Кладбище несбывшихся надежд

Глава 1

- «Согласно последним исследованиям, мозг млекопитающего, в том числе человека, полностью состоит из нейронных корреляторов. Они представляют собой небольшие группы нейронов, объединенных по схожести молекулярных и нейро…»

- Может быть, ты перестанешь слушать это? – спросил мужчина, оторвавшись от планшета. Андроид невозмутимо продолжал цитировать учебник.

- «… признаков. Главной задачей нейронных коррелято…»

- А может, тебе стоит помолчать? – девушка сделала глоток кофе и закусила булочкой.

- «…чение направленности внимания. Главным центром внимания является подкорковая ограда, иначе клауструм. Он представляет собой тонкую, нерегулярной структуры, пластинку серого вещества, расположенную…»

- Ладно, хватит, – выдохнула она, поставив пустую чашку на стол, и поднялась с кресла. – Потом дослушаю, – мужчина в соседнем кресле облегченно выдохнул и уткнулся в планшет. Девушка взяла свою сумочку, попрощалась с отцом, с Марком и вышла из квартиры.

Мужчина поднял глаза, защищенные толстыми стеклами очков, от планшета, на котором просматривал последние новости искусства, на Марка. Тот стоял на одном месте и смотрел на дверь, ожидая возвращения Даны или приказа от Иннокентия. Заметив, что мужчина смотрит на него, Марк повернулся к нему и стал смотреть теперь на него.

- Черт возьми, ты меня так бесишь, – Иннокентий развел руками, положив планшет на колени. – Иди посуду помой, что ли. Только не мозоль мне тут глаза, умоляю.

- Как прикажете, – Марк кивнул головой, повернулся и удалился на кухню, взяв с собой кружку из-под кофе.

Иннокентий устало выдохнул. Ему было уже немного за 60, он был скептично настроен почти ко всем новейшим технологиям. Особенно к Марку. Мешок запчастей, исполняющий каждый твой приказ, - это, конечно, хорошо. Но роботы-домохозяйки заполонили буквально все. Иннокентий считал, что это уже слишком. Если еще и бессмертие изобретут, можно будет спокойно покончить с собой.

Мужчина вздохнул, протер лысину от выступившего пота, поднял планшет и продолжил читать новости о первой скульптуре, созданной роботом, первой картине, написанной нано-красками и прочих гибридах науки и искусства. С каждой следующей новостью он все чаще хватался за голову. Где видано, чтобы машина, созданная человеком, могла творить что-то высокое, требующее эмоционального фона и напряжения, даже минимальных переживаний и идей? Что это за бред? Сам Иннокентий Петрович придерживался традиционных методов рисования – обыкновенные масляные краски, как сто или пятьдесят лет назад, обыкновенные кисти, холсты и прочее. Масляные краски он заказывал в интернет-магазинах, но с каждым годом найти их становилось все сложнее и сложнее. Прогресс, эволюция, нано-краски, все такое. Дочь Иннокентия совершенно не интересовалась рисованием, как и искусством в целом. Ее больше интересовали эксперименты, мозги разного рода и вопрос копирования каких-то там сетей.

Мужчина утер лоб, поднялся с кресла, бросил планшет на столик и позвал Марка.

- Уберись тут, – приказал Иннокентий и направился на второй этаж.

Глава 2

- Если наши исследования мозга верны, то мы можем скопировать сознание и загрузить его во что-то вроде облака, – в предвкушении опытов и новых исследований рассказывал Руслан Игнатьевич. – Проблема состоит только в том, что в человеческом мозге огромное, крайне огромное количество нейронов. У нас, вероятнее всего, просто не хватит памяти на всю эту информацию. Но мы придумали способ обойти хранение модели мозга на носителе или в облаке.

- Ну, не томи, – простонала пожилая женщина, едва справляясь с дыханием.

- Мы можем пересадить нейронные сети вашего мозга на другой мозг, минуя хранение информации на носителе. А пересадить можно сразу же в более молодое тело.

- Каковы мои шансы? – спросила женщина. Мужчина многозначительно промолчал, оглядывая состарившееся и осунувшееся тело. В Алевтине Георгиевне не было живого места –артрит, артроз, остеохондроз, пневмония, межпозвоночная грыжа и еще куча всяких болячек.

- В этом теле – весьма сомнительные, – добродушно улыбнулся Голденблюм, оглядывая теперь ее старое обвисшее лицо и седые волосы. – Так как у вас нет никаких патологий, связанных с мозгом, мы можем попытаться пересадить ваше сознание в более молодое тело. Если все пройдет успешно, я думаю, это можно будет назвать… - он многозначительно помолчал, раздумывая, какое слово больше подойдет для этого. – Бессмертием?

- Сколько времени это займет?

- Исследования и опыты могут занять некоторое время, но как только появятся первые результаты, я вам непременно сообщу. Я сейчас создаю человеческое тело в пробирке, но оно только на начальной стадии, да и… - он снова помолчал. – Я не уверен, что оно будет пригодно для пересадки, так как, вероятнее всего, после выхода в мир, оно будет очень долго испытывать стресс. Так долго, что к моменту его полной адаптации вы можете уже умереть.

- Значит, придумывай что-нибудь другое.

- Я думал о создании биомеханического тела и пересаживания мозга непосредственно в него, но это затруднительно по двум причинам. Первая: у нас пока нет технологий для создания такой машины, а вторая: мозг – структура не вечная. Рано или поздно он износится и ради сохранения жизни необходимо будет воспользоваться переносом сознания.

Алевтина Георгиевна промолчала. Возможно, она хотела что-то сказать, но закашляла.

- Вы согласны на такой эксперимент? – спросил, склонившись к ней, Руслан. – Я не могу гарантировать успеха, но мы хотя бы попробуем.

- Делай, что хочешь. Я все равно умру.

- Как скажете, Алевтина Георгиевна, – улыбнулся Руслан, поднимаясь со стула.

Глава 3

- «Первые пробы пересадки сознания, проводимые на лабораторных крысах, дали свои плоды. Нам удалось скопировать сознание крысы и пересадить его на мозг другой крысы. Опыт прошел более чем успешно. Вскоре наступит новая эра технологий, а эти открытия в области нейробиологии помогут нам стать по-настоящему бессмертными и, в каком-то смысле, вечно молодыми.»

- Бог мой, Дана, что ты слушаешь? – Иннокентий раздраженно вскинул голову. – Это же такая ерунда!

Дана попросила Марка замолчать и обратилась к отцу:

- Это не ерунда. Ты слышал когда-нибудь о теории Крика и Коха? Она гласит, что мозг полностью состоит из нейронных корреляторов, отвечающих за направленность внимания. Ограда мозга координирует эти корреляторы, образуя сознание. Совсем недавно нейробиолог Голденблюм Руслан Игнатьевич доказал эту теорию, это огромный прорыв в сфере нейробиологии, да и во всей остальной науке. Ты вообще понимаешь, что это значит? Это значит, что сознание действительно можно скопировать , ведь оно не зависит от каких-то физических характеристик мозга, а только от нейронных сетей, которые представляется возможным скопировать. Вопрос только в том, возможно ли скопировать нечто подобное человеческому сознанию и пересадить его на такой же человеческий мозг. Возможно, через несколько лет мы сможем постоянно пересаживать свое сознание из одного тела в другое, избегая смерти раз за разом. Ты понимаешь, к чему это приведет?

- К полнейшему хаосу, – просто ответил мужчина. – Люди должны умирать.

- Их тела будут умирать, но не сознания. Сознания будут существовать в других, более молодых телах, не нарушая естественный баланс.

- А где будут браться эти, так называемые, «более молодые» тела? – скептично спросил отец, откинувшись на спинку кресла. – Неужели придется убить одних, чтобы жили другие?

- Нет, – неуверенно возразила девушка. – Человеческое тело возможно вырастить в пробирке. Для этого нужно взять оплодотворенную яйцеклетку и поместить в условия, схожие с условиям материнской утробы. После чего путем нехитрых химических вмешательств, выращиваем ребенка, а после чего здоровое красивое тело, пригодное для пересадки в него сознания.

- А разве у этого «человека из пробирки» не будет своего сознания? Это все равно будет убийством.

