Клан

Глава 1

Когда-нибудь люди поймут, что неверно осуждать того, кто может быть осужден и без их воли, только волей Господа. Очень скоро огромная масса народа будет молить небеса, взывая к милости и состраданию. Откликнутся ли они? Не ко всем Господь будет снисходителен, он не терпит слухов и клеветы, но пожалеет страждущих и невиновных, коих осудили без Его разрешения.

Как много значит людское мнение для того, чтобы составить портрет человека, как внешний, так и духовный! Однако же ведь мы не властны достоверно знать о его мыслях и чувствах, а он может и не отнекиваться, не обороняться от беспрестанных сплетней, просто идти сквозь тернии навстречу Всевышнему. Не ровен час, когда все предстанут перед Его святым ликом.

Когда-нибудь юноша лет двадцати, постоянно смотрящий из окна вдаль и тщетно пытающийся увидеть морскую лазурную гладь, а не свое отражение, поймет все свои ошибки и, подняв глаза к серому гладкому потолку, попросит у всех родных и близких прощения, ведь просить прощения – это свойство, доступное даже для душевнобольных людей. Когда-то он вспомнит свое детство и отрочество, и огромная слеза, полная боли, разочарования и душевного смятения, скатится по его уже грубой и весьма усталой щеке.

Этот юноша познал горечь и счастье, богатство и нищету души, предательство и способность жертвовать. Только все эти познания родились в нем не из него самого, а из окружающих его людей. И как хорошо, что самый главный для него человек, который был с ним практически всегда все эти годы, творил для него лишь добро.

Флоран родился в зажиточной семье, в семье предводителя одного из корсиканских кланов в небольшом городке Кальви. Город хоть и не был ничем примечателен для коренных корсиканцев, тем не менее, всегда был цветущим, купающимся в солнечных нежадных лучах и омывающимся ласковым и нежным морем. Несмотря на разруху и нищету, которая затронула почти каждый дом в Кальви, люди ходили по улицам, улыбались, шутили друг над другом, как будто их и не заботило то, что они вынуждены были ограничивать себя всю свою жизнь, не имея средств к существованию. Два клана, существовавшие в Кальви, были ответственными за торговлю с материковой Францией и Италией, однако получалось, судя по всему, это действо не очень хорошо. Народ поговаривал, что они набивали карманы лишь себе и своим семьям, не думая о простых гражданах. Из-за этого, может быть, многие, посетившие в те времена Кальви, были ошарашены тем, что два этих клана относятся друг к другу с дружелюбием, а не замышляют войну.

Отец Флорана, Люка Сету, по наследству от своего деда получил огромный каменный дом на окраине Кальви, недалеко от берега моря. В нем было два этажа, как, впрочем, и в других богатых знатных домах на Корсике. Дом был украшен по всем традициям семейства Люка: его предки хотели превратить его в замок, именно поэтому и снаружи, и внутри жилище производило на человека неизгладимое впечатление. Каменные холодные полы украшали кое-где ковры, привезенные, надо полагать, из арабских стран, о чем можно было судить по узорам восточного толка. В доме имелось много лестниц, и маленькому Флорану всегда было интересно лазать по ним, хотя он никогда не понимал, зачем столько лестниц в жилище, где обитают всего лишь три человека.

Дом Сету играл очень большую роль в истории всего поколения, всего дворянского клана. Как рассказывали местные жители, давным-давно на этом месте стояла тюрьма для местных воришек и насильников. Сандрин, жену Люка, очень было непросто в связи с этим уговорить остаться жить именно здесь. Люка отыскал свою единственную судьбу в Париже, Сандрин росла с бабушкой, ведь родители от нее в свое время отказались. Для двоих сердец столица оказалась городом любви и надежд. Люка, как и полагалось наследнику и будущему предводителю клана, часто путешествовал с отцом по городам Франции. Именно благодаря этому он и повстречал свою будущую жену.

В этом великолепном и огромном доме была сыграна свадьба между ним и Сандрин. Делая ей предложение, Люка уже имел на руках завещание от деда, стало быть, будущая жизнь уже благодаря такому месту жительства была устроена. В его планах было сделать из этого дома родительскую усадьбу, украсив ее зелеными цитрусовыми садами, прудиком и просторными сказочными аллеями. Поверьте, Люка имел на это средства, но после свадьбы бытовая жизнь захватила его душу, и он уже не так стремился что-то делать для своего обиталища. Иной раз он проводил вечер в местной таверне рядом с обычными крестьянскими грязными мужиками за бутылкой итальянского или французского красного вина. Недовольство Сандрин с каждым таким походом мужа росло, но ее кроткий нрав позволял их браку быть довольно крепким.

Когда на свет в стенах этого старинного каменного дома, увешанного портретами знаменитых королей Франции всех времен внутри, появился Флоран, Люка стал постоянно спешить домой. Длинными темными вечерами он, Сандрин и маленький Флоран у нее на руках сидели в большой зале с высокими потолками около камина и просто смотрели друг на друга, осознавая, что, возможно, так они переживают самые счастливые моменты своей жизни. Однако, находясь почаще в кругу своей семьи, Люка, к сожалению, не утратил своей любви к вину и к более крепким напиткам. Человек, который многое решал для Кальви в плане торговли, мог достать настолько редкую выпивку, что ему бы позавидовали даже жители столицы. Итальянцы в знак подарков постоянно привозили ему изысканные вина, коих в его коллекции было уже несметное количество, англичане угощали ромом, а североафриканцы – настоящим портвейном, который они, по-видимому, воровали из трюмов кораблей, на которых несли службу.

Люка не стеснялся пропустить стаканчик-другой, даже оставаясь наедине с маленьким сыном. Тем не менее, его нельзя было упрекнуть в готовности на утро к работе: он вставал спозаранку, умывался, причесывался, надевал рубашку, а поверх нее черный жилет и щегольской походкой шел на главный причал Кальви, который находился не так далеко от его дома.

Там-то, в живописном порту, заполненном баржами, лодками и большими кораблями, и кипела полным ходом торговля всеми товарами, какие только мог придумать к тому моменту истории человек. Корсика стабильно снабжалась разного рода продукцией, ведь была удобной в плане расположения на важнейших торговых путях Средиземноморья. Поэтому на причале всегда было весело: туда-сюда сновали сотни незнакомых людей разного цвета кожи, разговаривавших на непонятных языках, бранились друг с другом моряки, некоторые из них, наоборот, тепло прощались, обнимаясь и пожимая руки. Порт Кальви был любимым местом и для Флорана. Только мальчонка научился ходить, как уже бежал с отцом на главное место в городке, где Люка зарабатывал деньги, а его сынок беспрестанно бегал вдоль берега моря в поисках красивых изящных камешков. Однажды он так напугал своих родителей, что те чуть было не подняли на ноги весь городок – Флоран нашел на берегу бухты, куда заходят корабли, небольшую пещеру и прятался в ней полдня, пока не понял, что его всерьез ищут. Сколько же ругательств тогда получил Люка в свой адрес от жены, несмотря на ее совершенно не грубую натуру!

Флоран рос типичным корсиканским мальчишкой-хулиганом. Он любил с палкой гоняться за голубями, стрелять из рогатки по уткам, лазать по крышам чужих домов или по высоким деревьям. Неусидчивость ему передалась от отца, хотя внешне он был точным воспроизведением своей матери: те же гладкие негрубые контуры лица, черные, как смоль, волосы, вздернутый немного кверху маленький нос и глаза, выражавшие непонятную загадочность и таинственность. Что и говорить – Флоран был очень красивым ребенком, на которого все сверстники смотрели снизу вверх. Хотя это вряд ли объяснялось его внешностью, скорее, статус дворянина изначально сделал Флорана в какой-то мере изгоем для обычного общества. Правда, не совсем известно, как это понимали соседские мальчишки, ведь Флоран порой мог так измазаться грязью или поранить руку или ногу, что совсем не был внешне похож на отпрыска знатного рода.

Вряд ли и сам мальчик понимал свое предназначение, свою миссию в жизни – быть наследником предводителя клана в Кальви, вести торговые дела, учиться навыкам делового общения. Но это ждало его только в будущем, а пока Флоран наслаждался, как мог, своим детством. Он находил себе занятия и днем, и ночью, причем был неугомонным не только с мальчишками на улице, но и дома. Однако Сандрин не могла его усмирять – уж слишком любящим было ее сердце, она души не чаяла в своей семье, ведь такие люди, которые росли без родителей, быстрей всего понимают всю ценность того момента, когда рядом находятся родные и близкие.

Флоран, несмотря на то, что стремился всей душой к отцу, к его рабочим делам, не оставлял без внимания и свою мать. Частенько, когда она готовила обед или ужин, он мог носиться по кухне, незаметно воровать у Сандрин тесто и лепить из него шарики, а потом разбрасывать их. В конце концов, когда все-таки усталость одолевала мальчика, он просто прислонялся к маме и обнимал ее так сильно, как только могли позволить его пока еще не окрепшие руки с маленькими забавными ладошками.

Когда Флорану было четыре года, он уже научился отлично плавать и нырять, однако его одного больше не пускали на берег моря после случая с пещерой. Но как же мальчику нравилось болтаться на пенистых волнах, которые были настолько непредсказуемы, что могли как отнести его подальше от берега, так и ласково скатить его на прибрежную гальку! Теперь он смотрел на море совсем по-другому: лазурная вода значила для него не только красоту, от которой захватывало дух, но и возможность отлично провести время, попутно похваставшись перед сверстниками своими умениями. До поры до времени он послушно исполнял приказание родителей и купался исключительно под их присмотром, которые всегда ошарашивали его разного рода наставлениями, выражая таким образом тревогу и волнение.

Но запретный плод оказался намного слаще, чем можно было себе представить. Одним летним прекрасным утром, когда солнце еще только показывало свои лучи, которые, однако, уже очень хорошо согревали землю, Флоран уговорил одного из своих приятелей, Жака, сбежать на море и славно искупаться. Они назначили встречу у одной из прибрежных скал, которая находилась совсем недалеко от главного порта. В итоге из дома Флоран вышел вместе с отцом, однако при приближении к гавани их пути разошлись: отец завернул налево, по вымощенной аккуратными кирпичиками дороге в сторону видневшихся из-за скал белых, блестящих на солнце мачт кораблей, а Флоран побежал прямо, по заросшей кустарниками тропе прямо к берегу моря. Он уже слышал бесконечные крики чаек, несильный нежный шум прибоя, и его сердце бешено забилось, предвкушая массу шалостей. Внизу, как и было оговорено заранее, его ждал Жак.

- Эй! – позвал он Флорана, который был уже вне себя от сумасшествия, рождавшего в нем ощущение того, что он на некоторое время свободен от присмотра родителей.

- Привет. Ну что, пойдем? – Флоран не мог больше терпеть, находясь прямо у кромки воды, которая иногда ласково заливала его ноги по щиколотку.

Жак был немного старше Флорана, но все равно со стороны для любого взрослого человека увидеть, как два неокрепших малыша собираются в одиночестве искупаться, было бы дикостью. На их счастье, рядом никого не было, более того, это место не просматривалось даже из бухты, а они, в свою очередь, не видели ни людей, ни кораблей. Это была своеобразная морская заводь, слева от нее находился крутой подъем в гору, покрытую цветами и зелеными кустами, в той же стороне располагался и путь к главной гавани. Именно наверху этого довольно объемного холма и разошлись дороги отца и сына. Справа от ребят возвышались угрюмые скалы, многочисленные природные узоры на них заставляли гадать, какие же силуэты скрываются за каменными глыбами. Они были абсолютны голыми, без намека на какую-то растительность, и лишь морская вода беспокоила их, ударяясь с необыкновенной силой об их подножия, словно пытаясь разбудить бессердечные камни от глубокого сна.

Флоран сам не знал, почему, но такие пейзажи манили и привлекали его. Ему казалось, что в скалах скрыто большое количество подземных пещер, где обитают другие люди. Любовь к фантазиям у мальчика появилась, вероятно, из-за частых сказок на ночь то от отца, то от матери. Любой человек очень бы сильно удивился, если бы знал, какие мысли роятся в голове четырехлетнего непоседы-корсиканца.

Быстро раздевшись, двое ребят с разбегу прыгнули в воду. Как же им приятно было бежать по теплым мелким камешкам, зная, что впереди их ждет бесконечная и необъятная морская стихия! Жак плавал намного хуже своего приятеля, он забавно барахтался в воде, пытаясь изобразить что-то стоящее, но у него ничего не получалось. Берег моря в этих местах был довольно пологим, но Жак не рисковал заходить слишком далеко. Один раз он даже нырнул, правда, по его виду можно было утверждать, что это вышло случайно: он выпрыгнул из воды, как ошпаренный, с открытым ртом, в котором было много недостающих зубов, с бешеными то ли от удивления, то ли от испуга черными глазами, и начал грести своими жилистыми и коричневыми от загара руками к берегу, словно забыв, что может спокойно встать во весь рост на дно и отдышаться.

Флоран же не обращал на него никакого внимания, полностью отдавшись морю. Он не боялся заплывать далеко, наоборот, ему очень сильно нравились волны, рождавшиеся на горизонте. Мальчик никак не мог постичь их тайну, но их шум так радовал его, что он хотел плыть все дальше и дальше. Однако Флоран явно переоценил свои возможности: очень скоро руки его налились свинцом, каждый взмах уже стоил немалых усилий. С непривычным беспокойством мальчик повернул назад, но, увидев, насколько был далек от него берег, он испугался надвигавшейся беспомощности. Флоран посмотрел вокруг себя, ожидая, что откуда-то к нему придет спасение, но скалы будто даже не обращали внимания на бедного ребенка, так же хмурясь и изображая тоску и скуку.

Ладошки мальчика уже не хлопали с такой частотой, как ранее, по воде, силы предательски его покинули. Флоран понимал, что в том месте, где он находился, было еще очень глубоко: смотря вниз, в голубого цвета воду, согревавшуюся яркими лучами солнца, он видел ее бесконечность; несмотря на прозрачность моря, дно не просматривалось.

Жак в это время, наконец, уловил по суматошным движениям друга, что с ним происходит что-то неладное. Флоран барахтался, бился о воду и руками, и ногами, пытался выпрыгивать из тисков моря, но уже захлебывался, не в силах больше сопротивляться. Отбросив всю свою гордость, он начал кричать и звать о помощи. Для Жака это был знак – без раздумий, несмотря на не слишком хорошее умение держаться в воде, он прыгнул в море и, раскидывая прозрачные и светящиеся брызги вокруг себя, поплыл по направлению к Флорану. Мальчик изредка показывался на поверхности, и то помогали ему в этом лишь снисходительные волны, которые, будто предчувствуя трагедию, сразу незаметно стихли и стали слабыми и нежными.

Жак, подплыв к нему, мигом почувствовал смертельную усталость, поэтому он решил больше не останавливаться, ведь это отнимало и силы, и время. Он обхватил своего маленького глупого приятеля в области груди и потихоньку поплыл обратно. Это было очень тяжело, в словах даже и не описать ощущения Жака. Он с трудом набирал в свои легкие воздух, а потом греб одной рукой, наполовину скрываясь в морской пучине, водной мгле, которая издавна так привлекала всех путешественников и исследователей, но которая в данный момент могла одним взмахом волны забрать к себе две невинные жизни. Жак старался делать все возможное, чтобы вместе с ним в воду целиком не окунался Флоран. Он все еще верил, что мальчик спасен, что никакой угрозы больше нет. Одолеваемый этими мыслями, он и не заметил, как его ноги невзначай коснулись каменистого дна.

Выйдя из морского плена, Жак, не отпуская Флорана, лег на берег. Ему сложно было пошевелить конечностями - настолько великий путь он проделал. Отдышавшись, Жак разместил Флорана горизонтально и начал легонько стучать ладонью по его груди. Однако ничего не помогало – мальчик лежал абсолютно недвижимым. Сейчас Флоран уж точно не был похож на маленького дворянина – его губы посинели, стали намного тоньше, чем были раньше, черные волосы от соленой воды превратились в нечто, что напоминало бахрому на арабских коврах, и только лишь длинные ресницы, которые выделялись на фоне всего лица, сохранили свои красивые очертания.

Его приятель, сжав руку в кулак, продолжал стучать, наращивая темп. Жак неоднократно в детстве видел, как на глазах у всего городка так воскрешали уже, казалось бы, ушедших из нашего мира рыбаков. Его отец тоже был рыбаком, но работа эта была не слишком прибыльной. У него не имелось даже своей лодки, он редко выходил далеко в море, а если и выходил, то лишь после уговоров своих приятелей и собутыльников. Да, пить он тоже любил, поэтому денег у семьи на прочие расходы почти не оставалось. Выживали они благодаря трудам матери, которая работала прачкой – она собирала вещи по близлежащим домикам и стирала их в местном пруду.

Лицо Жака выражало непреодолимый испуг, хотя он, видит Господь, не был ни в чем виноват – инициатором похода на море был не он, а Флоран. Но небеса не могли не увидеть его беспрестанные усилия по спасению своего едва не утонувшего приятеля: через несколько минут из носа и рта Флорана хлынула вода, он начал громко кашлять, как будто пытаясь освободить от соленой воды все свое нутро. На мгновение мальчик открыл глаза, над ним сверкало солнце, легкий бриз ворошил его скомканные твердые волосы, а Жак сидел рядом, не зная, что делать дальше. Позвать кого-то из взрослых он боялся, причем не потому, что осудят его, нет. Жак переживал за судьбу Флорана, ведь после такого случая многие родители могли бы больше не выпустить своего ребенка на улицу без присмотра, а он знал бесшабашную и свободную натуру Флорана и даже тайком восхищался ей. Но оставаться здесь тоже было опасно, во-первых, все эти приключения заняли столько времени, что скоро уже должны были звонить колокола на местной церкви к обедне, во-вторых, чуть было не захлебнувшегося мальчика нужно было либо показать доктору, либо просто уложить его на удобную кровать и дать ему спокойно отдохнуть.

В подтверждение своих идей Жак услышал, как Флоран еле-еле пробормотал «спасибо» и причудливо засопел, будто пытаясь уснуть прямо здесь, посреди камней, в обществе серых скал и пенистого моря.

- Флоран, - начал легонько толкать мальчика его спаситель, - очнись. Ты можешь идти сам?

Но Флоран либо его не слышал, либо был настолько слаб, что не мог даже пошевелить своими посиневшими губами, чтобы ответить.

Тогда Жак принял решение взвалить его на себя и понести к его дому, к родителям, благо, что вес мальчика был невеликим, а после случившегося могло показаться, что он похудел еще больше.

Какая же это была нелегкая работа – тащить человека, хоть и маленького, на спине в гору, пробираясь сквозь густые заросли и пытаясь не сойти с узкой тропинки, где с трудом могли бы разойтись два человека, идущих навстречу друг другу! Но, по крайней мере, никакая опасность Жаку уже не грозила – загадочное море, полное всяких уловок, но манящее своей неземной красотой, находилось уже позади, так что, обернувшись, можно было лицезреть прелестную водную гладь, волновавшуюся под свежими ветрами и тянувшуюся к самому горизонту.

Подойдя уже поближе к верхушке холма, к дорогам, протоптанным лошадьми, Жак услышал многочисленные людские голоса, среди которых он сразу же узнал причитания своей матери, Жаклин. Здесь был и Корентен, его отец, а также еще десятки жителей Кальви, собравшихся запечатлеть трагедию, которая бы разнеслась страшной вестью по всей Корсике. К счастью, зеваки оказались лишенными этого благодаря действиям Жака.

Жаклин, увидев своего сына, едва удержалась, чтобы не упасть в обморок то ли от безудержного счастья, то ли от неожиданности. Но первым, кто подошел к Жаку, продолжавшему все это время стоять и держать на плечах Флорана, был Люка Сету, предводитель клана, который мог в этот день потерять своего пока единственного кровного наследника.

Люка, не церемонясь, резко ударил Жака по щеке, процедив сквозь зубы:

- Это тебе за моего сына!

После этого он силой стянул Флорана со спины его друга и обнял его, поглаживая по черным волосам. По лицу Жака было видно, что он силился не заплакать, не дать воли эмоциям, но жестокая обида захлестнула его, и крупные детские слезы потекли по его щекам в такт тихим всхлипываниям.

К чести Жака нужно сказать, что он даже слова не произнес в свою защиту, а просто отошел в сторону и без устали вытирал свои мокрые глаза.

В ту же минуту, словно марсельский петух, вырвавшийся на свободу, из толпы выбежал Корентен, отец Жака, и бросился было с кулаками на обидчика своего сына.

- Нет, не надо, дорогой! – послышался голос Жаклин. – Оставь его, успокойся.

- Ну давай, вмажь мне! - с насмешкой молвил Люка Сету. – И я тебя размажу прямо здесь, сравняю с землей! Смотри у меня, если я захочу, у твоего рода не будет будущего в моем городе.

Люка знал, как затронуть любого бедняка за живое – сказать ему о том, что он бедняк, причем игриво, с ухмылкой и снисходительностью. Действительно, и сейчас его фразы возымели свое действие: на лице Корентена изобразился устрашающий гнев, исказивший его губы и сделавший ноздри в два раза шире. Но ударить обидчика он не посмел – слишком велика была цена, которую пришлось бы заплатить за это.

Смачно сплюнув, Люка еще разок улыбнулся и отправился домой, чтобы сказать Сандрин, что с их сыном все в порядке. Сандрин, надо сказать, находилась отнюдь не дома, а совсем в другой части Кальви, спрашивая у каждого встречного, не видели ли они ее драгоценного мальчика.

Глава 2

В толпе зевак, уже готовых выразить свое сострадание семье Сету, стоял человек, абсолютно не выражавший никаких эмоций, но примечательный своей богатой одеждой на фоне простых крестьянских одеяний. На нем была белая парчовая рубашка, скрытая под черным жилетом и показывавшая из-за него лишь накрахмаленный воротничок. Жилет был застегнут на целый ряд пуговиц, а поверх него на этом человеке был еще и плащ, не слишком длинный, судя по всему, игравший роль обычной накидки. Несмотря на довольно знойный день - а на дворе было лето - господин был одет очень тепло, более того, его голову украшала широкополая шляпа, которая добавляла его образу галантности и солидности. Правда, нужно сказать, что эту шляпу он раз за разом снимал, выражая свое почтение всем, кто желал его поприветствовать.

Долгое время мсье в плаще и шляпе располагался подле Люка Сету, часто можно было видеть, как он кладет руку ему на плечо, что-то говоря едва уловимым шепотом. Скорее всего, такими жестами он успокаивал и без того темпераментную натуру отца Флорана.

У этого господина было загорелое лицо с острыми чертами, характерными для решительных и целеустремленных людей, а шляпа еще вдобавок бросала на него тень. Тем не менее, отчетливо можно было разглядеть его красивые брови и задумчивые глаза темного цвета, которые мерцали невероятным жизненным огоньком.

Сразу приоткроем для читателя завесу – этот мсье был не кем иным, как предводителем второго клана в Кальви. Его звали Леонардо Клеман. Такое странное для Франции имя он получил от матери, которой мужем было даровано право самой назвать родившегося сына. Его мать Федерика была родом из Флоренции, поэтому и неудивительно, что ее сын получил итальянское имя.

Все в округе – и друзья, и коллеги, и простые крестьяне – называли предводителя клана просто Лео, и он ничуть на это не обижался. У него не имелось врагов, он вел открытый дружелюбный образ жизни, и даже с Люка у них были хорошие отношения, что для клановых порядков Корсики являлось очень большой редкостью.

По его расстроенному и грустному лицу можно было предположить, что он волновался за судьбу Флорана больше, чем его отец. Однако, разумеется, это было не так: просто Люка выделялся своим холеричным и агрессивным поведением, а Леонардо был спокоен и задумчив.

Он не удерживал Люка, когда тот отвесил пощечину Жаку, но в тот момент его губы изобразили гримасу боли, как будто удар получил не мальчик, а именно он. Небольшая толпа, увидев, что Флоран был спасен, и насладившись ссорой рыбака Корентена и Люка, а эпизоды с ругательствами и побоищами всегда невольно привлекали массовый люд, быстро разошлась по своим домам, ведь многие из тех, кто находился там, еще и не обедали, хотя стрелка часов на главной башне Кальви уже склонялась к трем часам пополудни.

Леонардо еще ненадолго остался в одиночестве, наедине со своими бесконечными раздумьями. Он немного спустился с холма, чтобы посмотреть на морскую гладь, которая уже скоро должна была искупаться в солнечном закате. Плавность и спокойствие моря всегда позволяли человеку поговорить с самим собой, душу Лео будто что-то мучило и тревожило, но это пока было известно только ему одному.

У Леонардо имелась полноценная семья: у него была любимая жена Мари и дочь Лоиз. Лоиз, кстати сказать, была практически сверстницей Флорана, но в уличных детских играх они никогда не пересекались - Флоран не любил девичьего общества и предпочитал проводить время с мальчишками.

Дом Леонардо Клемана располагался в центре городка Кальви, как раз недалеко от той самой башни, на которой были установлены небольшие часы. Там же находилась широкая площадь с ратушей, где восседали местные чиновники, получившие от властей Франции очень много свободы. Для Лео это являлось очень большим удобством – жить недалеко от места работы правительства Кальви, ведь встречи между ним и чиновниками были нередки.

Жилище его семьи утопало в цветах, коими только мог похвастаться остров. Сквозь деревянный забор и калитку пробивались ветви жасмина, неподалеку, уже во дворе самого дома, благоухала черемуха, росло несколько цитрусовых деревьев, радуя хозяев своими роскошными сочными плодами. Мари и Лоиз любили их собирать в плетеные корзиночки под аккомпанемент проезжающих мимо лошадей, которые ритмично постукивали копытами по дороге, аккуратно вымощенной камнями. Странно, но даже здесь, в центре городка, очень ярко чувствовалось свежее дыхание моря.

Этот дом не был похож на роскошный замок, тем не менее, являлся очень большим и массивным. Из двух этажей для жизни был задействован лишь первый: на втором располагался чердак, который, однако, не был захламлен ненужными вещами, как во многих других жилищах, то есть являлся весьма пригодным для того, чтобы там хотя бы ночевать.

От маленькой калитки к дому вела узенькая тропинка, выделанная красными камнями по ее обеим сторонам, вокруг на солнце сиял зеленый и жизнерадостный ковер из травы, настолько ровный, что все гости, посещавшие дом Клемана, удивлялись, кто же так поработал над этим – хозяева или природа. Посреди травы раскинулся большой и широкий фонтан, созданный в форме древней скульптуры, которая изображала одного из богов древнегреческого пантеона. Для простого люда этот фонтан являлся грандиозным свидетельством богатства семьи Леонардо, но он никогда и не пытался этого скрывать, но в то же время с его стороны никогда не наблюдалось хвастовства и бахвальства.

Внутри дома всегда поддерживалась потрясающая чистота, но это и не могло быть по-другому, ведь в семье уборкой занимались две хозяйки – одна взрослая, а другая подрастающая. Мари постепенно передавала весь свой опыт в ведении домашних дел, в кулинарии Лоиз, которая все свое время, если не считать уже начавшихся для нее занятий математикой, астрономией и литературой, проводила с горячо любимой ею матерью.

Одной из главных черт внутреннего убранства этого великолепного дома было наличие различных деревянных фресок и икон. Также очень велико было количество деревянной резной мебели, которая эффектно вливалась в очень уютный и комфортный пейзаж. Однако домашнего уюта и тепла не было бы без семьи, которая здесь проживала. Внутрисемейным отношениям в этом доме мог бы позавидовать любой человек: взаимопонимание, доверие и теплота буквально витали в воздухе, даря радость и улыбки даже нежданным визитерам.

В гостиной находился очаг, перед которым Леонардо, Мари и Лоиз любили коротать вечера, особенно когда за окном шел дождь, хотя для острова ливни являлись довольно редким событием. У предводителя клана даже имелось свое собственное кресло, сидя на котором, он жевал табак и просматривал газеты или книги. У Лео в собственном доме находилась целая библиотека с трудами французских философов и английских поэтов. Ему нравились идеи о свободе и суверенитете Франции, и сейчас он был счастлив, что его семья живет в республике, а не под королевским гнетом. Таков уж был нрав этого человека, в жилах которого текла и итальянская, и корсиканская кровь.

После всех переживаний, которые Леонардо невольно испытал на холме у моря, глядя на бедного отца, который рисковал навсегда потерять своего драгоценного сынишку, ему так было приятно вернуться в свою родную обитель и обнять жену, зная, что их семью не коснется никакая беда.

- Что сегодня приготовила моя супруга на ужин? – с улыбкой спросил Лео свою жену.

- Дорогой, я еще не закончила, - игриво отстраняясь от ласк мужа, ответила Мари, - сегодня будет суп с луком и рыба.

- Ммм, по такому случаю мне, наверное, стоит достать бутылочку вина, - промурлыкал Лео, - ты попробуешь?

- Не думаю, ты же знаешь, что я не ценитель алкоголя.

- Тогда обойдемся без него.

- Если хочешь, я полью вином рыбу, будет очень вкусно.

- Обещаешь? - вновь улыбнувшись, произнес Леонардо. – Ну, тогда я пойду.

- Лео! – окликнула уже собравшегося уходить мужа Мари. – Что там случилось? Я видела толпу…

- Ничего страшного, к счастью, не произошло. Все позади, - не задумываясь, перебил ее муж. – Флоран чуть не умер. Это сын Люка. Он едва не утонул.

- И?

- Но его спасли, все обошлось, - Лео вышел, невзначай подмигнув жене. Он уже, честно говоря, очень хотел сытно поужинать, все-таки прошедший день отнял много бесполезного времени.

Пока семья Леонардо Клемана проводила вечер за столом, полным яств, в другом доме, не менее богатом, но более угрюмом, суровом жилище можно было наблюдать следующую картину: Сандрин Сету сидела у изголовья постели Флорана, гладила своего сына по голове и благодарила Господа за то, что он оставил ее мальчика в живых. Между тем, Люка совсем не проявлял какой-либо отцовской заботы; подумав, что его задача уже выполнена, он был вне себя от внезапной ссоры с простым рыбаком, который, по его мнению, не стоил и его ногтя.

- Как это произошло? – спрашивала его жена. – Почему ты не усмотрел за ним?

Флоран все это время не слышал и не чувствовал совсем ничего, ничто не мешало его крепкому сну, в котором он искал необыкновенные богатства в таинственных морских пещерах.

- Сандрин, прошу, не причитай! Не накаляй атмосферу. Он жив, и это самое главное. Во всем виноват этот чертов беззубый мальчишка!

- О ком ты говоришь?

- О рыбацком сыне, с которым наш любимый сыночек почему-то повадился играть. Он же беден, как…, - на миг Люка задумался, - он же просто беспомощный бедняк.

- Ах, Люка, Флорану еще четыре года, а ты уже пытаешься ему привить ненависть к нищим? Это не слишком правильно.

- Вовсе не тебе решать, что здесь правильно, а что нет! – грозно воскликнул Люка. – Наш сын должен расти, как настоящий наследник. Ему, именно ему достанутся все мои связи и все мои деньги. И нет надобности лазать по городу с грязной нищетой.

- Люка, не говори так. Давай пока не будем ничего решать. Так мы можем испортить характер нашего маленького Флорана еще с детства.

Люка Сету сжал от злости зубы:

- Пока я наблюдаю мерзкий характер только у тебя! Я пойду выпью, мне это все надоело.

Сандрин никак не ожидала таких речей от своего любимого мужа. Она-то ведь прекрасно знала, что такое терпение и доброта, но фразы Люка очень сильно задели ее самолюбие. Сандрин в который раз промолчала, не в силах ничего возразить, хотя боль начинала немного резать в глазах, вызывая невидимые слезы.

В следующее мгновение она услышала внизу сильный хлопок дверью – это Люка, наспех надев на себя верхнюю одежду, на взводе вышел из дома, и по походке его можно было понять, что, наверное, ждать его на ночь – занятие крайне бессмысленное.

Действительно, Люка отправился в трактир, который находился недалеко от центра города, чтобы потратить несколько десимов, а, может быть, даже франков на выпивку. Городок, уставший от дневной работы, успокоился, лишь иногда Люка слышал звуки проезжавших повозок или песни, которые исполнялись явно чересчур пьяными голосами в узких переулках. Взбалмошный темперамент Люка нельзя было уничтожить или хотя бы ослабить, его можно было только принять как должное, что и сделала Сандрин. В глубине души она явно не хотела, чтобы ее сын вырос таким же жестким и грубым, как его отец, но окончательный выбор своего будущего она признавала именно за самим Флораном, и пресловутый семейный либерализм в ту эпоху являлся чрезвычайной редкостью.

Когда Люка вошел в трактир, все уставились на него, как на незнакомца, хотя он частенько сюда захаживал, ведь здесь подавали потрясающее вино очень старой выдержки. Заведение славилось на весь Кальви своим громадным подземным погребом, куда каждый желающий клиент всегда мог вместе с хозяином трактира спуститься и подобрать стоящий спиртной напиток, причем это было не обязательно вино. Поль де Флорель, так звали владельца уютного и пользовавшегося спросом трактира, имел в своем ассортименте и шотландский виски, и портвейн, и даже пиво, ведь он содержал свое заведение уже так давно, что успел познакомиться со многими торговцами, которым мог заказывать интересовавший его товар.

- Ну, что вылупились, как на не родного? - по-мужицки четко и громко произнес Люка. – Ну-ка, лучше угостите меня чем-нибудь.

Все опять загалдели, шум стоял такой, как будто здесь был не трактир, а политическое собрание или даже восстание.

- Поль, дружище, у тебя, как всегда, полно работы! Но отвлекись же, налей мне бокал вина, а, может быть, даже и виски, если не пожалеешь, конечно.

Поль де Флорель был полным господином, на котором не застегивался ни один жилет, зато ему отлично подходил фартук, в котором он и обслуживал своих покупателей. Его лицу мог бы позавидовать даже любой добряк, настолько оно было открытым и простым; с уст его не сходила красивая улыбка, прятавшаяся за черными усами. Его волосы уже поседели, но он будто вообще не обращал внимания на свой возраст, а просто от души веселился и занимался любимым делом. Честно сказать, в Кальви Поля любил и стар, и млад, дети в нем вообще души не чаяли, постоянно его приветствовали, а он взамен иной раз давал им несколько монеток, чем приводил их в полнейший восторг. Но при этом он любил считать деньги, считая это прекраснейшим и важнейшим занятием.

- Конечно, мне не жалко, мсье Сету, ведь Вы же платите, а не я, - воскликнул Поль, шутя, и тут же так громко захохотал, что все разом немного утихли.

- Сегодня я не могу дать тебе денег, мой дорогой друг, просто потому, что их у меня сейчас нет. Я, так сказать, сбежал из дома, прочь от всей этой суеты. От жен же ведь тоже нужно отдыхать, понимаешь? – смеясь, ответил ему Люка.

- Мсье, как же Вы тогда предлагаете мне поступить?

- Угости меня, а я тебе все принесу завтра, причем в двойном размере. Несколько франков от тебя не убудет.

- Хм, идея, конечно, заманчивая, но осмелюсь отказать Вам, мсье Сету.

- Это почему же? – с удивлением крикнул Люка.

- Не смею заглядывать Вам в карман, но Вы один из богатейших жителей этого города, мне будет стыдно наливать Вам без оплаты, мсье, - ловко ушел от ответа Поль де Флорель. На самом деле, было ясно по его виду, что он просто не хочет сеять тут и там должников, дорожа своими деньгами.

- Ах вот как! Ну что ж, у здешнего народа прямо желание именно сегодня со мной поссориться. Ты думаешь, я не найду выхода, старый скряга?

Эти слова так удивили Поля, что у того аж глаза на лоб полезли. Странным и быстрым было его превращение из дорогого друга в старика и скрягу, естественно, эти слова подействовали на него еще более отрицательно, и он уже ни за какие деньги не хотел обслуживать такого неординарного клиента, но все же промямлил:

- Я буду рад за Вас, если Вы его найдете, мсье.

И после этих слов Поль тут же начал беседу с двумя рыбаками, стоявшими немного поодаль, словно показывая Люка, что его присутствие здесь не слишком желательно. Такое поведение Поля задело Люка за живое, он никак не мог поверить, что ему, уважаемому человеку с многочисленными связями, не хотят налить в долг бокал вина.

- Так слушайте же, - грубо воскликнул он от нахлынувшей на него обиды, - вы – это дно всей жизни. Вы веселитесь, хотя у вас нет ничего за душонками. Но в Кальви есть человек, который даст мне столько денег, сколько мне нужно! И он не относится к вам, он выше всех вас!

С этими словами Люка выбежал на улочку и широкими шагами устремился к дому Леонардо. В трактире никто не придал значения его словам, все продолжали пить, шутить и хохотать над своими же историями. Казалось, бедность не была проблемой этих корсиканцев, они черпали свои жизненные силы в чем-то другом, что было недоступно для Люка. Только что их нравы, их заработки очернили, но, превозмогая невидимую боль от этих унижений, каждый из них продолжал гулять, понимая, что жизнь – это такая субстанция, которая любит преподносить каждый день сюрпризы, кому-то даруя власть, а кого-то опуская в яму нищеты и беспомощности. Три здоровяка, которые сидели за большим дубовым столом, начали спорить друг с другом о пригодности и необходимости клановых отношений, о французской политике, возвращаясь даже к былым заслугам и резкому падению их земляка Бонапарта.

В это же время Люка, не сумевший пройти через калитку дома Леонардо по причине того, что она была заперта, сложил руки рупором и начал без устали кричать, зовя хозяев. Леонардо, к слову сказать, уже засыпал, но быстро вскочил, боясь, что беспрестанные возгласы разбудят жену. Лео Клеман не считал Люка другом, по большей части, он являлся для него коллегой, тем человеком, к которому можно было обратиться за помощью в рабочих вопросах. Тем удивительнее показалась ему просьба Люка о деньгах.

- Лео, премного извиняюсь, что оторвал от семейной жизни, но, мой друг, мне нужна твоя помощь. Денежная помощь…

- Что ты имеешь в виду, Люка? – выглядывая из-за калитки, спросил его Леонардо.

- Ты так и будешь держать меня на улице, не разрешив войти?

- Заходи, конечно, милости прошу, - Лео открыл деревянные засовы и впустил своего гостя во двор. – Только тихо, пожалуйста, Люка.

- Неужели я оторвал тебя ото сна, любезнейший? – на лице Люка показалась игривая улыбка, будто предвкушавшая веселый пьяный вечер.

- Как сказать… Если честно, то да.

- Ты, как всегда, настоящий семьянин, - произнес Люка так, что невозможно было определить, восхищается ли он или, напротив, смеется над Лео. – Я так понимаю, приглашать тебя выпить сейчас бессмысленно?

- Ты совершенно прав, Люка. Я посмею отказаться.

- Тогда у меня будет крайне важная просьба.

- Ты сказал – денежная просьба?

- Ах да, именно. Я не планирую сегодня вновь приходить домой, но мне очень хочется посидеть у Поля и показать всем, чего я стою. Но существует проблема - у меня нет с собой ни единого сантима.

- Сколько тебе нужно?

- Мне все равно, любую сумму я верну тебе с лихвой, мой любезный друг.

- Обожди немного, я сейчас, Люка.

С этими словами Леонардо повернулся и направился к дому, оставив на несколько мгновений Люка в одиночестве.

Люка огляделся: под лунным таинственным светом тихонько журчал фонтан, трава, не слыша больше ни единого порыва ветра, будто бы готовилась ко сну, деревья безмолвно стояли, любуясь звездами, которых было не очень большое количество, но которые ярко сверкали, пытаясь выделиться на фоне чистого неба. Что-то святое вдруг начало просыпаться в его голове, его вдруг потянуло к семье. Но в следующий миг он сумел перебороть себя, ведь перед ним с маленьким мешочком, обвязанным крепкой нитью, стоял Леонардо.

- Здесь ровно сто франков, Люка. Я думаю, этого вполне должно хватить.

- Сто франков? – радостный возглас Люка не заставил себя долго ждать. – Я говорил всем, я знал, что ты меня поддержишь! Благодарю, любезный друг, благодарю, мсье Клеман.

Проговорив быстро все нужные слова, Люка крепко двумя руками пожал грубую и морщинистую ладонь Лео.

- До встречи, - проговорил Леонардо.

- Думаю, до завтра, - воскликнул Люка и быстро зашагал назад, в сторону трактира, дабы разыграть там представление, которое ставило своей целью в который раз вознести его высоко над нищетой.

Резко открыв дверь и впустив с собой немалую порцию свежего воздуха, которая тут же растворилась в запахе табака и пьяного дурмана, он поспешил сразу же привлечь к себе внимание.

- Господа, праздник только начинается! Мой дорогой друг, мсье Клеман, любезно одолжил мне кучу денег. Вот уж человек с добрым благородным сердцем! Однако он сказал, что мне не поздоровится, если я их не верну, - с этими словами он начал гоготать, захлебываясь своим же смехом, который со стороны звучал презрительно. – А чтобы мне их вернуть, нужно сначала их растратить, не так ли?

Все присутствовавшие в трактире переглядывались, не понимая, что здесь происходит. Никто из них, можно утверждать наверняка, никогда не бывал в театрах, поэтому вряд ли они оценили по достоинству актерскую игру Люка. Он же продолжал:

- Сегодня, несмотря на то, что даже старик Поль отказал мне в выпивке, сегодня счастливый день, ведь мой сын жив и невредим!

Поль, не побоявшись вступить в дебаты, воскликнул:

- Я не отказывал Вам, мсье, я просто намекнул на то, что за все нужно платить.

- Вы слышали? Он мне намекнул!!! – вновь расхохотался Люка, он был однозначно перевозбужден, и это при том, что пока в его теле не побывало ни одного бокала спиртного. – Ну что ж, намекну тебе и я, старина Поль. Будь добр, обслужи здесь всех, налей всем крепкого горячего красного вина за мой счет! Несмотря на то, что здесь собран один сброд, я их всех угощу, но пусть же знают свое место.

Поль де Флорель, подбоченившись, вопросительно посмотрел на него.

- Ах да, ты же ведь жаждешь денег, старый жадина! Так лови! - и в тот же миг в сторону Поля полетела монета ценностью в один франк. Хозяин заведения с необычной для него задачей справился, ухватив монету своей пухлой ладошкой. – О, извини. Этого ведь, наверное, мало.

Люка бросил Полю еще франк, а потом еще и еще, и так раз десять. Потом, одумавшись, он вопросительно произнес:

- У тебя, надеюсь, есть хороший крепкий виски?

- Есть, конечно. Родом из Шотландии.

- Тащи его сюда, твое вино меня явно не возьмет.

Люка Сету в ожидании горячительного любимого напитка сел за ближайший стол, сняв с себя жилет и оставшись в одной рубахе, расстегнутой в области груди, так что были видны черные кучерявые волосы, пробивавшиеся наружу. Ноги он закинул прямо на стол и, ухмыльнувшись, произнес:

- Ну, почему же замолчали? Где ваши всемирно известные рыбацкие тупые шутки? Я что, вас стесняю?

Он окинул все заведение своим безумным бешеным взглядом и обратил внимание как раз на ту троицу, которая все это время беседовала о политике.

- Вот ты, как тебя там?

Здоровяк, к которому он обратился, поднялся во весь свой громадный рост и хмуро ответил:

- Я Нолан, к Вашим услугам, мсье.

- Да брось ты! Вы что, реально меня все боитесь? Я же ведь такой же человек, разве что более чистый, - Люка вновь засмеялся. – Вот ты, Нолан, ты же можешь мне возразить, успокоить меня одним ударом. Ты крепкий малый, Нолан.

Произнеся фразы, в которых содержались и унижение, и похвала одновременно, он залпом выпил стакан только что принесенного из погреба виски, и, немного прищурив глаза, продолжил:

- Садись сюда, у меня есть отличное предложение!

Здоровяк Нолан не решался этого сделать.

- Ну же, давай, как тебя там?

- Нолан, мсье.

- Давай-давай, без лишних разговоров.

Наконец, Нолан присел, положив руки на стол. Его лицо не изображало какой-либо боязни, оно не содержало ехидства или хитрости и было открытым и чистым, но уж очень большим. Грозности его виду придавала разве что неаккуратная черно-рыжая борода и широкий нос, почему-то двигавшийся в такт дыханию.

- Сможешь одержать надо мной победу – я куплю тебе бутылку славного вина. Не сможешь – споешь нам всем песню, - сказал Люка.

Оба поставили руки на стол и молча начали бороться друг с другом. Люка пытался сдержать напор соперника всяческими способами – он и хватался за стол другой рукой, и поднимался над столом почти во весь рост, но ничего не помогало. Нолан явно был сильнее своего оппонента. Однако в какой-то момент он решил сдаться противнику то ли из-за его статуса в городе, то ли из-за ненадобности лишней бутылки вина – знать это мог только он сам.

- Ты вздумал мне поддаваться, играть со мной? Ты нечестен! – воскликнул Люка, первым поняв затею Нолана.

- Раз так, тогда позвольте мне просто удалиться. Мне не нужно от Вас вино, но и песни я распевать Вам не хочу.

- Мне кажется, он позабыл, с кем имеет дело, господа, - нервно улыбаясь, пытаясь сохранять хотя бы внешнее спокойствие, сказал Люка. – Я могу многое, а ты лишь жалкая гора мяса и костей.

В ту же минуту он получил удар в челюсть и полетел прямиком на соседний деревянный стол, опрокинув его. В разные стороны разлетелись бутылки, бокалы и тарелки, этим действием Нолан нанес видимый ущерб хозяину трактира, однако Поль де Флорель, казалось, был чрезвычайно рад происходящему. Но полагать, что Люка сразу выключится из борьбы и сдастся, было бы слишком наивно. Он поднялся и набросился с кулаками на Нолана, кто-то из толпы начал защищать здоровяка, отбиваясь от превратившегося в дикого зверя предводителя клана, который волей-неволей снизошел до тех, кого так яростно хотел обидеть.

То была славная потасовка, хотя что такое драка для настоящего корсиканца!

Глава 3

Люка всю ночь провел в трактире; Поль, пожалев все-таки уважаемого господина, выделил ему для ночевки каморку. Честно говоря, Люка совсем было все равно, где спать, он плохо соображал, а на утро мало что смог вспомнить. Более того, можно было с уверенностью утверждать, что эта ночь показалась ему очень сладкой и долгой. Люка не помнил, сколько выпил, кого угощал, но, проснувшись, он с удивлением обнаружил, что в его карманах нет абсолютно ни единого сантима, ни одной монетки. Стало быть, он умудрился за несколько часов оставить в заведении все сто франков, что так любезно одолжил ему Леонардо Клеман.

Кряхтя и собираясь к выходу на улицу, Люка и не заметил, как к нему подошел Поль, хозяин трактира. Он держал в руках стакан воды:

- Вот, выпейте, мсье. Хоть Вы и натворили здесь вчера дел, мне Вас жаль.

Люка был как никогда кроток.

- Жаль? А что вчера произошло? – с любопытством спросил он, залпом выпив воду, так же, как вчера он опустошал сосуды с вином и виски.

- Вы подрались, мсье, если хотите, я принесу зеркало. Вид у Вас, конечно, сейчас не очень аристократический.

Старина Поль улыбнулся во весь рот, при этом на его щеках выступили ямочки.

- А что со мной не так? – вновь с интересом обратился к нему Люка.

Поль де Флорель лишь пожал плечами и отправился за зеркалом. Вернулся он очень быстро, показалось, что добряк заранее его подготовил, зная, что до этого дойдет.

Посмотревшись в зеркало, Люка обнаружил у себя два синяка и царапину на лбу.

- А это кто меня так? – спросил он, указывая на нее.

- Да черт его знает, в толпе тех, кто возжелал Вас ударить, мне трудно было это разглядеть, - рассмеялся Поль, трясясь всем своим нехилым телом.

- Боже, а ведь мне еще идти домой… А там вновь эти вопросы, допросы. Ну, ты же ведь меня понимаешь?

Поль промолчал.

- А где все мои деньги? Я не нашел у себя ни франка, - вновь прозвучал голос Люка.

- Вы их благополучно растратили, принеся, надо сказать, моему заведению немалую выручку. Посему я не стану даже просить у Вас оплаты за ночлег. Но знайте, мсье, никто еще не ночевал в моем трактире.

- А ты все-таки скряга, Поль. Неисправимый скряга, - улыбнулся Люка.

Поль же продолжал:

- Ах да, и еще я Вам прощаю все убытки, которые Вы мне принесли, разбив шесть бутылок и девять бокалов, а также сломав два стула и ножку у одного стола.

Люка лишь махнул рукой, медленно встал и вышел на свежий воздух, который уже достаточно прогрелся солнечными лучами. Тут же он едва не попал под копыта лошади, на которой гордо восседал жандарм, уже начавший свою работу по присмотру за порядком в городке. Полицейский сразу же узнал в человеке, одетом в грязную, покрывшуюся после вчерашнего вечера пятнами одежду, предводителя одного из кланов.

- Глубоко извиняюсь, мсье, Вы слишком неожиданно попались мне на пути, - отчеканил жандарм, не слезая со своей черной породистой лошади.

- Ничего страшного, такое случается, - промямлил чуть ли не шепотом Люка и развернулся в сторону дома.

- У Вас сегодня не слишком презентабельный вид, мсье Сету, - произнес полицейский, то ли издеваясь и усмехаясь, то ли, напротив, желая как-то продолжить общение.

- Неважно, какой у меня вид. Позвольте, наконец, я откланяюсь перед Вами и отправлюсь домой. Я очень спешу.

- Да, конечно, мсье, всего доброго, - ответил с легким оттенком грусти наездник.

После этого Люка видел еще массу знакомых людей на красивых уютных улочках Кальви; одни начинали работать, уже открывая двери в булочную всем желающим легко позавтракать, другие гуляли парами, аккуратно вышагивая по мощеным извилистым дорогам, третьи неподвижно сидели, вытянув руку или шляпу, прося таким образом милостыню. Ничто не намекало Люка на вчерашний одурманенный вечер со спорами и драками, с оскорблениями, вылетавшими из его уст, и его же собственными унижениями; все было, как и прежде, а солнце, казалось, светило и грело по-особенному.

Люка было немного стыдно являться домой после всего, что произошло. С другой стороны, как он думал, он не сделал совершенно ничего предосудительного, например, не изменил своей дорогой жене. К слову сказать, этот человек, очень любивший плотские утехи, был необыкновенно верен своей семье, но алкоголь усугублял его мировоззрение, его и без того скверный характер.

Дом, угрюмо стоявший на окраине Кальви, показался ему очень одиноким, как будто там никто не жил уже несколько десятков лет. Внутри никого не оказалось – ни жены, ни сына. Посидев немного в раздумьях над своей жизнью, он отправился на поиски Сандрин и Флорана, хотя совсем не понимал, в какую сторону нужно идти. Ему, честно говоря, было несколько не по себе из-за того, что он не пришел ночевать домой после того, что случилось с его сыном.

Люка бессмысленно бродил по заброшенным дворам, улицам Кальви, где можно было воочию лицезреть всю бедность здешнего народа. Каменные жилища, потрепанные временем, ветрами и дождями, защищали не лучше, чем могли бы охранять их жителей соломенные хижины. Бесконечные дворы утопали в грязи, которая, правда, быстро высыхала под палящим корсиканским солнцем. Удивительно, но среди нее существовали островки со множеством цветочных клумб, от которых исходил невероятно живой и глубокий запах. Вдоль всех построек на веревках развевалась выцветшая и дырявая, но постиранная одежда; люди, по-видимому, не брезговали и вешали ее рядом с чужими одеяниями. Иногда можно было услышать кудахтанье кур и негромкий ленивый лай собак, но все же район показался Люка очень тихим, словно замершим в ожидании какого-то грандиозного события.

Через некоторое время он вышел на каменную дорогу, и лица людей стали показываться все чаще. Толпы ребятишек бегали, играя друг с другом и громко крича, пары, обнявшись, сидели на скамейках, думая, что они надежно уединились, не представляя даже, что за ними в этот момент подглядывали улыбавшиеся старушки, медленно и плавно шагавшие по мостовой. Один господин с орлиным носом и черными длинными волосами на глазах Люка упал, споткнувшись, и тут же поднялась суета: мальчишки принялись хохотать, а взрослые люди пытались поднять его на ноги. Люка прошел мимо, тем не менее, он внимательно смотрел в лицо каждому встречному, пытаясь отыскать свою семью или кого-то, кто мог бы знать о местонахождении его жены и сына.

Он не ожидал, что найдет своего Флорана в трущобах, на лавочке у покосившегося невысокого забора, в обществе Жака. Да-да, того самого Жака, которого Люка еще вчера так щедро наградил пощечиной.

Флоран, проснувшись спозаранку, в первую очередь спросил у матери про Жака, а она ему, разумеется, все рассказала. Сильно обиженный на отца за его несправедливый и ужасный поступок, мальчик выбежал на улицу и быстрыми шагами устремился в неблагополучный район Кальви, в котором и располагалось жилище Жака. Флоран не ожидал, но в семье друга его приняли очень радушно. Однако Жак был непривычно задумчив, он постоянно молчал, словно не желая больше иметь никаких отношений с выходцем из богатого клана.

- Сынок, поприветствуй же своего гостя, - произнесла его мать, Жаклин.

Жак молча подошел к Флорану и протянул ему руку. В ответ Флоран, отстранив ее, обнял своего товарища и сказал:

- Прости меня, виноват-то был я.

На правах старшего Жак ласково потрепал его по волосам и лаконично заявил:

- Ты не виноват.

- Мальчики, садитесь за стол! – окликнула их Жаклин.

Медленными и нерешительными шагами два мальчугана устремились к деревянному столу. Раньше, по-видимому, он был очень красив, ведь местами виднелась яркая коричневая краска, которая сверкала, словно глянец. Увы, но наряду с ней на поверхности стола имелись многочисленные порезы, она была облупленной и старой. Однако все в обеденной комнате скрашивала стеклянная ваза с фиолетовыми цветами и зеленью.

- Флоран, кажется, так тебя зовут, верно? – прозвучал вопрос от Жаклин.

Мальчик несколько раз кивнул головой, явно смущаясь от своего присутствия в незнакомом чужом доме.

- Не бойся, Флоран, - легонько погладила его по плечу мама Жака. – Что вы будете, ребята, рыбный суп или лепешки?

- Лепешки, мам, - сказал Жак.

- Хорошо, тогда я сейчас принесу молока к ним.

Молоко было фантастически вкусным, видимо, за счет своей свежести, с тоненькой пленкой наверху, с деревенским настоящим запахом, которым пахли коровы, пасущиеся на лугах. А вот недавно испеченные лепешки, мягко говоря, Флорана не слишком впечатлили – они ему показались чересчур пресными, причем до такой степени, что он был вынужден попросить соли у хозяйки.

- Соль? Да, конечно, у нас есть соль. А зачем она тебе? – спросила Жаклин в недоумении.

Флоран потер пальцами одной руки над широкой и толстой лепешкой, жестом показывая, что он желает ее посыпать солью.

Набив свои желудки и запив все добротным молоком, друзья, несколько раз сердечно поблагодарив Жаклин, выбежали поиграть на улицу, и буквально через несколько минут их и заприметил Люка, который точно не надеялся найти сына именно в этих краях.

При виде отца Флоран испугался не на шутку, он мигом встал с лавочки и прижался спиной к забору. Назад пути не было. Однако весь свой вновь приливший к мозгу гнев, заставивший кожу покраснеть, а зрачки глаз расшириться, Люка выплеснул на Жака. Он схватил его за уши и, больно таская его за них, чуть ли не поднимая беднягу над землей, начал приговаривать:

- Ах ты, дрянной мальчишка! Одного предупреждения тебе, видимо, недостаточно. Ты не понимаешь с первого раза, потому что у вас у всех напрочь отсутствует разум. Я прав, не так ли?

Жак не кричал, он лишь молча сопротивлялся, но что могли сделать его маленькие руки против нападок взрослого разгневанного человека! Слезы боли, обиды и жестокой несправедливости текли по его щекам, и как бы он ни пытался их не показывать, они все равно ярко блестели на солнце и выдавали все внутренние ощущения и переживания мальчика.

Но громкий крик поднял Флоран, он не смог терпеть те унижения, которые причинялись его другу, к которому он только что пришел просить прощения, а в итоге лишь усугубил ситуацию. На этот детский тонкий клич из дома выбежала Жаклин; также и отец Жака Корентен, рубивший в это время на заднем дворе дрова, устремился к атаковавшему его сына человеку. Он не стал ничего выяснять, а просто схватил Люка сзади за шею и бросил его плашмя на землю; Люка, никак не ожидая такого развития событий, сильно ударился телом о забор. Жак стоял рядом, закрыв лицо руками; по-видимому, у него горели уши от недавних отнюдь не ласковых к ним прикосновений.

Люка встал, держась за правый бок, и немного отряхнулся. Он увидел, что Корентен настроен очень серьезно – об этом свидетельствовала его боевая стойка, которую он принял, чтобы быть наготове к любому натиску.

- Уймись, или ты вспотеешь еще больше, от тебя и так воняет, - с ухмылкой произнес предводитель клана, вновь намекая на бедность и непозволительную, по его мнению, нищету.

- Послушай, хам, что тебе скажу я! – достойно держал ответ Корентен. – Ты достаточно в своей жизни обидел народа, но трогать мою семью я тебе не позволю. Ты слишком вызывающе себя ведешь, но бить тебя – это нечестно. Твои нежные ручонки, я боюсь, не выдержат хорошей драки. Поэтому пусть эту ссору между нами решит поединок. Довольно твоих мерзких высказываний! Теперь либо ты, либо я.

- Постой, - засмеялся Люка, - ты что, хочешь вызвать меня…

- Да, на дуэль, - не дал ему договорить отец Жака. – Я многое повидал в своей жизни, но я никогда не испытывал такого омерзения к человеку. Твое отношение ко всем окружающим предосудительно, невежественно и глупо. Когда-нибудь ты должен был понести за это наказание. Поэтому я всеми силами постараюсь тебя уничтожить. Так что ищите себе секунданта, мсье Сету.

