Kitsune et sa sorcière

Полуночное наваждение

По лесу, тускло освещённому полной луной, практически не различимой из-за густых крон деревьев, мчится белоснежный лис. Не помнящий, откуда и не осознающий, куда бежит. Ведомый лишь звериными инстинктами и страхом, ускорившим в десятки раз биение сердца, — куда угодно, но только дальше от огня. Огня, который страшнее и свирепее всех прочих. Не просто сжигающего всё на своём пути, а мгновенно превращающего всё живое в горстку пепла и тень-отпечаток.

Сменить траекторию. Найти укрытие, где можно отдышаться, пока затравленный близостью пламени разум не погонит ещё дальше.

Где-то в глубине сознания, точнее, в его человеческой части, бьётся мысль, что пламени нет, это лишь больной бред, и ему нужно к людям. Ему нужно к ведьме. Его ведьме.

Лис выскочил на небольшую круглую полянку, залитую лунным серебром. Напряжённо замер, навострив уши. Чей-то ласковый голос настойчиво звал его по имени. Страх упорно твердил, что это ловушка и что там огонь всё равно настигнет. Но выбор был лишь из двух вариантов: либо податься в направлении голоса, который уводит от стихии, несущей смерть, либо сразу в пламя. Зверь выбрал надежду на спасение.

Он продолжает бежать, петляя между стволами деревьев и перепрыгивая через препятствия. Ночной лес остался позади. Впереди — мирно спящая деревня, лишь стрёкот сверчков нарушает тишину. Бесшумно касается подушечками лап опавшей листвы в траве, по широкой дуге обходя поселение. Если сунется к домам, проблем, готовых свалиться на лисью голову, прибавится — его учуют местные собаки, поднимут лай, разбудят людей...

Миновать последнее строение. От деревеньки прямо, кажется, на юг, вдоль речушки проходит пыльная дорога, ведущая на кладбище. Кицунэ отчаянно надеется, что не ошибся с направлением. Но, вопреки страху, тот нежный голос, словно шерстяной клубочек из славянских сказок, продолжает указывать направление — туда, через кладбище и ещё немного дальше.

Здесь можно сделать передышку. Полная луна, господствующая в эту тревожную ночь на беззвёздном небе и не скрываемая даже облаками, освещает чёрные кованые ворота и кресты за ними, придавая больше мрачности погосту впереди. Нет, кладбищ ёкай не боится, просто настороженно относится. Мало ли вдруг. Дальше бежать будет как минимум опасно, не дай ками, напорется ещё на какой-нибудь штырь, оградку или свалится в вырытую могилу...

Лис пролез через щель между холодным металлом кладбищенских врат и землёй, пыльной, с редкими травинками, не вытоптанными людьми, в лунном серебре кажущейся созданной самими ками, но никак не простыми смертными. Замер, прислушиваясь к мёртвой, во всех проявлениях слова, тишине, не нарушаемой даже стрёкотом сверчков. Принюхался к местным запахам. Кицунэ не знал, как должно пахнуть, но звериный разум не ощущал ничего тревожного: метрах в десяти свежей землёй, издалека ветром доносит запахи леса и воды, сильно ослабшие из-за расстояния, а ещё озоном и чем-то химическим. Запахом того пламени. Сердце вновь забилось быстрее. Нужно поторопиться.

Меж тем голос путеводной нитью вёл дальше, через весь погост, петляя между оградок и надгробий, словно специально заботливо выбирая наиболее удобные тропинки.

Остановиться перед оградой, железными прутьями, словно копьями, вставшими на пути. Там дальше — луг с высокой травой, а на горизонте — чернеет ещё один лес. Но человеческая частица сознания утверждает, что нужно туда, к лесу. Значит, лис должен найти проход.

