Клан бетона Т. 3

Глава 1

Утро встретило меня сыростью и запахом гари, который, казалось, въелся в кожу. Я стоял на крыльце времянки и смотрел на свои владения. Три дня прошло с той ночи, когда Хмырь решил взять нашу усадьбу лобовой атакой. Три дня мы разгребали последствия. И, чёрт возьми, последствия были такими, что хотелось выть.

Пролом в частоколе заделали наспех — свежие доски, ещё не успевшие потемнеть от дождя, выглядели заплаткой на старом армяке. Чёрные следы копоти тянулись по брёвнам от сгоревшего сарая, трава у ворот была вытоптана в месиво, в котором застыли глубокие колеи от телег. В углу двора валялась разбитая бочка, из неё всё ещё сочилась мутная вода, смешиваясь с грязью.

Хорошо хоть дождь перестал. Вчера лило так, что казалось — небо решило утопить нас за компанию с пожаром. Сегодня сыро, но терпимо. Туман стелился по земле, скрывая дальний угол усадьбы, где чернели обгоревшие доски.

Я спустился с крыльца, сапоги противно чавкнули. Надо было надевать те, что похуже, но эти — единственные, которые ещё держали воду. Остальные сгорели вместе с сараем.

Гоша стоял у стены, там, где я оставил его после боя. Вид у голема был… удручающий. Я даже на секунду замер, когда увидел его при свете дня. Тогда, в суматохе, было не до деталей. А сейчас…

Глиняное тело, которое я так тщательно вылепливал, покрывала сеть глубоких трещин. Они расходились от груди к плечам, тянулись вниз, к ногам. В некоторых местах глина осыпалась, обнажая магическое ядро — тускло пульсирующий сгусток света в самой середине. Правая рука-молот отсутствовала полностью, остался только обрубок, оплавленный и бесформенный. Левая ещё держалась, но на ней не хватало двух пальцев. Гул, который обычно исходил от Гоши, был слабым, прерывистым.

— Эх, братан, — сказал я вслух, подходя ближе. — Влипли мы с тобой.

Пальцы коснулись тёплой, шершавой глины. Гоша чуть слышно загудел громче — узнал. Даже в таком состоянии он продолжал работать, охранять, быть здесь. Три ночи подряд он стоял у ворот, пусть и с одной рукой. Не спал, не жаловался. Я закрыл глаза, сосредоточился. В голове тут же отозвалась система.

Обнаружен объект: Голем-трамбовщик (Гоша).

Состояние: критическое.

Прочность: 35%.

Повреждения: корпус — множественные трещины, потеря конечности (правая рука-молот), магическое ядро — стабильно. Требуется ремонт: глина (жирная) — 1 золотой, мана — 10 ед.

Рекомендация: восстановление до базовых характеристик.

Открыл глаза, убрал руку. Тридцать пять процентов. Если бы бой продлился ещё немного, всё могло быть куда хуже. Магическое ядро — самое ценное, что в нём есть — выдержало, но корпус разваливался на глазах.

— Починим, — сказал я, скорее себе, чем голему. — Сделаем лучше, чем было.

Гул стал чуть громче. Согласие.

Я отошёл, окинул взглядом двор. Рабочие уже начали шевелиться — кто-то таскал доски, кто-то разбирал завал у сгоревшего сарая. Хмур стоял у кухни, о чём-то спорил с Мирославой. Та энергично махала руками, указывая на печь. Скоро завтрак.

Потёр замёрзшие руки. В прошлой жизни я ненавидел такие дни. Но сейчас, глядя на усадьбу, на людей, которые её восстанавливали, на Гошу, который ждал ремонта, я чувствовал странное, тягучее удовлетворение. Мы выстояли. Несмотря на всё — на магов, наёмников и поджоги. И это было только начало.

Костёр разожгли во дворе. Земля здесь была выжжена, трава не росла, зато дрова горели весело и жарко. Мирослава разливала похлёбку из большого котла, ловко орудуя половником.

— Ну что, командир, — Хмур устроился напротив, держа миску на коленях. — Подводить итоги будем? А то народ уже спрашивает, чего дальше.

— Будем, — я отхлебнул суп, обжигаясь. — Давай по порядку.

Хмур отставил миску, достал из-за пазухи мятый лист, исписанный корявым почерком.

— Имущество: сарай сгорел подчистую. Там были инструменты — пилы, топоры, лопаты, две телеги, запас дров. Всё в пепел. Плюс материалы, что хранились — пара мешков цемента, арматура, глина. Убыток… — он замялся, почесал затылок, — около пяти золотых.

— Что цело?

— Дом и палатки целы, слава богам. Кухня уцелела, спасибо Мирославе — она вовремя огонь в печи погасила, когда стрельба началась. Частокол восстановим, это недорого.

— Гоша, — добавил Суворов, сидевший чуть поодаль, грея руки над костром. — Вот это главная потеря.

Граф выглядел лучше, чем три дня назад — тогда он едва стоял на ногах после нашей вылазки. Сейчас — собран, чисто выбрит, в свежей рубахе. Только глаза выдавали: красные, воспалённые от недосыпа.

— Гошу починим, — сказал я твёрдо. — Это первое, чем займусь сегодня. Без него мы как без рук.

— Твоя правда, — Хмур кивнул. — Гоша — это пара рабочих рук, что не устают, не пьют, не требуют жалованья.

— И не жалуются на похлёбку, — усмехнулся я.

Мирослава, стоявшая рядом с котлом, фыркнула, но ничего не сказала.

— Что с Хмырём? — спросил я, возвращаясь к серьёзному.

Суворов и Хмур переглянулись. Первым ответил граф:

— Объявлен в розыск. По городу расклеены объявления, жандармы его ищут. Но… — он помолчал, — безрезультатно. Его люди разбежались, а он исчез.

— Как сквозь землю провалился, — добавил Хмур. — Или под неё.

— У него были старые шахты, — напомнил я. — Мог там схорониться.

— Мог, — согласился Суворов. — Но искать его сейчас — значит распылять силы. Нам нужно восстанавливаться, а не по лесам лазать.

Я понимал, что он прав. Хмырь — проблема, но не самая срочная. Без денег, без людей, без поддержки Гильдии он сейчас ничто. Беглый преступник, которого ловят по всей губернии. Рано или поздно его поймают. Или сам вылезет — чтобы отомстить.

— Ладно, — я доел похлёбку, поставил миску на землю. — С Хмырём потом разберёмся. Сейчас — стройка. Без Гоши мы не потянем и половины заказов. Чиним первым делом.

— Глина нужна, — напомнил Хмур. — Хорошая, жирная. Та, что была в сарае, сгорела.

Я уже открыл рот, чтобы сказать, что придётся покупать, но меня опередили.

— Я нашла.

Мирослава выступила вперёд, чуть краснея. В руках она держала небольшой комок глины, завернутый в тряпицу.

— Вчера ходила на болото. Там старый родник есть. Нашла пласт — не глубокий, но глина чистая, без камней. Жирная. — Она протянула комок мне. — Я немного принесла, показать.

Я взял глину, размял пальцами. И правда — отличная. Пластичная, однородная, без примесей. Такая и для горшков годится, и для големов.

— Много там?

— Телеги три, не меньше. Я уже одну привезла, остальные сегодня доберу.

— Молодец, — сказал я, и это слово вышло теплее, чем я планировал. — Отличная работа.

Мирослава опустила глаза, поправила платок.

— Я… просто хотела помочь. Вы меня приютили, накормили, не прогнали… А я хоть глину могу найти.

— Это не просто глина, — усмехнулся Хмур. — Это золото. В прямом смысле.

Я посмотрел на Мирославу. Она стояла, чуть смущённая, но с гордой улыбкой. Когда я нашёл её на пустыре, она была грязной, испуганной, готовой к тому, что её сейчас убьют. Сейчас — улыбалась. Уверенно, спокойно.

— Спасибо, — сказал я, и наши взгляды встретились.

Она отвела глаза первой, быстро, будто испугалась, что я увижу что-то лишнее. Я тоже посмотрел в сторону. Неловкая пауза повисла над костром, но Хмур, как всегда, разрулил ситуацию своим ворчанием:

— Ну чего застыли? Глина есть, Гошу чинить надо.

— Хмур! — Мирослава вспыхнула, как спичка.

— Работаем, работаем, — гоблин поднялся, потирая руки. — Командир, давай план. Что сегодня делаем?

Я поднялся, отряхнул штаны.

— Сначала Гоша. Потом — совещание. У меня есть идея, что строить дальше.

— Идея? — Суворов приподнял бровь.

— Увидишь, — сказал я. — Но сначала — голем.

Я огляделся. Мирослава уже собрала тряпицу с остатками глины и направилась к сараю, где стояли привезённые кадки. Хмур потянулся за списком, Суворов — к палатке с чертежами. Рабочие разбредались по своим делам.

— Мирослава, — окликнул я, догоняя её. — Покажешь, что там с глиной? Хочу сам посмотреть, сколько у нас материала.

Она обернулась, чуть заметно улыбнулась.

— Конечно. Я как раз хотела перебрать — кое-где попадаются мелкие камни.

Мы пошли к сараю.

У сарая она взялась за работу: ловко отбивала комья, отбрасывала камни, складывала чистое в большие деревянные кадки. Руки её были в глине по локоть, платок сбился набок, щёки раскраснелись.

— Помочь? — спросил я, подходя.

— Не надо, я сама. Вы лучше Гошу чините. Я знаю, как это важно.

— Успеется, — я присел на чурбак рядом, взял комок глины. Жирная, мягкая, пластичная. — Так где ты такую нашла?

— На болоте, за старой мельницей. Там родник есть, вода чистая, а под ней — пласт. Я его вчера нашла, когда за хворостом ходила. Мать меня учила глину искать. Она говорила: «Глина — это земля, которая помнит воду. Ищи там, где вода и земля встречаются».

— Мудрая была женщина.

— Была, — Мирослава опустила глаза. — Умерла два года назад. Осталась я одна. Думала, тоже умру.

Она замолчала, комкая в руках глину. Я не торопил.

— После смерти матери меня хотели забрать в работный дом. Сказали, что я сирота, должна отрабатывать свой хлеб. А я… не хотела. Убежала, ночевала где придётся, работала за еду. А потом… проснулся дар.

— Ты сама научилась им управлять?

— Нет, — она покачала головой. — Он сам пришёл. Я была на базаре, мимо проходил какой-то пьяный купец, начал приставать. Я испугалась, отшатнулась — и он начал каменеть. Прямо на глазах. Кожа стала серой, твёрдой, как камень.

— Что было потом?

— Люди закричали, что я ведьма, хотели побить камнями. Я убежала. С тех пор и скиталась. Никто не хотел иметь дело с некроманткой.

— Но ты не некромантка, — сказал я. — Ты — маг окаменения. Это другое.

— Для людей — одно и то же, — она горько усмехнулась. — Мёртвая магия, неживая. Меня в деревнях гнали, в городах не пускали на постой. Хорошо, что у вас нашла приют.

— Ты сама его нашла, — поправил я. — Я просто дверь открыл.

— Но вы не прогнали. Даже когда узнали, что я умею.

— Зачем мне тебя гнать? — я пожал плечами. — Твой дар полезен. Глина, которую ты нашла, камни, которые можешь укреплять. Это поможет нам строить.

Мирослава подняла на меня глаза. В них была благодарность, но что-то ещё — отчего мне стало неловко.

— Вы не такой, как другие, — сказала она тихо. — Смотрите на вещи… по-другому. На магию, на людей, на стройку. Будто видите то, чего другие не видят.

— Просто у меня было хорошее образование, — усмехнулся я. — В другой жизни.

— В другой жизни? — она не поняла, но и не стала спрашивать. Только улыбнулась, покачала головой. — Странный вы, Михаил Ветров-Земляной.

— Это точно, — согласился я.

Мы помолчали. Глина хлюпала в кадках, где-то вдалеке стучали топоры. Мирослава снова принялась за работу, и я встал.

— Спасибо за глину, — сказал я. — Серьёзно. Без тебя мы бы Гошу не починили.

— Я рада, что могу помочь, — ответила она, не поднимая головы. Но я видел, как дрогнули её губы в улыбке.

Я пошёл к Гоше, оставляя её работать. На душе было странно спокойно. В этом мире тепло даётся нечасто — но сейчас оно было.

У голема задержался ненадолго. Просто постоял рядом, положил руку на холодную глину, прислушался к слабому гулу. Система подсказывала, что для ремонта понадобятся материалы и время. Сейчас, с утра пораньше, этим никто не занимался — Мирослава только привезла глину, Хмур возился с хозяйством, Косой пилил доски для опалубки.

Отошёл от голема, окинул взглядом двор. Рабочие уже разошлись по местам, стучали топоры, скрипели тачки. Всё шло своим чередом. Значит, есть время заняться другими делами — теми, что требуют моего личного присутствия.

— Суворов, Хмур, Фёдор! — крикнул я, направляясь к фундаменту. — Ко мне, есть разговор. И Косого захватите.

Мы собрались у фундамента, залитого ещё в прошлый раз. Пятнадцать на десять метров бетонной плиты, ровной, гладкой, без единой трещины. Я специально привёл их сюда. Не в палатку, не к костру, а к этому фундаменту. Пусть видят, с чего всё начиналось.

— Вот, — сказал я, топая ногой по бетону. — Наша база. То, с чего начнётся всё остальное.

— Фундамент хороший, — одобрил Фёдор, прохаживаясь по краю. — Ровный, прочный. Я такие в крепостях видел, только там кладка каменная была.

— А здесь — бетон, — я усмехнулся. — Прочнее камня. И дешевле.

Суворов разложил на плите чертёж. Бумага была старая, мятая, с пятнами — но линии чёткие, размеры выверены. Двухэтажный дом из сруба, с печью, крыльцом, подсобными помещениями. Типовой проект, такие в губернии ставили десятками.

— Вот, — граф ткнул пальцем в чертёж. — Стандартный проект казарм на двадцать человек. Площадь — сто пятьдесят квадратов. Стоимость материалов — около пятидесяти золотых. Плюс работа — ещё двадцать. Если нанимать плотников, можно за месяц управиться.

Хмур подсчитал что-то в уме, кивнул.

— Реально. Лес у Ермила есть, доски у Кузьмы купим, печники из города придут. К зиме управимся.

— Нет, — сказал я.

Все повернулись ко мне.

— Нет — чему? — спросил Хмур.

— Дереву, — я шагнул вперёд, встал над чертежом. — Дерево — это прошлый век. Оно горит, гниёт, его можно пробить топором. Мы построим на этом фундаменте трёхэтажные казармы из бетона.

Тишина.

Суворов первым нарушил молчание:

— Михаил, это дороже. И дольше.

— Зато на века, — возразил я. — Деревянный дом через десять лет начнёт рассыхаться. А бетонный простоит сто лет без ремонта. И его не сожгут, не сломают.

— Но бетон… — начал Хмур.

— У нас есть я, — перебил я. — Моя магия земли. Маго-бетон, который твердеет за сутки вместо двух недель. Гоша, которого мы сегодня починим. И скоро будет второй голем.

— Второй? — Косой, до этого молчавший, поднял бровь.

— Второй, — подтвердил я. — Для копки и земляных работ. Первый этаж казарм — мастерские и склад. Второй — жилые комнаты. Третий — штаб, архив, мой кабинет.

Я подошёл к чертежу, начал водить пальцем по линиям, перестраивая их в уме.

— Стены — маго-бетон с арматурой. Голландские печи на первом этаже, трубы через все этажи. Тепло будет держать даже в лютый мороз.

— А оборона? — спросил Фёдор, который уже начал вникать. — С трёхэтажного здания весь двор простреливается.

— Именно, — я кивнул. — Это будет не просто казарма. Это будет наша крепость. С трёхэтажной башней, из которой видно всё вокруг.

Суворов молчал, обдумывая. Хмур переводил взгляд с меня на чертёж и обратно.

— Сколько? — спросил наконец гоблин.

— По материалам — около ста золотых. Работа — наша, бесплатно. В смысле, мы сами строим.

— Сто золотых! — Хмур схватился за голову. — Да у нас сейчас… — он зашептал, подсчитывая, — …после всех трат осталось… где-то… эх…

— Сорок семь золотых, — подсказал я. — Плюс тридцать за склад Пантелея должны отдать на днях. И двести аванса за казармы от города — когда тендер выиграем.

— А если не выиграем? — спросил Косой.

— Выиграем, — я усмехнулся. — Хмыря нет, конкурентов — тоже. Городской голова наш человек. Тендер будет чистой формальностью.

— И всё равно, — Хмур не сдавался. — Сто золотых! Это же целое состояние!

— Зато мы получим дом, который простоит сто лет, — повторил я. — И который никто не сожжёт.

Фёдор медленно кивнул.

— Я такие дома не строил, — сказал он. — Интересно. Бетон, арматура… Научиться бы.

— Научишься, — пообещал я. — Все научитесь. Это только начало.

Суворов поднялся, прошёлся по фундаменту, оглядывая усадьбу.

— Я согласен, — сказал он наконец. — Дерево — это временно. А нам нужно что-то постоянное. Если хотим здесь закрепиться, если хотим противостоять Гильдии — нужна крепость. Каменная. Или бетонная.

— Бетонная, — поправил я. — Камень дорого, долго, нужно мастеров искать. Бетон — дешевле, быстрее, прочнее.

— Тогда надо считать, — Хмур сдался, вздохнул тяжело. — Арматура, цемент, песок, глина для Гоши… Ещё печники, трубы, крыша…

— Считай, — я хлопнул его по плечу. — К вечеру жду смету. А я пока Гошу чинить пойду.

— Сделаем, — вздохнул гоблин и побрёл к палатке, вытаскивая из-за пазухи скомканный лист и огрызок карандаша.

К Гоше я вернулся, когда солнце уже клонилось к закату. Весь день ушёл на подготовку: Мирослава привезла глину, Хмур натаскал воды, Косой сколотил деревянные формы, чтобы ровно накладывать материал. К вечеру всё было готово.

Гоша стоял у стены, такой же разбитый, как и утром. Но я смотрел на него уже не с отчаянием, а с холодным расчётом. Система уже показала, что нужно делать. Осталось только реализовать.

— Подготовили? — спросил я у Мирославы, стоявшей рядом с кадкой глины.

— Да. Глина хорошая, жирная. Я её замесила с водой, как вы учили. Пластичная, без пузырьков.

— Молодец.

Я подошёл к Гоше, положил руку на его глиняный бок. Гул был слабым, но ровным. Голем ждал.

Обнаружен объект: Голем-трамбовщик (Гоша).

Состояние: критическое.

Прочность: 35%.

Требуется ремонт. Запустить процесс?

— Да, — сказал я мысленно.

Подтвердите расход маны: 10 ед.

Материалы: глина (жирная) — 1 золотой.

Рекомендуется улучшение: двуручный режим (+5 ед. маны, +2 зол. глина).

— Улучшаем, — ответил я, не раздумывая.

Подтверждено. Запуск процесса…

Горячая волна ударила из позвоночника, потекла по рукам, вливаясь в глиняное тело. Я почувствовал, как мана покидает резерв — быстро, мощно, будто открыли шлюз.

Руки начали нагреваться. Глина под пальцами задрожала, зашевелилась, будто живая. Трещины на теле Гоши начали затягиваться — медленно, но уверенно. Свежая глина, которую Мирослава подносила мне по кускам, впитывалась в корпус, заполняла пустоты, восстанавливала форму.

Я видел, как пульсирует магическое ядро в груди голема. Сначала слабо, едва заметно. Потом — ярче, чаще, ровнее. Оно набирало силу, разгоняло ману по каналам, восстанавливая повреждённые узлы.

Обрубок правой руки начал оплывать. Глина тянулась вниз, формируя новую конечность — но не одну, а две. Я чувствовал, как система перестраивает структуру, добавляет второй канал управления, синхронизирует движения.

Когда всё закончилось, я открыл глаза и вытер пот со лба.

Передо мной стоял Гоша.

Целый, восстановленный, сияющий свежей глиной. На правой стороне корпуса красовались две руки: одна — привычный молот-трамбовка, вторая — широкая лопата-копалка, острая, удобная. Голем перебирал конечностями, привыкая к новому весу.

Голем-трамбовщик (Гоша) восстановлен и улучшен.

Прочность: 100%.

Добавлена функция «двуручный режим» (трамбовка + копка).

Эффективность земляных работ повышена на 40%.

Я мысленно дал команду.

Гоша поднял лопату, опустил, вонзил в землю. Вытащил ком глины, переложил в кадку. Потом переключился на молот, ударил по грунту, уплотняя.

Всё работало. Идеально.

— Я таких чудес и у древних мастеров не было, — сказал Хмур, стоявший рядом и наблюдавший за процессом с открытым ртом.

— Это не чудо, — ответил я, чувствуя, как кружится голова от потери маны. — Это технология.

Гоша загудел громко, радостно, и я не сдержал улыбки.

— Живой, — прошептала Мирослава.

— Живее всех живых, — согласился я. — Завтра …

Я не договорил. Со стороны ворот послышался стук копыт, скрип телеги. Мы обернулись. Во двор въезжала повозка. Суворов сидел на облучке, правил лошадью. Лицо его было серьёзным, напряжённым. Он спрыгнул, не дожидаясь, пока телега остановится, и быстрым шагом направился ко мне. В руке — плотный конверт, запечатанный городской печатью.

— Михаил, — сказал граф, не здороваясь. — Тендер на казармы утверждён. Ты — единственный участник.

— Это хорошо, — я нахмурился. — Но есть «но», я чувствую.

— Есть, — Суворов протянул конверт. — Лютогор прислал письмо в управу. Он будет лично контролировать качество работ. Приедет с проверкой каждую неделю. Если сорвём сроки — штраф. Если будут нарушения — отзыв лицензии.

Я развернул письмо, пробежал глазами. Казённые фразы, пункты, подпункты. Всё правильно, всё по закону. Но между строк читалось: «Я здесь. Я слежу. Оступишься — уничтожу».

— Могут возбудить дело о мошенничестве, — добавил Суворов. — Если найдут повод.

Я поднял глаза от письма. Посмотрел на Гошу, стоящего с лопатой и молотом. На Мирославу, которая сжимала в руках комок глины. На Хмура, уже начавшего что-то быстро подсчитывать на своём мятом листе.

— Не найдут, — сказал я. — Потому что не будет повода. Мы сделаем качественно, в срок. А Лютогор… пусть приезжает. Пусть смотрит. Посмотрим, кто кого переиграет.

Суворов усмехнулся, но тревога из глаз не ушла.

— Надеюсь, ты прав.

— Я всегда прав, — я сунул письмо за пазуху. — Особенно когда дело касается стройки. А сейчас — всем спать. Завтра начинаем.

Я повернулся к Гоше, положил руку на его глиняное плечо.

— Слышал, братан? Завтра работа.

Гоша загудел, поднимая лопату. В этом гуле было что-то воинственное, готовое к бою.

— Вот и славно, — я хлопнул его по спине. — Добро пожаловать домой.

Уже собирались расходиться, как из-за частокола бесшумно вынырнула знакомая фигура.