- Что ж, - больше прежнего разозлился Люка, - если так, то, стало быть, кто-то из нас умрет и оставит своего ребенка без отца. И я сделаю все со своей стороны, чтобы ты, безмозглый выскочка, не вышел живым из этой схватки. Я постараюсь, чтобы твоя смерть была скорой, а не мучительной.

- Давайте не будем предсказывать те события, которые от нас не зависят. Завтра в семь вечера Вас устроит? На пистолетах.

- Отлично, в семь вечера я буду внизу холма, недалеко от моря.

- Я так понимаю, того холма, по которому мой сын нес Вашего, спасая его от неминуемой, казалось бы, смерти?

- Не приумножай деяния своего мальчишки. Да, именно там. Завтра в семь, на пистолетах.

Корентен одобрительно кивнул. Было похоже на то, что его загорелое круглое лицо не выражает даже никакого оттенка страха. Его начавшие рано седеть волосы развевались на теплом свежем ветру и обнажали морщинистый лоб, который в течение того времени, когда он разговаривал с Люка, краснел, а кожа на нем съеживалась еще больше, в такт черным густым бровям, которые часто нахмуривались. Голос Корентена звучал очень уверенно, поэтому даже у Люка зародилось сомнение в том, а прав ли он во всех этих завязавшихся событиях, ведь он так и не узнал достоверно, что же произошло в море. Но значение гордости для двух этих мужчин было крайне велико, поэтому, если они назначили дуэль, можно было совершенно не сомневаться в том, что она состоится.

Уже завтра оба соперника должны были быть готовыми к возможной смерти. Таковы законы дуэли на пистолетах – чаще всего она уносит жизни, чем оставляет их. Поединок – это риск во благо, риск во имя чести своей семьи и своего рода, а для истинного корсиканца месть имела особую важность. И неважно, что семья может остаться без единственного кормильца, сам факт состоявшейся дуэли сможет облагородить и имя усопшего, и имя выжившего. Смерть – это не катастрофа, если она происходит ради чего-то высокого. Однако вряд ли это понимала жена Корентена, которая слышала весь разговор, но не могла в него вмешаться только потому, что она женщина. Возможную кончину своего мужа она должна была принять как данность, но, во-первых, во всей этой ссоре Корентен являлся последним, кого можно было обвинить в ее зарождении, во-вторых, вся эта ситуация казалась настолько глупой, что ей не хотелось из-за нее оставаться на всю жизнь вдовой.

Корентен все понимал, но исправить ничего уже было нельзя: даже один шаг назад, одна маленькая попытка примирения могла бы вызвать бурю радости и одновременно еще большего презрения, тем более от такого человека, как Люка. Первому предложить уладить спор после объявления поединка, пожать руку своему сопернику было выше его сил, ведь тогда он оставил бы безнаказанными деяния Люка в отношении его ни в чем не повинного сына. И что тогда подумает Жак, когда вырастет? Таким вопросом задавался Корентен, осознавая, что пока он не сделал для своей семьи ничего разумного, кроме бесконечных выпивок от горя и беспомощности. Именно сейчас, стоя перед Люка и назначая дуэль, он понял, что главное в жизни любого нормального человека – это семья, и какое может быть разочарование от работы и безденежья, когда вокруг тебя находятся любящие люди! Крепкая семья – это залог счастливого будущего, вместе с Жаклин они растили сына, который впитывал то, что жизненные ценности – это вовсе не деньги, это любовь и способность жертвовать ради друг друга чем-либо дорогим, но вовсе не материальным.

Сейчас Корентен был готов без зазрения совести пожертвовать своей жизнью, лишь оставив о себе воспоминания, ведь, как он думал, если он не может обеспечить своих родных, то пусть хотя бы с помощью его смерти его семью будут чтить и уважать в городе. А сомневаться в том, что весть о дуэли разлетится по Кальви молниеносно, было бессмысленно – слишком уж великим являлся антураж: бедняк против аристократа и истинного дворянина.

Так почему же Люка не отклонил вызов простого бедняка? Ведь, по всем негласным правилам, предложение о поединке со стороны низшего сословия для дворянина во Франции не считалось оскорблением его чести и достоинства, напротив, некоторые представители богатейших родов побрезговали бы иметь дело на дуэли с нищим рыбаком. Но такова была натура Люка – он являлся корсиканцем по крови и вряд ли в те минуты думал о своей фамилии и клане. Наглость Корентена настолько же задела его, насколько и испугала, но умереть достойно, защищая свое благородство и имя, даже от грязных рук бедняка было для него сродни падению от оружия врага на войне. Хотя можно было быть уверенным в том, что если бы некоторые парижские дворяне прознали про такой поединок, они, мягко говоря, остались бы в большом недоумении и разочаровании. Но в том-то и существовала разница между столицей и островом, который всегда боролся за свою свободу и свою уникальность.

Мальчишки, потрясенные разговором их отцов, совсем не понимали, что такое дуэль, но подсознательно готовились к очень плохому событию, которое могло изменить жизнь одного из них, направив ее русло совсем не в ту сторону, куда оно стремилось изначально. Флоран отправился с отцом домой, и всю дорогу ни один из них не сказал ни единого слова. Мальчик переживал за Жака и за их рушившуюся на глазах дружбу, а Люка представлял себе завтрашний день, поединок, который обычно занимал не больше пяти минут, но который мог за это отведенное время превратить жизнь в пепел. Вечером того же дня он вышел на улицу, остановил пустой экипаж и подал кучеру запечатанную записку, сказав ему на словах адрес и насыпав в его ладонь небольшую горсть монет.

Через несколько минут эту записку получил ее адресат, кузен Люка, которого звали Пьер. Текст этой загадочной бумаги состоял в следующем:

«Дорогой и горячо любимый мной кузен! Искренне прошу тебя явиться завтра ко мне в шесть вечера. Чтобы ты знал, насколько сильно мое величайшее доверие к тебе, я назначаю тебя моим секундантом на предстоящей дуэли. Не тревожь свою душу вопросами, завтра ты все узнаешь сам и увидишь воочию. Об оружии также не тревожься, я все устрою сам. Поединок завтра в семь.

Твой кузен Люка Сету.

От восемнадцатого июля».

Если сказать, что Пьер был чрезвычайно удивлен, это значит не сказать вообще ровным счетом ничего. Он очень редко общался и виделся с Люка, но их родство было очевидным даже для окружающих, ведь они казались очень похожими друг на друга. Разумеется, что весть о дуэли и грозящей возможной смерти кузена Пьер воспринял с досадой и волнением, все-таки он редко получал таинственные записки от незнакомого кучера, да еще и с таким содержанием. Но отказаться от данного предложения он ни в коем случае не мог, ведь это наверняка обидело бы Люка.

Люка весь вечер провел в гостиной, сидя на кушетке и раздумывая над тем, что будет, если его постигнет печальная участь. Он даже не удосужился покормить Флорана и отправил его спать непривычно рано.

Вдруг снаружи стукнула дверь, и чуть погодя в комнату вошла его жена, Сандрин. Она была одета в красивое бело-голубое широкое платье, по ее улыбке можно было говорить о том, что у нее праздничное и веселое настроение. Сначала Люка даже не посмотрел на жену, его стеклянные глаза были устремлены в одну и ту же точку, казалось, на некоторое время он отстранился от этого мира, и лишь тяжелое дыхание, которое способствовало тому, что вздымались его плечи, говорило о том, что он жив. Люка совсем запамятовал о том, что ранее приходил домой с целью извиниться перед семьей, но сейчас он напрочь забыл о своих ночных приключениях в таверне старины Поля де Флореля.

Сандрин подошла к мужу сзади и нежно приобняла его за шею.

- Мой дорогой, у меня для тебя есть сюрприз.

- У меня для тебя тоже, вообще-то, - глухим, ничего не выражавшим голосом произнес Люка. – Почему ты так поздно? Я приходил сегодня утром.

- Это и есть мой сюрприз. Я нашла себе работу.

- Зачем? И как это связано с тем, что уже вечер, а ты только явилась домой?

- Люка, я встречалась с одним весьма влиятельным господином из ратуши, у них не хватает людей, которые бы занимались бумажной и финансовой работой, вот я и предложила свои услуги. Там все легко, но при этом мне пообещали хорошее жалованье.

- С господином? Влиятельным? – недоумевал и начинал нервничать ее муж. – Неплохо, очень даже неплохо. И где, если это не сокровенная тайна, вы с ним встречались?

Люка даже привстал с кушетки и принялся медленно шагать взад-вперед. Его чувства можно было понять – Люка одолела обида, что, несмотря на его переживания, касавшиеся завтрашнего дня, Сандрин позволила себе встречаться с неизвестным мсье, который якобы пообещал ей отличную работу, в которой она, как думал сам Люка, нуждалась в последнюю очередь.

- В ресторанчике, не слишком далеко отсюда. Дорогой, ну не злись, я же вижу, как ты сразу расстроился. Это важно для меня.

- А для меня важно, чтобы ты сидела дома и воспитывала нашего ребенка! – резко воскликнул Люка. – Почему тебе это важно? Если ты испытываешь недостаток в деньгах, ты мне скажи. Но я не вижу этого недостатка. У нас есть все, что может себе позволить житель Кальви.

- Ты опять меня ставишь ниже себя, - тонким голоском попыталась ему возразить жена. – Я обязана послушаться своего суженого, я поклялась в этом на нашей свадьбе, но я не хочу сидеть одна взаперти. Придумай мне тогда сам занятие, ведь дело, право, не в деньгах.

- Сандрин, у тебя и у меня есть сын, и это наиважнейшее занятие, воспитай из него человека, пусть он вырастет хорошим дворянином, может быть, не таким, как я, но все же… И, право, пусть он всегда помнит своего отца и его наставления.

- Люка, ты так говоришь, как будто ты уезжаешь и прощаешься с нами.

- Возможно, так оно и есть, моя родная.

- Но что это? Куда же? – Сандрин сразу побледнела от неожиданности.

- Возможно, я неправ, и тебе действительно стоит приступить к работе, потому что завтра меня может не стать. Глупая смерть хочет разлучить нас, но я сделаю все, чтобы этого не произошло.

Сандрин не смогла ничего сказать, лишь только с болью и печалью посмотрела в глаза своего мужа.

- Завтра все решится, моя Сандрин. Не лей много слез, если я сгину. Мое имя, моя фамилия выше всего этого.

- Но почему? С чего ты это взял, о Люка?

- Один рыбак, Корентен, вызвал меня на поединок, он опорочил этим мое имя, и я был не в силах ему отказать. Я отомщу за его оскорбления, а, может, и он мне отомстит. Судьба решит, как будет.

- Люка, но это же глупо.

- Согласен, дорогая. Смерть для человека – это всегда глупость, поэтому перед ней каждый начинает заботиться о том, чтобы была неглупой его прожитая жизнь. И я могу сказать, что, обретя вас, я стал необыкновенно счастлив. Пожалуй, я пойду подготовлю на завтра свой пистолет. Надеюсь, он принесет мне величайшую удачу.

Уже была поздняя ночь, белым светом игралась с зелеными листьями луна, а ее отражение пытались поймать маленькие лужицы, появлявшиеся все время невесть откуда, когда вся семья Сету в беспокойстве уснула, предвкушая опасные события завтрашнего вечера. Оружие к поединку было начищено и подготовлено. Каменистый широкий берег у подножия того самого холма неминуемо должен был завтра обагриться чьей-то кровью – или простого рыбака, или признанного аристократа.

Глава 4

Справедливости ради стоит замолвить несколько слов и за второго участника предстоящего поединка – Корентена. Он ничего не должен был объяснять своей жене, она слышала всю беседу на повышенных тонах, видела, с какой ненавистью соперники смотрели друг на друга, и понимала, что только лишь Господь мог спасти ее мужа от погибели.

Секундантом Корентена стал его друг и по совместительству сосед, которого знавшие его люди называли лодочником. Дело в том, что раньше он зарабатывал деньги тем, что перевозил людей по морю из одной бухты в другую, а иногда просто катал по волнам всех желающих. Разумеется, это приносило ровно столько монет, чтобы после скучного рабочего дня пойти и потратить все на дешевый портвейн или, в худшем случае, проиграть кому-нибудь пари. Однажды имел место случай, когда лодка неожиданно перевернулась, и все, кто там был, чуть не погибли. Людей спас, как ни странно, мощный прилив, который помогал им плыть к берегу. Разгорелся скандал, пострадавшие требовали заплатить им за ущерб, причиненный им, но потом, поняв, что просить у лодочника деньги совершенно бесполезно лишь по той причине, что их у него не имеется, прекратили свои справедливые, надо сказать, и обоснованные домогательства.

После этого чрезвычайно опасного события этот человек перестал заниматься извозом и прогулками по морю, но народ не мог позабыть данный случай и начал называть его горе-лодочником, а потом и просто лодочником. На самом деле его имя было Набиль, он был сыном француза и североафриканской женщины, привезенной им из алжирских земель. Внешне, тем не менее, он не казался похожим на арабов или берберов, у него была обычная европейская бледная кожа, которая летом легко поддавалась загару, а зимой вновь приобретала изначальный вид. Он уже был пожилым человеком, но до сих пор одиноким, более того, он так и не испытал ни разу за свой долгий путь всех радостей и бед супружеской жизни.

Назначение его секундантом на мгновение могло разбавить его серые скучные однообразные будни очень значимым для Кальви событием, которое в любом случае потом будут вспоминать еще долго, поэтому он без всякого сомнения согласился представлять интересы Корентена в поединке.

Утро следующего дня началось, как и обычно, с великолепного восхода солнца, с шума, исходившего от прохожих, которые с новыми силами зашагали по мостовым и узким улочкам, с кукареканья петухов в грязных дворах с потрепанными заборами, со щебетанья птиц, радовавшихся необыкновенному теплу и потрясающим островным пейзажам. Абсолютно ничто не предвещало события, которое было назначено на вечер.

- Доброе утро, - тихо проговорил Люка, видя перед собой склонившуюся жену. У нее в руках был поднос, на котором располагалась чашка крепкого и терпко пахнувшего чая.

- Во сколько назначено? – спросила таинственным трепетным голосом Сандрин. По ее внешнему виду можно было обмануться и обнаружить, что она смирилась и приняла поединок как должное. Но это было совершенно не так: в голове Сандрин ночью созрел план, единственный, на ее взгляд, который мог бы помочь сохранить ее семью полной и нетронутой.

- На семь вечера. Прошу тебя, Сандрин, не нужно слез, прощаний и всего прочего. Если я выживу, я вернусь, если нет – это моя судьба. И ничего здесь не поделаешь.

- А где произойдет это все? – вновь спросила жена, и крупная искренняя прозрачная слеза медленно скатилась вниз по ее румяной щеке.

- У холма, недалеко отсюда. У его подножия, если быть точнее.

- Это по пути на гавань?

- Да, но только вниз по тропе. Дорогая, думаю, тебе сообщат, где забрать мое тело, если меня постигнет та участь, которой ты боишься, - глупо ухмыльнулся Люка.

- Ну что ты говоришь, сумасшедший? – медленно и нежно произнесла Сандрин, толкнув мужа кулаком в грудь.

- Только сухие факты, моя дорогая. Такова наша жизнь, человек – это очень хрупкое существо. Не убьют на дуэли, так накроет морской волной. Не накроет волной, так умру в пьяной драке, - Люка вновь улыбнулся, осознавая, что говорит чушь при своей жене.

- Только Господь решает все за нас, - таинственно промолвила Сандрин. – И ты не можешь знать, что произойдет в следующую минуту твоей жизни. Но нужно верить в лучшее, в то, что Господь спасет наши души и убережет от худшей участи. Я зайду в церковь, Люка, с твоего позволения.

- Не могу тебя удерживать от данного желания, Сандрин.

Посещение храма вовсе не являлось частью плана Сандрин, она вправду боялась той участи, которая может достаться ее мужу. Через несколько минут она уже стояла перед обветшалыми воротами церкви. Она не выглядела богато, вычурно, напротив, белый камень – главный материал, из которого она была создана, уже был изрядно потрепан временем, местами он даже казался больше серо-желтым. На двух возвышавшихся шпилях красовались синие кресты, которые поблескивали при ярком свете солнца. Вокруг было очень тихо и спокойно, человек словно попадал в другую реальность, забывая обо всех проблемах и горестях, чувствуя себя рядом с чудесным таинством, с Его святым ликом. Пустота вокруг немножко покоробила Сандрин, и женщина поспешила ступить внутрь храма.

Там тоже не было ни единой души, только чистые деревянные лавочки одиноко стояли, разбившись на ровные ряды. Помещение совсем не являлось большим, но и Кальви ведь был не густонаселенным городом. Прямо около передних рядов находилось распятие Иисуса, а еще чуть впереди многочисленные росписи в честь святых мучеников.

- Господь, Отец наш небесный, даруй моей семье силы, прошу тебя, не оставляй нас, спаси наши души, - шепотом произнесла Сандрин, усевшись на одну из скамеек. – Ты, вероятно, знаешь, что произошло и какая беда нависла над моей семьей. Я прошу – помоги мне ее преодолеть.

В этот миг женщина склонила голову в знак смирения и уважения к решению Всевышнего. Еще немного побыв в церкви, искренне насладившись вдохновенным покоем и умиротворением, снисходившим, по-видимому, на каждого верующего посетителя, она удалилась, несколько раз оборачиваясь по пути к выходу, чтобы окинуть взглядом старинные фрески.

Природа снаружи дарила иное вдохновение, более живое, более приближенное к суровой реальности. Времени больше не было, медлить было нельзя, и Сандрин отправилась в центр города, к ратуше, дабы претворить свой секретный план в жизнь.

Добравшись на одном из экипажей по прямым, но узким улицам, местами грязным, но удивительно милым, до пункта своего назначения, Сандрин вошла в величественное здание романской архитектуры. Это и была городская ратуша Кальви.

Ее сразу же встретил молодой человек со шпагой, одетый в красивую ярко-красную форму:

- Мадемуазель, я могу Вам чем-то помочь? – любезно поинтересовался он у незнакомки, которая после посещения церкви так и не сняла с головы расшитый многочисленными золотого цвета узорами платок с бахромой.

- Да, мсье. Как я могу пройти к мсье Русийону?

- Я могу его пригласить к Вам, если Вы позволите, мадемуазель…, - мужчина проговорил это предложение с вопросительной интонацией, словно намекая на то, что хочет знать имя загадочной женщины, одетой явно по аристократическому стилю.

- Да, прошу Вас, будьте так любезны. Меня зовут Сандрин Сету. Не волнуйтесь, мы уже с ним встречались, - мягко улыбнувшись, молвила Сандрин.

- Я мигом, мадемуазель Сету.

Действительно, только он удалился, как тотчас же появился уже в сопровождении полного и очень милого господина. Это и был тот самый человек, который предложил Сандрин крайне выгодную и хорошую работу с бумагами в ратуше и с которым она провела вчерашний вечер в ресторанчике за бокалом вина. Его звали Гийом Русийон. Он, честно признаться, производил крайне приятное впечатление на окружающих, его лицо всегда казалось жизнерадостным, веселым, также он прослыл и очень интересным собеседником, хотя и с довольно странным чувством юмора. Годы жизни дали ему много опыта, поэтому мсье Русийон являлся еще и проницательным господином, умевшим видеть каждого человека насквозь. Он пытался избегать противоположных ему людей – скучных, неграмотных и бедных, его дворянская сущность позволяла ему вертеться лишь в высших кругах общества, именно там его шутки казались смешными, а разговоры о деньгах были не более, чем забавой. Гийом Русийон не являлся жадным, наоборот, он мог запросто угостить кого-либо из своих приятелей ужином или завтраком, он постоянно клал в шляпы уличных попрошаек хоть немного мелочи, но этот господин чурался и боялся нищеты, хотя ему и приходилось жить недалеко от рыбацких трущоб.

- О, мадемуазель Сету, я очень рад, что Вы почтили вновь меня своим визитом. Чем обязан такому радостному событию? – поприветствовал он свою знакомую, слегка прижавшись губами к ее руке.

- Добрый день, мсье Русийон, надеюсь, я не отвлекла Вас от важных дел, коих у Вас, думаю, бесчисленное множество.

- Мадемуазель, Ваш визит, право, важнее всяких дел. Вы, должно быть, уже приняли решение о работе. Думаю, жалованье Вас устроит, - улыбнулся себе в густые черные усы господин. – Уже сейчас я Вам могу показать Ваше будущее рабочее место.

- Искренне благодарю Вас, мсье, но не за этим в данный момент я сюда явилась.

- Хм, правда? - теперь Гийом Русийон уже поглаживал усы рукой, скрывая свое небольшое, но истинное удивление. – Тогда чем могу быть обязан Вам еще?

- Мсье, я полагаю, что только Вы можете мне помочь в моем горе.

- Горе? Что случилось, Сандрин? Ответь мне! – господин из ратуши резко перешел с любезностей на «ты». Видимо, об этом существовала договоренность еще со вчерашнего дня, потому как Сандрин и бровью не повела после того, как услышала слова мсье Русийона.

- Я обескуражена, и мое сердце вот-вот лопнет на части. Можно мы побеседуем тет-а-тет? – замявшись, позволила себе спросить Сандрин.

- Да, разумеется. Мсье Лябертью, могу я Вас попросить? – обратился Гийом к молодому статному человеку, стоявшему все это время рядом с беседовавшими.

Мсье Лябертью молча поклонился, но в дело вмешалась Сандрин.

- Мсье Русийон, может быть, мы могли бы просто выйти наружу? Не волнуйтесь, много времени это сейчас не займет.

- Хорошо, как скажете.

Мсье Лябертью вновь отвесил поклон, прощаясь с внезапно пришедшей в ратушу гостьей.

Оказавшись на улице, Сандрин сразу принялась плакать, вытирая слезы заранее приготовленным маленьким бирюзовым платочком.

- Сандрин, но что с Вами? – с испуганным недоумением обратился к ней Гийом, слегка взяв ее за руку. – Кто Вас обидел? Какое горе приключилось с Вами?

- Не со мной, мсье, а с моей семьей.

- Ну же, прошу Вас рассказать.

- Мне нужна, просто необходима Ваша помощь. Мой муж…, - и при этих словах бедная женщина опять залилась слезами и разразилась бесконечными всхлипываниями.

- Так, Ваш муж… Продолжайте. Он что-то натворил?

- В какой-то мере да. Он согласился на поединок, на дуэль, причем с не равным ему по статусу человеком, с рыбаком. Он ведь мог отказаться на основании того, что его соперник не является носителем аристократической фамилии. Но он твердо решил…

- Хм, любопытно, - пробурчал едва слышно Гийом, - крайне резонансное дело, между прочим. Так Вы боитесь за судьбу Вашего мужа, за то, что он погибнет?

- Разумеется, мсье Русийон.

- Да бросьте Вы, Сандрин. Чего могут стоить умения простолюдина против опыта и оружия настоящего дворянина, коим является Ваш супруг? Я уверен, Вы напрасно волнуетесь.

- Мсье, я благодарю Вас за поддержку, но этот бедняк… Он очень сильно обижен, это касается его сына и вообще всей его семьи. И, честно признать, я уверена, что обида эта не напрасна, Люка может натворить много чего, а потом жалеть об этом.

Конечно, Сандрин еще вчера обо всем этом догадалась сама, но не стала ничего говорить своему мужу, чтобы не злить его понапрасну. Услышав имя того самого рыбака, она поняла, о ком идет речь, но все так же надеялась остановить еще не начавшийся поединок.

- Понимаю Вас, Ваш муж действительно очень темпераментный человек, - заметил господин Русийон. – Но при этом вряд ли виноват в случившемся он один. Дуэль, надо полагать, - это бой двух обидевшихся друг на друга людей.

- Мсье Русийон, я хочу, чтобы Вы прекратили это безумие, - ясным взглядом, чистыми глазами, высыхающими от слез, жалобно посмотрела на него Сандрин.

- Вы считаете, это можно безболезненно устроить?

- Я уже все продумала сама, у меня ведь была целая ночь. Люка мне ясно указал место и время проведения дуэли. Мы должны пойти туда в это самое время и остановить поединок. Я буду очень Вам благодарна и признательна за данную услугу, и только Вы можете мне помочь.

- Сделать это возможно, Сандрин, но Вы думаете, они послушаются моего слова?

- Мсье, но ведь французское правительство очень негативно и скептически относится к дуэлям, и уж тем более к боям, в которых статус соперников не является одинаковым. Вы понимаете, что Франция может лишиться аристократа от руки рыбака?

- Да, Вы правы, наверху уже давно поняли, что дуэли ведут к регрессу нашего общества, но, право, поняли пока это только во Франции, а мы с Вами на Корсике. Здесь особые порядки, и я уверен, что для Вашего мужа месть – это очень важное слово.

- То есть Вы мне отказываете в помощи, я правильно понимаю, мсье? Тогда я пойду туда в полном одиночестве, но я буду бороться за свою семью, - решительно воскликнула Сандрин, да так, что ее, похоже, слышали прохожие, гулявшие в это время по площади перед ратушей.

- Ну нет, нет же, Сандрин, - вновь нежно взял ее за руку господин Русийон. – Я помогу Вам, мы пойдем туда вместе. Во сколько, Вы говорите, назначен поединок?

- В семь вечера.

- Подъезжайте к ратуше в шесть, отсюда отправимся вместе. Но с Вас тогда – обещание еще раз поужинать со мной, - забавно улыбнулся Гийом.

- Если моя семья будет спасена, мы Вас пригласим на грандиозный ужин, который я приготовлю сама. Обещаю, - сухо произнесла в ответ Сандрин.

- Идет! Жду Вас в шесть, не опаздывайте.

На этой, без сомнения, положительной ноте и закончилась встреча Сандрин Сету и Гийома Русийона. Это был первый и очень важный шаг на пути к спасению жизни Люка, который совсем не подозревал, что его жена в то время, пока он сидит дома и готовится с мыслями, находит в себе силы бороться и верить в позитивный исход сего события.

Между тем, другой участник предстоявшей дуэли, рыбак Корентен, также не терял времени зря. Его мысли были заняты совершенно другим: по всем правилам поединков соперники должны были предоставить оружие секундантам. Ну а откуда у Корентена, бедняги, который решил во что бы то ни стало отомстить за своего сына, был пистолет? На острове, ввиду особых порядков, каждый уважавший себя дворянин хранил дома оружие, причем не только огнестрельное, но и холодное. Бедняки этого позволить себе не могли, к их сожалению или, напротив, к счастью.

У Корентена, разумеется, не было друзей в аристократических кругах, у которых он мог бы одолжить пистолет на один бой. Право, у него дома на чердаке валялось отцовское длинноствольное ружье, которое еще, надо полагать, находилось совершенно в рабочем состоянии. Но прийти на дуэль с ружьем означало бы сорвать поединок, и об этом сразу разнеслась бы весть по всему городку, неся с собой несмывающийся позор для его семьи. Люди любого статуса ходили бы по улицам, тыча в него пальцем, и провозглашали бы его идиотом и трусом. Сначала у Корентена созрела мысль продать ружье и на вырученные деньги приобрести пистолет, но потом он быстро отогнал от себя эту глупость. Во-первых, времени оставалось совсем чуть-чуть, ну, а во-вторых, никто не дал бы за старое грязное ружье столько франков, чтобы можно было купить другое оружие.

Поутру Корентен понял, что из этой ситуации у него имелся лишь единственный выход. Через несколько часов он уже шагал по серым, но залитым солнцем трущобам в центр Кальви, в направлении уютных улочек, кишевших торговцами, цветочными магазинами, небольшими заведениями для отдыха души и тела. Внезапно он остановился перед невзрачным побеленным зданием с несуразной едва просматривавшейся вывеской. Это и было, по-видимому, то самое решение сложившейся проблемы.

- Добрый день! – радостно воскликнул тощий и долговязый мужчина в очках, как только Корентен появился на пороге комнаты. По всей видимости, ему было очень тоскливо сидеть целый день в одиночестве в окружении четырех стен.

Помещение состояло в основном из серых витрин, наполненных различными товарами специфического пользования. Здесь были золотые амулеты, украшения, драгоценные камни, какие-то желтые бумаги, возможно, представлявшие собой большую ценность, часы, причем не только наручные, но и настенные, и даже компасы. Казалось, что окна отсутствовали, но на самом деле они лишь были прикрыты металлическими решетками, наверное, в целях безопасности. Ломбард, а это был именно он, освещался многочисленными восковыми свечами, установленными на высоких подсвечниках, поэтому картина, открывшаяся перед Корентеном, немного его завораживала своей загадочностью. Но господин, стоявший за стойкой и одетый в белую рубаху с немного грязным воротником, быстро заставил отвлечься его от осмотра вещей.

- Что интересует, мсье? Чего изволите?

- Здравствуйте, - сдавленным голосом произнес Корентен. – Очень необычно у вас тут.

- Да бросьте! Ко всему ведь привыкаешь. Моя голова, например, уже обезумела от одного и того же, мои глаза уже не удивляются всему, что Вы видите. А еще здесь такая скукотища!

Этот долговязый мужчина, видимо, не имел чувства грани при разговоре с клиентом, а, может быть, этой своеобразной простотой он мгновенно подкупал каждого, кто навещал его.

- Вы знаете, наверное, я пришел не по адресу. Извините меня, - молвил рыбак.

- Что Вы, мне не за что Вас извинять! Только Вы так и не сказали, что Вы ищете.

- Мне необходим пистолет, но среди Ваших многочисленных вещей я так и не увидел его.

- Пистолет? Почему же сразу не сказали? Вот они, - и с этими словами этот неоднозначный своенравный человек отошел в сторону и указал на стену, на которой висело оружие в великом своем многообразии.

- Странно, что я сразу их не заметил. Возможно, из-за Вас, - сухо улыбнулся Корентен.

- Так какой Вас интересует и для каких целей? Кремневый или капсюльный? Одноствольный или, может быть, многоствольный?

- Я, честно говоря, даже не знаю. Мне самый недорогой, но выберите надежный, прошу Вас.

- Хм, мсье, должно быть, решил кому-нибудь отомстить? Или, может, вызвал кого-либо на бой? – рассмеялся долговязый господин, разумеется, не подозревая, что в своих предположениях он был совершенно точен. – Самый дешевый пистолет – кремневый, одноствольный, совершенно обычный, но, тем не менее, имеющий славную историю.

- Можно его посмотреть?

- Естественно! У нас есть великолепные изделия знаменитого Лепажа, между прочим, практически не поврежденные временем. Они будут совсем немного дороже, чем остальные. Вот, прошу Вас.

Долговязый господин снял со стены одноствольный пистолет и протянул его Корентену. Он переливался даже в сумраке, который никогда не покидал это помещение, золотыми цветами. Ствол был темно-коричневым, его длина сначала показалась Корентену слишком великой, но, взяв оружие в руку, он понял, что пистолет идеально подходит для него: неудобства не ощущались при нажатии пальцем на курок, при этом пистолет выглядел довольно богато и даже вычурно, хотя и являлся уже в какой-то мере устаревшей моделью.

- Ну, как Вам? Не стесняйтесь, говорите все, что думаете, - вновь прозвучал навязчивый голос худого обитателя этого ломбарда.

- Что ж, мне он подходит, я думаю.

- Отлично, о цене, я уверен, мы с Вами договоримся быстро.

- Горячо надеюсь на это, но только у меня нет денег.

- Я могу без проблем отложить его, заходите через час. Многие люди, как мне кажется, часто забывают деньги, мсье, - послышался услужливый голос господина, в одночасье превратившегося в умелого торговца.

- Нет, Вы не поняли. К сожалению, у меня вообще нет денег на этот пистолет.

Ответом Корентену было воцарившееся молчание, по-видимому, долговязый мужчина совсем не знал, что возразить на это. И, действительно, его лицо выражало искреннее недоумение и даже недовольство, такое же, какое, наверное, испытывает любой хозяин трактира, когда к нему приходят за славной бутылкой вина, тщательно пересматривают всю коллекцию и в итоге уходят ни с чем.

- Но я хочу Вам предложить обмен. Честно говоря, только Вы можете выручить меня, поэтому прошу Вас согласиться, - заговорил Корентен.

- Мсье, я не понимаю Вас. Согласиться на что?

- Я хотел бы арендовать у Вас пистолет, а не покупать его. Но у меня нет денег даже на это. Поэтому вот, возьмите, это самое дорогое, что сейчас есть на мне, - и в этот миг Корентен снял с безымянного пальца левой руки кольцо, сделанное из серебра.

- Хм, мсье, Вы считаете заманчивым свое предложение? То есть Вы хотите взять пистолет, воспользоваться им, а потом прийти и забрать свою вещь?

- Примерно так. Поверьте, Вы сотворите благое дело, если позволите мне это сделать.

Долговязый мужчина молча взял в руки колечко, потом схватил лупу и начал его пристально разглядывать.

- Надо думать, это серебро без подделок, - пробормотал он. – Мсье, я могу предложить Вам такой вариант – за этот обмен Вы платите десять франков, и за каждый последующий день пользования этим замечательным пистолетом Вы также будете обязаны заплатить по десять франков. Именно при этих условиях я соглашусь. И учтите, ничуть не меньше, чем десять франков.

- У меня нет с собой ни одного сантима, мои карманы пусты. Прошу Вас! Я принесу Вам пистолет завтра же. Ну, или Вам его доставят. Это кольцо дорого для моего сердца, но сейчас я готов расстаться на время и с ним.

- Эх, - послышался тяжелый вздох собеседника Корентена, - и почему же люди в наше время так бедны! Хорошо, я готов совершить обмен до завтрашнего дня. Если Вы не явитесь завтра, за каждый последующий день я буду насчитывать по десять франков. И при этом Ваше кольцо останется у меня навсегда.

- Идет! Меня все устраивает. Завтра Вы получите Ваш пистолет. Возможно, от меня придет человек. Тогда и кольцо можете отдать ему.

- Мы должны оформить кое-какую бумагу, минутку, мсье.

Господин достал с полки груду бумаг, выбрал чистый, но уже пожелтевший лист, протянул Корентену перо и сказал:

- Вот, занесите Ваше обещание на бумагу и подпишитесь под ним.

Корентен немного замялся.

- Вы что, не умеете писать? Ну что ж, тогда просто подпишитесь, Ваше обещание я напишу собственноручно.

Корентен медленно начертил пером непонятные линии и передал бумагу господину. Дело было сделано – пистолет на один день стал его собственностью.

- А читать Вы умеете? – прозвучал еще один вопрос.

Корентен кивнул и в следующий момент произнес:

- Можете вручить мне бумагу, и я проверю свое обещание, записанное Вами. И знайте, бедность – это не порок, это течение судьбы. К кому-то она относится благостно, от кого-то требует недюжинной силы, чтобы пройти все трудности. И мой не слишком высокий уровень грамотности – это следствие моей бедности. Но я ничем не отличаюсь от Вас, поверьте. Я так же пытаюсь взять от жизни то, что она способна мне дать. Я так же пытаюсь прокормить свою семью, так же, как, наверное, и Вы.

Произнеся речь, которая заставила господина из ломбарда задуматься обо всем его окружавшем, Корентен вышел на улицу, предварительно завернув пистолет в кусок ткани, снисходительно врученный ему этим самым долговязым мужчиной, все-таки решившимся на нестандартный обмен.

Глава 5

Финал события, которое, без тени сомнения, должно было поразить весь городок и надолго заставить людей говорить о нем, неминуемо приближался. Природа, казалось, вовсе не чувствовала запаха крови, которая окрасит своим грубым темно-алым цветом побережье Средиземного моря. Нежный ветер беспрестанно суетился, иногда захватывая с собой частички полупрозрачной пыли, волнуя морские лазурные воды. Солнце еще и не думало клониться к закату, однако же оно сильно покраснело, как будто бы смущаясь своих гигантских размеров. Люди не спеша ходили по улочкам, по маленьким аллеям и площадям, так же лениво передвигались и экипажи с лошадьми. Время словно остановилось, но ощущение это являлось обманчивым: оно текло своим ходом, не обращая внимания на события, на чувства людей. Но ведь и чувства людей всегда зависят от времени: никто из наших героев не знал, что их ждет за поворотом, но все ожидали кое-чего ужасного. Время своим холодом то привлекает нас, то отталкивает. Иногда течение его очень приятно для людского ума и души, которая желает прогнать от себя все плохое и негативное. Но порой мы задумываемся и жалеем о том, насколько же оно быстротечно. Оно не ждет никого и ничего, просто шаг за шагом приближает нас к будущему, которое еще недавно казалось недосягаемым.

В шесть часов вечера кузен Люка Сету, Пьер, подъехал, как и было условлено, к мрачному, но жилому дому, находившемуся на окраине Кальви. В это же время Сандрин ждала в экипаже Гийома Русийона, который вот-вот должен был выйти наружу, освободившись от текущих важных дел. А, между тем, Корентен и его секундант Набиль уже ждали соперника в положенном месте. Корентен стоял на коленях, направив свой взор вдаль, ближе к линии горизонта, которая сливалась с морской неспокойной гладью, и, по-видимому, молился небесам, в силу которых, честно говоря, не всегда верил. Но такова натура человека – он прибегает к мольбам, обращенным к Всевышнему, как к последней надежде только тогда, когда уже не осталось ничего, что могло бы спасти его. Но ведь в таком случае, разумеется, Бог, несмотря на всю свою гуманность, возможность всепрощения, вправе их не услышать. И тогда этот человек начинает всецело обижаться и убеждать себя в том, что Господа не существует, есть только безмолвное сияние неба и облака, парящие в нем и скрывающие все от людского глаза. Всевышний же, созерцая это, может различить истинно верующих и пренебрегающих Им.

Очень скоро часы на башне, находившейся на главной площади Кальви, пробили семь часов. Соперники и секунданты были уже в сборе, ибо опоздание на поединок тоже могло показаться дурным тоном. Пьер на правах аристократа подошел к Набилю и молча забрал гладкий и сверкавший от чистоты пистолет Корентена. Участники дуэли совсем не смотрели друг на друга, каждый из них направлял свой взор то себе под ноги, то на переливавшиеся на готовившемся ко сну солнце волны. Оба о чем-то думали, может быть, о спасении души, а, может, и о том, что будет после поединка, как изменится жизнь, если судьба соблаговолит оставить кого-то из них в живых.

- Господа, сегодня мы собрались здесь, чтобы решить судьбу внезапно возникшего спора, переросшего в необходимость защиты чести и достоинства для обоих участников сего поединка! – начал Пьер хриплым голосом, который по мере восклицания будто бы избавился от комка в горле и стал чрезвычайно звонким, словно трель соловья.

Море пенилось, все больше волнуясь от теплого, но надоедливого ветра, и билось вдалеке о скалы. Этот поединок казался очень необычным не только потому, что враждовали два человека, которые являлись кардинально разными по своему статусу. Местность для дуэли была действительно уникальной: вокруг не росло ни одного деревца, лишь наверху, на холме имелись многочисленные густые кустарники, сквозь которые всегда было трудно пробираться, о чем-то пели неугомонные морские волны, под ногами участников боя лежали красивые, обточенные водой камешки удивительных цветов.

- Мы выступаем здесь в качестве секундантов, и по всем правилам мы обязаны предоставить соперникам некоторое время для возможного примирения и окончания спора! Прошу, господа, - торжественно произнес кузен Люка.

Сам Люка жестом предоставил право первого слова Корентену.

- Мсье, я готов к примирению лишь в том случае, если Вы принесете свои извинения перед моей семьей и мной и пообещаете в будущем отсутствие нападок с Вашей стороны. Небеса все видят и знают, что не я первым заварил эту кашу. У меня все, - с этими словами Корентен положил руку на сердце и нехотя поклонился, но это выглядело со стороны так неуклюже, что, должно быть, все присутствовавшие сочли сей поклон за издевательство.

- Извинения? Ты, возможно, забыл, с кем ты ведешь в данный момент беседу! Ты хочешь, чтобы я извинился перед нищим, который не стоит и моего ногтя?

- А Вы ничуть не изменились, мсье. Хотя, честно сказать, я на иное и не рассчитывал. Думаю, поединок между нами – вещь неминуемая.

- Полностью согласен, давайте быстрее покончим с этим.

- Что ж, я вижу, что разговаривать о примирении в данном случае бесполезно, - каменным голосом с оттенками грусти сказал Пьер, немного встряхнув своими длинными волосами. – В таком случае попрошу Вас занять позиции.

Сразу после этой фразы Пьер отмерил шагами нужное расстояние, которое должно было разделять участников боя, и каждому молча указал на свое место. Люка и Корентен беспрекословно повиновались. Трудно было определить, что в этот момент они чувствовали. Оба стояли напротив друг друга и смотрели куда угодно, но только не в глаза друг другу; им, без сомнения, было страшно, но страх этот не являлся сумасшедшим, а был совершенно обдуманным. Боязнь будущего – так можно было обозначить их внутренние ощущения, и в этом скрывалось их единственное сходство.

От глубокой задумчивости соперников оторвали короткие щелчки, это Пьер зарядил оба пистолета. Тут же он поднес их Люка, предоставив ему право выбора. Конечно же, выбор этот был однозначно формальный, ведь изначально было понятно, что каждый соперник выберет свое оружие. Так оно и случилось – Люка протянул руку к пистолету, который сам же вчера вечером начистил.

- Удачи, брат. Я не одобряю эту авантюру и хочу, чтобы ты и твоя семья процветали, живя в покое, но, видимо, ты так не умеешь, - выдавил улыбку Пьер, едва прикоснувшись к плечу Люка.

- Пьер, мой дорогой кузен, прими мою возможную смерть как данность. И прошу, береги мою жену и сына. Навещай их хоть иногда. Я понимаю, мы с тобой никогда не были закадычными друзьями, но в нас течет одна и та же кровь, помни об этом, - промолвил в ответ Люка еле слышным шепотом.

Затем Пьер подошел к Корентену и вручил ему пистолет, еще недавно украшавший стену ломбарда. Набиль, казалось, не имел к поединку никакого отношения - он стоял в стороне и лишь смотрел за действиями другого секунданта. Наконец, он решился все-таки подойти к Корентену и шепнуть ему несколько слов поддержки. Вдруг раздался голос Корентена:

- Мсье, Вы позволите уточнить, откуда у Вас Ваш пистолет? Если он находится в Вашем личном пользовании, то я считаю условия нашего поединка заведомо нечестными.

Люка и Пьер переглянулись, они никак не ожидали такого вопроса, который поставил их сразу в тупик.

- Это я взял этот пистолет для мсье напрокат, - проговорил Пьер, зная, что он врет, и скрывая настоящую правду, которая могла бы обесчестить его брата.

- Я верю Вам на слово, Вы же понимаете, что если Вы лжете, то поединок осрамит Вас и моего соперника!

- Хм, откуда у рыбака столько познаний в дуэльных делах? Или ты просто тянешь время, чтобы еще немного побыть на этом свете? – грубо, в своей манере вмешался Люка. – Уж не спрашиваю, откуда у тебя это оружие! Или что, нынче рыба стоит по цене пистолетов?

- Мсье, замолчите! Вы даже не знаете, чем я пожертвовал ради этого пистолета. Поэтому не нужно вновь оскорблять меня, я думаю, довольно.

- Действительно, господа, пора уже начинать, - в свою очередь, молвил Пьер, дабы прекратить сей разговор, в пылу которого могло случайно выясниться, что пистолет Люка – это его личное оружие, хранившееся обычно у него дома.

- Так давайте уже начнем, наконец, - воскликнул Люка.

- Итак, сейчас мы выясним, кто будет стрелять первым, - проговорил Пьер, роясь в своих карманах с целью найти монетку. – Объясню правила – каждый из Вас, господа, имеет ровно по одному выстрелу, не более. Если после двух выстрелов все остаются в живых, мы пожимаем друг другу руки и расходимся, все обвинения будут сняты. Нельзя отходить в сторону от своей позиции, пока не будет сделано два выстрела. Однако дуэль прекращается, если уже после первого выстрела соперник будет убит. Вам все понятно?

Участники поединка синхронно кивнули.

- Решка, - произнес Люка, видя, как его кузен достал монетку.

- В таком случае, мсье, позвольте моему секунданту произвести жребий, - молвил Корентен.

Пьер с некоторой боязнью посмотрел на Люка, но его лицо не изображало ровным счетом ничего. Он послушно отдал монету ценностью в целый франк Набилю.

- Мсье, прошу Вас.

Набиль, казалось, был согласен на что угодно, но только не на такого рода ответственность. Он лениво посмотрел на монету, оказавшуюся у него в руке, и резко бросил ее вверх, а затем неуклюже, но все-таки поймал ее.

- Решка, - сказал он каменным голосом, словно провозгласил приговор.

Люка радостно повел бровями и улыбнулся.

- Что ж, судьба сегодня более благосклонна ко мне, чем я ожидал. Это удивительно, господа! – провозгласил он.

Корентен молча стал в позу, сделал серьезное лицо, и постепенно его душа улетела назад, к важным воспоминаниям, которые скрасили навек всю его жизнь. Он представил лицо Жаклин, горькие слезы доброго и не слишком разговорчивого Жака и себя в роли единственного защитника чести своей бедной, но горячо его любящей семьи, а между тем на него уже твердо было направлено дуло пистолета, готового вот-вот выстрелить, оглушив на мгновение всех резким залпом и позволив Корентену почувствовать перед смертью притягательный запах пороха.

Но вдруг все эти, без сомнения, священные мысли Корентена прервал не знакомый никому из присутствовавших мужской и довольно приятный голос:

- Господа, я прошу извинения, однако я вынужден вмешаться. Я желаю знать, что здесь происходит.

Это был не кто иной, как Гийом Русийон, одетый очень солидно и элегантно. Произнеся вступительную фразу, он начал громко дышать, сопя и фыркая, по-видимому, он добрался до этого места практически бегом. Также он с явным неудовольствием смотрел на свои туфли из замши, к которым успели прилипнуть колючки от кустарников и которые уже не являлись идеально черными из-за добротного слоя пыли, расположенного на них.

Рядом с ним находилась жена Люка Сету, Сандрин; создавалось такое ощущение, что она немного побаивалась излишне сумбурной и необдуманной реакции мужа на их появление, потому как она смотрела на окружающих из-за спины своего спутника.

Гийом Русийон, между тем, решился продолжить:

- Вы же понимаете, что французское правительство не одобряет дуэли и прочие поединки, в которых люди ставят своей целью убивать друг друга. Тем более оно не будет в восторге, если узнает, что поединок друг другу объявили граждане разного статуса, - в это мгновение он жестом руки указал на Корентена, а точнее, на его не слишком презентабельное одеяние, которое сразу же бросалось в глаза признанному аристократу, завсегдатаю высшего света.

- Мсье…, - начал Люка и запнулся.

- Русийон, к Вашим услугам, - подсказал ему господин и лениво поклонился.

- Мсье Русийон, я желаю Вам возразить. Этот поединок – сражение за честь и достоинство, и его не представляется возможным прервать.

- Честь? – повысив тон, произнес мсье Русийон. – Как Вы можете мне говорить о чести, если хотите запятнать свои руки кровью другого человека? Как Вы можете говорить о Вашем достоинстве, когда мир уже потерял массу дворян, огромное число гениальных и доброжелательных людей, и все из-за Вашей чести! Вы думаете, что Франции важна Ваша честь, эти Ваши игры, дорогой мой друг?

- Но…, - вновь остановился Люка на полуслове, потому как его сразу же перебил влиятельный господин.

- Я все понимаю, мсье Сету. Вы – глава клана, у Вас имеется недюжинная власть в городе, явно соизмеримая с моей. Но давайте мы взглянем на это событие со стороны нашего общества. Оно редеет и мельчает. Защита чести настоящего дворянина не должна сопровождаться кровью. Или Вы хотите просто быстрей уйти в мир иной, оставив здесь свою семью одинокой? – и Гийом указал ненароком на Сандрин.

Люка замолчал, ничего не хотел говорить и Корентен. Инициатива сейчас явно находилась в руках человека из городской ратуши.

- На основании всего мною сказанного я требую прекратить этот спектакль от Вас обоих. Поверьте, Вы меня еще поблагодарите, я спасаю Ваши жизни и Ваши же семьи.

- Сандрин, объясни мне, пожалуйста, что здесь творится? Откуда этот многоуважаемый мсье…

- Русийон, - вновь с едва заметной улыбкой подсказал ему Гийом.

- Да, мсье Русийон. Откуда этот мсье здесь? – Люка постепенно начинал догадываться и осознавать, что то, что сейчас происходит – дело рук его жены, у которой не получилось отдать своего мужа на никому не известную волю судьбы.

- Дорогой, я могу тебе это объяснить потом, если ты пожелаешь. Прости меня, пожалуйста.

Люка, наконец, покинул свою позицию, видя, что продолжение дуэли невозможно, и мигом, словно пантера, в несколько шагов подбежал к Сандрин.

- Ты понимаешь, что ты сделала? Ты своим поступком осквернила меня, опозорила перед теми, кто ниже меня! Я тебе этого никогда не прощу! Ты просто тупая безмозглая женщина!

- Но Люка, я же преследовала лишь одну цель – уберечь тебя.

- У тебя отлично получилось! Ты хоть понимаешь, до чего ты довела? – с этими словами Люка вплотную приблизился и хотел схватить жену за руку, но этого сделать ему не позволил Гийом Русийон, вставший, как каменная и недвижимая стена, между ними.

- Уймитесь, мсье Сету. Ваша жена сотворила благое дело, сегодня мы все вместе спасли человеческую жизнь, может быть, даже лично Вашу.

- Это все вранье! Я получил право на первый выстрел и, таким образом, преимущество, но Вы меня погубили!

- Мсье, советую Вам и Вашему сопернику разойтись тотчас же, или же я завтра предам этот случай широкой огласке. Вы же не хотите, чтобы Ваше имя было упомянуто по этому поводу в заголовках газет? Или я ошибаюсь? Вряд ли дворянин будет доволен сплетнями, которые обязательно зародятся в народных кругах.

- Нет, этого я не хочу.

- Так вот знайте, что единственный правильный вариант сейчас – это пожать друг другу руки и примириться без пролития крови.

- Пожать руки – это уже слишком, мсье.

- Тогда просто успокойтесь, мсье Сету, и идите со спокойной душой домой. У Вас еще вся жизнь впереди, и поверьте, жизнь важней всяких мелочей наподобие дуэлей.

Тут к горячо беседовавшим аристократам медленно подобрался Корентен, по всей видимости, у него имелось кое-какое заявление.

- Извините, господа, - в знак внимания и уважения к Гийому Русийону он ему поклонился. – Я уверен, что после всего этого продолжение дуэли невозможно. Но помните, это не я стал виновником ее приостановления! Будем считать, что Ваш выстрел использован, причем с явной глупостью.

В это же мгновение он издевательски подмигнул Люка Сету и прошел мимо него походкой, которая приобрела невиданную доселе уверенность.

- Вы видели, мсье? – произнес беспомощно Люка, когда к нему наконец-то вернулся дар речи. – Вы видите, что позволяет себе этот оборванец? И все по Вашей же вине. Без Вашего визита его тело валялось бы уже бездыханным здесь, подле морских волн.

- Нет, мсье Сету, - важно молвил Гийом Русийон. – Уверен, что это по Вашей вине, а не по моей. Это Вы согласились на поединок с ним, таким образом, уравняв себя с ним. Что я теперь могу поделать?

- Но Вы понимаете, какой позор меня ожидает? – воскликнул в замешательстве Люка.

- Совершенно не понимаю, о чем Вы, мсье.

- Вы все прекрасно понимаете. Вы думаете, он будет молчать? В рыбацкой среде, среде нищих пьяниц уже сейчас пойдут ехидные пересуды!

- Еще раз Вам советую, мсье Сету, уймитесь. Будьте выше всего этого, Вы же уважаемый человек.

Люка в этот момент посмотрел на Сандрин так, как обычно смотрят голодные и рычащие тигры на свою жертву, готовую спрятаться под землю. Судя по всему, дома их ждал не самый дружелюбный и лицеприятный разговор. Хотя никто не мог этого знать достоверно – может быть, с этого дня между ними будет установлено гробовое молчание, и единственной нитью, которая будет призвана их связывать, окажется Флоран.

Очень скоро побережье моря оказалось во власти сумерек. Секунданты разошлись по своим домам – Набиль пошел пешком в сторону трущоб, обходя стороной невесть откуда появлявшиеся лужицы, Пьер, поднявшись на вершину холма, сразу же поспешил остановить первый попавшийся ему экипаж, чтобы добраться до дома, не стаптывая лишний раз дорогую обувь. Его самолюбие в ходе так и не состоявшегося поединка также было чуть задето; он понял одну простую вещь – никогда нельзя быть секундантом своего родственника на дуэли. Более того, он больше не был настроен ввязываться ни в какие поединки, причем в любом качестве. Его больше устраивала спокойная жизнь без опасных приключений, и в этом было его главное отличие от кузена.

Сам Люка, между тем, уныло шагал поодаль от своей жены, иной раз пиная носком туфли валявшиеся камешки. Его мысли были насколько хаотичны, настолько же и безумны – ему от всей души хотелось так же, как он бил ногой камни, ударить Сандрин. Он признавал, что она не была виновницей произошедшего, и корил себя за то, что выдал ей ненароком всю информацию о месторасположении и времени поединка. Но его отчаянный характер не давал ему права обвинять в этом позоре самого себя. Его слишком задел тот факт, что его жена пренебрегла честью настоящего дворянина, пусть она и сделала это, не обдумав все последствия. Он даже не знал, как ему жить дальше, как вести себя в отношениях с женой, причем не только сейчас, но и в дальнейшей перспективе. Он не желал молчать, но и слова сказать не мог – настолько силен был комок в его горле, но Сандрин, казалось, тяготило даже это молчание, которое не причиняло ей никакой физической боли, но морально угнетало ее.

Еще немного сзади от Сандрин шел Гийом Русийон. Несмотря на то, что в целом его миссия была выполнена, он, видимо, слишком хорошо вошел в роль блюстителя порядка и защитника дворянской знати. Его тщеславие не было затронуто, поэтому он широко улыбался, пряча губы под своими густыми усами. Он совершенно не пытался влезть в голову Люка, чтобы узнать, какие же идеи одолевали его, но явно был обеспокоен за Сандрин.

- Мадемуазель Сету, может быть, Вас проводить? – откашлявшись, окликнул он ее.

- О нет, мсье Русийон, огромное Вам спасибо, но идти осталось совсем чуть, наш дом расположен недалеко.

- Я прекрасно знаю, где расположен Ваш дом, - мигом догнал ее Гийом. – Поэтому мне не нужно расспрашивать Вас по поводу адреса, чтобы прийти на обещанный ужин.

- Мсье, прошу Вас не торопиться. Пусть пройдет некоторое время, я думаю, мой муж вряд ли одобрит сейчас празднество в честь остановки поединка. Честно говоря, я ожидала от него кардинально другой реакции, я думала, что он воспримет наши совместные действия как спасение.

- Вы все сделали правильно, мадемуазель. Я не тороплю Вас, конечно же, я с радостью приму Ваше приглашение и через месяц, и даже через год. Только уведомите меня заранее, пожалуйста.

- Разумеется, мсье, - сказала Сандрин и поклонилась.

- И держитесь там. Осмелюсь считать, что Вас ждет завтра очень трудный день.

- Думаю, мне удастся с ним поговорить и все уладить, мсье Русийон. Спасибо за Ваше участие, - тихо молвила женщина и не поленилась еще раз сделать поклон.

На этом Сандрин и Гийом разошлись. Как ни странно, они даже не пытались во время беседы говорить шепотом, поэтому Люка, хоть и находился на некотором расстоянии от них, слышал каждую фразу, в том числе и про запланированный без его разрешения ужин у него же дома.

Флоран, оставленный Люка дома в одиночестве на несколько часов, умудрился сам вкусно поужинать, найдя на кухне тарелку с бесподобными пирожками и щедро полив их сиропом из ягод. Как только на улицу бесповоротно опустились сумерки, он побежал на второй этаж, чтобы успеть уснуть до наступления полной темноты – все-таки маленький Флоран еще немного пугался полного мрака. Он улегся на мягкую пуховую перину и натянул одеяло до самого носа. В окне его комнаты уже ничего не было видно, зато иногда подавал знаки своего присутствия ветер. Он не казался злым и сильным, напротив, его ласковые летние завывания могли расположить к нему любое живое существо. Однако, возможно, эти звуки просто предвещали людям дождь, который прилетит с севера и выплещет всю свою мощь на корсиканские скалистые земли.

Мальчик точно не слышал, как в дом по очереди вошли его папа и мама, несмотря на изрядные хлопки дверью, раздававшиеся при этом. Они так ничего и не смогли больше друг другу сказать – лицо Люка словно изображало ненависть к своей жене, ведь ею была ущемлена его честь, его мужское начало, которое никогда не имело ничего общего с трусостью. Сандрин же надеялась исключительно на завтрашний день, в течение которого она желала все объяснить мужу, попросив у того снисхождения и, может быть, даже прощения, хоть это и могло выглядеть очень глупо.

В зале на первом этаже, а также на кухне горели свечи, поэтому дом был освещен довольно ярко, однако по висевшему в воздухе безмолвию родители поняли, что их сынишка уже спит. Сандрин пошла наверх, Люка же остался спать внизу, на маленькой кушетке, не погасив ни одну из свечей. Сон быстро сморил его, несмотря на огромное количество проблем, которые, как он сам думал, у него имелись. Несмотря на это, он мечтал начать завтрашний день, как и все предыдущие – в обычном ритме и режиме. Возможно, поэтому он не удосужился снять с себя ни обувь, ни рубашку, ни черные брюки, чтобы с утра уже быть готовым пойти на причал вести разговор с торговцами о новых партиях различных товаров.