Выход находится быстро. По левую сторону, в полуметре от земли, стержни были раздвинуты сильнее остальных, человек не пролез бы, а вот некрупный зверь... Нужно лишь немного подпрыгнуть и... Погост остался позади. Но страх, кровью стучащий в ушах, вынуждал бежать быстрее, на пределе звериных возможностей. Хвала всем богам, а в особенности Инари, лисьей богине, хранящей пропащую душу кицунэ, что в высокой траве не таилось опасности, позволяя мчаться вперёд безостановочно.

У самого леса стоит дом, а на крыльце девичья фигура. Она. Дарованная ему самой Аматерасу, не иначе. Осталось немного. Подняться по ступенькам, услышать тихое, сказанное родным голосом: "Гец? Славный мой, что случилось?". Лечь подле своей возлюбленной, успокаивая сердце и разум. И уснуть, убаюканным её-то ласковыми руками.

Страшного огня, пожирающего всё на своём пути, никогда не было. Это была лишь злая шутка однажды уже пострадавшего рассудка. Но это будет потом. Сейчас есть лишь кицунэ, дёргающий лапами, видимо, даже во сне продолжающий бег, и некромантка, осторожно гладящая по меху белоснежного зверя, кажущегося сотканным из лунного света и готовым рассыпаться от любого неправильного движения.

Тихий, почти семейный вечер

Небольшой домик у кромки леса. При входе, пройдя короткий коридор, попадаешь в гостиную. Два кресла у камина, на полу, стыкуясь как два океана, лежат ковёр и циновка. На последней сидят двое мужчин. Один светлый европеец, чья внешность навевает мысли о немецкой идеологии 1930-40-х: светлые волосы, голубые глаза, холодный, суровый взгляд. Второй — японец, в котором нечеловеческую натуру выдавали белые, как снег, волосы и фиалковые глаза. И такие же белые с красными кончиками лисьи уши и девять хвостов, спокойно лежавших, выражая состояние кицунэ. Гецумэй улыбнулся. Тихий вечер в компании старого друга и саке, что может быть лучше? Его дарованная богами жена дома отсутствовала из-за работы, но будь она дома — и их мужское общество было бы украшено прекрасным цветком из рода славян, которым, несомненно, является Руслана Сакураи. К несчастью, идиллия вечера была нарушена хлопнувшей дверью, в которую стремительно вошла мадмуазель Беллероз, их бывшая коллега на политической арене.

— А где Руслана? Она не отвечает на звонки и сообщения, — Беллероз, как всегда, влетает без стука, с порога говорит о деле... Француженка, одним словом. Гецумэй вздохнул.

— В морге искала? Если там нет, то, скорее всего, на кладбище, — то, что его жена возится с трупами в силу своего дара, Флёр знать не обязательно, эти европейские женщины красивые, но очень нежные, чуть что сразу начинают истерить. Вполне вероятно, что не все западные европейки таковы, но все, с кем кицунэ был когда-то знаком, увы, не отличались стойкостью.

— Олегу звонила? Вдруг он опять её бессознательную тушку латает... — а вот и Йозеф голос подал, он-то привык к выходкам госпожи Сакураи, а вот что всякие французы от саке отвлекают — это раздражает. И лис его прекрасно понимает в этом вопросе.

Флёр Беллероз сильно побледнела, нервно переводя взгляд с японца на немца и обратно. Сакураи мысленно вознёс молитву о терпении всем ками, особенно госпоже Инари. Потом подумал и повторил мольбу абсолютно всем известным ему богам, не только японским. Не сработало. Девушка не унималась.

— То есть твоя жена непонятно где, с большой вероятностью уже мертва, а вы с другом преспокойно пьёте и вообще не переживаете по этому поводу?! — мужчины синхронно пожали плечами, мол, как видишь. К счастью, видимо, боги тоже немного оглохли из-за воплей, поэтому потребовалось время, но как итог: француженке позвонили, и она умчалась, не попрощавшись.

Но идиллия двух союзников, решивших, что в этот раз им не помешают спокойно выпить саке, длилась недолго. Разминувшись с Флёр ровно на десять с половиной минут, в дом влетел локальный ураган восточнославянского происхождения, также именуемый как Руслана Есения Сакураи и начавший вещать что-то ещё с порога.

