Клад

Глава 1. Две стороны Ваниной жизни

Мечта - самое вкусное питьё... Да вот только по усам течет, а в рот не попадает.

"В сундуке было три отделения.

В первом блистали красноватым отблеском золотые червонцы. Во втором - уложенные в порядке слитки, не обделанные, обладавшие только весом и ценностью золота. Наконец, в третьем отделении, наполненном до половины, Эдмон погрузил руки в груду алмазов, жемчугов, рубинов, которые, падая друг на друга сверкающим водопадом, стучали, подобно граду, бьющему в стекла."

Ваня перевел дух и зябко поежился. В окно действительно стучал дождь, а из щелей поддувало. Отодвинувшись, он почувствовал, как алмазное очарование, будто царевна-лягушка, подпрыгнув, нырнуло в дубовый сундук Эдмона и крышка, сверкнув серебряной бляхой, с шумом захлопнулась. Да нет, это просто мама на кухне загремела сковородой. Из кухни потянуло чем-то горелым, а в голове ядовито зашипели злые мысли:

-Ишь, царевичем заделаться хочешь! А куртку-ободрыш не желаешь ли? Да вареница вишневого вместо рубинчиков полную ложку?

Ваня поглядел на варенье в блюдце и вздохнул. Вспомнился утренний разговор родителей. Мама, обозревая недра холодильника, покачала головой и сказала, что, видно, с новой курткой для Вани опять придется подождать. Отец, допивая чай и не замечая Ваниного угрюмого взгляда, поддакнул:

-Ну, да. Пусть в старой походит, все равно ведь сегодня чего-нибудь оторвется.

-Ага, конечно, оторвется, если все равно", - сам себе пробурчал Ваня и сразу же представил кривозубую Гришкину улыбку, с которой тот одним рывком на спор выдрал с корнем пуговицу на Ваниной куртке под одобрительные возгласы своих дружков.

-Вот так вот!- ехидно запищала в голове злюшка-старушка, вывязывая мысли петелька к петельке.- Слабак ты и трус. До Эдмона вовек не дорасти, хоть облопайся вареньем. А лучше папе на Гришку пожалуйся, вот тогда, пожалуй, совсем без куртки останешься.

Ваня аж головой замотал, пытаясь стряхнуть старушечьи петельки. Да не тут-то было, ко всему припомнилась вчерашняя телепередача про волков. Волчица-мать косилась-косилась на своего самого слабого сосунка. Тот и хвостом вилял, и в глаза умильно заглядывал, а мамаша - хвать зубами за горло... Инстинкт рационализма: молока мало, всем не хватит, значит, слабого нужно исключить. От всех этих думок стало совсем тоскливо, и Ваня снова окунулся в иную жизнь, где Эдмон сходил с ума от несметного богатства и метался по острову, пугая диких коз и морских птиц. Его счастье лежало в сундуке и состояло из тысячи золотых слитков, двадцати пяти тысяч золотых червонцев и десяти пригоршней жемчуга, алмазов и других драгоценных камней...

-Вань, а Вань! - позвала мама из кухни.- Иди блины есть.

Ошарашенный чужим счастьем, Ваня только замычал в ответ, но жемчужный мираж окончательно растаял. Нужно было идти.

На кухне за столом сидел отец и ел блины. Мельком окинув Ваню взглядом, он хмыкнул и указал пальцем на зеркальную створку шкафчика, в которой Ваня увидел лохматую, хмурую физиономию с разрисованным, как у индейца, подбородком. Этот нечесаный тип и был Ваней. Смыв следы варенья, которое предназначалось к блинам, но было ему презентовано заранее, он уселся рядом с отцом. Процесс поедания блинов не отличался ничем особенным. Как и всегда, шло обсуждение текущих дел и, как обычно в последнее время, все разговоры неминуемо сводились к вопросу нехватки денег. Этот ехидный, не верящий в блинную идиллию вопрос, как уродливый гриф, давно завис над кухонным столом, всем своим видом указывая на какие-то непонятные изменения вокруг.

Иногда Ване казалось, что родная пятиэтажка заблудилась в пространстве и времени, кружа и путаясь в миражах. Вдруг по какой-то причине завод, где отец был инженером, стал работать только три дня в неделю, потом многих отправили в отпуск, а затем стали сокращать. Отец очень нервничал по этому поводу. На улицах откуда ни возьмись появились немытые, неряшливые люди, время от времени ночующие в Ванином подъезде, сгребая под себя половички перед дверями. Рано утром они исчезали, но их тяжелый запах Ваня ощущал, когда спускался по лестнице, чтобы идти в школу. Но это странное время все же вывело кое-кого к оазису благополучия. Например, тетю Клаву - соседку сверху, любительницу гулянок и танцев с прихлопом и притопом так, что люстра в зале становилась маятником.

-Я своему прямо сказала,- делилась она соседкам,- месяц говеем: ни водки, ни сивухи, ни пива. А потом рюкзаки за плечи, сумки в зубы - и в Москву, в Лужники. Ну, вначале, конечно, что попроще брали, в основном, майки детские. Денег, сами понимаете, в обрез. Набьем до отказа - и домой, на рынок. Все по-быстрому расхватают. Теперь вот и в Коньково могу заскочить, и одежку любую прикупить. Эх, бабоньки, жизнь пошла веселая!

Соседки только переглядывались, разглядывая наряды тети Клавы.

Послушав в очередной раз застольные денежные страдания родителей, Ваня наскоро поел и отправился к себе. Нужно было доделать уроки. Бережно отложив роман Александра Дюма в сторону, но так, чтобы желтая обложка не затерялась среди груды учебников и поблескивала, как драгоценный приз в конце утомительного перехода по Сахаре географии, он принялся за учебу. Нельзя сказать, что Ваня не любил учиться. Лучше вообще к учебе не применять слов любит-не любит. Учиться надо, как надо чистить зубы, иначе их съест кариес, надо мыться, а то, пожалуй, повторишь судьбу щедринского дикого помещика. Помнится, недавно проходили. Следует признать, что иногда Ваня не просто проходит, но и задерживается, а, задержавшись, глядишь, и призадумается. Правда, случалось это не так уж и часто, ведь обжигающий песок Сахары и прочие трудности не очень-то располагают задерживаться в пути. Тем более, что желанный приз совсем рядом - только руку протяни. Граф Монте-Кристо предлагал сто миллионов и вместе с ним целый мир в придачу. Дерзай! Наказывай виновного и поддерживай слабого! Все в твоих руках. Правда, предлагалось все это Моррелю. Но ведь всегда можно представить, что...

О-о-о! Вот тогда бы Ваня показал, на что способен, уж тогда бы все изменилось, и никто бы не посмел назвать его слабаком!

Но странный человек этот Эдмон Дантес. Все, что хотел, совершил, а все равно не доволен. Какие-то непонятные мысли приходят ему в голову и мешают Ване ощутить полное удовлетворение от рассказа о судьбе счастливого человека.

"Попросите ангела, охраняющего отныне вашу жизнь, Моррель, не забывать в своих молитвах человека, который, подобно сатане, возомнил себя равным Богу и который понял со всем смирением христианина, что только в руке Божьей высшее могущество и высшая мудрость. Быть может, эти молитвы смягчат раскаяние, которое я уношу в своем сердце".

Но о каком раскаянии может думать человек, честно исполнивший долг судьи? Разве он похож на Сатану? А что означает его высказывание: "... в этом мире нет ни счастья, ни несчастья, то и другое постигается лишь в сравнении."?

Это совсем никуда не годится. Что такое несчастье, Ваня знал хорошо. Как же его не может быть, если оно всегда рядом и очень даже ощутимо? И еще, почему Монте-Кристо считает, что вся человеческая мудрость заключается в словах "ждать и надеяться"?

Эти вопросы не давали Ване покоя. Конечно, можно было посоветоваться, например, с отцом или с мамой. Но это были лично Ванины вопросы, а, значит, и решать их должен он сам, а не родители. А иначе, это все равно, как, если бы на обеде во дворце графа Монте-Кристо, где стены обтянуты алым турецким шелком, затканным золотыми цветами, и увешены арабским оружием, отливающим тусклым золотом, вдруг появилась мама в своем застиранном халате и стоптанных тапочках с тарелкой в руках: "Блинков не хотите ли?"...

Но вот, наконец, со всеми урочными "надо" покончено и с чувством исполненного долга можно зависнуть во времени и пространстве и стать самим собой. Как мало своего времени и как много не своего! Может, это кому-нибудь нужно? Но и своего пространства у Вани тоже было немного: всего-навсего семь метров в трехкомнатной малогабаритной хрущевке. Иногда ночью, когда спать не хотелось, он шел осваивать новую территорию. Родители мирно спали, а если плотно ступать на пятки, затем быстро переносить тяжесть тела на всю стопу, то и пол скрипеть не будет. Таким шагом он путешествовал по маленькой кухне, пугая озабоченных тараканов, несущихся от него во всю прыть, как рыжие мустанги. Ночная кухня была похожа не затерянный островок с холмистым рельефом, перемежающимся вершинами настенных шкафчиков, наполненных полезными ископаемыми, многие из которых годились в пищу. Растительность была скупой, но скудость восполнялась прекрасным фиолетовым цветком, росшим на одном из шкафных вершин. Два или три назойливых крылатых существ с маниакальной последовательностью облетывали нежаркое солнце островка. Поохотившись и отведав дары этого гостеприимного уголка, Ваня отплывал в открытый океан совмещенной ванной, где проходило быстрое течение, которое могло вовлечь в страшный водоворот- гиблое место. Сбросив за борт ненужное, налегке он возвращался по узкому проливу коридора в обетованную гавань, где его ждали дружеские, теплые объятия подушки и одеяла. А дальше начиналась бурная, насыщенная жизнь, полная приключений, длящихся до самого утра, когда эта жизнь уходила спать под звон будильника.

-Ваня! - неслось из кухни.- Опоздаешь!

Надо вставать. Это "надо" сдирало с Вани одеяло, выталкивало из комнаты, загоняло в ванную, швыряло на кухонный табурет и выгоняло из дома. День начался!

Глава 2. Про то, чем заканчивается бунт

Благими намерениями вымощена дорога в школу

От дома до школы было десять минут ходьбы, но минуты эти как-то растягивались до получаса. Странную эту особенность Ваня объяснить не мог, но чувствовал, что и полчаса не предел. Зная непостижимость этого отрезка времени, его провожали в школу очень рано, но он все равно часто опаздывал.

Школьная жизнь была интересной. Интерес к Ваниной персоне у одноклассников зародился с первого класса. Ванины каракульки в прописях были так необычны, что учительница Татьяна Ивановна, сраженная такой неординарностью, вывесила их на доске на всеобщее обозрение. На перемене все их бурно обсуждали, особенно Гришка, получивший во втором классе хитрую справку от врачей, по которой его должны были обучать, а вот ему учиться как бы необязательно в силу умственных способностей. Предчувствуя свое будущее привилегированное положение, он позволял себе говорить все, что приходило в его нестандартную голову.

- Во, дурак, - снисходительно поучал он Ваню,- разве это буква "к"? Это лошадь какая-то собачья.

И тыкал Ваню в свои замурзанные прописи, где вместо буквы "к", выставив ногу, красовался сам Гришка с маленькой головой на длинной выгнутой шее.

- Собачьих лошадей не бывает,- пытался оправдаться Ваня,- это конь такой, он ведь тоже с буквы "к" начинается.

- С "к" начинается?- засомневался Гришка.- Лошара ты! Он с хвоста начинается.

И, подумав, добавил:

-С морды, то есть.

Сам Гришка всегда начинался со своей мамы. Чем-то похожая на батон сыроваренной колбасы, начиненный порохом, она первой врывалась в класс, а уж потом появлялся Гришка. С порога начинались крикливые разборки и разносы, в результате которых ухмыляющийся Гришка всегда оказывался ангельски невинным и оболганным. Затем, резко сменив тон, мама проводила душещипательные беседы с учительницей Татьяной Ивановной, изредка отвлекаясь на доругивание испуганных обидчиков и лжецов, объясняя педагогические просчеты в воспитании сына безотцовщиной, бесквартирщиной и беспросветной работой продавщицы колбасного отдела. А времена были такие, что труженики прилавка всегда находили сочувствие и понимание у бесприлавочных сограждан.

Ваня слушал все это по-особому, затыкая и растыкая уши. Получалась очень своеобразная какафония, где высокие тона причудливо перемежались низкими. Скрыть удовольствие от новой игры он не сумел, поэтому Гришкина мама, подозрительно поглядывая на улыбающегося Ваню, частенько заканчивала свой набег обличающим монологом по поводу того, что ее несправедливо оболганного сына заставили пройти комиссию и выдали справку, а вот кое-кого и без справки нужно было отправить в школу для слабоумных. В конце-концов, всем пришлось свыкнуться с мыслью, что Гришка всегда прав и жаловаться на него бесполезно. Поэтому, когда на перемене Гришка учился считать, сосредоточенно отмеряя Ване столько щелбанов, сколько было пальцев у него на руках (причем, количество пальцев почему-то всегда переваливало за десяток), или, когда на уроке тугой комок жеваной бумаги, обмазанный Гришкиными слюнями, как дружеский поцелуй, врезался Ване в щеку, сразу же вспоминались неустроенный общежитский быт, колбасный трудовой фронт и прочие страшилки Гришкиной жизни. Какое право имел Ваня, воспитанный папой и мамой, живущий в благоустроенных хрущевских хоромах, иметь хоть какие-то претензии к обездоленному Гришке?

Оберегаемый заветной справкой, почти бескорыстным сочувствием учителей и боязливой покорностью учащихся, Гришка беспрепятственно переходил из класса в класс. Годы учебы, несомненно, шли ему на пользу. Детская рахиточность прикрылась колбасным жирком, а гусиная шея округлилась. К тому же, антистафилококковый гамма-глобулин, впрыснутый ему во младенчестве ( о чем неоднократно рассказывала Гришкина мама, давя на жалость учителей), видимо, дал свои результаты. К седьмому классу он имел вполне респектабельный вид девятиклассника, переняв все джентльменские привычки этого выпускного сословия: солидно покуривал в их компании, иногда во время уроков демонстративно тусовался на школьном крыльце.

Эти годы не прошли даром и для Гришкиной мамы. Она вышла замуж за рубщика мяса и получила квартиру, что очень переменило ее взгляды на жизнь. Хотя она и теперь походила на колбасу, но уже явно другого качества. Мясной союз не обделил и Гришку, увенчавшись на его голове шикарной лисьей шапкой. И все же его маленькая голова никак не вязалась с нахлынувшим благополучием и грустно выглядывала из благородного меха, как личико младенца из обильной кружевной пены. Но это никак не помешало Гришке стать предводителем надежно укомплектованной галерки. Левые и правые фланги класса занимали зубрилы, хорошисты-мазохисты и прочие середнячки-бодрячки разных уровней. А на передней позиции, сгорбившись от непосильной тяжести познания, находился разъединый отличник Павлик Черепанов по прозвищу Череп. У него было много обязанностей: на контрольных он должен был дать списать всем страждущим, используя преимущества первой парты, подсказать так, чтобы учитель не заметил, участвовать во всех олимпиадах, поддерживая интеллектуальную репутацию класса и т.д. и т.п. Следует отметить, что со всеми своими обязанностями Черепанов справлялся и, хотя жизнь его была далеко не сахар, передних позиций не сдавал. Атаковали его со всех сторон, ежедневно проверяя на прочность, может быть, поэтому развилась в нем одна странность: иногда только начнут ему вопрос задавать, только слово скажут, а он тут же этот вопрос сам закончит и ответ выдаст.

Очень эта особенность Гришку интересовала. Подойдет он к Павлику, постучит его по голове и спросит:

- Тук, тук. Кто в Черепе живет?

Вот на этот вопрос Павлик никогда не отвечал. Довольно ухмыльнувшись, Гришка констатировал:

- Сбой в программе. Мышь черепушку прогрызла.

И долго ржал под заискивающее хихиканье своих приближенных. Но вот однажды, когда Гришка в очередной раз, снисходительно поглядывая на опущенную голову Павлика, произнес "сбой в программе", Ваня, сам не зная как, вдруг крикнул во все горло:

- Сдохла мышка по прозвищу Гришка!

Гришка оторопел, блудливая улыбка все еще не сползала с его губ, но выражение глаз стало таким удивленным и даже беспомощным, что Ване жалко его стало. И очень зря!

-Чо он вякнул?!- придя в себя, заорал Гришка диким басом, оглядываясь на онемевшую челядь.

И, не дожидаясь ответа, ринулся на Ваню, при этом чуть не сбив появившуюся со звонком математичку Анну Андреевну.

-Что тут у вас?- строго спросила учительница, еле удержавшись за парту.

Но Гришка только пыхтел, раздувая ноздри.

-Марш на место!- и Анна Андреевна взмахнула рукой, будто матадор, вонзающий шпагу в тело быка.

Остановленный, но не поверженный, Гришка потащился на родную галерку, которая долго гудела потревоженным улеем и, наконец, ужалила Ваню скомканной запиской, ловко выпущенной с помощью резинки. В ней много чего было написано и даже нарисовано. Следует напомнить, что плоды просвещения не всегда бывают сладкими. А это был как раз тот случай, когда они оказались вконец испорченными и дурно попахивали, хотя смысл записки уловил бы любой: будут бить. Конечно, можно пожаловаться классному руководителю или позвонить родителям, но это бы только вконец разъярило Гришку. Ведь рано или поздно то, что должно случиться, все равно произойдет. Ваня давно это понял и как убежденный фаталист, хорошо наученный опытом школьной жизни, не стал искушать судьбу.

Избили не только Ваню, но и Павлика. Били долго, но как-то не азартно, без вдохновения, будто делая две работы сразу. Одну привычную, а другую - совсем непонятную, предназначенную исключительно для галерочных мозгов. Ване казалось, что их заржавевший от долгого простоя мозговой механизм даже повизгивал от непривычных усилий, хотя, на самом деле, это взвизгивал первоклашка, впервые наглядно постигавший изнанку школьной жизни через щели в заборе, огораживающем пустырь за школой.

После экзекуции галерочники ушли молча, не удостоив провинившихся даже назидательных ругательств. Так закончился бунт против всемогущего Гришки, оставив после себя некую озадаченность, тревожащую умы, как если бы на торжественном выходе с императора слетели штаны, а какой-нибудь озорник возьми и хихикни. Ну, что тут думать бедным подданным?

Глава 3. Урок мужества

Самый познавательный урок в школе - урок мужества. Главное - не обмочиться!

Как ты?- первым начал разговор Павлик.

-Терпимо,- вздохнул Ваня, пытаясь разглядеть подбитым глазом, насколько сильно разодран сзади рукав злополучной куртки. А когда разглядел, обреченно шмыгнул носом и спросил:

-А тебя-то за что?

-За компанию,- криво усмехнулся Павлик.

Разговор прервался, так как оба принялись приводить себя в относительный порядок. Затем, поглядев друг на друга, молча двинулись к бревнам за сараем. Здесь, на пустыре, бревна были излюбленным местом самопознания и просто разговоров по душам для всех, получивших "неуд" на жизненных уроках.

-А что лучше: быть сильным или...- попытался Ваня несколько философски осмыслить происшедшее.

-Или богатым?- закончил фразу Павел.

И тут сразу выяснилось, что тайные мысли, давно тревожащие Ваню, не обошли стороной и товарища по несчастью.

-Думаю, богатым быть лучше,- задумчиво обозревая пустырь, ответил Павлик.

-Ага,- согласился Ваня,- делай, что хочешь, а чего не хочешь, не делай.

-А если самым богатым будет Гришка?- задал контрвопрос Павел.

Ваня, несколько смешавшись от неожиданного скачка черепановской мысли, промямлил:

-Так я ведь не про нашу жизнь говорю, а вообще.

-А вообще только в сказках бывает,- недовольно буркнул Павлик.

Но Ване разговор понравился и обрывать его не хотелось.

-А ты сказки любишь?

Павлик помолчал, а затем, глядя Ване прямо в глаза, выдал, четко проговаривая каждое слово:

Сказка - это желание справедливости.

-Как, как?- не понял Ваня и, прикрыв ладошкой подбитый глаз, уставился здоровым на Павла.

Но тот, вдруг потеряв интерес к разговору, снова начал скучающе обозревать пустырь.

-Ну, чего ты?- толкнул его локтем Ваня.

-Чего толкаешься-то?-отодвинулся Павлик.- И так все болит. И передразнил:

-Как-как, куд-кудах! А вот так: сидят двое избитых дураков и кудахчут.

-Ага,-кивнул Ваня,- только дураки не на бревнах, а на печке сидят. Вообще-то дуракам везет, я думал, Гришка от меня мокрого места не оставит, а ничего, терпимо.

Павлик покрутил пальцем у виска и сплюнул:

-Это ты родителям скажи, когда они твою физиономию увидят. И нафига ты с этой мышью влез?

-А что, здорово глаз заплыл?

А ты, Иван-дурак, как думаешь?

Ваня тяжело вздохнул и отвернулся.

-Я чего сказать-то хотел,- примиряюще пододвинулся Павел,- если все по справедливости, то это навроде сказки, где добро всегда зло побеждает. Хочется, конечно, чтобы и в жизни так же было. Вот мне и кажется, что сказки придумывали потому, что справедливости хотели. И, подумав, добавил:

-Да и вообще, любое хорошее художественное произведение -это немножко сказка.

-Точно,- кивнул Ваня,- в хорошей книге все по справедливости. Сделал другому зло - изволь получить ответную плюху.

-Вот-вот, избили дурака за дурость, не смог он сдачи дать, кишка тонка, так хоть сказочку пусть сочинит, где всех врагов одним махом побил.

Но Ваня, не обращая внимания на насмешку, задумчиво проговорил:

-А я вот думаю, вдруг она все-таки существует?

-Сказка что ли? Да сколько хочешь в любой библиотеке.

-Да нет, я серьезно. Может, где-нибудь в другом измерении все по справедливости и жизнь там сказочная.

-Да, ладно, размечтался,- усмехнулся Павлик,- сказка- это человеческое изобретение и сама по себе существовать не может. А в других измерениях, может, вообще не люди живут.

-Жаль,-вздохнул Ваня,- что все хорошее - всего лишь выдумки, вроде Деда Мороза с мешком подарков.

-Чего это тебя опять на подарки потянуло?- хмыкнул Павлик.- И так одарили по самую завязку.

Разговор прекратился, будто натолкнувшись на невидимую преграду. Ване показалось, что эта преграда, как бревно, легла поперек дороги, по которой они с Павликом так увлекательно путешествовали. Сразу больно заекал глаз и заворошились, будто тоже побитые, испуганные мысли. Но думать об окончательно испорченной куртке не хотелось. А, может, все же другая жизнь существует? Ведь видел же Ваня однажды во время заката сказочные розовые облака, как берега, обрамляющие небесное море. На глазах эта розовая страна, расцвечиваясь фантастическими оттенками, быстро меркла. Но не случайно же она показалась Ване?! Небольшие кусочки берега, оторвавшись от основной массы, будто розовые бабочки, поблескивая крылышками, разлетались и дробились. Может, иная жизнь совсем рядом, только голову подними- и закружатся розовые бабочки сказочной страны, заслонят невесомыми крылышками этот бетонный, неухоженный и драчливый мир, где Гришки бьются за свое колбасное счастье. Но мысли эти были такими, которые никогда не становятся словами, порхают и только чудятся, как в шорохе страниц шелест шелковых крылышек: ш-ш-ш... Кажется, вот сейчас, вот еще немного, отвердеют и все разъяснится. Но нет, улетают. А благодать все же остается.

Глава 4. Гришкин нимб

Если тебе на голову что-то свалится,- возрадуйся! Возможно, это сам Ньютон поделился своим озарением.

Наталья Николаевна на прошлом занятии, назвав тему "Родная природа в стихотворениях русских поэтов 19 века", любовно окинула взглядом класс и, значительно помолчав, сказала: "Благодатный материал". Это означало только одно: к следующему уроку придется учить стихи наизусть, спросят всех! Наталья Николаевна считала, что вызубренный стих непременно должен обогатить лексикон учащегося, видимо, втайне надеясь, что он все же составит конкуренцию тем увесистым выражениям, которые и без зубрежки навечно запоминались и частенько вырывались от избытка чувств из черного ящика души, иногда увековечиваясь на заборах. Возможно даже, если бы на самом захудалом заборишке она все же прочла четверостишие известного поэта, это был бы самый счастливый день ее жизни. Но не следует забывать, что любая мечта, даже самая розовая, все-таки имеет в себе и нечто прозаическое. У Натальи Николаевны проза лежала под рукой - журнал с минимальным набором оценок. Ни для кого не секрет, что выудить захудалую тройку, а, тем более, шаткую четверку с галерки, все равно, что совершить подвиг. Для самих галерочников стихи были той палочкой-выручалочкой, с помощью которой они, как бы приобщаясь к литературе, получали с нее дивиденды в виде положительных оценок среди частокола колов, что, в конечном счете, позволяло добиться итоговой тройки. Поэтому при слове "стихи" галерка затрепетала и сразу же ринулась высчитывать количество строк. Самыми любимыми оказались Евгений Абрамович Баратынский и Аполлон Николаевич Майков. Они оба смогли уложиться в восемь строк. В разряд нелюбимых были отправлены Яков Петрович Полонский, Афанасий Афанасьевич Фет, Иван Саввич Никитин и Алексей Константинович Толстой. "Во, борода, расстарался,- констатировал неприличный факт один из галерочников,- шестнадцать строчек накатал!". "А этот, волосатый, аж целых тридцать две!"- возмущенно подхватил другой. И тут вдруг выяснилось, что все нелюбимые поэты оказались исключительно бородатыми, а любимые - бритыми. Бритые светились ясной улыбкой, а бородатые строго взирали из-под кустистых бровей на меркантильных потомков, как бы говоря: " А вот ужо погодите-ка!". И ведь подкузьмили-таки, видимо, войдя в тайный сговор с бритыми.

А ведь как все хорошо начиналось! Первым по списку вызвали Арбузова Димку, недавно влившегося в ряды галерочников и пока еще не утратившего навыки зубрилы-троечника. Вполне соответствуя фамилии, он не столько вышел, сколько выкатился к доске в радостном предвкушении и, набрав побольше воздуха, разом и выпалил: "Вот полосой зеленоватой уж обозначился восток туда тепло и ароматы помчал по степи ветерок бледнеют тверди голубые на горизонте все черней фигуры словно вырезные в степи пасущихся коней".

Наталья Николаевна только рукой подбородок подперла, готовясь слушать, а уж он, шумно вздохнув, отчеканил:

-Все!

-Ну, хорошо,- блеснула очками учительница,- а как стихотворение-то называется?

- Рассвет,- все так же бойко ответил любитель родной природы.

Наталья Николаевна кивнула:

- А как поэт описывает рассвет?

Арбузов озадаченно на нее посмотрел и ринулся читать сначала.

-Нет, нет,- остановила она его,- ты своими словами скажи, что поэт описывает.

Почуяв недоброе, Димка неуверенно занукал:

-Ну, там восток зеленый, куда ветер ароматы помчал...

- А еще?

-Ну, твердыни, то есть тверди голубые...

С галерки послышалось фырканье. Арбузов сразу же поправился:

-Ну, синие, горизонт черный, коней...

-Черный горизонт?- удивилась Наталья Николаевна.

Димка быстро зашептал губами, прочитав про себя стих, и, уверившись в своей правоте, решил стоять на своем:

-Ну, да. "На горизонте все черней". Так в стихе написано.

Но учительница почему-то не отступала:

-Так какой же это рассвет получается, если на горизонте все черней?

Почесав затылок и активизировав всю мощь своего воображения, претендент на положительную оценку нарисовал такую картину:

-Ну, ведь только восток зеленый, а по краям еще ночь, черно.

-Так ведь не просто черно, а все черней! Почему? - не унималась учительница.

Попрощавшись с радужными надеждами, растворившимися в предрассветной темноте, Арбузов только вздохнул, послав про себя коварных бритых поэтов, куда и ветерок не захотел бы мчаться, и впал в транс. Бородачи были отомщены, а встревоженная галерка, как по команде, заскребла затылки, потому что была у Натальи Николаевны одна нехорошая особенность: вопрос, оставшийся без ответа, адресовался следующему отвечающему. А так как чтение стихов наизусть было, в основном, прерогативой клана галерочников, то именно им и предназначалось это наследство. И потянулись они унылой чередой, по-бурлацки свесив головы, пока очередь не добралась до Гришки.

Бросив на Наталью Николаевну тусклый взгляд, он от наследства отказался просто и без изысков, сказав сакраментальную фразу:

-Не выучил я.

-Знаю,- кивнула учительница.

Гришкин взгляд несколько просветлел, отразив заинтересованность. Если учительница сразу не поставила двойку, значит, все не так уж и плохо, и нужно ждать варианты дальнейшего развития этого факта. Особенно Гришка любил, если все кончалось пламенной речью учителя. Но такое развитие событий было свойственно, в основном, молодым учителям. Нередко, увлекшись, они и двойку забывали поставить. Хотя, по правде сказать, двоек Гришка не очень-то боялся, а вот пламенные речи любил слушать. Это были не какие-то банальные монологи в виде разборок на общежитской кухне, а вполне интеллигентный порыв, просветительский задор, призыв к лучшей жизни. Бывало даже, что после особо пламенных речей, проникшись уважением к собственной персоне, Гришка торжественно изрекал: "К следующему уроку выучу!".

Каким же удовлетворением, благодушием начинали светиться учительские глаза! Именно это примиряло Гришку со школой, питало его самолюбие и доказывало, что он является важным звеном в сложной цепи обучения, и, может быть, даже перпетуум - мобиле педагогической мысли, веками бьющейся над задачей развития путем движения в том направлении, куда для некоторых индивидуумов природой идти запрещено.

Но ждать пламенных речей от Натальи Николаевны не приходилось, она лишь блеснула очками и пояснила:

-Я тебя не наизусть стихи читать спрашиваю. Ты просто по книге прочти, но только паузы делай, где знаки препинания.

-Это можно,- неохотно согласился Гришка.

Эта трудная работа увенчалась неожиданным результатом. Сделав предпоследнюю паузу и прочтя последнее предложение "На горизонте все черней фигуры, словно вырезные, в степи пасущихся коней", Гришка поднял голову и вдруг задумчиво изрек:

-Ну, ты, Арбуз, и лох.

С интересом взглянув на Гришку, Наталья Николаевна попросила перевести сказанное на более понятный язык.

-Так ведь ясно же,- возопил Гришка,- светать начинает, вот кони на горизонте и заметнее стали! Чернее-то кони, а не горизонт!

Эта догадка была сродни озарению Ньютона, на которого так удачно свалилось яблоко.

Если бы Гришкино озарение стало светом, то нимб вокруг его головы вспыхнул бы непременно. Так что задача движения мысли туда, где стоит знак с кирпичом, Натальей Николаевной была решена, и это доказывает, что не только яблоко, но даже кирпич в умелых руках может озарить! Этот прорыв был вознагражден положительной оценкой, и все 32 нечищеных Гришкина зуба засветились в улыбке. Так и сидел он с этой улыбкой все оставшиеся уроки, приводя в замешательство учителей и в восторг галерочников, наперебой рассказывающих о феномене, когда учителя хотели выяснить причину столь ослепительного Гришкиного состояния.

Глава 5. Горькая сладость победы

Хотя сладость победы часто бывает горькой, но тем не менее вкус ее бесподобен!

Урок краеведения Наталья Николаевна решила провести в детской библиотеке. Это обрадовало всех, а особенно галерочников, так как угроза получить двойку сводилась к минимуму, а способы поразвлечься взлетали к максимуму. Поэтому все дружно и с энтузиазмом двинулись познавать творчество поэтов-земляков, перегоняя друг дружку, чтобы занять самые престижные места на задних рядах читального зала. Как и всегда, все самое лучшее досталось галерочникам, а тем, кто попытался этому противиться, досталось по шее. Но Наталья Николаевна, окинув полководческим взглядом дислокацию, исходила из собственной стратегии, предполагающей самое эффективное использование ресурсов для достижения основной цели. Кое-кто из галерочников переместился на левые и правые фланги от учительницы. Хотя тактическая ошибка все же была допущена: Гришка ни в какую не соглашался покинуть позицию и стоял насмерть, видимо, недавний литературный успех вознес его в собственных глазах на такую высоту, с которой даже Наталья Николаевна была почти незаметна.

Когда страсти поутихли и все успокоились, из-за шкафа боком вышла незнакомая молоденькая библиотекарша и выкатила доску на колесиках, облепленную фотографиями местных поэтов: бритых, и не совсем бритых, и вовсе заросших, и даже с женскими лицами. Оглядев зал испуганными глазами, библиотекарша тихо сказала:

-Здравствуйте,- и, засмущавшись, добавила,- меня зовут Пульхерия Афиногеновна.

Воцарилась напряженная тишина, а затем с задних рядов послышался шепот:

-Чего? Какая Херия?

-Нуль, дураки. Нульхерия,- авторитетно пояснил Гришка.

-Афи-но-геть!- пропищал кто-то измененным голосом.

Наталья Николаевна поднялась со стула и, обернувшись, строго сказала:

-Упражняться в остроумии будем на следующем уроке. Особо отличившиеся сегодня получат задание выучить то стихотворение поэта-земляка, которое выберу я сама. Рекомендую внимательно выслушать Пульхерию Афиногеновну.

Библиотекарша приободрилась и начала свой рассказ с темы: "Родная природа в стихах местных поэтов". Вскоре стало ясно, что, несмотря на разнообразие лиц на доске, стихи до зевоты однообразны, как гаммы. Ошарашенные галерочники вконец приуныли от нескончаемых поэтических экзерсисов. Из всей флоры объектом для воспевания была выбрана, в основном, березка, и, соревнуясь друг с другом в велеречивости, поэты ударились в цветистость сравнений и замысловатость метафор, видимо, надеясь сразить слушателей, если уж не талантом, то хотя бы длиною поэтических текстов.

При всеобщем миноре один лишь Гришка очень заинтересовался темой. Выслушав краткую биографическую справку об очередном поэте-земляке, он сразу же заказывал:

-А теперь хотелось бы услышать стихи о березке.

Если же вдруг кто-то из поэтов отклонялся от березового стихословия, Гришка немедленно направлял его на путь истинный:

-Давно мы про березку не слышали, прочтите, пожалуйста.

И даже, войдя в экстаз, время от времени с придыханием просил:

-Так хочется, наконец, стихи про березку послушать!

И довел-таки своих насупленных галерочников до белого каления! Не выдержав, вначале шепотом, а потом все громче, они ринулись на все лады комментировать этот нескончаемый березняк. И тут уже даже периодические вставания Натальи Николаевны не помогли остановить нарастающее недовольство. Дочитав среди гула последнюю строку:

И ты, как лебедь белая,

Как девушка несмелая,

Березонька стоишь,

Пульхерия Афиногеновна обреченно опустила руки и застыла, будто и впрямь увидела березку в виде лебедя. Наталья Николаевна взглянула на часы: до конца лекции оставалось достаточно времени. Задубевшая библиотекарша не подавала признаков жизни, поэтому нужно было брать инициативу в свои руки. Но тут, чудесным образом очнувшись и, видимо, осознав тщетность своих усилий по приобщению подрастающего поколения к поэтическому слову, Пульхерия Афиногеновна решила круто изменить тематику занятия. Доска с местными любителями березок была немедленно отправлена за шкаф, из которого был вытащен старенький диапроектор. Срывающимся голосом она пояснила, что хотела бы показать слайды коллекции вещей, сделанных из лазурита- камня фиолетового, зеленовато-синего и голубого цветов.

-А зачем нам эти голубые? Мы про березки хотим!- возмутился Гришка.

Но библиотекарша настаивала:

-Мы уже ознакомились со многими поэтами-земляками, даже с теми, кто жил в эпоху царствования Екатерины II, поэтому хотелось бы в рамках межпредметных связей сделать небольшой экскурс в историю,- и умоляюще посмотрела на Наталью Николаевну.

Та утвердительно кивнула.

-Ну, вот,- облегченно вздохнула Пульхерия Афиногеновна,- тот, кто увлекается историей, наверное, знает, что изделия из лазурита считались драгоценными и были очень любимы не только египетскими фараонами, но и китайскими мандаринами, которые на своих головных уборах носили шарики из лазурита.

Гришка тут же подскочил, как на пружинах:

-Это у кого шарики повылазили?!- и негодующе обвел глазами напрягшуюся галерку.- Про березку стихи читать не хотите, а басни про мандарины в шапках рассказываете? Где ж Вы такие мандарины видели?

-Ты бы, Гриша, поостыл,- снова встала Наталья Николаевна,- то, что ты не только историей не увлекаешься, мы все знаем. А китайские мандарины - это название чиновников в феодальном Китае.

Отсверкав гневным огнем и дав затрещину хихикнувшему рядом сидящему бедолаге, Гришка уселся на место.

Библиотекарша воспрянула духом:

-И китайские мандарины украшали свои головные уборы лазуритом, - повторила она, посмотрев на фыркнувшего Гришку,- и в средневековой Европе, и в России его любили. Единственным центром добычи тёмно-синего лазурита в то время был Бадахшан - это северо-восток Афганистана. Но во время царствования Екатерины II Афганистан продавал его ограниченно. Вот и приходилось, чаще всего, ляпис-лазурь закупать в Китае, а потом везти через Монголию, Сибирь и Среднюю Россию.

Загадочно улыбнувшись, Пульхерия Афиногеновна обвела зал взглядом и, остановившись на Гришке, спросила:

-А знаете ли вы, где проходил этот караванный путь у нас в России?

Гришка снова фыркнул и уставился на висевший сбоку портрет Сергея Есенина на фоне березки. Не дождавшись ответа, она продолжила:

-Путь этот проходил через нашу область по лесам Чадвинского района близ села Клады.

После этих слов Ваня встал и застыл истуканом, как недавно Пульхерия Афиногеновна. Но Наталье Николаевне было не до него, снова активизировалась галерка. Дело в том, что в Кладах жил Ванин дед и такого поворота событий Ваня никак не ожидал. Пока он переживал эту новость, заинтересованное шушуканье на галерке нарастало. Это свидетельствовало, что библиотекарша не ошиблась, и крутой вираж в тематике занятия оправдал надежды. Даже Гришка отвернулся от Есенина и, примиряюще поглядев на Пульхерию Афиногеновну, вдруг спросил:

-А партизаны, выходит, ничего не знали, и обозы до царицы в целости и сохранности доходили?

Вопрос библиотекаршу не обескуражил, т.к. на этот раз Гришкина заинтересованность дорогого стоила.

-Ты, Гриша, очень правильный вопрос задал,- быстро отреагировала она, пресекая попытку Натальи Николаевны вмешаться,- правда, партизан тогда не было, а вот разбойники были. В наших краях отличился атаман Касьян, возглавивший беглых пугачевцев. Они скрывались в лесах Чадвинского уезда после того, как в 1775 году самого Пугачева и многих его ближайших сторонников казнили в Москве на Болотной площади. Власти с пойманными мятежниками расправлялись очень жестоко. По Волге и другим рекам для устрашения населения плыли плоты с виселицами, на которых раскачивались трупы участников восстания.

-Же-е-сть! - восхищенно протянул Гришка и, вывалив язык и выпучив глаза, принялся показывать всем желающим, как, на его взгляд, выглядели повешенные пугачевцы. Но успеха не добился, потому что рассказ оказался более занимательным.

-Обозы хорошо охранялись,- не обращая внимания на Гришкины рожи, продолжала рассказывать библиотекарша,- но за долгие месяцы пути кое-кто заболевал или был убит, т.е. охрана редела. К концу путешествия лазурит так дорожал, что его можно было обменять на такое же количество серебра или на самый дорогой мех. Это и привлекло Касьяна. Он со своей бандой напал на обоз, в стычке стражники были перебиты, но и многие разбойники тоже. Касьяна среди убитых не нашли, а лазурит бесследно исчез.

Притихшая было галерка снова заволновалась, наперебой обсуждая услышанное. Стало абсолютно ясно, что рейтинг драгоценного обоза и разбойника-земляка несравнимо выше березовой поэзии местных поэтов.

-Ясно, что Касьян спер!- гудел Гришка.- Узнать бы, куда спрятал!

Пожалуй, именно эта мысль больше всего затронула умы и сердца всех Гришкиных одноклассников. Дело до просмотра слайдов с изображением лазуритовых ваз, кубков и даже колонн иконостаса Исаакиевского собора так и не дошло. Библиотекарша еле успевала отвечать на вопросы. В конце-концов этот ажиотаж закончился непредсказуемым событием: Гришка потребовал записать его в библиотеку и на глазах у всех получил единственную брошюру с описанием истории лазуритового обоза.

Это был настоящий триумф краеведческого дела и победа молодой библиотекарши, впервые почувствовавшей всю ее горькую сладость!

Глава 6. Письмо

Если надеешься раскопать клад, то готовься к тому, что тебя могут закопать.

После краеведения все снова пошли в школу, расцвечивая рассказ о пропавшем обозе самыми фантастическими предположениями и клянча у Гришки брошюру хоть на один часок, но тот лишь демонстративно сплевывал и на все увещевания отвечал показом кукиша. Один Ваня не принимал участия в общем разговоре и настолько углубился в свои мысли, что на полпути резко сменил направление и зашагал в сторону дома. Хорошо, что учительница была настороже и вовремя его окликнула, но и на оставшихся уроках история с кладом никак не выходила у него из головы. Еле дождавшись конца занятий, он чуть ли не бегом ринулся домой, твердо решив немедленно написать письмо деду. Вообще-то писать письма Ваня не любил, потому что как только брался за ручку, все мысли разлетались воробьями, почуявшими опасность. Трудная это работа - втиснуть то, что думаешь, в написанные слова, это все равно, что дедову загадку разгадать: семя плоско, поле гладко, кто умеет, тот и сеет, семя не всходит, а плод приносит. Сиди и думай, что это такое. А это, оказывается, письмо, вот так-то. А вы что подумали?

Пораскинув мозгами и погрызя ручку, Ваня решил не показывать деду свою явную заинтересованность в этом деле, может, он и не знает ничего. К тому же дедова деревня прозывалась "Деды", хотя официально и носила название "Клады", вполне возможно, что так ее назвали совсем недавно, а исконные "Клады" находятся совсем в другом месте. Поэтому в письме о Касьяне он упоминул лишь вскользь, сославшись на рассказ библиотекарши, и с нетерпением стал ждать ответа. Очень хотелось надеяться, что это именно те самые "Клады". Ведь и Эдмон Дантес тоже надеялся, а иначе не выдержал бы четырнадцатилетнего заточения в подземелье замка Иф. Вот судьба ему и улыбнулась, послав встречу с аббатом Фариа, устроив побег и наградив несметным богатством. Может, Черепанов все же ошибается: и в нашей жизни есть место сказке!

