Кладбище ведьм

Глава 1

1.

Грибову на работе хватало проблем, а тут еще позвонила бывшая и сообщила, что случилось страшное.

─ Этот алкаш убил маму, - сказала Надя тихим, сбивающимся шепотом. – Ударил топором, говорят, потом подвесил за ноги на верёвке в дверном проеме со стороны улицы, чтобы прохожим было видно. Соседи заметили через несколько часов, вызвали полицию. Ты же знаешь, как у них в поселке с полицейскими. А еще дороги замело… Только к утру приехали. Она там болталась всё это время. Кошмар какой-то!

Грибов представил, как бывшая сидит сейчас на кухне их старой квартиры (время – начало десятого утра, дочь уже в школе, в квартире никого, кроме Нади), налила горячего чая с лимоном, размешала пару кубиков рафинада и туда же, в кружку, капнула валерьянки. Знаменитое средство от депрессии. Надя им часто пользовалась, по поводу и без. Пару лет назад валерьянку заменяла коньяком.

─ Надь, для начала успокойся, - Грибов выскользнул из душного и многолюдного офиса в коридор бизнес-центра. – Что надо сделать? Могу съездить после работы, разобраться.

─ Еще как надо. Это же моя мама умерла, понимаешь?

С Надей всегда так. Не видела маму шестнадцать лет. По телефону за это время общалась с ней раз пять – холодно, с взаимными упреками, постоянно чувствовалась в Надином голосе злость и обида. А сейчас? Тон такой, словно не было у нее в жизни человека ближе, чем Зоя Эльдаровна.

─ А с самим Семёнычем что? – спросил Грибов, имея в виду, конечно, Цыгана, мужа Надиной мамы.

Был это мужичок лет шестидесяти, видный в деревне самогонщик, нагловатый и с каким-то уголовным прошлым. На самом деле звали его Глебом, но кличка Цыган прижилась еще со времен популярного сериала. Глеб Семеныч ходил с пышной черной бородой, носил широкополую шляпу и курил обязательно не сигареты, а папиросы-самокрутки. С Зоей Эльдаровной он познакомился в конце восьмидесятых – перелез как-то к ней через забор по пьяни и попросил погадать, долго ли ему еще одному жить. Тоска Цыгана взяла, домашнего уюта захотел. Надина мама быстро разложила карты и сообщила, что вот оно, счастье, под боком. Цыган долго не думал, начал захаживать в гости, а потом и вовсе остался жить. Так иногда бывает с людьми за сорок – завязалась между ними, может, и не любовь, но крепкие отношения двух одиноких людей.

─ Этот алкаш сдох, ─ выдохнула в трубке Надя. Было слышно, как она шумно и тяжело дышит. – Туда ему и дорога.

Цыган умер в ванне, рассказала бывшая. Напился, видать, до беспамятства. Когда убил маму, пошел в ванную комнату включил горячую воду, и прямо в одежде в ванну и свалился. То ли сердечный приступ у него случился, то ли захлебнулся. Точную причину смерти пока никто не сказал. Оба тела увезли в соседний поселок, Знаменский, где находился областной морг.

─ Похороны надо организовать. С домом что-то делать. ─ бормотала Надя. ─ Кто этим займётся? Я одна не потяну, Грибов. Я не выдержу, понимаешь?

─ Само собой. Разберемся.

Грибов застыл у окна, в отражении которого разглядел собственную фигурку – худоватый, сутулый, с копной черных волос (не мешало бы вообще постричься и побриться нормально). В костюме с галстуком – рабочий дресс-код. Никогда не любил галстуки. Словно удавка на шее.

В голове закрутились тяжелые мысли. Придётся снова возвращаться к прошлой жизни, где когда-то были у него жена и дочка, приезжать в квартиру, где он уже три года как не жил, а только заглядывал набегами… Жалко было бывшую. И ничего не поделать, разберётся.

Надя спросила тоскливо:

─ Как я без мамы-то?

«Ты и раньше без мамы нормально справлялась», ─ хотел буркнуть Грибов, но сдержался. Часто в последнее время приходилось сдерживаться… Вслух сказал:

─ У тебя есть дочь. Думай о ней.

─ Угу, ─ сказала Надя и повесила трубку.

2.

Первым делом он заехал в поселок Знаменский – крохотный такой посёлочек, окруженный лесами и болотами. Подобных ему в Ленобласти сотни, словно специально прячущихся от цивилизации. Не было в них ничего примечательного, кроме, разве что, деревянных домиков без отопления и электричества, что в двадцать первом веке скорее исключение, чем правило.

Морг ютился на краю больничного комплекса, сразу за роддомом и отделением для туберкулезных больных. На машине туда не пускали, и Грибов побрёл сквозь заметённую снегом аллею к моргу.

Это было одноэтажное здание, выкрашенное светло-желтой пузырящейся охрой. В наступающих фиолетовых сумерках большие окна светились и подмигивали развешанными изнутри гирляндами.

Внутри морга стерильно и неприятно пахло. Стены и пол коридора были упакованы в белый с желтизной кафель. Чернели дерматином двери. Грибову стало дурно, он прижал к носу ворот пальто. Приметил, что дальняя дверь приоткрыта. Оттуда доносились приглушенные и веселые голоса.

Грибов пошел по коридору, стесняясь гулкого эха сапог, осторожно заглянул в кабинет и обнаружил пожилого врача в распахнутом халате и полицейского. Оба пялились в монитор ноутбука, что-то разглядывая.

─ А вот и вы! ­─ сказал врач, черные волосы которого выглядели как дрянной парик. – Кое-кто вас тут заждался! Получите, так сказать, и распишитесь.

─ Врачебные шутки. Не обращайте внимания, - вставил полицейский. – Ваша жена предупредила, что подъедете. Приносим соболезнования и все такое.

Грибов угрюмо кивнул. Больше его заботило, что домой приедет не раньше десяти вечера, а завтра с утра на работу. Еще надо успеть принять ванну, поужинать, добить отчет, который кровь из носу завтра с утра должен улететь к начальнику на стол, а еще бы неплохо футбол посмотреть краем глаза, «Барселона – Боруссия». Столько дел, а он стоит тут, как идиот, в каком-то зачуханном морге, решает вопросы, совершенно ему неинтересные. Ради чего?

Кругом суета. Тишины бы.

Врач провел Грибова через кабинет в другой коридор (кафель, синий пол под ногами, желтые лампы), словно уводил в глубины страшного и нескончаемого кошмара. Пахло здесь еще омерзительней. Грибов неосознанно втянул голову в плечи, а руки засунул в карманы. Становилось, вдобавок, холоднее.

─ Ещё раз примите соболезнования, ─ сказал врач, не оборачиваясь. – Хорошая женщина была.

─ А вы её знали?

─ Многие её знали. Помогала людям в мелочах. Кому животных вылечит, кого от сглаза уведёт. Моей внучке болезнь вылечила… Я сам врач, вы же понимаете, но, когда никто на ноги поднять не может, а Зоя Эльдаровна подняла, тут без вопросов в любое чудо поверю.

─ Какое чудо? ─ не понял Грибов. ─ Вы о чём?

Врач толкнул плечом какую-то дверь, выпуская в коридор яркий белый свет, и предложил Грибову зайти первым.

За дверью оказалось небольшое помещение без окон (снова кругом кафель!), вдоль стен которого стояли большие холодильники стального цвета. Мерно гудели кондиционеры. В одном углу в ряд выстроилось три умывальника – раковины какого-то неестественно молочного цвета - а в центре помещения на двух каталках лежали нагие и мертвые теща и тесть, то есть, стало быть, Глеб Семеныч и Зоя Эльдаровна.

─ Вы, наверное, давно не общались с тёщей, ­раз ничего о ней не знаете, ─ произнёс врач. ­─ Плохо это. Родственные связи надо беречь. Я вот с внучкой теперь каждый день вижусь.

Грибов сглотнул, ощущая сладковатый привкус в горле. Перед глазами поплыло, и он облокотился о дверной косяк, чтобы не упасть. Ликер ударил в голову.

─ А разве на опознании не должно быть ещё и полицейских, я не знаю. Или как-то прикрыть их… ну, чтоб одни лица…

─ Оставьте эти формальности, ─ отмахнулся врач. – Оно вам надо? Американских фильмов, блин, насмотрелись. Я вам даже больше скажу – уже все давно опознаны. Говорю же, Зою Эльдаровну много кто знал. Чего же тут непонятного? А вы здесь, чтобы я спокойно галочку поставил и домой пошел. Бюрократия.

Грибов сглотнул еще раз. Мимолетом подумал, что надо было привезти сюда Надю. Это же её мама, так вот пусть и любовалась бы. А то как дочь в Шишково на лето везти – это Грибов; по телефону перед бабушкой оправдываться – тоже он; труп, значит, смотреть – куда же без мужа. А сама?

Проблема в том, что Надя никогда и ничего не делала сама.

─ Вы в порядке? – донеслось сквозь туман в голове. – Только пол мне не заблюйте, умоляю.

─ Да… да. – Грибов сосредоточился, вглядываясь.

С головой у Зои Эльдаровны было что-то не так. Лопнувшая тыква, а не голова. Глубокие вмятины и горбинки, разорванная кожа, потемневшие трещины – извилистые угловатые провалы, клочки седых волос. Сложно было узнать в том, что лежало на столе, симпатичную полноватую женщину, курносую, с морщинками вокруг глаз.

Зоя Эльдаровна умела варить отличный борщ, мимолетом вспомнил Грибов, а еще гадала на картах, предсказывала судьбу, знала миллион историй о жителях поселка и любила выпить. Нагадала она как-то Грибову проблемы на работе, чтобы остерегался кого-то, кто над головой сидит – и ведь все верно вышло. Не придерешься.

Он моргнул, разгоняя темноту перед глазами.

…рыхлое желтоватое тело, темные складки, большой безобразный живот с крупными извилистыми синими венами, развалившиеся в стороны полные груди, черные пятна собрались на локтях, на обрякшей коже рук и ног… и лицо… хрен разберешь, она – не она. Под светом ламп – неодушевленный предмет, расползшийся, желтовато-сине-бурый, изуродованный.

Грибов старался дышать глубоко, хотя казалось, что и через рот ощущается холодный, мерзкий запах.

─ Это Зоя Эльдаровна Ромашкина… Он ее топором, да?

─ Как видите. Четыре раза. Сложно было выжить. Если вас это как-то утешит, то вверх ногами ее подвесили уже мертвой.

─ Да уж, утешили. – Грибов прищурился. ─ А это… вроде бы Глеб Семеныч. Похож.

