Кира

Пролог

Откапывать труп из-под груды ветвей было страшно. Парень долго сидел на корточках, вытирая обильно текущий по лбу пот ладонью и с тоской оглядывался по сторонам. А, может, и чёрт с ним? Путь остаётся на своём месте…

Но нет. Нельзя. Завтра в лесу будет полно милиции. Наверняка притащат и собак. И тогда тело найдут быстро. И никакой обещанный на ранее утро ливень не поможет. От тела необходимо было избавиться. Хоть как-то.

Кашлянув, будто от смущения, юноша тихо пробормотал:

— Вот Сталин говорил, что верные товарищи должны легко в могилы ложиться…

Невдалеке завопила неясыть. Визгливый крик, похожий на плач и смех одновременно, заставил мужчину вздрогнуть и замолчать. Он с тревогой огляделся по сторонам, внимательно прислушиваясь к звукам ночного леса. Крик не повторился.

— Так вот… — продолжил он, нервно приглаживая рукой волосы. — Ты у нас, похоже, так себе товарищ, сплошной геморрой с тобой!

Резким движением он откинул в сторону еловые лапы.

Тело лежало именно так, как он и запомнил. Белели в лунном свете обнажённые руки и ноги. Рот чуть приоткрыт, глаза кажутся чёрными провалами… юноша попытался прикрыть их, проведя по векам пальцами, но те упорно открывались.

— Да и чёрт с тобой… Сучка глупая.

Громко сглотнув, он неловко подхватил тело, нервным движением взвалил на плечо. Кожа покойницы на ощупь напоминала резиновый мяч, промокший под ледяной утренней росой.

— Сука… — прокряхтел парень. — Дура ты, чёрт, тяжёлая!

Сухие еловые ветки захрустели под тяжёлыми шагами. Изо всех сил стараясь не прижиматься щекой к холодной плоти, парень шагал вниз по пологому холму, поросшему соснами. Ему предстояло преодолеть ещё несколько таких подъёмов и спусков, прежде чем он сможет избавиться от трупа.

Неподалёку снова зарыдала, словно оплакивая усопшую, ночная птица…

Глава 1

В больнице пахло чистотой, лекарствами и смертью. Мама лежала под простынёй, похудевшая настолько, что казалось, будто на койке вообще никого нет. Только приподнимали белую ткань её ступни, да виднелось лежавшая на подушке голова. Меньше чем за год из активной женщины, весёлой и общительной, она превратилась в древнюю старуху с лицом, похожим на обезьяню мордочку. И даже в таком состоянии мама обращала больше внимания на меня, чем на себя.

— Ты как-то осунулся, сынок. Случилось что-то?

Я сидел молча, скрючившись на стуле и изо всех сил пытался сдержать горькую ухмылку, кривившую губы. Что случилось? Не знаю даже. Как будто рак, сжигающий её тело изнутри, не был достаточным поводом для того, чтобы я плохо выглядел. Хотя она прекрасно понимала, что дело не только в этом. Даже на смертном одре материнское чутьё никуда не девается.

— Плохо сплю в последнее время. Кошмары мучают… иногда.

Она коротко и быстро покивала, хотя едва ли уловила суть сказанного. В последнее время это случалось с ней всё чаще и чаще. Если ответить на вопрос недостаточно быстро, мама забывала, о чём шла речь минуту назад.

Я помолчал ещё некоторое время. Мама тоже молчала. На тумбочке возле кровати стояли увядшие цветы и подгнившие апельсины, которые с маниакальным упорством тащили в больницу её коллеги. Даже когда мама больше не могла употреблять твёрдую пищу – поток апельсинов не уменьшился. Словно эти фрукты вдруг обрели чудесную способность исцелять безнадёжно больных…

— Кхм… — неожиданно деликатно кашлянула у меня за спиной мамина сиделка, беззвучно вошедшая в палату. — Виктор, время посещений закончилось, так что…

— Да-да, я уже… Уже скоро иду, спасибо.

Женщина, чьё грузное тело туго обтягивала форма весёленького розового цвета, ушла, шаркая по полу разношенными шлёпанцами. Привстав со стула, я торопливо попрощался с мамой. Она, снова не поняв ни слова, на всякий случай улыбнулась пустой и бессмысленной улыбкой. Момент просветления закончился, и её сознанием полностью овладели мощные транквилизаторы. Капелька слюны выкатилась из уголка маминого рта, и я стёр тускло блестящую прозрачную ниточку краем одеяла.

— Пока, мам…

*

На улице бушевала метель. Зима в этом году выдалась на редкость снежной. Территория больницы превратилась в белую целину, иссечённую узкими тропками, на которых едва могли разминуться два человека. Сил дворников хватало только на то, чтобы более или менее разгрести дороги, по которым ездили кареты скорой помощи.

С трудом добравшись до проходной, я отметился в журнале у седоусого охранника с потухшим взглядом.

— Родственник? — неожиданно спросил он.

— Мать.

— М-м-м…

Я потоптался на месте, ожидая, что он продолжит разговор, но ЧОПовец хранил молчание.

— До свидания…

— Угу.

Машины на больничной стоянке больше походили на огромные сугробы, а так и не прекращавшийся с самого утра снегопад продолжал накидывать на них новые и новые хлопья снега. Каково-то будет врачам их раскапывать… Разглядывая, как искрятся и вертятся снежинки в ровном свете фонарей, я дождался, пока затхлый больничный запах покинет лёгкие, и отправился пешком к станции метро.

С каждым шагом я прокапывал небольшую траншейку в устилавшем тротуар мягком покрове. Поначалу это занятие даже развлекало меня, напоминая о детстве и зимних играх, но скоро я почувствовал, что начал терять силы. Переутомление дало о себе знать в самый неподходящий момент. Перед глазами расплылись тёмные пятна, кровь застучала в висках.

Я крупно просчитался, думая, что смогу одолеть немалое расстояние в такую пургу. Слабость всё нарастала. Пальцы рук онемели, на глазах выступили слёзы, а ноги стали мягкими и неустойчивыми. Крупные облачка пара вырывались изо рта и медленно таяли в морозном воздухе у меня над головой.

Кое-как добравшись до края тротуара, я поглядел влево и вправо, стоя под деревом, крона которого походила на переплетение толстых белоснежных канатов. Время было ещё не позднее, но по случаю непогоды многие предпочли пересесть на общественный транспорт, и дороги пустовали. Только позёмка мчалась по чёрному асфальту, не обращая внимания на белые разделительные полосы.

Не знаю, сколько я простоял так, тупо глядя на дорогу, располосованную серебристыми снежными горками, когда вдалеке забрезжил свет. С больничной стоянки, едва видимой через снежную круговерть, вырулила машина. Я зачарованно наблюдал, как свет её фар режет черноту зимней ночи, серебря снежные хлопья. Только когда автомобиль оказался совсем близко, я очнулся от ступора, без особой надежды поднял руку и помахал.

К моему удивлению, водитель внял просьбе. Скрипнули тормоза, и старенький «логан» замер напротив. Пассажирская дверь дёрнулась, приоткрываясь, и я вышел из сугроба на проезжую часть.

— Ноги отряхивай! — долетел до меня хрипловатый грубый голос.

Я послушно потопал, потом понял, что в этом нет никакого смысла. Поэтому торопливо отряхнул пальто и шапку, сел на место пассажира спиной в салон, постучал ботинками друг о друга, и развернувшись нормально, наконец, захлопнул дверь.

— Ну ты даёшь… — проворчал сидевший за рулём мужчина, медленно разгоняя автомобиль. — Околеть же мог. Или думал, больничка недалеко, спасли бы?

Я кивнул, не зная, что ответить. Истома разлилась по телу, особенно когда мужчина включил печку на полную мощность:

— Грейся…

Некоторое время мы ехали в молчании. Я исподтишка разглядывал водителя. Макушка здоровяка подпирала крышу седана, а мягко сжимавшие руль руки больше походили на медвежьи лапы. Движения его при этом были легки и изящны, как у человека, привыкшего выполнять тяжёлую, но требующую сосредоточенности работу. Мне подумалось, что такому верзиле пошла бы борода лопатой, лежащая на мощной груди, но незнакомец, напротив, до синевы брил массивный подбородок. Серые больничные корпуса за окнами сменились городским пейзажем, и мой спаситель поинтересовался:

— Тебе куда надо-то?

— К метро…

Мужчина хохотнул:

— Да уж до дома не повезу, не надейся. Мало ли, вдруг ты тут поближе куда. А то я знаю, здесь в паре домов…

Он осёкся, словно сболтнул лишнего, и резко сменил тему.

— Ты же к нам регулярно ходишь, да? Ну, в больницу. Навещаешь кого?

— Мать. В онкологии.

— Дерьмово, — глубокомысленно произнёс водитель, и зачем-то уточнил: — А я патологоанатом.

Больше никто из нас не смог придумать что сказать, и до заветной алой буквы «М» мы добрались в молчании. На меня напала сонливость, голова отяжелела и мысли замедлились, но я старательно держал глаза открытыми.

— Ну вот, доехали… — пробормотал водитель.

Кивнув ему, я быстро выдавил из себя слова благодарности и собрался выйти из машины. Но едва я собрался выбраться из салона, как он схватил меня за рукав:

— Погоди, слушай…

Занятый своими мыслями, я даже не испугался. Просто взглянул на него слегка удивлённо.

— Слушай, я понимаю, что с мамкой твоей беда, но ты это бросай, ладно?

Я не понял, о чём он говорит, но мой удивлённый взгляд почему-то привёл патологоанатома в ярость. Он заговорил с нажимом, а голос его завибрировал, словно в груди у мужчины заработал электромотор, медленно раскручивающий тяжёлый механизм. Мне подумалось в тот момент, что гигант наверняка страшен в гневе.

— Послушай, ты! Не строй мне тут из себя! Я таких много повидал… по работе. Тощие, круги под глазами, всё такое. Не моё дело, конечно, но тем, что гердосишь, ты своей мамке не поможешь, ясно?

Я едва не рассмеялся. Да что там – я хохотал бы до колик, если бы не был напуган тем, как переменилось лицо моего собеседника. Поэтому, старательно подавив улыбку, я ответил ему:

— Я не гердо… Кхм. Я не наркоман.

— А что с тобой тогда? Ты себя в зеркало видел вообще?

Он всё ещё держал меня за рукав, и мне подумалось, что едва ли я смогу вырвать руку из его огромных, оплетённых выступающими венами, лап. Надо быть крепким, чтобы целыми днями ворочать и резать трупы… Во всех смыслах крепким.

И я задался вопросом, стоит ли мне отвечать. Откровенничать перед случайным попутчиком не хотелось. Хотя он спас меня, да ещё и проявил участие, хотя мог молча высадить из машины, а следом выкинуть и из головы мои возможное проблемы. Поэтому я решил отделаться полуправдой, как раз соответствующей возникшему к нему полудоверию.

— Я не сплю почти. Кошмары мучают.

— Ого… — хватка на предплечье ослабла, а потом и вовсе исчезла. — Прости, дружище. Просто выглядишь ты… Ну, ты понимаешь.

— Краше в гроб кладут.

— Эт точно. К врачам пробовал обращаться?

Я посидел, молча глядя в окно. Потом подумал, что ещё один кусочек правды, небольшой и незначительный, хуже не сделает.

— У меня денег нет. На мать всё уходит.

— Дерьмово, — задумчиво повторил патологоанатом.

Не согласиться с ним было сложно. Я посидел ещё немного, но больше он, похоже, ничего говорить не собирался.

— Ладно, спасибо, что подбросили.

— Погодь.

Решившись на что-то, он достал из кармана куртки блокнот и ручку, вырвал лист и торопливо накарябал на нём какие-то цифры.

— Держи. Это Ефим Маркович, сомнолог. И мой друг. Скажи, что от Сашки-патанатома, он поймёт.

Водитель протянул мне клочок бумаги, но я его не принял.

— Я же говорил, у меня денег нет.

— А я тебя слышал. Он денег не берёт, его внуки обеспечивают.

— И в чём тогда смысл?

Мужчина посмотрел на меня долгим взглядом, потом произнёс:

— Книгу он пишет о ночных кошмарах. А если тебя сны до такого состояния довели – ему всяко с тобой встретиться интересно будет. Бери давай! Не факт ещё, что он согласится принять тебя!

Не желая обижать мужчину, я принял записку. Тот вздохнул явно удовлетворённо:

— Ну вот. Не боись, никто тебя не обидит. Я ж врач всё-таки… Надо и живым помогать иногда, — он на миг задумался о чём-то, потом замахал на меня рукой: — Всё, вали давай! Я уже дома должен быть. Помыться, бахнуть пивка, да на боковую. Всё, давай до свидания!

Попрощавшись, я вышел из машины. Мороз мгновенно набросился на меня, едва успевшего согреться, дружески обнял за плечи и запустил ледяные ладони под полы пальто. До входа в метро я добирался бегом. Уже стоя на верхней ступеньке, оглянулся, поискав глазами своего спасителя, но успел разглядеть только красные хвостовые огни, мигнувшие, прежде чем скрыться за поворотом.

*

Дома я оказался поздно. Долго стоял на остановке возле конечной станции, дожидаясь автобуса. Пальцы на ногах и руках медленно немели, лицо теряло чувствительность, из носа текло. Я уже начал опасаться, что могу серьёзно заболеть, когда транспорт, даже в позднее время под завязку набитый людьми, появился. В густом и липком от смеси запахов пота, кофе и перегара салоне меня стиснули со всех сторон усталые люди, возвращавшиеся с работы. Но всё равно чувствовать, как в конечности возвращается тепло, было приятно.

В другое время, едва оказавшись дома и скинув пальто и ботинки, я немедленно отправился бы в кровать. Но в последние несколько недель о такой роскоши и речи быть не могло. Особенно после того, как мучавшие меня кошмары оформились окончательно, превратившись в настоящие извращённые аллюзии на реальную жизнь…

Передёрнув плечами от неприятных воспоминаний, я прошаркал напрямую на кухню, мимо двери в спальню. Включил кофеварку и телевизор. Потом вернулся в прихожую и извлёк из кармана клочок бумаги с номером телефона. Звонить кому-то вслепую не хотелось. Я вообще сомневался, что решусь на это.

Но и узнать, к кому меня направил случайный знакомый, хотелось. Так что, включив поселившийся на кухонном столе ноутбук, я начал небольшое расследование. Первым делом попытался найти что-нибудь, просто вбив цифры в поисковике, но никаких результатов не это не дало. Поддавшись проснувшемуся на мгновение азарту, я зашёл во «ВКонтакте» на страницу восстановления доступа к профилю. Вбил номер телефона и там, но и это ничем не закончилось – привязанных к нему страниц не оказалось. Ефим Маркович либо не пользовался этой социальной сетью, либо имел несколько симок и мне достался номер предназначенной для рабочих звонков. Первое представлялось более вероятным – сомнолог, насколько я понял, был человеком пожилым.

Некоторое время я ещё вертел записку в руках, затем бросил её на стол. Звонить незнакомцу, чей номер я получил в общем-то случайно, да ещё и уточнять, что я «от Сашки-патанатома»… От этого разило не то шпионскими играми, не то диссидентством советских времён. Если не «воровскими малинами» родом из той же эпохи. Пройдясь по кухне и потянувшись, разминая затёкшие мышцы, я с сомнением поглядел на кружку кофе. Потом покачал головой и вылил её содержимое в раковину. Не стоит взвинчивать организм ещё больше, и так едва стою на ногах, какой там кофе…

Вместо ароматного напитка я проглотил пару таблеток снотворного, запив лекарство стаканом воды. С сомнением поглядев на цветастую упаковку лекарства, продававшегося без рецепта, выдавил из блистера ещё два белых кругляша и разжевал их, морщась от горечи. Говорят, что так активные вещества всасываются в слизистую рта и действуют быстрее и сильнее. В этом ли было дело, или в том, что измученному организму большие дозы уже и не требовались, но буквально через пару минут мне пришлось прилагать усилия, чтобы держать глаза открытыми.

Уже чувствуя, как постепенно усиливается головокружение, я прошёл круг по квартире, щёлкая выключателями и наблюдая, как медленно разгораются энергосберегающие лампы под потолком. В тот момент я ещё надеялся, что достаточная доза снотворного усыпит меня до того, как вернутся кошмары…

*

Солнечные лучи пробивались сквозь густую зелень древесных крон, расплёскиваясь по вымощенной квадратными плитками дорожке яркими белыми пятнами. Я шагал по прямой, как стрела, тропе, держа в руках несколько листов ватмана, свёрнутых в тугой рулон. Резко пахло не высохшей до конца гуашью, тёплой пылью и сочной зеленью. Мне не было нужды торопиться. Я наслаждался прогулкой, с улыбкой поглядывая на скачущих под ногами солнечных зайчиков… и потому едва не налетел на неё, невесть откуда появившуюся прямо передо мной.

Тёмное пятно посреди цветущего рая. Невысокая худая фигурка в тёмно-синих шортах и белой маечке. Она словно попала в лес, буйно зеленеющий под тёплым солнцем, из снятого на дешёвую, слишком тёмную плёнку фильма. Её шею, как след от повешения, перечёркивал кроваво-алый платочек. Обычная девочка-подросток. Хрупкая, почти болезненно худая, нескладная. И абсолютно неподвижная.

Она стояла, всем своим видом выбиваясь из окружающей меня слащавой пасторали. Как чернильное пятно, посаженное на девственно чистую страницу. Вся словно из брызг чёрной краски, случайно попавшей на едва написанный пейзаж. У меня мигом пересохло во рту, а губы слиплись, не позволяя сказать ни слова. Я остановился.

Я хотел встретиться с ней взглядом, но в то же время боялся этого. Боялся того, что смогу прочитать в её глазах. А девчонка, совершенно не обеспокоенная моим присутствием, разглядывала носки своих кед. Руки она держала за спиной, отчего её фигура казалась ещё более худой и нелепой.

Понадеявшись, что смогу бесшумно ретироваться, я отступил. Шаг, другой, третий… Сердцебиение приходило в норму. Рациональное мышление вернулось ко мне, притащив вместе с собой жгучий стыд. Кого я испугался? Маленькой девочки?

Но даже торопливо соглашаясь с голосом разума, крепнущим с каждой секундой, я не забывал о тягучей тоске и чёрной безнадёге, волнами исходившей от девчонки. Вот что было страшно. То, что она являла собой, а не то, чем казалась.

Она вскинула голову резко, словно подслушав мою мысль. В тот самый миг, когда я решил, что оказался на безопасном расстоянии. По окружающему пейзажу пронеслась рябь, словно кто-то швырнул камень в самое сердце мироздания, как в сонный лесной прудик. Мгновение – и вокруг раскинулся босховский Ад. Уродливо искривлённые деревья. Газоны вспухли пульсирующими гнойными нарывами. Листы ватмана в моих руках рассыпались в пыль. Приятное сочетание запахов гуаши и зелени улетучилось, уступая болотной вони разложения и гнили.

Девочка в мгновение ока очутилась прямо передо мной. Преодолела разделявшее нас расстояние, не шевельнув ни единым мускулом. Её тёмные, глубокие, как болотные омуты, глаза оказались прямо напротив моих. Я замер, не решаясь дышать. Губы девчонки дрогнули в ухмылке. На её переносице появилось крохотное, похожее на маленький кровоподтёк, пятнышко.

— Нравится?.. — заговорщицки прошептала она по-детскивысоким, но чуть хрипловатым голосом. Дыхание, ледяное, будто сквозняк, дующий из затопленного подвала заброшенного дома, коснулось моего лица.

Я попытался отшатнуться, закрыться руками… но не смог. Мои ноги приросли к брусчатке, руки отяжелели и плетьми повисли вдоль тела. Сердцебиение замедлялось с каждой секундой всё больше. Меня не слушались даже глазные яблоки, и я не смог отвести взгляд, когда увидел, как бледнеют, выцветая, глаза девочки. За несколько секунд они приобрели мутно-голубой оттенок, знакомый каждому, кто видел глаза начавших уже разлагаться покойников. Пятнышко на узком лице одновременно с тем разрослось, превратившись в огромную гнилую рану. Нос провалился внутрь черепа, обернулся вязкой жижей. Губы превратились в чёрно-коричневую бахрому, едва прикрывавшую зубы.

— Тебе ведь нравится? — выдохнула она.

Я закашлялся от вони. Из глаз потекли слёзы.

— Тебе нравится…

Руки девчонки обвили мою шею. Тронутые тлением губы шевельнулись, приближаясь к моим…

*

Я проснулся мокрым от пота, комкая в руках одеяло. Острая боль разрывала голову, словно в каждое ухо вбили по раскалённому гвоздю. Сердце тяжело стучало под горлом, мешая дышать. Я со стоном скатился с кровати на пол и полежал так некоторое время, чувствуя, как по телу распространяется прохлада от потёртого ламината. Моя левая щека была приплюснута к нему, и изо рта вытекла тоненькая струйка слюны, которую я попытался стереть, но только размазал по лицу.

Снизу долетали вопли и ругань: соседи снова не поделили что-то среди ночи. Но в этот раз я был им скорее благодарен, чем зол на вечный шум. Своими криками они вырвали меня из ночного кошмара за миг до кульминации. А видеть и тем более ощущать, чем должно было закончиться это путешествие с мир снов… Меня передёрнуло, колени непроизвольно стукнули по полу. Соседи, приняв стук на свой счёт, чуть примолкли. Ну и славно.

Дождавшись, когда сердце успокоится, я поднялся на ноги. Комната казалась чужой и незнакомой. Как в детстве, когда мы с мамой ездили к одной из её немногочисленных подруг с ночёвкой. Только вот мне было уже не пять лет, и находился я в родной двушке, а не где-нибудь в чужом районе, чужой квартире и чужой кровати.

С силой растерев лицо ладонями, отгоняя остатки сна, я отправился в душ. Мыться пришлось с открытой настежь дверью. В ванную тянуло сквозняком, но лучше уж так, чем постоянно на грани панической атаки от щелчков и шорохов, постоянно долетавших до меня из пустой квартиры.

Ледяная вода принесла облегчение. Головная боль утихла, сердце забилось ровно, хотя и тяжело, как всегда бывает у страдающих недосыпанием. Дурноту, преследовавшую меня из-за превышенной дозы снотворного, почти удалось побороть. Крепко растеревшись полосатым махровым полотенцем, я пошёл на кухню и поставил чайник кипятить воду.

За окнами чернела непроглядная зимняя ночь, кое-где подсвеченная нездоровым желтушным светом фонарей. Кто-то торопливо шагал по тротуару, сгорбившись и засунув руки глубоко в карманы. По пустой Варшавке шоссе с грохотом неслись фуры. Мир за промёрзшим стеклом был настолько нормальным, привычным, будничным, что я даже засомневался в его реальности. Как космонавт, вернувшийся из долгой экспедиции, вынужден заново привыкать к земной гравитации, так и я, выныривая из омута ночных кошмаров, должен был всякий раз заново привыкать к настоящему.

Чайник громко щёлкнул, выключаясь. Бурлящая вода успокоилась. Усевшись за стол с чашкой чая, я уставился слезящимися глазами в схваченную с книжной полки наугад книгу. Строки наползали друг на друга, буквы путались и менялись местами, предложения казались пустыми и лишёнными всякого смысла. Я понял, что мой план дождаться утра, сидя за столом и вникая в сюжет неторопливого скандинавского детектива, провалился, и со вздохом отбросил томик на стол. В воздух взлетело, кружась, что-то белое, и я инстинктивно прижал это к столешнице. Записка от патологоанатома.

В моём восприятии клочок бумаги почему-то принадлежал к потустороннему миру, тому же, из которого происходили мучавшие меня видения. Возможно, потому он и казался единственным реальным предметом в квартире. Я повертел его в руках. Буквы и цифры слегка оплыли от влаги в промокшем от снега кармане пальто, но ещё вполне читались. Не вполне осознавая, что делаю, я взял в руки стоявший на зарядке телефон, отсоединил от него провод и набрал номер.

Из динамика полилась дурацкая бодрая мелодия. Незамысловатые аккорды повторялись и повторялись, музыка смолкала и начиналась вновь… В другой ситуации я бы повесил трубку, но усталость и дереализация давили на мозг, а мелодия гипнотизировала, как зов вампира. Проваливаясь всё глубже в состояние сонного отупения, я слушал и слушал повторяющиеся раз за разом ноты…

— Алло! — наконец, гаркнул кто-то на том конце провода.

Я, уже успевший забыть кому и зачем звоню, растерялся и спросил:

— Да, алло?

Мужчина помолчал, потом ответил желчно:

— Таки да, вы не поверите, но «алло». Что вам надо?

Я сообразил, что имя сомнолога совершенно вылетело из моей головы и принялся шарить по столу руками, но и записка, как на зло, испарилась. А старый доктор тем временем медленно выходил из себя:

— Если вы мне звоните, чтобы помолчать и посопеть, то это можно было сделать и не в три часа ночи!

— Да, я по поводу кошмаров! Ночных кошмаров!

И тогда он принялся вопить что-то вовсе непонятное:

— «Психология для всех»?! А, нет! «Поппсих», это они способны на такие гнусные поступки! Или вы кто-то ещё более «жёлтый»?! Совсем с ума посходили?!

И тогда я, цепляясь за имя спасшего меня водителя, как за последнюю ниточку, выкрикнул:

— Я от Сашки-патанатома!

Бумажка волшебным образом очутилась прямо у меня под ладонью, и я добавил для пущей убедительности:

— Ефим Маркович, мне Са… Александр дал ваш номер! Патологоанатом!

Доктор замолчал на несколько секунд, потом хмыкнул:

— Ох, я-то думал, что вы из журналов… Любят они, знаете…— он осёкся, видимо, поняв, что говорит не то, что нужно. — Так вы Сашин друг, мой дорогой полуночник?

Я прикинул, стоит ли врать, но решил этого не делать.

— Нет, мы с ним случайно встретились. Он меня подвозил из больницы, я к маме приходил, и…

— То есть, вы не его друг, да?

— Нет…

Мы оба помолчали, каждый думая о своём. Я размышлял, стоило ли вообще звонить этому старику, тем более так неосмотрительно делать это среди ночи. За кого он меня принял? Тем более, когда узнал, что я не так уж близко знаком с Александром. И Ефим Маркович, словно отвечая на мой вопрос, проговорил:

— И он ни с того ни с сего дал вам мой номер?

— Он… Сперва он принял меня за наркомана. Потом я рассказал ему, что меня мучают кошмары. И уже тогда он дал мне номер.

— И сказал позвонить мне в начале четвёртого ночи? Молодой человек, вы…

И я перебил старика, поняв, что терять мне по сути уже нечего, ведь решение он принял:

— Меня уже два месяца мучают кошмары, а последние недели я уже почти что и не сплю… Минут сорок назад я проснулся снова, мне опять снилась она и… Простите. Просто записка попалась на глаза, и я решил позвонить, хотя и не собирался поначалу. Извините ещё раз, я вас больше не буду беспокоить. Доброй ночи, Ефим Маркович.

Я повесил трубку прежде, чем он успел ответить. Это тоже было невежливо, но я мало беспокоился о впечатлении, которое произвёл. Всё равно ведь созванивался с ним в первый и последний раз в жизни.

Записка отправилась в урну, и я отхлебнул слишком крепкого остывшего чаю.

*

Раньше я провёл бы субботнее утро, допоздна валяясь в кровати. Слушал бы, как гремит на кухне посуда и бубнит телевизор, нашедший своё место на холодильнике. Но эти времена давно остались в прошлом. Мама лежала в больнице, и я не хотел заниматься самообманом, убеждая себя, что скоро она вернётся. Да я и сам возвратился в родную квартиру только потому, что больше не хватало денег на съёмное жильё – зарплата, последний раз повышавшаяся пару лет назад, едва покрывала оплату счетов да покупку самых необходимых продуктов и лекарств. Родственников и друзей, способных по-настоящему помочь, не обнаружилось, мамины коллеги ограничились редкими визитами в палату. Так что мне пришлось разбираться со всем самостоятельно.

С такими мыслями я и встретил позднюю зимнюю зарю. А остаток ночи провёл, шатаясь вперёд и назад по пустой квартире. Слушал, как продолжают собачиться соседи. Под утро запал у них прошёл, ссора превратилась в вялый обмен оскорблениями, а затем и в примирительный секс, такой же, впрочем, вялый.

Оставаться в квартире становилось невыносимо. Я задыхался в спёртом воздухе, носоглотку саднило от вездесущей пыли. Но стоило открыть окно, как потоки ледяного ветра набрасывались на меня, заставляя саднящие от усталости мышцы непроизвольно подёргиваться. Намучавшись, я захлопывал форточки и всё начиналось по новой.

Чернильный заоконный мрак, разбавленный чахлым сиянием, тем временем постепенно светлел, хотя солнце ещё не показывалось над изломанной крышами домов линией горизонта. Поняв, что, если не выйду на улицу, я либо сойду с ума, либо всё же улягусь спать, что было для меня практически одним и тем же, я выкинул белый флаг и пошёл одеваться.

Мне всегда казалось, что самые холодные часы зимой – предрассветные. Воздух ещё не успевает прогреться после долгой ночи, и стоит такой мороз, что ноги коченеют даже в тёплых кожаных ботинках на меху. Что уж говорить о слабо утеплённых кроссовках, в которых я вынужден был коротать зиму… Занятый грустными размышлениями, я вышел из подъезда. Морозный воздух, крепко укусивший меня за нос и щёки, прогнал оцепенение, навеянное бессонной ночью. Небо, последние несколько дней затянутое тяжёлыми тучами, наконец, прояснилось, и походило на тёмно-синий тяжёлый полог, туго, без единой складки, натянутый над миром. Сугробы, готовые встретить первые лучи поднимающегося светила, казались голубоватыми сказочными холмами.

Всё это навевало такой необоснованный оптимизм, что я, просто чтобы ощутить, что всё ещё являюсь частью человечества, заскочил в круглосуточный магазин и купил пачку сигарет, хотя уже давным-давно бросил курить. Усталый азиат за прилавком, без улыбки смотрящий старые выпуски КВН, мазнул по моему лицу подозрительным взглядом. Тоже принял за наркомана, наверное.

Бесцельно покружив по лабиринте серых стен, облепленных снегом, я свернул в знакомый с детства сквер. Деревья стояли промёрзшие насквозь, заснувшие до весны. Скамейки укрывали ровные белые шапки. Кое-где виднелись следы, оставленные на выпавшем за ночь. Я распечатал сигареты и засунул целофанку в маленький сугроб, несколько месяцев назад бывший урной. Набитый табаком бумажный цилиндрик ощущался между пальцев непривычно, и только тут я осознал, что забыл купить зажигалку.