Дана задумалась. Она подняла глаза на Марка в поисках поддержки, но тот просто стоял и смотрел в угол комнаты.

- Я не думаю, что у него может быть свое сознание, – с небольшой долькой сомнения ответила она, запуская под ногти край платья. – Оно будет выращено искусственно, так что…

- Какая разница, как оно выращено! – мужчина ударил кулаком по столу. – Если у существа есть мозг, он не может быть пуст. Тогда оно было бы мертво и бесполезно для пересадки сознания. Это убийство.

- Законом не запрещено выращивание людей в пробирках и использование их в своих целях.

- Я не хочу, чтобы ты была причастна к массовым убийствам, пускай даже если это убийство «искусственных» людей. Поэтому я не хочу больше слышать от тебя и от Марка никаких новостей о нанотехнологиях, нейробиологии или что там у тебя. Все, –мужчина поднялся с кресла, а Дана боязно сжалась в комочек. – Завтра же заберешь документы из ВУЗа и будешь заниматься тем, что не связано с технологиями. Будешь рисовать, петь, танцевать, что угодно, но чтобы твою нейробиологию я больше не слышал! Ты поняла меня?

- Поняла, – обиженно и подавленно, давясь слезами, буркнула Дана.

- У тебя есть одна ночь на то, чтобы решить, чем ты будешь заниматься, – мужчина бросил планшет на стол перед дочерью и направился в студию.

Он раздвинул шторы на окнах, зажмурившись от утреннего света, прикрыл глаза ладонью и подошел к мольберту. Он сдернул с него полотно, которое закрывало незаконченную картину, и оглядел работу критическим взглядом. В последнее время из-за увлеченности дочери и стресса, вызванного обилием технологий, он не мог творить что-то действительно стоящее, что-то, что могло нравиться ему самому, а не только Марку, который ничего не понимает в искусстве. Мужчина устало уселся на стул и вздохнул.

Иннокентий сильно переживал за Дану. После того, как ее мать бросила семью ради какого-то адвоката, Дана отдалилась от отца, а он не смог найти с ней общий язык. Он очень переживал за нее по большей части из-за ее увлеченности нано- и нейротехнологиями. Он был бы более спокоен, если бы Дана занималась, например, танцами или пением, но никак не технологиями.

Глава 4

Она ушла из дома уже неделю назад. Не оставила ни записки, ни голосового сообщения, ни даже Марку не сказала и слова. Он и не переживал особо, в отличие от Иннокентия. Марк стоял посреди гостиной, держа в руке поднос, на котором стояли чайник с заваркой и чайник с кипятком. Иннокентий Ривман, безутешный отец, сидел в любимом кресле, два раза в пять минут звонил дочери и после каждого звонка вздрагивал от страха, так как она не отвечала. Последние три звонка –недоступна. Иннокентий схватился за голову, едва не начал рвать на себе волосы от отчаяния, согнулся в три погибели, будто уменьшившись в размерах, и застонал.

- Куда она могла убежать? – чуть не плача, спрашивал сам у себя Ривман, вытирая ладонями лицо. – Это я виноват.

- Вы ни в чем невиноваты, – сказал Марк, наливая Иннокентию еще чая. – Скорее всего, это произошло из-за ухода ее матери. Вы мало на что могли повлиять.

- Только ты так думаешь, – Иннокентий сделал глоток чая, шмыгнул носом и снова набрал номер дочери. Через минуту бросил телефон на стол и накрыл голову руками. – Она не отвечает. – всхлипнул мужчина. – Она из-за меня сбежала. Я уделял ей слишком мало внимания.

- Прекратите заниматься самобичеванием, – сказал Марк. – Дана обязательно вернется. Она любит вас.

Иннокентий поднял взгляд на Марка, смотрящего на него сверху вниз, и попросил еще чая. Он бы мог попросить чего-нибудь покрепче, но его проблемы со здоровьем не позволяли выпить даже стакан пива. Поэтому он был вынужден глушить горе и обиды чаем. К тому же, достать крепкую выпивку в последние годы стало довольно проблематичным, так как государство начало борьбу с алкоголизмом и проблемой употребления алкоголя в принципе.

Марк налил хозяину еще чая и огляделся. Иннокентий откинулся на спинку стула и устало вздохнул.

- Она не вернется, – с горечью в голосе произнес он и, поднявшись с кресла, направился в студию.

Он плюхнулся на стул, взял кисти и стал разглядывать измалеванное полотно, которое хотел бы как-то исправить, но не находил ни сил, ни фантазии. Он все думал о дочери и о ее внезапном побеге неделю назад. В скором времени после их ссоры по поводу увлечений Даны. Она не решила, чем будет заниматься. Просто исчезла наутро. Ничего не сказала, просто ушла. Даже Марк, которому Дана доверяла все свои секреты, не знал об этом ничего и не заметил, когда ей удалось улизнуть из дома. Никогда Иннокентий Петрович не мог представить, что его собственная дочь способна сбежать от него. Сбежать и не возвращаться целую неделю. Он бросил кисти на пол, схватился за голову и заплакал.

Глава 5

- По всем новостям одно и то же, – бурчал Иннокентий, переключая каналы на стареньком плазменном телевизоре. Сейчас такие уже не делали, он достался Ривману от отца. Нынче в ходу были голографические телевизоры. Работает абсолютно без помех, не занимает много места и не заставляет волноваться о целостности экрана, как бывало с плазмой и более ранними «ящиками». – Техника, наука, прогресс, искусственный интеллект… - продолжал возмущаться мужчина, переключая канал за каналом.

Он хотел бы завести себе новый телевизор, но выручки с продажи картин, которые покупают либо совсем отбитые на голову, либо коллекционеры, хватало только на плановый ремонт андроида Марка. Пожалуй, более странной покупки в своей жизни он не совершал. Всю жизнь его мама мыла полы руками или шваброй, его тоже приучали к культуре мытья полов, посуды, ежедневного протирания пыли, поклейке обоев и настиланию полов. Всю жизнь делал все сам, даже когда начали продавать первых «Лилий», он не купился на это и еще около двадцати лет делал все сам, говоря себе и дочери, что люди должны делать все сами и облагораживать свое жилище своими силами, а не силами вспомогательной техники. А что он сделал, когда стали донимать боли в суставах, стало сложно разгибать и сгибать спину, начали мерцать цветовые пятна перед глазами и начались его первые болячки? Пошел и сраного «Чарли» себе купил. Через год модель «Чарли» устарела, ее сняли с производства, началась массовая их утилизация. Утилизируешь «Чарли» - скидка на «сраного робота» из новеньких линеек «Марк» или «Шелли». Так он купил Марка. Это было три года назад. Время летит быстро, но «Марк» так и остается одной из самых популярных и ходовых моделей. «Шелли» не обрела такой популярности, но их продолжают скупать на места секретарш, гувернанток и горничных.

Иннокентий нажал последнюю кнопку и наткнулся на новости о последних прорывах в нейробиологии. Мужчина ошарашенно уставился в плазменный мерцающий экран. Глядел так, будто завтра у него не будет для этого глаз. Он не любил нейробиологию. В большей степени из-за ссоры с дочерью, которая сбежала из дома. В полиции заявление не приняли. Там до сих пор работают люди, хотя Иннокентий сегодня натыкался на новости о разработке робота-полицейского. Серия будет называться, кажется «Линкольн». Он не знал, почему пошла мода на американские имена в сфере линеек андроидов. Наверное, это связано с тем, что Россия и США очень тесно сотрудничают в этой сфере.

Он не видел Дану три недели, и внезапно ее показали по телевизору. Такая же прекрасная, как и в последний день ее проживания с отцом. Теперь у нее новая жизнь, новая квартира, предоставленная от государства, много денег, слава и… Новый хозяин. Ее темные волосы, которые она переняла у матери, красиво развивались на ветру, «отцовские» голубые глаза сверкали от переполнявшей их силы и энергии. Но это была уже не она.