Глава 6

Кальви являлся маленьким корсиканским городком, даже немного тесным, хотя его жители и были довольны находиться здесь, ведь он практически круглый год утопал в зелени и цветах и дышал свежим и одновременно теплым морем. Неудивительно, что о вчерашнем событии поутру уже знала добрая половина населения Кальви. Одни не придавали этому никакого значения – для Корсики типичны были разбирательства, имеющие своей целью пролить кровь одного из спорщиков. Однако рыбаки, услышавшие про смелые и местами безумные проделки Корентена, едва не устроили тому праздник, ведь этот случай придал им всем сил каждый день жить и бороться с более властными и богатыми аристократами.

Но, к удивлению многих моряков и рыбаков, Корентена с утра не оказалось на причале. Он не желал хвастаться тем, что фактически одержал победу в дуэли с главой одного из кланов. Корентен сохранил свою жизнь и при этом ничем не запятнал свое собственное достоинство.

Произнести фразу о том, что его семья была очень счастлива, когда тот вернулся темным вечером домой – это не сказать совсем ничего. Жак и Жаклин были на седьмом небе от восторга, им не нужны были регалии и победы Корентена, они нуждались лишь в отце семейства. Каким бы он ни был, его искренне любили, и любовь эта горела теплым огоньком посреди грязных, иногда окутанных мглой и тьмой трущоб.

На следующий день Корентен, как и было им обещано, отнес пистолет, принесший ему очевидную удачу, назад в ломбард. С каким же удовольствием он вновь надел на палец обручальное кольцо, в отсутствие которого мог умереть! Тот самый худой и долговязый господин, который, как узник, все время сидел взаперти среди пахнувших воском свечей, не потребовал с него ни одного сантима, при этом он, соблюдая деловой этикет, порвал бумагу, на которой было запечатлено обещание Корентена, прямо при нем.

Уладив все тонкости, мужчины пожали друг другу руки, и Корентен ушел, тихонько стукнув дверью. Господин, вновь получивший назад пистолет, еще долго смотрел ему вслед. Без сомнения, этот совершенный им обмен был самым удивительным и забавным в его жизни.

Недавний соперник Корентена, Люка, утром встал в диком напряжении. Его душа словно пребывала в одиночестве, он не ждал и не хотел ни от кого слышать слова поддержки. Еще недавно начищенная красивая одежда представляла собой жалкое зрелище – брюки и рубашка были очень мятыми. К этому образу добавлялись взъерошенные волосы, сонные слипшиеся глаза и сухие потрескавшиеся губы, из красных превратившиеся в бледно-розовые. Он будто бы пребывал в состоянии больного человека, одолеваемого лихорадкой, но на самом деле он был изведен лишь морально. Вчерашний вечер, казалось, отнял у него некоторую часть его беспокойной, полной приключений жизни.

Надо признать, что Люка был сражен наповал предательством жены, хоть и в глубине своего сознания отлично понимал ее поступок. Может быть, любой другой дворянин воспринял бы такое спасение за счастье, но Люка Сету был совершенно другим. Возможно, именно за это в него и влюбилась Сандрин? Ведь при всей своей наглости, брезгливости по отношению к окружающим, нахальстве этот человек почитал понятия чести и самого что ни на есть дворянского самолюбия. Он не боялся объявить кому-либо войну, даже если заранее знал, что она будет проиграна. Его бесшабашный характер, без сомнения, служил приманкой для женщин, но сам он лишь чувствовал страдания от него. Всю жизнь Люка боялся встать на одну ступеньку с бедными и никчемными людьми, пахнущими нищетой, рыбой и отсутствием всяких перспектив, полной безнадежностью и безысходностью. И вот сейчас уже несколько дней он находился на одном уровне с ними, и при этом у них был праздник, а у него – стыд, конфуз и состояние, которое может сравниться с тем, что испытывают люди на корабле, подхватившие морскую болезнь.

Люка нехотя встал, окинув взглядом шикарную залу, которая обычно служила для приема различных гостей, но в эту прошедшую ночь сыграла роль комнаты для ночлега. Он поправлял на себе одежду, пытаясь ладонью выровнять ярко выступавшие складки, и думал о том, что он будет чувствовать, когда зашагает навстречу своему позору. Ни один человек, разумеется, не сумеет ему в лицо сказать, какое же он ничтожество, но это ведь еще хуже! Жители будут просто смотреть на него, уставившись подолгу, а потом смеяться вослед, тыча пальцами и произнося оскорбительные фразы. А на причале он, должно быть, услышит кучу язвительных насмешек с недвусмысленными намеками. Более того, уже несколько дней Люка должен был отдать Леонардо те сто франков, что так отчаянно и весело он потратил на иноземную выпивку. А ведь об этом рыбаки тоже знали, ведь сам Люка кричал в трактире, откуда взял такую сумму.

Он бросил нечаянный взгляд на кушетку и увидел там пистолет, он был заряжен и готов убивать, сея справедливость и защищая его честь. Оказалось, что Люка всю ночь спал практически в обнимку с огнестрельным оружием. Он взял его в руки и провел по его дулу ладонью, еще вчера пистолет мог принести ему счастье, а сегодня от него уже не было никакого толку. Да и разве может случиться счастье, построенное на чужой смерти? Пусть Люка прослыл в обществе ярым ненавистником бедности, тем не менее, он являлся человеком, который иногда признавал свои грехи, но только лишь когда он находился в совершенном одиночестве, когда ни одна душа не могла его заподозрить в искреннем раскаянии.

Люка Сету посчитал крайне необходимым убрать пистолет с глаз долой, но для того, чтобы положить его на место, он должен был подняться наверх, в свои покои, где еще, возможно, спала Сандрин.

Шагая практически на цыпочках по каменной серой лестнице, он все-таки создавал некоторый шум своими широкими низкими каблуками. Однако эти звуки никак не могли разбудить человека, переживавшего в минуты раннего утра самые сладостные моменты своего сна.

Люка, взобравшись на второй этаж дома, сначала с осторожностью заглянул в комнату Флорана – тот с незримым для него удовольствием спал и ритмично сопел маленьким носиком.

Сандрин также еще пребывала во сне, ее густые волосы красиво и игриво спадали вниз от довольно высокой подушки. В покоях было еще темно, солнце уже вставало, знаменуя наступление нового дня, но освещало землю очень робко, словно боясь разбудить людей. Люка стоило чрезвычайно больших и сложных усилий, чтобы аккуратно войти в комнату и не разбудить жену – это для него было крайне нежелательно. Он совершенно не хотел сейчас обсуждать с Сандрин вчерашнее происшествие с глазу на глаз.

Он тихо, чуть ли не задержав дыхание, отворил ящик и достал длинную деревянную резную шкатулку, в которой обычно и располагалось его оружие. Когда дело было уже сделано и Люка направлялся к выходу, он внезапно услышал томный голос жены:

- Люка, прошу, не уходи сейчас. Дай мне немного времени все тебе рассказать!

На мгновение этот оклик заставил его остановиться, но в следующий же момент он самоуверенными шагами подошел к двери, не произнеся ни слова.

- Ты не можешь так поступать, Люка! Мы давали клятву друг другу делиться всеми радостями и бедами. Поговори со мной, прошу.

- Мы давали клятву делиться? Почему же тогда я ровным счетом ничего не знал про некий ужин для мсье Русийона? – железным голосом, в котором прослеживался ехидный укол, спросил ее муж, так и не посмотрев в ее сторону.

- Этот ужин, он сейчас ни к чему. Он согласился помочь, почему я должна была ему отказать в столь невинной просьбе? Почему, скажи?

- Хм, - пробормотал Люка, - на что ты еще была готова пойти, чтобы опозорить своего мужа? Быть может, я еще не знаю многих сокровенных тайн между вами!?

- Милый, о чем ты говоришь? – испугалась Сандрин, поняв, о чем сейчас, в эти минуты думал Люка.

- О вашем внезапном знакомстве. О том, что он уже ради тебя использует во всей красе свою власть, черт его возьми!

- Ты что, ревнуешь? – красивая, но весьма пугливая улыбка пробежала по устам женщины. – У меня есть семья, к твоему сведению. И в этом состоит весь смысл моей жизни.

- Я не собираюсь выглядеть перед тобой, словно идиот! Мне не нужны твои слова, которые, несомненно, сладки и оправдывают тебя. Но я не хочу сейчас об этом разговаривать, извини.

После этих речей Люка хотел резко выйти из покоев и побежать вниз по лестнице, но тут ему навстречу из своей комнаты выскочил Флоран. Мальчик спросонья не понимал, что здесь происходило, и лишь беспрестанно потирал заспанные глаза пальчиками.

- Эй, сынок, - потрепал его по плечу Люка. – А ты здесь откуда?

Флоран ничего ему не стал отвечать, в его душе еще была велика обида на отца за происшествие с беднягой Жаком.

- Мальчик мой, как спалось? – протянула к нему руки Сандрин. – Иди же сюда.

Флоран медленными шагами повиновался.

- Хорошо, мама, ночью я слышал какой-то шум. А сейчас услышал, как вы разговариваете.

- Ты не испугался, малыш?

- Совсем нет, мама.

Флоран подошел к матери и ответил на ее теплые объятия.

- Даже моего ребенка ты настроила против меня! – воскликнул Люка, буквально всплеснув руками. – Моего единственного наследника!

- Что ты такое говоришь, Люка? Это все твои выдумки. Я прошу, успокойся, давай поговорим.

- Мне не о чем с тобой вести беседу, жена, - с издевкой, отчеканив каждое слово, промолвил Люка и вышел, не смущаясь разражаться массой ругательств и ворчаний.

Сандрин поймала его на лестнице, она стояла перед ним взволнованная, одетая в одну легкую бело-серую сорочку, ее губы дрожали от яростной и внезапной обиды, нахлынувшей на нее.

- Да, я твоя жена, Люка, и я хочу, чтобы ты меня выслушал. Или ты хочешь разрушить нашу семью навсегда?

- Ее начала рушить ты! – громкий крик Люка отозвался в каменных потолочных сводах. – Оставь меня сегодня, дай мне насладиться тем позором, который сейчас сольется на меня благодаря твоим безумным деяниям. Позволь мне уйти. Пока не навсегда.

- Нет, не могу, - страстно сказала Сандрин, схватив мужа за руку.

Люка попробовал одним махом избавиться от женской, но очень крепкой хватки жены, но сделать это он мог, лишь применив настоящую силу. Он вдруг резко ударил ее другой рукой по щеке, отчего она сразу покраснела, будто покрылась смущенным румянцем. Сандрин некоторое время стояла, отвернув от него голову, но руку мужа отпускать и не собиралась.

- Разве теперь, после этого я должна у тебя просить прощения? – ее голос показался несколько потухшим, раздавленным.

- Пожалуйста, позволь мне уйти, Сандрин, - тихо молвил Люка, даже не подумав о том, что необходимо принести извинения.

Флоран, к его сожалению, слышал почти каждое слово, произнесенное родителями, несмотря на то, что пытался закрывать уши руками. Он сидел, скорчившись, на родительской широкой кровати, которая почему-то показалась ему очень холодной, и мучился от ссоры отца и матери.

Между тем, страсти на лестнице все более накалялись, серьезный скандал был неминуем, и, наблюдая за всем этим, сложно было предсказать, что же будет с этой семьей в недалеком будущем.

- Ты ударил женщину, Люка. Неужели ты сейчас считаешь себя правым? За что я заслужила эту участь?

- Я сказал – уйди прочь! – не вытерпел ее муж, позеленев от злости. Его глаза горели адским ярким пламенем, он трясся всеми конечностями, словно безумный глупец или душевнобольной человек, сбежавший из дома психически нездоровых людей. Он, наконец, оттолкнул Сандрин от себя, причем постарался сделать это не с акцентированной силой, а легонько, чтобы просто избавиться от ее назойливых рук.

Однако вряд ли он сам мог ожидать того, что произошло в следующий миг. Сандрин, от неожиданности широко раскрыв глаза, отпрянула от него, попыталась удержаться на ступени, но споткнулась о свою же ногу и кубарем полетела вниз, по каменной лестнице, с глухим криком, раздавшимся из ее уст.

Она лежала в беспамятстве внизу, на холодном полу, укрытом ковром, не в силах больше вымолвить ни слова. На ее локтях располагались жуткие ссадины красно-синего цвета, а из виска медленно, словно не торопя время, капала густая бордовая кровь. Губы Сандрин так и остались перекошенными от того последнего крика, который она смогла издать, они были еще ярко-алыми и теплыми. Ее волосы, еще недавно так прелестно спадавшие с подушки, наслаждаясь покоем, сейчас находились в беспорядочном виде, скрывая большую часть лица. Они также были запачканы кровью, едва заметные следы которой располагались и на нижних ступеньках лестницы.

Люка Сету, позабыв о всякого рода гордости, не на шутку испугался. Он сидел подле нее, взяв в свою теплую ладонь ее руку:

- Сандрин, не уходи, пожалуйста. Очнись, любимая. Я прошу тебя, ради всего святого, что имеется на нашей бренной земле.

Из одной крайности Люка перешел в другую – он также дрожал всем телом, но теперь уже в его сердце не существовало гнева, все охватила страшная боль и мрачный страх, который сковал все внутри и даже не давал заплакать. По коже его пронесся ледяной холод, оставшийся еще надолго в виде мурашек. Люка сжал кулаки от беспомощности, которая в это мгновение обволакивала его дом, мигом превратившийся в темный запертый для людей замок.

Но вдруг среди установившейся пустой тишины, в которой Люка мог слышать даже свое дыхание, раздался, словно гром, выстрел, и его звуку еще потом несколько раз вторило эхо.

Люка медленно и плавно повалился прямо на тело своей любимой жены. Больше он ничего не смог сказать во имя своего спасения там, откуда еще никто не возвращался. В его груди зияла огромная красно-вишневого цвета рана, из которой медленным и ленивым потоком хлынула кровь. Его глаза остались приоткрытыми и немного прищуренными, а рука замерла у самой раны, как будто бы Люка ждал этого смертельного удара и пытался отразить пулю ладонью.

Черный занавес спустился на и без того мрачный большой дом семьи Сету, которую и семьей-то уже больше назвать было нельзя. Кто-то предательски сделал Флорана в одночасье полной сиротой. Каменный прародительский замок всегда согревался уютом и теплом, который создавался этими людьми. Сейчас он был похож на мифологическое жилище ведьм и вампиров, вокруг стояла такая тишина, что легко можно было услышать шум недалекого моря.

Смерть, увы, пришла в этот дом внезапно, так же, как она постепенно сжирает и другие семьи. Она оставила Флорана одного средь бесконечного мира загадок и иллюзий, где справиться без родителей являлось очень трудным и почти невозможным занятием. Внешне счастливый и богатый род был разрушен, а время, словно не замечая этого факта, все так же двигалось дальше, заставляя тикать стрелки часов.

Этот ужас, который случился на заре, под прикрытием темной вуали смерти, длился совсем недолго, но она, несомненно, желала нанести отпечаток на дальнейшую жизнь маленького мальчика. Кто-то с явно злым умыслом лишил его всех будущих прелестей детства, затаив обиду на Люка и не подумав, что у него есть еще не окрепший ребенок, который, однако, уже очень хорошо умел держать себя в обществе даже взрослых людей.

Действительно, Люка с его манерами и характером просто не мог не иметь многочисленных врагов, и он это сам ранее понимал. Но корсиканская обида – это нечто более сверхъестественное и одновременно личное, чем привыкли думать французы, обитающие на континенте, а не на этом чудесном острове. У каждого жителя Корсики кровь кипит в жилах, словно является подогреваемой огнем. И если его хотя бы раз обидеть или зацепить мимолетным словом, то нужно обязательно ждать ответа в недалеком будущем.

Против Люка были настроены не только бедные рыбаки и крестьяне, которых он всячески донимал своей ненавистью к ним, язвительной снисходительностью и тщеславием, которое переходило все мыслимые границы. Его поведение казалось неприемлемым и для некоторых властителей городка, которые восседали в ратуше. Никто из них, право, не любил жить рядом с дикими грязными трущобами, и даже Гийом Русийон, который отождествлялся многими с верхом приличия, брезговал бедностью и неграмотностью. Но он никогда не позволил бы себе прилюдно их унижать, он просто старался по мере возможности не обращать на них никакого внимания.

Люка, несмотря на то, что он, исходя из своего положения в обществе, должен был наладить все контакты с ратушей и с местным руководством, не делал первых шагов навстречу влиятельным людям, а они, видимо, были слишком ущемлены его словами о том, что правят городом лишь кланы, а не префекты и не доверенные лица республики.

В этой связи становится сложным понимание того, как Люка добился хороших и добросовестных отношений с Леонардо Клеманом, который являлся, по своей сути, его главным конкурентом и врагом. Однако, может быть, это была лишь лицевая сторона медали, а за ней скрывались различные тайны и интриги?

Сам Леонардо Клеман спустя некоторое время уже ехал в экипаже на пристань. Сегодня он ожидал настоящего рабочего дня, потому как по договоренности за некоторую сумму франков ему должны были доставить по морю древесину. Дело в том, что Лео уже давно хотел возвести на берегу моря, у гавани, некое подобие маленького домика с кабинетом, где он смог бы принимать торговцев со всего света. Сегодня его маленькая мечта должна была, по его планам, начать воплощаться в жизнь. Как всегда, глава клана был одет с иголочки – на нем потрясающе сидел черный костюм, из-под которого виднелся накрахмаленный воротничок рубашки, а на руках были длинные перчатки. На этот раз голову не покрывала его любимая шляпа – скорее всего, он забыл ее дома, но, возможно, просто не посчитал нужным брать ее с собой из-за июльской приятной жары. Приличной длины черные волосы Леонардо были зачесаны назад, при этом взору всех окружающих представал его высокий лоб.

- Мсье Клеман, - вдруг обратился к нему кучер, немного сбавив ход, чтобы стук копыт не заглушал начатый им разговор.

- Да-да, я здесь, - с милой улыбкой произнес Леонардо.

- А Вы слыхали про вчерашнюю дуэль?

- Разумеется. В Кальви невозможно было пропустить это мимо ушей. Но я рад, что все обошлось. Я думаю, я сегодня смогу расспросить мсье Сету более подробно обо всех обстоятельствах сего поединка.

- Я бы не был столь оптимистичен, мсье, на Вашем месте, - с огромной важностью молвил кучер.

- Что Вы имеете в виду? Позволю себе спросить, - в недоумении сказал Леонардо Клеман.

- Сегодня ребятишки мне сказали, что слышали выстрелы. Звуки, по-видимому, исходили из дома мсье Сету. Это было часа два, может быть, три назад.

- Да Вы что! – воскликнул Лео. – Хотя, возможно, Люка просто играется со своим пистолетом, тем более он, уверен, вне себя после несостоявшейся дуэли.

- Может быть, и так, мсье Клеман. Да вот только злые языки среди народа теперь поговаривают, что его убили, причем либо его соперник по поединку, либо лично Вы.

- Бред какой-то… Я уверен, ничего серьезного там не произошло.

- Кстати, мсье Клеман, а где Вы, действительно, находились часа два назад?

- Вы что, рехнулись? – сразу изменил тон Леонардо. – Гони туда, к его дому. Сейчас я все выясню.

Быстро изменив направление, лошадь резко поскакала в сторону дома-замка семьи Сету. Он находился уже совсем недалеко, поскольку при беседе кучер и Лео сами не заметили, как начали подъезжать к морской бухте.

Возле старого дома, казавшегося в данную минуту заброшенным не только людьми, но и самими небесами, копошилась, словно рой пчел, небольшая толпа народа. В основном находились здесь дети, причем не только те, которые частенько играли с Флораном и позволяли себе разные детские шалости в его компании, но и те, кто никогда его и не видел. Помимо них, около дома было и несколько крестьян, проснувшихся спозаранку и неизвестно сколько здесь располагавшихся.

- Что здесь случилось? – в тревоге вопрошал к толпе Леонардо, вылезая из экипажа.

Все мигом зашептались, загудели, а затем начали наперебой рассказывать.

- Мне ничего не слышно! – громко вскрикнул мсье Клеман. – Пожалуйста, кто-нибудь один.

Одна женщина выступила вперед и проговорила:

- Мсье, мои дети слышали звук выстрела, причем уже очень давно. Мы здесь собрались и уже некоторое время окликаем хозяев дома, но никто к нам так и не вышел.

- В полицию кто-нибудь ходил? По городу на лошадях ездят жандармы, вы им говорили все, что сказали мне?

- Мсье, два человека пошли в жандармерию, я думаю, скоро они уже вернутся, и не одни.

- Внутрь дома кто-нибудь пробовал заходить?

- Нет, мсье, никто. Мы немного боимся, если признаться честно. А вдруг на самом деле ничего не случилось? Тогда мы будем выглядеть полнейшими идиотами.

- А если там людям была необходима ваша помощь? – воскликнул Леонардо. – Ну можно же было и превозмочь страх!

И с этими словами Лео подошел и толкнул входную дверь, которая вела во двор. Она не была заперта. Быстрыми шагами он устремился к дому. Люди, переглядываясь, по-прежнему не решались сойти со своего места и пожелали наблюдать за всем происходящим со стороны.

Дверь дома также была открыта, и Лео без проблем зашел внутрь. Царило пугающее безмолвие, и, как ни старался мсье Клеман шагать максимально тихо, низкие каблуки на туфлях выдавали его, отчеканивая каждое движение.

Внезапно он резко отпрянул и еле удержался на ногах, чтобы не упасть. У нижних ступенек лестницы лежало два мертвых тела, в которых уже не бились сердца и не текла кровь. Они располагались друг на друге, образовывая собой некое подобие креста. Все вокруг было в густой и начавшей уже запекаться крови. Со стороны, если ничего не знать об обстоятельствах случившегося, все выглядело похожим на зверское и беспощадное убийство какого-либо маньяка.

- Флоран! – ласково, но достаточно громко позвал мсье Клеман. – Флоран, отзовись! Ты здесь?

Ответом Леонардо был лишь шум от его голоса, лившийся от мрачных стен, на которых висели картины. По сути, только они видели все то, что произошло в этом доме на рассвете.

- Эй, Флоран! Отзовись! Ну где ты еще можешь быть утром, кроме как дома? – сделал еще одну попытку Леонардо.

Так и не дождавшись признаков жизни, он принял решение подняться вверх по лестнице. При этом данное действие необходимо было выполнить так, чтобы не испачкаться кровью, следы которой расплылись на полу и ступенях, иначе народные идеи могли бы стать и официальной версией жандармерии. Осторожно, держась за перила, Леонардо постепенно достиг второго этажа и сразу же наткнулся на Флорана. Он сидел прямо в проходе, на полу, устланном худыми арабскими коврами, согнув ноги в коленях и прислонив к ним голову. Всеми конечностями, всем своим телом бедный мальчик дрожал, скорее всего, он уже увидел бездыханные и недвижимые тела своих родителей, которые с каждой минутой становились все холоднее.

Леонардо Клеман присел перед ним на корточки:

- Флоран, мой мальчик, - начал он шепотом, - бедный, бедный мальчик. Ты знаешь, что тут произошло? Кто все это сделал?

Флоран словно ничего не слышал и не чувствовал, что обращались именно к нему, он просто продолжал трястись.

- Флоран, сейчас приедут люди из полиции. Они со всем разберутся, - Лео легонько положил руку ему на плечо. – Возможно, им важно будет знать, что ты видел и слышал. Ты сможешь рассказать все?

В поведении мальчика ровным счетом ничего не изменилось.

- Флоран, я тебе обещаю – я тебя никогда не брошу на произвол судьбы, - прошептал мсье Клеман и приобнял его, но тот по-прежнему не произнес ни слова и даже не поднял голову.

Глава 7

В этот момент дверь в дом отворилась, в нижнюю залу вошли жандармы и ахнули от увиденного.

- Что за черт? Кто это вообще мог сделать? – послышался голос одного.

- Две смерти уже утром, причем какие! Да уж, хорошо денек начинается, - произнес другой жандарм.

Услышав их, Леонардо Клеман поспешил спуститься вниз, чтобы предстать перед лицами этих людей.

- А Вы что здесь делаете, мсье? – гневно воскликнул более высокий и худой полицейский с веснушками на лице. – Вы что, разве не в курсе, что без ведома полиции заходить в места таковых происшествий категорически не разрешается?

- Я прекрасно об этом осведомлен, мсье, но я подумал, что, возможно, жителям этого дома нужна помощь.

- По-видимому, здесь помощь уже никому не понадобится, - возразил другой жандарм с прозрачными, словно легкий шелк, и сероватыми усами.

- Посмею Вас заверить, мсье – Вы ошибаетесь. На втором этаже сего дома в больном равнодушии сидит малыш, сын этой чудесной пары. Ему требуется помощь вовсе не физическая, но моральная.

- Мсье, разрешите нам, мы сами будем решать, кому здесь оказывать помощь. Где, вы говорите, этот самый малыш?

- Вы подниметесь на второй этаж и сразу его увидите.

- Хорошо. А теперь будьте добры, покиньте это помещение незамедлительно. Мы должны предпринять здесь определенные меры, а именно обыскать дом и осмотреть тела погибших.

- Разумеется, мсье, только можно я заберу мальчика?

- Нет, - коротко ответил усатый полный господин, - это тоже лежит в нашей компетенции. Мы его направим туда, куда нужно. А теперь прощайте же, наконец, и не мешайте нам работать.

- Хорошо, до свидания, мсье.

- Да-да, может быть, еще увидимся с учетом того, что Вы здесь оставили массу своих следов.

В ответ на слова жандарма Леонардо Клеман хлопнул дверью и вышел на улицу. На него тут же безотлагательно с расспросами набросилась и не думавшая рассасываться толпа.

- Спокойно, спокойно, прошу вас всех! – воскликнул Лео. – Да, Вы были правы – произошла серьезная трагедия. Люка и Сандрин Сету мертвы. Сейчас там работает жандармерия, поэтому все остальные вопросы к ним.

Даже такая небольшая кучка народа после этих фраз создала такой гул, который обычно слышен перед землетрясением. Все начали переговариваться друг с другом, обсуждать горячую новость, строить выводы и доводы и уже напрямую предполагать, кто же является этим зверем-убийцей. Одни, естественно, говорили о хитрой и закулисной вражде кланов в их городе, намекая на то, что сам Леонардо должен понести наказание, другие вспоминали вчерашнюю дуэль и смертельную обиду Корентена, третьи вообще всецело утверждали, что в Кальви завелся разбойник, который убивает невинных людей.

Леонардо Клеман, пробившись сквозь толпу, вышел и сел в тот же экипаж, на котором и приехал сюда. Думается, не нужно рассказывать о том, что кучер, увидев такой резонанс, даже и не думал все это время уезжать восвояси. Мсье Клеман со свежими и ужасными новостями, леденящими сердце, решил поехать домой, чтобы обо всем поведать своей жене Мари.

Между тем, к дому, где лежали тела погибших родителей Флорана, на лошадях подъехали еще двое жандармов, возможно, для того, чтобы разогнать застоявшуюся толпу зевак, правда, слезать с седел они до поры до времени и не думали, просто созерцая угрюмое жилище снаружи.

Солнце, уже довольно высоко поднявшись, начало жарить все вокруг своим невероятным теплом. Практически не было ветра – деревья стояли, выпрямившись, и тянули стволы и листья навстречу волшебным лучам. Земля казалась иссохшей, несмотря на то, что в воздухе довольно хорошо чувствовалась морская влага. На небе не было ни облачка, да и откуда могли принестись хотя бы маленькие тучки, если ветер так ленился! Но народ терпел жару, некоторым женщинам пришлось снять платки, маленькие ребятишки бегали вокруг уже босыми, иной раз пятками наступая на острые камешки и забавно вскрикивая от минутной боли.

Внутри дома полицейские обыскивали каждый уголок в поисках орудия и следов убийства, но все пока что было тщетно. Флоран также находился в недвижимом состоянии, и это не могло не привлечь внимание жандармов.

- Ладно, бросаем пока это дело, нам нужно заняться мальчишкой, - промолвил усатый жандарм. – А дом можно опечатать, чтобы никто сюда не залезал, поиски потерпят и до завтрашнего дня.

- Да уж, работы все равно предстоит еще много… Попробуй раскрой все детали этого происшествия. А мальчик что-то видел, как думаешь? – вторил ему худощавый полицейский, истекая потом и беспрестанно вытирая его со своего лба.

- Давай спросим, - прозвучал голос господина с усами, который в одно мгновение поднялся наверх и так же, как недавно Леонардо Клеман, сел перед Флораном на корточки. – Эй, малыш! Нам нужна твоя помощь.

Мальчик словно находился в прострации, потеряв все мыслимые ориентиры пространства и времени. Притворяться так было невозможно, он явно получил весомый удар по своей детской невинной душе, которая никогда не видела ужаса, страха и крови.

- Мы тебе обещаем, - вновь заговорил усач, - я лично обещаю тебе, что мы разберемся в этой трагедии до конца, но нам весьма необходимы твои слова о том, что ты видел и слышал. Я ведь понимаю так, ты все время находился дома. Это ведь случилось, как мне рассказали, на заре, а на рассвете такие детишки обычно еще мило спят.

Тирада полицейского не возымела никакого действия на Флорана. Его руки судорожно обнимали колени, в которые все это время была уперта голова, поэтому виднелся лишь его затылок. Маленькие неокрепшие локти тряслись, не переставая, его дыхания не было слышно совсем, но иногда он начинал часто сопеть, будто хотел горько заплакать, но сдерживал себя. Мальчик сидел здесь, на проходе в ярко-белой пижаме, словно ангелочек, спустившийся с небес и сразу же пораженный суровой земной картиной.

- Нужно заняться малышом. Это срочно, - многозначительно и убедительно сказал жандарм, по-прежнему сидевший на корточках. – Останови какую-нибудь повозку, и езжайте в полицию. С ребенком необходимо что-то делать – он, по-видимому, душевно болен.

- Мне ехать с ним? А как же лошадь?

- Не переживай, ее приведу я. Езжайте, время не терпит. С ним творится серьезная беда.

- Ну еще бы! Малыш потерял сразу и отца, и мать. Истинному врагу такого не пожелаешь.

- Кончай разглагольствовать, забирай малыша и отправляйся. Я, немного погодя, поеду за вами следом.

Отделение полиции не выделялось ничем примечательным, лишь только на входе стоял караул, состоявший всего из одного человека. Это было отдельное здание с маленькими по высоте, но объемными колоннами, которое, вероятно, было возведено еще в эпоху моды барокко. Окрашенное в светлые тона, помещение уже давно не выглядело новым, вся фронтальная часть его казалась настолько облупленной, что иной мог бы принять это за невероятно передовой ход в архитектуре, потому что издалека облицовочная часть дома напоминала мозаичные построения. Здание полиции располагалось недалеко от площади, в одном из переулков, который был ровно покрыт камнями, при этом создавался эффект людной мостовой. Но ведь, действительно, в этом районе всегда хватало народа, цокающих копытами лошадей и орущих на них наездников.

Глава местной полиции, Йоан Тюрпен, со стаканом горячего черного чая в руках стоял у окна и ждал новостей от своих жандармов. Конечно, он уже давно понял, что столь резонансное и необычное для городка дело стоило вести именно ему, поскольку у него имелся громадный опыт ловли разного рода преступников. В задумчивости он с шумом сделал глоток из стакана и прикрыл глаза от удовольствия.

Йоан Тюрпен прослыл в Кальви весьма умным господином, и весь его вид также говорил о том, что он обладал потрясающими интеллектуальными способностями. Глава полиции всегда носил очки, причем они сидели практически на носу, и собеседнику Тюрпена все же открывались его серые маленькие глаза, которые резко контрастировали с большим круглым лицом, о чем могло свидетельствовать наличие не единственного подбородка. Однако тело его нельзя было назвать излишне крупным – он являлся типичным упитанным господином, который получал вполне разумные и хорошие деньги. Как ни старался Йоан Тюрпен следить за своими волосами, каждый день их тщательно расчесывая и беспрестанно их поглаживая, все напрасным делали большие проплешины, проявлявшиеся уже везде, особенно спереди, надо лбом.

Мсье был одет в жилет, который казался несколько затрепанным и худым, зато в прекрасном чистом состоянии находилась его обувь – туфли с нетипичными длинными носами говорили о некоем подобии арабских мановений культуры. На левой руке Тюрпена располагались массивные часы, на которые он, впрочем, смотрел крайне редко, однако взял себе в привычку постоянно при волнительных моментах их потирать, будто бы вызывая не видимого никому Джинна.

Одновременно с нетерпением и обречением на мучительное длительное расследование он ждал новостей из дома клана Сету. Тюрпен прекрасно знал Люка, но предпочитал с ним не ввязываться в какие-то серьезные разговоры, тем не менее, встречаясь на улице, они ранее всегда кланялись друг другу, выражая искреннее, надо полагать, почтение.

Нельзя утверждать, что Йоан Тюрпен был встревожен, когда утром к зданию местной полиции подошли люди и сказали, что в доме Люка прозвучал выстрел. Он являлся до мозга костей полицейским, который считал смерть частью земной жизни и относился к ней так, как и к любому другому событию. Мсье не прослыл атеистом, но всегда в мыслях искал более научные причины всех ситуаций, происходивших с людьми. Возможно, именно поэтому много лет тому назад он был назначен Францией на пост главного полицейского города Кальви. Его расследованиям никогда не мешал страх, его не смущали лужи крови и ужасные раны; Тюрпен просто с честью выполнял свою работу, которая заключалась в раскрытии преступлений. Немного погодя он сам стал браться лишь за исключительные дела, в которых находилось место интригам и безумствам, а все легкие события, в которых разгадка находилась на поверхности, отдавал на рассмотрение своим помощникам.

Послышались стуки шагов, и Тюрпен повернулся лицом к двери, ожидая гостей в свой кабинет. Два жандарма, действительно, ровно через минуту постучались в дверь и сразу же отворили ее. На руках худощавого полицейского располагался бледный, как снежинка, мальчик. Он, наконец-то, показал свое лицо, правда, от этого было не легче – Флоран также весь трясся и дрожал, несмотря на установившуюся жару, его глаза непроизвольно то закрывались, то широко распахивались и смотрели некоторое время в одну и ту же точку. Жандармы молча остановились прямо на входе.

- Ну и? – почесав подбородок, произнес Йоан Тюрпен. – Каковы новости? Что это за чудо вы мне привели?

После этих слов Тюрпен улыбнулся, он, видимо, не сразу заметил, что с мальчиком творятся несуразные и не здоровые для нормального человека вещи.

- Мсье, это, между прочим, сын погибших родителей из дома Сету, - произнес тот, у кого на руках располагался Флоран.

- Хм, значит, оба родителя умерли?

- Да, мсье. Я уже распорядился об организации похорон. Завтра состоится процессия, - проговорил усатый жандарм.

Йоан Тюрпен, дабы не травмировать мальчика еще больше, жестом показал кому-то одному с Флораном выйти, а кому-то – остаться и повествовать обо всем, что они увидели и нашли. В итоге усач, попросив напарника вместе с Флораном покинуть помещение, без всякого приглашения присел на стул подле стола Тюрпена.

- Так как же одним выстрелом оказались убиты оба человека? Ведь, я так понимаю, люди говорили лишь об одном прозвучавшем выстреле? – глава полиции начал потирать свои часы. Дело с самого начала становилось запутанным, как клубок нитей.

- Мсье, в том-то и дело! Два тела жены и мужа имеют различные смертельные травмы.

- Хм, интересно. То есть кого-то из них убили из пистолета, а кого-то решили прикончить так, чтобы не создавать лишнего шума?

- Я не уверен, мсье Тюрпен. Честно говоря, травмы женщины похожи на удары, которые человек получает либо при избиении, либо при падении. Учитывая то, что ее тело располагается прямо у ступенек лестницы, я склонен предположить, что причиной ее смерти стало падение с этой самой лестницы. А вот было ли оно случайным, учитывая то, что ее муж тоже убит – вот вопрос.

- Нет, Клод, таких случайностей в нашей жизни не бывает. Какие следы вы нашли на теле женщины?

- Оцарапанные локти, синюшные руки и, самое главное, пробитый висок.

- Я склонен полагать – это именно падение с высоты. Слишком уж много травм, которые локализуются по разным частям тела. Что у Люка?

- У мужчины, напротив, ярко выраженное огнестрельное ранение в груди.

- Любопытно. Значит, стрелок находился либо на близком расстоянии от него, либо он настоящий профессионал, возможно, признанный дуэлянт, если он целился и попал именно в грудь, чтобы застрелить Люка с одного раза.

- Кстати, о дуэлянте. Давеча, а если быть точным, то вчера у Люка с одним бедняком была несостоявшаяся дуэль, ее разогнали люди из ратуши. Так говорит народ, по крайней мере.

- Так-так. А вот это еще более интересно. То есть мы уже говорим о возможном мотиве преступления. А жена тогда пострадала как свидетель.

- Да, но как преступник мог забраться на второй этаж, если мы допускаем, что причиной смерти стало падение именно оттуда?

- Вот это и предстоит нам выяснить, Клод. В доме нашли орудие убийства, какие-нибудь следы, вещи? Может быть, следы грабежа? Не исключаю, это мог быть вор, хотя действовать на заре – занятие крайне необычное, ведь уже была, я так понимаю, не кромешная тьма, а сумерки.

- Мсье Тюрпен, мы ничего не нашли. Никакого пистолета, холодного оружия и других страшных приспособлений. Это не было грабежом, потому как все шкатулки, вещи стоят в закрытом виде, не было никакой сумятицы. А из следов единственное, что мы обнаружили, - это присутствие в доме мсье Клемана, главы второго клана в нашем городе.

- А он там что делал? – в недоумении спросил Тюрпен.

- Как он сказал, он вошел, чтобы оказать необходимую моральную и физическую помощь.

- Ох уж эти самоуправцы! А ведь у него в теории тоже есть мотив. Интересно, интересно…

- То же самое говорит и народ, мсье.

- Мнение народа на данном этапе нас не интересует, Клод. Сначала мы должны руководствоваться исключительно фактами, и только затем, при их отсутствии мы обратимся, возможно, к народному мнению. Но, опять же, для законов Франции оно не значит ничего. Ищите весомые доказательства.

- Да, мсье Тюрпен, разумеется. Мы с напарником запланировали выезд туда на завтра.

- На завтра? А сегодня что Вам мешает продолжить поиски, ведь впереди еще полдня?

- Честно говоря, мы приехали с мальчишкой не зря. Мне кажется, он болен морально. Видимо, увидев тела своих родителей, его душа перестала стремиться к жизни.

- Ребенок остался полным сиротой, к сожалению. Если он вдобавок еще и болен психически, с ним необходимо заниматься, ему нужен должный уход. Единственное, что мне сейчас приходит на ум – это отвезти его в Аяччо, в дом-приют для таких же детей. Но при этом необходимо тщательно следить за его выздоровлением и поведением, потому что, во-первых, его показания имеют ценность для следствия, во-вторых, мы не имеем права испортить ребенку дальнейшую жизнь.

- До Аяччо ехать прилично, мсье, - заметил Клод, поведя усами и боясь, что отправят туда именно его.

- Да, но сейчас лето без дождей, и скалистая местность не должна стать серьезной помехой. Пока это наш единственный выход в отношении мальчика. Кстати, у меня родилась отличная идея, - широко улыбнулся Йоан Тюрпен. – Раз у Вас не получилось ничего найти, то вместо Вас в дом Сету завтра поеду я. А Вы собирайтесь, нанимайте кучера и завтра поезжайте в Аяччо. Полиция все необходимые средства Вам выделит.

Клод заметно взгрустнул, ему не хотелось даже на некоторое время покидать родные края.

- Клод, это наша обязанность как государственных представителей в отношении маленького ребенка. Поэтому поезжайте, считайте это Вашим вызовом к новому приключению.

- Хорошо, мсье, все будет сделано, как Вы велели.

- Клод, также, пока Вы не уехали, попрошу Вас распорядиться о приглашении сюда, ко мне того самого горе-дуэлянта и мсье Клемана, присутствие которого Вы заприметили в доме Люка.

- На какое время, мсье Тюрпен, будет угодно?

- На послезавтра. Думаю, завтрашний день я целиком проведу там.

Клод поклонился и вышел за дверь. Вот так он и был назначен временным опекуном маленького Флорана, которого ожидала неизвестная и таинственная, но явно тернистая доля. Своему напарнику Клод дал указание, которое сам недавно получил от наставника – вызвать на предварительный допрос Корентена и мсье Клемана.

Сам усач всю ночь провел в здании полиции, не отпуская Флорана ни на секунду от себя, несмотря на то, что у него имелась полноценная семья, в отличие от бедного мальчугана, который в итоге стал жертвой загадочного преступления. Когда человек пребывает в ярости, когда его душа уже не чувствует милости и сострадания, он готов на все, но, увы, он не понимает, что, забирая жизнь своего врага, он оставляет обреченными его детей, тех, кто еще не успел запятнать свою честь и предать свою чистоту. Жгучие нравы корсиканцев сделали историю этого свободного острова красочной и героической, но за кулисами постоянная вражда кланов, поединки из-за малейшей обиды, ритуалы вендетты вызывали столько слез, которые лили ни в чем не повинные люди, что удивительно, как из них не образовались горные чистые речки. Флоран за вечер и ночь не произнес ни единого слова, и сложно даже было сказать, предавался ли он сну или его состояние порождало хроническую бессонницу. Он не понимал, что происходит, какие планы у полиции относительно него и, вообще, где он находится. Клод милостиво, с улыбкой выделил ему мягкую кушетку, заботливо укрыв его старым, пахнувшим лошадьми бежевым плащом. Сам он, между тем, решил целую ночь провести не смыкая глаз, наблюдая за малышом и радуя себя вином местного приготовления, медленно потягивая напиток из высокого и узкого бокала. В помещении горели, издавая ласковый треск, свечи, поэтому было довольно светло. В задумчивости Клод достал колоду карт и стал раскладывать пасьянсы в одиночку. Скоро это дело так захватило его, что он даже и думать забыл о Флоране, правда, мальчик лежал спокойно на боку, не предпринимая никаких действий, невольно отдав свою жизнь во власть быстро менявшемуся течению.

Решимость Клода не спать всю ночь свелась на нет уже ближе к утру. Он то и дело закрывал глаза и непроизвольно всхрапывал, отчего смешно дергались его усы. Иногда усач менял позу, опирал голову на руку и некоторое время дремал, потом вздрагивал, широко открывал глаза, осматривался, причмокивал и опять впадал в сон. Если бы кто-нибудь наблюдал за ним в эти минуты со стороны, будьте уверены, ему бы стало искренне жаль Клода, ведь это были настоящие мучения.

Прежде чем появилась верхняя грань солнечного яркого диска на горизонте, Клод окончательно уснул. Он вскочил, когда уже затопали жандармы, пришедшие на службу. Мальчик находился все в том же положении.

- Вот черт! – разразился ругательствами усач. – Дьявол! Я же хотел выехать спозаранку, чтобы попробовать добраться до сумерек.

Он стал суматошно собираться, поправляя усы, волосы, разглаживая прямо на себе одежду и осматривая себя.

- Вы еще здесь, Клод? Мне казалось, Вы уже на полпути к месту назначения, - открыв кабинет, осудительно, с упреком промолвил Йоан Тюрпен. – Но, честно говоря, иного я не ожидал и даже помог Вам.

- Извините меня, мсье, в каком плане помогли? – с глупой и сонной ухмылкой спросил Клод.

- Я договорился с одним из извозчиков, шатающихся по городу, он Вас довезет. Он прибудет уже через десять минут, - это было то самое редкое явление, когда мсье Тюрпен посмотрел на свои часы.

- О, благодарю, мсье, Вы исключительно добры сегодня.

- Хм, нет, не очень, - сделав легкий смешок, сказал глава полиции, - просто я люблю, когда все поручения строго выполняются. А малыш требует помощи немедленно. По-моему, Вы ведь сами об этом мне вчера говорили.

- Да, мсье, прошу меня еще раз извинить. Мы уже готовы ехать.

- Об одежде и питании не беспокойтесь, в приюте ему все обязаны обеспечить. Но вот по пути советую Вам заехать в какой-либо трактир и перекусить, мальчик вчера, я так понимаю, ничего не ел. Нельзя его томить голодом и сегодня.

Клод уважительно поклонился, все более чувствуя, что на него возлагалось самое что ни на есть важное поручение.

- Ну что ж, а теперь я должен лишь пожелать Вам удачи, Клод. И возвращайтесь поскорей, нас ждут великие дела, - в этот миг Йоан Тюрпен подошел к своему помощнику и похлопал его своей мощной ладонью между лопаток, причем сделал это так, будто бы усач чем-то поперхнулся.

Клод забрал Флорана, взгромоздив его себе на руки, и вышел из здания, пройдя мимо одинокого караульного, который, должно быть, с самого раннего утра считал минуты до того момента, когда его сменит другой человек. Погода все так же радовала: трава, покрытая пылью, все равно казалась ярко-зеленой, пели птицы, восхваляя силу тепла и света, прохожие щурились от показавшегося целиком солнца, но при этом небеса уже не были такими безоблачными. Ветер носил по ним густые серо-белые облака, рисующие собой на небесном холсте разнообразные фигуры. Некоторые из них казались настолько плотными и заполненными влагой, настолько большими и ленивыми, что хотелось без конца следить за ними, так же, с ленцой плыть вдаль, навстречу неизведанным пустотам.

Вдаль предстояло ехать и Клоду с мальчиком, такие путешествия совсем не вдохновляли его, он не пытался выжать из них какой-либо романтической изюминки, но, что поднимало и одновременно делало его забавным в глазах коллег, - это его представление о любом задании как о миссии, предназначенной лишь для него.

Он уже издали увидел ту повозку, на которой они должны были уехать в самый богатый и знаменитый город Корсики. Действительно, через считанные минуты она остановилась прямо подле крылечка, причем так близко к нему, что Клод, сделав широкий шаг вниз, сразу оказался внутри экипажа. Видно было невооруженным глазом, что хозяин немного подготовился к выезду за пределы городка вместе с полицейским: серая лошадь, покрытая мелкими белыми пятнами, была чистой и холеной, а экипаж внутри сиял чистотой, правда, снаружи на него уже успела сесть густая пыль, а некоторые птицы удосужились оставить следы покрупнее.

Повозка, разумеется, представляла собой крытую карету без королевских и знатных изысков, при этом экипаж не был оторван от кучера, в результате пассажиры имели возможность общаться с тем, кто управлял лошадью. Карета являлась весьма низким сооружением, но этот факт добавлял ей воздушной легкости, поэтому много лошадей для нее и не требовалось.

Несколько слов необходимо уделить и самому кучеру – он являлся с виду обычным неприметным крестьянином, который, между прочим, был очень опрятно одет. На нем отлично сидела черная рубаха, которую в области живота обволакивал пояс. Однако волосы его казались грязными, поскольку были чересчур взъерошенными и ничуть не шевелились даже при резких дуновениях ветра.

- Клод Сальмон, к Вашим услугам, - сказал, усевшись, усатый полицейский, поняв, что нужно познакомиться с кучером, с которым ему предстояло провести в дороге, возможно, несколько дней. Флорана он попробовал усадить подле себя, но мальчик изъявил немое желание просто лечь, отвернувшись к спинке удобного, но не слишком мягкого диванчика.

- Очень приятно, мсье Сальмон. А меня зовут Рафаэль, но все в округе зовут меня Рафом, поэтому Вы тоже можете так делать.

- Хорошо, Раф. Судя по всему, нам предстоит изнурительный путь.

- Да бросьте Вы, мсье. Доскачем, как ветер, - с улыбкой произнес кучер, резко дернув вожжи.

- Вам хоть раз приходилось путешествовать в Аяччо?

- Если честно, мсье, то ни разу в жизни я там не бывал. Но все же ведь когда-то происходит впервые. Давай, пошла! – последняя фраза предназначалась вовсе не Клоду, а красивой лошади, которая потихоньку набирала ход, хоть и скакала еще по городским извилистым улочкам.

Глава 8

Как только наши путники окончательно выехали за пределы Кальви, их ждал настоящий сюрприз – небо, еще недавно прогонявшее со своего громадного и недосягаемого полотна облака, наконец, не выдержало и разразилось дождем. Сначала крупные капли радовали глаз, поскольку падали они под наблюдением солнца, которое незримо успевало их согревать, однако потом начался ливень. Вокруг все сразу несколько потемнело, стало серым и неузнаваемым. По истосковавшейся по воде земле потекли ручьи, некоторые из них скромно оставляли за собой маленькую влажную полосу, словно кто-то выбросил прозрачную ленту, другие же представляли собой мощнейшие потоки грязи и воды, которые жадно хлынули в разные стороны, собирая в себя все на своем пути.

На Корсике никогда не существовало понятия о протоптанных тропах и дорогах, поэтому путешественники, частенько полагаясь на свое чутье и инстинкты самосохранения, ехали там, где было, на их взгляд, ровней всего. Остров таил в себе грандиозные пейзажи, созданные из соседства скал и высоких зеленых деревьев, земляных холмов и прекрасных долин. Но эти самые картины несли в себе определенную опасность для путника – даже проверенные тропы в одночасье могли стать непроходимыми, а путь по скалам всегда нес с собой риск закончить путешествие, так и не достигнув пункта назначения.

Дождь порядочно растопил землю – она стала мягкой, как хлеб, который только что вынули из печи; следы от колес кареты тут же наполнялись мутной водой. Небесный водопад застилал все вокруг прозрачной, но в то же время плотной стеной, день превратился в хмурые сумерки. Путники забеспокоились, и лишь только Флорану на все происходящее было наплевать, причем невозможно было уяснить, чувствует ли малыш какие-либо изменения в природе.

- Да уж, вот тебе на! – крикнул Рафаэль, пытаясь перекричать дождь, клацавший по лужам и создававший там огромные пузыри. – Не ожидал, матушка-природа!

- Что скажешь, Раф? – это уже раздался голос полицейского. – Погода дрянь, но сворачивать нельзя, очень нужно выполнить поручение.

- А кто думал вообще сворачивать, мсье? Вы еще меня совсем не знаете! Такая стихия меня лишь раззадоривает!

- Да, но будьте осторожны, прошу. Не хочется застрять где-то посреди Корсики.

- Пока лошадь так отчаянно работает в дуэте со мной, мы не застрянем, мсье Сальмон! Будьте уверены в этом, я настоящий профессионал!

Через несколько минут езды лошадь, как, в общем, и карета, увязла в грязи и остановилась как вкопанная. Несмотря на все потуги этого замечательного парнокопытного, повозка больше не двигалась, к величайшему недоумению Рафа.

- Эй, животное! Ты что творишь? Давай, жирная кляча! – кричал он, пребывая в искренней ярости.

- Раф, не нужно так ее ругать, - с сожалением к лошади молвил усач.

- Но ведь это все она! Она все испортила!

- Это неважно сейчас. Нужно думать, как отсюда выбраться. А чем больше она будет тщетно пытаться это сделать, тем больше будет яма, в которой мы все и засядем до самого окончания ливня.

Рафаэль невольно повиновался усатому господину и решил для начала слезть со своего места, чтобы внимательно осмотреться.

- Да, дело-то дрянь. Одного колеса кареты вообще не видно, все зарыто в грязи.

- Значит, нам придется помогать лошади все это тащить. А то мы так и останемся здесь ночевать.

После этих слов Клод также вылез наружу, тихонько отворив дверь, дабы не разбудить Флорана, и сразу же наступил в грязь, которая была повсюду. Скалы вдалеке расплывались и принимали хмурые грозные очертания, из-за этого можно было представить, что это злые могучие великаны, проснувшиеся ото сна, тянутся к небу. Путники находились в какой-то необыкновенно прекрасной роще. Окутанные различными деревьями, колючими кустарниками, старыми сгнившими бревнами, валявшимися тут и там, крепкими пнями с маленькими грибами, свежими запахами трав, черемухи и можжевельника, они понимали, что ждать здесь людскую душу, чтобы попросить у нее помощи, - это занятие глупое и бессмысленное. И Клод, и Рафаэль так и не смогли сориентироваться, на каком участке пути они находились, ибо они никогда не выезжали на юг, за пределы своей малой родины.

- Вот зараза, она еще и липкая, - пробормотал Клод, попытавшись убрать с ботинка пальцами нехилый слой грязи. – Все-таки приключение есть приключение.

- Не беспокойтесь, - с улыбкой молвил кучер, - главное, что все живы и здоровы. А передряги случаются и похуже.

- Да, пока живы, но я умираю с голоду. А бедный мальчик вообще не ел два дня.

- Нам нужно доехать до какого-нибудь населенного пункта. И тогда мы насладимся любой едой, я думаю, в этих местах водятся и куропатки, и сочные кролики. Ммм…, - Раф закрыл на секунду глаза от своих бездонных фантазий.

- Да, но на чем мы доедем, позволь мне тебя спросить, господин профессионал?

Раф сконфузился.

- Я могу высвободить лошадь, и мы втроем поедем на ней верхом. А на обратном пути, возможно, найдем и вытащим повозку.

- Верхом на лошади до самого Аяччо? Причем втроем? Ты желаешь, чтоб под нами упала лошадь? Да и как мы потом найдем карету? – не переставал задать вопросы жандарм.

Кучер был неподдельно расстроен.

- Ладно, есть у меня одна идейка, - снисходительно молвил мсье Сальмон. – Только нужно твое старание и выдержка.

- Что угодно, мсье, я обладаю всеми указанными качествами.

Клод непринужденно засмеялся, но и как можно было сдержаться от хохота перед таким милым бахвальством.

- Видишь эти стволы, эти разбросанные бревна? Нам необходимо найти среди них парочку крепких и еще не начавших гнить.

- Хорошо, а зачем?

- С их помощью мы и будем вытаскивать нашу колесницу, - пошутив, вновь расхохотался мсье Сальмон. Просто удивительно, как человек, волновавшийся за ход путешествия, мог так железно сохранять самообладание.

Надо сказать, в поиске крепких и длинных бревен Рафаэль преуспел, именно он и нашел ту самую пару, которая была нужна Клоду для воплощения его затеи в жизнь. Один ствол они с трудом поместили перед передними колесами повозками, бросив его прямо в грязную черно-серую кашу. Другое бревно Клод распорядился положить сзади кареты для того, чтобы она не скатывалась назад.

- Что дальше, мсье? – отдышавшись, спросил Рафаэль так, как будто полностью отдал все полномочия по их спасению мсье Сальмону.

- Что ж, - поведя усами, промолвил Клод, - теперь все зависит только от тебя, Раф. Полезай на лошадь, стегани ее посильней, безжалостней, так, чтобы она сделала тот самый нужный нам рывок. Колеса теперь не должны увязнуть, если мы все сделали верно.

Кучер молча пошел выполнять приказ. Одним махом он запрыгнул на лошадь, распрямился в седле, словно это не грязный возница готовился к вытягиванию повозки, а статный король со стаей гончих желал славно поохотиться.

Мсье Сальмон, тем временем, находился уже сзади кареты, подпирая ее руками вперед.

- Давай, Раф, действуй! – воскликнул он.

- Пошла! Кому сказал, пошла! – громогласным ревом прозвучал в округе голос Рафаэля, и затем раздался свист дергавшихся вожжей, которые заставляли животное во что бы то ни стало повиноваться своему хозяину. После этого кучер не остановился и начал бить ладонью по крупу лошади. Она бешено заржала и дернулась вперед, на мгновение показалось, что вместе с ней немного сдвинулась с места и повозка, но затем ее передние ноги подкосились, и она упала.

- Она не может больше, мсье! Эта кляча бесполезна, как тот пень, - Раф махнул куда-то в сторону.

- Слезай, давай поменяемся, - в негодовании воскликнул мсье Сальмон. – В тебе нет ни капли понимания к животному, которое, между прочим, тебя кормит, Раф.

- Мсье, да если бы Вы не были полицейским, я бы развернулся и ушел куда глаза глядят. Я бы сейчас сидел спокойно дома и уминал материнские лепешки, но вместо этого я здесь с Вами под проливным беспросветным дождем!

- Хватит разговаривать, Раф! Мы с тобой призваны выполнить очень важное поручение главы полиции, мсье Тюрпена. Становись сзади кареты и толкай ее вперед.

Высказав друг другу, наконец, свое недовольство, они поменялись местами. Мсье Сальмон подошел к полулежавшей лошади и ласково ее погладил по морде:

- Милая моя… Ну же, вставай, нам еще предстоит много проехать, а без тебя мы совсем не справимся.

Лошадь часто сопела, ей, должно быть, больше всех не нравилось происходящее.

- Я помогу тебе, милая, давай, идем же, - с этими словами Клод наклонился, чтобы высвободить ее ноги из густой грязи, но животное, видимо, сразу поняло, чего от него хотят, и само медленно, но крепко встало на все четыре конечности. – Умница, моя умница, вот увидишь – доедем до первой же деревушки, и я тебя славно покормлю.

Вот такое маленькое чудо сотворил мсье Сальмон, заставив лошадь подняться исключительно лаской и любовью. Затем он сел на нее верхом, два раза причмокнул, потрепал ее за гриву и резко прикрикнул. Лошадь беспрекословно повиновалась. Она поднатужилась, напрягла все свои мышцы и потихоньку, шаг за шагом, начала двигаться. Карета при этом плавно болталась по грязи и лужам, но при этом уже было заметно, как она медленно выбиралась из ямы. Передние колеса повозки перескочили бревно, при этом карета затряслась, но самое ужасное было уже позади.

Мсье Сальмон быстро слез с лошади.

- А теперь, не мешкая, садись и скачи во всю прыть, чтобы проехать это безумие. Дождь ведь и не думает прекращаться, - обратился он к Рафу.

Весь путь заслоняла водяная стена, небо не жалело дождя, словно чувствуя, что земля иссохла от жары. Несколько раз путники застревали вновь, скользя по грязной мокрой неведомой дороге. Правда, они неизменно выходили победителями из схваток со стихией, - то ли они набрались опыта, то ли так велико было желание поскорее добраться до места и отдохнуть. Однажды, едя вниз по отлогой каменной горе, они спаслись как раз благодаря обрушившемуся ливню. Лошадь набрала бешеную скорость и уже не успевала затормозить перед крутым виражом, впереди была пропасть. Но прямо перед ней ноги животного, как и колеса повозки, увязли вновь в каше, словно в зыбучих песках. Переведя дух, путешественники поехали дальше.