— Здравствуй, свет очей моих. Если что, за мной, слава богам, никто не гонится, там просто гроза собирается, коленом чую. Не позвонила, потому что телефон сел, сам понимаешь, на погосте зарядить негде. Надеюсь, меня никто не искал?

Карманное стихийное бедствие чуть под утихло, завозившись со шнурками на кедах, после чего подняла голову и довольно улыбнулась, увидев немца, отсалютовавшего ей чашечкой для саке, в качестве приветствия.

— Злобного вечера, герр Дитрих. Что пьёте? — мужчина улыбнулся на приветствие ведьмы, молча поднял бутылку, показывая девушке.

— Тебя Беллероз искала. Вы на десять минут не состыковались, — философски заметил кицунэ, вставая, чтобы сходить на кухню за бокалом для жены. И может быть за вином, в зависимости от того, как она отреагирует на рисовую водку. Не оборачиваясь, продолжил, услышав не типичный для шага шорох. — Осторожно, не споткнись.

Русская, подавшись вперёд и прищуриваясь, чтобы рассмотреть бутылку, споткнулась о свою же ногу, но устояла, схватившись о дверной косяк. Йозеф расхохотался, гладя на девушку, и крикнул японцу:

— Гец, прикинь, нам больше достанется! Ты только захвати ей вино, которое я принёс, — и, обращаясь к, как он её назвал, фрау Сакураи, скорее убедительно произнёс, нежели спросил. — Ты ведь будешь вино?

Руслана довольно кивнула, села рядом на циновку, скрестив ноги. Выдохнула, готовясь снова тараторить.

— Беллероз? Это которая зазноба Арчера? Интересно, зачем я понадобилась француженке? Ладно, потом напишу ей. А Юки Германа пытается затащить на фестиваль, ты знал? — вопрос предназначен обоим мужчинам. Оба философски вздохнули при упоминании их отпрысков. Кицунэ протянул жене бокал вина, ставя рядом бутылку. И всё слушал, слушал, не перебивая. Речь Русланы — что речушка у самого истока, звучит как музыка, постоянно меняя направление. Прикрой глаза — и ты снова умудрённый девятихвостый лис, лежащий на согретом солнцем камне, что в храме великой Инари, на таких родных и далёких островах.

Лисий чай на рассвете

Раннее утро. Рассвет медленно, с величавой торжественностью заявляет своё законное право на главенство над ночью на небосводе. С рассветом пришёл лёгкий туман, готовый в любую секунду растаять, осесть тысячами капель росы на высокую траву.

Всё тот же небольшой деревянный дом на границе с лесом, в рассветных лучах и тумане кажущийся сказочным, нездешним, будто сплетённым из тонких нитей этого утра. Сквозь незашторенные гардины пробивается солнечный свет, бликами ложась на кухонный гарнитур.

По деревянному полу, устланному татами, неслышно крадётся хрупкая миниатюрная японка. Три белых лисьих хвоста, которые будто обмакнули в красное восходящее солнце, тихо шуршат, волочась по полу. Зайдя в кухню, она зажгла плиту, поставила чайник на огонь, развернулась, чтобы достать из холодильника маттю, — и замерла. Фиолетовые глаза испуганно расширились, когда кицунэ увидела в, как ей казалось, пустой кухне свою мачеху, сидящую за столом и изучающую какие-то документы.

Услышав шорохи, Руслана подняла голову и приветливо улыбнулась.

— Доброе утро, Юки. Что же заставило тебя встать в такую рань?.. Четыре утра. Я ведь знаю, что лисы долго спят, особенно после перелёта...

Юная кицунэ со вздохом опустилась на стул по другую сторону стола от русской и постаралась улыбнуться, чувствуя лёгкую неловкость от ситуации.

— В Токио уже десять утра. Видимо, не успела перестроиться. Хотела выпить чай, пока все спят... А тут ты. Давно встала?