Возвращаться за ней было лень, да и немного стыдно, так что я просто засунул сигарету обратно в пачку и встал возле одной из лавочек. Бодрость быстро, словно кто-то дёрнул у меня в голове рычаг, сменилась глухой тоской и чувством беспомощности. Деревья перестали казаться спящими и превратились в окутанные искрящимися саванами трупы. Крепко зажмурившись, я потряс головой, стараясь отогнать неприятные ассоциации, но это не помогло. Мрачные образы продолжали захлёстывать подсознание, вселяя страх и панику. Сжавшись в комок и засунув руки глубоко в карманы, я зашагал по тропинке к дому, перечёркивая цепочки следов, на которые недавно любовался, новой цепочкой.

Старуха с маленькой собачкой на поводке выскочила прямо передо мной словно из-под земли, и я с криком отскочил в сторону. Сердце подпрыгнуло в груди. Собачка залилась испуганным лаем. Бабка закатила глаза, мелко перекрестилась, сплюнула на снег и направилась дальше по тропе между сугробами. Её питомец ещё долго рычал, оглядываясь на меня, пока они оба не скрылись из виду за очередной горой снега.

Я подождал, пока сердце не успокоится, и направился дальше. Настроение было безнадёжно испорчено.

*

Раздевшись, я вернулся в привычный и уютный кокон комнаты. Развалился на диване, согрелся, пощёлкал пультом телевизора, бездумно переключая каналы. Бессмысленная жвачка, льющаяся с голубого экрана, заполнила мозг, и мне стало почти хорошо. Просидев в отупении с четверть часа, отправился на кухню и нашёл в одном из ящиков спички. Попытался покурить, но от горького дыма запершило в горле и быстро закружилась голова, так что я затушил сигарету в раковине и выбросил в мусорное ведро.

День едва начался, и я всё так же не имел понятия, на что его тратить. Бессонница и кошмары выматывали меня и иссушали, высасывая всякое желание жить. Для чтения книг я слишком отупел, от телеэкрана болели глаза, музыка вызывала отвращение. Единственным моим желанием был сон, но я никак не мог себе позволить забыться хотя бы ненадолго. Если поначалу чудовище, преследовавшее меня, появлялось лишь по ночам, когда я засыпал по-настоящему, то теперь всё изменилось. Она находила меня, даже когда я ухитрялся на несколько минут задремать в метро или автобусе. Уже не один раз я пугал окружающих дикими воплями, которые испускал, не просыпаясь, и корчами. Люди будили меня, я извинялся. Но догадывался, что рано или поздно мой сон при посторонних закончится либо приводом в полицию, либо беседой с психиатром.

В первое время, когда всё только стало ухудшаться, я ещё с опаской подумывал, что, возможно, схожу с ума. Стресс, причина и следствие всех заболеваний современного городского человека, настиг и меня, как я думал. Позже сил на подобные размышления не осталось. И я незаметно стал называть происходившее со мной «травлей». Оно преследовало меня, загоняло в угол, глумилось и издевалось… даже если было при этом лишь порождением моего больного мозга.

Мысль о завтраке появилась и пропала, вытесненная липкой пустотой усталости. Я снова щёлкал каналы, не понимая толком, что смотрю. Глаза болели всё сильнее, но я упорно цеплялся за это занятие, позволявшее хоть чем-то занять себя, не засыпая. От слёз жгло воспалённые веки, и я сам не заметил, как стал держать глаза закрытыми всё дольше и дольше, постепенно проваливаясь в тревожную дрёму.

*

Вода. Меня держала в мягких объятиях вода.

Мелкая рябь бежала по тёмной поверхности, превращая её гладь в покрытое паутиной трещин зеркало. Ветер тихо играл в сухом камыше. Я грёб, размашистыми движениями толкая своё тело вперёд. Слева и справа медленно катились назад берега ленивой узкой речушки, украшенные вековыми соснами. Мой настрой полностью соответствовал пейзажу. Лёгкая расслабленная меланхолия…

Которая моментально испарилась, когда меня хлестнула по ногам струя ледяной воды. Я вздрогнул всем телом. Бестолково забил ногами, стараясь отплыть в сторону как можно скорее. Короткий рывок вперёд – и я выгреб из ледяного протока.

— Ничего себе… — пробормотал я.

Должно быть, где-то под водой бил ключ, один из многих, питавших реку, и мне не повезло влезть прямо под ледяную струю. Передёрнув плечами, я плеснул в лицо пригоршню воды и поплыл вперёд. Настроение было испорчено. Хотелось побыстрее добраться до берега.

Но…

Каждый взмах рукой давался мне всё тяжелее и тяжелее. Как будто вода медленно густела, не желая меня отпускать. Сперва это было почти не заметно. Слегка изменился звук, с которым падали в воду летящие с моих рук капли. Усилилось ощущение, с которым ноги рассекали толщу воды. Но спустя всего несколько гребков я понял, что увяз.

Река перестала быть жидкой. Пропала рябь с её поверхности, ведь ветер больше не способен был волновать похожую на кисель тяжёлую массу. И вернулся холод. На этот раз он не хлестнул по ногам ледяной плетью, сбивая дыхание и настораживая. Холод подкрался огромным зверем, чудовищем, таящимся у самого дна.

Меня проняло до самых костей. Ощущение недоброго присутствия пришло вскоре следом за мурашками на коже. Это не холод казался мне чудовище. Это скрытое под тёмной водой чудовище принесло его с собой. Я запаниковал. Кровь застучала в ушах.

Я попытался рвануться к берегу, дёрнул рукой, выбрасывая её вперёд для гребка… и едва не выдернул плечо из сустава. Я увяз в холодной патоке речной воды. Попался в ловушку невидимого преследователя, как насекомое в золотистую каплю смолы.

Свободной оставалась лишь моя голова. Я вертел ей во все стороны, до боли вглядываясь во взявшие меня в плен тёмные воды, изо всех сил пытаясь выглядеть того, в чью ловушку я попал.

И она скоро появилась в поле зрения. Нечёткий овал лица, бледный до невозможной для живого человека фарфоровой белизны. Корона тёмных волос, медленно колышущихся над головой. Глаза, покрытые белесыми бельмами разложения, но резко очерченные тёмными кругами теней. И синюшные губы, резко выделяющиеся на фоне бескровного лица.

Она… Оно, это существо, приближалось медленно, хотя и было похоже, что загустевшая вдруг вода стала препятствием только для меня. Постепенно вырисовывались контуры тела, такого же бледного и неживого. И не поднималось из глубин ни одного пузырька воздуха – его не было в заполненных водой лёгких похожей на девочку твари.

Она приближалась ко мне, медленно поднимаясь всё выше и выше, и кошмарный облик дополнялся новыми и новыми деталями. Стали видны длинные пушистые ресницы, чётко очерченные брови. Дрогнули, чуть раскрываясь в улыбке, губы. Она что-то говорила, беззвучно, но едва ли заботясь об этом. А я и не пытался прочитать по губам. Вместо этого я, задыхаясь от ужаса, смотрел, как изо рта чудовища выползает огромный чёрный жук.

Массивное насекомое и толстыми лапками и длинными усами пробралось между посиневших губ. Взмахнув лапками, похожими на вёсла, он описал круг вокруг головы пленившего меня чудовища, запутался в волосах, как жуткая заколка… Девчонка, или то, что прикрывалось внешностью девчонки, не обращало на него внимания. Цепляясь за волосы, жук прополз обратно к её лицу, перелез на лоб. Я смотрел за его перемещениями, как зачарованный, спасаясь от истерики за этим наблюдением…

И всё же мне пришлось отвести взгляд. Холодные твёрдые пальцы сомкнулись на моей щиколотке. Я вскрикнул, но тут же закрыл рот, чтобы не нахлебаться воды. Чудовище потянуло себя вверх, одновременно опуская меня под воду. Напрягаясь изо всех сил, надсаживая мышцы, я попытался вернуться на поверхность, но не сумел этого сделать. Густая патока речной воды лишь слегка расступилась, когда вторая рука утопленницы ухватила меня за бедро. Новый рывок – и я очутился под водой с головой.

Воздуха в лёгких почти не оставалось. Перепуганный, я не догадался вдохнуть заранее. Тем временем, пока я отчаянно рвался к медленно меркнущему солнечному свету, мой корпус оплели тонкие, но твёрдые, как молодые ветви орешника, руки. Диафрагму сдавило с неожиданной силой. Огромный пузырь воздуха вылетел из моего рта и, медленно покачиваясь и играя лучами солнца, едва до него добивавшими, издевательски медленно поплыл вверх… а в мои лёгкие хлынула мутная речная вода, вдруг вновь ставшая жидкой.

Я отчаянно забился в руках утопленницы, извиваясь всем телом и размахивая руками и ногами, но хватка не ослабевала. Она медленно опускалась на дно, утаскивая меня за собой. Пытаясь спастись, я опустил взгляд на чудовище и обнаружил вдруг, что её лицо находится прямо перед моим. В глаза снова бросился жук-плавунец, на этот раз сидящий над верхней губой девчонки, как украшение-мушка на лице аристократки.

Она беззвучно произнесла ещё одно слово, которое я не смог разобрать. Улыбнулась. И рванулась вперёд, как метящий укусить в лицо пёс…

*

Звонок телефона вырвал меня из сна. Простенькая мелодия ударила по барабанным перепонкам, рванула нервные окончания, и я, задыхаясь, раскрыл глаза. Комната. Моя знакомая с детства комната. Экран телевизора вспыхивал разноцветными бликами. Реальный мир, плавно покачиваясь, вернулся на место, но мышцы продолжало саднить, а лёгкие горели огнём. Я скатился с промокшего насквозь дивана и стошнил на пол. Вода лилась из моей глотки, вытекая через рот и нос одновременно. Тёмная речная вода… Отросшие за последние несколько месяцев волосы свисали сосульками, колыхаясь перед глазами. Меня колотило от холода, хотя в квартире было жарко натоплено.

Закончив тошнить, я с трудом приподнялся на четвереньки. Перед глазами плыло, колотилось, болезненно сокращаясь, сердце. Измученный организм среагировал на движение моментально: к воде на полу добавилась порция желчи. Я с отвращением разглядел, что в вонючей вязкой массе что-то копошится. Приподнял шевелящийся предмет и понял, что держу в руках водяного жука. Того самого, которого видел во сне. Передёрнув плечами, я с возгласом отвращения отбросил его обратно в лужу и отполз к стене, прижался спиной к батарее. Тепло растеклось по лопаткам, приятно щекоча кожу. Боль медленно успокаивалась. Я смотрел на диван, из обивки которого сочилась речная вода, на огромную лужу рвоты, комкал в кулаках волосы, чувствуя, как влага проступает между пальцами. И шептал, без конца повторяя одну и ту же фразу:

— Мне не нравится, не нравится, не нравится, не нравится…

Не знаю, долго ли я пробыл в близком к кататонии состоянии, нашёптывая незамысловатую мантру. Час, два часа? Десять часов? Дневной свет заметно померк, погружая комнату в загадочный полумрак, а волосы успели высохнуть. Тогда, справившись с собой, я смог подняться на ноги и отправиться в душ – кожа неприятно зудела от вызванного страхом липкого густого пота и речной грязи. На диван, лужу на полу и, тем более, на медленно подыхающее в этой луже насекомое, я старался не смотреть.

Горячие струи, скользящие по коже, приятно расслабили, смывая пережитый ужас. Всему произошедшему наверняка должно было найтись какое-то вполне логичное объяснение… Я присел прямо в ванне, направив на себя лейку душа, и глубоко задумался.

Допустим, начать можно с насекомого. Откуда оно взялось у меня в желудке? Хотя, почему я так уверен, что вытошнил его? Возможно, это просто что-то вроде паука или таракана, идущего по своим делам, на которого мне вырвало. Перед глазами мелькнули мощные и широкие, похожие на вёсла, лапки этого существа, потом оно же, сидящее на лбу преследовавшего меня чудовища, но я поспешно вытряхнул эти картины из головы. То, о чём я думал, хотя и с треском, но умещалось в мои представления о действительности. В отличие от предположения, что насекомое переместилось ко мне в квартиру, в самый разгар зимы, прямиком из сна о лете. Нет, в такое верить нельзя. Не невозможно, ведь поверить можно во что угодно. Именно нельзя, иначе я сойду с ума по-настоящему.

Итак, я наблевал на таракана. Но откуда взялась вода, которой я это сделал? С самого утра я не пил ничего, кроме кофе, да и его не в таких количествах, чтобы залить половину комнаты. Но текла из меня именно речная вода. Мутная, с очень характерным вкусом и запахом. Можно было бы предположить, что я каким-то образом глотал её в полусне, но, во-первых, где я её брал, и во-вторых, почему так болит носоглотка? В детстве мне случалось тонуть. До серьёзных последствий не дошло, но ощущение воды, вдыхаемой и неконтролируемо текущей в лёгкие, мне знакомо. Именно после него остаётся такая же боль, тупая и саднящая.

Я вышел из душа и вытерся полотенцем, ещё немного влажным после предыдущего купания. По спине пробежал холодок, шевельнулись волоски на загривке.

Оставался ещё один вопрос, последний, но, пожалуй, самый важный. Откуда вода на диване? С потолка не текло, даже в своём состоянии я бы запомнил льющиеся сверху потоки. И тем не менее, её было столько, что она насквозь пропитала матрац, капала с обивки на пол. Возможно, конечно, я обмочился во сне, от страха, но чтобы столько… Да и запах, оставался ещё запах. Даже стоя в ванной комнате, я чувствовал, как из комнаты несёт цветущей рекой. Странный запах, отдалённо похожий на вонь травы, медленно преющей в компостной яме.

Необходимо было продолжать что-то делать, чтобы происходящие вокруг события, бредовые и нелогичные, не поддающиеся никакому разумному объяснению, не захватили меня в свой водоворот. Механически, как робот, переставляя ноги, я вышел в коридор и с силой захлопнул дверь в комнату. Это должно было ослабить текущую из неё вонь. Затем прошёл на кухню, вскипятил на плите воду, бросил в кастрюлю пельмени. Придумывать каждое новое действие становилось всё сложнее, и я ощущал, как постепенно отрываюсь от окружающего мира, уплывая куда-то в неизведанные дали сумасшествия.

Мне необходимо было чем-то занять руки и голову… Внезапно вспомнив кое-что, я хлопнул себя ладонью по лбу. Телефон! Ведь меня разбудил звонок на мобильный! Я мысленно обругал себя, не особенно стесняясь в выражениях. Ведь могли звонить из больницы, чтобы сообщить, что с матерью произошла беда. И как я сразу не вспомнил об этом звонке?

Однако, даже понимая, как важно узнать, кто пытался со мной связаться, я несколько мгновений помедлил перед запертой дверью. Телефон остался на столе в той комнате, где совсем недавно я извергал на пол потоки воды, и мне потребовалось несколько раз напомнить себе, что у всего произошедшего есть простое и понятное объяснение. Другое дело, что я этого объяснения не знал… Резко и глубоко вздохнув, я толкнул дверь.

Смрад цветущей речной воды, смешанный с вонью желчи, обрушился на меня. В глаза сразу же бросился трупик жука, съёжившийся в подсыхающей луже. Меня снова замутило, но я смог преодолеть приступ головокружения. Нужно было лишь сосредоточиться на цели…

Стиснув челюсти, с колотящимся сердцем, я рванулся вперёд, схватил трубку и немедленно выскочил в коридор. Сердце несколько раз глухо болезненно бухнуло, но вскоре ритм его сокращений пришёл в норму. Ничего страшного не произошло. Никто не бросился мне наперерез, не вскочил на спину в момент позорного бегства. Только лужа рвоты и труп жука. А это вполне можно пережить.

Восстановив дыхание, я просмотрел журнал вызовов и с облегчением обнаружил, что звонили не из больницы. Номера в моей телефонной книге не было, и я подумал, что кто-то набрал мне по ошибке, но через мгновение сообразил, что он уже есть в истории, но записан как исходящий вызов. Мне перезванивал Ефим Маркович, специалист по кошмарным сновидениям. Сглотнув вязкий комок, вдруг появившийся в горле, я уселся на стул и перезвонил сомнологу.

— Я поговорил с Сашей, молодой человек, — проигнорировав приветствие, начал старик с ходу, едва сняв трубку. — И судя по тому, что он описал, вам-таки нужна помощь специалиста, не так ли?

Я помолчал, не зная, что ответить. Помощь мне требовалась, но последнее событие…

— Или вы передумали и намеренно игнорировали мой вызов?

Я поёрзал, изо всех сил пытаясь удержать расползающиеся и путающиеся друг с другом мысли.

— Нет, простите, просто я… Я спал, когда вы звонили.

— Снова были кошмары?

Тон старика моментально превратился в профессиональный. Мне даже почудилось, что он в этот момент взял блокнот, чтобы отметить в нём что-то. И словно в подтверждение моих мыслей, Ефим Маркович спросил:

— И простите, что не спросил раньше, как вас зовут?

— Виктор.

— Так, хорошо. Приношу свои извинения, продолжайте, пожалуйста.

— Да, я спал, и мне снова снился кошмар, — я сглотнул ставшую тягучей слюну. — Наверное. Я… Не знаю, не уверен.

— Вы не запомнили сон?

— Запомнил. Ещё как… Просто… Потом произошло нечто, что… Это так странно, Ефим Маркович. Честно говоря, я не уверен, что мне нужно обратиться именно к вам, простите уж. Всё становится очень, м… Не знаю, даже, как сказать.

Старик помолчал некоторое время, а потом осторожно предположил:

— Вы чувствуете, что теряете контроль над ситуацией?

Я едва не расхохотался. Ещё как теряю! Во сне меня топит монстр, явившийся непонятно откуда, а потом я просыпаюсь и выблёвываю водяного жука на пол в квартире моей умирающей матери. Какой уж тут контроль…

— Это не совсем то, что я имею в виду. Да, наверное, можно и так сказать. Всё это очень сложно, почти невероятно…

— Погодите, Виктор, — так же мягко прервал меня доктор. — Знаете, как говорят? Лиха беда начало. Думаю, вам стоит встретиться со мной. Мы обо всём поговорим, а там и решим, могу я помочь или нет. Идёт?

Я подумал, что в любом случае ничего не теряю. В конце концов, старику можно не рассказывать всю историю целиком.

— Да, думаю… Почему бы и нет. Спасибо. Спасибо вам большое.

— Пока благодарить рано. Вы свободны завтра утром?

Я зачем-то взглянул на настенный календарь с огромным рисунком котёнка с бантом на шее. Отвратительная вещь, но моей матери нравятся такие. Взгляд скользнул по чёткой сетке недель, отыскивая воскресенье.

— Вечером я еду к матери в больницу, а утром – да, свободен.

— Вот и чудно! Тогда давайте условимся, скажем, на десять часов утра. Вам подходит?

Мне вполне подходило.

— Чудесно. Тогда в десять утра у меня дома. Адрес я вам оставлю. А пока, если вы не торопитесь, посвятите меня, пожалуйста, коротко в суть ваших снов.

Я не торопился. Мне предстояли тяжёлый вечер и долгая бессонная ночь в зомбирующем свете телеэкрана. Так что, устроившись за кухонным столом и ковыряясь в сахарнице ложкой, я как мог сжато пересказал сомнологу свои сны. Не смог только упомянуть о являвшейся в них девочке. Не нашёл в себе сил, чтобы воскресить образ монстра в воображении.

Глава 2

Сомнолог жил в старом районе недалеко от метро Тульская, так что мне предстояла поездка на автобусе с пересадкой на метро и пешая прогулка минут на пятнадцать. Несмотря на то, что в воскресное утро весь транспорт был полупустым, а после очередной бессонной ночи я чувствовал, что выключаюсь на ходу, я упорно не садился. Слишком уж велик был соблазн… Но и расплата была бы соответствующей. Орошать полы автобуса или вагона метро речной водой пополам с желчью я не собирался.

Ефим Маркович открыл дверь сразу же после звонка, словно ждал, положив тонкие пальцы на собачку замка, но впускать в квартиру сразу не стал. Сперва он, загородив проход своим тощим телом, тщательно осмотрел меня, стоящего в пропахшем кошачьей мочой подъезде, дрожащего от холода и усталости. Должно быть, я являл собой довольно жалкое зрелище, потому что, снова подняв взгляд на моё лицо, доктор снял с носа узкие очки для чтения, и пробормотал, протирая их полой рубашки:

— Да уж… Теперь я понял Сашку. Проходите, раздевайтесь.

Я послушно прошёл в прихожую и стянул шапку, перчатки и шарф. Их Ефим Маркович тут же у меня отнял и, не глядя, бросил на полку над вешалками. Крутанув защёлкой на двери, он пробормотал:

— По коридору налево, — после чего скрылся в глубине квартиры.

Район, где жил специалист по расстройствам сна, словно застыл где-то в середине семидесятых годов. Просторные улицы, обрамлённые кривыми деревьями, почерневшими от влаги и холода, и сталинки, бывшие коммуналки, выкрашенные в вызывавший ассоциации с больницей грязно-жёлтый цвет. Некоторые из них были расселены, и таращились на заваленные пивными бутылками скверы пустыми глазницами выбитых окон. На детской площадке уныло ковырялись в сером снегу грустные дети.

Я почему-то ожидал, что окажусь в старой квартире с бумажными обоями на стенах, а хозяин откроет мне, кутаясь в засаленный халат. Но я заблуждался. Ефим Маркович жил в просторно и мог похвастать недорогим, но аккуратным и со вкусом сделанным ремонтом. Мебель, кое-где носившая на себе следы бережного ремонта, бликовала чистым лаком без единой пылинки – хозяин жилища наверняка регулярно проводил влажную уборку. Разувшись, я прошёл по длинному коридору мимо кладовки и остановился. Слева от меня был ещё один, упиравшийся в кухню, коридор, в котором находились двери в туалет и ванную, а справа обнаружилась распахнутая дверь в кабинет. Припомнить, в какую сторону идти мне было сказано, я не смог, но рассудил, что беседовать он скорее всего захочет в кабинете, и повернул направо.

Огромная комната, явно рассчитанная на то, что в ней будет жить не один человек, тонула в полумраке. У наглухо зашторенного окна нашёл своё место большой стол, на котором тихонько гудел вентиляторами потёртый ноутбук, и валялись в кажущемся беспорядке бумаги и справочники. Перед столом стоял единственный на первый взгляд современный предмет в квартире: офисное кресло с высокой спинкой и блестящими пластиковыми подлокотниками. Стену слева от двери занимал стенной шкаф, полки которого заполняли, хвастающиеся корешками всех возможных видов и цветов: потёртыми бумажными, заботливо укреплёнными скотчем, зелёно-коричневыми от старости со следами вытесненных на картоне золотистых букв… впрочем, виднелись среди них и совершенно новые, глянцево блестящие. Там, где находилось свободное место между томиками, стояли разномастные безделушки. Некоторые из них смотрелись обычными дешёвыми пылесборниками, которыми в праздники откупаются друг от друга дальние родственники, другие производили впечатление дорогих и древних предметов. Хотя для старика они, похоже, имели примерно равную ценность.

Я хотел было шагнуть в вперёд, к двум креслам, стоящим как раз напротив шкафа, как мне на плечо легла похожая на птичью лапку ладонь хозяина квартиры.

— Сюда мы ещё успеем, проходите на кухню, пожалуйста.

Смутившись, я коротко кивнул и направился следом за ним в противоположную сторону. И если кабинет врача был мрачен и тёмен, то кухня разительно от него отличалась и казалась больше подходящей для румяной бабушки-хозяюшки, а не для сухощавого бодрого старичка. Маленькие аккуратные стульчики и небольшой стол, укрытый ажурными салфетками, смотрелись чужеродными и карикатурно смешными на фоне непомерно высоких потолков.

— Присаживайтесь.

Ефим Маркович кивнул на один из крохотных стульев и, подхватив со столика возле газовой плиты тарелку бутербродов, поставил её на стол.

— Ешьте.

Я присел на стульчик, оказавшийся неожиданно удобным, но к бутербродам притрагиваться не стал.

— Спасибо, но… Ефим Маркович, я же к вам по поводу кошмаров, мне нужна помощь от вас…

Старик перебил меня, одарив ещё одним взглядом поверх очков:

— А я что по-вашему делаю, молодой человек? Я вам говорю, как врач: ешьте. Считайте это началом терапии. Если бы не помогал вам бесплатно, я бы в счёт эти бутерброды включил!

Хихикнув над последней фразой, старик повернулся к плите и принялся колдовать над чайником. А я повернулся к бутербродам и с подозрением на них уставился. Запах сырокопчёной колбасы напомнил мне, что я не ел ничего с прошлого вечера. Да и потом, не отравит же меня этот респектабельный пожилой мужчина? Решившись, я подхватил с тарелки бутерброд и откусил. Хлеб был чуть лежалый, но в целом оказалось вкусно. Колбаса, приправленная незнакомыми мне специями, приятно кислила, чуть обжигая язык. Так что, когда хозяин квартиры поставил передо мной чашку крепкого чёрного чая, я доедал уже второй.

— Замечательно! — похвалил меня старик, усаживаясь напротив и прихлёбывая свою порцию напитка. — И впредь давайте условимся: какие бы кошмары вас ни мучали по ночам, вы должны есть. Страшные сны выматывают почище, чем профессиональный спорт, и эту энергию нужно восполнять! Так?

Я с готовностью кивнул. После еды мне и правда стало легче, и мир обрёл чёткость очертаний, перестав быть похожим на сплошное размытое пятно.

— Тогда пройдёмте в кабинет. Расскажете всё подробно и по порядку.

Ефим Маркович заботливо, как тяжело больного, придержал меня за локоть, провожая в кабинет. Там он раздвинул плотные шторы, впуская в мрачноватую комнату серый свет зимнего дня, и мы устроились в глубокие кресла.

— Ну-с… — старик поёрзал, усаживаясь. — Рассказывайте, как вы довели себя до нынешнего состояния.

— В общем… Несколько месяцев назад моя мама попала в больницу. Рак. Вот…

Сперва мне приходилось совершать над собой усилие, чтобы подыскивать слова, но в какой-то момент дело пошло проще, и я поведал доктору свою историю более или менее связно.

— Не так давно… Ну, то есть как. Относительно, конечно. В общем, состояние моей матери стало быстро ухудшаться. Болезнь, знаете, как будто дремала некоторое время, копила силы… А потом нанесла удар. И, понятное дело, возросли расходы. Лекарства, сиделка…

— Простите, Виктор, — перебил меня сомнолог. — Глупый вопрос, но скажите, насколько поменялся уклад вашей жизни после этого… эм… события?

— Кардинальным образом, — усмехнулся я. — Пришлось переехать обратно к ней домой, сократить расходы по максимуму. У нас не было накоплений особенных, она бухгалтером работает… работала. Я – в небольшой фирме менеджер. Ничего выдающегося, в общем.

— Угу, угу… — старик покивал седой головой и пригладил мягкие волосы. — Нагрузка на вас возросла наверняка?

— Ну, конечно.

Некоторое время мы посидели молча, после чего Ефим Маркович деликатно кашлянул и уточнил:

— Вы сами как считаете, это как-то связано с кошмарами, которые вас мучают?

Я отвёл взгляд и потёр шею вспотевшей ладонью, подбирая слова. Старик терпеливо ждал, когда я начну говорить.

— Я сам не знаю. Возможно. Но почему именно в такой форме? То есть, я могу вот что понять: летние пейзажи, которые выворачиваются наизнанку – это, очевидно, моя жизнь до маминой болезни и после неё. Работа подсознания и всё такое. Но вот…

— Виктор? — моментально насторожился Ефим Маркович. — Что «но», Виктор?

Уткнувшись лицом в ладони, я глянул на своего собеседника через разведённые пальцы и проговорил глухо, но отчётливо:

— Я не всё вам рассказал. Есть в этих снах ещё одна… Одно… Одно чудовище.

— Так-так… — Ефим Маркович всем корпусом подался вперёд. В глазах его появился азартный блеск.

— Это… Я даже не знаю, как описать. Сны различаются, но всегда в них есть… — я сглотнул, чтобы избавиться от сжавшей горло судороги и продолжил: — В каждом сне я встречаю её. Каждый раз. Так или иначе всё заканчивается… ей.

Сбиваясь и запинаясь, я постарался описать учёному преследовавшее меня создание. Образ девочки никак не желал складываться. Из подсознания постоянно всплывали картины ужасно изуродованного тела, мешая сосредоточиться. Сомнологу, впрочем, хватило и этого, чтобы сделать какие-то выводы. Он слушал, скользя взглядом по книжным полкам и постукивая себя по подбородку сложенными вместе указательными пальцами.

— Повторяющиеся кошмары, — проговорил старик, когда я закончил. — Это не такая уж редкость. Чаще они, конечно, встречаются у детей, но бывает, что и взрослые страдают них. Обычное, в общем-то, дело. А вот то, что связывают их не события и не декорации, а некий персонаж – это уже более любопытно. Тут есть о чём поразмыслить.

Я кивнул головой:

— Я очень устал от этого всего. От неё устал. Как будто преследует меня…

— Ну, ну… — Ефим Маркович, не удержавшись, улыбнулся. — Давайте не будем мистифицировать происходящее. Скажите лучше, эта фигура, ваша преследовательница, она в каждом сновидении появляется? Неизменно, из раза в раз?

Я снова кивнул.

— На самом деле, сперва никакой девочки не было. В первые дни я видел расплывчатые разноцветные пятна: зелёное, жёлтое, белое… Больше всего обычно было зелёного. Слышались какие-то звуки, которые никак не получалось определить. А потом в одном из ярких пятен появлялась червоточина. Иссиня-чёрное пятно, из которого вырастала огромная клякса. Она вбирала в себя яркие цвета, как будто отравляла их или пачкала. Потом появлялись звуки: невнятное бормотание, стоны, хриплое дыхание. И я просыпался.

Ефим Маркович, внимательно слушавший рассказ о том, как развивались мои кошмары, мелко покивал головой и поправил очки, сползшие на кончик носа.

— Любопытно, очень даже, да. Скажите, Виктор, с чем у вас ассоциируется зелёный цвет?

Я пожал плечами:

— С летом? Травой? Деревьями?

— Хм, хм… — он опять пригладил редкие мягкие волосы и вернулся к первоначальной теме: — А потом из так называемой «кляксы» появилась она?

— Да… — я содрогнулся. — Поначалу просто мелькала на периферии. Среди деревьев, далеко впереди на дорожке появлялась. Я даже разглядеть не успевал её толком, сразу просыпался. А однажды она…

Я едва не сказал старику, что она приблизилась ко мне, но это было бы неверно. Она скорее позволила мне приблизиться. Вновь появившись на краю видимой части тропы, она застыла там, глядя прямо перед собой, словно не замечая меня. Такая же, как и всегда до и после: тёмные шорты, белая майка, нелепый красный платок на шее – не иначе, дань подростковому кокетству. Постриженные под каре волосы обрамляли лицо, вот только черты его разглядеть никак не удавалось, они всё время расплывались, будто были не в фокусе.