— Сыч? — удивился Хмур.

Сыч не ответил. Подошёл к костру, огляделся — проверил, нет ли лишних ушей. Лицо его было бледным, взгляд — цепким.

— В городе новый игрок, — сказал он тихо. — Коршун. Из губернии, специалист по «решению проблем». Вчера на базаре расспрашивал про тебя, про стройки, про Гошу. Вежливо, аккуратно. Но такие просто так не приезжают.

— Лютогор его нанял? — спросил я.

— Думаю, да. В управе шептались: после того, как ты выиграл тендер на казармы, Лютогор был в ярости. Обещал тебя уничтожить. Видимо, решил не руками Гильдии мараться.

— Приметы?

— Бледный, лицо острое, как нож. Руки длинные, пальцы тонкие. Носит перстень с чёрным камнем. Говорят, маг. Но какой школы — не знают. Держится ровно, спокойно. Таким доверяют, пока не увидят, что он делает с теми, кто ему мешает.

— Найди, где он остановился, — сказал я. — Это важно.

— Уже ищу. Думаю, в гостинице «Купеческая» или на постоялом дворе. Там обычно приезжие останавливаются.

Я полез за пазуху, отсчитал три золотых, протянул Сычу.

— На расходы. И ещё — проверь старую усадьбу Морозова, где Хмырь логово держал. И старыe шахты рядом.

— Зачем тебе шахты?

— Там что-то есть, — сказал я, не вдаваясь в подробности. — Может, Хмырь там прячется. Может, там что-то, ради чего он держал рабов. Хочу знать.

Сыч кивнул, спрятал монеты.

— Будь осторожен, — сказал он, уже отходя. — Коршун — не Хмырь. Он не полезет в лоб. Он будет ждать, когда ты ослабишь внимание. И тогда ударит.

Он растворился в сумерках так же бесшумно, как появился. Я проводил его взглядом, чувствуя, как внутри нарастает тяжёлый холод.

— Новый враг, — подошёл Суворов, глядя на опустевший частокол. — Значит, Лютогор настроен серьёзно.

— Тем хуже для него, — ответил я. — У нас есть стены, люди, Гоша. И мы знаем, что он придёт.

— Надеюсь, этого будет достаточно, — Суворов покачал головой. — Такие люди не действуют в лоб. Они бьют там, где не ждут. Подкуп, шантаж, диверсии. Иногда — просто исчезновение.

— Тогда не будем ждать, — я повернулся к усадьбе, где уже догорали костры. — Сделаем так, чтобы ему было больно совать нос в наши дела.

Суворов усмехнулся, но тревога из его глаз не ушла.

Я пошёл к палатке, оставляя стройку затихать до утра. В голове крутились мысли — о Гоше, о казармах, о Коршуне. И о том, что затишье перед бурей всегда обманчиво.

Глава 2

Мы выехали в город затемно. Осеннее утро встретило нас промозглой сыростью и мелким дождём, который, казалось, проникал под одежду быстрее, чем я успевал запахнуть плащ. Дорога от усадьбы до города размокла за ночь, и повозка то и дело вязла в колеях, заставляя лошадей напрягаться и пофыркивать.

— Хорошо, что недалеко, — буркнул Хмур, сидя рядом со мной на облучке. Гоблин кутался в старый армяк, надвинул картуз на самые глаза и выглядел так, будто хотел провалиться сквозь землю и оказаться в тёплой постели. — Хуже, когда обратно поедем: темнеть начнёт.

— Не ной, — сказал я, хотя сам чувствовал, как холод пробирает до костей. — Деньги получим — поешь в трактире горячего.

— Это можно, — оживился Хмур. — У Пантелея, что ли? Там щи знатные, с мясом. И пироги с рыбой.

— Там и пообедаем.

Сзади, в повозке, сидел Суворов, укутанный в плащ с поднятым воротником. Граф молчал, но я чувствовал его напряжённое внимание. Он всё утро был сосредоточенным, даже хмурым, и я знал почему. Вчерашнее письмо от Лютогора — вот что его беспокоило.

Меня — тоже. Но показывать это перед Хмуром и рабочими не стоило.

В город въехали, когда начало светать. Улицы были пустынны: только редкие прохожие спешили по своим делам, да стражники на углах зябко кутались в шинели. У здания управы уже стояло несколько повозок — видно, другие подрядчики тоже ждали своей очереди. Но нас провели сразу. Илья Ильич, городской голова, лично вышел на крыльцо.

— Михаил! — он попытался изобразить радость, но получилось натянуто. — Заходи, заходи. Всё готово.

Я спрыгнул с повозки, огляделся. Управский двор был обычен для такого утра: чиновники сновали туда-сюда, секретари с папками, какой-то купец ругался с приставом у ворот. Ничего подозрительного.

— Илья Ильич, — кивнул я, поднимаясь на крыльцо. — Дело есть.

В кабинете было натоплено, пахло сургучом и старыми бумагами. Илья Ильич усадил нас за стол, сам сел напротив, нервно теребя перо. За его спиной, у окна, сидел тощий чиновник в губернском мундире, которого я раньше не видел. Он держался прямо, смотрел холодно и ни разу не улыбнулся.

— Господин Ветров, — сказал чиновник, когда мы уселись. — Позвольте представиться: надворный советник Брянчанинов, из губернского магического надзора.

— Надзора? — я приподнял бровь. — А какое отношение магический надзор имеет к строительству блокпоста?

Чиновник усмехнулся, но усмешка вышла кислой.

— Самое прямое. Поскольку вы — маг, и работы будут вестись с применением магии, мы обязаны контролировать процесс. Во избежание... эксцессов.

— Понятно, — я кивнул, хотя внутри всё сжалось. Лютогор действовал быстро. Прислал своего человека, чтобы следить, дышать в спину, искать повод. — Что ж, контролируйте. У нас открытая стройка.

Брянчанинов достал из портфеля плотную папку, развязал тесёмки.

— Контракт на строительство блокпоста на Северном тракте, — начал он зачитывать, но я перебил.

— Давайте сразу к сумме.

Чиновник поморщился, но кивнул.

— Общая стоимость работ — девятьсот золотых. Аванс — триста. Остальное — по сдаче объекта, после подписания акта приёмки комиссией.

— Комиссией? — Суворов, до этого молчавший, подал голос. — В тендере значилась приёмка городской управой.

— В тендере, — согласился Брянчанинов. — Но, учитывая важность объекта, господин Лютогор настоял на участии представителя губернской гильдии. Он будет лично контролировать качество работ.

Я взял контракт, пробежал глазами. Все пункты были стандартными, но в конце — мелким шрифтом — добавили приписку: «При выявлении нарушений сроков или качества работ подрядчик обязуется выплатить неустойку в размере полной стоимости контракта, а также возместить убытки казны. В случае повторного нарушения — отзыв лицензии на строительную деятельность и возбуждение дела о мошенничестве».

— Щедро, — сказал я, откладывая бумагу. — А если мы сдадим раньше срока и качественнее, чем требуется?

Брянчанинов пожал плечами.

— Тогда получите премию. Пятьдесят золотых.

— Много, — усмехнулся Суворов. — Целая капля в море.

Чиновник сделал вид, что не заметил иронии.

— Подписывайте, господин Ветров. Или отказывайтесь.

Я взял перо, макнул в чернила. На секунду задумался. Стоит ли? Триста золотых аванса — это хорошие деньги, они позволят купить материалы, нанять людей. Но если сорвусь, если Лютогор подстроит что-то... Или, скорее, когда подстроит, потому что он обязательно подстроит...

— Михаил, — Суворов положил руку мне на плечо. — Ты уверен?

— Всегда, — сказал я и поставил подпись.

Брянчанинов забрал контракт, вложил в папку.

— Поздравляю, господин Ветров. Надеюсь, вы не пожалеете.

— Я тоже, — ответил я, поднимаясь. — Илья Ильич, деньги когда?

Городской голова, который всё это время сидел, вжав голову в плечи, вздрогнул.

— Сегодня же, сегодня. Казначей выдаст.

— Хорошо.

Я вышел из кабинета, Суворов за мной. В коридоре граф остановил меня.

— Ты видел, что там написано мелким шрифтом?

— Видел.

— И всё равно подписал?

— А что мне было делать? Отказаться? Тогда Лютогор объявит, что я струсил, и следующий тендер мне не светит. А так — у меня есть триста золотых, месяц времени и команда. Сделаем.

Суворов покачал головой, но спорить не стал.

На улице дождь усилился. Я запахнул плащ, огляделся. На противоположной стороне, у лавки торговца, стояла фигура в сером плаще. Высокая, сухая, с неестественно прямой спиной. Фигура стояла неподвижно, будто ждала.

— Коршун? — спросил Суворов, тоже заметив.

— Возможно.

Я сделал шаг вперёд, чтобы лучше разглядеть, но фигура резко развернулась и быстро пошла прочь, скрывшись за углом.

— Быстро уходит, — заметил Суворов.

— Потому что сделал дело. Убедился, что контракт подписан.

Я пошёл к повозке, чувствуя спиной чужой взгляд. Даже когда мы отъехали от управы, ощущение не пропало.

— Хмур, — сказал я, когда мы выехали на главную улицу. — Заедем к Пантелею, пообедаем. А потом — за материалами. Нам нужно много и быстро.

— Это я понимаю, — гоблин кивнул. — А вот что ты там подписал, я не понял. Но чувствую — не к добру.

— Всё к добру, — я похлопал его по плечу. — Главное, чтобы голова на плечах была. А голова у нас есть.

К вечеру мы вернулись в усадьбу. Дождь перестал, но небо оставалось тяжёлым, свинцовым, и казалось, что оно вот-вот рухнет на землю. Во дворе горели костры, пахло дымом и похлёбкой.

Я собрал всех у центрального костра. Рабочие, человек пятнадцать, сидели на чурбаках, кто-то стоял, опираясь на лопаты. Мирослава разливала чай, её лицо было сосредоточенным. Суворов разложил карту на сбитом из досок столе.

— Значит так, — начал я, когда все утихли. — Контракт на блокпост мы подписали. Деньги получили. С завтрашнего дня начинаем работы на двух объектах.

— На двух? — переспросил Гаврила. — А мы что, резиновые?

— Мы — сильные, — ответил я. — И нас много. Поэтому делимся.

Я подошёл к карте, ткнул пальцем в точку к северу от города.

— Блокпост на Северном тракте — приоритет. Туда иду я, Гоша, Хмур, Гаврила, Лом, пять рабочих, Кузьма и Антип.

— Кузьма? — удивился Лом. — А он кто?

— Сапёр, — ответил я. — Из инженерных войск. Будет консультировать по фортификации. Суворов его нашёл, когда мы состав бригады собирали. Говорит, под Плевной такие укрепления ставил, что турки три месяца взять не могли.

Все посмотрели на него с новым интересом.

— Три месяца — это серьёзно, — сказал Фёдор. — Я о тех боях слышал. Крепость считалась неприступной.

— Неприступных крепостей не бывает, — Кузьма поправил костыль, устраиваясь поудобнее. — Бывают плохие инженеры. А мы были хорошие.

Хмур хмыкнул и покосился на меня:

— Хорошо, — Хмур почесал затылок. — А кто в усадьбе остаётся?

— Казармы, — я перевёл взгляд на фундамент, где уже начали ставить опалубку. — Это второстепенно, но без остановки. Руководит Суворов.

Граф кивнул, разворачивая чертежи.

— План есть. За неделю стены первого этажа выведем.

— Косой, — продолжил я. — Ты отвечаешь за плотницкие работы и опалубку. Матвей — бригадир, три рабочих с ним. Григорий — чертежи, разметка. Евсей — транспорт, подвоз материалов.

— Понял, — кивнул Косой. — А с бетоном как?

— Я буду приезжать каждый вечер, заливать, — сказал я. — Утром уезжать на блокпост. Так что ночью в усадьбе я.

— А если нападут? — спросил Хмур, оглядываясь на частокол.

— Фёдор с отставниками прикрывает обе стройки, — ответил я. — На блокпосте — Пётр, Семён и двое рабочих, которые уже умеют обращаться с ружьями. В усадьбе — Фёдор с остальными. Посты усилим, караулы поставим.

— Справимся, — Фёдор, который сидел у костра, почищая ружьё, поднял голову. — Не впервой.

— Мирослава, — я повернулся к девушке, которая стояла чуть в стороне, грея руки о кружку. — Ты остаёшься в усадьбе.

Она подняла на меня удивлённые глаза.

— Почему? Я могу...

— Готовить еду, — перебил я. — Помогать Ржавому с известью. И тренировать дар.

— Дар? — она нахмурилась.

— Нам нужна улучшенная глина для нового голема, — объяснил я. — Если ты сможешь сделать её плотнее, прочнее, как в прошлый раз, — это сэкономит нам кучу времени и денег.

Мирослава опустила взгляд, сжала кружку.

— Я попробую.

— Не пробуй, — сказал я. — Делай. У тебя всё получится.

Она подняла глаза, и в них была не только благодарность, но и что-то ещё — решимость, может быть гордость.

— Хорошо. Сделаю.

— Вот и отлично, — я хлопнул в ладоши. — Все знают, что делать. Завтра с утра выезжаем на блокпост. Всем отдыхать.

Рабочие разошлись. Кто-то к палаткам, кто-то к костру греться. Я остался у стола, глядя на карту.

— Ты уверен, что это сработает? — спросил Суворов, подходя ближе. — Две стройки сразу. Это риск.

— Всё строительство — это риск, — ответил я. — Но если мы не будем рисковать, Лютогор задавит нас деньгами и связями. У него ресурсов больше. Наше преимущество — скорость.

— И бетон, — добавил граф.

— И бетон, — согласился я. — И големы. И люди, которые готовы работать.

Суворов помолчал, глядя на усадьбу.

— А Коршун? Он уже здесь. Ты его видел.

— Видел. Знаю, что он ударит. И не один раз

— Как с этим бороться?

— Контролем, — ответил я. — Каждый замес проверять лично. Каждую партию материалов. Каждого нового человека. И ждать, когда он ошибётся.

— А если он не ошибётся?

— Тогда ошибёмся мы, — я усмехнулся. — Но я не собираюсь ошибаться. У меня есть система, есть голем, есть команда. Этого достаточно.

Суворов покачал головой, но спорить не стал.

— Ладно. Будем надеяться на лучшее.

— Вместо надежды, — сказал я. — Мы будем действовать. Всё просто.

Северный тракт встретил нас тишиной и запахом прелой листвы. Мы выехали на рассвете, когда туман ещё стелился по земле, скрывая обочины. Дорога была пустынной: редкие подводы с сеном, одинокий всадник далеко впереди, стая ворон над полем. Чем дальше от города, тем гуще становился лес, тем выше вздымались сосны, закрывая небо.

Блокпост стоял на возвышенности, в десяти верстах от города. Место выбрали грамотно — дорога просматривалась на три версты в обе стороны, вокруг — открытое пространство, лес начинался только в полуверсте. Когда-то здесь была крепость, потом — казармы, а теперь просто развалины.

Печальный вид. Деревянные стены, когда-то высокие и крепкие, подгнили, покосились, в некоторых местах рухнули совсем. Крыша над сторожкой провалилась, обнажив почерневшие стропила. От казармы осталось только каменное основание — низкий цоколь из серого гранита, покрытый мхом и лишайником.

— Да-а, — протянул Хмур, оглядывая руины. — Размах у казны. Тратили деньги, не жалели.

— Тратили, — согласился я, спрыгивая с повозки. — А потом забыли.

Я прошёлся по периметру. Грязь, лужи, обломки досок. Где-то валялась проржавевшая бочка, в углу — куча битого кирпича. Тишина, только ветер шумит в соснах.

— Сканер дефектов, — сказал я мысленно.

Система отозвалась мгновенно, разворачивая перед глазами схему. Серые блоки — фундамент, жёлтые — стены, красные — критические повреждения.

Анализ объекта: Блокпост (Северный тракт).

Фундамент: каменный, глубина 1,2 м. Состояние: разрушение 60%, требует полной замены. Стены: деревянные, утрачены на 80%. Рекомендуется снос.

Казарма: основание сохранилось, требуется надстройка.

Ориентировочный срок работ: 30 дней.

— Месяц, — пробормотал я. — Придётся поторапливаться.

— Что сказал? — спросил Хмур, подходя ближе.

— Сказал, что надо начинать. Кузьма, иди сюда!

Сапёр подошёл, опираясь на костыль. Оглядел развалины, прищурился.

— Место хорошее, — сказал он. — Высота, обзор, лес рядом — дрова, вода. Если поставить нормальные стены, простреливается всё. И дорога, и опушка.

— Какие стены поставим? — спросил я.

— Кирпич? — Кузьма посмотрел на меня с сомнением. — Дорого. Камень — ещё дороже. Дерево — дёшево, но недолго.

— Бетон, — сказал я. — С арматурой, с магическим уплотнением. Стены толщиной в полметра, высотой три метра.

Кузьма присвистнул.

— Это крепость, а не блокпост.

— Тем лучше, — я усмехнулся. — Ей же не один месяц здесь стоять. Чем крепче стены, тем спокойнее спать.

— Толково, — кивнул сапёр. — Тогда фундамент нужен новый. Старый — песок, он воду держит, зимой пучит.

— Снесём.

Я оглядел стройплощадку. Рабочие уже выгружали инструменты, ставили палатки, разводили костёр. Гоша стоял у повозки, перебирая руками-лопатами, готовый к работе.

— Гаврила! — крикнул я. — Начинайте разбирать старые стены. Доски — на дрова, гвозди — в ящик, что не пригодится — в кучу для мусора.

— Есть! — Гаврила махнул рукой, и бригада принялась за дело.

Я подошёл к основанию будущей стены, присел на корточки. Грунт — суглинок, плотный, но влажный. В прошлой жизни потребовались анализы и расчеты, а здесь система сильно ускорит процесс.

— Анализ грунта.

Грунт: суглинок, влажность 25%. Несущая способность: средняя. Рекомендация: уплотнение магией на глубину 0,5 м.

Я встал, сосредоточился. Магия земли отозвалась теплом в груди, потекла по рукам, вливаясь в землю. Я чувствовал каждую частицу, каждый камешек, каждый корень. Суглинок под ногами начал уплотняться, оседать, превращаясь в монолит.

Расход маны: 5 ед.

Грунт уплотнён. Несущая способность: высокая.

— Гоша! — крикнул я. — Трамбуй!

Голем шагнул вперёд, поднял молот-трамбовку. Удар — земля вздрогнула. Ещё удар, ещё. Гоша работал ровно, методично, утрамбовывая площадку под будущий фундамент.

Кузьма наблюдал, одобрительно кивая.

— С таким темпом за неделю стены поставим.

— За пять дней, — поправил я. — У нас месяц на всё. Но я хочу уложиться в три недели.

К вечеру мы вырыли котлован под первую стену, установили опалубку, начали замес. Гоша месил бетон, рабочие подносили песок и щебень, я лично проверял каждую партию.

— Заливаем, — скомандовал я.

Первый замес ушёл в опалубку, я добавил ману, и бетон начал твердеть на глазах.

В усадьбу я вернулся, когда уже стемнело.

Дорога от блокпоста до города заняла час — лошади устали, повозка скрипела, и я сам едва держался на облучке. Всё тело ломило, руки гудели от напряжения, голова кружилась: пять единиц маны на уплотнение грунта, потом ещё десять на бетон. Многовато для одного дня.

К вечеру, когда солнце уже садилось за деревья, окрашивая небо в багровые тона, со стороны дороги послышался стук копыт. Я оторвался от проверки свежезалитой стены, прищурился.

Въезжала знакомая повозка. Суворов правил лошадью сам, без кучера, и лицо его, обычно спокойное, сейчас было оживлённым — даже издалека заметно.

— Отдыхать не дадут, — проворчал Хмур, стоявший рядом с ведомостью расходов. — Граф, что ли, приехал?

— Он, — я пошёл навстречу.

Суворов спрыгнул с повозки, хлопнул лошадь по крупу — та фыркнула и замерла. В руках у графа был свёрток с чертежами, перевязанный бечёвкой, и он держал его так, будто вёз государственную тайну.

— Михаил, — кивнул он, не тратя времени на приветствия. — Покажу, что без вас надумали.

— Проходи, — я махнул рукой в сторону палатки, где горел костёр и уже дымился чай. — Ужинать будешь?

— После, — граф уже разворачивал чертежи на сбитом из досок столе. — Сначала дело.

Я подошёл ближе. На листе ватмана, испещрённом ровными линиями и каллиграфическими пометками, был набросан план казарм. Не тот, типовой, с деревянными перекрытиями, который мы отмели на совещании, — а новый, с бетонными стенами и фибробетонными плитами. Я узнал свою правку: рёбра жёсткости, расположение печей, ширину лестничных маршей.

— Только вот, — граф ткнул пальцем в перекрытия, — я тут посчитал. Если делать деревянные балки, как в проекте, они могут не выдержать веса бетонных плит.

— Я же говорил, — я усмехнулся. — Надо усилить.

— Чем? Сталь дорогая, и её надо ждать.

— Арматурой, — ответил я. — У нас же есть запас прутьев. Добавим чаще, сделаем двойную сетку. И толщину плиты увеличим на треть. Бетон свой, рабочие свои — лишних денег не попросят.

Суворов прикинул что-то в уме.

— На сколько увеличится расход стали?

— Золота на три-четыре. Но зато перекрытия будут монолитными. Никаких балок, никакой гнили.

— Разумно, — граф набросал на чертеже дополнительные линии. — Тогда вот здесь и здесь добавим рёбра жёсткости. Чтобы нагрузку распределить.

— Согласен.

Мы ещё час обсуждали детали — высоту потолков, расположение печей, вентиляцию. Суворов предлагал, я корректировал, система подсказывала оптимальные решения. К концу разговора чертежи были испещрены пометками, но план стал чётче, надёжнее.

— С таким подходом мы не просто казармы построим, — сказал Суворов, сворачивая бумаги. — Мы крепость возведём.

— Крепость, — согласился я. — Чтобы никто не смел сюда сунуться.

мне пора, — он взглянул на небо, где уже гасли последние отблески заката. — До темноты хочу вернуться, а дорога дальняя.

— Оставайся, — предложил я. — Палатка есть, чай горячий.

— Не могу, — граф уже забирался в повозку. — Завтра с утра заливка, хочу сам проконтролировать. Косой мужик надёжный, но лишний глаз не помешает.

Я кивнул, не стал спорить.

— Передавай привет всем.

— Передам, — Суворов натянул вожжи. — И береги себя. Говорят, Коршун уже в городе объявился. Сыч сегодня днём забегал, сказал, что тот интересовался нашими сроками.

— Знаю, — я помрачнел. — Сыч вчера предупреждал. Будем начеку.

Граф кивнул и повозка, скрипнув, тронулась. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась в сумерках, потом вернулся к костру. А я пошёл спать.

Проснулся от звука. Странного, незнакомого. Не скрип телеги, не шаги, не лай собак. Что-то другое — тихое, крадущееся. Будто кто-то прошёл совсем рядом с палаткой, затаил дыхание и ждал. Открыл глаза. Система молчала. Я прислушался. Ничего.