Дело уже близилось к вечеру, как вдруг вдалеке, недалеко от кривой громоздкой скалы они увидели огоньки; на расстоянии они казались чьими-то злыми мерцавшими глазами, но, проехав еще немного, Раф понял, что это не что иное, как отблески горевших в окнах свечей.

- Мсье, спешу Вас обрадовать, мы достигли, наконец, нашего долгожданного привала. Впереди какая-то деревня. Должно быть, там будет ночлег для таких, как мы с Вами.

- Это поистине славно, Раф! Это еще одна победа, - высунувшись наполовину из повозки и глядя вперед, проговорил мсье Сальмон.

- Мсье, деревня, по-видимому, небольшая.

- Ничего, в таком захолустье не стоит ожидать ничего иного. Главное, чтобы нашлась еда и три места для ночлега. Можно бы было продолжать путь и ночью, но я смертельно устал. Я полагаю, и ты тоже, мой друг, - после всех пережитых невзгод полицейский решил вдруг перейти на приятельское общение с возницей. Раф был только рад этому.

Вскоре расплывчатые силуэты стали более различимыми, и, действительно, путники увидели несколько глухих, словно заброшенных домов, внутрь которых побоялся зайти бы даже дьявол. А недалеко от них, в сторонке, на окраине располагался постоялый двор с трактиром посередине, с конюшней и с высоким узким домом, в котором гости могли переночевать, а утром двинуться дальше. Расположение этой деревни было сколь манящим, прекрасным, столь же и страшным для неместного обывателя. Она находилась практически под извилистым и голым холмом, одиноко грустившим и не находившим себе собратьев среди зеленых полей и веселых дружелюбных деревьев. Луна лила свой свет прямо на серые, потерянные во времени дома, их крыши кое-где были уже дырявыми, а стены - очень шаткими. Несмотря на достаточно убогое зрелище, было здесь место и настоящей сказке – неподалеку от трактира нес водные массы быстрый журчащий ручей, который визуально являлся очень чистым, кусочек луны прятался в нем, но постоянно сбивался нараставшими переливами. В одном месте через ручей был прокинут деревянный мостик с перилами – его центральная часть казалась очень выпуклой и поднималась над водой высоко. Ручей нес воды в зеленые дали, туда, где пели в густых рощах птицы, где долины упирались в горы, где создавалось такое чувство, что все окружающее никогда не было тронуто человеком.

Рафаэль и Клод сразу решили зайти в трактир, при этом мсье Сальмон не забыл прихватить с собой и еле живого мальчонку.

- Добрый вечер, - произнес полицейский, погладив свои влажные усы, пахнувшие свежим дождем.

Здоровый детина, находившийся по другую сторону стойки, звучно сделал смешок:

- Да уж, судя по Вашему виду, вечер-то совсем не добрый.

- Ну почему же, мы славно путешествуем! – ответил ему мсье Сальмон. – Считаю, в жизни должно быть место славным приключениям.

- Куда держите путь, позвольте мне спросить?

- Мы направляемся в Аяччо. Кстати, хотел уточнить, сколько еще до него ехать отсюда?

- Если завтра спозаранку выедете, то пополудни будете уже там. И это я Вам говорю с учетом размокшей и невыносимой для путешественника дороги. Вы же, надеюсь, собираетесь переночевать?

- Естественно, мсье. Нам будет достаточно и одной комнаты с тремя местами для ночлега.

- А что с мальчонкой? – удивленно спросил здоровяк, поскольку увидел, как зрачки Флорана недвижимо направлены в одну и ту же точку, и верно подумал, что сие являлось признаком нездорового организма.

- Не обращайте внимания, это долгая история. В целом он в порядке, мсье.

- Вы знаете, мой отец долгое время работал врачом, исцелял людей сотнями, но сейчас сам лежит при смерти. Мне, должно быть, по наследству достались его умения и талант, поэтому я приглядываю за ним и помогаю ему всеми средствами. Вы всегда можете обратиться ко мне, я могу осмотреть мальчика.

- Мсье, его проблемы не связаны с телом, скорее, с душой. Поэтому я откажусь от Ваших услуг, но я глубоко признателен Вам за Ваше предложение. Перед ночлегом мы бы хотели еще перекусить, у нас во рту не было ни крошки целый день.

- Что пожелаете, мсье? – с улыбкой произнес владелец этого трактира, оазиса посреди горных перевалов и бесконечных узких долин.

- Нам побольше мяса, пожалуйста. И две бутылки хорошего, но не слишком дорогого вина. На Ваш выбор, будьте так любезны.

- Тогда прошу присаживаться, сейчас я все принесу, а заодно и сразу приготовлю Вам комнату.

Трое путников присели за ближайший дубовый покосившийся стол. Они находились в одиночестве, поэтому от скуки, в ожидании маленького пира начали внимательно рассматривать заведение.

В зале, где они находились, были высокие потолки, по ее углам стояли подсвечники. Свечи горели ярко, но в помещении все равно было темно. Интерьер заведения дополняли картины неизвестных художников, висевшие тут и там, некоторые из них являлись достаточно разумными и красивыми. В целом наполнение залы казалось очень простым – дубовые столы и стулья, несколько кривые, видимо, по той причине, что созданы они были вручную самим владельцем, маленькие окошки с занавесками, вырубленные в стенах, скрипевший дощатый пол и беспрестанный огонь свечей, перемешанный с запахом воска и гари.

Владелец сего трактира, надо полагать, делал все в одиночку: он сам пошел по лестнице наверх, открыл ключом одну из комнат, взбил своими могучими руками чистые перины, а затем спустился и начал заниматься кухонным делом. Уже очень скоро по всему помещению медленно потек чудесный запах поджаристого мяса, который только лишь раззадорил и без того хороший аппетит гостей.

Прошло полчаса, и здоровяк стоял перед путниками с подносом, на котором виднелись два жареных петуха, две бутылки красного вина и несколько бледных лепешек, приготовленных специально для маленького Флорана.

- Вот ваш ужин, господа. Место для ночлега тоже готово, вот ключ, - он торжественно вручил его Клоду. – Как подниметесь наверх, сразу поверните направо и увидите первую же дверь. Это ваша комната.

- Благодарю Вас, мсье. Вы, надо сказать, чрезвычайно добры к нам, посему возьмите вот это, - и с этими словами мсье Сальмон высыпал пригоршню монет в ладонь владельца трактира.

- О, мсье, то же самое я могу сказать и о Вас, - забавно и неуклюже поклонился здоровяк.

После всех этих любезностей он еще и занялся лошадью. Отцепив ее от ненавистной ей повозки, он завел ее в стойло, славно накормил и ушел, оставив ее привязанной смотреть на густые тучи, то и дело пытавшиеся скрыть за собой таинственную луну.

Больше путники не видели хозяина заведения. Они славно поели, закрепив все выпитым до дна вином, и даже Флоран проглотил несколько кусочков, отломанных им собственноручно от большой приплюснутой лепешки. Поднявшись наверх, все трое сразу уснули и спали так крепко, как никогда в своей жизни.

Но лишь только стоило первому слабому лучику появиться в окошке, как тут же все проснулись, понимая, что впереди еще почти треть пути. Так же, как и наши путешественники, выглядела отдохнувшей и лошадь, которую они вновь запрягли в карету и уехали далее на юг.

К их счастью, дождя больше не предвиделось, ему на смену из-за горизонта медленно выплывало солнце, и, несмотря на то, что земля была такой же сырой, колеса кареты и копыта лошади уже не застревали в ней.

Они с очень большим теплом в сердцах оставили позади эту чудную деревушку, которая оказалась их спасением от голода и холодного ливня. Впереди была сочная зеленая долина, которая пряталась от людских глаз за каменными горами и безмолвными скалами. Должно быть, это и был тот самый заключительный отрезок пути в Аяччо, главный город и порт острова.

Время клонилось к обеду, когда вконец измученная лошадь радостно зацокала копытами по прямым мостовым Аяччо. Город предстал перед путешественниками во всей своей красе: дождь, проявивший себя и здесь, добавил свежести невысоким ярко-зеленым деревцам, повсюду размещались маленькие домики с несколькими аккуратными окошками и красными крышами. Иногда эти окошки открывались, и прямо на улицу хозяевами выбрасывался всякий хлам и мусор, однако общего впечатления это не портило, напротив, всем троим это показалось довольно забавным. В Аяччо имела место некоторая суета: важные мужчины ходили с тросточками и огромными черными портфелями, наряженные в платья женщины шагали так, будто плыли над землей, словно лебеди по поверхности воды, вокруг раздавался детский и женский смех, по каменным неровным улицам с шумом болтались повозки, охрипшие торговцы наперебой предлагали жителям всякую ерунду, которая, тем не менее, могла бы пригодиться в домашнем обиходе.

Рафаэль остановил карету возле одного из них и, наклонившись, спросил:

- Любезнейший друг, не подскажешь ли ты, как нам проехать к детскому приюту?

Торговец почесал в задумчивости бороду, а потом воскликнул:

- Конечно! Вам нужно ехать направо, в сторону моря. Этот приют, мне кажется, недалеко от морской бухты.

- Премного благодарен, мсье, - приложив руку к области сердца и едва поклонившись, проговорил Раф. На первой же развилке он, как и было сказано, свернул направо и погнал лошадь с быстрой скоростью в сторону порта.

Здание приюта для детей, коим судьба не смогла дать всего того, о чем они мечтали, а, наоборот, отняла практически все у них, было огорожено железным черным забором со всех сторон. Внешне дом был похож на школу, в его виде не было ни намека на то, что там занимаются именно морально больными мальчиками и девочками. Фасад здания был окрашен в белый цвет, привлекало обилие высоких прямоугольных окон, которые являлись единственными связующими звеньями между детьми и настоящим, полным радостей миром. Огромный двор казался неухоженным: повсеместно находилась жухлая желтая трава, несмотря на середину лета, у забора росли колючие кустарники; единственная тропинка, ведущая к парадной лестнице, также не являлась идеалом чистоты – было заметно на ней обилие мелких лужиц, комков грязи и ухабов, поэтому, идя по ней, нашим путникам приходилось пристально смотреть под ноги, чтобы не споткнуться и не упасть. Клод нес Флорана на руках, мальчик уже не казался таким безнадежным, его взгляд не был прикован к одному и тому же месту, он поворачивал голову, изумленно глядя на абсолютно новую для него обстановку и не понимая, где он очутился.

Когда они с трудом отперли массивную дубовую дверь с двумя створками, они очутились в темном, но просторном помещении, возможно, это был вестибюль. Удивительно, но в таком мраке никто даже не удосуживался зажечь хотя бы одну свечу.

- Эй, - едва слышно промолвил Клод, - здесь есть кто-нибудь живой?

- Эй, люди! – вторил ему Рафаэль. – Откликнитесь, мы пришли к вам с важным поручением.

Раздался шум шаркающих шагов, а затем кто-то резко положил Рафу руку на плечо, тот от страха просто онемел. Однако когда он повернулся и увидел старушечье морщинистое желтоватое лицо, он не смог не заорать от того испуга, который сковал все его конечности.

- Тихо, тихо, - послышался скрипучий и резкий голос, будто какой-то неумелый музыкант взял в руки инструмент и начал играть на нем. – Вам кто нужен, господа?

- Нам бы хотелось увидеть главу сего учреждения, - с широкой улыбкой произнес Клод Сальмон. Поведение Рафа не могло не вызвать смеха.

- Я сейчас ее приглашу, господа. Пройдите в холл, подождите немного.

Через мгновение старуха исчезла.

Несколько минут спустя в дверях появилась пожилая полная женщина с явно строгим выражением лица, надменным взглядом и тонкими прямыми губами.

- Что вам нужно? Вы, по-моему, меня ждете? – начала она так рьяно, как будто ее только что отвлекли от катастрофически важного дела.

- Разрешите представиться, мадам, меня зовут Клод Сальмон, - полицейский хотел поклониться, но ему мешал Флоран, восседавший все это время у него на руках. – Мы прибыли к Вам из города Кальви с важным поручением.

- Поручением? От кого? – даже не удосужилась поприветствовать и познакомиться с гостями женщина, которая, видимо, заведовала всем приютом.

- От полиции города Кальви, мадам. Я являюсь тамошним жандармом.

- Ах вот как, - сразу снизила тональность голоса пожилая мадам и слегка встряхнула своими поседевшими, но ухоженными кудрями. – Меня зовут мадам Бьевю, и я, как Вы уже поняли, глава этого дома. Поэтому, судя по всему, Ваше поручение касается исключительно меня.

- Да, мадам Бьевю, только Вы можете разрешить нашу проблему, - ответил ей Клод. – Дело в том, что в нашем городке произошло неслыханное и жесточайшее убийство. При этом погибли оба родителя вот этого мальчика. Сейчас он остался сиротой, более того, ему нужна духовная и моральная помощь, поскольку он после того события не произнес ни слова. Мы полагаем, все дело в том, что он лично увидел тела и матери, и отца.

- Какой ужас Вы говорите, мсье Сальмон, у меня аж мурашки по коже пошли, - многозначительно проговорила мадам Бьевю, и в результате это прозвучало как похвала полицейскому за такой жуткий рассказ.

- Мадам, мы хотели бы, чтобы Вы взяли этого малыша к себе, это поручение главы полиции нашего города, мсье Тюрпена.

- Естественно, мсье, у меня нет причин Вам отказать. Только позвольте вопрос – у ребенка больше вообще не осталось родных?

- У нас нет этой информации, мадам Бьевю, по-видимому, так оно и есть. Поэтому вряд ли его кто-то может прийти и забрать. Он станет, надеюсь, частью Вашей семьи.

Пожилая мадам внезапно расхохоталась.

- Здесь каждый – член семьи. Только попробуйте найти к ним подход! У каждого ребенка свое уникальное мировоззрение, поэтому приходится их воспитывать достаточно жестко.

- Я думаю, Флоран Вам понравится. Кстати, вот и пришло время познакомиться. Флоран, это мадам Бьевю! – Клод указал ладонью на женщину.

Мальчик, между тем, уставился на нее, глядя прямо в ее темно-зеленые глаза, отчего мадам стало не по себе.

- Ну что ж, господа, задерживать Вас не имеет смысла, оставляйте ребенка, ни о чем не беспокоясь. Я только могу Вам предложить поесть перед дорогой назад.

- С превеликим удовольствием, мадам Бьевю!

Немного перекусив в столовой учреждения, Раф и Клод уехали навсегда из Аяччо, оставив в своей душе лишь воспоминания об этом славном шумном городе. Их уже не ждали в пути такие опасные приключения, дорога высохла, тропинки не проваливались под весом лошади, и они спокойно, без всяких эмоций и усталости доехали до Кальви уже утром следующего дня.

Тем временем, мадам Бьевю распорядилась выдать ей одежду для Флорана, которую же собственноручно и вручила ему.

- Ну, чего вылупился? – грубо спросила она его. – Надевай, я сказала!

Флоран, ничего не говоря, смотрел на нее снизу вверх, даже не моргая ни одним глазом.

- Снимай все и надевай! – мадам Бьевю бросила тряпье прямо ему в лицо. От былой милости и вежливости женщины не осталось и следа. Однако Флоран тоже был не промах – он взял, скомкал в руках одежду и с силой бросил ее в сторону.

- Ах ты, маленький гаденыш, - резко, закипая от ярости, проговорила мадам Бьевю. – Сегодня будешь спать в подвале с крысами, мерзкий ты паразит!

И, действительно, как только Аяччо окутала ночь, мадам спустилась вниз по каменной лестнице, крепко держа Флорана, отперла чулан и затолкнула его туда, вдогонку бросив ту самую одежду, из-за которой они и начали ссориться.

На утро, когда за Флораном по распоряжению главы учреждения пришли две старухи, от которых неприятно пахло, он уже вышел к ним в белом одеянии. Ему пришлось повиноваться. Впереди маячили многие годы этого адского существования в окружении бессердечных и любивших издеваться над детьми дам.

За что ее величество судьба была так неблагосклонна к этому ребенку? Неужели он заслужил такие наказания? Потеряв разом обоих своих родителей, он не приобрел друзей, но видел перед собой врагов, которые норовили окончательно уничтожить его душу. Мадам Бьевю, узнав от мсье Сальмона, что за мальчиком никто из родных не явится, поспешила обозначить свою беспрекословную власть над ним. Она еще неоднократно посылала его спать в чулан, оставляла без еды, дергала за уши и за щеки, била по разным частям туловища, унижала перед всеми различными словами, приходившими ей вдруг на ум. Наблюдая за ее поведением, нельзя было точно определить, так кто из них душевнобольной человек – Флоран или все-таки она.

Глава 9

Тем временем в Кальви случились похороны, в ходе которых были погребены Люка и Сандрин. Они вместе отправились в иной никому не ведомый мир, причем в буквальном смысле: их поместили рядом друг с другом, и их холодные обездвиженные руки немного соприкасались.

В процессии приняла участие добрая половина городка – здесь присутствовали бедные жители, до которых вести о смерти главы одного из кланов дошли чрезвычайно быстро, были тут и богатые подбоченившиеся личности с тросточками в руках, возможно, вышедшие только что из городской ратуши. Разумеется, на похороны явился и кузен Люка, Пьер, который не скрывал своих горьких слез, медленно катившихся по его щекам; больше никакой родни семейства Сету в Кальви не существовало.

Однако многие присутствовавшие сразу заметили, что не удосужился явиться на сие крайне печальное и полное искренних переживаний мероприятие Леонардо Клеман со своей семьей. Никто не знал истинной причины этого, однако данный факт сразу подогрел будущие осуждения этого поступка и мысли о том, что Лео реально мог быть замешан в ужасном убийстве. В итоге, когда народ уже расходился, тут и там слышались пересуды и различные сплетни, люди даже без решения полиции и суда уже заочно признали Клемана жестоким и кровожадным живодером, которому были чужды настоящие человеческие чувства и который не чурался достигнуть полной власти в этом маленьком регионе посредством убийства одного из коллег. При этом одни говорили, что Леонардо, несмотря на его скромное и не слишком яркое поведение, мог и сам, своими же собственными руками застрелить Люка Сету. Другие жители пребывали в уверенности, что мсье Клеман, используя свое положение и богатство, нанял кого-либо для совершения сего страшного деяния, за которое этот «кто-либо» получил кучу франков от Лео и за которое он будет держать ответ перед Господом, когда придет время Судного дня.

Пока мсье Сальмон занимался обустройством будущего бедного Флорана, который был обречен на адские мучения на земле, полиция весь день провела в обысках дома Сету. Досконально исследовав все угрюмое здание и даже чердак, наполненный паутинами и затхлостью, они, к их несчастью, ушли ни с чем, предварительно опечатав весь дом, в том числе и его окна. Он теперь являлся наследством Флорана, мальчик заочно был чрезвычайно богат, но разве это могло как-то изменить его судьбу? Его признали душевнобольным, над ним всячески издевались, и он, к слову сказать, даже не задумывался о своем возможном будущем, поскольку был уверен в том, что его не существовало. Ребенок жил настоящим, в котором обитали вонючие злые старухи, мерзкие скользкие крысы, странные дети, пребывавшие то в крайней депрессии, то, напротив, в необычайном больном восторге и в очень возбужденном состоянии.

На день, в который случился приезд Рафа и Клода, у главы местной полиции, мсье Тюрпена, было запланировано две встречи с предполагаемыми виновниками в преступлении, о котором без устали твердил народ Кальви. Уже даже каждый подросток знал, что убийство семьи Сету являлось актом локальной борьбы за власть в городе, которая давала возможность ощущать себя свободным и финансово благополучным навсегда.

Йоан Тюрпен, если говорить честно, немного волновался, о чем говорил его привычный жест – он вновь потирал ладонью свои часы. Несмотря на то, что на дворе стоял лишь конец июля, мсье, находясь в помещении, был одет весьма тепло и плотно, разве что головного убора на нем не нашлось, вместо этого сверкала на лучах восходившего солнца, пробивавшихся сквозь окно, его наполовину лысая голова.

Первым на допрос явился Корентен, он еще никогда, даже на дуэли, не был одет так чисто и опрятно. По его виду можно было предположить, что после того несостоявшегося поединка за этот короткий промежуток времени окончательно изменилось его мировоззрение, его взгляды на жизнь и на окружающих людей.

- Доброе утро, мсье, - вежливо поздоровался он с полицейским, слегка поклонившись и сняв шляпу, которая, возможно, к удивлению многих прохожих, которые знали Корентена, возвышалась над его поседевшими волосами.

- Ох, это Вы, - мсье Тюрпену пришлось резко выйти из своей глубокой задумчивости. – Вы довольно пунктуальны, мсье. Разрешите представиться, Йоан Тюрпен, глава полиции Кальви.

- Меня зовут Корентен Байли, очень приятно, мсье.

- Я не сомневаюсь, что Вы понимаете, почему Вы были приглашены ко мне на допрос.

- То самое резонансное убийство… Конечно, о нем ведь говорит весь город, об этом слышно на каждом углу. Но будьте уверены, мсье, мне нечего бояться, я абсолютно не виновен.

- Мы обязательно разберемся в этом, нет дел, которые были бы мне неподвластны. Присядьте, - Йоан Тюрпен жестом указал своему гостю на стул, а потом развернулся и, еле слышно кряхтя, уселся на свое кресло за столом.

- Спасибо, мсье.

- Не за что. До меня, возможно, к Вашему несчастью, дошла информация, что за несколько часов до совершения преступления у Вас с Люка Сету был поединок, который оказался прерванным одним многоуважаемым господином из нашего городского правительства. Посему, как считаю я и мои помощники, у Вас, несомненно, был мотив.

- Я уважаю Вас и Вашу работу, мсье, но у меня не было повода убивать Люка и его жену.

- Да? Тогда как же мне оставить без внимания Ваши слова о том, что у Вас еще есть неизрасходованный выстрел, адресованные напрямую мсье Сету? – начинал постепенно давить на одного из подозреваемых опытный Тюрпен.

Корентен немного замешкался, начал смотреть по сторонам, словно зверек, который пытается выбраться из капкана, пока его не поджарили и не съели.

- Не сомневайтесь, мсье Байли, я поговорил со всеми свидетелями Вашей так называемой дуэли. Обратите внимание, я не порицаю Вас за сам акт проведения поединка на пистолетах, хотя мог бы. Французская Республика нынче не слишком поощряет такого рода спектакли.

- Но, мсье…

- А, насколько мне известно, именно Вы вызвали своего соперника на дуэль, - перебил его резко Тюрпен.

- Мсье, на то была весомая причина – смертельная обида.

- Ах вот как! Запомните, нет такой обиды, которая бы заслуживала смерти. Не Вы вольны распоряжаться судьбами людей, наконец!

- Это был поединок за честь и достоинство, мсье Тюрпен, в ходе которого мог бы погибнуть и я.

- Но погиб он, а вместе с ним и его жена! Мсье Байли, я прошу не лгать мне. Скажите, где Вы находились в тот день на рассвете, еще до того, как взошло солнце? Вас же ведь никто не видел на причале или на море?

- Утром я пошел сдавать пистолет в ломбард, именно там я его и взял под залог.

- Хм, сомневаюсь, что ломбард работает спозаранку. Отвечайте честно, Вы только затрудняете себе жизнь на данный момент.

- До похода в ломбард я рубил дрова у дома, вот и все.

- Это может кто-то подтвердить?

- Да, моя жена, Жаклин.

- Нет, ее подтверждения явно недостаточно. Вряд ли жена, если у нее с мужем хорошие отношения, будет свидетельствовать против него, ведь так?

Корентен вновь замялся и замолчал, не в силах больше что-то доказывать полицейскому.

К его счастью, снаружи послышались громкие шаги, и в комнату, предварительно постучавшись, вошел Клод Сальмон.

- О, рад Вас видеть, мсье Сальмон, - воскликнул Тюрпен. – Я надеюсь, Вы с честью выполнили поручение?

- Разумеется, - с улыбкой проговорил Клод, поглаживая от удовольствия свои усы.

- Ну что ж, ждите повышения жалованья. Я напишу об этом рапорт. А вот у нас продолжается расследование.

- Да, мсье, я это заметил, - еще смелее улыбнувшись, молвил усач. – Поэтому, вероятно, будет лучше, если я оставлю вас наедине.

- Я думаю, мы уже закончили, не правда ли, мсье Байли? – обратился к подозреваемому глава полиции, сверкая своими маленькими глазками. – Я попрошу Вас не пытаться никуда выезжать из города. Вы по-прежнему находитесь в ранге предполагаемого преступника. И если это действительно сделали Вы, Вам не уйти от ответственности и наказания.

- Это сделал не я, мсье, - встав, сухо произнес Корентен. – Бесспорно то, что я ненавидел Люка Сету после его выходок, но скажите мне, а кто из нашего городка вообще его любил и уважал? Разве только самые родные люди. Так что, согласно Вашим рассуждениям, можно заподозрить в убийстве любого жителя, которого когда-то Люка обидел словом или делом.

- Я думаю, мы еще увидимся и продолжим наш разговор, мсье Байли, - Тюрпен слегка указал рукой ему на дверь, таким образом прощаясь с ним.

В течение всего оставшегося дня Йоан Тюрпен ждал Леонардо Клемана, но он по каким-то причинам удосужился явиться к зданию жандармерии только к вечеру.

Тюрпен посмотрел на часы:

- Мсье Клеман, Вас, вероятно, не слишком заботит время и его постоянный ход. Вы, надо сказать, счастливый человек.

Лео протянул руку полицейскому, отчего тот в недоумении посмотрел на него, но потом все-таки пожал ее своей слегка потной ладонью.

- Мсье, я уважаю и принимаю Ваше решение вызвать меня по делу об этом ужасном убийстве, но я не понимаю, какое отношение я могу иметь к нему, - промолвил глава клана. На нем вновь был строгий костюм, начищенные туфли и рубашка, белый воротник которой виднелся из-под жилета.

- Вы просто не слушали народ, мсье Клеман, - усмехнулся Тюрпен. – Хотя я, сказать к моей чести, тоже не руководствуюсь его домыслами и пересудами. Мне важны, как всегда, факты. А их масса. К примеру, Вы, как и погибший Люка, являетесь главой своего клана, корни которого уходят в историю. Налицо конкуренция, возможная борьба за власть между ним и Вами. Разумеется, до поры до времени она была совершенно скрыта от людских глаз, и это разумно.

- Это бред…

- Я продолжу, - с энтузиазмом перебил его полицейский. – Помимо этого, Вы были первым, кого увидели мои жандармы на месте преступления. Что Вы там делали, можете знать только Вы сами. Может быть, Вы стирали следы, а, возможно, это был такой хитрый ход, чтобы запутать нас, опытнейших мастеров своего дела. Ну и, наконец, только вчера я узнал от людской толпы, что давеча Вы предоставили погибшему Люка заем в сто франков.

- О Боже, - Леонардо в буквальном смысле вознес руки к небу, - неужели Вы считаете, что я мог убить человека из-за ста франков?

- Я ничего не считаю. Мои доводы, надеюсь, абсолютно объективны. Все, что я назвал сейчас Вам, мсье Клеман, является побуждением к совершению преступления. Я думаю, интересоваться у Вас, где Вы находились тем утром, бессмысленно, поскольку мои помощники нашли Вас внутри дома, но при этом не обнаружили никаких следов, никакого оружия. Как такое вообще может быть? Признайтесь, мсье Клеман, Вы что, заметали свои следы?

- Извините, мсье, но Вы несете чушь.

- Мне, как и моим помощникам, приходится рассматривать все версии случившегося. Сейчас можете быть свободны, но только на пару дней. Я уверен, что мы вновь увидимся с Вами. В связи с этим настоятельно прошу Вас не уезжать из города без моего ведома.

- Мсье, разрешите вопрос?

- Разумеется.

- Что стало с мальчиком, с Флораном?

- Хм, - почесал Тюрпен свой массивный подбородок, - а почему Вас так беспокоит судьба этого ребенка?

- Мсье, Вы мне позволили задать вопрос, и я хотел бы услышать на него ответ.

- Ну хорошо, мсье Клеман. Он помещен в приют для детей, оставшихся без попечения родителей, который располагается в Аяччо.

- Вы что, совсем рехнулись? – не смог удержаться от гнева Клеман.

- Тихо, тихо, Вы все-таки разговариваете не со своей женой и не с друзьями на причале. Ребенок явно болен морально, задета его душа, у него нет родных в этом городе. Куда, по Вашему разумению, мы должны были его отвезти?

Леонардо, не в силах больше о чем-то рассуждать, кипя от ярости, махнул рукой и вышел на улицу, где витал аромат июльских костров, сочных плодов и свежего моря. Солнце уже спряталось, позволив спуститься на город густым сумеркам. Он быстрыми шагами направлялся к своему дому, утопавшему в летних красочных цветах и необыкновенно вкусных запахах, словно убегал от беспочвенных обвинений в свой адрес.

Лео шел так быстро, что его аккуратно расчесанные волосы начинали развеваться, сбиваясь в отдельные пряди. Глава клана во что бы то ни стало решил очень серьезно поговорить со своей любимой женой о Флоране. В голове его назрела масса мыслей и идей, которые бы могли спасти мальчика от мучительного существования в адском чистилище под названием «приют для детей, брошенных на произвол судьбы». Казалось бы, зачем этому величавому господину лишние проблемы и заботы в жизни? Неужели он хочет позаботиться о ребенке, чувствуя свою неизгладимую вину за смерть Люка и Сандрин? Наверное, если бы народ Кальви имел доступ к его мыслям, он обязательно так бы и подумал. Но Леонардо было наплевать на мнение окружающих людей, на их сплетни, которые рождались, возможно, из-за недостаточной рабочей занятости. Так кем он был – кровожадным и жестоким убийцей, который поставил на кон власть и деньги, или человеком величайшей и добрейшей души и широких жестов? Увы, об этом знал только сам мсье Клеман, а, учитывая тот факт, что по характеру своему он являлся человеком скрытным, не любившим восхвалять при толпе свои подвиги или, наоборот, говорить о своих просчетах, это, несомненно, добавляло его образу еще большей таинственности.

Когда он вошел в дом, ему в нос сразу врезался аромат печеного мяса с различными приправами и специями – жена вновь постаралась удивить Леонардо своими кулинарными изысками. Мари сидела у очага и вязала, мирно ожидая прихода мужа, Лоиз, между тем, находилась с ней рядом и рассматривала страницы какой-то массивной книги, словно постигая навыки чтения. Как всегда, обстановка в доме Клемана была очень мирной, теплой и уютной.

- Дорогой, я приготовила ужин, - вскочила Мари при виде зашедшего в гостиную Лео, - ты, наверное, очень голоден.

- Нет, Мари, не голоден, но все равно я не против поужинать всей семьей, - ответил мсье Клеман, нежно глядя в ее чистые и искренние, наполненные живым огнем глаза. – Лоиз, обними же своего отца, сегодня был очень сложный день.

Лоиз мигом подбежала к отцу и прильнула к нему; он, стоя на корточках, также тепло обнял единственную дочь.

- Что произошло, Лео? – спросила жена. – Какие-то недоразумения на работе?

- О нет, на том фронте все довольно хорошо. Мари, я бы очень хотел серьезно поговорить с тобой сегодня вечером, если ты не возражаешь, - медленно, заунывным тоном промолвил мсье Клеман.

Мари заметно заволновалась.

- О чем, дорогой? Что-то случилось?

- Пока ничего не случилось, не волнуйся, - Леонардо ласково взял ее за руку. – Мне просто необходима твоя помощь, Мари.

- Об этом даже можно и не вести беседу, Лео, я всегда тебе помогу, если нужно, я отдам все, что у меня есть, - улыбнулась женщина, отчего на щеках ее образовались симпатичные ямочки.

- Мари, давай оставим до вечера. Я знаю и ценю твое желание жертвовать собой ради меня, но вопрос предстоит очень серьезный. Мне просто нужно твое мнение и поддержка, ничего больше.

Отведав жареной курочки с молочным соусом, Лео в раздумьях уселся на свое широкое кресло, взял в руки книгу из своей личной библиотеки и принялся ее бегло читать. Мари не отрывая глаз смотрела на мужа, не решаясь спросить его о том, когда же он начнет тот самый серьезный разговор, о котором теперь были все ее мысли.

Мсье Клеман начал издалека, уже когда они лежали в постели. Прямо на окно попадал бледный лунный свет, и уснуть, глядя на него, было попросту невозможно.

- Мари, как ты думаешь, наша семья стала бы крепче с появлением еще одного ребенка? – сбиваясь и останавливаясь практически на каждом слове, спросил Леонардо.

Его жена заулыбалась и повернулась к нему.

- Ты хочешь сделать это прямо сейчас, милый? – игриво спросила она, еще ближе придвинувшись к нему.

Леонардо заметно сконфузился.

- Мари, я люблю тебя очень сильно, и моя душа так хочет тебе все рассказать, но я опасаюсь, что ты осудишь и не примешь вовсе мое предложение.

- Что рассказать, Лео? – начала нервничать жена. – Я не знаю чего-то глобального? Почему ты заговорил про ребенка?

- Мари, моя милая Мари… Как ты знаешь, семья Сету погибла, и сегодня я был на допросе в полиции, меня чуть ли не признали виновным в этом деле.

- Что? – Мари от неожиданности вскочила и села на кровати. – Это ложь! Зачем они так? Они не ищут истинного убийцу, но перебирают абсолютно нелепые варианты.

- Но это ведь не самое главное, дорогая, я точно знаю, что я не виновен, и надеюсь на французское правосудие. Дело в том, что я узнал у полицейского, что сына Люка, Флорана Сету, по усмотрению жандармов отвезли в приют для тех детей, у которых не осталось родителей и которые переживают моральную боль.

- Это тоже весьма глупое решение нашей полиции. Ребенок потерял одновременно и отца, и мать, и, разумеется, некоторое время после этого он будет себя вести не так, как раньше. Но как это связывается с твоим самым первым вопросом о ребенке, Лео?

- Мари, я бы хотел забрать его оттуда.

- Забрать куда, к нам? То есть, иными словами, усыновить его? – воскликнула женщина.

- Мари, мальчик не должен страдать из-за того, что кто-то покусился на всю его семью! Он сгинет в этом приюте навсегда, он выйдет оттуда, одолеваемый бессердечием, жестокостью, сумасшествием, наконец. Мари, знаешь, я никогда не забуду, как он сидел наверху, не в силах что-то противопоставить судьбе и Господу. У него в одночасье отняли всех тех, кто мог бы позаботиться о нем. Я хочу подарить этому ребенку вторую жизнь.

- Ты хочешь быть его отцом, лишь волнуясь о его безнадежном будущем? Но ведь ты не сможешь ему дать искренней и настоящей родительской любви! Тем более, во Франции есть много семей, у которых нет детей и которые могут также захотеть его усыновить.

- Да, но я очень сомневаюсь, что какая-либо семья пожелает забрать к себе ребенка, который постоянно дрожит от страха и не произносит ни слова, - развел в беспомощности руками Леонардо Клеман.

- Лео, я понимаю, что там, в этом приюте он не получит никакой любви, никакого снисхождения и помощи, но ведь с нашей стороны будет подлостью взять ребенка к себе и не дать ему истинной любви, а его душа ведь требует ее. Да, мы будем его кормить, мы предоставим ему удобное место для ночлега, мы можем дать в будущем ему образование, но мы никогда не станем ему настоящими родителями, Лео.

- К моему глубокому сожалению, Мари, ты права, - поник Леонардо. – Нам, вероятно, надо забыть об этой бесшабашной идее.

Больше за этот вечер, предвосхищавший очень светлую звездную ночь, в доме мсье Клемана не было произнесено ни слова. Тем не менее, отдых Леонардо вряд ли можно было назвать сном – чрезвычайно возбужденный и одновременно осознававший всю безысходность данной ситуации, он часто вздрагивал, открывал глаза и лежал так на спине по несколько минут. За эту ночь Лео смог до мельчайших деталей рассмотреть весь интерьер спальной комнаты, а также посчитать все звезды, которые появлялись в окне. Он был уверен в том, что его жена все это время мирно спала, поскольку слышал ее ровное дыхание, однако Мари притворялась – она тоже обдумывала их разговор, не приведший ровным счетом ни к чему, но в очередной раз подчеркнувший, что в их семье все беседы заканчиваются консенсусом.

Вечером следующего дня, несмотря на установившееся неловкое молчание, и Мари, и Леонардо улыбались друг другу, а Лоиз бегала между ними, радуясь, что ее родители так искренне любят друг друга.

Когда вся семья уселась перед очагом в гостиной, Леонардо, вопреки всем своим привычкам, не стал брать в руки книг или газет, но позволил себе закурить трубку, предварительно набив ее знатным табаком.

- Лео, - наконец, сказала жена, - только слишком не дыми, пожалуйста.

- О, извини, дорогая, - задумчиво произнес мсье Клеман, встряхнув своими волосами и опустив глаза, будто стыдился того, что впервые за долгое время он задумал покурить.

- Что вообще с тобой происходит, Лео? Ты так давно не брал в руки трубку.

Мсье Клеман молчал, не производя никаких лишних движений, лишь иногда, когда он сильно затягивался, он поднимал голову к потолку и с наслаждением выдыхал весь дым из легких.

- Лео, мне не давал покоя наш вчерашний разговор с тобой, - вновь начала Мари. – Я долго думала над всеми нашими словами, и… Знаешь, я всегда воспринимала нашу семью, нашу встречу как непременную данность, но сейчас я еще больше уверилась в этом. Я не хочу больше думать и говорить о том, что мы не сможем дать этому мальчику любви, возможно, это не так. Кстати, а где он сейчас находится, в каком городе?

- В Аяччо, - произнес Леонардо, с удивлением смотря на раскрасневшееся от волнения и, без сомнения, красивое и милое лицо своей жены.

- Так вот, Лео, я очень долго все обдумывала и поняла, что я так же, как и ты, не могу оставить этого ребенка в беде, поскольку он ни в чем не повинен. Сейчас его судьба находится на краю пропасти, и, несмотря на то, что он нам абсолютно чужой человек, я сделаю все, что в моих силах, чтобы он почувствовал внимание и, возможно, любовь. В любом случае, когда он вырастет, он будет благодарен нам за всю заботу, а, может быть, он станет верным другом Лоиз, когда мы с тобой уже состаримся и будем при смерти.

- Что все это значит, Мари? – поднявшись со своего кресла и отложив трубку в сторону, проговорил мсье Клеман.

- Дорогой, я согласна на твое предложение, я придерживаюсь такого же мнения. Мы должны принять этого малыша, и тогда Господь будет к нам еще более благосклонен.

- О, Мари, моя милая Мари! – радостно воскликнул Лео, сразу же утопив ее в своих крепких и безудержных объятиях. – Я подсознательно ожидал, что так и произойдет, но наяву я и представить не мог, что ты сама вновь вернешься к этой беседе и согласишься на такого рода авантюру.

- Милый, это совсем не авантюра, это событие, которое, вероятно, спасет малыша от дальнейших невзгод в его жизни. Бедный мальчик потерял родителей, и, может быть, наша миссия состоит в том, чтобы помочь ему с честью и достоинством перенести эту трагедию.

Тут к обнимавшимся родителям подбежала Лоиз и с истинным любопытством начала интересоваться у них, о каком ребенке они так многозначительно говорят. Леонардо наклонился к ней, приобнял ее за хрупкие ручки и промолвил:

- Лоиз, ты бы хотела себе братика?

Лоиз просто молча закивала головой в знак одобрения.

- Ты бы дружила с ним? – вновь спросил ее отец.

- Да, папа, а какой он, этот братик?

- Он поначалу покажется тебе немного странноватым, но он очень добрый, моя Лоиз, - ответил ей отец, нежно погладив ее по светлым растрепанным волосам.

- Лео, - окликнула его жена, - только обещай мне, что усыновление Флорана не обернется для нашей семьи бедой.

- Что ты имеешь в виду, Мари? – выпрямился во весь свой рост Леонардо Клеман.

- Мой муж и наш единственный кормилец не должен быть подозреваемым в этом преступлении, - взяла его нежно за руку Мари, немного опустив глаза. – Но я очень боюсь, что усыновление мальчика даст народу и полиции основания предполагать, что ты виновен, что таким образом ты хочешь загладить вину перед этим ребенком.

- Мне плевать на то, что думают окружающие люди и полиция, главное – я точно знаю, что я ни в чем не виноват.

- Но твоя репутация в обществе, Лео…

- Моя личная репутация и репутация моего фамильного клана эффективно нарабатывалась в этом городе годами, поэтому вряд ли ее смогут подкосить сплетни некоторых личностей. Пока я остаюсь значимым человеком для Кальви, и я не позволю распространяться клевете обо мне. Решено – на этой неделе мы все вместе едем забирать Флорана из этого логова.

Глава 10

Флоран в приюте по-прежнему не произносил ни единого слова, он значительно исхудал, казался окружающим глухонемым и недееспособным мальчиком. Этим он еще больше раздражал и раззадоривал мадам Бьевю и других старух.

Когда он вел себя достаточно прилично и когда у мадам Бьевю было хорошее настроение, он спал в большой комнате вместе со всеми. Нельзя сказать, что постель его являлась удобным спальным местом, тем более для него как для истинного дворянина. Даже во сне Флоран чуял неприятный запах, исходивший от простыни и напоминавший затхлость, хотя внешне весь постельный набор был чистым и лишь в некоторых местах дырявым.

Он никак не мог найти себе в стенах данного заведения интересного и увлекательного занятия. Несмотря на то, что приют позиционировал себя как учреждение именно для детей, тем не менее, в нем не существовало ни одной игрушки. Поэтому дети часто создавали их себе сами из подручных предметов. Кто-то вырывал кусочки материи из одежды, кто-то воплощал свои детские мечты с помощью еды, которую подавали в столовой, а другие срывали лепестки с живых цветов – единственных существ, которые, возможно, не были столь бессердечны – и своими собственными руками создавали волшебных бабочек. Несомненно, после этого все дети получали нагоняй от так называемых воспитательниц, но зато у них под подушками хранились сделанные ими игрушки.

У Флорана, к сожалению или, напротив, к счастью, не было друзей в приюте. Даже окружавшие его сверстники косо смотрели на него, удивляясь его бунтарскому характеру, который проявлялся даже сквозь его молчание.

Летние деньки разгорались с новой силой, солнце нещадно палило своими лучами землю, но за все время Флоран не появился на улице ни разу. А когда он попытался открыть окно, чтобы впустить тепло в серое полутемное и днем, и ночью помещение, то получил звучный подзатыльник от самой мадам Бьевю.

Мальчик, хоть и был психологически подавлен смертью двух родителей, все понимал. Он осознавал, что сие учреждение является не чем иным, как приговором для маленьких детей, которые нещадно уничтожались такими жестокими женщинами, как и глава этого приюта. Отсюда не существовало дороги домой, это и был дом, наполненный адскими муками. Сюда попадали дети, которые были брошены теми людьми, которые когда-то задумали их зачать – родителями назвать их не поворачивается язык. Приют ждал всех тех ребят, которые были сломлены морально, такие мальчики и девочки являлись для заведующей вишенкой на торте – именно с ними она могла разгуляться в плане издевок, беспощадности и самоутверждения. Был ли шанс для детей выбраться отсюда и начать новую жизнь, обратить свою душу к Господу, стать здоровым и нормальным человеком? К сожалению, такие случаи являлись крайне редкими, и ребят, которые покидали учреждение, впору было называть настоящими счастливчиками.

Несмотря на свой детский возраст, Флоран не ждал чуда, уже подсознательно приготовившись к мукам и войне с местными вонючими старухами. Откуда ж ему было знать, что в эти самые дни семья мсье Клемана всерьез обсуждает возможность его усыновления? Он-то и видел Леонардо в городе всего лишь несколько раз, а с его семьей и подавно не был знаком.

Первый акт войны мальчика с воспитательницами, или, если даже смотреть точней, с надзирательницами прошел в столовой, в разгар дня, когда все дети обедали очень скудной и пресной пищей, которую приносили толстые и морщинистые, словно жабы, поварихи. Удивительно, но Флоран решил ужалить не кого-нибудь, а сразу заведующую – мадам Бьевю.

В обеденной комнате находилось довольно много столиков, так что практически половина из них пустовала. Несмотря на то, что приют для некоторых детишек становился местом закадычной, как казалось на первый взгляд, дружбы, тем не менее, ребята обедали вразброд, не придавая особого значения, кто с кем сидит. Это было хмурое и угрюмое помещение, в общем, не слишком сильно отличавшееся от других комнат в данном учреждении. Посетителю, конечно, сразу при входе бросалось в глаза наличие достаточного количества широких окон, которые, как назло, сталкивались с ветвями громадных деревьев, росших во дворе. В результате солнечные лучи даже при всем своем желании не могли пробиться сквозь слой зеленой листвы в столовую. Мадам Бьевю, а вместе с ней и все остальные сновавшие по приюту женщины экономили даже на свечах, поэтому ребятам приходилось есть в полутьме. Этим-то обстоятельством однажды и воспользовался Флоран.

По своему обыкновению, мадам Бьевю наливала себе крепкого чаю, добавляла сахар, тщательно размешивала его и с упоением пила получившийся напиток, присев на стул, с которого можно было охватить взглядом всю залу. За стеной, в смежной комнате в это время кипела работа у поваров, она же восседала на своем постоянном месте с таким надменным видом, словно во Францию вдруг вернулась монархия, и именно она являлась представительницей королевской семьи. Мадам Бьевю не стеснялась грубым тоном раздавать налево и направо замечания, хотя внешне, казалось бы, дети вели себя очень даже сносно и не баловались.

В тот самый день Флоран специально сел у одного из окон и спокойно принялся за поедание каши. На самом деле, это было всего лишь подобие каши, потому как многоуважаемые повара в который раз проявили свой непрофессионализм, просто смешав крупу и воду и сильно переварив данную смесь. У каши отсутствовал всякий вкус, должно быть, она была предназначена для того, чтобы набивать ей желудок и жить дальше, до следующего приема пищи. К великому счастью мальчика, на каждом столе находилась солонка, и все без исключения ребята ею пользовались, потому как есть эту гадость без соли было занятием невыносимым.

Одолев три четверти всей тарелки, Флоран вдруг посмотрел в окно и начал, показывая в пустоту указательным пальцем, громко мычать. Он еще до сих пор не разговаривал просто потому, что не хотел этого делать. Это не была болезнь физиологического характера, она имела душевную природу, между тем, уже многие в стенах заведения слышали от мальчика некоторые реплики, междометия и слова, так что, судя по всему, положение его в плане здоровья духа и тела не выглядело безнадежным.

Некоторые дети не придали никакого значения звукам, которые издавал Флоран, а вот мадам Бьевю встрепенулась, вскочила со своего места:

- Что там? Что ты видишь?

Мальчик тем временем по-настоящему вливался в роль потрясающего актера: он выпучил якобы от неимоверного страха глаза, каким-то чудом даже смог побледнеть и по-прежнему показывал рукой в окно, настоятельно, без слов требуя проверить, все ли в порядке там, снаружи.

Мадам не могла не поверить в эту игру – уж слишком реальным выглядел ужас, изображавшийся на лице ребенка. Она выбежала через несколько коридоров на улицу, решив оббежать все здание кругом в надежде и в одновременном страхе найти что-то, что так испугало Флорана.

Мальчик не медлил ни минуты – он моментально схватил солонку, подбежал к ее стакану с чаем, оставшимся в одиночестве на столе и содержавшим в себе уже чуть больше половины напитка, и обильно насыпал в него мелкой соли, а затем ни в чем не бывало вернулся на свое прежнее место. Все дети видели этот акт сумасшествия и небывалой смелости, многие так и остались сидеть с открытыми и набитыми ртами к приходу мадам Бьевю.

Час расплаты для нее был близок.

Но, в первую очередь, она подошла к Флорану, дернула его за ухо и назвала глупым ослом, и только потом с пугающей безумной улыбкой подошла к стулу, на котором ранее располагалась, с шумом на него уселась и взяла в руки стакан.

Все ребята синхронно, словно по команде, повернули к ней головы, смотрел на нее как вкопанный и Флоран, который в буквальном смысле потирал руки и от волнения, и от удовольствия от предстоявшей забавы.

- Чего уставились, бездари? – громогласно воскликнула мадам Бьевю и сделала мощный глоток чаю, если так можно было назвать ту бурду, находившуюся в сосуде.

Не представляется возможным даже всеми существующими словами описать полностью ее ощущения, слепленные из отвращения, ярости, кипения и тошноты. Ее несколько раз передернуло, лицо мадам позеленело, нос сморщился, превратившись в длинную сосульку. Она высунула язык, изобразив такую гримасу, что все ребята волей-неволей начали безудержно хохотать, не в силах остановиться. Ничего и никого не стесняясь, мадам Бьевю начала в разные стороны плеваться. Конечно, ей не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто довел ее до такого конфуза и позора, причем перед всеми обитателями сего приюта. Но, увы, без свидетельств маленьких очевидцев доказать это было невозможно, а мадам перед большой группой ребят хотела показать, что все ее решения носили всегда справедливый характер.

Окончательно перестав брызгать слюной, издавать вопящие и хрюкающие звуки, заведующая, наконец, встала и грозно посмотрела на всех тех, кто находился в столовой. В этот момент, наверное, вряд ли можно было считать этих ребят везунчиками, от взгляда мадам даже взрослый человек мог бы свалиться под стол от опасений за свое будущее.

- Я даю вам всем шанс самим рассказать, кто это сделал! Укажите на него пальцем, и вы будете помилованы, будет наказан лишь тот, кто сотворил сию пакость! – зычно отчеканила она.

Разумеется, детишки в испуге сидели, не в силах вымолвить ни слова, они боялись предавать своего товарища по несчастью, но еще больше опасались они попасть в немилость к мадам Бьевю.

- Итак? – грозно повторила она.

И тут Флоран решительно встал со стула и громко воскликнул:

- Я!

Все опешили от того, что мальчик вдруг произнес хоть какое-то слово, причем так ясно, радостно и звучно, как будто он признавался не в пакости, а в положительном деянии. Мигом в глазах всех ребят Флоран вырос благодаря этому красивому и благородному жесту по отношению к остальным. Не ожидала данного признания и мадам Бьевю, которая, хоть и понимала, кто это сделал, уже задумала поиздеваться над всеми без исключения, но Флоран отменил эту возможность. Он стоял перед столиком, за которым ранее сидел в одиночестве, такой маленький, худой, с втянутыми щеками и едва алеющими губами, с растрепанной черной шевелюрой, но при этом в его темных глазах не было ни намека на страх. Мальчик понимал, что сегодня за эту проделку придет неминуемое наказание, но дороже для него был тот позор мадам Бьевю, который явился всем в обеденной комнате.

Действительно, бедный Флоран был чуть позднее жестоко наказан. Помимо того, что его с удовольствием побили розгами, он еще и был отправлен спать на свое уже привычное место – в чулан со спертым воздухом, пылью и паутиной.

Однако на этом запал воевать именно с мадам Бьевю у ребенка не исчез. Да, у нее имелась власть над всеми в этом оставленном Богом приюте, ее сверкавший взгляд отпугивал от нее всех, даже старух-надзирательниц, но у Флорана был настоящий мальчишеский задор и отличная сообразительность. Мадам его по-прежнему явно недооценивала, как и его способности мстить.

Через день после вышеописанного события Флоран задумал еще одну провокацию. Следующей ночью, когда все ребятишки мирно спали под таинственным светом луны и мигавших звезд, то появлявшихся, то исчезавших в окне из-за раскачиваемых ветром ветвей деревьев, мальчик тихо встал и ползком начал сновать между кроватей. Останавливаясь около каждой из них, он внимательно рассматривал ботинки, оставленные каждым ребенком перед сном. Флоран искал шнурки, причем делал это настолько тихо, что даже мышь по сравнению с ним была бы, наверное, слишком шумной.

К его необычайной, но негромкой радости, у него все получилось – у одного мальчика имелись ботинки со шнурками, которые Флоран мигом вынул, пообещав про себя их через некоторое время вернуть.

Флоран прекрасно знал, что по своему обыкновению утром мадам Бьевю заходила в комнату и начинала будить всех ребят своими зычными возгласами. Этим обстоятельством и пожелал воспользоваться этот смекалистый ребенок, который был не по годам умен.

В спальной общей комнате две створки двери были всегда открыты, даже поздней ночью. В приюте, возможно, опасались подсознательно, что ребятишки задумают и совершат побег, хотя внешне старухи и мадам считали всех обитателей болванами и неучами. Внизу каждой створки двери торчали на удалении друг от друга по два гвоздя, которые цеплялись за дощатый пол и не позволяли детям даже при всем их желании закрыть комнату. Это было сделано довольно хитро и пресекало побуждения детей побыть в одиночестве, отдохнуть от надзирательниц. Однако эти самые гвоздики также входили в планы Флорана.

Не медля ни секунды, мальчик на корточках полез к дверям. Это казалось очень опасным занятием, ведь перед ним был открытый коридор, по которому невзначай могли пройти те люди, появление которых в этот миг было крайне нежелательным.

Один шнурок он привязал с двух сторон к гвоздикам, таким образом, загородив проход. Правда, этот шнурок висел достаточно высоко, по сути, немного выше щиколотки мадам Бьевю, и его практически невозможно было не заметить. А вот второй Флоран зафиксировал так, что он, казалось, даже касался пола, причем висел на расстоянии примерно двух шагов от первого шнурка.

После всех этих приготовлений мальчик спокойно лег спать дальше, с нетерпением ожидая веселого утра. Он даже заснул с хитрой лисьей улыбкой на своем милом маленьком личике.

Все ребята вынуждены были спозаранку проснуться вовсе не из-за ласковых солнечных лучей, а из-за резкого грохота и беспрестанных ругательств, смешанных с дикими воплями. Протерев глаза от глубокого сна, они увидели мадам Бьевю, лежавшую на полу лицом вниз и издававшую массу различных явно недобрых звуков, и вновь прыснули от смеха. Ну когда еще им бы представился шанс вовсю посмеяться над женщиной, которая к ним ко всем относилась с таким бессердечием?

А произошло, в общем-то, следующее. Как и обычно, мадам Бьевю, встав со своей постели ни свет ни заря, твердым шагом пошла в комнату к ребятам, чтобы их разбудить. Так, должно быть, она ежедневно вырабатывала в своем коллективе дисциплину, втайне насмехаясь над сонными и помятыми лицами детишек.

Вдруг на своем пути она ногой почувствовала маленькую, но очень хитрую преграду в виде растянутого поперек ее пути шнурка. Она ехидно улыбнулась и даже облизнула губы от удовольствия и мысли, что она якобы раскусила очередную мерзкую уловку. Еще более решительно она направилась к детям с мыслью о жестокой расправе, но не тут-то было.

На втором никому не заметном шнурке ее ноги заплелись, и мадам молниеносно, всем своим весом рухнула оземь, попутно произнеся несколько нелицеприятных выражений. Вследствие этого падения мадам Бьевю разбила себе нос и сильно ушибла колено, но, на ее радость, в приюте среди старух находилась и та, которая занималась врачебным делом.

Ее гневу и ярости не было предела, она ругалась, грозила ребятам кулаками, ее лицо исказилось, мадам дышала, словно буйвол, так, что ее ноздри в буквальном смысле раздувались.

- Я никогда вам этого не прощу, маленькие упыри, вы слышите? – восклицала она под еле сдерживаемый смех ребят и под успокоительные речи воспитательниц, прибежавших на ее вой. – Вас ждет ад, я вам обещаю это.

К необыкновенному восторгу многих маленьких обитателей сего учреждения, нос мадам Бьевю был бесповоротно искривлен, правда, теперь ее лицо казалось еще более неприятным и отталкивающим.

Под игривый детский переливавшийся по всему приюту смех надзирательницы увели мадам Бьевю, чтобы обмотать ей ушибленное колено и что-то решить со страшным кривым носом.

Когда все стихли, Флоран молча встал, подошел к дверям и отвязал шнурки, а затем вручил их тому ребенку, у которого он их одолжил, не спрашивая разрешения. Но тому мальчику было абсолютно все равно – он в восхищении смотрел на Флорана, поражаясь его находчивости, храбрости и сноровке.

- Эй, как тебя зовут? – окликнул он его. – Я Фабьен.

После этих слов маленький Фабьен, к которому вернулись его шнурки, подал Флорану руку. Но тот с грустью опустил глаза, ничего не отвечая на вопрос, однако сухую ладошку мальчика все же пожал.

- Ты ведь не болен, правда? Больной мальчик не смог бы так наказать мадам Бьевю.

Флоран тоскливо посмотрел в его светлое лицо, наполненное рыжими пятнами.

- Что-то случилось, друг? Расскажи мне, - назойливо, но ласково продолжал звать его Фабьен.

Флоран утвердительно кивнул, и в этот же миг глаза его наполнились едва заметными слезами, которые медленными полосками потекли по щекам. Он не всхлипывал, лишь только изредка вытирал рукавом нос.

- Тебе трудно говорить… Я знаю. Но ведь молчать еще сложнее, - по-взрослому начинал рассуждать Фабьен.

Но в ответ на эти слова Флоран развернулся и убежал по коридору.

От необузданного, граничившего с безумием гнева мадам Бьевю детишек спас нежданный визит одной семьи, которая долго, по всему Аяччо искала данный приют и, наконец, обнаружила его на окраине шумного, раскинувшегося на большой территории города. Конечно же, это был Леонардо Клеман вместе со своей женой и дочерью. Лоиз суетилась, бегала около ограды, которой было окружено это учреждение, а Лео в душевном смятении искал дверь, через которую он мог бы попасть внутрь и увидеть Флорана. Честно говоря, он сам до последнего сомневался в своем решении, поскольку не хотел причинять малышу лишнюю боль, но при этом убеждал себя, что его семья сможет ему дать абсолютно все, что ребенок пожелает.