Я подошёл к ней медленно, чувствуя чудовищную неправильность в том, что она стоит посреди леса. Даже приняв человеческий облик, она была червоточиной в ярких пезажах: слишком чужая, лишняя. От неё воняло чем-то неприятным, вроде болотной тины. Или мокрым трухлявым деревом, внезапно всплывшим со дна водоёма. Не совсем так, как может пахнуть долго лежавшая на солнцепёке дохлятина, но довольно похоже. С каждым шагом мне становилось всё сложнее идти. Как будто я пробирался через густой кисель. Воздух дрожал, как бывает над раскалённым асфальтом летними днями. Деревья искривлялись, переплетаясь друг с другом и завязываясь в невообразимые узлы…

Видимо, я вновь надолго замолчал, потому что Ефим Маркович, несмотря на свою тактичность, поинтересовался:

— И когда вы подошли? В тот самый первый раз.

Я ответил, крепко растерев лицо ладонями:

— Когда я подошёл, она улыбнулась, и... — меня передёрнуло. — И у неё изо рта выползло какое-то насекомое. И я проснулся. Опять.

Ефим Маркович помолчал некоторое время, покачивая ногой, закинутой на ногу. Его пальцы нервно пробежались по карманам, словно пытаясь отыскать припрятанную в одном из них пачку сигарет, а потом легли на колено, сцепившись в замок. При этом он, не отрываясь, следил, как медленно кружатся пылинки в полосе света, падавшей из окна. Пока я рассказывал, небо, на выходе из метро встретившее меня хмурыми свинцовыми тучами, очистилось, и стало заметно светлее. Я отметил, что этой зимой, злой и снежной, удивительно быстро менялась погода. У меня на душе тоже полегчало, словно я сбросил какой-то груз с плеч. Дышать стало проще.

— Очень любопытная эволюция, — пробормотал, наконец, доктор. — Саша, выходит, не ошибся, что у вас происходит что-то особенное.

Я грустно усмехнулся, глядя на него, и он продолжил, в ответ постаравшись улыбнуться ободряюще:

— Вы говорили, что в последнее время всё стало хуже, да?

Я поёрзал в кресле.

— Вы меня разбудили… Насколько я понимаю, ваш звонок прервал сон. И он был… Хуже, чем предыдущие… Хотя они все мерзкие и страшные.

Ефим Маркович снова кивнул, изображая внимание, а у меня мурашки побежали по спине, едва я припомнил всё, что пережил накануне. Снова накатила тошнота, онемели пальцы, а на лбу выступил липкий холодный пот.

— Виктор? — старик протянул ко мне руку, но замер в неловкой позе. — Что с вами? Вы в порядке? Может, воды?

Последнее слово ещё раз всколыхнуло воспоминания, и меня замутило сильнее. Во рту появился привкус влаги, вонючей, липкой, цветущей… Я замахал руками, показывая, что сейчас приду в норму.

— Простите… — прохрипел я. — Простите…

— Если вам тяжело об этом говорить, то…

Я снова поднял вверх раскрытые ладони и покачал ими из стороны в сторону, прервав старика. Медленно, то и дело останавливаясь, мне удалось коротко пересказать сон, в котором ледяные пальцы монстра смыкались на моей икре, а вода бурным потоком текла в глотку, заполняя лёгкие.

На этот раз старик слушал меня, не перебивая и не задавая уточняющих вопросов, за что я был ему безмерно благодарен. Даже когда я закончил и некоторое время сидел, вцепившись в подлокотники кресла, он продолжал молчать.

— Вот и всё. А потом вы мне позвонили, и я проснулся.

Некоторое время сомнолог сидел, поглаживая свою седую шевелюру. Его пальцы вновь обследовали карманы, прежде чем взяться за это занятие.

— Мне кажется, что вы рассказали мне не всё, — произнёс он наконец. — Ваше состояние, простите уж за прямоту, говорит об этом достаточно ясно, тем более, для специалиста.

Настал мой черёд надолго замолчать. Мы подошли вплотную к тому моменту, который страшил меня больше всего. Одно дело рассказать врачу о своих ночных кошмарах, даже о тёмной девчонке, шествовавшей за мной следом от одного сновидения к другому. И совсем другое – поведать, как я блевал на пол комнаты речной водой, невесть откуда взявшейся в желудке и лёгких. Если до этого он ещё слушал меня, то после такой байки наверняка отправит к специалистам другого профиля. А если я окажусь в психиатрической лечебнице, то кто будет заботиться о матери? Кто будет платить сиделке и покупать дорогостоящие препараты?

Старик верно истолковал мои сомнения, проговорив мягко:

— Виктор, послушайте. Ночные кошмары, да и любые сны, часто подкидывают нам такие загадки, в которых трудно разобраться самостоятельно. А если фоном для них есть ещё и истощение, как физическое, так и эмоциональное, то сложно даже вообразить, какие шутки проделывает с нами наш мозг. Галлюцинации, видения – всё это нормально в вашей ситуации. И поверьте, я не собираюсь насильно отправлять вас в какие-то… Хм… В специализированные заведения. По крайней мере, если вы не захотите этого сами, да.

Даже несмотря на то, что мне не показалось, что доктор обманывает, собираться с духом пришлось долго. Куда дольше, чем я мог предположить. Я сидел, перебирая воспоминания о произошедшем, как бусины чёток в ладони, и занимался этим до тех пор, пока мне и самому не стало казаться слишком невероятным вчерашнее происшествие.

— Виктор… — не выдержал, наконец, старик.

И я ответил мгновенно, словно бросаясь в омут с головой:

— После того, как я проснулся, меня стошнило на пол. Речной водой. Она ещё так воняла, знаете, как когда реки цветут. Как во сне.

Ефим Маркович, выдержав небольшую профессиональную паузу, заговорил мягко, тщательно подбирая слова.

— Вы уверены, что это была именно речная вода, Виктор? Может быть, вас стошнило желчью? Во время сна могут возникать проблемы с вестибулярным аппаратом и, как следствие – рвота.

Он почти слово в слово повторил то, что твердил себе и я сам. И так же, как я сам не смог убедить себя, так не справился с этой задачей и он.

— А как же вода? Столько желчи не бывает.

Мне кажется, что мстительное наслаждение промелькнуло в моём голосе, но старик послушно пошёл по тому пути, на который я его толкал.

— Канализация быть может? Да и, простите, вы… — он замялся. — Во сне бывает…

— Я не обмочился. И канализация в полном порядке. Ефим Маркович, я уже обдумывал это всё, и не раз, понимаете? Это была вода. И её было столько, что она пропитала кровать, мой желудок был ей наполнен…

Настал черёд доктора перебивать меня

— Послушайте! Как я уже говорил вам, наш мозг проделывает с нами удивительные вещи время от времени. Галлюцинации – вещь, вопреки популярному мнению, малоизученная. Порой наш мозг, этот хитрец, додумывает за нас некоторые детали произошедшего, чтобы не подвергать сомнению реальность мира вокруг! Понимаете? Вы проснулись от кошмара на пропитавшейся вашим потом кровати. Но мозг, мозг ваш, воспринял это так, что она была насквозь мокрой от воды! Вас тошнит, и он дорисовывает речную воду в рвоту! А потом, когда вы это убираете, он уже не хочет ломать картину мира, и убеждает сам себя, что всё виденное – истинная правда! И желчь волшебным образом приобретает запах цветущей речной воды, который вы когда-то давно уже слышали и, как вам кажется, способны отчётливо вспомнить!

Ефим Маркович замолчал, тяжело дыша после тирады и против воли глядя на меня с победным выражением на лице. Он уже раскрыл было рот, чтобы продолжить говорить, рассказать мне о том, как именно планирует лечить мой недуг, но я опередил его. Молча достал из кармана штанов и поставив на стол прозрачную баночку для анализов, отыскавшуюся в маминой аптечке.

— Что это? — проглотив заготовленную фразу, спросил старик.

— Помните, я говорил о… — снова накатила тошнота, и мне пришлось сглотнуть липкий комок. — О жуке-плавунце на лице той… На лице того персонажа. Это он.

Ефим Маркович некоторое время помолчал, пристально глядя на банку.

— И вы хотите сказать, что вытошнили это существо?

— Да.

— И таким образом доказать мне, что ваша история реальна?

— Да.

Доктор поднялся с места медленно, словно эта новость разом прибавила ему несколько десятков лет. Протянул руку к банке, но отдёрнул её и отошёл к письменному столу. Его лицо исказила гримаса сильнейшего отвращения. Рывком распахнув ящик, Ефим Маркович вытащил портсигар, достал из него самокрутку и поджёг, громко и зло щёлкнув массивной настольной зажигалкой. Терпкий дым поплыл по помещению, клубясь и извиваясь.

Я смотрел на старика, думая, какой вообще реакции от него ожидал. Его знакомый порекомендовал ему встретиться с чужаком, буквально человеком с улицы. Должно быть, патологоанатом напирал на то, что мне срочно нужна помощь специалиста. Что меня мучают сильные кошмары, что я выгляжу измождённым. Может быть, он даже упомянул, при каких обстоятельствах мы встретились, чтобы надавить на жалость. А я пришёл к старому человеку, мирно пишущему какую-то никому не нужную научную работу, и вывалил на него всю эту ахинею, да ещё и с дохлым жуком в качестве доказательства.

Я ощутил жгучий стыд, хотя и понимал, что не сделал ничего плохого. По крайней мере, ничего очевидно плохого. И всё равно, реакция старика натолкнула меня мысль о том, что я натворил что-то, чего делать не стоило.

Сомнолог продолжал стоять спиной ко мне, тяжело навалившись на старомодный стол. Со своего кресла я видел, как мелко дрожит, закручивая дым крохотными колечками, самокрутка в его руке.

— Уйдите, пожалуйста.

Его фраза прозвучала глухо, будто он говорил сквозь подушку, прижатую к лицу. Мне даже показалось, что я ослышался, но Ефим Маркович продолжил. На этот раз он говорил отчётливо и громко, видимо, справившись с эмоциями.

— Уходите, Виктор! Я не знаю, что вы хотите доказать мне этой шуткой, зачем вы приволокли это несчастное насекомое, кто вас прислал ко мне… Но передайте этим людям, что так шутить над пожилым человеком стыдно!

Я попытался было возразить, но доктор замахал на меня руками, прогоняя. Его лицо покраснело, на лбу и шее вздулись вены, проступив сквозь дряблую кожу. В какой-то момент показалось, что его вот-вот хватит удар. Я попытался возразить, но в ответ он лишь закричал громче:

— Довольно! Довольно! Даже то, что я поддерживал в своё время весьма спорные теории, не означает, что я поверю в такую убогую мистификацию!

Не выдержав его напора, я отправился в прихожую. Пока я обувался, наматывал на шею шарф и трясущимися от неожиданности руками застёгивал пальто, он стоял рядом со мной, не переставая покрикивать:

— Какая низость! Какой жалкий трюк! Вам стыдно должно быть, раз вы согласились участвовать в этой афере! Ещё и Александра обдурить смогли! Какой стыд! Как низко вы можете пасть, и ради чего! Ради чего я вас спрашиваю?!

От шумной истерики старика у меня разболелась голова. Переубеждать его не хотелось, да и едва ли я смог бы что-то доказать. Не знаю, хотел ли пошутить надо мной патологоанатом, направляя к сумасшедшему доктору, или напротив, желал развеять скуку старика, дав ему возможность вновь кого-то полечить… В любом случае, я понял, что от этой пары помощи мне ждать не стоит.

*

Выйдя из обшарпанного подъезда, я уселся на лавочку. Коробочка с жуком-плавунцом вновь покоилась в кармане штанов. Я хотел было выкинуть её, но в последний момент передумал. Пусть Ефим Маркович не поверил мне… Но сам себе-то я верю? Порой я в этом сомневался, и требовалось что-то материальное, чтобы напомнить ещё раз: со мной произошло нечто странное.

Отойдя на несколько метров по чахлому скверу, я обернулся к дому и ещё раз взглянул на окна только что покинутой квартиры. Мне показалось, что тяжёлая плюшевая штора едва заметно дёрнулась. Как будто некто отскочил от щёлки между занавесками, в которую подглядывал. Наверняка он сейчас курит вторую самокрутку, пытаясь успокоиться, шумно прихлёбывает крепкий ароматный чай…

На минуту мне стало интересно, с чего вдруг старик так разволновался. Какие, интересно знать, странные теории он поддерживал, если намёк на нечто необычное принял за мистификацию и попытку поиздеваться над ним? Впрочем, решил я, не моё это дело. Без разницы, по какой конкретно причине старик сходит с ума, если он не собирается помогать мне с моей бедой.

Сплюнув в подтаявший вокруг канализационного люка грязный снег, я зашагал к автобусной остановке. У меня был ещё запланирован визит к матери. Да и единственному совету, который успел дать мне специалист по сновидениям, я собирался последовать: забежать в магазин у дома и купить, наконец, хоть чего-то, что было бы похоже на человеческую еду.

Глава 3

Мамину сиделку Александру Васильевну я встретил в коридоре на четвёртом этаже. Она, судя по виноватому лицу и запаху, бегала покурить в туалет и на обратном пути натолкнулась на меня.

— Ой, Виктор, здравствуйте! А кто вас пустил сейчас… — женщина осеклась, поняв, что ляпнула грубость, и быстро исправилась: — Я имею в виду, сейчас же не время посещений.

— Меня охранник помнит, — ответил я. — Здравствуйте. Как мама?

Сиделка, поняв, что я не собираюсь ругаться или доносить на неё, расслабилась и затараторила своим обычным приятным мягким говором.

— В порядке матушка ваша, в порядке. Сегодня полегче стало, знаете, взгляд прояснился… Хорошо, что вы сейчас заехали, вечером может и хуже снова стать. Но сейчас хорошо ей. Говорит, что не болит почти.

Александра Васильевна замолчала на минутку, и продолжила без всякого перехода:

— Жалко вас, Витя, ой, Виктор, жалко мне прямо. Такой вы молодой, так убиваетесь на работе этой, чтобы матушку содержать. Неужто никаких совсем родичей-то нет? Помог бы вам кто…

Я покачал головой, стараясь скрыть раздражение, и ускорил шаги. Каждый мой визит эта добрая, но простоватая женщина заводила одну и ту же песню. О родственниках, которые непременно мне бы помогли, о том, как мне, должно быть, тяжело… Прервать её у меня каждый раз не хватало совести, поэтому я просто старался побыстрее добраться до двери палаты.

— Ну ладно, пообщайтесь, — полушёпотом произнесла она, когда я положил ладонь на дверь. — Я пойду пока… Ну, пойду, в общем. Зовите, если что понадобится.

Висевшая на хорошо смазанных петлях дверь беззвучно распахнулась. На меня пахнуло смесью запахов детской присыпки, лекарств и увядших цветов. Мама, почувствовав движение, подняла голову так резко, что я испугался, как бы не переломилась спичечно тонкая шея.

— Во… — её взгляд сфокусировался на мне, и она осеклась, будто хотела сказать что-то другое. — Вот ты и пришёл…

Она слабо улыбнулась и уронила голову на подушку.

— Да, пораньше сегодня. Привет, мам.

Я присел на стул возле её кровати и легонько пожал холодные пальцы. На пожатие мама не ответила.

— Как себя чувствуешь?

Идиотский вопрос, который я никак не мог перестать задавать. Даже когда мамин вес уменьшился почти втрое, и она стала жить только благодаря тому, что её беспрерывно накачивали дорогостоящими обезболивающими, даже когда счета за её содержание в больнице почти сравнялись с моей зарплатой, я продолжал день изо дня спрашивать, как она себя чувствует.

— Неплохо, сегодня неплохо. Вспоминала всё, знаешь… Столько всего вспомнилось. Девчонок из института вспоминала. Галку, Любку. Веру Смешинину. Ты помнишь её? Нет, конечно нет, ты тогда малыш был, она под машину попала… И куда спешила?

Мамины глаза стало заволакивать туманом, и я поспешил прервать её:

— Может, ты о чём-нибудь повеселее подумаешь? А ты всё грустные моменты вспоминаешь.

— Ну, а откуда я радостные возьму, Витя? — слабо улыбнулась мама. — Жизнь такая выдалась… Много тяжёлого было.

Мы помолчали. Я чувствовал, как у меня в затылке зарождается тупая, давящая головная боль. Глаза резало, словно в них попал песок.

— Ну ничего, скоро отдохну… — грустно улыбнулась мама.

Я не сразу спохватился, что нужно ответить.

— Ну что ты такое говоришь, мам. Тут врачи хорошие, лекарства...

— Да не помогут эти лекарства, что я, не понимаю, что ли… Ты бы лучше не тратился так на меня.

Эту тему мы обсуждали уже не раз – при всяком мамином просветлении. Порой мне казалось, что она и сама толком не понимала, о чём просила. Дорогие лекарства требовались не столько для того, чтобы продлевать её жизнь, сколько для того, чтобы держать чудовищную боль за мягкой стеной наркотического опьянения. Сиделка и врачи объяснили мне это достаточно доходчиво, чтобы не возникало вопросов.

— Нет, мам, это вообще не тема для разговора. Тебе сейчас это необходимо.

Мы снова помолчали, каждый думая о своём. Я – о том, как часто мама сидела так рядом с моей кроватью, когда я болел в детстве. Я рос болезненным и слабым, и несколько раз врачи даже начинали подозревать, что мне не выкарабкаться. Но каждый раз мама каким-то образом совершала чудо, и я вставал на ноги. Но повторить его для мамы я не мог. Все знакомые доктора уже сделали всё, что могли, и даже немного больше. Но вся их помощь свелась к тому, что мать попала к хорошему онкологу и лежала в палате одна, а не в душной компании стонущих без умолка старух.

О чём думала мама, я не знал. Но её глаза стали похожи на те, с какими она обычно вспоминала отца: глубокими, тёмными, полными тоски. И на дне их плескалась боль. Она никогда не рассказывала ни как они познакомились, ни почему разошлись. Даже в детстве, когда я начинал расспрашивать, она отделывалась коротким: «просто так получилось». Если я настаивал, она моментально приходила в ярость, и я получал по губам. Потом мама, конечно, извинялась, и мы мирились. Сложно жить в ссоре с единственным в мире близким человеком, даже если этот человек – надоедливый маленький мальчик.

Сам не знаю, почему я спросил это. Вопрос просто сорвался с губ, словно вовсе без участия мозга.

— Папу вспоминаешь?

Мама вздрогнула, будто я уколол её иголкой, и мне стало даже стыдно за свою бестактность. Но она быстро взяла себя в руки и спросила в ответ:

— Так заметно, да?

— Ага…

— Да, он мне что-то часто вспоминается в последнее время…

Мама молчала так долго, что я даже подумал, что она ждёт, пока я сменю тему, но она вдруг продолжила:

— Он хороший был. Несмотря на… Ну, в общем. Детей любил. Смеялся много. Мы с ним так хохотали, всегда, каждую встречу.

Её тихий голос, в котором вдруг прорезалась странная нежность, казалось, тихими облачками оседал в углах палаты, скатываясь в пыльных кроликов. Махнёт уборщица шваброй – и снова поплывёт негромкий ласковый шёпот… Потом, когда всё кончится.

— Ты на него так похож, прямо очень. Меня это так пугало поначалу, характером ты тоже в него… Непоседа такой. Тебе всегда было скучно со мной детстве, да?

Мама посмотрела прямо на меня, и я торопливо сморгнул слёзы. Потом замотал головой, показывая, что она не права. Но мама и не слушала меня. Она говорила сама с собой, позабыв о том, что не одна в палате.

— Так боялась, что и поступать будешь так же… Как же повезло, вырос хорошим человеком. А ведь я так боялась…

Мамин голос затухал, становясь всё тише и монотоннее. Её голова опустилась на подушку, и она прикрыла глаза. Губы ещё некоторое время продолжали шевелиться, беззвучно артикулируя слова, но вскоре прекратилось и это. Мама уснула.

Я хотел было встать и выйти, но, поддавшись внезапному порыву, поднёс кончики пальцев к её лицу. Дыхание, слабое, как порыв ветра, поднятый биением крыльев бабочки, коснулось ладони. Я испытал странное облегчение, смешанное с почти кощунственным разочарованием. Мама давно уже перешла черту, когда смерть стала бы освобождением, но я стыдливо отогнал эту мысль прочь. Нельзя позволять себе думать о таком.

Поднявшись со стула, я осторожно прошёл к выходу и толкнул дверь. Распахиваясь, она едва не угодила по лицу Александре Васильевне, которая стояла близко к ней, словно подслушивая. Хотя какие у мамы могут быть секреты? В бреду, который бывает у неё всё чаще, она язык не контролирует…

— Уснула? — свистящим шёпотом спросила сиделка.

Я молча кивнул, прикрывая дверь. Старушка кивнула в ответ и потянула меня за рукав, оттаскивая в сторону. Первым моим порывом было выдернуть руку, но я почему-то не прислушался к нему, и позволил ей отвести меня от маминой палаты.

— Можно я вас спрошу кое о чём? — вкрадчиво произнесла женщина, когда мы оказались в конце коридора.

В толстые стёкла находившегося рядом с нами окна стучал ветер, швыряя пригоршни снега в невидимую преграду. Солнце стремительно катилось к горизонту, скоро уже должны были зажечься янтарные огни фонарей. Я почему-то задержал свой взгляд на руках Александры Васильевны, покрасневших, покрытых грубой, потрескавшейся кожей. Руках женщины, наверняка жившей тяжёлой и безрадостной жизнью.

— Что-то случилось? — спросил я.

Больше всего я боялся, что она объявит, что вынуждена уехать обратно в Тамбовскую область, в свою родную деревеньку, к мужу-алкоголику и больной сестре. Она и работала в Москве только для того, чтобы прокормить их. И если вдруг она не сможет больше присматривать за мамой – я не представлял, как мне искать новую сиделку. Несмотря на многие не нравившиеся мне черты характера, с работой она справлялась великолепно.

— Да не… — женщина замялась. — Виктор, вы уж простите, что я вас спрашиваю, но… Что с вами происходит?

Я едва не поперхнулся, делая вдох. Неужели я один понимаю неуместность этого вопроса?

— О чём вы?

Я с удивлением увидел, что Александра Васильевна начала краснеть. Должно быть, и правда стеснялась расспрашивать. Никогда бы не подумал!

— Ну, вы… Вас будто гложет что-то. Точит изнутри. Ну, то есть, кроме того, ну, мамы вашей…

Она замолчала, силясь подобрать слова. А я снова вгляделся в круговерть снежинок за окном, любуясь их танцем, древним, как мир. Забота почти что не знакомой женщины почему-то умиляла и забавляла.

— Сплю я плохо, Александра Васильна, — признался я, наконец. — Кошмары снятся.

— О… — выдохнула она. — Это плохо. Что-то не в порядке, значит. В церковь-то ходили? У меня так двоюродная сестра, знаете… Тоже спать не могла, говорит, мол, как спять ляжет – так нашёптывает ей прямо в уши, так и нашёптывает. Исхудала, осунулась… Как тень стала, аж соседи шарахались. А потом догадалась, или надоумил кто, сходила в церковь, свечку поставила Николаю Угоднику, помолилась, исповедалась…

Сиделка замолчала, так же зачарованно, как и я, глядя на вихрящуюся непогоду.

— И как, помогло? — не выдержал я.

— Не знаю, она как домой пришла, её сынок прознал, что она денег снесла в церковь, да забил её до смерти. Наркоман он у неё был, всё тащил из семьи. Говорят, за волосы взял, да лбом об стену…

Я молчал, немного шокированный неожиданной развязкой истории, не зная, что ответить. Сиделка рассказала эту историю тем же ровным тоном, каким люди обсуждают погоду или вчерашний футбольный матч, который ни одному из собеседников не был интересен. А Александра Васильевна тем временем очнулась от странного транса, в который внезапно впала, и продолжила:

— Но сходить-то всё равно лишним не будет? Бог-то, он, знаете, во многом помогает. Маме вот о здравии свечку поставьте, тоже помощь какая-никакая.

— М…

В бога я не верил, но говорить об этом сиделке почему-то не хотелось. Её-то он наверняка выручал не раз, давая силы в сложные моменты. Должна же она была к кому-то обращаться за утешением? Словно прочитав мои мысли, женщина продолжила:

— Вы неверующий наверняка, я понимаю… В Москве не до бога, молодым тем более. Но попробуйте всё же. Хуже ведь всяко не станет, правда?

Я кивнул, но скорее не соглашаясь, а просто для того, чтобы она от меня отвязалась. Поход в церковь в моём понимании был последним средством, если уж совсем накатит отчаяние, и других вариантов не останется. Хотя вариантов и так было немного, мне просто нравилось осознавать, что есть ещё нечто, что я как бы отложил на чёрный день. Это позволяло убеждать себя, что все остальные дни не так плохи.

А к сиделке тем временем вернулся её обычный жизнерадостный тон.

— Так или вон, к бабке сходите к знающей. Тоже ведь помогают, если уж вам в церковь так не хочется. А?

Я поразился тому, как легко вроде бы верующий человек предлагает мне обратиться к знахаркам, но комментировать не стал, и ответил уклончиво:

— Ну, может быть…

— А что? Народ к ним веками ходит, и не зря ведь! Я как раз тут одну знаю, она даже живёт неподалёку. У меня, представляете, недавно палец болеть начал, прямо болел, ну, вы не представляете, как! Я к ней пришла, а она мне пошептала над ним, он и прошёл!

Я уставился на неё, не в силах поверить, что мало того, что верующий, так ещё и работающий в больнице человек способен отправиться к знахарке с больным пальцем. Она, впрочем, истолковала мой взгляд по-своему:

— Да вы не волнуйтесь, она недорого берёт. Цену, говорит, сами назначите, и то, только если поможет её заговор. Ну так что, дать вам телефон?

Я не дал своего согласия, но не знающая преград в своей заботе Александра Васильевна едва ли не силой заставила меня записать цифры и сохранить в телефонной книге.

— Сходите, обязательно сходите! — ещё раз повторила она, уже прощаясь со мной. — Если сейчас позвоните, может, она сегодня вас и примет, живёт-то в двух шагах.

Я лишь снова кивнул в ответ.

*

Выйдя за ограду больницы, я остановился. Машинально поискал взглядом автомобиль патологоанатома, но так и не смог определить его среди сугробов, застывших на парковке. Хотя, её там могло и вовсе не быть. В любом случае, это ничего бы не изменило. Ефим Маркович наверняка уже позвонил своему приятелю и рассказал, что я оказался нанятым недоброжелателями нахалом-лжецом. Приволок ему какое-то насекомое и рассказал совершенно безумную историю…

Шмыгнув носом, я достал баночку с жуком, так и лежавшую в кармане. Мне и самому-то было тяжело принять тот факт, что я могу держать в руках что-то, неведомым образом явившееся из сна. Днём, занятый обычными мыслями и заботами, мой мозг заставил меня позабыть об этом происшествии, задвинул его на второй план, как рядовой раздражающий фактор. Но с наступлением темноты, когда дела остались позади, мои мысли снова вернулись к преследовавшему меня кошмару.

Как я проведу эту ночь? Выдержу ли ещё несколько часов без сна? И даже если выдержу, то смогу ли пойти на работу? Не идти я не мог, от этого зависело слишком многое. Но и возможности моего организма далеко не безграничны. Я отлично понимал, что ещё несколько дней – и попросту упаду, скончавшись от истощения. Не выдержит сердце, или как это обычно бывает в таких случаях…

Я тряхнул прозрачной банкой, слушая, как стучит покрытый жёстким хитином трупик о пластиковые стенки. Я отлично понимал Ефима Марковича, мне и самом у не верилось в реальность происходящего. Неужели со мной и правда, происходит нечто, не укладывающееся в рамки обыденного? А я, выходит, настолько твердолоб, что никак не могу заставить себя признать очевидное.

Поглощённый размышлениями, я и сам не заметил, как достал телефон и нашёл недавно записанный номер. В реальность того, что кто-то обладает сверхъестественными силами, я не верил так же, как и в то, что объекты из снов могут попадать в реальность. Но если есть в моих руках мёртвый жук, значит, и экстрасенсы бывают?

Логическую цепочку можно было бы развить и дальше, но этого я делать не стал. Просто нажал на кнопку вызова и замер, слушая гудки и разглядывая прозрачную пластиковую банку с красной крышкой.

— Алло? — донеслось, наконец, из трубки.

Голос звучал совсем не так, как в моём представлении должен был звучать голос «знающей бабки». Говорившая, скорее всего, была в возрасте, но вот хрипловатый низкий альт, который я услышал, подошёл бы скорее пожилой актрисе, уверенной в себе светской львице, а не отрекомендованной больничной сиделкой знахарке.

*

Женщина открыла мне не сразу. Сперва появилась щель в ладонь шириной и брякнула, натягиваясь, цепочка. Из полумрака прихожей на меня уставился полный подозрения глаз, резко дисгармонирующий с недавно слышанным голосом.

— Хтота? — проскрежетал старушечий писклявый голосок.

Я выудил из памяти имя знахарки и спросил в ответ:

— Зинаида Игоревна? Это Виктор, я вам звонил. Мне ваш номер…

Дверь с грохотом захлопнулась. Я в растерянности посмотрел на потёртый дерматин. Неужели ошибся адресом? Засуетившись, полез в карман за мобильным, но в этот момент дверь квартиры снова распахнулась, на это раз – на всю ширину. Подозрительная старушка пропала, и вместо неё появилась дородная женщина лет пятидесяти с небольшим, одетая в бежевые бриджи и свободную футболку с цветочным узором.

— Виктор? — поинтересовалась она, и я узнал свою собеседницу.

— Да, мне ваш номер…

— Дала Александра Васильевна, — со вздохом прервала меня женщина. — Которой мне скоро придётся доплачивать, как своему агенту.

Вздохнув ещё раз, знахарка отошла в сторону и сделал приглашающий жест рукой:

— Заходите уж, раз пришли. Посмотрим, чем вам помочь можно.

Немного смущаясь, я прошёл внутрь. В квартире было уютно, как бывает уютно в жилищах довольных своей одинокой жизнью старых дев. На стенах виднелись старые, аккуратно подклеенные на стыках и в углах обои в цветочек, на всех подоконниках, что я смог увидеть из прихожей, стояли цветы. Пахло свежей выпечкой и чаем.

— Проходите, проходите… — поторопила меня Зинаида Игоревна.