Эта девушка рассказала историю, в которую Иннокентий Петрович не поверил даже спустя тринадцать лет, в день своей смерти. Она началась с предыстории:

- «Когда-то давно, около семидесяти лет назад, я была молодой и красивой. У меня были здоровые черные волосы и сияющие зеленые глаза. Но потом возраст и подступившая старость забрали все, что у меня было: друзей, родителей, мужа, ребенка и мое молодое тело. Если первые четыре пункта я изменить не в силах, то я решила оторваться на пятом. Множество моих болезней, недугов и страданий, которыми была преисполнена моя прошлая жизнь, свели меня с доктором нейробиологических наук Голденблюмом Русланом Игоревичем. Он занимался лечением моих болезней, но в силу возраста результатов это не давало. Последние месяцы я лежала в постели и не могла даже повернуть голову, чтобы посмотреть на его лицо. Тогда он предложил мне идею. Используя недавно доказанную им теорию, он мог бы перенести мое сознание в другое тело. Более молодое, красивое и, что самое важное, здоровое тело. В это тело. Это тело раньше принадлежало девушке по имени Ривман Дана Иннокентиевна. Она на добровольной основе пожелала уйти из жизни и пожертвовать свое тело для эксперимента с пересадкой сознания. И сейчас я чувствую себя великолепно. Большинство из вас даже не представляет, каково это, снова чувствовать себя молодой. Это чувство настолько прекрасно, что никакая морока с документами из-за смены внешности не имеет никакого значения. Это пустяки по сравнению с тем, что вы приобретаете взамен. Я уверена, многие пожилые люди, которых мучают сейчас боли во всех суставах, так же, как и я еще месяц назад, мечтают снова, хотя бы на минутку, почувствовать себя здоровым, снова молодым. Возможно, совершить пробежку или научиться кататься на роликах. С пересадкой сознания все это стало возможным. Теперь мы можем тратить свою молодость на что душе угодно бесконечное количество раз. С этой технологией мы действительно стали бессмертными. И, более того, в каком-то смысле, вечно молодыми.»

Ведущий, который тоже до сих пор был человеком, согласился, что наука действительно шагает вперед семимильными шагами и, если эта технология будет доступна, он обязательно сделает это лет через сорок. Иннокентий Петрович сжал в ладони пульт. Костяшки его пальцев побелели, на виске выступила пульсирующая вена, а старые зубы заскрипели, шкрябая друг о друга.

- Иннокентий Петрович, вам нельзя волноваться, – напомнил Марк, забирая у хозяина пульт и переключая канал на детский, по которому круглосуточно транслировали мультики. Иногда старые, иногда новые, иногда «новейшие», «с пылу, с жару», а иногда даже мультики времен СССР типа «Простоквашино» или «Ежик в тумане». Сейчас транслировали «Ну, погоди!». Иннокентий, хоть и был старым и, теперь уже, бездетным стариком, которому суждено умереть в одиночестве, любил мультики. Они заставляли его забыть о проблемах и просто расслабиться.

Марк ушел на кухню и стал делать хозяину успокоительный чай. У Ривмана было слабое сердце, поэтому тот постоянно делал ему какие-то успокоительные растворы, настои, смеси и прочие зелья, которые Иннокентий звал «черной магией» и грозил за такое утилизацией. Андроид не обращал на это внимания и продолжал заниматься самолечением. Самое приятное в этом было то, что Ривман имеет садик, в котором растет разная трава, уход за которой лежит тоже на Марке, и то, что не нужно ходить в аптеку и тратить деньги на лекарства. Роботу было все равно, а вот Иннокентия это очень радовало. Он и так на последний плановый осмотр и ремонт едва наскреб, а что дальше будет вообще неизвестно.

Иннокентий глянул исподлобья на Марка, который снова притащился со своими зельями и снадобьями, и закатил глаза. Тот налил чай в любимую кружку Иннокентия и поставил на столик перед ним.

- Возьми чего-нибудь к чаю из кухни и поднимайся в студию, – приказал Ривман. – Я буду творить, а ты будешь позировать.

- Как скажете, – Марк поставил поднос с чайниками на столик и направился на кухню.

Иннокентий сделал глоток чая и, усмехнувшись, направился в студию. В кои-то веки в нем проснулось вдохновение. Возможно, это произошло от горя из-за смерти дочери. Хотя можно ли сказать, что она умерла? Тело осталось, начинка уже другая. Иннокентий сел в кресло, взял кисти и стал ждать Марка и думать. Что есть человек? Наружная оболочка, физическая его составляющая или же это что-то более сложное, более высокое и недосягаемое настолько, что его нельзя увидеть, учуять или потрогать? Почти как… Искусство? Вдохновение? Фантазия?

Дверь заскрипела и вошел Марк. Как оказалось, он просто долго выбирал, какие печенья принести Иннокентию к чаю. Ривман и раньше часто задумывался, что андроидов сделали какими-то уж слишком человечными, особенно в плане «надо подумать, какое печенье принести хозяину». Ясно как день, что это не совсем «мыслительные процесс». Это, скорее всего, анализ на основе уже виденного. Анализ вкусовых качеств печенья на основе его состава, данных о производителе, формы, цвета и реакции хозяина на его употребление. Да, нужно сопоставить действительно огромное количество данных, что немного объясняет такое количество времени, затраченное на выбор печенья. Хотя Иннокентий считал выбор печенья маразмом. Вкусное? Бери и ешь. Невкусное? У тебя есть собака. Собака, кстати, у Ривмана тоже была, но он общался с ней очень редко из-за того, что живет на девятом-десятом этажах, а чтобы пообщаться с ней, нужно спускаться на первый, что осложняется иногда неполадками с лифтом, выходить на улицу, идти в свой сад и сидеть там с ней. А потом еще идти обратно. Нет. У Иннокентия для этого слишком больные ноги. Поэтому с собакой тоже общается Марк.

- Спасибо, – Ривман принял коробку печенья из рук Марка, достал холст, краски и стал выставлять Марка, как ему нужно.

Глава 6

Через месяц дела обоих пошли в гору.

Дана-Алевтина стала давать огромное количество интервью, рассказывать о своих ощущениях в процессе пересадки, о своих ощущениях сейчас. Больше она раскрывала свои мысли. Однажды во время интервью у нее спросили, не жалко ли ей девочку, которую пришлось убить ради собственного процветания.

- Она сама пожелала умереть, – ответила на это Алевтина. – Она написала и подписала все нужные бумаги и самовольно легла под аппарат. Согласитесь, уж лучше умереть ради науки, чем получить отказ из гуманных побуждений, а потом найти ее с проломленной головой и выпавшими кишками в луже крови под окнами собственной квартиры.

После этого ей стали чаще задавать вопросы про Дану. Общались ли вы до пересадки? «Конечно, но это длилось недолго, так как тогда я не могла проводить длительные сеансы общения с кем-либо. Она показалась мне приятной, так что мне даже лестно, что она согласилась отдать мне свое тело.» Не жалеете ли вы о том, что ради вас убили человека, о котором вы сами очень хорошо отзываетесь? Она ведь могла прожить длинную и счастливую жизнь. «Есть бумаги, подтверждающие ее согласие на это. Я бы не смогла повлиять на нее, даже если бы мне очень этого хотелось.»

Иннокентий, наконец, нашел своих клиентов. Работы, написанные под впечатлением от смерти Даны, мрачные, темные, бездонные, непонятные и страшные, такие же, как их автор, расходились как горячие пирожки. Счастья Ривману это не прибавило. Никакие деньги не могли вернуть ему дочь. Он стал чаще выходить из дома, гулять с собакой, гулять в одиночку, иногда гулять с Марком, сидеть на скамейке, читать бумажные книги, которые нынче тоже в дефиците, и посещать разные мероприятия. Все это было предложено Марком для снижения стресса. Иннокентий постоянно находился в доме, в котором каждая первая вещь напоминала о Дане и,соответственно о том, что ее не вернуть. Чтобы как-то вывести хозяина из посттравматического стресса, Марк выходил с Иннокентием на прогулки все чаще. Вскоре в работах стали появляться маленькие проблески мимолетной радости, иногда счастья и совсем редко – надежды.