Темнобородый, костлявый, дряблый. Шестьдесят лет человеку, а кажется, что все девяносто. В жизни выглядел моложе, а под светом ламп он словно бы стал меньше, съежился, скорчился. Крохотный мертвый старик. Кожа на лице и на теле вздулась волдырями, была покрыта сползающими прозрачными лоскутами и струпьями. Простынь под телом промокла и сделалась желтой.

─ От чего умер?

─ Пока сложно сказать. Предварительно – сердечный приступ. Не выдержал, знаете ли, стресса.

─ А бывает такое? Чтобы сердечный приступ, как по заказу.

─ Всякое бывает, ─ пожал плечами врач. – У меня один клиент умер от того, что сел голым задом на включенную электрическую плиту. Сердце остановилось от испуга. Такие дела… В общем, дознание спешу считать успешным. Пойдемте. Не дай бог побывать у нас еще.

─ Да уж. – Грибов поспешил из комнаты, часто сглатывая, чтобы удержать рвущийся из желудка обед.

Когда вернулись обратно в кабинет, воздух показался Грибову невероятно вкусным и насыщенным. До головокружения.

Полицейский составил протоколы опознания, дал прочитать, попросил расписаться там, где галочки, потом отдал Грибову ключи от дома, под роспись. Спросил:

─ Вы не знаете, они часто ссорились?

─ Я был в этом доме год назад, ─ ответил Грибов. – Знаете, мы редко к ним ездили. Я привозил дочку пару раз в год, на неделю. Раз завез, второй раз – забрал. Вроде бы всё, как обычно было. Ну, она приготовила суп с лапшой, он самогон поставил на стол. Глеб самогон хороший варил. Насколько помню, ни разу друг на друга голос не повышали, не спорили, – он подумал и добавил. – Мне кажется, Глеб Семеныч просто спился. Прикладывался он много. Спирт наварит, и сам же пробует. А варил он будь здоров. На весь поселок, наверное. И в какой-то момент что-то у него в голове щелкнуло

─ А вы думаете, бывает так?

─ Почему бы и нет.

Полицейский пожал плечами, словно и сам сомневался.

─ В доме не прибрано, ─ сообщил он. – Торопливо все произошло, ночью. Никто особо не заботился, чтобы чистоту соблюдать.

─ Думаю, я справлюсь.

─ Жаль старушку, ─ вздохнул полицейский. ─ Я у неё был в детстве. От заикания меня вылечила. До сих пор помню запах свечей.

Грибов уставился на полицейского, не соображая.

─ Ну, она ведьмой была, ─ сказала полицейский. ─ Если вы не знали.

Конечно, Грибов знал, но эти истории с поселковой ведьмой, которая лечила больных детей, помогала отелиться коровам, заговаривала проклятия – они были настолько далёкими от него, что в них даже и не верилось. Не серьёзно это.

Полицейский, правда, был очень серьёзен. Он сказал:

─ Столько людей спасла, а себя не уберегла. Жалко.

Грибов вышел из морга, направился обратно через аллею к автомобилю, не в силах надышаться морозным воздухом. Небо налилось чернотой, высыпали первые звезды. Желтые фонари по периметру больницы безуспешно оттесняли наступающую ночь.

В бардачке, вспомнил Грибов, лежала бутылка ликёра, почти полная. Подарок одного партнёра на новый год. Неделю назад Грибов вот так же выехал за город, встал на обочине и выпил пару стопок, разглядывая тёмный заснеженный лес. Домой помчался пьяный, лихой, надеясь, что нарвётся на полицейских – а дальше - ну ее, эту размеренную жизнь менеджера среднего звена. Аванс, зарплата, расписание. Работа – дом – работа. Одно и тоже десять лет, и еще лет двадцать до пенсии. Надоело. Психанул бы, лишившись прав, уволился, бросился бы во все тяжкие. Но полицейские не попались, слома не произошло и, очухавшись рано утром, Грибов снова нацепил костюм, галстук и отправился в офис.

А сейчас, вот, вспомнил о ликёре и снова захотел остановиться у обочины. Метель, мороз, хорошо. Напьётся по дороге обратно. Точно напьётся. Но ещё надо бы смотаться в дом к тёще.

3.

Он выбрался из автомобиля, отметил, что от дороги к калитке тещиного дома протоптана в снегу тропинка – глубокие подмерзшие следы. Прошел по ней, пару раз поскользнувшись.

Дорога была пуста, горели редкие фонари, а небо рассыпало миллионы ярких звезд – такого в городе не увидишь. Грибов даже остановился на пару секунд, задрал голову, полюбоваться.

Потом долго возился с замерзшим замком, провернул его (дряблый, лязгающий звук). Калитка открылась на четверть, дальше не пускал оледенелый сугроб.

Во дворе было темно и тихо. Слева стоял двухэтажный кирпичный дом, блестел темными окнами, в которых отражались пятнышки фонарного света. Крыльцо тщательно очищено от снега, только на перилах скопились небольшие сугробы. Двери закрыты.

Грибов осмотрел широкий двор – кто-то расчистил и его, сложив снег сугробами справа, вдоль соседского забора (наверняка Цыган, кому же еще?). В конце двора высилась кирпичная пристройка – летняя кухня, с мангалом под козырьком на улице. Там же оборудован курятник, вон, сетчатые окна темнеют. Слева от пристройки, если зайти за дом, будет выход в огород, где у Зои Эльдаровны теплицы. Ну и калитка к соседям.

Странно было находится здесь без хозяев. В чужом дворе, около безлюдного дома.

Тёща сюда въехала в шестидесятых. Была у них какая-то семейная легенда насчёт переезда. Пару раз за столом Грибов слышал. Вроде бы дом этот построили еще в начале двадцатого века, до революции. Он чуть ли не первый кирпичный здесь. Какая-то Надина пра-пра-бабка что ли жила. Потом всю семью вывезли в Ростов, а одна родственница осталась, стерегла. Большевиков пережила, раскулачивание, потом войну. После войны как раз тещины родители тут поселились, пожили немного и тоже уехали.А уже потом Зоя Эльдаровна вернулась.У них фотографии имеются, где теще моей местный чиновник торжественно вручает ключи. Мол, за верность традициям и все дела. Не помнил точно.

Грибов прошелся по двору, скрипя снегом. За высоким кирпичным забором не было видно соседнего двора, но оттуда проникал тусклый фонарный свет. Ветер подвывал и кусал холодом за щеки. Непривычно тихо было здесь. Словно ночь отрезала от всего остального мира и этот двор, и пустующий дом. Ни машин, ни людей, никаких звуков из-за забора.

Торопливо поднялся по оледенелым ступенькам, отворил дверь, зашел внутрь дома. Где-то справа был выключатель, ага. Крохотная прихожая с вешалкой, а сразу за ней кухня – газовая плита, диван, небольшой пузатый телевизор на холодильнике. Обои белые, с ромашками. Грибов прошел, не разуваясь, в полумраке, на ходу набрал по телефону Надю. Она долго не брала трубку – ну, точно уснула! – потом спросила тихим уставшим голосом:

─ Приехал?

─ Я уже здесь. Тебя плохо слышно.

Он прошел из кухни в просторную комнату – гостиную. Пол здесь был выложен серым кафелем, стены выбелены, на окнах воздушные прозрачные занавески. Старый сервант в углу, с советских еще времен – внутри хрустальные гарнитуры, фотографии внучек в рамках, Надино фото размером с лист А4. На фото Наде лет шестнадцать, не больше. Веснушки, челка, яркие губы, все дела…

─ Как ты там?

─ Опознал обоих. Жуткое зрелище. Расскажи, что где. Хочу убраться отсюда скорее.

─ Ты в гостиной?

─ Точно.

─ Иди к двери справа, где выход к лестнице на второй этаж. Там дверь в ванную с туалетом. Сразу за ней еще одна комната, вроде кладовки, увидел?

Грибов толкнул плечом дверь, вышел в узкий коридор с полом, укрытым линолеумом, мимо массивной деревянной лестницы с перилами, увидел сначала дверь с матовым стеклом – ванная, и следом еще одну дверь. Открыл ее, нащупал выключатель. Точно, кладовка. Низкий потолок, лампочка болтается. Вдоль стен полки, заваленные разнообразным хламом. Коробки от микроволновки, от чайника, от телевизора, какие-то еще… стопки старых книг, пыльные вазочки, кружечки, рюмочки. Кладбище ненужных вещей.

─ И где тут что? – Грибов брезгливо взял двумя пальцами глянцевый журнал «Жизнь» от две тысячи пятого года. Обложка была покрыта толстым слоем влажной липкой пыли.

─ Поищи по полкам, должна быть такая коробка бархатная, темно-красного цвета. Если ничего не изменилось.

─ Темного-красного… тут все темно-пыльного цвета… Ты уверена, что за шестнадцать-то лет твоя мама не купила другую коробку?

─ Уверена. Она та ещё консерваторша была…

Раздражала пыль, раздражала качающаяся лампа, от которой тени скакали по стенам, словно бешеные.

─ На видном месте должна быть.

Точно. Коробка лежала на стопке пожелтевших распухших газет. Грибов взял её одной рукой, стащил крышку.

─ Паспорт вижу, ага, свидетельство о рождении, пенсионный… медалька какая-то…

─ Все бери, - коротко сказала Надя.

Придавив телефон к уху плечом, Грибов извлек из бархатной коробочки старый, потрепанный по углам паспорт, открыл. С фотографии смотрела не пожилая, но в возрасте, Зоя Эльдаровна. Темные волосы собраны на затылке, взгляд с прищуром, смотрит в камеру серьезно, внимательно. Вглядывается.

─ Ты всё ещё там? – спросила Надя.

─ Да. – Грибов закрыл паспорт, положил в коробочку. ─ Глеба Семеныча паспорта не вижу.

─ И ладно. Главное, мамины документы все забери.

─ Готово.

─ Хорошо. Спасибо. – она отключилась.

Грибов выключил свет в каморке и вышел. Сразу заметил, что матовая дверь по коридору справа открыта. Ванная комната.

По затылку пробежал холодок.

А точно ли Цыган убил Зою Эльдаровну?

Глупая мысль, шаблон, выскочивший неосознанно. Как в фильме ужасов, ага. Обязательно где-то в доме должен скрываться маньяк.

Грибов подошёл, заглянул в ванную комнату. Увидел смятые пивные банки, разбросанные по полу, горкой валяющиеся в раковине. Темные мокрые следы от ботинок на полу. Полотенца там же – красное, синее и желтое. Ванну увидел – в бурых подтеках по краям, с грязными, серыми разводами. Ещё много пустых пивных банок. Серая высохшая пена каплями застыла на белом кафеле.