Ведьма с максимально философским выражением лица пожала плечами и сделала глоток из кружки, стоящей на столе. Тонкий нюх лисицы учуял кофе, сливки и корицу.

— Я ещё не ложилась. Работы много.

Вода в чайнике зашумела, но Юки загасила огонь раньше, чем температура достигла точки кипения. Японка быстро достала из холодильника маттю, отточенным движением отмерила нужное количество порошка и просеяла его в тяван, глиняную пиалу, залила горячей водой, быстро взбила часеном, бамбуковым веником. Затем она села на стул, с наслаждением делая несколько маленьких глотков чая.

Руслана прищурилась, вчитываясь в очередной документ, и, не поднимая взгляд на падчерицу, прокомментировала:

— Никогда не понимала, как вы с Гецумэем это пьёте... Как по мне, на вкус трава травой. Ещё и рыбой пахнет...

Кицунэ в ответ совершенно по-лисьи рассмеялась, щуря фиалковые глаза.

— Теперь меня интересует, откуда ты знаешь, как какая трава на вкус... Ладно мы с отцом, лисы в принципе всеядные, я разное пробовала на зуб, в том числе папоротник и ирисы... — она допила чай и зевнула, обнажая клыки. — Хотя не важно. Можешь потом рассказать.

Некромантка понимающе кивнула, со щемящей нежностью наблюдая за упрямыми попытками лисы бороться со сном.

— Лисонька, может быть, ты всё-таки пойдёшь спать?..

Юки упрямо покачала головой, вымыла за собой посуду, быстро вытерла мелкие частички матти со столешницы, оставшиеся там после приготовления напитка, и убрала всё по местам. А затем замерла у оконной рамы, любуясь рассветом.

За окном солнце, окрашивавшее небо в оттенки красного и розового, поднимается выше, палитра акварельных красок рассвета меняется на более холодные, такие как лиловый и нежно-голубой, которые постепенно перетекут во все оттенки дневного неба. Туман растаял, и на траве в солнечных лучах россыпью драгоценных камней поблёскивает роса.

Юки снова зевнула, от души потянувшись. В воздух взметнулись лисьи хвосты. Миг — и кицунэ завершила своё превращение в лису, подставила белоснежную мордочку под косые рассветные лучи, озорно прыгнула в попытке поймать солнечный зайчик. Затем подошла к Руслане, села рядом со стулом, примериваясь. Прыжок. Лисица грациозно приземлилась на колени своей мачехи, немного покрутилась, прежде чем улечься, свернувшись клубочком и спрятав носик под одним из хвостов. Вскоре ёкай уснула, тихонько засопев. Руслана же в ответ на такую наглость лишь тепло улыбнулась, опустила руку и осторожно, чтобы не разбудить спящую зверушку, погладила мех между белых ушек.

— Аната, давай я Юки-тян уложу, иди уже спать... — Руслана вздрогнула от неожиданности, услышав голос супруга, затем подняла голову и улыбнулась. Гецумэй стоял в дверном проёме, прислонившись к деревянному косяку. В фиолетовых глазах плескалась безмерная нежность к своим жене и дочери, а девять хвостов спокойно касаются татами, отражая безмятежное состояние кицунэ. Ведьма заторможено кивнула, будто только сейчас осознала, насколько устала.

— Да... Сейчас, свет очей моих, уже иду... — она бережно передала мужу на руки Юки, которая от подобных перемещений даже ухом не шевельнула. Руслана встала из-за стола, потянулась, разминая затёкшие мышцы, и, закрыв папку с документами, вышла из кухни.

Рассвет постепенно уступает раннему утру. Лёгкий ветерок колышет траву и незашторенные гардины в кухне в доме на самом краю леса, тишину которого нарушают лишь пение птиц, едва различимый скрип карниза и шорохи бумаги, оставленной на кухонном столе. Рядом с кипой документов медленно остывает забытая кружка с кофе, предусмотрительно стоящая подальше от края столешницы.