Ответ не замедлил себя ждать. Как всегда, полписьма занимали поклоны и приветы с наилучшими пожеланиями от всех знакомых дедов поименно, весь список которых Ваня мужественно прочел. И, наконец, дошел до главного: " На интересующий тебя вопрос насчет Касьяна могу ответить вполне исторически. История была такая, что у нас все ее до сих пор помнят, хотя и не спешат рассказывать. А все потому, внучек, что прописана она была у наших прадедов кнутом по спинам да так, что и правнуки ума понабрались, как в той загадке: черные чернизины, как они нанизаны, засмотрелся Фома - понабрался ума. Вот только буковки эти не чернилами, а кровью писаны были, как говорится, была бы спина, найдется и вина. Приключилась эта беда из-за Касьяна, истину говорили про него: на что ни взглянет - все вянет, одним словом, разбойничал он в наших местах, пока царский обоз не разграбил. Говорили, несметное богатство захватил и сгинул с ним неведомо куда. Искал его целый полк царский, всех мужиков в нашей деревне перепороли, всю Касьянову родню искоренили, но так ничего и не нашли. У нас до сих пор поговаривают, что Касьян с нечистой силой спутался, а то как же ему целый обоз спрятать-то? И будто бы запродал он свою душу под уговор: пусть нечистые его богатство схоронят, чтоб никто до него не добрался. Те уговор честь по чести исполнили, все болотом покрыли да так, что и самому Касьяну не стало возможности до клада добраться. Тогда он с расстройства каженным сделался. Сел на краю болота и по-выпьи закричал. Долго сидел, аж мохом оброс вроде болотной кочки. Говорят, до сих пор сидит. Но ты, Ванятка, всему-то не верь, народ сказки любит. Верь только, что Касьян этот и вправду царский обоз умыкнул и мужиков под кнут подвел. Вот с тех-то пор нашу деревню "Кладами" и прозвали, а раньше она "Усады" называлась, а нонче мы ее "Дедами" кличем, потому как женский пол в ней не задерживается, а токмо мужеский за эту землю цепляется и расставаться не хочет, видно, не только спины у нас дубленые. Вишь, как история виляет, еле за жизнью поспевая. Очень мне, Ванятка, отрадно знать, что учишься ты хорошо и даже историями всевозможными интересуешься. Пусть ученья корень горек, да ведь плод сладок".

На этом самое интересное в письме для Вани заканчивалось, а в жизни только начиналось.

Глава 7. Дом деда Федула

Человек деревом в землю врастает, ума добывает.

И как же все удивительно сложилось! Сколько раз Ваня ездил к деду Федулу Ивановичу, а про клады ничего не знал. Ну, деревня Клады, и что? Вон неподалеку село Пузо, а на взгорье, где раньше глину брали, Пузинские Соплячи. Может, их так прозвали за то, что гончарная глина рядом, а мастеров-гончаров отродясь не было. А в Кладах были, да еще какие! Вот соплячи из зависти деревню Кладами и прозвали. Да мало причин что ли? Кто ж о них думает? А тут такое вдруг открылось! Видно, недаром Ваню в деревню тянуло. Он даже рад был, что дед не поддавался на уговоры Ваниных родителей переехать к ним и на все доводы о преимуществах городской жизни всегда отвечал так: " Деды не знали беды, да внуки набрались муки". По правде, если б не родители, Ваня так бы всегда и жил у деда.

Дом у него, хоть и старый, но крепкий, поделенный сенями на две половины. В одной половине- неотапливаемая горница, а вторая - жилая с русской печью, за которой располагалась кухонька. За перегородкой, отделяющей угол от зала, была спальня. Рядом с печью под потолком настелены полати, куда Ваню категорически не допускали, боясь, что он ненароком свалится. Дед тоже на полатях не спал, зимой предпочитая теплые кирпичи родимой печки, а летом ночевал в горнице, поэтому полати облюбовал кот. Двор крыт только наполовину, непокрытая часть заросла гусиной травой, по которой в разные стороны разбегались тропки. В крытой части находились коровник, дровяник, сенник и омшаник, а под домом - курятник. На задах в зарослях терна скрывалась банька.

Раньше, еще при бабушке Агафье, в горнице на крюках подвешивали на зиму копченых гусей и свиные окорока, хранили в больших стеклянных банках варенье и конфеты подушечки, а в сундуках- зимнюю одежду, обильно пересыпанную махоркой от моли. И, хотя бабушку Агафью Ваня не помнил, но, казалось, что запах прошлой жизни еще витал в горнице. У крошечного окна стояла большая кровать с шишечками на спинках, на ней Ваня любил отдыхать в жаркий полдень, потому что здесь всегда были полумрак и прохлада, а когда шел дождь, то так звонко стучал по железной крыше, будто на барабане играл. Вверху, над горницей, на досках сушились вишня, терн, черная рябина и были развешены пучки душицы и зверобоя, поэтому в сенях стоял густой ягодно-травяной аромат. В одном из сундуков среди пожелтевших журналов "Нива" Ваня нашел потрепанную книжку сказок Андерсена, которую и читал каждое лето с преогромным удовольствием, словно пахучий дедов мед пробовал.

Летние вечера благоухали нагретыми за день кустами смородины, а из леса время от времени накатывал смоляной аромат. При одном только слове "деревня" Ваня, сам не зная почему, вдруг начинал ощущать все эти духмяные запахи. Чего уж говорить, жизнь в деревне ни в какое сравнение не шла с городской сумятицей, пропахшей пылью и машинами.

Дедов дом Ваня помнит лет с пяти, когда мама привезла его на поправку здоровья, потому что в садике часто болел. А в деревне воздух, мед, молоко и прочие блага для растущего организма. Дом Ваню поразил своим простором по сравнению с малогабаритным городским жильем. Простор был и во дворе, и на улице, и даже воздуха казалось слишком много. Вообще, всего было навалом: молока- ведром, варенья- огромной кастрюлей, ягод - ешь, не хочу... Кроме деда Федула Ивановича в этом раздолье обитали кот, огненный петух с курами, корова и пчелы в маленьких домиках. Со всем этим нужно было непременно познакомиться, поэтому весь режим Ваней был отвергнут бесповоротно, что очень огорчило деда, потому как он обещал Ваниной маме соблюдать все рекомендации неукоснительно. Особенно плохо обстояли дела с дневным сном. Чего только дед не предпринимал: и песни разные пел, и сказки, какие знал, все рассказал, и даже медового кваса давал отведать, чтоб Ваня заснул, - ничего не помогало. А однажды, выпив с горя целую кружку этого кваса, дед сморился и захрапел, уткнувшись в Ванину подушку. Храпел-храпел да вдруг как махнет рукой - и Ванина чашка, что на тумбочке стояла, вдребезги!

- Ой, старый дурак, чего наделал!- вскочил, вытаращив глаза дед, и принялся собирать осколки.

Из-за занавески вышел кот Василий, строго поглядел на деда и уселся в уголке, неодобрительно сощурив глаза.

-Ты зачем, дед, мою чашку разбил? - обиделся Ваня.

Дед виновато всплеснул руками и стал оправдываться:

-Да не я это вовсе разбил, а воробей-чирикалка.

-Не было тут никакого чирикалки. Я все видел. Ты храпел-храпел, а потом как махнул рукой, чашка и упала. Из чего я теперь пить буду?

-Ну, этому горю прям сейчас и поможем,- обнадежил дед,- вот я тебе из кухни другую чашку принесу.

-Не надо мне другую, - распалился Ваня,- ты мне эту принеси.

-Так ведь разбилась же она.

-А я эту хочу. Не принесешь, спать не буду и дружить с тобой не буду!

-А с кем же ты дружить-то будешь?- удивился дед.

Из угла кот Василий вопросительно уставился на Ваню желтыми глазами.

-А вот хотя бы с Василием. Как его фамилия?

-Ну, фамилия у него, положим, наша,-растерянно пробормотал дед, - да ведь он по-русски не разумеет, по-кошачьи изъясняется.

-И пусть,- не унимался Ваня,- зато у него усы есть, а у тебя нет. Я его по отчеству называть буду. Как его отчество?

Тут дед совсем приуныл и, теребя куцую бороденку, покосился на Василия, глядевшего на него во все глаза. Дед вздохнул и уселся на краешек кровати.

-Понимаешь, Ванятка, с отчеством у него, как бы это сказать, одни неприятности.

-Какие такие неприятности?- заинтересовался Ваня.

-Да самые что ни на есть неприятные,- опять вздохнул дед.- Видишь ли, покойная его мамаша Брыська, мир ее хвостатому праху, хороводилась, дружила значит, со всеми деревенскими котами, и каждый раз после этого неприятности случались. Сложишь, бывало, все эти неприятности в корзинку и пойдешь по деревне раздавать, а тебе от их папашиных хозяев вслед одни насмешки да всякие нехорошие намеки, мол, уйми ты свою Брыську, кошачий повитух, а то нашу деревню не Кладами, а Котами скоро прозовут. Будто я и есть самый виноватый, хоть, на самом деле, я самый пострадавший был, потому что в моем дворе эти кошачьи отцы токовище устраивали. Хоть сутки напролет их гоняй, все равно откуда-нибудь хвост, как перископ, высунется. А по веснам еще и концерты мне устраивали с мордобоями. Ну, видно, от всех этих приключений и сгинула моя Брыська, кончился ее бабий век. Сглазили его мамашу,- кивнул дед в сторону Василия, сиротливо взиравшего из уголка.- Ладно, пусть у него мое отчество будет. Иванович он.

-А если я с Василием Ивановичем хороводиться буду, у меня тоже неприятности начнутся? - задумчиво проговорил Ваня.

-Ну, это вряд ли,- заверил дед,- Василий Иванович хоть вчера и стащил колбасу, что твоя мама из города привезла, но все же он кот серьезный, с ним чаще приятности случаются. Вот сегодня мыша поймал, знал бы, что ты его в друзья зовешь, поделился бы с тобой добычей.

-Значит, у Василия фамилия твоя и отчество тоже,- задумчиво проговорил Ваня,- выходит, он тебе родственник. А какой, дальний или близкий?

Василий из уголка вышел и об дедову ногу потерся.

-Ну, вот, - показал на кота дед, -сам и признался,коль одно молоко пьем да одну кашу едим, то куда уж ближе.

-Ага,-кивнул Ваня,- почему же тогда ты Василия Ивановича за стол не приглашаешь, а в уголке из миски кормишь?

-Ну, уж нет!- не выдержал дед.- Чтоб я его еще и за стол сажал! Да он, милок, и без приглашения любит по столу ходить, а уж, если приглашать, то и спать на столе будет. Зачем колбасу стащил?

Кот ничего не ответил, но на всякий случай опять в уголок ушел.

-Вот и разговаривай с ним,-махнул рукой дед,- я ж говорю, по-русски не понимает, особенно, когда насчет колбасы спрашивают. Хошь дружи, хошь не дружи с ним. Только сразу тебя, Ванятка, предупреждаю: у него из посуды только одна миска имеется, так что по очереди есть-пить из нее будете.

-Это та, что в кухне на полу стоит?

-Она самая.

-А другой нигде нет?

-Да какая же другая у нашего сиротинушки? - удивился дед.

Ваня замолчал и крепко задумался. Потом, все взвесив, сказал:

-Ладно, неси, дед, другую чашку из кухни, я с тобой хороводиться буду.

Обрадованный дед тут же принес чашку с молоком:

-Вот так-то лучше, теперь за нашу крепкую дружбу все и выпей. Потом я тебе правду открою, почему чашка на самом деле разбилась.

Ваня с молоком быстро расправился, очень захотелось послушать дедову правду.

Но дед не торопился, сначала отнес пустую чашку на кухню от греха подальше, пошумел там посудой, Василия Ивановича позвал и ему молока по-родственному плеснул. Только после этого вернулся и снова к Ване на кровать уселся.

-Вот ты, Ванятка, думаешь, что я изворачиваться буду и вину на других перекладывать,- и поглядел на Ваню голубыми, как небушко в окне, глазами.- Думаешь, мне твою чашку не жалко? Эх, да я ведь тоже горюю, коли руками, не зная зачем, воюю! Только ведь, пока ты не спал, я в гостях у Дремы был.

-У Дремы? - удивился Ваня.- Это кто такой?

-Неужто не знаешь? Ты ж у него каждую ночь гостишь.

-А-а,- догадался Ваня,- это, когда спишь, значит, у Дремы гостишь.

-Ну, да,- кивнул дед,- только я с ним давно дружу, вон мне сколько годков, а ты недавно. Мы с ним друзья закадычные, а к тебе он только присматривается.

-Это что же,- нахмурился Ваня,- с тобой он дружит, а ко мне только присматривается?

-Так ведь дружба-то с обоих концов строится,- подмигнул дед,- коли ты к нему не идешь, то и он к тебе не захаживает. А я только подушки коснусь - и бегом к Дреме сны глядеть. Вот и в этот раз он мне крылышки нацепил и в небо закинул. Я и махал ими, как воробей-чирикалка, чашку и смахнул.

Дед замолчал, а Ваня снова задумался, свернулся калачиком, глаза закрыл и засопел. Тоже к Дреме в гости пошел за крылышками.

Вот с этого времени и начал Ваня понимать, что жизнь у деда гораздо интереснее, чем в городе. Только и ждал, когда в деревню поедет, потому как там не только у котов, но и у каждой вещи была своя занимательная история, и все городские неприятности сразу забывались, будто дед их в корзинке куда подальше уносил.

Глава 8. Иванушка-дурачок и Одиссей

Если кто-то считает тебя пожизненным дураком, не переживай. Вполне возможно, что он сам всего лишь бабочка-однодневка.

С каким нетерпением Ваня стал ждать летние каникулы. Наверное, Эдмон Дантес так же мечтал об острове Монте-Кристо. Какие только мысли не будоражили Ванину голову, приходя в самый неподходящий момент! Даже Гришка, приглядевшись на перемене к рассеянно улыбающемуся Ване, уставившемуся в стену, покрутил пальцем у виска и констатировал:

- У Кутузова на всю башку сотрясение. Фарш мозга!

И, подойдя поближе, спросил:

- Ты чего лыбишься, фаршированная башка?

- Да так... - пожал плечами Ваня и улыбнулся ещё шире.

Гришка сосредоточенно заморгал, обдумывая, что предпринять. Может, на всякий случай всё же по шее дать? Но бесхитростная Ванина улыбка его сильно озадачила, а тут и звонок подоспел. Так и пришлось Гришке отступить не солоно хлебавши.

Павел Черепанов тоже заинтересованно отнёсся к этому Ваниному состоянию и после уроков пригласил его к себе в гости. Вообще-то никто из одноклассников Ваню к себе в гости не звал, и он с радостью принял приглашение.

Жил Павел вдвоём с мамой в однокомнатной квартире. Всё в ней было просто и чистенько. Стол, диван, стенка - стандартный набор. Больше всего Ване понравилась кухня, совсем не такая, как в его хрущёвке. В ней даже помещался диван, на котором, как пояснил Павел, спала его мама. А ещё в комнате был небольшой письменный стол, за которым Павел делал уроки. На стене у стола висели интересные рисунки. На одном из них был изображён заросший чёрной щетиной полуодетый человек с одним глазом, очень похожий на азербайджанца с базара, но без кепки. Увидев Ванину заинтересованность, Павел объяснил, что эти рисунки он сам нарисовал, а полуголый азербайджанец - это циклоп Полифем из "Одиссеи". Ване пришлось признаться, что об "Одиссее" он мало что знает, и Павел с воодушевлением принялся рассказывать.

Оказалось, что история эта очень древняя, зародившаяся аж в 12 веке до н.э., а записали её лишь четыре столетия спустя, но не соврали. Как выяснилось, Троя действительно существовала, и нашёл её обыкновенный купец Генрих Шлиман. Мало того, он ещё и клад Приама раскопал. И, хотя Павел потом сказал, что настоящие археологи определили, что клад этот на тысячу лет старше описанных Гомером событий, всё же Ваня был потрясён. Выходит, что простой любитель может найти даже очень древний клад! И пусть Шлиман раскопал не Трою, а город, бывший на месте Трои за тысячу лет до Троянской войны, но ведь нашёл же он это место. Рисунки Павла заиграли волшебными красками, и Ваня с нарастающим любопытством принялся их рассматривать.

Его внимание привлекло изображение людей с чашами и кувшинами в руках, сидящих в разных позах у костра, где на вертеле жарилась туша какого-то животного. На заднем плане дымились развалины города, а внизу рисунка было написано следующее: " Полные хмеля, они пировали на бреге песчаном, мелкого много скота и быков криворогих зарезав".

- Это что, пир греков после захвата Трои? - спросил Ваня.

-Нет, это развалины Исмара. Понимаешь, когда Одиссей после войны отплыл в Итаку, то по пути ахейцы напали на город Исмар, ну, и разрушили его, награбив много добра, а потом принялись пировать.

-Им что ли троянских сокровищ не хватило?- удивился Ваня.

Павел усмехнулся:

-Сокровищ много не бывает.

-А жители куда делись?

-Мужчин перебили, а женщин в плен взяли, - как-то буднично пояснил Павел.

Ваня прерывисто вздохнул и почему-то снова поглядел на Полифема. Ему показалось, что циклоп погрустнел, словно предчувствуя, что с глазом всё же придётся расстаться. К тому же он ещё и косил куда-то налево, где был рисунок, изображавший женщину. Павел пояснил, что это танцующая волшебница Цирцея. Она так подняла руки, что будто сдавалась или прикрывалась от огненного глаза циклопа. Видимо, Полифем не только своих коз любил. Из рассказа Павла Ваня понял одно: товарищи Одиссея допились в гостях у Цирцее до свинского состояния, а потом ещё и зимовать у неё остались. "Ну, да,- подумал Ваня,- этой нимфе только сдаться и оставалось. Попробуй отказаться - будет, как с исмарцами".

Тут выяснилось, что после этого Одиссей ещё и у нимфы Калипсо на острове Огигия целых семь лет гостил, а потом к царевне Навсикае попал, где вдруг принялся смущаться, когда царевна с подругами решила его помыть. Прочтя надпись под рисунком " но перед вами купаться не стану я в светлом потоке; стыдно себя обнажить мне при вас, густовласые девы", Ваня улыбнулся. Но вскоре Одиссей быстро освоился и на пиру у Алкиноя так напился, что даже не помнил, как оказался в родной Итаке, где целых восемнадцать лет его ждала верная Пенелопа, у которой от женихов отбоя не было. Одиссей, узнав, что женихи столько времени бесплатно столовались в его доме, не на шутку рассвирепел, к своему добру он относился щепетильно. Посему женихи-объедалы были перебиты. На этом рассказ Павла закончился.

Помолчав, Ваня спросил:

-И после всего этого Одиссей жил долго и счастливо?

Павел замялся и принялся что-то искать в ящике стола. А потом нехотя выдал:

-Ага, счастья выше крыши... Сынок его укокошил.

-Да ладно!- не поверил Ваня.- Ты ж говорил, что Одиссей с Телемахом ладил.

-С Телемахом-то ладил, а вот Телегон - сынок от Цирцеи - приплыл на Итаку, отца не узнал и убил. Мало того, он ещё и на Пенелопе женился, а мать свою замуж за Телемаха выдал.

-Вот тебе и хэппи энд...- только и смог сказать Ваня.

А затем задумчиво произнёс:

-А ведь могло быть и хуже.

-Куда уж хуже-то?- в свою очередь удивился Павел.

-А ты вот представь, что на Итаку заявились бы все дети от нимфы Калипсо, он ведь у неё целых семь лет гостил.

Поглядев друг на друга, оба надолго замолчали.

-Тебе, я вижу, Одиссей не понравился,- прервал затянувшееся молчание Павел.

И вдруг с выражением продекламировал:

-"Истинно, множество славных дел Одиссей совершает,к благу всегда и совет начиная, и брань учреждая". А мне он нравится! Его недаром многоумным называли. Без него вряд бы Трою взяли.

-Да я разве против? Многоумный, так многоумный... Но вот зачем они Трою разрушили?

-А что тут непонятного? Победитель всегда делает, что хочет.А если бы троянцы победили, то разграбили бы греческие корабли и сожгли их. Вот взять хоть троянского Париса. Он ведь не только жену Менелая украл, а ещё и его сокровища прихватил. А греки, между прочим, десять лет грабили окрестности Трои. Ахиллес, например, со своими фессалийскими солдатами разграбил множество прибрежных и внутренних городов.

-Ага-а, - тоскливо протянул Ваня,- значит, у них, как и у нас.

-Наконец-то понял,- усмехнулся Павел,- это тебе не сказки. Помнишь, мы с тобой говорили, что самым богатым быть лучше, чем самым сильным. Я думаю, что Одиссей вполне бы мог таким стать.

-Но ведь не стал.

-То-то и оно. Вроде всё при нём: ум, смелость, находчивость, сила... Даже Гера помогала, хотя некоторые боги и мешали ему. Сейчас бы мы назвали его неудачи стечением обстоятельств, случайностью, а древние греки верили в божественную природу вмешательств в человеческую жизнь.

-Это что же, человек так важен Богам?

Павел не ответил и задумчиво протянул:

-Мда-а. Тайна какая-то, мистика в этом есть. Взять хоть дурака. Сидит такой придурок на печи, а на него вдруг обязательно счастье свалится и не промахнётся.

-Значит, боги так решили,- улыбнулся Ваня, - они лучше знают, кто счастья достоин.

-Ты о ком? Об Иванушке-дурачке что ли?

-А чем он хуже Одиссея? По крайней мере никого не убил.

-Ну, в нашем мире это не критерий. А вот если дурака возвеличить, он ведь весь мир издурачит.

Ваня несколько замялся, но всё же ответил:

- Я думаю, возвеличиваться он вряд ли захочет. И вообще, может, это не Иванушка-дурачок, а мир наш с катушек съехал, если убивать и грабить в порядке вещей.

Павел как-то странно посмотрел на Ваню и, помолчав, выдал:

-Знаешь, а я уже давно догадался, что дурак - это не Гришка. Так что же в этом Иванушке такое есть, что обстоятельства складываются в его пользу?

-А я откуда знаю?- обиделся Ваня.

А Павел вдруг быстро проговорил:

-Ты зачем тогда сказал "сдохла мышка по прозвищу Гришка"? Я ведь тебя не просил.

Ваня, совсем смешавшись, только плечами пожал.

А Павел прямо-таки впился в него глазами:

- Ты, видно, совсем дурак, коль не понял, что и себя, и меня подставил. Не над тобой ведь он потешался. Придёт время, я сам с ним за всё поквитаюсь, но без твоей дурацкой помощи. Понял?

Впервые Ваня увидел Павла таким. Что-то злое, колючее затаилось в глубине суженных глаз, даже страшно стало. Ваня встал и молча пошёл к выходу. Павел его не останавливал.

Выйдя из подъезда, Ваня огляделся. На душе было муторно. Недалеко от дома работал подъёмный кран, будто залётный марсианин выискивал среди груды кирпичей спрятавшуюся добычу. А рядом экскаватор хищно вгрызался в землю, как змея-яйцеед, во всю ширь разевая пасть. Ваня быстрым шагом двинулся к дому, стараясь не смотреть по сторонам. Но если бы он поднял голову, то непременно бы увидел, как из жерла заводской трубы, возвышающейся над крышами, скручиваясь клубковатым телом, выползал гигантский змей. Покачиваясь над городом, его серо-дымчатое тело таранило небо, пробиваясь в другое измерение, может быть, даже в ту страну, где жили розовые бабочки.

Глава 9. Дедушкина сказка

Если человек сочиняет сказки, значит, это кому-нибудь нужно.

Что-то странное случилось со временем: оно стало походить на черепаху, еле-еле проползая путь от рассвета к закату. А, может, оно заразилось от Вани и перестало укладываться в положенные сроки, растягиваясь, как резинка. Но если на дорогу в школу он тратил раза в три больше времени, чем среднестатистический ученик, то теперь время частенько просто игнорировало какое-либо движение, что заставляло Ваню эвакуироваться в лодочку-мечту с этого попавшего в полный штиль парусника. Лодочка запросто в один миг доставляла его в желанное место - в деревню к деду на любимое Русалочье озеро, недалеко от которого на небольшой поляне дед ставил свои ульи, как только зацветали медоносы. Здесь было близко до липняка, к тому же, в начале мая зацветали клён, лещина, крушина, а на заливных лугах росли медуница, хохлатка, душица, не говоря уже о клевере, мышином горошке и прочих любимых пчёлами растениях. Да и само озеро было очень красиво, особенно, когда расцветали ярко-белые цветы водокраса и такие же белые, но более пышные кувшинки. Одно только мешало в полной мере наслаждаться этой благодатью - пчёлы. Дед их не боялся и ходил среди ульев без сетки, а вот Ваня без сетки ходить опасался. Однажды, увидев, как он, ругаясь, отмахивается от пчёл, дед сказал: "Что, милок, пчёлку испугался, заголосил, заругался. Остановись да от плохих слов утрись, а то водяной батюшка услышит и своих пчёл выпустит, а от них руками не отмашешься, насмерть закусают". Это дед, конечно, сочинил, однако ругать пчёл расхотелось, уж лучше в сетке ходить. Вообще, иногда дед ставил Ваню в тупик своими "правдивыми" рассказами. Вот взять хоть историю с лешим.

Пришёл как-то Ваня на пасеку и услышал, как дед сам потихоньку ругается, поминая лешего.

-Ты что ж это?- удивился Ваня. - Мне ругаться запрещаешь, а сам даже лешего вспомнил.

Но дед только рукой махнул:

- А кто тут кроме лешего пчелиный дом ломать будет? Леший и есть! А ты, Ванятка, пошёл бы да скупнулся, пока я тут ремонтируюсь.

Обрадованный Ваня вприпрыжку помчался к озеру, но дед быстро справился с ремонтом и позвал обедать.

-Ну, что нос повесил? Вот ведь горе какое, что горевать не по чем. Не позвал, так и сидел бы в озере до посинения. Подсаживайся на фуфайку. Где тут наша скатерть-самобранка?- и,пошарив под кустом, вытащил узелок с припасами. Выложив варёную картошку, огурцы и яйца, дед вздохнул:- Вот ты меня насчёт лешего осадил. А как же мне его назвать, коль он мне сегодня во всей красе показался?

Ваня так с огурцом во рту и замер. А дед, облупив картошку, обмакнул её в соль и с причмоком принялся есть, будто ничего особенного не сказал. Кое-как проглотив огурец, Ваня недоверчиво осмотрел деда:

-А ты случайно медовухи вместо воды в банку не налил?

-Да ты что, мил человек! Разве можно пивной дух пчёлам нести? Перед ними, как на смотринах, будто стёклышко, сверкать обязан. Это залётный лешак, как пьяный медведь, погром тут учинил. Не наш он, с дальнего леса примчался. Наш-то законы знает, калач тёртый, а этот молодой да зелёный. И что это его так припекло? - обратился дед к Ване,глядевшего на него округлившимися глазами.Но сам же и ответил:- По всем статьям, жениться решил, а чтоб своей лешачихе понравиться, в озере пришёл помыться.Видать, сроду рожу-то не мыл, просвистал мимо меня и сразу к воде. Палец намочил и давай щёку тереть, а сам зябко так ёжится, аж приплясывает, холодная водица-то. Левая нога у него не больно с правой ладит, всё норовит на неё закинуться. Плясал-плясал да в воду и упал, к водяному попал, - и, взяв ещё одну картошку, дед снова принялся за еду.

Ваня тоже захрустел огурцом, пытаясь хоть как-то осмыслить дедов рассказ. Но в голову ничего не приходило, потому как нельзя было понять, когда дед говорит правду, а когда сказки рассказывает. Поэтому ничего не оставалось, как только спросить:

-А дальше что было?

-Дальше-то,- усмехнулся дед,- а дальше сражение было. Наш водяной, дай ему Бог здоровья при таком мокром житье, на середину озера залётного лешака затащил. Торчит лесовой, как жердь, руками длинными молотит и пузыри пускает. Оттаскал его водяной изрядно, еле живым выпустил. А как же! Коли в чужой удел без спросу заявился, то и не обессудь. Выскочил лешак на берег, весь мокрёхонек, в тине да в ряске и давай голосить, всех моих пчёл перепугал. Ну, они ему в довесок и наподдали. Зыркнул он на меня зелёным глазом и пошёл напрямки чесать, только ветки трещат. Вот улей и пострадал,-и, сладко зевнув, дед свернул остатки еды и улёгся отдыхать,- а ты, Ванятка, тоже ложись, духовито здесь, хорошо спится.

Но Ване было не до сна:

-А какой он, леший-то?- спросил он у враз засопевшего деда.

-Да я ж тебе говорил: мокрёхонек с головы до ног,- пробурчал дед и повернулся на бок.

Но Ваня не отступал. А вдруг это приезжий какой, а деду леший померещился.

-Да нет, я спрашиваю, как он выглядит. Как ты узнал, что он леший, а не человек?

-Ну, чего ты въелся?- недовольно повернулся дед.- Будто я лешего от человека не отличу. Леший в кафтан одет, левая пола за правую запахнута да ещё и в лаптях он. Правый лапоть на левой ноге, а левый на правой. Кто ж у нас так одевается? - и снова засопел.

Ваня придвинулся к нему поближе и осмотрелся. Но вокруг всё было таким же, как всегда. Вдруг дед приподнялся на локте и, зевнув, добавил:

-Забыл совсем, как зыркнул он на меня зелёным глазом, так я главную приметочку-то и увидел: нет у него бровей, ну, чисто кошачий глаз,- и, подложив руку под голову, тут же захрапел.

А Ваня так и сидел, прижавшись к деду спиной, размышляя об услышанном. В конце-концов, если всё же поверить в эти бредни, то почему этот фантастический, сказочный мир только деду открывается, а Ваню стороной обходит? Кто бы на этот вопрос ответил?

-

Глава 10. Доможирушка

Убирай в своём доме, иначе придётся самому из него убраться.

Мальчиша-Кибальчиша непременно звали Ваня, а Кибальчиш - просто прозвище такое. И была у Вани-Кибальчиша своя тайна, которую он твердил про себя каждое утро, когда шёл в школу: "Ещё один денёчек простою и ночь продержусь, и останется совсем немножко до летних каникул". А тут вдруг за ужином родители опять затеяли разговор, что пора бы деда взять в город, тяжело ему уже деревенское хозяйство вести. Ваня чуть сосиской не подавился и, по-быстрому дожевав, ушёл в свою комнатушку. И там, поразмыслив, решил, что повода переживать всё же нет, поскольку дед всё равно не согласится. Ну, положим, с коровой ему всё же придётся расстаться, хлопотное это дело, да и сам дед на это уже не раз намекал, но из деревни он ни за что не уедет, это точно. Не будет дед сидеть в этом скворечнике, он простор любит. И, прикрыв глаза, Ваня представил раннее утро в дедовом доме.

Спал Ваня в горнице и сквозь утреннюю дрёму слышал, как скрипел засов и дед, охая и звеня рукомойником, умывался во дворе, а потом шёл в коровник, повторяя всегда одно и то же: "Эх, кабальный, как опальный". Это он про бабушку Агашу так вспоминал. Он с ней разговаривал, будто она вовсе и не померла, а просто не показывается Ване по какой-то причине, а вот от деда никак не может скрыться. "Эх, Агаша, овсяная каша, ведь бабское дело на меня надела",- жаловался дед. И чудилась Ване, как сухонькая бабушка Агаша сидит себе на дворном крыльце в белом платочке с синей каёмочкой, как на фотографии, что висит на перегородке, и строго так на деда смотрит, мол, и корову-то подоить тебе лень. "Да не лень мне, не лень, - оправдывался дед,- а, говорю, бабское это дело под коровой-то сидеть. Да стой ты, окаянная! - хлопал он Нюрку.- Ведро свалишь. Все вы бабы на один лад: баба пляшет, а дед плачет". И под дзиньканье молочных струек Ваня засыпал.

"Вот засну сейчас,- подумал Ваня, - и останется всего 18 дней до каникул! А деду со мной легче будет, я ему снова помогать буду". И вспомнилось, как дед приучил Ваню к работе по дому. Мама не смогла, а вот дед играючи с этим справился. Раньше Ваня и не думал, как много в доме дел. А тут у деда каша пригорела. "Эх, старый дурак, кастрюлю изгадил да всю избу провонял",- сокрушался дед, открывая окно. Ваня уже готовился есть и сидел за столом, поигрывая ложкой.

-Ну, что, внучок, без каши нынче Доможирушка нас оставил, - сокрушённо развёл руками дед.

-Чего?- не понял Ваня.- Куда жир поставил?

-Какой такой жир,- махнул на него полотенцем дед,- я про домового Доможирушку говорю. Видно, осерчал он на нас, работаем плохо, вот кашу и не уберёг.

-Да ладно тебе, дед, с утра сказки сказывать, ты во двор сколько раз бегал, вот каша и подгорела.

-Сказки, сказки,- повёл дед носом,- вонища кругом, будто Горыныч в трубу чихнул. Так и придётся яичницей потчеваться.

И, кое-как проветрив избу, дед стал жарить яичницу.

За столом, тыча вилкой в сковороду, дед вздохнул:

-Вот оно как стало-то, некому теперь за домом присмотреть, коли домовой от нас отвернулся.

-Ну тебя,- не выдержал Ваня,- выдумываешь ты всё. Кто твоего домового видел?

-А ты не серчай, остынь малость,- подлил дед Ване молока,- твоя правда, Доможирушка не всем показывается, зато услышать его можно. Вот как ты из города приехал, сверчок за печкой стрекотал?

-Ну, вроде, - согласился Ваня.

-А теперь-то умолк!- поднял палец дед.- И не сверчок это вовсе.

- А кто же? Кот что ли за печкой на усах тренькал?

-Не с той ты ноги нонче встал,- обиделся дед и, поднявшись из-за стола, пошёл чистить кастрюлю.

-Ну, ладно тебе,- обнял Ваня деда,- не пойму я просто, почему ты про водяного, домового знаешь и даже лешего видел, а вот я про них ничего не знаю, они мне не показываются.

Дед отложил кастрюлю и внимательно поглядел на Ваню.

-А ты сам кто такой есть? Коренной житель али пришлый кашеед? Какой резон невидимому народу смотрины перед перекати-полем устраивать? Да они не каждому и коренному-то покажутся. Не мы их выбираем, а они нас. А коли человек ни знать, ни слышать ничего не хочет, так накой он им сдался? Вот ты, к примеру, так про сверчка ничего и не понял?

-А чего тут понимать-то?- насупился Ваня.- Ускакал, поди, на улицу твой сверчок, вот и не трещит.

- Эх ты, учёный, в ступе корявой толчёный, глаза, как плошки, да не видят ни крошки,- покачал дед головой,- а того не знаешь, что сверчок только зимой поёт, а летом его в доме нет. Вот я и кумекаю, что не сверчок то был, а Доможирушка. Может, предупреждал о чём, а, может, сетовал, что не всё у нас в доме ладно.

-И чего же у нас неладно?

-А сам погляди, может, чего и заметишь.

-Ну, вот кастрюля грязная,- кивнул Ваня на стол.

-Ага,- согласился дед,- а ещё полы мусорные, кровать не заправлена, рубахи не стираны, ой, много чего неладно. Домок-то вести - не вожжами трясти, а надо концы с концами свести.

-Ясно,- вздохнул Ваня, - а веник где?

Вот и повелось: дед во дворе да с пчёлами управляется, а Ваня за домашние дела в ответе. Да так настрополился, что и щи варить выучился. Дед похваливал да за обе щёки уплетал: "Наваристые щи, хоть кнутом хлещи! Что-то ложка узка, таскает по три куска, надо развести, чтоб таскала по шести". А потом и подмигнёт: "Слышь, Ванятка, а сверчок-то, видно, скоро засверчит".

Глава 11. Что такое "сплошное воскресенье"

Летние каникулы - это время без понедельников, вторников и прочей чепухи, потому что вокруг сплошное воскресенье!

Ну, вот и дождался каникул! Впереди целое лето счастья! Ваня всегда старался запомнить момент, когда отец грузит сумки в машину, чтобы ехать в деревню, а мама даёт последние наставления. Ваня послушно кивает, но ничего не слышит, потому что его уже здесь нет. Но вот эти шевелящиеся мамины губы он непременно вспомнит потом, когда снова приедет отец, чтобы отвезти Ваню в город, а это означало одно: счастье закончилось, и Ванина душа скорбит. Вот тут-то самое время вспомнить начало летней радости, тёплая волна воспоминания накроет его, и хоть на крошечку станет легче. Но всё это будет потом, а сейчас за окном заскользили вспять многоэтажки, будто их, как кубики, сгребал ребёнок-великан. Ваня, зажмурившись, даже представил, как сверху тянется великанья рука, но в страхе тут же открыл глаза. Что для великана папина машина? Всего-навсего муравьишка, которого и не заметишь, как раздавишь... Но вот высотки сменились пригородными домиками, а к полудню замелькали деревенские посадки вдоль полей. Ближе к вечеру машина свернула на просёлочную дорогу, которую со всех сторон обступил лес. Хорошо, что не было дождя, а то, пожалуй, и застрять можно. А когда подъехали к дедову дому, уже выкатилась луна.

Дед сразу выскочил на крыльцо, будто ждал за дверью, когда зашуршат колёса, и, чмокая, защекотал бородёнкой Ванин нос, так что пришлось чихать. "Ты что это, Ванятка, неужто простыл в дороге?" - испугался дед. Но Ваня только рукой махнул, так чихать хотелось. Дед засуетился, загнал Ваню в дом и принялся вместе с отцом таскать сумки. А потом, накормив гречневой кашей с поджаркой, заставил Ваню выпить горячее молоко и уложил спать, набросив поверх одеяла тулуп. "Это что же, мне теперь всю ночь париться?" - заныл было Ваня, но дед был непреклонен: "Прохладно у нас по ночам, Ванятка, совсем простудишься" и, задёрнув занавеску, ушёл к столу беседовать с отцом. Ваня тут же повесил тулуп на гвоздь и осмотрелся. Из зала сквозь занавеску пробивался свет, и в полумраке на подоконнике что-то поблёскивало. Осторожно, чтобы не заскрипело, Ваня встал с кровати и подошёл к окну.

На подоконнике стоял Дракоша. Что, испугались?! А вот Ваня обрадовался и прижал Дракошу к самому сердцу, потому что хорошо знал дедов дом, в котором то на полке для посуды, то на столе можно было найти невиданные вещи. Они отливали блеском и поражали какой-то старинной изысканностью. Странно было видеть их в окружении надтреснутых блюдец и алюминиевых ложек. Эти необыкновенные вещи не стояли на одном месте, так как дед время от времени вынимал их из сундучка, чтобы полюбоваться, и ставил, куда придётся. Тем удивительнее было видеть, как рядом с обыкновенным чайником вдруг появлялся крылатый дракон, ощетинившийся пузырчатой чешуёй и нацеливший на Ваню зубастую пасть.Но, когда проходила первая оторопь, можно было заметить, что хвост у дракона совершенно собачий, дружелюбно завёрнутый кольцом. А если посмотреть сбоку, то становилось ясно, что дракон просто улыбается. А, может, это и не дракон совсем, а добродушный деревенский увалень знакомого увидел и расплылся в улыбке:"Здрасьте Вам!" А тут напала на него неведомая, колдовская сила, исказила весь облик, да вот только добросердечность так и не смогла победить.Этого Дракошу Ваня любил больше всех остальных.

Другие вещи тоже имели свой характер, но в свою жизнь особенно-то не пускали. Вот, например, козлоногий старикашка с острой бородёнкой, что притулился на кувшине. Дед называл его то Сатиром, то Сатириком. Этот козлоногий Ваню игнорировал. Прижавшись ухом к кувшину, он вечно что-то подслушивал, хитро щуря глаза. Ваня его не любил по трём причинам. Во-первых, козлоногий не скрывал свой порок слухача, видимо, его нисколько не интересовало общественное мнение. Во-вторых, Ваня подозревал, что старикашка просто всех дурачит, прикидываясь, что ему известны какие-то кувшинные тайны. А в-третьих, Ваня знал его главный секрет: козлоногий просто хотел казаться значительным и не желал смириться с ролью кувшинной ручки.

Кроме этих вещей у деда был лебедь-квасник, медведь-подсвечник и статуэтка льва с лицом подвыпившего мужика, горланящего песни. Всё это вылепил из глины отец деда - Иван Васильевич. Был он известным на всю округу гончаром-горшечником. Много историй о той, прошлой жизни рассказывал дед Ване. Видно, крепко запала она ему в душу, хотя и осталось от неё совсем немного: яма в огороде, заросшая лебедой, в ней когда-то вымачивали глину, старый гончарный круг да кресты на кладбище, где, отравясь свинцом, лежала мать деда - Акулина Егоровна. "Ишь, как заливается, аж горит весь! - говорил дед, поглаживая весёлого льва.- Красна ягодка, да на вкус горька". Это он про мать свою вспоминал. Акулина Егоровна, помогая мужу, строгала свинец, пережигала его на огне, мазала леповину дёгтем да посыпала свинцовой крошкой. Может, этот лев и был той вещью, над которой она работала в свой последний день на земле. И, пряча льва в сундучок, дед говорил: "Мать тяжесть красоты на себя приняла, а лёгкость нам оставила"...

Осторожно поставив Дракошу на место, Ваня нырнул под одеяло, подсунул ладошки под щёку и с удовольствием засопел, предчувствуя, что Дрёма этой ночью непременно удивит какой-нибудь совершенно волшебной историей.

Глава 12. Непростая простота

Дураки сумели остаться детьми, а дети, как известно, ближе к Богу.

Когда Ваня проснулся, отец уже уехал.

-Спали, почивали, во здравии ль вставали?- высунулся дед из занавески.- Хворать будешь али нет?

-Уж и чихнуть нельзя,- промямлил Ваня, пытаясь пригладить вздыбившиеся волосы.

-Выздоровел, значит,- заулыбался дед,- и правильно, здоровому и горе не горе, и беда не в зарок. А вот вихры ты знатные отрастил, хоть косу заплетай. Я их, пожалуй, овечьими ножницами отстригу.

-Вот ещё,- нахмурился Ваня,- опять что ли меня, как маленького, под горшок стричь будешь?

-Ишь какой привереда стал! Неужто коса-мальчишечья краса по вкусу тебе?

-Теперь так модно,- буркнул Ваня, вставая с кровати,- а под горшок только дураки стригутся.

-Вон оно, значит, как,- озадаченно поскрёб бородёнку дед. И, помолчав, добавил:

-Тогда выходит, что мы с тобой оба дураки, коль под горшок стриглись. Как говорится, дурак с дураком сходилися, друг на друга дивилися.

-Вот всегда ты так,- смутился Ваня,- я же это просто к слову сказал.

-Ну, тогда и я к слову твоему своё прислоню. Видишь ли, у нас тут, Ванятка, все хоть раз, но под горшок стриглись, так что вокруг сплошь дураки. А самый дурной - это дед Патрикей, тот, у которого одна щека обгорелая, в рубцах вся. Он по дурости своей в горящую соседскую избу полез девчонку малолетнюю спасать,вот огонь ему тавро и выжег, мол, вот тебе отметина, дурачина. Однако, он Настёнку-спасёнку невредимой вытащил. Теперь она за стариком приглядывает, где постирает, где полы вымоет. А вот ещё взять хоть деда Ефима, что напротив магазина живёт. Удар у него случился, вся левая сторона отказала. Снарядили мы его всем селом в районную больницу, поскольку одинокий он, да вот только недолго его там держали, помирать привезли. Ну, соседи да бабы сердобольные ухаживать по очереди принялись, а Ефим не в живых, не в мёртвых. Тут и объявился ещё один придурошный - Петька-пастух. Принёс литровую банку с шишками сосновыми, залитыми водкой и настоянными в тёмном месте, и стал по ложке это зелье в чай Ефиму подмешивать.Уж и не знаю, какой леший его этому научил. Ну, и поднял Ефима наперекор всем врачам, дуракам ведь закон не писан. До сих пор болящий здравствует да ради профилактики настоянную водочку попивает. Вот и весь мой дурацкий сказ. А теперь, Ванятка, иди-ка умойся да завтракать садись, каша уже напрела.