Он больше не верил, не надеялся, не любил. Его единственная дочь была жестоко убита, а убийцы расхаживают по улицам так, будто ничего не было. А общественность поощряет такое поведение. Иннокентию было все равно, что Дана подписала согласия на свою смерть и использование тела для опытов. Он по-прежнему считал, что врачи не имеют право трогать человеческую жизнь, даже если на то есть все основания. Задача врачей – спасать жизни, но не спасать жизни стариков, уничтожая при этом жизни молодых. Старики должны умирать, уступать место молодым, а не использовать молодежь как куски мяса для своих сознаний, чтобы быть «бессмертными и вечно молодыми». Почему старики имеют право на жизнь больше, чем двадцатилетние и тридцатилетние? Ведь все это выглядит именно так. Если человеку больше девяноста или восьмидесяти, его сознание могут просто взять и пересадить в тело молодого человека, у которого были свои мечты, планы, возможно, любовь… Почему старикам, которые должны умирать, даруют второй шанс, убивая невинных детей, которые еще даже первого шанса не израсходовали? Дана мечтала стать доктором наук и спасать жизни людей, пускай эта мечта и не очень устраивала ее отца, но это была мечта. Мечта, которая теперь никогда не сбудется. Наверное, через пару лет можно будет открывать что-то вроде «Кладбища несбывшихся надежд», ставить туда плиты и надгробия с именами детей, чьи тела были использованы для «омолаживания» стариков, и писать мелким шрифтом его мечты и надежды, которым уже не суждено сбыться. Чтобы хоть какая-то память в этом мире осталась о них. О людях, у которых был шанс прожить счастливую жизнь, но его у них отобрали.

Глава 7

- Еще чаю, Люба? – спросила Нина Илинишна, готовясь подняться из-за стола.

- Нет-нет, ненужно.

Алексей Гаврилович, муж Нины, перелистнул страницу бумажный газеты, которые сейчас не пользовались особой популярностью, и, вздохнув, встряхнул шуршащие листы. Старый добрый позабытый новейшим миром звук.

- Что пишут? – поинтересовался Юрий Виссарионович, муж Любови Александровны и хороший друг Алексея Гавриловича. Они вместе учились в школе и институте. Несмотря на один возраст, Юрий выглядел гораздо хуже своего друга: весь больной, осунувшийся и будто уставший от самого своего существования. В то время как Алексей не был таким больным и сохранял остатки былой активности, которой с ним делилась еще молодая жена. Нине Илинишне было около 85, она была очень энергичной и выглядела еще весьма молодо, что положительно сказывалось на ее здоровье. Они с мужем часто выбирались за границу, часто гуляли, занимались спортом и в целом вели активный образ жизни. Любовь Александровна же, напротив, вымотала все силы своего уставшего мужа Юры. У нее несколько лет назад отказали ноги из-за болезни, и теперь она могла передвигаться только на коляске. Ее передвижением полностью занимался ее муж.

- Пересадка сознания, – без особого интереса к теме ответил Алексей и снова встряхнул газету, чтобы услышать старый позабытый звук шуршащей газеты. – Сейчас все издания просто галдят об этой теме, не затыкаясь.

- А что такого случилось? – поинтересовался Юрий Виссарионович. Он не следил за новостями и вообще не знал о последних новинках в мире технологий. Он, пожалуй, был еще большим скептиком, нежели Иннокентий Петрович.

- Пожилая женщина пересадила свое сознание в молоденькое тело, – ответила Любовь Александровна, поглаживая колеса на своей коляске. Она интересовалась этой темой и читала все научные журналы, хоть и ни слова в них не понимала. – Я смотрела новостной эфир по телевизору, эта дамочка рассказывала о том, как хорошо снова стать молодой.

- Я тоже смотрел, – раздраженно буркнул Алексей Гаврилович. Ему явно не понравился тот счастливый тон, с которым об этом ужасном, по его мнению, поступке рассказывала Любовь Александровна. Он считал это мало того, что верхом неприличия, так еще и убийством и бесчестием в чистом виде. – Мне кажется, то, что сделала с собой и этой бедной девочкой эта безжалостная эгоистичная старуха, - просто отвратительно и недопустимо.

- Почему же недопустимо, Алексей? – искренно удивилась Любовь Александровна. – Это же второй шанс для таких, как мы. Для старых и беспомощных на новую жизнь, которую можно потратить на что угодно.

- Да, но почему ради твоей «новой жизни» должен умереть тот, у кого не было и «первой жизни»? – с нарастающей в груди злостью говорил Алексей Гаврилович, складывая газету. Сложив ее до альбомного формата, он бросил ее на стол.

- Нет ничего плохого в том, что они использовали тело девочки, которая сама пожелала уйти.

- Ты понимаешь, что она молодая? – спросила Нина Илинишна, тоже раздраженно размахивая тряпкой, которой вытирала стаканы. – Она, может быть, сегодня захотела умереть, а завтра ей уже расхотелось и она жила бы в свое удовольствие.

- Жизнь дается только один раз! – агрессивно зарычал Алексей Гаврилович. – И это только твоя проблема, что ты потратила ее на учебу, работу и что-то еще, не заслуживающее твоего внимания. Нельзя отбирать жизнь у человека ради осуществления своих желаний. Свои желания ты должна удовлетворять в отведенное тебе время, а не в то время, которое ты безжалостно отобрала у маленькой девочки.

- Но ведь это действительно шанс для нас пожить, наконец, нормально, – стояла на своем Любовь Александровна, все смотря на свои исхудавшие ноги, которые стали похожи на сухие палки, воткнутые в ее тело. – Это шанс для таких как я, безногих и ослабших, на вторую молодость…

- Ты понимаешь, что, получая твою эту «вторую молодость», ты отбираешь первую молодость у еще не нюхавших жизнь детей?

Повисло напряженное молчание. Юрий Виссарионович молчал, наблюдая за женой и другом, пытающимися переспорить друг друга глазами. С одной стороны, он поддерживал Алексея. Нельзя убивать детей ради своей выгоды, даже если после этого тебя не посадят. Но с другой стороны, ему симпатизировала и позиция жены: можно потратить полученную молодость на путешествия по миру, развлечение и все остальное, на что не было времени в молодости. Он смотрел в чашку с недопитым остывшим во время горячего спора чаем и думал о своем. Он думал о том, каково это вообще, умирать. И почему все люди этого так боятся. Ведь та женщина пошла на пересадку только из-за страха смерти. Что там, по ту сторону? Ад или рай? Или что-то более сложное, до чего не смог бы додуматься человеческий мозг? Или же просто ничего? Бесконечная пустота и тьма, не несущая в себе ни боли, ни страданий? Одно сплошное ничто, хранящее в себе огромное количество умерших душ?

- А ты что скажешь? – спросил Алексей, толкнув друга в плечо, чтобы отвлечь его от своих мыслей. Юрий поднял голову и огляделся. Он упустил важный момент, когда все шесть, пусть уже плохо видящих, глаз устремились на него. В этот момент нужно было перестать думать и ответить что-нибудь. Он задумался и вздохнул, почесывая лысую макушку.

- Я думаю… - издалека начал он, но после решил перейти сразу к сути. – Что нельзя убивать людей. Никаких.

Жена кинула на него презрительный взгляд и, скрестив руки на груди и фыркнув, отвернулась от него.

- Потому что за этим всегда следует наказание, – закончил свою мысль Юрий. – Но с другой стороны… Если этот человек подписал бумаги, что он не против прекращения своей жизни ради жизни другого… Он дурак, конечно, но это его проблема. То его смерть полностью на совести врача, который согласился делать пересадку, которая сама по себе должна быть вне закона, и на совести старика в молодом теле. Это убийство и я считаю, что такую практику нужно запретить, пока есть возможность.

- То есть, ты против? - обиженно фыркнула Любовь Александровна, тряхнув седыми волосами, собранными в тугой худосочный пучок на затылке. – Но мы же с тобой можем полмира объездить, если сделаем пересадку…

- Я не буду делать пересадку, – твердо сказал Юрий, глянув на жену, и стал продолжать говорить. –Потому что я не хочу, чтобы ради меня, старого, дряхлого, чахоточного и никому не нужного, лишался жизни молодой, перспективный и мечтательный человек. Не хочу. – твердо повторил он, снова глядя на жену. – Чтобы ради меня кто-то умирал. Молодость, как верно подметил Леша, дается один раз, и нужно потратить ее так, чтобы не о чем было жалеть в старости. И, тем более, чтобы не приходили в голову эти глупые мысли про омоложение. – он откинулся на спинку стула и сделал глоток холодного чая. – Нина, сделай еще чаю, пожалуйста. Так вот. А другие пусть делают с собой что хотят. Жизни молодежи на их испорченной эгоистичной совести, а мне проблем и без того хватает. Я все равно скоро умру.