Сутки назад Цыган, лучший, мать его, самогонщик в поселке, лежал в этой самой ванной, мертвый, недвижимый, с каплями (как капли пены на кафеле) крови на руках и на лице. Может быть, он пытался смыть с себя кровь? Лил и лил кипяток в ванну, потому что в горячей воде лучше отмывается. Умывался, счищал последствия безумия с пальцев, с бороды, с щек. Натирал лицо полотенцами до красноты. А затем – бам – и свалился в воду, как кусок мяса в бульон. Для жирности, так сказать.

Шлеп!

Показалось, будто кто-то негромко хлопнул в ладоши. Где-то внутри ванной комнаты. Эхо скользнуло по углам и затихло.

Тугая капля воды соскользнула с крана и ударилась о дно ванны.

Шлеп.

Грибов прикрыл дверь, заторопился через гостиную к выходу. Заметил, что по полу гостиной в сторону кухни тянется извилистый бурый след, словно тащили здесь мокрое и тяжелое. Ясно же что именно тащили. Вернее – кого.

Вырвался на улицу, замер на пороге. Пальцы крепко сжимали бархатную коробку. С крыльца хорошо просматривалась часть улицы. Дом через дорогу – трехэтажный, из белого кирпича, с высоким чугунным забором. Перед воротами дорогая иномарка. Справа и слева от него дома пониже, видны только треугольные шиферные крыши. А еще всё та же тишина. Ночью в поселке люди спят.

Уже через десять минут Грибов выехал из поселка в сторону города. Он таки остановился у обочины, выгреб из бардачка бутылку ликёра, которая болталась там с какого-то корпоратива, и пил, пока не стало тошно. А потом помчался по заснеженной дороге домой.

Глава 2

1.

Когда незнакомый голос в трубке сказал: «Ваша мама умерла», Надя почувствовала, как в груди у нее что-то оборвалось.

Она села на стул, не заметила, как смахнула со стола спицы для вязания. Не хотела спрашивать, но слова вырвались сами собой:

─ Как это произошло?

─ Ужасно, лучше без подробностей. Не хочу сделать вам ещё хуже, ─ сообщил незнакомый голос. – Меня зовут Крыгин Антон Александрович, я сосед через дорогу от вашей мамы. Мы с вами встречались много лет назад. Может, помните?

─ Я давно не приезжала…

─ А я вас хорошо помню. Вам лет пятнадцать было, приходили как-то в гости, кукурузу от мамы принесли, вареную… Так вот, вы не подумайте чего. Я приехал с работы, в администрации работаю, задержался, то есть был где-то в начале одиннадцатого вечера. И вот увидел, что дверь дома вашей матери открыта. С улицы хорошо все видно. Так вот, ваша мать висела в дверях, если позволите, вверх ногами…

─ Вверх ногами? – К горлу подкатил горький комок. Надя зажала рот ладонью, едва сдерживая слезы. Слушала дальше, плохо запоминая, а в голове стучало: «Мама, мама, мама…»

Крыгин рассказал какие-то ещё подробности, про распахнутую калитку, комья снега на крыльце, про скрип толстой веревки, когда тело раскачивалось на ветру.

– Извините, что именно я приношу такие вести, – пробормотал он виновато. – Просто выяснилось, что ни у кого нет вашего номера. А я в администрации работаю, ну и… Маленький ресурс, так сказать. Жена просила передать вам свои соболезнования. Моя Оксана очень хорошо знала вашу маму. Та её от радикулита вылечила, знаете? Хотя, не знаете, не интересовались. Ваша мама была замечательным человеком…

Он бы, наверное, продолжал монотонно бормотать ещё долго, но Надя в какой-то момент вежливо оборвала разговор, поблагодарила, сказала, что обязательно перезвонит и положила трубку.

За окном едва светлело – в Питере зимой солнце выглядывает не раньше начала одиннадцатого – серый рассвет проникал сквозь прозрачные шторы, смешиваясь с желтым светом ламп и мечущейся Надиной тенью.

Как и тень, метались в Надиной голове мысли, встревоженные внезапным звонком.

Мамин голос вынырнул из прошлого: А я говорила тебе, что все это плохо кончится! Как теперь тебя звать-величать? Шлюха? Шалава.

Давно забытые воспоминания. Шестнадцать лет их хоронила, закапывала в темноту снов и прожитой жизни, а стоило услышать сокровенное: «Мама», и вынырнули из небытия образы, мысли, ожившие голоса.

Надя заварила чаю, бросила пару кубиков рафинада, постояла перед холодильником – была-не была! – достала бутылку коньяка, которую ей подарили в октябре на день рождения, свернула крышку, подлила немного. Буквально пару капель для начала. Потом все равно не остановится.

Тут такое…

Позвонила бывшему, вывалила на него всё, что знала. Расплакалась, не сдержавшись.

Положила телефон на стол и в два глотка допила чай. Плеснула в теплую кружку еще коньяка. Сегодня можно. Хороший коньяк согревает не только тело, но и, блин, душу. Мартини тоже согревает. Красное вино. Ликеры разные. Лучшее средство от депрессии. Напиться бы до бессознательного состояния. Провалиться в сладкую полудрему, чтобы в голове дымка. Как раньше. Хорошо ведь было, никто не спорит.

Отвлеклась. Рассеянно посмотрела на бутылку. Сколько лет не пила алкоголя? Два года. Время от времени позволяла себе бокал шампанского (на новый год), вино (на свадьбе подруги). Но ничего крепкого очень давно. Ни-че-го.

Мама умерла.

Мама, мамочка… Ни разу не виделись с того момента, как Надя ушла из дома – беременная, без копейки в кармане, без телефонов и адресов. А потом редко созванивались. Стремительные холодные обрывки фраз. Обе понимали, что пора перестать обижаться, что надо бы встретиться и поговорить, но никто так и не переступил черту, не сделал первый шаг. Ведь всегда страшно быть первым, верно?

Она подошла к окну, вглядываясь в серость и туман. Город, конечно, уже проснулся, но люди походили на лунатиков, бесцельно бродящие по заснеженным тротуарам, едущие по заснеженным же дорогам. Целый город замерзших зимних лунатиков.

Словно в противовес одноцветному пейзажу выпорхнуло воспоминание – одно из встревоженных, так старательно спрятанных – яркое, весеннее.

Раннее утро. Из окна дома виден лес. Изумрудные шапки деревьев, лениво шевелящиеся от ветра. На горизонте поднимается изгиб неокрепшего, темно-красного солнца. В эти месяцы на улице еще холодно, но очень хочется, чтобы было тепло, чтобы ветер не морозил щеки. Надо бы одеться просторнее, не натягивать теплые носки, шапки, варежки. А солнце и голубое небо на рассвете обманывают. Глядя на них, веришь, что если выйти на улицу, то можно окунуться в стремительно приближающееся лето…

…Надя спускается со второго этажа, обнаруживает в гостиной накрытый к завтраку стол: тушеная картошка, заварочный чайник, бутерброды и вазочка с конфетами. Особенно яркое воспоминание. Мамы нет. Зато висит в воздухе сладковатый и густой запах воска. Надя знает, где в таком случае надо искать маму…

«Черт бы тебя подрал! Влезать в мою жизнь!»

Завибрировал телефон, возвращая в реальность, едва не упал, и Надя подхватила его, расплескав из кружки коньяк. Звонили из полиции, говорили об опознании, о похоронах, о том, что надо опросить людей. Спрашивали, есть ли еще близкие родственники (никого нет, кроме Нади), как быстро сможете приехать (бывший муж после работы будет у вас, он все сделает), нужна ли помощь (нет, все в порядке). После полиции звонили из морга Знаменского, потом пару раз неизвестные люди назывались мамиными близкими друзьями и выражали сочувствие.

Откуда у них номер?

Началась суета, от которой Наде было некомфортно. Она всю жизнь бегала от суеты, пряталась в норках мелких кабинетов, квартир, салонов такси. А тут навалилось всё и разом. Появилась тоскливая мысль – когда же закончится? После похорон? Мама доставляла хлопоты и после смерти…

Надя прошла в зал, долго рылась в полках старого шкафа, куда по старой привычке складывала сотни ненужных вещей. Выбрасывать вроде бы было жалко, а оставлять – бесполезно. Там лежали стопками старые учебники, школьные тетради, одежда, из которой дочка стремительно вырастала, книги, коробки с новогодними игрушками, обувь, сломанный ноутбук и много-много чего еще. Среди хлама Надя искала то, о чем давно забыла, а теперь, вот вспомнила. Несколько раз ее отвлекали звонками. Незнакомые голоса спрашивали, правда ли Надя дочка Зои Эльдаровны, а потом принимались бубнить что-то о большом горе, непоправимой утрате, желали держаться и не горевать, ведь мама теперь в куда лучшем мире. На пятом или шестом звонке Надя не выдержала и перевела телефон в режим полёта.

В нижней полке за стопками старых простыней она нашла пухлый альбом в красной бахроме. Вернулась с ним на кухню, положила на стол. Обложка альбома покрылась пылью. Сколько его не открывали? Десять лет? Пятнадцать?

Снова далёким эхом раздался мамин голос из прошлого: Шлюшку из тебя изгоняю! Давно пора!

Этот альбом – единственная вещь, которую Надя когда-то давно попросила привезти Грибова из маминого дома. Сорок страниц воспоминаний о счастливом детстве. Застывшие мгновения. Впрочем, она давно забыла об этом альбоме, и, наверное, не вспоминала бы, если б не мамина смерть. А теперь…

Надя открыла альбом на первой странице. Старая черно-белая фотография: на стуле сидит мама в платке и тапках, в длинной юбке и толстых цветных гольфах выше колена. Рядом папа – полноватый мужчина с пышными усами, одет в широкие черные брюки и расстегнутую рубашку с высоким воротом. На руках держит крохотный белый сверток. Взгляд у папы возбужденный и счастливый.

Он исчез примерно через месяц, после Надиного рождения. Уехал на казенном грузовике в командировку на юг и не вернулся. Пропал вместе с грузовиком. Мама рассказывала, что папу даже объявляли в розыск, думая, что он угнал машину и продал где-нибудь, но потом сгоревший «Камаз» нашли под Воронежем. Папы в нём не было.

Надя наполнила кружку коньяком до краев. Взяла из чашки конфету.