Я быстро разулся и бросил на вешалку пальто, после чего знахарка цепко ухватила меня за локоть и поволокла вглубь своего жилища. Я немного растерялся и даже не стал упираться. Хотя мне и не хотелось. Слабая надежда на то, что, если не учёный, так экстрасенс поможет мне избавиться от чудовища, подавила мою настороженность и недоверие к едва знакомой женщине.

Мы миновали уже большую часть коридора, когда перед нами внезапно возникла та самая старушка, которая открывала дверь первой. И она, словно для живописного контраста со впустившей меня женщиной, как раз была очень похожа на «знающую бабку». Низкого роста, худющая и сгорбленная, старуха встала, раскинув в стороны руки и едва заметно покачиваясь. Её длинные седые волосы, собранные в тощую косу, растрепались, а с плеч свисали какие-то сальные лохмотья, похожие на драную дерюгу.

— Не пушшу! — прошипела ведьма, воинственно глядя на меня. — Чаво удумала, грех на душу брать из-за ентого!

— Мама! — взвизгнула Зинаида Игоревна. — Ну что опять!

— Сидить, сидить на нём! — взвыла старуха, и медленно направила на меня правую руку с выставленным указательным пальцем. — Не лезь, дура! Сидить, говорят тебе!

— Да мама же!

Выпустив мою руку, женщина бросилась на старушку, широко расставив руки в стороны. Она ухватила её в охапку, как мешок с соломой, и без напряжения подняла в воздух.

— Грех берёшь! Гре-е-ех! — трубно завыла старуха, запрокинув косматую голову. В уголках её рта запузырилась пена, глаза закатились.

Зинаида Игоревна сноровисто юркнула в одну из боковых дверей, утаскивая за собой свою сумасшедшую маму. Вопли превратились в глухое мычание, а спустя ещё мгновение смолкли вовсе. Я решил убраться из этой квартиры, пока была такая возможность, даже сделал два шага по коридору, но не успел, знахарка выскочила обратно и без улыбки произнесла:

— Простите маму, она из деревни у меня. Перевезла, как здоровье ухудшилось.

Я кивнул, и она кивнула в ответ, словно заключая со мной какую-то сделку.

— Проходите.

Мы направились в одну из комнат. Это тоже был кабинет, но он разительно отличался от того, в котором меня принял Ефим Маркович. Под низким потолком ярко горела люстра, письменного стола и книжных шкафов не было – вместо них повсюду висели полочки, на которых вперемежку стояли иконы, фигурки из дешёвых сувенирных магазинов и нечто, имитирующее азиатские статуи божеств. Посреди комнаты стояли стол и два стула. На краю клетчатой клеёнки были изображены косорылые зайчики, резвящиеся в кислотно-зелёной траве. В этой комнате запах чая и пирожков почти пропал, зато чувствовался аромат каких-то трав.

— Итак, — знахарка жестом пригласила меня за стол и уселась напротив. — Вы жаловались, что вас кошмары мучают, так?

Я присел и, облокотившись на мерзкую клеёнку, коротко пересказал всю историю, второй раз за выходные. Как я и ожидал, на эту женщину рассказ о речной воде, которой меня тошнило, впечатления не произвёл.

— Думаете, вас преследует кто-то? — поинтересовалась она, когда я закончил. — А за что? Натворили дел, а? Вспомните, делали зло кому-то, живому или мёртвому? Может, обидели незаслуженно?

Я по-честному задумался, но спустя пару минут развёл руками. Если кого-то и обижал, то сам того не знал. Ясновидящая, похоже, думала о том же:

— По неведению, должно быть… Или без умысла просто. Бывает.

— Так что со мной происходит? — поинтересовался я, запоздало поймав себя на том, что говорю со знахаркой, как с доктором.

Настал её черёд крепко задуматься. Некоторое время она сидела и, нахмурившись, смотрела мне куда-то в переносицу. Потом по очереди поглядела мне за левое и правое плечо.

— Думаю… — протянула она, — Что на вас что-то вроде порчи. Наслали на вас, как мы говорим, сущность. Судя по тому, что она не сразу даже появилась в сформированном облике, не особенно сильную. Но у неё получилось вас пугать, и ваш, Виктор, страх, стал эту сущность подпитывать. Она тянет из вас соки этими кошмарными снами, и чем вам страшнее – тем она сильнее. Понимаете?

В другое время я сказал бы, что понимаю только то, что она шарлатанка. Посмеялся бы над ней и её первобытными представлениями о мире. Спросил бы, не стыдно ли зарабатывать на жизнь таким образом. В другое время, но не в то, когда у меня в кармане лежала прозрачная банка с дохлым жуком.

— Думаю, да… Скажите, от этого можно избавиться?

— Можно, — произнесла она неожиданно уверенно. — Можно даже прямо сейчас, если у вас время есть. Это не долго, минут двадцать.

Я прикинул, что двадцать минут у меня вполне имеются. Тем более, если ценой этих минут я обрету, наконец, возможность спать без сновидений… Но оставался ещё один вопрос, куда более приземлённый.

— А стоить это сколько будет?

Женщина пожала плечами:

— Сколько сами решите заплатить. Вы не переживайте, мне Александра Васильна говорила о вашей беде. Я с оплатой не тороплю. Убедитесь сперва, что всё хорошо, потом на ноги встанете, а там уж… А там и заплатите. Устраивает вас?

Меня формулировка «сколько решите заплатить» не очень устраивала. У нас со знахаркой могли быть совершенно разные представления о том, какая оплата может быть достойной за такую работу. С другой стороны, подумал я, сумму можно уточнить у маминой сиделки, а там и отдать частями, если будет слишком много для разовой оплаты. Ведь мне пообещали вернуть спокойный сон, и в тот момент я был готов поверить во что угодно и согласиться на любые условия, лишь бы женщина помогла мне.

— Да, вполне устраивает.

— Тогда начнём.

Я ожидал, что сейчас экстрасенс начнёт задёргивать тяжёлые шторы на окнах, зажигать свечи или ароматические палочки, а то и достанет откуда-нибудь тяжёлый хрустальный шар. Но ничего этого не произошло. Зинаида Евгеньевна лишь глубоко вздохнула несколько раз, торопливо, будто смущаясь, перекрестилась, и протянула мне руки:

— Беритесь!

Я послушно потянулся ей навстречу, и она крепко сжала мои пальцы в своих.

— Теперь не отпускайте меня, даже если вам этого захочется, ясно? Пока я не скажу отпускать. Вам ничего говорить и делать не нужно. Можете закрыть глаза, если вам так комфортнее. Начинаем?

Я кивнул и наклонил голову, прикрыв глаза.

Сперва ничего не происходило. Я сидел, держась за руки с абсолютно незнакомой женщиной и чувствовал себя до ужаса глупо. Желание отпустить её действительно возникло, но не из-за влияния каких-то сущности, а от банального осознания, до чего я докатился. Если Ефим Маркович, при всех его странностях, ещё производил впечатление человека, практикующего хоть что-то, похожее на научный подход и вроде как имел звание доктора, то Зинаида Игоревна походила скорее, действительно, на полусумасшедшую, уверившуюся в своих чудесных способностях. Слушая тихий хриплый шёпот женщины, я размышлял о том, как легко даже современный человек может оказаться в плену суеверий. То, что произошло накануне в моей квартире, было странным, бесспорно. Но наверняка всему этому существовали какие-то объяснения. Почему, в конце концов, я с такой готовностью записал мёртвое насекомое в жуки-плавунцы? Мало ли у кого ещё есть такие мощные, похожие на вёсла лапки. А за запах цветения я вполне мог принять вонь протухшей в трубах канализационной воды. Ведь сами трубы-то я и не проверял, если уж говорить честно, даже пятна на потолке и обоях не поискал. Просто принял как факт то, что вода – речная.

Жгучий стыд перед старым доктором, которого я попытался убедить невесть в чём, накатил на меня огненной волной. Я решил даже, что непременно позвоню ему позже и извинюсь за своё поведение. Оставалось только дождаться конца спиритического сеанса: прерывать сосредоточенно бормочущую заговор женщину тоже было стыдно. Она всё же старалась.

Приоткрыв глаза, я посмотрел на знахарку. Та сидела в позе, почти точно копирующей мою: наклонившись вперёд с вытянутыми руками и сомкнув веки. Её губы беспрерывно шевелились, и мне показалось, что я смог прочитать по ним: «уйди, уйди, уйди». Она повторяла это слово раз за разом, раз за разом. Вот так просто? Уйди? Эту магию я, кажется, уже и сам не раз пробовал…

Спустя несколько минут сосредоточенного бормотания она замолчала. Мне даже показалось, что женщина уснула, утомлённая монотонностью заговора. И я уже почти решился вырвать у неё свои ладони, даже сделал какое-то движение, чтобы встать, как её руки внезапно сжались с огромной силой. Я услышал, как хрустнули фаланги моих пальцев, и резкая боль выстрелила от ладоней до локтей. У меня непроизвольно вырвался вскрик.

— Зинаида Игоревна!

Женщина не среагировала. Её тело напряглось, как сведённое судорогой, на лбу выступили вены, а кожа на скулах натянулась и покраснела. Я дёрнул руки на себя, но так и не смог освободиться из её хватки.

— Всё, стоп! — заорал я. — Хватит, я передумал!

Я снова дёрнул руками, так сильно, что на этот раз хрустнуло уже в районе едва не вышедших из суставов запястий. И в этот самый миг заметил, как между крепко зажмуренных век знахарки набухает слеза. Поблёскивая в свете лампы, капелька росла в размерах до тех пор, пока не сорвалась с ресниц и не упала на клеёнку с громким стуком. Я сообразил, что женщина себя не контролирует, и то, что я принял за какое-то пугающее продолжение ритуала, было припадком.

В голове пронеслись бессвязные ругательства. Я с ужасом подумал, в какую ситуацию угодил. Что если эта женщина сейчас умрёт, так и продолжая стискивать мои руки в своих?

— Отпустите! — крикнул я снова и добавил едва различимым шёпотом: — Пожалуйста…

Женщина медленно раскрыла глаза и поглядела на меня. Сперва мне показалось, что её взгляд горит ненавистью, но спустя мгновение я понял: она в ужасе столь сильном, что едва не сходит с ума.

— Зинаида Игоревна!

Её грудь тяжело ходила под цветастой футболкой. На лбу выступили крупные капли пота, пальцы стали скользкими и холодными, но она по-прежнему держала меня слишком крепко для того, чтобы я смог вырваться. Я сообразил, что она судорожно пыталась вдохнуть, но у неё никак не получалось это сделать. Так ли выглядят сердечные приступы? Или это инсульт? Или это вообще одно и то же?

— Что с вами? — спросил я дрожащим голосом.

Рот Зинаиды Игоревны болезненно искривился, словно она готовилась вот-вот разрыдаться. Губы разошлись в стороны, и я заметил, что между зубами у неё клокочет что-то чёрное. Кровь?..

Я раскрыл рот, чтобы спросить ещё что-то, и в этот момент женщину вырвало. Тёмная вязкая масса тугой струёй вырвалась из её рта и носа, хлынув на стол, прямо на наши руки, всё ещё крепко сцепленные. Я заорал, не в силах видеть эту омерзительную и ужасную картину. Мне показалось, что экстрасенс тошнит густой, наполовину свернувшейся кровью.

Потоки рвоты вырывались из её рта и носа. Футболка с легкомысленным узором полностью почернела, пропитавшись этой субстанцией, завоняло гнилью и… Я с ужасом понял, что узнаю этот запах. Речной ил. Вязкий и тёмный речной ил, который так легко и быстро схватывает неосторожно поставленную ногу. Он заливал наши руки, тёк по клеёнке, с тяжёлыми шлепками падал на вытертый линолеум на полу. Его было по-настоящему много, куда больше, чем могло уместиться в теле этой женщины, думавшей, что может легко избавить меня от проклятия.

Заверещав ещё громче, я вскочил на ноги и отпрыгнул от стола, увлекая Зинаиду Игоревну за собой. Ударившись грудью о край стола, она запрокинула голову, и струя тины окатила мой свитер. С поразительной ясностью я заметил, что на испачканном ворсе осталась какая-то водоросль. А зеленовато-чёрная жижа всё продолжала и продолжала хлестать из глотки женщины, словно из брандспойта. Её пальцы окостенели на моих, но никакого сочувствия к ней у меня больше не было. Панический ужас полностью завладел мной.

Я опять рванулся назад, к выходу из комнаты, скользя на заливавшей пол грязи. Знахарка с громким воплем, прорвавшимся через нескончаемый поток, вломилась грудью в столешницу, и я отстранённо подумал, не сломал ли ей пару рёбер. Донная тина струёй брызнула вверх, марая стены и даже потолок. Две из пяти лампочек в люстре погасли с громким хлопком, когда жижа залетела в плафоны.

Но своего я добился: мои руки оказались свободны, ил сработал как смазка, помогая мне выдернуть их превратившихся в каменно твёрдые клешни пальцев женщины. Обрадовавшись, я попытался двинуться к выходу, но не устоял на скользком полу и рухнул на живот. Густая вонючая масса, казалось, была уже повсюду в комнате. Я приподнялся на руках и с ужасом увидел, что мои запястья полностью скрылись в жиже. А Зинаида Игоревна всё продолжал исторгать из себя ил, перемешанный с мусором и растениями…

Ползти в этом было почти невозможно. Руки и ноги скользили, оставляя на полу чистые полосы, немедленно заполняемые новыми порциями грязи. Полностью измазавшись, я едва ли преодолел несколько сантиметров. За моей спиной раздался глухой всплеск: знахарка тоже рухнула на пол. Долго же простояла…

Стоя на четвереньках, я осознал вдруг, что мне суждено утонуть в этой невесть откуда взявшейся тине, прибывающей так быстро, что за этим почти невозможно было уследить. Комната была залита уже так сильно, что мои руки до середины предплечий уходили в вязкую дрянь. Я даже не пытался предположить, откуда в экстрасенсе столько этой жижи.

Дверь комнаты внезапно распахнулась наружу. Ила моментально стало меньше: грязный поток ринулся в коридор уютной квартиры. Я протянул руку к своему спасителю, но, подняв голову, едва не завопил ещё раз. Старуха с растрёпанной косой смотрела на меня таким ненавидящи взором, что кишки у меня в животе скрутились в узел. Я понял, что она убьёт меня, даже если я не захлебнусь в густой тине. Бабка оскалилась, обнажив гнилые пеньки зубов, и вдруг завопила, тряся сухими кулаками:

— А ну пшёл отсюдова! И забирай енту с собой! Приташшил нам тут, скотина!

Не помня себя, я выполз из комнаты и мигом вскочил на ноги. В два прыжка оказавшись в прихожей, я подхватил пальто и кроссовки, и выбежал в подъезд.

*

Дальше в моих воспоминаниях есть лишь чёрный провал, в котором изредка, как отблески далёкого костра в тёмном лесу, мелькают воспоминания. Передо мной плыли улицы и дома. Мне казалось, что я прошёл много километров по однообразному, безликому городу, но, скорее всего, кружил в пределах квартала, не больше. Когда ноги стало сводить от мороза, я остановился и, не зашнуровывая, натянул кроссовки. Пальто куда-то пропало. Должно быть, я потерял его, пока оттирал со свитера ил, зачёрпывая снег из сугробов. Единственным ярким воспоминанием был холод, постепенно всё глубже и глубже пробиравшийся в моё тело. В какой-то момент появился озноб, но вскоре пропал. Или я перестал его замечать.

Последнее, что мне удалось запомнить – это чей-то смутно знакомый голос, произносящий:

— Ну вот, а говорил, что не наркоман…

Затем две крепкие руки ухватили меня за шиворот и приподняли, как котёнка, и я окончательно перестал воспринимать реальность.

Глава 4

Лесная тропинка бежала вниз по пологому склону, петляя между стволами деревьев. Шагать было легко и весело, мягкая почва чуть пружинила под ногами, а ноздри ласкал запах листвы, прогревшейся на летнем зное, и готовой отдохнуть прохладным вечером. Солнце медленно погружалось за горизонт, бросая прощальные блики на крытые битумом крыши невысоких, этажа в два-три, кирпичных зданий, видневшихся у подножия холма.

Оттуда, из-за этих построек, звучала музыка. Слышался громкий детский смех, хрипели колонки. Именно туда мне и нужно было. Я не мог точно вспомнить, зачем, но был уверен, что уже немного опаздываю.

Миновав примерно половину пути, я немного ускорил шаги. Хотелось даже побежать, но с другой стороны, очарование вечернего леса, купающегося в мягких сумерках, было слишком сильным. Залюбовавшись его видами, я и не заметил, что едва не налетел на девочку-подростка, неподвижно стоящую посреди тропинки.

Резко остановившись, я перевёл дух. Она была буквально в нескольких шагах от меня, и чем больше я смотрел на спутанные волосы, постриженные под каре, и острые лопатки, топорщащие ткань маечки, тем неуютнее мне становилось. Откуда она тут, одна посреди леса?

Холодок пробежал по спине, но я предпочёл не обращать на него внимания. Тут не пугаться надо, а выяснять, почему она не вместе со всеми!

— Эй! — окликнул я её.

Девочка никак не среагировала, и я сделал шаг в её сторону, одновременно вытягивая руку, чтобы тронуть за плечо. И пространство вокруг меня пошло волнами, закручиваясь неторопливой спиралью. Стволы деревьев искривились, завязались узлами и выгнулись, словно в агонии. На земле вспухли уродливые холмы. Некоторые из этих курганов порвались сверху, и из них потекло что-то густое и липкое, тёмное. В нос ударила вонь разложения.

И в тот же самый миг девочка развернулась. Она сделал это плавно, но быстро, одним почти танцевальным движением. Я, не удержавшись, вскрикнул. Незнакомка была мертвенно бледной, на её лице красовалось буро-сине-фиолетовое пятно, похожее на гематому. Такие появляются на трупах, долго пролежавших лицом вниз, из-за стекающей крови, которую больше не гонит сердце.

Но даже без трупных пятен, её лицо было ужасно. Его черты беспрерывно плыли и изменялись. Кожа на щеках и лбу бугрилась, и бугорки эти без остановки изменяли своё положение. Её глаза, широко распахнутые, казались бездонными чёрными колодцами, из которых сочился гной. Она подняла руку и продемонстрировала мне растопыренные пальцы.

— Нравится, как косточки хрустят? — поинтересовалась девочка.

— Что?..

Её средний палец сломался, выгнувшись под невообразимым углом. Сам по себе. Меня замутило. А девочка, улыбнувшись, спросила снова:

— Нравится, как хрустят?

Я замер, не зная, что делать. Безымянный палец на её руке мелко задрожал, словно сопротивляясь какой-то невидимой силе. Я выкрикнул:

— Нет!

Дрожание прекратилось, и я перевёл взгляд на лицо незнакомки. Она больше не улыбалась, уголки её губ обвисли, как у грустной театральной маски. Один из бугорков с её лба добрался до края глазницы и из-под её века выполз, деловито шевеля лапками, крупный жук с массивными, похожими на вёсла, лапками.

— Жаль, — шепнула девочка.

Она задрожала. Жестокая судорога скрутила её с ног до головы, выгибая дугой. Раздался хруст костей – перенапряжённые мышцы мяли и ломали каркас тела. Я отчётливо разглядел, как опала грудная клетка, когда рёбра превратились в крошево, не способное удержать мясо и кожу на месте.

— Жаль…

Раздался особенно громкий и долгий хруст, её руки начали извиваться, как брошенная на раскалённые угли змея. Они гнулись под невообразимыми углами, кожа натягивалась и рвалась, а из ран текла густая, тёмная, маслянистая кровь.

— Жаль… — произнесла она в третий раз и быстро шагнула ко мне.

Она преодолела разделявшее нас расстояние мгновенно. Её лицо застыло прямо перед моим, сидевший на кончике гнилого носа жук оказался прямо перед моими губами. Я услышал, как хрустнула, выходя из суставной сумки, её нижняя челюсть. Девочка качнулась вперёд, и…

*

Хлёсткий удар по спине мгновенно разбудил меня. Всё ещё не оправившись после сна, я прижал ладони к лицу и извернулся всем телом. Под моим весом застонали пружины старого матраца.

— Ну хорош, хорош! Угомонись! Тяжело, блин, с живыми!

Говоривший ещё раз шлёпнул меня, на этот раз по бёдрам, и я открыл глаза, всё ещё плохо соображая, где я нахожусь и что происходит. Образы и запахи сна медленно таяли в ярком свете лампы дневного света, мирно гудевшей под потолком. Надо мной нависло улыбающееся лицо старого знакомого: того самого патологоанатома, который несколько дней назад подвёз меня до метро.

— Ну ты хорош, гусь. Упоролся знатно вчера. А как заливал-то, что не ширяешься…

— Я и не ширяюсь… — пробормотал я в ответ.

Мой голос звучал глухо из-за прижатых ко рту ладоней, но и отнять их я не решался. Потому что чувствовал, что прижимаю к верхней губе что-то твёрдое. Твёрдое и неторопливо шевелящее массивными, похожими на вёсла или лопатки лапками.

— Это я понял, когда тебя вчера из сугроба вытаскивал, — хохотнул врач, но тут же добавил строго: — Учти, если бы не знал, что с твоей мамкой — отложил бы нашу встречу до весны, когда оттаял бы.

— Спасибо.

Доктор начал раздражаться.

— Поспасибкай мне ещё! Делать мне нечего, своей жопой ради нариков рисковать! Спасибкает он! Совсем охренел!

Не знаю, какие именно механизмы сработали в моём теле, но я автоматически произнёс ещё раз:

— Спасибо!

И тогда доктор взорвался:

— Да убери ты руки от лица в конце-то концов!

И он, грубо ухватив меня за запястья, рванул их на себя. Я изо всех сил попытался не дать ему это сделать, но мужчина действительно обладал невероятной силой. Оторвав мои ладони от лица легко, будто я был не сильнее дошкольника, он хотел что-то ещё сказать, но так и замер, раскрыв рот.

— Охренеть… Ты это дерьмо откуда ещё взял?

Я стряхнул его руки со своих и кончиками пальцев снял жука-плавунца с губы. Почему-то моё беспокойство и страх улеглись сразу же, как он попал мне на глаза. Я понял, что не сошёл с ума. Что никакие трубы в моей квартире не прорывало, и чудовищное происшествие в доме знахарки не было порождено бредом.

Одной рукой держа в руках жука, я второй достал из кармана прозрачную банку и потряс ей в воздухе. Дохлое насекомое было на месте. Открыв контейнер, я бросил туда новую находку и зачем-то снова потряс им в воздухе.

— Ты это откуда взял? — повторил патанатом.

— Приснился он мне, — ответил я чуть более раздражённо, чем собирался.

— Так… — врач медленно опустил руки и тяжело сел на стул, потом произнёс быстро и решительно, тряхнув головой: — Сейчас я тут кое-что закончу, и расскажешь всё по порядку!

*

— Мда…

Патологоанатом покачал головой и аккуратно поставил чашку с чаем на стол. Мы сидели в его кабинете, куда он пригласил меня из крохотной каморки, где обычно отдыхали работники ночной смены. На работу я уже позвонил, отпросившись на понедельник. В этот раз обошлось без заявлений за свой счёт, но по голосу начальника я понял, что фокус со звонками по утрам лучше не повторять.

— Мда уж… — повторил доктор и продолжил: — Ты же понимаешь, что я в такое поверить вряд ли смогу? Даже несмотря на жуков этих. Мало ли откуда ты их вытаскиваешь…

Я криво усмехнулся и тоже поставил свою чашку. От моей одежды воняло тиной.

— Теперь ясно, почему Ефим тебя послал. Такую историю ему выкатил, ого-го… Сам-то себе веришь?

Я задумался. Ещё вчера моим ответом было бы неуверенное, но «нет». Как может здоровый человек поверить даже самому себе, когда дело касается такого бреда? Однако, я видел своими глазами, как выташнивает десятки литров речного ила женщина, минуту назад сидящая на стуле в уютной комнатке инфантильной старой девы. Я видел жука, даже двух жуков, невесть как оказавшихся рядом со мной после пробуждения. Словом, я видел слишком много такого, после чего не верить в происходящее было сложно. Но всё же, когда ночь отступила, небо очистилось, и за окнами сияет на солнце снег…

— С трудом… — прошептал я.

— Это верно, — в тон мне задумчиво протянул доктор, после чего неожиданно продолжил: — Ничего не принимай на веру сразу. Я тут, знаешь, такого навидался…

Он помолчал ещё немного, осторожно покачивая чашку, подцепив её изогнутую ручку кончиком пальца. Я сидел, завороженный этим монотонно повторяющимся движением. За стеной чуть слышно гудели голоса, люди обсуждали что-то. За другой стеной мёрзли в безликих металлических шкафах трупы. Морг – не то место, которое можно было бы назвать обычным. Но даже тут близость к реальному миру чувствовалась куда сильнее, чем в том горячечном бреду, в котором я жил последние дни.

— Ладно, Витька… — врач вздохнул и, встав, протянул мне широкую ладонь. — Пора мне к работе возвращаться, да и у тебя дел, поди, куча.

Я застыл, поражённо глядя на него. Не знаю даже, почему, но я был уверен, что он снова придёт мне на помощь. Я понятия не имел, каким образом, но не сомневался, что этот человек, пышущий жизнью и энергией, что-то мне посоветует или напишет на клочке бумаги ещё один номер телефона. Словом, сделает хоть что-то!

— Погодите, Александр Дмитрич, а что мне теперь делать-то?

— Тебе? Постараться не ходить по улице в непотребном виде. Не терять пальто больше, а то ведь могло и не найтись. Ну, как-то так…

Крякнув, патологоанатом поднялся и протянул мне раскрытую ладонь для прощального пожатия.

— Да нет, — мне даже показалось, что он и правда не понимает, о чём я говорю. — Что мне делать со всем… Со всем этим?!

На этот раз он долго не отвечал мне. Так и стоял, держа ладонь перед моим лицом, словно надеясь, что я пожму её и тем самым закончу разговор. Но я упорно смотрел прямо ему в глаза, ожидая ответа.

— Жить, — коротко ответил Александр Дмитриевич.

И я всё же пожал ему руку.

*

Пока я ехал домой, удивительно многочисленные в дневное время пассажиры шарахались от меня, как от зачумлённого. Как я ни старался запахнуть пальто, больше похожее на насквозь промокшую половую тряпку, поплотнее, удушливая болотная вонь моментально расползалась от меня, как щупальца невидимого осьминога. На меня косились, а я всю дорогу делал вид, что мне никакого дела нет ни до запаха, ни до состояния одежды.

Едва переступив порог дома, я помчался в ванную. Разделся быстро, бросая одежду прямо на пол, и долго, яростно тёр себя мочалкой под горячими струями воды. И всё равно, каждый раз, как я смывал с себя пену, мне начинало казаться, что я весь провонял гнилью. Немного помогло только хозяйственное мыло, которое я обнаружил в одном из ящичков под раковиной. Помывшись, я запихнул одежду в стиральную машину, даже не сортируя, щедро сыпанул порошка и запустил стирку.

Запах тины вроде бы пропал, и я почувствовал себя более или менее спокойно. Прошёл на кухню, включил кофеварку и телевизор. Привычные фоновые звуки действовали успокаивающе. Чтобы почувствовать себя ещё лучше, я прошёл обратно в ванную и бросил прозрачный контейнер с жуками в тот самый ящик, из которого взял мыло.

Квартира приобрела свой обычный будничный вид. Погромыхивает, сопит и пыхтит бытовая техника, бормочет что-то диктор из новостей. Когда кофе налился в чашку, и я сделал первый глоток, мне стало совсем хорошо. Мозг, чтобы защититься от происходящих вокруг ужасов, попросту абстрагировался от них, выстраивая вокруг сознания стену безразличия. Приличного вида женщина затапливает комнату хлещущей из её рта тиной? Водоплавающие жуки раз за разом переносятся в материальный мир из сновидений? Плевать! Было бы о чём волноваться…

Вздохнув, я присел на стул и сделал глоток побольше. Сопротивляться накатывавшей волнами апатии было выше моих сил. Благодаря ночи, проведённой на кушетке в подсобке морга, я чувствовал себя более или менее отдохнувшим и бодрым. По крайней мере, мне не казалось больше, что моё тело развалится прямо на ходу, если я пошевелюсь слишком быстро.

Интересно, подумал я, какую часть ночи я спал, а какую провёл в беспамятстве? Пожалуй, если бы не Александр Дмитриевич, утро для меня могло и вовсе не наступить, без всякой мистики. А потом, выходит, он спас меня в третий раз, когда разбудил ударом по спине. А что бы произошло, не сделай он этого? Будь он слишком занят с родственниками своих неконфликтных пациентов? С возрастающим ужасом я подумал, что была и ещё одна ситуация, когда я остался жив совершенно случайно: после сна, в котором девочка со следами разложения на лице топила меня в озере. Не раздайся тогда звонок мобильного, выжил бы я? Судя по количеству воды, наглотался я изрядно… Мой взгляд непроизвольно скользнул на запертую дверь спальни, которую я так и не решился посетить, вернувшись домой. Диван, должно быть, высох, но вряд ли перестал вонять. Придётся выкидывать.

Стоп! Я потряс головой и сделал ещё один большой глоток кофе, пытаясь взбодриться. Ефим Маркович выгнал меня, Александр Дмитриевич ничем помочь не захотел, да и не мог, наверное. Знахарка едва не погибла, пытаясь решить мою проблему. Ей можно было бы позвонить ещё раз, но я решил, что есть вещи, которые нужно просто оставлять в прошлом. И таким образом, я остался один на один со своим кошмаром. И с чудовищем, которое его породило.

Больше нельзя было оставаться таким беспечным, каким я был раньше. Избавиться от преследования, скорее всего, не получится, а значит, придётся придумать, как можно с этим жить, следуя простому, но мудрому совету патологоанатома. Для начала я решил определиться, что мне известно обо всём происходящем. Во-первых, меня явно преследует какое-то существо, причём силы его растут день ото дня. Сперва оно превратилось из тёмного пятна на расплывчатом фоне в девочку-подростка, теперь каким-то неведомым образом научилось перебрасывать материальные предметы из мира снов в наш, настоящий. И как знать, остановится ли монстр на этом… Я торопливо отогнал образ девочки, материализующейся в углу спальни и душащей меня прямо в кровати. Поддаваться эмоциям стало слишком опасно.

Во-вторых, пока я спал, я не помнил предыдущих снов. Насколько я знаю, это нормально для человека, но в этом и корень моей проблемы. Что будет, если я не буду подходить к ней? Или развернусь и уйду прочь? И, если вообще смогу достичь такого уровня контроля над своими сновидениями, смогу ли я рано или поздно прогнать чудовище? Я понимал, что слишком поздно начинаю игру, и почти всё поле уже в распоряжении врага. Но всё же необходимо было попытаться.