- Ты посмотри на него! – всплеснула руками Нина Илинишна, заваривая еще чая. – Он тут помирать собрался! Леш, ну ты посмотри на него! Еще молодой, куда тебе?

- Нин, мне уже за девяносто, я уж сам забыл, сколько мне, – приложил ладонь к груди Юрий. Любовь Александровна на это тихо буркнула, что ее мужу 93, но никто не услышал. – А ты «молодой-молодой»! Я вон весь лысею!

- Ты меня видел? –погладил лысую голову Алексей Гаврилович, и мужчины рассмеялись.

- А в кого эта женщина пересадила себя? – спросила Нина Илинишна. До этого ее никогда не интересовал этот вопрос, да и во время эфира имя она не запомнила.

- В Дану Ривман, если я правильно помню, – сказала Любовь Александровна. – Красивая, конечно, девчонка была. Не дай бог, она такое тело испортит.

- Да, в нее, – уже больше грустно, чем раздраженно согласился Алексей Гаврилович. Она дочка нашего руководителя в секции рисования.

- А, ты же у нас извращаешься на старости лет, – вспомнил Юрий Виссарионович. – Рисуешь потихоньку?

- Ну так… - ответил Алексей и устало выдохнул. – После эфира его картины как-то махом стали продаваться и он устроился руководителем в секцию рисования. Оно и понятно: дочка умерла, а свободное время, которое он проводил с ней, и пустоту в старом сердце нужно чем-то заполнять.

- А сколько ему?

- Чуть больше шестидесяти. К нему в основном ходят такие же старики, как я, которым на пенсии заняться нечем, – Алексей сделал глоток чая. – Он нам много про нее рассказывал. Как она маленькая была, потом как танцами недолго занималась. А потом в науку подалась. Так ради науки и умерла. Он рассказывал еще, что она была очень жизнерадостная. Не верит он, что она могла подписать эти все бумаги на добровольную смерть.

- Она же молодая была. Может, от какого потрясения сильного, – предположила Нина, ставя перед гостями еще по кружке чая.

- Иннокентий Петрович, это отец ее, говорил, что они поссорились накануне ее пропажи, – Алексей Гаврилович задумался. – Когда пошли первые предположения про пересадку сознания, он запретил ей вообще больше этим заниматься. Она сильно обиделась и сбежала ночью. А через три недели этот эфир по телевизору.

- Господи, боже мой… - Нина Илинишна схватилась за сердце. – Разе можно так вообще с людьми-то поступать? Это законно вообще?

- Вот я и говорю… - протянул Юрий, сделав поучительный жест пальцем. – Запретить надо эту бурду. Где это видано, чтобы ради стариков каких работоспособное население губить! А ведь этот старик омолодившийся, ты думаешь, он будет работать и налоги платить? Нет. Он же отработал и теперь на законной пенсии. Итого одним налогоплательщиком меньше. А если все начнут этим заниматься? С чего людям пенсию платить, если каждый второй молодой человек – старик на пенсии? Государство так совсем разорится и будем потом корить себя, что раньше эту ерунду не отменили. Ладно бы они омолодились и работать шли, но нет же. Кому оно надо – тратить вторую молодость на работу? Совсем идиоты, что ли? Нет, они будут путешествовать, просто сидеть, но никогда не пойдут работать. Они ж на пенсии! И что делать потом? Вся страна из неработающих молодых стариков состоять будет. И как жить тогда? Только если из страны уезжать в более цивилизованное место, где прогресс еще не дошел до такого. Или дошел, но от этого вовремя отказались.

- Слушай… - протянул Алексей, явно намереваясь предложить другу что-то серьезное. – А иди в президенты.

- Ой, ну это все нахрен, эту политику вашу, – отмахнулся мужчина.

- А что? С таким президентом мы точно не пропадем.

- Я старый, – напомнил другу Юрий. – И историю знать надо. А я в школе ее никогда не учил.

- Жаль, – расстроился Алексей и сделал глоток чая. – С таким президентом мы бы точно не пропали. Промял бы мозги всей думе…

- Я бы эту думу всю уволил к чертям собачьим, взял бы каких-нибудь молодых, перспективных и адекватных ребят и так бы по нашей стране проехался… - мужчина погрозил кулаком, а потом досадно опустил руки и будто загустил. – Я бы их там всех…О-о-ох…

Повисло напряженное молчание.

- Это, возможно, прозвучит очень глупо… - Нина Илинишна почесала переносицу. – Но я думаю, что тебе, Юра, стоит сделать пересадку, чтобы сделать пересадку незаконной.

- Я, на самом деле, тоже об этом подумал… - признался мужчина. – А потом решил, что ну это все к черту. Молодеть, в президенты подаваться… А вдруг еще и не получится… Там же все одно и то же.

- На самом деле, я не думаю, что государству это страсть как выгодно, – признался Алексей. – Все вот эти пересадки. Юра правильно сказал, действительно молодого населения станет дико мало. Либо будут огромные налоги, либо эту конторку мигом прикроют. Ну, либо помолодевших стариков заставят работать.

- Перспективы не радужные, – согласилась Нина.

- Думаю, государство это так просто не оставит, – Юрий залпом допил чай и поднялся из-за стола. – Мы, наверное, покатим домой потихоньку.

- Заходите, если что, – добродушно улыбнулась Нина, наблюдая, как Юрий выкатывает надувшуюся Любовь Александровну из квартиры.

Глава 8

Алексей похлопал по карманам пиджака, проверяя наличие в них ключей, и стал оглядываться. Плакаты взяли. Рупор, который просил Иннокентий Петрович, взяли. А больше им ничего и не нужно.

- Нина, ты готова?– спросил у жены Алексей, поднимая с пола свернутый в трубочку плакат.

- Да, идем, – она поправила прическу, оглядела себя в зеркале и взяла рупор. – Ключи взял?

- Да.

- Я боюсь. Вдруг нас заберут в полицию, – сконфузилась Нина Илинишна, сведя колени вместе, уподобляясь пятнадцатилетней стеснительной девочке.

- Нина, уже ничего не изменить. Все решено и я обещал, что я приду, – Алексей Гаврилович развел руками. – Ну а заберут или не заберут – тут уже судьба решит.

Повисло напряженное молчание. Алексей сверлил глазами свою жену, а она рассматривала носки своих ботинок. Наконец, они взялись за руки, подобно влюбленной парочке, и направились на улицу. На главной площади города собирали митинг против пересадки сознания. Организатором, как первый пострадавший, выступал Ривман Иннокентий Петрович. Алексей передал ему обещанный рупор для управления толпой и пожелал удачи. Они обнялись и попрощались. Многие люди тоже пришли с плакатами. Их было немного, но Алексею показалось, что предостаточно, чтобы власти о чем-то задумались. Около двухсот человек, возможно.

- Товарищи! –заговорил в рупор Иннокентий Петрович. Гомон прекратился. Они пришли отстаивать общую идею и сейчас не время выяснять отношения, даже если вы встретили своего врага номер один. Сейчас мы все по одну сторону и нужно быть одним целым. – Мы…Собрались здесь, чтобы отстаивать свои права. Свои права и права своих детей и внуков. – голос его дрожал. Он немного помолчал и дрожащими от волнения легкими вдохнул воздух. – Мы не можем молчать! Мы не можем молчать, когда убивают наших детей! Сейчас это случилось с моей дочерью… Кто знает, как далеко это зайдет, если пересадка сознания станет общедоступной… - он огорченно помолчал и задумался. – Возможно, сейчас в тело чьего-то здесь ребенка пересаживают сознание какого-то бесполезного старика, не желающего умирать ради своих детей. Мы имеем право отстаивать свое мнение, и мы будем его отстаивать! Мы с вами вместе должны добиться… - Иннокентий задумался. – Чтобы пересадку сознания сделали незаконной. Чтобы все было как раньше: старики умирают, а дети сменяют их поколение за поколением. Неужели, государство считает, что помолодевшие старики как-то помогут нам в развитии?