Следующая страница. Еще одно черно-белое фото. Мамин двор. На заднем плане летняя кухня с распахнутой дверью. В дверях стоит какой-то высокий и сутулый мужчина в темных брюках и белой рубашке с рукавами, закатанными до локтей. На переднем – улыбающаяся Надя. Ей здесь года два, не больше. Торчат частоколом зубы. Большие темные глаза. Виден край дома с кухонным окном. А из окна выглядывает мама в черном платке, тоже улыбающаяся и счастливая. Платки сильно ее старили. Вроде бы на этом фото ей тридцать семь, а с первого взгляда как будто все шестьдесят. Если приглядеться, то видно, что морщины еще не тронули маминого лица, она в самом расцвете сил, но одеваться, конечно, не умела совсем. Вернее, одевалась по-деревенски. Как все в Шишково.

Коньяк вскружил голову, сделал мысли легче. Надя отпила немного, надкусила сладкую конфету, из-за которой во рту скопилась вязкая слюна. Плакать уже не хотелось, горечь немного отступила. Воспоминания со старых фотографий, вкупе с опьянением, ввели Надю в состояние ностальгии. Она перелистала несколько страниц, разглядывая фото, и ощутила грустное спокойствие. Злость, которая сидела где-то в душе много-много лет, стала рассасываться, будто застарелый синяк.

Глоток коньяка. Конфета.

На последней фотографии – мамин дом. Двухэтажный, из красного кирпича. Шиферная крыша, печная труба, веранда, которую разобрали незадолго до Надиного ухода (побега!).

Снято со стороны улицы. Невысокий забор наполовину скрывал два окна (синие рамы – вспомнила Надя). Хорошо видно крыльцо. Дверь открыта, а на пороге мама. Она уперла руки в бока, кокетливо позируя. Кажется, что сейчас крикнет: «Надя, зараза! А ну быстро домой!». А Надя побежит через дорогу, чувствуя, как в босые пятки впиваются мелкие камешки, а к голым ногам цепляется трава.

Запах воска всплыл в памяти, защекотал ноздри.

Надя моргнула. Ей показалось, что изображение на фотографии наполнилось красками. Или это воспоминания подбросили нужную информацию.

Мама на фото была живая: щеки налились румянцем, кожа потемнела от загара. Мама больше не улыбалась, а злилась.

Её окрик: Иди в дом, шлюха! Поговорим!

2.

Надю сморило на половине бутылки. Коньяк был дорогой, хороший. Не бил в голову сразу, а окутывал, придавая сознанию ощущение сонной воздушности, подготавливал к плавному переходу ко сну.

Она не заметила, как задремала на диване в зале. Проснулась спустя три часа, когда где-то в подушках под головой, завибрировал телефон. Звонила Наташа.

─ Мам? Ты чего не открываешь? Я уже три раза домофон набрала. Ты вообще дома?

─ Да, да, конечно, ─ в голове шумело. Надя потерла висок ладонью. – Я уснула, дорогая. Мне не хорошо… Сейчас открою, подожди секунду!

Тяжело поднялась, путаясь в колючем пледе, нажала кнопку домофона и сразу отправилась в кухню. Убрала коньяк, кружку, схватила альбом.

В коротком страшном сне ей привиделось, что из альбомных фотографий кто-то лезет. Темная, высокая тень с длинными руками и скрюченными пальцами. Надя запомнила яркую белозубую ухмылку и растрепанные волосы. Существо несколько раз звонко шлепнуло в ладони, и из-под ладоней разлетелись по комнате водяные брызги.

Надя мотнула головой, разгоняя остатки кошмара, после чего затолкнула альбом подальше на холодильник, чтобы никто его не смог найти. Не надо нам здесь страшилок.

Когда Наташа зашла в квартиру, гремя музыкой из динамиков телефона, Надя чистила в ванной зубы. Высунулась, растрепанная, с белой пеной на губах:

─ Обед в холодильнике, разогрей!

Надя умылась, посмотрела на себя в зеркало. Помятое лицо, усталость. Голова к тому же раскалывалась. После сна мысли сделались вялыми и неторопливыми. Депрессия, чтоб ее, навалилась, не отпускала. Старая Надина подруга. Столько вместе с ней было выпито алкоголя…

На кухне Наташа разогревала в микроволновке тарелку с супом.

Надя застыла на пороге невольно любуясь дочкой. К шестнадцати годам Наташа успела усвоить важное правило – надо всегда быть женственной. Совсем недавно она была неказистой, мелкой девчонкой, а тут вдруг в ее манерах появилась изящность, плавность, присущая очаровательным обольстительницам из кинофильмов. Она научилась томно моргать, делать губки «уточкой» и капризничать при мальчиках. Её гардероб быстро наполнился обтягивающими платьями, туфлями на каблуках, белыми блузками и лифчиками самых разнообразных форм. При этом характер Наташи был непредсказуем, как ураган. Какая-то мелочь могла вывести её из себя до истерики, до воплей и ненависти к родителям, миру и жизни вообще. Надя лишний раз Наташу не дёргала, потому что много читала про переходный возраст и взросление. Считала, что лучше в такой ситуации держать нейтралитет. Но иногда, конечно, случалось.

─ Как дела в школе?

─ Нормально, ─ ответила Наташа. Ногти у нее были выкрашены в ярко-голубой. И когда успела? ─ Кушать будешь?

─ Нет, спасибо. Я уже.

─ Что-то случилось? ─ Наташа села за стол. – Ты про бабушку узнала, да?

Кольнуло в сердце.

─ Откуда ты?..

С Наташей такое случалось. Черт знает как, но, бывало, опережала на мгновение, смахивала с губ еще не высказанную фразу. Как-то раз в три с половиной года она спросила у Грибова, серьезно заглядывая ему в глаза: «Пап, а ты плавда не хочешь больше сестличек и блатиков?». Все тогда здорово посмеялись, вот только Надя и Грибов за час до этого обсуждали на кухне, что не собираются больше заводить детей. Наташа не могла этого слышать, поскольку мирно спала за двумя дверьми, а родители разговаривали шепотом. Откуда узнала? Как догадалась?

Потом тоже случалось, не часто. Наташа предсказывала погоду, знала, когда в школе внезапно отменят занятия, а однажды за завтраком сообщила Наде, что та может не торопиться на работу, потому что «туда придут милиционеры и всех арестуют». Необъяснимо перепугавшаяся Надя тут же позвонила директору, который, конечно, посмеялся над предсказанием, но спустя полтора часа был арестован сотрудниками управления экономической безопасности. Надя узнала об этом, стоя в пробке, за полкилометра от офиса. Она до сих пор помнила, как по затылку будто провели ледяной иголкой.

Каждый раз, когда у Наташи случались такие вот видения, Надя думала о маме, которую в посёлке считали ведьмой. Что это, наследственное? Бывает вообще такое?

В то, что у мамы был какой-то дар, Надя верила, но с оговорками. Да и в Наташин верила, чего уж. Просто старалась не погружаться в эту тему, не делать жизнь сложнее, чем она есть.

─ Бабушка умерла, да. – произнесла Наташа таким тоном, будто обсуждала погоду.

─ Ты меня сейчас пугаешь, ─ пробормотала Надя. – Папа звонил?

─ Вот еще, ─ Наташа шевельнула плечом. – У него вечно много дел.

Надя выдохнула.

─ Бабушка умерла, верно, ─ сказала она. ─ И Цыган вместе с ней. Ужасная история. Он с ума сошел, ударил бабушку топором, потом… потом сам тоже умер.

─ Кошмар, ─ сказала Наташа и, потеряв интерес, сместилась с тарелкой супа к кухонному столу. Села на табурет, поджав одну ногу, положила перед собой телефон. На телефоне крутилось какое-то видео.

─ Наташа, милая, ─ Надя пыталась тщательно подобрать какие-то умные и важные слова. – Это большое горе для всей нашей семьи. Хотя бы покажи, что проявляешь немножко сочувствия.

Наташа опустила ложку, тяжело посмотрела на Надю:

─ Мама, милая, ─ произнесла она, сомнительно искажая интонации. – Ты не видела бабушку шестнадцать лет. Только я к ней и мотаюсь каждое лето, да по праздникам. Поэтому позволь мне самой выбирать, как переживать, а как нет. Хорошо?

Это был апперкот без предупреждения.

─ И зачем ты так со мной?

─ Захотелось. – Наташа снова зачерпнула ложкой суп. – Не бери в голову, плохое настроение.

─ Плохое настроение? Ты серьёзно? То есть для тебя вот это всё – плохое настроение? Бабушка умерла, а ты?.. Подожди-ка… ─ Надя внезапно кое-что заметила. – Это, блин, что такое?

Надя провела рукой по волосам девочки, прежде чем та успела одернуть голову.

Кто-то состриг Наташе челку, прошел ножницами по вискам и затылку. Неумело, криво, вырвав клочья волос то тут, то там. Неровные срезы, торчащие волоски. Наташа пыталась скрыть уродливые патлы, кое-как причесавшись – но разве такое скроешь?

─ Кто это сделал? – Надя почувствовала, что начинает злиться. Это была уже совсем другая злость – материнская. Острые иголки сквозь тупую ноющую боль в голове. Впрочем, нетрудно было догадаться, что произошло. – Снова подралась?

За последние два месяца Надю вызывали в школу трижды. Наташа, освоив приёмы женственности, тут же начала флиртовать с мальчиками из старших классов. Одноклассницам вышеупомянутых мальчиков это не нравилось, и они приходили на переменах «разбираться». Ну, а где словесные перепалки, там и драки. Наташа после драк ничему не училась, флиртовала вновь и нарывалась на очередную драку в туалете или за школой. Умела конфликтовать, в общем. Вся в мать.

Надя не знала, как решить вопрос. Пару раз она звонила родителям старшеклассниц, угрожала, что вызовет полицию, поднимет вопрос перед директором школы, но эффекта никакого не было. Тем более, если начистоту, Наташа тоже была виновата. Строить глазки взрослым мальчикам… ох уж эти подростки.

─ Мам, все нормально, ─ шевельнула плечом Наташа, не отрываясь от экрана телефона.

─ Они же тебя изуродовали!

─ Не драматизируй. Я все равно хотела постричься. Завтра схожу в парикмахерскую, сделаю нормальную прическу.

─ Это снова те девчонки из старших классов?

Иголки злости больно впивались в виски, в затылок, в кончики пальцев.

Наташа промолчала.

Это всегда так. Детям кажется, что они способны разобраться со своими проблемами и без взрослых. До поры до времени. Пока не становится слишком поздно.

─ А если бы они тебе глаза выкололи? – спросила Надя, сжимая и разжимая кулаки.

Наташа ответила едва слышно:

─ Мы разобрались.

─ Как? Ты вообще понимаешь, куда можешь впутаться? Это мальчишки должны драться, а не вы. Хочешь, чтобы я снова позвонила? У меня все телефоны давно есть. Разберемся!