Третьим пунктом шло самое страшное: я не мог или почти не мог проснуться от этих кошмаров самостоятельно. Каждый раз мне помогало что-то со стороны, а значит, требовалось подготовиться к неожиданностям. Рано или поздно удача покинет меня, и тогда не найдётся ни резких звуков, ни людей рядом. Я торопливо открыл будильник на мобильном телефоне и поставил отметки для сигналов так, чтобы они звонили каждые полчаса круглые сутки. Хотя было понятно, что никаких гарантий это не давало. Говорят, что сны, в которых мы проживаем часы и даже дни, длятся всего несколько секунд. Что успеет сотворить со мной чудовище, если приснится мне сразу же после предыдущего звонка? Поразмыслив об этом, я добавил будильники, чтобы сигналы звучали каждые пятнадцать минут в период с десяти вечера до семи утра, а с часу до трёх ночи, когда сон наиболее крепок – каждые пять минут. Если это хоть в какой-то мере не защитит меня, то я даже не знаю, как ещё спасаться от преследователя, действующего по ту сторону реальности…

Закончив с приготовлениями, я принялся за анализ поведения следовавшего за мной чудовища. В последние появления она задавала мне вопросы, на первый взгляд казавшиеся бессмысленными. Нравится ли мне, как хрустят косточки? Мне подумалось, что и появившись под водой она наверняка говорила что-то, чего я попросту не расслышал. Нравится ли? Я содрогнулся, вспомнив тёмные потоки, текущие по её подбородку, и сочный хруст, с которым выходили из суставов кости.

Вздохнув, я притащил из прихожей блокнот и ручку, раньше висевшие возле городского телефона, и записал в него заданный монстром вопрос. Отчеркнул их резкой линией. Что ещё можно сказать об этой маленькой девочке? Первое, что пришло на ум: она калечила себя и она, совершенно определённо, была мертва. И, скорее всего, она была каким-то образом связана с водой. Точнее – с тёмной неторопливой речушкой. Это я тоже на всякий случай записал в блокнотик, и тоже отчеркнул. Что ещё?

Река… Я задумался о декорациях, в которых всегда проходили эти сны. Лес, речушка, какие-то мощёные плиткой тропинки, почтительно огибающие бюст Ленина, и нарядные пышные клумбы. Что-то в этом было такое… насквозь советское, знакомое и незнакомое одновременно. Словно детские воспоминания. Поездки в Подмосковье, не так уж и далеко от города. Вот только кислотная яркость зелени никак не вязалась с этим образом. Такая бывает где-нибудь на юге, где обласканные ярким солнцем и щедро увлажняемые ливнями деревья растут буйно и неудержимо, как в доисторическую эпоху.

Но странное дело: чем больше я об этом думал, тем крепче становилась моя уверенность, что жуткую девочку я встречаю где-то относительно недалеко от дома. В нескольких десятках километров в лучшем случае. Конечно, если к моим снам вообще применима реальная география…

Одним глотком допив остывший кофе, я уставился на исписанную страницу блокнота. И что это всё мне даёт? Ничего, кроме смутного ощущения тревоги. И, пожалуй, чувства бессилия. Я пытался искать логику там, где её заведомо не могло быть: в области снов и миражей. Однако, умело же это чудовище каким-то образом перемещать жуков и воду из своего зыбкого мира в реальность? Значит ли это, что связь моих кошмаров с действительностью всё же существует?

Если так, то возможность докопаться до логики, а значит, и причин происходящего у меня есть, пусть и исчезающе маленькая. Для начала стоит определиться с местом действия. Итак, что у меня было в распоряжении. Девочка примерно тринадцати лет. Примерно – потому что черты её лица беспрерывно искажались копошащимися под кожей жуками, а по фигуре определить возраст порой бывает непросто. Я встречал её в лесу, в реке, на какой-то странной тропинке. Да и вообще, судя по всему, она тяготела к воде и лесу. Где всё это может быть вместе? Мне припомнились извилистые тропки, тёплая брусчатка, бессмысленно глядящий с постамента Ленин…

И я с силой хлопнул себя по лбу. Ну конечно! Лагерь! Во сне я каким-то образом оказывался в одном из детских летних лагерей! После того, как догадка пришла мне в голову, я даже удивился, как не понял этого раньше. Должно быть, постоянное чувство страха и депривация сна замедлили мыслительные процессы. Или попросту было не до того, ведь задёрганный проблемами с мамой и оплатой беспрерывно растущих счетов, я даже не пытался анализировать кошмары.

От осознания того, что я расстался с ролью пассивной жертвы и стал делать хоть что-то, пытаясь спастись, я испытал невиданный прилив сил. Вдруг захотелось показать в пространство непристойный жест, хлопнуть ладонью по столу, выматериться в полны голос… Но я одёрнул себя, заставив успокоиться. Пока что ничего, кроме нескольких смутных догадок и пары очень слабых предположений, у меня на руках не было. Я ещё не сел демону на хвост. Однако этого хватало, чтобы начать двигаться дальше.

Резко поднявшись на ноги, я пошёл к холодильнику за молоком для кофе, и едва не заорал, отскакивая обратно на середину комнаты. Резкий пронзительный звук рванул нервные окончания. Держась за грудь, словно пытаясь сдержать пустившееся в галоп сердце, я постоял некоторое время, сгорбившись. Второй рукой достал из кармана мобильник, выключил будильник и бросил трубку на стол. Отдышавшись, я отключил сигнал. По крайней мере, моя система работала.

*

Когда пульс пришёл в норму, я уселся за компьютер, который давно уже отвык выключать. Окошко запущенного браузера мигнуло, возвещая о нескольких непрочитанных письмах, но я лишь отмахнулся от оповещения. Интуиция подсказывала мне, что начинать поиски стоило со связи между преследовавшим меня созданием, водой и летним лагерем. Девочка, не дававшая мне покоя, не иначе как погибла на воде – отсюда и её любовь к жукам-плавунцам. Вопрос о том, как эта трагедия может быть связана со мной, я решил на первое время отложить. Раз преследует она именно меня, значит, связь есть. А уж какая именно, можно узнать и в другое время.

Однако отыскать хотя бы что-то о несчастных случаях на реках, прудах или озёрах, произошедших в подмосковных детских лагерях, оказалось непросто. Я посетил сотни родительских форумов и ресурсов, объединявших вожатых и педагогов, но так и не обнаружил ничего, что можно было бы как-то привязать в моей беде. Дети действительно тонули, хотя и нечасто, но почему-то либо большими группами, либо исключительно мальчики. Новостные порталы вообще не слишком интересовались мелкими происшествиями, старательно обсасывая несколько громких трагедий, жонглировали словами и пытались по-разному пересказывать одну и ту же информацию. Расстроенный, я попытался искать, не привязывая свои запросы именно к Подмосковью, но так вышло ещё хуже: упоминались только самые громкие события, когда несчастные случаи настигали туристов либо, опять же, очень большие группы детей. При этом речь шла в основном об авариях, в которые попадали автобусы, либо о детских лагерях на морском побережье.

Я зашёл в тупик. От отчаяния даже попытался почитать что-нибудь о жуках-плавунцах, надеясь, что у них какой-нибудь специфический ареал обитания, но снова потерпел провал. Эти насекомые жили, кажется, в любых водоёмах и реках с достаточно медленным течением.

Лихорадочное радостное возбуждение сменилось унынием и тоской. Видимо, я что-то упускал в своих размышлениях. Что-то наверняка очевидное и простое, что наверняка расставило бы всё по своим местам. Вот только что именно?

Вторая чашка кофе уже не могла справиться с сонным отупением. Даже удивительно было, насколько быстро я начал выматываться от одного лишь отсутствия сна. Я почти что физически ощущал, как мысли тяжелеют в голове, распухают и становятся неповоротливыми и грузными.

Голода я по-прежнему не чувствовал, но, памятуя о данном мне Ефимом Марковичем совете, сварил порцию овсянки на воде и с трудом проглотил мерзкую на вкус вязкую массу. На молоке было бы лучше, но последние капли я вылил в кофе, а идти в магазин сил уже не оставалось. Нестерпимо захотелось прилечь и хотя бы немного отдохнуть, тем более, что день уже плавно перетекал в вечер, и ранние зимние сумерки разлились по улицам. Снова зазвонил будильник, но на этот раз я не испугался. Прошёл несколько кругов по кухне, массируя уши, как советовали в каком-то прочитанном в детстве журнале. Там говорили, что это ускоряет ток крови и прогоняет сонливость, но мне почему-то помогало мало. Веки стали липкими и тяжёлыми, а в затылке снова появилась тупая ноющая боль…

И я сдался. Ещё раз убедившись, что будильники на мобильном телефоне выставлены на нужное время и включены, я прошёл в спальню мамы и рухнул на кровать, не раздеваясь. Подушки ещё хранили тонкий аромат её духов, и я с удовольствием зарылся в них носом, представляя, что я снова очутился в детстве, когда проблем серьёзнее двойки по истории для меня не существовало. Сон накрыл меня быстро, но не моментально. В последние дни я засыпал, словно получив чем-то тяжёлым по голове, просто падал в липкую холодную темноту. Но в этот раз дрёма окутала меня, будто пуховое одеяло, сладкой истомой растекаясь по телу. Я даже успел понадеяться, что в этот-то раз кошмаров не будет, что какая-то добрая магия прогнала их хотя бы на время.

Я уже почувствовал, что моё сознание вот-вот отключится, как вдруг заголосил мобильник. Двигаться и тем более снимать трубку мне не хотелось. Но ведь могли звонить по поводу мамы… Эта мысль моментально прогнала дрёму, в громкие, но нежные переливы мелодии превратила в тревожный набат. Наверняка это Александра Васильевна!

Рывком сев на кровати, я вытащил телефон и уставился на экран. Это была не сиделка. Мне звонил Ефим Маркович, номер которого я так и не стёр из записной книжки. Я даже крепко зажмурился и ещё раз поглядел на телефон, чтобы убедиться, что ничего не перепутал спросонок. Но ошибки не было: мне звонил пожилой доктор.

Глубоко вдохнув и выдохнув, я принял вызов.

— Алло?

— Виктор? — взволнованным голосом произнёс старик, и тут же продолжил: — Виктор, скажите честно, вы не лгали мне? Только честно! Даже если вам заплатили за молчание! Да я даже готов вам заплатить больше, чтобы вы сказали правду!

Я замолчал. Голос сомнолога, хрипловатый от волнения и гулкий из-за искажений телефонной связи, вызывал злобу. Глухую чёрную злобу. Но я сумел подавить в себе это чувство, не удержав только едкую насмешку:

— Вы с Александром Дмитричем пообщались?

— Нет, я… — Ефим Маркович явно растерялся. — А при чём тут Саша? Я говорю про нашу встречу, вы ведь помните? Виктор, скажите…

— Я говорил правду, — твёрдо ответил я.

Ефим Маркович замолчал, словно получил неожиданный ответ, и теперь думал, как быть дальше. Наконец, он решился:

— Тогда, думаю, нам стоит встретиться снова. Сегодня! Только не у меня дома на этот раз, хорошо?

Я взглянул на настенные часы: время едва перевалило за семь вечера.

— Хорошо, давайте встретимся.

Встречу старик назначил, не особо мудрствуя, в кафе одного из торговых центров, расположенных на Тульской. Совсем недалеко от его дома. Может, хотел чувствовать себя в большей безопасности, а может, попросту ленился уезжать далеко от жилища. Несмотря на то, что я прибыл примерно на пятнадцать минут раньше назначенного времени, он уже ждал меня, нервно крутя в руках зажигалку. Дым самокрутки окутывал его мягким коконом.

— О, Виктор! — он протянул ладонь и слишком крепко стиснул мои пальцы. — Виктор, скажите ещё раз… Вы не лгали мне? Это правда с вами происходит?

— Здравствуйте. Да, это чистая правда, — успокоил я старика.

У меня возникло чувство, будто ему до невозможности важно удостовериться в том, что я не лгу. И важность эта происходила не только от того, что старику хотелось убедиться, что его не разыгрывают. Он явно переживал из-за чего-то ещё, и это выдавали лихорадочно блестящие глаза и нервные движения рук.

— Пойдёмте, пойдёмте, Виктор…

Бережно держа меня за локоть, словно боясь, что я развернусь и убегу, Ефим Маркович повёл меня в кафе. Раньше мне, помню, случалось там бывать, ещё в студенческие годы. И за прошедшие несколько лет в заведении ничего не изменилось: разве что запретили курить, да мебель приобрела более потрёпанный вид. Мы сели у дальней стены, чуть левее огромного окна. Жизнерадостная официантка, с лёгким подозрением оглядев синяки под моими глазами и бледную кожу, положила перед нами меню. Работы у неё было немного: кроме нас в зале была лишь компания белых воротничков из ближайшего бизнес-центра, которые мрачно пили пиво, передавая друг другу ноутбук, да нескольких парочек студенческого возраста.

Старик, словно соблюдая некий ритуал, бегло просмотрел предложенную нам папку, затем отложил её в сторону и замер, сцепив пальцы в замок на столе. Я последовал его примеру, проверив только стоимость чашки чёрного кофе.

— Виктор, — обратился ко мне Ефим Маркович. — Для начала я бы хотел попросить…

Официантка появилась словно из ниоткуда, такая же улыбчивая и жизнерадостная.

— Готовы сделать заказ?

— Два чёрных кофе, пожалуйста.

Кивнув чуть разочарованно, разом поскучневшая девушка подхватила кожаные папки со стола и быстрыми шагами удалилась к мрачной компании, у которой пиво уже начало заканчиваться. Они-то явно более щедрые гости, почему-то с грустью подумал я. Не знаю, как у Ефима Марковича, а у меня эта чашка кофе съела почти весь бюджет, заложенный на встречу. Если я выпью ещё одну – придётся ужиматься в чём-то другом. А ужиматься было уже негде и некуда.

На телефоне зазвонил будильник, отрывая меня от грустных размышлений. Мой собеседник кивнул на трубку в моей руке:

— Кто-то звонит?

— Будильник. Чтобы, если я засну, оно… Короче, это будильник.

Мы некоторое время посидели молча. Официантка поставила кофе на стол, оскалив зубы в натянутой улыбке, и пожелала приятного отдыха. Мы так же дежурно поблагодарили.

— Ладно… — Ефим Маркович легонько стукнул ладонью по столу. — Давайте ещё раз. Я бы хотел извиниться за свою излишне эмоциональную реакцию в прошлый раз.

На языке вертелось несколько язвительных комментариев по этому поводу, но я сумел оставить их при себе.

— Ничего страшного, я понимаю.

— Спасибо. И, если бы не против, расскажите ещё раз обо всём, что с вами происходило? И о том, что произошло после нашей встречи тоже… Что-то ведь произошло?

И я, неторопливо прихлёбывая кофе, рассказал старому доктору обо всём случившемся за прошлые сутки. Когда я дошёл до визита к экстрасенсу, он вскинул одну бровь и насмешливо покачал головой. Впрочем, это выражение с его лица пропало, едва я стал описывать, как хлещущая из её нутра речная тина заливала комнату. Мою ночёвку в морге, старик, не удержавшись, прокомментировал, едва слышно обронив:

— Ну, Сашка, добрая душа…

Напоследок я высказал Ефиму Марковичу все предположения, которые успел построить и результаты своего маленького расследования. Точнее, поведал ему об отсутствии результатов. Некоторое время он молчал, задумчиво глядя на покрытую паутиной царапин столешницу, и машинально хватаясь за карман, в котором прятался портсигар.

— Жалко, что в кафе теперь курить нельзя, правда? — поинтересовался он и вздохнул. — А вы, как я вижу, решили удариться в паранормальщину?

Я пожал плечами.

— Не знаю, Ефим Маркович… Ничего я не решал в общем-то, просто пытался хоть что-то сделать. Я же остался один на один со всем этим.

Старик слегка покраснел и уже знакомым мне жестом пригладил мягкие седые волосы.

— Простите меня ещё раз, пожалуйста. Просто, понимаете… Думаю, мне стоит объясниться, не так ли? Дело в том, что, ещё будучи сотрудником института, я… в общем, снискал не самую лучшую славу среди коллег. Меня считали мистиком, парапсихологом, шарлатаном! А я всего лишь смотрел на вещи шире, хотя и не предавал дух научных изысканий. Вы же знаете, что гипноз долгое время считался именно прерогативой шарлатанов и мошенников? Да и сейчас считается многими, да… Хотя существует весьма убедительная доказательная база. Гипноз признали в развитых странах, гипноз используют врачи! И в будущем признают ещё многое из того, что сейчас считают антинаучной ересью!

Разошедшийся старик замолчал, сообразив, что выкрикнул последнюю фразу в полный голос. Мрачная компания и ближайшая из парочек удивлённо поглядели на нас, и Ефим Маркович, смущённо кашлянув, продолжил тише:

— Я был одним из тех, кто старался поддерживать безумцев, которые пытаются продвинуть идеи, кажущиеся многим бредовыми. И, как бы сказать помягче… Поплатился за это. Меня стали травить. Насмехаться. Сколько раз меня позорили в профильных журналах, вы бы знали, Виктор!

Он снова сделал паузу, и уставился на меня, словно ожидал реакции. Мне по большому счёту не было дела до его страданий, но вежливость не позволяла проигнорировать неожиданную исповедь. Я ответил, осторожно подбирая слова:

— Это, как по мне, было ожидаемо, если вы поддерживали тех, кто выдвигает непопулярные теории…

— Само собой! — Ефим Маркович снова вспылил, но быстро понизил голос: — Само собой, я был готов к подобному! Но я совсем не ожидал, что мои подопечные, за теории которых я сражался с более косными коллегами… Что они позабудут обо всём, во что верили, и быстро переметнутся на сторону травителей. И знаете, я попросту ушёл тогда. Растеряв всех, кого мог бы называть учениками, друзьями, товарищами по несчастью. Я понимал их мотивы: быть в стане сильных всегда проще. Сытнее и престижнее, да… И я сбежал. Отказался ото всех своих заслуг, пусть и сомнительных, ушёл на пенсию. Занялся частными исследованиями, чтобы никому не досаждать. Однако травля не закончилась. Даже сейчас, когда прошло почти пять лет с того момента, как я уволился, меня пытаются показать старым сумасшедшим, эдаким жуликом-экстрасенсом. Ох уж эти падкие на жареное писаки! Вот уж не думал, что эта напасть доберётся и до узкоспециализированных и научно-популярных изданий… Но всем им нужен шут!

Старик грустно развёл руками.

— И вы меня приняли за одного из них?

— Простите ещё раз, Виктор! Но поймите, пожалуйста, да… Слишком уж безумную историю вы рассказали. Я уж решил, что меня посчитали достаточно слабоумным, чтобы заставить клюнуть на подобное. То есть, простите! Я всё понимаю. Но ведь есть и определённые границы, за которыми… За которыми заканчивается наука и начинается магия! И я не могу, не готов её перейти. Не могу и не хочу!

Я понимал. Понимал и, в общем-то, не сердился на доктора. Его так долго и упорно мордовали, что немудрено, что опальный сомнолог в каждом прохожем теперь видит заговорщика, надеющегося ещё разок выставить старика на посмешище.

— А почему всё же позвонили мне сегодня? Почему изменили решение?

Ефим Маркович заколебался, и я подумал, что он решает, соврать мне или нет. И если бы он ответил что-нибудь про жалость или интуицию, я бы тут ж решил, что он скрывает истинные мотивы. Но он лгать не стал:

— В плане репутации мне терять уже нечего. Припишут ли мне ещё одну безумную затею – это уже не так уж важно. Зато если рассказанная вами история окажется правдивой… — глаза учёного заблестели, и он плотоядно облизнул губы. — Вы хоть представляете, какую работу я смогу написать, исследуя это явление?

Мы ещё некоторое время сидели молча, крохотными глоточками попивая кофе.

— Итак, — начал, наконец, Ефим Маркович. — Давайте разберёмся с тем, что мы можем для вас сделать. Методов у нас не так много, как если бы я ещё был сотрудником… — старик тряхнул головой, не позволяя себе сбиваться с мысли. — В первую очередь, нам нужно систематизировать данные и заняться полноценным наблюдением. Во-вторых, думаю, вам стоит завести дневник снов. Со временем детали даже самых ярких сновидений стираются из памяти, а в нашем деле это может быть критично, любая мелочь имеет значение!

— Ефим Маркович… — я осторожно приподнял над столом ладонь.

— Погодите! — старик не пожелал прерывать свою речь. — Во-третьих, вам нужно будет что-то сделать со своим распорядком дня. Правильное и регулярное питание, полноценный отдых…

Я попытался возразить ещё раз, но и на этот раз Ефим Маркович не дал мне сказать ни слова.

— Я понимаю, что с болезнью вашей мамы это будет непросто. Но я считаю, что распланировать эти посещения можно так, чтобы они происходили регулярно и не мешали сну и питанию. Плюс к тому, разумеется, вам придётся часто меня посещать. Но это, думаю, вы и так понимаете. Итак, на ближайшие пару недель мы…

Не выдержав, я вытащил из кармана куртки, которую накинул вместо промокшего пальто, банку для анализов. Она теперь всегда была со мной, будто талисман. Донышко контейнера стукнуло о стол, и старик, вдохновенно вещавший о том, по какому расписанию собирается принимать меня, замолчал. Двумя жука поставила точку в дискуссии.

— Ефим Маркович… — я прочистил горло и постарался подавить дрожь в голосе: — Ефим Маркович. Я умру, если мы начнём проводить детальное исследование. Простите, но если вы относитесь к этому, как к научному проекту, я буду искать помощь где-то ещё. Или постараюсь решать всё сам, не знаю…

— Виктор…

— Нет, стоп, послушайте до конца! Я понятия не имею, что и почему меня преследует, понимаете?!

На этот раз закричал я, и любопытные снова обернулись на наш столик. Я чуть кивнул головой, извиняясь за беспокойство, и сбавил тон.

— Простите, если обижаю вас. Но у меня и правда нет времени. Один раз я уже чуть не погиб. Вы вообще можете представить, каково это – проснуться в своей кровати, с полными лёгкими речной воды? Блевать ей на пол комнаты и даже не понимать, как такое могло произойти! Ваш звонок тогда меня спас, спасибо вам… Но сейчас мне нужен доктор, а не исследователь.

Я застыл, навалившись грудью на стол, тяжело дыша и безумно вращая глазами. Мне на мгновение стало стыдно и немного страшно. Я, конечно, храбрился, рассказывая старику, что обойдусь и без его помощи, но это было далеко не так. Ничего мне больше не оставалось, кроме как надеяться на него, как на своего спасителя. Обращаться к экстрасенсам желания больше не возникало, даже не из-за неверия, а из-за страха: что будет, если кто-то из них умрёт прямо во время сеанса? Я ведь так и не понял, что произошло дома у Зинаиды Игоревны. Больше того, я так и не узнал, в порядке ли она. А с Ефимом Марковичем, я верил в это, у меня всё же были шансы на успех.

Мы молчали долго, очень долго. Компания клерков, сосредоточенно старавшихся балансировать на ходу, удалилась, оплатив счёт. Парочки почти за всеми столами сменились.

— Знаете, — промолвил, наконец, старик. — Я бы мог возразить на вашу речь. Напомнить, к примеру, что я не по доброте душевной соглашаюсь помочь вам бесплатно. Что даже до ухода на пенсию я был в первую очередь именно учёным, а не практикующим врачом. Но я этого делать не буду. Опять же, не по доброте душевной. Мне жаль терять такой, простите за профессиональный жаргон, материал для исследований. Но если вы мне откажете в возможности хоть как-то проводить свои изыскания, боюсь, интерес к вам у меня пропадёт. Поверьте, я вас понимаю. Но и вы меня поймите.

Он поглядел на меня незнакомым суровым взглядом, которым, возможно, много лет назад усмирял расшумевшихся студентов, и я непроизвольно кивнул. Да я и на самом деле понимал его. Просто странно было видеть, как с этого человека сползла личина доброго дедушки, и показалась его сущность учёного. Ведь все учёные – немного циники.

— Поэтому, я предлагаю вам взаимовыгодное сотрудничество. Будем работать, не отодвигая на второй план интересы друг друга, да? Я пообещаю, что не стану затягивать с поисками, эм… Поисками способа исцеления. А вы, в свою очередь, по мере сил и возможностей, предоставите мне максимум информации. Согласны?

И он протянул мне руку над столом. Я огляделся по сторонам, как будто ища поддержки у окружающих. Но окружающим до меня дела не было. Поэтому я просто кивнул ещё раз и пожал ладонь старика. Ответное пожатие оказалось неожиданно мягким.

*

Разговор с Ефимом Марковичем закончился вскоре после того, как мы заключили наше джентльменское соглашение, но меня внезапно потянуло прогуляться по улице. Я побродил вокруг Тульской некоторое время, полюбовался сугробами, наметёнными у стен Даниловского монастыря. Древние стены хмуро и укоризненно взирали на меня. К знахарке сходил, к учёному сходил. И почему до сих пор не сделал того, что издревле делают люди, столкнувшиеся с необъяснимым?

На территорию посетителей уже не пускали, отчего я испытал смутное облегчение. Мама большую часть жизни не пыталась привить мне религиозность, да и сама в церковь начала ходить только в последние годы перед болезнью. Я составил ей компанию только один раз, на какой-то праздник. И всю службу я простоял, испытывая безумное смущение, не зная, как себя вести и что делать. После этого я ни разу не пытался молиться, даже когда она слегла, и врачи объявили мне диагноз и прогнозы.

Некоторое время я простоял у запертых ворот, положив руки на широкие полосы прочного металла, набитые на створки, и пытаясь сформулировать своё обращение к богу. В голове почему-то намертво засело слово «здравствуйте», но начинать с чего-то подобного акт общения с высшим существом не хотелось. Промаявшись некоторое время, я махнул рукой и отошёл от монастырской стены. Всё равно ведь говорят, что без веры молитва не работает. А веры во мне было не очень-то много.

*

Домой я вернулся поздно. Лихорадочное возбуждение, охватившее меня днём, давно прошло, и усталость вновь тяжёлым камнем легла на плечи. Скинув куртку на пол, я, не разуваясь, прошёл на кухню и тяжело опустился на расшатанный стул. Посидев несколько минут в тишине, достал из кармана мобильный и, плюнув на приличия, позвонил начальнику. Спать Борис Иванович ещё не лёг, поэтому ответил быстро и, как всегда, бодро.

— Да, слушаю.

Я замялся, размышляя, как лучше начать разговор.

— Борис Иванович, добрый вечер.

— Да, Витя, добрый. Как себя чувствуешь? Выйдешь завтра?

— Я как раз по этому поводу. Я… У меня не получится до конца недели вернуться.

— Больничный взял?

Я помялся, играясь с кофейной чашкой. Запускал её, нажав пальцем на тонкую ручку, и смотрел, как она вертится на скатерти, постепенно замедляясь.

— Витя?

— Нет, больничный не брал. Я по… По семейным обстоятельствам.

Борис Иванович замолчал, и слышно было только его пыхтение. Он очень серьёзно относился к работе, и когда подчинённые отпрашивались куда-то, это приносило ему почти физические страдания.

— С мамой что-то? — спросил, наконец, начальник.

Я задумался, как лучше ответить. Интересно, что он подумает, если я отвечу, что беру отгулы для того, чтобы избавиться от преследующего меня во снах монстра, воспользовавшись помощью бывшего учёного, за которым закрепилась слава сумасшедшего? Вряд ли скажет, что меня с нетерпением ждут на месте, когда я справлюсь с проблемой…

— Не совсем… — я резко сменил тему: — Мне за свой счёт написать?

— Как хочешь, — Борис Иванович не стал упорствовать в расспросах. — Можешь в счёт отпуска отгулять, ты же не отдыхал.

— Хорошо. А можно я заявление напишу, когда вернусь? Оформите задним числом или как-то ещё?

Начальник запыхтел громче. Я нарушил сразу два табу: внезапно отпросился с работы и попросил оформить что-то не в соответствии с правилами. Но Борис Иванович, видимо, был в хорошем расположении духа. По крайней мере, до моего звонка.

— А ты точно не сможешь заехать написать завтра?

— Точно.

— Ладно тогда. Придумаю что-нибудь. Но смотри, это только в виде исключения, из-за твоей ситуации!

— Спасибо большое!

Я с удивлением понял, что моя благодарность вполне искренняя.

— Не за что. Давай, решай свои проблемы, и мы тебя ждём в строю, хорошо?

— Хорошо, Борис Иванович.

— Ага.

И он бросил трубку. Привычки прощаться у этого человека не было. Я покачал мобильный на ладони. Мне предстоял ещё один звонок, ещё более неприятный, и его подсознательно хотелось отложить. Поэтому я прошёл в прихожую, разулся. Потом поправил сушащееся на плечиках пальто, с удовольствием отметив, что оно почти высохло. Хотел даже побриться, заметив в зеркале, как отросла щетина… Да в конце концов! Обругав себя трусом, я вернулся на кухню и решительно достал трубку из кармана.

Сиделка не отвечала долго, и я хотел было сбросить вызов, когда из динамика вдруг раздался её взволнованный голос:

— Алло, Виктор! Это вы?

— Да, здравствуйте. Я. Что-то случилось?

Я почувствовал, как сердце пропустило удар и похолодели кончики пальцев. Нежели с мамой что-то стряслось?

— Что-то с мамой, Александра Васильевна?

— Что? — сиделка растерялась. — А! Нет-нет, с ней, слава богу, всё хорошо.

Я с шумом выдохнул. Облегчение было похоже на тёплую мягкую волну, накрывшую меня с головой. Женщина продолжала кричать что-то ещё, но я не смог этого расслышать, и переспросил:

— Что, простите?

— Я говорю, Зинаида! Целительница!

Ах да, знахарка… Я же так и не решился узнать, благополучно ли всё для неё закончилось.

— И что с ней?

— Виктор! Я хочу узнать, что у вас там произошло-то!

— А она что говорит?

— Да в том и дело, что ничего толком… — мамина сиделка замялась. — Только обругала меня последними словами и пригрозила, что проклянёт, если я к ней ещё кого отправлю. Что у вас там?..

— Ох…

Я прикрыл глаза, и перед закрытыми веками моментально появилась картина знахарки, блюющей маслянисто поблёскивающей субстанцией на наши сцепленные руки. Я содрогнулся.

— Не знаю, Александра Васильна… Мы просто посидели, чаю попили. Может, вы к ней ещё кого направляли?

— Ну, так-то отправляла, да… — с сомнением в голосе произнесла Александра Васильевна. — А вы чего звоните-то так поздно?

— А, да, простите, я только освободился. Хотел спросить вас… У меня в ближайшие дни с графиком беда будет, я, возможно, во внеурочные часы буду маму навещать. Можно?