Это был очень серьезный, важный и, может быть, изменявший все мировоззрение мсье Клемана шаг в его жизни. Он прекрасно понимал, что поворота и отступления назад не будет, ведь иначе он станет человеком, который сам себя окутал позором до конца своих дней, а, возможно, народ будет припоминать сей поступок и его внукам и правнукам.

Чем руководствовался мсье Клеман, когда решил сделать такой широкий и благородный жест в сторону Флорана? Ведь мальчик являлся потомком другого фамильного клана, но при усыновлении Леонардо непременно желал того, чтобы ребенок взял его фамилию и стал именно его наследником.

Леонардо Клеман отнюдь не был безгрешной личностью, которая жила по заповедям Господним. Лео привык к богатой денежной жизни, хоть и сам этого не слишком замечал. Тем не менее, он с беспрекословным уважением относился и к низшим по статусу людям. У него была бурная молодость, когда он ни о чем не задумывался, а просто путешествовал, заигрывал с молоденькими девушками, угощал себя и всех окружающих различными заморскими яствами. Но при этом необходимо подметить уникальную черту мсье Клемана – он казался невероятно спокойным и терпеливым. Люди, которые хорошо знали его натуру, наверное, думали, что он сможет вытерпеть все, поэтому для него не существовало преград.

Его смугловатое от корсиканского солнца лицо скрывало массу тайн, которые не подлежали разгадке. Из-за этого даже в своем зрелом возрасте мсье Клеман был чертовски привлекателен, но он не придавал этому серьезного значения. Казалось, его внутренний мир, его душа находилась в настоящей гармонии с внешностью, и нельзя было не воздать почести небесам за рождение такой целостной личности.

Многие женщины привыкли видеть в своих мужчинах вспыльчивость, ярость и беспрестанный гнев, который наводил на них страх, заставлял их проникнуться уважением и гордостью за то, что они существуют рядом с таким тираном. Нет, мсье Клеман не являлся таковым. Его спокойный характер, задумчивость и заманчивый, полный гипноза взгляд позволяли находящимся рядом родным и близким всю жизнь разгадывать его и так, возможно, и не прийти к ответу на вопрос – а что же представляет из себя Леонардо Клеман?

В минуты горести и отчаяния он сжимал губы и таил в себе холод и покой, в часы радости и восторга Лео необыкновенно красиво улыбался, его голос становился нежным, а речь – более медленной, он, словно удав, обволакивал человека своим обаянием, но при этом не имел привычки сладко и не по делу льстить.

Увидев тогда, в тот страшный для Кальви день одинокого мальчика, который спрятал лицо, чтобы не видеть умерших родителей, чтобы не отпускать их преждевременно в своем сердце к небесным вратам, Леонардо, может быть, впервые за долгие годы почувствовал дикую горечь в душе. Так, может быть, это было раскаянием за поступок, который совершил ранее мсье Клеман и о котором так никто пока и не знал? Так или иначе, решение полиции по делу об убийстве еще не было принято, и, только основываясь на их расследованиях, можно было говорить о чем-то существенном. Пока же мысли и пересуды народа Кальви являлись не чем иным, как клеветой, предположениями, взятыми неизвестно откуда.

Принятие в семью не родного по крови, традициям и привычкам ребенка являлось событием важным и ответственным для всех ее членов. Оно таило в себе и определенные опасности, связанные, прежде всего, с адаптацией малыша, который уже, однако, находился в таком возрасте, в котором дети все понимают, видят и слышат. Но мсье Клеман успокаивал себя тем фактом, что беззащитного мальчика нельзя было оставлять в приюте. Здесь не существовало ласки, заботы и тепла, здесь не было будущего, детские души ломались, уничтожались и приходили в негодность. Поэтому, по предположениям Лео, нельзя было промедлить с усыновлением Флорана, который наверняка не ожидал, что за ним кто-то придет.

Как хорошо, что Леонардо не мог стать невидимым и побыть хотя бы один день внутри этого массивного здания! Его сердце облилось бы кровью, а темные глаза наполнились бы горькими слезами. Флоран жил здесь не так много времени, но, вероятно, для него это казалось неизбежной вечностью, вечностью, которая убивает, заставляет детей привыкнуть к суровым реалиям.

Навстречу незваным гостям, которые никак не могли освоиться в чужом городе и явно стеснялись зайти внутрь, поскольку ни разу не были в подобного рода учреждениях, вышла одна пожилая мадам с короткой стрижкой и с многочисленными бородавками на лице и шее. Несмотря на то, что на дворе стояло лето и даже дыхание ветра казалось горячим, мадам была одета очень тепло. Глава приюта, скорее всего, не решилась выходить первой из-за своего разбитого носа, дабы не спугнуть людей.

- Здравствуйте! – проскрежетала одна из надзирательниц. – Чем могу быть полезна Вам?

- Добрый день, мадам, - тихо произнес Леонардо Клеман и слегка поклонился. – С кем я могу поговорить по вопросам усыновления ребенка?

- Я Вас провожу, ступайте все за мной. Девочка, я надеюсь, тоже с Вами? - спросила она, взглянув на Лоиз, стоявшую немного поодаль от своих родителей.

- Разумеется. Лоиз, пойдем, - подозвала к себе дочь Мари.

Они прошли по тропинке вперед, вокруг них шумели листвой многочисленные деревья, будто шушукаясь о никому не знакомых в этом приюте людях. Во дворе здания уже не было так солнечно, как снаружи, у ограды; на любого человека это сразу оказывало и психологическое воздействие, он мог представить себе, что направляется в какой-то древний замок, наполненный призраками.

Ожидание в холле длилось довольно долго – по-видимому, мадам Бьевю не слишком спешила к гостям. Наконец, из темноты появилась она, с аккуратно уложенными седыми волосами, хитрой и выдавленной улыбкой на устах и забинтованным носом.

- Здравствуйте, - проговорила она, обведя всех присутствовавших взглядом. – Извините за долгое ожидание, в наших краях гости – это довольно редкое явление.

- Добрый день, мадам, мы ничего не имеем против, мы готовы подождать, - горячо поприветствовал ее мсье Клеман. – Разрешите представиться, меня зовут Леонардо Клеман, а это моя семья.

- Очень, очень красивая у Вас семья, мсье. Меня можете называть просто мадам Бьевю. Так что Вас привело сюда?

- Понимаете, мадам, мы приехали, чтобы забрать к себе ребенка. Я надеюсь, Вы это позволите сделать?

- Без сомнения, мсье, только имейте в виду, что сие учреждение не содержит в себе детей умных, воспитанных и адекватных. А глядя на Ваше окружение, - в этот момент мадам Бьевю ехидно улыбнулась в сторону Лоиз, - Вы вряд ли будете заинтересованы именно в наших услугах.

- Нет, мадам Бьевю, я прекрасно понимал, куда направлялся. Я хочу усыновить ребенка только здесь.

- Что ж, похвальная напористость, которая все-таки в итоге может привести Вас к глупости, - пробормотала мадам. – На предварительном этапе я могу Вам сделать одолжение и показать всех мальчиков и девочек, а Вы из них выберете подходящего себе ребенка.

Мадам Бьевю произнесла это так, как будто распоряжалась вовсе не детьми, а каким-то товаром, отчего мсье Клеман сразу почувствовал глубочайшее недоверие к женщине.

- Мадам Бьевю, посмею сказать Вам, что мы уже выбрали себе будущего сына.

- Даже так? – удивилась женщина. – А откуда Вы можете наверняка знать, что он находится здесь, у меня? Сюда попадают дети, у которых не осталось родных или от которых все отказались.

- Я это знаю точно, мадам, об ином ребенке не может быть и речи.

- И как зовут этого мальчика?

- Его зовут Флоран, он к Вам попал не так давно. Его привезли из Кальви, города на севере Корсики. Мы, надо сказать, приехали оттуда же.

Услышав это имя, мадам Бьевю исказила свое лицо и даже немного отпрянула от гостей. Весь разговор собеседники вели стоя, но тут уж мадам Бьевю не могла не присесть, она вновь наполнялась гневом и яростью.

- Что с Вами, мадам? – обеспокоенно поинтересовался мсье Клеман. – Вам плохо? Может быть, воды?

- Нет, нет! – замахала руками женщина, переводя дух.

- Так вот, - продолжал тогда Леонардо, - мы хотим забрать Флорана навсегда, присвоить ему нашу фамилию и сделать его полноправным членом семьи.

- Как помнится мне, этого Флорана привезли жандармы, - задумчиво произнесла мадам. – Они в нашей беседе подчеркнули, что у него нет никаких родных, именно поэтому он сейчас находится здесь. Позвольте спросить, кем Вы приходитесь ему, многоуважаемый мсье Клеман?

- Мы не связаны с ним кровными узами, но у меня существует великое желание, чтобы он жил в нашей семье.

- Почему Вы с такой уверенностью думаете, что это возможно?

Леонардо замешкался с ответом.

- Потому что мы сможем дать этому ребенку все, в чем он будет нуждаться.

- А Ваша жизнь? Вы готовы ей пожертвовать ради него? Скажу Вам честно, он отнюдь не кажется таким милым мальчиком. Он несет настоящее зло, - последнюю фразу мадам Бьевю произнесла многозначительно и почти шепотом.

- Честно говоря, мне уже все равно. Мы проделали такой сложный путь не для того, чтобы вернуться домой ни с чем. Вы знаете, мадам, я никогда не думал, что моя жизнь преподнесет мне такой сюрприз, что я буду находиться в детском приюте и просить, настоятельно просить о разрешении на усыновление. Ранее для меня это казалось дичайшим недоразумением, но сейчас… Сейчас я понимаю, что я жестоко ошибался. Ребенок не должен находиться здесь, несмотря на мое к Вам уважение.

- Мсье Клеман, я должна Вам открыть тайну, - мадам Бьевю в этот момент приложила ко рту ладонь и начала произносить слова еле слышно, но при этом весьма отчетливо. – Он психически больной, мне кажется, он неизлечим.

- Это враки! – воскликнул Леонардо. – Пустая ложь. Конечно, в этих стенах он неизлечим…

- Минуточку, - грозно перебила его мадам Бьевю. – Имейте границы в своих речах, мсье! Для меня как для руководителя сего учреждения очень обидно слышать такие высказывания, которые выступают практически прямыми обвинениями в мой адрес.

- Нет, что Вы, - промолвил Лео. – О Вас я не сказал сейчас ни слова. Я имел в виду, что ребенку нужна семья. В нужной среде он сможет поправить свое душевное здоровье, я в этом чрезвычайно уверен. Если бы Вы знали, мадам, в какой ситуации оказался в одну минуту этот мальчик.

- Мы все рано или поздно попадаем в крайне нежелательные для нас передряги, но не все же теряют от этого голову. Ладно, так уж и быть, я вижу, что у Вас великолепная семья, которая может стать для него опорой и оплотом. Хотя я бы на Вашем месте, мсье, так не рисковала. Ну что Вам мешает завести с супругой второго ребенка?

- Ничего, - переглянулся мсье Клеман с Мари, - и именно поэтому мы здесь. В качестве своего второго ребенка мы хотим видеть Флорана.

- Я не буду больше Вас переубеждать, мсье Клеман. С Вашего позволения, сейчас я позову этого негодника, который уже успел натворить у нас дел.

- Да, будьте добры, мадам.

- После этого нам останется оформить необходимые бумаги, и Вы можете его забрать. Здесь хоть станет спокойней.

С этими словами мадам Бьевю, кряхтя, встала и удалилась из комнаты ожидания, в которой и произошла вся эта беседа. Волнительная и долгожданная встреча мсье Клемана и его будущего сына должна была вот-вот состояться.

Глава 11

Леонардо Клеман не боялся новой неизбежной волны сплетен и клеветы. Никто достоверно не знал, из-за кого маленький мальчик, будущий наследник фамильного клана и хозяин огромного дома, похожего на британский замок, понес такие жизненные потери в один миг. В любом случае, по мнению народа Кальви, этот человек должен был быть найден, чтобы над ним свершилось грандиозное наказание.

Обвинять напрямую пока было некого, хотя и доводы жандармерии были явно не в пользу Леонардо. Однако то же самое можно было сказать и о Корентене, о котором читатель уже, наверное, немного подзабыл.

У обоих подозреваемых жизнь после смерти Люка и Сандрин Сету обрела совершенно новый вид. Корентен теперь пользовался уважением в своих кругах, среди нищих рыбаков, он стал больше времени уделять семье, пошла постепенно вверх и его прибыль, что еще раз свидетельствует о том, что безденежье – это следствие лени и нежелания человека работать на благо своих детей.

Леонардо Клеман, напротив, практически забросил все свои насущные дела, в том числе и строительство прибрежного домика в гавани, где он так мечтал пить с утра бодрящий чай и беседовать с заморскими торговцами. Его и так большие доходы, очевидно, уже давно бы многократно выросли, тем более что сейчас он один являлся тем самым человеком в Кальви, от которого зависело обеспечение города-порта жизненно важными материальными вещами, но ему как будто было не до этого.

Неизвестно, сколько контрактов и франков потерял мсье Клеман, но зато он был в шаге от пополнения своей семьи. Эти дни он жил в бесконечной и беспощадной суете, думая лишь о Флоране, о его нелегкой участи и о небесной несправедливости; лицо его, как всегда, скрывало массу загадок, он мог часами смотреть в одну и ту же точку, словно что-то тревожило его. В народных массах мсье Клеман уже укоренился в роли страшного убийцы, соответственно, это значительно подкосило его деловую репутацию, несмотря на его веру в обратное.

Многие в Кальви теперь жили в страхе за свое недалекое будущее, некоторые же личности, наоборот, пребывали в гордости от того, что и их маленький городок затронула клановая война.

Однако признаний мсье Клемана не существовало, как и прямых фактов, которые свидетельствовали бы о его вине, но вот косвенных обстоятельств, которые говорили о том, что Леонардо причастен к преступлению, было полно.

Лео, находясь в Аяччо, совсем не думал о сгущавшихся над его головой тучах. Он не понимал или не хотел уяснить, что дело очень серьезное и что полиция не будет его всячески защищать. Йоан Тюрпен, глава жандармерии, не признавал никаких авторитетов в городе, более того, его немного оскорбили грубоватые высказывания от мсье Клемана в адрес полиции, которые подвели черту под их первой встречей. К сожалению для Леонардо, вряд ли стоило на деле рассчитывать на то, что она окажется и последней.

Держал ли он в себе страх перед будущим, в котором с его стороны уже нельзя было ничего изменить? Нет, его сердце колотилось не из-за борьбы с людьми, наделенными властью бороться с преступностью и беззаконием, не из-за необходимости доказательств своей невиновности, а в преддверии того, что он, наконец, увидит Флорана.

Как должен был встретить его мальчик, душа которого уже порядком была потрепана? Разумеется, он не выбежал с распростертыми объятиями, не сказал ни слова и даже не посмотрел ни на кого из окружающих. Знакомство с Мари и Лоиз получилось абсолютно сухим, а не страстным и горячим. Но что они могли еще ожидать от ребенка, который совсем недавно потерял отца и мать?

Мадам Бьевю голосом, в котором отсутствовали всякие эмоции, сообщила мальчику, что его ожидает новая семья и что именно сейчас необходимо его мнение насчет всего этого. Флоран, сморщившись, слушал мадам, было ясно видно, что ему противна она, ее выходки, ее речь и манера говорить. Конечно, на вопрос о том, желает ли он покинуть сей приют, он ответил легким кивком головы, тем не менее, внешне невозможно было распознать достоверно, пребывает ли ребенок в восторге или, наоборот, еще больше опечален.

После согласия трех сторон оставалось только поставить подписи на некоторых бумагах, их число не было велико. Флоран за все это время вновь не проронил ни слова.

- Вы желаете оформить ребенку свою фамилию? – спросила скептически мадам Бьевю.

- Да, хотелось бы, - с придыханием, тихо промолвил Леонардо. – Малыш, я надеюсь, ты ведь не возражаешь стать полноправной частью нашей семьи?

Флоран исподлобья посмотрел на господина и слегка затрясся, вспомнив его голос, его медленные спокойные шаги по дому, где в то время лежали бездыханные тела Люка и Сандрин. Казалось, он хотел закричать, громко заплакать, но он отвернулся, его колени подогнулись, и он шмякнулся на пол, закрыв лицо руками, как в тот страшный день, когда небесная милость обошла стороной этого бедного мальчика.

Лео хотел было подбежать к нему и поднять ребенка на руки, но вместо него к Флорану уверенной походкой подошла мадам Бьевю.

- Этот… Этот мальчик опять что-то задумал, - громко сопя своим искривленным ужасным носом, произнесла мадам, попутно удержавшись от ругательств. – Давайте я надеру ему уши, мсье.

- Нет! – воскликнул Леонардо. – Не смейте к нему прикасаться. Теперь он – моя семья. Мы уезжаем отсюда!

Мадам Бьевю оторопело и одновременно гневно посмотрела на мсье Клемана, который лишил ее удовольствия напоследок напакостить Флорану, доказать ему свое превосходство. Семья, состоявшая теперь уже из четырех человек, получив все необходимые документы на руки, медленно вышла во двор, навсегда покинув это мрачное учреждение, однако едва ли расставшись с ним в своих мыслях.

Теперь мсье Клеман имел настоящего наследника, не связанного, в общем-то, с ним кровными узами. Тем не менее, Леонардо в своей душе решил во что бы то ни стало сделать жизнь этого казавшегося диким и нелюдимым мальчика счастливой и красивой, полной радостей, улыбок и стабильного спокойствия. Однако вряд ли сам мсье Клеман ожидал, что сразу же по приезду в Кальви спокойствия будет лишен он сам, причем на довольно продолжительный срок.

Жандармерия во время отсутствия Леонардо сумела допросить еще раз Корентена. Йоан Тюрпен, разумеется, вновь цивилизованно, в своем стиле давил на подозреваемого, но в ходе их уже второй беседы новых обстоятельств дела раскрыть не удалось. Корентен никоим образом не признавал свою вину, при этом соглашаясь с тем утверждением, что он, действительно, был крайне зол и обижен на Люка Сету. Являлось ли это поводом для убийства его и его жены? Их публичной ссоры и незаконченной дуэли для следствия было недостаточно, чтобы твердо сказать, что этот рыбак – монстр, оставивший ребенка сиротой.

В головы Йоана Тюрпена и Клода Сальмона уже постепенно начала закрадываться мысль о том, что, возможно, преступника нет в кругу подозреваемых. Убийство могло совершить любое третье лицо, которое знало, где располагается дом мсье Сету, то есть практически каждый человек в городке. Клод Сальмон предложил даже крамольную мысль о том, что и кузен Пьер мог совершить сие преступление. Косвенно мотив у него также имелся – узнав у Корентена все подробности поединка, полицейские поняли, что дуэль была настоящей авантюрой. У рыбака существовали явные предположения о том, что Люка использовал свой личный пистолет, что являлось грубым нарушением негласного и неофициального дуэльного закона. Не был поединок честным и по статусу двух его участников. Таким образом, всех лиц, принимавших непосредственное участие в дуэли, в том числе и секундантов, власти Франции могли в теории привлечь к ответственности.

Мсье Тюрпену удалось встретиться в городе и пообщаться с Пьером, открыто не обвиняя его ни в чем, дабы не спугнуть. После не слишком продуктивного разговора глава местной полиции еще больше укрепился во мнении, что дело слишком закручено и запутано. Но строить козни против кузена Люка не хватало смелости даже у него, ведь он никак не мог поверить и убедить себя в возможности такой кровавой расправы со стороны родственника, который, впрочем, хоть и являлся таковым, но не слишком озаботился судьбой своего маленького племянника и даже не поинтересовался у Тюрпена, где он сейчас находится и что с ним вообще случилось.

После всего этого Йоану Тюрпену просто необходимы были повторные показания Леонардо Клемана. Однако высланный за ним мсье Сальмон, придя, сообщил новость, которая явно дискредитировала главу клана в глазах полиции – в его цветущем уютном доме не было ни души. Разумеется, у Йоана Тюрпена сразу появились опасения и подозрения, что больше мсье Клемана в Кальви они не увидят. Между тем, мсье Тюрпен предупредил Леонардо о невозможности выезда за пределы города до завершения расследования. Этот авантюрный и по-глупому смелый поступок Лео не мог не озадачить полицейских. Конечно, сие действие намекало на страх мсье Клемана быть арестованным, а, значит, ему было что скрывать.

К счастью для него же, Леонардо со своей семьей не задержался в Аяччо и благополучно и довольно быстро добрался назад, домой. Конечно, он и не смел предполагать, какие события, между тем, разворачивались в Кальви. Жандармерия теперь на сто процентов была уверена в его вине или, по крайней мере, причастности к преступлению. Эти думы постоянно подпитывались и народным мнением, его недовольством существовавшей несправедливостью.

Так, как граждане города презирали Люка, так теперь и ненавидели они Леонардо Клемана, который стал для них синонимом мерзкой кровожадности и вопиющей жестокости. Однако впереди их ждало еще большее негодование, ведь весть о таком удивительном и нежданном пополнении семьи Лео могла просто-напросто взорвать народные массы.

И, действительно, люди слишком предсказуемы в своем желании обвинить ближнего. Вечный девиз «любой, только не я» властвовал над ними испокон веков. Они не были судьями, их никто не наделял правом безнаказанно обвинять без доказательства вины, но, тем не менее, они радовались и восторгались каждым удобным случаем отправить в своих мыслях кого-нибудь прямиком на эшафот. Толпы людей стояли и в буквальном смысле наслаждались зрелищем казней во все времена, они отнюдь не жалели приговоренных, оскорбляя и унижая их даже перед смертью, не давая им ни шанса искупить свою вину. Для кучки безумного народа палач всегда являлся героем, а решение свыше – недостаточно суровым. Они бессердечно орали, смеялись, утопали в крови и сами же потом в ней захлебывались.

Прибытие мсье Клемана для некоторых личностей не могло остаться незамеченным. Конечно, зеваки, которые наблюдали за тем, как он вылезает из экипажа, заметили и Флорана, которого за руку вела Мари. Новость об этом сразу потекла из уст в уста, с новыми вымышленными подробностями и невероятными тайнами, которые окутывали теперь всю семью мсье Клемана.

Эти беседы дошли и до полиции, жандармы сразу же позволили себе вызвать Леонардо на серьезный разговор, который мог кончиться для него очень плохо.

Он явился в здание жандармерии на следующий день после своего приезда все в том же дорогом наряде, в вычищенных до матового блеска туфлях и со шляпой в руках, которая была снята им перед входом в помещение. Любезности со стороны Йоана Тюрпена он явно не ожидал, как и того, что глава полиции сразу же распорядится связать ему руки за спиной.

- Ну что, мсье Клеман, как я и обещал Вам, вновь мы с Вами встретились, - услышал Лео знакомый голос. Йоан Тюрпен потирал свою плешивую голову и пробовал улыбаться, правда, безудержное волнение все равно выдавало его.

- Я очень рад нашей встрече, - пробормотал мсье Клеман. – Почему было решено так обращаться со мной, позвольте спросить?

- Потому что Вы с очень большой вероятностью весьма опасный и хитрый преступник! Потому что Вы нарушаете правила, установленные мною, о невыезде за пределы Кальви. Вам ведь было сказано, что город запрещено покидать. В прошлый раз я Вас отпустил, основываясь именно на этом запрете, поскольку Вы были подозреваемым.

- Мсье, я не мог не покинуть Кальви. Мое отсутствие длилось всего два неполных дня, откуда мне было знать, что я понадоблюсь Вам именно в это время?

- Очень хорошо для Вас, что Вы вернулись. Тем не менее, в моих глазах этот факт уже не сможет вернуть определенный кредит доверия к Вам. Более того, я потребую ответить честно, без обиняков, на единственный вопрос – зачем Вы уезжали из Кальви?

- Нет проблем, мсье. Я отправился с целью усыновить Флорана, того мальчика, который остался сиротой в результате убийства.

- Ага! Значит, именно таким образом Вы решили загладить свою вину перед этой чистой маленькой душой? А кто вернет ему родителей, мсье Клеман?

- Да не совершал я никакого преступления! – закричал Леонардо, сильно встряхнув своими волосами, слипшимися то ли от жары, стоявшей в здании, то ли от нещадного беспокойства.

- Ведите себя тише, мсье, все-таки Ваш статус предполагает цивилизованное и приятное общение. Я повторю еще раз все доводы, которые направлены против Вас. Итак, Вы вместе с Люка являлись главами своих фамильных кланов, которые, в общем-то, внешне сосуществовали вполне дружелюбно, что, возможно, было как раз актом хитрости и обмана. Незадолго до смерти мсье Сету Вы любезным образом одолжили ему целых сто франков, которые он Вам так и не вернул. Далее Вас, мсье Клеман, находят мои подчиненные непосредственно на месте преступления, там весь пол был в Ваших следах. Позволю себе заметить, что обнаружили там только Вас, никто больше не осмелился даже заглянуть внутрь дома.

- Я просто хотел помочь, - прошептал Леонардо.

- Вы, невзирая на то, что являетесь подозреваемым, уезжаете вопреки всем запретам, - продолжил Йоан Тюрпен, невзначай перебив собеседника. – Ваша цель – усыновление мальчика, оставленного без родных и без их попечительства. Таким образом, Вы, мсье, получаете взамен огромный дом, ведь мальчик неминуемо наследует его, поскольку он один мог бы явиться продолжателем рода. Но Вы уничтожили и эту возможность – усыновив его, Вы фактически убрали с дороги другой клан, клан Сету, и теперь Вы один – хозяин этого города. План очень красивый, очень замысловатый, но, прошу извинить, я раскусил его, поскольку это – моя обязанность.

После всего вышесказанного Йоан Тюрпен замолчал, словно приглашая Леонардо к ответу. Но он, сгорбившись, сидел на стуле и, казалось, думал о чем-то совершенно другом.

- Мсье Клеман, Вам есть что ответить на мои обвинения? Или Вы упростите все дело, просто признавшись в содеянном преступлении?

Леонардо поднял глаза.

- Я не виноват. Доказывать вину человека – это Ваша работа. Я ничего не обязан говорить Вам, скажу лишь только, что я не имею ровным счетом никакого отношения к убийству.

- Давайте закончим этот балаган, наконец. Ваша вина практически доказана, причем она состоит не только в кровавом убийстве, но и в желании незаконным образом обогатиться за счет сиротского мальчишки. Остальное будет решать суд, который в нашем случае уже неминуем. Уведите его!

Последние слова Йоана Тюрпена были обращены к его помощникам, все это время находившимся за дверью. Они мигом вошли и удалились, сопровождая мсье Клемана в тюрьму.

Тюрьма располагалась неподалеку от жандармерии, в небольшой низине, где начинались трущобы бедняков. Когда-то, возможно, это был бастион для защиты от внешних заморских врагов - слишком уж величественно выглядела невысокая каменная башня, сохранившая на себе следы многовековой истории.

Под башенкой находились железные ворота, скрипевшие от любого порыва ветра. Вся тюрьма была слеплена из желтоватого камня, который во многих местах уже осыпался, образовав маленькие дыры. По территории она казалась совсем не большой, тем не менее, львиная часть тюрьмы располагалась под землей. Это были своего рода темницы, куда не проникал свет, где стоял постоянно спертый воздух и вонючий от сырости запах.

Естественно, внешне любая корсиканская тюрьма, в том числе и эта, напоминала какое-то древнее таинственное сооружение, местами полуразрушенное и от этого еще более наполненное загадками. Может быть, кто-то из горожан считал, что в закромах тюрем живут многочисленные привидения – духи казненных людей, которые провели свои последние часы за железной решеткой, ощущая свою беспомощность и будучи не в силах повлиять на дальнейшие события. Но для заключенных тюрьма становилась домом, местом ожидания решения суда, местом предварительного прощания с этим миром и искреннего раскаяния.

Именно в такую темницу, тесную, неприятно пахнувшую, сырую, и был брошен Леонардо. Даже если он действительно являлся убийцей, сколько все-таки силы и терпения было в этом человеке! Он не промолвил ни слова, не стал умолять его отпустить, не вырывался из рук полицейских, а только лишь шагал в такт с сопровождавшими его жандармами, опустив голову. Никто не может восхищаться им, если он оставил ребенка сиротой, и даже сам Господь, несмотря на его всепрощение и любовь, вряд ли бы смог смыть с него этот грех. Но даже в минуты горести и унижения Лео казался воплощением настоящего мужчины – внешне он был абсолютно спокоен и лишь только непреднамеренно покусывал свои суховатые губы.

Вход в тюрьму произошел под резкий и мерзкий скрежет ворот и глухой, словно загробный голос привратника. В его руках звенела громадная связка различных ключей, только их звон и звук, исходящий от ворот, нарушал царившее вокруг природное безмолвие. В этой низине не пели птицы, не шелестели своей листвой деревья, и даже ветер нехотя спускался сюда, боясь заглянуть в старую обитель заключенных, ждавших своего наказания. Тут и там были разбросаны крупные камни, которые символизировали собой постепенное разрушение тюрьмы от времени, хотя и его течение было здесь совсем не заметным.

Пройдя главные ворота, Леонардо, а вместе с ним и сопровождавшие его полицейские мгновенно спустились вниз. В их ноздри сразу же ударил мощный неприятный запах, связанный с вечной сыростью и влажностью. Темницы представляли собой жалкое зрелище – они были узкими, стены их целиком состояли из мокрой земли, в них не было ни единого отверстия, которое подарило бы любому ждущему здесь приговора хотя бы один лучик солнца на прощание. Очутившись здесь, можно было с легкостью представить себя уже в могиле – Леонардо Клеман от непривычки задыхался, несколько раз громко кашлянул и чихнул. Через несколько минут он остался за решеткой совершенно один, предварительно попросив одного из жандармов передать его жене, Мари, что с ним все в порядке. Хотя на самом деле дела у него, мягко говоря, обстояли очень паршиво.

Полицейский не стал пренебрегать данным посланием и, вернувшись в отделение жандармерии, сразу же передал Йоану Тюрпену слова арестованного мсье Клемана, на что тот с ходу заметил:

- Конечно, я передам ей это. Тем более мне еще предстоит увидеться с его семьей, в том числе и с Флораном, чтобы окончательно развеять сомнения и чтобы обзавестись правдивыми доводами в суде.

Мсье Тюрпен не стал откладывать это дело в долгий ящик и уже на следующий день явился в дом Лео с визитом. Конечно, все волновались и паниковали насчет участи Леонардо, главы семейства, но никто не ожидал увидеть на пороге вместо него Йоана Тюрпена. Мари тут же заподозрила что-то неладное.

- Что с моим мужем? Где он? – закричала она, даже не поприветствовав гостя.

- Успокойтесь, мадемуазель. Я пришел к Вам с посланием от него. Его участь сейчас не зависит от него самого, но мне нужны некоторые показания от Вашей семьи, в том числе и от нового ее члена.

- От Флорана? Откуда Вы знаете, что он у нас?

- Хм, полиция – это не просто служба порядка. Она способна выпытывать у человека самые сокровенные тайны, которые, так или иначе, важны для нее.

- Что с моим мужем, посмею Вас спросить еще раз? Какое такое послание?

- Он передал Вам, мадемуазель, что с ним все в порядке. На данную минуту он задержан и взят под стражу, а если быть точнее, то помещен в тюрьму. Обещаю Вам от всего сердца, что его присутствие там продлится недолго.

- Он не убивал никого! – во весь голос воскликнула Мари, так, что даже Лоиз выбежала к ней, чтобы увидеть, с кем она так рьяно спорит.

- Мадемуазель Клеман, к сожалению, я не властен приговаривать человека к казни или, наоборот, оставлять его безнаказанным. Это решает суд присяжных, поэтому уповайте на удачу, она очень пригодится Вашему мужу. А сейчас Вы могли бы разрешить мне пройти и поговорить с Флораном? Или Вы так и оставите меня на пороге Вашего, я уверен, гостеприимного дома?

- Нет, что Вы, проходите, мсье, - утихла Мари. – Лоиз, позови Флорана.

- Мадемуазель, у меня есть вопрос и к Вам. Где находился Ваш муж утром того страшного дня? Я спрашиваю именно про раннее утро, когда солнце только начинало восходить.

- Мсье, я затрудняюсь ответить, я не слышала, как мой муж вставал с постели. Но он довольно рано направляется в гавань, потому как уже с утра там его ждут гости, торговцы из различных стран и регионов.

В этот миг в холл, где расположились Мари и Йоан Тюрпен, медленно, с неподдельной боязнью вошел Флоран, потирая пальцами глаза.

- Привет, малыш, - изобразив глупую и смешную гримасу, проговорил Йоан Тюрпен, а потом, повернувшись к Мари и Лоиз, тихо попросил их удалиться на несколько минут и оставить его с мальчиком наедине.

Они повиновались.

- Флоран, помнишь, мы разговаривали уже с тобой? Ты меня припоминаешь? – попытался начать полицейский, при этом прекрасно осознавая, что в ходе их первой встречи мальчик не проронил ни слова, и назвать это разговором было явным преувеличением.

Однако Флоран утвердительно кивнул в ответ.

- Почему ты не говоришь, а только показываешь все жестами? Давай с тобой побеседуем, как взрослые. Расскажи мне о своих папе и маме.

В ответ на это ребенок закрыл глаза руками и бешено затряс головой, показывая, что он не хочет и не может этого делать. В этот миг Йоан Тюрпен ласково коснулся его руки:

- Ты должен через это пройти. Ты должен помнить их и хранить их голоса вот здесь, - жандарм показал рукой на область сердца. – Они никуда не исчезли, они навсегда останутся с тобой, ведь ты их сынок.

Флоран внимательно посмотрел на него.

- Наверное, мама, когда укладывала тебя спать, пела тебе песенки и рассказывала сказки. А папа, возможно, показывал свою работу, всеми любимый причал. Может быть, тебя часто ругали за мелкие хулиганства, но я уверен, они в тебе души не чаяли. Ты должен это все помнить, малыш. Когда наших родных нет рядом, в нас живет память и лучшие воспоминания о них.

У мальчика на глазах показались едва видимые прозрачные слезы.

- Ты думаешь, нам, взрослым, легко удается жить? Нет, мы всегда стоим перед сложным выбором, мы повсеместно теряем друзей, родных и близких, но мы обязаны жить дальше с высоко поднятой головой. У меня тоже нет мамы и папы, но они живы в моем сердце, потому что пока жив я. И знаешь, я всегда мечтал дожить до старости и также навещать их, как и прежде, рассказывать друг другу истории и новости. Но мы не властны над этим, мы должны подчиняться течению жизни, иначе не сможем выжить сами.

- Почему это случилось? – вдруг произнес Флоран, а мсье Тюрпен от неожиданности даже вздрогнул.

- Я не знаю, малыш. Никто не знает. Именно поэтому я и прошу тебя рассказать, что ты видел в тот день, как бы тебе ни было больно.

- Я не помню, для меня это кажется сном, но я видел только человека в черном костюме, который ходил внизу, а потом вдруг поднялся ко мне.

- Но ведь этот человек – это твой приемный отец, Леонардо Клеман. Это он?

- Я не знаю, но их голоса очень похожи. Но я не уверен, - говорил со взрослым видом Флоран.

- От кого-то еще исходил шум, шаги? Кто-то еще присутствовал в доме?

Флоран отрицательно замотал головой с необыкновенной уверенностью.

- Так, малыш, все понятно. Теперь можешь идти и позвать маму и сестру.

Сухо, пребывая в задумчивости, Йоан Тюрпен попрощался со всеми обитателями дома. Он запутался, явно ожидая от переговоров с семьей Леонардо всякого покрывания преступника. Вместо этого они, по сути, еще больше приблизили его к раскрытию убийства, и именно это вводило его в заблуждение. А что, если это был некий план, обманный маневр? В его голову уже начинали закрадываться дикие безумные мысли о том, что убить Люка и Сандрин могла и жена Леонардо, Мари, по его личной просьбе. Однако он мигом отвлекся от таких идей, поскольку был уверен, что в этом деле все намного проще, чем это кажется на первый взгляд.

Тем временем Мари, узнав и лично услышав, что Флоран начал разговаривать, в буквальном смысле всплеснула руками от счастья и удивления. К сожалению, мальчик был немногословен и все равно предпочитал общаться жестами, поскольку испытывал на себе непомерную ношу из-за потери родителей.

Леонардо, сидя в темнице за плотной железной решеткой, совершенно не знал о том, что творилось там, наверху, в той жизни, которой еще недавно он так наслаждался. Он попробовал заснуть, но мысли о скором приговоре не покидали его. К несчастью, против него была настроена и полиция, и граждане Кальви, а некоторые факты вынуждали жандармов во весь голос утверждать, что он является убийцей. Постепенно Лео начал привыкать к пугавшему его безмолвию, к беспросветной тьме и сырому тошнотворному запаху.

Преступников во Франции чаще всего ждал один приговор – казнь посредством использования гильотины. Гильотина была настолько популярна в стране, что уже успела наскучить толпам зевак. Тем не менее, полюбоваться на такое зрелище все равно собирались сотни бездельников, несмотря на то, что казнь гильотиной совершалась очень быстро.

Это устройство прошло сквозь года и все равно сохранило свою распространенность. При этом, разумеется, существовала очевидная опасность неверного судейского решения и наказания невиновного человека. Однако блюстителям порядка и уж тем более народу на это было наплевать. Что значит одна жизнь и несколько сломанных судеб, если намечается такое кровавое пиршество, как казнь? Но как можно так нелепо и так безумно радоваться отсеченной голове человека, пусть даже если он прослыл самым ярым нарушителем закона?!

По всем признакам гильотина ждала и Леонардо, допускать то, что присяжные пойдут именно ему навстречу, можно было, но уповать на это казалось занятием глупым и бессмысленным. Чаще всего присяжные оглашали народное мнение, опираясь, конечно, и на доводы полиции. А граждане Кальви – и стар, и млад – уже давно заочно, без всяких доказательств признали мсье Клемана жестоким убийцей.

Глава 12

Догорали последние деньки знойного лета, приближался к концу август. Деревья сгибались под тяжестью громадных плодов, которые, к радости корсиканцев, не обманули урожайные ожидания. Солнце по-прежнему пекло, нагревая своим жаром мостовые и узенькие улочки. Много народа можно было встретить и на берегу моря, кто-то рьяно купался, прыгая вдали на волнах, а кто-то просто сидел в задумчивости, смотря на одинокие корабли и лодки, проплывавшие мимо, и невольно загорал.

Всего этого так не хватало Леонардо, который мучительно ждал суда присяжных. Казалось, его бы уже устроил любой приговор, он лишь хотел покинуть это здание. Лео уже наизусть выучил все трещинки в четырех стенах подземелья, он вздрагивал от любого наружного шума, поскольку неминуемо привык к тишине. Та жизнь, которая еще недавно заполняла его душу, казалась ему теперь чудесной сказкой, но, вопреки своим желаниям, теперь он не мог просто так вернуться в нее.

Его выражение лица значительно изменилось, стало тоскливым и грустным, несмотря на это, оно не потеряло своей привлекательности. Зачесанные назад длинные волосы были грязными и пахли землей, на скулах от постоянного недоедания образовались впадины, все тело Леонардо болело от дискомфорта, особенно во время сна. Но больше всего его мучала моральная боль – боль от беспрестанного и жестокого ожидания. Человеку подвластно все, но он никогда не научится ждать, потому что это самый беспощадный процесс в нашей жизни.

Между тем, полиция Кальви, стоявшая на пороге раскрытия резонансного преступления, которое стало на многие годы вперед предметом рассказов, небылиц и сплетен, уже предоставила суду все необходимые доказательства. Суд, в свою очередь, назначил рассмотрение дела и вынесение приговора уже на осень, на ее начало.

Время тянулось очень медленно, однако календарная осень подошла неожиданно, хотя солнце и не думало прекращать палить и прятать свои лучи. Непосредственно перед судом в темницу к Леонардо решил зайти Йоан Тюрпен. Он, надо сказать, нарушил гробовой покой, которому уже духовно предался мсье Клеман. Его глаза сейчас не выражали ничего; невозможно было разгадать, что этот человек чувствует – обиду или раскаяние, безразличие или внутреннее беспокойство, жажду мщения или всепрощение. Лицо мсье Клемана стало еще более загадочным, чем раньше.

- Приветствую Вас, мсье, - Йоан Тюрпен попробовал улыбнуться, но оторопел в ужасе от того, как изменился заключенный внешне.

- О, это Вы. Вы, кто уже стал для меня палачом. Вы, кто без ведома Всевышнего вздумал вершить мою судьбу так, как хотите именно Вы, - Леонардо суетливо задергался, и с каждым словом его голос становился все громче и жестче. Казалось, если бы была его воля и имелись бы подручные средства, он без малейшего чувства сострадания убил бы мсье Тюрпена. – Избавьте меня от этого ада, я приму любой приговор, я знаю, Вам нужно просто раскрыть преступление, чтобы потом получить поощрение от нашей страны.

- Мсье Клеман, об этом бы я и хотел поговорить. Не сочтите за излишнюю наглость или заботу о Вас, но я предлагаю Вам в зале суда, перед присяжными сознаться в содеянном. Нет, гильотина от Вас не уйдет, но тем самым Вы сможете, будучи еще в нашем мире, раскаяться и посмотреть в глаза всем жителям города с чистотой и искренностью.

- Если Вы пришли только за этим, то лучше Вам уйти вон, - злобно проворчал Лео. – Вы так ничего и не доказали, пусть присяжные решат, честно ли Вы со мной поступили.

- Смею огорчить Вас, но суд основывается на фактах, которые не в Вашу пользу. А потому вероятность Вашей казни, мсье Клеман, очень велика. Я хотел бы сообщить Вам, что суд начнется завтра и завтра же окончится, а потому свою участь Вы узнаете очень скоро.

- Замечательно, мсье. А теперь оставьте меня в покое, зря Вы сюда вообще явились.

Йоан Тюрпен направился было к выходу, но потом вдруг резко развернулся и произнес:

- Кстати, мсье Клеман, только из уважения к Вашей особе и, в частности, к Вашей семье я предлагаю Вам исполнить любую Вашу просьбу перед тем, как Вы переступите порог суда. Единственное, что я попрошу – просьба должна быть реальна и не противоречить окружающим обстоятельствам.

Леонардо, пригладив рукой волосы и облизнув губы, поднял глаза к Йоану Тюрпену и промолвил:

- Мсье, отвезите меня завтра до суда к моему дому, дайте возможность мне попрощаться со всеми родными лично и, может быть, в последний раз заглянуть во все комнаты.

- Будет сделано, мсье Клеман, как я и обещал.

В тот же миг глава полиции удалился, а Леонардо еще долго после его ухода не мог сообразить, какую цель преследовал мсье Тюрпен своим визитом – благородную или же издевательскую и до жестокости снисходительную.

На следующий день, действительно, к тюрьме подъехал экипаж с лошадьми, Леонардо вывели из подземелья, причем он чуть ли не ослеп от яркого утреннего солнца, которое сразу набросилось на него, пытаясь хоть как-то приободрить и обласкать.

Обещание полицейского было исполнено – первым делом лошади поскакали к отнюдь не увядавшему богатому дому, который располагался в центре Кальви, недалеко от ратуши и площади. Леонардо вылез и уверенным шагом вошел во двор, к его удивлению, его никто не сопровождал – жандармы поверили ему на слово и отпустили его побыть несколько минут с семьей наедине.

- Лео, я так тебя люблю, больше не покидай нас так надолго, - бросилась в его объятия жена.

- Мари, моя милая Мари… Я был бы счастлив больше никогда не выходить за пределы нашего уютного дома, но ты должна знать все… Сегодня, через некоторое время меня могут приговорить к смертной казни, поэтому прости меня, если я оставлю нашу семью без своего присутствия. Я буду с Вами всегда, помни, - с грустью и печалью проговорил Леонардо.

- Но как же? Ты же никого не убивал! Как они могут это объяснить? Невиновного человека арестовывают, а затем казнят? – со слезами в голосе кричала Мари.

- У полиции на этот счет совсем другое мнение. Прости меня, Мари. Позволь мне заглянуть в каждый уголок нашего дивного жилища и проститься с детьми.

Леонардо прошелся по комнатам, остановившись в каждой из них. Никто не слышал и не видел, что он там делал; он бормотал беспрестанно что-то себе под нос, возможно, это были мольбы о спасении своей души, а, может быть, раскаяние в преступном деянии или просто слова прощания с домом.

Перед выходом он обнял свою жену, а также Лоиз и Флорана, который теперь являлся неотъемлемой частью его семейства, его клана. Мари даже не успела рассказать мужу радостную новость о том, что мальчик, наконец, стал говорить.

Что чувствует человек, когда непосредственно над ним вершится суд, когда его судьба зависит от решений отдельных личностей? Эти решения ни в коем случае не должны быть предвзятыми, но, тем не менее, в большинстве случаев они диктуются общественным мнением. Странно, но Леонардо не ощущал страха, который, возможно, так и норовил его обуять, распространиться по всему телу и заставить его дрожать. Полиция предрекала ему то, что у него нет ни единого шанса спастись, но ему уже было все равно. Экипаж по дороге собирал жадные взгляды прохожих, которые, конечно же, знали о том, что скоро суд вынесет долгожданный для всего Кальви приговор. Казалось, люди просто мечтали о свершении казни в их городе, они словно забыли домашние дела, своих детей, работу, их разум сковало расследование такого беспрецедентного преступления. Кто-то порой несся изо всех сил за лошадьми и кричал:

- Убийца! Убийца! Гореть тебе в аду!

У здания суда также находилась толпа народа, сквозь которую Леонардо Клеману предстояло пройти, разумеется, при помощи полицейских и их авторитета и статуса. Все орали что-то несуразное, людей охватило настоящее безумие, Лео видел вокруг только открытые рты с желто-темными зубами и разбрызгивавшиеся во все стороны потоки слюны. Это было поистине мерзкое и умопомрачительное до тошноты зрелище. Если бы этой куче народа дали волю, люди бы собственноручно казнили мсье Клемана, просто разорвав его на мелкие части. Они осудили его еще до суда, несмотря на это, Леонардо шагал дальше, пытаясь не обращать никакого внимания на все, что творилось вокруг.

Не к чему повествовать обо всех перипетиях, которые имели место в зале суда. Присяжным сначала были представлены жандармерией факты, указывавшие на вину Леонардо. Затем они выслушали доводы самого обвиняемого, который без красноречия рассказал обо всем, что, по его мнению, являлось важным. Заседание не длилось долго, очень скоро присяжные пришли к выводу, что Леонардо Клеман не может быть казнен, и распорядились освободить его из-под стражи и от постоянного сопровождения жандармов. Единственным наказанием, которое предписал суд для мсье Клемана, являлось денежное возмещение в бюджет города на основании того факта, что Леонардо посмел ослушаться полицию и покинул город без письменного разрешения Йоана Тюрпена. Оно составляло сумму в несколько сотен франков, но стоит поверить тому, что это было ничто перед той опасностью, которая грозила мсье Клеману все эти дни.

Через несколько минут глашатай огласил решение суда публично, перед совсем не планировавшей расходиться толпой. Полиция пребывала в бешенстве, народ – тоже.

Слышалось массовое роптание, недовольство происходящим, стоял несусветный гул, исходивший от людей. Их возгласы таили в себе сумасшествие и опасность, они кричали о том, что Леонардо, этот кровопийца, купил себе свободу и жизнь и теперь будет воспитывать чужого малыша. Народ желал только его казни, причем немедленно.

Выйдя из здания суда, Леонардо Клеману пришлось на все это посмотреть своими глазами. В толпе находились и лица, с которыми он неоднократно сталкивался в городе, с которыми он всегда здоровался и которых уважал как личностей. Сейчас эти люди были вне себя, у них кружилась голова, видимо, от своего же безумства. Чтобы освободить проход освобожденному мсье Клеману, страже пришлось очень сильно постараться и приложить много усилий. И даже несмотря на их защиту, Леонардо во время своего гордого освободительного шествия сквозь народные массы чувствовал легкие пинки и толчки в спину, а кто-то умудрился найти и бросить в него камень, попав ему в плечо. Тем не менее, Лео знал, что теперь он освобожден от гнета, что тюрьма и бесконечное мучительное ожидание чего-то страшного остались навсегда позади. Впереди находилась его семья, которая уже, наверное, и не надеялась увидеть его живым и невредимым и не присутствовала около суда из-за непоколебимого страха действительности. Честным ли являлось решение суда присяжных? Этого жителям Кальви наверняка не суждено было узнать. Но отсутствие смертельного приговора в этом случае казалось уникальным событием. Вряд ли присяжные учли в ходе принятия решения по делу статус Леонардо Клемана как главы фамильного клана и богатого человека. Разбирательство, действительно, получило широкий резонанс в публике, но разве оно касалось ее? Во все века суды ошибались, принимая ложные доказательства за достоверные и портя чужие судьбы, вероломно вмешиваясь в них. Люка и Сандрин нельзя было вернуть обратно, они навечно обрели себя уже на небесах. Чтобы объявлять смертельный приговор, присяжные должны были располагать фактами, которые указывали бы на вину прямым образом. Они не учли того обстоятельства, что в доме Сету были следы и отпечатки пальцев мсье Клемана, поскольку убийство не является следствием лишь присутствия. А, видимо, рассказанных полицией возможных мотивов Леонардо суду не хватило, поскольку они находились только в теоретической плоскости.

По случаю возвращения главы клана, конечно, в его доме был устроен праздничный ужин, на котором присутствовали лишь члены семьи. Стремительно развернувшиеся и нахлынувшие события совсем отвлекли и Мари, и Леонардо, так что они забыли про недавний день рождения Флорана, поэтому пиршество было приурочено и к этой дате тоже.

К сожалению, из-за безумной ситуации в Кальви семья побоялась приглашать на празднество кого бы то ни было, поскольку достоверно не знала отношения даже близких друзей к освобождению мсье Клемана.

На столе присутствовала масса вкуснейших блюд – здесь были и свежайшие морепродукты, и куриное мясо под различными соусами, и изысканное вино, и местные фрукты, и лепешки с разнообразными начинками.

Леонардо с важным видом наполнил бокал вином и передал его жене:

- Мари, давай выпьем за то, чтобы таких приключений в нашей жизни больше не было. Также поздравим тебя, Флоран, с днем рождения. Теперь ты – часть нашей семьи навсегда, и это все – в твою честь.

Флоран молчал, но уминал лепешки за обе щеки, у мальчика проснулся почему-то небывалый аппетит.

- Мари, я хотел бы пригласить доктора, если ты не против. Пусть он осмотрит Флорана, чтобы я безболезненно мог начать заниматься его образованием. Да, малыш? – с этими словами Лео погладил мальчика по голове, но тот вдруг мигом отстранился.

- Лео, ему нужно просто время. Время вылечит его душевные травмы. Но я не буду против доктора.

- Лоиз, как у тебя дела с учебой? – поинтересовался отец у дочери.

Лоиз, подсев к Лео на колени, начала рассказывать о разных астрономических явлениях, о планетах и звездах, но отец слушал ее не очень внимательно, постоянно исподлобья подглядывая за Флораном.

Мальчику в их доме была выделена отдельная комната с хорошей широкой кроватью. Ее окна выходили во двор, где росли деревья, благоухавшие летом и осенью от аромата их цветков и плодов. Комната отнюдь не являлась большой, но Флорану этого и не было нужно. Бывали дни, когда он практически не вылезал из постели, в такое время Мари не считала нужным тормошить его, а предпочитала оставлять наедине со своими мыслями.

В этой комнате находились две иконы французских святых мучеников, которые порой внушали мальчику небывалый страх, особенно ночью, в свете таинственной и безмолвной луны. Кровать, на которой мальчик спал, являлась крайне удобным местом для ночлега, более того, она была высокой и исписанной резными узорами. Неподалеку от постели располагалась настенная полка, на которой лежало несколько книг философского толка, на них Флоран не обращал ни малейшего внимания и был бы даже рад, если бы стопку этих толстых томиков убрали куда-нибудь подальше.

Сказать, что Флорану Клеману нравилось в доме своей новой семьи, было бы слишком смелым решением. Разумеется, он чувствовал уют, тепло очага, но относился к своему нынешнему течению жизни как к данности, нейтрально, не испытывая восторга, но и не ощущая на себе давления со стороны. Однозначно семья Леонардо и Мари была очень любящей, интеллигентной, способной на искреннюю заботу, но этот труд не давался им легко. До поры до времени пара справедливо считала, что их брак заключен на небесах, что он стал символом единения, гармонии и романтики. Сейчас же, с появлением Флорана, они начинали понимать, что семья – это еще и беспрестанная работа на благо своих любимых людей.

Испытывал ли Флоран какие-либо чувства по поводу освобождения Леонардо из-под стражи и отсутствия виновного в смерти его родителей? На этот вопрос он бы не ответил никому, потому что сам этого не знал. Он бы с радостью помог следствию в лице Йоана Тюрпена, но мальчик был либо запуган убийцей, либо до такой степени в его душе отложился образ умерших матери и отца, что он не мог припомнить все обстоятельства, предшествовавшие их смерти.

По правде сказать, Флоран достаточно быстро привязался к Мари. Он не боялся крутиться подле нее во время приготовления ею кулинарных изысков, как когда-то он бегал вокруг своей мамы, связанной с ним кровными узами. Мальчик всегда очень внимательно ее слушал, смотрел ей прямо в глаза. Ему нравилась женственность Мари, ее забота и явная кротость, которая проявлялась в отношениях с детьми. Флоран неизменно и невольно для себя проводил параллели между Мари и своей матерью и с удивлением замечал, что они были достаточно похожи друг на друга вовсе не в плане внешности, но в плане внутреннего духовного мира и разнообразных жизненных поступков. Мальчик иногда даже притворялся, что ни на что не обращает внимания, а между тем он всегда любил подмечать особенности поведения Мари.

Что касается Лоиз, то она казалась ему чужой, непонятной, словно родившейся на другой планете, не зря она питала такую любовь к астрономии. Разумеется, эти два ребенка являлись разными хотя бы потому, что судьба изначально предопределила их различные пути. Лоиз больше времени проводила с родителями, постоянно была нежной с ними, как и положено дочери. Ей нравилось запрыгивать на коленки к отцу и рассказывать ему какие-нибудь новости, ее голос казался очень кротким и тонким, и он был продолжением всего ее облика очаровательной милой скромной девочки.

Более всех непонятным для Флорана являлся его новый отец – Леонардо Клеман, давший ему свою фамилию и частичку своей жизни, своего личного пространства, подаривший ему надежду на будущее и отогнавший страх перед настоящим. Мальчик его немного побаивался, когда глядел на его строгие костюмы, цивилизованные вежливые манеры, уверенную походку и загадочное лицо, которое было изрезано морщинами, которые лишь добавляли ему солидности. Поэтому неудивительно, что Флоран всеми силами пытался избегать разговоров с Леонардо, но они, к его сожалению, были неизбежны, ведь эти два человека теперь жили под одной крышей.

Лео всегда улыбался мальчику, но что скрывала за собой эта улыбка – искренность или снисходительность, насмешливость или кротость, – мог знать только он сам. Ребенок не мог этого постичь, как бы ни пытался это сделать.

Наверное, у каждого человека имеется знакомый, с которым ему некомфортно встречаться, беседовать, выражение лица которого может вселять то ли страх, то ли беспомощность, то ли бесконечную неизведанность. Таким человеком для Флорана, пожалуй, являлся Леонардо, который, несмотря на все внутреннее обаяние для остальных окружающих, не смог сразу расположить мальчика к себе. Он это прекрасно понимал, тем не менее, мсье Клеман и не думал останавливаться на полпути и сдаваться – его терпение позволяло ему упорно ждать и дожидаться самых красивых и желанных моментов в своей жизни.

Лео и не думал обижаться на Флорана – он всегда оправдывал мальчика полученной им душевной травмой, а потому был готов заниматься его психологическим и моральным лечением и образованием.

На следующий день Леонардо пригласил к себе домой доктора – мсье Бутена. Доктор оказался обычным и по-простому одетым стариком в очках и с маленьким чемоданчиком, внутри которого, должно быть, находились необходимые ему микстуры и приборы. Мсье Бутен был родом из этих мест и всю свою сознательную жизнь прожил в Кальви, не покидая его пределов. Конечно, основываясь на этом факте, можно было предположить, что он наверняка знал об аресте мсье Клемана и о его чудесном спасении, которое, однако, общество расценило как несправедливый обман и подкуп. Но доктор ни словом не обмолвился об этом событии, что, разумеется, сделало ему честь. В конце концов, человек просто пришел делать свою работу, которой он был крайне увлечен.

Флоран долго не хотел идти на встречу с мсье Бутеном, ведь он совершенно не понимал, к чему все это. Только когда в дело вмешалась Мари, мальчик ее послушал и все же вышел из своей комнаты.

- О, мой друг, вот ты у нас какой, - старческим, но приятным голосом произнес мсье Бутен, назвав мальчика приятелем, несмотря на то, что увидел его впервые. – Присаживайся и поговори со стариной Бутеном! Давненько у меня не было таких маленьких пациентов, да уж, давненько.

Отношение доктора, его речи сразу же заставили сердце Флорана немного оттаять. Мсье Бутен попросил родителей оставить их с мальчиком наедине.

- Итак, что тебя тревожит, мой милый? И должно ли что-то тревожить тебя вообще? – произнес доктор, взяв в свою руку ладонь мальчика.

- Я… - запнулся Флоран на первом же слове. – У меня нет больше мамы и папы.

- Флоран, так нельзя говорить, потому что твои родители с тобой навечно. Все люди когда-то умирают, но любовь… Она остается в наших сердцах. Я уверен, твои мама и папа любили тебя больше всего на свете, и это оставляет их с тобой бесконечно. Не выбрасывай эту память, воспоминания из своей души.

- Я стараюсь, доктор.