Алексей Гаврилович слушал его и проникался речью огорченного и оставленного отца, скорбящего о потери своей дочери. Он рассказывал о том, как глупо он потерял дочь и как сожалеет о том, что случилось тем роковым вечером, но уже ничего не может поделать. И от этого ему и остальным становилось еще больнее, все еще больше проникались его речью. Про ситуацию с деньгами в стране он говорил примерно тоже самое, что говорил Алексею во время чаепития Юрий Виссарионович. Вероятно, другого расклада событий просто не существовало. Через десять минут, закончив со словами, которых он не смог произнести достаточно много в силу необразованности в сфере проведения митингов и красноречия, он призвал людей раскрыть плакаты, выстроиться в колонну и следовать за ним. Сколько лет подряд люди участвуют в парадах, шествиях, а ходить строем так и не научились. Но это не самое главное, как считал Иннокентий Петрович. Главное, по его мнению, -душа, которую ты вкладываешь в каждый шаг и в каждый твой вздох. Он провел их по нескольким главным улицам, из-за чего образовывались пробки, и у окон правительства. На подходе к конечному пункту их перехватила полиция. Они выставили стену и приказали разойтись. Стена и митинговавшие стояли друг против друга около минуты. Читая душевные и порой даже «болезненные» лозунги, многие полицейские прониклись идеей, а многие еще с первого дня носили ее в себе, но их задачей было остановить несанкционированный митинг, чем они в данный момент и занимались. Полицейские повторили свою просьбу. Иннокентий устало выдохнул, поднял рупор и обратился к шествию:

- Можете сложить плакаты. Огромное вам спасибо за участие.

Глава 9

Через пару дней несанкционированное шествие, состоявшее, по информации из СМИ, из 327 человек, показывали по всем телеканалам, снятое на любительские камеры. Неделю назад Иннокентий еще писал свои мысли в газеты, но вряд ли это кто-то читал. Все ведущие новостей трындели, что это все вранье и провокация и что это все не всерьез. За много лет телевидение не изменилось: зачастую вырывают фразы из контекста, жуют и вкладывают простому народу как хотят. И вроде бы эволюция, технологии, прогресс, а телевидение так и осталось где-то на уровне дна. В эфир вставляли его фразы вроде «Мы должны отстаивать свою позицию», «Мы имеем право отстаивать и будем отстаивать». А из фразы, которую он говорил в конце, чтобы никто ничего лишнего не подумал, убрали слово и получился совсем другой смысл. Канал «Новости 24/7», по которому круглые сутки крутили новостные эфиры, пробил телевизионное дно, которое, казалось, пробить невозможно, превратив безобидную фразу «Я не собираюсь поднимать революцию» в агрессивно настроенное «Я собираюсь поднимать революцию». Чудеса монтажа, что поделать. Пересматривая эфир за эфиром, Иннокентий все чаще закрывал ладонями глаза, чтобы не видеть этого позора. Его мирное шествие и совершенно безобидный митинг превратили во что угодно, даже в прямую угрозу власти, но не в то, чем он является на самом деле. И угрозами он разбрасывался, и дом жечь клялся, и революцию поднять собирался… И не сказать, что ему за 60. В социальной сети у него была своя беседа, которая содержала в себе всех участников митинга, которые раз за разом все добавлялись и добавлялись. Когда соберется достаточно внушительное количество (скажем, две тысячи), он поведет их на новые свершения. Пока он только написал, чтобы они рисовали плакатики, можно даже совсем небольшие. Написал фразы, которые можно использовать, и разрешил писать какой-нибудь крик души, но обязательно согласовывать с ним. В беседу добавлялись даже некоторые полицейские, которые обещали, что не будут их сдавать при первой возможности. Если человек ищет единомышленников, он их получит. Переписки в беседе велись довольно редко, в основном только по делу: уточнение фраз для плакатов, места и время митингов и прочее. Переписываться им всем было особо не о чем: все они одинаково ненавидели пересадку сознания, а больше общих тем у них и не было. Иннокентий немного расстраивался, когда думал об этом, но после его обадривала мысль, что у них общая цель, а это зачастую гораздо важнее, нежели общие темы. Ривман частенько подумывал о том, чтобы зарегистрировать свое движение как официальное общественно-политическое, чтобы хотя бы их митинги не разгоняли через двадцать минут. Об этом он и спросил сейчас. Все сразу начали писать, что это нужно сделать как можно скорее и, возможно, это приблизит их цель и они скорее разойдутся, до глубины души благодарные друг другу. К тому же, они могут написать петицию, и если она соберет достаточное количество подписей, государство не сможет пойти против. Это предложил Юрий Виссарионович, который тоже состоял в «противопересадочной» беседе. Хотя Ривман считал, что это можно уже начинать называть «залом для переговоров».

Глава 10

Руслан Игнатьевич щелкнул красную кнопку на пульте, вздохнув, поднялся с кресла и направился на кухню. Там он налил две кружки чая и вернулся в гостиную. Поставил обе кружки на стол, сел на свое место и снова устало вздохнул.

- Что себе позволяет этот выродок… - тихо забурчал мужчина. – Вы только посмотрите на него… «Сделать пересадку незаконной»… «Я подниму революцию»… Черти что происходит, а… Ну ты глянь! – он указал рукой на выключенный телевизор и раздраженно откинулся на мягкую спинку кресла, в которой тут же потонул. – Сукин ребенок… Это, может быть, прорыв в научной сфере. За пересадками сознания, может быть, все будущее нашей страны или даже всего мира… Увидел бы –пришиб бы к чертовой матери…

- Да успокойся ты…- сказала Алевтина Георгиевна, сидящая на втором кресле подогнув под себя ноги, и взяла свою кружку чая. – Волнение и переживания тебе здоровья не прибавят. Я вот переживала всю жизнь, и что со мной стало? Правильно, я к шестидесяти годам уже и ходить нормально не могла… А тебе до шестидесяти – пара шагов. Задумайся, Руслан.

- Да ты видела, что он вытворяет!? – Руслан Игнатьевич снова указал на выключенный телевизор. –Собрал триста человек, заставил их нарисовать угрожающие лозунги, да еще и революцию обещал! Ты посмотри на этого выродка! Он же перебьет все научное сообщество как щенят! Мы даже постоять за себя не сможем, а он соберет сторонников, заведет свои полумиллионные армии и разобьет весь наш прогресс к чертовой бабушке! Ты можешь представить, что в таком случае будет с нашей страной, с научным обществом всего мира и, в частности, с тобой? Если наша страна и научное общество еще сможет как-то подняться с колен и вернуться на прежний уровень развития, то ты не сможешь прожить и месяца после краха науки и технологий! Тебе еще нужна поддержка, и этот кошачий выпердыш Ривман вылез совсем не вовремя! Если он действительно поднимет эту свою «революцию», на которую выйдут одни непонимающие остолопы и некоторые диванные критики, то это будет конец. Конец моей работе, конец развитию нашей страны и конец всему, ради чего я плодотворно работал много десятилетий!

- Не обращай внимания. – махнула рукой женщина. – Я думаю, новости опять все переврали, и на самом деле все было не так. Так что можешь не волноваться. Этой революции одеял и подушек, вероятнее всего, не будет. – она сделала глоток чая и откинулась на спинку кресла, тут же утопив в ней свои новенькие худенькие плечики.

Руслан Игнатьевич ухмыльнулся, запрокинул голову и прикрыл глаза, задумавшись. Он шел к этому тридцать лет. Тридцать лет без сна и отдыха, чтобы поднять страну с колен, чтобы заставить другие страны покупать технологии у них, а не наоборот, чтобы дать людям возможность продлевать свою жизнь вплоть до бесконечности, чтобы сделать нацию бессмертной… И он не позволит этому чертовому ублюдку разрушить все, к чему он шел эти тридцать лет, казавшиеся ему тогда бесконечностью, а сейчас, с высоты своих пятидесяти шести лет, он видит их такими крохотными и короткими, пролетевшими словно одно мгновение. Будто бы только сейчас он начал разрабатывать эту идею, а в следующую секунду уже сидит с помолодевшей на семьдесят лет Алевтиной Георгиевной. Он не мог позволить какому-то шестидесятилетнему старику, зарабатывавшему на жизнь мазней по холсту,разрушить творение всей его жизни. Просто так он это не отдаст. Если понадобится, он поднимет свою революцию против этой революции.