По-быстрому умывшись, Ваня с удовольствием принялся уплетать молочную пшённую кашу, а дед причмокивал да подзадоривал:

-Эх, кашка сладенька, да махотка маленька! Кашка-то густа, да кружка пуста,- и подливал Ване молока.

- Дед, тебя отец к нам жить звал?

Дед перестал жевать и обтёр бородёнку:

- А что?

- Да так. Они с мамой хотят тебя к себе забрать.

-Нет,- мотнул дед головой,- я отсюда не тронусь. Где душа, там и тело быть обязано, пока их не разлучат. А душа моя к этому месту привязана.

-А чем привязана-то? - полюбопытствовал Ваня.

-Да вестимо чем - любовью.

-Ну, опять ты сказки рассказываешь. Кто эту душу видел? И любовь тоже не верёвка.

-Верёвка, внучек, да ещё какая. Так привяжет, что рад бы, да не отвяжешься. От любви и жизнь родится.

- Знаю я, от чего родится, не маленький. Про оплодотворение читал в учебнике.

Дед аж поперхнулся:

- Чего, чего? Слово-то какое заковыристое. Опал...оплодотворение. Ишь ты! Большой стал, все утробные тайны постигать ринулся. А главного-то и не знаешь.

- А чего тут знать? Всё просто.

-Просто? А вот почему эту простоту оплодотворением назвали?

И, строго посмотрев на Ваню, сам и ответил:

- А потому, что творение плода происходит. Великое дело! Две души сходятся около будущего плода, вот отсюда и первая буква "о", как круг без начала и конца, бессмертное семечко души, для которой этот плод и готовится и в котором ей созревать суждено.Говоришь, душу никто не видел? Да ведь и любовь тоже не в рубахе ходит, однако, многие силу её на себе почувствовали. Вот тебе и просто!

И, отодвинув миску, дед встал из-за стола:

- Да, Ванятка, вырос ты изрядно. Я в огород пойду, а ты прибери пока здесь. Не забыл, как это делается?

Дед ушёл, а Ваня принялся убираться, обдумывая дедовы слова. Заковыристо всё как-то, не сразу поймёшь, и почему-то губы сами шепчут:

-Непросто это, ой, как непросто.

Глава 13. Почастушили

Соседи деда Федула - люди работящие и степенные, старательно следовали давно сложившимся устоям деревенской жизни. Один лишь дед Федор не признавал никаких устоев и жил, по словам его жены бабы Клавы, "как глотка велит". А глотка у него была ненасытной и требовала то напиться, то опохмелиться. По этой причине исполнял он три главные обязанности: гнал самогон, прятал его, чтобы жена не нашла, и наслаждался плодами труда своего где-нибудь в укромном месте. Со всеми своими обязанностями он по мере сил справлялся, поручив жене все остальные.

Самым укромным и привлекательным местом, конечно же, был сосняк у озера, поэтому Федор давно пристрастился к рыбалке, после которой нередко приползал без рыбы, а иногда и без удочки, зато с большим уловом всевозможных историй, которые с ним непременно приключались. Но, как только принимался их рассказывать, пытаясь объяснить жене отсутствие улова и свое перегарно-неустойчивое состояние, баба Клава начинала скандалить, вынуждая мужа уходить к соседям, с которыми он с превеликим удовольствием и делился своими удивительными приключениями. Правда, частенько соседей дома не оказывалось, и тогда Федор, если позволяло его состояние, прихватив балалайку, отправлялся в поход по улице искать слушателей. Но если состояние было критическим, то доползал до лежанки в чулане и засыпал с громким, виртуозным храпом, который был слышен даже у деда Федула в сенях. Казалось, что и во сне Федор что-то рассказывает, варьируя тонами храпа и даже кое-где причмокивая, будто смакуя особенно интересные места.

"Слава те, Господи!- крестился дед Федул, заслышав этот переливчатый храп.- Видать, пошел Дреме докладываться". И, выходя из своего укрытия, начинал суетиться по хозяйству. Но не всегда он успевал схорониться, и тогда Федор, застигнув зазевавшегося соседа врасплох, сполна отводил душу, изумляя Ваню немыслимыми историями, приводящими деда Федула в состояние тихого помешательства.

Вот и на этот раз Ванин дед не уследил очередное пришествие соседа, и довольный Федор, увидев его в огороде, призывно размахивал балалайкой, приглашая на скамейку у забора.

- Травища кругом, полоть нужно,- обреченно отнекивался Федул Иванович.

- Да ты что, пень с ушами, меня не уважишь что ли? Я к тебе со всем почтением, пристанище, так сказать, налака... лакаю... А-а-а, мать ее за ногу! Алчущей душе пришел просить, а ты мне от ворот поворот.

- Насчет налакавшейся души ты правильно сказал. И когда только успел?

- А ты надзирателем ко мне что ли приставлен? Мне и одной востроносой пиявицы за глаза!- распалился Федор и ударил по струнам балалайки, исторгнув какой-то не совсем приличный звук.

Ваня, промышлявший в малиннике, выдрался из кустов и подошел к забору.

- Здорово, малиновка сопливая, - суетливо заерзал на скамейке Федор.- Вот и гость дорогой, не купленный, даровой, присаживайся, коли не побрезгуешь, а то деду твоему все некогда. Он у нас передовик огородного труда.

Ваня присел на краешек скамьи, с интересом поглядывая на улыбающегося Федора.

- Да-а-а,- протянул тот и покачал кудлатой головой,- а ведь по молодости только свистну - а уж дед твой рядом. Эх, прощай, квашня, я гулять пошла!

И, приподнявшись, крикнул в сторону огорода:

- Слышь, Федул, помнишь что ли, как мы с пузинскими девками гуляли? Или все помнилки из башки повыкатились, пока кверху задом на огороде прохлаждался?

Так и не дождавшись ответа, ткнул балалайкой Ваню в бок:

- Видал, молчит, только прореха на заднице светится. А когда Маньку пузинскую обхаживал, так вся рожа светилась и рот не закрывался.

И, повернув голову в сторону деда Федула, нарочито громко проговорил:

- Вот я тебе, Ванятка, пожалуй, расскажу про наши с дедом твоим, праведником, похождения. Не гляди, что пьяненький, у меня память, как стеклышко.

Из огорода послышалось недовольное кряканье.

- Ага!- подмигнул Ване Федор. - Видно, помнит Маньку-то, да и как позабыть такую королевишну? Поди до сих пор карточку ее слезами обливает да соплями натирает.

Тут скрипнула калитка, и показался Федул Иванович, оттирающий грязные руки о ветошку.

- Ты бы, Федор, хоть мальца постеснялся. Язык у тебя без костей, что хочет, то и лопочет.

-Язык мой не лопатка: знает, что горько, что сладко,- ухмыльнулся Федор.- А ты что же к крыльцу направляешься? Ты к нам подсаживайся, не бойсь, не укушу.

- Ты-то не укусишь,- хмуро ответил Ванин дед,- а вот я могу, потому как от сивушного духа у меня в голове разброс, злым становлюсь да беспамятным. Вот в беспамятстве возьму-ка этот дрын,- и вытащил из-под крыльца здоровую дубину,- да угощу гостя дорогого, не купленного, дарового.

- Ты чо?- вскочил Федор.- Хулиганить! Белены в огороде объелся? Шуток что ли не понимаешь?

- Да шутки у тебя не ко времени, - помахал дубиной Федул Иванович.

- Ты эдак-то не махай, ушибешь парня.

- Нет, парня не ушибу, тебя только задену. А пока говори, зачем пришел?

- Вот, значит, как? Теперича так старых друзей привечают,- и Федор снова щипнул балалаечную струну. Но на этот раз она лишь жалобно тренькнула.- Эх-ма,- горестно потряс он головой,- вот, Ванятка, жизнь наша. Паршивый огурец дороже человека стал.

- А ты еще слезу пусти, чтоб мальца разжалобить,- усмехнулся дед Федул.

- Смейся, смейся. Чего ж не посмеяться, коли человек к тебе со всей душой? Дрыном его по башке за это!- и горестно шмыгнул носом.

- Ну, хватит прибедняться-то,- несколько сконфузился Федул Иванович,- тебя ведь только страхом в чувство привести возможно.

- Это почему же?- враз встрепенулся Федор.- И другие средства есть. Только скупой запирает крепко и потчует редко.

- И на что ж ты намекаешь? - насторожился Ванин дед.

- А то не знаешь, что у тебя в погребе запрятано?

- Да не прячу я ничего, какой раз говорю.

- Ой ли! Знает лиса про твои чудеса,- и, схватившись за сердце, застонал, повалившись на скамью.

Ваня в испуге вскочил, но дед Федул только улыбнулся:

- Что, милок, неужто так приперло?

- А ты и не говори, - подал слабый голос Федор,- последки Клавка, мать ее за ногу, нашла и вылила. Не при мальце будет сказано, но давить бы этих баб сразу в люльке,- и, снова сев, зло сплюнул:- Как говорится, пил до вечера, а поужинать

нечего. Внутрях все спеклось, спасу нет.

Тут все замолчали, и Ваня снова присел на скамью, поглядывая на Федора, бросавшего на деда Федула жалобные взгляды.

- Да не жмись ты, Федулушка,- нарушил молчание Федор,- я ведь по-честному, как раньше, по молодости, почастушить предлагаю. Коли тебе ответить нечем будет, ты мне стаканчик медовухи поднесешь,- и громко сглотнул слюну. - А уж коли я оплошаю, то полный мне от ворот поворот на долгие времена. Вот те крест!

- На долгие времена говоришь?- задумчиво повторил Федул Иванович. И, поглядев на Федора долгим взглядом, спрятал дубинку под крыльцо, а затем подсел на скамейку.

- Ну, можно и почастушить, коль такое дело.

- Вот и ладненько!- обрадовался Федор и, подтолкнув Ваню в бок, заулыбался, будто и не хватался за сердце.- Слышь, Ванятка, судьей будешь, да чтоб без обмана. Ну, начнем что ли?

Чмокнув балалайку, Федор под веселый частушечный наигрыш пропел надтреснутым голосом:

Начинай, товарищ, песню,

Лысоватая башка.

Девяносто песен знаю.

Да и дома два мешка.

Ванин дед тут же откликнулся:

Пусть лыса моя головушка,

Я ей не дорожу,

Если голову отрубят,

Я корчагу привяжу.

Федор сорвался с места и так затопал разбитыми опорками, которые носил и зимой, и летом, что петух, важно гулявший поблизости со своим куриным гаремом, вильнул в сторону и, растолкав испуганно закудахтавших кур, юркнул через дыру во двор, где принялся что-то выкрикивать, не то оправдываясь, не то ругаясь. А Федор, перекрыв петушино-куриный хор, вывел с подвизгом:

Рассыпься горох

По широкой грядке!

А я выйду да спляшу

На седьмом десятке!

Йе-э-х!

Федул Иванович, невозмутимо взиравший на разошедшегося соседа, не замедлил ответить:

Дорогой ты мой товарищ

В валенках с калошами,

Ты зачем плясать выходишь

С мордой, как у лошади?

Ваня, не сдержавшись, прыснул, а Федор еще яростнее забил ногами и, широко раскрыв беззубый рот, зачастил:

Твои ноги кривоноги,

Ни черта не топают.

Хоть и в валенках мои,

Зато еще работают!

Ванин дед все так же без заминки пропел ответную:

А у Федора, бахвала,

В воскресенье печь упала.

У него, у хвастуна,

Завтра выпадет стена.

Федор, подскочив, сдернул хохочущего Ваню со скамейки, заставляя плясать:

Давай, Ваня, дроби бей!

Или хуже мы людей?

А если хуже мы людей,

Еще пуще дроби бей!

И, не дав Федулу Ивановичу ответить, во все горло выдал:

Слава Богу, понемногу

Стал я разживаться:

Продал дом, купил ворота,

Стану запираться!

Поглядев на незадачливых танцоров, топающих друг перед другом, дед Федул только головой покачал, но все же ответил:

Едет Федор по базару,

Всем он улыбается:

Оказалось - зубы вставил,

Рот не закрывается!

Федор, обернувшись к Ваниному деду, щелкнул себя по шее:

На столе стоит стакан,

Под стаканом таракан.

Пьяны глазоньки надул,

Ну, совсем, как дед Федул.

Но, пропев, перестал топать, уставившись на забор соседки тетки Акулины.

- Гляди, Ванятка, это что ж такое торчит?

Поглядев, куда показывал Федор, Ваня увидел над забором нечто розового цвета, очень похожее на поросячьи уши, вздернутые вверх. Озадаченно он пожал плечами.

- Слышь, Федул, а ведь это, мать ее за ногу, лазутчица в щель за нами подглядывает,- догадался Федор. И призывно помахал в сторону забора, снова щелкнув себя по шее, как бы приглашая выпить.

В ту же минуту над забором показалась голова тетки Акулины в розовом платке, завязанном так, что два конца торчали надо лбом. Демонстративно не глядя в их сторону, голова боком проплыла до калитки.

- Ишь, колобок ушастый, будто и не видит нас,- ухмыльнулся Федор.

Калитка отворилась, и на свет Божий явилась вся Акулина Никитична в каком-то ярком платье немыслимой расцветки. Приглядевшись, Ваня понял, что это был фартук с разноцветными заплатками. В одной руке она держала пучок укропа, а другой пыталась поправить платок.

- Давай, причепуривайся, сейчас ты у меня цыганочку спляшешь,- пробурчал себе под нос Федор. И, снова заиграв на балалайке, пропел нарочито тонким голосом:

Вот красотка в огороде

Выпятила свой горбок,

Расфуфырилась по моде,

А во рту один зубок.

Тетка Акулина плюнула, неудачно попав на пучок укропа, и начала ругаться, обзывая Федора пьяным чертом. На что тот ответил частушкой:

Не ругай меня, бабуся,

Я в корыте утоплюся,

Не в корыте, так в чулане

Из ухвата застрелюся.

-Да какая я тебе бабуся, старый ты пропоица,- неслось через дорогу,- меня еще на свете не было, а ты уж в стельку под столом валялся!

- Эге,- удивленно поскреб голову Федор,- выходит, она еще в материнской утробе подсматривать через пупок умела. Вишь, Ванятка, какая чуда на нашем черноземе уродилась! Это тебе не бычок с двумя башками.

И, не долго думая, опять запел:

Как старуха старику

По голове тарелкой:

"Не зови меня старухой,

Зови пионеркой!".

- Идем-ка в дом, от греха подальше,- поднялся со скамейки Федул Иванович,- и тебе, Ваня, тут слушать нечего.

И правда, тетка Акулина так вошла в раж, что кинула на землю укроп и, сорвав окончательно съехавший платок, стала им размахивать, призывая на голову деда Федора все мыслимые и немыслимые беды.

- Глянь-ка, Федул. Вон как засемафорила, как ее разобрало-то, и твоей медовухи

не надо,- довольно ухмылялся Федор. - Эк, как ее! Ведь запляшет сейчас, ей Богу!

- Да пойдем, что ли! Вся деревня ведь сбежится,- еле увел его Федул Иванович.

Так и пришлось Ваниному деду лезть за медовухой. Но Ваня так думает: никто тут не проиграл. А больше всех он сам выиграл, познав, что оно такое есть "почастушить".

Глава 14. Магазин

Даже если ты не знаешь, где закопана тайна, всё равно бери с собой лопату.

Любил Ваня с дедом в магазин ходить. Вот в городские магазины Ваню на аркане не затащишь, а в деревенский вперёд деда бежит.И всё потому, что магазин этот ( его местные "сельпо" называют), вроде, как и деревенской Думой был, и клубом, и судом,и кружком по интересам,в общем, местом очень примечательным. Именно сюда стекались разношерстные и порой самые фантастические новости, которые после бурного обсуждения всё же втискивались в приемлемые формы, приобретая более удобоваримый смысл, после чего непременно выносился вердикт.Где-то подспудно Ваня ещё надеялся, что рано или поздно именно здесь он услышит новое о кладе Касьяна или ещё что-нибудь интересное. И не ошибся.

Надумал дед ко Дню рождения Вани заранее конфет хороших купить, а то местное женское население, как только свеженькую сладость завезут, так сразу всю и оприходует, одни дубовые карамельки да засохшие ириски на прилавке останутся.А в этот день как раз машина с товаром из райцентра прибыла.

-Мы, чай, не последние жители, чтоб на праздник "дунькиной радостью" давиться, - решительно заявил дед и, надев чистую рубаху, двинулся в магазин.Ваня, бросив веник под лавку, с радостью поскакал следом.

Народу в магазине было не протолкнуться, все ждали, когда Семён Михалыч товар разгрузит.

- Слышь, Михалыч,- подал голос сидящий на ящике у двери дед Парамон, весь кучно заросший не то зеленоватым мхом, не то волосом,- телевизер-то привёз? Али как в прошлый раз?

Семён Михалыч вышел из подсобки и осуждающе поглядел на деда:

- Ну, накой тебе этот "телевизер"-то? Сидел бы ты на печи, старость свою грел.

-А, может, я с печи мир во всех подробностях посмотреть желаю,а ты мне свет застил да обещаньями какую неделю кормишь, - раздосадовался Парамон.

- Уж прям и застил,- улыбнулся Семён Михалыч,-чай,я не гора какая.Тебе бы, дед, с нашим завскладом в прения пуститься, вот где гора так гора. Так отбреет, что не этот свет, а тот во всех подробностях вместе с чертями да сковородками увидишь.

- А пошто ты меня в ад-то собрался определить?-заартачился Парамон.- Может, я в рай желаю на постой встать.Ты, чай, не Господь Бог.

Семён Михалыч поставил тяжёлый ящик на пол и вытер лоб:

-И что ты, дед, прицепился? Как я тебе этот телевизер доставлю? Завскладом ждать велит, говорит, дорога у нас плохая,а дождит этим летом частёхонько, не ровен час перевернусь вместе с твоим телевизером. Кто платить-то за него будет? А вещь дорогая, это не хлеб да конфеты. На прошлой-то неделе машину трактор еле вытащил, продукты попадали, девять банок с томатным соусом разбились, мне за них по пятое число всыпали.Так что вот установится дорога, тогда и поговорим.

-Эхо-хо,-заохал Парамон,- видно, самому придётся на старости лет в райцентр добираться.

- Ага,вот тогда сослепу прямиком не в рай, а к оморочам попадёшь,- усмехнулся Семён Михалыч,- вместе с Касьяном будешь у них телевизер смотреть.

Тут Ваня и встрепенулся:

-А что это за оморочи такие?

-Ишь, как малец взбодрился-то!- опять заулыбался Семён Михалыч.- А я уж думал он так и будет молчком за дедовой спиной прятаться. А ты у деда своего спроси, он мастак по сказкам, а мне дела нужно делать, а то вон женское население уже коситься начало, видно,сладенькое учуяло,- и, подняв ящик, понёс его в подсобку.

- Ну, чего ты в разговор-то встрял?- недовольно пробурчал дед.- Чего ты к людям-то пристаёшь? Я ж тебе всё, как на духу, про Касьяна поведал.

- А ты, дед, не юли,про оморочей ты ничего не рассказывал.

-Ой, беда мне с тобой,- зашептал дед,оглядываясь по сторонам,- не здесь же рассусоливать, да и не видел их никто, окромя нашего забулдыги Фёдора, а он после самогонки и говорящую белочку увидеть может.

- Вот-вот,- громко подала голос Акулина Никитична,вдруг оказавшаяся рядом,будто из-под прилавка выпрыгнув,-правильно, соседушка, говоришь, забулдыга он и есть.Этот Фёдор никому покоя не даёт, пора уж прищучить его как следует, чай, найдутся у нас хорошие мужики для такого богоугодного дела,- и впилась щёлками глаз в деда.

Дед засуетился и,повернувшись к ней спиной, стал внимательно рассматривать незатейливый ассортимент прилавка.

-И что тебе, ведьме, неймётся-то?- послышался от двери хриплый голос Фёдора.-Что ты людей-то стравливаешь,кочерыжка старая?

- Слышали?- обратилась к очереди Акулина Никитична.-Мало того, что этот пьяница над женой измывается, он ещё и сюда лаяться пришёл.А почто ты вечор жене тумаков-то навешал?

- А ты видала?- возмутился Фёдор.- Везде тебе сунуться надо,-и передразнил:- По-о-что...А вот по сотне за твой длинный нос, красным девкам за пятак, разведёнкам просто так, а коль тётушка соплива, ей продажа особлива,- и помахал костлявым кулаком.

Хлюпнув носом, Акулина Никитична втёрлась в кучку женщин и запричитала:

- Ой, люди добрые,чего творится-то. Мало того, что охальник людей грязью поливает, так ещё и кулаки на беззащитных женщин распускает. Видно, не осталось в селе мужиков-заступников. Ой, до чего дожили...

Женщины сочувственно загудели, неодобрительно поглядывая на деда Фёдора.

-Ну, ты это, Фёдор, кончай комедию-то ломать,- высунулся из подсобки Семён Михалыч.

-Какая уж комедия,Михалыч, тут целую трагедию старая перечница затеяла, мать её за ногу,- раззадорился дед Фёдор,- как жене доносить, так она передом, а как ответ держать, так задом пятится. Так и норовит в чужой семье ссору посеять ,чертово семя, ей любой скандал в радость. Ишь, как струхнула, кляузница, чует кошка, чьё мясо съела.Чего нос-то в платок прячешь? Большой нос не укора, упадёшь, так подпора.

-Сам ты чёрт пьяный,омороч болотный,- огрызнулась Акулина Никитична,- по твоей вине у Семёна Михалыча банки с томатным соусом разбились.Будто я не знаю, как ты Пашку тракториста напоил самогонкой своей проклятой, а он чуть машину не перевернул да банки побил.

- В бинокль что ль нас высмотрела?- враз сбавил тон дед Фёдор.- Как же,будет Михалыч разным мокрохвосткам верить. Уж лучше болотным жителем быть, чем у тебя в соседях жить. Эх, был бы у меня товар, как у Михалыча, все болотные бабёнки, девчонки да мальчонки вокруг меня хороводом бы ходили,- и подмигнул Ване:- Эй, болотные дружки, набивайте брюшки! Конфеты,орехи, ребячьи утехи! -а потом ткнул пальцем в бок рядом стоящую женщину и заголосил, как заправский зазывала:- Налетай, болотные бабёнки да девки-оморочонки! Духи и помада, кому чего надо.Только столетним дедам телевизеров не дам,- и, победно оглядев очередь,-продолжил:- Ничего не утаю, да ещё и в придачу даю пёструю телушку да денег полушку, с хлебом тридцать амбаров, да сорок мороженых тараканов, на прибавку осла да бородатого козла.

-Ишь, разошёлся-то как,- осекла его вышедшая из подсобки дородная продавщица Валентина,принимавшая товар,- хоть козла себе оставь, а то, поди, денег и на хлеб нет, опять в долг будешь просить.

-А накой мне хлеб? Хороший хлеб теперь редкий предмет, в нём ни одного таракана нет, а если и попадётся муха, то не проест брюха,-и,осклабившись,покачиваясь,протиснулся к прилавку: - Уж лучше ты меня краснухой в долг уважь. Краснуха, как баба- молодуха, вначале обоймёт, а потом до коренной жилки проймёт.

- Вот я тебя сейчас поддоном уважу до самой твоей жилки.Постеснялся бы мальца,- зашипела на него Валентина,- надышал тут перегаром, не продохнуть.

-Гони его, Валентина,взашей,- поддакнула Акулина Никитична,- срамота от него одна.Дух от него, как из сивушного завода.

Женская часть очереди тут же инициативу поддержала и стала выталкивать деда Фёдора, хоть тот и сопротивлялся, вцепившись в прилавок:

-Да, тверёзый я, как стёклышко! Это от махорки так пахнет.

Но Валентина была непреклонной:

-От махорки нос не краснеет и язык, как помело, не машет.

Так и вытолкали Фёдора за дверь. Очередь ещё долго недовольно гудела, на разные лады поминая Фёдора. Один только Ваня был вполне доволен: дверь в неведомый мир начала потихоньку открываться.

Глава 15. Про оморочей

Фантастика рождается из обыденного, как стрекоза из бескрылой личинки.И кто бы мог подумать, что эта некрасивая личинка однажды лопнет и явит на свет изящное существо с радужными, разноцветными крыльями.

Как только пришли домой, Ваня начал деда про оморочей расспрашивать. Дед только успевал отмахиваться:

-Да, погоди что ли.Дай хоть кульки на место положу. Прицепился,как репей, а тут дело дела погоняет.

И хоть Ваня по пятам за ним ходил, так и пришлось ждать, пока дед всё переделает да на стол соберёт:

-Эх, Ванятка, вкуснотища-то какая! Еда красна не ложкой, а едоком, налетай давай.

Но Ваня, опустив голову, только по тарелке вензеля ложкой выписывал.

-Ишь надулся как мышь на крупу.Ешь, говорю.

-Не хочется,- и Ваня отодвинул тарелку.

-Вон оно как,- поскрёб дед бородёнку,- неужто так на этих оморочей запал, чтоб им ни дна ни покрышки?

-Да я уж целый час тебя прошу рассказать, а тебе всё некогда.

- А чего рассказывать-то? Мало ли чего народ придумает. Вон, коли деда Фёдора нашего послушать, так и умом повредиться можно. Пьяному-то море по колено, а лужа по уши, а врать -не мякину жевать, не подавишься.

- Так ведь про оморочей не дед Фёдор сказал, а Семён Михалыч.

Дед крякнул и снова в бородёнке закопался:

- Пойду молока что ли налью. Будешь молоко?

- Ваня головой помотал и опять нос повесил.

- Ладно уж,-сдался дед,- расскажу, что знаю,но только мне голодающие тут без надобности, так что давай ешь, пока сказки буду сказывать.

Ну,про оморочей этих давно слух идёт, однако на моём веку их, кроме Фёдора, никто не видел. Он, видишь ли,по своей привычке, лет эдак шесть назад, осенью, на рыбалку навострился, а по пути на клюкву набрёл, больно год на неё урожайный был. И,как водится,ягодка за ягодкой, да всё дальше в лес. Дураку старому покрупнее хотелось.А перед этим, видно, так успел нарыбачиться, что ему и болото, как море, по колено стало,полез в самую топь, благо, что мошек да комарья уже не было, некому пьяного дуралея с болота гнать. Ты, Ванятка, поди,и не знаешь, что раньше у нас в лесу ещё одно озеро было, Белое называлось,по фамилии лесника Белова, изба его на берегу этого озера когда-то стояла. Хоть и небольшое озерцо, а светлое, тянуло к себе деревенскую малышню, как магнитом. Да, было времечко, не било по темечку, когда я в твоём возрасте был,то старики говорили, что малышню из Белого только хворостиной можно было выгнать. А теперь вот ни избы этой, ни озера...

-Ага!- встрепенулся Ваня.- А сам меня ругаешь, когда я долго в озере купаюсь.

-Эк тебя,-покачал головой дед,- чай, сам понимать должен, как всё изменилось, коль взрослым себя считаешь да про оплодотворение в учёных книжках читаешь.Раньше-то детишек, как цыпляток, в каждом доме целый выводок был. Разве за всеми уследишь? А сейчас одно-разъединое дитя уродят на всё семейство, вот все над ним и трясутся.А не дай Бог, что нехорошее с ним приключится, тогда хоть ложись и помирай.

- Ладно уж. Только про помирание не надо. Ты, дед, давай всё же ближе к делу.

-Ишь какой деловой стал.А ты не торопи.Речь красна слушанием. Она иногда в горку течёт, а иногда и в норку прячется.Так что слушай да не перебивай.

Как-то уж больно быстро озерцо это Белое зарастать начало и покрылось сплавиной, - и, поглядев на Ваню, пояснил:- это трясучка такая из травы да мха поверх топи.Вот вначале осока, тростник да камыш в озеро дуром полезут,потом рдест с водорослями, кубышкой и прочей водяной травой корневищами всё затянут, а там глядишь - вместо озера каша одна травяная с окошечками, вроде той, что ты по тарелке мажешь.А потом и зыбун островом под ноги ляжет, а под ним торф да вязкий ил. Вот и нет озера, одна трясина. И не дай Бог в трясину эту угодить: засосёт, и поминай как звали. Наши деревенские в это гиблое место не совались и всегда стороной обходили, а Фёдору непременно напрямки захотелось на Верхние болота выйти, там посуше да света побольше, ягоды этой промеж кочек тьма-тьмущая, поэтому далеко в болото заходить не надо, да и опасно по нашим болотам-то разгуливать. Ну, залез наш Фёдор в эту самую трясучку, сам еле на ногах стоит, но с зыбуна на зыбун как-то перебирается, и хоть бы что ему. Известное дело: пьяного Бог бережёт.А тут, как на грех, откуда ни возьмись, ещё и туман на болото лёг. Мало того, что ноги у него враскорячку, а теперь и с видимостью неувязка вышла. Пришлось Фёдору выломать жердь да тыкать ею впереди себя, чтоб твёрдое место нащупать.Так почти что и выбрался, да и туман пореже стал.Однако устал он изрядно и, конечно, решил самогонкой подкрепиться.Только к бутылке приложился, голову закинул да так и застыл.Самогонка по нему течёт, а он с раскрытым ртом стоит и салют бутылкой отдаёт.Прямо напротив него из тумана большущая башка, на змеиную похожая, вылезла. Поглядела на него красноватыми глазами и зашипела. Фёдор так оцепенел, что ни рукой, ни ногой дрыгнуть не может.А чудище-то ещё и с крыльями оказалось, как махнуло ими, так весь туман и разлетелся. Глядит Фёдор, а на змеище этом вроде человек сидит, только ростом небольшой, в тёмный балахон одетый, у нас никто так не одевается. Этот тёмный по-своему чудищу команду дал, тот крыльями так замахал, что Фёдора, как пушинку, в воду снесло,а змеище прямо над его головой пронесся, сшиб сосёнку и в тумане растаял. Если бы Фёдор в воду не угодил, то и его бы, как гнилое деревце, сшибло. Тут с него всю пьянь да оторопь, как рукой сняло, потому как болотная трясина затягивает быстро. Не стал он дёргаться, за сшибленную сосну уцепился, а она хоть и хилая, но одним концом всё же корнем за грунт держалась. Вот и стал он потихоньку подтягиваться, моля Бога, чтоб корень не оборвался, еле выбрался на твёрдую землю. А у самого ноги трусятся, сапоги потерял, зуб на зуб не попадает, однако домой так припустил, что только пятки засверкали. Но что интересно, Ванятка, домой-то он только на третий день попал. А что это у тебя глаза как плошки? Испугался что ли? Вот зря я тебе эти Фёдоровы сказки рассказал, ведь не хотел же.

-Да нет, дальше давай. Интересно очень.

-А чего дальше-то? Дальше ругань была. Клава ведь все эти дни его искала, по селу да по лесу бегала, меня вот тоже искать подрядила.А он только на третий день объявился грязный, как чёрт болотный, да босой.Уж на что она баба выдержанная, а тут и её прорвало, чихвостила его почём зря. Не поверишь, Фёдор-то,как воды в рот набрал, слова не вымолвил, вот те крест. Прямо диво дивное.Потом, как всё улеглось, я его несколько раз допытывал, что же с ним приключилось-то,а он, как партизан,тайну берёг и только отмахивался , даже пить бросил да делами по дому занялся. Клава от радости аж светилась вся. Ну,через месяц-другой, конечно,всё же сорвался и по пьяному делу растрезвонил по селу про своё приключение во всех подробностях. Молодёжь слушала, рот разинув,вот как ты, примерно, ну, а обстоятельные мужики только посмеивались.Положим, видел он мелкого мужика в балахоне,мало ли кто к нам за клюквой приезжает, но откуда в наших болотах чудищу-то крылатому взяться? Да и как тут поверишь, коли человек говорит, что ног не чуял и весь взмок пока домой бежал, а прибежал только на третий день? Это как так? Нет, Ванятка, думаю, темнит дед Фёдор,скорее всего, пропил он сапоги свои новые да загулял на три дня. Клава, видно, тоже так думает, не стала ему другие сапоги покупать, вот он в опорках по сей день и ходит. Неказистая, однако, Фёдорова сказка получилась.

- Ты что, дед? Классная история! А вдруг всё правда? Это ж целая сенсация выходит.

-Чего-чего? Какая такая сенация? Уж больно заковыристые слова у тебя.

-Не сенация, а сенсация, ну, событие такое ошеломительное. Это ж что тут подымется,коли об этом написать в газету, все ведь на уши встанут! И Клады наши на весь свет прославятся.

- Ага, ославь нас, дураков, на весь свет.Пусть приедут с пьяного Фёдора показания снимать, особенно, если он с балалайкой их встречать выйдет. Вот под матерные частушки и расскажет, как он от змеюки по болоту сигал.Ой, Ванятка, и смех и грех с этим Фёдором.Одним словом, хмельной, что дурной: рот нараспашку, язык на плече. Ну, да ладно языком-то молоть, пора за дело браться. На огород пойду, морковь давно пора полоть, а ты тут приберись.Эх, жизнь трудовая, не поклонясь до земли, и гриба не подымешь.

Покряхтев, дед выбрался из-за стола и ушёл в огород, а Ваня так и сидел за столом, уставившись в стену, но видел он не часы с кукушкой, а что-то совсем другое, то, что пока не высказать словами, потому что оно ещё не облеклось в нужную форму, но уже ворочалось и готовилось родиться.И уже сейчас Ваня точно знал, что это будет нечто необычное и фантастическое.

Глава 16. На озере

Тот, кто смог узнать секрет, ларчик открывает просто.

Третий день палила такая жарынь, что враз пожелтел весь сорняк. Солнце раскалилось добела и спасу от него нигде не было, даже в горнице, где всегда были прохлада и сумрак. К вечеру воды в колодце оставалось на самом донышке, а у колонки постоянно выстраивалась очередь. Сомлевший народ лениво перекидывался новостями, изнывая от зноя и духоты.

Ходить за водой стало Ваниной обязанностью,и с утра пораньше, пока не припекло, он бежал к колонке в надежде быть первым, но деревенский люд тоже не дремал, так что всё равно приходилось ждать своей очереди.Вот днём у колонки почти никого не было, но тащить ведро по солнцепёку очень уж не хотелось.

-И баню топить не надо,-бурчал дед, вытирая потную лысину,- снимай порты да парься прямо в огороде.

- Пора бы тебе на пасеку идти, а то ещё жарче будет,- напомнил Ваня.

- Ишь, лис какой.На вид простак, а на деле хитряк. Опять что ли в озеро засесть хочешь? Там, поди, и лягушки все сварились.

-Нет, где поглубже, прохладно.

-Я вот тебе дам "поглубже". Который раз твержу, что только у берега купайся. Неслух ты.

-Да ладно тебе,дед, ты ж видел, как я хорошо разными стилями плаваю: саженками, на спине, по-собачьи, не бойся, не утону,- и, вздохнув, добавил:- Да и слово я дал, что далеко не буду заплывать.

-Вот то-то. Слово дал - держись, а хвались - не поперхнись. Плавать, конечно, по-разному можно, а вот тонут все одним-разъединым этим, как его, стилем.

-Это каким же?

- А таким, "топорком" этот стиль называется.Я ж тебе говорил, что по самой серёдке озера ключ холодный бьёт, и не уследишь, как ноги судорога сведёт- и айда топорком на дно с русалками женихаться.Так что выбирай: или у бережка плескаться будешь, или на пасеке под кустом сиднем сидеть.А коль обманешь да застукаю тебя далеко от берега, то в избе тебе да в огороде всё лето прохлаждаться,- и,пристально поглядев на Ваню щёлочками влажных от пота глаз, спросил:- Ну, неслушник, будешь что ли слушником?

Ваня насупился и стал ковырять пальцем клеёнку. Что он, маленький что ли каждый раз у берега бултыхаться? Но насмешливый блеск дедовых глаз отливал такой сталью, что канючить и торговаться не имело смысла.

- Ладно уж, буду с варёными лягушками у бережка плескаться.

На том и порешили.

К озеру дед с Ваней шли не по наезженной дороге, а по тропе через сосновый бор, где песчаная почва была покрыта мхом да лишайником, спускавшимся прямо к озёрному плесу.Дед говорил, что раньше здесь столовались разные птицы, но праздный народ, облюбовавший озеро для отдыха, всех распугал, и охотники за тетеревами и рябчиками тоже изрядно постарались.Однако нет-нет да и заглянут на озеро по старой памяти то серые цапли, то трясогузки примутся вышагивать по бережку, вежливо кивая при каждом шаге ,а то и кулик-черныш прилетит в иле покопаться.С этой стороны озера и располагалось излюбленное место купанья, а вот с других сторон выйти к воде мешали ивняк, тростник да осока, об которую запросто можно было порезаться. Понизу озеро переходило в луг,заросший пожухлым от жары разнотравьем и расцвеченный разноцветным клевером. Хотя солнце и высушило часть озерного плеса, но по жидкому илу Ваня быстро добирался до чистой воды, прохладной даже в такую жару, видно, и правда, питали озеро не только полузаросшая, хиленькая речушка да мелкие ручьи, но и холодный ключ.

С каким наслаждением Ваня окунался в эту живительную благодать! Если б дед разрешил, то и весь день бы тут барахтался. А лучше всего, конечно, заплыть подальше от берега, ближе к островку с одинокой, обломившейся берёзкой, где вода такая прозрачная, что даже видно, как в глубине проплывают рыбы. Однажды Ваня всё же не послушал деда и заплыл туда, но кончилось это тем, что дед решил отправить его домой,пришлось дать честное слово, что плавать будет только у берега.

Ваня повернулся в сторону пасеки,перестал плескаться и прислушался: вроде, дед что-то недовольно бурчит, наверное, подглядывает да поругивается, видя, как Ваня на остров заглядывается. Нет, не стоит рисковать, а то ведь и вправду больше не возьмёт на озеро. Честно говоря, Ваня надеялся, что именно здесь, расслабясь среди этой люботы, вечно занятый дед всё же расскажет что-нибудь существенное о Касьяне, кладе или хотя бы о таинственных оморочах, потому что дома все попытки снова навести его на этот разговор оканчивались неудачей.А ещё Ваня заметил, что если делать вид, что рассказам деда не веришь и они как бы тебя не особо интересуют, то дед, доказывая истинность сказанного,мог увлечься и выложить то, о чём при других обстоятельствах промолчал бы.

Вдруг, откуда ни возьмись, зелёная лягушка подгребла прямо к Ване и распласталась,раскинув большие задние лапы и выпучив глазищи.

- Чего уставилась? Не царевич я, брысь отсюда, - зашипел на неё Ваня,- тоже мне,Василиса Премудрая, рот до ушей, хоть завязочки пришей.

В ответ лягушка недовольно квакнула, будто огрызнулась, и, плеснув в Ваню фонтанчиком,нырнула, шустро удирая под прикрытие округлых листьев кувшинок.

-Вот и купайся тут с зелёными Василисами с ногами сорок шестого размера,- вздохнул Ваня и поплыл в противоположную сторону.

Перекус дед решил устроить поближе к воде, как-никак хоть какая прохлада. Перед тем, как вытащить свою видавшую виды скатерть-самобранку,он тоже окунулся пару раз и довольный разлёгся под кустом, похрустывая молоденьким парниковым огурцом.

-Райское, однако, тут место,Ванятка, аж душа приплясывает, на здешнюю красоту любуясь. Ну, и тело от закуси не в обиде. Как говорится, хлеба край - и под кустом рай, хлеба ни куска - и в избе тоска.

Пошарив в кустах, вытащил бутыль тёмного стекла, с наслаждением отхлебнул:

-Однако крепко спеклось всё внутрях, аж кусок не лезет, еле размочил. Я и тебе водицы припас,а то всухомятку еда не еда,а молоко при такой жаре быстро свернётся, -и протянул Ване вторую бутылку.- Главное- народ сегодня не мельтешит,не мешает в тишине душу радовать,- блаженно прикрыв глаза, добавил: -А вот вскорости на Ивана Купалу, как раз в сердцевинке лета, тут начнётся представление, не соскучишься.

-На какого такого Купалу?

Дед перестал жевать и уставился на Ваню. Помолчав и отложив недоеденный огурец,удивлённо протянул:

-Да-а, вот это вопрос так вопрос.Кабы знать на какого.А ведь день этот в честь Купалы как раз на твоё рождение, Ванятка, приходится. Однако, кто такой Купала, я за всю жизнь так и не узнал. Да и у кого узнавать-то? Вот ведь как оно бывает в нашей сермяжной суете,- и, поскрябав бородёнку,неуверенно изрёк: - Может, это бог какой, а, может, и человек простой, неведомо мне. Однако смекаю, что чем-то уж больно хорошим он отметился, коль его день до сих пор празднуют,и корни, видать, у этого праздника глубокие, хоть их и подрубать пристраивались. Из голов у людей многое повытрясли, а вот до сердец не дотянулись, тягу к чуду не извели.

-И что это за чудо такое? - насмешливо улыбнулся Ваня, облупливая варёное яйцо.

Дед недовольно покачал головой:

-Неужто в учебниках-то своих не читал? А не чудо что ли, когда на Купалу солнце на восходе плясать примется да разными цветами играть? Чудо и есть. Вот только с датой больно путано получилось. Самая короткая ночка бывает с 20 по 21 июня, значит, в неё-то и нужно Купалу ждать, потому как с утра его летнее стояние и начнётся. Вот и спрашивается: накой сейчас Купалу 7 июля празднуют? А ведь на настоящего-то Купалу земля вроде как бы радоваться начинает, целебной водой да всякой полезной травкой одаривая. А ты не улыбайся, а то кусок изо рта выпадет. Если хочешь знать, то даже огонь на Купалу очистить от скверны может, конечно, если не побоишься штаны прожечь, через костёр сигая. Вот погоди, сам увидишь, как бабы на луг к озеру стайкой потянутся со скатертями, простынями да вёдрами. Да не на скоморошного Купалу, а на настоящего, который летним солнцестоянием заведует.

-А простыни да скатерти зачем?

- А как же, мил человек, росу-то черпать? Я ж тебе талдычу, что на Купалу чудо целебное по земле влагой растекается, да тебе всё смешки. Вот протащат простыни или скатерти по росной траве,а как напитаются они влагой,то и отожмут в ведёрышко. Так потихоньку и наполнят его росой.Лечись - не хочу, хоть чирьи на причинном месте, хоть волдыри али какая другая болячка покоя не даёт - всё как рукой снимет.

- Это что же, мы с тобой одни что ли с женщинами будем по лугу простынь таскать? А другие мужики придут?

- Ишь ты, мужичонка разборчивый какой: руки в боки, глаза в потолоки. Не бойся, кое-кто из наших,но, в основном, пришлые мужики табунком прискачут здоровье поправить, если,конечно, дорога позволит. А напраздновавшись,в озеро гурьбой залезут, потому как злых духов Купала взашей из воды выгнал, вот мужики их место и займут. И пойдёт дым коромыслом с музыкой,под которую черти в аду пируют, жареных грешников с причмоком уплетая. Потом бабы наших гуляк по домам растащат, а приезжие прямо здесь, на бережку, среди пустых бутылок к Дрёме догуливать отправятся или забредут ко мне на пасеку с пчёлами здороваться.Вот так вот, - и, крякнув, дед так глотнул из бутылки, что обмочил бородёнку.