- Жизнь - такая штука, ведь она никого не оставляет в стороне. Смотри – она отобрала у тебя многое, самое важное, но потом вдруг одарила тебя новой семьей. Такие повороты нам сложно предугадать, мы просто обязаны повиноваться. Вот гляди на меня – я седой старик, который уже, можно сказать, влачит существование и ждет своего часа. Но я наслаждаюсь каждым мигом, который мне дарит жизнь, хотя знаю, что мой конец близок. Как ты думаешь, почему?

Мальчик в ответ лишь вопросительно пожал плечами.

- Потому что я люблю жизнь. Я всегда нахожу в ней смысл. Обрети в ней себя и ты, несмотря на все невзгоды. Двигайся дальше, и души родителей будут счастливы за тебя, мой дорогой.

- Я попытаюсь, доктор.

- И будь мужчиной, малыш. Не оглядывайся назад, впереди у тебя так много интересного. Я даже тебе завидую, - мило улыбнулся старик.

- Доктор, как мне жить здесь? – с серьезным видом спросил Флоран.

- Тебя тут обижают, Флоран? Или тебе не хватает их ласки? А, может быть, тебе совсем не уютно в их красивом доме?

- Да дело не в этом, мне все нравится. И они, признаться честно, замечательные люди.

- Я понимаю, Флоран, в чем дело, прекрасно понимаю. Тебе сложно сопоставлять своих родителей и этих прекрасных людей. Но тебе этого и не нужно делать. Живя и развиваясь вместе с ними, ты ни в коем случае не предаешь память своих кровных родителей. Они будут рады за тебя, когда ты будешь защищен, и будут неимоверно огорчены, если в твоей душе поселится вечная тоска.

- Но как я это точно узнаю?

- Ты будешь всегда слышать их, мой друг, если хотя бы немного приоткроешь миру свое сердце, перестанешь тосковать, начнешь общаться со всеми окружающими тебя людьми. А теперь, Флоран, позволь мне провести общий осмотр, раз уж я доктор.

Вынув из чемоданчика необходимые приборы и устройства, мсье Бутен измерил рост малыша, осмотрел его тело, заставил Флорана широко открыть рот, чтобы изучить его на предмет каких-либо воспалений, проверил состояние зубов, в общем, сделал свою работу.

Далее он еще несколько раз улыбнулся мальчику, всем видом показывая, что время его присутствия в их доме подошло к концу, и подозвал мсье Клемана. Их подробный разговор состоялся уже во дворе, на улице, под тенью прелестных деревьев и под шум зеленой травы. Сначала мсье Бутен принялся рассказывать главе клана про поведение малыша, про то, что, несмотря на грандиозную страшную потерю, его интерес к жизни еще можно восстановить, постоянно занимаясь с ним чем-либо и отвлекая его от насущных проблем и от тоски.

- Мсье, будьте так любезны, скажите, пожалуйста, насколько это моральное восстановление может затянуться?

- Мсье Клеман, мой милый, чем больше Ваша семья будет проводить с ним времени, тем больше вероятность, что он вскоре избавится от страданий и так называемой депрессии.

- А могу ли я сейчас уже заниматься его образованием?

- Смею предположить, что это даже нужно делать. Возможно, он так увлечется какой-нибудь наукой, что скоро покажет себя во всей красе. А вообще, мсье Клеман, я снимаю перед Вами шляпу. Ребенок с трудным характером, переживший такую напасть, который является еще и угрюмым и нелюдимым в силу полученной травмы, мог бы отпугнуть великое множество пар. Позвольте у Вас спросить, что двигало Вами, когда Вы усыновили Флорана? – словно нехотя, невзначай поинтересовался мсье Бутен.

- Мною двигало желание сделать добро, мсье. Я знаю, стоит Вам сейчас выйти за ворота моего дома, и Вы сразу окунетесь в рассказы совершенно иного толка. Люди всегда искали и будут искать умопомрачительные и ужасные сюжеты, но это, увы, не про меня. Вряд ли я буду публично отвергать то, что они говорят – я просто не вижу в этом никакого смысла. Человек, который чист, не найдет грязи для других, чтобы обливать их ею. Народ не будет никого слушать, ему нужно придумать пугающую историю, которая, впрочем, совсем не основана на достоверных фактах.

- Но ведь факты, как говорила полиция, наводят на мысль о том, что виновны именно Вы, - заметил мсье Бутен.

- Доктор, сколько я должен Вам за помощь моему сыну? – резко спросил Леонардо. Похоже, ему крайне надоели домыслы о своей вине или чистоте.

Рассчитавшись с мсье Бутеном, Леонардо вошел в дом. На завтра он построил массу планов, в которые входили такие дела, как возвращение к своей работе, возобновление мыслей о строительстве домика в гавани, а также начало образовательного процесса для Флорана.

Глава 13

Прошло несколько месяцев. Флоран уже свыкся с мыслью о том, что он являлся частью семьи Леонардо. Новоиспеченный отец хотел всеми силами и средствами сблизиться с сыном, он брал его с собой в гавань, где мальчик просто мог сидеть и смотреть часами на лазурное беспокойное море с белыми барашками, то и дело показывавшимися вблизи берега.

Флоран в глубине души был очень благодарен Лео за поддержку, но называть его папой пока не решался. Более того, он избегал до сих пор всяких диалогов с ним, поэтому обо всех чувствах мальчика, о его жизненных ощущениях Леонардо Клеман узнавал у своей жены, Мари.

Мсье Клеман теперь занимался образованием не только Лоиз, но и Флорана, точнее, им занимался приставленный к ним учитель. Надо сказать, что надежды доктора Бутена на то, что мальчик увлечется какой-либо наукой, не оправдались в полной мере: Флоран оказался очень ленив к обучению и постоянно норовил побыстрей уйти с уроков и сфокусироваться на чем-нибудь другом.

Лоиз же по-прежнему всерьез интересовалась астрономией, поэтому ей были чужды побуждения мальчика. Нет, сказать, что Флоран совсем уж был безнадежен в плане изучения наук, было нельзя – он чрезвычайно любил рассказы про географию, про заморские плавания, про древних первооткрывателей. Однако для него они являлись сродни красивым сказкам, мальчик представлял, как на месте Марко Поло или Христофора Колумба оказывался именно он. В своих мыслях Флоран завоевывал новые земли, сражался с индейцами, прокладывал новые тропы, командовал отрядом путешественников и помогал всем тем, кто не выдерживал длительного пути и находился при смерти. Именно любовь к географии попутно заставила его научиться читать, поскольку очень быстро монотонная речь учителя ему надоедала, и он уже хотел сам брать книги и читать о великих открытиях.

Его отпугивали толстые огромные тома, которые иногда, сидя у очага, читал Леонардо. Эти книги отнюдь не были нужны Флорану – они рассказывали о свободе Франции, о философских размышлениях о дальнейшей жизни, о внешнеполитических отношениях с остальной Европой.

Как-то на целую неделю в Кальви зарядил унылый дождь. Для солнечной и приветливой Корсики это событие являлось из ряда вон выходящим. Сухие, вымощенные камнем улицы превратились в ручьи, по которым, боясь намокнуть, бегали прохожие, скакали лошади, разбрызгивая грязь во все стороны. Начиналась зима, которая, впрочем, никого не пугала, поскольку всегда была мягкой и теплой в этих краях.

В один из таких дождливых серых пасмурных дней Леонардо Клеман решил вновь взять Флорана с собой на работу. Он видел, что мальчик уже устал от учебы, от вечных изучений букв и знаков препинания, и решил сделать сыну приятное. После окончания всех важных бесед с торговцами, которые, возможно, значительно пополнили кошелек мсье Клемана, он отвез Флорана к дому Жака, поскольку знал, что они являлись друзьями, несмотря на то, что Люка запрещал им водиться друг с другом.

Лео не презирал, а уважал бедность. Он не ехал туда с брезгливым видом, наоборот, он выступал за дружбу его сына и Жака. Он видел в Жаке необычайную искренность и был очень разочарован тем поступком Люка, который чрезвычайно сильно обидел чужого ему мальчика.

Каково же было удивление Леонардо, когда он, подъехав на экипаже к дому Корентена, заметил, как внешне видоизменилось жилище! Дом окружал новый свежевыкрашенный забор, который казался значительно выше того, старого. По обеим сторонам от входа во двор находились удобные деревянные скамейки.

В самом доме была сделана новая крыша, двери, о былом сооружении напоминали разве что дрова, аккуратно разложенные у стены.

Корентен вышел к гостям первым, естественно, как и большинство людей в этом городе, он знал об усыновлении Флорана, об освобождении Лео и о продолжении расследования того громкого дела, которое касалось в равной степени и его.

- Добрый день, мсье, - поклонился ему Леонардо. – Надеюсь, Вы примите нас. Вообще мы с Флораном пришли навестить Жака, мы можем его увидеть?

- Конечно, господа. Заходите, прошу Вас, - продемонстрировал небывалую для себя любезность некогда угрюмый седовласый мужчина, который теперь выглядел помолодевшим.

Внутри дома также уже не было обшарпанных стен, отсутствовали неприятные запахи, которые повсеместно сопровождали нищету. Все было вычищено если не до блеска, то уж до приятного и радовавшего глаз вида точно. Кухня немного преобразилась – в ее центре располагался большой красивый стол, покрытый белой скатертью.

Лачугой жилище Корентена теперь никак нельзя было назвать. Это был добротный гостеприимный домик, небольшой, но очень уютный и приятный для всяческих посещений. Ощущалось, что дела у семейства пошли в гору, появились деньги, несмотря на то, что Корентен жил под определенным гнетом и давлением жандармерии, иногда его беспокоившей. Однако никаких ограничений по передвижению полиция для него установить не смогла – слишком мало было фактов, прямо указывавших на причастность этого человека к убийству. Никто досконально не знал, виновен ли Корентен или нет, существовала только прошедшая дуэль между ним и Люка, которую прервали власти города в лице Гийома Русийона. Знали полицейские и о словах, которые Корентен сгоряча адресовал своему противнику по окончании поединка. Однако значило ли это, что он реально был причастен к преступлению? Если уж суд присяжных помиловал Леонардо Клемана, то возбуждать дело против Корентена в нынешнее время было бессмысленно. Тем не менее, встретившись в тот день, они расценили друг друга товарищами по несчастью, хотя одному это самое несчастье принесло пополнение в семье, а другому помогло наладить дела с финансами и с общим благополучием.

Жак тихо сидел за столом, ему казалось, что он не видел Флорана сто лет, однако он и представить себе не мог, чего натерпелся его давний друг за этот сравнительно небольшой, но долго тянувшийся период.

Именно поэтому он и не знал даже, как реагировать на появление Флорана в его доме. Их последняя встреча закончилась скандалом, а дальше… Дальше случилось то, чего никто и не мог никогда представить – мальчик остался сиротой. Дни, проведенные без родителей в полиции и в приюте, давали о себе отдаленно знать – Флоран казался все таким же диким, на губах его отсутствовало даже подобие улыбки, но при виде Жака его глаза засверкали каким-то новым, доселе невиданным светом.

Уже очень скоро, преодолев первоначальное смущение и замешательство, оба вовсю играли, бегали друг за другом, не стесняясь иногда появляться и на улице, под мощным, но достаточно теплым ливнем. Они скользили по траве, падали на нее, преодолевали большие лужи, которыми был залит двор, и при этом искренне смеялись. Этим мальчикам не нужно было слов, они пронесли дружбу с собой через все трудности, что подготовила им судьба. Сейчас они смотрели друг на друга и не могли нарадоваться тому событию, что они снова встретились.

Конечно, в этой связи необходимо отдать должное и Леонардо Клеману. Он понял, что могло оживить душу мальчика, он не пытался ставить ему определенные запреты. Честно говоря, мсье Клеман пребывал в восторге от того, что его сын резвился с другом, не замечая невзгод и неудач. Между тем, в это же время произошел разговор Лео и Корентена, которые невзначай наблюдали за своими детьми, когда те забегали в дом, прячась ни с того ни с сего от дождя.

- Мсье, я очень рад, что Вы почтили меня своим визитом, - положив руку на сердце, проговорил Корентен.

- Если быть откровенным, то я это сделал исключительно ради Флорана, мсье. Я прекрасно знал, что они с Жаком были дружны, и я подумал, что это чувство может вернуть его к тогдашней жизни.

- По моему ощущению, прошлая жизнь уже никогда не вернется. Ни к Вам, ни ко мне, ни к ним. Эти события в городе наложили отпечаток…

- Да, но я считаю, что друзья всегда должны держаться вместе.

- Мсье Клеман, могу ли я задать Вам вопрос личного характера?

- Разумеется.

- Почему Вы усыновили Флорана? Ребенок очень трудный, потерявший на мгновение способность нормально жить и развиваться…

- Ваш ответ кроется в Вашем же вопросе, мсье, - тактично перебил его Леонардо, дождавшись, когда собеседник сделает паузу, чтобы перевести дух. – По правде говоря, Вы не первый, кто спрашивает об этом.

- Вы могли усыновить ребенка, основываясь лишь на том, что ему плохо и что у него нет родителей? А как же любовь к нему?

- Я люблю этого мальчика, мсье. Не переживайте за это. В народе Вы можете услышать такие мнения, что я взял его в семью и дал ему свою фамилию с корыстной целью обогатиться его наследством или, и того безумней, скрыть свою вину в преступлении.

- Да, мсье, я уже достаточно наслышан об этом, но я не думаю, что все так однозначно просто.

- Я не буду скрывать – Люка не являлся для меня другом или близким человеком, но и врагом он тоже не был, хотя я не разделял его образа жизни и его различных мнений. Я не стану кричать во всеуслышание, что я не виновен, это лишь спровоцирует толпу на еще большее безумие. Пусть дальнейшее течение жизни покажет, кто прав.

- Я полностью с Вами согласен, мсье. Жак, надо признать, очень скучал по Флорану, хотя я изначально не был положительно настроен к их дружеским чувствам из-за отношения к этому Люка. Сейчас я готов признать свою ошибку. Они - настоящие друзья.

- Я не буду никому запрещать дружить с Флораном, это нонсенс, по моему мнению. Более того, я буду стараться развеять его мысли о плохом. Поэтому, если можно, мы еще не раз посетим Вас, мсье, а Вы, в свою очередь, с этого момента официально приглашены ко мне в дом, - в этот миг Лео обаятельно улыбнулся, и морщинки, располагавшиеся в уголках его рта, мгновенно исчезли.

- С превеликой радостью, - слегка наклонил голову в знак уважения и признательности Корентен. – Только хочу заметить, мсье, что в ближайшее время я планирую с семьей уехать из Кальви, наверное, навсегда. Вы пока не говорите Флорану, чтобы не расстраивать его ранимую душу, но я все ближе к этому.

- А можно ли узнать причину Вашего предполагаемого отъезда?

- Да. Причина состоит в том, что я хочу наладить рыболовное дело. Купить несколько судов в будущем, нанять рыбаков. Здесь это желание вряд ли претворится в жизнь с большим успехом.

- Я мог бы помочь Вам.

- Нет-нет, мсье, спасибо. Мне всегда кто-то помогает, и так длится всю жизнь. Я хочу сделать что-то важное сам, чтобы потом это оставить своему единственному сыну.

- Это очень неожиданно и одновременно похвально, мсье. Мне очень жаль, но я не скажу Флорану. Пусть они сами объяснятся с Жаком. Жду Вас в гости.

Леонардо встал и протянул руку Корентену. Они тоже расстались друзьями, которых изначально сблизило ужасное преступление.

- Эй, сынок, - ласково позвал Флорана Лео. – Мы идем. Мы навестим Жака еще не раз.

Флоран послушно приблизился к Леонардо и вышел следом за ним. Дождь все так же лил стеной, небеса, казалось, захотели выплеснуть все то, что набралось в них за летний знойный промежуток времени.

- Ты хочешь домой? Или мы можем погулять? – с любопытством спросил Леонардо, который словно переживал в мгновения, когда держал ладонь Флорана в своей руке, вторую молодость.

- Погулять, - лаконично ответил мальчик, совсем не опасаясь ливня. К счастью, грозы не было и не предвиделось, небо затянули серо-белые облака, которые предвещали лишь длительные дожди.

Они пешком добрались до той самой тропы, которая спускалась к морю. Всю дорогу мальчик держался за руку Леонардо, несмотря на разгулявшуюся стихию, она казалась ему твердой и крепкой. Увидев впереди себя тропинку, прямо ведущую вниз, к галечному каменистому берегу, мсье Клеман взял Флорана на руки и осторожно пошагал по ней. Мальчик не выразил никаких эмоций, но позволил себя подхватить.

Море казалось крайне беспокойным – волны, накатываясь с непреодолимой силой на берег, врезались в него, словно желая причинить камням, валявшимся под ногами отца и сына, беспричинную боль, но только камни не чувствовали ничего, повинуясь любому воздействию на себя. Линия горизонта не просматривалась – дождь пеленой стоял над водой, все слилось в однотипный серо-синий пейзаж. Море будто злилось на то, что уже который день оно не видело ласкового солнца, вокруг не было ни лодок, ни кораблей, ни людей. Погода заставляла их сидеть дома, пить горячительные напитки у камина и иногда глядеть в оконце в ожидании окончания этой напасти.

- Тебе нравится море? – так тихо спросил Леонардо, что его вопрос едва ли можно было услышать среди шума ливня, но Флоран понял, о чем шла речь.

После некоторой паузы он кивнул головой и произнес:

- Да, оно очень красивое.

Флоран вдруг неожиданно для себя нашел забаву – он брал маленькие камешки и забрасывал их подальше в воду, смотря на то, как пучина их жадно проглатывает. Он даже подумал и решил для себя, что таким образом он спасает безмолвные черные и серые камни от разыгравшейся не на шутку непогоды. На дне моря они смогут прожить спокойно, не слыша ветра, не ощущая на себе крупных капель дождя. В этот миг вновь заговорил Леонардо Клеман.

- Вода, должно быть, теплая в такие моменты.

С этими словами он подошел вплотную к морю, наклонился и засунул руку в соленую воду. Нет, она не была такой прекрасной, как летом, но, тем не менее, море еще достаточно прогревалось. Леонардо отошел и вдруг резко начал снимать с себя дорогой костюм, чувствуя на себе полный непонимания и удивления взгляд Флорана. Честно говоря, этим моментом Лео был поражен и сам – словно детская душа вселилась в него, заставив забыть о привычной повседневной суете, заставив учиться получать наслаждение от любого мига. Позднее сам мсье Клеман очень часто вспоминал, как вдруг ему захотелось, чтобы его объяло морская мгла, как он смеялся, заметив в первый раз, что Флоран широко улыбался, как он превратился в ребенка и, не стесняясь, разбрызгивал вокруг себя воду, нырял и фыркал, как пес, когда оказывался снаружи.

- А можно мне? – с безнадежностью в голосе попросил мальчик.

Леонардо ничего не ответил, лишь жестом показав сыну смело залезать в море. Вместе они резвились, разбегались с берега и прыгали в воду, а один раз Лео даже усадил Флорана к себе на спину и покатал его по широким волнам.

Так постепенно пришел черед вечера, сумерки сгустились так, что стало необычайно темно. Отец и сын быстро засобирались домой, буквально на ходу натягивая на себя штаны. Они были полностью мокрыми, на их телах не существовало сухого места, а беспрестанно ливший дождь лишь усугублял положение.

Еле взобравшись по грязи на вершину холма и выйдя к дороге, мсье Клеман сразу же остановил первый попавшийся экипаж и попросил кучера побыстрей ехать домой.

Волнению Мари, все это время находившейся дома, не было предела, однако, когда она увидела замерзших и мокрых Лео и Флорана, она устроила им настоящую словесную взбучку, после которой все-таки последовали горячие согревающие объятия.

Уже за ужином Флоран вкратце рассказал, что они делали с отцом и каким глупостям они предавались в море. Однако ночью мальчик начал ощущать лихорадку, озноб и жар. Впадая в сон, он бредил, а, просыпаясь, сразу же просил стакан воды.

- Лео, но купаться сейчас, в такое время года – это безумство! – приговаривала Мари. – Зачем поддаваться таким нелепым действиям?

- Мари, прости меня, дорогая, я и не знал, что это может привести к болезни.

- Ну как же не знал, Лео? – с укором промолвила жена. – На дворе такая мерзкая погода, а вы плавали.

В результате Лео пришлось посреди ночи ехать за доктором Бутеном, который казался не слишком расстроенным, что его разбудили так поздно, но при этом постоянно снимал очки и протирал глаза. Он, действительно, констатировал тот факт, что у мальчика сильнейший жар, который мог быть следствием какого-либо воспалительного процесса. Мсье Бутен приказал родителям всю ночь сидеть рядом с Флораном, смачивать тряпочки прохладной водой и класть их ему на лоб, постоянно их меняя.

Несмотря на уговоры Мари, на ее доводы о том, что она совсем не хочет спать, подле Флорана остался Леонардо. Разумеется, он решил, что самым правильным вариантом будет тот, при котором именно он будет ухаживать за сыном, поскольку в болезни мальчика была и его вина.

Лео принес в комнату сына большой подсвечник, зажег на нем несколько свечей и сел на край кровати, чтобы ни в коем случае не мешать спать и без того беспокойному Флорану. Однако мсье Клеман не выдержал и стал гладить мальчика по волосам, приговаривая:

- Что же мы с тобой натворили, сынок? Второе твое купание опять заканчивается неприятностью.

Конечно, Флоран не слышал и не мог услышать его фраз; глядя на его лицо, можно было наверняка предположить, что ему было очень плохо. Леонардо не забывал менять компрессы, которые были призваны сбивать жар и заставлять отступать лихорадку. Так и прошла вся ночь, между тем, дождь постепенно стихал и вскоре вообще перестал бить по окнам и стенам дома. На темном небе, все еще заполненном густыми тучами, кое-где появились звезды, которые отражались в больших лужах.

Мари, зашедшая поутру в спальню Флорана, увидела следующую картину: сын ее лежал калачиком, заботливо накрытый одеялом, и мирно спал, лицо его стало бледным, но выглядело более здоровым; Леонардо же располагался на другом краю кровати и распластался поперек нее, похоже, он не смог вытерпеть и заснул. Мари ласково улыбнулась – теперь в ее семье было двое мужчин, каждому из которых необходимо было ее понимание и поощрение как хранительницы очага.

В этот миг Леонардо будто бы почувствовал взгляд жены на себе и открыл глаза, а потом резко вскочил, понимая, что безответственно уснул.

- Дорогой, тихо, - прошептала Мари. - Ему уже лучше — это видно.

Леонардо присел на кровати и закрыл на мгновение лицо руками, а потом стал поправлять волосы, которые имели после сна не слишком презентабельный вид.

- Вчера был сумасшедший день… Надо же, как ни странно, именно это безумие помогло мне испытать то сказочное чувство.

- И какое же это чувство, Лео? - с интересом и искренней улыбкой спросила его Мари, подойдя к нему и обняв его за шею.

Леонардо поднял на нее глаза.

- Чувство, что у тебя есть сын. Это ценней всех денег, которые когда-либо были в пользовании нашего фамильного клана. Это намного более превосходно, чем все те моменты, которые переживала моя душа ранее.

- И даже более превосходно, чем то ощущение и тот факт, что у тебя есть дочь, - с грустью и укором констатировала Мари.

- Нет, конечно же, нет, - Леонардо с небывалой теплотой взял ладони жены в свои руки. - Эти чувства схожи во всем, ведь они — мои наследники, как Лоиз, так и Флоран.

- Но мне кажется, что Флоран более уверенно держится на чаше весов.

- Мари, ты что, ревнуешь меня к нашему сыну?

- Он не наш кровный наследник, чтобы так горячо к этому относиться, - с обиженным видом проговорила жена Леонардо, мадемуазель Клеман.

В этот момент проснулся Флоран. Мальчик не понимал, что происходит и почему в его спальне с раннего утра находятся родители. Однако, повернув к ним голову, он мгновенно почувствовал дикую слабость и сразу вспомнил все подробности вчерашнего вечера.

- Малыш, ты проснулся, - улыбнулась Мари, мигом забыв мимолетную беседу со своим мужем. – Тебе не нужно пока вставать, ты еще очень слаб.

- Простите меня, - пролепетал мальчик.

- Эй, ты что? – вмешался Леонардо. – За что тебе просить прощения, если виноват во всем вчерашнем я? Это ты извини меня, Флоран. В следующий раз мы выберем несколько другой вид отдыха.

Флоран попробовал выжать из своих сине-белых губ улыбку, но ничего не получилось – даже мимические движения ему давались с большим трудом.

- Вчера приходил твой знакомый – мсье Бутен. Ты помнишь его? – нежно перебирая холодные пальцы мальчика, произнес Лео.

- Да, конечно, - сделал едва уловимый кивок Флоран.

- Он констатировал, что у тебя был жар…

- Поэтому папа всю ночь провел со своим любимым сыном, - невзначай перебила его Мари. На этот раз в ее фразе проскользнуло подобие ехидства, чем эта женщина точно не славилась в обществе. Все ее поступки и действия на протяжении всей жизни говорили о том, что она очень нежно и любяще относилась к своей семье. Мари была в меру кроткой дамой, которая умела в нужный момент промолчать, вспыльчивость и внешние обиды казались, вероятно, чуждыми ее существу, хотя глубоко в душе все-таки скрывалась необычайная ранимость.

Чуть погодя Флорану помогли подняться с постели и отвели в обеденную комнату, где его уже ждал горячий завтрак. Остальные члены семьи уже насытились, поэтому мальчик поглощал свой омлет в одиночестве. Далее его напоили горячим чаем, укутали в одеяло и вновь уложили спать, хотя, честно говоря, уснуть ему так и не удалось.

Снаружи по дому больше не стучал дождь – прекратившись вечером, он уступил свое место солнышку, которое иногда прорезало свои лучи сквозь рваные бело-серые облака. Ручьи и маленькие грязевые потоки больше не текли по улицам города, но прохожим все равно приходилось быть внимательными и обходить стороной еще не высохшие большие лужи.

Так без происшествий прошло несколько дней. Все это время в дом мсье Клемана не забывал являться учитель, который занимался с Лоиз и Флораном. Мальчик и до болезни был чрезвычайно ленив, а во время нее он вообще не считал нужным слушать учителя, таким образом показывая неуважение к труду старшего человека. Он мог творить что угодно – что-то бурчать себе под нос, словно разговаривая сам с собой, заглядывать в окно в поисках чего-то интересного, внезапно выходить из комнаты и через несколько минут возвращаться, раскачиваться на стуле. Учитель вследствие своей вежливости и культурности, а также вследствие опасений быть отчитанным Леонардо Клеманом должен был все это терпеть до бесконечности, однако один раз за него замечание Флорану сделала Лоиз, причем в довольно грубой форме. Мальчик ничего ей не ответил, но посмотрел на нее так, как будто хотел ее сжечь своим взглядом, и, надо полагать, в душе обязался перед собой припомнить ей эту обиду.

Из-за этого дикого нежелания учиться мальчик слишком сильно отставал и совершенно ничего не мог рассказать из того, что было сообщено ему учителем, хотя ему очень нравилось чтение, в котором он уже достигал определенных высот. Это ему казалось действительно важным, ведь он хотел читать не только книги, но и вывески булочных и трактиров в их городе, а также названия судов, пришвартовавшихся в гавани Кальви.

Мать и отец видели, что сыну не давались легко различные науки, но они не относились к этому сурово, понимая, что судьба уже потрепала мальчика и что грамотность придет со временем, вместе с желанием отбросить и уничтожить лень.

После наступления нового года строительство домика в бухте, принадлежавшего Леонардо, вступило в завершающую стадию. Эта давняя идея, по мнению мсье Клемана, могла значительно облегчить его работу и, может быть, принести ему еще больше прибыли. За трудом строителей часто они наблюдали вместе с Флораном, ощущая на себе легкий и прохладный морской бриз. Лео всегда теперь, когда ехал в гавань, предпочитал объезжать дом клана Сету, бывшее жилище мальчика, но однажды кучер повел лошадь именно по той дороге, которая вела к этому угрюмому замку. Мсье Клеман за разговором с кучером лишь в последний момент заприметил, что они следуют по неправильному направлению, при этом рядом с ним сидел Флоран. Было уже поздно – мальчик заметил дом, узнал его, закрыл лицо руками и всем телом прижался к Леонардо. Несмотря на сохранившуюся отчужденность между ними, мальчик чувствовал от него ласку и защиту и искренне был рад тому, что Лео находился в трудные моменты рядом. Каково это – всем сердцем любить своих ушедших родителей, но понимать, что они больше никогда не вернутся? Вся наша суматошная жизнь построена как прообраз некоего цикла: дети вырастают, заводят новые семьи, куда окунаются с головой, а старые гнездышки потихоньку затухают и исчезают. Когда человек становится взрослым, он может все это осознать, поверить в божественность нашего бытия, в точность этой самой цикличности. Он может найти поддержку, пристанище в своем новом гнезде, которое он вьет сам. Но как должен был понять все это Флоран – ребенок, на глазах у которого, без сомнения, свершилось одно из самых ужасных преступлений на острове?

В нем не теплилось чувство любви к своим нынешним родителям, но он испытывал ощущение чрезвычайной благодарности и уважения. Леонардо Клеман, дабы расположить к себе еще больше сына, общался с ним иногда, как со своим давним приятелем и сверстником. Тем не менее, Флоран смотрел на него всегда снизу вверх как в прямом, так и в переносном смысле – для него образ Лео являлся не менее таинственным, чем лунный шар, изображавший бело-желтый светившийся силуэт в ночи и исчезавший днем, скрывавший массу загадок за собой, которые не под силам было разгадать даже высшим умам всего человечества. Может быть, это благоговение перед Леонардо и ставило между ними двоими определенную черту – грань, которую так желал преодолеть мсье Клеман и с помощью которой чувствовал себя в безопасности Флоран.

Глава 14

Леонардо Клеман вместе с сыном стал постоянным и довольно желанным гостем в доме Корентена Байли, но, по сути, эти визиты наносились исключительно ради Флорана. Дружба с Жаком, их постоянная беготня и детские игры помогали ему развеяться и немного забыться.

Жак внешне менялся прямо на глазах, сейчас он уже не являлся носителем образа и клейма нищего оборванца. Мальчик всегда был причесан, вымыт, ходил в сносной одежде, которую, тем не менее, мог запачкать на улице, грохнувшись в какую-нибудь грязную лужу или попав под сильный ливень и почувствовав брызги из-под копыт лошадей, спешивших укрыться от природной стихии. О простом и отнюдь не аристократическом происхождении Жака говорили лишь его зубы, а если быть точнее, то их отсутствие. Поэтому, когда он улыбался, слишком трудно было сдерживать себя от смеха и быть равнодушным.

Он повзрослел и уже вовсю помогал отцу как в рыболовном деле, так и по домашнему хозяйству. Жак с успехом учился колоть дрова, ему нравилось выполнять любую возложенную на него физическую работу. Не забывал он и о матери – иной раз вместе они убирались в доме и во дворе, наводя в каждом уголке своего жилища чистоту.

Лео с упоением смотрел на то, как его сын строил дружбу с Жаком, и в этом заключалась истинная и незыблемая разница между ним и Люка. Мсье Клеман был согласен с утверждением, что для настоящей крепкой дружбы отсутствуют границы, хотя у самого него сейчас не было тех приятелей, которым он мог бы слепо довериться. Он являлся семейным человеком, для которого на первом месте находился домашний очаг, жена и дети.

Леонардо Клеман при первом же удобном случае старался заниматься Флораном, его общественным развитием, которое должно было помочь ему стать мужчиной, обрести некоторые черты характера, которые направили бы его на истинный путь. Как-то раз они катались с ним вдвоем на лодке вблизи морского берега, и, слава небесам, ничего опасного и экстраординарного не произошло. Когда Флоран решил осторожно посмотреть за борта судна на непревзойденных и быстрых рыбок, Лео позволил ему это сделать, поддержав его своей мощной надежной рукой, чтобы он не упал.

Леонардо со временем перестал опасаться показываться с сыном на людях: иногда они выходили на прогулку по площади города всей семьей, частенько мсье Клеман и его сын сидели в одном очень милом заведении на своем любимом месте у окошка, которое выходило на оживленную улицу. В этом маленьком ресторанчике Флоран угощался разнообразными французскими десертами.

В череде этих событий, которые, несомненно, сближали отца и сына духовно, не может и просто не имеет права затеряться случай, который таил весомую опасность для жизни Флорана.

Однажды Лео предложил сыну покататься на лошадях, и тот с радостью согласился, пребывая уже в предвкушении того, как он будет нестись наперегонки с ветром, восседая в седле. На следующий день они пошли на местный каретный двор, где взяли напрокат карету с двумя лошадьми. При этом Леонардо пришлось немного почувствовать себя в роли кучера, чтобы выехать за пределы Кальви, в небольшой лесок с дивным пением птиц.

Лесок этот на самом деле представлял собой удивительную просторную рощу с низенькими деревьями. Ее отличительной чертой было присутствие длинных и прямых аллей; казалось, что к этому прикоснулась рука человека, однако о таком пейзаже позаботилась сама природа.

Разумеется, катание внутри кареты мало интересовало Флорана, такую прогулку он мог совершить в любой день и в черте городка, просто-напросто поймав первый попавшийся на глаза экипаж.

Карета, которую взяли в аренду отец и сын, являлась открытой и сквозной, то бишь Флоран мог из салона экипажа пролезть к тому месту, где восседал кучер, что он, не задумавшись, и сделал. Леонардо своей улыбкой дал понять, что он разрешит своему мальчику сегодня абсолютно все.

- Ну как, тебе нравится? – взяв в одну руку вожжи, Лео другой потрепал Флорана по его красивым волосам, которые без сопротивления отдавались прохладному ветерку и от этого немного пошевеливались.

- А когда мы поедем на лошадях? – с проявлением укоризны в голосе спросил сын. Показалось, что ему уже надоело сидеть в экипаже, хотя дорога была совсем не долгой и отнюдь не изнурительной, а в процессе небыстрой езды Флорану и Лео открывались прелестные корсиканские пейзажи, которые уже с нетерпением ждали следующего лета, чтобы вновь окунуться в тепло горячих солнечных лучей и обрести наиболее яркую расцветку; такие обильные краски можно было представить только лишь во снах или на полотнах крайне талантливых живописцев.

- Уже очень скоро, - с небольшой грустью в голосе произнес Леонардо. Его в который раз покоробило то, что сын никак не называет его, лишь бросая в его сторону фразы и вопросы. Флоран и его душа так же стали для мсье Клемана неразгаданной тайной, как и взгляды и чувства самого Леонардо всегда носили для мальчика некий оттенок окутанной вуалью беспрекословной иллюзии. Как же это странно выглядело! Два человека жили под одной крышей, проводили много времени вместе, часто гуляя и ненавязчиво общаясь, но они никакого понятия не имели об ощущениях и волнениях друг друга. Хотя, возможно, и отец, и сын не могли разобраться даже в своих собственных душах.

Плавно остановив экипаж у начала одной из аллей, насквозь пронизывавших рощу, Лео мигом соскочил с места кучера и помог выбраться из кареты Флорану, взяв его на руки. Мсье Клеман осмотрелся. Погода не была превосходной: дул разгулявшийся ветер, иногда сбивавший с ног, солнце пробивалось через облака, но как только оно начинало пригревать, его вновь скрывали маленькие тучи. По-видимому, за городом дожди выпадали намного чаще, поскольку земля казалась очень сырой, а кое-где у стволов тоненьких деревьев располагались даже лужи, совсем не успевшие высохнуть.

Отец подвел сына к двум лошадям, которые еще находились в упряжке, с целью познакомиться с ними и найти общий язык. Флоран улыбнулся и, разумеется, повиновался Леонардо.

Одна лошадь была гнедой, а другая - ярко-белой. Обе они являлись очень ухоженными животными, на что указывали их вычищенные туловища и постриженные гривы.

- Вот, посмотри, это Белла, - ласково произнес Леонардо, указав ладонью на белую лошадь. - А это Анет, гнедая; мне кажется, она почему-то беспокоится.

Действительно, Анет беспрестанно водила своей мордой, фыркала и ржала, поэтому погладить ее не представлялось возможным для Флорана. Но мальчику сразу пригляделась Белла, она и вправду выглядела очаровательно, а ее спокойный умный взгляд внушал огромное доверие к ней. Разумеется, выбор Флорана был очевиден. Лошадь даже специально наклонила свою морду, позволив мальчику ее потрогать. Мсье Клеман с любопытством смотрел за всем этим со стороны:

- Я вижу, ты остановил свой выбор на белой, - проговорил он с улыбкой.

- Да, на Белле. Я хочу кататься на ней, - послышался ясный, бодрый и бесстрашный голос Флорана.

- Мне проехать с тобой пару кругов?

Флоран утвердительно кивнул.

Отец усадил мальчика на достаточно удобное седло и велел ему держаться за поводья, чтобы не свалиться набок. Затем он привязал гнедую Анет к близлежащему крепкому дереву, чтобы та ненароком не убежала. После всех этих проделанных им действий Леонардо уселся позади Флорана и забрал у него поводья, немного наклонив голову, так что мальчик мгновенно почувствовал прикосновение отцовской щетины к своему затылку.

- Ну, тебе не страшно? - спросил у сына мсье Клеман.

- Нет, нисколько.

- Тогда поехали, - зычно прокричал он Белле.

Лошадь тихо тронулась с места и размеренным шагом пошла по прямой.

- Главное - это чувствовать власть над животным, которым ты управляешь, - обратился Леонардо к сыну. - В тебе не должно быть ни капли страха или каких-либо опасений, лошадь обязана быть уверена в тебе, а ты - в ней, сынок. Помни - ты руководишь всем процессом, а значит, ты здесь главный.

Между тем, Белла скакала все быстрее, заставляя ветер свистеть в ушах своих наездников. Флоран смеялся от счастья, иногда вскрикивал от неожиданности, когда лошадь вдруг перепрыгивала через кочки. В целом тропинки в аллеях были ровными, без предательских ям и ухабов. Сказать, что мальчику понравилось кататься на лошади - это не сказать ничего. Он пребывал в душевном возбуждении и небывалом восторге. Этому был чрезвычайно рад и мсье Клеман - он вновь заставил мысли сына развеяться, отвлечься на что-то очень позитивное.

- А можно я сам попробую прокатиться? - прозвучал вопрос сына, который, надо сказать, Леонардо ожидал услышать.

- Конечно, но только исключительно рядом со мной. Я буду верхом на гнедой, к Белле, думаю, ты уже немного приноровился.

Доехав до Анет, мсье Клеман пересел на нее, оставив Флорана одного на белой лошади. Это выглядело поистине смешно и нелепо - на таком статном и высоком парнокопытном восседал, несколько пригнувшись, мальчик, который казался маленькой букашкой по сравнению с массивной Беллой.

- Помни, главное - не давать страху овладеть тобой и твоим телом! - прокричал Леонардо, несказанно волнуясь за сына.

Мсье Клеман подъехал вплотную к Белле, положил руку на спину Флорана, еще раз произнес несколько напутственных слов и приказал сыну держаться вблизи него. Они поскакали синхронно, рядышком, мальчик и не думал нарушать запрет отца. Ему так нравилось ощущать дикое биение сердца, ветер, раздувавший щеки и неустанно теребивший его волосы, слышать ритмичный топот копыт. Лошади разогнались довольно прилично, Флоран окончательно вошел в раж: он что-то пытался кричать Белле, смеялся и одновременно с восхищением смотрел на Леонардо, который даже в седле держался изысканно и интеллигентно. Наконец, проехав несколько аллей, они вновь вернулись на исходное место. Флоран, наклонившись и обняв Беллу за шею, перевел дух.

- Ну как тебе, сынок? - спросил Леонардо, сильно обрадовавшись тому, что катание прошло хорошо, без опасностей и чреватых последствий.

- Мне очень понравилось! - воскликнул Флоран. - Я бы хотел еще!

От этого пожелания Лео опешил - все-таки он уже хотел сворачиваться и ехать домой.

- Малыш, может быть, в следующий раз? - предложил мсье Клеман и, тотчас же взглянув на погрустневшее лицо сына, сразу передумал.

Они вновь поскакали по сырым грязным тропам, рядом, синхронно перепрыгивая редкие ухабы, смотря на то, как деревья быстро проплывают мимо них. Флоран так же веселился, он чувствовал себя уже намного уверенней, так что даже позволял себе иной раз освобождать одну руку от поводьев и поднимать ее вверх, что-то громко крича. Отец после всего увиденного не на шутку обеспокоился, ведь мальчик еще совсем не имел опыта верховой езды, а уже показывал так много вольностей. В итоге Леонардо начал останавливать свою лошадь и воскликнул в адрес сына:

- Тормози! Тормози, я говорю!

Но то ли Флоран ослушался своего отца, то ли лошадь не повиновалась хрупким рукам и мальчишеским возгласам, в любом случае, она продолжала скакать. Леонардо, увидев, что дело может принять очень негативный оборот, вновь пришпорил гнедую Анет, чтобы догнать Беллу и Флорана. Белая лошадь уже, по всей видимости, полностью вышла из-под контроля и управления, и, надо полагать, понеслась еще быстрей, чем прежде. И в тот самый миг, когда, казалось бы, Леонардо уже приблизился к ней буквально на несколько человеческих шагов, случилось нечто ужасное. Белла, по-видимому, чего-то испугалась и резко свернула с протоптанной тропы на траву, копыта ее мигом увязли в грязи, смутно похожей на трясину. Представьте себе лошадь, скачущую во весь опор, набирающую максимальную скорость, которая внезапно для себя останавливается из-за причин, никак не зависящих от нее. Она не смогла больше передвигать копытами на таком быстром ходу и всем своим весом рухнула оземь, так, что вокруг раздался оглушительный шум вместе с вторившим ему эхом. Разумеется, вместе с ней на землю свалился и Флоран, причем он крайне неудачно упал на одну ногу и мигом потерял сознание от боли.

Леонардо Клеман практически на ходу спрыгнул со своей гнедой и подбежал к сыну. Он начал трепать его ладонью по щекам, пока тот, наконец, не открыл глаза. Лицо Флорана было все в грязи и в мелких царапинах, правая рука также оказалась изодрана, помимо всего прочего, он вообще не смог встать, по-видимому, очень сильно была повреждена нога, ведь мальчик даже не в состоянии был согнуть ее в колене.

- Папа, мне очень больно, - жалобным шепотом пробормотал Флоран.

- Сейчас, сейчас, малыш, - промолвил Лео, пытаясь взять мальчика на руки, не причинив ему неприятных ощущений, и на минуту остановился в недоумении. - Что? Что ты сказал?

Если бы человек умел запечатлять все наиболее важные в его жизни моменты, то, можно сказать с небывалой уверенностью, Леонардо Клеман в этот самый миг применил бы эту возможность. Хотя, имей каждый из нас бы эту функцию, мгновенно бы потерялась сущность и ценность воспоминаний, ведь воспоминания - это та часть неземной материи, которая позволяет человеку хранить в душе значимые минуты. И разве важно, хорошие ли они или негативные? Сама эта человеческая возможность говорит о существовании души, о наличии разума не просто как контейнера мыслей и идей, а как настоящего божественного дарования, которое вряд ли может иметь сугубо научную природу. Подумать только - Флоран впервые назвал Лео отцом, папой! Он подарил ему невольно это мгновение счастья, которое оказалось не мимолетным - нет! По пути к карете, пока Леонардо нес сына на себе, мальчик еще раз повторил это многозначительное и очень важное слово.

Но как бы ни был восторжен и обрадован мсье Клеман, ему приходилось помнить, что только что его сын находился недалеко от смерти. Хрупкое тело мальчика со всей силы шмякнулось о землю, и, возможно, как раз ее сырость и пористость немного смягчили этот ужасный удар.

Путь домой доставил Флорану немало лишней боли – на каждой кочке, коих в городке было множество, повозка вспрыгивала, и это мигом отдавалось в ногах и теле сына мсье Клемана. Эта дорога показалась ему целой вечностью – настолько долго по времени она длилась. И как бы ни старался Леонардо ехать спокойно и не слишком быстро, дикое беспокойство все равно выдавало его, и иногда он ни с того ни с сего зверски бил лошадей кнутом, чувствуя, что они тащатся, как черепахи.

Разумеется, Мари была разгневана очередным приключением, в которое Флорана вовлек его отец. Он старался сделать так, чтобы развеять мысли сына, заставить его хоть немного забыть об ужасной душевной травме, которая, казалось бы, выбила его из жизненной колеи. Но мальчик с детства привык попадать во всяческого рода передряги, и как бы ни удивлялись его нынешние родители, но это было так.

Явившиеся в дом Лео доктора констатировали тот факт, что у Флорана был очень жуткий вывих ноги. Мальчик уже на глазах слабел, у него появился жар, он бредил, звал на помощь, чувствуя боль.

Врачи приняли решение немедленным образом вправлять кость, иначе ощущения могли усугубиться. Они уложили Флорана на кровать, убрав предварительно одеяло и подушку; сын Леонардо был весь в холодном поту, так что даже его ноги казались мокрыми и скользкими.

Какое же это было адское чувство, чувство беспросветной дикой немыслимой для человека боли! Флоран сквозь легкий сон резко вздрагивал, кричал и дрожал, но когда доктора закончили свою работу, он замолчал и засопел, что могло свидетельствовать лишь о крепком отдыхе, которого так требовал его организм.

До конца зимы, которая стала одной из самых мягких и теплых на Корсике за последние годы, Флоран пролежал в постели, постепенно выздоравливая. Он тихо выглядывал в оконце, наблюдая за менявшейся природой и погодой. На улице то дул беспрестанный ветер, схожий со штормом, то выглядывало дивное ласковое солнце, напоминая всем вокруг, что скоро придет весна. Все члены семьи одинаково нежно ухаживали за Флораном, и даже Лоиз, с которой они изначально не очень поладили, порой приносила ему обед на красивом подносе, который был приготовлен Мари.

Но самое главное и весомое, что произошло с мальчиком за все время его постельного режима, - это то, что он достиг полного совершенства в чтении. Учитель, преподавая уроки, заметил для себя изменение в лучшую сторону - Флоран уже не был егозой и невеждой, однако, возможно, он вел себя спокойно лишь потому, что ему было запрещено врачами выходить на улицу. Недели скуки, надо полагать, и позволили ему научиться не только навыкам чтения, но и правилам правописания. Причем он поглощал их с крайне большим интересом, пребывая в предвкушении прочтения какой-либо красочной и познавательной книги о путешествиях. Такое желание не могло не дать плоды. Очень скоро мальчик уже вовсю читал, причем он научился это делать бегло и про себя, а не вслух. Разумеется, Флоран был еще мал и неопытен для политических книг и работ французских философов, но он уже мог осилить любую приключенческую сагу.

В это же время рабочие, которых нанял Леонардо Клеман, потели над созданием того самого милого бревенчатого домика в гавани с камином, столом, стульями и принадлежностями для письма. Его облик уже ярко вырисовывался, и Лео был несказанно доволен ходом работ. Некоторое время они с Флораном начали видеться несколько реже, чем раньше, но на то ведь были объективные причины. Мсье Клеман страдал от этого, его душа просила новых встреч и приключений с сыном, но он понимал, что очередные задумки уделить время мальчику могут вновь сыграть плохую шутку.

Вот так неожиданно для многих и пришла зеленая весна, заставив сразу все вокруг сменить краски. Поменялись и лица прохожих на улочках Кальви - если зимой они были тревожными, обеспокоенными, то сейчас их озарило непонятное счастье и любовь. Смена времени года ярко свидетельствовала о том факте, что окружающий мир оказывает непосредственное влияние на души и сердца людей.

Флоран практически выздоровел, он выходил во двор, проводя много времени у фонтана или под цитрусовыми деревьями, которые были частью маленького уютного сада мсье Клемана. Честно говоря, ему было так скучно, что он иногда даже не знал, чем заняться. Однако очень скоро, видя, что сын семимильными шагами идет на поправку, Леонардо предложил навестить Жака после столь долгого перерыва, и Флоран, конечно же, сразу одобрил эту затею.

На следующий день они в праздничном настроении собрались в гости к семье Корентена и вышли на полную народа улицу. Пахло цветами и зеленью, воздух был наполнен мягкими морскими нотками, дул несильный свежий ветер. Это была прекрасная пора - солнце еще не пекло так жестоко, но его прикосновения очень хорошо чувствовались, по дорогам не летала кругами пыль, стоял удивительный аромат пробуждения природы, хотя она вроде и не впадала в сон в такую теплую зиму, сделав просто маленькую паузу.

В трущобах, где располагался домик Корентена, было ужасно грязно; лужи, наполненные жижей и мусором, казались настолько глубокими, что, глядя в них, становилось немного не по себе. Раз за разом обходя их стороной, Леонардо и Флоран постоянно недовольно причмокивали, бормоча себе под нос слова, наполненные недовольством. Они удивлялись тому, как здесь могли проходить люди и лошади, не увязнув в этом мутном месиве.

Корентен с привычной ему простотой принял долгожданных гостей. Жак был очень рад вновь видеть Флорана, он крепко обнял его, а потом сидел с открытым ртом, когда узнал все подробности их приключения с Леонардо и причину его долгого отсутствия. Мальчик признался, что даже высказывал предположение о том, что Флорану вновь запретили с ним видеться.

Очень скоро начало темнеть, и Жаклин позвала гостей за стол к вкусному ужину при свечах. Уже после маленького пира для желудков Жак, наконец, решился сообщить Флорану то, что он таил все это время. Они сидели на деревянных стульях в гостиной комнате, смотря, улыбаясь, друг на друга, когда Жак произнес:

- Флоран, мне придется уехать. Прости, я знал это уже давно, но не говорил тебе до последнего.

- Куда уехать? В каком смысле? - лицо Флорана накрыла грусть и необъятное недоумение.

- Понимаешь, это желание моего отца. Он желает перевезти нашу семью в другой город, на материк, чтобы наладить свое дело и избавиться от бедности.

- Я ничего не понимаю. Зачем? Разве вам здесь сейчас плохо? - по-прежнему пребывал в некой прострации мальчик.

- Я тоже вряд ли пока многое понимаю, но я должен повиноваться воле отца. Прости меня, Флоран, - Жак взял друга за руку, которая казалась немного вспотевшей от волнения.

Флоран резко встал, так что показалось, что он в какой-то миг отпрянул от своего собеседника.

- Но а как же наша дружба? - громко спросил он. - Неужели она ничего не значит?

- Ну что ты! - воскликнул Жак. - Я никогда не забуду тебя и при первой же возможности буду навещать ваш город. Он для меня такой же родной, я здесь родился и вырос. Но так нужно, отец хочет открыть свое собственное дело, он желает, чтобы и я принимал в этом участие.

- Но разве наш остров не может сослужить вам хорошую службу?

- Нет, Флоран, это уже решено. Я ничего не могу поделать, извини. Я не прощаюсь с тобой, я обещаю, что мы еще не раз увидимся.

Флоран невольно сделал печальную мину.

- Мой отец..., - продолжал Жак. - Он всю жизнь занимается рыболовством. Когда-то это должно принести большие плоды. Это тяжкий труд, который я обязан уважать.

- Он также будет продолжать рыбачить?

- Да, но уже в Марселе. Отец хотел бы взять заем и, приобретя несколько судов, пригласить на работу людей.

- Марсель... Я читал про этот город. Он, должно быть, невероятно красивый, - задумчиво промолвил Флоран.

- Кстати, - лицо Жака озарила счастливая улыбка, - твой отец, как известно, много путешествует, поэтому я буду очень рад, если и ты навестишь меня там.

- Ты, возможно, уже найдешь к тому времени много новых друзей...

- Флоран, - с небольшим укором произнес Жак, - какие же ты глупости говоришь!

После этой беседы мальчики мирно расстались, пообещав друг другу, что они будут продолжать чтить их дружбу, которая длилась с самого детства и уже прошла сквозь преграды и тернии. Однако оба с беспокойными чувствами легли спать: Флоран уже начинал дико скучать по своему товарищу, а Жак все время думал о том, правильный ли выбор делает его семья, переезжая в столь крупный порт, который и без того набит торговцами, ремесленниками и рыбаками.

Глава 15

Любые расстояния не могут сделать истинную дружбу между людьми затухшей, ведь она является тем огоньком в сердце, который позволяет чувствовать мощь и опору. Об этом и твердил все эти дни Леонардо своему сыну, когда тот пригорюнивался. Марсель и Корсику разделяет широкое водное морское пространство, но это не значило, что мальчики больше не могли никогда увидеться. Наша жизнь полна как отчаянных недоразумений, так и счастливых нежданных встреч, поэтому никогда нельзя все рассчитать наперед. Иногда необходимо лишь отдаться жизненному потоку, мановению судьбы, и она принесет нас туда, куда мы подсознательно так желаем попасть.

Человеком движет мечта, а что, по сути, является мечтой? Вымысел, детские фантазии или реально поставленная цель? Каждый из нас имеет право мечтать, грезить о лучшем, и если делать это правильно, то рано или поздно желания сбудутся, нужно только набраться много терпения.

Мы не знаем и не можем знать, какие силы наверху делают каждого из нас то слабым, то сильным, заставляют нас сделать шаг вперед или, напротив, временно отступить. Но стремления и мечты всегда поощряются Господом, и тогда он своим незримым перстом указывает человеку на истинную тропу в его жизни. Его судьба может стать тернистой, тяжелой, полной несчастий, но в один прекрасный день ее озарит свет и тепло, нисходящее с небес, - это святые мученики разом улыбнутся и заставят душу засиять прекрасными лучами. Господь, наверное, всегда любит, когда к пониманию его неземной сущности люди приходят сквозь невзгоды, когда они обретают веру, потому что им некуда больше идти, кроме как к Всевышнему Отцу.

Жизненный путь Флорана с самого рождения таил в себе немало скрытых опасностей. Сейчас он терял, по сути, еще одного родного для себя человека – друга детства Жака. Это расставание уже было осознанным – никто не отнимал у него приятеля, не лишал его жизни, наоборот, отъезд семьи Корентена никак не мог сказаться негативно на их чувствах друг к другу. Тот страшный день, когда погибли мать и отец Флорана, он провел наедине с собой, закрыв лицо руками, не веря и не позволяя своему детскому невинному разуму знать о том, что теперь он был один. Сейчас мальчик стоял на причале и провожал Жака, обнимая его и понимая, что в Кальви после отбытия корабля с ним на борту станет пусто. Флоран мысленно не разрешал себе плакать, проявив чувство воли и подумав о том, что рядом с ним существовала его семья, с которой он чувствовал себя в безопасности.

На улице было превосходно находиться – с моря беспрестанно, не уставая ни на минуту, дул ветерок, наполненный свежестью, влагой и нежностью; водная гладь, тем не менее, была на удивление спокойной, и нерушимое спокойствие это говорило о том, что плавание в Марсель должно было пройти без всяких эксцессов. Денек выдался сыроватый, и если кто-то вдыхал в себя полной грудью воздух, то сразу чувствовал запах дождя, которого, судя по прозрачным разорванным облакам, не предвиделось вовсе. На востоке медленно, но верно поднималось солнце, оно запускало свои лучи по дорогам, полностью разбитым повозками, по скалам, так неприветливо встречавшим его, по кустарникам, которые росли ближе к береговой линии и на которых блестели маленькие росинки, выглядевшие, словно бусины. Это было чудесное время, время начала весны, хотя и зимы на Корсике не позволяли природе заснуть и забыться, а морской воде остудиться до небывалого холодного уровня. Что и говорить – многие жители этого райского острова лишь понаслышке знали, что такое снег, падающий с небес на крыши домов, застилающий своим белым полотном весь горизонт. В Париже бы признание в этом подверглось бы неведомому удивлению.

Леонардо тоже стоял на причале, держа в руках черную широкополую шляпу и чувствуя боязливые, но уверенные прикосновения ветра к его густым волосам, которые полностью открывали его красивый высокий лоб, который казался уже потрескавшимся от морщин, особенно когда мсье Клеман всматривался вдаль и щурил темные серьезные глаза, скрывавшие за собой небывалый жизненный опыт, доброту и целеустремленность к чему-то высокому. Несмотря на то, что улицы были полны вонючих луж, Лео не стеснялся все так же надевать изысканную обувь от итальянских и французских мастеров, на этот раз на его стройных ногах виднелись туфли из замши с коричневатым оттенком, на подошвах которых располагалась липкая и черная, как смоль, грязь. Он смотрел на корабли, которые подолгу стояли в порту, мачты которых поднимались высоко, что делало их прекрасным местом для времяпрепровождения чаек, безустанно выкрикивавших одни и те же звуки. Вдруг сзади на плечо Лео кто-то положил увесистую руку, мсье Клеман мгновенно обернулся. Этого человека невозможно было не узнать: маленькие очки, торчавшие на носу, и постоянно бегавшие глаза, которые казались несколько отстраненными от всего мира, сразу выдавали Йоана Тюрпена.

- О, приветствую Вас, мсье, - Леонардо удосужился быстро поклониться в знак приличия тому человеку, с которым еще недавно у него шла настоящая война за свободу и честь.

- Я ожидал Вас здесь увидеть, мсье Клеман, - забыв поздороваться, произнес Тюрпен. – Еще один участник нашей с Вами саги уплывает. Какие причины у него имеются на это, позвольте спросить?

- Этот вопрос Вам лучше задать ему самому, мсье Тюрпен.

- Но делает он это весьма неторопливо, будто нехотя, в отличие от Вас, когда Вы отправлялись в Аяччо.

- Тогда имелись совершенно другие обстоятельства, мсье, - многозначительно, с небольшой укоризной в голосе промолвил Леонардо. – И вообще, мне казалось, что мы уладили наш вопрос еще в зале суда.

- О, конечно, конечно, мсье Клеман, Ваши доводы были чрезвычайно напористы. Вы умеете решать проблемы, нависшие над Вами, и надо сказать, я Вам даже немного завидую.

- К чему тогда разговоры о Корентене, если вопрос уже закрыт? Вы же не хотите задержать его за то, что он вдруг решил переехать с семьей на материк?