Надя неосознанно провела пальцами по Наташиным волосам, ощущая неровность срезов. Наташа осторожно отпрянула:

─ Мам, ─ сказала она снова. – Я знаю, что ты хочешь позвонить Машиным родителям, поругаться, покричать. Не надо. Это не самое лучшее решение. Я постригусь и постараюсь больше не ввязываться в драки. Договорились?

Надя тяжело вздохнула. Навалилось всё сразу. Сначала бабушка, теперь вот челка. Неравносильно, конечно. Вспомнила, как сама в детстве частенько хватала за волосы деревенскую забияку Ленку Шестакову из параллельного класса. Ох и понаставили они друг другу синяков.

Детская жестокость – это в какой-то мере нормально. Тренировка перед взрослой жизнью. Оттачивание, так сказать, мастерства.

─ Ладно, ─ сказала она. – Наташа, надо постричься сегодня. Так ходить… безобразно. Будь выше. Сейчас покушаешь и сходи, сделай нормальную прическу. Чтобы лучше всех, хорошо?

─ Не надо больше звонить никому, ─ еще раз попросила Наташа. – В прошлый раз все равно не помогло.

Прошлый раз произошел две недели назад, когда Надю вызывали в школу по поводу драки. Одна из старшеклассниц, Маша Семенцова – высокая, стройная девочка с хорошо проглядываемой большой грудью и с абсолютно волчьим взглядом на красивом веснушчатом лице – поймала Наташу в туалете и попыталась макнуть ее головой в раковину, под струю кипятка. Наташа сопротивлялась, но Маша была сильнее, и в итоге у Наташи долго не сходили с шеи красные пятнышки от ожогов… Тогда Надя не сдержалась. У классного руководителя она взяла телефон Машиной мамы и долго, зло кричала в трубку все, что думает о Маше, и о ее родителях. Потом, впрочем, она поняла, что кричать бесполезно. На другом конце её слушала безразличная тишина. Тишина, исходящая от человека, которому было плевать. Сухой и тихий голос спросил: «Вы всё сказали?» и повесил трубку. Машина мама не приходила в школу, а на родительские собрания посылала пузатенького лысоватого мужа. Надя подозревала, что Машина мама вообще редко опускается до общения с кем бы то ни было.

Надя вышла из кухни в зал, села на диван, сжав в руках сотовый телефон.

В ухо шепнула мать: «Шлюшка расплачивается за свои грехи»

Это фразу Надя слышала, когда выбегала из родительского дома шестнадцать лет назад. Крик в спину из комнатки под лестницей. Запах воска. Мама лепила из расплавленных свечей круглые неровные шарики и бросала их в таз с теплой водой. В тазу плавали пучки трав, деревянные щепки, черные, обугленные яйца. Мама опускала в воду руки, перемешивала так, что в центре таза появлялась миниатюрная воронка и, глядя на Надю большими темными глазищами, бормотала: «Негоже порядочной девушке спать с двумя мужиками! Шлюшка и есть! От одного ребенок, от второго – репутация! Весь поселок о тебе говорить будет, если мамка не предпримет меры! Но мамка у тебя умная. Слышишь? Это ты дурочка, а я-то знаю, что делать!»

И Надя видела (или по прошествии лет убедила себя, что видела), как вода в тазу начинает пузыриться, словно вскипает, и из нутра накрученной воронки поднимается белый свет.

«Нет, мама! Это же мой ребенок! Это же мой…»

«У шлюшек не бывает детей! Ты даже не знаешь, кто отец! Артем или Коля? А раз не знаешь, то я тебе подскажу и покажу! Стало быть, надо узнать, надо решить!

Надя вздрогнула и сообразила, что сидит на диване в зале своей квартиры. Она уже взрослая, самостоятельная… и сколько лет прошло, да? Пора бы забыть всё.

Помотала головой, отгоняя слишком живые воспоминания.

Запах воска. Словно только что вдохнула…

Картинки перед глазами поблекли, стали сначала черно-белыми, как фотографии из старого альбома, потом растворились совсем. Прошло много лет. Прошлого не вернуть. Мама мертва. Со всех сторон навалилось настоящее – осязаемое, близкое.

─ Я не шлюшка, – пробормотала Надя.

Она набрала сохранённых две недели назад номер, вслушивалась в гудки, а когда щелкнуло соединение и женский голос спросил: «Да?», начала бормотать негромко, чтобы Наташа не услышала:

─ Здравствуйте. Я мама Наташи. Ваша дочь сегодня угрожала моей ножницами. Я хочу сказать, что если вы не поговорите с Марией, то мне придется обратиться с заявлением в прокуратуру…

3.

Наташа чётко знала время, когда бабушка умерла.

В половину второго ночи детская комната погрузилась в беспросветную вязкую темноту, а на грудь Наташи будто запрыгнул тяжеленный кот и впился коготками в кожу. Наташа открыла глаза, но ничего, конечно же, не увидела. Темнота просачивалась сквозь стиснутые зубы, заполняла уши и налипла на веки.

Такое уже бывало. Можно привыкнуть, если захотеть.

Внутри головы зародился шум, будто прокручивались шестеренки старого механизма: далёкий скрип, скрежет, тяжёлый медленный стук. А потом – раз – и детская комната исчезла. С черноты сорвали одеяло, мир насытился красками, обрёл пугающую реалистичность, плотность, осязание.

Наташа поняла, что лежит на кровати, но уже не в комнате, а в гостиной бабушкиного дома. Холодный ветер вдруг накинулся с жадностью одичавшей собаки, растрепал волосы, задрал одеяло. Наташа быстро подобрала ноги, села, оглядываясь.

Она сразу увидела бабушку, лежащую на кафельном полу. Руки её были раскинуты в стороны, один тапок слетел с ноги, обнажая фиолетовый носок. Голова оказалась как-то неестественно вывернута, левой щекой бабушка упёрлась в пол, стеклянным глазом смотрела куда-то в бок. Рот был приоткрыт, несколько выбитых зубов прилипли к потрескавшейся губе.

Из-под бабушки медленно расползалась лужа крови, похожая на скользкого тёмно-красного монстра.

А рядом валялся топор – большущий, с массивной рукоятью, лезвие которого тоже было в крови. Капли, рассыпанные по полу, напоминали божьих коровок. Остро запахло смертью – Наташа не знала, как пахнет смерть, но почему-то была уверена, что этот коктейль должен содержать в себе запахи гнили, пота, протухших яиц. Взболтать, но не смешивать.

Еще Наташа увидела тень, будто где-то за пределами гостиной стоял… кто-то… хозяин топора. Бесформенный и страшный. Выжидал… Он готов был воспользоваться топором ещё раз, в любой момент, только дайте повод… И он каким-то невероятный образом почувствовал присутствие Наташи. Понял, что она видит гостиную, видит бабушкин труп. Хотя на самом деле Наташи там не было.

Она уловила движение воздуха, повернула голову в тот самый момент, когда размытая тень метнулась в её сторону. Успела увидеть длинные руки с изогнутыми пальцами, услышала треск ломающихся механизмов, а потом пронзительно завопила.

На мир стремительно накинули чёрное покрывало, вопль растворился в вязкости воздуха, и спустя секунду (или чёрт знает сколько времени?) Наташу вышвырнуло обратно в её милую, хорошую, родную детскую комнату.

Настольные часы с мягкой зеленоватой подсветкой показывали без двадцати два ночи. За окном сонно прошуршал шинами автомобиль. Где-то в горле застрял обрывок крика. И ещё был запах смерти. Он как будто прилип к ноздрям. Его нужно было вдохнуть, иначе не избавиться.

Наташа осторожно втянула носом воздух, закашляла. Сердце колотилось, как бешеное. Подушка была влажная от пота. Наташа встала с кровати, подбежала к окну и быстро закрыла его, потом задёрнула шторы.

Сон сделался размытым, не реалистичным. Но Наташа знала, что всё, что она увидела в нём – правда. Бабушка мертва, её убили, а какая-то злобная тень спряталась в доме, поджидая… кого? Новых гостей?..

Прямо у окна Наташа вдруг расплакалась. Она размазывала сопли и слёзы вспотевшими ладонями, беззвучно тряслась от накатившего страха.

Вспомнилось, как несколько лет назад бабушка сказала ей:

– Как только меня убьют, тебе придётся встретиться лицом к лицу с очень большим злом. Держи в уме, хорошо?

Сказано это было невпопад, за ужином, когда бабушка с Цыганом распивали из гранёных рюмочек холодный самогон. Наташа в тот момент ковырялась вилкой в яичнице и смотрела по телевизору «Поле чудес». Она даже не сразу сообразила, что бабушка обращается к ней. А когда поняла, неловко рассмеялась, потому что бабушкины слова были нелепые и какие-то совсем неправильные. Следом рассмеялся Цыган и хриплым голосом попросил не пугать ребёнка на ночь глядя. Только бабушка не смеялась. Она держала на весу рюмочку и смотрела на окно, укрытое деревянными ставнями.

…слезы закончились быстро, и Наташа вернулась в постель, забравшись под одеяло с головой. Она прихватила с собой телефон и наушники. Запустила на репите «Нирвану» и тихонько уснула под хриплый голос Курта Кобейна, который пел что-то про призраков и детей.

Глава 3

1

Наташа вышла из автомобиля первой.

Ее немного укачало — почти час пришлось трястись сначала по трассе, потом по деревенскому бездорожью. Даже плеер и громкая музыка не спасали. Голос Саши Васильева дрожал и подпрыгивал на кочках, словно солист был пьян и плохо попадал в ноты. Обычно, когда Наташа ездила к бабушке на лето, поездка не казалась такой муторной и долгой. А теперь вот так… Дело, наверное, было в том, что теперь Наташу никто не ждал.

Мама, как всегда, застряла где-то в глубине салона. Запихивала в сумку вывалившиеся вещи, искала черные очки. Копуша.

— Ну же, не тяни резину, — едва слышно пробормотала Наташа, поправляя лямку рюкзака.

Папа обошел автомобиль, хрустя подошвами по ломкому насту, и сразу же закурил. Окинул взглядом Наташу, задержался на обкромсанной ножницами челке, тяжело вздохнул. Наверное, хотел что-то сказать. Что-нибудь утешительное, но Наташа поспешно отвернулась. Папа не умел утешать, да и не до него сейчас было.

Возле бабушкиного двора стояло несколько автомобилей, вгрызшись колесами в наметенные за несколько дней сугробы. На лавочке у калитки расселись бабушки, каждой из которых было лет по сто, не меньше. Сквозь приоткрытые ворота Наташа разглядела людей, суетящихся во дворе. Как много, оказывается, у бабушки было друзей!