-Да-а, - криво усмехнулся Ваня, - празднуют весело.

-А то,-вздохнул дед, задумчиво уставившись куда-то поверх кустов, - пьяное дело шатовато, а похмельное тошновато.

Разговор угас,каждый думал о своём. Кое-как справившись с жёстким огурцом и обтерев бородёнку,дед поглядел на Ваню грустными глазами:

-А я, Ванятка, другое времечко вспомнил, когда сам мальцом был.Тогда ведь всё по-другому делалось.Вечером перед Купалой вся деревня на поляну к озеру выходила. Старики сухое дерево тёрли, чтобы высечь чистый огонь, а не от вонючих серных спичек. Только этим живым огнём костёр разжигали, вот тогда праздник и начинался.И ведь никакой бутылки для веселья не надо было, оно само по себе так накатывало, что не остановить.Эх-ма! И стар, и млад через костёр сигали только так, хороводы водили, песни пели, а уж мы, ребетня, всю ночь в горелки играли. Погоди-ка, вот горло промочу да, пожалуй, и вспомню.

Как следует отпив, дед вдруг тонким голосом так завопил, что желтоголовый королёк, пристроившийся петь рядом в кустах, осёкся, выдав вместо конечной трели что-то похожее на "хрюк". А дед голосил всё громче:

- Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло.

Глянь на небо -

Птички летят,

Колокольчики звенят:

Диги-дон, диги-дон,

Убегай скорее вон!

-Ой, дед, ты чего это? Ты своим дигидоном всех птиц до полусмерти напугал, уж про лягушек я и не говорю.

- А чего?- разошёлся дед. - Чем наши кричалки хуже нынешних оралок, которые песнями теперь называются? Я и ещё могу!

- Уж, пожалуйста, не надо, и так в ухе звенит.

-Значит,нынешние оралки тебе по душе? Не зря, видно, оральщиков-то, как тараканов развелось: и по радио они, и в телевизоре опять они. Оно, конечно,орать- не землю пахать.А в наше время только кричалки орали, а песни всё же пели.Вот хоть матушку мою Акулину Егоровну взять к примеру.Как же душевно она пела, Ванятка. Сидит, бывало,на лавке у окошка за рукоделием да тихонечко так выводит: "Помню я ещё молодушкой была,наша армия в поход далёкий шла.Вечерело, я стояла у ворот, а по улице всё конница идёт".Звенит голосок, грустью да любовью переливается. И никакого телевизора не надобно,целая жизнь из песни перед глазами протекает да так, что сердце щемит.Вот это и называется петь.

-Ну, не знаю, у тебя, дед, в прошлом всегда всё лучше было.

-Может, так оно и есть. Разучились песней доброе в душе человека будить, а ором только зверя злого пробудить можно. А тут ещё и другую моду завели: так и норовят любую загадку научно объяснить, посему все тайны скукожились да поблёкли, как цветы осенью. А в наше время тайна с волшебством друг за дружкой ходили,жизнь разными красками расцвечивая.

-Да знаю я ваши тайны,-отмахнулся Ваня,- про лешего с водяным ты уже рассказывал,а про Касьяна с кладом больше ничего не знаешь. Только что-то не верю я в эти сказки, как ты приключению деда Фёдора на болоте не поверил. И вообще, мне другое интересно.Вот ты, дед, огурец ел, а почему-то не столько огурцом, сколько медовухой пахнет.Прямо загадка какая-то.

Дед крякнул, принялся крошки со скатёрки сметать, а потом рукой в сторону озера показал:

-Глянь-ка кого к нам занесло. А ведь это чернушка пожаловала. Давненько её здесь не было.

-Где?- закрутил головой Ваня.-Это вон та утка что ли?

-Она самая. Ишь как ныряет, видно, проголодалась, рыбёшку мелкую ищет.Однако, самец это,вон какой хохол на голове. А как крыльями-то замахал, аж брызги во все стороны!

-Вот сейчас и улетит.

-Нет, ему разгон нужен, по-другому не подымется.

-Жаль, охотников нет, а то бы быстренько его успокоили.

-И что ты такой ершистый сегодня, - недовольно покачал головой дед,-так и хочешь то меня за язык ухватить, то селезня этого подстрелить, а самому невдомёк, что охотник в чернушку стрелять не будет, потому как мясо у этой утки невкусное.

Вот тебе и ёрш учёный с чесноком толчёный.А ты объясни-ка мне, учёный человек, почему именно сейчас черныш объявился, хотя уток этих давным-давно здесь никто не видел? А?

Ваня только плечами пожал.

- То-то же. Тайна она и есть тайна, а объяснений можно сколько хочешь придумать. Только будут ли они истиной? Вот и мозгуй: почему до сих пор в волшебство верят и цветёт оно скрытно, как цветок папоротника в ночь на Купалу?

Ваня не вытерпел и осадил деда:

-Чего? Ну, ты даёшь! Какой цветок папоротника? Даже школьник знает, что папоротник цвести не может, он спорами размножается.

Дед хмыкнул:

-Ну,в вопросах размножения ты у нас мастак. Про опол, тьфу ты, оплодотворение, помнится, и меня просветил.Куда уж нам, деревенским, с мякинным рылом в калашный ряд.Однако ж поверье о цветке папоротника как издревле пришло, так до сих пор уходить не собирается. Народ-то говорит, что цветок этот силой волшебной обладает клады открывать, язык зверей и птиц понимать да и много чего ещё.А люди просто так об этом из века в век судачить не будут. Так что чудо, видно, до сих пор живёт вперекор всяким-разным учёным. Как говорится, учило яйцо курицу, да болтуном и осталось.

Вот, пожалуй, и всё, что удалось в тот день у деда узнать. В общем, хитришь-не хитришь, всё равно получишь шиш. Но Ваня не в обиде: не зря же дед горой за тайны стоит, значит, знает больше, чем рассказывает. А тайны на то и нужны, чтобы их кто-нибудь раскрыл.Правда ведь?

Глава 17. Приглашение в гости

Говорят, что глупый удаляется от зла, потому что не знает, как его преодолеть, а мудрый надеется на свои силы и борется со злом, чтоб его победить. А если силёнок маловато, но в драку ввязаться очень хочется? Что тогда делать?

День да ночь, сутки прочь. Вроде совсем недавно Ваня в деревню приехал, а уже чуть не середина июня, такими темпами и лето быстро пролетит. Однако, стараясь об этом не думать, Ваня от души наслаждался всеми прелестями деревенской жизни. Вот только ребятишек в Кладах раз-два и обчёлся, потому как население деревни, в основном, состояло из стариков, а городские внуки предпочитали летом уезжать в детские лагеря или с родителями на море. Правда, иногда всё же мелькала на улице детвора, но почему-то преимущественно мелюзга, с которой Ване общаться не особенно и хотелось. А тут к Акулине Никитичне внучка Венерочка приехала и еле протиснулась в дверной проём бабкиной избы. Напоминала эта Венера снеговика, которого собрали из двух одинаково больших шаров, а потом, утомившись от работы, просто взяли первый попавшийся комок снега под ногами да и водрузили сверху, получилась голова.

Акулина Никитична аж расцвела вся, скинула свой пёстрый фартук и облачилась в не менее цветастое платье. Весь день соседи проявляли бурную деятельность. То родители Венеры под предводительством тётки Акулины несколько раз в огород сбегали за парниковыми огурчиками, зеленью, редиской да морковкой, то в машину банки с маринованными подберёзовиками да боровиками таскали, потом к деду за мёдом пришли и укатили за лесной земляникой. Наконец, утром в воскресенье гости отбыли восвояси, набив свой Уаз Патриот под самую завязку и оставив дочку на попечение бабушки.

На следующий день Венерочка выпихнулась из двери на крыльцо и стала медленно спускаться, вцепившись двумя руками в перила, при этом ступени от такого груза нещадно скрипели, а затем плюхнулась на скамейку у забора. Скамейка затрещала, но, однако, выдержала. Поморгав заплывшими глазками, девочка громко икнула и, достав что-то из кармана, принялась жевать таким же манером, как жуёт жвачку корова Нюрка. Ваня чуть не прыснул,наблюдая эту картину пока у колонки с ведром стоял. А тут и Акулина Никитична на крыльцо выскочила. Удостоверившись, что внучка благополучно добралась до скамейки, она приставила ладонь ко лбу и стала внимательно обозревать окрестность. Увидев Ваню, нёсшего ведро с водой, тётка Акулина расплылась в улыбке и призывно махнула рукой. Пришлось Ване поставить ведро и подойти.

- Здравствуй, Ванечка, какой же ты молодец. Я уж давно примечаю, как ты дедушке помогаешь. Правильно, так и надо. Вот только ведро-то больно полное не таскай, а то живот надорвёшь.

- Здравствуйте. Да нет, - отмахнулся Ваня, - мне не тяжело, я и два ведра могу.

- Да что ты, Ванечка, так и грыжу в твоём возрасте заработать можно. Зачем же рисковать-то? Даже не думай такие тяжести таскать. Я вот своей Венерочке и детское ведёрочко носить не дам, потому что жалею её. Ой, да ты ведь с моей внученькой не знаком даже. А ведь вы одного возраста будете, интересов общих у вас, поди, много, вот и пообщайтесь, а то у нас в деревне больно скучно без друзей-то. А Венерочка у меня умница, с ней поговорить - одно удовольствие. Ну, и чего ты столбом стоишь, застеснялся что ли? Знакомься уже.

Вздохнув, Ваня подошёл к скамейке и пробормотал:

- Здравствуй, Венера. Меня Ваней зовут. Я внук Федула Ивановича, живу у вас в соседях, - и махнул рукой в сторону дедовой избы.

Не переставая жевать, Венера медленно перевела взгляд с пространства перед собой на Ваню и промямлила что-то невразумительное.

- Вот и познакомились!- радостно всплеснула руками Акулина Никитична.- А знакомство и отметить надо бы. Ты, Ванечка, часа через два к нам зайди, я пирожки затею, Венерочка очень их любит. И тебе тоже понравятся, Ивану-то Федуловичу не до разносолов, он всё больше с пчёлами занимается, а ты, я гляжу, совсем исхудал.

- И не исхудал я вовсе, не голодаем мы с дедом,- насупился Ваня.

- Ой, неужто обидела ненароком? Ты уж прости меня, Ванечка, конечно, не голодаете, вон сколько дорогих конфет закупили. Я ведь тогда в магазине краем уха слышала, как дедушка продавщице Валентине про твой День рождения обмолвился, будто он совсем скоро будет.

- На Ивана Купалу мой День рождения.

- Вот ведь умник ты какой, даже про Ивана Купалу знаешь!- восхитилась тётка Акулина.- Жаль, что Венерочка с родителями скоро за границу отдыхать уедет, а то бы мы тут как следует твой День рождения отметили. Но подарочек всё равно за нами.

- Да не надо ничего,- смутился Ваня.

- Нет, нет, уж не обессудь, без подарочка ты от нас не отделаешься,-

и, странно хмыкнув, впилась в Ваню щёлочками прищуренных глаз.

Ваня чуть не ойкнул, будто его иголкой укололи. А тётка Акулина расплылась в благодушной улыбке:

- Ну, ладно, не буду мешать, ведь тебе с Венерочкой интересней будет общаться. Она у нас каждое лето по заграницам ездит, много всего интересного повидала, очень это умственному развитию способствует. Да не забудь, на пироги приходи,- и, сверкнув фальшивым золотом вставных зубов, упорхнула за дверь.

Ваня потоптался у скамейки, пытаясь придумать, что бы такое умное сказать девочке, чтобы не опростоволоситься. Венера уже не жевала и сидела, свесив голову на грудь, словно что-то интересное на земле увидела. Но ничего особенного под ногами Ваня не заметил, разве что куриное пёрышко трепыхалось, зацепившись за щепку. И тут девочка так всхрапнула, что Ваня вздрогнул от неожиданности. " Тьфу ты, да она ведь дрыхнет, а я, дурак, слова подыскиваю",- мысленно обругал сам себя и, взяв ведро, пошёл домой.

- Чего-то долго ты, народу что ли много набежало? - спросил дед, моя банку из-под молока.

Ваня замялся:

- Да, нет... Тётка Акулина поговорить позвала.

Перестав мыть, дед удивлённо поглядел на Ваню:

- Это ж откуда такой интерес к твоей персоне?

- Просто решила меня со своей внучкой Венерой познакомить.

- Просто, говоришь...- дед отложил недомытую банку.- Видишь ли, Ванятка, есть такие люди, у которых ничего просто так не бывает, а тётка Акулина как раз из их числа. Вот только не пойму, зачем ты ей спонадобился?

- Ой, дед, ну чего ты мудришь? Скучно Венерке, вот и захотела друзей ей найти. Только мне дружить с этой девчонкой что-то не хочется.

- А что так?

- Ну, стал бы ты, например, со снежной бабой дружить?

Дед хмыкнул:

- По крайней мере, она хоть не зудит над ухом. А коль молчит, то и за умную сойдёт.

- Ага, особенно если ещё и всхрапнёт, пока ты с ней разговариваешь.

Дед засмеялся:

- Вот ведь какой искусный ты кавалер, как девицу краснобайством-то своим усыпил. Видать, наговорил немало, аж речей недостало.

- Да ну тебя,- надулся Ваня,- вот возьму и не пойду к ним в гости.

- Ишь ты! - перестал смеяться Федул Иванович.- Прямо-таки диковина какая-то вырисовывается. Чтоб Акулина да в гости мальца позвала? А с какого такого рожна?

- Ну, в честь нашего знакомства с Венеркой.

Дед уселся на лавку и стал молча теребить бородёнку. А потом указал Ване на место рядом с собой:

- Присядь-ка. Видно, всё же обстоятельнее поговорить надобно. Ты, Ванятка, в Кладах житель непостоянный, посему в наших деревенских отношениях мало чего смыслишь. А я тут всю жизнь небо копчу и всех как облупленных знаю. Вот по этой причине и дивлюсь на твой разговор с тёткой Акулиной. Нет, ты уж не перебивай, а лучше послушай.

Акулина ещё в девчонках непростой была, к ней на козе не подъедешь. Да и вся их порода, Арсеневых-то, больно уж скупердяйная да себе на уме. Чтоб кого-то угостили да приветили по простоте душевной, такого за ними не наблюдалось. А вот раздор между людьми посеять да втихаря кому-нибудь палки в колёса вставить - они мастера. А ещё по женской линии у них ворожеи да травницы урождались. Да и тётка Акулина тоже в этом толк знает. Наши деревенские бабы к ней до сих пор захаживают, то болячку какую просят излечить, то чтоб карты раскинула и поколдовала. Правда, говорят, берёт она за свои труды непомерно, а после её чародейств клиенток, бывает, так припечёт, что уж лучше бы к ней и не обращались. Да разве баб этим остановишь? Невдомёк им, что опасно идти к чёрной вдове за помощью в женском счастье.

- А почему тётка Акулина чёрная вдова?- удивился Ваня.

- Эк меня,- крякнул дед,- что-то разошёлся я совсем, язык ведь без костей.

- Нет уж, коль заикнулся, то договаривай.

Дед опять потрепал бородёнку и вздохнул:

- Хотя правда, чего тут особенно утаивать-то? Чёрная вдова и есть, коль троих мужей похоронила. И, вроде, мужики здоровые были, а вот полегли все, как сухая трава. Один сын у неё уцелел, теперь в городе каким-то чиновником заделался. К матери редко наведывается, всё больше по заграницам разъезжает, а Венерочку эту я у нас в Кладах только раза два и видел.

- Да уж... Я читал, что чёрная вдова - это такой вид пауков, у которых самки самцов едят, злыдни какие-то. Тётка Акулина, вроде, не такая.

- Это да, на паучиху она не больно смахивает, да и за поеданием мужиков

её пока никто не застукал. По молодости и вовсе милашкой была, парни к ней как пчёлы на мёд слетались, только быстренько от ворот поворот получали. А как пела-то на посиделках, аж за душу тянула. Ну, и вытянула себе в мужья спокойного, рукастого парня, Василием его звали. Завидный, однако, был жених, крепкий хозяин. Новую избу-двойню с заулком срубил всем на загляденье да к ней ещё крытый двор. Вскоре и сынок появился, жить бы да радоваться. Да не тут-то было. Испилила его Акулина: то это сделай, то другое переделай, да чтоб лучше, чем у других. Все деньги у себя держала, за каждую выданную копеечку отчёт требовала. А ведь коль погналась за ковригой, то и ломоть можешь потерять.

- Ты, дед, прямо как про старуху из "Сказки о рыбаке и рыбке" рассказываешь. Она тоже вначале только новое корыто потребовала, а потом так обнаглела, что решила стать владычицей морскою. Ну, и осталась у разбитого корыта.

- Вот-вот, так и случилось. Не осилил Василий все хотелки жены и с расстройства к рюмке прикладываться приловчился. Подрядится за бутылку к кому-нибудь поплотничать или на какую другую работу, ну, и напьётся. Акулина как с цепи сорвалась. Бывало, идёшь летом мимо их избы, окна настежь, а в ушах аж звенит от её ругани. Потом и вовсе мужа с глаз долой в баню жить выгнала, а для помывки себе новую поставила. Совсем мужик от такой жизни опустился, ходил худющим да расхристанным. Так зимой в холодной бане и упокоился.

- Да за такое сажать надо! - не выдержал Ваня.

- Ишь, как раскипятился-то, мужицкий заступник, остудись малость. За что ж её сажать? Она ведь не паучиха какая, мужа не слопала, он сам богу душу отдал. А за то, что ему в душу наплевала, у нас не сажают, вот так вот.

Дед вздохнул и замолчал.

- А с остальными мужьями как? - поинтересовался Ваня.

- Да почти так же,- махнул рукой дед,- Акулина ведь недолго во вдовицах ходила. Красота с неё не спала, улыбаться и петь не разучилась. Вот только хоромы её сгорели, всё же не минула она божьего суда. А изба, в которой сейчас живёт, ей от третьего мужа досталась. Теперь вот родовым промыслом занялась: ворожбой промышляет да с колдуном якшается.

- Это ещё что за колдун такой?- удивился Ваня.

- А кто ж его знает, пришлый какой-то. Лет десять назад на Выселках объявился. Всё по лесу да болоту рыщет. Тут даже слух прошёл, что он из Касьянова рода. Только враки это, потому как давным-давно извели весь Касьянов род под корень, я ж тебе об этом в письме писал.

- Ну, да,- кивнул Ваня,- помню.

- А коль помнишь, то в голову не бери, просто какой-то затейник слух пустил, турусы на колёсах разводит. А вот то, что я тебе про тётку Акулину рассказал - сущая правда, посему мне и не нравится, что она вдруг тебя в гости звать надумала. Неспроста это, Ванятка, уж поверь. Она ведь, как дудочка- манок, который не для музыки, а для охоты на селезней. Подманит глупыша, а охотник пулей и срежет.

- Это ты, дед, загнул так загнул.

- Может, и загнул, но уж лучше перебдеть, чем недобдеть. Нечего тебе к ней в гости ходить, такое моё мнение. А теперь пора и делом заняться, вон до сих пор банка в разводах, так дочиста и не отмыл.

Вот так случайно и всплыла новая деталь в истории с разбойником Касьяном. Да не просто всплыла, а крепко Ваню зацепила. Он аж в горнице на кровати улёгся, чтоб хорошенько всё обдумать. А в голове назойливо вертелось: тайна, как сеть, ниточка порвётся - вся расползётся.

Глава 18. Подарочек

Пойдёшь к колдунье за помощью - сойдёшь со своего пути на окольную дорогу. И неизвестно, куда тебя эта дорога выведет.

"Ванятка, собирайся, на озеро пойдём ",- донёсся из сеней голос деда. Ваня сел на кровати, но потом опять лёг. Он так и не решил, что будет делать. С одной стороны, очень хотелось пойти к тётке Акулине и разузнать, что за Касьянов родственник объявился, хотя, дед, скорее всего, прав: ни с какого бока он не родня, туфта это. Однако что-то подсказывало Ване, что не всё в этом деле так уж просто. Вот ни с того ни с сего вдруг поселился на Выселках непростой человек, который зачем-то по местным болотам да лесам бродит и чего-то там ищет. Любопытная история! А тут ещё и такой подходящий случай выдался: тётка Акулина, которая с этим колдуном дружит, Ваню в гости позвала. Ну, как такую возможность можно упустить? Но, с другой стороны, дед советовал к тётке Акулине не ходить, а после его рассказа даже как-то боязно стало. И как тут быть?

"Что, кишка тонка? - злюшкой-старушкой ехидно прошамкало в голове.- До графа Монте-Кристо тебе как пешком до Китая. Иди на озеро, заячья душа, там тебя лягушки заждались".

Ваня прикрыл глаза, пытаясь прогнать обидные мысли. В горницу заглянул дед и, прервавшись на полуслове, замялся у двери. Сквозь неплотно прикрытые веки Ваня видел, как дед почёсывает бородёнку, не зная, что предпринять,а потом тихонько удалился, видимо, решив, что не стоит будить внука. Было слышно, как он закрыл уличную дверь на засов и вышел через двор. Ваня глянул в оконце и увидел деда, снаряжённого для работы на пасеке, идущего в сторону калитки. Значит, один на озеро отправился. Ну, и пусть. Ваня снова сел на кровати и хмуро уставился на сундуки, в которых лежали тулупы, ушанки, старые журналы и разное барахло: "Да уж, это тебе не золотые червонцы с алмазами да рубинами. Долго ещё будешь здесь отираться?"- спросил сам себя и, вздохнув, начал обуваться. Всё решилось само собой.

Время поджимало, по-быстрому умывшись и надев чистую рубаху, Ваня отправился в гости к тётке Акулине. А она уже маячила на крыльце, поглядывая в сторону дедова дома:

"Ну, вот и дождались гостя дорогого,- и, расплывшись в улыбке, распахнула дверь,- а я уж думала, что не придёшь, мало ли у дедушки работы в избе да во дворе для такого золотого помощничка. Проходи, проходи, не стесняйся".

В сенях в нос ударил крепкий аромат сушёных трав, пучками развешанных по стенам. На полках стояли банки с разноцветным содержимым, даже показалось, что из одной пучился чей-то глаз. А вот в самой избе всё было устроено не по-деревенски: красивые обои, полированная мебель, сервант ,набитый хрусталём, ковры, вазочки с бумажными цветами и вышитые салфеточки. А между окнами, занавешенными белоснежным тюлем, стояла этажерка с разными статуэтками из дерева и керамики. Невольно ноги сами собой направились к этой выставке собачек, кошечек и пастушков. Но больше всего Ваню привлекли статуэтки необычных зверюшек и странных человеческих фигурок. Тут были красивая белая лошадь, но почему-то с одним рогом во лбу, птица с головой женщины, существо, покрытое шерстью и увенчанное лысой мужской головой с очень противным, одутловатым лицом, какой-то зверюга, напоминающий медведя, человек-лягушка с бородавчатой кожей и другие диковинки. Из всех этих фантастических персонажей Ваня узнал лишь Бабу Ягу, да и то потому, что она сидела в ступе с помелом в руках.

- Что, понравились игрушки? - послышался довольный голос тётки Акулины.

- Да, интересные фигурки. Откуда их столько?- не мог сдержать удивление Ваня.- У деда тоже есть, но мало.

- Так ведь тебе дедушка, наверное, рассказывал, что наше село гончарами славилось, а они не только горшки да чашки делали, но и фигурки разные лепили. Вот я и насобирала: где от родни досталось, где за труды мои в благодарность получила, с миру по нитке и набралось. Не только лепить талант нужен, но и собирать тоже уметь надо. Ну, да ладно. Давай-ка вот сюда усаживайся, сейчас пирожки принесу,- указала ему на место за столом Акулина Никитична.

Стол, покрытый белой скатертью, был уставлен вазочками с конфетами, вафлями и вареньем. На подставке стояли чайник с кипятком и большой заварочный чайник, а рядом две чашки и стакан в ажурном литом подстаканнике. Ваня осторожно присел на краешек стула и, как только тётка Акулина вышла, начал судорожно выковыривать грязь из-под ногтей, которые не удосужился обрезать. Сбоку скрипнула дверь, и в зал, зевая, протиснулась заспанная Венерочка в помятом сарафане. Ваня поздоровался ещё раз, но девочка, не ответив, сразу направилась к столу. Запустив руку в вазу с конфетами, выгребла целую горсть и тяжело опустилась на стул.

- Ой, внученька, ты бы погодила конфетки-то есть, а то аппетит испортишь,- вмешалась тётка Акулина, внося два больших блюда с пирожками.

Но Венерочка только зевнула и принялась молча поглощать конфеты.

- Уж очень она эти конфеты любит,- пояснила Ване тётка Акулина,- дорогие они, из города привезённые, у нас таких и в помине нет. Она без них даже суп не ест. А ты, Ванечка, испробуй-ка пирожки. Вот эти с зелёным луком и яйцами. На этом блюде с ревенем, они очень вкусные, как с яблочками, но чуть кислее, ну, а эти с краешка - со сливовым вареньем. Сейчас я тебе и чайку зелёного налью, он у меня духовитый, с травками разными: тут и кипрей, и листочки земляники с мелиссой, и почки смородины. Угощайся, вот сюда на тарелочку накладывай.

Взяв пирожок с ревенем, Ваня поглядел на Венеру, которая даже конфеты ела всё в той же коровьей манере, уставившись куда-то в угол. "И как с ней общаться-то?- вертелось в голове.- Она ж меня в упор не видит. Тут и дед озадачился бы". Будто услышав Ванины мысли, тётка Акулина улыбнулась:

- А ты, Ванечка, на Венерочку не обижайся, она сегодня беседовать не расположена, потому что не выспалась, комар проклятый всю ночь зудел, спать не давал. Будет ещё время, набеседуетесь.

В чашки тётка Акулина налила чай Ване и себе, а вот внучке - в большой стакан в подстаканнике. Расправившись с конфетами, Венерочка ухватилась за блюдо со сладкими пирожками и потянула к себе, чуть не сбив вазочку с вареньем. Хорошо, что Акулина Никитична вовремя подсуетилась и успела вазочку подхватить. Ваня потихоньку наблюдал, как девочка поглощала пирожки, и удивлялся. Пожалуй, в этом процессе корова Нюрка была всё же более одушевлённой и уж точно гораздо медлительнее. А вот Венерочка больше напоминала агрегат по уничтожению еды, которая исчезала с завидной скоростью, тётка Акулина еле успевала подливать чай. Наконец, очистив блюдо от горы сладких пирожков, девочка отвалилась от стола и попыталась встать, но это у неё не совсем получилось. Пришлось бабушке помогать внучке выбраться из-за стола. Ничего не сказав на прощанье, Венерочка удалилась в боковую дверь.

- Пошла досыпать,- констатировала Акулина Никитична,- совсем бедненькую девочку комар измотал.

"Да уж, если эта "бедненькая" всегда так наедается, то её и пушкой не разбудишь",- подумал Ваня.

- А ты, Ванечка, почему так мало съел? Вон ещё сколько пирожков с луком и яйцами осталось. Давай-ка я тебе сама подложу.

- Да нет, спасибо, я и так объелся. Вкусные у вас пирожки.

Тётка Акулина заулыбалась:

- Так ведь я их по старинному рецепту пеку. Я, Ванечка, разные рецепты храню, на все случаи жизни. А случаи, знаешь ли, такие приключаются, что тебе и не снилось. Глядишь, а рецептик-то и пригодился, прямо-таки волшебным оказался.

- Вот-вот,- встрепенулся Ваня,- я тут тоже про одного волшебника слышал, говорят, он на Выселках живёт.

Улыбка у Акулины Никитичны враз потухла, щёлочки глаз насторожённо и жёстко пробуравили Ваню. Что-то хищное, недоброе проявилось в лице.

- А ты откуда про него узнал?

Ваня пожал плечами, пытаясь скрыть навалившийся испуг от такой резкой перемены хозяйки:

- Я уж и не помню, вроде, мальчишки рассказывали.

Не спуская с Вани сверлящего взгляда, тётка Акулина снова растянула губы в улыбке:

- Вот даже как, уже и до мальчишек слух докатился. У нас тут ничего не скроешь, враз новость растрезвонят да ещё и присочинят кто во что горазд. На самом деле, не волшебник он вовсе, а так, интересующийся стариной.

- А ещё мальчишки рассказывали, что он родня разбойнику Касьяну,- выпалил Ваня и спрятал под стол так некстати задрожавшие руки.

- А вот это, Ванечка, правда,- ещё шире заулыбалась Акулина Никитична.- Дед Григорий, ну, волшебник этот, Касьяну дальним родственником приходится по материнской линии. Однако, я гляжу, ты и про Касьяна успел разузнать, вот ведь дошлый какой. Только ведь Касьян не всегда разбойничал, он у самого Пугачёва на хорошем счету числился, за свободу бился, народ его уважал да поддерживал. А в разбой ударился, потому что деваться было некуда: после казни Пугачёва на всех его сподвижников охоту объявили, как на волков облавы делали. А вот Касьяна поймать так и не смогли, сгинул он, будто среди болот растворился.

Отпив чая и помолчав, тётка Акулина вздохнула:

- Видишь, Ванечка, как людское мнение вилять-то может, будто хвост у Шарика, который у магазина вечно отирается. В одну сторону вильнёт - почёт тебе да уважение, в другую сторону вильнёт - все от тебя отвернутся. А если вдруг кто наступит на этот собачий хвост, то уж держись, визгу до небес будет, кем только тебя не обзовут. Вот так Касьяна в разбойники и записали.

Окинув Ваню насмешливым взглядом, хмыкнула:

А вот этого, Ванечка, ты и не знаешь, да и никто, кроме меня, не знает: мать-то у Касьяна из нашего Арсеневского рода была, так что мы с волшебником этим, с Григорием Викторовичем-то, хоть и очень дальние, но родственники. Вот так вот. И ничего в этом плохого нет. А друзьям своим скажи, чтоб они напраслину на деда Григория не возводили, да и на меня не наговаривали. Я к деду Григорию по-родственному захаживаю и помогаю по мере сил.

- Да я ничего плохого и не думал,- смутился Ваня,- наоборот, очень хорошо, что вы со своим родственником общаетесь. Просто у нас на библиотечном уроке про царский обоз с драгоценностями рассказывали, который Касьян похитил. Вот я и хотел об этом побольше узнать.

- Вон оно что. Выходит, и ты стариной интересуешься. Похвально, похвально... Как оно всё складывается-то интересно... Ну, что же, придётся тебе помочь, уж такая, видно, моя судьба - людям помогать. Так и быть, свожу тебя к Григорию Викторовичу, вот у него самого и спросишь. Гляжу, ты напотчевался. Ну, а теперь, Ванечка, и обещанный подарочек пришла пора выбирать.

- Да не надо ничего, вы и так уже мне подарок сделали: вкусными пирогами угостили.

- Э, нет, это только присказка была, а сказка тебя вон там ждёт,- указала рукой на этажерку тётка Акулина.- Иди-ка да выбери сам любую вещицу, какая приглянется.

Ваня опять хотел отнекаться, но тётка Акулина так посмотрела, что он безропотно отправился к этажерке. Окинув взглядом фигурки, он снова задержался на лошади с одним рогом.

- Ну, выбрал?- каким-то странным голосом спросила стоящая за его спиной Акулина Никитична.

Ваня кивнул и потянулся к лошади. Но руку неожиданно повело в сторону, а в ладони оказалась статуэтка какой-то непонятной старухи, которую раньше он не заметил. Удивлённо поглядев на скрюченную деревянную фигурку с большой головой и длинными руками, Ваня снова протянул руку, чтобы вернуть её на полку, но тётка Акулина быстро развернула Ваню за плечи лицом к себе:

- Выбрал, значит, вот и молодец. Не зря ты стариной интересуешься, пожалуй, самую древнюю вещицу из всей коллекции нашёл.

Ваня замялся и что-то пробурчал в ответ, понимая, что сменить статуэтку теперь уже как-то неудобно.

- Ну, гость дорогой, спасибо, что не побрезговал моим хлебом-солью. Федулу Ивановичу большой привет от меня передай, а просьбу твою насчёт Григория Викторовича я непременно исполню. До скорой встречи.

Ваня даже не заметил, как очутился на улице, а с крыльца ему уже прощально махала улыбающаяся Акулина Никитична. Подойдя к дедову дому и разжав ладонь, он снова уставился на статуэтку уродливой старухи. "Ну, и накой она мне?- спросил сам себя.- В кусты что ли её выбросить?". Но, вспомнив, как тётка Акулина назвала эту фигурку самой древней из всей коллекции, решил пока её где-нибудь спрятать, а потом увезти в город и показать антиквару, может, она, действительно, имеет какую-то цену. Но тут его мысли прервал взбесившийся кот Василий. Этот старый котяра, почти всё время спавший во дворе в тенёчке и просыпающийся только тогда, когда дед плескал ему в миску молоко, вдруг ни с того ни с сего начал дико орать и даже кидаться на Ваню. "Да уймись ты, совсем ошалел", - отмахнулся он от кота, шмыгнув за дверь. Хорошо, что дед ещё не вернулся. Положив статуэтку в пустую коробку, засунул её за сундук в горнице и отправился на кухню, чтобы что-нибудь сварить к приходу деда. Но дело как-то не клеилось, что-то мешало, будто Ваня важное упустил, не доглядел. "Тьфу ты, зачем это я нерезаную картошку в щи кладу? Видно, совсем пирожков объелся. Ну, с какой стати мне так волноваться-то? Ничего ведь плохого не произошло, наоборот, всё получилось как нельзя лучше",- успокаивал он себя. Но всё равно ощущение сделанной ошибки крепко засело где-то внутри и уходить не желало. Ваня пока не знал, что внутренним голосом не стоит пренебрегать. Этот голос хоть и не изъясняется с помощью слов, но говорит правду. В этом Ване ещё предстояло убедиться.

Глава 19. На Выселках

Хотя предчувствие опасности рисует только ужасы, но зато помогает сохранить жизнь.

На следующее утро Ваня проснулся в хорошем расположении духа, хотя и не совсем выспался. Все его переживания по поводу вчерашнего визита к тётке Акулине исчезли, и даже появилось твёрдое убеждение, что он всё сделал правильно. Зря дед на соседку наговаривал, на поверку она оказалась радушной хозяйкой и добрым человеком. А пирожки у неё просто отменные! Теперь нужно выспросить у Григория Викторовича о Касьяновом кладе, ведь не просто так он окрестности изучает. А то, что его колдуном прозвали, уже не пугает, вон, тётку Акулину тоже в чародейки записали, а оказалось, что она лишь старинные рецепты да статуэтки собирает. И вообще, обстоятельства пока складываются очень благоприятно, даже дед ничего не заподозрил.

Вот только с котом Василием что-то непонятное происходит. Мало того, что вчера он чуть было Ваню не искусал, так ещё и ночью в избе куролесил. Дед пару раз вставал, а потом и вовсе котяру веником из дома выгнал, но всё равно не смог уснуть и ворочался до утра. А потом, кряхтя, еле встал корову доить. Раньше кота не слышно и не видно было,прикорнёт где-нибудь да свои стариковские сны разглядывает, а тут будто шлея под хвост попала. Дед после бессонной ночи совсем квёлым сделался и еле суетился по дому, ругая кота почём зря. Оказывается, Василий ночью ещё и на столе в кухне порезвился и пролил молоко, которое дед для простокваши всё время заквашивает.

"Не кот, а форменный обормот, подвёл-таки меня под монастырь,- вытирая тряпкой стол, бурчал дед,- куда я без простокваши-то? Теперь в уборной прогул будет, кубышкой меня, окаянец хвостатый, сделал". А покопавшись в огороде на солнышке, совсем расклеился и, махнув на всё рукой, отправился в горницу подремать. Ваня, по-быстрому сварив зелёные щи к обеду, вышел на улицу. Народу даже у колонки не было, малышня тоже куда-то испарилась. Сев на лавочку, принялся от скуки чертить палочкой по земле, вспоминая вчерашний поход в гости. Нужно бы, конечно, за водой сходить, но проходить мимо соседского крыльца совсем не хотелось. Ни за какие коврижки не согласился бы он опять встретиться с Венерочкой и поэтому даже вздрогнул, когда услышал медовый голос тётки Акулины, выглянувшей из-за забора:

-До-оброго денёчка, Ванечка. Отдыхаешь от трудов праведных? Вот это правильно, не весь же день работать, нужно и дух перевести.

-Здравствуйте,- буркнул Ваня.

- А дедушка где? Уж не заболел ли?

- Нет, просто подремать решил.

- Ну,ну... Моя Венерочка тоже прикорнула, а когда отдыхать-то, если не на каникулах. Вот я и думаю: не сходить ли прямо сейчас к Григорию Викторовичу, пока время есть? Пирожков ему вчерашних соберу, да и отправимся.

Ваня встрепенулся:

- А вдруг он ушёл куда-нибудь?

- Так и не беда, ну, лишний раз погуляем, не весь же день в избе да во дворе топтаться.

- Тогда я сейчас приду, только дверь закрою,- вскочил Ваня.

- Вот и договорились, пойду и я снаряжусь,- кивнула тётка Акулина.

По-быстрому умывшись, надев чистую рубашку и пригладив волосы, Ваня отправился к дому соседки. Акулина Никитична в пёстром платье с пакетом в руках уже стояла у крыльца, приветливо улыбаясь:

- Вот ведь какой ты, Ванечка, аккуратный, любо-дорого посмотреть, не то что другие мальчишки. Григорий-то Викторович тоже человек чистоплотный, и себя, и дом прибрать ему труда не доставляет. Думаю, он с удовольствием познакомится с таким опрятным пареньком.

А потом, приглядевшись, покачала головой:

- Ты, Ванечка, озадаченный какой-то. Или недовольный чем? Уж не я ли обидела ненароком?

- Да нет, просто дед расстроится, если проснётся, а меня дома не будет.

- Ну, об этом не переживай, спать будет как сурок, мы успеем обернуться. Это молодым по плечу после бессонной-то ночи весь день на ногах пробыть, а старикам положенный сон вынь да выложь.

Ваня с удивлением поглядел на тётку Акулину: "Интересно, а как она узнала, что кот ночью спать не давал?"

Метнув на Ваню странный взгляд, соседка поджала губы и засуетилась:

- Но всё равно надо бы поторопиться, нечего тут время вести, пойдём скорее.

Всю дорогу до Выселок Акулина Никитична расхваливала Венерочку и так надоела Ване этими рассказами, что слух его сам собой как бы отключился и слышалось только жужжание, будто назойливая муха в стекло бьётся. Изредка Ваня кивал, вначале опасаясь кивнуть невпопад, но тётка Акулина так увлеклась, что уже и не поворачивалась в его сторону. Видимо, рассказы о внучке были у неё настолько любимой темой, что и слушатели не особенно-то нужны были. Она отвлекалась лишь затем, чтобы отогнать старого, вислоухого пса, увязавшегося за ними от самого дома. "Пошёл прочь!- замахивалась она на собаку палкой.- Вот ведь привязался. Приблудный какой-то, может, бешеный, что-то я его раньше не видела". Пёс, поджав хвост, отбегал на безопасное расстояние, но всё равно плёлся следом. В конце концов, на него перестали обращать внимание. Как ни странно, но эта грузная пожилая женщина не только без умолку говорила, при этом отгоняя собаку, но и очень быстро передвигалась, Ваня еле успевал за ней.

Выселки располагались не так далеко, на берегу зарастающей речки Нырки. Ваня помнил, как лет пять назад они с дедом здесь рыбачили, ловя пескарей да карасей. Хотя Нырка была мелковатой, а зимой почти до дна замерзала, караси зарывались в ил и неплохо зимовали. А летом в речке даже купаться можно было, и деревенская малышня с удовольствием в ней плескалась. Вода была сравнительно чистой, караси подъедали водоросли и личинки насекомых. Но постепенно речка стала заиливаться, а водоросли бурно пошли в рост. Караси куда-то делись, и теперь некому поедать тину. Зато сюда местные ходят за дикой земляникой, которая полянами густо покрывала луга. Даже сейчас, пока шли, Ваня успел набрать пригоршню.

"Пожалуй, через недельку тут красным-красно будет, вся поспеет. Надо бы деда уговорить, чтоб за ягодами отпустил, - подумал Ваня.- А родители, если к моему дню рождения и вырвутся с работы, то, как всегда, найдут себе полно разных дел в избе да в огороде, времени сходить за ягодой не останется. А потом отец косить приедет,совсем не до ягод будет".

Дед рассказывал Ване, что раньше это поселение Усадовский Выселок называлось. Жители здесь, по словам деда, гонористые, себе на уме и стараются жить уединённо. Ещё при царе сюда казённые крестьяне переселились, они помещику не принадлежали и были посвободнее и позажиточнее, чем усадовские. При советской власти в колхоз выселковские не больно торопились, поскольку бедняков среди них не было, а терять было что. Лошадей, коров и прочее добро коллективизировали только после того, как одну семью из них раскулачили. Со временем Усадовский Выселок стал называться просто Выселки, а домов значительно поубавилось, осталось дворов пятнадцать, среди которых несколько изб стояли с забитыми крест-накрест окнами. Но, как говорил дед, пей квасок, да не поднимай носок - это не про выселковцев. Чужих они не приваживали и держались обособленно и отчуждённо, поэтому Ване и удивительно было, что Григорий Викторович смог здесь обосноваться.

А ещё удивительнее стало, когда тётка Акулина, не обращая внимания на избы, разбросанные по берегу Нырки, двинулась в сторону рощицы, дальним краем прилегающей к лесу. "Это она куда направилась-то?" - пытался разглядеть что-нибудь за деревьями Ваня. Оказывается, в рощице прятался небольшой пятистенок, совсем не видимый с дороги. Огораживал избу высокий круговой забор, сквозь щели которого лезли ветки вишняка. "Вот, значит, на каком отшибе дед Григорий поселился, прямо отдельный хутор какой-то. Тут и соседей лишний раз не увидишь", - подумал Ваня. Ловко просунув руку между досками забора, тётка Акулина открыла щеколду калитки и пропустила Ваню вперёд.

Изба стояла посреди сада. Некоторые деревья были спилены, рядом с дорожкой расчищен молодняк вишни и тёрна. По периметру забора высились старые яблони, на которых не было плодов, яблоки виднелись только на тех, что помоложе. Ближе к дому был разбит небольшой огород с разной зеленью, а рядом с крыльцом разросся куст сирени. Вроде бы ничего особенного, просто запущенный старый сад, но у Вани ноги будто свинцом налились, а по спине пробежал холодок. Казалось, что кто-то недобрый прячется в густом вишняке и зарослях малины, поджидая момент, чтобы накинуться на непрошенных гостей.

- Ну, вот и пришли, быстренько мы с тобой управились,- поглядев на нерешительно мнущегося Ваню, улыбнулась тётка Акулина.- А что это ты бледный какой? Устал что ли?

Ваня молча мотнул головой.

- Тогда чего мы тут стоим? Пойдём поглядим, дома ли хозяин, - и подтолкнула его к дорожке.- А ведь рядом с этим местом, Ванечка, изба Касьяна стояла, пока её не сожгли.