— Да отчего нельзя-то? — сиделка снова заговорила своим обычным бодрым голосом. — Я только за, конечно. Если вас охрана пропускать будет – приходите в любое время, как вам удобно.

— Отлично, спасибо!

— Завтра придёте?

— Да, наверное… — я едва не ляпнул «если ночь переживу», но сумел сдержаться. — Но не знаю, во сколько точно.

— Хорошо! Приходите, когда удобно будет.

— Да, ладно, до свидания!

— До завтра, всего хорошего.

Я повесил трубку и положил мобильный на стол. Все дела были закончены, пора было ложиться спать. У меня было такое чувство, что со своими собеседниками я попрощался навсегда.

В кровать я лёг со странным ощущением. Мне казалось, что я не то иду на битву с сильным и коварным врагом, не то что укладываюсь на смертное ложе. Думаю, и то и другое было одинаково близко к истине. Я долго вертелся без сна, и даже когда стал засыпать, собственноручно выставленные будильники срабатывали в самый неподходящий момент. Я успевал урвать лишь по несколько минут дрёмы между сигналами, и это выматывало ещё сильнее. Мозг плавился в черепной коробке, перед глазами плыли разноцветные круги, мышцы рук и шеи сводила судорога…

Наверное, потому я и отключил будильники, толком не приходя в себя. Не думаю, что дело было в злой воле чудовища.

Глава 5

Лагерь погружался в сон. Теоретически, дети уже должны были быть в своих постелях, но на небольшие нарушения режима администрация смотрела сквозь пальцы, особенно если засиживались допоздна старшие отряды.

Я шагал по бетону, медленно отдающему накопленное за день тепло. Тяжёлый, но приятных запах нагретого камня всегда нравился мне, с самого детства. Но в этот вечер было не до ароматов. Мне предстояло что-то приятное и опасное, вот только я никак не мог вспомнить, что именно. Но твёрдо был уверен, что необходимо спешить и соблюдать осторожность.

Тёмные громады корпусов выступили из темноты, как фигуры сказочных троллей. В этой части лагеря почти не было фонарей, и свет шёл только от прикрытых жестяными плафонами ламп, закреплённых над входами в двухэтажные постройки. Перед зданием, на стене которого красовалась огромная красная единица, по номеру размещённого отряда, сидела стайка молодых людей, тихонько бренькающих на гитаре. Их ещё не загоняли спать, дали насладиться прохладным вечером.

Я отступил глубже в тень, к высоким, под самую крышу, окнам маленького зала на первом этаже второго корпуса. Днём там постоянно кто-то сидел, то читая, то играя в настольный теннис, а то и просто болтая обо всём подряд. Но ночью помещение пустовало, и мне удалось проскочить незамеченным.

Дальше идти было проще. Я свернул с забетонированной дорожки на выложенную брусчаткой тропинку и ускорил шаг. Среди древесных стволов стало куда темнее, чем на открытом пространстве, но я безошибочно угадывал направление. Мне даже подумалось, что я похож на Элли, шагающую в Изумрудный Город.

Странное чувство ожидания кружило голову. Странное потому, что я понятия не имел, чего жду и чему навстречу так спешу. Я слушал, как шуршит под ногами плитка, и это простой звук наполнял меня восторгом. Было удивительно легко и приятно. Как в полностью осознанном детстве, граничащем с подростковым возрастом. Когда ещё не утрачены острота восприятия и наивность, но уже появляется умение планировать, хотя бы на полшага вперёд.

Тропинка, наконец, уперлась в центральную площадь. Тихое пустое пространство, залитое серебристым светом луны, успевшей взобраться высоко в небо, пока я шёл через лес. По утрам на этой площади проходили построения, тут награждали отличившихся и отчитывали виновных в смешных детских грехах. Тут же проводились дискотеки, и десятки мальчишек и девчонок неловко переминались на месте, смущённо поглядывая друг на друга. Но всё это принадлежало другому миру, миру солнца и бесхитростных радостей.

Ночью же площадью владело молчание. Молчание – и девочка, стоящая ко мне спиной. Она совершенно не боялась быть замеченной, словно прекрасно понимала, что посторонних не будет. И я с поразительной ясностью осознал, что она – и есть конечная точка моего маршрута.

Я вышел из леса незаметно. Почему-то не хотелось привлекать её внимание раньше времени. Моего лба коснулся ветерок, пропитанный запахами свежескошенной травы. С небольшим опозданием почувствовались нотки гнили – должно быть, откуда-то с реки. Было удивительно странно и приятно идти так, под практически полной луной, подкрадываясь к девушке, застывшей статуей посреди не спящей, а лишь затаившей дыхание площади.

Но с каждым шагом я чувствовал всё более и более нарастающее беспокойство. Что-то неуловимо менялось в окружающем меня пейзаже по мере того, как я приближался. Даже не так: в окружающем меня мире менялось всё. Запах травы исчез, зато стала куда сильнее тошнотворная вонь болота. Прохладный ветерок превратился в стылый сквозняк. Луна из волшебницы, льющей на землю жидкое серебро, превратилась в тусклую лампу, направленную на прозекторский стол.

Я шёл всё медленнее и медленнее, но никак не мог заставить себя остановиться. Шаг, другой, третий… Сквозняк окреп, превратившись в шквалистые порывы, стонущие в кронах деревьев. Мои ноги, совсем недавно легко и беззаботно шлёпавшие по брусчатке, словно начали прилипать к выщербленному бетону. Но останавливаться было никак нельзя.

Я был уже в четырёх-пяти шагах от странной девочки, когда она обернулась. Моё подсознание уже давно вопило о том, что я увижу нечто ужасное, когда это произойдёт, но всё же я оказался не готов. Её худенькая, ещё по-детски нескладная фигурка мигнула в момент разворота, как в неловко смонтированном фильме. Воздух зарябил и пошёл волнами, как над трассой в сильную жару, но в десятки раз сильнее. Незнакомка была в центре концентрических кругов, пронёсшихся над землёй, а там, куда докатывались волны, незыблемый нормальный мир погибал. Как будто на пластиковую модель неожиданно пыхнуло жаром. Деревья, фонарные столбы, даже здания изогнулись так, что не осталось ни единой прямой линии.

Я рассмотрел всё происходящее подробно, мозг сам собой фиксировал эти изменения, даже несмотря на то, что моё внимание было сосредоточено на девочке. В лунном свете её лицо казалось маской из тех, что надевают в Мексике на День Мёртвых. Изжелта-бледная кожа чуть светилась в темноте, как светятся гниющие в чащобах пни. Вокруг глаз залегли тени, темнел бездонным провалом улыбающийся рот.

— Нравятся молодые девочки? — внезапно спросила она.

Её голос звучал вполне нормально для подростка: звонко, чуть тонковато. Но дыхание веяло морозом, и я почувствовал, что моя кожа покрылась мурашками. Я отступил на шаг и попытался закрыться руками, но не сумел: те безвольно повисли вдоль корпуса.

— Нравятся молодые девочки?

Она повторила свой вопрос и неумело покачала бёдрами, пародируя взрослых женщин. Меня замутило: от её левой ноги при этом отслоился большой шмат кожи и повис, раскачиваясь и стуча монстра по острой коленке. Я замотал головой, благо шея меня всё ещё слушалась.

— Ну как так… — расстроенно прошептало чудовище.

Она стояла уже меньше, чем в шаге от меня. Смрад её дыхания, вонявшего падалью, не давал вздохнуть полной грудью. К горлу подкатила тошнота. Я уронил голову на грудь и меня вырвало. Желчь обожгла носоглотку, на глаза навернулись слёзы.

Девочка, или чем она являлась на самом деле, придвинулась ко мне ещё чуть ближе и тоненько захихикала. Я мог даже расслышать, как при каждом вдохе в её лёгких клокочет слизь. Как будто всё её тело заполняла чёрная донная жижа. Липкая грязь переливалась в её мёртвых кишках, пузырясь и булькая… Мой желудок сократился ещё раз от нового рвотного позыва, но на этот раз ему не от чего было избавляться. Было адски больно, словно мне в горло вогнали раскалённый добела железнодорожный костыль.

— Я ведь нравлюсь тебе…

Я с усилием поднял глаза на свою мучительницу и взвизгнул от ужаса. Между её приоткрытых губ, судорожно извиваясь, билось какое-то многоногое насекомое. Члены его тела маслянисто блестели в лунном свете, а резко изогнутые, будто изломанные, ножки сгибались и разгибались в безумном танце. Не прекращая ухмыляться, девочка привстала на цыпочки, собираясь поцеловать меня.

— Нравлюсь… — едва слышно шепнула она.

Я громко застонал, скрежеща зубами и пытаясь отвернуть голову в сторону, лишь бы не допустить, чтобы отвратительная тварь в её рту коснулась моего лица. И в этот момент я почувствовал, как мне в самый низ живота упёрлось что-то рыхлое и холодное. Я против воли скосил глаза вниз и понял, что это её раздутый живот. Газы, догадался я отстранённо. Газы, которые всегда образуются при разложении трупов, надули его, как воздушный шарик.

Застонав, я попытался одновременно оттолкнуть чудовище от себя и отступить хотя бы на шаг назад, но ни то, ни другое у меня не получилось. Я был полностью в её власти.

Живот девочки раздувался всё больше, напоминая на ощупь целлофановый пакет, наполненный водой. Моё сердце колотилось тяжело и неровно, каждое его сокращение отдавалось болью в кончиках пальцев. И когда её живот лопнул, с треском разойдясь на две половины, оно едва не остановилось.

Звук, с которым раскрылась мёртвая плоть, был похож на тот, с которым рвутся влажные тряпки, только куда громче. Поднялась волна смрада настолько плотная, что я почти задохнулся. На мои ноги рухнули её ледяные осклизлые кишки, в которых копошились десятки насекомых. Я громко рыгнул, стошнив воздухом. Холодная густая слизь медленно стекала вниз по моим штанам. Вместе с ней стекала и моча, хотя я не почувствовал, как обмочился.

Преграда между нами исчезла, и девочка шагнула вперёд ещё раз. Её руки ухватили меня за уши, поворачивая к ней лицом. Сладострастно вздохнув, она потянулась губами к моим губам. Насекомое у неё во рту забилось сильнее…

*

В дверь колотили так, что было даже странно, как она не рухнула в квартиру вместе с коробкой. Из коридора доносились злые голоса соседей.

— Мы сейчас полицию вызовем! Что там происходит у вас!

Я, изогнувшись всем телом, рухнул на пол и забился возле кровати, молотя себя ладонями по лицу. Мерзкие прикосновения лапок многоногой твари никак не желали исчезать с губ и кончика языка. Крик сам собой лился из глотки, пока воздух в лёгких не закончился, и он не превратился в комариный писк. Моя рубашка была вся измазана рвотой, на джинсах засыхала какая-то вонючая слизь вперемежку с мочой. К счастью, мерзкого насекомого у меня во рту не было. И на кровати не было. И на полу. Боль в сердце медленно стихала.

Зато не собирались стихать соседи. Стук в дверь всё повторялся и повторялся, и на смену животному ужасу пришла дикая ярость.

— Весь дом перебудил! — басил кто-то. — Вызывайте полицию, пусть ломают дверь!

Я понял, что ещё несколько минут – и они, и правда, вломятся внутрь. Сами или с помощью наряда.

— Иду! — попытался крикнуть я, но обожжённое желчью горло не слушалось. Я откашлялся и повторил: — Хватит ломиться!

— А ну открывай! — проорал знакомый уже бас, присовокупив к требованию несколько матерных выражений. — Живо!

Я обозлился ещё больше. Они даже не думали вызвать скорую. Просто бесились оттого, что я прервал их ночной сон. Мысли о том, что человеку, дико вопящему в запертой квартире, могло быть плохо, что ему могла угрожать опасность, никого из них не посетила.

Кое-как спустившись с кровати, я, держась за стенку, добрался до коридора. Думаю, на ногах меня только ярость и удерживала, такую слабость я испытывал. Дрожащей рукой повернув собачку замка, я надавил на ручку и толкнул дверь от себя. Крики в коридоре смолкли разом, едва дверь распахнулась. Соседи замерли, машинально отступив от меня на шаг. Весь покрытый нечистотами, вонючий и с горящими от злобы и страха сумасшедшими глазами, я, должно быть, представлялся им чудовищем ещё похлеще, чем мне – девочка из лагеря.

— Плохо мне! — сказал я, словно выплюнул слова прямо в их лица. — Больше так не буду.

— Может, тебе… Вам скорую вызвать? — дрогнувшим голосом спросил здоровенный мужик в застиранной майке и линялых камуфляжных штанах.

— Нет. Идите спать.

И я с силой захлопнул дверь. Потом прислонился к ней спиной, медленно сполз на пол и разрыдался в полный голос. Не знаю, оставался ли кто-то из соседей в коридоре в этот момент.

*

— Да уж… Не знаю, что и сказать.

Ефим Маркович, слегка бледный от раннего и весьма внезапного пробуждения, дрожащими руками разливал заварку по чашкам. На плите медленно закипал чайник. Я примчался к старику, даже толком не приведя себя в порядок. От меня по-прежнему пахло рвотой, мочой и тухлятиной, хотя уже и не так сильно.

Старый учёный разбавил заварку кипятком и поставил чашки перед нами. Некоторое время мы сидели молча. Ефим Маркович прихлёбывал чай, мне же было абсолютно не до ароматного напитка. Адреналин вымылся из крови ещё в такси, и я чувствовал себя усталым, испуганным и грустным.

— То есть, теперь вы поняли во сне, что находитесь в детском лагере?

Я кивнул. Новый сон был на редкость богат на события. И если в прошлые кошмары были довольно короткими, то этот неприятно поражал количеством подробностей. Появилась даже предыстория, если это можно было так назвать. Но и действия мучительницы стали более разнообразными. Я чувствовал, что что-то изменилось в моём состоянии, и мог думать лишь о том, не стало ли происходящее со мной необратимым. Сомнений в том, что меня мучали намеренно, больше не оставалось, как бы ни относился к этому Ефим Маркович.

— Это произошло после того, как вы пытались как-то проанализировать свои кошмары?

Я угрюмо уставился на доктора:

— Хотите сказать, что я нафантазировал подробностей, до которых додумался сам? А грязь и дохлятину на моих штанах тоже я придумал? А жуков этих чёртовых, уже двух, которых я вам показывал? Тоже я создал анализом ситуации?!

Я сорвался на крик и едва не разрыдался по новой. Старик стушевался, но всё же ответил:

— Я не отрицаю истинность того, что вы описываете. Просто ищу точку опоры. То, от чего можно оттолкнуться.

Я скорчил гримасу. Чудовище, невесть по какой причине прицепившееся ко мне, буквально морально насилует меня каждый раз, стоит мне задремать, а мы всё ищем точку, от которой можно было бы оттолкнуться в исследовании ситуации. Чудесно.

— Вот что… — Ефим Маркович отодвинул недопитую чашку в сторону и решительно хлопнул себя по колену ладонью. — Вам нужно отдохнуть. Спать, разумеется, не предлагаю, просто отдохнуть. Попейте чаю, поешьте. Холодильник в вашем полном распоряжении, не стесняйтесь. А я пока должен кое-что сделать. Через несколько часов попробуем нанести первый удар по вашей болезни.

Я кивнул, но не двинулся с места, продолжая всё так же уныло смотреть в пол. И тогда старик неожиданно положил руку мне на плечо и осторожно сжал пальцы:

— Поешьте. Вам понадобятся силы. И помойтесь, я дам во что переодеться. Внук у меня оставил кое-что из старых вещей.

Я снова кивнул, и доктор вышел из кухни, с тревогой поглядывая на меня. Я через силу поднял чашку и сделал глоток чересчур крепкого и слишком сладкого чая. Чтобы проглотить его, мне снова пришлось приложить усилие, но ощущение тёплой жидкости, скользнувшей по пищеводу, было приятным. Я отпил ещё.

К тому моменту, когда Александр Дмитриевич добрался до дома Ефима Марковича, я уже успел подкрепиться, ополоснуться в душе и более или менее прийти в себя. По крайней мере, руки перестали дрожать, и боль в сердце исчезла. К боли же головной я уже привык настолько, практически стал считать её нормой.

Верзила-патанатом, в присутствие которого даже огромные комнаты бывшей сталинской коммуналки казались крошечными, притащил с собой какой-то объёмистый пакет. Поставив его на пол, он прокомментировал:

— Ефим, ну, как в американских ужастиках у тебя всё.

Старик лишь развёл руками. Они на пару принялись быстро готовиться к предстоящему действу: устанавливать на треноге видеокамеру, извлечённую из того самого пакета, проверять звукозаписывающие устройства. Я расстегнул рубашку и закатал рукава, чтобы Александр Дмитриевич смог закрепить на моём теле какие-то датчики, вроде бы регистрирующие состояние организма. На мой немой вопрос он подмигнул и ответил без тени улыбки:

— Во всём нужна точность.

Мужчины сновали по комнате, перебрасываясь редкими фразами с обилием неясных мне терминов, а я всё пытался понять, какие отношения их связывают. Несмотря на приличную разницу в возрасте, эти двое относились друг к другу с одинаковым уважением, при этом используя для общения только имена. Я решил было, что Ефим Маркович был когда-то учителем Александра Дмитриевича, но отказался от этого предположения довольно быстро. Они походили скорее на специалистов, трудящихся в одной области, и учащихся друг у друга одновременно. Но как именно как могут быть связаны практикующий патологоанатом и опальный сомнолог, я так и не смог сообразить.

Наконец, все приготовления были завершены. Мы выпили ещё по чашке чая, и врачи ввели меня в курс дела. Ефим Маркович планировал провести сеанс гипноза, чтобы выяснить природу моих кошмаров. Я сомневался, связаны ли мои сны, если их ещё можно было так называть, с какими-то воспоминаниями, но старик горячо спорил со мной:

— Я не обязательно говорю о травмирующем воспоминании! Гипноз в терапевтических целях применяется очень широко, для выявления самых разных вещей! Возможно, будь у нас профессиональное оборудование, мы обошлись бы и без этого, но имеем мы, к сожалению, только то, что имеем. Не бойтесь, если вдруг мы увидим, что с вами что-то не так, с дыханием, пульсом, сразу же выведем вас из гипнотического сна! Александр Дмитриевич подстрахует, если что.

Патанатом поддакнул, а я задумался, что может Ефим Маркович иметь в виду, говоря «если что». Что у него вдруг начнёт хлестать изо рта и носа густая грязь? Или что я поднимусь на полметра над кроватью и начну читать заклинания на латыни, или что-то в таком духе? Заметив, что я всё ещё беспокоюсь, старик привёл последний аргумент:

— Это самый быстрый из известных нам способов вам помочь, Виктор.

Я кивнул в ответ. В любом случае, никакой альтернативы их плану у меня не было.

*

У Ефима Марковича долго не получалось воздействовать на меня нужным образом. Я сидел, пытаясь расслабиться, в глубоком кресле, и постоянно чувствовал накатывающие на меня волны беспокойства. Моё сердце тяжело бухало где-то под горлом, а места, где Александр Дмитриевич установил датчики, зудели. По спине струился холодный пот, а на висках и лбу выступила испарина. Идти навстречу своему кошмару оказалось сложнее, чем я предполагал.

Мне уже начало казаться, что ничего не получится. Ефим Маркович всё бубнил и бубнил одни и те же фразы, пытаясь ввести меня в подобие транса. Патологоанатом сидел, насупившись, в наушниках, и смотрел на показания приборов. А моя тихая паника незаметно перерождалась в тупое безразличие. У нас, вполне очевидно, не получалось, но мне не хотелось становиться тем, кто это признает. В конце концов, пока специалисты (а я уже не сомневался, что Александр Дмитриевич тоже неплохо разбирается в вопросе) продолжали свои попытки, мешать им было бы просо некрасиво.

Я продолжал сидеть, уже даже не вслушиваясь в заклинания старика. Просто ждал, когда всё закончится, как вдруг мир словно сдвинулся. Всё подёрнулось дымкой, и голос сомнолога отдалился. Теперь он звучал тихо и глухо, как будто доносился до меня через тонкую стенку. Но я не засыпал. Засыпать мне было бы страшно.

Меня окружили цветные пятна. Они чуть подрагивали, беспрестанно меняя свою форму. Не было ни одной чёткой линии. Голос Ефима Марковича прозвучал в этой наполненной неясными образами пустоте, как вкрадчивый шёпот над ухом:

— Виктор… Где вы сейчас? Что вы видите перед собой?

Я не видел ничего определённого, но ответ каким-то образом пришёл в голову сам собой:

— Окно. Я смотрю в окно.

И одна из бесформенных клякс тотчас начала меняться, превращаясь в прямоугольник, крест-накрест перечёркнутый деревянными рейками. Из окна лился свет, доносился детский смех и звонкие шлепки мяча об асфальт. Там, за этим окном, было лето.

— Это всё? Больше вы ничего не видите?

Я хотел было подтвердить, что да, это всё, но с языка неожиданно сорвалось совершенно иное:

— Я сижу в комнате. В кабинете. Тут есть стол и стул. Два стула. И кресло. Напротив меня человек…

Я говорил и говорил, постепенно добавляя всё новые детали к описанию, и эфемерный мир послушно трансформировался. Голос старика, как и мой собственный, постепенно исчезал. Зато звуки за окном становились всё громче. К ним добавились и тактильные ощущения: жёсткое сидение стула под ягодицами, испарина на лбу, прилипшая к спине рубашка-поло из дешёвой тонкой ткани. Потом запахи: застарелый пот, пыль, чернила, раскалённый солнцем линолеум на полу и что-то ещё, присущее только кабинетам мелких чиновников, старательно выполняющих свою работу.

— Вы меня слушаете? — произнёс некто.

Я оторвался от окна и посмотрел на собеседника. Через стол от меня сидел невысокий лысеющий мужчина с изрядным брюшком. Он потел куда больше меня, но несмотря на жару, на спинке его кресла криво висел небрежно брошенный пиджак. Рукава рубашки толстяк подвернул выше локтей.

— Или всё витаете где-то, м?

Он нетерпеливо и чуть раздражённо пристукнул карандашом по столу. Я услышал ещё один голос, мой и не мой одновременно. Похожий точь-в-точь, но при этом неуловимо отличающийся:

— Простите, задумался.

— Ага, — съязвил толстяк, — это правильно. Задуматься вам не помешало бы.

Я почувствовал, что у меня в груди вскипело раздражение. Такое же, как голос: разом моё и не моё. Но когда тот, из чьих глаз я смотрел на происходящее, ответил, его тон был всё таким же спокойным:

— Простите. Но я правда не понимаю, что случилось. Ничего плохого я пока не делал.

Толстяк кивнул, хотя по его лицу и было видно, что в корне не согласен со сказанным. И его ответ снова был полон сарказма.

— Пока не делал. Пока что не случилось. Пока! А если случится? Об этом вы думали?

— Я ничего не…

— Вы! — мужчина взбесился моментально, словно последняя фраза задела его за живое. — Вы не сделали! А она?! Вы поймите, Владимир, я всё понимаю. Вы молодой парень, по сути-то! Почти такой же, как и они, самую малость старше! — он ткнул похожим на сардельку пальцем за окно. — И они смотрят на вас, своего старшего товарища, на неё, их ровесницу… И что они должны подумать? Что они должны понять? Вы поймите… Даже старшие отряды, какими бы взрослыми ни казались – всего лишь дети. Дети! Они приезжают сюда, многие из детдомов, многие из нищеты, и жизнь кажется им волшебной сказкой! Вы не представляете, как много усилий было приложено, чтобы именно так всё и было! И тут вдруг…

— Так она ведь…

Носитель моего сознания попытался вставить слово в поток фраз, но толстяк звонко стукнул ладонью по столу, призывая к тишине.

— Владимир! Что «она ведь» ?! Что она? Она ребёнок, как вы не поймёте!

Чужая злость в моей груди вскипела сильнее и всё же выплеснулась наружу. Я почувствовал, как мои пальцы до хруста стиснули край стола, и некто завопил моим голосом:

— Да о чём вы?! Вы что такое хотите сказать?!

— Я хочу сказать, что ваше поведение неприемлемо! Оно позорит весь наш педагогический коллектив! Оно позорит вас! Оно позорит меня! Оно, наконец, позорит весь наш лагерь! Родители и государство отправляют сюда детей, думая, что…

Тот, из чьих глаз я смотрел, снова взорвался:

— Да не делал я ничего! Не делал! Я и сам понимаю, что она всего лишь ребёнок! Она сама за мной таскается всюду! Фантазирует и подружкам хвастается! А вы устроили тут…

Оба собеседника замолчали одновременно, как по команде. Потом посмотрели за окно. Там, спиной к яркому солнцу, стояла худенькая девочка. Из-за неудачно падавшего света мне было не разглядеть её лицо, но я мгновенно понял, кто это. Понял и мой носитель: его сердце глухо застучало, набирая темп.

— Вот ведь… — сдавленно выдохнул толстый мужчина и нервным движением потёр лысину рукой.

На стекло легли две узкие ладошки… Летняя жара исчезла, уступив место липкому, мерзкому, неживому холоду. Краски выцвели, смолк шум играющей в мяч детворы.

Я впервые оказался в кошмаре, полностью сохранив сознание и память. Раньше мне казалось, что это должно быть проще, но я ошибался. Животный ужас накатил на меня, и на этот раз я определил сразу: это уже моя эмоция. Мой носитель испытывал что-то между замешательством и стыдом, но до меня эти чувства едва долетали…

Стекло тем временем пошло трещинами, паутиной расползавшимися из-под ладоней девочки. В комнате завоняло тухлятиной. Я понял, что через мгновение мир мигнёт, превращаясь в нечто больное и противоестественное. И заорал во всю мощь своих лёгких.

*

Патанатом жёстко хлестнул меня по лицу, и мираж исчез, как изображение с экрана выключенного телевизора. Я осознал, что лежу на полу в комнате Ефима Марковича. Щека горела огнём, и было больно шевелить челюстью. Сердце колотилось.

— Прости… — выдохнул здоровяк, помогая мне подняться. — Ты просто больше ни на что не реагировал. Ни на Ефима, ни на меня. Мы и за плечи тебя потрясли, и чего только не делали…

Я поднял руку, останавливая его поток оправданий. В конце концов, он сумел вовремя вырвать меня из лап видения, и я был ему благодарен. Правда, сил выразить эту благодарность у меня не было.

Шаркая, как глубокий старик, я подобрался к окну и встал, навалившись на подоконник. Мужчины за моей спиной шептались о чём-то, шурша бумагами и перебивая друг друга. А я просто смотрел, как падают на землю крупные снежинки. Тяжёлое, свинцово-синее небо снова прорвалось над Москвой, и я подумал, что нас ждали ещё немало дней холодов и метелей. Пожалуй, даже слишком много…

— Получилось? — спросил я, не понимая толком, что имею в виду.

Доктор и учёный замолчали на мгновение, и сомнолог ответил:

— Это смотря с какой стороны посмотреть…

Мы снова расселись вокруг кухонного стола, и Ефим Маркович разлил по кружкам, так и не обмытым после чая, кофе. Мужчины курили, встревоженно и возбуждённо переглядываясь через плотное облако горького сизого дыма.

— Итак, — сомнолог смял окурок в пепельнице и отодвинул от себя чашку. — Что вы скажете о том, что видели? Возникают какие-то ассоциации?

Я покачал головой.

— Никаких. Я как будто побывал в голове у другого человека. Мог всё видеть и слышать, даже ощущать, но ничего не мог сделать сам.

— Так же, как и во снах? — подал голос патологоанатом.

Я задумался. Некоторое сходство, конечно, было, но и говорить, что всё было так же, я не мог.

— Во сне… Это было похоже на первую половину снов. До встречи с девочкой. Я чувствую какую-то мотивацию для поступков, которые совершаю, хоть и не помню, какая у них конечная цель. А когда она появляется передо мной, я снова начинаю мыслить самостоятельно.

Врачи коротко переглянулись, как будто обменявшись какими-то короткими телепатическими фразами. Потом старик продолжил опрашивать меня:

— А лагерь, он вам знаком?

Я отрицательно покачал головой. Бывший учёный продолжил задавать мне вопросы, и на каждый из них я отрицательно качал головой.

— Вы работали с детьми? Ездили в лагерь? Ситуация, в которой вы побывали во время гипноза, вам знакома? Вам знаком мужчина, с которым вы беседовали?

Услышав последний вопрос, я ответил:

— Я не беседовал. Я просто наблюдал за беседой. Чувствовал отголоски чужих эмоций. Но ничего не мог поделать сам. Я и не был собой, вы разве не слышали, что меня звали Владимиром во время этого… видения?

Старик мне не ответил, лишь отвёл глаза. Мы ещё некоторое время сидели молча, каждый глядя в свою чашку на медленно остывающий напиток. У меня ломило всё тело, голова отяжелела, мысли замедлились, как будто испачкались в липком сиропе. В глазах чувствовался песок. Всё происходящее начинало меня раздражать. Я мог бы понять, что мои собеседники ни в чём не виноваты. Пусть даже для них все мои кошмары – это любопытный случай, который хочется исследовать, а не драма отдельного человека. Они всё равно пытались помочь и хотя бы были искренни в своих мотивах. Но мне не хотелось в тот момент понимать их. Мне хотелось уронить гудящую и ноющую голову на подушку и проспать несколько суток. Без снов и гниющих девочек. Просто провалиться в черноту забытья и дать своему телу отдых, которого оно заслуживало.

Мои размышления прервал Александр Дмитриевич. Он заговорил непривычно мягким тоном, тщательно подбирая слова.

— Виктор, я должен ещё кое о чём спросить. Ефим Маркович, я так вижу, стесняется задать вопрос прямо, но поверьте, я это делаю не из любопытства. Обещайте, независимо ни от чего, ответить честно. Хорошо?

Я пристально посмотрел в глаза патологоанатома. Красивого серого цвета, глубокие, но холодные. Такие и должны быть у человека, каждый день видящего смерть и трупы. Каждый день имеющего дело с тяжёлыми случаями, неподвластными лечащим врачам.

— Это зависит от вопроса.

— Нет, Виктор. Вы неправильно расставляете акценты. От вашего ответа могут зависеть результаты лечения. И то, будет ли это лечение проведено. Поэтому и прошу вас ответить искренне.

Я посмотрел за окно, машинально потрогав оставленные присосками датчиков следы на груди. В мёртвом сквере на лавочке сидела компания молодёжи. Холод их не сильно волновал, они хохотали, кричали и передавали друг другу пластиковую бутылку с оборванной этикеткой. На скамейке напротив сидел, ссутулившись, древний старик с длинной желтоватой бородой. Порой он смотрел по сторонам с таким удивлением, словно не понимал, как вообще оказался на улице и где его дом. Мне подумалось, что между нами есть некоторое сходство. Я тоже попал в ситуацию, которую не могу не то, что контролировать, но даже понять.