— Мам, я пойду в дом, — сказала она. — Холодно тут стоять. Догоняй.

— Я с тобой, — буркнул папа, швыряя окурок в снег. Он выкурил едва ли половину. Нервничал. — Организовать всех надо.

Ему было неловко, Наташа видела. После того, как папа ушел из семьи, он никак не мог наладить с дочерью связь. Будто обвалился мост, по которому Наташа могла без проблем перебегать к папе, делиться с ним какими-то своими переживаниями, обниматься, тереться носом о его щетину и просто сидеть рядом, чувствуя тепло и заботу. Теперь ничего этого не осталось — мост обратился в груду скользких камней. Попытки пересечь развалины были, но Наташа сознательно держала дистанцию. Она не могла понять, как относиться к папиному уходу. Как его принять.

Они молча прошли ко двору. Папа снова достал сигаретную пачку, повертел в руках, затем со вздохом убрал ее обратно. Он, кажется, бросал курить, да всё никак не получалось. Как в старом анекдоте про «Сникерс».

Наташа услышала перешептывания, доносившиеся с лавочки: «Это, значит, внучка. Хорошенькая. На бабушку похожа, да? И норовом, говорят, тоже».

Юркнула за калитку. Папа, нагнав, пробормотал:

— Проходи в дом, и сразу — мимо гостиной, не останавливайся. Дуй на второй этаж, к себе в комнату. Нечего тебе на ужасы всякие смотреть.

Сам остановился, приветливо поздоровавшись со старушками, завел разговор с подошедшими женщинами, головы которых были покрыты черными платками.

Наташа задержалась буквально на секунду, оглядывая двор. Справа, почти вплотную к забору, молчаливые люди расставляли длинные деревянные столы и лавочки. Какие-то мужчины убирали снег большими деревянными лопатами. Кто-то мелькал в окне летней кухни, и из открытой двери валил густой белый пар. Кажется, тут всё было хорошо организованно и без папы.

Наташе раньше не доводилось бывать на похоронах, но она прекрасно понимала процесс, не маленькая. Сначала бабушку и Глеба Семеныча повезут на кладбище, где обоих закопают. Мама почти наверняка будет плакать, папа сдержит слезы. Потом во дворе за этими вот столами соберется множество людей, они будут есть, пить, произносить поминальные речи об усопших. Мама снова будет плакать. А потом начнут петь песни. И каждый гость обязательно, ну просто обязательно, скажет, какая у бабушки выросла красивая внучка.

— Пойдем, солнце. — Появившаяся внезапно мама взяла Наташу за руку, потянула к дому.

Черные очки скрывали мамины заплаканные глаза и потекшую во время поездки тушь.

Сени оказались забиты обувью и одеждой. На кухне орудовали немолодые женщины в халатах и передниках. Пахло мясом, салатами, стекла запотели изнутри, на газовой плите пыхтели и позвякивали крышками кастрюли.

— Ой, какие люди пожаловали! — Полная розовощекая женщина, которой было лет, может, пятьдесят, подошла ближе, уперев руки в бока, улыбнулась, разглядывая девочку. — Ну, здравствуйте. Галину Викторовну помнишь?

Наташа пожала плечами. Кажется, эта женщина приходила к Цыгану за самогоном.

— Какая красавица у бабушки выросла! Ягодка! — она перевела взгляд на маму, и улыбка тут же сползла с большого раскрасневшегося лица. — И вам доброго дня, Надежда. Имя-то у вас неподходящее, да? Не оправдываете.

Мама открыла было рот, потом закрыла, не зная, видимо, что ответить.

— Вам тут не рады, — сказала Галина Викторовна, обращаясь к маме. — Просто чтобы вы знали. Нельзя так поступать с родными. Ушли, и всё? Совсем забыли, кто вас вырастил и воспитал?

Мама ничего не ответила, но сжала Наташину ладонь и резко потянула за собой, в гостиную.

Там, под низким потолком, около телевизора, на табуретах стоял гроб. Вот что имел в виду папа, когда попросил здесь не останавливаться. Вокруг гроба толпились совсем уже старенькие бабушки, сгорбленные, худенькие — словно призраки спустились, чтобы принять в объятия новоприбывшую. По стенам ползали дрожащие тени. На табуретках стояли зажженные свечи. Чей-то надтреснутый старческий голосок монотонно бубнил молитву.

Кухонные ароматы проникали сюда и смешивались с каким-то острым и неприятным запахом, от которого Наташе захотелось чихнуть. Кое-как сдерживаясь, не поднимая головы, она прошмыгнула в коридор, к лестнице на второй этаж.

— У бабушки голова закрыта черной тканью, — пробормотала мама, догоняя. — Ужас какой…

— Еще бы, — Наташа закрыла дверь, отрезая гостиную от коридора, и уже тут звонко чихнула. — Ее же ударили топором по голове несколько раз. Цыган ударил.

— Ты меня пугаешь.

— Правда жизни, что такого? Он был пьян, говорят, взял бабушку, протащил через весь дом, а потом повесил вниз головой в дверях. А сам набрал ванну кипятка и свалился туда. Как в сказке про царя, который сварился.

Мама еще крепче взяла Наташу за запястье.

— Это кто такое говорит? — прерывающимся голосом спросила она. — Сама придумала? Как обычно, с этими своими видениями в голове? Или отец рассказал? Он язык за зубами не умеет держать. Вечно болтает всякое.

— Ничего такого. Просто знаю, — Наташа осторожно высвободилась из цепкого захвата. — Не нужно быть такой впечатлительной, да и всё.

Мама хотела что-то еще сказать, но у нее, как всегда, не нашлось слов. Мама была пьяна, от нее разило алкоголем вперемешку с валерьянкой. В сумке наверняка лежала бутылка вина или коньяка. Наташе было неприятно находиться рядом с пьяной мамой. Она уже отвыкла, почти забыла, а теперь вот пришлось резко вспоминать — запах перегара, неверную мамину походку, ее постоянные перепады настроения…

— Пойдем, — сказала мама наконец. — Тебе в детскую, а мне носик попудрить.

Она прошла по коридору, зацепила ногой горшок с разлапистым фикусом, стоящим под окном. Ругнулась вполголоса:

— Понаставили тут… Раньше не было… — и потопала наверх по скрипучим ступеням.

Мамина тень скользнула по стенам и исчезла в тонких трещинках деревянной обивки. Наташа повернула голову, неосознанно подчиняясь внутреннему позыву, и уставилась на крохотную дверь под лестницей. За дверью был бабушкин рабочий кабинет, куда она никого не пускала, кроме редких гостей. Обычно на двери висел замок, и маленькая Наташа потратила много времени, чтобы хоть как-то попытаться его снять. Детское любопытство, как известно, не знает слова «нельзя».

Однажды бабушка застала Наташу у двери с металлическим прутом, которым девочка пыталась сбить петлю. Бабушка рассмеялась, а затем сказала:

— Пока не время, радость моя. Как-нибудь ты войдешь, но без меня.

— А что там интересного? — Наташе было восемь. Она думала, что за дверью скрывается какой-то волшебный мир, вроде Нарнии или страны с Изумрудным городом.

— О, ты удивишься так, что ум за разум зайдет, — ответила бабушка, улыбаясь редкими желтоватыми зубами. — Я была такой же много лет назад. Всюду совала нос. Это хорошо, дети должны быть любознательными. Но каждому делу свое время, правильно же? Так что наберись терпения и жди.

Ключ бабушка носила с собой. Он болтался на черной тесемке, которая была обмотана вокруг запястья левой руки. Только им можно было открыть замок.

Но сейчас никакого замка на двери не было. Дверь оказалась закрыта на обычную щеколду. Можно подойти, отодвинуть ее, и...

И что же Наташа увидит? Что-то такое, от чего ум за разум зайдет? В Нарнию она уже не верила. А вот в колдовство, которым обладала бабушка, — вполне.

Наташа закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Темнота, конечно, не приходит по заказу. Мир не посылает сигналов, когда очень хочется. Но все же…

— Куда потерялась? — окликнула со второго этажа мама. — Копуша!

Что-то мелькнуло в уголках глаз. Сгустки черноты. Белые кляксы. Черточки. Детали. Изображения.

Дверь ванной комнаты за спиной Наташи отворилась — девочка резко обернулась, открыла глаза и с трудом подавила вопль. Вышел какой-то мужчина, вытирающий полотенцем руки. Был он высокий и худой, с коротким ежиком седых волос, остроносый и с крохотными глазками под редкими бровями.

— Привет, красавица! — сказал мужчина, улыбнувшись. — Ты, наверное, внучка Зои Эльдаровны? А папа твой где, не знаешь? Как раз ищу его.

— Он на улице. Со старушками разговаривает, — ответила Наташа.

Секунду назад она видела это лицо, сотканное в черноте из штрихов и деталей. Наташа уже знала: мужчину с полотенцем звали Антоном Александровичем Крыгиным. Он работал в администрации поселка.

Мужчина вытер руки, повесил полотенце на крючок и вышел из коридора в гостиную.

Наташа некоторое время разглядывала дверь без замка в бабушкин рабочий кабинет. По старому дереву расползались белые кляксы, но они быстро исчезли — как и любой «глюк», который возникал время от времени в Наташиной голове.

— Ну, где ты? — снова позвала Надя сверху.

— Я к тебе еще вернусь! — пообещала Наташа двери и поспешила наверх.

2

Грибов задержался сначала у калитки, здороваясь с безымянными старушками, потом во дворе — когда его окружили местные и принялись выражать сочувствие. Кого-то он знал, кого-то видел в первый раз. Надя с дочерью исчезли в дверях дома, и Грибов в какой-то момент захотел оказаться рядом с ними, подальше от бестолковой суеты и мрачного настроения.

На крыльце он столкнулся с долговязым мужчиной, лет около шестидесяти, одетым в костюм с галстуком. На лацкане значок — российский триколор.

А еще, подумал Грибов, разглядывая узкое лицо с длинным носом, тонкими губами и крохотными темными глазками, человек напоминал крысу. Высокую такую, сутулую крысу.

— Артём Леонидович, здравствуйте! — Мужчина протянул руку для рукопожатия. — Я сосед, если не помните. Вон там, через дорогу живу. Антон Крыгин. Это я, если помните, обнаружил тело. Скорблю. Ужасная новость, ужасная.

— Вы мне звонили… — вспомнил Грибов. — Спрашивали разрешения, чтобы начать процедуру… гхм, похорон.