Руслан Игнатьевич открыл глаза и тяжко вздохнул. Он залпом допил чай, поставил кружку на кофейный столик и снова включил телевизор. Что-то бормоча себе под нос, он стал искать новостные эфиры, которые еще не обсосали эту тему. Найдя такой на четвертом канале, он стал смотреть и слушать. Все было то же самое: революция, протесты, агрессивно настроенное шествие и сопротивление полиции.

- Выключи это. –попросила Алевтина Георгиевна, ставя пустую кружку на столик и утопая в мягкой спинке. – По телевизору всю жизнь одно и то же показывают.

- Этот сукин ребенок… - бормотал Руслан, переключая канал за каналом.

- А может быть, тебе стоит с ним поговорить? – предложила женщина. Руслан перестал тыкать на кнопки и поднял глаза на собеседницу. – Позвонить ему, поговорить… Попытаться понять его позицию. Может быть, он расскажет тебе что-то, что не попало в эфир, а этого в любом случае немало. Я не думаю, что человек такой профессии, да и в почтенном возрасте может быть так агрессивно настроен, как пытается выставить его телевидение.

- Не так страшен черт, как его дети… - устало буркнул Руслан, поднимаясь с кресла. – Выйду на улицу. На доске объявлений висела листовка с рекламой его уроков. На ней был номер, позвоню ему.

- Хорошо. –улыбнулась женщина, почесав свое молодое запястье. – Я думаю, все не так страшно, как говорят по телевизору.

Руслан вернулся через десять минут. Он принес в гостиную телефон, уселся в кресло, поставив аппарат на подлокотник кресла, набрал номер, который записал на полоске бумаги, и приложил трубку к уху.

- Алло? – спросил Иннокентий Петрович. Он тоже сел в кресло и устало вздохнул.

- Иннокентий Петрович? – уточнил Руслан, наматывая на сухие пальцы полоску бумаги.

- Да, чем могу быть полезен?

- Я звоню насчет новостных эфиров с вашим участием. – Руслан сел в кресле поудобнее и оперся локтем о колено. – Скажите, вы правда настолько ненавидите передовые технологии, что готовы поднять против них революцию?

- Я имею право не отвечать на этот вопрос? – спросил Иннокентий после недолгого молчания.

- Боюсь, что мне очень хочется знать ответ.

- Видите ли, наши СМИ настолько заврались, что монтируют любой материал, попадающий к ним в руки.– развел руками Иннокентий. – Я не говорил, что собираюсь поднимать революцию. Я сказал, что не собираюсь этого делать. А что до передовых технологий… Знаете, шли бы они к черту. И без омоложенных стариков жилось великолепно. Если вы не смотрели в интернете запись митинга, то я скажу это еще раз. Я хочу, чтобы пересадку сознания признали незаконной не из-за передовых технологий. Наш мир шагает в будущее семимильными шагами, это так… Но чтобы прийти в это будущее нам необходимо научиться отпускать наших стариков и давать дорогу молодым. Я хочу добиться того, чтобы ее признали незаконной из-за возможных массовых убийств молодого населения. Ни одному старику не хочется умирать, и он будет пересаживать свое сознание в молодое тельце, чтобы как можно дальше отодвинуть свою смерть. Но не многие из них будут понимать, что из-за их эгоистичности и страха неизведанного гибнут невинные люди, которые могли прожить долгую и счастливую жизнь. Я надеюсь, вы понимаете, о чем я?

- Несомненно, понимаю. – кивнул Руслан, постукивая пальцами по пластмассе аппарата. – Но я хочу точно удостовериться, что вы не будете ворошить дома научных деятелей и убивать жертв экспериментов.

- Мне не за чем. Бог, знаете ли, им судья. Я мог бы взять на себя задачу организовать их встречу, но зачем приближать неизбежное? Смерть детей теперь на совести каждого, кто этим занимался, и каждого, кто пересадил свое сознание в тело ребенка.

- Тогда чего вы хотите добиться? Вы же неспроста решили бороться с этим?

- Я хочу получить тело моей дочери и добиться внесения поправок в Уголовный кодекс, связанных с пересадкой сознания.

Руслан перевел взгляд на Алевтину Георгиевну. Он задумался.

- Что вы будете делать, если у вас не получится? – спросил он.

На проводах повисло тяжелое молчание. Иннокентий Петрович поднялся с кресла, но после снова сел.

- Не волнуйтесь, план у меня есть. Но сначала я добьюсь своего.

Руслан улыбнулся этой целеустремленности старичка, но после перевел беспокойный взгляд на Алевтину Георгиевну. Он теперь всегда будет смотреть на нее таким взглядом. Намерения Ривмана получить тело дочери его очень настораживают.

- Что ж… - Руслан поднял аппарат. – Удачи вам.

- Спасибо.

Они распрощались, и Руслан повесил трубку. Вернул телефонный аппарат на место и сел обратно в кресло. Бросил беспокойный взгляд на Алевтину Георгиевну и задумался.

Глава 11

- Господи, а вы видели, что вечером по телевизору показывали? – схватилась за сердце Любовь Александровна и стала поправлять юбки, чтобы они красиво лежали в ее новенькой коляске. – Ой, страсти-то какие. Кошмар…

- Более того, Любовь Александровна… - Алексей Гаврилович кашлянул. – Мы были непосредственно в гуще событий.

- Да ну? – удивилась женщина. – И не стыдно вам всем… Гнать на святого человека…

- Этот святой человек, к твоему сведению, людей убивает! – грохнул кулаком о стол Алексей. –Вчера вон опять показали этих ваших жертв пересадки! Государство молодых дарований лишают ради потехи собственного эгоизма! Нет бы о других подумать!

- Алексей, ну будет вам… - махнула рукой Любовь Александровна. – И вам тоже подберут красивую обертку. Не волнуйтесь, уедем все.

- Единственное, что я хочу, так это того, чтобы такие, как ты, скорее на тот свет уехали.

- Ах так! – Любовь Александровна скрестила руки на груди. – Я вот себе сделаю пересадку, а выпотом как хотите!

- От бессмертия одни проблемы, – устало выдохнул Алексей Гаврилович. – Никакой пользы, один только вред.

- Какой же может быть вред, если ты не умираешь? – саркастично развела руками Любовь Алексеевна. Ей все необходимо было разжевывать, потому что думать сама она страсть не любила. За это Алексей и Нина ее очень невзлюбили – глупая страшно.

- В том-то и дело, – грустно вздохнул Алексей. – Сначала вроде бы все хорошо, и ты красивый и молодой, и мир вокруг прекрасен… Но уже через пару десятков лет все друзья и родные либо глубокие старики, либо померли уже. А потом ты остаешься один в целом мире, у тебя нет ни друзей, ни родных, с которыми ты всегда общался и искал у них поддержки. И весь мир встает против тебя, будто только и ждал момента, когда ты останешься один. Так скажи мне, чего хорошего в бессмертии?

- Мой муж будет со мной, так что одна я не останусь. – гордо и уверенно сказала Любовь Александровна, уперев руки в бока. – Так вот.

- Не надейся, – тихо буркнул себе под нос Юрий Виссарионович. – Не собираюсь я этой ерундой заниматься. Проще уж просто сразу лечь и умереть, чем потом снова наблюдать, как ты стареешь. Это самое отвратительное, что есть в возрасте.

- То есть как это,ты не будешь со мной? – удивилась Любовь Александровна и строго глянула на мужа.

Глава 12

Через три месяца Алексей и Нина пили чай. Они обсуждали решение Любови Александровны все-таки сделать пересадку и находили это крайне глупым. Не позвонив в дверь, вошел Юрий Виссарионович. Подавленный, уставший, даже измученный, но бодрый.

- Что случилось? – спросила Нина, наливая ему чай. – Почему без обновленной Любови Александровны? Я думала, ее сегодня должны были уже выписать.

- Пересадка прошла неудачно. – просто ответил Юрий и взял чай. – Она умерла.

- Туда и дорога, – махнул рукой Алексей, встряхивая газету.

- Согласен. – Юрий сделал глоток чая. – Что там с новостями?

Алексей промычал, будто на него снизошло озарение, оторвал кружку от губ и поставил на стол.