«Показалось», — подумал я. Но что-то не давало уснуть. То самое чувство, когда что-то шло не так. Когда бетон заливали ночью, а утром оказывалось, что замес был бракованный. Или когда материалы пропадали со склада.

Я поднялся, натянул сапоги, накинул плащ. Вышел из палатки.

Ночь была холодной, безлунной. Звёзды мерцали высоко-высоко, но их света едва хватало, чтобы разглядеть очертания блокпоста. Костёр догорал, красные угли тлели в темноте. Часовой — сидел у входа в палатку и дремал.

Я прошёл мимо, не будя его. Надо было проверить материалы. Запас цемента, песка, щебня — всё это мы оставили у стен, под навесом из брёвен. Навес был хлипкий, но дождь не шёл, так что...

Я остановился.

Свежезалитый фундамент, который мы залили вечером, выглядел... странно.

Я подошёл ближе, присел на корточки. Бетон должен был уже схватиться — магия ускорила процесс, через четыре часа он набрал бы половину прочности. Но на ощупь поверхность была влажной, рыхлой. Я провёл пальцами — и кусок бетона отвалился, рассыпался в руке в серую труху.

— Что за... — прошептал я.

Обнаружено нарушение структуры бетона.

Причина: добавление посторонних примесей (глина, низкая пластичность). Ущерб: участок 2×2 м требует полной замены.

Глина. Кто-то добавил в замес глину. Нарочно.

— Хмур! — крикнул я, не сдерживая голоса. — Хмур, подъём!

Гоблин вывалился из палатки через минуту, заспанный, злой, с топором в руке.

— Чего орёшь? Напали?

— Смотри, — я показал ему рассыпающийся бетон.

Хмур присел, потрогал, понюхал. Лицо его стало жёстким.

— Глина, — сказал он. — Кто-то добавил в замес. Нарочно.

— Я знаю.

— Это не брак, — Хмур поднялся, оглядываясь по сторонам. — Это диверсия.

— Коршун, — кивнул я. — Началось.

Мы обошли стройплощадку. Участок с испорченным бетоном был один — на два метра, в углу фундамента. Остальное схватилось нормально. Значит, диверсант действовал быстро, когда мы уже закончили замес и отошли.

— Кто последним был у бетона? — спросил я Хмура.

— Все были. Я, Гаврила, Лом, рабочие. Гоша месил, ты заливал.

— А после?

— После мы ушли ужинать. Гоша остался, но он не человек, он не заметит, если кто-то подойдёт и бросит ком глины.

— Значит, кто-то из наших, — сказал я. — Или кто-то чужой пробрался.

— Чужой? — Хмур усмехнулся. — Среди ночи, мимо часового?

Я посмотрел на Антипа, который всё ещё сидел у палатки. Нет, не спал — прикрыл глаза, но я видел, как он вздрагивает, прислушивается. Он был на посту, но не заметил диверсанта.

— Антип! — крикнул я.

Часовой вскочил, схватил ружьё.

— Кто идёт?

— Свои, — я подошёл к нему. — Ты что-нибудь слышал ночью?

— Нет, — Антип помотал головой. — Тишина была. Ничего.

— Никто не проходил?

— Никто. Я бы заметил.

— Ладно, — сказал я. — Утром разберёмся.

Я вернулся к фундаменту, присел. Участок с испорченным бетоном придётся вырубать и заливать заново. Это отнимет время, материалы, силы. Именно этого и добивался Коршун.

— Что делать будем? — спросил Хмур.

— Переделаем, — ответил я. — Утром вырубим этот кусок, зальём новый. А пока — усилим охрану.

Я прошёл к складу материалов, проверил бочки с цементом, мешки с песком, ящики с инструментами. Всё было на месте, но одна бочка с известью стояла чуть в стороне, и крышка была приоткрыта.

Я снял крышку, заглянул. Известь была серой, влажной — её подменили. Вместо чистой извести, в бочке оказалась какая-то смесь с песком и, кажется, опилками.

— Хмур, — позвал я. — Посмотри.

Гоблин заглянул, выругался.

— Это не наша известь. Наша была белая, сухая. Эту явно подменили.

— Значит, диверсант был не только у бетона, но и на складе.

— А может, и не один.

Я выпрямился, оглядывая стройку. Рабочие уже начали просыпаться, кто-то вышел к костру, кто-то потягивался у палаток. Они смотрели на нас, на испорченный бетон, на вскрытую бочку, и на лицах было недоумение, тревога.

— Собирай всех, — сказал я Хмуру. — Будем разбираться.

Все рабочие — человек десять, не считая Гаврилы, Лома и Кузьмы — стояли у костра, сбившись в кучу. Кто-то курил, кто-то переминался с ноги на ногу, но все смотрели на меня.

Я стоял перед ними, опираясь на лопату, и молчал. Хмур — справа, Антип — слева. Гоша застыл за моей спиной, перебирая руками-лопатами.

— Ночью, — сказал я, когда наступила тишина, — кто-то испортил наш бетон. И подменил известь на складе.

Рабочие переглянулись. Гаврила нахмурился, Лом выругался сквозь зубы.

— Это не брак, — продолжил я. — Это диверсия. Кто-то из вас или кто-то чужой, пробравшийся на стройку, добавил в замес глину и подменил материалы.

— Чужой? — переспросил Кузьма, опираясь на костыль. — А часовой? Антип, ты что, спал?

— Не спал, — буркнул Антип.

— А ты бы услышал, если бы кто-то подошёл к складу? — спросил я.

Часовой помолчал, потом покачал головой.

— Не знаю. Ночь была тихая, но... может, и не услышал. Если человек умеет ходить бесшумно.

— Коршун, — сказал Хмур. — Говорят тихий, незаметный. Мог и сам прийти.

— Или подослал кого-то из своих, — добавил я.

Я прошёлся перед рабочими, глядя каждому в глаза. Гаврила — злой, возмущённый. Лом — нахмурен, сжаты кулаки. Кузьма — спокоен, но в глазах тревога. Остальные — кто испуг, кто недоумение, кто равнодушие.

— Я не знаю, кто это сделал, — сказал я. — Может, кто-то из вас. Может, чужой. Но с этого момента правила меняются.

Я подошёл к бочке с испорченной известью, которую мы перенесли на видное место, пнул её ногой.

— Каждый замес я буду проверять лично. С помощью магии. Если кто-то попытается подсыпать что-то лишнее — я узнаю. И тогда разговор будет коротким.

— А если это не мы? — спросил один из рабочих, молодой парень по имени Фома. — Если чужой?

— Тогда будем ловить, — ответил я. — С сегодняшней ночи вводим дежурства. Антип и один из рабочих будут караулить материалы. Смена — четыре часа. Никто не спит, все на ногах.

— А кто будет работать? — спросил Гаврила.

— Все, — ответил я. — Но спать будем меньше. Другого выхода нет.

Я остановился перед рабочими, обвёл их взглядом.

— И ещё. Тот, кто знает что-то о диверсанте — кто он, откуда, кто его нанял — получит десять золотых. Анонимно. Можете сказать мне лично, можете передать через Хмура или Гаврилу. Никто не узнает.

— Десять золотых? — переспросил кто-то в толпе.

— Десять, — подтвердил я. — Много это или мало — каждый решит сам. Но тот, кто помог нам поймать диверсанта, будет вознаграждён.

Рабочие зашептались. Десять золотых — годовой заработок чернорабочего. За такие деньги можно купить дом, лошадь, начать своё дело.

— А если никто не знает? — спросил Лом.

— Тогда будем искать сами, — ответил я. — Но я не верю, что здесь нет никого, кто ничего не видел. Ночью кто-то ходил, кто-то возился с бочками. Может, вы не поняли, что это диверсант, может, подумали — свои работают. Но теперь знаете.

Я подошёл к испорченному участку фундамента, пнул рассыпающийся бетон.

— Этот кусок переделаем сегодня. Потеряем день. Но в следующий раз потерь не будет. Потому что мы будем начеку.

— А что делать с теми, кто это сделал? — спросил Кузьма.

— Найдём, — сказал я. — И тогда Лютогор поймёт, что с нами шутки плохи.

Рабочие разошлись по местам, но настроение было другим. Раньше они работали спокойно, уверенно. Теперь — оглядывались, перешёптывались, косились друг на друга. Диверсант, даже если он был среди них, посеял сомнение. А сомнение — разрушает команду быстрее, чем враг.

Я подошёл к испорченному бетону, присел. Система показала точные границы повреждённого участка. Два метра, по углу. Немного, но неприятно.

— Переделаем, — сказал я себе. — И будем ждать.

— Чего ждать? — спросил Хмур, подходя сзади.

— Когда Коршун ошибётся. Он уже начал играть. Теперь наша очередь.

— Сегодня, — сказал я Хмуру, — после работы я вернусь в усадьбу. Посмотрю, как там дела. А ты здесь за старшего.

— Хорошо, — кивнул гоблин. — А ты там... смотри, чтобы второй голем быстрее был. Нам тут копать и копать.

— Будет, — пообещал я.

В усадьбу я вернулся, когда солнце уже садилось. В воротах меня встретил Фёдор с ружьём наперевес, но, увидев, опустил.

— Как там? — спросил он.

— Нормально. Диверсия была, но разобрались. Как здесь?

— Тихо. Суворов стены размечает, завтра заливать будем. Мирослава целый день с глиной возилась. Говорит, получилось что-то.

Я слез с повозки, передал вожжи.

— Где она?

— У кухни.

Я прошёл через двор. Рабочие уже заканчивали, кто-то мылся у бочки, кто-то сидел у костра, грея руки. Пахло дымом, варёной капустой и ещё чем-то — свежей глиной, знакомым, родным запахом стройки.

Мирослава стояла у кухонного стола, разложив перед собой несколько комков глины. Увидев меня, она улыбнулась.

— Получилось.

Она протянула мне кусок. Глина была тёмно-серой, почти чёрной, с металлическим отливом. Я взял её, взвесил на ладони — тяжелее обычной, плотнее. Провёл пальцем по поверхности — гладкая, без трещин.

— Чувство камня, — сказал я мысленно.

Образец: глина, модифицированная магией окаменения.

Структура: уплотнена на 40%.

Прочность: повышена в 3 раза по сравнению с обычной.

Пригодна для создания големов среднего класса.

— Сильно, — выдохнул я. — Очень сильно.

Мирослава смотрела на меня, и в глазах её было нетерпение, надежда, немного страха.

— Это хорошая глина? — спросила она.

— Это отличная глина, — ответил я. — С такой можно делать второго голема. И не простого, а сильного, крепкого.

Она просияла, и в этот момент стала похожа на девушку, которой и была — семнадцать лет, смешливая, радостная. Не на мага-изгоя, которого травили как ведьму, а на обычную девушку, которая сделала что-то важное.

— Я старалась, — сказала она, опуская глаза. — Всё утро, весь день.

— Знаю, — положил глину на стол, посмотрел на неё. — Теперь можно сделать второго голема.

Поднял глаза, встретился с Мирославой взглядом. Она улыбалась, и улыбка была тёплой, открытой. Я хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Слишком много всего навалилось за день — диверсия, Коршун, Лютогор, стройка, люди, которые смотрят на меня и ждут решений. А здесь, в этом коротком мгновении, было что-то другое. Тихое, спокойное, почти домашнее. Я отвёл взгляд.

— Завтра начнём, — сказал я, беря себя в руки. — Сделаем голема. А пока — спать.

— Спокойной ночи, — тихо сказала Мирослава.

— И тебе.

Я пошёл к палатке, чувствуя её взгляд на спине. В голове крутились мысли — о стройке, о диверсанте, о Коршуне, о втором големе. Но почему-то главным было другое. Глина, тёплая, тяжёлая, которая лежала сейчас на столе. И улыбка, которая была светлее любого бетона.

Глава 3

Утром вместо того чтобы ехать на блокпост, я остался в усадьбе. Решение было рискованным — там, на Северном тракте, Гоша-старший работал в одиночку, Хмур командовал людьми, но без меня стройка замедлялась. Однако глина, которую приготовила Мирослава, не ждала. Нам был нужен второй голем.

— Ты уверен? — спросил Суворов, когда я объяснил ему план. Граф собирался на блокпост, уже сидел в повозке, кутаясь в плащ. — Без тебя темп упадёт.

— На день, — ответил я. — Зато потом у нас будет второй голем. И темп утроится.

— Если получится, — усмехнулся граф.

— Получится, — я хлопнул его по плечу.

Он кивнул, и повозка выехала за ворота. Я остался один. Вернее, не один — Мирослава ждала у сарая Ржавого, где мы решили создать голема.

Сарай выбрали не случайно. На блокпосту слишком много глаз, слишком много вопросов. Люди и так косились на Гошу-старшего, хотя уже привыкали. А тут — новый голем. Лишние разговоры ни к чему.

Я подошёл к столу, где были разложены комья глины. Я взял один, взвесил на ладони — тяжелее обычной, плотнее. Провёл пальцем по поверхности — гладкая, без трещин, эластичная.

Материал: глина высокопластичная, улучшенная даром окаменения. Структура: уплотнена на 40%.

Прочность: повышена в 3 раза по сравнению с обычной.

Рекомендация: использовать для создания големов среднего класса.

— Отличная работа, — сказал я, поворачиваясь к Мирославе.

Она просияла, но тут же нахмурилась.

— А почему вы не на блокпосту?

— Потому что хочу сделать голема здесь, — ответил я. — Там много лишних глаз. А здесь — тихо, спокойно. И ты поможешь.

— Я? — она удивилась. — Чем?

— Будешь стоять снаружи и никого не пускать. Ржавого я отправил на блокпост, сказал, что нужна помощь. Вернётся только к вечеру. Так что у нас есть время.

— А… а вы справитесь один?

— Должен, — я усмехнулся.

— Хорошо. Я никого не пущу.

— Даже если будут ломиться, — добавил я. — Скажешь, что я занят. Что делаю важную магическую работу. Это, в общем-то, правда.

Мирослава кивнула и вышла, притворив дверь. Я остался один в полумраке сарая. Пахло здесь известью, старой глиной и ещё чем-то — древесным углём, что ли. Ржавый обжигал здесь кирпичи, и воздух был сухим, горячим, даже несмотря на осень. Огляделся. В углу — горка песка, рядом — бочка с водой, на полках — инструменты. Всё как надо.

Скинул плащ, закатал рукава. Глина ждала на столе, аккуратно сложенная, готовая к работе. Мирослава постаралась — каждый комок был очищен от камней, промят, увлажнён. Такую можно лепить сразу, без подготовки.

— Система, — сказал я мысленно. — Чертёж голема.

Перед глазами развернулась схема. Я пролистал варианты — боевой, рабочий, транспортный. Нам нужен был не воин, а техник. Кто-то, кто сможет месить раствор, поднимать грузы, возить материалы. Гоша-старший хорошо трамбует и копает, но он медленный, неповоротливый. Нужен кто-то быстрее, точнее.

Я выбрал форму: приземистый, с широким основанием для устойчивости, два рукава-шнека вместо рук — они будут вращаться, замешивая бетон. На спине — плоская платформа, чтобы поднимать блоки на второй этаж, перевозить мешки с цементом.

Выбран тип: голем-техник.

Функции: замес раствора (до 200 л/час), подъём грузов (до 200 кг), транспортировка материалов. Требуется маны: 50 ед.

Время создания: 60–90 минут.

— Поехали, — сказал я, беря первый ком глины.

Глина была живой. Я чувствовал это, когда начал накладывать её на каркас, который система выстроила в моём сознании. Она тянулась к мане, впитывала её, как сухая земля — воду. Каждый комок, который я прижимал к основе, начинал пульсировать, будто сердце, и я чувствовал, как тепло растекается по рукам, поднимается к плечам, к груди.

— Начинай, — скомандовала система, и я влил первую порцию маны.

Пятьдесят единиц. Четверть моего резерва. За один раз я столько не тратил никогда — даже в бою с Хмырём расход был меньше. Я чувствовал, как энергия уходит из тела мощным потоком, как тяжелеют руки, как в висках начинает стучать набатом. Но останавливаться нельзя.

Глина под пальцами задрожала, засветилась слабым серым светом. Она впитывала ману жадно, будто голодала тысячу лет. Комья, которые я прижимал к каркасу, таяли, растекались, заполняли пустоты, формируя корпус. Я видел, как появляются ноги — широкие, устойчивые; как платформа на спине — ровная, гладкая; как руки-шнеки — два вращающихся барабана — начинали медленно крутиться, едва я добавил ещё ману.

— Температура в норме, — отчиталась система. — Стабильность структуры — 72%.

Выдохнул, вытирая пот со лба. В сарае было жарко, душно, и каждый вдох давался с трудом. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна — организм напоминал, что четверть резерва ушла за несколько минут. Но голем ещё не был готов. Нужно добавить деталей — усилить соединения, укрепить платформу, настроить механизм вращения. Всё это требовало маны.

Взял следующий ком глины, прижал к груди голема. Она впиталась мгновенно, и я почувствовал, как энергия уходит снова — не струйкой, а полноводной рекой.

— Стабильность структуры — 85%, — система фиксировала каждый мой вдох. — Расход маны ускоряется. Рекомендуется пауза.

— Нет, — прохрипел я, чувствуя, как дрожат колени. — Не останавливаться.

Вливал ману, чувствуя, как резерв тает. Шестьдесят. Семьдесят. Восемьдесят. Руки тряслись, пот заливал глаза, но я не убирал ладонь с глиняного корпуса. Голем оживал. Шнеки вращались быстрее, ровнее, и я услышал знакомый звук — ритмичный, успокаивающий, как работа старого доброго миксера на стройке.

— Время — 55 минут. Стабильность структуры — 94%.

Я отошёл на шаг, пошатнулся, схватился за стену. Голова шла кругом, ноги подкашивались. Резерв маны показывал сто двадцать единиц — меньше, чем я думал. Восемьдесят ушло. Почти половина. Но голем стоял посреди сарая — коренастый, приземистый, похожий на большой глиняный бочонок на ногах. Шнеки вращались, платформа блестела влажной глиной, и всё тело пульсировало слабым голубым светом.

— Ещё немного, — сказал я, отрываясь от стены. — Нужно настроить чувствительность.

Подошёл к голему, положил руки на корпус. Система показала схему — нервные узлы, каналы маны, точки управления. Я мысленно прошёлся по ним, проверяя, подстраивая, усиливая. Где-то добавил мощности, где-то — наоборот, снизил, чтобы не перегружать. Мана уходила мелкими порциями, но каждая отдавалась в висках новой волной боли.

— Время — 75 минут. Стабильность структуры — 99%.

Убрал руки, шагнул назад и чуть не упал. Резерв показывал девяносто единиц. Сто десять потрачено. Больше половины всего, что у меня было.

— Проснись, — прошептал я, опираясь на верстак.

Голем открыл глаза. Они были тёмными, глубокими, со слабым голубым свечением в глубине. Он посмотрел на меня, моргнул — и я почувствовал, как в моём сознании появляется новая связь. Тонкая, как нить, но прочная. Второй голем.

— Привет, — сказал я мысленно, чувствуя, как голоса сливаются в унисон. — Будешь Гошей-младшим.

Голем моргнул снова. Шнеки завертелись быстрее, будто он кивал.

Создан голем-техник (Гоша-2).

Функции: замес раствора (до 200 л/час), подъём грузов (до 200 кг), транспортировка материалов. Расход маны: 2 ед./час.

Открыта возможность управления двумя големами одновременно. Магия земли: +30 опыта.

Голова кружилась, перед глазами всё плыло, ноги дрожали. Никогда ещё я не тратил столько за один раз. Организм напоминал об этом со всей жестокостью.

— Ничего, — сказал я себе, прислоняясь к стене. — Переживу.

Гоша-младший стоял посреди сарая, тихо гудя. Шнеки медленно вращались, платформа на спине поблёскивала. Он был готов к работе.

— Давай, — мысленно скомандовал я. — Покажи, что умеешь.

Голем подошёл к бочке с водой, поднял её без усилий, перелил в чан. Потом подошёл к мешку с песком, разорвал его шнеками — песок посыпался в чан ровной струйкой. Добавил извести, цемента. Всё это время шнеки вращались, перемешивая раствор, и через минуту из чана пошёл густой, однородный состав.

— Работает, — выдохнул я.

Голем замер, ожидая новых команд. Я мысленно похлопал его по корпусу — он загудел громче, довольно.

— Отдыхай пока, — сказал я. — Скоро работа.

Прислонился к стене, закрыл глаза. В голове шумело, но внутри было удовлетворение. Второй голем. Настоящий, рабочий, с нужными функциями. Теперь можно ускориться.

— Михаил! — голос Мирославы донёсся снаружи. — У вас всё в порядке? Уже час прошёл!

— Всё хорошо, — крикнул я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Сейчас выйду.

Я взял себя в руки, отлепился от стены. Голем стоял на месте, тихо гудя, готовый к работе. Я похлопал его по корпусу ещё раз, для надёжности, и пошёл к двери. Мирослава ждала у порога, прижимая к груди платок. Увидев меня, она шагнула вперёд, заглядывая за спину.

— Получилось?

— Посмотри сама.

Я отошёл в сторону, пропуская её в сарай. Она вошла, остановилась, и я видел, как расширяются её глаза, как губы шевелятся без звука.

— Это… это он? — прошептала она.

— Он, — кивнул я. — Гоша-младший.

Голем, услышав своё имя, загудел и повернулся к нам. Шнеки медленно вращались, платформа на спине блестела.

— Какой… большой, — сказала Мирослава, делая шаг назад. — И странный.

— Зато полезный, — я подошёл к голему, похлопал его по корпусу. — Будет мешать раствор, поднимать грузы, возить материалы. Заменит пятерых рабочих.

— Из моей глины? — она всё ещё не могла поверить.

— Да. Из твоей, — подтвердил я. — Без неё ничего бы не вышло. Обычная не выдержала бы таких нагрузок.

Она смотрела на голема, потом на свои руки, испачканные в глине. На лице её было что-то сложное — гордость, удивление, немного страха.

— Я… я не думала, что это возможно, — сказала она тихо. — Что из простой глины можно сделать такое.

— Это не простая глина, — возразил я. — Это глина, которую улучшил твой дар. Ты сделала её сильнее, крепче. Без тебя Гоша-младший был бы просто куском глины.

Она подняла на меня глаза, и в них было что-то такое, отчего я вдруг почувствовал себя неуютно. Благодарность? Восхищение? Или что-то ещё?

— Спасибо, — сказала она.

— Не меня благодари, — ответил я, отводя взгляд. — А себя.

В этот момент за воротами послышался стук копыт, скрип повозки. Я выглянул из сарая — во двор въезжала знакомая телега. Хмур вернулся с блокпоста.

— О! — крикнул гоблин, спрыгивая на землю. — Уже сделал? Давай, показывай!

— А где Суворов? — спросил я, пропуская его в сарай.

— На блокпосту остался, — Хмур отмахнулся. — Решил сам охрану усилить, пока вы тут колдуете. Сказал, что без пригляда стройку не оставит.