Тут скрипнула дверь, на крыльце показался худощавый пожилой человек в светлой рубашке. Сердце у Вани затрепыхалось, и очень захотелось убежать отсюда подальше. Но калитку тётка Акулина уже закрыла, а Григорий Викторович призывно махнул рукой. "Чего я испугался-то? - уговаривал себя Ваня, через силу вышагивая вслед за соседкой. Сам ведь встретиться хотел. Подумаешь, родственник Касьяна. Не убьёт же он меня... Да и чего с меня взять?".

Но почему-то вспомнилось, как дед, ругая Ваню за то, что не послушался и заплыл на середину озера, под конец сказал: "Заруби себе на носу, Ванятка: опасайся бед, пока их нет. Опаска не трусость, а предупреждение, учись её слушать. Только совсем глупый живёт без опаски, поэтому и недолго". А Ванина опаска сейчас просто кричала во всё горло, но дорожка уже упёрлась в крыльцо, на котором человек с чёрными глазами внимательно разглядывал потерянно опустившего руки бледного паренька.

Глава 20. В доме колдуна

С колдуном и колдуньей дружбу водить - самого себя хоронить.

- Здравствуйте, доброго денёчка вам, Григорий Викторович,- засияла улыбкой Акулина Никитична.

- И вам не хворать,- кивнул старик. - Смотрю,сударыня, кавалер у вас молоденький появился.

- А какие наши годы. Теперь, если и за шестьдесят пять, - баба ягодка опять,- хихикнула тётка Акулина, кокетливо поправив платье на груди.- А кавалера моего Ваней зовут, очень уж он познакомиться с вами желает, прослышав, что вы в дальних родственниках у знаменитого Касьяна состоите.

- Вон оно как... А с чего бы такой интерес к Касьяну Мартыновичу загорелся? Что-то я не припомню, чтобы у нас кто-то любопытствовал по этому поводу.

- Да вам ли не знать, почтеннейший Григорий Викторович, что есть ещё люди, интересующиеся старобытностью, из которой много полезного может почерпнуть и юношеский ум. Вот вы сами могли бы сейчас преспокойно времечко с удобствами коротать в своей городской квартире, умные книжки почитывая. Однако же всё бросили и в нашу глухомань приехали, потому как поняли, что знание незазорно добывать из любого источника. А, как известно, у кого знания, у того и сила.

- Ишь как оно цветисто да складно у вас получилось-то, дражайшая Акулина Никитична,- прямо заслушаешься. И ведь не поспоришь даже, всё именно так и есть. Ну, что ж, коли молодой человек так историей заинтересовался, то милости прошу в мою обитель, там и поговорим,- и приглашающе указал рукой на открытую дверь.

Тётка Акулина, подтолкнув локтём замешкавшегося Ваню, первой вошла в дом.

В сенях было темновато, и Ваня чуть было не налетел на какие-то коробки.

-Осторожней, молодой человек, ближе к левой стене держитесь, справа у меня кой-какой багаж разместился, всё никак не разберу. Да и лампочка перегорела,- предупредил хозяин, отворяя дверь в саму избу.

Жилое помещение начиналось с просторной кухни-гостиной, обшитой вагонкой. В углу размещалась печь,но не у самой стены, отделяя закуток для готовки. Напротив печи расположился большой стол, застеленный светлой скатертью, поверх которой лежала красивая ажурная клеёнка, над столом с потолка свешивался жёлтый абажур с коричневой бахромой. Остальную часть комнаты занимали холодильник, посудный шкаф и небольшой диван, перед которым был постелен золотистый ковёр, а рядом на тумбочке стояло чучело тёмно-рыжей совы с перьями на голове в виде ушей. Интересней всего были картины, развешанные по стенам, но Ване пока было не до них. Усадив гостей за стол и перекинувшись с тёткой Акулиной размышлениями о хозяйстве, Григорий Викторович отправился на кухоньку поставить чайник.

- Ну, чего нос повесил?- недовольно зашептала соседка.- Сам напросился, а теперь будто воды в рот набрал. Давай в разговор вступай, не всё же мне балясничать.

И, подхватив пакет с пирожками, тоже удалилась за печку помогать хозяину накрыть на стол.

Оставшись в одиночестве, Ваня немного успокоился и стал разглядывать картины. Сразу бросилась в глаза ближайшая, на которой были изображены две птицы с женскими головами. Подобную птицу, но в виде статуэтки, он уже видел у тётки Акулины. Внизу картины было написано "В.М. Васнецов "Сирин и Алконост. Песнь радости и печали". "Имена, вроде, мужские, а головы женские,- удивился Ваня.- Интересно, что это за странные гибриды такие?". Рядом с этой картиной висела ещё одна с фантастическим сюжетом: ночью группа голых девушек плещется в реке, а на заднем плане, взявшись за руки, они чередой улетают и растворяются в небе. "Вообще непонятно. Ну, ладно, решили ночью толпой искупаться,как говорится, на вкус и цвет товарищей нет. Но летать-то голышом они как смогли, не Карлсоны же, пропеллеры на голую спину ведь никак не нацепишь?"- задал Ваня сам себе вопрос. Но ответа найти не смог и посему принялся разглядывать другие картины, которые оказались не менее удивительными. На них нарисованы то голая спящая женщина, рядом с которой стоит какое-то мохнатое и пузатое чудище,то опять же голый заросший мужик с сосновыми шишками в волосах, бредущий по лесу, вытаращив глаза и загребая руками-граблями, то страшный волчище, оскалившийся перед корягой, зачем-то утыканной ножами. В общем, бред какой-то. Рассматривая картины, Ваня даже не заметил, как из-за печи вышел хозяин дома с большим и маленьким чайниками в руках.

- Заинтересовались,молодой человек?- кивнул в сторону картин Григорий Викторович.

- Да. Только непонятно как-то. Разве бывают птицы с головами женщин?

- Видите ли, Иван, если решили всерьёз нашу старину изучать, то начать всё же нужно со славянской мифологии. А в ней эти птицы очень даже бывают,- улыбнулся хозяин.

Поставив чайники на подставки и взяв из шкафа три чашки, Григорий Викторович уселся во главе стола. А тут и тётка Акулина выплыла из-за печи, неся на подносе тарелки с конфетами, пряниками, пирожками и яблочным вареньем.

- Вот-вот, я и говорю, знания-то из самых глубин нужно добывать,- поддержала она разговор.

Расставляя тарели и наливая чай, она одобрительно кивнула Ване и подсела поближе:

- А вы, Григорий Викторович, просветите-ка Ванечку насчёт картин, ему полезно будет умные речи послушать да к тайнам приобщиться.

- Ну, никакой тут тайны нет, любезная Акулина Никитична. Об этих райских птицах известно давно. Вон та, которая со светлым оперением и румяным лицом,- Алконост, это необычное имя пришло к нам из Греции, где существовал миф о женщине Алкионе, которую боги превратили в зимородка. Как видите, Иван, в наших мифах женское и птичье смешалось весьма своеобразно. Я бы сказал, что в сознании славян произошло специфичное очеловечивание и обожествление природы. Но человек мыслит дуально. Это когда мы всё воспринимаем по принципу: хорошо-плохо, нравится-не нравится, добро-зло... И вот в противовес этой светлой и радостной певице появляется Сирин - птица печали и скорби. На картине она тёмная, с измождённым лицом. Сирин не просто поёт одурманивающе прекрасно, как Алконост, но из-за её пения люди теряют разум, перестают бояться смерти и желают её. Однако своим убийственным талантом она может предсказывать будущее. Получается, что предвестница смерти является глашатаем будущего для слушателя, хотя смерть это будущее должна исключить. Вот такой, Иван, парадокс. И всё же выходит, что человек может избежать гибели и у него будет будущее. И тут появляются разные предположения, как можно спастись от смертельного пения. Впрочем, для меня на картине интереснее то, что обе эти птицы-антиподы сидят хотя и по разные стороны, но на одном и том же дереве. А это, молодой человек, непосредственно для вас информация к размышлению.

- Это что же, добро и зло имеют один источник? - удивился Ваня.

- Ошеломительно!- хлопнул ладонью по столу хозяин.- Да вы, Иван, философ. Сразу ухватили быка за рога. Но я не буду навязывать своё мнение и склонять вас к моей точке зрения. Думаю, вам самим когда-нибудь придётся ответить на этот вопрос.

Григорий Викторович отпил чая и, покачивая между пальцев серебряную ложечку, продолжил:

- Мда... И всё же не очень приятно чувствовать себя в некотором смысле Сирином.

Ваня перестал жевать и недоуменно на него уставился.

Но тут соседка закашлялась, подавившись пряником, и пришлось даже постучать ей по спине. Раздышавшись, она попросила Ваню принести её пакет,который остался на кухне, в нём лежал носовой платок.

Когда Ваня принёс пакет, тётка Акулина уже улыбалась и снова наполняла чашки чаем. Григорий Викторович, окинув Ваню каким-то странным, пристальным взглядом, сказал:

-Пожалуй, поговорим-ка о других картинах. Хотя, в принципе, ничего особенного на них не изображено и какого-то философского подтекста в них нет. Вон на той, что рядом с диваном, Борис Кустодиев нарисовал домового. Вы, Иван, наверное, знаете, что это домашний дух. Он у художника скорее на медведя похож, но домовой может менять личину и принимать любой образ. А вот показывается на глаза обычно тогда, когда хозяевам грозит беда, но предупреждает только тех хозяев, к которым благоволит. Видимо, на скорую беду на картине и указывает открытая створка печи. Можно предположить, что произойдёт, если хотя бы маленький уголёк упадёт на ковёр на полу рядом с печью.

- Вы так говорите, будто этот домовой на самом деле существует,- не утерпел высказаться Ваня.

- А ты, Ванечка, не перебивай, а лучше слушай да на ус мотай,- одёрнула его тётка Акулина.

- Ну, что ж, каждый волен думать по-своему. Однако, Иван, не только Бориса Кустодиева интересовали персонажи славянской мифологии, но и многих других известных художников. Погляди хотя бы на эти картины: Врубель лешего изобразил, а Константин Маковский - русалок. Видимо, что-то этих художников подвигло обратиться к старинным сказаниям и повериям.

- А что, разве русалки летать могут? Они же, вроде, с рыбьими хвостами и только в воде живут, - снова подал голос Ваня, не обращая внимания на тычок в бок от тётки Акулины.

От жары и мерного голоса словоохотливого хозяина Ваню разморило и даже немного клонило в сон.

- Рыбьи хвосты, Иван, не у русалок, а у морских дев, которые живут в морях или океанах. А русалки могут жить и в лесу, и в поле, и в горах, и в водоёмах, поэтому рыбьи хвосты им не нужны. Но особенно, конечно, их притягивает вода, в реках и озёрах они и зимуют. Русалки могут переходить из мира мёртвых в мир живых и обратно, и они не безобидны, люди их причисляют к нечистой силе. У них есть свои праздники, которые мы называем Русалии. Вот один из дней русальной недели Маковский и изобразил, показав, как мистическая карусель веселящихся красавиц постепенно исчезает в небе, переходя в мир мёртвых.

Вдруг Ване показалось, что летящие русалки зашевелились, а небо на картине затянуло беловатой дымкой. Он удивился и потёр глаза - всё, вроде, пришло в норму. "Переволновался, наверное. Да и спать хочется, вот и привидилось,- решил Ваня.- Надо бы как-то взбодриться, а то ещё засну за столом ".

- Григорий Викторович, а как насчёт волка вон на той картине? Он тоже какой-нибудь мистический? А столько воткнутых в корягу ножей зачем?- выпалил Ваня, метнув опасливый взгляд на тётку Акулину.

Но соседка на этот раз повела себя совсем иначе. Отодвинув чашку и положив голову на согнутую в локте руку, она молча уставилась на Ваню. Почему-то молчал и Григорий Викторович. Ваня недоумённо похлопал глазами и робко повторил:

- Мне бы насчёт волка хотелось узнать и про ножи тоже.

- Да нет, Ванечка. Теперь мы насчёт тебя кое-что узнаем,- растянула рот в улыбке тётка Акулина.- А про волка и ножи тебе знать не положено.

И тут же лицо её стало окутываться не то дымкой, не то туманом. Белёсое марево быстро наполняло комнату, клубясь по углам и скрывая всё вокруг. Ваня попытался закричать, но не смог произнести ни звука. Казалось, он куда-то падает, в голове появился странный звон, который вытеснял взбудораженные, испуганные мысли. Страх, тревога, недоумение - всё отступало и забывалось. Сознание растворялось в безразличии, спокойствии и беспамятстве. Ваня закрыл глаза с отяжелевшими веками и перестал сопротивляться. Последнее, что он услышал и осознал, был чей-то приказ, звучащий как бы издалека и повторяющий одно слово: "Иди".

Глава 21. Попаданец в переплёт

Когда, наконец, неприятности отступили, остановись и постарайся их не преследовать, иначе удирающий котёнок может обернуться голодным львом.

Что-то упало сверху, скользнув по лицу, и Ваня с усилием открыл глаза. Всё тело казалось ватным, в голове гудело. Кое-как сосредоточившись, попытался поглядеть по сторонам, но не получилось. Ясно было одно: он сидит среди деревьев на траве, к чему-то прислонясь,видимо, к стволу, а напротив, на нижней ветке берёзы, устроилась сова с перьями на голове в виде ушей. Почесавшись когтистой лапой, она уставилась янтарными глазами на Ваню как-то не по-птичьи, а осмысленно и заинтересованно. Вдруг из гула и пустоты, заполнивших мозг, выплыла странная мысль, что сова всё понимает, а значит, сможет помочь. Разлепив губы, Ваня попытался хоть что-то сказать, но получилось нечто невразумительное. От бессилия навернулись слёзы, и он, глядя на сову умоляющими глазами, мысленно принялся просить помощи:

- Тётенька сова, позови кого-нибудь, а иначе я тут совсем пропаду.

В голове что-то щёлкнуло, гудение стало тише, и появился беззвучный ответ:

- Какая я тебе тётенька, двоечник. Я филин. Вот прямо сейчас и полечу хотелки твои исполнять, как же. Сам кашу заварил, сам и расхлёбывай, тупой неудачник,- и, широко открыв рот, филин залился каким-то истерическим хохотом.

Тут же из кустов выскочил пёс, подпрыгнув, клацнул зубами, немного не дотянувшись до лапы пернатого насмешника. Филин, подавившись, издал булькающий звук, чуть не сорвался с ветки, замахав крыльями, и поспешно улетел. Ване показалось, что этого старого дворнягу с грязноватой, клокастой шерстью он где-то недавно видел. Пёс, полаяв вслед наглой птице, подошёл к Ване и лизнул его в нос. Странное дело: гул в голове моментально прекратился, будто выключателем щёлкнули, а онемение , наконец-то, стало отступать. Собака отошла и уселась на чуть заметную тропку, выжидательно поглядывая на Ваню, который кое-как поднялся и огляделся: справа сквозь просветы между деревьями виднелась крыша, тропинка вела как раз в ту сторону.

Первым побежал пёс, дружелюбно повиливая хвостом, следом, пошатываясь, двинулся Ваня. Вскоре они подошли к дому, окружённому высоким деревянным забором, а тропа, огибая глухой забор и расширившись, убегала туда, откуда доносились нестройное кукареканье петухов и собачий лай. Видимо, рядом была деревня. Но Ваня устал, передвигаться было всё ещё нелегко, усевшись на пень, он решил немного передохнуть. Пёс, покрутившись рядом, принюхался и, поскрябав когтями доски забора, обнаружил дыру, куда и нырнул, оглянувшись на Ваню и призывно гавкнув. Лезть за ним не хотелось, но не зря же пёс позвал за собой, может, там помогут. Еле протиснувшись в узкое отверстие между раздвинутых досок, Ваня оказался в старом саду. Справа щетинился колючий, непролазный малинник, а прямо перед ним росла высокая яблоня с обрезанными нижними сучьями, за ней, вплоть до избы, тянулся расчищенный вишенник. Ваня замер, здесь он точно недавно уже был, тогда ещё показалось, что в этом малиннике кто-то опасный затаился. Потирая голову обеими руками, он отчаянно старался вспомнить, почему сад и дом ему знакомы и вызывают такое беспокойство и даже страх. Что-то нехорошее в этом месте с ним произошло, но что именно? В конце концов, ничего не вспомнив, решил подойти к избе и заглянуть в окошко, может, хозяев увидит, тогда,наверное, всё и разъяснится. Вывалив из ящика, лежавшего под яблоней, полусгнившую падалицу и осторожно подобравшись к избе, Ваня, встав на ящик, заглянул в окно.

Тюлевая занавеска оказалась немного сдвинута, можно было разглядеть стол, на котором стояли тарелки, два фужера и красивая бутылка. Боком к Ване сидели двое: седоватый мужчина в светлой рубашке и ... тётка Акулина. "Вот те на! А она тут с какого перепуга?!"- удивился Ваня. Дело принимало очень интересный оборот, и Ваня прислушался к разговору:

- Ну, сударыня, давай-ка ещё по одной за удачу. Уж больно наливочка у тебя хороша да ядрёна, голову кружит, прямо, как твои глаза,- мужчина, разлив рубиновый напиток по фужерам, выпил половину, причмокнув от удовольствия.

Тётка Акулина тоже пригубила и, промокнув губы платочком, кокетливо отмахнулась рукой:

- Да ладно тебе, Гришенька, смущаешь только. Вот бы ты меня в молодости увидел, тогда бы словам твоим про глаза поверила. А наливочка, и правда, удалась. Я ведь вишню вначале крепкой самогонкой покрыла, а потом сцедила да ягоду два раза мёдом залила. Вот самогонка да медовый сок крепость и дали... Эх, Гришенька, когда уж мы с тобой прятаться- то перестанем да по-людски вместе в городе заживём? Осточертело уже в деревенской грязи ковыряться.

- Ну, дорогая, об этом уже говорено-переговорено. Осталось-то совсем немного сделать, а пока, сама понимаешь, таиться надобно. Однако, как же ты удачно этого мальца прихватила, оказался очень гипнабельным, внушению подвержен идеально, можно было и без фенобарбитала обойтись.

- Ой, Гришенька, я сама-то этот твой гипноз почти не заметила, вот, на всякий случай, и подлила мальчишке лекарство. Лишь бы не переусердствовать, а то ведь из рощи-то не выберется до ночи.

- Да нет, ничего страшного не будет, я меру знаю, главное, чтобы установку выполнил, которую в трансе получил, и про нас забыл. А ведь мне лестно, премудрая сударушка, что даже ты мои приёмы не обнаружила.

Тётка Акулина хихикнула:

- Ой ли? Я ведь сказала "почти",друг мой сердечный, ложечку-то блестящую, что ты меж пальцев вертел, всё же заметила.

- Э-э-э,- насмешливо покачал головой Григорий,- ложечка в этом искусстве только присказка, а вот сила взгляда, умение варьировать голосом, подстраиваться под ритм дыхания, частоту мигания, ну, и ещё кое-что - это и есть сама сказка. Чтобы её усвоить,милочка, много трудов приложить требуется. А вот Ванечка твой так и не узнает, сколько стараний на него мастер потратил, конечно, если никто ему об этом не расскажет.

Ваня чуть с ящика не свалился. Мысли роем завертелись в голове, наконец-то стало что-то проясняться: "Вот, значит, о каком мальце они речь ведут... Теперь понятно, почему здесь мне всё знакомым кажется. Выходит, что тётка Акулина меня сюда привела, а мужик этот и есть тот самый колдун Григорий - родственник Касьяна, который, на самом деле, и не колдун вовсе, а гипнотизёр. Только зачем нужно было меня гипнотизировать?" Но тут разговор стал ещё интереснее.

- Да кто же ему расскажет-то, глупенькому? -снова хихикнула тётка Акулина.- Он, поди, сейчас по дороге домой голову ломает, как в роще оказался. А к избе твоей я его так провела, что вряд ли кто на Выселках заметил, но даже если и подглядели, то всё равно ведь нелюдимы эти молчать будут. И всё же, Гришенька, надо бы Фильку послать, пусть разведает, как там наш Иванушка-дурачок себя чувствует.

Григорий допил остатки наливки в фужере и нервно побарабанил пальцами по столу:

- Видишь ли, голубушка, с Филькой не всё так просто. Пернатый фамильяр этот сам себе на уме, а уж упрямство, хитрость, наглость у него аж зашкаливают. Поначалу всё пытался меня подчинить, силу мою испытывал. Тогда я его подружку филиниху прямо у него на глазах подстрелил и чучело сделал, вон на тумбочке красуется ему в назидание. Только после этого он покорился, хотя иногда мне кажется, что лицемерит, обмануть меня хочет. А ведь Филька тоже кое-что умеет, знаю точно, что приёмами гипноза владеет. Так что спину ему лучше не подставлять.

- Да как же так, миленький ты мой, ведь в нём частичка и твоего духа имеется, он же безоговорочно служить тебе должен.

- А вот так вот. Может, я сам чего напутал и призванный дух не совсем истинным оказался, Родовой-то книги у меня нет, свериться не с чем. А если была бы, то и гипноза не нужно, одной оморочкой можно было обойтись.

- Э, нет, Гришенька, нашему делу только тяжёлый оморок да особый рунический став помочь могли бы. Но только после них мальчонка умом тронется, в дурку ведь попадёт.

- Жалельщица ты наша непорочная... Может, сама пойдёшь или меня пошлёшь? Или на пару предпочитаешь? Вот тогда Хранитель отыграется всласть, грехов-то из-за нашего ремесла у нас по самое горло, хорошо, если в буйном отделении навечно пропишемся, а, скорее всего, прямо на месте и загнёмся. А с парнишки чего ему взять? Прегрешений на нём с гулькин нос. Он как лунатик будет, даже звуков никаких не услышит, если пугать начнут. Однако, милочка, мне вот всё думается, что ты кое-что о нашей Родовой книге знаешь, но только помалкиваешь. А? Что глазки-то забегали? Э-хе-хе, не на кого в этой жизни положиться, каждый одеяло на себя тянет.

- Да что ты, Гришенька, неужто я бы тебе не рассказала, кабы хоть капельку знала. Видно, сгинула она вместе с Касьяном Мартыновичем, только кое-какие выписки из неё у нас в роду и остались, да я же тебе их показывала... Ты зря так со мной, и на себя не надо грусть-тоску нагонять, ведь и так всё неплохо получается. А вот я для поднятия настроения тебе беленькую прихватила, в холодильнике стоит, сейчас принесу.

Выпорхнув из-за стола, тётка Акулина метнулась к холодильнику и вытащила бутылку водки:

- Холодненькая, как ты любишь. Только мне не надо, я наливочку предпочитаю.

Налив себе полный фужер водки, Григорий разом всё выпил, занюхав пирожком.

- Ну, как пошла?- весело поинтересовалась тётка Акулина.

Дед только большой палец вверх поднял.

- Вот так-то лучше, а то совсем нос повесил. Я всё спросить тебя хотела, да как-то не получалось. Куда же этот проклятый обоз с лазуритом делся?

- А никуда и не делся,- громко втянув носом воздух и выдохнув, ответил Григорий.- Ну, серебро, золотишко да меха выжившие разбойнички растащили, конечно. А лазурит-то накой им сдался? Я ж тебе талдычил: не лазурит в том обозе по-настоящему ценен был, а один-разъединый чёрный бриллиант, который Касьян Мартынович и оприходовал. Да, повезло так повезло. Только настоящий колдун мог его магическую силу почувствовать, даже не зная, что за камень ему попался. Я ведь много чего перечитал и теперь уверен: бриллиант этот назывался "Великий Могол". Найден он был в Индии в копях Колур близ Голконды, а весил алмаз, только представь, почти 800 карат, правда, после огранки он очень значительно похудел, но зато превратился в вытянутую из полусферы розу со странным голубым свечением изнутри. Помнишь, ещё старая ведьма Варвара говорила, что Касьян Мартынович перед тем, как исчезнуть, к матери всё же сумел пробраться и в разговоре что-то про розу обронил. Вот только что именно, никто не знает, да и мать, видно, так ничего и не поняла. А ведь за этим "Великим Моголом" тянется не просто кровавая дорожка, а целая река крови, потому что чёрный бриллиант - камень колдунов, простому человеку, будь это хоть император всего мира, он не по плечу. Даже Могол Великий Шах Джахан, который и дал имя камню, плохо кончил: его сын Аурангзеб отобрал у него власть, заточил отца в крепость и развязал войну между братьями, поубивав их. А после него тридцать лет власть в Индии вместе с камнем переходила из рук в руки, покрываясь кровью предыдущих владельцев. Да что тут говорить, вся Индия погрузилась в голод и нищету. Вот такая сила оказалась у этого чёрного бриллианта, с которой никто совладать не смог.

- Ужас какой... Но всё же, как он из Индии в России-то очутился? Это ж какой путь нужно одолеть, даже представить страшно.

- Да уж, дорога была очень трудной и, я бы сказал, непредсказуемой. Дело в том, что персидский правитель Надир-шах без особого труда покорил ослабленную Индию и вместе с сокровищами захватил магический бриллиант. А потом индусов целый месяц грабили и убивали, видимо, так камень прощался с родиной. И тут всё, дальше о судьбе бриллианта ничего не известно, как в воду канул. Но его кровавые следы остались, вот по ним и можно понять, как он в Россию попал. Надир этот был убит тремя кызылбашскими офицерами, когда спал, видимо, они и взяли чёрный бриллиант, Надир ведь его постоянно с собой носил. Его отрезанная голова была отправлена Ахмад-шаху Дуррани, основавшему свою империю, ставшую независимым афганским государством. Эти офицеры вместе с другими из армии Надира перешли в войско Ахмад-шаха. Как ты думаешь, что стало с Персией?

- Ой, Гришенька, неужто то, что и с Индией?

Григорий снова налил водки в фужер и, выпив одним махом, откусил пирожок. Прожевав, отвалился на спинку стула:

- Умница, в самую точку! Снова "Великий Могол" кроваво попрощался. В Персии началась междоусобица, население вымирало ещё и от повального голода, творился ад, в конце концов, государство распалось на ряд владений. До боли знакомая картина. А вот теперь пораскинь умом. У офицеров есть великое сокровище, но воспользоваться им невозможно. Кто же из местных его купит? Основная часть драгоценностей Надира была взята Ахмад-шахом. Как он отреагирует, если узнает, что от него скрыли главный приз?

- Нет уж, уволь, даже думать не хочу.

- То-то и оно! Секир башка будет в самом жестоком исполнении. Так что остаётся только одно: продать его так, чтобы увезли очень далеко и никто об этом не узнал. И вот тут, как нельзя кстати, в России Екатерина вторая очень полюбила отделку интерьеров ляпис-лазурью. И, какое чудесное совпадение, этот тёмно-синего цвета лазурит с золотистыми включениями слюды и колчедана добывали именно в Бадахшане на северо-востоке Афганистана, откуда его, в основном, через Китай вывозили в Россию. Вот с этим-то обозом чёрный бриллиант и двинулся в путешествие. А уж заплатить за такую редкость императрица могла по-царски. Ты только представь, какую сумму получили эти кызылбаши! Но, преодолев непомерно сложный путь, почти добравшись до цели, камень исчезает. Да за такое могли не только всех в Кладах перепороть, но и вздёрнуть. Однако, кроме наших родственников, никто сильно не пострадал. Значит, "Великий Могол" на время успокоился. Вот я и думаю, что Касьян Мартынович где-то рядом бриллиант спрятал. Я это просто нутром чую. С собой в бега вряд ли он его взял.

И, зевнув, протянул:

- Мда-а-а... Однако, что-то меня на сон потянуло.

- А ты иди, батюшка, в спаленку, поспи малость, я тут сама приберусь,- засуетилась тётка Акулина.

С шумом отодвинув стул, Григорий еле поднялся и нетвёрдой походкой направился в сторону двери во вторую половину дома.

Ваня, наконец, отлепился от окна: "Вот это попал так попал,- прошептал сам себе дрожащими губами,- бежать нужно". Ринулся было в сторону дыры в заборе, но, резко остановившись, вернулся и, подхватив ящик, бросил его на прежнее место под яблоню, набросав падалицы... Окончательно пришёл в себя лишь на полпути к Кладам.

Думать о том, что узнал, рассудок отказывался, хотелось лишь побыстрее добраться до дедовой избы и спрятаться там.

Вот так с маху он и вляпался в такую историю, которую даже представить себе не мог.

Глава 22. Ночное происшествие

Сон в кручине, что корабль в пучине: Дрёма не спасёт, беда всё перевернёт.

Подходя к дому, Ваня увидел деда, мечущегося вдоль изгороди и крутящего головой во все стороны. Заметив Ваню, он всплеснул руками и бросился навстречу:

- И где это тебя носило-то?! А? Ты бы хоть пару слов что ли черкнул, куда направился, чтоб мне тут по улице савраской не бегать, тебя искамши. На озеро что ли ходил, пока я спал? Чего глаза отводишь?- затараторил дед.

Ваня только вздохнул, повесив голову. А что он мог сказать, если сам пока ничего до конца не понял? Да и кто поверит-то?

- А чего красный такой да потный? - не унимался дед.- Наплавался, поди, до одурения, благо приглядчик дрыхнет, некому за уши из озера вытащить. Дай лоб пощупаю. Вот, так и знал, лоб-то горячий. А ну, быстро в избу!

И завертелся Ваня как уж на сковородке, чтобы деда заверить, что не купался в озере, а просто малышня решила в Нырке пескариков половить, вот он за ней и увязался. Только рыбы никакой не поймали, зато земляники наелись. И тут очень пригодилось пятнышко на рубахе от раздавленной ягодки, которое Ваня с видом оскорблённой невинности и предъявил в доказательство. Почесав бородёнку, дед признался:

- А я уж в сердцах решил тебя в город отправить, думал, что ты слово не сдержал. Тогда где ж простуду-то подхватил? Да и я тоже какой-то квёлый, вроде как с похмелья, никак не очухаюсь. Однако чем от немочи ныть, лучше травки заварить. Давай-ка, внучок, на пару от хворобы избавляться будем.

Так и пришлось пить стаканами чай с калиной-малиной и шиповником, прихлёбывая настои из мяты, душицы, мать-и-мачехи и подорожника... В конце концов, сбегав в который раз в отхожее место, лечиться Ваня категорически отказался:

- Я, дед, не дырявый аквариум, чтоб сверху заливать, а снизу выливалось. Осталось только рыбок в животе развести для полного счастья,- и залёг в горнице.

Дед вначале заартачился и снова заварил какую-то траву, но, подумав и глубокомысленно заявив, что во сне хвори скорее проходят, наконец-то, отстал.

Но какой там сон, если ум за разум заходит? В голове у Вани неотвязно крутилось: "Что за установку мне этот Григорий во время гипноза сделал? К какому такому Хранителю они решили меня отправить, где я даже звуков никаких не смогу услышать? Я что, на самом деле, в лунатика превращусь или всё же в полоумного? А, может, уже сейчас с ума сходить начал? Ой-ё-ёй, что делать-то? А если эти двое сами чокнутые? Вон чего Григорий про бриллиант нагородил, такого ведь не бывает, чтобы камень людьми распоряжался..." Но где-то в глубине сознания опаска подсказывала, что положение у Вани очень серьёзное и потому не стоит себя успокаивать: " Чего уж тут юлить, влип я по самые уши. Хотел разузнать про клад, а теперь как бы спасти свой зад. Может, деду рассказать? Но чем он-то поможет? Ну, пойдёт выяснять к тётке Акулине. И что? Она только посмеётся да скажет, что внучок у него - сказочник..." Ваня долго крутился с бока на бок и, наконец, решил, что другого выхода нет, придётся из деревни уезжать. "Вот родители на мой день рождения приедут, с ними и отправлюсь. В городе эти колдуны до меня не дотянутся." И, немного успокоившись, задремал.

Очнулся он уже ночью, луна светила прямо в лицо. Здесь, в горнице, все звуки были особенно слышны, казалось, что лежишь под открытым небом. Вот под стрехой ворохнулась сонная птица, где-то неподалёку приглушённо тявкнула собака, ветерок пробежал по кустам, приятно обдав прохладой сквозь незамазанные щели оконца, принеся с собой свежий запах нагретой за день зелени. Глаза сами собой снова стали слипаться, но Ваня всё ещё слышал, как в круглое отверстие у двери пролез кот и, заурчав, устроился у него в ногах. А Дрёма уже раскладывал свои волшебные картинки, обещая интереснейшие приключения, и, схватив Ваню за руку, вырвал из темноты, запрыгнув на лунную дорожку, которая вела в тот мир, где эти картинки оживали. Вот только совладать с ними было непросто, потому что тасовал их большой проказник и мудрец.

Но, когда фантастический Дрёмин мир, наполненный необычными запахами, предчувствиями, полутонами, обрывками переживаний, снова стал затягивать в свою глубину, раздались шипение и утробное кошачье рычание. Из сонной бездны выплеснулась волна и, превратившись во взъерошенного кота Василия, заорала в самое ухо: "Цаво спишь! Ох, беда, беда!" И тут же на кровати началась какая-то кутерьма, а потом что-то прокатилось по Ваниной груди и зарылось в старенький плед, которым дед заставил покрыться. Распахнув глаза, но ещё до конца не отойдя от сонного наваждения, Ваня таращился в темноту, разбавленную тусклым, рассеянным светом луны. Рука невольно потянулась к груди, и в ту же секунду он окончательно проснулся. Там кто-то сидел и часто дышал, но этот кто-то был явно не кот и даже не мышь. Ваня испуганно закрыл глаза, наверное, он всё ещё спит, но тот, кто сидел под пледом, никуда не делся и всё так же шумно дышал, будто за ним гнались.

"Кто тут?"- прошептал Ваня, боясь пошевелиться. Учащённое дыхание неведомого существа враз прекратилось.

"Он меня понимает, поэтому затаился",- мелькнуло в голове, и Ваню окатило таким страхом, что он пулей сорвался с кровати и бросился к выключателю. Свет резко ударил по глазам, проморгавшись, уставился на кровать, но там лишь топорщился скомканный плед. Переминаясь с ноги на ногу, никак не решаясь подойти поближе, Ваня пытался разглядеть хоть какое-нибудь подозрительное шевеление и силился осмыслить случившееся: "Может, всё же деда позвать? Только ведь он уже десятый сон видит. А если мне это почудилось? Засмеёт меня дед, да и маленький я что ли, чтобы за него прятаться. Это что же, мне тут всю ночь по стойке смирно стоять?" Наконец, пересилив страх, на цыпочках подобрался к кровати... и оцепенел. Из-под пледа вначале высунулась не то сухая ветка, не то цыплячья нога, а затем вылезло всё существо в виде махонькой старушенции в задравшемся сарафане и сбитом набок платке. Личико скукоженное, остроносое, тёмные космы на лоб выбились. Существо поправило платок и, зыркнув на Ваню круглыми глазищами, недовольно запищало: "Чаво вылупился-то? Все глазоньки мне ослепил, болван стоеросовый. Вот я тебе ужо!" Показав Ване крошечный кулачок, старуха принялась оглаживать сарафан, непрестанно ворча: " Мужичьё поганое, всю избу заполонили да загадили. Пылища кругом, неряхи срамные. Да ещё котов драных развели, чтоб у гадёнышей хвосты узлом завязались".

Ваня стоял ни жив ни мёртв, в ушах что-то звенело, навалилась такая слабость, что и пальцем пошевелить стало невозможно. Даже закричать сил не было. Краем глаза он заметил какую-то шевелящуюся тень за оконцем, а потом раздалось совиное уханье. Старушенция, метнув злой взгляд на окно, сплюнула прямо на кровать и брезгливо скривила губы: "Ещё один урод объявился. Только этого чучела здесь и не хватало. А ну, пшёл отсюда, поганец перьевой". Послышалось хлопанье крыльев, и тень за окном пропала.

Звон разом прекратился, но Ваня всё так же стоял столбом, боясь пошевелиться. Одна единственная мысль крутилась в голове как заезженная пластинка: " Это сон, я сплю..." А вот Дрёма ли так искусно раскинул свои картинки, ему предстоит узнать совсем скоро.

Глава 23. Кикимора

Коль кикимора в дому, не видать вам счастья.

Рядом с ней всегда живут горе и напасти.

Огладив сарафан и заправив под платок космы, старуха уселась на подушку и снова уставилась на Ваню:

— Аршин что ли проглотил, сопливец? Смотри, как бы ещё в штаны не напрудил. А у кота твоего задрипанного я все усы повыдёргиваю. Пусть, вонючка хвостатая, мне на глаза больше не попадается.

— Ась? — продребезжало из-под кровати.

И тут же выкатился Ване под ноги серый комок. Покрутившись, обернулся старичком-малоросликом, сплошь заросшим серым волосом и одетым в длинную светлую рубаху с продранным рукавом, из-под которой виднелись широкие босые ступни, похожие на лапы. Задрав голову и глянув на оцепеневшего Ваню жёлтыми кошачьими глазами с узкими зрачками, старичок потёрся боком о его ногу и проурчал:

— Зацесалось цто-то.

— Опять прискакал, мозгляк. Мало тебе? Сейчас добавку получишь, обезьяна шерстяная, — накинулась на него старуха.

Но старичок, будто не слыша, прикрыв глаза от удовольствия, почёсывал себе бок.

— Чтоб тебя блохи заели, дурошлёп драный, чтоб все волосёнки у тебя повыдирали и в твой поганый рот засунули. У-у-у! Волк тебя заешь! — ярилась старуха.

Почесавшись, малорослик расплылся в улыбке:

— Ой, хорошо-то как поскрёбся. А я вот, целовек, думаю, цто нельзя свинью в дом пускать.

— Это кто же свинья?! — заголосила старуха.- Да я тебя… Ах, ты, блошиный пастух, не жить тебе здеся!

— Цаво, цаво? — выставил волосатое ухо старичок.

— Глухарь запечный, лизоблюдник помоечный, ты против кого цевокать вздумал? Я тебе уши отщиплю! — и старуха потянулась к нему сухими ручонками, которые, покачиваясь, стали вытягиваться из рукавов, поблёскивая заострившимися когтями.

Старичок попятился и, обратившись к Ване, горестно промолвил:

— Вот, целовек, где беда так беда. Свинья-то насвиняцит, но её прогнать можно, а коль кикимора по колдовскому наущению в доме завелась, то дому конец.

И, тяжко вздохнув, согнулся, завертелся белёсым комком и пропал.

— Тьфу на тебя, сморчок ободранный! — злобно прошипела старуха, спрятав ручонки в рукава.

Поправив сарафан, зыркнула на Ваню и усмехнулась:

— А ты что это, милок, весь взъерошился? Домового охальника что ли испужался?

Ваня машинально попытался пригладить вставшие дыбом волосы, но так и не смог этого сделать.

А старуха, хлюпнув носом, плаксиво пропищала:

— И правда. Этот злодей на кого хочешь столбняк наведёт. А уж меня, хорошавушку, совсем замордовал. Теперь ещё и свиньёй обозвал, поклёп на меня возводит. Вот, гляди, подол у сарафана оборвал. Дверью прищемил, как собаку на привязи держал, еле вырвалась.

И, вытерев подолом сухие глаза, спросила:

Вань, а Вань, а чего ты всё молчишь-то?

Переступив с ноги на ногу, Ваня пробормотал что-то невразумительное.

— Вот —вот, — обрадованно закивала старуха, — и я тоже говорю, что нечего в доме блохастому дармоеду делать. От него вред один да неубор.

И, растянув рот в улыбке, слащаво пропищала:

— Однако повезло тебе, Ванечка, что меня встретил. Я ведь не каждому свою красоту показываю, потому как девица скромная. А вот перед тобой, блондинчик, не грех и появиться. Уж больно справный ты: глазки голубые, волосы курчавые, как раз такие мне и нравятся. Поди, уже и женихаешься?

В ответ Ваня снова невнятно промычал.

-Ну, ну, — кокетливо поведя глазами, проверещала старушенция, — что и говорить, к такому симпатяге наш женский пол завсегда липнет. А вот если ещё и богатство добавить, так ведь от девушек отбоя не будет.

И, насмешливо скривив губы, спросила, подмигнув сверкнувшим глазом:

— Богатство миром правит, правильно я говорю?

Но Ваня ничего не ответил.

— Что же ты как неживой-то? Тебе клады открыться могут, золотым дождём осыпав, а ты застыл как пень. Ну-ка подойди поближе, я тебе про твоё счастье расскажу.

Сам не зная как, еле передвигая ноги, Ваня всё же придвинулся к кровати.

— Да наклонись ты, а то цокалка услышит и опять помешает, — поманила старуха.

И, согнув ладошку ковшиком, деловито зашептала:

— Коли хочешь богатства, тётке Акулине доверься, она тебя и от Григория спасёт, и поможет в здравом рассудке из леса выйти. Никакой гипноз перед её заговором не устоит, уж поверь. А всего-то и нужно в день летнего солнцестояния пойти в лес на то место, где папоротник цвести будет. Место это потаённое, Григорием разведанное, а тёткой Акулиной подсмотренное. Она с тебя заранее гипноз снимет, но ты должен цветок ей передать, а не Григорию. За такую услугу Акулина с тобой богатством щедро поделится. А Григорий ни с кем делиться не будет, ему бы только какой-то чёрный бриллиант найти, будь он неладен. Совсем из-за этого камня умом тронулся. Ну, как? Согласен?

Ваня, отпрянув, только глазами захлопал.

— Чего молчишь? — сдвинула брови старуха.- Только дураки от своего счастья открещиваются. Тебе ведь, херувимчик безгрешный, всего-то и нужно сущую безделицу сделать. А ведь тётка Акулина и так уже помогла, у Григория-то вместо лекарства воды тебе в чай подлила, а иначе ты бы совсем окосел. Этот гипнотизёр сбрендивший никого не пощадит ради игрушки бриллиантовой.

— Да отстаньте вы все от меня, — сдавленно пролепетал Ваня и попятился к двери.

— Чего?! — взвизгнула старуха.- Вот как ты за добро платишь? Тогда не дам я в этом дому никому житья, а тебе, болвану неблагодарному, прямо сейчас пропишу ижицу!

Уставившись злобными глазами на Ваню, она протянула к нему руки. Но тут дверь сама собой открылась, под ноги Ване метнулся сероватый клубок, выталкивая его из горницы.

Чуть не скатившись по ступенькам, он как ошпаренный пронёсся через тёмные сени, влетел в другую половину избы и захлопнул за собой дверь.

На лежанке заворочался дед, что-то сонно пробормотав. Тихонько шмыгнув за перегородку, Ваня сел на кровать, обхватив голову руками. Но в голове была сплошная пустота, а объяснить всё это тем, что сходит с ума, было страшно. Так и просидел до утра не сомкнув глаз.

Глава 24. Доможирушка Мяун

Домовой, домовой, не играйся со мной.

Лучше мне помоги, от беды сбереги.

На следующее утро дед, войдя за перегородку, сразу же принялся теребить бородёнку:

— Ты, Ванятка, вроде хмелеона: то красный, то бледный. Уж и не знаю, что с тобой делать-то.

— Не хмелеона, а хамелеона, — хмуро поправил его Ваня.

— Что в лоб, что по лбу, а результат всё равно налицо. Зря ты меня вчера дырявым аквариумом пристыдил. Вот выпил бы все мои чаи лечебные, поднялся бы сегодня, как я, свежим огурчиком. Пойду, пожалуй, градусник принесу.

