Для кого?

Старуха бочком приближается и бросает взгляд на кассету.

— А ещё мельче не могли? Кто вообще читает мелкий шрифт? Нет, ну правда...

Клара яростно мотает головой.

— Да что ты мне втираешь? Ты же просто ни хрена не видишь. Нормальный тут шрифт. Да и мелкий, если что, приличные люди тоже читают. «Не отпускай меня. Кадзуо Исигуро. Прочитано в мае прошлого года», — вот что здесь написано. Прочитано! Прочитано, а не прожито. Чувствуешь разницу?

—Ну, это как читать, —оправдывается старуха.— Бывает, так увлечешься…

—А это уже не твоя забота!— отрезает Клара. — Твоё дело следить, чтобы я лишнего не вспоминала. Тут своё-то не знаешь, как позабыть, не то что...

Она умолкает и только тяжело дышит.

—В общем, —говорит, наконец,Клара. —Купи себе новые очки. Или хотя бы эти протри.

Она разворачивается и, не прощаясь, начинает подниматься по лестнице. Тут всё ясно. Надо просто чинить. На середине пролета не выдерживает, и, развернувшись, бросает вниз:

— Дура!

Но внизу уже никого нет. Только бетон, мусор, крошки пирога с ревенем и крохотная мёртвая оса.