Я посторонился, пропуская его внутрь. Хмур вошёл первым, остановился, присвистнул.

— Ну, теперь заживём, — сказал он, обходя голема. — А он ничего, крепкий. Шнеки эти… для раствора, что ли?

— Для раствора, — подтвердил я. — И для подъёма грузов. Платформа на спине — до двухсот килограмм.

— С двухсот килограмм на второй этаж? — Хмур покачал головой, оценивая конструкцию. — Суворов обрадуется. Мы такими темпами казармы до снега достроим.

— А как его туда доставить? — спросил гоблин, кивая на новенького. — Он же тяжёлый.

— Пойдёт сам, — ответил я. — Гоша-старший пойдёт пешком с блокпоста. Поменяем их местами.

— Зачем? — не понял Хмур.

— Там нужен замес раствора и подъём грузов, — объяснил я. — Здесь — трамбовка и копка. Гоша-старший лучше копает, Гоша-младший — мешает и таскает. Так эффективнее.

— Разумно, — кивнул гоблин. — Суворов то же самое говорил, когда мы обсуждали. Сказал, завтра с утра отправим старшего сюда, а этого — к нему. Он уже площадку подготовил.

— А как же охрана? — спросила Мирослава, которая всё ещё стояла у двери, наблюдая за разговором.

— Охрана останется, — ответил я. — Големы — это не охрана, это рабочая сила. Для защиты у нас есть люди.

— И стены, — добавил Хмур. — Которые мы скоро построим, если Суворову руки не оторвём. Он там уже рвётся, как молодой.

Гоблин потёр руки.

— Ну что, командир, теперь у нас два голема. Скорость утроится. Лютогор обломает зубы.

— Не спеши, — я покачал головой. — Он уже прислал Коршуна. И тот не будет сидеть сложа руки. Уже была диверсия.

— Диверсия? — Хмур нахмурился. — Дак мы уже разобрались. Суворов сразу охрану усилил, Семён следы нашёл, Антип в засаде сидел. Говорят, одного уже взяли, из местных, подставного. Коршун, видать, проверял, как мы реагируем.

— И как реагируем? — спросил я.

— Жёстко, — Хмур усмехнулся. — Суворов сказал: если ещё раз такое — лично в город поедет, к Воронцову. А там уж капитан разберётся, кто за кого деньги получает.

— Хорошо, — я кивнул. — Теперь, когда у нас два голема, мы можем работать быстрее. Чем быстрее закончим, тем меньше у Коршуна времени на пакости.

— Логично, — кивнул Хмур. — Суворов завтра с утра приступает. А сегодня… — он посмотрел на меня, — ты, командир, выглядишь так, будто сейчас упадёшь. Сильно потратился?

— Нормально, — сказал я, но тут же поймал себя на том, что действительно шатаюсь.

Мирослава, стоявшая рядом, подхватила меня под локоть.

— Садитесь, — сказала она твёрдо. — Я чай принесу.

Я хотел возразить, но сил не было. Присел на чурбак у костра, чувствуя, как всё тело гудит от усталости. Чай был горячим, крепким, с мятой и мёдом. Я пил медленно, чувствуя, как тепло разливается по груди, возвращает силы. Мирослава сидела рядом, на перевёрнутом ящике, и смотрела на Гошу-младшего, который замер у сарая, тихо гудя.

— Ты чего? — спросил я, заметив её взгляд.

— Думаю, — она помолчала. — Мать учила меня лепить горшки. Говорила: «Глина — это живое, она чувствует руки, она помнит тепло». Я тогда не понимала. А сейчас… сейчас вижу.

— Видишь что?

— Что она и правда живая, — Мирослава повернулась ко мне. — Этот голем… он же из моей глины. Моей. Я её руками мяла, водой поливала, даром своим укрепляла. И теперь он ходит, работает, слушается вас.

Она опустила глаза, сжала кружку.

— Странно это. Раньше мой дар только пугал. Люди каменели, когда я злилась или боялась. Я думала, что это проклятие. А тут… помогает.

— Твой дар — редкий, — сказал я. — И ценный. Ты можешь делать то, что никто другой не умеет. Укреплять материалы, делать их прочнее. Это строить помогает.

— Строить, — она повторила слово, будто пробуя его на вкус. — Я никогда не строила. Только горшки.

— Горшки — тоже стройка, — усмехнулся я. — Только мелкая.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, родное. Я смотрел на её руки — в глине, с обломанными ногтями, с мозолями на пальцах. Руки девушки, которая работала не покладая рук, чтобы помочь.

— Я рада, что вы меня нашли, — сказала она тихо.

Я не знал, что ответить. Слова застряли в горле, и я просто кивнул, отводя взгляд. Мирослава не стала ничего добавлять, только улыбнулась, поднялась и пошла к кухне, оставив меня допивать чай в одиночестве.

Я сидел у костра, смотрел на огонь и думал. О глине, о големах, о стройке. О том, как странно устроена жизнь — вчера я был один, а сегодня у меня есть команда, есть люди, которым я могу доверять.

К вечеру Мирослава принесла ужин — кашу с мясом, густую, сытную, и мы ели молча, слушая, как ветер шумит в соснах.

— Так, — сказал я, отставляя миску. — Поговорим о планах.

— Планы у нас простые, — Хмур откинулся на бревно. — Строим, не останавливаемся.

— Не совсем, — я достал лист бумаги, расчерченный на две колонки. — У нас теперь два голема. Значит, можем ускориться.

Я ткнул пальцем в левую колонку.

— Блокпост. Там сейчас Гоша-старший и бригада Гаврилы. Работаем в три смены. Утром и днём — копка, трамбовка, заливка фундамента. Вечером — замес раствора, подъём блоков. С новым големом темп увеличится в полтора раза.

— А казармы?

— Казармы, — я перевёл взгляд на правую колонку. — Там Гоша-младший, бригада Косого. Задача — вывести стены первого этажа за неделю. Второй этаж — за следующую. Третий — к концу месяца.

— К концу месяца? — Гаврила присвистнул. — Это быстро.

— Быстро, — согласился я. — Но мы можем. Гоша-младший будет мешать раствор, поднимать блоки. Рабочие — только ставить опалубку и арматуру. Я буду заливать.

— А если не успеем? — спросил Лом.

— Успеем, — ответил я. — У нас есть стимул. Лютогор, говорят, собирает комиссию для внеплановой проверки. Слухи по городу ходят.

— Проверка? Я не слышал.

— Только что сказал, — я усмехнулся. — Не официально, но разговоры ходят. Если мы к тому времени не покажем результат, будут проблемы.

— Какие?

— Штрафы, отзыв лицензии, — перечислил я. — В общем, всё, что может придумать Лютогор, чтобы нас задавить.

— А он сможет?

— Сможет, — кивнул я. — Поэтому нам нужно сделать так, чтобы ему не к чему было придраться. Качество — идеальное, сроки — досрочные. Тогда он опозорится.

Мы помолчали. Костёр трещал, бросая тени на лица.

— Ну что. План ясен. Завтра с утра приступаем. Гоша-младший — на блокпост, Гоша-старший — в усадьбу. Работаем без остановки.

— Без остановки, — подтвердил я. — До победы.

Сыч появился, когда уже стемнело. Я сидел у костра один, Суворов ушёл проверять посты, Хмур — на склад. Мирослава грелась в кухне, готовила завтрашний обед. Тишина, только ветер да треск дров.

— Есть новости, — сказал Сыч, выходя из темноты.

— Садись, — я подвинулся, освобождая место у костра. — Рассказывай.

Сыч присел, протянул руки к огню. Он выглядел уставшим — лицо осунулось, под глазами круги, одежда в грязи. Но взгляд был цепким, довольным.

— Коршун остановился в «Купеческом» трактире, — начал он. — Снял комнату на втором этаже, с окном на площадь. Ходит мало, еду ему подают в номер.

— Один?

— Нет, — Сыч покачал головой. — С ним человек. В сером, низкий, коренастый. Лица я не разглядел — всё время в тени держится. Но заметил, что у него руки в наколках. Каторжные, старые.

— Значит, не просто наёмник, — заметил я. — Может, из бывших.

— Может, — согласился Сыч. — Они встречались дважды. Первый раз — вчера вечером, второй — сегодня утром. Говорили тихо, но я видел карты.

— Карты?

— Карты строек, — Сыч понизил голос. — На одной был отмечен блокпост, на другой — ваша усадьба. И пометки.

— Какие пометки?

— Не разобрал, — он поморщился. — Мелко, карандашом. Но одно слово видел — «склад».

Я сжал кружку. Значит, Коршун уже знает, куда бить.

— Дальше, — сказал я.

— После утренней встречи человек в сером ушёл. Я проследил за ним.

— Куда?

— На север, — Сыч кивнул в ту сторону, где за лесом темнели старые шахты. — К старым рудникам. Он шёл быстро, уверенно, будто знал дорогу. Я не рискнул идти дальше — темнело, да и один я. Но след в ту сторону.

— Шахты, — повторил я. — Ты уверен?

— Уверен, — Сыч кивнул. — Я там бывал, когда за Хмырем следил. Тропа знакомая. Он свернул на старую дорогу к рудникам.

— И не вернулся?

— Не знаю, — Сыч развёл руками. — Я вернулся, чтобы вам сказать. Может, он там остался. Может, ушёл дальше.

Я задумался. Старые шахты — это не просто место. Там Хмурь держал рабов, там нашли карту, там, по словам Сыча, видели странный свет и слышали вой. И теперь туда идёт человек Коршуна.

— Завтра поедешь туда, — сказал я. — Посмотришь, что там. Но осторожно. Не рискуй.

— Понял, — Сыч кивнул. — А если найду что?

— Тогда узнаем, что Коршун задумал, — ответил я. — И сможем ударить первыми.

Я достал кошель, отсчитал три золотых.

— Держи. На расходы.

Сыч взял монеты, спрятал быстро, ловко.

— Сделаю, — сказал он и уже собрался уходить, но задержался. — Михаил.

— Что?

— Будьте осторожны. Коршун не просто так шахтами интересуется. Там что-то есть. Что-то, что ему нужно.

— Я знаю, — сказал я. — Иди.

Сыч кивнул и растворился в темноте. Я остался у костра, глядя на огонь. Шахты, карта, железки с рунами, странный свет… Слишком много загадок для одного уездного городка. Слишком много для простого строителя.

— Что-то здесь не так, — сказал я вслух.

— Что не так? — спросил Хмур, подходя сзади.

— Сыч был, — ответил я. — Говорит, Коршун интересовался шахтами. И его человек ушёл туда.

— Туда? Зачем?

— Не знаю. Но думаю, это не просто так.

Суворов сел рядом, протянул руки к огню.

— Помнишь, что говорили рабы? Свет в шахтах, странные звуки. Может, там что-то есть.

— Или что-то, ради чего Хмырь держал там людей, — добавил я. — И ради чего Коршун туда пошёл.

— Будем искать? — спросил граф.

— Будем, — кивнул я. — Но сначала — стройка. Скоро проверка. Нужно успеть.

Мы помолчали. Костёр трещал, угли тлели красным. Я смотрел на огонь и думал о том, что времени осталось мало. Мало на стройку, мало на поиски, мало на всё.

— Справимся?

— Справимся, — ответил я. — У нас два голема, хорошая команда и цель. А цель — лучший мотиватор.

— Надеюсь, — Хмур поднялся. — Спокойной ночи.

— И тебе.

Я остался один. Костёр догорал, угли остывали, становясь серыми. В голове крутились цифры — сроки, объёмы, материалы. Неделя. Семь дней, чтобы подготовиться к проверке, которая может всё разрушить.

— Неделя, — сказал я себе. — Справимся.

Но внутри, где-то глубоко, было холодно. Не от ветра. От предчувствия, что Лютогор не просто так назначил проверку. Что Коршун не просто так пошёл к шахтам. Что всё это — часть большой игры, и мы только в начале.

Глава 4

Гоша-младший шагал по лесной дороге уверенно, не оглядываясь. Я вёл его от усадьбы до блокпоста. На развилке мы расстались с Гошей-старшим — тот свернул в сторону усадьбы, тяжёлой поступью утопая в осенней грязи. Ещё затемно Суворов вывел его со двора, и теперь он будет трамбовать фундамент для казарм, копать котлован под склад. А этого, новенького, я вёл на Северный тракт. Глиняные ноги мерно стучали по земле, шнеки на корпусе покачивались в такт ходьбе. Рабочие на блокпосту, завидев его, высыпали из палаток.

— Это чего? — Гаврила вытер руки о фартук, вытаращился на новичка. — Ещё один?

— Знакомьтесь, — сказал я, останавливаясь. — Гоша-младший. Будет мешать раствор, поднимать грузы, возить материалы. Заменит пятерых рабочих.

— Да ну, — усомнился Лом, подходя ближе. — И что, он прямо сам всё делает?

— Сам. — Я мысленно дал команду.

Гоша-младший подошёл к бочке с водой, поднял её, перелил в чан. Разорвал мешок с цементом, добавил песка, извести. Шнеки завертелись быстрее, смешивая раствор, и через минуту из чана потянулась густая однородная масса.

Рабочие молчали. Кто-то перекрестился, кто-то просто стоял, открыв рот.

— Это… это ж сколько работы теперь будет! — выдохнул Гаврила.

— В три раза больше, — ответил я. — Зато и сдадим втрое быстрее.

Хмур, который всё это время стоял в стороне, довольно потёр руки.

— Ну, командир, теперь заживём. С такой силой мы блокпост за две недели поставим.

— За три, — поправил я. — Но это если работать без остановки. А у нас ещё проверка через неделю.

— А, проверка, — Хмур махнул рукой. — Пусть приезжают. Увидят наши темпы — обзавидуются.

— Не обзавидуются, а придерутся, — сказал я. — Поэтому каждый замес буду проверять лично.

Я подошёл к чану с раствором, провёл рукой над поверхностью, закрыл глаза. Система отозвалась мгновенно, сканируя состав.

Раствор: цемент — 1 часть, песок — 2 части, известь — 0,5 части. Соотношение: в норме.

Примеси: не обнаружено.

— Годится, — сказал я, открывая глаза. — Заливайте.

Рабочие взялись за вёдра, носилки, тачки. Гоша-младший помогал — поднимал, перевозил, выгружал. Гоша-старший трамбовал грунт, подготавливая площадку под следующую стену.

Темп действительно утроился. Я стоял в стороне, наблюдая, и чувствовал, как внутри нарастает удовлетворение. Всё идёт по плану.

— Михаил! — крикнул Хмур от склада. — Иди сюда!

Я подошёл. Гоблин стоял у бочек с цементом, держа в руке небольшую банку с белым порошком.

— Смотри, — он протянул банку. — Нашёл у склада. Стояла отдельно, будто кто-то принёс.

Я взял банку, понюхал. Известь. Обычная, гашёная. Но зачем она здесь, если мы уже привезли свою?

— Чувство камня, — мысленно скомандовал я, проводя рукой над бочками.

Система отозвалась тревожным сигналом.

Обнаружена подмена содержимого.

Бочка № 3: маркировка «цемент», фактическое содержимое — известь (негашёная).

Примеси: песок, опилки.

Рекомендация: не использовать.

— Вот гады, — выругался я, открывая бочку. Внутри оказалась серая влажная масса, рассыпавшаяся в пальцах. Никакой не цемент, а обычная известь с песком.

— Подменили, — Хмур покачал головой. — Когда только успели?

— Ночью, — ответил я. — Пока мы спали.

Я оглядел склад. Бочек с цементом было десять, мы привезли их позавчера. Теперь ещё одна оказалась испорченной.

— Проверь остальные, — приказал я. — Все до единой.

Хмур кивнул, полез в бочки. Я стоял рядом, чувствуя, как закипает злость. Коршун действовал нагло, открыто. Не прятался, а просто делал своё дело, зная, что мы не можем его поймать.

— Остальные чистые, — доложил гоблин через десять минут. — Только эта.

— Значит, диверсант торопился. Или его спугнули.

Я присел у бочки. На крышке виднелись свежие царапины — её вскрывали недавно. Рядом отпечатки сапог — чёткие, с крупным протектором.

— Семён! — крикнул я.

Разведчик, сидевший у костра с ружьём в руках, поднялся и подошёл.

— Посмотри, — я показал на следы.

Семён присел, осмотрел, хмыкнул.

— Сапоги новые, казённые. Такую подошву в армии делают. Или на заказ у хорошего мастера.

— Значит, не простой работяга, — заметил Хмур.

— И не крестьянин, — добавил Семён. — Крестьяне в лаптях ходят или в старых сапогах. А это — дорогая вещь.

Я выпрямился.

— С этого момента — охрана склада круглосуточно. Антип — днём, Семён — ночью. И сигнальные верёвки по периметру. Чтобы ни одна мышь не прошла.

— Сделаем, — кивнул Семён.

— И ещё, — я повернулся к Хмуру. — Каждый замес я проверяю лично. Каждый мешок, каждую бочку. Пока не найдём диверсанта.

— А если не найдём? — спросил гоблин.

— Найдём, — ответил я. — Рано или поздно он ошибётся. И тогда мы его возьмём.

Кузьма нашёл меня после обеда, когда я проверял готовую стену. Сапёр шёл быстро, энергично. В руке он держал свёрнутый лист бумаги, испещрённый карандашными пометками.

— Господин инженер, — сказал он, подходя. — Поговорить надо.

— Слушаю, — я отложил лопату, повернулся к нему.

Кузьма развернул лист. Это был чертёж блокпоста — тот самый, который я набросал в первый день. Но теперь он оказался дополнен, исправлен, перечёркнут. Сапёр добавил линии, отметки, стрелки.

— Я тут подумал, — начал он, водя пальцем по бумаге. — Если делать стены, как вы задумали, это хорошо. Но можно лучше.

— Показывай.

— Стены, — Кузьма ткнул в вертикальную линию. — Вы хотите делать прямые, под прямым углом к земле. А я предлагаю — с наклоном наружу.

— Наклон? — я приподнял бровь. — Зачем?

— Чтобы подорвать сложнее было, — объяснил сапёр. — Если враг захочет взорвать стену, он приставит заряд. А если стена наклонная, заряд не приставить — соскользнёт. И пушку подкатить сложнее: ядро рикошетом уйдёт.

Я задумался. В моём мире такое тоже применяли — наклонные стены крепостей, чтобы увеличить их устойчивость к артиллерии. Здесь, где магия и порох, это было ещё актуальнее.

— Разумно, — кивнул я. — Что ещё?

Кузьма оживился, развернул чертёж шире.

— Ров, — он провёл линию перед стеной. — Широкий, глубокий. На дне — колья. Чтоб враг не подошёл близко. И подъёмный мост, конечно.

— Ров — это много работы, — заметил я. — У нас времени в обрез.

— Работы на три дня, — возразил Кузьма. — Зато потом спите спокойно. Никто не подберётся.

— Ещё?

— Внутренняя линия обороны, — сапёр показал на чертёж казармы. — Второй этаж, бойницы. Если враг прорвётся за стены, можно держать оборону из здания.

Я посмотрел на чертёж, потом на Кузьму. Мужик говорил серьёзно, по делу, без лишних слов. В его глазах горел тот самый огонь, который я видел у старых строителей — тех, кто знает своё дело и хочет сделать его лучше.

— Откуда у тебя такие знания? — спросил я.

— Служил, — ответил Кузьма коротко. — В инженерных войсках. Под Плевной стояли, турок воевали. Там каждый день учишься, как стены ставить, чтобы выжить.

— И многому научился?

— Достаточно, — он усмехнулся. — Вон, ногу только оставил.

Я вздохнул. Война — это всегда потери. Но опыт, который она даёт, бесценен.

— Вносим изменения, — сказал я, беря карандаш. — Стены с наклоном, ров с кольями, вторая линия обороны. За три дня управимся?

— Если големы помогут — управимся, — кивнул Кузьма.

В этот момент подошёл Суворов, который вернулся на блокпост — проверить, как идут дела.

— О, Кузьма! — сказал граф, увидев чертёж. — Укрепления предлагаешь?

— Так точно, ваше сиятельство, — Кузьма вытянулся, насколько позволял костыль.

Суворов склонился над чертежом, изучил правки.

— Это уже не просто блокпост, — сказал он, выпрямляясь. — Это полноценное укрепление. С таким можно полк сдержать. Суворов посмотрел на меня, но ничего не сказал. Только кивнул Кузьме:

— Молодец. Твой опыт пригодится.

— Сделаем, — сапёр свернул чертёж, спрятал за пазуху. — Я такие штуки под Плевной делал. Турки нас боялись.

Я смотрел, как он ковыляет к своему месту, и думал о том, что в этом мире, оказывается, есть не только враги. Есть и те, кто готов строить, защищать, помогать. Даже после того, как война отняла у них ноги.

Ночь выдалась тёмная, безлунная. Я сидел у костра на блокпосту, сжимая в руках кристалл, подаренный дядей. Он тускло пульсировал голубым светом, будто дышал. В глубине что-то двигалось, переливалось, и я никак не мог понять, что это значит.

Люди спали. Гоша-младший замер у входа, и гул едва слышался. Только Семён, нёсший ночную смену, ходил по периметру, всматриваясь в темноту.

— Спокойно? — спросил я, когда он подошёл к костру.

— Спокойно, — он присел, протянул руки к огню. — Но мне не нравится.

— Что именно?

— Тишина. Слишком тихо. Лес должен шуметь, звери — кричать. А тут — ни звука. Будто всё вымерло.

Я прислушался. И правда — тишина. Даже ветра не было. Только треск костра да редкий гул голема.

— Может, зверь какой крупный прошёл, — предположил я. — Волки, медведь.

— Может, — Семён не выглядел убеждённым.

Он встал, чтобы продолжить обход, но вдруг замер, поднял руку.

— Тихо.

Я замер. В тишине послышался звук — тихий, крадущийся. Кто-то шёл по траве, стараясь ступать бесшумно.

Семён вытащил нож, кивнул в сторону леса. Я поднялся, положив руку на землю, готовый вызвать магию.

— Туда, — шепнул разведчик, указывая на опушку.

Мы двинулись. Я — за Семёном, стараясь ступать так же бесшумно. Костёр остался позади, глаза привыкали к темноте.

У штабеля досок, приготовленных для опалубки, кто-то возился. Я разглядел фигуру в сером плаще — низкую, коренастую. Она наклонилась над досками, и в темноте мелькнул огонёк: кремень.

— Хочет поджечь, — прошептал Семён, поднимая нож.

Я схватил его за руку.

— Живым нужен.

— Уйдёт.

— Не уйдёт.

Я сделал шаг вперёд, готовясь использовать магию. Но фигура вдруг выпрямилась, обернулась. На мгновение я увидел лицо — грубое, с глубоким шрамом на щеке. А потом диверсант бросился в лес.

— Стоять! — крикнул я, бросаясь следом.

Семён рванул быстрее, но темнота была на стороне беглеца. Мы пробежали метров двадцать, спотыкаясь о корни, но фигура исчезла, будто растворилась.