— Ага, от таких событий скоро ещё и позеленею, как огурец, — пробурчал Ваня себе под нос.

Дед ушёл, а Ваня уставился в потолок, снова и снова мысленно прокручивая кадры вчерашнего происшествия, но так и не находя ответы на мучающие вопросы: откуда взялась эта кикимора? а домовой этот с кошачьими глазами? ну, не приснились же они? а может, это глюки после гипноза? Тут вернулся дед с градусником и заставил померить температуру, которая оказалась нормальной.

— Вот и ладушки, — заулыбался дед, — пойдём-ка, милок, завтракать. Брюхо-то не лукошко, под лавку не сунешь, а кто голоден, тот бледен да холоден. Я тебе твоей любимой картошечки нажарил. С малосольными огурчиками за милую душу пойдёт. Как говорится, без картошки, что свадьба без гармошки.

Но Ваня только головой помотал.

— Вон оно как? — снова затеребил бородёнку дед.- Тогда уж лучше полежи, сил наберись. Жарёнку я тебе на плите оставлю, сам подогреешь, когда есть захочешь. А я в огороде пока повожусь.

Но остаться одному в избе Ваня побоялся и вышел на дворное крыльцо, усевшись на ступеньку. Из-под крыльца вылез кот Василий в таком ободранном виде, что Ваня аж рот раскрыл. На правом боку шерсть у него висела клочьями да и мордочка справа была вся исполосована.

Дело в том, что Василий, несмотря на старость, в местном котовом табеле о рангах занимал высокое звание: где-то на уровне генерал-полковника. Конечно, раньше он был чуть ли не генералиссимусом, но и сейчас местные коты относились к нему с должным почтением, чтя негласный котовый кодекс. Одним только хриплым ветеранским рыком своим он давал понять желающим подраться, с кем они связались. И потому все нападки на него ограничивались лишь шипением да ораньем с подвизгом, хотя наиболее амбициозные всё же успевали продемонстрировать на безопасном расстоянии несколько котовых приёмов тхэквондо. Дед Василием гордился и, наполняя едой его миску, говорил: «Ешь от пуза, Василий Иванович, заслужил, потому как ты всем Чапаям Чапай!» А тут вдруг такое.

— Это ж кто тебя так? — только и смог вымолвить Ваня.

Василий в ответ жалобно мяукнул и, пристроившись на ступеньке, принялся вылизывать пострадавший бок. Ваня вздохнул и обхватил голову руками. Несчастья сыпались как из ведра.

— Ну, почему всё это происходит? — сам собой вырвался неизвестно кому предназначенный вопрос.

— Поцему, поцему… А кто злыдню эту, кикимору, в дом принёс да ещё и в коробок уложил?

Выпучив глаза, Ваня уставился на то место, где только что сидел кот, а сейчас как ни в чём не бывало восседал малорослик. На этот раз он был в одних штанах, похожих на кальсоны, а порванная рубаха лежала рядом. Тело домового, покрытое сероватой шерстью, справа было запачкано кровью из-за глубоких царапин и порезов. Он доставал из туеска какие-то листья, разминал их и привязывал тряпочками к ранам, правая щека его была заляпана чем-то зелёным.

— Здрасьте вам. Меня Мяуном клицут. Ты уж не пялься так, целовек, а то глаза обмозолишь. Успела-таки, змеюка, облупить меня как луковку, пока я проход в лазе затыкал, — вздохнул домовой.

— Ты мне кажешься, да? — прошептал Ваня.

— Цего-цего? — удивлённо захлопал кошачьими глазами домовой.- Смеёшься цто ли? А может, в кустах отсидеться решил? Мол, я не я, и лошадь не моя, потому как мне всё кажется.

— Что вы ко мне пристали, что я вам сделал?! — придя в себя, закричал Ваня.

— Тс-с-с! — приложил домовой палец к губам.- Зацем глотку дерёшь? Тут дело серьёзное, не до ора. Эх, целовек, знал бы ты в какую историю вляпался! Ведь из-за этого война в мирах нацаться может.

— Какие такие миры, какая война? Зачем ты мне мозги пудришь?

Мяун отодвинул туесок и снова вздохнул:

— И цего ты ершишься-то? Много цто ли домовых да кикимор в своём мире видел, а? Вот то-то. Так цто, если ни сном ни духом ни о цом не ведаешь, уши процисти да послушай тех, кто цто-то знает. Вот, к примеру, коли сказано, цто не надо ходить к тётке Акулине, то так и делай, а не ищи приклюцений на то самое место, на котором сидишь. А уж коли своевольницать вздумал да в сети колдунов сунулся, то не обессудь: отсидеться в кустах уже не полуцится, потому как пришла беда — отворяй ворота. А к тебе, целовек, беда на беде, бедой погоняя, прикатили. Взять хоть подароцек от соседушки, который ты в дом принёс, а он злыдней когтистой обернулся. Разве это не беда? Если б я кикимору в свой тайный проход не заманил, то гадюка бы не только молоко для простокваши опрокинула, но и всю избу вверх дном перевернула. Она, когда рядом, может цужие мысли слышать, вот на этом и попалась. Кикимора-то думала, цто я в своё гнездо полез, хотела его изництожить, а оказалась в одном из моих лазов, который я с одной стороны старой шубой заткнул, а с другой — валенками. Теперь, поди, как зверь, в клетке мецется… Однако вторая беда пострашнее будет.

Домовой, крякнув, запустил обе руки в шевелюру и яростно поскрёб голову, а потом, прищурив круглые глаза, посмотрел на притихшего Ваню:

— Вот это ты правильно теперь делаешь, целовек. Куда как пользительнее не горлопанить, а слушать. Всё дело ведь в том, цто грымзу с когтями Акулина запустила, цтоб за тобой шпионить и мысли твои знать, потому как ты стал вроде пропуска к главной награде.

— Это ты про цветок папоротника что ли?

Мяун нахмурился:

— Неужто позабыл, о цом Григорий тётке Акулине рассказывал?

— Погоди, а ты откуда об этом знаешь? — удивился Ваня.

Малорослик недовольно проворчал:

— Мне снова псом цто ли обернуться, а? Только уж больно грязный он, да и кусацая живность в шерсти кишмя кишит, замуцишься цесаться.

— Так это ты был! — воскликнул Ваня.

— Ох, целовек, и цего ты всё крицишь? Никак тебя не уймёшь. Ну, я был. И цто? Не обо мне сейцас размышлять надобно, потому как время поджимает. Григорий-то вон как тебя уделал. Если бы ты тот разговор не подслушал, то и не узнал бы, цто с тобой сотворили. Надумал цто ли, как выпутываться-то из сетей собираешься?

— Как? Да просто. Отец скоро приедет, вот я с ним в город и отправлюсь, там меня эти колдуны не достанут.

— Не достанут, говоришь… Так ведь уже достали. Хоцешь ты или нет, но в назнаценный срок всё равно в указанном месте окажешься.

— Это как? Я пешком что ли из города, как зомби, за цветком папоротника притащусь?

— Целовек, целовек, — покачал головой домовой, — в город ещё попасть надобно. Думаю, цто зря ты отца дожидаешься, Григорий с Акулиной постараются, цтобы он не приехал. Вон уже с утра небо хмурится, к обеду, видно, дождь зарядит. А коли обложной нацнётся, то дороги так размоет, цто не проехать.

— Это что же, колдуны дождём управлять могут?

— Они много цего умеют, уж не сомневайся.

Домовой замолчал и стал перебирать листья в туеске. Ваня тоже задумался. Картина вырисовывалась абсолютно безнадёжной, и от этого на душе стало совсем муторно.

— Цто нос-то повесил? — отвлёк его от горьких мыслей малорослик.- Поди думаешь, цто все несцастья только на твою голову свалились? Ан нет. Ты пока вроде камешка, который равновесие глыб в скале может нарушить и вызвать такой обвал, цто всем мало не покажется ни в вашем мире, ни в тех, цто рядом. А если это слуцится, то будет не просто беда, а целая катастрофа.

— Опять ты талдычишь о каких-то мирах. Да плевать я хотел на них, мне свою жизнь спасать надо, — чуть не плача проговорил Ваня, затравленно глядя перед собой.

— Ну, ну… А ты про вашу самую страшную войну помнишь?

— Про Великую Отечественную что ли? А она тут при чём?

Мяун усмехнулся:

— Видишь ли, целовек, бывает так, цто вначале война в соседних мирах нацинается, а потом на ваш перекидывается. Вот погляди-ка.

Домовой вынул из туеска листик, скатал его в плотный комок и бросил в плошку с водой, из которой пили куры.

— Вон как круги-то по воде разбежались, так и самые разрушительные войны из соседних миров могут в ваш перекинуться. Конецно, всё до конца мне неведомо, но ходил слух, цто война у нас из-за бриллианта нацалась. Говорили, цто колдун договор с тёмными из нижних миров заклюцил, цтоб силу свою увелицить и духов-помощников от них полуцить. С их помощью раздобыл он магический камень, обладающий немереной силой. Но пришлось ему в бега удариться, поэтому спрятал он эту драгоценность и заклятие наложил. Однако кто-то из его помощницков всё же смог камушек разыскать, а заклятие снять. Но силёнок у дурилки оказалось маловато, и цёрный бриллиант показал свой норов. Нацалась кровавая схватка между тёмными за обладание магицеской силой камня. А потом разразилась такая война, цто даже просоцилась в мир, откуда я родом. Хорошо, цто мы, домовые, давно уже в вашем мире обжились, однако вскоре и сюда война прорвалась. Только вмешательство Высших прекратило мировую бойню. Говорят, цто они-то и спрятали проклятый камень, а цтобы его никто не нашёл, уництожили цветущие папоротники и к тем, цто всё же смогли уцелеть, приставили Хранителя. К такому стражу тёмным дорога заказана, потому как встреца с ним может смертью для них законциться. Вот так-то.

Ваня молча уставился на Мяуна.

— И цего ты меня глазами-то ешь? Цай я не пряник какой, — проворчал домовой.

— Не пряник ты, но и я им быть не желаю. Что ж эти твои Высшие недотумкали, что колдуны могут жар загребать чужими руками?

Мяун пожал плечами и, повернувшись в сторону огорода и выставив волосатое ухо, прислушался. А потом зачастил:

— Ну, вот цто, целовек, ницего путного мы с тобой так и не решили. Пожалуй, нужно на совет позвать домового Ерошку да банника Мокия. Ерошка у тётки Акулины жил, пока кикимора его из дома не выжила, пришлось ему в баню к Мокию переселиться. Думаю, цто они поболее моего знают и смогут дать дельный совет. Завтра дедушка на пасеку уйдёт, тогда и поговорим. А пока, целовек, прощевай.

Подхватив туесок и рубаху, малорослик закрутился, скатился по ступенькам белесоватым комком и исчез. Тут же хлопнула дверь погребицы, послышались шаркающие шаги деда. Ваня, вскочив со ступенек, метнулся в избу. Не хотелось, чтобы дед его во дворе застукал, ведь придётся и завтра больного изображать. Может, всё же на совете найдётся для него хоть какой-нибудь выход.

«Видно, я совсем спятил, коли совещаться с банником да домовыми решил, — горько усмехнулся Ваня, падая на кровать.- Вот смеху-то будет, если кто узнает».

И, притворившись спящим, отвернулся к стене, закрыв глаза.

Глава 25. Совещание

Хоть и говорят, что одна голова - это не только хорошо, но и вполне достаточно, однако четыре головы, как убедился Ваня, всё же лучше.

Как и говорил Мяун, дед собрался на пасеку, но Ваню решил оставить дома:

"Ты, Ванятка, на сегодня в болящих числишься. Вот когда силушка по жилушкам побежит, тогда и возьму тебя на озеро. А пока дома сиди да за здоровьем следи. У нас ведь в деревне народ травками да припарками врачуется. А ты вон не больно чаи мои жалуешь. Только в нашей-то глухомани других лекарств не сыскать, что под рукой лежит, тем и лечимся. Как говорится, коль болит голова, состриги догола, посыпь ежовым пухом да ударь обухом. Уж не взыщи, но пару денёчков придётся тебе в избе отлежаться".

Ваня для вида губы покривил, поканючил, но дед настоял на своём и по-быстрому удалился. Услышав, как скрипнула калитка, Ваня вскочил с кровати, смёл с тарелки оладьи с мёдом, запив их парным молоком, и выскочил на дворное крыльцо. Но гостей там не оказалось, и только, когда весь извёлся и отчаялся ждать, появился Мяун. Вид у него был какой-то растерянный и изрядно потрёпанный. Мало того, что на рубахе красовались кое-как пришитые заплатки, она ещё и в саже была испачкана, а к исцарапанной щеке прибавилась багровая шишка на лбу.

- Здрасьте,- поздоровался он, бросив на Ваню виноватый взгляд,- вот припозднился малость.

- Привет. Ясен пень, что малость, а совещание-то, видно, бурным было,- проворчал Ваня.

- Да уж, знатно посудацили,- сконфузившись, опустил глаза Мяун.- Думал, не вырвусь. Вцепились в меня дружки банные, как псы в кость, когда я им всё рассказал. А Мокий ещё и тазом приголубил.

Пощупав шишку, домовой вздохнул:

- А за цто, спрашивается? Я цто ли тебя надоумил к колдунам соваться? Да разве ж этим балбесам цего докажешь?! Они одно крицали, цто я не должен был тебя к Акулине подпускать. Только вот как это нужно было устроить, цто-то не пояснили. Хоть бы мозгами цуток пораскинули: коли ты своего деда не послушал, то цто я-то мог сделать? А сами пентюхи-пентюхами, даже с кикиморой справиться не смогли. Да цто тут говорить, Мокий-то до сих пор по-целовецьи изъясняться не наловцился, а всё туда же, других уму-разуму уцить вздумал.

Усевшись на ступеньку рядом с Ваней, малорослик вытащил из кармана штанов кусочек капустного листа и, осторожно приложив к шишке, с горечью добавил:

- А от Ерошки я такого вовсе не ожидал. Уж кто-кто, а он-то досыта натерпелся от хозяйки своей Акулины да её наушницы кикиморы. Ему бы не ругаться со мной, а всяцески помогать. Эх, дружки - гнилые пирожки... В общем, расплевался я с ними, вот так-то.

- Это что же, никто теперь мне не поможет?- насупился Ваня.

Домовой вместо ответа запустил руку в свои взъерошенные космы и принялся отчаянно скребсти голову.

- Вот-вот,- послышался сверху хрипловатый голос,- не мы с Мокием, как вцепившиеся в кость псы, а ты, Мяун, сам дворняга блохастый. Здрасьте вам в шляпу, ёшки-матрёшки.

Обернувшись, Ваня увидел на крыльце двух странных типов. Они были такого же роста, как и Мяун, но в остальном сильно от него отличались. На одном, огненно-рыжем, с торчащими в разные стороны волосами, было надето нечто, напоминающее грязный мешок, в котором вырезаны дыры для головы и рук. Другой вообще был без одежды, весь заросший тёмной шерстью, покрытой мыльной пеной, нечёсаный, с растрёпанной бородой, в которую набились листья и щепки.

- Явились-таки,- буркнул домовой.- Мало цто ли поизгалялись надо мной, продолжить захотели? Хоть бы приоделись да прицепурились, цтоб целовека не пугать, а то рвань рванью. Тьфу на вас!

- Сдался ты нам, мордофиля запечный. Мы не на парад пришли, а с юнцом переговорить. Не с тобой же, недоумок, лясы точить,- презрительно сплюнул рыжий.

- А хоть знаете, сколько времени сейцас? Ты, Ерошка, зря ехидницаешь. Вот-вот дедушка вернётся, не до переговоров теперь,- обиженно поджал губы Мяун.

Рыжий улыбнулся:

- Сколько времени спрашиваешь? А сейчас Мокий на часы посмотрит,- и подтолкнул бесштанного дружка локтем.

Тот фыркнул, вытащил из бороды щепку, глянул на неё и поднёс к уху.

Ваня отчётливо услышал, как громко затикали часы, а банник прошипел что-то невразумительное.

- Ага,- кивнул головой Ерошка,- Мокий говорит, что без пятнадцати двенадцать, полвторого, скоро час. Доволен, Мяун? Блеснул соплёй на солнце, деловой ты наш?

- Я и говорю, пришли, цтобы опять насмешницать,- обернулся Мяун к Ване.- Никакого дельного совета от этих шутов не дождёшься, целовек.

- Зато ты, поди, насоветовал невпроворот. В поле каждый блохастый суслик - агроном, ёшки-матрёшки. Мяун, уж лучше греби ушами в камыши и не отсвечивай.

Ерошка, усевшись на верхнюю ступеньку крыльца и потянув за собой дружка, обратился к Ване:

- Ты, юнец, замесил уж больно круто. А мы тут с Мокием всё гадали, к чему бы с самого ранья на берёзе у дома Акулины чёрная ворона раскаркалась.

Мяун вздрогнул, уронил огрызок капустного листа и осипшим голосом спросил:

- С белой полосой на спине?

- Она самая,- кивнул Ерошка,- лазутчица короля оморочей Кириака.

- Нацалось, знацит,- пролепетал Мяун.

- Ага. Понеслась коза по рельсам. Всё же учуяли царьки манящий запашок камушка-то. Большая охота, видать, совсем скоро начнётся, а закончится, как водится, мочиловом, следом войнушки будут простой народец косить. И суши вёсла: приплыли тапочки к сараю, останется только зарыться в мох и плеваться клюквой, вот такие ёшки-матрёшки... А пока драться меж собой за камень будут родственнички: Акулина, Варвара да Григорий.

- Так ведь тётке Акулине этот бриллиант не нужен вовсе, ей только цветок папоротника понадобился, чтобы клады искать,- подал голос Ваня.

- Не смеши мои ботинки. Это кто ж тебе такую чухню сказал?- удивлённо поднял брови рыжий.

- Ну, положим, кикимора,- стушевавшись, признался Ваня.

Ерошка заржал как конь, а Мокий глаза вылупил и принялся что-то урчать, явно нелестное.

- Ты язык-то сильно не распускай,- перестал смеяться рыжий и хлопнул банника по коленке,- не кипяточком же ошпарили. Видишь, у юнца голова в прополке очень нуждается.

Мяун вздохнул и, жалостно поглядев на Ваню, покачал головой:

- Эх, целовек, зацем опять веришь тем, кто обманул? Акулина ведь вокруг пальца обвела да ещё и приставила кикимору шпионить. Они, цтобы тебя на свою сторону склонить да своего добиться, цего хоцешь наговорят и наобещают. Но слова у них одни, а дела совсем другие.

- А вот это ты в самую точку попал,- подтвердил рыжий.- Запомни, юнец, для колдуна и того, кто себя хозяином жизни мнит, главное - это власть. Им и богатства-то нужны, чтобы её побольше было, потому что она им головы кружит посильнее, чем валерьянка блохоносов.

Мяун крякнул, но промолчал. А Ерошка, ухмыльнувшись, продолжил:

- Ради власти они на многое пойдут. Колдун, чтобы самым сильным стать среди своих собратьев по ремеслу и власть не только над этим миром иметь, мать родную не пожалеет. Немыслимые возможности этот камешек может ему предоставить. Вот и думай, что Акулина выберет: богатство или власть? Я ведь в её доме пожил и много чего знаю. Эта тётка мягко стелет, да спать больно жёстко. С Григорием она сошлась лишь для того, чтобы выведать, в каком месте папоротник цвести будет и как изловчиться цветок добыть. Вот только и гипнотизёр оказался не лыком шит, знает, как глаза отводить. Набегалась она за ним по лесу и в своём натуральном виде, и в волчьем обличье, а получила дырку от бублика. Эх, как она взъерепенивалась-то, прямо дым коромыслом в избе стоял, ёшки-матрёшки!

- А как это в волчьем обличье?- прервал его Ваня.

Тут его в бок Мяун толкнул:

- А помнишь, целовек, картину у Григория, где нарисованы волк да коряга, ножами утыканная? Ты ещё просил о ней рассказать. Вот там и показано, как можно волком обернуться. Для этого колдуны церез двенадцать ножей слева направо перекидываются, а цтобы снова целовеком стать, - справа налево. Но если кто-то хоть один нож уберёт, то колдун так волком и останется.

- Погоди,- удивлённо уставился Ваня на Мяуна,- ты же со мной в окно не глядел, так откуда всё знаешь?

- А накой мне в окна заглядывать? Нам, домовым, в доме место, это только цумазые умники в бане живут. Вот я на пецке и слушал, цто Григорий рассказывал, цуть у самого крыша не поехала, еле оцухался.

- Вон оно что, ёшки-матрёшки!- растянул рот в улыбке Ерошка.- Не зря, значит, Мокий тебе мозги тазом правил. Пожалуй, нужно бы закрепить результат ещё одним тазолечением, а то, ведь в дурку попадёшь и будешь оттуда нам жалобные письма слать:

Жив-здоров, лежу в больнице,

Сыт по горло, жрать хочу.

Приходите ко мне в гости,

Я вас видеть не хочу.

Мокий радостно уркнул и с готовностью вскочил, но Мяун замахал руками:

- Некогда тут петрушку валять, время поджимает. Ты, Ерошка, или говори, цто делать будем, или катитесь оба в баню.

- Ладно, не кипятись. Есть у меня одна мыслишка. У Акулины в подвале сейф спрятан, она в нём деньги и драгоценности хранит, которые сын привозит, ну, и ещё кое-что для нашего дела нужное. Эта хитрюга сумела втереться в доверие к старой ведьме Варваре, которая ей очень дальней родственницей приходится, седьмая вода на киселе. Как я понял, у Варвары какая-то ценная книга с колдовскими заклятиями есть, вроде, Родовая, что ли. У неё-то Акулина и выцыганила часть этих заклинаний да заговоров, в тетрадь записала и в сейф положила. Ключ от сейфа она на цепочку повесила и на шее носит, но есть и ещё один ключик, о котором только её сын знает. А где он хранится, я подглядел. Вот и думаю, что если в той тетрадочке есть заклинание против гипноза?

Ваня ойкнул и закричал:

- Точно! Когда кикимора мне предлагала передать цветок тётке Акулине, то сказала, что у неё есть такой заговор.

- Ну, вот опять двадцать пять,- вздохнул Мяун.- Разве ж можно этому верить?

- Так ведь других вариантов нет, а попытка не пытка,- не согласился с ним Ерошка.- Всё, давайте на этом и порешим, а то дружок уже мне в бок шпыняет, видно, дед вот-вот заявится. Так что всем адью, чмоки-чмоки в обе щёки. А ты, Мяун, что же романс мне на прощание не мурчишь? Как там: " Не уходи, побудь со мною, здесь так отрадно, так светло. Я поцелуями покрою уста и очи, и чело. Побудь со..."

Тут скрипнула калитка. Не допев, Ерошка моментально растворился в воздухе, за ним и Мокий, а Мяун, плюнув, скатился клубком и тоже исчез. На этом совещание и закончилось.

Глава 26. В омшанике

Сел на савраску, чтоб поехать в сказку, заехал в чудеса - дыбом волоса.

Вечером после совещания Ваня понёс мусор в выгребную яму, но так и не дошёл до неё, увидев кота Василия, который вёл себя уж больно странно. Кот то подмигивал, то поднимал переднюю лапу, будто куда-то указывая. Ваня, поставив ведро, с любопытством наблюдая за хвостатым чудилой, спросил:

- Занозил лапу что ли? Однако ты, Василий, уж больно на памятник Ленину сейчас смахиваешь. Правда, тот рукой тыкал в светлое будущее, а ты на уборную, вроде, нацеливаешь. А зря, я там уже отметился недавно. Кис-кис-кис, иди сюда, посмотрю, что у тебя случилось.

Но кот эти слова проигнорировал и продолжил чудить. В конце концов, выкатив круглые глазищи на недогадливого юнца, Василий вдруг гаркнул голосом Мяуна:

- Цаво таращишься?! Какая уборная? Быстро марш в омшаник!

Ваня, дёрнувшись от испуга, чуть было не растянулся, налетев на ведро, а опомнившись, потащился в омшаник.

Но там, включив свет, увидел лишь пустые доски, настеленные в виде полок, на которые дед ставил ульи для зимовки. "Совсем, видно, крыша поехала. Скоро буду послания из дурдома писать на деревню дедушке",- констатировал Ваня и, вздохнув, повернулся, чтобы уйти. Но тут послышался знакомый хриплый голос:

- Наше вам с кисточкой. Получите и распишитесь. У нас фирма веников не вяжет, с утра заказ - вечером товар.

На полке всё в том же одеянии, похожем на мешок, сидел рыжий Ерошка, а рядом, скрестив по-турецки мохнатые ноги, восседал хмурый Мокий, держа в руках засаленные карты. Как и в первый раз, никакой одежды на баннике не было, но теперь он выглядел более взъерошенным, да ещё нос покраснел и даже, вроде бы, припух.

- Добрый вечер, - промямлил Ваня.

- А чего такой кислый, ёшки-матрёшки? Понос что ли со страху прошиб? Мяун про уборную что-то кричал. Не переживай, это не смертельно, считай, что ты лёгким испугом обделался. Тетрадочка-то с записями вот тут,- и Ерошка протянул Ване небольшую деревянную шкатулку в виде сундучка, украшенную затейливой резьбой.

Взяв шкатулку, Ваня попытался её открыть, но не смог. Пока он с ней возился, двое дружков азартно резались в карты. Домовой выиграл и теперь с удовольствием бил Мокия тремя картами по носу, приговаривая: "В картишки нет братишки". Было видно, что баннику эта экзекуция сильно не по нутру, после каждого шлепка он с досадой хлопал ладонью по доске.

- Не понравилось?- удивлённо поднял брови Ерошка, закончив бить.- Что так? А кто тут упрашивал ещё поиграть и даже хвалился, что на этот раз в два счёта выиграет и разукрасит мне нос, как у заядлого пьяницы?

Мокий обиженно отвернулся и стал сосредоточенно обозревать дверь омшаника, бубня что-то явно ругательное.

- Сам ты пельмень на всю голову контуженный,- ответил ему рыжий,- в карты играть - это не шубу в трусы заправлять да по доскам со всей дури лупить. Коли мозги при шевелении перемешиваются, то и за карты нечего садиться, ёшки-матрёшки. Хотя польза от твоей дубоватости всё же есть, признаю.

И, обратившись к Ване, пояснил:

- Что, юнец, наупражнялся со шкатулкой-то? Вот и мы с Мокием и так, и эдак кумекали, аж взмокли, а она всё не открывалась. Тогда мой вспыльчивый дружбан и бацнул по крышке своей пушистой лапкой, и - о, чудо! - ларчик-то открылся. Оказывается, не на завитушки нужно было нажимать, чтобы потайной замок обнаружить, а на всю крышку, вот такой секрет у этой игрушки. А ты попробуй, сам увидишь, только посильнее жми.

И правда, надавив на крышку, Ваня услышал щелчок и шкатулка открылась. В ней лежала обыкновенная тетрадь в синей обложке.

- Ну, чего уставился как баран на новые ворота, ёшки-матрёшки?! Вынимай скорее свою выручалочку да ищи нужное заклинание. Мы бы сами нашли, да читать не обучены, учительницей к нам в баню только лягуха изредка наведывается, Мокия квакать обучает.

Взлохматив и без того всклокоченные патлы, банник почему-то не на шутку разъярился и принялся на своём языке громко костерить Ерошку, но тот только щерился, оправдываясь да отшучиваясь:

- Чего ты лаешься, ёшки-матрёшки? Ишь, какой модный причесон себе смоздрячил, типа "я летела с сеновала, тормозила головой", лягухе точно понравится. Только не колоти по доскам, всю деревню перебудишь... Да не выбрасывал я твою квакушку, сдалась она мне, даже пальцем её не трогал... Вернётся, куда она денется, где ещё такого волосатого некумеку найдёт, чтобы мухами да пауками подкармливал?

Тут, заскрипев, приоткрылась дверь, Мокий с Ерошкой так и застыли в немой сцене. Из щели выглянул Мяун, встревоженно разглядывая присутствующих:

- Передрались вы цто ли?

- Фу... Чуть не описался,- выдохнул Ерошка. - А тут всего-то идёт по крыше воробей, несёт коробочку соплей. Сгинь, Мяун! Ты же на стреме стоять должен и если что, то стукнуть в дверь. Накой высунулся?

- Да вы тут гремите и орёте так, будто убиваете друг друга.

- Это правда. Есть тут один любитель, запросто за паршивую лягуху прибить может.

- Да ну вас,- скривил губы Мяун,- меня ваши дрязги достали уже. А ты, целовек, поосторожней с этими дебоширами, их ведь хлебом не корми, лишь бы поругаться да подраться. И вот ещё цто: я мусор в яму скинул, а пустое ведро у дворного крыльца поставил.

Не став дожидаться ответного выпада Ерошки, Мяун быстренько прикрыл дверь.

- Ёш-ш-ки - матрёш-ш-ки, заботливый какой выискался!- прошипел ему вслед рыжий.- Прямо сдохнуть от счастья в выгребной яме хочется,- и, обратившись к Ване, спросил: - Вот только куда этот штопаный радетель заботу свою засунул, когда ты с колдунами решил снюхаться? А ещё заботник этот, мы тут с Мокием разведали, кикимору уморить вздумал, в свой лаз заманив. Но только не знает он, что соседка ваша уже почуяла неладное, доклада от своей шпионки не дождавшись.

Оттолкнув руку Мокия с зажатой колодой карт, которой тот тыкал ему в бок, видимо, предлагая ещё раз сыграть, Ерошка продолжил говорить:

- С утреца сын к Акулине из города за своей дочкой прикатил, вот он и подбросил мамашу до села Пузо, где ведьма Варвара проживает. Так что соседская изба пока пустой стоит, чем я и воспользовался, ларчик стянув. Думаю, эти две чертовки только завтра после обеда на автобусе прикатят, тут ведь только раз в день автобус ходит, если, конечно, дороги позволяют. А то, что Варвара непременно сюда заявится, хоть пешком, но придёт, - это как пить дать. Вот тогда такие печальки начнутся, что мало не покажется. Мяун - натуральный олух, в такое дерьмище угодить - сильно постараться надо.

Ерошка замолчал, буравя Ваню щёлками зелёных глаз, будто продырявить хотел. Ваня аж поёжился, а рыжий только усмехнулся:

- Что, юнец, не нравится? Привыкай, всё только начинается. А если я тебе скажу, что эта кикимора наполовину человек, тоже коробиться будешь? Ну, чего на меня пялишься, ёшки-матрёшки? Я только правду вру.

- Какой она человек с куриными лапами-то?! Ха, правду он врёт! - не выдержал Ваня.

- А такой! Это ещё хорошо, что от папаши ей крылья да хвост не достались, однако змеиный характер она всё же унаследовала.

- Да ладно! Дракон что ли отцом ей был?

- Ага, только он огненным змеем прозывается. Свернётся в огненный шар и летает себе по небу, молодых девок да баб выглядывая. А как почует ту, которая ему не откажет, вечерком к ней на огонёк и заявится в образе распрекрасного молодца. Да так миловать и знобить молодку начнёт, что та обо всём забудет, его ублажая. Ну, а потом, как водится, детище родится, но особое, некошное. Вот и Варвара ещё в девичестве в колдовство ударилась, не до парней ей было. Времечко быстро пролетело, не успела она вовремя замуж выйти, а любовь-то выхода искала. Ну, и попалась на глаза змею этому. Так красотка кикимора и уродилась.

- Ну и дела! Голливуд отдыхает!

- Чего? Какой Голливуд?

- Да никакой, проехали. А как же Варвара, живя среди людей, такую дочь воспитывала? Это ж экспонат Кунсткамеры.

- Вот что, юнец, я по-человечьи неплохо научился балакать, но словечки твои первый раз слышу. Ты, ёшки-матрёшки, или объясняй, что они означают, или без них обходись,- и снова будто просверлил Ваню щёлками глаз. - А насчёт воспитания Варвара решила просто. Продала свой дом и купила другой на самой окраине села, чуть ли не в лесу. Вот там, скрываясь от чужих глаз, сама и воспитывала это чадо и даже кое-чему научила, хотя трудов, видно, затратила много. Уж больно паршивый характер у малой оказался. И что интересно: никто в селе так и не узнал про её дочку, только Акулине удалось докопаться до этой тайны. Мало того, Варвара ради дела ей своё детище доверила, а тут такой облом Мяун учинил. Ну, и что две разъярённые ведьмы с блохастым дурнем сделают, как думаешь?

- Да уж, несладко ему придётся. И что теперь делать?

- А чего ты меня-то спрашиваешь? Пусть Мяун сам решает, он у вас в домовых числится. Для нас с Мокием это дело десятое, мы лучше в картишки перекинемся. А ты забирай тетрадь да ищи своё заклинание, времени тебе даю до завтрашнего утра. Часам к восьми чтобы здесь был, мне надо успеть ларец на место положить. Всё, прощевай.

Взяв тетрадь, Ваня вышел из омшаника и прислонился к стене. Картина фантастического приключения, в которое он ненароком попал, заиграла новыми красками.

Глава 27. Рисковое место

Надежда вроде наживки на крючке, с помощью которой ловим сами себя

Поглядев по сторонам, Ваня не увидел ни кота, ни Мяуна. Спрятав тетрадь под рубашку и подхватив ведро, вернулся в избу. На кухне горел свет, было видно, как на лежанке посапывает разморённый дед. Ложился он рано и любил тепло, поэтому даже летом частенько спал под ватным одеялом. Осторожно поставив ведро, выключив свет и на цыпочках пробравшись мимо деда, Ваня юркнул за перегородку и сел на кровать. Дед заворочался и что-то забормотал во сне. «Ну, и как заклинание-то искать, не видно же ничего? Если свет включу, то дед может проснуться да ещё и сюда заявится узнать, где я так долго был. Придётся всё же в горницу идти», — пришёл к неутешительному выводу Ваня. Но от этой мысли по спине пробежал холодок и перед глазами замаячила остроносая рожица кикиморы. «Нет там никого, Мяун же сказал, что замуровал её валенками в каком-то своём лазе», — начал он сам себя успокаивать, однако храбрости от этого так и не прибавилось.

И всё же отчаянное желание поскорее избавиться от гипнотического влияния оказалось сильнее страха. С трясущимися поджилками Ваня отправился в горницу. Открыв скрипнувшую дверь и чуть не упав, споткнувшись в темноте о порожек, лихорадочно зашарил по стене, еле отыскав выключатель. Свет резко ударил по глазам. Проморгавшись, огляделся, но ничего подозрительного не заметил. Невольно взгляд остановился на сундуке, за который был спрятан источник его душевного смятения и испуга. Но коробка, в которую положил статуэтку старухи, оказалась пустой. В этом он убедился, заглянув в горницу, когда дед менял постельное бельё. Куда делась эта проклятая фигурка, Ваня понятия не имел. Не превратилась же она, на самом деле, в Кикимору, чёрт бы её побрал! Осторожно приблизившись к кровати и откинув плед, он придирчиво осмотрел постель и только после этого разделся и улёгся, приловчив подушку повыше, чтобы удобнее было читать.

Все страницы тетрадки были пронумерованы. Чего только в ней не было! Хорошо ещё, что в самом начале тётка Акулина оглавление сделала, указав названия заговоров, приворотов, заклинаний, причётов с отчитками, обрядов и прочего своего ведьмовского арсенала с номерами страниц, где они находились. Отдельный лист был выделен под названия всевозможных чар и гаданий. Порадовало, что всё это было написано аккуратным каллиграфическим почерком, поэтому ломать голову, разбирая слова, не пришлось. Несколько раз Ваня пробежался по заголовкам, но ничего подходящего так и не отыскал. Пришлось вычитывать каждую страницу тетрадки со всей этой непонятной тарабарщиной. Дойдя, наконец, до последнего заговора от ужаления козюльки и не найдя нужного, в расстроенных чувствах уставился в потолок. Может, он что-то пропустил? Тяжело вздохнув, принялся читать снова, по нескольку раз возвращаясь к непонятному слову. Казалось, что эти странные тексты облепляют Ванину голову и гудят пчёлами, не нашедшими своей королевы. А в мозгу, как ужаленные, метались испуганные мысли: " Что теперь делать? На каком море-океане да острове Буяне прятаться? Кикимора хитрой вруньей оказалась, прав был Мяун». Ваня хлюпнул носом и, чуть не плача, дрожащим голосом прошептал: «Обманули дурака на четыре кулака, а дурак послушал и лягушку скушал».

— Это ты о какой лягушке-то сокрушаешься? — послышалось из угла, где стоял стол.- Уж не о той ли, с которой Мокий якшается?

Ваня вздрогнул, выронив тетрадь, но, узнав голос Мяуна, отвернулся к стене, украдкой смахнув с ресницы слезинку.

— А надулся цего? На меня цто ли обиделся?

«А о чём говорить-то? — с горечью подумал Ваня.- Кто теперь поможет? Покатали меня, как на качелях: то вверх, то вниз, осталось только со всего маху брякнуться».

— Знацит, не нашёл-таки заклинание, — огорчённо констатировал Мяун, подойдя поближе к кровати и усевшись на коробку с банками тушёнки.- Вот ведь брехливая глиста на курьих ножках, поганка с полянки, вошь сивая… Я ж говорил, Кикимора только охмурить тебя хотела. Ну, ладно, ты целовек неопытный, а вот матрёшкин этот ершистый — воробей стреляный, а ведь тоже обмишурился, словам цумы болотной поверил.

— Это ты про Ерошку что ли? — вздохнув, повернулся к нему Ваня.

— А про кого ж ещё? На язык-то он больно востёр, а вот на дело оказался ни уха ни рыла. Не нужно было мне к этим дружкам-задирам за советом ходить, только мордоплюйство да пакости полуцил.

— Зря ты так про них. Ерошка ведь помочь хотел, хотя тоже сомневался, что Кикимора правду сказала. А ещё он кое-что касательно тебя сообщил.

— Про то, цто Мокий снова меня тазом лецить будет цто ли? — уперев руки в боки, распалился Мяун.- Да я сам их обоих вылецу, пусть только попробуют к нам в избу сунуться, на цугундер отправлю глупендяев малосольных к Кикиморе под бок!

— Да послушай ты, дело-то серьёзное.

— И слушать не хоцу! Цего от Ерошки ждать-то, кроме насмешек да оскорблений? Рубаху мне порвали, бузилы замурзанные, теперь придётся кое-кого просить новую рубаху пошить. В дырявом мешке или голышом, как эта шпана банная, я ходить не буду. Мы, домовые, не грязнули и не лохмотники, за собой следить должны.

— Ну, ладно, пусть так. А если тётка Акулина да ведьма Варвара узнают о том, что ты Кикимору валенками замуровал? Что будет?

Мяун враз сник и, уставившись на Ваню, испуганно выдавил:

— А как они про это пронюхают?

— Об этом, — хмыкнул Ваня, — я и хотел с тобой поговорить, а ты кипятиться начал. А теперь послушай: Ерошка сказал, что Акулина почуяла неладное, не дождавшись вестей от Кикиморы. Видимо, они общались между собой, а тут вдруг ни ответа, ни привета. Вот тётка и укатила к Варваре с печальной вестью, что с Кикиморой что-то случилось. Ерошка уверен, что завтра они обе примчатся сюда выяснять, куда Кикимора подевалась. А ещё он считает, что тебе сильно от них достанется. Так что мы теперь с тобой вроде как друзья по несчастью.

Мяун совсем скуксился и только хлопал глазами, да и Ваня замолчал, погрузившись в свои безрадостные мысли. Первым нарушил гнетущую тишину Ваня:

— Слушай, а ты вправду её уморить решил? Она у тебя в лазе совсем без еды и воды сидит?

— Цего? — будто проснулся Мяун.- Кого уморить? Это ты о ком?

— Да про Кикимору я. Всё же не надо бы с ней так жёстко.

— Ты, целовек, меня за душегубца цто ли принял? Вот те на-а-а, — удивлённо протянул Мяун. — А сам про дружбу только цто калякал.

И, запустив обе руки в вихры, принялся отчаянно скребстись. А немного успокоившись, вскинул на Ваню кошачьи глаза с жёлтыми искорками и с укоризной спросил:

— Цто, нашёл-таки убивца у дедушки за пецкой?

Но Ваня молчал, растерянно глядя на взъерошенного Мяуна.

— Однако скверные вести ты принёс, особенно про то, цто меня мокрушником признали, — сокрушённо покачал головой домовой.- Сам цто ли скумекал или кто надоумил?

Ваня замялся, но всё же решил рассказать:

Это Ерошка с Мокием откуда-то разузнали, что Кикимора в лазе закрыта, ну, Ерошка и сболтнул, что ты её уморить вздумал.

— Так я и знал, цто без этих пройдох не обойдётся! — хлопнул Мяун мохнатой ладошкой по коробке. — Разве ж от рыжего хлюста можно цто-то утаить?! Он в любую дырку влезет, всё пронюхает да ещё и наврёт с три короба. А ты ему поверил… Ну, так знай: наш народец в целовецьей пище не нуждается, инаце ходить между мирами не сможет. Но мы не против от людей подношение принять, ну, вроде, как в знак благодарности или признательности. Правда, Кикимора, целовецьей женщиной рождена, поэтому может и вашу пищу употреблять, но только по крошке. Ей этой крупицы на много дней хватает. А она облопалась конфетами вашими, цто дедушка к твоему Дню рождения припас. Мало того, со злости все конфеты обгрызла да когтями своими звериными искрошила, курица волосатая. Цто будет, когда хозяин это безобразие увидит?

— Вот ведь зараза какая! — не удержался Ваня.

— Я и говорю, один вред от этой носатой. Пусть теперь посидит взаперти, а после твоего Дня рождения, когда прыть с Кикиморы сойдёт, я её с треском из дома выгоню.

И тут вдруг Мяун хихикнул, метнув на Ваню озорной взгляд:

— Я надысь около лаза, где её запер, побывал, цтоб посмотреть, как ей там сидится. Только минутку и смог вытерпеть. Ну, и вонища там! Не надо было ей конфетки-то в три горла жрать. А послушал бы ты, как она меня кроет на все лады! Так цто пусть сидит, пока всё дермецо не перегорит.

Мяун снова почесал голову:

— Однако думается мне, целовек, цто и мы с тобой крепко в говёшках увязли. Твоё положение известно, но и у меня не луцше. Если рыжий не соврал, то на мою голову сразу две ведьмы свалятся, а этого я не осилю. А если соврал, то он Акулине всё, цто разнюхал, уже доложил, а та, конецно же, какой-нибудь хитрый план придумала. Тогда придётся мне и с Акулиной, и с банными дружками воевать. Так цто куда ни кинь, всё клин выходит.

— Да ладно тебе. Сам ведь говорил, что Ерошке и от тётки Акулины, и от Кикиморы досталось. Зачем ему им помогать?

— Зацем? Да затем, цто он домовой при её доме, но приходится в бане жить. А ведь Мокий ещё тот фрукт, может так разбушеваться, цто Ерошку в два сцёта выгонит. Ну, и куда ему тогда деваться-то? Мы, домовые, без угла жить не можем. Знацит, ему придётся в наш мир возвращаться, где у него тоже ницего нет. Так цто у рыжего есть резон играть против нас, надеясь тётку Акулину задобрить… Вот цто, целовек, я отсюда, пожалуй, подальше на время уйду, не хоцется, цтоб из меня котлету сделали.