— Виктор?

— Да. Да, давайте ваш вопрос. Я отвечу честно.

Я уже догадывался, о чём меня спросит доктор. И оказался прав.

— По контексту разговора мы кое-что поняли о ситуации, в которой оказался Владимир. Вам она, думаю, тоже в общих чертах понятна?

Я молча кивнул.

— Скажите тогда, а эта ситуация, она имеет к вам какое-то отношение? Может, вы попадали в схожие истории при других обстоятельствах?

Я посмотрел гиганту прямо в глаза и произнёс лишь одно слово:

— Нет.

Ефим Маркович, кажется, испытавший неимоверное облегчение, моментально оживился. Хлопнув в ладоши, он произнёс скороговоркой:

— Вот и очень хорошо, Виктор! — потом помолчал секунду и продолжил: — Вы уж простите нас за такой вопрос. Вы же понимаете, да?

— Понимаю.

— Тогда у нас остался ещё один, последний. Не бойтесь, не такой, как этот. Саша?

Старик посмотрел на патанатома, и тот, достав из кармана телефон, разблокировал экран и повернул его ко мне. Я понял, что они успели заранее договориться о своих действиях, и, если бы выяснилось, что у меня есть пристрастие к несовершеннолетним девочкам, я бы не услышал от них больше ничего. Я снова ощутил раздражение, но не мог не признать, что их перестраховка имеет смысл.

— Вы знаете чей это портрет?

Я наклонился поближе, чтобы разглядеть изображение. С экрана смартфона на меня смотрел широколицый седовласый мужчина, одетый в белую рубашку и синий костюм, дополненный синим же галстуком в жёлтую точку. Его волосы были тщательно зачёсаны назад, взгляд казался суровым и проницательным, но каким-то неестественным, как будто художник постарался изобразить его смелее, решительнее и умнее, чем в жизни. На пиджаке красовались две звезды, на отвороте – значок в виде красного знамени.

— Понятия не имею, — ответил я и попытался угадать: — Политик, либо военный. Не знаю.

Александр Дмитриевич с удовлетворением на лице заблокировал экран телефона и положил его на стол. Ефим Маркович, снова пригладив рукой волосы, произнёс:

— Вариант с политиком был близок, да. Странное дело, во время сеанса вы довольно детально описали этот портрет, висящий на стене. Даже смогли назвать фамилию, имя и отчество изображённого человека…

— И кто это? — не слишком вежливо поинтересовался я.

— Это Черненко Константин Устинович. Генеральный Секретарь ЦК КПСС, — ответил Ефим Маркович и добавил после небольшой паузы: — Он правил Советским Союзом в восемьдесят четвёртом и восемьдесят пятом годах. Потом скончался.

Мы некоторое время помолчали. Я болтал чашкой, глядя, как крепкий кофе плещется о её стенки. Наконец, задал вопрос:

— И что это значит?

Мужчины снова переглянулись, прежде чем сомнолог ответил мне. Как будто ещё раз перекинулись понятными им одним репликами.

— Что либо ваше подсознание по каким-то причинам выудило из памяти портрет именно этого человека, чтобы повесить на стене в кабинете директора лагеря, либо… — он пожевал губами, нахмурившись. — Либо вы наблюдали сцену, произошедшую летом восемьдесят четвёртого года. Каким-то образом.

Я собирался было спросить, как такое могло произойти, но меня опередил Александр Дмитриевич, обратившись ко мне с вопросом и как-то незаметно переходя на «ты»:

— Можешь сейчас описать девочку, которая тебя преследует? Она же всегда одинаково выглядит?

— Да обычная девочка. Невысокая. Худая, почти тощая. Стрижка каре. Лицо… — я содрогнулся. — Лицо всегда изуродовано. Гниёт или… Или…

— А одежда? — прервал меня патанатом.

— Да тоже ничего особенного. Шорты тёмные, сверху что-нибудь белое обязательно. Футболка, майка…

Я замолчал, и мужчина произнёс с лёгким нажимом:

— Это всё? Ты вроде ещё про что-то говорил.

Я ответил тихо, уже поняв, к чему он клонит:

— Косынка на шее…

— Какого цвета?

Я прошептал ответ едва слышно, отчего-то обливаясь холодным потом. Понятия не имею, почему меня бросало в дрожь от этих вопросов. Должно быть, подсознательно я ощущал, что мы приближаемся к разгадке. Так, наверное, трясёт служебных собак, когда они берут след.

— Красного…

Старик-сомнолог вклинился в разговор, осадив Александра Дмитриевича:

— Саша, хватит. Ты давишь на него. Выуживаешь нужные ответы. Подталкиваешь. Ты же врач, должен понимать, что…

Я перебил старика, подняв взгляд от стола и пристально посмотрев на них обоих:

— Это же пионерский галстук, да?

— Ну… — замялся старик.

Патанатом не ответил ничего. Лишь поджал губы на секунду и отвёл взгляд.

Глава 6

Я снова сидел у маминой кровати, с ужасом думая, что с каждым моим визитом от неё остаётся всё меньше и меньше. Однажды я вот так приду к её кровати, и обнаружу под одеялом лишь тонкую оболочку, которая рассыплется в пыль от моего дыхания… Рак побеждал, выжигая хрупкое тело изнутри. Мощные обезболивающие препараты, которыми пичкали её врачи, уже переставали помогать, и на мамином лице застыла мученическая гримаса. Тем не менее, она снова была в ясном уме.

— Знаешь, у меня так много планов было… — она мяла мои пальцы в своей слабой, обжигающе горячей ладони. — Всё казалось, что потом, потом, успею ещё и то, и это… И вдруг оказывается, что никакого «потом» и не наступит никогда. Остались у меня одни только «сегодня», да и не угадаешь, какое из них будет последним.

Мне захотелось перебить её, скормить сладкую пилюлю лжи, которую многие называют поддержкой. Сказать, что её «потом» ещё наступит. Что она скоро выйдет из больницы, вернётся домой. Что мы снова заживём, как прежде. Что каждую субботу по утрам я буду слушать, как переругиваются отважные полицейские в телевизоре, как шипит и злится яичница на сковороде или недовольно булькает овсянка. Но момент, когда эта ложь была бы к месту, уже минул. Думаю, рано или поздно нам всем приходится быть честными. Это куда больнее, но далеко не так жестоко. Поэтому я просто молчал, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Плакать при ней хотелось ещё меньше, чем лгать.

— А ты как-то нездорово выглядишь, — снова переключилась она. — У тебя всё хорошо?

— Нормально, нормально… — кивнул я. Вот на эту тему лгать было легко. — Не выспался немного, вот и всё.

— Ясно… Ну, ты высыпайся. Как бы там… Как бы там ни было, побереги здоровье.

— Ладно, мам.

Она замолчала. Должно быть, задумалась о чём-то. На её лицо легла тень, и оно сделалось похожим на суровые лики с древних икон. Смотреть на неё такую было немного страшно, и я спросил, не в силах до конца отвлечься от своих проблем:

— Мам, а я ездил в лагерь в детстве?

Она поглядела на меня слегка удивлённо. Зато печать мученичества слетела с её лица.

— Нет, не ездил. У нас же денег не было тогда ни на что… Так хотелось тебе дать это всё, а никак не получалось. А что?

— Да так… — я пожал плечами. — Разговорились с коллегами сегодня. Думал, может, я маленьким ездил, да забыл. Мало ли.

— Нет, ты не ездил… Да я тоже не ездила в детстве, — она посмотрела на трещинки на потолке и слабо улыбнулась: — Зато потом смогла поехать, студенткой уже. Пионервожатой была…

В моей голове что-то щёлкнуло, и колёсики, заржавевшие от долгого недосыпания, снова завертелись. Она, должно быть, почувствовала это своей рукой, по-прежнему лежавшей у меня в ладони, потому что спросила, с трудом приподняв голову:

— Витя? Ты чего?

— Ничего, — я даже выдавил улыбку. — И как, понравилось? Это в каком году было?

Она снова опустила голову на подушку. Воспоминания, видимо, были приятными, потому что её лицо разгладилось. Она даже снова стала похожа на саму себя.

— Понравилось, хорошо съездила. Это вообще хороший год был. Восемьдесят девятый. Я ещё студенткой была, второкурсницей. Много друзей было, детишки хорошие в смене… Занимались чем-то всё, интересовались… — она улыбнулась немного горько. — Я и папу твоего там же встретила. Он тоже вожатым был. Старше меня, отучился уже, а всё не мог с работой вожатого расстаться. Детишек любил…

Она, наверное, снова что-то почувствовала, потому что посмотрела на меня с тревогой.

— В чём дело, Витя?

Я с трудом восстановил сбившееся дыхание:

— Ни в чём, мам. Ты мне лучше скажи… Я знаю, что никогда не спрашивал… Но отчество у меня от дедушки ведь, Евгеньевич? А как папу звали?

Она замялась. Обсуждать отца в нашей семье было негласным табу, которое никогда не нарушалось. Да я и не пытался его нарушать. С самого детства я знал, что отец бросил нас с мамой, и ей пришлось уйти из института, растить меня одной в трещащей по швам стране… Бабушка и дедушка тогда ещё были живы, да только чем они могли помочь? Мама была поздним ребёнком, и старикам самим приходилось туго.

Я даже не ожидал, что мама ответит. Или надеялся, что ответит, но назовёт абсолютно случайное имя, которое ничего для меня не будет значить, так же, как не значило все эти годы. Но она, помолчав, обронила всего одно короткое слово:

— Вова.

*

Александр Дмитриевич курил на лестничной клетке. Пока я ехал из больницы домой к сомнологу, моя черепная коробка буквально лопалась, пытаясь уместить в себе всю полученную за день информацию и то, как она могла быть связана между собой. Сияющие линии этих взаимосвязей носились между пульсирующими точками фактов, надёжно пришивая мои кошмарные сны к реальности. Я будто возводил мост между двумя мирами, и мне безумно хотелось как можно скорее вывалить все новые данные на врачей.

Но стоило мне увидеть гиганта, в задумчивой позе застывшего на заплёванной лестнице, как это желание пропало. Я не собирался утаивать что-то от него или Ефима Марковича. Просто интуиция, помогавшая в этот день мне задавать верные вопросы верным людям, снова проснулась. Кивнув патанатому в знак приветствия, я подошёл к нему и жестом попросил сигарету. Он с готовностью протянул мне пачку, и сухо поинтересовался:

— Как мать?

— Хуже, — так же сухо ответил я.

Мы некоторое время стояли молча, глядя на небо, на котором неспешно набухали тёмные тучи. Потом я спросил, и вопрос для него, возможно, прозвучал неожиданно. Хотя виду он и не подал.

— Александр Дмитриевич, можно спрошу?

— Хм?

— Почему вы помогаете Ефиму Марковичу? Я сперва думал, что вы были коллегами в каком-то смысле, или друзьями, но…

Врач улыбнулся, стряхивая пепел в консервную банку.

— Да нет. Не коллеги и не друзья. Я отдаю ему долг.

Я задумался, корректно ли будет уточнять детали, но так и не смог определиться. Он продолжил сам:

— За брата моего. Он же тебе рассказывал уже о своих учениках-предателях? Ну вот. Один из них – мой брат как раз.

— Ясно. А сами-то верите во все его теории?

На этот раз настал черёд патологоанатома задуматься. Он постоял некоторое время, выпуская дым через нос и бормоча что-то неслышно. Потом ответил:

— Я так скажу… Я много во что верю. И много во что не верю. Я же не из Москвы, приезжий. В начале карьеры довелось мне поработать в одном маленьком приграничном городке в морге. Я там и за санитара был, и за патанатома, и за уборщицу с бухгалтером… И там, знаешь, всякое видел. Так что границы моей веры – они достаточно широкие, чтобы твою историю вместить, если ты об этом.

Я кивнул. Его речь почему-то меня успокоила. Я понимал, что Ефим Маркович всё же не до конца доверяет моим рассказам, видимо, руководствуясь скепсисом настоящего исследователя. Приятно было узнать, что на моей стороне есть хоть кто-то. Александр Дмитриевич докурил, и я вернул в его пачку сигарету, которую так и не зажёг. И уже на пути в квартиру он остановил меня, тронув за плечо.

— Эй, Витя. Давай это самое. Давай на «ты» уже. Чувствую, мы с тобой такого навидаемся, что не до «выканий» станет.

— Хорошо, конечно.

И мы пожали руки, словно только что познакомились.

Ефим Маркович, между делом справившись о мамином здоровье, тут же повёл нас на кухню, к уже разлитому чаю. Мы уселись за стол, и я рассказал мужчинам о последних новостях, услышанных от матери. Когда я закончил, над столом надолго воцарилось молчание. Они снова закурили, и я сидел, глядя, как серовато-голубая пелена вьётся под абажуром люстры. За окном уже начинало темнеть, поэтому мы зажгли свет. Мне подумалось, что в другой ситуации эти посиделки были бы даже уютными. Если бы обсуждалась менее странная и пугающая тема. И если бы я не ощущал, что ещё несколько суток – и смерть от переутомления для меня станет реальной угрозой.

— Любопытно… Но всё же маловато для анализа ситуации. Возможно конечно, что имеет место быть регрессия? — произнёс осторожно Ефим Маркович, словно ступил на тонкий весенний лёд.

— Странно как-то для регрессии. Нетипично, я бы сказал… — откликнулся Александр.

Старик-сомнолог глупо хихикнул:

— Да тут типичного вообще мало, тебе не кажется?

Патанатом пожал плечами, и я, не выдержав, спросил:

— О чём вообще речь-то? Какая регрессия?

Ответил мне Ефим Маркович. Скривившись, словно я заставил его глотать горькую пилюлю, он сказал:

— Есть такая теория, хотя и… в общем, как раз такая, за которую меня травили. Регрессия прошлых жизней. Что-то вроде генетической памяти, если говорить совсем грубо. Некоторые люди верят, что под гипнозом можно увидеть события своей прошлой жизни, проанализировать их, и на основе этого анализа скорректировать свою судьбу. Ну, не совсем судьбу. Просто каким-то образом изменить своё поведение, глубже себя понять, да? Что-то вроде такой духовной практики.

— То есть, вы хотите сказать, что в прошлой жизни я был пионервожатым? Мне как-то казалось, что от прошлой жизни человека должны отделять десятки лет, если не столетия…

— Это если вообще верить в прошлые жизни, — перебил меня старик, перестраховываясь, не иначе как по старой привычке: — Что, согласитесь, уже само по себе весьма сильное допущение. Но если мы всё же будем исходить из того, что реинкарнация существует, то десятки и сотни лет вовсе не обязательны. Можно родиться заново уже через несколько часов после смерти, якобы есть такие свидетельства.

Я снова глубоко задумался.

— Простите, Ефим Маркович, но как-то не вяжется всё. Причём тут тогда мой отец? Разве я могу быть его реинкарнацией?

Старик хмыкнул:

— Если мы сделаем ещё одно допущение и предположим, что он скончался до вашего рождения.

— С другой стороны, — вмешался патологоанатом. — Твой отец может быть и не при делах. Имя совпало, ну так это и случайностью может быть.

— А может и не быть? Вы… То есть, ты сам-то в это веришь?

Когда я сам думал обо всём, всплывшем сегодня, связь между моим видением и моим же отцом казалась вполне очевидной. Но стоило этим размышлениям быть озвученными, как они показались мне бредом сумасшедшего. На основании совпадения имён и профессий выстраивать теории, да ещё такого содержания… С другой стороны, неделю назад, даже мучающемуся от кошмаров, материализующиеся из ниоткуда жуки показались бы мне не меньшим бредом. Однако два вполне весомых доказательства их существования лежали надёжно запертые в прозрачном пластиковом контейнере.

Словно услышав мои мысли, сомнолог проговорил примирительно:

— Давайте успокоимся. Мы пока ещё просто строим теории. Можно считать происходящее мозговым штурмом, не более того. Мысль о регрессии просто первой пришла в голову. Наверняка есть и другие варианты. Нужно обдумать всё происходящее заново, на свежую и холодную голову, да?

Мы помолчали. Поняв, что говорить никто не намерен, старик продолжил свою речь.

— Полагаю также, что мы ещё не настолько отчаялись, чтобы всерьёз рассматривать версии с параллельными мирами и способностью вас, Виктор, к материализации предметов из воздуха, так? На этом фоне теория о регрессии прошлых жизней выглядит даже жизнеспособной, — Мы с Александром кивнули, и старик заговорил дальше, улыбнувшись одними губами: — Можно было бы, конечно, попробовать проанализировать фольклорные источники… Но этим я займусь немного позже, да?

Мы снова молча кивнули, и сомнолог перешёл к главному.

— Тогда я предлагаю оставить версию о регрессии как единственную, пока что единственную, имеющую право на жизнь. Чтобы вы меня верно поняли: я делаю это для того, чтобы у нас на руках была хоть какая-то рабочая теория. Для большего комфорта, если хотите. Но пока что гадание следует оставить, и подумать, что мы будем делать ночью. Мы с Александром составили примерный план действий, пока вы отлучались. Так что, если вы одобрите, мы могли бы приступить немедленно. Ночь предстоит долгая.

И он кратко посвятил меня в их план. Возражений у меня, конечно же, не было. Я чувствовал себя раздражённым, сбитым с толку и слишком вымотанным, чтобы возражать хоть чему-то.

*

В кабинете всё осталось по-прежнему после сеанса гипноза, разве что глубокое мягкое кресло-кровать советских времён мужчины разложили, превратив в подобие кушетки. Направленная на подушку камера лениво подмигивала светодиодами на корпусе, а у изголовья стояла на принесённых из другой комнаты стульях аппаратура. Александр заново нацепил на меня датчики, щёлкнул несколькими тумблерами и кивнул головой на узкое ложе. Я послушно лёг, устроив голову на плоской подушке. Ефим Маркович сел в углу, так что я едва мог различить его в тени, а патанатом расположился рядом с моей головой, держа на коленях нетбук.

— Двадцать ноль-ноль по московскому времени. Стартует первый сеанс, — проговорил он непривычно сухим и деловым тоном, без всяких прибауток.

Я закрыл глаза. Моей задачей было спать. Просто спать, так же, как я делал это дома. А сомнолог и его помощник пытались отследить, в какой именно момент ко мне приходит кошмар. Точнее, что в это время происходит с моим организмом.

Сперва мне не показалось, что это будет сложно. Но заснуть в непривычной обстановке, да ещё под наблюдением двух человек и под жужжание загадочных агрегатов, у меня не получалось очень долго. Я до боли таращил глаза в потолок, пытался, наоборот, держать их плотно закрытыми. Пробовал повторять по себя стихи, как в детстве советовала делать мама. Ничего из этого не помогало. Такое чувство, что чудовище, за которым мы погнались, почувствовало охоту и не приходило, вместе с тем забрав у меня возможность спать. Присоски на груди раздражали, вызывая нестерпимый зуд, и я едва сдерживался, чтобы не сорвать их. Лежать на спине долго было чертовски неудобно, мне постоянно хотелось перевернуться на бок, и я беспокойно ёрзал. Да плюс ко всему мне было стыдно перед врачом и учёным, которые сидели со мной вместе. Словно они попросили меня о чём-то простом, а я, как капризный ребёнок, отказывался выполнять их просьбы.

Впрочем, они оба не проявляли ни одного признака нетерпения. Разве что Ефим Маркович время от времени покашливал, меняя позу, да Александр тёр глаза, уставшие от ровного мерцания монитора. Я лежал, размышляя о том, как могло сложиться так, что эти двое мужчин, ещё несколько дней назад абсолютно не знакомые со мной, сейчас готовы провести бессонную ночь, чтобы разобраться в происходящем. Они были совершенно другой породы, не такие, как я сам. Их манили тайны, вело желание разобраться в сложных вопросах. Мои собственные мечты на их фоне показались мне мелкими и мещанскими. О чём я мечтал до того, как заболела мама и все желания не пропали, замещённые заботой о ней? Они умещались в короткую злую фразу: «как у всех». Квартира, машина, путешествия. Интересно, подумал я, скопит ли Александр на просторную квартиру в престижном районе и дорогую машину, работая в морге и помогая старику-сомнологу? Бывал ли Ефим Маркович в Корее? Есть ли в их мире вообще место для подобных мыслей? Или они счастливы тем, что заполучили в свои руки необычное и загадочное расстройство сна, которое с первого взгляда никак не объяснить, кроме как мистикой?..

Кто-то с силой сжал моё предплечье. Я вздрогнул, открывая глаза. Александр склонился над кроватью, заглядывая мне в лицо с вопросительным выражением. Я не сразу сообразил, что он хочет услышать.

— А… — хрипло произнёс я. — Не было снов.

— Хм…

Ефим Маркович стоял за плечом патанатома, глядя на экран нетбука. Он хмурил брови, будто что-то важное, на что он возлагал большие надежды, не оправдались.

— Странно как-то, — пробормотал старик. — Я был уверен, что началось.

— Может, не запомнил? — предположил Александр.

— До этого же всегда запоминал, да? А тут не запомнил. Эх, нам бы ЭЭГ…

— Обходимся тем, что есть, — развёл руками здоровяк. — Мне и это не так просто достать было. Знаешь, сколько я времени на форумах всяких фанатиков провёл, чтобы они меня приняли? А сколько мне на их сходках пива выпить пришлось?

— А ты будто против… — ухмыльнулся сомнолог, но сразу же посерьёзнел: — Но я тебя уверяю, мы бы увидели много чего интересного.

Они снова принялись обмениваться фразами, половину слов в которых я не понимал. Оба мужчины говорили так, будто меня не было в комнате, как о некоем объекте исследования, которому в разговоре участвовать не требуется.

— А что, если это и не сны? — произнёс вдруг Ефим Маркович, и они оба замолчали. Я заинтересованно прислушался.

— А что в таком случае?

— Своего рода гипнагогические образы, может быть?

— Тогда они бы возникли ещё раньше, ты не думаешь?

Они снова замолчали, и я осмелился, наконец, задать вопрос:

— Что случилось-то? Ефим Маркович? Что за гипно… гипноги…

Стушевавшись, я замолчал. А старик пожевал губами и попытался разъяснить мне простыми словами:

— Гипногогия – это то, что в быту называют полусном. Состояние между сном и бодрствованием. Именно в этом состоянии людей часто посещают видения, которые они склонны путать с посещениями призраков, к примеру, или откровениями свыше… а заговорили мы об этом потому, что, судя по показаниям приборов, вы, Виктор, должны был видеть сон. Да и внешне походили на человека, которому что-то снится. Но, вполне очевидно, мы ошиблись. Или это было гипногогическим образом, то есть…

— Видением в полусне… — продолжил я за старика. — Нет, простите, ничего не помню.

— А бывало раньше, что вы забываете свои кошмары? Я понимаю абсурдность вопроса, но…

Я задумался, пытаясь отыскать такие примеры в памяти.

— Бывало, кажется, но только до её появления. В последнее время помню каждый.

— Хм… — старик потянулся и прошёл круг по комнате. — Странно это всё. Сколько примерно она даёт вам поспать, если можно так выразиться?

Меня передёрнуло от того, как жутко звучала эта фраза.

— По-разному. Иногда пару часов. Иногда я только успевал глаза закрыть, и она появлялась.

Некоторое время мужчины молчали, сосредоточенно потирая лбы и хмурясь. Потом патологоанатом предложил:

— Ладно, давайте перекурим и повторим. Витя, не против?

— Не против.

Мужчины покурили, обсуждая что-то тихими голосами на кухне. Я в это время сходил помочиться и выпил стакан воды. Судя по часам, я проспал не меньше часа, редкая для меня удача в последнюю неделю. У меня даже появилась робкая надежда, что мы своим стремлением исследовать проблему каким-то образом испугали чудовище, не дававшее мне покоя. Может ли такая вот попытка изобразить научную деятельность, заменить экзорцизм?..

— Двадцать один час, двадцать семь минут, — объявил Александр. — Второй сеанс.

Я снова лежал на кровати, вперив взгляд в потолок. На этот раз мои размышления были более позитивными. В то, что монстр оставил меня навсегда, верилось слабо. Но, возможно, хоть на одну ночь? Целая ночь сна под охраной аж двух человек, вполне компетентных в этом вопросе…

Я даже сумел запомнить, как заснул во второй раз. Не отключился, как игрушка с севшими батарейками, а мягко, плавно погрузился в сладкую пелену. И перед самым сном мне показалось, что я осознал, каким именно образом электрическое поля, создаваемые закреплённым на теле датчиками, отпугивают чудовище. Я пообещал себе, что, проснувшись, поделюсь своей идеей с патанатомом и сомнологом, и вместе мы соберём прибор, который охранял бы мой покой. А потом моё сознание выключилось окончательно, стирая из памяти дурацкие мысли.

И снова меня вырвал из объятий сна Александр. Я с глухим стоном распахнул глаза и посмотрел на него с ненавистью. На этот раз пробуждение далось мне нелегко – заболела голова и всё тело стало ватным.

— Есть? — поинтересовался он.

Я помотал головой и со вздохом уронил голову на подушку. Ставший большим, сухим и шершавым, язык с трудом ворочался во рту.

— Видимо, обычный кошмар. От такого никто не застрахован, — подал голос Ефим Маркович, сидевший в углу.

Я с трудом сел на кровати.

— Что случилось?

— Ничего не помнишь?

— Ничего…

Александр вздохнул:

— Ты стонал во сне. Пульс участился, температура поднялась. Глазные яблоки активно двигались. Но такое и при обычных кошмарах бывает. Извини.

Я махнул рукой и потянулся, стараясь взбодриться. В комнате приятно пахло кофе – видимо, мужчины пили его, чтобы не заснуть. Из окна лился неестественный желтушный свет фонарей, слышался чей-то пьяный хохот. Жизнь идёт своим чередом… где-то там.

Мы, не сговариваясь, снова покинули комнату. Я умылся прохладной водой, чтобы немного унять головную боль, и пришёл на кухню.

— Прости, кофе вам лучше не пить, — сразу же сказал мне Ефим Маркович. — Для чистоты эксперимента. Утром выпьете, ладно?

Я покорно покивал головой, рухнув на свободный стул. Тяжёлая сонная одурь никак не хотела меня покидать, голова слегка кружилась. Эксперимент выматывал едва ли не сильнее, чем кошмары. Страшно было подумать, сколько энергии тратит на пробуждения вымотанный организм. Но отступать никто из нас не собирался. Несмотря на то, что совсем недавно я испытывал приступ эйфории, думая, что на время избавился от своего персонального демона, я понимал, что это далеко не так. Даже если эта ночь пройдёт спокойно, я не смогу жить дальше, понимая, что она где-то поблизости.

— Повторим ещё раз? — спросил я, с трудом подавив зевок.

— Ага, — с готовностью кивнул Александр.

В третий раз я заснул быстро, едва успев улечься. Никаких озарений, ни долгих размышлений, ни бредовых идей. Я просто прикрыл глаза и открыл их уже через секунду, чувствуя на своём предплечье крепкую хватку. Исследователей снова что-то взволновало, и они решили, что я вижу во сне девочку. Но девочки не было. Была лишь сплошная чёрная пустота, в которой я заплутал, как ребёнок в незнакомой квартире с погашенным светом.

Ночь превратилась в бесконечно повторяющийся мучительный цикл. Я засыпал и просыпался, с каждым разом всё с большим трудом возвращаясь к реальности. Раз меня чуть не стошнило, когда в один из перерывов я пошёл в ванную комнату, чтобы побрызгать на лицо холодной воды. Давящая боль в затылке, накатывавшая плавными волнами, уже не проходила, в ушах шумело. Стало сложно даже просто передвигаться из комнаты на кухню или в туалет, удерживая равновесие. Привыкший прогонять сонливость кофеином организм отчаянно бунтовал, требуя свою порцию ароматного напитка.

— Так, всё! — констатировал Александр, глядя, как я едва не полетел лицом в пол, запнувшись о порожек кухни. — Сейчас последний сеанс. А то, во-первых, данные уже не пойми какие, а во-вторых, мы только Витьку насилуем без всяких результатов. Да и мне на работу завтра выходить, а времени уже четыре, половина пятого даже.

Ефим Маркович, побледневший и осунувшийся, кивнул. Я вообще никак среагировать не смог, только сидел и тупо смотрел на весёленькую скатерть в цветочек. Перед моими глазами узоры на ней превращались в калейдоскоп, который вертелся и расплывался, трансформируясь то в клубок змей, то в искажённое криком лицо…

Я присел на кровать и посмотрел на мужчин. Они двигались слегка заторможенно, с той особенной плавностью, которая появляется у всех, кто резко и сильно сбил график сна. Я понимал их состояние, но для меня оно было уже пройденным этапом. Порой мне казалось, что я ближе к пациентам Александра, чем к живым людям. Пустая оболочка, по привычке шатающаяся по улице, говорящая какие-то слова и совершающая какие-то действия. Что, если я давно уже умер, и кошмары – это видения ада, в котором заперта моя душа? А тело просто по недосмотру высших сил сохранило возможность функционировать…

— Чего задумался? — патанатом хлопнул меня по плечу. — Ложись давай.

Я лёг, и он проговорил устало:

— Четыре часа, тридцать семь минут. Сеанс седьмой.

Я ещё некоторое время лежал неподвижно, глядя в потолок. Мне почему-то стало неспокойно. Как ребёнку, которого впервые привели на похороны. Вокруг вздохи и плач, а я стою посреди этого всего, и не понимаю, отчего все так убиваются и по какой причине мне нельзя ходить в одну из комнат. Потом возникло стойкое ощущение того, что я стою возле пустой могилы, и могила эта – моя. Остался всего шаг, и я буду видеть только прямоугольник синего неба и земляные стены.

Мысли путались, наскакивали одна на другую, перемешиваясь и не давая заснуть. Подступала паника, липкая, густая, как патока. Или как чёрный речной ил…

Александр, глядевший на экран, поинтересовался:

— Чего сердце забилось? Случилось что-то?

— Нет… Не знаю, просто предчувствие какое-то…

Врачи переглянулись. Я ощутил, как по коже поползли мурашки. Ефим Маркович начал что-то говорить, но успел произнести лишь короткий отрывистый звук, когда его перебил Александр:

— Ну-ка, поподробнее. Что за предчувствие?

— Не знаю… — я сглотнул. — Просто. Мурашки по коже. Страх какой-то. Сложно описать.

— Взгляд? Присутствие?

Я пристально посмотрел на гиганта, пытаясь понять, не решил ли тот пошутить в неудачный момент. Но лицо патанатома отражало предельную серьёзность.

— Нет. Ни взгляда, ни присутствия. Просто страх.