— Да-да. Так получилось, у нас с женой есть ключи. Мы с вашей тещей были в отличных отношениях, часто заглядывали друг к другу. Поселок маленький, как же иначе? Страшно, конечно, что встречаемся в таких вот обстоятельствах. — Крыгин засуетился, пропуская Грибова к дверям, затем в сени, затараторил. — Я вас как раз искал! Если позволите, я хотел бы еще чем-нибудь помочь. Чем-нибудь, знаете, существенным. Не просто пару слов сказать или гроб отвезти. Мелковато это всё для такой женщины, как Зоя Эльдаровна!

Грибов обернулся через плечо. Крыгин стоял на крыльце, разминая тонкий слой снега туфлями, и оживленно жестикулировал. Темные редкие волосики на лбу растрепались. Был он окутан паром, словно иллюзионист, выходящий на сцену. Щеки раскраснелись, под носом блестели капельки пота. Мокрая крыса. Выдра, ага.

— Великолепная была женщина!.. — повторил Крыгин, проводя ладонью по волосикам. — Половина поселка на ней держалась. Я такой ведьмы никогда не встречал.

— Что вы сказали? — переспросил Грибов.

— Зоя Эльдаровна очень многое сделала для Шишково, — Крыгин прижал тонкие ладони к груди и выразительно вздохнул. — Я, если позволите, вращаюсь в тех самых кругах, где положено обращать внимание на добрых людей. Так вот, Зоя Эльдаровна была не просто доброй. Она очень помогала.

— Кому?

— Всем.

— А про ведьму что?

— Вы не знали? Она умела лечить людей. Предсказывала будущее. Сводила и разводила. Мою корову на ноги подняла. Много, много чудных вещей.

Грибов тряхнул головой.

— Слышал что-то, — сказал он. — Не задумывался просто. Это разве не слухи? Ну, вы действительно в это верите?

— Как же не верить, когда я своими собственными глазами видел?

Грибов тряхнул головой еще раз, будто мог вот так запросто вытряхнуть нелепые мысли. Спросил:

— А чем вы хотели помочь? Я пока не очень представляю…

— Дом очистить надо, от негативной энергии, — пояснил Крыгин, продолжая улыбаться. — Вашу тещу убили, а убийство обладает очень мощной аурой. Энергия тут теперь такая, что лучше не соваться. Я бы даже ночевать не стал. Ну, знаете, у негативной ауры есть свойство где-то оседать, за кого-нибудь цепляться. Она как паразит… У меня есть связи, если позволите. Могу привести кое-кого, чтобы очистил. Всё за мой счет. Считайте, что это дань уважения безвременно погибшей.

— То есть вы все же верите?

— А вы, стало быть, нет? — брови Крыгина поползли вверх. — Хотя, вам простительно. Это мы, жители маленьких поселков, ужасно суеверные и обращаем внимания на разное… Поверьте, лишним не будет, если приведу, хорошо? Вы с женой не против?

— Мы в разводе уже несколько лет, — вырвалось само собой, и Грибов отчего-то смутился.

— Такое тоже случается, — понимающе кивнул Крыгин и снова пригладил жиденькие волосы. — Я бы ауру проверил на вашем месте. Лишним не будет. Любовь ведь проходит не просто так, разные факторы влияют. Психологические, мистические. Сглазил кто, а? Мы вот с женой больше двадцати лет в браке. Один раз нас чуть не развели, представляете? Нашлась тут одна, пришла из соседнего поселка, влюбилась в меня… а когда я отказал, представьте себе, накинула порчу, прямо на перекрестке. Еле выкрутились.

Грибов слушал этот бред и не понимал, почему он все еще стоит в сенях, где у окна суетились женщины, что-то режущие, лепящие, готовящие. Почему не уходит? Проклятая вежливость. Человек из администрации не нравился ему всё больше и больше. Мало того, что похож на выдру, так это была еще и слишком болтливая выдра.

— Проверьте кое-что, — напутственно сказал Крыгин. — Иголки в дверях. Обломки ножей под полом. Поищите лезвия от ножниц, хорошо? Всякое бывает…

Грибов деликатно улыбнулся. На ножницах лимит общения с незнакомцами у него истек.

— Простите, перебью. Мне надо срочно заниматься вопросами организации, — буркнул он и пожал Крыгину руку.

Ладонь у того была холодной и влажной — словно лягушку потрогал. Едва сдерживая гримасу брезгливости, Грибов поспешил к двери в гостиную. Последнее, что он услышал, было:

— Я вас наберу, если позволите. Через пару дней, как тут всё уляжется! Знаю, знаю одного человечка, он обязательно поможет…

3

Обычно Наташа спала крепко. Она была не из тех детей, что просыпаются по сто раз за ночь, хотят пить или бегают в туалет. Уж если положила голову на подушку, то могла проспать в одной позе до самого утра.

Но сегодня вдруг проснулась. Что-то мелькнуло в темноте ее сна, заставив открыть глаза.

Она была в детской на втором этаже бабушкиного дома.

А бабушка уже лежала в гробу на кладбище, мертвая. Отец уехал. Гости разошлись. Только пьяная мама спит где-то за стенкой и ничего, ничегошеньки не слышит.

В горле пересохло. Наташа перевернулась на спину, заложив руки под голову.

Сон приснился сумбурный и неприятный, из тех снов, которые запоминаются на уровне ощущений и эмоций. В нем вдруг появился Цыган. На голове у него была широкополая шляпа с торчащим гусиным пером (как и всегда, впрочем), изо рта торчала папироса. Наташа заметила, что у Цыгана что-то с лицом. Будто наклеили поверх кожи мятый прозрачный пакет, и он очертил морщины, потянулся извилистыми складками от бровей к подбородку, по щекам. Цыган погладил сухими темными ладонями бороду, а потом звонко хлопнул в ладоши. Он часто так делал — когда смеялся, злился или хотел привлечь внимание.

Шлеп!

Она подумала: «Можно ли проснуться во сне и не заметить, что все еще спишь?».

За окном бесшумно прополз свет фар, осветив дрожащие тени деревьев. Наташа вспомнила минувший день: суетные похороны, гроб с бабушкой, который отвезли на кладбище, заплаканную маму, поминки во дворе — молчаливое сборище каких-то незнакомых людей, которые выпивали и ели, а больше ничего и не делали.

Сон улетучивался и стирался из памяти. Наташа вышла из детской, направляясь в туалет на первом этаже, и заметила, что дверь напротив приоткрыта. В тусклом свете настольной лампы Наташа разглядела спящую маму. С ее губ слетали какие-то слова, вперемешку с храпом. Не надо было складывать мозаику, чтобы понять, как сильно мама пьяна. Тормозов у мамы в этом деле не было. Папа поднял ее на второй этаж незадолго до отъезда. Уложил прямо в одежде, набросил сверху тонкое одеяло.

— Я вернусь завтра, — сказал он Наташе. Видимо, очень не хотелось Грибову оставаться ночевать в доме рядом с бывшей женой. В дверном косяке на первом этаже он нашел воткнутую ржавую иглу и до самого отъезда держал ее в руке, как какой-то талисман, время от времени разглядывая с серьезным видом.

На первом этаже горел свет, растекался из гостиной. Наташа спустилась вниз, мельком увидела часы на стене в коридоре — одиннадцать часов ночи. Не так поздно, как казалось. Зашла в ванную комнату и тут же направилась к унитазу. Быстро сделала свое дело, попутно размышляя, надо ли идти в гостиную в поисках воды, или сразу отправиться на кухню. Когда потянулась к сливу, вдруг услышала бабушкин голос:

Шлюшка пришла сама, никто не звал, да?

Наташа вздрогнула, обернулась. Ванная комната была пуста. Яркий свет разгонял тени. Кто-то снял и убрал висевшие раньше над ванной занавески, и теперь из стены торчали только две тонкие серые трубки. В углу стояла стиральная машина. Какое-то белье в красном пластиковом тазу мокло на стиралке.

Бабушка при Наташе никогда так не разговаривала. Тон у нее сейчас был язвительный, дрянной, как у девчонок в школе, которые постоянно говорили гадости…

Чего забыла-то? На месте не сидится? Знает кошка, чье мясо съела?

Голос доносился из коридора.

— Баба Ряба? — пробормотала Наташа испуганно.

«Ряба». Вырвалось само собой, из прошлого.

Так она называла бабушку в детстве, лет, кажется, до шести. Бабушка очень любила рассказывать сказку про курочку Рябу. Для этого брала внучку на руки и несла в летнюю кухню, где у нее во второй пристройке за сетчатым забором жили куры. Большие рыжие курицы лениво спали на насестах и даже давали иногда себя погладить. Под курицами лежали старые ушастые шапки. Они были набиты золотистой соломой, и вот в этой соломе время от времени можно было найти белые или коричневые куриные яйца. Бабушка брала одно такое яйцо и начинала рассказывать сказку:

— Жили-были дед да баба, и была у них курочка Ряба.

Яйцо у нее в пальцах крутилось, вертелось, словно ожившее, острым кончиком то вверх, то вниз.

Рассказывая сказку, бабушка возвращалась в дом, зажигала газ, ставила сковородку…

— Снесла курочка яичко, да не простое, а золотое. Дед бил-бил, не разбил. Баба била-била, не разбила…

Наташа внимательно слушала, потому что в бабушкином изложении финал у этой сказки каждый раз отличался от «официальной» версии. Между тем бабушка разбивала яйцо о край сковородки и выливала прозрачный тянущийся белок, а следом за ним шлепался желток, который обычно был темного, почти красного цвета…

— А всё потому, что яичко это им не принадлежало. В яичке этом собрала ведьма из соседнего поселка столько гадостей, сколько вообще можно собрать. И никто бы его вообще не разбил. Лежало бы яичко, скажем, на холодильнике и приносило бы бабке с дедом одни несчастья.

Яйцо шипело на сковородке, поджаривалось, чернело по краям. Но бабушка словно и не замечала. Она улыбалась и продолжала:

— А тут добрая ведьма мимо бежала, ручкой махнула, яичко упало и разбилось. Только его нельзя было просто так разбивать, иначе все гадости так бы и высыпались на дорожку. Прохожий бы подцепил незаметно, заразился, ну и пошло-поехало. Поэтому добрая ведьма взяла яичко и зажарила до черноты, а потом скормила Бимке. Он у нас хороший пес, всё сожрет.

Наташа, правда, никогда не видела, чтобы яйцо на сковородке сгорало до черноты. Как только появлялся характерный запах, бабушка уводила внучку из кухни, отвлекала, а она и не запоминала ничего надолго, как любые дети. Сказку, правда, запомнила. Каждый раз, когда бабушка снова заводила ее в сарай с курами, кричала радостно: «Баба Ряба, баба Ряба! Расскажи еще раз! Расскажи про яичко!». Та только улыбалась в ответ.