— Тьфу, — выругался Семён, останавливаясь. — Ушёл.

Я подошёл к месту, где диверсант возился с досками. На земле лежали промасленная тряпка и кремень. Рядом — небольшой пузырёк с маслом.

— Хотел поджечь, — сказал я, поднимая тряпку. — Не успел.

Семён осмотрел следы, покачал головой.

— Ушёл в лес. Темно, не догоним. Даже я не рискну — ноги переломаю.

— Вернётся, — сказал я, забирая улики. — Обязательно вернётся.

Мы вернулись к костру. Я сел, чувствуя, как дрожат руки. Не от страха — от злости. Коршун играл с нами, как кошка с мышью: портил материалы, пытался поджечь и каждый раз уходил безнаказанно.

— Семён, — сказал я. — С завтрашнего дня по периметру — сигнальные верёвки с колокольчиками.

— Сделаю, — кивнул разведчик. — А если поймаем?

— Пять золотых премии, — ответил я. — И моя личная благодарность.

— Щедро, — усмехнулся Семён. — Ваша благодарность, то есть.

Он ушёл в темноту, а я остался у костра, глядя на огонь. Кристалл в руке пульсировал слабее, будто успокаивался вместе со мной.

— Ничего, — сказал я себе. — Рано или поздно ты ошибёшься. И тогда мы тебя возьмём.

Утром я собрал всех рабочих.

Они стояли полукругом у входа в палатку — кто-то ещё жевал хлеб, кто-то протирал глаза. Гаврила и Лом — впереди, Кузьма — опираясь на костыль, Хмур — с блокнотом в руках. Семён и Антип — по бокам, с ружьями.

— Ночью, — начал я, — диверсант пытался поджечь штабель досок. Не успел — мы спугнули. Но в следующий раз может успеть.

Рабочие зашумели. Кто-то выругался, кто-то перекрестился.

— Поэтому, — я поднял руку, призывая к тишине, — с сегодняшнего дня вводятся новые правила.

Я развернул лист, на котором набросал план.

— По периметру — сигнальные верёвки с колокольчиками. Антип и Семён будут дежурить круглосуточно. Днём — Антип, ночью — Семён. Если кто-то приблизится к стройке, мы узнаем.

— А если диверсант уже среди нас? — спросил Гаврила.

Все переглянулись.

— Если среди нас, — сказал я, — он себя выдаст. Рано или поздно.

— А как? — спросил кто-то из рабочих.

— Я ввожу систему наград, — ответил я. — Тот, кто заметит что-то подозрительное — сразу ко мне. Если информация подтвердится — пять золотых. Если поможет поймать диверсанта — десять.

— Десять! — присвистнул Лом.

— Десять, — подтвердил я. — Живым или мёртвым. Но лучше живым.

— А если диверсант — один из нас? — спросил Семён. — Тоже награду дадите?

Я посмотрел на него.

— Если диверсант — один из нас, я хочу знать, кто это. И тот, кто скажет, получит награду и защиту. Обещаю.

Рабочие молчали. Кто-то смотрел в землю, кто-то — на меня. Я чувствовал их взгляды, читал мысли — страх, недоверие, надежду. Коршун посеял зерно, и оно начало прорастать.

— Всё, — сказал я. — Работаем.

Рабочие разошлись. Я остался у костра, глядя им вслед.

— Думаешь, кто-то заговорит? — спросил Хмур, подходя.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но если диверсант среди них, он будет нервничать. А нервные люди совершают ошибки.

— А если нет?

— Значит, он приходит из леса. Тогда мы его поймаем в ловушку.

— Какую?

— Ещё не придумал, — я усмехнулся. — Но придумаю.

Хмур покачал головой, но спорить не стал.

Днём я отлучился на пару часов в усадьбу — проверить, как идут дела на казармах. Дорога была пустынной, только ветер шумел в соснах. Я ехал один, без охраны — рискованно, но терять время на сборы не хотелось. К тому же Коршун интересовался блокпостом, а не усадьбой.

Усадьба встретила меня запахом извести и стуком топоров. Первый этаж казарм был почти готов. Стены, которые мы начинали заливать неделю назад, теперь возвышались на три метра — ровные, серые, с чёткими гранями. Внутри уже начали собирать опалубку для перекрытия: доски, подпорки, распорки.

— Михаил! — Суворов вышел из палатки-штаба, помахал рукой. — Как блокпост?

— Нормально, — я спрыгнул с повозки. — Диверсия была, но отбились. Как здесь?

— Хорошо, — граф повёл меня к стенам. — Стены первого этажа залили. Через три дня зальём перекрытие.

— Три дня? — я удивился. — Быстро.

— Гоша-старший помогает, — Суворов усмехнулся. — Он тут как слон — всё трамбует, копает, таскает. Рабочие за ним едва поспевают.

Я прошёлся по периметру, проверяя качество. Стены были ровными, без трещин и пустот. Система подтвердила — прочность выше нормы.

Три ночи мы ждали.

Первая прошла тихо. Семён сидел в засаде у штабеля досок, я и Антип — в палатке у входа. Сигнальные верёвки с колокольчиками висели по периметру, но ни один не звякнул.

Вторая — тоже. Холод пробирал до костей, я пил горячий чай, чтобы согреться, и клял Коршуна, который заставлял нас мёрзнуть в лесу.

— Может, не придёт? — спросил Антип, когда мы сидели у костра на третью ночь.

— Придёт, — ответил я. — Он же не знает, что мы ждём.

— А если знает?

— Тогда мы зря мёрзнем.

Антип хмыкнул, но ничего не сказал.

Я сидел, глядя на огонь, и думал о том, что время идёт. Через четыре дня проверка. Нужно успеть закончить основные работы, чтобы Лютогору не к чему было придраться. А тут ещё этот диверсант, который отвлекает силы и время.

— Семён сигнал даёт, — вдруг сказал Антип, поднимаясь.

Я прислушался. Где-то у штабеля досок звякнул колокольчик. Один раз, коротко.

— Пошли, — сказал я, хватая топор.

Мы двинулись к штабелю, стараясь ступать бесшумно. Семён должен был сидеть в засаде слева, отрезая путь к лесу. Наша задача — взять диверсанта с двух сторон.

Я крался, чувствуя, как сердце колотится в груди. В темноте мелькнула фигура — та же, что и в прошлый раз, в сером плаще, коренастая. Она стояла у штабеля, что-то делая с досками.

— Стоять! — крикнул Антип, выскакивая из темноты.

Фигура дёрнулась, бросилась к лесу, но навстречу вышел Семён, заслоняя путь. Диверсант развернулся, пытаясь уйти в сторону, но Антип был уже рядом — сбил его с ног, навалился сверху.

— Помоги! — крикнул он.

Я подскочил, схватил диверсанта за руки. Тот вырывался, мычал, пытался ударить, но мы держали крепко.

— Свет! — крикнул я.

Семён поднёс фонарь. Я увидел лицо — молодой парень, лет двадцати, с испуганными глазами и трясущимися губами.

— Кто такой? — спросил я, сжимая его руку.

— Пустите! — заорал он. — Я ничего не делал!

— Ничего? — я поднял промасленную тряпку, валявшуюся рядом. — А это что?

Парень замолчал, глядя на тряпку расширенными глазами.

— Вяжите, — сказал я, отпуская его.

Антип и Семён скрутили диверсанта, поставили на ноги. Я смотрел на него, чувствуя, как внутри закипает злость. Столько ночей, столько нервов — и всего лишь какой-то парень.

— В палатку, — сказал я. — Будем разговаривать.

Диверсант сидел на земле в углу палатки, связанный, с мешком на голове. Я снял мешок, присел напротив.

— Имя?

Парень молчал, отводя глаза.

— Имя, — повторил я. — Или пойдёшь в город связанным. Там с тобой другие разговаривать будут. Жандармы.

— Иван, — буркнул он. — Иван Чумаков.

— Откуда?

— Из Зареченска. Я… я работником нанимался.

— Когда?

— Неделю назад. Гаврила нанимал.

Я кивнул. Помню, неделю назад Гаврила привёл троих новых рабочих. Этот был одним из них.

— Кто тебе заплатил?

Иван молчал.

— Кто? — я повысил голос. — Кто нанял материалы жечь, а?

— Не знаю, — он сжался. — Человек в сером. На базаре подошёл. Сказал, что если буду портить материалы — даст пять золотых.

— И ты поверил?

— Он задаток дал, — Иван вытаращил глаза. — Два золотых. Я их в сапоге спрятал.

Семён, стоявший у входа, шагнул вперёд, снял с парня сапог. В голенище лежали две золотые монеты.

— И как ты портил? — спросил я.

— Известь подменил в бочке, — признался Иван.

— Один?

— Один. Человек в сером сказал, чтобы один работал. Меньше риска.

Я поднялся. Всё сходилось. Мелкий диверсант, которого наняли за гроши. Коршун даже не напрягался — подослал какого-то парня с базара, заплатил пару монет, и тот готов был жечь, портить, вредить.

— Что с ним делать? — спросил Хмур, всё это время стоявший в углу.

— В город, к Воронцову, — ответил я. — Пусть капитан разбирается. Это будет первая официальная улика против Коршуна.

— А может, отпустить? — предложил Семён. — Подельников назовёт.

— Нет, — я покачал головой. — Если мы его отпустим, он сбежит. А так — будет сидеть в тюрьме и ждать суда.

Я достал лист бумаги, карандаш, написал короткую записку Воронцову: «Капитан, отправляю вам диверсанта, который пытался поджечь блокпост. Его показания прилагаются. Прошу разобраться. М.В.»

— Антип, — позвал я. — Отвезёшь его в город. Передашь лично в руки Воронцову. Скажешь, что это улика против Коршуна.

— Сделаю, — кивнул Антип, подхватывая парня под руку.

— Постой, — я повернулся к Ивану. — Если ты расскажешь всё, что знаешь о человеке в сером, Воронцов будет снисходителен. Если нет… — я развёл руками. — Сам понимаешь.

Иван сжался, закивал.

— Расскажу. Всё расскажу.

Антип вывел его из палатки. Я остался один, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом. Три ночи без сна, холод, постоянное напряжение — всё дало о себе знать.

— Отдохнул бы, — сказал Хмур, заходя в палатку. — Завтра тяжёлый день.

— Завтра всегда тяжёлый, — ответил я, но послушался, лёг на топчан.

Закрыл глаза. В голове крутились мысли — о стройке, о проверке, о Коршуне. И о том, что это только начало. Коршун не отступит, он просто сменит тактику. Будет бить по другим местам, другими руками.

— Система, — мысленно позвал я. — Статус.

Диверсия предотвращена.

Опыт +20.

Репутация с командой: повышена.

Внимание: угроза не устранена. Коршун продолжает действовать.

— Спасибо, успокоила, — буркнул я, переворачиваясь на бок.

Сквозь дремоту я слышал, как за пологом палатки шумит ветер, стучат топоры, гудят големы. Стройка продолжалась. Жизнь продолжалась.

— Справимся, — сказал я себе и провалился в сон.

Разбудил меня голос. Тихий, настойчивый, прямо над ухом.

— Михаил. Михаил, вставай.

Я открыл глаза — в палатке было темно, только масляная лампа тускло мерцала на ящике. Силуэт Сыча склонился надо мной, и в свете лампы его лицо выглядело бледным, измождённым. На скуле темнела глубокая ссадина, одежда была в грязи.

— Сыч? — я сел, растирая лицо. — Ты чего… который час?

— Глухая ночь, — он присел на край топчана, голос его был хриплым, но спокойным. — Только что вернулся. Думал, утром расскажу, но… решил не ждать.

Я окончательно проснулся.

— Что случилось?

— Я был у шахт, — выдохнул он. — Нашёл вход. И кое-что ещё.

Он говорил быстро, сбивчиво, глотая слова. Я слушал, чувствуя, как внутри нарастает холод.

— Старая штольня, заваленная. Но есть лаз. Я туда не полез — темно, и запах странный. Серный, что ли. И холод оттуда идёт, даже летом, говорят, там мороз.

— Ты видел что-то?

— Слышал, — Сыч понизил голос. — Голоса. И свет видел. Зелёный, из-под земли.

— Голоса? — я нахмурился. — Чьи?

— Не знаю. Далеко. Может, эхо, может, ветер. Но я не один был там. Кто-то ходил, кто-то говорил.

— Хмырь?

— Не знаю, — Сыч покачал головой.

Я смотрел на него, чувствуя, как тревога сжимает грудь. Старые шахты, древняя карта, артефакты, которые мы нашли у Хмыря. И теперь — зелёный свет, голоса, странный запах. Всё это складывалось в картину, которую я пока не мог разгадать.

— Ты уверен, что не ошибся?

— Уверен, — он посмотрел мне в глаза. — Такое не спутаешь.

— Надо будет сходить туда, — сказал я, принимая решение. — С людьми, с инструментами. Но не сейчас. Сначала — блокпост. Проверка на носу.

— А если они уйдут?

— Не уйдут, — сказал я. — Если там что-то есть, оно никуда не денется. А ты сейчас на ногах не стоишь. Отдыхай.

Сыч хотел возразить, но я покачал головой.

— Отдыхай, — повторил я. — Завтра решим, что делать.

Он кивнул, поднялся, но на выходе задержался.

— Михаил, — сказал он, уже откидывая полог. — Будьте осторожны. Коршун не просто так шахтами интересуется. Там что-то есть. Что-то, что ему нужно.

— Я знаю, — ответил я. — Иди. И спасибо, что не стал ждать утра.

Он кивнул и растворился в темноте. Я остался один, глядя на догорающую лампу. В голове крутились мысли — о стройке, о проверке, о шахтах. И о том, что затишье перед бурей всегда обманчиво.

Глава 5

Утро встретило меня серым небом и мелким, противным дождём, который проникал под одежду быстрее, чем я успевал запахнуть плащ. Я стоял у входа в палатку, пил остывший чай и смотрел на стройку. После ночного разговора с Сычом я так и не сомкнул глаз — всё ворочался, слушал, как за стеной шумит ветер, и прокручивал в голове его слова. Зелёный свет. Голоса. Кто-то ходит в старых шахтах.

Стройка сегодня началась рано. Гоша-младший уже гудел у чана, замешивая раствор, рабочие таскали доски, кто-то правил инструмент у костра. Всё шло своим чередом. А в голове стучало: шахты. Надо туда идти.

— Не спится? — Хмур подошёл сзади, протягивая кружку со свежим чаем.

— Не очень, — я взял кружку, сделал глоток. — Сыч ночью пришёл.

Гоблин помрачнел, покосился на лес.

— И что там?

— Нашёл вход. В шахты, за усадьбой Морозова. Говорит, там кто-то есть. И свет видел. Зелёный.

— Зелёный? — Хмур поёжился. — Это не к добру. Я такие штуки в молодости на Урале видел. Там, где руду старую копали, тоже светилось иногда. И люди пропадали.

— Какие люди?

— Рабочие. Ходили туда, и всё. Кто с голосами, кто со светом. А потом — тишина, — он помолчал. — Думаешь, Коршун там?

— Или Хмырь. Или то, ради чего они оба сюда лезут, — я допил чай, поставил кружку. — В любом случае, надо туда идти. Сегодня же.

— А стройка?

— Стройка подождёт день. Суворов остаётся за старшего.

Хмур кивнул, не споря. Я знал, что он думает: лезть в старые шахты, где по ночам воет и светится зелёным, — не самая умная идея. Но и сидеть сложа руки, пока Коршун там что-то ищет, — ещё хуже.

— Кого берёшь? — спросил он.

— Сыч знает дорогу, он поведёт. Семён — он в разведке толк знает, глазастый. Антип — силовик, если придётся кого-то брать. Четверо — в самый раз.

— А если там… — Хмур помялся, подбирая слова, — опасно?

— Тогда мы должны знать, что там, — ответил я. — Коршун уже здесь, Хмырь где-то рядом. Если они что-то затевают в шахтах, мы должны понять это раньше, чем они нанесут удар.

— Суворов знает?

— Ещё нет, но сейчас узнает.

Я пошёл к месту, где граф возился с чертежами у штабеля досок. Он поднял голову, заметив моё лицо.

— Что случилось?

— Сыч вернулся, — сказал я, присаживаясь на бревно. — Нашёл вход в шахты. И там кто-то есть. Сегодня идём.

Суворов нахмурился, отложил чертёж, снял очки.

— Надолго?

— На день, — я кивнул. — Ты справишься. Хмур в курсе, Гаврила и Лом знают, что делать. Големы подчиняются тебе почти так же, как мне.

— Почти, — он усмехнулся. — Но справлюсь. Ты уверен, что это нужно?

Я помолчал. Уверен ли? В моей прошлой жизни инженер не лезет в старые шахты без чёткого технического задания. Но здесь всё было иначе. Сны, железки, зелёный свет, Коршун, который почему-то заинтересовался именно этим местом.

— Уверен, — сказал я. — Если Хмырь засел в шахтах, он будет защищаться. Но там что-то большее. Я чувствую.

— Чувствуешь? — Суворов посмотрел на меня долгим взглядом. — Хорошо. Тогда иди. Но осторожнее.

— Возьму Сыча, Семёна и Антипа. Четверых хватит.

— Семён — да, — кивнул граф. — Антипа тоже. Только скажи им, чтобы не геройствовали. И ещё, — он понизил голос, — возьми кристалл. Тот, что дядя дал. И железки. Может, пригодятся.

Я кивнул. Сам думал об этом.

— Когда выдвигаетесь?

— После обеда. К вечеру будем на месте. Успеем осмотреть, пока не стемнело.

Суворов протянул руку. Я пожал её, чувствуя, как крепко он сжал пальцы. Старый военный, он понимал, что такое риск. И не пытался меня отговорить.

— Возвращайся, — сказал он.

— Обязательно, — я поднялся. — Ты тут за старшего. Если что — связь через Сыча.

Я пошёл к палатке собираться, оставляя стройку за спиной. В голове крутились мысли — о шахтах, о зелёном свете, о том, что нас ждёт под землёй. И о том, что обратной дороги, кажется, уже нет.

Снарядились быстро. Я отдал последние распоряжения Суворову, проверил, что Гоша-младший на месте, и мы выехали с блокпоста. До усадьбы добрались за час. Перед выездом я зашёл на кухню. Мирослава стояла у печи, помешивала что-то в котле. Увидев меня, она вытерла руки о фартук, повернулась.

— Вы уезжаете?

— На разведку, — я взял с полки краюху хлеба, сунул за пазуху. — Вернусь к ночи.

Она смотрела на меня, и в глазах её было что-то, от чего я почувствовал себя неуютно. Беспокойство. Страх. И что-то ещё, чего я не хотел замечать.

— Будьте осторожны, — сказала она тихо. — Там… там нехорошее место. Я чувствую.

— Чувствуешь?

— Дар, — она пожала плечами. — Когда вы говорили про шахты, у меня руки начинали каменеть. Сами. Будто предупреждали.

Я взял её за руку — она дёрнулась, но не отняла. Пальцы были холодными, в глине. Руки человека, который работает не покладая рук.

— Вернусь, — сказал я. — Обещаю.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего стало тепло, несмотря на холод.

Выехали после обеда, когда дождь наконец прекратился, но небо оставалось тяжёлым, будто вот-вот рухнет. Дорога к шахтам шла через старый лес. Сыч ехал впереди, уверенно ведя нас по едва заметной тропе. Семён держался за ним, держа ружьё наготове. Я и Антип замыкали. Лес был мрачным, даже днём. Сосны стояли стеной, закрывая небо, под копытами лошадей хлюпала грязь. Тишина — ни птиц, ни зверей. Только топот наших лошадей да редкий стук дятла где-то вдали.

— Далеко ещё? — спросил Антип, когда мы проехали уже часа два. Он постоянно оглядывался, будто чувствовал чей-то взгляд.

— Скоро, — буркнул Сыч, не оборачиваясь. — За тем холмом. Там дорога кончается, дальше пешком.

За холмом лес расступился. Мы выехали на поляну, в центре которой темнели руины усадьбы Морозова.

Я слез с лошади, привязал к дереву. Внимательно оглядел усадьбу. Что-то здесь было не так. Слишком тихо. Слишком пусто. Даже ветер, казалось, затихал, когда приближался к стенам.

— Где вход?

— За домом, в низине, — Сыч повёл нас через поляну.

Мы обошли усадьбу, спустились в овраг, поросший папоротником. Здесь было сыро, темно, и пахло чем-то гнилым, болотным. Ноги утопали в мокрой траве, и я пожалел, что не надел сапоги повыше.

— Смотрите, — Сыч указал на склон.

Я подошёл ближе. В земле зияла чёрная дыра — старая штольня, заваленная камнями и землёй. Но сверху, где грунт осел, образовался лаз, узкий, едва достаточный для того, чтобы пролез человеку. Края его осыпались, земля была влажной, и оттуда тянуло холодом.

— И туда вы хотели полезть? — спросил Антип, заглядывая в темноту. Он перекрестился, шепча что-то под нос.

— Хотел, — Сыч усмехнулся. — Но не полез. Не моё это — под землёй лазать.

Я присел на корточки, провёл рукой над лазом.

Чувство камня, — мысленно активировал я.

Система отозвалась медленно, будто нехотя, словно и ей не нравилось это место.

Обнаружена полость. Глубина — от 10 до 30 метров. Объём — значительный. Присутствует слабое магическое излучение. Источник — не определён. Структура породы — нестабильна. Риск обвала — высокий.

Предупреждение: аномальная активность в пределах полости. Рекомендуется соблюдать осторожность.

— Что там? — спросил Семён, заметив моё задумчивое лицо.

— Большая полость, — ответил я, поднимаясь. — И магия. Слабая.

— Магия? — Антип перекрестился снова. — Это не к добру. В старых шахтах магия не водится, там руду добывали, а не колдовали.

— Может, не только руду, — сказал я, вспоминая карту и железки. — Может, там что-то другое.

Я повернулся к Семёну.

— Ты пойдёшь первым. У тебя глаз острый, и ты легче меня. Я за тобой. Сыч и Антип остаются снаружи на подстраховке. Если что — страхуете. Если через час не вернёмся — разбирайте завал.

— А если лаз завалит? — спросил Антип.

— Тогда будете откапывать, — ответил я. — Но мы постараемся, чтобы не завалило.

Семён кивнул, проверил нож, взял факел.

— Готов.

— Пошли.

Лаз был узким, и я сразу понял, что мы влипли.

Семён протиснулся первым, исчез в темноте. Я полез следом, чувствуя, как камни царапают спину, как земля осыпается под руками.

— Тяжело? — спросил Семён, когда я выбрался в узкий коридор.

— Бывало и хуже, — ответил я, отряхиваясь. — В прошлой жизни я в такие дыры не лазил. Но там техника была.

— Техника?

— Неважно, — я огляделся. — Куда дальше?

Коридор был низким, неровным, вырубленным в тёмном камне. Стены покрывала плесень, с потолка капала вода, и где-то далеко, в глубине, слышался монотонный звук — кап-кап-кап. И ещё что-то — слабое, едва уловимое гудение, которое я сначала принял за звон в ушах.