— Вот как! — вскрикнул Ваня.- Меня одного решил оставить против целой банды злодеев? Хорош же ты!.. А куда собрался? Сам сказал, что без угла домовые не живут.

Мяун странным взглядом, не то задумчивым, не то нерешительным, окинул Ваню:

— Ладно, скажу. Есть у меня одно рисковое место, где можно беду пересидеть. Я туда хотел сходить, цтоб мне новую рубашку пошили, а теперь, видно, придётся там подольше задержаться. Но главное в том, целовек, цто это место — и твоя последняя надежда. Но для тебя оно будет куда опасней, цем для меня. А вот если дело выгорит, то там можно от любого гипноза, от любых цар избавиться.

— Что ж ты молчал-то столько времени?! — набросился на домового Ваня.- Я тут извёлся вконец, думал всё, крышка мне, а ты, оказывается, знал, куда нужно обратиться. Ну, ты даёшь! Ну, ты и перец!..

— Хватит тараторить-то, — остановил Ваню Мяун.- Я повторяю: для тебя это будет оцень опасно.

— Да не опасней, чем по лесу ночью шастать или в дурке оказаться.

— Вот цто, — тяжело вздохнул Мяун, — остыть нам обоим нужно и подумать как следует, цтоб дров не наломать. Ты давай спи, утро вецера мудренее, да и мне нужно всё взвесить.

— А ты, случаем, не сбежать ли решил?

— Ага, теперь я не только убивец, но ещё трус и предатель, — обиженно пробурчал Мяун, вставая с коробки.- Поцивай, облицитель сопливый, завтра встретимся.

Крутанувшись на одной ноге, Мяун растворился в воздухе серым облачком. А Ваня, отложив тетрадь, долго ворочался с боку на бок, прежде чем отправился по проторенной дорожке на свидание к Дрёме.

Глава 28. Козырь

Каков ты на самом деле, может показать игра. Ни выиграть, ни проиграть невозможно, если не участвуешь в игре.

Утром, как и договаривались, тетрадь Ваня отдал Ерошке, который на этот раз пришёл без Мокия.

Узнав, что нужный заговор не найден, рыжий процедил:

- Не фартануло, значит. Опять осьминог встал не с той ноги.

И, положив тетрадь в шкатулку, спросил:

- Что теперь делать собираешься?

Ваня пожал плечами:

- Не знаю. Подумать надо.

- Ну, ну, думать не вредно, особенно, когда, промахнувшись, понимаешь, как крепко попал. Однако, залепушник ты, ёшки-матрёшки. Вот это как раз про тебя писано,- и насмешливо продекламировал:

- От жизни имею теперь лишь изжогу,

И липнут несчастья как мухи на мёд.

Вчера чёрный кот уступил мне дорогу

И, сплюнув три раза, попёрся в обход.

Ваня, криво улыбнувшись, ответил:

- А мне кажется , что это не только про меня писано.

- Ага,- осклабился в ответ Ерошка,- и про Мяуна тоже. Вы с ним два сапога - пара. Если ваши ангелы -хранители пока не смылись, то точняк у них крылья из задницы растут, а Мяунский ещё и дустом от блох обсыпан, ему тринадцать чёрных кошек с пустыми вёдрами дорогу перебежали, вот он и стал полудохлым да глуподурым, ёшки-матрёшки.

- Тебе ведь тоже не больно везёт, коль приходится в бане жить, - не выдержал и вставил свою шпильку Ваня.

- Ишь ты, какой козлетон у юнца прорезался! Ничего, я и в бане перекантуюсь, зато жив-здоров и в ус не дую. А вот ты скоро в доме раздумий пропишешься. "Гони скорей в нужник, засеря!" - горланить будет диарея. Придётся тебе слёзками умываться да сопли жевать, приговаривая:

Я сижу в уборной, громко-громко плакаю.

Почему так мало ем и так много какаю?

Мамашка-то носатой пигалицы уже на подходе, поди, громы и молнии мечет. Так что припасай бумагу задницу подтирать. А вот интересно, куда Мяун драпать намылился?

- А я откуда знаю? - насупился Ваня.

Ерошка, прищурившись, пробуравил его щёлками глаз и хмыкнул:

- Хм, прям так я и поверил, что ты Мяуна не предупредил, -и, барабаня пальцами по

полке, спросил: - Всё никак не пойму, почему ты его другом считаешь? Вы ведь из разных миров, а гусь свинье не товарищ. Это мы с ним одного поля ягодки, но только я его в друзья ни за какие коврижки не возьму. Накой мне такое ссыкливое сокровище?! А тебе, юнец, пора бы мозгами пораскинуть. Забыл что ли, как Мяун в потолок плевал, когда ты к тётке Акулине в гости решил заявиться? Будто он не ведал, что это неспроста. Ха-ха! А ведь этот тихушник про Акулину не меньше моего знал. Ну, чего голову-то повесил, ёшки-матрёшки?

Ваня только вздохнул. Рыжий тоже замолчал, задумчиво уставившись в стену.

- Ну, я пошёл что ли? - неуверенно прервал затянувшуюся паузу Ваня и попятился к двери.

Но Ерошка снова заговорил:

- Однако интересную игру блохастый затеял. Носом чую, что в этой охоте за камешком у него свой интерес имеется. Может, решил кому-то подыграть за крупные ништяки? А?- и метнул на Ваню взгляд, в котором светились злые зелёные искорки.

Ваня снова ничего не ответил, потерянно вжав голову в плечи. Ерошка усмехнулся и продолжил:

- Известное дело, коли охота началась и её уже не остановить, то лучше не вставать на пути у пули, а примкнуть к удачливому охотнику. Ну а ты, лупень, уверения Мяуна в совершеннейшем почтении да искреннейшем желании помочь, конечно же, за чистую монету принял. Не так что ли?- и язвительно рассмеялся, а глаза смотрели жёстко, с какой-то мрачной решимостью.

Видимо, Ванин вид Ерошка посчитал недостаточно удручённым, поэтому, сплюнув, продолжил:

- Что скис, безнадёга заела? А вот Мяун, наверное, лапки потирает, неплохо он эту историю провернул, поди, аж слюни через губу текут от предчувствия жирного бакшиша. Однако что-то меня сегодня на стишки тянет. Как там?.. Ага, вспомнил:

Если в жизни стало туго,

Посмотри на рожу друга.

А с какого перепуга

Он так лыбится, тварюга?

Ишь, как тебя, юнец, перекосило-то, ёшки-матрёшки! А зря. Сейчас не очковать нужно, а хорошенько всё обмозговать. Коли я прав насчёт Мяуна, то стоит ли к его советам прислушиваться? Может, он тебя другому охотнику продать хочет? Ты ведь теперь вещица дорогая.

- Я вам не вещь, а человек, - шмыгнул носом Ваня.- Вот возьму у деда из коробки деньги на билет да сегодня же и уеду в город.

- Ага. А я со стороны погляжу, как ты в дверях автобуса со сладкой парочкой столкнёшься. Вот где кино-то будет!

- Ну и пусть. Лишь бы отсюда выбраться.

Ерошка покачал кудлатой головой:

- Эх, юнец, ты, видно, так и не понял, с кем связался. Для этих двух ведьм сломать автобус - как два пальца об асфальт. Пошепчут на ветер, и крякнет мотор. А если на попутках вздумаешь отчалить, то ни одна не остановится. Так что про город забудь. Я бы на твоём месте лучше о другом подумал. Вот только больно уж ты привередливый, чтобы об этом покумекать.

Взяв с полки шкатулку и прижав к груди, рыжий насмешливо процедил:

- Ну что, прощевай, чистоплюйчик. Как говорится, любви, мира и куриного жира.

- Погоди, не уходи,- остановил его Ваня.- Это о чём другом я должен подумать? Уж, пожалуйста, объясни.

- Да ты, юнец, ведь и слушать не захочешь. Чего зря языком-то трепать, ёшки-матрёшки?

- А вот хочу послушать. Давай рассказывай, не томи.

Снова поставив шкатулку на полку, Ерошка хмыкнул:

- Хм, а нос воротить не будешь? Ты ж, как выяснилось, не вещь, а человек с носищем.

- Да хватит уж насмешничать-то.

- Ладно, так и быть, уговорил. Только ты вначале мозги включай, а потом рот открывай. А теперь подумай, что можно сделать в безвыходной ситуации?

Ваня растерянно уставился на Ерошку:

- А чего тут сделаешь? Безвыходная же ситуация.

- Вот именно. Надо же, догадался всё-таки! Осталось только хорошенько запомнить, что если нет выхода, то нечего его и искать. Значит, нужно использовать саму ситуацию. А вот в ней-то у тебя имеется одно очень ужорное преимущество. Ну, начало проясняться хоть что-нибудь в твоей дурной башке или, как Мяуна, тебя только тазом нужно от бестолочи лечить?

Ваня вздохнул:

- Опять ты зубоскалишь. У меня только одно преимущество: без очереди в дурку попасть.

- Ну, при хорошем раскладе ты туда не попадёшь, а вот, коли блохастого послушаешь, то да, тебе туда прямая дорога. Эх, юнец, мне бы твои карты, уж я бы оторвался по полной! А теперь перестань тупить и вникни, пока я добрый. Что жаждут заполучить трое твоих соперников в этой игре? А?

- Ясно же, волшебный бриллиант.

- Это в конечном итоге. А пока только тебя. Ты у них сейчас главная цель, ключик к волшебной дверце, за которой осуществляется мечта. При этом каждый из них втайне желает получить этот ключик только для себя любимого. Вот на это тебе и нужно делать ставку.

- Как это?

- А вот так. У тебя, дурачок, есть козырь, и он может принести такие ништяки, которые и не снились, ёшки-матрёшки. Нужно так повести игру, чтобы каждый из этой троицы сделал тебе самые выгодные предложения, ну, а выбор, конечно, за тобой. Хотя я, на твоём месте, выбрал бы посулы тётки Акулины. О ней-то всё мне известно. Она хоть и жадная, но обещанное всегда выполняет. К тому же, нет у неё желания с тобой расправиться, детей она не обижает. А вот гипнотизёру Григорию я бы доверять не стал. Он тут чужак, сегодня здесь, а завтра в город укатит. Что он за человек, мне неизвестно. Скорее всего, плевать ему на всех. Ну, а для ведьмы Варвары самое главное - это её детище. Она свою стервочку отдала за тобой следить только из-за опасения, что Акулина растрезвонит про Кикимору, а тут такой облом Мяун учинил. Да Варвара чего хочешь для тебя сделает, лишь бы ты указал, где дочку искать. Но и ключик заполучить ей тоже очень хочется. Однако больно стара она по сравнению с Акулиной. Сомневаюсь я, что Варвара сможет дожить и победить в предстоящей большой охоте.

- Вот и ты туда же,- нахмурился Ваня.- То мне Кикимора довериться Акулине предлагала да ещё и врала, что эта тётка от гипноза избавит, то ты её слова повторяешь.

Ерошка хитро улыбнулся, сверкнув глазами:

- Так ведь Кикимора тоже не дура, в отличие от некоторых.

- Что ты этим хочешь сказать?.. Кикимора меня не обманула что ли?

- Что хотел, то и сказал. Может, и не обманула. Там, в сейфе, много чего лежало, а я грамоты не разумею. Взял, что первое попалось, да, видно, не то.

Ваня плюхнулся на полку и вытер пот со лба:

- А не пошёл бы ты, Ерошка, куда подальше!

- Да не проблема. Особенно, коли грамотный да воспитанный человек посылает.

Прямо стих при этом из души рвётся:

Нет, вежливые люди не пропали,

Ещё встречаются на жизненном пути,

Меня сейчас так ласково послали,

Что неудобно, в общем, не пойти.

Так что адью, ваше благородие. Желаю вам продуктивных заседаний в будущем месте прописки и, главное, побольше бумаги.

Сграбастав шкатулку, Ерошка по-шутовски раскланялся и исчез. А Ваня так и остался сидеть, сгорбившись на полке. Только грохот ведра, упавшего с крыльца, привёл его в чувство. Вскочив и ударившись головой о доску, Ваня обозвал себя идиотом и решительно направился к двери.

Глава 29. Ёрш

Как щука не остра, а не возьмёт ерша с хвоста

Пока дед суетился на огороде, Ваня, как заведённый, вышагивал по избе, постоянно поглядывая на часы, стрелки которых больно быстро крутились и уже показывали пятнадцать минут десятого. Мяуна всё не было... Ваня понимал, что нужно чем-то отвлечься, хотя бы посуду помыть, но ничего с собой сделать не мог. Плохо, если дед увидит его таким, опять ведь заставит всякую бурду пить. А мысли непрерывно вертелись вокруг главного: "Неужто Мяун всё же сбежал и оставил его одного на растерзание ведьмам? А если не сбежал, то вдруг и правда решил за вознаграждение сдать Ваню какому-нибудь охотнику за волшебным бриллиантом? Проклятый Ерошка! Из-за него и так почти всю ночь не спал, а он опять дермеца подкинул".

В который раз шагая по домотканой дорожке, Ваня чуть не растянулся, налетев на кота Василия, высунувшегося из-под стола.

- Да чтоб тебя... Нашёл когда вылезать!

Кот потёр лапой ушибленную голову и проворчал голосом Мяуна:

- Бедная церепушка. Не везёт мне цто-то последнее время.

- Ну, наконец-то!- обрадовался Ваня.- А я уж подумал, что ты не придёшь.

- Ага, поди, крыл меня на все лады, сцитая, что я удрал, - пробурчал под нос домовой и снова нырнул под стол.

- Эй, ты куда? Я ведь не нарочно! - испугался Ваня.

Тут из-под стола выдвинулось полено, а за ним выбрался и Мяун.

- Это ещё зачем?- опешил Ваня, указывая на полено.- Меня что ли дубасить?

- А вот за этим,- Мяун, склонившись, что-то пошептал над дровиной и шлёпнул по ней ладонью.

Полено подскочило, встало на попа и начало расти. Пока Ваня хлопал глазами, кусок дерева не только сравнялся с ним по росту, но и, преобразившись, стал напоминать человека. А потом, неведомым образом облачившись в штаны и рубаху, скрипуче прошамкал: " Что мне делать?"

- Пока за него здесь жить остаёшься,- показал на Ваню домовой.- Лицину подправь да скрипеть перестань, а то перепугаешь дедушку-то.

Полено передёрнулось, и на месте грубо обтёсанной образины появилось очень знакомое лицо.

- Да это ж я!- вскрикнул Ваня.- Только волосы темнее, на кору похожие, а глаза какие-то зеленоватые.

- Цего застыл, буркалы вытаращив? Исправляйся. Полено и есть полено,- проворчал Мяун.

Двойник встряхнулся и стал неотличим от Вани. Домовой, внимательно оглядев копию, довольно улыбнулся:

- Теперь совсем другое дело, не стыдно и дедушке показать. Да смотри, хозяину не перець, а то я тебя знаю.

И, обратившись к Ване, спросил:

- Ну, целовек, не передумал со мной пойти?

Ваня вздохнул, опустив голову:

- А что мне остаётся?

- Э-э-э, ты уж договаривай, цего глаза-то пряцешь?.. Ерошка опять цего-нибудь наплёл? Он без пакостей, как рыба без воды.

- Да нет,- замялся Ваня,- просто я не знаю, куда ты хочешь меня отвести. Сам же говорил, что там очень опасно.

- Да, говорил. Так ведь тебе сейцас везде опасно. И кто его знает, где опаснее-то. А поведу я тебя к домовихе, она мне, ну, это... -

Мяун крякнул, запустил обе руки в волосы и принялся яростно чесаться.

Двойник, вытянув шею, уставился на домового, выразив на лице жадное любопытство. Зыркнув на него кошачьими глазами, Мяун крякнул ещё раз:

- Цего пялишься, уши развесив? Дуй на кухню мыть тарелки да цашки! Нецего тут отираться!

Ванина копия недовольно хмыкнула и скрылась за печкой, где принялась греметь посудой.

А домовой зашептал:

- Видал, даже полено сплетни любит. Нигде ницего не скроешь! Как говорится, сорока скажет вороне, ворона - борову, а боров - всему городу. Э-хе-хе, вы, целовеки, и не догадываетесь, сколько глаз за вами наблюдает. Вот таким же макаром и про бриллиант, и про твой поход за цветком папоротника в других мирах и узнали. Так цто большую охоту будет трудно похерить, но попытаться всё же стоит, хоть и опасное это дело.

- Ты думаешь, что мы способны это сделать?

- А поцему нет? Как говорится, на Руси не все караси, есть и ерши. Коли не хоцешь пропасть, как караси в Нырке, стань колюцим ершом. Глядишь, и сам выживешь, и рецку спасёшь.

- Вот даже как... Хорошо, коли ты это серьёзно говоришь. Очень уж хочется чёртову охоту отменить.

- Вот за этим мы к моей жене Котене и пойдём, может, цто и полуцится.

- Так у тебя жена есть? Тогда чего вы врозь живёте?

- Ну, это дело такое... Непростое, в общем,- и Мяун снова запустил пятерню в шевелюру.

- Ладно, не хочешь - не говори. А опасность-то в чём? Твоя жена нас избить что ли может?

Мяун усмехнулся:

- Так мы с тобой не целовецьей, а нашей дорогой тронемся, цтоб быстрее дойти. А то ведь этот цурбан только до ноци тебя изображать будет, а потом снова поленом станет. Уж не обессудь, я в царах не больно силён, до ноци тебе обязательно нужно обернуться, цтоб дедушку не напугать. А вот какой мордоворот нам на этой дороге встретится, я не знаю. Иногда и мне приходилось стрекаца давать, вот так-то.

- Да уж... Однако интересная перспектива вырисовывается.

- А то! Уж такой интерес прошибает от одного вида некоторых рож, цто с места в карьер драпаешь, только пятки сверкают. А какие картинки при этом в башке вырисовываются, ты даже не представляешь!

Ваня, озадаченно уставившись на Мяуна, спросил:

- А если какой-нибудь урод меня догонит?

- Ну, не думаю... Они редко днём по дорогам расхаживают, в основном, по ноцам рыщут.

- Ага, успокоил.

- Однако цего время-то тратим,- засуетился Мяун, - давно пора в путь. Тебе, целовек, нужно так выйти из дома, цтоб дедушка не заметил. Но не церез двор, сейцас туда хозяин придёт, я его задержу. А ты шагай к лесу, ну, куда вы с дедушкой на Русалоцье озеро ходите. Вот там и встретимся.

В этот момент послышалось, как хлопнула дверь на погребицу.

- Всё,- встрепенулся домовой,- я пошёл, а ты марш на улицу, да не задерживайся.

Крутанувшись, Мяун превратился в белёсый комок и исчез.

Ваня выскочил в сени и услышал, как дед во дворе шугает приблудного пса:

- Я тебе погоняю кур, псина ты облезлая! И как только ты сюда пролез, собачина разбойная?! А ну, пошёл вон!

Осторожно открыв дверь, чтобы не стукнуть щеколдой, Ваня спустился с крыльца и, пригнувшись, засеменил вдоль забора в сторону леса. Без приключений добравшись до соснового бора, огляделся, но никого поблизости не увидел.

"Вот тебе и на! Может, что с Мяуном случилось? А вдруг он прямо к озеру отправился?"

Потоптавшись на месте, всё же решил идти к озеру. Но пошёл не по тропе через бор, которую не все знают, а по наезженной дороге, надеясь, что по пути встретит домового. Пока добирался, два раза пришлось прятаться в кустах. Вначале протарахтел мотоцикл с незнакомым мужиком, а потом проскакала вприпрыжку стайка гомонящей деревенской малышни. Ваня понимал, что не нужно, чтобы его здесь кто-нибудь увидел и деду донёс, поэтому шёл, постоянно оглядываясь да прислушиваясь.

На берегу озера никого не было, кроме куликов, копающихся в иле. На Ваню они особого внимания не обратили и, посверкивая белым подхвостьем, продолжали искать червячков, рачков и прочую свою снедь. "Ну, и где этот ёршик? А если не придёт? Куда теперь идти-то? Назад в избу нельзя, там бревно меня изображает. Дед с ума сойдёт, если двух одинаковых внуков увидит. До ночи что ли здесь сидеть? - всё больше раздражался Ваня, пристраиваясь в кустах, откуда просматривалось всё озеро. - Хорошо ещё, что малышня ускакала, от этих шпендиков никуда не спрячешься. И кто бы ответил, почему им можно толпой на озеро ходить, а мне разрешается только с дедом?" Тут ход его невесёлых мыслей прервала семейка чернышей, вышагивающая к озеру в метре от него. За взрослыми шустренько ковыляли четверо птенцов-пуховичков. Но до берега они так и не дошли, вспугнутые дворнягой, выскочившей из сосняка. Приглядевшись к собаке, Ваня вылез из кустов, свистнул и призывно замахал рукой. Это был тот самый пёс, который однажды помог ему понять, в какой переплёт он попал, а теперь будет помогать выпутаться из этой кошмарной истории. И зовут этого пса Мяун.

Глава 30. Дупло

Самое интересное в нашей жизни начинается с удивления.

Пёс, повиливая хвостом, подбежал к Ване и обернулся запыхавшимся Мяуном.

- Заждался я тебя, мы так и к завтрашнему утру вряд ли поспеем, - с укором встретил его Ваня.

- Погоди, отдышусь малость, устал я цто-то, - прилёг на траву Мяун. - Не переживай, успеем. Главное, шпиона за собой не притащил.

- Какого такого шпиона?

- Известно какого, рыжего. Подозревал я, цто Матрёшкин в мой удел повадился подглядывать да разнюхивать, а вот выследить его никак не мог. Больно уж хитёр этот лис. А тут стал примецать, цто с нашим петухом цто-то странное творится. Лапы у него цастенько заплетаться стали, идёт да покацивается, прямо, как дед Фёдор. Понацалу думал, он заболел, а недавно вишенку увидел около дырявой боцки, цто перевёрнутой у забора стоит. Только ягодка-то не простая, от неё самогонкой так и разит. Вот тут всё и сложилось. Такая ранняя вишня только в одном саду растёт. Помнишь, как тётка Акулина Григория вишнёвой наливоцкой поила?

- Ну, помню. Разве ж забудешь... А при чём тут петух с вишней?

- А при том. Я в боцку-то заглянул, а там наш петух дрыхнет вдрызг пьяный.

- Что-то ты мне совсем мозги запудрил. Толковал про Ерошку, а теперь про пьяного петуха. Где связь-то? - недовольно пробурчал Ваня.

- Э-э-э, целовек, в нашем с тобой положении любая мелоць может о многом поведать и даже жизнь спасти. А вот скажи-ка, какого цвета глаза у нашего петуха?

- Ты, Мяун, с ума что ли сходишь? Осталось мне только петушиными глазами любоваться.

- Зато я налюбовался, - улыбнулся домовой, - они у него продолговатые и красновато-корицневые. А по двору, пока наш петух храпака давал, тоцно такой же кукарекалка расхаживал, только с зелёными глазами.

- Как это?- удивился Ваня.

- А так же, как я в кота или в пса оборациваться могу. Тут ведь главное, цтоб оригинал с копией нос к носу не встретились. Ну, у меня- то с этим делом проще. Кот Василий поцти весь день дрыхнет, приблудный пёс и вовсе куда-то сгинул. А вот Ерошке пришлось петуха пьяной вишней под боцку приманивать, цтоб самому в виде кукарекалки беспрепятственно по нашему двору шастать. Думаю, церез него Кикимора и передавала тётке Акулине обо всём, цто у нас происходило. Однако у Матрёшкина-то менять облицье не больно полуцается, с глазами он изрядно лопухнулся. У него, видать, только в карты резаться да язвить хорошо выходит.

Мяун щелчком сбил с руки букашку и сел, глянув на Ваню кошачьими глазами с весёлыми искорками:

- Вот так-то целовек. Как говорится, гляди в оба, а зри в три.

- Да уж... А ведь я Ерошке поверил... Вот только не пойму, зачем он помочь мне вызвался, хотя и принёс не ту тетрадь?

- Цего тут понимать-то? С меня ему взятки гладки, вот и решил с тобой поближе сойтись, цтобы цего-нибудь выведать да насоветовать в свою пользу. Ерошке палец в рот не клади. Но метку на этом хитром лисе я всё же оставил: за ногу его цапнул. Хоть дедушка и огрел меня метлой, однако липовый петух охромел, теперь ты сразу его выцислишь. Да и за мной рыжему шкандыбе не удалось угнаться и проследить, куда я подался, так цто тётка Акулина его по головке не погладит.

Домовой, покряхтев, встал, отряхнулся и, прищурившись, поглядел на солнце:

- Однако хватит прохлаждаться, идти пора.

- Погоди, а ведь Ерошка и сам мог бы шпионить, зачем Кикимора-то понадобилась?

Мяун усмехнулся и покачал головой:

- Эх, целовек, наш народец ведь не лыком шит, мы не какие-нибудь дикари, у нас и правила, и законы имеются. А по ним цужие в мой удел только по моему приглашению наведываются или, как кикимору, ведьмы подсадить могут церез вещь. И даже такой оторва, как Ерошка, правила блюсти обязан, а инаце он изгоем у нас станет, гнать его взашей будут. Вот если я Мокию расскажу про то, как его дружок в моём владении без приглашения в виде петуха расхаживал, он Матрёшкина с ходу из бани выпрет. И я оцень сомневаюсь, цто тётка Акулина Ерошку назад в дом примет. Она ведь не просто так его кошмарила, было за цто. А тут ещё я этого рыжего не только разоблацил, но и не дал ему за собой проследить. Так цто облажался он знатно. Ну, хватит болтать, мы и так припозднились, поспевать надо.

Мяун огляделся и уверенно полез через кусты можжевельника к тропе, еле заметной в негустом подлеске. Ваня двинулся за ним. Здесь он не был и, с тревогой поглядывая по сторонам, спросил:

- Слушай, Мяун, это и есть та самая дорога, по которой ваш народ ходит?

- Ты цего, целовек, свой мир цто ли не признал? До нашей дороги топать да топать.

Наклонившись, домовой зачем-то набрал мха и, свернув с тропы, вывел Ваню на полянку, где рос шиповник, покрытый белыми и розовыми цветами. Их нежный аромат перебивал густой, смолистый запах сосновой хвои. Отложив мох в сторонку, Мяун, пошарив в колючих кустах, вытащил холщовую котомку.

- Вот она, родимая, никто не позарился,- обрадовался домовой,- как спрятал её сегодня утром, так и лежит, хозяина дожидается.

Развязав котомку и порывшись в ней, он вынул необычные ножницы с гравировкой на ручках в виде виноградной лозы и берестяной туесок, почти такой же был у деда Федула.

- Какие красивые ножницы! - не удержался Ваня.

- Посеребрённые, жена подарила,- ласково провёл по ним рукой Мяун. - Вот сейцас и нарежу ей цветоцков, больно уж она их запах любит.

Собрав букетик, он обернул резаные концы стеблей мхом, засунул в туесок, закрыл крышкой и осторожно уложил в котомку. Повесив котомку на плечо, подмигнул Ване:

- Ну, теперь женское население нас тоцно бить не будет. Пойдём тропу искать, время поджимает, споро идти надобно.

Тропинка отыскалась быстро, но потом она иногда совсем пропадала, обрываясь в зарослях папоротника-орляка и вереска. Однако домовой каким-то непонятным образом выходил точно к тому месту, где она снова петляла среди брусничника и стелющихся кустиков толокнянки, похожих на подушки тёмно-зелёного бархата с кувшинчиками бледно-розовых цветков. Пока шли, несколько раз натыкались на целые семейства разноцветных сыроежек и белого борового гриба, а полянки в низинах были сплошь усыпаны спелой земляникой. "Вот бы сюда с дедом прийти, всего бы насобирали",- подумал Ваня, заглядевшись на это богатство. И тут же вскрикнул, чуть было не наступив на шмыгнувшую в кусты змею. Подскочил Мяун и затараторил:

- Цего слуцилось-то? Ногу подвернул? Больно? Дай погляжу.

- Да нет, на змею чуть не наступил.

Домовой недовольно покачал головой:

- Ты, целовек, под ноги цто ли не глядишь?- но, увидев, что Ваня испуганно косится на кусты, добавил: - Это, поди, не змея была, тут ведь рецка неподалёку, её ужи облюбовали. У змеи на голове светлые пятна были?

- А вот рассмотреть-то себя она не дала, стрелой в кусты метнулась.

- Ладно, давай поднажмём, до места немного осталось, только ты поменьше головой верти и не отставай, ближе ко мне держись.

Минут через двадцать вышли на поляну с одиноко стоящим дубом. Среди одинаково стройных сосен с бурыми, бороздчатыми основаниями стволов, которые, прорываясь вверх, светлели и опушались кроной, дуб казался каким-то кряжистым великаном, вступившим в бой с сосновой ратью за место под солнцем. Однако битва эта далась ему нелегко, внизу ствола раной зияло небольшое дупло, к которому Мяун и подвёл Ваню.

- Вот и пришли, я первый в него полезу, ты за мной, а пока подсобляй,- и Мяун, сняв с плеча котомку, передал её Ване, который озадаченно поглядывал на дупло.

"Это как же я сюда влезу-то? В него и Мяун не пролезет",- недоумевал про себя Ваня. А в это время домовой, просунув голову в отверстие, руками начал раздвигать его края. И, к огромному удивлению Вани, они растянулись, будто резиновые, поглотив домового, а потом снова схлопнулись в небольшое дупло. Ошарашенный Ваня застыл на месте. Тут из отверстия высунулась голова Мяуна.

- Цего глазами-то хлопаешь? Котомку давай и сам полезай таким же макаром, как я, - недовольно пробурчал домовой и протянул руку.

Передав котомку, Ваня осторожно схватился за шершавые края дупла и принялся их растягивать. И они поддались! В тот же миг он почувствовал, что летит в кромешной темноте, затем появилась светлая точка, которая очень быстро увеличивалась в размере, и Ваня очутился в залитом мягким светом длиннющем коридоре, по обе стороны которого было множество разнокалиберных дверей. Потрясённый, он не мог ни пошевелиться, ни вымолвить слова. Так и стоял, будто приклеенный, уставившись вдаль, где смыкались стены бесконечного коридора...

Глава 31. Межмирье

Прежде чем открыть чужую дверь, убедись, что за ней тебе ничего не грозит

Из ступора Ваню вывел крикливый спор за спиной. Обернувшись, он увидел Мяуна, который, облокотившись на дощатый стол, стоящий посредине коридора, что-то с жаром доказывал невидимому собеседнику. Осторожно подойдя поближе, Ваня разглядел существо, сидящее за столом на лавке. Ростом оно было с домового и напоминало жёлудь, потому что было толстым, с жёлто-коричневой шапочкой на голове вроде плюски и в бурой одёжке, похожей на вязаную кофту со множеством оттопыренных кармашков. Его пухлощёкое лицо с мелкими чертами было перекошено от негодования:

- Выметайся! - визжал толстяк. - Совсем обнаглел! Мало того, что опять припёрся, так ещё и человека с собой притащил. Тебе, Мяун, закон не писан, что хочешь, то и творишь. Достал уже, я на тебя прямо сейчас жалобу накатаю!

- Давай, давай, катальщик - нервомотальщик. А я тогда тоже напишу, как ты тут контору по отъёму цужих вещей организовал. Хорошо, Дубыня, устроился! А морда от жира не треснет? Ну-ка, открой ящик, посмотрю, цего успел набрать.

- Всё, что там есть, не про твою честь, босяк! - в бешенстве, выпучив глазёнки-пуговки, гаркнул пузан и, сорвав голос, засипел: - Ты нарушил пункт второй статьи семнадцатой пятой главы третьего раздела Свода основных законов, в котором запрещается способствовать прохождению в другие миры субъектам цивилизаций, не включённых в Договор независимых миров. Подобное нарушение наказывается штрафом посреднику и закрытием ему доступа к пунктам прохода. Всё, Мяун, ты попал!

- Ой, помру сейцас от страха! Однако жаль, цто здесь Ерошки нет, он бы непременно по такому слуцаю свой любимый стишок рассказал:

Недолго муцилась старушка

В высоковольтных проводах.

Её обугленная тушка

На птицек нагоняет страх.

Но я не Ерошка, поэтому говорить буду по существу. Дубыня, а в какой другой мир я хоть одного субъекта отправил? Всем известно, цто по мирам я не шастаю, а только в Межмирье иногда наведываюсь. Это когда ты меня в посредники-то успел произвести? Я, вроде, сейцас только на проводника тяну. А вот вход сюда ты сам мне открыл, цем этот целовек и воспользовался пока ты хомяцил,- и Мяун кивнул на туесок с земляникой, стоящий перед толстячком. - Так цто все свои пунктики да статьи применительно ко мне засунь куда подальше. Тут кое-цто другое вырисовывается. Вот скажи, Дубыня, поцему у тебя туда-сюда постоянно шныряют всякие подозрительные лицности, гружёные разным товаром? Это по какому такому закону ты в веренном тебе проходе притон открыл для барыг из разных миров, а? Может, эти статьи да разделы как раз к твоим незаконным делишкам подойдут?

Дубыня крякнул и помотал перед носом Мяуна указательным пальцем, похожим на маленькую сардельку:

- Не учи учёного! Больно высоко нос задрал, запечный профессор! Все нормальные ходоки приличия соблюдают и подарками меня благодарят за безупречную службу, а ты ни разу гроша медного не дал. А теперь вообще беспределом занялся: человеческого детёныша с собой притащил. Кончилось моё терпение, дверь я тебе не открою, мотайте отсюда оба!

- Ладно, некогда мне с тобой ругаться, - вздохнул Мяун и полез в котомку. - Дам я тебе подароцек, безупрецный ты наш, но только с условием, цто сегодня, ближе к вечеру, без всяких замороцек этого целовека назад в его мир вернёшь. Договорились?

Дубыня, вытащив из туеска ягоды, закинул их в рот и принялся с причмоком жевать, прикрыв от наслаждения глаза. Прожевав, презрительно скривил губы:

- Я не расслышал, что ты, Мяун, промямлил, повтори-ка.

- Видно и вправду, еда полезна организму, но вредно кушать натощак. Всё ты услышал, не придуривайся, - проворчал домовой и, вынув из котомки ножницы, положил их на стол.

- Это что? - уставился Дубыня на ножницы.

- Подароцек тебе, вот цто, изволь посмотреть. Изделие старинное, посеребрённое, с гравировкой, вряд ли теперь такое найдёшь.

Толстяк неуловимым движением извлёк откуда-то пенсне и, нацепив его, принялся со всех сторон разглядывать презент. А наглядевшись, удовлетворённо кивнул и выкатил из-под стола ящик, в который и отправил подарок.

- Вот ведь можешь ты, Мяун, уважить, жаль только, что редко такое с тобой приключается. На этот раз, так и быть, я тебя прощаю, потому что иногда излишне добрым бываю. Как говорится, доброму и сухарь на здоровье, а злому и мясное не впрок. Однако не разочаруй меня.

С натугой поднявшись и выбравшись из-за стола, Дубыня медленной, грузной походкой направился к ближней хлипкой двери, деревянное полотно которой не совсем подходило к дверной коробке, образуя вверху небольшую щель. Вытащив из кармашка ключ, вставил его в замочную скважину, щёлкнув замком. Распахнув дверь, приглашающе махнул рукой:

- Чего ждёте? Проходите живее, не одни вы у меня, и так уйму времени на вас потратил.

Недолго думая, Мяун и Ваня, прошмыгнув мимо Дубыни, выбрались наружу.

- Уф, - облегчённо выдохнул Мяун, как только за ними захлопнулась дверь,- еле сдержался, так хотелось в его бесстыжие глаза плюнуть, особенно, когда он про доброту свою великую распинался. Видишь ли, "доброму и сухарь на здоровье", да цтоб он этим "сухарём" подавился, ирод ненасытный, загребала ехидный...

Пока домовой ругался да грозил Дубыне разными карами, Ваня вертел головой во все стороны, разглядывая место, куда попал. На первый взгляд, оно почти ничем не отличалось от уже виденного: всё та же поляна с одиноко стоящим дубом. Вот только вместо дупла на его стволе явно просматривалась дверь. Поляну окружали такие же сосны, как и в Ванином мире, но, вроде бы, выше и пушистее. А главное, рядом с дубом пролегала достаточно широкая дорога из плотно пригнанных сосновых брёвен, обтёсанных вверху и уложенных на возвышение. Но рассмотреть всё подробнее не дал Мяун, дёрнувший Ваню за руку:

- Цего рот раскрыл? Давай к большаку рули, да ходко ногами-то перебирай, и так припозднились.

Идти по дороге оказалось гораздо легче, чем плутать по лесу, поэтому можно было и осмотреться, но ничего примечательного Ваня так и не увидел: вокруг были одни сосны. Заскучав, он решил поговорить с домовым.

- Слушай, вот ты говорил, что ваш народ иначе, чем мы, питается, а Дубыня землянику горстями ел. Это как понять?

Мяун приостановился и, зыркнув на Ваню кошачьими глазами, сплюнул:

- Вот только-только про этого лихоимца забывать нацал, и на тебе. Да цтоб ему ни дна ни покрышки! Жрёт вашу пищу в три горла, знацит, уже не наш, а ваш. Попервонацалу он худее меня был, а потом обнаглел и прожорой стал. Теперь в Межмирье завис, в другие миры, кроме тех, цто на ваш похож, ему хода нет. Вот и торцит в проходе, двери стережёт да ходоков обирает.

- Да там дверей без счёта! Это ж сколько нужно ключей?

- Дверей-то немерено, да не от всех у него клюци имеются. Тот проход, где он сидит, второразрядным даже в Межмирье сцитается. Так цто доступ у него к оцень малому колицеству дверей, потому цто прыщ он на ровном месте.

- У кого тогда ключи от всех дверей?

Мяун почесал голову:

- Может, у высших, а, может, и ни у кого. Говорят, цто там есть двери в миры, которые только зародились или уже погибли, есть и такие, в которые вообще луцше не соваться.

- А сколько всего проходов существует?

- Не знаю, много, наверное. Только в одном Межмирье их несколько. Но самый ближний тот, в котором Дубыня засел. Правда, есть рядом и ещё один, на болоте, он принадлежит королю омороцей Кириаку. Ходоки церез него не ходят, потому цто не только стражников опасаются, но и могут попасть в совсем другое время.

- Это как?

- А так. Есть у болота свойство время искажать, поэтому вполне можешь или в будущее, или в прошлое залететь. Стражники Кириака знают, как управлять этой особенностью болотного перехода, незваных гостей могут, например, спровадить туда, где они в пелёнках пищать будут. Если ходок при самом благоприятном раскладе всё же может со стражниками договориться и пройти, куда хотел, то слуцайно туда попавшему бедолаге грозит немедленное перемещение не только в мир омороцей, но и в другое время. Вот так-то.

Тут домовой резко остановился, принюхался и, вытянув голову, стал что-то разглядывать впереди за поворотом дороги.

- Что там? - с испугом поглядывая на настороженно замершего Мяуна, прошептал Ваня.

- Цуешь, лисой пахнет, - тоже шёпотом ответил домовой.

Ваня потянул носом, но ничего не почувствовал.

- Да вроде нет.

- Как же нет? Уже даже не пахнет, а воняет вовсю. Видать, она или описалась, или фуньки нацала пускать, потому цто нас поцуяла, нервницает.

- А что она нам сделает? Не съест ведь.

Мяун искоса глянул на Ваню:

- Тут не в лисе дело, а в том, кто на ней едет.

- На лисе? - удивлённо переспросил Ваня.

- Ну, не на верблюде же. Это край лесной, какой зверь в лесу водится, на том и ездят. В любом слуцае, нам с тобой свидетели не нужны. Давай-ка по-быстрому убираться с дороги.

Еле успели затаиться за толстыми стволами сосен, как раздался скрип колёс приближающейся повозки. Осторожно выглянув, Ваня увидел, как по дороге неспешно едет маленькая двухколёсная тележка, в которую , действительно, была впряжена лиса. Седока он не разглядел, потому что лиса подняла опущенную мордочку и, повернув голову, уставилась на Ваню. Быстро спрятавшись, он услышал, как бойко затарахтели колёса повозки. Из-за рядом стоящей сосны вышел Мяун и, махнув Ване рукой, направился к дороге.

- Однако напрудила лиса знатно, хоть нос затыкай,- проворчал домовой, обходя желтоватую лужицу.- Теперь в дерево впитается и смердеть будет долго. И накой только на этих вонюцках ездят?! Будто лосей да оленей в лесу нет. Штрафовать надобно ездоков на лисах, инаце...

Но договорить он не успел. Позади задребезжали колёса знакомой тележки, и прямо на Ваню чуть не налетела лиса, бегущая на всех парах. Еле успев отскочить, он увидел, как в двуколке обернулся в его сторону маленький возница в съехавшей на бок шапчонке и, широко открыв рот, заголосил: " Спасайтесь, Лихо рядом!"

Мяун, вытаращив на Ваню чуть не вылезшие из орбит глаза, прошептал:

- Беги за мной, если жить хоцешь, - и рванул в лес.

Ваня, враз почувствовав, что происходит, когда душа уходит в пятки, понёсся следом с единственной мыслью: "Только бы не отстать!"

Глава 32. Опасные приключения

Если отправился на поиски приключений, то не забывай, что от них и помереть можно.

Мяун нёсся с такой скоростью, что Ваня еле успевал за ним. При этом домовой как-то умудрялся не растянуться, зацепившись ногой за подвернувшийся корень, не поскользнуться на раздавленном грибе, чуть не упасть в овраг, споткнувшись о корягу... А вот Ваня в полной мере ощутил все эти прелести стремительного бега, больше всего боясь располосовать себе лицо о сухие сосновые сучья и ветки. В конце концов, он совсем выдохся, с ужасом понимая, что скоро упадёт и не встанет. Мяун несколько раз оборачивался, подгоняя, но Ваня уже ничего с собой сделать не мог. Выскочив на поляну, он без сил свалился на траву. Домовой, почти добежавший до противоположного края поляны, остановился и, тяжело дыша, вернулся:

- Слышь, вставай, уходить надо.

- Не могу-у-у,- громко простонал Ваня.

- Тихо ты, - зашипел Мяун, - Лихо услышит. Ну, хотя бы до тех кустов дойди, там спряцемся.

Кое-как поднявшись, Ваня еле добрался на подгибающихся ногах до кустов можжевельника и рухнул, уже не боясь исколоться о колючие листья-хвоинки.

Вдруг неподалёку в соснах послышался шорох, кто-то неспешно приближался. Мяун сдавленно охнул, скинул котомку и, запустив руки во вставшую дыбом шевелюру, яростно зачесался, с отчаянием поглядывая на Ваню. А затем, подойдя к нему почти вплотную, так закрутился волчком, что обломил несколько веточек с мелкими шишковидными ягодками. В ту же минуту всё заволокло дымкой, но быстро просветлело, и они оказались как бы в стеклянном шаре. Удивлённый Ваня хотел потрогать его стенки, но домовой, насупив брови, неодобрительно помотал головой и приложил палец к губам.

Как Ваня ни вглядывался, но рассмотреть того, кто подошёл к поляне, не получалось. Видимо, это неведомое существо услышало хруст сломанных веток, поэтому замерло. Мяун и Ваня тоже сидели тише воды, ниже травы. Так продолжалось до тех пор, пока неизвестный не то пробормотал что-то, не то профырчал. Мяун облегчённо вздохнул:

- Лось это...