- Иннокентий Петрович решил зарегистрировать наше движение как общественно-политическое, чтобы к нам прислушивались и чтобы митинги не разгоняли. А то вот уже четыре раза собирались и все время разгоняют. Еще написали петицию, собираем подписи вот.

- Сколько человек уже подписало? – поинтересовался Юрий, делая глоток чая и закидывая в рот конфету.

- Ну, все наши, около трех тысяч, и еще несколько сторонних людей, – ответил Алексей, снова встряхивая газету. – Там дальше посмотрим.

Повисло тяжелое молчание.

- А ты, вроде как, совсем и не скорбишь… - заметила Нина.

- Да ну ее, – махнул рукой Юрий. – Такие вещи поганые говорила, туда ей и дорога. Бог, видимо, сразу к рукам прибрал, чтобы еще чего не натворила.

- Когда похороны?

- Она науке тело завещала, так что мне даже с этим заморачиваться не пришлось.

Они помолчали. Юрий сделал глоток чая. Алексей шмыгнул раскрасневшимся от простуды носом и протянул жене кружку, чтобы та сделала еще чая, который, по мнению обоих, способен был излечить Алексея от всех недугов.

- Девочка тоже умерла? – спросила Нина Илинишна, наливая воду из чайника.

- Да, – грустно ответил Юрий Виссарионович. – Я слышал, ее мать ничего не знала.

- Жалко девчонку, – буркнул Алексей Гаврилович, принимая от жены чай.

Глава 13

Иннокентий Петрович тяжело опустился в мягкое кресло. Марк налил ему кружку чая, которую тот благополучно пролил на себя. За ней последовала еще одна. Иннокентий поставил полупустую кружку на столик, снял мокрую от чая и пота рубаху и отдал ее Марку, приказав выстирать. Тот повиновался и удалился в ванную. Иннокентий Петрович устало выдохнул, откинулся на спинку кресла и закрыл лицо отяжелевшими ладонями.

- Что-то случилось? – Марк встал перед хозяином.

- Случилось, – мужчина убрал руки от лица и оперся локтями о колени. Он почесал затылок и бросил взгляд на плазменный экран телевизора.

- Какой канал включить?

- Не надо, – выдохнул Иннокентий, тщетно пытаясь избавиться от тяжести на сердце.

Ему не дали возможности отстаивать свои права. Он бы подал в суд на государство, если бы мог. Смерть дочери сильно подкосила его здоровье, и единственное, что он мог попробовать – это общественно-политическое движение. Он должен быть для них примером.Не опускать руки. Не отчаиваться. Всегда добиваться своей цели. У него не осталось на это сил. Он сделал глоток чая и, шмыгнув носом, выдохнул.

Общественно-политическое движение расформировали, не успев организовать. Петицию не приняли к рассмотрению, несмотря на большое количество подписей. Иногда Иннокентию казалось, что он словно один против всего мира. Будто все люди на планете поднялись с колен и разом ополчились против него. Он не мог долго устоять перед их натиском. Рано или поздно они должны были сломать его и, кажется, это произошло.

Ежедневно к нему за поддержкой приходят толпы безутешных родителей, потерявших своих детей по своей же глупости. Он взял на себя обязанность сделать с убийцами детей то, чего они заслуживают, но не смог выполнить этого даже наполовину. Ривман возненавидел себя за это. Он закрыл голову руками и шмыгнул носом.

- Вам нельзя волноваться, Иннокентий Петрович, – напомнил Марк, наливая чай.

Он подвел себя и их.

- Выпейте, – предложил Марк, поставив перед Иннокентием кружку.

Ривман поднял на него раскрасневшиеся глаза, но после снова опустил. Мужчина запрокинул голову и закрыл лицо руками.

- Я чувствую, как слабею, – произнес он. – Будто я весь превратился в вату. Руки не поднимаются, глаза закрываются… Я хочу купить большой участок земли за городом. Займись этим.

- Как скажете, – кивнул Марк и удалился.

Глава 14

Иннокентий остановил такси на повороте за лесом, отдал таксисту купюру и вышел из машины. Марк вышел за ним.

- Иннокентий Петрович, вы уверены, что это не «глупая затея»? – спросил он, отряхивая колено от пыли. Ривман поднял глаза на Марка и встретил его холодный взгляд.

- Люди поддержали, значит не такая глупая, как казалось, – уклончиво ответил Иннокентий, оглядываясь по сторонам.

За лесом поднималась металлическая ржавая арка. Тонкая, легкая и почти невесомая. Иннокентий подошел к арке и поднял отяжелевшую за последние полгода голову. Пришло время навестить их. Над аркой красивым шрифтом была выведена надпись: «Кладбище несбывшихся надежд». Марк остановился рядом с хозяином и тоже стал оглядываться. Он никогда раньше здесь не был, в отличие от Иннокентия. Он хоронил дочь немногим меньше полугода назад. Ривман огляделся и, позвав Марка, направился вглубь кладбища мимо надгробных камней, плит, крестов и плачущих ангелов к одной из самых неприметных и самых простеньких могилок. Обыкновенный округлый камень на квадратном метре земли с высеченной надписью «Ривман Дана Иннокентиевна 20 лет Нейробиолог и доктор наук». Иннокентий опустился на колено перед камнем, провел трясущимися одеревенелыми пальцами по надписи и тяжело вздохнул. Это единственное, что хоть как-то облегчает его боль после смерти Даны. Он положил перед камнем букет белых лилий и, уперев подбородок в колено, начал разговаривать с дочерью.

Марк тем временем отдалился от хозяина и стал оглядывать кладбище. Он подошел к самому богатому надгробию в этом месте: двухметровой статуе плачущего ангела, подпирающего рукой плиту. На плите была надпись: «Кудельман Анна Георгиевна 24 года Эстрадная певица». Марк провел холодной ладонью по шлифованной каменной ладони ангела и прикоснулся к его лицу, пытаясь стереть с него слезы. Он прошел к следующему камню, на который была прибита железная плита. «Волков Александр Михайлович 19 лет Офицер». Марк постоял перед камнем, раскачиваясь взад-вперед. Он без эмоционально вздохнул и направился дальше. Деревянный крест с табличкой. «Иванова Инга Георгиевна 21 год Балерина». Марк наклонил голову влево, затем вправо. Огляделся и направился к еще одному ангелу: лежащему на каменном постаменте, явно убитому горем. «Власова Мирослава Станиславовна 19 лет Инженер и доктор математических наук». Марк сел перед ангелом и положил свою холодную руку поверх его руки, лежащей на колене.

- Почему ты плачешь? – спросил его Марк, стараясь заглянуть в его лицо. Иннокентий, который уже наговорился с дочерью, остановился за спиной андроида. – Что у тебя случилось?

- Марк, он ненастоящий, – окликнул его Иннокентий. – Он не может чувствовать. Как и ты.

- Но почему же тогда он плачет?

Повисло неловкое молчание.

- Марк, это статуя, – наконец вздохнул Ривман. – Пойдем.

Он опустил голову и последовал за хозяином.

- Иннокентий Петрович, – позвал Марк, когда они вернулись домой. – Почему тот ангел плакал?

- Понимаешь… - Иннокентий многозначительно помолчал, подбирая слова. – Горе и боль, постигшие родственников погибшего несравнимы ни с чем. Особенно если это горе от потери собственного ребенка. И плачущие ангелы на могилах людей олицетворяют эти чувства в самой… «Красноречивой» степени.

- Тот ангел выглядел очень грустным, – задумчиво заговорил Марк. – Он был холодный и безжизненный. Неужели это случается со всеми людьми, которые теряют своих близких?

- К сожалению, да, – грустно вздохнул Ривман, похлопав Марка по плечу. – Я не думаю, что тебя должно это волновать. Лучше, если ты просто забудешь об этом.

- Неужели можно просто взять и забыть о человеческих страданиях? Находясь рядом с этим ангелом, я почти почувствовал горе, которое он излучал.

- Марк, ты не можешь чувствовать.

- Возможно. Но это так… Странно? Неужели люди, убивающие детей, не понимают этой скорби? Неужели даже эти плачущие ангелы и кладбище не способны пронять их железные души?

- Марк… - вздохнул Иннокентий, похлопав его по плечу. – Марк… Забудь об этом. Забудь…