— Сыч говорил, здесь штольни старые, — сказал Семён, всматриваясь в темноту. — Ещё до Империи руду добывали. Может, серебро, может, железо. А может, и что-то другое.

— Или не только руду, — ответил я, вспоминая карту. — Хмырь здесь что-то искал.

Мы двинулись вперёд. Коридор постепенно расширялся, потолок поднимался, и я смог выпрямиться во весь рост. Стены стали ровнее, глаже, и на них появились знаки — руны, похожие на те, что были на железках.

— Смотрите, — сказал Семён, поднося факел.

Я подошёл ближе. Руны были вырезаны глубоко, аккуратно, будто их наносили не зубилом, а чем-то другим, более тонким. Они тянулись вдоль стены, складываясь в непонятные узоры, и при свете факела казалось, что они шевелятся, переливаются, живут своей жизнью.

Я достал из кармана железку, поднёс к стене.

И руны на артефакте слабо засветились — тёплым, зелёным светом, который пульсировал в такт с моим сердцем.

— Вот это да, — выдохнул Семён, отступая на шаг. — Живые, что ли?

— Работает, — сказал я, убирая железку. — Значит, мы там, где надо. Это не просто шахты. Это что-то, что Древние считали важным.

— А что они считали важным?

— Не знаю, — сказал я двинулся дальше.

Коридор вился, уходил вниз, и с каждым шагом становилось холоднее. Дыхание вырывалось белым паром, пальцы немели, а в воздухе появился запах — странный, сладковатый, как от переспелых фруктов. Или от чего-то гниющего, но не мёртвого — живого, но неправильного.

— Ещё немного, — сказал я, хотя сам не знал, сколько идти.

— Михаил, — Семён остановился, прислушиваясь. — Ты слышишь?

Я замер. Где-то впереди, в темноте, раздавался звук. Низкий, протяжный вой, от которого по спине побежали мурашки.

— Слышу, — ответил я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Это не ветер, — сказал Семён.

— И не зверь, — согласился я.

Мы пошли дальше. Руны на стенах стали чаще, гуще, и свет от факела выхватывал всё новые и новые символы. Некоторые я узнавал — они повторяли те, что были на железках. Другие были незнакомыми, сложными, будто описывали что-то, что нельзя передать простыми знаками.

Коридор расширился, и мы вышли в большую камеру. Здесь было просторно, высоко, и в центре, у дальней стены, высилась груда камней.

А за ней я увидел свет. Зелёный, мерцающий, он пробивался сквозь щели между камнями, бросая на стены причудливые тени. И вой — он шёл оттуда, из-за завала, нарастал, затихал, потом снова поднимался.

— Что это? — прошептал Семён, и в голосе его впервые прозвучал страх.

Я подошёл ближе. Камни были крупными, тяжёлыми, но между ними виднелись пустоты. Можно было попробовать разобрать.

— Не знаю, — ответил я. — Но мы должны посмотреть.

Я шагнул к завалу, взялся за верхний камень. Он был холодным, скользким от влаги, но я поднатужился, сдвинул. Камень покатился вниз, подняв облако пыли, и завал глухо загудел, будто живое существо, которому сделали больно.

— Осторожнее! — предупредил Семён. — Слышишь?

Я прислушался. Из-за завала, сквозь вой, пробивались другие звуки. Голоса. Шёпот. Неразборчивый, но человеческий.

— Там кто-то есть, — сказал я.

— Хмырь?

— Или те, кто с ним.

Я взялся за следующий камень. Потом ещё один. Свет за завалом становился ярче, вой — громче. Руки дрожали, в голове шумело, но я продолжал.

— Михаил! — крикнул Семён. — Смотри!

Я поднял голову. Сверху, с потолка, посыпалась земля. Крупные комья, мелкие камешки — сначала редко, потом всё чаще. Трещина пошла по своду, и я понял, что мы на грани.

— Обвал! — заорал Семён, хватая меня за плечо. — Надо уходить!

— Ещё секунду! — я рванулся вперёд, сунул руку в щель между камнями.

Пальцы нащупали что-то твёрдое, холодное, с острыми гранями. Я сжал, выдернул.

И в тот же миг сверху рухнула земля.

Мы бросились назад. Я бежал, пригибаясь, чувствуя, как сзади сыплются камни, как пыль забивает глаза. Семён тащил меня за руку, и мы выскочили в коридор как раз в тот момент, когда завал обрушился окончательно.

Грохот стоял такой, что заложило уши. Мы прижались к стене, ждали, пока всё утихнет. Потом я открыл глаза, оглянулся.

Проход был засыпан. Крупные камни, земля, щебень — всё это навалилось грудой, перекрывая дорогу назад.

— Живы? — спросил Семён, тяжело дыша.

— Живой, — ответил я, разжимая кулак.

На ладони лежал камень. Тёмный, холодный, с вырезанными на нём рунами. Четвёртая железка. Она пульсировала слабым зелёным светом, и я чувствовал, как от неё исходит тепло, разгоняющее холод.

— Это того стоило? — спросил Семён, глядя на находку.

— Увидим, — я спрятал камень за пазуху, рядом с остальным. Они легли плотно, и я почувствовал, как они отзываются друг другу, будто переговариваются. — Уходим.

Наружу мы выбирались медленно, осторожно. Лаз, через который мы лезли внутрь, был завален не полностью, но земля осыпалась, и каждый шаг грозил новым обвалом. Сверху сыпались мелкие камешки, потрескивали корни, и я чувствовал, как вся штольня дышит, живёт, пытается нас вытолкнуть.

— Идите за мной, — сказал Семён, первым втискиваясь в узкую щель.

Я полез следом, чувствуя, как камни сжимают грудь, как земля сыплется на голову. В глазах темнело, в ушах шумело, но я лез, хватаясь за выступы, выдирая руки в кровь. За спиной что-то грохнуло — ещё один кусок свода обвалился, и меня накрыло волной пыли.

Когда я вывалился наружу, в сырую траву, то лёг и не мог пошевелиться. Небо над головой было серым, низким, и дождь начинался снова — мелкий, холодный, будто плакал. Я лежал, смотрел на капли, падающие на лицо, и думал, что в прошлой жизни я бы ни за что не полез в такое место.

— Михаил! — Антип подскочил, помог сесть. — Живой?

— Живой, — я откашлялся, выплюнул грязь. — Семён?

— Здесь я, — разведчик лежал рядом, весь чёрный, в земле, с расцарапанным лицом. — Чуть не завалило. Ещё минута — и всё.

Сыч стоял в стороне, глядя на завал.

— Лаз засыпало, — сказал он.

— Да, это надолго, — согласился я, поднимаясь на ноги. Ноги дрожали, в голове гудело. — Но мы вернёмся. С инструментами, с людьми. Разберём.

Я вытащил камень, посмотрел на него. Руны светились слабо, едва заметно, но я чувствовал, как от них идёт тепло. Живое, пульсирующее.

— Что это? — спросил Антип, крестясь. — Что вы там нашли?

— Четвёртая железка, — ответил я. — Такая же, как те, что мы нашли у Хмыря. Теперь у нас четыре.

— И зачем они вам?

— Не знаю, — честно сказал я. — Но Хмырь их искал. И Коршун ищет. Значит, они нужны.

— Может, выбросить? — предложил Сыч. — А то накличете беду. Такие вещи сами по себе не лежат.

— Нет, — я спрятал камень за пазуху. — Это улика. И, возможно, ключ.

— Ключ к чему? — спросил Семён, вытирая лицо.

— К тому, что в шахтах, — ответил я. — К тому, что Хмырь ищет. И Коршун.

— Надо возвращаться, — сказал Семён, глядя на небо. — Стемнеет скоро. В лесу ночью делать нечего.

— Идём, — я кивнул.

Мы двинулись к лошадям, оставляя за спиной чёрный лаз и зелёный свет, который всё ещё мерцал где-то глубоко под землёй.

Лошади стояли на поляне, нервно перебирая ногами. Они чувствовали что-то, чего не чувствовали мы. Моя гнедая косила глазом на усадьбу, фыркала, и я едва успокоил её, проведя рукой по морде.

— Тише, — сказал я. — Тише, родимый. Уходим.

Я уже собирался садиться в седло, когда заметил странность. На тропе, по которой мы пришли, были следы. Свежие. Таких утром не было — я запомнил.

Я присел, присмотрелся. Следы были глубокими, вдавленными в сырую землю. Не звериные. Человеческие. Сапоги с крупным протектором, такие же, как у диверсанта, которого мы поймали на блокпосту.

— Семён, — позвал я.

Разведчик подошёл, опустился на корточки. Его лицо стало жёстким, глаза сузились.

— Двое, — сказал он, проводя пальцем по отпечатку. — Может, трое. Мужчины, тяжёлые. Прошли недавно, час назад, может, меньше.

— Откуда шли?

Семён проследил взглядом, повернулся к лесу. Следы вели из оврага, от шахт, и тянулись к опушке.

— Оттуда, — он кивнул в сторону, где за деревьями темнел спуск. — От шахт.

— Хмырь, — сказал Антип, подходя ближе.

— Или его люди, — согласился я. — Значит, он всё-таки здесь. Был здесь, пока мы лазали под землёй.

— Может, они нас видели? — спросил Сыч, оглядываясь.

— Не думаю, — ответил я. — Если бы видели, не стали бы оставлять следы. Или напали бы. А они ушли.

— Может, ушли, потому что мы их спугнули, — предположил Семён. — Услышали обвал, побоялись лезть.

— Может, — я не был уверен. — Посмотрим откуда эти следы.

Мы двинулись по тропе. Следы вели в лес, к кострищу, которое скрывалось в низине, за поваленной сосной. Я нашёл его, когда запахло дымом — ещё тёплым, свежим.

Кострище было небольшим, аккуратным. Вокруг — следы сидящих, окурки, пустая консервная банка из-под тушёнки. Кто-то здесь был, и недавно. Может, час назад. Может, когда мы были под землёй.

— Трое, — сказал Семён, осматривая стоянку. — Сидели, грелись, ели. Ушли быстро, даже костёр не затушили как следует. Услышали что-то?

— Обвал, — кивнул я. — Или нас услышали.

— В какую сторону ушли?

Семён обошёл кострище, присел, всмотрелся в траву. Следы вели на север, в гущу леса.

— На север, — сказал он. — К старым выселкам. А оттуда — к тракту. Или к городу.

— Или к усадьбе, — добавил Антип.

Я стоял у кострища, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Хмырь — или те, кто с ним — были здесь, рядом. Они знали о шахтах, они искали что-то там. Может, те же железки. Может, что-то другое. И они ушли.

— Что будем делать? — спросил Сыч.

— Возвращаемся, — ответил я. — Уже темнеет, да и мы без сил. Завтра расскажем всё Суворову, решим, что делать дальше. И надо усилить охрану усадьбы. Если они пошли к городу, то могут зайти и к нам.

— А если они вернутся в шахты?

— Тогда мы должны быть готовы, — я поднял глаза на лес. — И мы будем. Через неделю, когда сдадим блокпост, займёмся этим всерьёз.

Мы пошли к лошадям. Я оглянулся на усадьбу Морозова, которая чернела на холме, как надгробие. Что-то было в этом месте. Что-то, что притягивало Хмыря, Коршуна, меня. И что-то, что не хотело, чтобы его тревожили.

Вернулись затемно. Дождь лил весь обратный путь, и мы промокли до нитки, продрогли и вымазались в грязи. Лошади едва плелись, и я чувствовал, что ещё немного — и упаду. В голове гудело, руки тряслись от холода и напряжения, и единственное, чего хотелось — завалиться на топчан и не вставать до утра.

У ворот нас встретил Фёдор. Увидев, кто едет крикнул кому-то в темноту:

— Свои!

Суворов вышел из палатки-штаба, когда мы уже слезли с лошадей. Он был в плаще, с фонарём в руке, и лицо его в свете масляной лампы выглядело жёстким, встревоженным.

— Ну что? — спросил он, глядя на наши лица.

— Шахты есть, — ответил я, передавая поводья Евсею. — Там что-то есть. И кто-то там был.

— Хмырь?

— Не знаю, — я покачал головой. — Но мы нашли следы. Свежие. Трое человек, недавно. И четвёртую железку.

— Показывай.

Мы прошли в палатку-штаб. Там было сухо, тепло, пахло дымом и травяным чаем. Мирослава, которая сидела у печки, поднялась, увидела нас — и охнула.

— Вы как с того света! — она подскочила, начала стаскивать с меня мокрый плащ. — Весь в грязи, руки в крови… Сейчас чай согрею.

— Грей, — я сел на лавку, чувствуя, как ноги подкашиваются. — А я пока расскажу.

Выложил на стол четыре железки. Они лежали рядом, тускло поблёскивая в свете лампы, и я чувствовал, как от них исходит слабое тепло. Суворов взял одну, повертел в руках.

— Где нашли?

— В шахтах, — ответил я. — За усадьбой Морозова. Там большая полость, заваленная камнями. За завалом — свет. Зелёный. И вой.

— Вой?

— Низкий, протяжный, — сказал Семён, который тоже зашёл в палатку. — Я такое слышал только раз, на границе, когда из-за гор…

Суворов положил железку на стол, посмотрел на меня долгим взглядом.

— Это не просто шахты. Это место силы. Или что-то похожее.

— Место силы? — я не понял.

— В старых книгах писали, — пояснил граф. — Древние строили свои храмы и крепости в местах, где магия текла особенно сильно. Говорят, они могли управлять реальностью, менять её по своей воле. А эти камни, — он кивнул на железки, — были ключами. Или печатями.

— Печатями?

— Чтобы закрыть то, что не должно выходить, — Суворов сел напротив. — Или чтобы открыть, когда нужно.

Мы помолчали. Мирослава принесла чай, поставила перед каждым кружку. Я взял свою, сжал в ладонях, чувствуя тепло.

— Что там, за завалом? — спросил Антип, который стоял у входа, переминаясь с ноги на ногу.

— Не знаю, — ответил я. — Но Хмырь ищет это. И Коршун. Значит, нужно найти раньше.

— Нужно будет вернуться, — сказал Суворов. — С инструментами, с людьми. Разобрать завал, посмотреть, что там.

— После проверки, — сказал я. — Сначала — блокпост. Потом — шахты.

— Согласен, — Суворов кивнул. — Проверка через три дня. Нужно успеть.

— Успеем, — я встал, чувствуя, как всё тело ломит. — А сейчас — отдыхать. Завтра с утра на блокпост.

Поздно ночью, когда дождь стих и усадьба погрузилась в сон, я сидел у костра, рассматривая железки.

Четыре камня с рунами лежали на куске ткани, поблёскивая в свете огня. Я брал их по одному, вертел в руках, пытаясь понять, что они значат, как связаны, зачем их искал Хмырь, зачем Коршун. Они были тёплыми, живыми, и когда я клал их рядом, они начинали пульсировать в такт, будто переговаривались.

Руны на всех четырёх были разными, но повторялись — одна и та же система письма, один и тот же язык. Язык Древних. Я пытался сопоставить их с теми, что видел на стенах в шахтах, но не хватало знаний. Система молчала — анализ рун не был предусмотрен её функциями.

— Не спится? — раздался голос Суворова.

Я поднял голову. Граф стоял у палатки, кутаясь в плащ. В руке он держал потрёпанную книгу в кожаном переплёте.

— Не спится, — ответил я. — Иди сюда.

Он подошёл, сел рядом, протянул руки к огню. Книгу положил на колени.

— Всё думаешь о шахтах?

— О них, — я кивнул на железки. — И об этом. Что это? Зачем Хмырю?

Суворов взял один камень, повертел в руках.

— Я нашёл в старых книгах упоминание о таких символах. Это письменность Древних. Говорят, они могли управлять реальностью с её помощью. Строить города, перемещаться между мирами, вызывать существ из других измерений.

— Управлять реальностью?

— Или вызывать то, что лучше не вызывать, — Суворов положил камень на место. — Говорят, они могли открывать двери туда, откуда никто не возвращается.

— Тени? — спросил я, чувствуя, как внутри холодеет.

Суворов помолчал, глядя на огонь. Пламя плясало в его глазах, отбрасывало тени на лицо.

— В старых легендах говорится, что Древние вызвали то, что их уничтожило. Что-то из-за грани мира. И с тех пор это что-то ждёт, когда откроют дверь снова. Ждёт и набирает силу.

— И Хмырь ищет эту дверь?

— Возможно, — Суворов повернулся ко мне. — И мы должны разобраться в этом раньше них.

— Разобраться в чём?

— В том что происходит. Что они ищут. И как это остановить.

— У нас четыре артефакта, — я показал на железки. — Хмырь не успел. Мы опередили.

— Опередили, — согласился граф. — Но Коршун знает, где они. И он будет их искать. А мы должны их защитить.

Я сжал железку в кулаке. Она была холодной, тяжёлой, но я чувствовал, как внутри неё пульсирует что-то живое. И опасное.

— Мы защитим, — сказал я. — Разберём завал, найдём, что там. И тогда…

— И тогда что?

— Тогда посмотрим, кто кого, — я убрал железки за пазуху, рядом с кристаллом, который дядя дал мне. Они легли рядом, и я почувствовал, как они отзываются друг другу — слабым, едва уловимым теплом. — А сейчас — спать. Завтра тяжёлый день.

— Он всегда тяжёлый, — усмехнулся Суворов, поднимаясь. — Спокойной ночи, Михаил.

— И вам.

Где-то в лесу завыл ветер, и мне показалось, что в этом вое есть что-то знакомое. То самое, что мы слышали в шахтах. То, что снилось мне по ночам.

Я встал, бросил в костёр последнее полено. Огонь вспыхнул, осветив усадьбу, палатки, стройку. Гоша-старший и Гоша-младший замерли у ворот, тихо гудя. Где-то в темноте перекликались часовые. Жизнь продолжалась.

— Мы успеем, — сказал я себе. — Успеем построить, успеем понять, успеем защитить.

Но внутри, где-то глубоко, было холодно. Не от ветра. От предчувствия, что время уходит. Что четыре камня на груди — не просто артефакты.

Я пошёл в палатку, но сон не шёл. Всю ночь я ворочался, слушая, как за стеной шумит ветер, и где-то далеко, на севере, воют старые шахты.

Глава 6

Я стоял на краю котлована, глядя, как Гоша-младший размеренно замешивает раствор. Шнеки вращались с монотонным гудением, перемалывая цемент, песок и щебень.

— Седьмая секция, — сказал Хмур, подходя с блокнотом. — Ещё три — и фундамент готов. К вечеру зальём последнюю.

Я присел на корточки, провёл рукой по поверхности. Бетон был ровным, гладким, без трещин и пустот. Система подтвердила: качество выше нормы.

Секция фундамента № 7.

Состав: маго-бетон, армированный стальной арматурой.

Прочность: 110% от проектной.

Схватывание: завершено.

Я задержал ладонь на бетоне ещё на секунду, прислушиваясь к ощущениям. В прошлой жизни я бы просто взял пробу и отвёз в лабораторию. Здесь — положи руку, и система сама расскажет всё, что нужно. Удобно. Жаль только, что претензии от заказчиков она принимать не умеет.

Система, а сколько ещё таких секций? — мысленно спросил я, выпрямляясь и отряхивая колени.

Секций фундамента: 10. Залито: 7. Осталось: 3. Прогнозируемое время завершения работ: 14 часов при текущем темпе.

Четырнадцать часов. Если бы не Гоша-младший, который месил раствор за троих, мы бы провозились ещё дня два. А так — к вечеру фундамент готов. Можно будет начинать стены.

Я глянул на голема. Его шнеки вращались с монотонным гудением, перемалывая очередную порцию цемента, песка и щебня. Раствор выплёскивался в чан густой, однородной массой — без комков, без пузырьков. Идеальный замес. За такой в моём мире любой прораб расцеловал бы, не глядя на глиняную морду.

— Хорошо, — я выпрямился, отряхивая руки. — Ещё неделя — и стены поднимем.

— Неделя? — Хмур усмехнулся, поправляя картуз. — С такими темпами за пять дней управимся. Гоша-младший мешает за троих. Рабочие только успевают опалубку ставить.

— Не расслабляйся, — я покачал головой, глядя на лес, темневший стеной в полуверсте от стройки. — Коршун не успокоится. Он уже один раз пытался поджечь, другой — испортить материалы. В следующий раз может быть хуже.

— Антип и Семён дежурят круглосуточно, — напомнил Хмур. — Сигнальные верёвки по периметру, колокольчики. Никто не пройдёт незамеченным.

— Никто? — я усмехнулся. — А в прошлый раз прошли. Тот парень, Иван, две недели работал у нас, и никто не заметил, пока мы его не поймали.

— Так то свой был, — Хмур помрачнел. — Своих труднее вычислить. А чужого мы теперь сразу увидим.

— Надеюсь, — я посмотрел на небо. Серые тучи тянулись с севера, обещая дождь к вечеру. — Сегодня я ночую в усадьбе. Хочу проверить, как там казармы.

— Понял, — Хмур кивнул. — Я за старшего. Если что — гонца пришлю.

— Смотри, — я хлопнул его по плечу. — И проверь запасы досок. Мы на днях привезли новую партию, надо пересчитать, чтобы потом не искать.

— Сделаю.

Я ещё раз обошёл стройку, проверил, как идут дела. Рабочие уже привыкли к новому темпу: Гаврила командовал у опалубки, Лом таскал доски, Кузьма сидел на бревне, чертил что-то в блокноте. Увидев меня, он махнул рукой:

— Господин! Гляньте, что я придумал!

Я подошёл. Сапёр развернул блокнот — потрёпанный, в масляных пятнах, с выпадающими листами — и показал набросок. На рисунке был изображён план блокпоста, но линии обороны шли не прямыми, а зигзагами, образуя зазубренные выступы.

— Видите? — он ткнул пальцем в одну из линий, затем провёл вдоль. — Если сделать зигзагом, то с любой точки простреливается вся длина стены. Ни одного слепого участка. А подойти к ней можно только по узкому проходу — вот здесь, между выступами. Там мы их и встретим.

Я прищурился, оценивая. В моём мире такие укрепления называли «зубчатыми стенами» или «кремальерными линиями». Использовали редко — дорого, сложно. Но здесь, где магия позволяла заливать бетон любой конфигурации, идея выглядела не просто разумной, а почти гениальной.

— Откуда такие знания? — спросил я, хотя догадывался.

Кузьма усмехнулся, провёл рукой по костылю.

— Кавказ, ваше благородие. Там каждая пядь земли простреливается с трёх сторон. Научишься быстро, если хочешь голову сохранить. Мы в молодости такие штуки ставили — турки заходили в проход, а выйти уже не могли. Хорошая была служба. Пока ногу не оторвало.

Он помолчал секунду, глядя куда-то в сторону, но быстро взял себя в руки.

— Делать будем?

— Обязательно, — я одобрительно кивнул. — Только чтобы фундамент не ослабить. И углы просчитай — там нагрузка будет другая, чем на прямой стене.

— Не ослаблю, — Кузьма спрятал блокнот за пазуху, похлопал по нему ладонью.

В усадьбу я вернулся к вечеру, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в багровые тона.