- Нет, извольте, мсье Клеман, это рушит все приличия, а я человек, который никогда не переступал грань. Позвольте поинтересоваться, как Ваш сын?

Леонардо небрежно взял Йоана Тюрпена за руку и отвел немного в сторону, чтобы Флоран точно не расслышал их беседу.

- Мой сын, мсье, практически вылечился от психологического ранения…

- Вы нашли ключ к нему, несмотря на все Ваши грехи, - перебил его с улыбкой Тюрпен.

Леонардо вздохнул от недовольства тем, что этот плешивый, немного не в меру крупный господин позволяет себе его подначивать.

- Я боролся с этим все эти месяцы, но, мне кажется, время все равно сильней меня. Только оно может спасти от несчастий.

- Вы начинаете философствовать, мсье Клеман. Эта ситуация, по-видимому, коренным образом изменила Ваше мировоззрение.

- Возможно, мсье.

Неожиданно к разговаривавшим приблизился и Корентен, которого они затронули ненароком в своей животрепещущей беседе.

- О, кого я вижу, мсье Байли, - на этот раз Йоан Тюрпен вспомнил о необходимости приветствия и первым поклонился.

- Доброе утро, господа, - проговорил Корентен. Его морщинистое, полное борозд и шрамов лицо выражало удивительное волнение, и, скорее всего, он переживал не только из-за самой идеи переезда, но и из-за предстоявшего плавания.

- Что с Вами, мсье? На Вас лица нет! Вы что, испугались чего-то при виде меня? – захохотал Йоан Тюрпен, причем выглядело это совершенно нелепо. Прошло несколько секунд, прежде чем он сам понял, что ведет себя по-дурацки.

- Совершенно нет, мсье, - принял вопрос полицейского со всей серьезностью Корентен. – Просто этот отъезд… А что Вас привело в гавань в этот день?

Замечание Корентена звучало вполне резонно, поэтому и мсье Клеман с едва уловимой улыбкой, игравшей в уголках его губ, уставился на Йоана Тюрпена.

- Разумеется, я желал проститься с Вами, - немного смутившись, парировал жандарм. – Все-таки в последнее время мы, я полагаю, достаточно с Вами познакомились, поэтому Ваше отплытие вызывает какие-то эмоции и во мне.

- Мне остается лишь надеяться, что эти эмоции никак не связаны с тем преступлением, - вежливо заметил Корентен, сам для себя еще раз подчеркнув, что его манера говорить и держать себя в обществе претерпела значительные изменения в куда более лучшую сторону.

- Нет, что Вы! – воскликнул Йоан Тюрпен. – Я не смею Вас двоих больше задерживать и арестовывать.

- Тогда пройдемте, господа, мне уже нужно подниматься на палубу, - позвал собеседников Корентен Байли.

По дороге, спускавшейся вниз, к самому берегу моря, жандарм спросил:

- Позвольте полюбопытствовать, что сталось с Вашим домом, мсье Байли?

- Я продал его за бесценок одному рыбаку. Он был моим секундантом на той самой дуэли.

- За бесценок? – вмешался Леонардо. – Но вы же его облагородили, вложили средства, а теперь практически бесплатно расстаетесь с ним?

- Мсье Клеман, я должен был чем-то рискнуть, а все, что у меня было, - это мой дом. Каждый из нас всегда стоит перед выбором, и каждый должен что-то приносить в жертву. Я надеюсь, этих денег хватит на первое время пребывания в Марселе. Но возвращение назад будет проявлением необычайной слабости.

Между тем, все трое уже подошли почти вплотную к кораблю, так что казалось, что до его деревянного темного борта можно было дотянуться выставленной рукой. Судно производило неизгладимое впечатление своей массивностью, но, тем не менее, как только волна подхватывала его днище, оно поскрипывало, выдавая тем самым свой уже нехилый возраст. На палубе сновали люди, некоторые из них были с голым торсом, хотя стабильная жаркая погода совсем еще и не думала устанавливаться. Там же стояли бочки, доверху набитые рыбой, по-видимому, был завален провиантом и трюм.

Около корабля уже находились и Флоран, и Жак, и его мать, Жаклин. Увидев отца, Жак резко подбежал к нему и крепко обнял, заплакав горькими слезами.

- Ну в чем дело, малыш? – гладя его по голове, промолвил Корентен. – Разве можно так плакать на виду у всех? Ты же у нас мужчина.

- Я привык жить здесь, отец. Пообещай мне, что когда у нас все получится, мы навестим этот город!

- Конечно, я тебе обещаю, сынок. Признаться честно, я сам не уверен в нашем отъезде, но давай положимся на небеса, давай попросим у них большой помощи в нашем нелегком начинании.

- Я уже давно попросил, отец.

В эту минуту с корабля чей-то зычный голос прогорланил:

- Кто отправляется, все на борт!!!

После этой фразы на берегу началась настоящая суета. Провожающие спешили обнять и поцеловать тех, кто покидал Кальви, опаздывающие неслись сломя голову, не боясь невзначай в кого-нибудь врезаться, маленькие дети плакали, кричали во всю мочь. В этом шуме уже не представлялось возможным беседовать о чем-то, поэтому Корентен просто обнял как Леонардо, так и Йоана Тюрпена, а потом сразу же, не оглядываясь, поспешил на судно, подхватив с собой Жака и догнав Жаклин.

- Давай скорей, скоро поднимем якоря! – вновь послышался тот самый голос с корабля, который прозвучал уже в то время, когда на палубу ступала семья Корентена.

- Ну что, сынок, как тебе корабль? – еле слышно спросил Лео Клеман у Флорана, который стоял и завороженно смотрел, не шевелясь, то ли на судно, то ли на уплывавшего Жака. Он ничего не ответил отцу, но тот и не расстроился, понимая, в каких чувствах сейчас пребывает мальчик.

Немного погодя была отдана команда начать плавание в Марсель, матросы подняли якоря, которые удерживали корабль в корсиканском порту, и он сразу же поддался влиянию ветра, который в этот день благоволил дальнему путешествию. Паруса мгновенно подхватили поток свежего воздуха, значительно раздулись, словно вырастая в объеме, и затрепыхались, давая ход судну. Оно же сначала неуверенно, будто гневаясь на то, что его лишили полноценного отдыха в гавани, заскрипело, начало легонько переваливаться с боку на бок, а потом поняло, что от назойливых матросов и капитана никуда не деться, и устремилось в открытое море, рассекая частые пенистые волны своим носом. При этом суета на берегу так и не завершилась: прибывали опоздавшие, которые хватались за головы и изливали всю свою злость на самих себя, кто-то плакал или молился за здоровье тех, кто покинул корсиканские земли, добавляла шума и морская вода, которая продолжала бурлить на том месте, где несколько минут назад находился корабль.

Все, в том числе и Флоран с Леонардо, разошлись только через час. В течение всего этого времени они наблюдали за черной точкой на горизонте. О том, что это судно, говорили разве что белоснежные паруса, соскучившиеся по ветру. Он к пополудни стал еще сильней, распространяя свое дыхание по грязным улицам, завывая в крышах домов и в трубах. Появилась серьезная и довольно-таки обоснованная опасность того, что ветер может превратиться в шторм, а в открытом море старому кораблю это не может сулить ничего хорошего.

К счастью, те люди, которые находились на судне, совсем не задумывались об этом. Потоки влажного воздуха буквально обволакивали паруса, и этот факт увеличивал скорость хода. Конечно, многие уже мечтали поскорее пристать к берегам Марселя, поэтому для них ветер был настоящим подспорьем.

На судне не было предусмотрено кают, поэтому Корентен заранее взял с собой несколько старых плащей, которыми его семья могла бы прикрыться на случай ливня. По сути дела, корабль состоял только из палубы и трюма. Трюм занимал все внутреннее пространство, ведь главной целью экипажа все-таки была не доставка пассажиров на материк, а перевозка грузов и провианта. Поэтому людям приходилось все дни, в которые укладывалось плавание, проводить снаружи, слушая плеск воды днем и наслаждаясь миллионами звезд ночью.

Жак мог часами стоять у борта, смотреть на рыбок, плававших в глубинах, и размышлять о том, что он будет делать по приезду в город. Покинув родной дом, он так еще ни разу и не улыбнулся. Его предварительные умозаключения о том, что плавание сулит необычайные пейзажи, виды на открытую водную гладь очень быстро сменились тоскливыми взглядами на все происходящее. Здесь было невыносимо скучно! Очень скоро море настолько надоело ему, что он бы предпочел заснуть и проснуться уже в Марселе. Один раз он даже ненароком залез в трюм, пахнувший соленьями, мясом, рыбой, но был выгнан оттуда оглушительным ревом одного из здоровенных матросов, с которым правильней было бы не шутить, а повиноваться любому его предупреждению.

Море напоминало о себе везде: оно медленно, неторопливо раскачивало судно из стороны в сторону, при этом иногда к горлу Жака подступала тошнота. На палубе нескончаемым потоком играл ветер, поэтому там не было комфортно. Первой же ночью, несмотря на то, что Жак с головой укрылся теплым плащом, он продрог до безумия. И даже прекрасное темное небо, озаренное светом месяца, отражавшегося в воде, и рассыпавшихся звезд, не спасало от необычайной тоски и грусти, щемившей сердце.

В душе мальчика пребывало странное чувство – с одной стороны, он уже начал дико тосковать по Кальви, по его уютным сероватым домикам, по его жителям, которые искренне любили свое место жительства; с другой стороны, ему хотелось поскорее закончить плавание и попасть уже на материк, в Марсель. Жаку было несказанно интересно узнать новый для себя город, посмотреть, как там живут люди, но он не знал своего будущего, как и вся его семья. Корентен понимал, что отъезд из Кальви, продажа их гнездышка, которое вилось на протяжении многих лет, – это риск, который, возможно, не будет оправдан судьбой. Но рыбак, который еще недавно злоупотреблял спиртными горячительными напитками, согревавшими тело и голову, который относился к жизни наплевательски, убеждая себя в том, что ему ничего не дано изменить, теперь намеревался повернуть все вспять и доказать самому себе, что человек может подняться со дна, если захочет этого очень сильно. Поэтому не исключено, что Корентен немного лукавил, говоря о том, что он задумал эту авантюру ради Жаклин и Жака, которому он и планировал оставить свое задуманное дело. В первую очередь Корентен желал убедить себя в том, что он чего-то стоит. Увы, жизнь готовила его семье новые испытания.

На второй день путешествия из Кальви в Марсель на море разыгралась настоящая буря, и тот порывистый ветер, который ощущался сразу после отплытия из гавани, был, наверное, просто шуткой природы, предварявшей разгул стихии. К шторму добавлялся еще и сильный дождь – потоки воды со злостью барабанили по деревянному остову корабля, растекаясь по палубе. Пассажиры и матросы судна стали словно единым целом – они барахтались, что-то кричали, молились небесам, укрывались все вместе под плащами, хотя это и мало помогало. Все смешалось, небо и море не были разделены ничем, представляя собой одну серую и водную массу. В такое время хорошо и безопасно могли себя чувствовать только продукты, таившиеся глубоко в трюме и ощущавшие на себе лишь раскачивание корабля и угрюмое завывание ветра.

С каждой минутой людям на судне становилось все более страшно. Провидение не хотело даже замечать эту толпу, которая выглядела маленьким зернышком на фоне убийственно величественного моря. К великому счастью, никого не смыло с палубы к тому моменту, когда капитан корабля все-таки распорядился позволить каждому желающему человеку переждать непогоду в трюмах, рядом с мясом, рыбой и различными соленьями.

Когда Жак уже во второй раз во время пребывания на этом злосчастном судне спустился по деревянной кривой лестнице вниз, ему в нос вновь ударил приятный, но все же чересчур резкий запах копченостей. Кто-то из присутствовавших додумался зажечь свечи, и стало на мгновение комфортно и светло. Однако тут же последовал беспощадный удар волны в правый борт корабля, и несколько людей грохнулись оземь, так и не поняв, что произошло. Один из них жутко ударился лбом, и из рассечения мигом закапала кровь. Море никогда не жалело путников, всегда показывая, кто здесь хозяин. Вот и на этот раз морская стихия как будто намеренно пыталась уничтожить корабль со всеми пассажирами на борту. Она впивалась в судно, издевательски раскачивая его, выливала целые водопады прямо на палубу, гнала волны навстречу носу корабля, которые были призваны либо сбить его с курса, либо просто опрокинуть его. Семья Корентена не знала, какие действия в эти моменты предпринимали капитан и матросы – возможно, они уже отдались всеми мыслями судьбе и не делали попыток спасти себя и других людей. Судно казалось неуправляемым, а постоянные накаты волн скоро дали о себе знать и в трюме – сверху начала потихоньку капать вода. Палуба настолько истощилась, настолько устала сдерживать морские потоки, что позволила себе пропускать их внутрь корабля, чем несказанно огорчила и встревожила людей, наблюдавших за этим. Иногда слышался такой гул и треск, что, действительно, казалось, что суденышко разваливается на части, а оказаться сейчас в открытом море означало неминуемую гибель. Как бы человек хорошо ни плавал, ни владел своим телом и ни был бесстрашен, стихия в этот день не желала никого щадить: волны были такими высокими, что люди бы захлебнулись, как только оказались бы в этом соленом бурлящем котле. Самым любопытным в этой истории представлялся тот факт, что на корабле практически не существовало дополнительных лодок, точней, была одна, предназначавшаяся наверняка для спасения шкур капитана и его приближенных. Хотя вряд ли наличие шлюпок выглядело бы истинным выходом из положения – если уж так трещало хоть и постаревшее, но приличное по размерам судно, то разбушевавшееся море маленькую лодку точно бы не заметило, и ее бы сразу поглотила дьявольская пучина.

После нескольких часов упорного воя ветра, жестоких ударов волн и адского ливня, смывавшего все на своем пути, корабль не выдержал. Помимо разорванных парусов и сломанной мачты, он еще и получил ощутимую пробоину – небольшую дыру, куда сразу же поспешила хлынуть вода, так что в одночасье щиколотки всех людей, находившихся в трюме, защекотало море. В другой ситуации они бы наслаждались его прохладными прикосновениями, но, конечно, не в этот раз. Абсолютно все дико перепугались, заметались по тесному трюму, поднялась настоящая паника, к которой еще и добавился плач малышей, не знавших досконально, что происходило, но чувствовавших беду. Люди оказались в самой что ни на есть ловушке – с одной стороны находилась открытая палуба, уже давно сдавшаяся под напором шторма, с другой стороны был трюм, ранее уютный и теплый, но сейчас обильно затапливаемый водой. Они рванули наверх по лестнице, чтобы не задохнуться там, где еще недавно они планировали переждать стихию.

Так безжалостно выражать свое недовольство чем-либо могла только природа. И именно она сама имела право прекратить все это и помиловать пассажиров, матросов и капитана, спасти их от приближавшейся смерти. Конец, надо полагать, был бы неминуем, если бы вдруг разом не стих ветер и не показалось в гуще облаков солнышко. Небеса словно насмехались над этой кучкой народа, над людьми, побелевшими от холода и безумного страха. Волны еще были высокими, упрямыми, но уже не такими жестокими, какими они казались еще минут десять назад. Все мигом прекратилось, но это, увы, не могло уже уберечь корабль от затопления. Чувствовался явный крен судна на правую сторону – на ту самую, где обнаружилась пробоина. Постепенно, медленно, нехотя оно начинало идти ко дну. Матросы принялись вычерпывать воду, которой уже изрядно наполнился трюм, но их сил хватало лишь на то, чтобы немного отсрочить полное погружение. Все продукты спрятались под толщей моря, добравшегося до корабля, и лишь только куски вяленого мяса непринужденно висели на веревках, по-прежнему распространяя тот самый запах копченостей, который так приятно ударил в нос пассажирам, когда они спустились вниз. Скоро и они должны были исчезнуть в средиземноморских глубинах, чего уже, возможно, ждали крупные рыбы, наблюдавшие за катастрофой.

Жак в это время стоял на палубе и смотрел вдаль. Никто даже не мог догадаться, что безобидное путешествие от Корсики до Марселя обернется таким несчастьем, и мальчик все понимал. Он уже видел себя через некоторое время барахтающимся в соленой воде, посреди морской безмолвной пустыни, как вдруг его глаза расширились, и он завопил:

- Эй, сюда, поглядите!

При этом Жак указательным пальцем тыкал в пространство, еще окутанное мглой, которая являлась свидетельством недавней бури. Однако подошедшие к нему люди тоже что-то заметили и начали то ли радостно, то ли недоуменно кричать, махать руками и прыгать на месте, доставляя мокрой и слабой потрескавшейся палубе новую боль.

Вдалеке явно виднелась темная точка, которая не могла быть незаметной для человеческого глаза. Она двигалась, правда, разобрать направление и траекторию сего движения было пока практически невозможно. Одно становилось ясным – точка эта являлась не чем иным, как судном, иначе кто бы мог двигаться по поверхности моря? Люди расценили это как настоящий шанс на спасение, предоставленный самим Господом, который, должно быть, услышал их мольбы сквозь шум волн и вой сумасшедшего ветра. Это и немудрено, ведь их корабль все более наполнялся водой и, скрипя всем своим существом, выражал искреннюю жалость и беспокойство по поводу своей скорой гибели.

А таинственное судно, между прочим, шло прямо навстречу, и уже вскоре были отчетливо видны его очертания. Неизвестно, был ли это изначально его курс или его изменили, заметив различные сигналы бедствия, подаваемые руками, однако внезапно Жак, а с ним и рядом стоявшие пассажиры, замолчав, обомлели. Над никому не известным кораблем развевался черный пиратский флаг. Мальчик слышал много рассказов от отца и от его друзей о пиратах и морских разбойниках, но этот факт являлся само собой разумеющимся, ведь он рос в семье рыбака, так или иначе связанного с морем. Но вот перед собой Жак видел их впервые в своей жизни, хотя не исключено, что пираты могли шастать и по улицам Кальви, правда, приняв другой облик – облик горожанина или человека, прибывшего погостить в чудесный цветущий корсиканский порт.

Глава 16

Вот такие перипетии случились с семьей Корентена Байли сразу после его отъезда из родного гнездышка, которое он годами вил на земле своего отца и деда. Корабль, на котором он плыл, погружался во тьму, в водную безмолвную жадную пучину, и ничто уже не могло предотвратить это. Матросы справились со своей задачей настолько, насколько это казалось возможным, но в итоге все равно победило море. Трюм доверху заполнился водой, там плавали бесстрашные красивые рыбки, чувствуя приближение настоящего пира. Огромные вяленые куски мяса, до поры до времени являвшиеся нетронутыми, ныне скрылись из виду. Их теперь ждала участь быть съеденными разнообразными морскими обитателями. Пробоину заделать даже на некоторое время не удалось – капитану сообщили, что древесина в том месте слишком слаба и не выдержала бы ремонтных работ. Между тем, все более наращивая скорость, играя с еще довольно высокими волнами, оставшимися после разгула стихии, к терпевшему бедствие судну приближался пиратский корабль. По размерам он казался большим, шторм будто вообще не нанес ему никакого урона – корабль уверенно чувствовал себя, в общем, как и разбойники на его палубе с торчавшими из-под поясов кинжалами.

- На абордаж! – раздалось в воздухе громкое и грозное указание.

- На абордаж!!! – вторил ему хор, состоявший из хриплых голосов пиратов.

Судно вплотную подплыло к кораблю, на котором находилась семья Корентена, выровнялось с ним по борту, и абордажные багры сцепили их воедино, вонзившись в еще мокрую от прошедшего шторма древесину. Разбойники, и стар, и млад, достали мостки и по ним мигом перебежали на палубу чужого им судна, наверняка намереваясь поживиться чем-то. Но как только группа из человек десяти пиратов очутилась на корабле, к ним сразу же подбежали некоторые женщины, упали на колени и умоляли пощадить их и не убивать их детей. Воинственного захвата не получилось – экипаж корабля и его пассажиры готовы были сдаться на милость разбойникам и попросить у них помощи. Тотчас же пираты, наконец, смекнули, что корабль и без их стараний постепенно погружался на морское дно.

- Зовите капитана, - передавали они из уст в уста одну и ту же фразу. – Без него здесь никак не разобраться.

Жак в это время оглядывал всех незнакомцев, невольно выстроившихся в ровный круг. Неизвестно было, появились ли они на их пути к добру или, напротив, к несчастью. Хотя что бы могло быть еще ужасней, чем вместе с судном пойти ко дну? Эти люди отнюдь не были похожи на тех разбойников, о которых повествовали тихими теплыми корсиканскими вечерами рыбаки, в том числе и Корентен.

Один пират внезапно поймал любопытный взгляд мальчика и то ли от смущения, то ли от безысходности достал трубку и закурил, пуская изо рта и ноздрей мощные и вонючие клубы дыма. Это был усатый пожилой мужчина с редкой черной бородой, с многочисленными морщинами, безобразно и безжалостно въевшимися в его кожу, с постоянной нервной ухмылкой, игравшей в его бледных губах. Глядя на него, можно было с большой долей уверенности предположить, что он являлся не слишком здоровым человеком и в душевной плоскости, и в физиологической. Возможно, его сжирала какая-то неведомая болезнь, о которой он и сам не мог знать, но вид у него был отрешенный и обреченный на ужасный мучительный конец.

Рядом с ним располагался совсем еще юный парень, которому точно не было больше двадцати лет. По разговорам между разбойниками Жак понял, что имя юноши - Рияд. Рияд являлся потомком североафриканских арабов, поэтому и внешность его была соответствующей. Короткая прическа с гладко и синхронно выбритыми боками, смуглая кожа, черные большие глаза, густые брови, - все выдавало в нем человека отнюдь не французского происхождения. Он был довольно вычурно одет: на нем отлично сидели белые широкие штаны, закрепленные на талии поясом, из-под которого виднелось широкое лезвие ножа, а также темный жилет, накинутый прямо на голый загорелый торс. При всем этом Рияд не носил обуви и шагал по палубе босым, ни капли не боясь уколоться каким-нибудь острым предметом.

Поведение мальчугана сразу повергло Жака в глубокий шок. Для своих юных лет Рияд казался очень наглым, он постоянно произносил нелицеприятные ругательские выражения, плевался себе под ноги; по-видимому, юноша уже с давних пор путешествовал по морям с разбойниками, раз выучил столько мерзких и отвратительных привычек. Его молодой слащавый голос, между тем, обволакивал собеседников, словно удав медленно, но верно обволакивает кролика, чтобы затем его съесть. Немудрено, что некоторыми пиратами, которые были значительно старше по возрасту, Рияд непреднамеренно командовал, по крайней мере, таковым являлось ощущение Жака.

Мальчик и дальше бы рассматривал незнакомцев, если бы его не оторвал от сего весьма интересного действа хриплый голос капитана пиратов. Его выкрики казались настолько необычными, что Жак едва не засмеялся – это было похоже на человека, набравшего в рот воды и прополаскивавшего ей горло.

- Я капитан Уго де Бертон, - начал он свою речь, в ответ на которую ему навстречу сделал шаг командир тонувшего корабля, отчего заставил всех разбойников внимательно посмотреть на себя.

- Добро пожаловать, мсье де Бертон, на наш терпящий неминуемое бедствие корабль. Вряд ли Вам нужны бы были запасы мяса и рыбы, а ведь именно это мы и перевозили. На нашем судне нет золота, драгоценностей и других сокровищ. Как я уже сказал, мы вместе со всеми этими людьми терпим бедствие и идем ко дну. Не привык я просить помощи у таких, каким являетесь Вы…

- А чем я для тебя выделяюсь среди толпы, любопытно? – ненавязчиво перебил его Уго де Бертон, сразу перейдя на “ты”. – Говори, как есть, не нужно увиливать от меня с помощью красивых слов.

Его собеседник явно замешкался.

- Я не привык просить помощи у пиратов, но сегодня такой день… Наше судно очень скоро окажется на дне, и мы вынуждены молить Вас о том, чтобы Вы взяли всех нас на борт своего корабля.

- Хм, - широко улыбнулся мсье де Бертон, показав всем вокруг свои желтые корявые зубы. – Раз я пират, значит, я грабитель, тот, который ищет выгоду во всем морском пространстве, не так ли? Твое предложение, дружище, выглядело бы более заманчивым, если бы ты предложил мне взамен некую ценность. Кстати, куда Вы держите путь?

- Мы плыли в Марсель, мсье. Нам нельзя медлить ни минуты, поэтому я и мои люди согласны на любые Ваши условия. На нашем судне нечего взять, и даже все съедобные продукты уже потонули в воде.

- Но разве вы все, - Уго де Бертон обвел взглядом группу людей, находившихся на палубе, и непринужденно указал на них своей здоровенной, как лапа медведя, рукой. – Разве вы плывете в другой город без единой монеты? А посмотри, сколько у вас красивых милых женщин, которые бы могли развлечь нас, морских волков!

Тут все пираты дружно расхохотались.

- Ладно, про женщин я немного пошутил, - продолжал капитан разбойников. – Зачем мне пугать эти милые создания? Мое условие таково: каждый, кто перейдет к нам на борт, будет обязан опустошить свои карманы и отдать все, что у него есть. Тот, кто не согласится с этим, останется умирать в открытом море. Мне кажется, это весьма приемлемое условие, не так ли?

В этот миг Корентен непреднамеренно приложил руку к своей груди. Там, за пазухой располагался мешочек с теми средствами, которые он выручил от продажи своего дома в Кальви и на которые он намеревался построить рыбацкое дело в новом городе. Отдать все до единого франка пиратам означало только одно – обречь себя и свою семью на верную погибель. Плавно и незаметно отвернувшись, Корентен высунул мешочек и взял оттуда горсть монет, которую потом умудрился засунуть в рот, отчего немного раздулись его уже постаревшие щеки. Оставалось только ни с кем из окружающих людей невзначай не заговорить.

Пираты тем временем сделали из двух узеньких мостков один плотный и широкий, по которому люди с тонувшего судна постепенно перебирались на новый для себя корабль, предварительно пройдя полный осмотр разбойниками.

- Не стесняйтесь, ребята, - заорал Уго де Бертон своим разбойникам. – Если будет необходимо, они снимут все, лишь бы только убедить нас в том, что у них больше ничего не осталось. Особенно это касается вас, красавицы!

Пираты вновь дружно, словно стадо резвых игривых коней, захохотали, сотрясаясь своими сбитыми округлыми телами. Тем временем народ подходил к ним и добровольно, но нехотя сдавал свои ценные вещи и деньги, коих, к слову, было не так уж и мало. Оно и не слишком удивительно, ведь люди плыли навстречу новым приключениям, которые требовали не только выдержки, но и соразмерных финансовых затрат. Сейчас, по сути, каждый из них лишался своей мечты, своего будущего, но это все равно было лучше, чем погибнуть в одиночестве, сдавшись на волю судьбы и перечеркнув все свои надежды.

Наконец, подошла очередь семьи Корентена Байли. Жак первым быстро проскочил по мостику, оказавшись уже на другой палубе, более крепкой и сухой. За ним перешла и Жаклин, которую пираты не замедлили жадно обглядеть со всех сторон, и даже юный Рияд лукаво улыбался, оценив естественную кротость и красоту женщины. Когда сам Корентен приблизился к двум разбойникам, стоявшим на своеобразном посту и проверявшим каждого человека, он машинально высунул из-под одежд мешочек, звеневший франками, и, немного опустив голову, вручил его им.

- Эй, это твоя семья? – спросил один из пиратов, указав на ожидавших его Жаклин и Жака.

Корентен молча кивнул, ведь ответить разбойнику он был не в силах по понятным причинам.

- Отвечай нормально, когда тебя спрашивают! – воскликнул другой пират. – Иначе мы тебя высечем или оставим здесь на съедение акулам. Тебе ясно?

Корентен Байли поднял голову, посмотрел на него и в знак согласия моргнул глазами. Но, естественно, раззадорившимся разбойникам этого было недостаточно. Они начали его обыскивать, роясь в карманах штанов, хлопая его по разным частям тела. В итоге, не выдержав, один из них схватил его за лицо и прокричал:

- Отвечай, где ты прячешь деньги?

Ответом ему была только воцарившаяся тишина, которую неожиданно нарушил капитан Уго де Бертон.

- Отпусти его. Возможно, человек просто нем и не может тебе ничего возразить. Нам нужно быстрее уходить, вода прибывает.

- Капитан, у него что-то есть во рту, - радостно, словно найдя небывалую по богатствам сокровищницу, промолвил тот разбойник, который все это время держал Корентена за лицо и непреднамеренно массировал ему щеки. – Клянусь своим кинжалом, которым Вы мне можете отсечь мой язык, если я не прав. Пусть в мои уста не попадет больше ни капли рома, если он ничего не прячет во рту!

- Ах так, - сказал мсье де Бертон, ехидно улыбаясь и подходя к Корентену. – Значит, ты задумал обмануть нас, пиратов, тех, кто покоряет морские просторы и спасает сейчас вас всех от неминуемой смерти?

Корентен просто слушал его, вновь опустив голову, но внезапно он замер от звенящего и холодного звука кинжала, который доставали из ножен. Капитан приставил острие лезвия к горлу бедняги Корентена и отчеканил:

- Немедленно открой свою пасть!

Видя, что дело принимает вовсе не тот оборот, который изначально существовал в его планах, что монеты так или иначе не удастся уже уберечь, Корентен Байли изловчился, уйдя от кинжала, открыл рот, выгнул шею и сплюнул все деньги прямо в море, в участок между двумя кораблями. В тот же миг он получил мощный и безжалостный удар по затылку, который заставил его сознание на некоторое время улетучиться.

Когда Корентен открыл глаза и вернулся к жизни, он увидел рядом с собой, конечно же, свою семью – сына Жака и жену Жаклин. Все они находились в темном спертом помещении, освещаемом только единственным огоньком свечи, который ласково игрался с воском, тихонько и стеснительно потрескивая. Здесь было очень тепло и спокойно, и лишь иногда о море напоминали волны, которые шумно гнали корабль к точке его конечного прибытия.

- Где я? – задал ожидаемый вопрос Корентен, потерев себя по лбу.

- Мы в трюме пиратского корабля, - шепотом откликнулась Жаклин. – Зачем ты это сделал? Нас ведь могли вообще выгнать и оставить одних умирать…

В ее словах явно прозвучали ноты упрека по отношению к действиям мужа.

- Жаклин, видит Бог, я хотел спасти наши жизни, но теперь мы остались вообще ни с чем. У нас теперь нет дома, чтобы вернуться в Кальви и начать все с чистого листа. Что я говорю, у нас даже нет денег на обратную дорогу к острову.

- Ты в этом не виноват. Таково провидение – наш корабль, увы, затонул, и мы должны были сделать этот выбор.

- Подумать только – мы путешествуем на одном корабле с пиратами. Вовек бы не поверил, если бы мне кто-нибудь предсказал такое. Откуда они взялись в этих водах? – с отчаянием в голосе произнес Корентен.

- Возможно, они появились здесь к нашему счастью. Или же наши тела уже находились бы бездыханными в море.

Вдруг разговор Корентена и Жаклин нарушил скрип лестницы – к ним кто-то спускался. Это был тот самый юноша, Рияд, в одной руке он нес подсвечник с большими и высокими, пылавшими ярким огнем свечами, а в другой – железную миску с обычной похлебкой, которая казалась отвратительной на вид.

- Вот, ешь, - без всякой ноты уважения и сострадания с надменным выражением лица произнес он, поставив миску подле Корентена. – Несмотря на все твои огрехи, капитан милостив к тебе, хоть и до сих пор зол.

- Я не буду есть эту мерзость, - спокойно ответил ему Корентен. – Я не цепной пес, чтобы меня кормить всякой гадостью.

- Послушай, - резко подойдя еще ближе к нему, заговорил своим слащавым тонким голосом Рияд, - если ты хочешь выжить на нашем корабле, то ты должен выполнять наши приказания. В противном случае мы за себя не ручаемся.

- Дрянной мальчишка, как ты смеешь говорить мне в лицо такие пакости? Вы отобрали у моей семьи последнее, все до сантима, и ты мне заявляешь еще, что я обязан следовать вашим приказам? – Корентен привстал, его глаза горели гневным мерцающим огнем, казалось, что он был готов убить Рияда прямо здесь, так что парнишка даже невольно сделал несколько шагов назад.

- Я передам твою речь капитану Уго де Бертону, до единого слова. А теперь я вынужден раскланяться, - Рияд в буквальном смысле убежал из трюма наверх, забыв прихватить с собой подсвечник.

- Подлый трус! – заорал Корентен и, схватив миску с похлебкой, со всей силы бросил ее ему вслед.

- Тихо, тихо, - начала успокаивать его Жаклин, нежно погладив по руке. Она, как и Жак, все это время наблюдала за разговором юного пирата и своего мужа, не проронив ни слова. Жаклин уже давно смирилась со своей участью, и на фоне ее спокойствия действия и речи Корентена напоминали издалека агонию, мучения, которые предваряют гибель и перед которыми человек выглядит бессильным и жалким существом.

За такое издевательское и снисходительное в плохом смысле слова отношение к своей семье Жак почувствовал к Рияду небывалую неприязнь, которую можно ощутить только тогда, когда человек смертельно обижен. Но злоба эта и отвращение к юноше-пирату являлись беспомощными, ведь в силу своего возраста и существовавшего положения дел Жак не мог ничего возразить разбойникам, не мог открыто выступить против них, не боясь их жестокости и нарочитой смелости.

К великому счастью, постоянные доносы Рияда на протяжении всего оставшегося пути по поводу недовольства Корентена, его разговоров, содержавших грубые нецензурные выражения, его отказов принимать пищу, принесенную ему в трюм, не вызвали каких-то решительных действий со стороны капитана Уго де Бертона. Он был, действительно, крайне спокоен и относился к этому абсолютно нейтрально, словно речи Корентена не касались его и его команды. Возможно, капитан наслаждался мыслями о том, что он очень легко, без сражений и лишних смертей заработал деньжат, взятых насильно у простого корсиканского люда. С другой стороны, вряд ли его команда, которая мечтала о сказочных кладах и сундуках с сокровищами, так уж пленилась этими деньгами.

Корабль все плыл, разрезая барахтавшиеся внизу сине-голубые волны, двигаясь параллельно ветру, который раздувал паруса своим дыханием, и уже очень скоро вдалеке показался волшебный Марсель. Средь тихих лазурных бухт, похожих на чистые озерные заводи, среди неровных серо-черных скал возвышались мачты многочисленных кораблей, которыми кишел порт. А дальше наблюдателю открывалась еще более невероятная картина: тут и там были зеленые насаждения, скверы, каменные башни, белого цвета монастыри, задумчивые старинные замки, строившиеся маленькие домики и лодки, сновавшие без устали по водной глади.

Для семьи Корентена пираты, наконец, отворили трюм, чтобы дать насладиться дивными красотами и свежим воздухом, чтобы услышать непрерывные крики чаек и ласковый шепот морского бриза. Находясь на палубе, Жак разинул рот от удивления. Марсель показался ему сказкой из грез, город был очень большим и разным по своему наполнению: у моря находились полуголые матросы и женщины, стиравшие белье, недалеко от берега располагалось несколько хибар, похожих на шалаши из зеленых цветущих ветвей деревьев, а дальше уже были видны улицы с богатыми высокими домами с украшенными узорами фасадами. Марсель, согласно первым ощущениям Жака, никогда не был серым и тусклым – под палившим солнцем и рядом с красивым морем люди жили и веселились, не заботясь о своих доходах и финансовом положении. В этом была заключена огромная схожесть города с корсиканским и родным для сердца мальчика Кальви.

По само собой разумеющимся причинам пиратский корабль не стал причаливать в порту, где находились массовые скопления людей и лодок. Разбойники приспустили свой флаг и резко повернули направо, к скалистым невысоким утесам, постоянно чувствовавшим на себе тепло и запах моря.

Мимо Жака проплывали каменные берега Марселя, зеленые долины, манившие его цветами и плодовыми деревьями, уютные трактирчики для тех, кто постоянно бороздит морские просторы, быстро скакавшие лошади и свирепо оравшие на них кучера. Все это казалось уже очень близким, как на ладони, и, действительно, очень скоро судно, бросив якоря, пришвартовалось где-то в миле от галечной кромки суши.

Капитан Уго де Бертон приказал одному из своих подчиненных отвезти всех пассажиров, жаждавших выйти на берег, на шлюпке. Этим подчиненным оказался юноша Рияд. Ему пришлось проплыть на лодке один и тот же путь несколько раз, поскольку всех людей с утонувшего корабля было около тридцати пяти. Последними отправились на сушу Корентен, Жак, Жаклин и еще три человека. Попрощавшись с мсье де Бертоном, который лишь за деньги позволил терпевшим бедствие людям зайти на его бравое и целехонькое судно, они уплыли, не имея в кармане ни гроша. Между тем, капитан потирал руки от удовольствия, что он лишь своим умом и смекалкой заработал не такую уж и мизерную сумму, что само провидение натолкнуло его на тот корабль, который сейчас уже таился в толщах морских вод, угнетенный страхом перед неведомыми глубинами.

Присутствие Рияда, который в отнюдь не привычной для него манере молчал, лишь работая веслами и осматривая окрестности, невыносимо раздражало Жака. Мальчик нисколько не был обижен на капитана Уго де Бертона, который хоть и лишил его семью всяких средств к существованию, но, тем не менее, помог им выбраться из ловушки. Но Рияд, этот смуглый юнец со сладким убаюкивающим голоском и с омерзительной наглостью, которая буквально пропитывала выражение его лица, вселил в Жака огромную по меркам его ребяческой души неприязнь.

К счастью, эта душевная вражда не вылилась в нечто серьезное на самом деле, потому что юный пират продолжал усердно молчать. Однако, когда, наконец, лодка немножко шелохнулась от камешков, которыми было усеяно морское дно, он улыбнулся, чем еще раз вызвал отвращение у Жака, и произнес:

- Ну что ж, в добрый путь.

Не услышав в ответ каких-то вразумительных слов и уловив лишь смутные недовольные бормотания, Рияд поспешил убраться восвояси. Но предварительно он все-таки решил совершить гадость. Достав из кармана штанов маленькую монетку в один сантим, он бросил ее под ноги Корентену и жутко расхохотался.

Когда юноша уже начал отплывать, отталкиваясь веслом от светлого и гладкого, усеянного серой галькой дна, он почувствовал сзади себя сильный всплеск. В следующий же миг его волосы оказались в чьей-то руке. Разумеется, это был обиженный и оскорбленный Корентен, который уже не мог контролировать свои эмоции. Он оттаскал как следует Рияда за волосы, а это, надо отметить, довольно сложно было сделать ввиду короткой прически юноши, а потом вытолкал его в воду из лодки и начал топить, окуная его голову в море и крича при этом что-то несуразное.

На пиратском корабле либо почувствовали что-то неладное, либо увидели все происходившее в подзорную трубу. Но так как шлюпок у разбойников больше не существовало, а судно нельзя было подводить ближе к суше просто-напросто по той причине, что оно сразу же село бы на мель, у пиратов оставалось два варианта дальнейших действий – стрелять из пушки прямо по берегу или добираться до Рияда вплавь и спасать его. Конечно, несмотря на свои порой сумасшедшие головы, разбойники под предводительством Уго де Бертона предпочли второе развитие событий, ведь пушечный залп мог бы убить всех на суше, в том числе и юношу, при этом он бы взволновал окрестности Марселя, а, как мы уже знаем, капитан не слишком желал показываться на людях сам и показывать свою команду. Двое пиратов спрыгнули с судна вниз головой и быстро поплыли, бешено ударяя своими огромными ручищами по воде, ласкаемой нежным бризом. Время шло на секунды, ведь Корентен продолжал неистовствовать и топить Рияда, но тот, к его чести и достоинству, оказывал отпор, вырывался из жилистых рук противника и боролся за свою жизнь.

Несмотря на огромное расстояние между кораблем и Риядом, подмога прибыла скоро. Оба пирата синхронно схватили Корентена за руки и отбросили его к берегу, так что он плашмя ударился спиной о крупные камни. На этом, разумеется, их месть за товарища не завершилась. Один из них водрузился на Корентена, который растерялся и еще не успел подняться, и начал наносить по его лицу безжалостные удары кулаками, несмотря на уговоры Жаклин сквозь ее горькие слезы и сумасшедшие звонкие крики Жака.

Казалось, избиение беспомощного Корентена длилось вечность. Но всему когда-нибудь приходит конец, и через несколько минут пираты, а в их числе и Рияд, отправились на свой корабль, насладившись показанной ими силой. Между тем, Корентен находился практически в бессознательном состоянии, у него были рассечены губы и правая скула, а также разбит нос. Кровь с его лица капала на теплую гальку, медленно запекаясь на солнце. Он не видел даже сине-голубого неба, в его глазах все расплывалось, приобретая очень смутные очертания.

Прошло несколько часов. Те трое, что плыли в одной шлюпке с семьей Корентена, жалостливо покачав головами, давно ушли, поднявшись по каменистой тропинке наверх и покинув морской берег. Жаклин, разорвав рубаху своего мужа, использовала получившиеся лоскуты ткани для того, чтобы вытирать загустевшую кровь с его лица. Она смачивала их слюной и аккуратно водила ими по скулам, носу и лбу Корентена, отчего тот иногда вздрагивал и начинал часто сопеть. Он чувствовал себя, словно в невесомости, как будто все ощущения и память были другой реальностью, ничего общего не имевшей с нынешним положением дел.

Вот так сказочный Марсель встретил Корентена и его семью. Хотя вряд ли стоит быть суеверным и винить в этом город, ведь сам путь сюда был полон недоразумений и опасностей, появления которых, увы, никто не ожидал.

В карманах Корентена не было ни единого франка, его семья не могла даже зайти в прибрежный трактир и пообедать, не говоря уж о том, что ей абсолютно точно некуда было идти. Без денег и других ценностей чужой человек никому не нужен – так уж устроен людской мир. И что другим людям до истерзанных душ чужестранцев, до их воспламененных обидой сердец и до их молчаливых волнений, наносящих непоправимый урон их здоровью! Корентен, Жаклин и Жак, только выбравшись из нищеты, только найдя свой, казалось бы, истинный путь, вновь погрузились во тьму безденежья и беспомощного существования, остановившись на мгновение на краю глубокой и страшной пропасти, которая готова сожрать любого, кто оступится и упадет на дороге под названием «жизнь».

Когда Корентен с трудом открыл глаза, солнце уже собиралось ко сну. Жак и Жаклин, не говоря друг другу ни слова, неподвижно сидели, расположившись на мелких камешках, которые постепенно отдавали свое казавшееся вечным тепло назад, в руки природы. Позади них находилась светло-серая скала, служившая некой защитой, оборонительным редутом города от нападок моря, умевшего иногда преподносить зловещие сюрпризы. Сейчас же оно было на удивление спокойным; словно зачарованное предстоявшим красивым закатом, море медленно и лениво плескалось недалеко от вытянутых прямо ног Корентена, так что иногда мелкие приятные прохладные брызги попадали ему на пятки и щекотали его, хотя он и вряд ли мог в те минуты чувствовать что-то иное, кроме боли, причем не только физической, но и моральной. Одна его мысль сквозь смутное сознание о том, что его дорогая и любимая семья осталась без средств к проживанию, что им негде жить и спать и нечего есть, повергала его в шок и заставляла неоднократно укорять себя за совершенный поступок, а именно за идею переезда из Кальви.

Когда половина солнечного диска уже погрузилась в небытие, оставив искренние радостные праздничные лучи еще некоторое время обогревать землю, Жаклин попросила сына взобраться по тропинке на утес и осмотреть окрестности, чтобы иметь понимание, куда двигаться дальше. Конечно, с помощью припасенных старых плащей можно было оборудовать ночлег прямо на берегу моря, но вряд ли это выглядело безопасной затеей в совершенно чужом городе, да и ночи у моря были излишне прохладными, что сводило возможность комфорта такого размещения к нулю.

Город, постепенно тонувший в сумеречном игривом свете солнца, будто бы замер. С высоты утеса кое-где можно было разглядеть пылавшие в окошках домов огни свечей, которые казались маяками на опустошенных узких улицах. Отсюда же виднелись высокие мачты стоявших в гавани кораблей; должно быть, вся жизнь города сейчас переместилась в порт, где развлекались, как могли, уставшие после длительного пути матросы, выпивая добрые порции горячительных напитков и заигрывая с различными дамами, попадавшимися им на глаза.

Туда-то, в сторону причала и решили идти все члены семьи Корентена, причем решение это было принято единогласно. Правда, очень скоро сам Корентен пожалел об этом – его ноги заплетались, он был так слаб, что едва держался на них, все его лицо горело от недавно пережитых сильных ударов. Давал о себе знать и жесточайший голод, который к вечеру особенно ощутимо проявлялся постоянным урчанием в желудке.

В гавани Марселя было очень много маленьких трактирчиков, которые выглядели очень уютно и по-домашнему тепло как внутри, так и снаружи. Однако же иногда своими нецензурными крепкими громкими выражениями их посетители отпугивали других людей, которые искали тишины и спокойствия. К счастью, в этот раз такого не произошло, и Корентен, Жаклин и Жак, еле волоча ноги, таща за собой сверток со старыми плащами и другой не слишком свежо пахнувшей одеждой, заглянули в один из таких трактиров и шумно уселись за стол.

- Чего пожелаете? – спросила их тут же полная дама, одетая в белый сарафан и постоянно улыбавшаяся во всю ширину своего рта.

- Мы бы хотели пока просто отдохнуть, у нас нет денег на еду, к сожалению, - обреченно промолвил в ответ ей Корентен, искоса посмотрев на нее.

- В таком случае прошу вас всех удалиться. Вы ошиблись пунктом своего назначения – это заведение не для отдыха, и, возможно, вы сейчас занимаете чье-то место.

- Но, мадам, здесь же полно других столов…

- Это не Ваша забота, мсье. Прошу Вас, - улыбчивая женщина мигом превратилась в жестокую бойкую и на что-то обиженную даму. Она еще раз повторила все то, что было сказано ею прежде, и указала гостям рукой на дверь.

С глубочайшим вздохом, полным бессилия и молчаливого негодования, обращенного в первую очередь вовсе не к мадам, выгонявшей его семью, а к своей судьбе, Корентен встал из-за стола и тихо поплелся к выходу.

- Погодите! – послышался чей-то голос.

Из угла комнаты вдруг появился человек в широкополой потрепанной шляпе. До сих пор его не было заметно из-за практически кромешной тьмы, которая висела в трактире. Более того, он уселся в самое темное место заведения, словно изначально хотел казаться инкогнито. Незнакомец плавно снял свой головной убор и произнес:

- Присядьте, пожалуйста.

Корентен вернулся за стол, с удивлением глядя на человека, который словно выплыл из мглы и едкого дыма сигар. Не меньшее изумление, а, может быть, еще и смущение таилось и на лице мадам, которая, по всей видимости, была хозяйкой сего трактира.

Незнакомец, не ожидая приглашения, обращенного в свою сторону, присел подле Жака и промолвил:

- Будьте так любезны, графин воды, пирог и жареную курицу. Я думаю, пока этого будет вполне достаточно.

Вальяжно произнеся заказ, он нежно погладил свои густые черно-серые усы и вновь надел на голову шляпу. Тем не менее, несмотря на ее широкие поля, теперь-то разглядеть лицо незнакомца не казалось делом сложным. Оно было испещрено шрамами, возможно, именно поэтому человек не брил полностью щеки, предпочитая присутствие на них легкой растительности. Грустные умные глаза выдавали в нем личность, которая в прошлом пережила значительные испытания, которые стали затем несоизмеримым со всеми остальными вещами опытом. Волосы его были цветом похожи на шевелюру Корентена – они уже давно поседели, вот только прическа незнакомца была короткой и вполне умещалась под шляпой. В общем и целом, он производил впечатление уважаемого мсье, который в обществе считался довольно мудрым благодаря своей не очень легкой по насыщенности и событийности жизненной тропе.

Он важно восседал за столом, как будто ничего больше не хотел говорить и объяснять и при этом не ждал вопросов и от окружавших его людей, волей-неволей уставившихся на него. Однако вопросы все-таки последовали, как только степень изумления немного спала.

- Как Ваше имя, мсье? – спросил Корентен и, не дожидаясь ответа, сразу продолжал. – Вы очень добры к нам, и я не могу отказаться от Ваших угощений. Вы спасаете нас от голода.

- Меня зовут Жорж Ляфюр, и я местный могильщик, - с еле заметной улыбкой на устах произнес незнакомец.

- Кто, простите? – в один голос промолвили Жаклин и Корентен, еще более, чем прежде, удивившись. Образ, который явил всем Жорж, никак не мог сочетаться с его деятельностью, и, возможно, всем это показалось шуткой.

- Да-да, вы не ослышались, я копаю могилы для усопших, уже отправившихся в иной мир людей.

- Но…, - начал было говорить Корентен.

- Привыкли судить о человеке по одежде? Или же по профессии? И то, и другое – в корне неправильно, уверяю Вас, - с некой укоризной сказал Жорж, вновь сняв шляпу и почесав за ухом.

- Но почему Вы тогда помогаете нам, жертвуя своими деньгами? Мне кажется, человек с такой профессией не может обеспечивать других, уж извините меня за прямоту.

- Это сугубо Ваше мнение, мсье…

- Байли. Меня зовут Корентен Байли, - последовала подсказка в сторону Жоржа.

- Очень приятно, мсье Байли, - Жорж Ляфюр протянул Корентену свою крепкую, но при этом худую костлявую руку. – Так вот, это только лично Ваше мнение. К несчастью всего человечества, Господь изгнал из вечнозеленого рая своих первенцев, и теперь люди умирают всегда, с непоколебимой быстротой и стремительностью. Поэтому в данной деятельности все зависит только от меня и моего желания, а работа, к сожалению, имеется всегда.

- Однако вряд ли эта профессия может Вам нравиться, - с едва уловимой вопросительной интонацией произнесла Жаклин, вмешавшись в разговор двух мужчин вопреки своей кротости нрава.

- А почему бы и нет? – взглянув на нее так ласково, словно это покровитель посмотрел на своего подопечного, сказал Жорж. – Вы знаете, главная ошибка, которую допускают люди, это то, что они думают, будто смерть – это конец всему. А, между тем, согласно христианским канонам и моим личным убеждениям, которые никто не в силах опровергнуть, смерть – это часть жизни, неотъемлемая и неизбежная ее часть.

В этот момент мадам, которая исполняла обязанности официантки, принесла им на стол заказанную еду и питье, после чего семья Корентена принялась уминать все, даже не понимая, вкусно это приготовлено или нет. Голод – обманчивое чувство для глаз, и первоначально показавшийся Корентену, Жаклин и Жаку скудный заказ в итоге с большим запасом переполнил их желудки.

- Расскажите теперь о себе, мсье Байли. Как Вы оказались в этих краях и почему Вы испытываете такую нужду? – спросил Жорж, немного сделав паузу в разговоре, пока эйфория его собеседников от увиденных и поглощенных ими блюд полностью не прошла.

- Мы – коренные корсиканцы, - с величавой гордостью в голосе молвил Корентен. – Приехали в Марсель только для того, чтобы построить свое собственное рыболовецкое дело, но…

После этих слов Корентен взмахнул руками и опустил голову, словно у него больше не было сил произнести ни одной фразы. В эту же минуту Жаклин, которая видела, что Жорж Ляфюр чрезвычайно заинтересован их судьбами, продолжила монолог, начатый ее мужем:

- Наша семья, мсье Ляфюр, продала самое дорогое, что у нее было прежде – это дом. Нет, он не был вычурным и богатым, но эти деньги мы планировали так потратить здесь, чтобы потом получить прибыль. Корабль, на котором мы плыли, попал в дикий шторм и получил пробоину. Нас спасли пираты, которые забрали всех людей к себе на борт, но не без вознаграждения, естественно. Мы вынуждены были отдать все монеты до единой в их руки.

- Хм, я Вам верю, мадемуазель Байли, несмотря на то, что пираты в этих водах – вещь крайне редкая, - оценочно произнес Жорж Ляфюр. – Что ж, тот, кому небеса посылают такие испытания, явно ими не забыт.

Корентен в ответ на эти слова попробовал улыбнуться, но тотчас же его скулы пронзила острая боль, отчего он даже тихо застонал.

- Вижу, люди вы хорошие, добрые, хотя пока и невезучие, - Жорж вновь надел свою шляпу, которую держал в руках, словно немного забывшись. – Я предлагаю вам свой кров, если, конечно, вы не брезгуете жить под одной крышей с могильщиком.

- Что Вы, что Вы, мсье Ляфюр! – воскликнул Корентен. – Нам стыдно принять Ваше предложение только потому, что мы не хотим Вас стеснять. Но нам некуда пойти, и я просто вынужден согласиться.

- В таком случае пойдемте, я живу неподалеку отсюда, - Жорж встал из-за стола, расплатился за ужин и вышел на улицу.

Вечерняя дымка распространялась по всему обширному морскому побережью. Было тепло, но в то же время Жоржа не покидало ощущение свежести и легкой, приятной для тела прохлады. Надо сказать, что мсье Ляфюр был одет крайне плотно – на нем был суконный старенький, но при этом интеллигентный и дорогой на вид камзол, короткие толстые штаны до колен и гетры, что выдавало в Жорже существовавшую в его вкусах приверженность устаревшей крестьянской традиции. Довершала его образ, разумеется, шляпа, с которой он наверняка расставался лишь только на время сна. Выражало ли его естество недоумение, удивление, радость или злость – он все время совершал какие-то ему одному понятные действия с головным убором. Жорж то снимал шляпу и потирал ее, то вновь водружал ее на голову и держался за ее поля, то вдруг прижимал ее к своему телу, словно боялся, что кто-нибудь украдет самую дорогую для него вещь.

Дождавшись своих гостей, которые стали для него неожиданными, будто свалившимися с неба, но при этом желанными, Жорж молча пошел по широкой дощатой дороге, напоминавшей помост, предварительно указав им идти за ним. Могло на первый взгляд показаться, что он настроен по отношению к семье Корентена не слишком дружелюбно – он держался в стороне и тихо размышлял о чем-то. Но на самом деле это впечатление было обманчивым, потому как Жорж Ляфюр прослыл в окружавшем его обществе человеком немногословным, но, если он что-то говорил, то из его уст выплывали очень мудрые и выточенные фразы, которые были запоминавшимися для довольно широкого круга лиц.

Жилище Жоржа оказалось достаточно скромным и тесным, однако его доброта, исходившая из самой души, сводила все неудобства при размещении целой семьи на нет. Вот так и произошел новый чудный виток в судьбе и истории Корентена, Жаклин и Жака, которые, несмотря на пропасть в виде возвращения к ним нищеты, несмотря на барьеры, появившиеся на их пути, не потеряли своей человечности и не ушли с пути к мечте, сохранив ее в своих сердцах.

Глава 17

С того сентиментального момента, когда Корентена, Жака и Жаклин провожали мсье Клеман и Флоран, стоя на причале в Кальви и задумываясь каждый о своем будущем, минуло около десяти лет. Флоран, о котором, возможно, любезный читатель уже немного позабыл, стал юношей-красавцем, который производил неизгладимое впечатление на молоденьких девушек как из знатных, так и из крестьянских семей. С годами он стал еще больше похож на свою родную мать, которая при жизни тоже отличалась милой и непревзойденной внешностью. Его черные, как воронье крыло, густые волосы нежно обволакивали его голову, у него появилась привычка невзначай встряхивать ими, как будто он хвастался перед всеми своей великолепной и идеально ровной прической. Глаза юноши всегда сияли необыкновенным блеском, в котором одновременно могло скрываться несколько эмоций: и грусть, и восторг, и ярость. Никакие чувства не были чуждыми для Флорана – он всем вокруг казался импульсивным, вспыльчивым, но при этом романтичным и мечтательным. В какой-то мере он мог быть противовесом своего приемного отца, Лео, который, напротив, являл собой человека рассудительного, умиротворенного и, может быть, даже излишне спокойного.

Леонардо Клеман, надо заметить, тоже за эти годы изменился в своем внешнем облике, но остался верен себе в плане внутренних черт и нрава. Он все так же любил строгие костюмы, которые подчеркивали его индивидуальность в пределах Кальви, он все так же души не чаял в своей жене и детях, в которых видел смысл оставшейся жизни. Да, Леонардо постарел – его морщины на лице углубились, нещадно впившись внутрь кожи, его волосы местами поседели, а глаза, те самые темные, загадочные, манящие своим теплым светом глаза немного потускнели то ли из-за мимолетного течения времени, то ли из-за пережитых обстоятельств, вызывавших внутри него бурю чувств, которые он благодаря своей натуре просто не мог показать даже близким ему людям. Он не стеснялся седых волос, да и это было бы величайшей глупостью, ведь возраст добавлял его портрету новых великолепных красок. Леонардо был неотразим в обществе, и, по правде говоря, многие мужчины ему исподтишка завидовали, поражаясь его выдержке и его успешности. И, действительно, мсье Клеман за эти годы значительно пополнил свое состояние, построил новый дом в гавани, где теперь лично принимал торговцев со всего света. Он был постоянно в курсе всех новостей благодаря все новым и новым знакомствам, а его доход стабильно рос за счет монополизации всей торговли в Кальви в его руках, а также благодаря некоторым выгодным вложениям, которые он производил совместно с его гостями из-за рубежа. Неизвестно, влияла ли на него так его сплоченная семья или он сам по крови и душе своей был денежным дельцом, но факт оставался фактом – Леонардо мог позволить себе практически все, что бы только он ни пожелал. Разумеется, это касалось и членов его семьи, для которых он, впрочем, и так не жалел ничего. По сути, мсье Клеман был единственным кормильцем, ведь Флоран знал о работе и о нужде лишь понаслышке. В то время, как его сверстники разгружали баржи, вспахивали немногочисленные поля за городом, продавали птиц, пойманных ими на охоте, ловили рыбу, Флоран, разодетый по последним веяниям тогдашней моды, щеголял по улицам Кальви с легкой ухмылкой на устах, словно радовался, что ему не приходилось применять физический и умственный труд, чтобы обеспечить себя и наполнить свою жизнь новыми пестрящимися красками.