А сейчас бабушкин голос, обманчиво-ласковый, окутал ванную комнату, будто пар:

Я же тебе помогаю, дурочка. Ты, это, сама не решишь эти проблемы. Даже не пытайся. Силенок не хватит.

Откуда баба Ряба знает, что происходит в школе? О Маше, которая, ну… с которой не надо было связываться вообще?

Тишина.

Бабушкин голос растворился. Или не было его вовсе, а был морок, пришедший в ночной час спросонья.

Наташа выскочила из ванной — быстрее, забраться под одеяло, закрыть глаза! — и увидела вдруг, что дверь в комнатку под лестницей открыта.

Из комнатки не лился даже, а бил по глазам яркий дневной свет. Наташа заморгала, различая какой-то стол, несколько табуреток, мохнатый ковер на полу. Увидела квадратное окно с паутиной на стекле и скошенный потолок.

А еще у стола стояла бабушка — полноватая, чуть сгорбленная, плечи опущены, голова склонена. Уперла руки в бока (ее любимая поза), выставила левую ногу в тапочке. На ногах синие чулки, одета в цветастый халат, пояс которого скрывается где-то в складках живота. На голове косынка, из-под нее топорщатся в стороны седые с синевой волосы.

Как живая!

Спрашивает, не разлепляя губ:

Ну, что скажешь-то?

Наташа застыла, не в силах заставить себя пошевелиться. Ноги словно вмерзли в холодный кафельный пол. Баба Ряба вернулась в дом. Выбралась из гроба, расшвыряла замерзшую землю, сорвала с лица уродливый черный платок и добрела по снегу с кладбища.

Какие-то страшные картинки закружились в голове.

Наташа поняла: это прошлое. То, что было, но уже давно стерлось из людской памяти. События, ушедшие навсегда. Знания, которые хранились за запертой дверью. Они очень хотели поселиться в чьей-то голове, но никак не могли вырваться. А сейчас замок исчез, дверь распахнута. И еще Наташа здесь.

Очень вовремя, знаете ли.

Возле бабы Рябы появилась мама. Совсем еще молоденькая, лет двадцати, а то и меньше. Одета в короткую юбку выше колена и черные колготки. Красная блестящая курточка, из-под которой выглядывает желтая футболка. Густые черные волосы зачесаны невероятным каскадом — на чем только держатся, интересно? Словно падающая волна. В ушах болтаются огромные серьги. Не мама, в общем, а какой-то подросток из старых фильмов.

Спрашивает:

Зачем ты вмешиваешься в мою жизнь?

Наташа вздрогнула. Мамин голос был тонкий и пронзительный, не такой, как сейчас.

Бабушка улыбается, но не по-доброму, а кривоватой, злобной усмешкой, обнажив несколько золотых зубов. Такую усмешку на ее лице Наташа никогда не видела.

Ты моя дочь, я тебя растила и воспитывала. Мне решать, как пойдет твоя жизнь дальше. Усекла?

Перед глазами возник образ молодого папы: кучерявого, подтянутого, высокого. Папа ехал на автомобиле, радио играло какую-то веселую музыку, и папа, выстукивая пальцами по упругому колесу руля, подпевал: «Вот, новый поворот…»

И еще один образ, незнакомый — мужчина с тонкими рыжими усиками, с аккуратной короткой стрижкой; огненно-рыжие волосы зачесаны влево и тщательно приглажены.х Щеки, нос и даже подбородок — в густых веснушках. Мужчина скорее смешной, чем симпатичный. Весь какой-то угловатый, неправильный… слишком большая голова на тонкой шее, острые плечи… И всё бы ничего, но…

Бабушкин крик сквозь хрупкую вуаль образов:

Знаешь, какие слухи ходят? Вырастила, говорят, проститутку! А та еще одну родит. Так весь род и потянется, блядством живущий!

…в голове всплыл еще один образ, словно трейлер фильма, который крутят в кинотеатре перед премьерой. Неприятная сценка, мерзкая, жаркая и скользкая от пота. Мама, обнаженная, в объятиях этого рыжего. Он тоже был обнажен, и Наташа видела его спину с выпирающими позвонками и лопатками, туго обтянутыми веснушчатой кожей. Мама на спине, а рыжий склонился над ней, уперев руки в ее плечи. Целовали друг друга, обнимали, ласкали. У мамы была небольшая упругая грудь с острыми торчащими сосками. Складочки на пояснице. Капли пота на шее.

Тонкий, пронзительный и вместе с тем рычащий стон вырывается из маминого горла.

Бабушка говорит: Ничего ни от кого не скроешь. Сплетни кругом. Слухи.

Молодой и кучерявый папа приехал. Хлопнул дверцей авто, прошел в подъезд, поднялся в лифте на четвертый этаж. Квартира сто сорок девять (смутные воспоминания, мама говорила, что они жили там, пока Наташе не исполнилось четыре года). Вдавил кнопку звонка. Сухая далекая трель. Щелкнул замок. На пороге — мама. Вспотевшая, растрепанная, улыбающаяся. Капли пота собрались на висках и между лопаток. Она даже не одевалась, просто прикрыла еще не остывшее от ласк тело толстым махровым полотенцем. Ждала папу. А рыжий где? Он вышел десять минут назад. Пригладил перед этим волосики, застегнул рубашку, натянул брюки.

И зачем Наташе эти знания?

Она потерла виски, обхватила голову руками.

Надо оторвать ноги от липкого пола и убежать на второй этаж. В этой комнатке под лестницей слишком много секретов. Не зря бабушка запрещала туда заглядывать.

Разорвут. Искалечат. Уничтожат.

Подойди ближе! говорит бабушка маме. Не надо перечить, солнце. Я и так позволила тебе зайти слишком далеко.

Электрическая плитка раскалена докрасна. Скрученная обжигающая спираль… Дохлая муха медленно поджаривается на изгибе, и от нее тянется вверх черная струйка дыма.

Мама отвечает неуверенно: Это мой ребенок! Я сама решу, что с ним делать!

Поздно решать. Надо было думать, прежде чем раздвигаешь ноги, идиотка!

Голос бабушки срывается на визг.

Злоба выливается из комнатки и выплескивается в коридор, словно вязкое маслянистое пятно черного цвета.

Бабушка прыгает вперед, выставив перед собой руки со скрюченными пальцами, хватает маму за подол платья, тянет к себе. Мама кричит, замахивается и звонко бьет бабушку по щеке.

Падает табурет. Бабушка тащит маму к себе. Та молотит кулаками, не глядя. Правый кулак падает на электрическую плитку. Резкий шипящий звук, крик, голубые струйки дыма. Запах горелого мяса.

Нет, мама, нет, пожалуйста!

Баба Ряба прижимает ее к себе, заломив руки. В правой руке сверкают ножницы с широким лезвием. Мама кричит, барахтаясь в крепкой бабушкиной хватке. Звенит посуда на столе: тарелки, чашки, ложки. Всё вокруг ходит ходуном. В окне мелькает и пропадает яркий огонек.

Запах мяса просто невыносим.

Баба Ряба хватает маму за волосы и впивается в эту невероятно густую черную волну ножницами — Щелк! Щелк! — отрезая один клок за другим.

Бабушка кряхтит: Если кто-то родится, то конец нашему роду. Позор, позор!

Бабушка стрижет, высунув кончик языка от усердия, швыряет грубо отрезанные клочки в воздух. Волосы кружатся, падают на стол, на пол, на плитку — вспыхивают на ней яркими секундными искорками. Через какое-то время мама перестает биться, безвольно обвисает, и только голова дергается, как у куклы.

Голос у мамы теперь был тихий и робкий: Пожалей меня.

ХРУСТЬ!

Ножницы срезают еще один большущий клок. Бабушка трясет им в воздухе:

За что тебя жалеть, дорогая? Пока не родила — жалеть нечего! А теперь и не родишь, слава богу.

На затылке у мамы остался один длинный локон, будто черная змейка, соскользнувшая на висок. В тот момент, когда бабушка пытается схватиться за него, мама внезапно дергает головой, подныривает под бабушку, уходя от ее крепкого захвата, прыгает в сторону, к двери.

Мама цепляется ногами за табурет, падает, переворачивается и ползет на локтях.

За ее спиной вырастает бабушка. Платок сполз с головы, волосы растрепаны. Бабушка держит ножницы таким образом, что сомкнутые лезвия торчат из кулака. Рот ее исказился. Глаза выпучены. Это не любимая, добрая, милая баба Ряба. Это что-то другое.

Злая страшная ведьма!

— БАБА! БАБУШКА!! — завопила Наташа, позабыв, что все еще смотрит удивительный фильм из кадров далекого прошлого.

На мгновение ей показалось, что баба Ряба слышит ее. И мама, которая все еще ползла к дверям, вдруг поднимает голову.

— БАБУШКА, НЕ НАДО!

Картинка дернулась, исказилась, будто кто-то начал сминать бумагу, на которой всё это было нарисовано.

Бабушка замахивается лезвием, целясь маме в спину — нет! — в мамину изуродованную, остриженную голову!

Нет же, нет!

Наташа зажала голову руками, зажмурилась и закричала еще сильнее, до боли в горле, до хрипа! Перед глазами запрыгали яркие пятна. Холодный, холодный пол! Чернота злости закрыла его, подползла к ногам и коснулась бесконечно мерзкими щупальцами Наташиных пальцев. Мурашки стремительно пробежали от пяток к затылку.

Папа не знает, что это за рыжий мужчина!

Мама решила оставить ребенка?

От кого?

А потом выбрала папу.

Щелк! Щелк!

Это счастье, что она выбрала папу.

Мозаика оказалась слишком правдоподобной. Ее необходимо сломать и выбросить.

Потому что волосы, которые потом баба Ряба собрала, положила в воду в тарелке и замешала с зельями — они где-то хранятся. Гнилые волосы наложенного проклятия. Незаконченного проклятия. Что-то помешало бабе Рябе.

Например, мама нашла в себе силы выскочить из комнаты. Или ножницы выскользнули у бабушки из руки. Или Наташин крик каким-то образом разорвал время… В любом случае, что-то произошло, и то колдовство, которое она затеяла

Мне не нужны дети от дочери-шалавы!

не сработало.

Вопль оборвался. Наташа не поняла, почему вдруг стало тихо.

Воображаемый мир закончился, пора возвращаться в реальность, дорогая.

Она открыла глаза и увидела, что дверь в комнатку под лестницей закрыта на щеколду. Замок исчез. А вязкая густая чернота медленно всасывается в щели между досками и капает на пол.

«Ты так удивишься, что ум за разум зайдет», — говорила бабушка.

Похоже, так оно и случилось.