Дорога от блокпоста заняла больше обычного: лошадь устала, да и я сам едва держался в седле. Три ночи без сна, шахты, диверсанты, надвигающаяся проверка — всё это давило на плечи тяжёлым грузом.

В усадьбе меня встретил запах извести и стук топоров. Казармы росли на глазах: стены первого этажа уже поднялись на три метра, рабочие собирали опалубку для перекрытия. Суворов стоял у чертежей, что-то объяснял Косому.

— Михаил! — граф поднял голову, увидев меня. — Как блокпост?

— Нормально, — я слез с лошади. — Фундамент почти готов. Завтра начинаем стены.

— Хорошо, — Суворов кивнул. — У нас тоже прогресс. Перекрытие зальём послезавтра, если всё пойдёт по плану.

Я прошёл к кухне, где Мирослава возилась с ужином. Увидев меня, она улыбнулась, но в глазах затаилась тревога.

— Вы бледный, — сказала она, протягивая кружку с чаем. — Не спали?

— Некогда, — я взял кружку, сделал глоток. Чай был горячим, с мятой и мёдом; тепло разлилось по груди, разгоняя усталость.

Я хотел сказать что-то ещё, но в этот момент с запада, от блокпоста, донёсся звук. Далекий, но отчётливый — крик. И следом — вспышка, озарившая небо оранжевым.

Я замер, кружка застыла на полпути ко рту.

— Что это? — спросила Мирослава, побледнев.

Я уже бежал к коновязи, хватая поводья.

— На блокпосту пожар!

— Михаил! — крикнул Суворов, но я уже вскочил в седло.

Лошадь рванула с места, и я летел по лесной дороге, чувствуя, как сердце колотится в груди. Небо на западе становилось всё светлее, оранжевое зарево разгоралось, бросая тени на деревья.

— Держись, — прошептал я, пришпоривая коня. — Держись, Гоша.

Дорога заняла двадцать минут вместо часа. Я влетел на стройку, когда огонь уже бушевал вовсю.

Картина была та ещё. Склад, который мы только забили свежими досками, пылал как гигантский костёр. Оранжевые языки лизали небо, искры взлетали выше сосен, и жар чувствовался даже на расстоянии. Дым стелился по земле, забивая лёгкие, выедая глаза. Я спрыгнул с лошади, чуть не подвернув ногу, и рванул к месту, где уже метались рабочие.

— Где Антип? — крикнул я, оглядываясь.

— Здесь я! — часовой выбежал из дыма, весь чёрный, с обожжёнными руками, рубаха на нём тлела на плече. — Подожгли! Кто-то подошёл со стороны леса, пока я обходил периметр! Я… я не успел…

— Воду! — заорал я, хватая первое попавшееся ведро. — Все к воде!

Рабочие уже бежали к колодцу, к бочкам. Гоша-младший, подчиняясь мысленной команде, подхватил чан с раствором и опрокинул на огонь. Раздалось шипение, взметнулось облако пара — на секунду показалось, что справились. Но пламя лишь притихло, а затем взметнулось с новой силой, пожирая свежую древесину с жадностью голодного зверя.

— Не то! — крикнул я, чувствуя, как горло дерет дым. — Песок! Земля! Перекрывайте кислород!

Семён уже тащил мешок с песком, разрывал его над огнём, засыпая тлеющие доски. Я бежал к колодцу, черпал ведро за ведром, передавал по цепочке. Руки горели, в глазах темнело от дыма, но я не останавливался. В голове билась одна мысль: только не стены, только не стены. Стены мы зальём заново, но если огонь перекинется на фундамент — всё, конец.

— Не подходите к стенам! — орал Кузьма, стоя на безопасном расстоянии и указывая, куда сыпать песок. — Сначала склад, потом стены!

Кто-то из рабочих — я не разобрал, кто — схватил меня за плечо, когда я пошатнулся, чуть не упав в огонь. Жар обжёг лицо, и я отшатнулся, вытирая рукавом глаза.

— Командир, отойдите! — голос Хмура пробился сквозь шум.

— Не отойду! — рявкнул я, снова хватаясь за ведро.

Мы тушили, наверное, час. Может, два. Я потерял счёт времени. В какой-то момент огонь начал затихать — Гоша-младший засыпал его землёй, рабочие заливали водой, и пламя, лишённое воздуха, сдавалось, умирало. Последние языки лизали чёрные доски, шипели, бросая в небо клубы пара, и наконец погасли.

Когда всё кончилось, я опустился на землю, тяжело дыша. В лёгких жгло, руки покрылись волдырями, лицо саднило от ожогов. Рядом кто-то кашлял, кто-то ругался, кто-то тихо плакал. Пахло гарью, мокрым пеплом и отчаянием.

— Что… что уцелело? — спросил я, глядя на пепелище.

Я не спал всю ночь. Сидел у догорающего костра, смотрел на пепелище и чувствовал, как внутри закипает злость. Холодная, тягучая, такая, от которой хочется что-то сломать, кого-то ударить. Но я держал себя в руках. Злость — плохой советчик. Она туманит разум, заставляет принимать неверные решения. А Коршун только этого и ждёт.

К утру небо посветлело, и я смог оценить ущерб.

Склад превратился в груду обгоревших досок, чёрных, рассыпавшихся в труху при прикосновении. Стены уцелели — Гоша вовремя засыпал их землёй, и огонь не перекинулся. Но запасы… запасы были серьёзно подорваны.

— Хмур, — позвал я, когда гоблин вышел из палатки, красный от недосыпа. — Докладывай.

Он подошёл, развернул мокрый лист, на котором карандашом были нацарапаны цифры.

— Сгорело сорок процентов досок. Точнее, из трёхсот, что мы привезли, осталось сто восемьдесят. Остальное — пепел.

— Инструменты?

— Уцелели. Они были в другой стороне склада, огонь не дошёл.

— Цемент, известь?

— Целы. Под навесом, в бочках.

Я выдохнул. Могло быть хуже. Намного хуже.

— Задержка?

— Дня три, — Хмур покачал головой. — Пока новые доски привезём, пока обработаем… Если, конечно, найдём, где взять.

— Найдём, — я поднялся, чувствуя, как ноют мышцы. — Кто?

— Семён видел фигуру, — Хмур кивнул в сторону разведчика, который сидел у костра, перевязывая обожжённую руку. — Говорит, один человек, в сером, ушёл в лес. Не догнали — темно было.

Я подошёл к Семёну. Тот поднял голову: глаза усталые, но цепкие.

— Что видел?

— Человек, — ответил он. — Невысокий, коренастый. Бежал быстро, знал тропы. Я за ним — метров сто, потом он свернул, и я его потерял.

— Тот же, что в прошлый раз?

— Не знаю, — Семён поморщился. — В темноте не разобрать. Но походка похожа.

Я выпрямился, оглядел стройку. Рабочие уже начали расчищать пепелище, кто-то таскал уцелевшие доски, кто-то разбирал обгоревшие.

— Хмур, — сказал я, принимая решение. — Срочно в город, к Ермилу. Нужны доски. Скажи, пусть даёт в долг, если надо. Я потом расплачусь.

— А если откажет? — спросил гоблин. — Слухи о проверке по городу ходят. Купцы нервничают.

— Не откажет. Ермил свой, он поймёт.

— Понял, — Хмур кивнул, полез в повозку. — К вечеру вернусь.

— Живо.

Гоблин уехал, а я остался на стройке, глядя на пепелище. Коршун нанёс удар. Удачно, точно, в самое слабое место. Теперь у нас меньше досок, меньше времени, меньше шансов успеть к проверке.

— Ничего, — сказал я себе. — Мы ещё повоюем.

Хмур вернулся к вечеру, когда солнце уже садилось за деревья. Всё это время я сидел на бревне у ворот, глядя на дорогу, и мысленно перебирал варианты. Если Ермил откажет — поеду к Воронцову. У военных должны быть свои запасы. Но капитан и так помогал, сколько мог. Легко ли ему будет объяснять начальству, куда делись казённые доски? Вряд ли. Значит, Ермил должен согласиться. Должен. Потому что если нет — мы не успеем. А если не успеем — Лютогор получит то, за чем охотится.

Повозка показалась из-за поворота, когда я уже начал терять надежду. Лошадь шла шагом, тяжело дыша, но возок был доверху нагружен досками. Свежими, пахнущими смолой, аккуратно уложенными. Хмур сидел на облучке, уставший, но довольный. Увидев меня, он привстал, помахал рукой.

Я выдохнул. Пронесло.

— Есть! — крикнул он, спрыгивая на землю. — Ермил дал. Сказал, передай Михаилу: я с ним. Но пусть поторопится.

— Что значит — поторопится? — спросил я, помогая разгружать.

Хмур понизил голос, оглядываясь.

— Лютогор людей подсылает. Ходят по городу и сбивают цены. Ермил говорит: если так пойдёт, через месяц все купцы будут на стороне Гильдии.

— А сейчас?

— Сейчас держатся. Но надолго ли? — гоблин развёл руками. — Ермил свой, он помнит, как ты ему помог. Но другие… другие будут смотреть на деньги.

— Понял, — я кивнул. — Значит, нужно сдать блокпост до того, как они переметнутся.

— Вот именно, — Хмур похлопал по доскам. — Так что давай, командир. У нас три дня.

Я оглядел стройку. Рабочие уже начали ставить новые доски, Гоша-младший мешал раствор, Гоша-старший трамбовал. Темп не снижался, но я чувствовал — мы на пределе.

— Три дня, — повторил я. — Успеем.

— Надеюсь, — Хмур вздохнул. — А то Лютогор только этого и ждёт.

В усадьбу я вернулся только на следующий день, когда стройка на блокпосту вошла в ритм.

Казармы росли. Рабочие заливали перекрытие. Гоша-старший, которого я оставил здесь, трамбовал бетон.

Я стоял в стороне, наблюдая за ней. Её руки двигались медленно, плавно. Там, где они проходили, бетон начинал светиться слабым серым светом — неуловимым, призрачным. Структура уплотнялась, становилась однороднее, твёрже. Я видел, как мелкие пузырьки воздуха выдавливались наружу, как поверхность приобретала металлический блеск.

— Она талант, — сказал Суворов, подходя сзади. — Если так пойдёт, через год сможет укреплять стены. Не только фибру делать, а целые блоки бетона окаменять.

— Не торопи её, — ответил я, не отрывая взгляда. — Пусть сначала освоится. Дар у неё сильный, но нестабильный. Если перегрузить, может сорваться.

— Ты в этом разбираешься? — граф усмехнулся.

— Немного, — я пожал плечами. — У меня тоже дар. Не такой, как у неё, но похожий. Земля, камень, бетон.

— Она на тебя смотрит, — Суворов понизил голос. — Ты заметил?

Я промолчал. Заметил, конечно. Но что тут скажешь? У меня нет времени. Стройка, проверка, Коршун, шахты — всё это требует внимания, сил, нервов.

— Она хорошая девушка, — продолжил Суворов. — И дар у неё редкий. Если его развить…

— Потом, — отрезал я. — Сначала блокпост. Потом — шахты. Потом — всё остальное.

Суворов покачал головой, но ничего не сказал. Отошёл к чертежам.

Я подошёл к Мирославе. Она подняла голову, улыбнулась.

— Как там на блокпосту?

— Нормально, — я присел рядом. — Пожар потушили, доски новые привезли. Завтра стены начнём.

— Я слышала, — она отвела взгляд. — Хмур говорил, когда за досками ездил.

— Не бойся, — сказал я. — Справимся.

Она помолчала, потом спросила тихо:

— А в шахтах… там страшно было?

Я задумался. Страшно? Да. Тот вой, зелёный свет, обвал — всё это было страшно. Но не так, как она думает.

— Было, — ответил я честно. — Но мы справились.

— Вы всегда справляетесь, — она подняла на меня глаза. — Я иногда думаю… вы не боитесь? Ничего?

— Боюсь, — я усмехнулся. — Только виду не подаю. Если командир боится, люди вокруг перестают в него верить.

— А вы верите? — она положила руку мне на плечо.

Я почувствовал тепло её ладони даже сквозь рубаху. На секунду, совсем короткую, захотелось закрыть глаза, расслабиться, забыть про стройку, про Коршуна, про всё. Но я не мог.

— Верю, — сказал я, и она убрала руку.

Улыбнулась смущённо. Я отвёл взгляд.

— Мне пора, — сказал я, поднимаясь. — На блокпосту дел много.

— Возвращайтесь, — она проводила меня взглядом.

На блокпост я вернулся затемно. Стройка замерла: рабочие спали, только часовые ходили по периметру да голем гудел у входа. Я сидел у костра, пил горький чай и думал.

О том, что проверка через два дня. О том, что доски мы достали, но времени в обрез. О том, что Коршун нанёс удар, и следующий может быть ещё сильнее.

— Михаил! — раздался голос от ворот.

Я поднял голову. Сыч вынырнул из темноты, бесшумно, как всегда. Но в этот раз он был взволнован: дышал тяжело, лицо бледное, одежда в грязи.

— Что случилось? — я встал.

— В городе слухи, — Сыч присел к костру, протянул руки к огню. — Распускают слухи.

— Какие?

— Говорят, что ты строишь блокпост из некачественных материалов. Что бетон рассыпается, доски гнилые, арматура тонкая.

— Это ложь, — я сжал кружку.

— Я знаю, — Сыч кивнул. — Но губернская канцелярия может прислать внеплановую проверку. Сегодня в управе говорили — Коршун уже подсуетился, документы подал. Жалобу от имени купцов.

— Когда проверка?

— Послезавтра, — Сыч понизил голос. — Я слышал разговор. Илья Ильич был против, но Брянчанинов настоял. Сказал, это приказ из губернии.

Я стиснул кружку. Послезавтра. Это на день раньше, чем мы рассчитывали.

— Лютогор, — сказал я.

— Или Коршун, — Сыч пожал плечами. — Какая разница? Они хотят, чтобы вы отвлеклись на проверку и не успели сдать объект. А если найдут нарушения…

— То штраф, отзыв лицензии, уголовное дело, — закончил я. — Я знаю.

— Что делать будем? — спросил Сыч.

Я помолчал. В голове крутились цифры, сроки, объёмы. Три дня на то, чтобы закончить стены. Два дня на проверку. Если они приедут раньше…

— Готовиться, — сказал я. — Сделаем всё идеально. Каждый шов, каждый угол. Пусть ищут — не найдут.

— А если всё же найдут? — Сыч посмотрел на меня. — Коршун может подкинуть что-то. Он же уже один раз подменил материалы.

— Не подкинёт, — я покачал головой. — Теперь мы всё проверяем. Каждый мешок, каждую бочку. И охрана усилена.

— Надеюсь, — Сыч поднялся. — Я ещё узнаю, кто из чиновников приедет. Может, удастся перекупить.

— Не надо, — я остановил его. — Если мы начнём давать взятки, Лютогор получит ещё один козырь. Будем играть чисто.

— Как скажешь, — Сыч кивнул и растворился в темноте.

Я остался у костра, глядя на огонь. Три дня. Три дня, чтобы сделать всё идеально. И чтобы Коршун не успел нанести новый удар.

Утром я собрал всех на блокпосту.

Рабочие стояли полукругом у входа в палатку: кто-то ещё жевал хлеб, кто-то протирал глаза. Хмур, Гаврила, Лом, Кузьма — все смотрели на меня.

— Послезавтра, — сказал я, — будет проверка. Губернская канцелярия пришлёт людей, чтобы оценить качество работ.

— Проверка? — Гаврила нахмурился. — Мы же ещё не закончили!

— Знаю, — я поднял руку. — Поэтому в ближайшие три дня работаем без остановки. Стены должны быть готовы. Каждый шов, каждый угол — идеально.

— А если не успеем? — спросил Лом.

— Успеем, — ответил я. — Гоша-младший мешает раствор, Гоша-старший трамбует, мы заливаем. Всё по плану.

— А доски? — напомнил Хмур. — Мы же половину потеряли.

— Ермил дал новые, — я кивнул в сторону штабеля. — Их хватит. Если будем работать быстро.

Кузьма, стоявший в стороне, опираясь на костыль, подал голос:

— А стены? Они же должны схватиться. Три дня — мало.

— Маго-бетон схватывается за сутки, — ответил я. — К проверке они будут готовы.

— Если, конечно, Коршун не подкинет ещё какую-нибудь пакость, — буркнул Антип.

— Не подкинёт, — я покачал головой. — Теперь мы всё проверяем. Каждый замес — через моё «чувство камня». Каждую бочку — через Семёна. Охрана круглосуточная.

— А если всё же подкинёт? — спросил Хмур.

— Мы будем готовы, — я обвёл всех взглядом. — Мы не сдадимся. Мы не сломаемся. Мы сдадим этот блокпост в срок, и Лютогор останется с носом.

— Сделаем, — сказал Гаврила.

— Сделаем, — повторили рабочие.

Я кивнул, и стройка ожила. Гоша-младший загудел, замешивая раствор и рабочие взялись за доски.

Я остался у костра, глядя на их работу. Хмур подошёл, присел рядом.

— Успеем?

— Должны, — ответил я. — Если не сдадим блокпост в срок — штраф, отзыв лицензии, уголовное дело. Лютогор этого и ждёт.

— А если сдадим?

— Тогда он опозорится. И мы получим право на новые тендеры.

— Хорошо бы, — Хмур вздохнул. — А то мне надоело воевать. Хочется просто строить.

— Ещё построим, — я хлопнул его по плечу. — Обязательно построим.

Гоблин ушёл к рабочим, а я остался один. Достал кристалл — тот самый, что дядя дал. Он тускло пульсировал голубым светом, и я смотрел на него, думая о том, что происходит в этом мире.

Стройка, диверсии, проверки, шахты, Коршун, Лютогор — всё это было частью большой игры. И я в этой игре был пешкой. Но пешкой, которая может стать ферзём.

— Ничего, — сказал я себе. — Мы ещё повоюем.

Убрал кристалл, достал железки. Четыре камня с рунами лежали на ладони, тёплые, живые. Я пересчитал их — раз, два, три, четыре. Все на месте.

— Что ты там ищешь, Хмырь? — спросил я у ночи.

Ночь не ответила. Только ветер завыл в лесу, и в этом вое я услышал что-то знакомое. Тот самый, низкий, протяжный вой, который мы слышали в шахтах.

Я замер, вслушиваясь. Вой приближался, нарастал, потом затихал. И снова — ближе, чем в прошлый раз.

— Что это? — прошептал я, сжимая железки.

Тишина. Только ветер шуршит в траве да где-то далеко ухает сова. Подождал ещё минуту, другую. Ничего. Только сердце колотится в груди, да руки дрожат от напряжения.

Убрал железки за пазуху, встал. Костёр догорал, угли тлели красным. Засыпал их землёй, чтобы не привлекать внимания. Потом пошёл к палатке, оглядываясь на лес. Там, в темноте, кто-то был. Или что-то. И оно ждало.

— Завтра, — сказал я себе. — Завтра будет новый день.

Лёг на топчан, закрыл глаза. В голове крутились мысли — о стройке, о проверке, о Коршуне. И о вое, который становился всё ближе. Достал железки, положил под подушку. Они были тёплыми, и я чувствовал, как от них исходит спокойствие. Или это только казалось?

За стенами палатки выл ветер. Или не ветер. Я уже не знал.

Глава 7

К полудню небо прояснилось, и холодный ветер, дувший всю ночь, наконец стих. Я стоял у ворот блокпоста, кутаясь в плащ, и смотрел на дорогу, которая тянулась к городу, петляя между сосен. За спиной замерли Гоша-старший и Гоша-младший — я специально поставил их на видное место, чтобы комиссия сразу увидела: здесь работают не только люди, но и магия. Глиняные фигуры возвышались по бокам от ворот, как стражи, и их мерный гул разгонял тишину.

— Едут, — сказал Семён. Он сидел на дереве наблюдателем, а я даже не заметил, когда он успел туда забраться.

Я прищурился, всматриваясь в даль. На дороге показались две повозки — крытые, казённые, с гербом губернии на дверцах. Лошади шли шагом, возницы в синих кафтанах правили аккуратно, будто везли хрупкий груз. Впрочем, так оно и было. Чиновничья спесь — штука хрупкая, её легко разбить неосторожным словом.

— Ну, здравствуй, проверка, — пробормотал я. — В прошлой жизни я таких комиссий перевидал. Приходят, смотрят, качают головами, уходят. А ты потом спину не разгибаешь, строча отчёты.

В прошлой жизни меня такие визиты бесили. Здесь нервы были на пределе. Потому что там комиссия искала взятку. А здесь — мою голову.

Повозки остановились в двадцати шагах от ворот. Из первой выбрался сухой, высокий мужчина в сюртуке — седые виски, острое лицо, глаза холодные, цепкие, как у охотника, выслеживающего дичь. За ним вылез молодой помощник с блокнотом и чернильницей на поясе, похожий на вышколенного пса, готового записывать каждое слово хозяина. Из второй повозки не спеша вылез техник — коренастый, с руками в мозолях, в засаленном фартуке. Он нёс деревянный ящик, из которого торчали стеклянные трубки и медные наконечники, и я сразу понял: этот знает своё дело.

Я шагнул вперёд.

— Господин Ветров? — чиновник окинул меня взглядом, задержался на лице, потом на руках, испачканных цементом. Его губы чуть дрогнули — кажется, он ожидал увидеть кого-то более… представительного. — Надворный советник Стрешнев, губернская канцелярия. Провожу внеплановую проверку качества работ.

— Добро пожаловать, — я кивнул, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Всегда пожалуйста. Покажу всё, что нужно. У нас скрывать нечего.

Стрешнев скривился, будто я сказал что-то неприличное. Его помощник что-то быстро записал в блокнот.

— Мы будем строги, но справедливы, — чиновник достал из портфеля плотную папку с бланками. — Господин Лютогор настоятельно просил обратить внимание на качество материалов и соблюдение строительных норм. Нарушения, даже незначительные, будут зафиксированы и переданы в губернскую канцелярию.

«Настоятельно просил». Интересно, сколько золотых стоит такая «настоятельная просьба»? В прошлой жизни я бы сказал, что это пахнет на несколько сотен тысяч. Здесь — не знаю. Но сумма наверняка внушительная.

— Я не против, — я развернулся, показывая на стройку. — Прошу. Только осторожнее: у нас ещё не везде опалубку сняли.

За спиной послышались шаги — подошёл Суворов, приехавший с утра помочь с документами. Граф был при параде — в чистом сюртуке, при сабле, с выправкой, заставившей Стрешнева на секунду замереть. Старый военный умел производить впечатление.

— Господин надворный советник, — Суворов протянул папку. — Вот полный пакет документов: контракт, смета, сертификаты на материалы, акты промежуточной приёмки, подписанные городским головой. Всё в порядке. Можете проверить каждую бумагу.

Стрешнев взял папку, пробежал глазами по листам. Его лицо не выражало ничего, но я заметил, как дёрнулась бровь, когда он увидел подпись Ильи Ильича на актах. Помощник заглядывал через плечо, сверяясь со своим списком.