Леонардо Клеман не ощущал или не хотел думать о том, что его сын рос не в меру избалованным. Он желал дать ему все, что только возможно в нашем мире. В ответ Флоран искренне уважал мсье Клемана и уже не стеснялся повсеместно называть его отцом, а Мари – своей матерью, которая также заботилась о нем, как курица-наседка хлопочет о своих только что родившихся цыплятах. Но уместно ли здесь говорить про любовь Флорана, учитывая то, что на протяжении всех лет он не забывал и не мог вычеркнуть из памяти своих родных, настоящих родителей? К сожалению для мсье Клемана, благодарность, уважение и почитание как эмоции превалировали в данном случае над чем-то другим. Увы, но сыновьей любви от Флорана было очень сложно дождаться, да и разве можно приказать сердцу ощущать тепло своей любви? Душа любого человека – это почва, и уже в раннем детстве в ней начинают появляться разнообразные ростки, иначе говоря, чувства. Одни семена в нее сажают родители, другие – общество, которое окружает ребенка, третьи пытается взрастить в себе он сам. С течением времени душа, как и почва, становится тверже, грубее, но те ростки, которые появились в ней в детстве, она не отпускает и держит их крепко и решительно, пусть иногда и на подсознательном уровне. Чтобы посеять в почву еще какие-либо растения, ее нужно перепахать и уничтожить некоторые из ростков, которые составляли смысл ее существования на протяжении нескольких лет. Это же самое необходимо сделать и с душой, и далеко не всегда данное действие представляется возможным. Попробуйте заново вспахать душу и при этом не задеть сердце…

Флоран часто путешествовал с отцом, и путешествия эти позволяли ему находить много нового и интересного для себя. До поры до времени он не выезжал за пределы Корсики, пока Леонардо Клеман не приобрел для их семьи личный корабль. Да-да, это было настоящее большое судно, предназначенное для морских плаваний на любые расстояния. Оно всегда стояло в гавани, плавно раскачиваясь на волнах, и служило неким местом встречи для чаек и прочих пернатых обитателей. Только представьте, какое состояние скопил за все это время Лео, раз позволил себе в один прекрасный день такую оглушительную на весь городок покупку.

Очень скоро Флоран с отцом и бригадой матросов вышел в открытое море. Под шутливые рассказы и смех моряков мсье Клеман и его приемный сын в одиночестве стояли на палубе и смотрели вниз на то, как корабль рассекал голубую поверхность, прятавшую в себе темную страшную бездну, как вода в мгновение ока превращалась в тучу брызг, которые красиво искрились и переливались на утреннем солнце, как сотни едва заметных рыбок то ли сопровождали судно, то ли пугливо стремились убежать от его тени.

Флорану несказанно понравилась поездка по морю. Она вовсе не была долгой, своей целью в тот день его отец ставил проверку корабля, его прочности и надежности и его хода. Тем не менее, для юноши те минуты оказались незабываемыми: ласковый ветер, немного смущаясь, игрался с его густыми волосами, а звуки воды, стучавшей о борта судна, приносили ему небывалую расслабленность, в минуты которой ему хотелось задуматься о чем-то великом, о том, что пока не могла объять его еще не зрелая душа.

Теперь со своим личным кораблем семье мсье Клемана были не страшны никакие водные преграды, и с ним Флоран стал чуточку ближе к своему другу детства – Жаку. Юноша иногда ловил себя на крамольной мысли, что уже постепенно стал забывать о своем приятеле. За те десять лет, что минули со дня, в который они распрощались, Флоран думал о нем слишком мало. Вряд ли это могло послужить поводом для упрека в его сторону, но он бы с радостью повидал друга, о судьбе которого, к несчастью, он до сих пор не знал ровным счетом ничего.

Флоран был очень воодушевлен, когда услышал, наконец, от отца предложение о скором отплытии в Марсель, на которое он, разумеется, дал немедленное согласие.

- Малыш, - так продолжал называть Флорана Леонардо, хотя перед ним стоял уже красивый высокий юноша, не страдавший, на первый взгляд, никакими душевными переживаниями ни в прошлом, ни в настоящем, - прошу тебя, оденься потеплее. Ночи на кораблях достаточно холодные, чтобы тебя этим хоть немного удивить.

Гардероб юноши был крайне богат – там находились и модные узкие длинные штаны, и рубашки из сукна и шелка, и строгие костюмы, и английский фрак черно-серого цвета, и несколько плотных великолепных жилетов.

- Отец, я не замерзну, - возразил Флоран. – Я не могу подумать, что в наших водах можно умереть от холода.

- Умереть – это, конечно, вряд ли, - улыбнулся Лео.

- Более того, учитель рассказывал, что наш остров и все, что его окружает – это самое райское место на Земле с точки зрения погоды.

- Ты еще помнишь своего учителя? – рассмеялся отец. – А я думал, все его уроки прошли мимо тебя.

Флоран шутливо насупился после этих слов.

Он не стал ослушиваться мсье Клемана и прихватил с собой несколько теплых вещей, тем более, Мари также настояла на этом.

На рассвете корабль под названием «Санта-Федерика» отправился в путь. Хотя инициатором данного путешествия и являлся Леонардо, но он, видит Бог, высказал мысль о нем только ради Флорана, ради того, чтобы он разыскал своего друга. Конечно, заодно Лео, будучи завидным успешным дельцом, хотел посмотреть на ведение торговли в порту Марселя и, возможно, перенять какой-то опыт у местных жителей, менталитет которых отличался от устоявшегося мировоззрения корсиканцев.

Стоял хороший весенний день. Солнце, как казалось, пыталось горячо палить, но тут же находило противодействие в виде морской прохлады и растворялось в невероятно прозрачной воде. Ветер уже смелее, но все так же нежно перебирал волосы Флорана, как будто был ими восхищен так, что больше его ничего не интересовало. Вид с палубы поражал воображение юноши – вокруг располагалась лишь водная гладь, ничего больше. Корабль, на котором они плыли и который в гавани представлялся ему таким мощным и величественным, теперь превратился в маленькое зернышко, которое на фоне всей морской стихии выглядело одиноким и беспомощным. Относительность – это то, на чем строится вся наша жизнь. То материальное, что человек имеет, может в итоге оказаться такой мелочью по сравнению с великими и важными ценностями, что он готов будет отказаться от всех благ во имя спасения души. Все то, чем мы живем в какой-либо час, может стать несказанной вопиющей глупостью, а то, от чего мы так рьяно отказывались, в один момент превратится в наше вожделение. Человеческий разум не знает границ своего развития, и в этом состоит как его сила, так и его опасность.

Флоран с каждым часом приближался навстречу неизведанному и незнакомому городу. Так ли он хотел этой встречи? Кого он желал увидеть – Жака, который вырос и стал серьезной, успешной и самостоятельной личностью, или Жака из детства, того беззубого грязного мальчугана, который вовсе не задумывался о бедности, которая его привычно окружала?

Еще несколько дней назад эти вопросы были бы совершенно неуместны и ошибочны. Но сейчас, когда Флоран плыл в Марсель и уже не мог сделать ни единого шага назад, они сами появлялись в его голове, и он от них никуда не мог деться.

Корабль прибыл ночью и пришвартовался в порту, недалеко от того самого места, где Корентен Байли и вся его семья встретили Жоржа Ляфюра, могильщика с видом истинного джентльмена, пусть и облаченного в староватое потертое одеяние. Трактира, в котором они как раз и повстречались, уже давно не существовало – он сгорел дотла, и о нем ничего вокруг не напоминало. Пройдя несколько шагов по дощатой дорожке, пару раз оглядевшись, Леонардо и его сын приняли решение переночевать на судне, потому как марсельская ночь, на их взгляд, не дарила им никаких перспектив насытиться пищей и расслабить все части своих тел, улегшись на мягкую взбитую перину.

Утром спозаранку они отправились пешком на поиски Жака. Спустя десять лет такая идея казалась даже им самим очень сомнительной, ведь проще было найти иглу в стоге сена, чем человека в целом городе, о судьбе которого, к тому же, им ничего не приходилось знать. Они остановили нескольких прохожих, явно спешивших и поднимавших столбы пыли из-под своих подошв, но на их простые, на первый взгляд, встречные вопросы и отец, и сын только пробурчали что-то невнятное. По сути, Леонардо и Флоран знали только примерный возраст Жака и помнили некоторые детали его внешности, которые, впрочем, могли сильно измениться за такой внушительный временной промежуток. Поняв, что их попытки оказались с самого начала безуспешными, они опустили руки. Единственное, что они смогли придумать в этой ситуации, - это проверить весь морской берег, ведь где еще могла жить семья рыбака, как не около воды?

Отец и сын, медленно перебирая ногами, двинулись вдоль побережья. Крупные камни под стопами доставляли достаточно неудобств, а вокруг была одна пустота. Казалось, что город в этой его граничившей с морем части полностью вымер, и из живых существ здесь находились только белые прекрасные чайки, кричавшие в такт тихому прибою. Поодаль располагались скалы разнообразной формы, которые разбавляли великолепие солнечного дня своей серостью и молчанием. За все время Флоран и Леонардо, к их изумлению, не увидели ни одной рыбацкой лодки.

После трех часов поисков они, наконец, добрались до оживленной прибрежной улицы, которая кишела детьми, лошадьми, нищими, молча просившими подаяние, разукрашенными клоунами, которые приставали к каждому прохожему, наивно полагая, что их шутки были чрезвычайно смешными. Прямо на перекрестке какой-то фокусник заманивал народ своим непревзойденным громким голосом. Потом он брал у людей монеты, и – о чудо! – они куда-то исчезали прямо из его рук. Все присутствовавшие, не осознавая дурачества и всей глупости ситуации, хлопали в ладоши и наперебой кричали, желая еще и еще наслаждаться представлением, которому был весьма рад так называемый фокусник.

На другой улице проходила шумная ярмарка с песнями и гуляниями. На ней можно было найти абсолютно все, что только душе угодно – здесь продавались и овощи, и экзотические фрукты, и живые птицы, которых держали в клетках, с равнодушием относившись к их свободолюбию, и ковры из арабских стран, и драгоценные украшения, о которых, вероятно, грезило множество марсельских девушек, потому как выглядели изделия эти великолепно и броско.

Пройдя несколько десятков старинных красивых домов, украшенных египетской лепниной, Леонардо и Флоран вдруг поняли, что поиски Жака больше не имели смысла, по крайней мере, на ту минуту, когда они оба почувствовали боль и неприятное жжение в нижних конечностях. Дороги Марселя не казались легкими для пешего путника – и внутри города, и на морском побережье были разбросаны крупные и мелкие камни, на существование которых никто вначале не обращал ни малейшего внимания, однако после нескольких часов пути они давали о себе знать.

Удалившись от ярмарочного шума и от бесконечных веселых представлений, отец и сын вышли к реке, которая сразу продемонстрировала небывалый контраст с остальным городом – в отличие от бурного и кипевшего, словно котел с перемешавшимися внутри него культурами, Марселя, река представляла собой спокойную размеренную гладь, пусть и течение ее было достаточно быстрым, как и течение нашей жизни. Вода в ней казалась кристально чистой, словно это было зеркало, в котором отражались все те события, которые оно успевало запечатлеть. Сейчас в нем замерло полуденное солнце, жар которого нивелировался поблизости от реки небывалой свежестью, которую трудно было прочувствовать в границах города.

Мсье Клеман, по-отцовски обняв своего уже взрослого сына, молча присел на зеленый бережок, с которого открывался потрясающий вид на ближайшие окрестности, потому как находился он на небольшой возвышенности, иначе говоря, на холме, обрамленном большим и живописным лугом. Время таяло, как тают снега с приходом тепла, и его быстротечность никто не был в силах предсказать. Казалось, что его ход нетороплив, выверен, как выверено и любое деяние Всевышнего, но стоит лишь задуматься о его течении, как мы обнаружим, что время как придуманная совместно человеком и Богом сущность не подчиняется никаким земным желаниям и законам. Время первоестественно, и это человек находится в его безукоризненной и пожизненной власти, а не наоборот.

Так катился к концу еще один день, и Леонардо ничего не оставалось, как настоять на том, чтобы плыть назад, домой, к семье и важным рабочим делам. Затею найти Жака нужно было прерывать, признавать ее ошибкой, ведь десять лет могли неимоверно и необратимо все изменить. Об этом и хотел сказать мсье Клеман своему сыну, открыв было рот, но в тот же момент он остановился, потому как увидел человека, медленно, неспешной походкой шедшего по направлению к ним. Через несколько минут, поравнявшись с ними, незнакомец снял шляпу, негласно приветствуя их, и поковылял дальше вдоль берега. Это был старик, который, тем не менее, был прекрасно одет для своих лет, правда, все-таки возраст уже давал о себе знать – человек этот сильно сутулился и похрамывал на одну ногу, хотя в целом держался еще очень достойно.

- Эй, простите! – довольно небрежным тоном окликнул его Леонардо Клеман, не вынашивая при этом никакой надежды на то, что незнакомец обернется. Как оказалось, его предположения не оправдались – старик, не слишком долго раздумывая, повернул обратно и зашагал еще более неторопливыми осторожными движениями.

- Да, я весь во внимании, мсье, - произнес он вдумчиво, сделав акцент буквально на каждом слове. Это был голос вовсе не старика, а человека зрелых лет, поскольку ноты его казались негрубыми, четкими и мелодичными.

Леонардо подался навстречу незнакомцу, как и Флоран, привставший с пленительной изумрудной травы и поклонившийся в знак приветствия и беспрецедентного уважения, которое сразу же внушал этот господин.

- Простите меня, - еще раз второпях, почему-то заглатывая звуки, словно после долгого изнурительного бега, извинился мсье Клеман, - но у меня имеется к Вам один вопрос, на который Вы, вероятно, и не будете знать ответа, но все же…

- Я весь во внимании, - таинственно улыбнувшись, повторил незнакомец, еще раз сняв шляпу, словно показывая, что между ними как между собеседниками не может быть тайн. Он был полностью лысым, а голова и лицо его пребывали в морщинах и шрамах.

- Мы ищем мальчика, точнее говоря, уже юношу, которого судьба лет этак десять назад занесла сюда, в Марсель, на благую, но не знакомую ему землю.

- Мсье, а с чего Вы вдруг взяли, что именно я Вам могу помочь в поисках? Посмотрите на меня – мои ноги уже не несут меня с той легкостью, которой я вожделею, мои ладони уже настолько огрубели, что я не чувствую прикосновения предметов к ним…

- Мы уже спросили про него у доброй сотни прохожих, на что нам в ответ лишь отрицательно качали головами или просто смотрели на нас, как на обезумевших, - деликатно перебил его мсье Клеман, не желая слушать жалобы на возраст и на изменения не в лучшую сторону в организме. – Вы – наш последний оплот в этом деле, иначе мы немедленно, сейчас же отплываем обратно, на Корсику.

- Куда? Повторите, мсье, - заинтересованно молвил старик.

- Да-да, именно на Корсику. Мы прибыли оттуда в надежде узнать хоть какие-то вести о нем, но, видимо, это невозможно.

- Так Вы говорите, что это было около десяти лет назад?

- Да, совершенно так.

- И тот, кого Вы безуспешно ищете, тоже корсиканец?

- Да, он родом из нашего же края.

- Я знал, я очень близко знал одну семью родом с Вашего острова, и наше знакомство с ней как раз приключилось ни много ни мало десять дет назад. Вы ведь ищете юнца по имени Жак?

- Да, совершенно верно, - одновременно произнесли Леонардо и Флоран, будучи вне себя от восторга и радости.

Наверное, наивно полагать, что читатель до сих пор не догадался, что за незнакомец появился перед нами и перед мсье Клеманом. Конечно же, это был тот самый Жорж Ляфюр, который очень сильно постарел за такой внушительный для человека промежуток времени, но при этом не потерял дара говорить очень мудрые вещи. Время изменило лишь его внешность, но никак не манеры и привычки. Сейчас он еще более стал похожим на мудреца из древних мифов, а его шляпа по-прежнему играла, несомненно, важную роль в его жизни, поскольку он, как и раньше, постоянно ее использовал в любой ситуации, словно некий магический заговоренный амулет. Вот и сейчас, поддавшись легкому волнению от того, что он так осчастливил своими новостями двух совершенно незнакомых людей, Жорж теребил в своих руках родную его сердцу широкополую шляпу.

- К великому несчастью, на данный момент я не знаю о Жаке ничего. Они прожили у меня долго, но, увы, покинули мою обитель года четыре назад. Сейчас, я не буду врать, я не имею ни малейшего понятия о его судьбе, хоть я и пребываю в уверенности, что путь его сложился нелегко, - внезапно огорчил Лео и Флорана мсье Ляфюр.

- Но Вы ведь можете нам рассказать о них? Что с ними было? Воплотили ли они свои желания в жизнь?

- Мсье, эта история может быть не так коротка, как Вам может показаться на первый взгляд. В связи с этим я приглашаю Вас к себе на чашку крепкого горячего чаю, за которой я и смогу Вам повествовать все, что лично знаю.

Делать было нечего – отказываться от такого шанса узнать хотя бы какие-нибудь подробности из жизни Жака было нельзя. Несмотря на свои обессиленные тела и гудевшие ноги, Флоран и Леонардо тихо повиновались, зашагав по тропе вдоль берега в том же направлении, откуда они и вышли к реке.

Идти пришлось даже больше, чем они оба рассчитывали, но когда они зашли внутрь жилища Жоржа Ляфюра, они сразу же испытали чувство успокоения и облегчения, поскольку им представилась возможность отдохнуть на кушетках, основанием для которых служила обычная солома.

- Простите, как Ваше имя, мсье? – поинтересовался Леонардо Клеман, пребывая в непривычной для гостя позе – он и Флоран буквально распластались на двух выступах у стен лачуги, служивших на самом деле кроватями.

- Меня зовут Жорж Ляфюр, к Вашим услугам, - поклонился старик, между делом зажигая свечи, отчего внутри дома становилось все светлей и уютней.

- Будем знакомы окончательно, - привстал с кушетки Лео и подал могильщику руку. – Я Леонардо Клеман, а вот это мой сын Флоран.

- Леонардо? Нетипичное имя для Франции, не находите ли, мсье? – улыбнулся Жорж.

- Все дело в том, что в моих жилах течет итальянская кровь.

- Это все и объясняет, Вы не слишком похожи на француза и уж тем более на корсиканца, извините меня за прямоту.

- Да, возможно, - смущенно молвил мсье Клеман.

- А вот Ваш мальчик, как это ни странно, производит впечатление коренного островитянина. В нем прямо чувствуется этот дух свободы.

- Он мой сын, - перебил старика Леонардо, положив свою руку на его плечо. – Он является таковым, хоть у нас и разная кровь.

Видно было, что мсье Клеман не хотел продолжать разговор о родословной и о национальной принадлежности его и Флорана, что он не желал будоражить прошлое, дабы вновь не навлечь на мальчика грустные мысли.

- Прошу Вас, расскажите же нам о Жаке. Возможно, у нас еще есть шанс отыскать его, если мы найдем в Вашем повествовании какую-либо зацепку, - вежливо попросил Леонардо.

- Еще пару минут, мсье, и я налью Вам и Вашему сыну чаю и начну, - отозвался Жорж.

У мсье Клемана и его сына пока было время оглядеться, ведь свет восковых свечей озарил всю лачугу изнутри настолько ярко, насколько это было нужно человеческому глазу. Неотъемлемой чертой внутреннего убранства жилища было повсеместное присутствие пучков соломы, которые висели на стенах и валялись на дощатом полу. С помощью них хозяин, приходя домой, каждый раз зажигал многочисленные свечи, которые в ответ позволяли распространяться по углам только им присущему запаху. Над входной дверью было начертано Распятие; должно быть, Жорж, несмотря на все его философские умозаключения о жизни и смерти, исходившие из его опыта и ума, являлся человеком набожным и верил в неземную сущность всего земного. На противоположной стене комнатки висел труп птицы, по всей видимости, сокола, и надобность и возможная целесообразность этого факта если и кому была известна, то только самому Жоржу Ляфюру. Вообще помещение, в котором жил могильщик, делилось тонкой перегородкой на две комнатушки; единственное окно в лачуге находилось во второй из них, именно поэтому пламя свечей являлось незаменимым подспорьем для хозяина дома.

- Они жили там, - неожиданно начал мсье Ляфюр, указав рукой в сторону второй, более светлой комнаты. – Мы чрезвычайно тесно общались с ними, хотя я и по долгу своей профессии часто отсутствовал здесь, и весь мой дом был в их распоряжении.

- А чем Вы занимаетесь, мсье Ляфюр, разрешите поинтересоваться?

- Я местный могильщик. Надеюсь, после этого у Вас не отпадет желание со мной общаться.

- Нет, ну что Вы! – воскликнул мсье Клеман, тем не менее, изумившись немного от сказанного Жоржем. – Мы готовы продолжать слушать Ваш увлекательный рассказ. Скажите, как Вы с ними познакомились и почему они так долго жили у Вас? Ведь, как я понял, у них имелись сбережения на рыбацкое дело, которое за такое количество лет должно было принести свои плоды.

- Ох, ну нет, нет, мсье Клеман. Вы просто не знаете всего, - с воодушевлением, размахивая руками, промолвил Жорж. – С этой семьей я познакомился на причале, в трактире. Все свои сбережения, как Вы говорите, у них забрали морские разбойники, иначе говоря, пираты, и я был вынужден накормить их. Бросить их я не мог и предоставил им ночлег, разделив с ними свое жилье.

- В таком случае, мсье Ляфюр, должен признать уже после считанных мгновений после нашего знакомства, что Вы величайшей доброты человек. У Вас поистине огромное сердце, и я просто обязан поблагодарить Вас за это, - вновь привстал Лео со своего места и низко поклонился. В ответ на это Жорж по своему обыкновению легонько приподнял над своей свободной от волос головой шляпу.

- Думаю, благодарности излишни в этом случае. Шли дни, отец Жака одно время работал вместе со мной, но потом все-таки подался в море, кое-как насобирав на дряхлую лодку. Видит Бог, я им всячески помогал.

- А как же Жак и его мать? Чем занимались они? – вмешался в мирный и чрезвычайно вежливый, сдобренный взаимными уважительными репликами разговор двух мужчин Флоран.

- Жак помогал отцу, когда тот начал выходить в море. А вот мать, Жаклин, по-моему…

- Да, все верно, - вторил ему Леонардо.

- Бедняжка оставила этот мир после примерно года пребывания в Марселе.

Отец и сын изумленно, с не передаваемым словами испугом в глазах смотрели на своего собеседника.

- Это случилось при мне, прямо на моих глазах, - продолжал Жорж Ляфюр с легкой, едва уловимой дрожью в голосе. Наверняка ему самому было не слишком приятно вспоминать тот страшный день. – Неизвестно, почему это произошло. Мадемуазель намедни тяжело заболела, ее лихорадило две ночи подряд. На третью ночь явно всем нам показалось, что она выкарабкается, потому как приступы стали реже и легче. Но в эту же ночь, а если быть точным, то в четыре часа утра она покинула мир живых.

- Но ведь она была, как казалось, абсолютно здорова! – воскликнул с возмущением, направленным в небеса, Лео.

- Возможно, и так, мсье. Но это произошло, к великому несчастью. Я пережил это, но еще больней мне было наблюдать за оставленными ею мужем и сыном. Сказать, что на них не было лица – это ничего не сказать. На несколько месяцев, как я чувствовал, в их душах воцарилось опасное равнодушие, безразличие ко всему живому и неодушевленному. Это было настоящее горе в любой степени человеческого понимания.

Флоран нечаянно перебил Жоржа тяжелым вздохом, прокатившимся наружу из его легких. Леонардо, чтобы как-то заставить сына отвлечься от своих воспоминаний, которые при рассказе мсье Ляфюра были вещью неизбежной, начал вдруг задавать старику многочисленные отвлеченные вопросы, но тот все равно продолжал:

- Мы похоронили ее на местном кладбище, там, где я обычно и осуществляю, так сказать, свою рабочую деятельность, за которую мне платят деньги. Слез не было, нет! Стояло только гробовое пустое молчание, как будто все окружающее в один миг исчезло. Бедняжка так и не увидела взросление своего сынишки.

После сказанных слов Жорж наклонил голову вперед в знак почтения и памяти, хотя этим движением он, возможно, пытался скрыть свое лицо, полное скорби и отчаяния, которое внезапно вызвали нахлынувшие мысли о прошлом.

- Разумеется, после этого Жак и его отец (я, честно говоря, запамятовал, как его зовут) стали совершенно другими людьми. Они и так были людьми немногословными и немного стеснительными, а после ухода Жаклин они вообще закрылись в себе, не подпуская никого, в том числе и меня. На первых порах это, надо признать, тяготило Вашего покорного слугу, - с этими словами мсье Ляфюр показательно всплеснул руками, - ведь мы жили в одном доме, но при этом практически не общались, пересекаясь друг с другом лишь нелепыми и лишними словами.

- И что Вы предприняли? – глубоким, томным, полным переживания голосом спросил Леонардо Клеман.

- А должен ли я был что-то предпринимать, мсье? В этой ситуации я поступил намного мудрее и оставил их наедине с собой. Вскоре, как я узнал, у них, действительно, что-то получилось с рыбацким делом. Вправду говоря, узнал я это вовсе не от них, а от простых зевак, которые неоднократно видели их на берегу и в море и слышали от других рыбаков про их весомые успехи. Мне Жак и его отец, повторюсь, не открывались и не делились своими удачами или же, напротив, невзгодами. Но я их не упрекаю и ни в коем случае не виню, их можно понять.

- Значит, они сейчас ведут свое дело? По крайней мере, зарабатывают себе на жизнь?

- Я, честно признать, не знаю, где они сейчас.

- Почему Вы потеряли с ними всякую связь, мсье Ляфюр? – Леонардо, как и его сын, наконец, взялся за любезно приготовленный хозяином дома крепкий насыщенный чай, который, однако, к тому моменту уже чуть-чуть остыл.

- Вряд ли я должен был оставаться для них обузой, причем в своем же жилище, пусть и отнюдь не богатом. Вряд ли я должен был настаивать на продолжении нашей дружбы, которой, увы, так и не случилось.

- И сколько так продолжалось? – аккуратно отхлебнув напиток, произнес мсье Клеман.

- Прошло около пяти лет или, может быть, чуть меньше после смерти Жаклин, и однажды вечером ко мне подошел отец семейства (не могу никак вспомнить его имя) и сообщил, что они покидают меня и мой приют. Я сказал ему, что утром принимающиеся решения всегда правильней, чем поздним вечером, и просил подождать. Я признаю, мне почему-то не хотелось их отпускать. Будучи одиноким человеком, я стремился к постоянному общению, но его не нашел.

- Но Корентен не согласился?

- Ах да, его зовут Корентен, - улыбнулся мсье Ляфюр. – Да, Вы правы, в тот же вечер он настоял на своем. После этого я их видел еще только два раза, и оба раза издалека. Мне очень жаль эту семью, она оказалась разбита такой бедой… И мне очень жаль, что мой рассказ не поможет Вам разыскать Жака.

- Я благодарю Вас за все, - поклонился, встав с кушетки, Леонардо. – Возможно, Вы еще сможете помочь нам, мсье Ляфюр. Позвольте, у Вас имеется лист бумаги и чернила?

- Я, конечно, могу благодаря своему дому производить впечатление человека бедного и ущемленного жизнью, но грамоте я обучен, - из уст Жоржа прозвучал легкий смешок, - а потому и все указанные Вами предметы, мсье, у меня есть.

Леонардо Клеман написал несколько слов на бумаге, запечатлел там дату и вручил ее в руки старика-могильщика.

- Прошу Вас, если вдруг Вам посчастливится увидеть Жака или Корентена еще раз, передайте им вот это. Жак – друг детства моего сына, поэтому нам очень важно услышать о нем какие-нибудь вести.

- Если увижу, мсье, обязательно передам. Буду всегда носить эту записку с собой, потому что никогда не знаешь, кого Бог ниспошлет на твой путь в тот или иной момент, - с этими многозначительными по интонации словами мсье Ляфюр засунул листок за пазуху.

- Я еще раз Вас благодарю, - Леонардо сжал в своих твердых ладонях руку старика. – Вы развеяли, разбили в прах наши сомнения относительно возможности найти хоть какие-то вести о Жаке. А сейчас позвольте нам раскланяться, мсье Ляфюр.

- Пожалуйста, мои двери всегда открыты для Вас и Вашего сына, мсье, - на очень доброй ноте закончил нежданное для себя знакомство могильщик, сняв по своей бросавшейся всем окружающим в глаза привычке широкополую шляпу и прислонив ее к груди.

Весь день Лео и Флоран провели в поисках следов семьи Корентена; когда они вышли из лачуги Жоржа, уютный, но прохладный вечер уже окончательно установил свои права над всей округой. Ярко светила белая луна, которая с течением времени поднималась все выше и выше, словно постепенно уничтожая в себе все смущение, сбрасывая с себя вуаль, готовясь отправиться в плавное путешествие по ночному, озаренному сиянием звезд небу. В воздухе стояло подобие вечерней дымки, похожей на легкий туман; дышать было легко, как будто только что прошла буйная гроза, насытив город дождевой свежестью. Река, вдоль которой шли отец и сын, казалась иссиня-черной, разве что отражение луны в ней сводило весь страх от ее вида на нет. Каждое, даже легкое соприкосновение ветра и воды вызывало красивую узорчатую синхронную рябь, но даже волнения реки были абсолютно безмолвными, как и Флоран и Леонардо, не выронившие ни слова после того, как они покинули жилище мсье Ляфюра. Они были шокированы новостями, которые им поведал старик. Жаклин, той радостной и счастливой Жаклин, для которой переезд на материк означал новый интересный поворот в судьбе, которая должна была видеть взросление своего единственного сына, больше не существовало, о ней осталась лишь память в душах мужа и сына. О них, впрочем, никто, в том числе и Жорж Ляфюр, не сказал ничего вразумительного, что бы помогло обнаружить их след и присутствие. Оставалось лишь только надеяться на то, что они живы и когда-нибудь дадут о себе знать.

Глава 18

Путешествие назад, на Корсику пролетело для Флорана и Леонардо еще быстрей, еще незаметней, чем путь в Марсель. Корабль «Санта-Федерика», несмотря на определенные погодные невзгоды в виде обильного, прохладного, обжигавшего своими большими каплями спины всех, кто попадался ему на глаза, дождя, а также в виде порывистого ветра, который уже отнюдь не нежно, а с нотками грубости не стеснялся трогать густую шевелюру Флорана, шел отличным и надежным ходом, словно наслаждаясь пустынной картиной, простиравшейся вокруг и наводившей необъяснимый, таинственный, но притягательный страх на людей.

В Кальви все шло своим чередом: по сути, отец и сын даже не заметили, как прошло время в поездке. Действительно, для Флорана путешествие это показалось неким сном, и очень скоро он вернулся к прежней жизни, к родным пейзажам и к привычному для него семейному быту. Правда, жизнь юнца сложно было назвать однообразной – он развлекался, как мог, ходил по трактирам и маленьким барам, где уже не смущался пропускать в себя стаканчик-другой напитков из разряда покрепче и тратить отцовские франки, нисколько не задумываясь о происхождении и истинном предназначении такой сугубо материальной ценности, как деньги.

Флоран взрослел на глазах не только во внешнем плане, но и с точки зрения морали и нравов. Уже в свои годы он без малейшего стеснения засматривался на красивых корсиканских девушек, которые, конечно же, не могли не обращать внимания на столь успешного, как они думали, молодого человека. В глазах Леонардо Клемана, который, к своему сожалению, не мог не замечать того, что с его сыном происходили уже в раннем возрасте такие метаморфозы, это находило осуждение, но не более того. Он по-прежнему боялся причинить Флорану душевную боль, опасаясь ворошить прошлое и трогать старые, но никем не забытые травмы, как будто бы чувствовал некую вину перед сыном за то, что не может ему дать всей полноты жизни – это, увы, не было в его власти. Однако одно обстоятельство очень скоро вынудило мсье Клемана на необходимость серьезнейшего разговора с Флораном. Дело состояло в том, что его сын, похоже, испытывал непреодолимое влечение к его же дочери, Лоиз, что даже при учете высоких чувств Леонардо к своему приемному сыну было для него неприемлемой и неестественной вещью. Это влечение, возможно, не могло быть серьезным мужским интересом к противоположному полу, но его существование непомерно раздражало и гневило мсье Клемана, хотя этот гнев, по его обыкновению, он всячески скрывал в своей душе, показывая своим естеством, что все вокруг хорошо. Да, Лоиз и Флоран не приходились друг другу сестрой и братом с точки зрения кровных уз и имели совершенно разных родителей, но они воспитывались вместе, под одной крышей, и возможную их связь Леонардо даже не хотел допускать.

Лоиз за это время, между прочим, также сильно повзрослела и изменилась до неузнаваемости в лучшую сторону. Сейчас это была яркая девушка со светлыми длинными волосами с некоторым рыжеватым оттенком, с большими глазами, излучавшими тепло и еще детскую наивность, с великолепно вздернутым аккуратным носиком. Несмотря на объективную и признаваемую всеми окружающими красоту и прелесть, Лоиз хранила интеллигентную скромность, была чаще всего молчалива или лаконична в беседах, находила свое место только рядом с родителями, особенно с матерью. За годы ее взросления в этом плане ничего не изменилось – она и Мари по-прежнему вместе занимались домом, собирали плоды с фруктовых деревьев, накрывали на стол.

При знаках внимания, недвусмысленно оказываемых Флораном в ее сторону, Лоиз также сохраняла спокойствие и молчание, хотя и тихо намекала ему на невозможность их союза не только по причине их пребывания в одной семье, но и потому, что Флоран в ней не вызывал никаких чувств, кроме доброты и жалости, о чем, правда, она не решалась ему сказать, дабы не разозлить его.

Леонардо Клеман очень скоро решился вмешаться во все эти прелюдии и интриги, которые исходили от его сына и которые не могли привести их семью ни к чему хорошему, по крайней мере, по его мнению.

Лео сидел в кресле, просматривая философско-политическую книгу. Нет, он ее явно не читал, поскольку слишком быстро перелистывал страницы, написанные мелким шрифтом и содержавшие в себе весьма много информации. Вид его лица казался несколько отвлеченным; возможно, книгу он использовал в качестве успокоения от внутреннего волнения, которое все более охватывало его сердце. В этот момент в залу тихо, словно желая быть незамеченным, вошел Флоран и покорно остановился перед отцом.

- Я надеюсь, я тебя не слишком сильно потревожил? – с глубоким и непередаваемым сарказмом произнес мсье Клеман, не отводя глаз от исписанных и уже пожелтевших от времени страниц.

- Нет, нисколько, - улыбнулся юноша, вожделея сразу же перевести беседу в дружелюбный и шутливый тон.

- Очень рад сему факту. Я начну, если позволишь, - сухо, продолжив гнуть свою линию, немного повысив голос, молвил Леонардо.

Флоран в знак почтенного согласия присел, совершенно не понимая, о чем вообще будет предстоящий разговор, и лишь по интонации отца догадываясь, что его тема важна и актуальна для них обоих.

- Флоран, малыш, - немного сбавив строгость, но все так же отвлеченно сказал мсье Клеман, - ты уже взрослый мальчик, и поэтому я хочу тебе предложить то, что обязательно пригодится тебе в твоей дальнейшей жизни.

Юноша поднял глаза на отца, словно торопя его с дальнейшими объяснениями.

- Тебе нужно сменить обстановку, сын мой, - внезапно Леонардо отложил книгу в сторону и посмотрел на Флорана своими таинственными глазами, излучавшими неземной свет. – Я отправляю тебя на свою Родину, в Италию, в университет.

Флоран был шокирован, он совершенно не ожидал такого поворота в этой беседе.

- Но отец, - наконец, начал он, - я не хочу уезжать от вас никуда. Мне хорошо здесь.

- Тебе здесь слишком хорошо! – воскликнул Лео, сам не понимая, откуда в его душе взялась грубость к сыну. – Но ты совсем не развиваешься.

- Отец, но в чем должно состоять мое развитие?

- Ну уж явно не в том, чтобы приставать к моей дочери, Флоран. Мне стыдно и больно от этого!

- И поэтому, именно поэтому ты хочешь отправить меня подальше? – привстав со своего места, закричал Флоран, будучи вне себя от негодования, заполнившего все его нутро.

- Ах, значит, ты признаешь, что тебе интересна Лоиз?

- Да, я признаю это, отец. Она мне нравится, и, возможно, я даже ее люблю! – по-прежнему с повышенной интонацией сказал мальчик.

- Да что ты вообще понимаешь в любви? – поднялся со своего места и Леонардо. – Может быть, объяснишь мне?

Флоран молчал, переминаясь с ноги на ногу.

- Я дал тебе все, что только возможно, сын, и при этом я не требовал любви к себе, потому что не исключено, что это невозможно. Я смирился со своей второстепенной ролью в твоей жизни, но при этом у тебя есть все, что ты только можешь пожелать. Но учти, обижать Лоиз я тебе не позволю! Вы не будете вместе, как бы ты этого ни хотел. Для этого тебе придется убить меня!

- Так же, как кто-то в свое время убил моих родителей? – вне себя от безумства и горечи крикнул Флоран и заплакал, опустив свое тело на пол и закрыв лицо руками, сложенными в кулаки.

- Эй, ну тихо, тихо, - сменив гнев на ласку и немедленно подойдя к сыну, произнес мсье Клеман. – Ты поедешь в Болонью, в университет, наберешься знаний в различных науках и затем вернешься уже возмужавшим. Ты пересмотришь все свои нынешние понятия, свое еще не окрепшее мировоззрение.

- Я не хочу уезжать, отец. Пожалуйста! Мне необходимо ваше присутствие.

Леонардо не знал, что предпринять в этой ситуации; он не ожидал, что ситуация может развернуться таким образом. Ему больно было видеть, как его сын страдает, вновь вспоминая о своих настоящих родителях, смерть которых направила его в пучину безысходности и беспомощности, несмотря на то, что он был абсолютно обеспечен в финансовом плане.

- Ты должен мне пообещать, - чуть ли не шепотом, наклонившись над Флораном, молвил мсье Клеман.

- Что именно? – в несуразном и чувствовавшемся в каждой нотке голоса бессилии вопрошал юноша.

- Пообещай мне, что между тобой и Лоиз останутся отношения брата и сестры, и только. Пойми, для меня это очень важно.

- Если так, то я останусь в Кальви? – боязливо подняв свои заплаканные, но при этом остававшиеся красивыми глаза, спросил юноша.

- Да, я тебе могу в свою очередь поклясться, что я не буду настаивать на твоем отъезде, если между Вами не будет ничего серьезного.

- Тебе это вправду так необходимо, отец?

- Да, очень, - кивнул Леонардо, желая поскорее добиться компромисса. – Я жду твоего обещания, и, если хочешь, я организую для тебя смотрины. Поверь, с моими связями я могу пригласить на них многих девушек с близлежащих земель с яркими и безумно хорошими родословными, и ты выберешь для себя одну-единственную, с кем сможешь связать свою жизнь.

- Но разве для меня будет важна ее родословная? – словно сам у себя спросил Флоран.

- Я не знаю, какие качества в девушке тебе нужны. Здесь и сейчас я хочу добиться от тебя лишь одного, мой сын – обещания о том, что союза между тобой и Лоиз не будет никогда.

Флоран встал с пола и ясно посмотрел в глаза отца, пытаясь заглянуть в самую их бездну, как будто ожидая найти там ответы на многочисленные вопросы.

- Хорошо, отец. Я максимально ограничу наше общение с Лоиз. Обещаю, между нами ничего не будет, кроме отношений брата и сестры, хотя и считаю это по меньшей мере несправедливым решением и чрезвычайно спорным итогом нашего разговора.

- Главное, что я вижу в этом итоге совершенно здравое зерно. Надеюсь на твою добропорядочность, мой сын. Взамен я не настаиваю на университете, но могу предложить тебе работу в порту.

- А в чем она заключается?

- Хм, - впервые за этот день улыбнулся Леонардо, хоть это и было сделано натужно, - ты будешь вести переговоры с торговцами. Я думаю, этого достаточно. Я так понимаю, мы заключили соглашение?

- Я обязательно должен этим заниматься, отец? – с опаской спросил Флоран.

- Да, это совершенно точно. Ты должен развиваться как человек, как мужчина. И я обязан тебе в этом помочь.

- Хорошо, когда мне начинать?

- Можешь приступать уже сегодня, малыш, - быстро сменив свой настрой и вновь проявив сердечную ласку, сказал мсье Клеман. – Чем быстрее, тем же и лучше для тебя.

Флоран, ничего в ответ не возразив, развернулся и пошел к выходу. Леонардо, увидев в окно, как его сын вышел на улицу, громко выдохнул и от бессилия вновь присел на кресло, попутно схватив в руки ту же самую книгу, которую он просматривал в ожидании Флорана. Однако очень скоро, буквально через несколько минут сие произведение валялось на полу – Леонардо больше не мог сдерживать своих чувств, не будучи, по-видимому, довольным вовсе не результатом, а самим ходом разговора с сыном. По правде говоря, он не хотел допустить излишней жесткости в отношении юноши, но она излилась из его уст в виде чрезвычайно обидных фраз и выражений, которые, разумеется, могли ранить душу молодого человека, но они, между прочим, были призваны не допустить ни в коей мере их союза с Лоиз. Сложно было объяснить беспрестанную и безумную ревность мсье Клемана по отношению к своей же дочери, но он даже в мыслях не мог представить связи между ней и Флораном, отгоняя прочь возможные думы об этом.

Вечером того же дня, предварявшего наступление календарного лета, Леонардо и Флоран встретились в порту Кальви. В гавани было необычайно ветрено, и, несмотря на яркое солнце, никак не желавшее попрощаться с округой и зайти за горизонт, в воздухе чувствовалась приятная прохлада, отлично совмещавшаяся с теплом, царившим повсеместно. Особого антуража добавляли резкие порывы воздуха, свист от которых ощущался в ушах всех людей, которые присутствовали там же, у моря. Ветер неистовствовал, как мог, срывая с прохожих головные уборы, теребя мачты и флаги кораблей, пришвартовавшихся ранее в бухте, гоняя по морской глади частые волны, с безудержной мощью врезавшиеся в рифы и серые скалы и образовывавшие вследствие этого буруны с белой, но прозрачной пеной. Несмотря на всю свою силу и возможную опасность, его прикосновения были как никогда приятны, они таили в себе невероятную вечернюю свежесть и нежность, которой могли похвастаться только женские любящие руки.

Флоран стоял на возвышенности, не спускаясь к самому морю, словно боясь, что ветер мог бы подхватить его несколько худощавое тело и унести вдаль, за сине-голубую едва видимую кромку воды. Вдруг на его плечи мягко опустился теплый и длинный плащ – это Леонардо еле слышно подошел сзади и укутал им своего сына, словно спасая от бешеных воздушных порывов. Юноша пугливо вздрогнул, но в тот же момент, поняв, что это его отец, успокоился и продолжил глядеть на беспокойную волновавшуюся морскую поверхность и на корабли, быстро раскачивавшиеся под действием стихии.

После продолжительной паузы, наконец, прозвучал красивый и тихий голос мсье Клемана, который к тому же был немного заглушен свистевшим ветром:

- Скучаешь по морю?

- Нет, нисколько, - не оборачиваясь, будто нарочито показывая свою серьезную обиду, произнес юноша.

- А по Жаку? – вновь попытал счастья завязать беседу Леонардо.

В ответ Флоран, по-прежнему не показывая своего лица, лишь молчаливо и робко пожал плечами.

- Да, вы давно с ним не виделись, - выдавливая приходившие на ум слова, сказал отец. – Слишком давно.

- В том-то и дело, - заговорил юноша, возможно, при этом переступив через свою гордость, которая являлась его неотъемлемой внутренней чертой, которая иной раз могла сыграть с ним крайне злую шутку. – Мы слишком давно не общались, чтобы я мог говорить о таком ощущении, как тоска. Увы, но я боюсь, что наша дружба так и угаснет, и в первую очередь в этом виноват он.

- Не вини никого, малыш, прошу тебя. Помнишь, мсье Ляфюр сказал о том, что человек никогда не знает, кто попадется ему на пути сегодня или завтра, а, может быть, через год или даже десятилетие. Дела небесные и весь их смысл нам с тобой недостижимы, и это, как мне кажется, и печально, и в то же время радостно. Мы – просто люди на фоне всего мироздания, которое подчинено, надо думать, каким-то общим небесным и невероятно разумным законам, - произнес Леонардо горячительную речь, но при этом сделал он это со свойственной ему выдержанной и флегматичной интонацией. Честно говоря, мсье Клеман никому из окружающих никогда не представлялся человеком с пылающей верой, но при этом он и не отрицал, что весь мир не может быть оставлен на произвол судьбы, что он не может быть одинок и что события в нем определяются свыше. Нет, от этого Леонардо не стал пускать всю свою жизнь на самотек, понадеявшись лишь на какие-то могущественные силы, которые, возможно, человечество никогда не прочувствует в полной мере, однако данные убеждения помогали ему прекрасно завуалировать внутренние волнения, коих, поверьте, у него было в чрезвычайном достатке, остудить свою горячую южную кровь и казаться внешне абсолютно спокойным и даже немного холодным.

Дело постепенно клонилось к ночи, солнце уныло и лениво зашло за горизонт, покинув край небосвода и попрощавшись с людьми розоватыми нежными цветами, которые раскрасили и без того бесподобный пейзаж, добавив ему новых красок. Пришла пора идти домой, чтобы насытиться горячим ужином и хорошенько выспаться перед новым днем, который уже жаждал наступить, ворваться в наш мир и, возможно, принести с собой любопытные и из ряда вон выходящие события.

Он не преминул появиться золотистыми летними лучами солнца в окне комнаты Флорана, которые нещадно слепили ему глаза, словно нарочно пытаясь его разбудить. Намека на возможные ситуации, которые могли бы разбавить его жизнь, развернуть ее вспять или, может быть, в корне изменить ее, не было и в помине, разве что сегодня он должен был уже всерьез помогать отцу в торговом деле.

С первого же дня у юноши, надо признать, все получалось – он отлично и быстро освоил экономические нюансы и различного рода термины, которыми разбрасывался и его отец. Однако напрямую финансами Флоран не занимался, принимая при этом непосредственное участие в переговорах с торговцами со всех уголков света, попутно узнавая много интересных географических подробностей, а также поражающих воображение новостей. Например, капитан одного из кораблей, прибывшего предположительно с островов, находившихся где-то в центре Атлантики, рассказал ему познавательную историю о том, как с помощью бутылок с вложенными в них записками научные деятели и простые люди изучают морские подводные течения, карта которых являлась бы для любого судна настоящим подспорьем в любом путешествии. Так проходили будни, и Флоран очень скоро обрел многочисленные знакомства, а когда гости, прибывавшие с других краев, узнавали о том, что юноша приходился мсье Клеману сыном, они начинали уважать его еще больше.

Флоран, к своей чести, сдержал обещание – он свел общение с Лоиз к минимуму, даже редко видясь с ней, и это несмотря на то, что они не переставали жить под одной крышей. Девушка всегда относилась к брату сугубо нейтрально, понимая, что у них нет родственных кровных связей, но при этом воспринимая его появление в их доме как данность, как судьбу, а не как прихоть ее родителей. Между тем, во время совместной учебы, когда у них был собственный преподаватель, Лоиз привыкла считать Флорана типичным лентяем, а он, в свою очередь, совершенно не испытывал к сестре теплых чувств, укрепившись во мнении, что она истинная зануда. Но вот прошли годы, и его ощущения и взгляды изменились, и даже слишком. Странно, конечно, было бы в действительности полагать, что любовь к девушке, о которой так кричал Флоран своему отцу, являлась настоящей. Но если бы не было твердого запрета со стороны мсье Клемана, чувства эти могли бы вылиться во что-то более стоящее. Юношу нельзя было осуждать за слишком ранние, как могло бы показаться, проявления своих эмоций, и дело здесь не в вынужденном искрометном взрослении Флорана, связанного с потерей кровных родителей и с пребыванием, пусть и коротким по времени, в злосчастном доме мадам Бьевю. Возможно, он пытался раскрыть в себе то, чего ему самому так не хватало с детства.

Конечно, Флоран был крайне расстроен тем обстоятельством, что ему фактически запретили проявлять свои казавшиеся ему искренними чувства. Но против Леонардо он не мог выступить открыто, потому как уважал его как человека, боровшегося на протяжении, возможно, всего своего пребывания в зрелом возрасте за свою семью. И строгие наставления мсье Клемана были очередным тому доказательством – казалось, что он готов защитить свою дочь от любой беды, даже если ему ради этого придется пожертвовать жизнью. Более того, Флоран был зависим от отца в финансовом плане, а роскошная жизнь, как известно, является настоящим ядом, который одурманивает голову и ухудшает «зрение» в плане взглядов на мир. Чрезмерно богатая жизнь очень скоро превращается в простое существование с искаженными мыслями и идеями, и порой от этого яда бывает очень сложно избавиться. Леонардо с успехом избежал этой жестокой участи, однако его сын, надо полагать, уже приближался к краю обрыва, того самого обрыва, который отбирает часть души и, словно болото, засасывает человека в пучину сладострастия, самовосхваления и нездорового цинизма.

Вечерние походы Флорана в различного рода заведения заметно участились. Сначала эту тревожную ситуацию можно было списать на неокрепший возраст, на еще не сформировавшиеся стремления и ценностные взгляды, на побуждения занять себя чем-то интересным и доселе неведомым. Но затем Мари и Леонардо встрепенулись и поняли, что потаканиями капризам юноши, постоянной протекцией от внешних бед и от возможного возвращения к душевным смятениям они сгубили его, упустив что-то важное в его воспитании. Флоран перестал дорожить деньгами, воспринимая их как обязательный атрибут себя, чувствуя и наслаждаясь тем, как его нутро и его желания сливаются воедино с франками, и ничто в этой цепи не противоречило друг другу.

Однажды Леонардо встретил сына вечером во дворе дома. Мсье Клеман сидел на скамейке у фонтана и любовался белой пятнистой луной, буквально севшей на город – так близко ее можно было встретить только в единичных случаях. Мари и Лоиз уже улеглись в надежде увидеть спокойные и яркие сны, но отец семейства не желал спать. В не свойственной ему манере он напевал себе под нос песню, то складывая руки на животе, то держась ими за скамью и тихонько раскачивая свое тело. Благодаря луне в городе было очень светло – ее отражением были залиты мощенные камнем улочки, старинные здания, немного суховатые, но живые кустарники, красочные цветы и домики, которые молчаливо, не скрывая своего стеснения, ждали, когда их хозяев разбудит рассвет.

Очень резко дверь во дворик открылась, прервав монотонное бормотание мсье Клемана, а затем послышались шумные, лишенные ритма шаги Флорана. Его шатало из стороны в сторону, пусть и не особенно сильно, но достаточно для того, чтобы на это обратил внимание Леонардо. Юноша же, увидев своего отца, остановился на некоторое количество минут в полном ступоре, а затем как ни в чем не бывало решил молча продолжить свой неуверенный путь, невольно описывая собой в воздухе небольшие окружности. Однако Леонардо не собирался его никуда отпускать, несколько грубо одернув сына за плечо.

- Прошу тебя объяснить мне прямо сейчас, где ты был? – прозвучал непривычно грозно среди тихой погоды и в обществе немой луны голос мсье Клемана.

Флоран внимательно посмотрел ему в глаза.

- Как же мне это все надоело! О Боже, когда же я смогу делать то, что захочу? – демонстративно подняв руки к бездонному небу, произнес юноша.

- Мне кажется, ты и так наделен этим правом, - непринужденно заметил отец, потерев свою густую, но аккуратную щетину ладонью.

- Тогда позволь мне пройти! – бесцеремонно воскликнул на это Флоран.

Леонардо не мог больше терпеть и снисходительно относиться к сыну. Он схватил его за шиворот, как гневный хозяин хватает своего нашкодившего пса, и, шипя, словно желавшая нанести смертельный укус змея, медленно отчеканил:

- Ты не будешь при мне устраивать свои клоунады. Я надеюсь, ты понимаешь, что я сейчас нисколько не шучу. Посмотри на себя – ты омерзительно пьян, хотя ты представляешь в обществе мой знатный род…

- Нет! – перебил его Флоран, пытаясь все это время вырваться из цепких рук отца и сбежать. –Я ношу твою фамилию, но я не хочу участвовать в славном продолжении твоего клана. Ты не вправе мне ничего запрещать!

- Да было бы величайшей глупостью с моей стороны возложить на тебя надежды на продолжение моего рода! – возразил ему, пребывая в редчайшем для себя состоянии дикого бешенства, мсье Клеман.

- Тогда оставь меня в покое, прошу.

- Пока ты мой сын, я буду добиваться от тебя уважения к моей семье. И если не словами, значит, силой. Но приходить домой в таком состоянии – это сумасшествие. Подумай, что потом скажут люди в Кальви!

- Насколько я знаю, тебе никогда не были важны людские слухи, - зло и нервно попытался улыбнуться Флоран.

Сложно сказать, что бы ответил на эти слова Леонардо, но возможности парирования он не получил, потому как в следующее мгновение на лестнице дома робко появилась Лоиз. В эту светлую ночь, свободную от серых облаков и полную чудесным мерцанием звезд, завидовавших прекрасной луне, которая по-королевски разместилась на небе, дочь мсье Клемана была необычайно прелестна и мила. Она вышла в нежного цвета сорочке, такой легкой, что даже небольшое дуновение ветерка заставляло ее пугливо колыхаться. В руках ее находилась зажженная свеча, хотя она и была здесь совершенно ни к чему. Ее сонные глаза устало, но с непередаваемой любовью смотрели на Лео, и его гневные эмоции от этого медленно, но верно начали угасать.

- Я услышала шум, папа, - ласково и томно произнесла она. – Может быть, вы с Флораном пойдете спать? Уже очень поздно.

Ее блестящие и несколько рыжеватые волосы великолепно завивались в локоны и спадали на плечи, ненароком касаясь их. Она была похожа на маленького ангела, сошедшего с небес, чтобы во что бы то ни стало посеять мир там, где уже запахло враждой, пусть и мнимой. Взгляд Лоиз искренне выражал беспокойство, и это сразу понял Леонардо.

- Да, Лоиз, не волнуйся. Уже идем, - промолвил Леонардо, недвусмысленно намекая дочери на то, чтобы она не мучила себя и вернулась в постель.

Однако девушка продолжала оставаться на лестнице, ожидая отца и брата. Флоран уставился на нее, не скрывая того факта, что он пленился ее красотой, несмотря на присутствие мсье Клемана. Юноша вдруг резко подбежал к сестре, наверняка сам не осознавая того, что творит, упал перед ней на колени и, заплакав, начал восклицать:

- Лоиз, давай уедем отсюда! Давай перечеркнем все и умчимся вдаль, только вдвоем! Он запрещает мне общаться с тобой.

С этими словами Флоран указал рукой на отца, который оставался недвижимо стоять и, пребывая в шоке, наблюдать за всем происходящим. Девушка робко переводила свой взгляд то на отца, то на брата, не зная, что возразить на это.

- Ты совсем с ума сошел! – рявкнул Леонардо, подбежав к сыну и попробовав оттянуть его от Лоиз, однако, несмотря на заметную худощавость Флорана, сделать это было очень непросто, поскольку он бешено вырывался из рук мсье Клемана, и не думая успокаиваться. Это представление в исполнении юноши казалось настоящей истерикой, которую можно было ожидать от чрезвычайно капризного и избалованного ребенка, но не от взрослого парня, у которого в глубине души имелись намерения относительно Лоиз и пред которой он так низко пал в те минуты с моральной точки зрения. Он определенно обезумел, ведь к чувству опьянения добавилась раздражительность словами и действиями своего отца, непреодолимое ощущение неполноценности и безальтернативности своей жизни. Конечно, эмоции эти являлись весьма обманчивыми: налагаемый со стороны отца запрет на возможность союза Флорана с Лоиз объяснялся тем, что Леонардо всегда хотел, чтобы его дети чувствовали себя как брат и сестра, чтобы создать, родить в себе уверенность в настоящей крепкой семье. А выбор жизненной стези у юноши, как и у любого человека, который отнюдь не был загнан в угол самой судьбой, всегда присутствовал, но он слепо верил в обратное.

В результате схватки с Леонардо, которая, в общем-то, прошла мимолетно, Флоран рухнул на свежую пахучую траву, ударившись спиной о землю, и, пробормотав что-то едва уловимое человеческому уху, замолчал. Мсье Клеман опешил, но затем сразу же подбежал к сыну, чтобы в первую очередь убедиться, что он жив. Все было в порядке. Открыв глаза, юноша восхищенно прошептал:

- Как же близко сегодня луна! Я никогда ее такой большой не видел.

- Флоран, пойдем домой. Прости меня, я погорячился. Я не должен был так себя вести, - вдруг произнес мсье Клеман.

Флоран молчал, нервно улыбаясь, отчего его скулы подергивались. Нужно честно признаться, в этот момент его запросто можно было принять за человека умалишенного. Но, возможно, он искренне довольствовался тем, что перед ним извинялся не кто-нибудь, а его отец.

- Предлагаю тебе забыть все, что здесь произошло, и никогда к этому не возвращаться. Прошу, - мсье Клеман подал руку сыну, которую тот показательно проигнорировал, поднявшись самостоятельно, без посторонней помощи.

- Если ты считаешь, что забыть это возможно, пусть так и будет, - парировал юноша, отряхивая свою одежду.

Все это время Лоиз в изумлении наблюдала за всей этой сценой, не упустив из виду ничего. О произошедшем она решила не рассказывать матери, которая, между тем, мирно спала и даже не подозревала, что во дворе их дома разворачивались такие горячие страсти.