Но тут же зажал себе рот рукой, а второй, судорожно зашарив вокруг себя, схватил старую сосновую шишку и, не повредив странное стекло поверхности сферы, бросил туда, где должен был стоять лось. Животное ломанулось назад в сосняк. В этот момент Ваня отчётливо услышал непонятные звуки совсем рядом с тем местом, где они с Мяуном притаились. Домовой, вылупив на Ваню испуганные глаза, беззвучно прошептал:

- Лихо.

Вот это чудище Ваня разглядел во всех подробностях, хотя лучше бы он этого не делал. По виду оно напоминало высокую старуху с косматыми седыми волосами, обряженную в какую-то тёмную хламиду и подпоясанную верёвкой. На её худом лице, покрытом коростой и ссадинами, выделялся крючковатый, массивный нос, хищные ноздри которого то раздувались, то опадали, издавая сопящий звук. Она к чему-то принюхивалась. Изо рта выпирали жёлтые клыки и тянулась по подбородку нитка слюны. Но самым страшным в этом лице был единственный глаз во лбу, будто мутная льдинка застряла в глубоких складках морщин. Старуха вертела головой, разглядывая поляну, казалось, она была в нерешительности. Чаще всего ведьма поглядывала в сторону убежавшего лося, но запах вёл её к кустам можжевельника. Ваня зажмурился от страха, когда её босая, грязная стопа, пальцы которой венчали жёлтые когти, а чуть повыше лодыжки зияла незатянувшаяся рана, опустилась рядом с прозрачной стенкой укрытия. Он почувствовал, как рядом напрягся Мяун, а затем с Ваниной головы сорвали бейсболку. Чуть не вскрикнув, открыл глаза и увидел, как его любимая кепка приземляется на ветку можжевельника чуть подальше от их убежища. Старуха засипела чаще, закрутила головой во все стороны и, наконец, упёрлась взглядом в бейсболку. Чтобы подобраться к ней поближе, чудище опустило ногу в кусты, но тут же отдёрнуло её, будто накололось. Зарычав и больше не предпринимая попыток приблизиться, старуха согнулась и принялась обнюхивать находку и разглядывать кусты. Но, так ничего и не обнаружив, снова уставилась в ту сторону, куда убежал лось.

"Ну, давай же, беги туда. Пожалуйста! " - молил про себя Ваня. И старуха, будто послушавшись, метнулась хромой тенью, скрывшись именно в том направлении.

- Фу... Наконец-то, - вытер вспотевший лоб Ваня и посмотрел на Мяуна.

Домовой сидел на траве, свесив голову. Что-то неестественное было в его позе с безвольно опущенными руками, он напоминал тряпичную куклу. Только что Ване было жарко, а теперь враз окатило холодом.

- Эй, Мяун, ты чего?! - потряс он домового за плечо.

Завалившись на бок, тот прошептал:

- Вытащи меня отсюда скор...

- Что? Что ты сказал? - наклонился над ним Ваня, испуганно глядя в его осунувшееся, бледное лицо.

- Та-а-щи,- еле слышно выдохнул домовой и закатил глаза.

Ваня не знал, что делать, затравленно озираясь и не находя отверстия в сфере, поверхность которой почему-то стала менее прозрачной, покрывшись сероватым налётом. Как отсюда вытащить Мяуна? Он ведь запретил даже касаться её стенок. А вдруг что-нибудь нехорошее произойдёт? "Да уже произошло", - прошептал Ваня, глядя на лежащего без сознания домового. Но ведь он кидал шишку, бейсболку, а ничего страшного не случилось. Решившись, Ваня подхватил под руки удивительно лёгкое тело Мяуна вместе с его котомкой и, рванувшись, выскочил из укрытия, не почувствовав никакого сопротивления. Выдохнув, оттащил домового от колючих кустов, уложил на траву и сам тоже вытянулся рядом. Ноги всё ещё гудели, и напряжение от пережитого никак не отпускало, но сейчас больше всего переживал за Мяуна. Без него он тут точно пропадёт. Лишь бы домовой очнулся. Ведь даже если удастся разыскать обратную дорогу к дубу, Дубыня, скорее всего, заартачится и не пропустит в проход. "И что тогда будет с дедом, когда он вместо внука увидит полено?" - с горечью спросил сам себя.

- Не увидит,- прошелестело в ответ.

Повернув голову, Ваня с удивлением обнаружил, что Мяун, скривившись, жуёт какой-то стебелёк.

- Ну, ты даёшь! Испугал меня похлеще Лиха!- не выдержав, закричал Ваня.

- Цего орёшь? Какое-нибудь пугало приманить хоцешь? Только на этот раз скрыта долго не будет, потому цто скрытцик выдохся и цуть не околел, пока тебя от Лиха прятал. Видать, для целовеков мой скрыт не подходит. Теперь вот и бежать не смогу, только кое-как ногами шлёпать, так цто нецего шуметь. Поднимайся давай и айда, недалеко осталось.

Выплюнув травинку, домовой с натугой поднялся, перекинул через плечо котомку и, глянув на всё ещё лежащего Ваню, с укоризной покачал головой:

- Ты встанешь, аль нет? Ведь не успеем до вецера обернуться.

- Да погоди, ноги что-то трусятся.

- Ишь, нежный какой. Ницего, притерпишься.

Но Мяун хоть и старался идти быстро, всё же было заметно, что сил у него почти не осталось. В конце концов, он нашёл палку с сучком на конце и стал опираться на неё, как на костыль. Ваня предложил понести котомку, но домовой от помощи отказался:

- Ты, целовек, о себе заботься, а мы привыцные, не в такие переплёты попадали... Хотя, по правде говоря, бегать от Лиха мне раньше не доводилось.

- А почему её все так боятся?

- Эта красотка тебе понравилась цто ли?- фыркнул Мяун.

- Да ну тебя. Просто интересно, что ей от нас нужно было?

- Мясца ей захотелось, вот цего.

- Она людей ест? - опешил Ваня.

- Ещё как, с прицмоком, известная лакомка, хотя и зверьём, и местными жителями не брезгует. Но особенно любит разные целовецеские цувства, переживания да воспоминания, прямо слюнями исходит. Набросится на такого бедолагу и цедит его, как корову дойную. Ну, и на цёрный день излишки копит у себя в логове.

- А что это за чёрный день такой?

- Да самый для Лиха неудацный, когда её Леший выследит. Драка между ними в такой день бывает такая, цто деревья с корнями выворацивают. Оцень не любит Леший, когда у него в лесу кто-то самовольницает, вот и нападает на это цудище одноглазое. После такой сшибки Лихо у себя в логове отлёживается, раны зализывает. На охоту долго не выходит, питается тем, цто припасла... Однако погоди, цто-то тут не вяжется. Я ведь, вроде, совсем недавно к жене ходил, она рассказывала, цто за день до этого видела, как Леший с Лихом нещадно друг друга метелили. После цего одноглазка эта еле уползла, а Леший на одной ноге упрыгал. Это цто же выходит: полудохлое страшилище вместо того, цтобы, как обыцно, в своей берлоге здоровье поправлять, опять охотиться решило? И именно на нас... Не нравится мне всё это.

- Может, у неё запасы кончились? - предположил Ваня.

- Как же, - усмехнулся Мяун,- в своём логове она не только зверюшек хранит, но и нескольких здешних уроженцев на цепи держит, хотя, конецно же, целовек для неё намного вкуснее. Она за этой едой даже в ваш мир пробирается. А как изловит целовека, то долго муцит, пока от него только кости да кожа останутся.

У Вани от этих слов даже мурашки по спине пробежали, но он всё же спросил:

- А что, разве в Межмирье и люди живут?

- Оцень мало. Это те, кто слуцайно сюда церез дозволенные или церез тёмные проходы попадает. Вот и Лихо церез тёмные дыры в целовеций мир пролезает.

- Тёмные дыры?- удивился Ваня.

- Так у нас запретные проходы называют, - пояснил домовой. - Говорят, цто они или сами внезапно появляются, или их кто-то пробивает. Но я про это мало цего знаю.

Мяун остановился и поправил котомку:

- Ну, вот поцти и пришли. Сейцас прогалинка с руцьём будет, умыться надобно, а то цумазые да потные женщинам не по нраву.

И вправду, вскоре открылась небольшая полянка с оврагом, было слышно, как по его дну, журча, бежит ручей. Мяун сразу же стал спускаться к воде, а Ваня задержался, чтобы сорвать несколько ягод земляники. По всей поляне в траве виднелись стелющиеся кустики с красными ягодками. Но не успел он отправить в рот горсточку земляники, как послышался сиплый, плаксивый голос:

- Ой, беда, беда. Сумку обронил, никак не найду. Глазоньки болят, не видят ничего. Кто теперь мне поможет?

На поляне стоял сгорбленный, сухонький старичок, одетый в какое-то разноцветное рваньё. Он то склонялся и шарил в траве, то поднимался и, причитая, вытирал тряпкой глаза. "Откуда этот нищий взялся? Вроде, не было здесь никого. Может, он из нашего мира? Надо бы узнать", - подумал Ваня и направился к деду.

- Кто здесь? - испуганно встрепенулся старик, обернувшись к Ване и уставившись на него слезящимися глазами. - Я тебя плохо вижу. У меня ничего нет, а сам я больной и старый, не трогай меня. Но если ты доброе существо, то помоги сумку отыскать, она где-то рядом со мной лежит.

- Не бойся, сейчас найду твою сумку, - успокоил его Ваня и, подойдя поближе, нагнулся, чтобы осмотреть место. Тут же старик высоко подпрыгнул, как на пружинах, и взгромоздился Ване на плечи, крепко сжав его шею ногами и вцепившись руками в волосы.

- Вот ты и попался, дурачок, - хихикнул ушлый старикашка, - теперь что хочу, то с тобой и сделаю. А если кобениться вздумаешь, то задушу.

И старый хрыч так стиснул шею, что у Вани на мгновение перехватило дыхание, а перед глазами поплыли круги.

- Мяун, помоги! - хотел крикнуть Ваня, задыхаясь от нехватки воздуха и вони, исходящей от грязного негодяя, но изо рта раздался только хрип.

"Неужто этим всё и закончится?" - ожгла последняя мысль перед тем, как Ваня упал на колени...

Глава 33. Боли-бошка и девушка

Наивный ложь слушает, а она его скушает

Немного придя в себя, Ваня попытался встать, но старик больно дёрнул за волосы:

- На коленях ползи, тупая башка, я не приказывал подниматься. Вон к тому пню двигай. Да не хрипи так, я послушных лошадок не убиваю. Ну, чего застыл?

Почувствовав, что злодей немного ослабил хватку и дышать стало легче, Ваня что есть силы закричал:

- На помощь!

И тут же получил такой удар по голове, что из глаз искры посыпались.

- Я тебе поору, горлопан полоумный, - зашипел старикашка. - Хочешь, чтобы нас какая-нибудь тварь задарма схарчила? Никто тебе уже не поможет, кроме меня, конечно, но для этого придётся очень постараться мне угодить. А то ведь я строптивую лошадку прямо сейчас на мясо пустить могу.

Старый хрыч гаденько хихикнул и снова дёрнул Ваню за волосы:

- А ты вон какой справный конёк игреневой масти. Но если норов свой не урезонишь, то свежатинкой станешь, за которую мне кое-кто денежек целый кошель отвалит. Ну, а если смирным будешь, я тебя живым хорошему хозяину продам. Так что ползи аккуратно, чтоб меня не разочаровать.

Ваня пополз, но не удержался и всхлипнул, а разбойник снова издевательски захихикал, вытащил откуда-то плётку и принялся ею охаживать Ваню, приговаривая:

- Чокли-мокли, чокли-мокли,

У конька глаза намокли.

Скоро будет не конёк,

А свежатинки кусок.

Кое-как добравшись до пня, Ваня еле отдышался. В голове шумело, болели шея и спина, саднили исхлёстанные бока. Старик наклонился, вытянул из густой травы потёртую кожаную сумку, похожую на короб, и достал из неё бутылку тёмного стекла. Откупорив её, сунул Ване под нос:

- А вот и пойло для слезливой лошадки. Отпей-ка, но только пару глотков, больше нельзя, иначе совсем дураком станешь.

Из бутылки пахнуло такой гнилью, что Ваню чуть не вырвало.

- Пей, говорю, а то всего исхлещу! - разъярился старик.

Ваня замотал головой и снова всхлипнул.

- Ах ты хиляк сопливый! Да я прямо сейчас тебя освежую!

- Это кого ты, вонючка старая, освежевать в моём ягоднике задумал?! - раздался недовольный женский голосок.

Из-за стоящих неподалёку сосен вышла девушка с туеском в руках.

Бутылка из рук лиходея выпала, в одно мгновение он соскочил на землю и, рванув в лес, исчез из поля зрения.

Ваня отполз за пень, подальше от тёмной, вонючей жидкости, вылившейся из бутылки, вытянулся на траве и заплакал.

- И долго ты реветь собираешься? - тронула его за плечо подошедшая незнакомка. - Хватит уже. Этот Боли-бошка до середины леса добежал, а ты всё слёзки роняешь. Смотри-ка, он даже свою заветную бутылочку с зельем мне оставил, наверное, на радостях от нашей встречи.

Ваня сел, вытирая заплаканное лицо. Теперь он мог хорошо рассмотреть свою спасительницу. Она оказалась совсем молоденькой, почти девчонкой. На ней была белая вышитая рубашка, поверх которой надет длинный красный сарафан, а на голове белый платочек с бордовой каёмочкой. Девушка немного походила на одну из крепостных крестьянок с картины художника Неврева, на которой изображена их продажа новому хозяину. Эта репродукция висела в кабинете истории, и почему-то, глядя на неё, Ваня всегда вспоминал деревню и деда. Но крестьянки на картине были поникшими, грустными, а эта девушка, наоборот, озорно стрельнув глазами в Ваню, осторожно подняв бутулку и понюхав её, улыбнулась:

- И что ж это ты такое ароматное питьё пробовать отказался? Неужто не понравилось? А ведь в нём чего только нет. Тут тебе и сок листьев одурь-травы, и настойка красавки, и отвар белены, и раствор болиголова, и даже ещё кое-что, о чём таким существам, как ты, лучше не знать. Прямо на любой вкус! А главное, после этого напитка ты бы без всякого принуждения за Боли-бошкой как самая преданная собачонка побежал, причём очень тупая собачонка. Да уж, старик мастер в своём деле, умеет свежим мясцом любителей порадовать,- незнакомка криво ухмыльнулась, как-то странно причмокнув губами, и нехорошо изменилась в лице . Но, увидев, что Ваня испуганно вжал голову в плечи, рассмеялась:

- Что, и меня тоже боишься? Разве я такая страшная?

Ваня отрицательно замотал головой:

- Нет, вы красивая.

- Ах, как же приятно это слышать! В нашей-то глуши ни одного галантного кавалера днём с огнём не сыщешь. А если и найдёшь кого, то чаще всего такого же, как этот Боли-бошка: ни кожи ни рожи да и мяса на нём нет, одни кости. От таких не то что комплимента, слова не дождёшься, только сверкающие пятки увидишь. Однако как же этот старый пройдоха умудрился такого славненького человечка раздобыть, а? Расскажи-ка, мне интересно.

Ваня растерянно пожал плечами:

- Просто нашёл меня тут.

- Ну, ну... Ты, видно, устал сильно, да и знакомство с Боли-бошкой даром никому не проходит. Может, ко мне зайдёшь? Я тут рядышком живу, отдохнёшь, перекусишь.

- Да нет, спасибо. У меня времени мало.

Ваня с натугой поднялся и, оглядев себя, вздохнул: штаны были безнадёжно испачканы зеленью и раздавленной земляникой.

Девушка понимающе покачала головой:

- Вот видишь, всё же тебе придётся ко мне в гости сходить, а то над такими запачканными штанами даже зайцы потешаться будут. А я в момент все пятна отчищу, у меня дома особое средство для этого есть.

- Да у меня тут встреча с другом.

- О как! Выходит, ты такой здесь не один? Вот это сюрприз так сюрприз!- радостно воскликнула девушка. - И куда же запропастился твой дружок?

- Не знаю, заплутался, наверное, - пожал плечами Ваня, твёрдо решив больше не доверять местным жителям, ведь неизвестно, кем на самом деле может оказаться эта девица. И не до разговоров сейчас, нужно поскорее выяснить, что случилось с Мяуном.

- Заплутался, значит... - усмехнулась девица. - Ну, что ж, дожидайся своего дружка, а меня дела ждут. Прощай,

славненький человечек.

- До свидания. Спасибо, что спасли меня от Боли-бошки.

Девушка рассмеялась и, помахав рукой, ушла в лес.

Дождавшись, когда она скроется среди деревьев, Ваня двинулся к ручью.

Мяуна он нашёл сразу, как только спустился в овраг. Домовой лежал у самой воды в странной позе, вытянув одну ногу и неудобно вывернув другую, будто скатился сюда с самого верха оврага, котомка валялась неподалёку. Наклонившись над Мяуном, Ваня вскрикнул: глаза у него были открыты, но ни капельки жизни в них не было.

Внутри у Вани будто что-то оборвалось, накатило такое отчаяние, что хоть волком вой. И он, на самом деле, не то заплакал, не то завыл от безысходности и страха...

- Вот, оказывается, кто здесь вопит,- послышался знакомый голос. - А я-то думала, что в моём ягоднике волчище завёлся.

На краю оврага стояла та самая незнакомка, которая спасла Ваню от Боли-бошки.

- Ты что это на весь лес ревмя ревёшь? А это кто рядом лежит?

Ваня ничего не ответил, но голосить перестал, пытаясь хоть немного успокоиться.

Девица быстро спустилась вниз и подошла к нему, с тревогой разглядывая лежащего домового:

- Вот тебе и на. Да ведь это Мяун, - произнесла она упавшим голосом и почему-то принялась обнюхивать тело домового, что-то про себя бормоча.

- Он умер, да? - судорожно всхлипнул Ваня.

Девушка повернула к нему враз постаревшее лицо с заострившимися чертами и хрипло произнесла:

- Нет, но может, если ещё немного здесь полежит. Это вонючка его так уделал.

- Боли-бошка?

- А кто ж ещё? Только он может любого выследить и мёртвой рукой исподтишка окропить зельем, которое тебе так не понравилось.

- Мёртвой рукой... - не понимая, о чём она говорит, повторил Ваня, вспомнив, как старик хлестал его плёткой и драл за волосы. При этом руки у злодея были очень даже живые.

Девица ничего не стала объяснять. Окинув Ваню пристальным взглядом, спросила:

- Твой дружок, который заблудился, это Мяун?

Ваня кивнул и, обхватив голову руками, снова всхлипнул.

Но, на этот раз, она не стала его успокаивать:

- Ты из того человеческого рода, у которого Мяун в домовых проживает, так?

Ваня опять кивнул.

- Выходит, он тебя не просто так сюда привёл, - она понимающе покачала головой и горестно вздохнула:

- И что за несчастливый сегодня день: ни ягод не собрала, ни мяса не добыла да ещё зятёк вот-вот окочурится.

Ваня удивлённо вытаращил на неё заплаканные глаза. Домовой никак не мог быть зятем такой юной девицы. Но она сердитым взглядом оборвала его попытку задать вопрос, жёстко заявив:

- Хватит лясы точить, Мяуна спасать надо.

И, легко закинув домового на плечо, коротко буркнула:

- Поспевай.

Ване ничего не осталось делать, как, подхватив котомку домового, двинуться следом за этой непонятной девицей. Он даже боялся думать о том, что его ждёт впереди...

Глава 34. Изба

Всякая изба своей крышей крыта. А если крыша поехала, значит, тараканы рулят.

Девица, не оглядываясь, так быстро шагала вдоль ручья, что Ваня еле поспевал за ней. Овраг становился всё глубже и сумрачнее, сужаясь и затеняясь кустами и деревьями, растущими наверху. Ручей стал шире, постепенно превращаясь в речушку и заполняя всё дно оврага. Пришлось передвигаться по камням, выступающим из воды. Пару раз Ваня, не удержавшись, соскальзывал в воду, которая оказалась очень холодной. Воздух, насыщенный влагой, клубился белёсым маревом, придавая всему вокруг какой-то фантастический вид. Наконец, ловко перескакивая с камня на камень, девушка остановилась перед будто парящей в тусклом свете полуразрушенной деревянной лестницей, круто уходящей к высокому краю оврага. Поправив на плече безжизненное тело домового, девица взглянула на Ваню и усмехнулась:

- Что, сударь, готов ты ради прекрасной дамы на такую лесенку залезть?

Ваня судорожно вздохнул, разглядывая источенные временем и сыростью трухлявые перила и ветхие, полусгнившие ступени. Девица хмыкнула:

- Неужто струхнул? Вот тебе и кавалер! А ради Мяуна полезешь?

И, насмешливо глядя на мнущегося Ваню, добавила:

- Ты, наверное, думаешь, что только дурак на такое отважится. Однако иногда всё бывает совсем не так, как видится. Препятствие может оказаться всего лишь огородным пугалом для того, кто считает себя благоразумным и осмотрительным, а по сути является трусливым воробьём. Знаешь, славненький человечек, мне очень хочется посмотреть, что отразится на твоём личике, когда ты увидишь довольно простенький фокус-покус.

И тут же, набрав в рот побольше воздуха, она дунула в сторону лестницы. Взметнулись и замельтешили серые клубы пара, открывая быстро увеличивающийся прогал, в котором что-то искрилось и радужно переливалось. И вот перед Ваней, отшатнувшимся от изумления и снова угодившим в воду, на месте развалюшки предстала добротная, крепкая лестница с резными перилами. Девица, глядя на ошарашенного юнца, стоявшего с выпученными глазами, улыбнулась:

- Ну, кавалер-воробышек, теперь поджилки не трясутся?

И, перебравшись на лестницу, стала подниматься вверх, рукой с туеском придерживая Мяуна, а другой держась за перила. Ваня, с опаской потрогав ногой ступеньку, последовал за ней.

На другой стороне оврага прямо от лестницы начиналась неширокая дорожка из обтёсанных сосновых брёвен, по которой девица бойко зашагала. Однако вскоре Ваня, идущий позади, стал замечать, что она начала прихрамывать, всё чаще поправляя сползающего с плеча Мяуна. Да и спина у неё странно сгорбилась. "Наверное, устала домового тащить. Помочь надо", - решил Ваня и только прибавил шагу, как тут же и замер в оцепенении. Девица не просто хромала: из-под длинного сарафана вместо левой ноги выглядывало что-то непонятное желтовато-серого цвета, похожее на костыль, который при шаге издавал приглушённый стук. Пока Ваня стоял истуканом, девица ушла вперёд и её спина с перекинутым через плечо Мяуном перестала маячить перед Ваниными глазами. Теперь впереди он мог разглядеть поляну, на которой за городьбой виднелась изба с высокой двускатной крышей. Дорожка тянулась именно к этой усадьбе, видимо, сюда странная особа и направлялась.

"Это во что же я опять вляпался? Что у неё с ногой?" - выйдя из ступора, задал Ваня сам себе вопросы, на которые у него не было ответов. То, что эта девушка непростая, он понял уже тогда, когда Боли-бошка, увидев её, моментально удрал, настолько сильно испугавшись, что даже свою вонючую бутылку с ядом обронил. Неужто эта девица так опасна? Но ведь пока она ничего плохого Ване не сделала и Мяуна взялась спасать. Не возвращаться же в этот проклятый овраг, бросив домового?..

Не зная, что предпринять, Ваня стоял и смотрел, как странная девица подходила к усадьбе. Наконец, решившись, бегом помчался к ней, но, не добежав, в ужасе остановился: на некоторых кольях забора были насажены черепа разных животных и неведомых Ване существ, а ближе к калитке он разглядел два человеческих черепа. Девица, наконец, обернулась, но лучше бы она этого не делала. Её красивое лицо изменилось до неузнаваемости: теперь это было обличье старухи. Ухмыльнувшись, бабка прошамкала:

- Что, кавалер, улизнуть от дамы решил? Красотка разонравилась?- и хрипловато рассмеялась.

Тут распахнулась калитка, из неё выскочила маленькая круглолицая толстушка в цветастом сарафане и красивой полотняной шапочке. Всплеснув пухлыми ручками, она кинулась к Мяуну и заголосила:

- Ой-ёшеньки, горюшко какое приключилося. Беда нежданная навалилася. Да кто ж тебя, муж мой родненький, света белого лишил?! Закатились глазки соколика моего ясного. Что же теперь делать-то мне, горемычной?

- Что, что... А то будто не знаешь,- недовольно пробурчала старуха и, отодвинув в сторону расстроенную толстушку, вошла в калитку.

Всхлипывая, малорослица хотела было последовать за ней, но, увидев Ваню, удивлённо захлопала заплаканными глазами:

- Ты кто такой? Откуда здесь взялся?

- Я с девушкой, э-э-э, то есть с бабушкой пришёл, чтобы Мяуна вылечить, - пролепетал Ваня и зачем-то указал на котомку домового.

- Тогда чего там стоишь? Заходи быстрее.

И Ваня зашёл, сам не понимая, как это произошло. Пока он топтался на месте, борясь с желанием бежать отсюда сломя голову, толстушка, не переставая причитать, захлопнула калитку и, проворно поднявшись по лестнице, заменяющей крыльцо, скрылась в распахнутой двери избы. Оставшись один, Ваня немного пришёл в себя и огляделся, но ничего опасного вокруг не увидел. Удивило лишь то, что крытая тёсом изба по углам была поставлена на широкие столбы из нижней части необтёсанных дубовых стволов с остатками толстых корней. Если бы не городьба с черепами, то это подворье от тех, что были в Кладах, почти не отличалось. Пересилив себя, всё же покосился на страшный забор и ахнул: вместо черепов на кольях красовались глиняные горшки. "Это как же так?" - прошептал Ваня, но, даже потерев глаза, снова увидел лишь горшки. Решив, что это очередной фокус бабки-девицы, которая просто-напросто над ним насмехается, Ваня двинулся к лестнице. И тут раздались странные звуки, чем-то похожие на кудахтанье и скрип старых половиц. Вдруг с треском оторвалась от земли и повисла в воздухе лестница. Изба встряхнулась и поднялась. Оказалось, что стояла она не на столбах, а на высоких и мощных куриных лапах с крупными роговыми щитками и отливающими стальным блеском загнутыми когтями на четырёх пальцах. Ваня стоял и растерянно смотрел, как вверху мотается лестница, с которой сыпется сор. А изба, издав хищный клёкот, покачиваясь, начала поворачиваться.

"Избушка на курьих ножках..." - сами собой сложились у Вани слова, отделившись от хаоса испуганно мечущихся мыслей. И озарением в мозгу вспыхнуло, наконец, главное: " Баба Яга, костяная нога". А между тем изба, ворчливо квохча, окончательно повернулась к Ване задней глухой стеной и с размаху уселась на землю, подняв столб пыли.

- Проклятье! Вся работа насмарку! Чтоб провалилась ты, бешеная курица! - раздался из избы хриплый крик бабки.

Тут же затараторил тонкий голосок толстушки, но слов потрясённый Ваня не разобрал. Изба поперхнулась, вместо квохтанья выдав испуганный взвизг, и замолчала.

- Эй, касатик, ты где? Подойди сюда поскорее, - послышалось со стороны переднего фасада этого необыкновенного жилища.

Ваня, с опаской обойдя избу, уткнувшуюся передним краем чуть ли не в забор, протиснулся к тому месту, где была лестница, на последней ступеньке которой стояла раскрасневшаяся толстушка с большим деревянным ведром в руках.

- Голубчик, помоги! Для лечения мужа воды нужно принести, у нас вся расплескалась. А пока я с малыми вёдрами бегаю, время можем упустить. Видел, где у нас колодец-то?

- Да, я быстро принесу, мне не трудно, вот только вещи Мяуна возьмите,- протянул Ваня ей котомку и взял ведро.

Толстушка, хлюпнув носом, прижала котомку к груди и, стремглав взлетев по лестнице, исчезла в проёме двери. А Ваня направился за водой.

Сруб колодца был, видимо, изготовлен из морёной дубовой древесины, как и у деда в деревне. Но только там над колодцем был шатёр и ворот с цепью и ведром, а тут, кроме крышки и деревянного багра с крюком, ничего не было. Воду Ваня достал не с первого раза, к багру нужно было приспособиться, да и вытаскивать полное ведро оказалось непростым делом. Но, справившись, он чуть ли не бегом потащил ведро, стараясь не разлить воду. Снова пропихнувшись в узком месте между забором и избой, Ваня влез на нижнюю ступеньку лестницы, поставив рядом ведро, не зная, что предпринять. В избу его никто не приглашал, да и страшно туда идти. Лучше позвать жену Мяуна, но Ваня забыл, как её называл домовой. Ничего лучшего не придумав, он крикнул:

- Эй, я воды принёс!

Однако никто не вышел. Пришлось подняться с ведром по лестнице и снова крикнуть. Но опять безрезультатно. Заглянув в распахнутую входную дверь, Ваня увидел тёмные сени, откуда на него пахнуло густым, душистым запахом разнотравья. Тут сбоку приоткрылась дверь и выглянула толстушка:

- Давай скорее! Хозяйка нервничает.

"Вот мне и крышка. В этой воде старуха меня и сварит",- с отчаянием подумал Ваня и вошёл в сени...

Глава 35. Кусок пирога

Лучше хлеб с водой, чем пирог с бедой

Из отворенной двери пыхнуло жаром. Вытерев со лба враз выступивший пот, Ваня перешагнул порог и чуть не налетел на малорослицу, собирающую тряпкой разлитую по полу воду. Сквозь маленькие оконца свет еле проникал, причудливо рассекая пространство золотистыми полосами, в которых плясали мельчайшие пылинки. С испугом оглядевшись, увидел в глубине горницы большую белёную печь, около открытой заслонки которой суетилась старуха. На столе рядом с печью громоздились полотняные мешочки, из которых бабка что-то сыпала в чугуны. От густого травяного запаха у Вани перехватило дыхание и он закашлял. Яга оглянулась, недовольно проворчав: «Пришёл-таки. А я думала тебя ветром сдуло. Чего застыл, ставь ведро сюда», — и махнула рукой в сторону длинной лавки, поблёскивающей от печного жара широкой скоблёной доской. Осторожно обойдя жену Мяуна, Ваня подошёл поближе и отшатнулся, едва не уронив ведро. На другом конце лавки стояло не то корыто, не то гроб, в котором лежал домовой, покрытый до шеи белым полотном.

— Вот и цыплёнок нашей бешеной курицы вылупился, -ехидно проскрипела бабка. — Сейчас всю воду прольёт. Слышь, Котена, сарафан-то повыше подоткни, а то весь замочишь.

Но Котена только громко всхлипнула.

Ваня дрожащими руками поставил ведро на лавку и, не справивишись с ослабевшими ногами, плюхнулся рядом, не в силах отвести глаз от домового.

— Нечего тут рассиживаться. Налей в ушат три ковша воды из ведра и один отсюда, — пробурчала старуха и стукнула ухватом по крайнему чугунку на шестке. — Да быстрее поворачивайся, а то зятёк вот-вот окочурится.

Поняв, что Мяун жив, Ваня прерывисто вздохнул и завертел головой в поисках ушата, не представляя, как он выглядит, но спрашивать Ягу было боязно. На полу под лавкой стояли пустые ведра разного объёма и большая кадка, за край которой был прицеплен изогнутой ручкой деревянный ковшик. Приглядевшись, увидел наверху кадки на противоположных сторонах два выступа вроде ушей да ещё и с отверстиями. «Может, это и есть ушат? А, будь что будет», — и плеснул в него ковшик воды. Старуха молча зыркнула из-за плеча и продолжила шуровать рогачом в печи. «Ну, тогда из чугуна тоже сюда налью, — решил Ваня, с опаской потянувшись к шестку, — только бы Яга меня не прибила». Но всё обошлось, а бабка, ловко работая ухватом, одни чугунки сажала в печь, другие вытаскивала, заставляя Ваню черпать из них и наполнять ушат. От жара Ваня весь взмок, аромат трав так кружил голову, что ноги не слушались и разъезжались по полу.

Наконец, Яга, сдёрнув с домового покрывало, принялась что-то шептать и поливать Мяуна из ушата. Серая шерсть, которой с ног до головы был покрыт домовой, облепила его, и он стал похож на мокрого котёнка. У Вани защипало в глазах, и он опустил голову. Когда корыто наполнилось, оставив на поверхности только голову Мяуна, старуха вытерла запоном пот с лица и, осклабившись, насмешливо прошамкала:

— Слышь, Котена, с твоего муженька лишь носки вязать, а мяса тут — с гулькин нос. Ты от него только шерсти клок родишь. А я ведь сколько талдычила, что не пара он тебе, да всё псу под хвост. Эх, дура ты дура, на мохнушки позарилась.

— Вы, мамаша, хоть сейчас меня не срамите. Тошно вас слушать, гостя постеснялись бы, — срывающимся голосом ответила Котена.

Уперев руки в боки, Яга зло зашипела:

- Ага, гость-то, поди, ошалел, когда узнал, кто твой муженёк, так что чего уж теперь стесняться. Да любой бы от такой новости зенки вытаращил. Вот только тебе, мымры полоротой, что совой об сосну, что сосной об сову. Хоть бы самого захудалого омороча окрутила, а то вот вам, мамаша, зятёк- запечный щеголёк. Знала бы я, что ты с Мяуном снюхаешься, на порог бы его не пустила. Зря я старого домового турнула, хоть он и больно проказливый был. А этот — тихоня-тихоней, сидел себе за печкой и ни гугу, вроде и нет его. А тут на тебе, умяукал остолопку. И ведь до сих пор, дурёха, мужем его считаешь, хоть я и выперла некудышника из избы. Нечего на меня таращиться, знаю, что встречаетесь, — и, покачав головой, добавила: — Ну и упёртая ты, Котена, прямо, как твой сбежавший папашка. Он от горшка два вершка, а упрямства — чертова пропасть.

Бросив тряпку на пол, Котена с обидой заверещала:

— Коль вы, мамаша, не стесняетесь свару при госте затевать, то уж прошу покорнейше и мои слова выслушать. У вас ведь, по правде, все кругом мымры полоротые. А уж коль мужеского пола попался, то он ещё и некудышник упёртый. У нас в избе ни один из них не приживётся. А неровен час омороч приблудится или кто посочнее, то может и сгинуть без следа, будто я не знаю, как это вы делаете, — и метнула горестный взгляд на Ваню, — А коль мы от вас сбежать удумаем, то и мне не поздоровится, хоть я вам и дочь. Это ведь из-за вас тятенька мой даже весточки о себе не подаёт. Ну и кто согласится мне мужем стать? А Мяун ласковый и добрый, не то, что вы!

— Ишь, как запела! — Яга с досадой так по столу кулаком ударила, что Ваня на лавке подскочил и, облившись с головы до ног холодным потом, приготовился бежать, но Яга уставилась на него огненным взором. — Вот такая, кавалер- воробушек, у меня дочка с мозгами набекрень, вся в папашку пошла. И невдомёк ей, что я только что полудохлого Мяуна с того света вытащила, а ведь могла не делать этого, я же, как она тут расписала, форменная зверюга.

— Да что вы, мамаша, всегда преувеличиваете-то? Разве ж я вас зверюгой назвала? — Котена всхлипнула и, присев на лавку около Вани, заплакала навзрыд, закрыв лицо фартуком.

— О, началось, — проворчала старуха, — опять мокроту разводишь, её и без тебя здесь хватает. Видать, все сговорились нонче меня утопить.

Вдруг красные всполохи в глазах Яги резко потухли, и она медленно расплылась в улыбке, обнажив крупные, клыкастые зубы.

— Однако какая прельстительная картинка вырисовывается: два голубка на одной ветке.

Котена уронила фартук и уставилась на мать заплаканными глазами, а Ваня в недоумении завертел головой, пытаясь увидеть этих спасительных голубков.

— Да не крути так черепушкой-то, мозги вспенишь, — хихикнула старуха, — Как зовут тебя, голубок ты наш сизокрылый?

— Иван, — пролепетал Ваня.

— Уж не серчай, Иван, на хозяек нерадивых. Совсем мы запамятовали, как гостя дорогого принимать нужно. Сей же час всё устроим. Ну-ка, Котена, порадуй Ивана хлебосольством, неси свои подовики с разными припечками.

Котена вскочила, повернула голову к Ване, как бы поправляя сбоку фартук, прошептала одними губами:

— От мамаши ничего не бери, — и метнулась за печку, гремя там посудой.

Старуха в это время проворно готовила место для угощения, складывая мешочки с травами на полку и протирая стол чистой тряпкой. Затем, вытащив табуретки из-под стола, села и пригласила Ваню занять место рядом. Пристально поглядев ему в глаза, проговорила:

— А теперь, Иван, пока Котена с угощением возится, поведай-ка, зачем тебя Мяун с собой притащил. Да не юли, ничего не утаивай, я не люблю, когда мне врут, — и, плотоядно облизнувшись, поковырялась кривым пальцем в зубах.

Ваня испуганно закивал, сбиваясь, принялся рассказывать, пытаясь не упустить основное. Однако рассказ получался сумбурным, старуха недовольно морщилась, заставляла его уточнять детали. А Ваня обливался холодным потом, всё сильнее робел и ещё больше запутывался. Наконец Яга с досадой махнула рукой:

— Хватит мямлить. Из тебя рассказчик, как из Мяуна отец моих будущих внуков. Лучше сама буду говорить, а ты кивай, если права, или из стороны в сторону головой мотай, коль что не так сказала. Да не так рьяно черепушкой тряси, а то отвалится. Ты мне, голубок, пока целеньким нужен. Итак, из всего, что ты здесь наплёл, я поняла, что Мяун притащил тебя в Межмирье, чтобы вытащить вон тот тёмный комок с ножками, как у паука, который какой-то Григорий тебе подсадил, желая заполучить цветок папоротника. Так что ли?

— Да, да, — закивал Ваня.

— Ну, Мяун и болван! — всплеснула руками Яга. — Вот ведь прилипала наглый! Неужто он думал, что я ваши хотелки исполнять буду? Его-то самого из могилы вытащила только из-за Котены, чтоб она соплями да слезами мне нервы каждый день не мотала. Скажи, голубок, а тебе за какие заслуги я помогать должна? — и вопрошающе уставилась щёлками чёрных, запавших глаз.

Ваня ничего не ответил, уронив голову на грудь, а Яга, отвернувшись, в задумчивости застучала пальцами по столу.

— Однако удивил меня зятёк знатно, — забормотала старуха, рассуждая вслух. Вот уж никак не думала, что он настолько ушлый, что сможет протащить через проход человечка. Оплошал Дубыня, поди, локти себе замучился кусать, — и, помолчав, снова заговорила: — А ведь Мяун-то рассудил верно, что я помочь должна. Да, недооценила я зятька, признаю. В немудрёной задачке ошиблась. Ясно же, что Григорий с ведьмами обязательно меж собой передерутся из-за бриллианта, коли цветок добудут. Тот, кто с тёмными крепко связан, никого не пожалеет, чтобы возвыситься над остальными. Ну и, конечно, вожаки из разных миров, почуяв силу бриллианта, тоже подключатся, убивая друг друга и круша всё вокруг. Начнётся беззаконие и форменный бедлам. Теперь понятно, почему старый хрыч Боли-бошка страх потерял и в моём ягоднике охотился, он всегда нос по ветру держит. Значит, слух о бриллианте уже просочился. А Дубыня, как только увидит опасность, из прохода сразу умотает, и к нам опять вместе с беженцами набьются всякие твари, жрущие всё подряд. Дверь-то в Межмирье больно уж хиленькая была, её пинком выбьешь, а крепкую поставить толстопуз вряд ли удосужился. Помнится, такое уже было. Вот только года мои не те, чтобы, как раньше, охотиться на чудищ и охранять избу. На Котену расчёта нет, она в своего папаню коротышку уродилась.

Метнув на Ваню странный, пронзительный взгляд, Яга замолчала и ещё сильнее застучала пальцами по столу. За печкой послышался шорох, и старуха недовольно прошамкала:

— Эй, Котена, хватит подслушивать, гость заждался твоих пирогов.

— Очень мне нужно подслушивать. Я уже вдосталь от вас всякого наслушалась.

Котена вышла, неся в обеих руках большое деревянное блюдо с аппетитными кусками румяных пирогов. Поставив на стол, кивнула:

— Вот, Иван, милости просим, угощайся. Тут разные припечки: и с ягодой, и с зайчатиной, и с рыбой, и с грибами, и с кашей. А чай из разнотравья я заварила и сейчас вынесу.

— Э, нет, — ощерилась Яга, — ты, Иван, вначале напитков моих испробуй. У меня кое-что на такой случай припасено.

И, встав из-зи стола, подошла к полкам с занавеской. Там теснились глиняные кувшины, крынки и ещё какая-то посуда.

— Вот в этом бураке у меня отменный квасок хранится, с устатку в самый раз. Ну и, сбитня нонешнего горяченького, на лесном медке, попробуй. Тебе понравится, не пожалеешь.

— Это зачем вы творёным квасом гостя напоить хотите? — вмешалась Котена. - Да и вам его пить не надобно. А то в прошлый раз так наквасились, что разбуянились и избу вышагивать заставили, какой-то, как его, парад принимая. Да ещё и ругались непотребно, коли она невысоко лапы поднимала. И где только научились такому негожеству? Три горшка, пять мисок, кувшин да плошку разбили и чуть весь огород не вытоптали.

Старуха крякнула, вернула бурак на место, и Ваня заметил, как она одновременно другой рукой быстро схватила снизу небольшой глиняный кувшинчик с завязанным горлышком и спрятала его в карман фартука.

— Любишь ты всё испортить, Котена. Прямо хлебом не корми, только бы меня уязвить, — проворчала Яга.

— Ну, коли посуды не жаль, то можете творёным кваском угоститься и с Иваном у избы парад принимать. Только меня потом не заставляйте убираться, мне и прошлого раза хватило.

— Вот ведь ехидница какая. Хватит языком чесать, тащи свой чай да налей в стаканы в серебряных подстаканниках, которые в поставце для особого случая хранятся.

Яга снова уселась на табуретку и, указав пальцем на кусок пирога с ягодами, прошамкала:

— А ты, Иван, пока Котена суетится с подстаканниками, прямо сейчас вот этот кусок и попробуй, видишь, как он сластью сочится, так и просится в рот.

Глаза старухи вместо узких, запавших щёлок стали такими же, как у той юной девицы, которая прогнала Боли-бошку. Не моргая, они внимательно смотрели на Ваню. Он почувствовал, как его что-то мягко и одновременно крепко обволакивает, заставляя подчиняться голосу Яги, и рука сама потянулась к этому куску. Но, откусив, он поперхнулся, а, пытаясь проглотить, так подавился, что даже вздохнуть не мог. С открытым ртом и выпученными глазами Ваня лишь хрипел, глядя, как Яга, вытащив из кармана кувшинчик, сорвала с его горлышка завязку и, сунув ему в рот, плеснула какую-то терпкую, холодную жидкость, и это явно был не горячий сбитень на меду.

— Она меня отравила, — это была последняя мысль, мелькнувшая в угасавшем сознании Вани.