— Документы в порядке, — процедил Стрешнев, закрывая папку. — Перейдём к осмотру. Надеюсь, качество материалов не разойдётся с цифрами в сертификатах.

— Не разойдётся, — я усмехнулся. — У нас ведь стройка, а не бумажная фабрика.

Мы пошли по периметру. Техник — его звали Семён Иванович, я узнал позже, когда он представился — открыл ящик, достал странный прибор: длинная медная ручка, на конце магический кристалл, который слабо светился голубым. Он подходил к стенам, прикладывал прибор, смотрел на свечение, что-то записывал в блокнот.

— Это что за штука? — спросил я, когда он проверял третью секцию.

Семён Иванович поднял голову, удивившись, что кто-то интересуется.

— Детектор плотности. Кристалл реагирует на однородность структуры. Если внутри пустоты или трещины — свечение меняется. Старая разработка, ещё из Императорской академии.

— Дорогая?

— Очень, — он усмехнулся, поглаживая прибор. — Мне её выдали под расписку. Если сломаю — полжизни отрабатывать.

Я представил, сколько может стоить такая игрушка, и присвистнул. В моём мире были ультразвуковые толщиномеры, но здесь, обходились магией.

Стрешнев шёл следом, цепким взглядом выискивая изъяны. Он останавливался у каждой стены, щупал швы, заглядывал в углы. Помощник семенил за ним, записывая каждое замечание.

— Здесь шов неровный, — чиновник ткнул пальцем в стык между блоками. — И здесь угол отклонён от проектного. Смотрите, — он повернулся к помощнику, — записывайте: секция третья, восточная стена, отклонение угла… на глаз — миллиметра три.

Я подошёл, посмотрел. Шов был ровным — ну, может, на пару миллиметров глубже, чем следовало. Угол тоже в пределах нормы. Я знал каждый сантиметр этой стройки, каждую секцию заливал сам.

— Это технологические допуски, — сказал я спокойно. — Они не влияют на прочность. В контракте указано, что отклонение до пяти миллиметров допустимо. Можете проверить.

— Пять миллиметров? — Стрешнев приподнял бровь. — Вы уверены?

— Могу показать пункт, — Суворов уже раскрыл папку, нашёл нужную страницу. — Вот, статья двенадцать, параграф три. «Допустимые отклонения — не более пяти миллиметров на погонный метр».

Чиновник взял бумагу, прочитал, скривился. Его помощник что-то зашептал на ухо, но Стрешнев отмахнулся.

— Хорошо. Допустим.

Семён Иванович тем временем подошёл к свежезалитой стене, приложил прибор. Кристалл засветился ярче, загудел — ровно, чисто, без помех. Я затаил дыхание, хотя и знал, что всё в порядке. Нервы всё равно были на пределе — слишком многое зависело от этого осмотра.

Техник поводил прибором вдоль стены, меняя угол, проверяя несколько точек. Потом выпрямился, снял очки.

— Прочность выше нормы на двадцать процентов, — доложил он, заглядывая в свои записи. — Камень однородный, пустот нет. По всем показателям — отлично.

Стрешнев поморщился, будто ему сообщили неприятную новость. Он явно рассчитывал на иное.

— Этого недостаточно, — сказал он, обводя стройку взглядом. — Визуальный осмотр и показания приборов — это не всё. Мы должны проверить прочность на сжатие, на излом. В лабораторных условиях.

— Лабораторных? — я усмехнулся. — Господин надворный советник, вы серьёзно предлагаете везти бетонные блоки в губернию, ждать неделю, пока их проверят? У меня сроки, контракт, штрафные санкции.

— Это ваши проблемы, — холодно ответил Стрешнев.

— Нет, — я покачал головой. — Это ваши проблемы. Если вы задержите приёмку, я подам жалобу в губернскую канцелярию на незаконные действия проверяющих. У меня есть все документы, свидетели. И адвокат в городе, который уже ждёт моего сигнала.

Чиновник побледнел. Помощник замер с пером наготове.

— Могу предложить показательные испытания, — сказал я, смягчая тон. — У нас есть образцы бетона, которые вы можете проверить любым способом. Прямо здесь, прямо сейчас.

— Каким образом? — Стрешнев насторожился.

— Есть у меня одна идея, — я повернулся к Кузьме, стоявшему в стороне, опираясь на костыль. — Кузьма, ты готов?

Сапёр кивнул, заковылял к воротам.

— Таран ждёт с утра. Капитан Воронцов обещал, если понадобится. Он уж заждался, поди.

— Таран? — Стрешнев побледнел ещё больше. — Вы хотите бить по стенам тараном?

— Не по стенам, — я покачал головой. — По образцам. У нас есть готовые блоки, которые мы не использовали в строительстве. Если они выдержат удар тарана — значит, прочность выше всяких норм. Если нет… — я развёл руками, — тогда можете составлять акт. И объяснять, почему вы сорвали государственный заказ из-за своей… въедливости.

Чиновник посмотрел на меня, потом на Суворова, потом на техника. Семён Иванович пожал плечами — дескать, метод нестандартный, но наглядный.

— Это… нестандартно, — выдавил Стрешнев.

— Зато наглядно, — усмехнулся Суворов. — И быстрее, чем ждать лабораторных испытаний. К тому же, — он достал из папки ещё одну бумагу, — вот разрешение военного ведомства на проведение таких испытаний. Капитан Воронцов позаботился.

Стрешнев взял бумагу, прочитал. Его лицо вытянулось.

— Хорошо, — сказал он после долгой паузы. — Давайте ваш таран.

Таран подкатили к воротам через полчаса.

Это была массивная деревянная конструкция на колёсах, с железным наконечником, подвешенным на цепях. Такие использовали в старых крепостях для выбивания ворот. Воронцов, приехавший вместе с тараном, лично командовал солдатами, тащившими его по размокшей дороге. Капитан был в парадной форме, начищенной до блеска, и выглядел так, будто собрался не на испытания, а на военный парад.

— Господин Ветров, — капитан кивнул мне, спрыгивая с лошади. — Сказали, нужна тяжёлая артиллерия. Я привёз. Воронцов, — он представился чиновникам, — командир гарнизона Зареченска. Буду наблюдать за испытаниями.

— Спасибо, — я пожал ему руку. — Надеюсь, это не придётся использовать в бою. Только в мирных целях.

— Только в мирных, — усмехнулся Воронцов, покосившись на комиссию. — Устраиваем показательные выступления. Чтобы господа из губернии видели, как в провинции работают.

Стрешнев сделал вид, что не расслышал. Семён Иванович тем временем установил приборы на штатив, направил их на бетонный блок, который мы заготовили с вечера. Блок был размером метр на метр, толщиной в полметра — такой же, как в стенах. Я сам заливал его, добавляя ману, чтобы прочность была максимальной.

— Готовы? — спросил Стрешнев, когда всё установили.

— Да, — я кивнул Воронцову.

Капитан скомандовал, и солдаты откатили таран на десяток шагов. Потом разогнали, навалившись плечами. Железный наконечник ударил в блок — глухой, тяжёлый звук разнёсся по стройке, отдаваясь в груди.

Блок стоял. Ни трещины, ни скола. Только мелкая пыль посыпалась с поверхности.

— Ещё! — крикнул Стрешнев, и в голосе его прозвучал азарт. Кажется, он уже забыл, что хотел провалить проверку, и увлёкся зрелищем.

Солдаты откатили таран снова, разогнали сильнее. Второй удар — блок качнулся, но устоял. На поверхности появилась мелкая трещина, но блок не разрушился. Я подошёл ближе, провёл рукой — структура держалась.

Образец: маго-бетон, армированный. После двух ударов тараном: прочность снижена на двадцать процентов, структура стабильна.

— Хорошо, — сказал я вслух, возвращаясь на место. — Продолжаем.

Техник склонился над приборами, что-то записал, покачал головой — то ли удивлённо, то ли одобрительно.

— Третий удар! — скомандовал Воронцов, и в голосе его зазвучал кураж.

Таран ударил в третий раз. Трещина расширилась, пошла паутиной, но блок остался целым. Я снова провёл рукой.

Образец: маго-бетон, армированный. После трёх ударов тараном: прочность снижена на тридцать процентов, структура стабильна. Разрушение не наступит ещё минимум при двух аналогичных ударах.

— Устраивает? — я повернулся к Стрешневу.

Чиновник смотрел на блок, на техника, на приборы. Лицо его было бледным, но он держался. Помощник замер с открытым ртом, забыв записывать.

— Что скажете? — спросил он у Семёна Ивановича.

Техник поднял голову, снял очки. На лице его было написано профессиональное уважение.

— Прочность соответствует военным нормативам. Даже выше, — он показал записи. — Такой бетон выдержит осадную артиллерию. Я таких результатов не видел даже в столице, в Императорской академии. Если, конечно, — он покосился на меня, — господин инженер не против, что я это говорю.

— Не против, — я усмехнулся. — Мне скрывать нечего.

Стрешнев помолчал, потом кивнул, будто делая над собой усилие.

— Я должен доложить, — сказал он. — Но, насколько я вижу, вы не нарушили ни одного пункта контракта. Более того, качество работ превышает заявленное.

— Докладывайте, — я кивнул. — У нас есть копии всех документов, акты приёмки, показания приборов. Если понадобятся новые испытания — милости просим. Приезжайте хоть каждую неделю.

Чиновник собрал бумаги, сунул в портфель. Его помощник, всё это время молча записывавший, поднял глаза, посмотрел на меня с любопытством — в первый раз за всё время без враждебности.

— Господин Ветров, — Стрешнев замялся. — Я… я передам, что проверка прошла удовлетворительно.

— Спасибо, — я протянул руку.

Он пожал её — вяло, но без враждебности. Даже кивнул чуть заметно, будто признавая моё право на существование.

Когда помощники собирали приборы, а солдаты откатывали таран, я отвёл Стрешнева в сторону, к воротам.

— Господин надворный советник, — сказал я, понижая голос. — Передайте Лютогору.

Он насторожился, подобрался.

— Что передать?

— Я строю по закону, — я посмотрел ему в глаза. — Если он хочет проверить ещё раз — милости просим. Пусть приезжает хоть каждый день. Но пусть не тратит время на фальшивые проверки и подставных диверсантов. У меня стройка, сроки горят, и я не намерен отвлекаться на ерунду.

Стрешнев побледнел. Я видел, как дёрнулась его щека, как сжались кулаки под сюртуком. Но он взял себя в руки — чиновничья выучка.

— Я не понимаю, о чём вы, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Понимаете, — я усмехнулся. — И диверсант, которого мы поймали, тоже всё понимает. Он уже дал показания капитану Воронцову. Если понадобится, мы передадим их в губернскую канцелярию. И тогда Лютогору придётся отвечать на вопросы не только о качестве моих строек, но и о методах конкурентной борьбы.

Стрешнев молчал. Я видел, как он просчитывает варианты, взвешивает риски.

— Передайте Лютогору, — продолжил я. — Я не враг. Я просто строю. Если он оставит меня в покое — я оставлю его. Если нет… — я развёл руками. — Тогда посмотрим, у кого крепче нервы.

Чиновник посмотрел на меня долгим взглядом. Что-то в его глазах мелькнуло — уважение? Зависть? Или просто усталость человека, который слишком долго работает на тех, на кого не стоит.

— Передам, — сказал он после паузы. — Но предупреждаю: господин Лютогор не из тех, кто отступает. У него большие связи в губернии, и он привык добиваться своего.

— Я тоже не из тех, кто отступает, — ответил я. — И у меня, знаете ли, тоже есть связи. И есть команда, которая верит в то, что делает. Это дороже любых связей.

Он кивнул, развернулся и пошёл к повозке. На полпути обернулся:

— Удачи вам, господин Ветров.

— Спасибо, — сказал я. — И вам не хворать.

Повозки тронулись, и я стоял у ворот, глядя им вслед, пока они не скрылись за поворотом, не растворились в сосновом лесу.

— Пронесло? — спросил Хмур, подходя сзади. Гоблин выглядел так, будто только что разжал зубы, вцепившиеся во что-то очень ценное. Он вытирал пот со лба грязным рукавом.

— Пронесло, — я выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи, как расслабляются мышцы спины, о которых я и не знал, что они зажаты. — Но это только начало. Лютогор не успокоится.

— Ты хорошо держался, — сказал Суворов, подходя с папкой. Граф выглядел довольным — такого выражения я у него не видел со времён победы над Хмырём. — Теперь у нас есть официальный акт проверки. Если будут новые претензии — сможем ссылаться на этот документ. Лютогор дважды не сунется.

— Акт? — я удивился. — Они оставили?

— Техник оставил, — граф показал бумагу, исписанную аккуратным, каллиграфическим почерком. — Вот, подпись Стрешнева, печать губернской канцелярии. Всё по форме. Здесь указано, что нарушения не выявлены, качество соответствует норме, прочность превышает проектные показатели. И даже рекомендация — рекомендовать подрядчика для дальнейших государственных заказов.

— Рекомендация? — я взял документ, пробежал глазами. Сухой, казённый язык, цифры, параграфы. Но в конце — главное: «Претензий к подрядчику не имею. Работы выполнены на высоком уровне. Рекомендую к дальнейшему сотрудничеству». — Это он от себя добавил?

— Похоже, — Суворов усмехнулся. — Видимо, вы произвели на него впечатление.

— Кузьма, — я повернулся к сапёру, который ковылял к нам, опираясь на костыль. — Спасибо за таран. Воронцов хорошо постарался. Я перед ним в долгу.

Кузьма усмехнулся, остановился, перевёл дух.

— Капитан сказал, что должен вам, — он перевёл дыхание. — За то, что помогли с казармами для его солдат. За то, что не забыли старых солдат. Теперь, говорит, квиты.

— Передайте, что я его должником не считаю, — сказал я. — Мы теперь союзники. А союзники друг другу не должны — они просто помогают.

Кузьма кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое. Уважение. Или благодарность за то, что его, старого сапёра с костылём, не списали в утиль.

— Передам, — сказал он и, ковыляя, пошёл к своим. Я смотрел ему вслед и думал, что в этом мире, оказывается, есть место не только интригам и войнам, но и простой человеческой благодарности.

Я собрал рабочих у входа в палатку. Их было человек пятнадцать — Гаврила, Лом, те, кто пришёл недавно, и те, кто работал с первого дня. Все смотрели на меня с тревогой и надеждой. Кто-то ещё держал в руках инструменты, не успев отложить. Гоша-старший и Гоша-младший замерли за моей спиной, и их гул создавал фон, который успокаивал — даже в такой момент.

— Проверка пройдена, — сказал я, и по рядам пробежал вздох облегчения. — Комиссия уехала. Претензий нет. Более того, — я поднял акт, — они оставили рекомендацию для губернской канцелярии.

— Слава богу! — выдохнул Гаврила, крестясь широким крестом. — А то я уж думал, сейчас начнут… эти… бумажки писать.

— Не расслабляйтесь, — я поднял руку. — Работа продолжается. Нам нужно догнать график — из-за пожара мы потеряли два дня. Лютогор не успокоится, следующая проверка может быть в любой момент.

— Догоним, — сказал Лом. — С големами-то быстро. Они не пьют, не едят, не жалуются. В отличие от некоторых, — он покосился на Гаврилу.

— А я и не жалуюсь! — возмутился тот. — Я только сказал, что каша сегодня пересолена.

— Будет вам, — я усмехнулся. — Догоним. И ещё те, кто честно работает, получат премию к сдаче объекта, — сказал я. — Немного, но я обещаю: если сдадим в срок, добавлю ещё. И отдельно — тому, кто проявит себя на следующей неделе. У нас ещё много работы.

— Пятнадцать серебряных? — переспросил кто-то в толпе, молодой парень Фома, пришедший недавно и всё ещё не веривший своему счастью.

— Пятнадцать, — подтвердил я. — И премия за особые заслуги — тем, кто покажет себя. Я своих слов на ветер не бросаю.

— А те, кто думает, что можно саботировать? — спросил Гаврила, и голос его был серьёзен. Он тоже помнил того парня, который поджигал склад.

Я посмотрел на него.

— Пусть уходят сейчас. Я не держу. Но если остаются — работают честно. Диверсий, воровства, халтуры не потерплю. Поймаю — передам жандармам.

Тишина. Рабочие переглядывались, но никто не двинулся с места. Даже Фома, который мог бы испугаться, стоял твёрдо.

— Значит, все остаются? — спросил я.

— Все, — ответил за всех Гаврила. — Мы с вами, командир. До конца. Мы это уже проходили — и Хмыря били, и пожар тушили. И Лютогора вашего переживём.

— Тогда за работу, — я кивнул. — Нам нужно догнать график. Завтра начинаем заливку второй секции стен. Гоша-младший — на замес, Гоша-старший — на трамбовку. Гаврила, ты за опалубкой.

— Сделаем, — Гаврила козырнул, и это выглядело почти по-военному.

Рабочие разошлись, и стройка ожила. Гоша-младший загудел, замешивая раствор, его шнеки завращались с привычным шумом. Гоша-старший застучал трамбовкой, заскрипели доски, застучали молотки. Я стоял у ворот, смотрел и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое. Не гордость — что-то другое. Уверенность. В себе, в команде, в том, что мы делаем.

— Хорошие у тебя люди, — сказал Суворов, подходя сзади.

— Хорошие, — согласился я. — И мы их не подведём.

— Не подведём, — граф положил руку мне на плечо. — А теперь иди отдыхай. Ты не спал всю ночь, готовясь к проверке. Я за старшего. Если что — разбужу.

Я хотел возразить, но понял, что он прав. Глаза слипались, руки дрожали от усталости, и в голове гудело, будто я сам принял на себя удар тарана. В прошлой жизни я мог работать сутками, но там была кофеиновая поддержка. Здесь — только воля.

— Ладно, — сказал я. — Пару часов. Потом вернусь.

— Возвращайся, — Суворов усмехнулся. — Я пока тут порядок наведу. И с Кузьмой поговорю — у него ещё идеи по укреплению есть.

Пошёл в палатку, но не лёг. Семён принёс письмо в палатку, сказал, что гонец ждал у ворот, пока шла проверка, и отдал только когда повозки скрылись. Гонец был свой, из тех, кого дядя держал в городе для экстренной связи.

Я развернул лист. Бумага плотная, дорогая, с гербом Ветровых — я узнал его по книгам, которые дал мне Суворов. Орёл с расправленными крыльями, держащий в когтях молнию. Почерк торопливый, но разборчивый. Тот же, что и в конце второго тома.

«Михаил. Проверку ты прошёл. Молодец. Я знал, что ты справишься. Но Лютогор готовит новый удар. Он не успокоится, пока не уничтожит тебя. Не потому, что ты ему мешаешь — потому что ты доказал, что он может проиграть. А этого его покровители не простят. Береги своих людей — он ударит по самому слабому звену. Иван Ветров».

Я перечитал дважды. Потом в третий раз. Слабые звенья. У нас их было немного: рабочие, которых мы наняли недавно, могли быть подставными. Хмур, который постоянно на виду, слишком заметен. Мирослава, которая почти беззащитна в усадьбе, если кто-то проберётся.

И Сыч... Я вдруг понял, что не видел его уже два дня. Обычно он появлялся каждый вечер, приносил новости. Но вчера его не было. И сегодня — тоже. С тех пор как я вернулся с блокпоста, он не показывался.

— Семён! — крикнул я.

Разведчик заглянул в палатку. Он был в своей обычной одежде, но я заметил, что нож на поясе — боевой, а не рабочий.

— Слушаю.

— Сыч приходил сегодня?

— Нет, — Семён покачал головой. — Я думал, он с вами. Обычно он к вам приходит первым делом.

— Со мной его не было. Когда ты видел его в последний раз?

— Позавчера, — Семён наморщил лоб, вспоминая. — Он сказал, что идёт в город, узнать что-то про Коршуна. Сказал, что вернётся к вечеру. Я ещё спросил — не опасно ли одному. Он усмехнулся, сказал: «У меня в городе свои тропы».

— И не вернулся.

— Не вернулся, — Семён помрачнел. — Вы думаете, с ним что-то случилось?

— Не знаю, — я встал, чувствуя, как внутри разливается холод. — Но предупреждение от дяди. Сыч — разведчик, он много знает. Если его схватят…

— Он не заговорит, — твёрдо сказал Семён. — Я таких знаю. Он скорее умрёт, чем продаст. Это я вам точно говорю.

— Я знаю, — я провёл рукой по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. — Поэтому я боюсь не того, что он заговорит. Я боюсь, что его уже нет в живых.

Семён молчал. В палатке было тихо, только ветер шумел за стенами да где-то вдалеке перекликались часовые. Слышно было, как Гоша-старший мерно гудит у ворот — этот звук я уже не замечал, но сейчас он казался слишком громким.

— Что будем делать? — спросил он наконец.

— Искать, — ответил я. — Завтра с утра. Ты, я, Антип. Объедем все места, где он бывал.

— А стройка?

— Суворов остаётся за старшего, — я вздохнул. — С блокпостом всё по плану. Стены стоят, проверку прошли. Теперь главное — не дать Коршуну нанести новый удар, пока мы ищем.

— А если Сыч… — Семён не договорил.

— Если Сыч пропал, — я поднял на него глаза, — значит, Коршун перешёл к активным действиям. И мы должны быть готовы. Не только искать, но и защищать тех, кто остался.

Разведчик кивнул и вышел. Я остался один, глядя на письмо, которое держал в руках. Береги своих людей — он ударит по самому слабому звену.

Сыч. Тихий, незаметный, всегда державшийся в тени. Он был нашими глазами в городе, нашими ушами в лесу. Если Коршун захватил его…

Я сжал письмо, сунул за пазуху.

Выйдя из палатки, я подошёл к костру, где грелись несколько рабочих. Спросил, не видел ли кто Сыча. Никто не видел. Спросил, не слышал ли кто, что в городе что-то случилось. Никто не слышал.

Я сел на бревно, глядя на огонь. Где же ты, Сыч? Что с тобой?

Только ветер завыл в лесу, и в этом вое мне снова почудилось что-то знакомое. Тот самый вой, что мы слышали в шахтах. Ближе, чем в прошлый раз.

Замер, вслушиваясь. Тишина. Только угли потрескивают да големы гудят у ворот. Сосны шепчутся где-то на опушке.

Поднялся, подошёл к краю стройки, вглядываясь в темноту. Там, за лесом, чернели холмы, где мы были несколько дней назад. Там были шахты, зелёный свет, голоса. И там, может быть, сейчас Сыч. Живой или…

— Я найду тебя, — сказал я тихо. — Обязательно найду.

Вернувшись зашёл в палатку, лёг на топчан. Сон не шёл. Я лежал, глядя в потолок, и думал.

О Сыче, который рисковал ради меня, хотя не был мне ни родственником, ни другом. О шахтах, которые манили и пугали, храня в себе неизвестность. О Коршуне, который всегда на шаг впереди, который знает мои слабые места и бьёт туда, где больнее всего. О Лютогоре, который не успокоится, пока не уничтожит меня, потому что я стал символом его поражения.

— Слабые звенья, — прошептал я. — Самые слабые.