— Хорошо, Витя, — он как будто успокоился. — Не бойся. Я сижу рядом, если что – тут же подниму. Ефим Маркович тоже, он сразу поймёт, если что-то пойдёт не так. Так что просто доверься нам. Хорошо?

— Хорошо.

Я откинулся на ставшую уже привычной подушку и прикрыл глаза. Раздались тихие шаги – это старик-сомнолог подошёл ближе к кровати. Было слышно, как он тяжело, с хрипами, дышит. Словно тоже предчувствовал что-то.

Расслабиться никак не получалось. Дрожали кончики пальцев, на лбу проступала испарина, тут же засохшая противной плёнкой. Я подумал, что меня наверняка ждут по ту сторону реальности. Она ждёт. Чтобы совершить очередную омерзительную выходку. Я постарался дышать ровнее и глубже. До меня, как сквозь толстое одеяло, долетел шёпот Ефима Марковича:

— Пульс замедляется наконец-то. Засыпает…

Мои веки дрогнули, я посмотрел на белый отсвет экрана на потолке комнаты. Попытался внушить себе, что всё непременно будет хорошо, и позволил векам сомкнуться…

А когда я открыл глаза, она стояла прямо передо мной. Лицом к лицу, глаза в глаза. Я ещё успел удивиться, как такое может быть, ведь точно помнил, что я куда выше ростом. Воздух вокруг нас загустел и пульсировал, переполненный злобой. В нем кружилось нечто, похожее на пыль, и я никак не мог понять, где мы находимся.

— Нравится подглядывать? — произнесла она свистящим шёпотом.

Я не смог ничего ответить. Воздух попросту отказывался покидать лёгкие. Мог лишь смотреть, как её глаза постепенно меняют цвет. Мутно-голубые глаза трупа, холодные и мертвые, стремительно краснели. Сперва появились тонкие розоватые полоски, молниями расходившиеся от белёсых зрачков. Потом они набухли, стали ярче. Появились новые прожилки, похожие на расползающиеся трещины. Тело меня больше не слушалось.

И я видел, как всё больше и больше крови приливает к её глазным яблокам. Девочка окончательно перестала походить на человека. Её глаза раздулись, как теннисные шары, и безобразно выкатились из глазниц, придав ей сходство с гигантской мухой.

— Нравится подглядывать? — повторила она.

И они лопнули. Безобразно вытаращенные, совершенно невозможные в реальном мире глазные яблоки, превратившиеся в наполненные кровью мешочки, лопнули, как перезрелые фрукты. Звук был похож на тот, с которым разбиваются куриные яйца, упавшие на пол. И хлынула кровь. Густая, тёмная, вонючая. Она обдала меня двумя тугими струями, моментально намочив с головы до ног. Я почувствовал, как мой неподвижный рот наполняется густой жидкостью, как она, ледяная, стекает по глотке вниз. Лёгкие, наконец, расправились, впуская в себя воздух, и я заорал что было сил, инстинктивно прикрыв глаза…

И, моргнув, увидел над собой ярко горящую люстру и два мертвенно бледных лица. Сомнолог и патологоанатом смотрели на меня, полностью покрытого кровью.

— Ты же на секунду глаза прикрыл всего… — выдохнул гигант.

И меня стошнило. Вырвало прямо так, лёжа на спине. Наверное, я попал и на них, но мне было наплевать.

*

Рассвет мы с Ефимом Марковичем встретили, сидя за кухонным столом.

— Невероятно, просто невероятно… — в сотый раз прошептал сомнолог и добавил, заглянув мне в глаза: — Какая уж тут регрессия прошлых жизней, какая реинкарнация.

Я кивнул в ответ. Когда я пришёл в себя, с ног до головы забрызганный кровью, со мной приключилась истерика. Но, если говорить об этом откровенно, вызвало её не пробуждение с кровавой маской на лице. Меня поразила скорость, с которой всё случилось. Во сне я едва ли провёл лицом к лицу с девочкой пятнадцать секунд. В реальном мире прошло не больше трёх…

Для двух мужчин это, должно быть, выглядело жутко. Я едва заснул, моё тело расслабилось, замедлился пульс и выровнялось дыхание. Они были настроены на долгое ожидание, пока со мной не начнёт происходить что-нибудь необычное. Но уже спустя жалких несколько мгновений после того, как пограничное состояние сменилось полноценным сном, я забился на кровати. Во все стороны полетели капли невесть откуда взявшейся алой крови. Размахивая руками и ногами, я с мясом вырвал провода из приборов, которые с таким трудом раздобыл Александр у каких-то любителей паранормальной активности. Мне кажется, что на его месте я едва ли решился бы дотронуться до человека в таком состоянии. Но патанатом показал себя настоящим профессионалом, без колебаний схватив меня за предплечье, как делал это раньше. Что могло произойти со мной, не сделай он этого? Когда я подумал, что чудовище вполне могло утопить меня в крови, я содрогнулся. Даже за несколько секунд, которые были в его распоряжении, оно заставило меня проглотить не меньше полулитра мерзкой ледяной жидкости, из-за которого меня и стошнило. Медный привкус во рту не перебивался ни чаем, ни кофе, ни зубной пастой.

Именно в этот момент они и поверили мне до конца. Даже когда учёные принялись перебирать самые невероятные теории, мне казалось, что время от времени я замечаю на их лицах сомнение. Но когда все мы трое отмылись и более или менее успокоились, я увидел совершенно новое выражение их глаз. Так, должно быть, выглядят те, кого обращают в свою веру проповедники. Я увидел в их глазах те же тени, которые замечал в своих, подходя к зеркалу по утрам.

Александр, бледный и осунувшийся, всё же решил поехать на работу, сказав, что рядом с залитой кровью комнатой ему всё равно не заснуть. И мы с Ефимом Марковичем устроились на кухне. Старик заварил свой любимы чай, от которого меня уже начало подташнивать, и уселся на стул, жадно посасывая самокрутку. Ему потребовалось несколько минут, чтобы сосредоточиться. И, несмотря на весь ужас своего положения, я испытал что-то, похожее на триумф. Озвучивать этого, впрочем, не стал, вместо этого спросив:

— А что теперь с вашим кабинетом делать будем?

— Хм… Нужно убрать, конечно. Я бы вызвал уборщицу, но… Но она моментально вызовет полицию.

Я согласно кивнул. Брызги крови долетели даже до оконных стёкол и полок с книгами, а паркет, на котором красовалась огромная уже подсыхающая лужа, годился только на замену, вместе с креслом-кроватью.

— Но сейчас я не готов туда идти! — старик содрогнулся. — Господи, подумать только, какой ужас… Знаете, когда вы об этом рассказывали, это… Я будто книгу читал. Страшноватую, но такую далёкую от реальности. Но теперь… Просто невозможно поверить…

— Вы думали, что я сумасшедший? — спросил я прямо.

— Я думал, что ваш мозг таким образом отвлекает вас от реальности.

Сомнолог ловко ушёл от грубой формулировки, но я понял, о чём он. Так вот кем он меня видел: сперва – мошенником, а потом – сумасшедшим, придумавшим невероятную историю, чтобы отвлечься от печальных реалий своей жизни. Впрочем, я и сам порой с трудом верил в происходящее. Потому, наверное, и сложил плавунцов в пластиковую коробку, чтобы напоминали мне, что моя жизнь на самом деле превратилась в полотно художника-сюрреалиста. И тем не менее, необходимо было действовать.

— Ефим Маркович… — я посмотрел на бледное лицо сомнолога, на его набрякшие за ночь мешки под глазами, и всё же спросил: — Вам удалось что-нибудь заметить? Ну, перед тем, как…

Старик яростно замотал головой.

— Нет, ничего, совсем ничего… Вы просто заснули. Даже не полностью заснули ещё, только началась фаза медленного сна, и…

Он вздрогнул, вспомнив картину произошедшего. Кровь, крики, паника. Потом, когда все мы успокоились, я даже испытал смутное облегчение, что его старое сердце выдержало. Кем бы он меня ни считал, этот старик вызывал уважение и некоторую симпатию.

— И? — подтолкнул его я.

— И всё произошло. Я даже не знаю, какими это словами описывать, честно говоря… — его взгляд остекленел, и он перешёл на громкий шёпот: — Запахло кровью, мерзко так, остро. Металлический запах. Я его с молодости помню... Гулял с другом по стройке, баловался, совсем пацанами мы были. Он сорвался, головой прямо на арматуру, кровь потекла. Много-много крови. И запах такой же был. Запах смерти и страданий. Запах боли. А потом… Потом над вами как будто… Не знаю, не знаю! — он повысил голос. — Взорвалось как будто что-то или лопнуло! И всё, всё покрыто кровью, вы кричите, Саша тоже что-то орёт… А я замер, будто мне опять семь лет… Такой ужас на меня накатил, тоска, безысходность…

Он замолчал, вертя в руках ещё одну самокрутку и всё никак её не закуривая. Мне стало интересно, что рассказывал ему Александр о своих ощущениях, но решил, что это будет слишком. Сперва пусть разложит всё произошедшее в своей голове по полочкам, найдёт точку опоры, сформулирует версии. Наверняка ведь он их отыщет, было бы желание. Поэтому я решил сменить тему:

— Ефим Маркович, скажите, если вы мне не верили, то почему всё же позвонили и предложили встретиться?

Старик глянул на меня благодарно и с готовностью вцепился в новую тему:

— А вы не догадались? Да и он не стал хвастаться, выходит…

— Кто?

— Так Саша же! Он со мной общался с самой первой встречи с вами, всё спрашивал, что там за случай, чего интересного происходит, помочь предлагал…

Я покачал головой:

— Вы же мне говорили, что не обсуждали с ним ничего, сами решение приняли, разве нет?

Старик смущённо кашлянул и отвёл глаза:

— Да, соврал вам немного, простите. Это Саша меня попросил вам не рассказывать ничего. Не хотел, значит, чтобы вы себя должником считали. Он, знаете, очень обходительный человек, деликатный. Хотя это и не вяжется с его внешностью. Хотя сейчас ещё ничего, раньше он бороду носил! Его за глаза сотрудники Капитаном звали. Он знал, конечно, но ничего не говорил.

— Из деликатности? — поинтересовался я.

Ефим Маркович замолчал, удивлённо глядя на меня, и понял неловкую шутку лишь спустя пару секунд. Старик захохотал так, будто маленькая острота была самым смешным, что он слышал в жизни. На глазах у него выступили слёзы, он трясся всем телом и время от времени с силой хлопал себя ладонями по коленям. И, глядя на него, я тоже принялся смеяться. Сперва получалось выдавить из себя лишь тонкое хихиканье, которое, похоже, развеселило учёного ещё больше, и он навалился грудью на стол, с трудом утирая глаза ладонями. После этого расхохотался и я.

Так мы и смеялись, постепенно выплёскивая с этим смехом мучавшее нас напряжение.

Смех, хотя и был уместен так же, как на похоронах, нам помог. Я снова беззастенчиво воспользовался холодильником сомнолога и приготовил нам нехитрый завтрак: по паре кусков обжаренной докторской колбасы и глазунью. Старик, похоже, забыл о пище, углубившись в изучение записей показателей моего тела. От чая он отказался и принялся накачиваться огромным количеством кофе, прихлёбывая его из пузатой кружки с надписью «Ялта-1982».

Когда мы уселись за стол, я ткнул пальцем в золочёную надпись на кружке и поинтересовался:

— Ездили на какую-нибудь конференцию?

Ефим Маркович сперва не понял, но, проследив за направлением моего взгляда, улыбнулся и ласково погладил чашку.

— Это скорее на дружеские посиделки похоже было на самом деле. А кружку я на набережной купил. Хотел брату подарить, но…

Поморщившись, старик махнул рукой и продолжил:

— В общем, осталась у меня кружка. Так и пользуюсь, привык за столько лет…

Он вроде бы говорил ещё что-то, но я его уже не слушал. Я вновь ощутил, что просыпается чувство, которое принято звать интуицией. Звериное чутьё, благодаря которому самые удачливые представители нашего вида из двух одинаковых с виду вариантов безошибочно выбирают более выгодный.

— Скажите, а фотографии с конференции у вас остались?

Старик поглядел на меня слегка удивлённо, но, видимо, прочёл что-то в моём взгляде. Безропотно отложив вилку, он ушёл в спальню и вернулся с жестяной коробкой из-под печенья. Я обратил внимание, что на дверь кабинета он старается не смотреть.

— Вот, тут есть… Все доставать?

Я кивнул, сам ещё не до конца понимая, чего я жду от старых снимков. Мной владело лихорадочное возбуждение, которое часто бывает у людей, давно не спавших и измотанных физически. Мозг словно мобилизует резервы и начинает работать с удвоенной эффективностью. И я торопился, зная, что на смену возбуждению непременно придёт торможение, и я стану плохо понимать даже самые простые вещи.

Старик же тем временем достал из коробки несколько стопок фотографий, заботливо обёрнутых газетой и перевязанных бечёвкой. Хмурясь и что-то тихо бормоча, он принялся перебирать снимки. Наконец, после недолгих поисков, Ефим Маркович протянул мне карточку большого формата.

— Вот, общее наше фото. Тут не все, некоторые позже подтянулись.

Я всмотрелся в старый снимок. Довольные улыбающиеся лица. В основном мужчины, но и женщин было немало. Смотреть на старомодную одежду было забавно, но я искал не это. Я наугад ткнул в одно из улыбающихся лиц в первом ряду:

— Это вы?

Ефим Маркович рассмеялся:

— Нет, вы что! Я во втором ряду, вот, с краю. А это… Это… Так, минуточку.

Он осторожно забрал у меня их рук снимок и уставился на его оборотную сторону. Пробежался по картонке глазами, потом радостно возвестил:

— Ну да, как же я забыл! Это Петька Левашов, из Ленинграда. Ох, мы с ним на этой конференции…

Старик поднял на меня взгляд и прервался на полуслове.

— Скажите, — спросил я. — А если я, предположим, узнаю что-то о своём отце, это может помочь?

*

Мама свой архив фотографий хранила далеко не в таком порядке, как Ефим Маркович. Я вышел в коридор с охапкой альбомов в руках и, с опаской взглянув на дверь своей комнаты, прошёл на кухню. Мимоходом подумалось: уже в двух квартирах есть помещения, в которые опасаются заходить хозяева… Смогу ли я закончить это всё? Или так и погибну, наплодив «нехороших мест» напоследок?

Лихорадочная активность, как и ожидалось, пошла на спад, и мысли стали похожи на жирных полудохлых рыбин в аквариумах торговок, продающих их живьём. Такие же холодные, скользкие и медленные. Я долго стоял, размышляя, перед кофеваркой, но всё же решился и, несмотря на тяжело колотящееся о рёбра сердце, сделал себе чашку. Потом, поразмыслив ещё немного, раскрыл холодильник и долго тупо смотрел в полупустую камеру, решая, нет ли у меня желания съесть ещё что-нибудь в дополнение к завтраку. На полках обнаружилось немного сыра, и я вытащил его на стол, но понял, что в доме нет ни одного куска хлеба. Мельком взглянув за окно, убедился, что погода ещё не успела испортиться, решил прогуляться до магазина и вышел в прихожую.

Я уже начал было натягивать кроссовки, когда резко распрямился и, зло стукнув кулаком по двери, вернулся к столу. На игры в нормальную жизнь времени у меня не было. Я мог ещё долго придумывать себе дела и желания, оттягивая тот миг, когда я открою фотоальбомы, но это ничего не изменило бы.

Собравшись с духом, я уселся на стул, отхлебнул кофе и придвинул к себе самый большой альбом. Он лежал сверху, потому что именно его мама так любила доставать из шкафа, когда приходили гости. Это было давно, когда ещё было, кому приходить. И когда цифровые снимки, поразившие людей своим количеством, ещё не смели плёночные, бравшие глубиной и качеством. Глубоко вздохнув, как перед прыжком в ледяную воду, я откинул обложку в сторону.

С шести снимков разом на меня смотрела мама. Такая, какой я её помнил, какой она всё ещё представала перед моим внутренним взором, когда я думал о ней. Улыбчивая, полная сил, чуть полноватая и старомодная. С густой тёмно-каштановой шевелюрой, чаще всего заплетённой в небрежную косу. Её прямой и открытый взор был так не похож на взгляд затравленного зверя, который она приобрела в больнице, что я прослезился. Кончики пальцев невольно скользнули по гладкому пластику, защищавшему снимки.

— Эх, мам… — прошептал я.

Впервые в жизни мне пришло в голову, что наверняка на неё обращали внимание мужчины. Почему же она оставалась одна? Должно быть, из-за меня, со стыдом подумал я. Не то, чтобы я был капризным ребёнком. Но принял бы я нового человека в нашей с ней жизни? Даже став взрослым, я не мог точно ответить. Могло быть по-разному. Может, и бегал бы я до больницы в компании с каким-нибудь мужиком, таким же добрым и улыбчивым, как мама. Ведь другого она бы и не подпустила к нашей семье.

Я перелистнул страницу, и на меня уставился я сам. Лет пяти или шести. Круглолицый, розовощёкий. И не по-детски серьёзный. Фото были, кажется, с какого-то праздника – я сидел за столом в новой клетчатой рубашке. С одной стороны меня обнимала мама, с другой – бабушка. Бабушку я вообще не помнил. Наверное, потому и не скучал по ней. А дед, надо думать, фотографировал. О нём у меня сохранились смутные воспоминания: он рано состарился, был резким и грубоватым человеком, не любил проявлений нежности. Интересно, какие у мамы были отношения с родителями? Особенно после того, как она, ещё будучи студенткой, родила ребёнка и бросила учёбу, чтобы его прокормить. Я пристально вгляделся в бабушкино лицо. Могла ли эта пожилая женщина, скончавшаяся от инсульта вскоре после того, как были сделаны эти снимки, запрещать своей дочери заводить отношения? Звучало диковато даже в моей голове. С другой стороны, мама часто переводила тему, когда я пытался вспомнить что-то о своих бабушке и дедушке.

Откинувшись на спинку стула, я отхлебнул кофе и прикрыл глаза. Как удивительно мало я знал о своей семье. Впрочем, не я один. Порой мне казалось, что это примета моего поколения. Не знать своих предков, не задерживаться в семейных гнёздах, не стремиться поддерживать приятельские отношения с огромными двоюродными и троюродными кланами… Поэтому я и не мог догадаться, какие скелеты хранились в шкафах моих родных. Не имел ни малейшего понятия о драмах, связанных с моим рождением, догадываясь о них лишь по смутным отголоскам долетавших до меня ссор.

Я представил на мгновение, каково было маме, девятнадцатилетней девчонке, понимать, что скоро на её плечи ляжет ответственность за малыша, которого её возлюбленный бросил ещё до рождения. Страшно. Сам я в девятнадцать лет едва ли решился бы стать отцом. Даже в полной семье, не говоря уж о том, чтобы заниматься ребёнком полностью самостоятельно. Если только человек, с которым я его заводил, не стал бы для меня смыслом жизни…

— Эх, мама, кем же он был?..

Почему она никогда не рассказывала о нём? Даже имя его было табу, а на все мои детские расспросы мама отвечала «просто у тебя нет папы, так бывает», таким тоном, что я понимал, что настаивать не стоит. Со временем и сам привык отвечать на расспросы «его нет, так бывает». Перестал думать об этом. Перестал задумываться, что могла мама скрывать за такой формулировкой. Так тоже бывает.

Я со злостью сжал пальцами толстые листы альбома так, что они выгнулись и заскрипели. Потом позволил им перелистнуться по одному, громко обиженно треща. Ничего. В этом альбоме не было никаких фотографий, о которых я бы не знал. Зачем вообще потребовалось его трогать? Начать следовало с тех, которые мама доставала реже. С тех, которым могла доверить самые сокровенные мысли и воспоминания.

Оттолкнув от себя первый альбом, я принялся за второй. Дача. Бабушкина дача, единственное место, куда я мог выбраться летом. Я листал его так резко, что листы едва не вылетали из переплёта. Сочная зелень, улыбающиеся лица. Моё лицо, всё тот же пухлощёкий карапуз. Сижу в клубнике, копаюсь в грядке, лезу на дерево, пью из колонки, еду на велосипеде… Я и не думал, что мама снимала меня так часто.

В голове сами собой всплыли её слова: «ты так на него похож». Что она пыталась рассмотреть во мне, раз за разом нажимая на затвор камеры? Не то ли, что сумело увидеть чудовище, не дававшее мне жить? Неужели для неё я был лишь уменьшенной копией отца?!

Я захлопнул альбом и отбросил его в сторону, словно он превратился в отвратительный кусок тухлого мяса. Стоп. Мои пальцы дрожали, сердце бешено колотилось. Стоп! Это всё новые шутки недосыпания. Организм не выдерживает, лишённый отдыха мозг перегревается и выдумывает то, чего не было и не могло быть. Она снимала меня потому, что была любящей матерью. Больше ничего в этом не было. И быть не могло. Просто материнская любовь и желание запечатлеть своего сына счастливо улыбающимся.

Обхватив голову руками, я положил лоб на стол и посидел так некоторое время, пока не стало легче. Нельзя позволять себе такие мысли. Есть вещи, думать о которых не то, что запрещено, а попросту кощунственно. Нужно просто взять себя в руки и успокоиться.

Когда ко мне возвратилось самообладание, я снова вернулся к фотографиям. На этот раз, сделав над собой усилие, я пролистывал альбомы быстро, не давая себе сосредотачиваться на воспоминаниях. Не давая себе анализировать увиденное. Лица превратились в размытые пятна, до которых мне не было совершенно никакого дела. Я узнавал в основном фоны и пейзажи, и приглядывался к изображённым на них людям, только если этого узнавания не происходило. Но нигде не находил ничего, похожего на пионерский лагерь. Не видел лиц, достаточно сильно похожих на моё.

Просмотрев ещё два альбома, я откинулся на спинку стула и взглянул на два последних. Они были совсем крохотные, по одной фотографии на страницу. Их содержимое было мне хорошо знакомо: в одном фото моих дней рождения, в другом – снимки с маминой работы, где она сидит в окружении женщин гораздо старше неё. Я пролистал их уже совершенно успокоившись, параллельно прихлёбывая кофе. Как и ожидалось, ничего необычного. Такое впечатление, что мамина жизнь началась с моим рождением. Словно мы оба появились на свет в этот день, и вскоре она решила вести хронику.

Покачавшись на стуле, я обнаружил, что кофе кончился, и поставил чашку под кран кофеварки, чтобы сделать себе ещё. По большому счёту, всё было понятно. С моим рождением она начала новую жизнь, а старую предпочла выкинуть из головы, вычеркнуть, забыть. Сожалела о совершённых ошибках? Вполне вероятно. Забеременеть в девятнадцать лет, не будучи замужем и без перспективы выйти замуж за отца ребёнка – как раз подходящее воспоминание, чтобы от него избавиться. Кофеварка издала звук, похожий на тяжёлый стон, и тёмно-коричневая жидкость закапала в чашку.

Всё выглядело довольно логично. Но я чувствовал, что ошибаюсь в чём-то. Никак не хотелось признавать, что у меня нет ни малейшего шанса узнать что-то о своём отце. Я не понимал чего-то, что было для неё само собой разумеющимся.

Сосредоточившись, я попытался восстановить в памяти её слова, сказанные во время нашей последней встречи. О том, что я был на него похож. О том, что это сходство её пугало. И что-то ещё, сказанное вскользь… О том лете, когда она поехала вожатой в лагерь. Восемьдесят девятый год. Как же она сказала? Это был хороший год. Хороший. Как бы всё ни сложилось дальше, ей было приятно вспоминать то лето. Она не избавлялась от этих воспоминаний. Она бережно хранила их… Хранила, пряча от посторонних глаз. Я снова представил себе деда, его вечно крепко сжатые губы. Они с бабушкой часто приезжали к нам и просматривали альбомы. Разумеется, она всё спрятала. Чтобы не выводить старика из себя. Значит, где-то они всё ещё есть, её сокровища?

Я остановился в дверях маминой спальни и внимательно оглядел её. Обставлена комната была по-спартански: шкаф, кровать напротив и небольшой журнальный столик. На столике так и скучал классический детектив, забытый мамой. Я со вздохом поднял его и, повертев в руках, быстро пролистнул страницы. В маленьком томике ничего спрятано не было, вместо закладки использовалась обёртка от шоколадки. Я поднёс книгу к лицу и глубоко вдохнул. Пахло кремом для рук, мамиными духами и пылью.

Куда же ты спрятала память о моём отце, мама?..

Я распахнул дверцы шкафа, провёл ладонью по одежде на вешалках. Несколько блузок, брюки, платья… Обычный женский набор. Все цвета неброские, тёмные. Никаких необычных фасонов, ярких красок. Она так и прожила всю жизнь, как монахиня, служащая какому-то своему богу. Неужели этим божеством стала для неё любовь к отцу? Или память о том, каким он был до их разрыва?

Под платьями, на дне шкафа, лежало несколько коробок, которые я тоже торопливо просмотрел. Там тоже не было ничего интересного: несколько пар ботинок и туфель. Все на низком каблуке, закрытые. Будь они чуть менее изящными, можно было бы сказать, что обувь «старушечья». Я поднял коробку с любимыми мамиными туфлями, которые она обувала по особым случаям, и уселся с ней на кровать. Зачем-то стёр с обуви небольшой слой пыли. Непрошенная мысль пронеслась в голове: не будет ли обувь велика ей после смерти? Её тело сильно усохло, но вот по поводу ступней я уверен не был.

Тряхнув головой, я положил коробку на место и захлопнул дверцы. Времени на праздные размышления и пустое отчаяние у меня не было. Единственная ниточка, которая связывала мои сны с реальностью, ускользала из рук. Я понимал, что гоняюсь за миражом. Достаточно ли случайно услышанного под гипнозом имени и фразы, брошенной глубоко больной матерью, чтобы ухватить разгадку моего состояния за хвост? У меня так гудела и кружилась от усталости голова, что сложно было отличить свои домысли от правды.

Опустившись на колени, я выдвинул нижние ящики шкафа, в которых мама хранила документы. Смятые бумаги, пластиковые папки, какие-то коробки. Пахло пылью и нафталином. Я по очереди вытащил все находки на кровать, и принялся заторможенными движениями перетряхивать их. Бумаги, пожелтевшие от времени и совсем новые, справки, выписки и дипломы. Моё свидетельство о рождении, где в графе «отец» значился пропуск. Я секунду посмотрел на него, потом отложил в сторону. Следом оправился мамин студенческий билет, невесть как сохранившийся. Я даже не стал его открывать.

Наконец, всё было проверено. Документы в беспорядке валялись на кровати, устилая её сплошным слоем. Маленькие барханы бюрократии поверх смятой простыни. Простыни… Я распахнул последнюю секцию шкафа, которую ещё не проверял. Там, выложенные безупречными стопками, покоились сложенное в идеальные квадраты белое постельное бельё. Сам я предпочитал покупать цветное в «Икее», но мама называла его вульгарным и говорила, что спать можно только на белом. Теперь, подумал я, эти правила уже не играли никакой роли. Я привстал на цыпочки, чтобы заглянуть на верхнюю полку, осторожно выдвинул стопку белья и положил её на кровать. Под простынями или между ними ничего не обнаружилось. Я перешёл к следующей полке, затем ещё к одной. Как и на предыдущих – ничего, кроме отглаженной белоснежной ткани.

Фотографии, которые я искал, представлялись мне пожелтевшими от времени, с обтрёпанными краями. Непременно перетянутыми каким-нибудь старым шнурком. Едва ли мама стала бы хранить нечто подобное в постельном белье. Но всё же я почувствовал, как ёкнуло сердце, когда на нижней полке мои пальца больно стукнулись о жестяную коробочку. Она показалась увесистой, внутри что-то громыхнуло. Подарки отца? Я подумал, что это была бы романтика в мамином духе: хранить его подарки и фото в отдельной коробке.

Но я ошибся. В жестянке обнаружилось всего несколько каких-то монет и украшения. Некоторые, должно быть, были дорогими, но большинство – обычная старая бижутерия. Сжав пятикопеечную монетку двумя пальцами, я вгляделся в изображённый на ней герб. Это, несомненно, была коробочка с воспоминаниями. Как мальчишки хранят в жестянках осколки стекла, абрикосовые косточки, пуговицы и дохлых жуков, так мама хранила в жестянке следы минувшей эпохи. Следы той пары десятилетий, когда она была счастлива и могла, не заботясь о вульгарности, надеть на руку несколько крупных красных пластмассовых бусин, нанизанных на прочную нить.

Я бросил монетку обратно и пальцем помешал содержимое коробки. Украшения недовольно шептались, возмущённые такой грубостью.

— Это потому, — зачем-то прошептал я. — Что вы – фальшивая память. Та, которой можно не стыдиться.

Закрыв коробку, я положил её на место и снова прикрыл тряпьём. Тщательно отобранные воспоминания. Те, за которые не станут насмехаться и унижать. Фото отца наверняка где-то было, я убеждался в этом тем больше, чем дольше копался в маминых вещах. Стыд за это вторжение если не прошёл, то существенно ослаб. В конце концов, я спасал свою жизнь. Не думаю, что мама была бы против.

Примерно за тридцать минут я обшарил шкаф полностью, даже заглянул во все обувные коробки и простукал заднюю стенку, хотя и не думал, что мама способна организовать тайник. Она бы скорее приклеила фото сзади за шкафом на скотч… Этот вариант я тоже проверил, но обнаружил только конверт с купюрой в сто евро. Усмехнувшись, я спрятал неприкосновенный запас на место, до лучших времён. От монстра этой купюрой не откупиться, а оплачивать счета я пока мог и без разворовывания заначек.

Я присел, а после и лёг на кровать прямо поверх разбросанного хлама, и прикрыл глаза ладонями. Мягкая пульсация глазных яблок толчками отзывалась в пальцах, вызывая лёгкий зуд. Безумно хотелось спать. Прикрыть глаза, расслабиться – и будь что будет. Жуткая девочка, любительница жуков и непонятных вопросов, могла хоть разорвать меня на части, мне было бы плевать. Я не заслуживал казни, но заслуживал отдых. Вот и отоспался бы после смерти…

Я открыл глаза резко, будто меня толкнули. Думаю, задремать я толком не успел, иначе бы встретился с моей мучительницей. Но всё равно, чтобы встать, мне пришлось приложить огромные усилия. Головная боль усилилась, во рту пересохло. Я прошаркал на кухню, по пути заглянув в окно. Солнце ещё не садилось, короткий, но яркий день всё ещё был в разгаре. Я поднял чашку кофе, из которой так ни разу и не отпил, и сделал большой глоток. Стало немного легче, хотя я и опасался, что кофеин усугубит головную боль.

Коротко брякнул и залился трелью телефон. Я взглянул на экран: Ефим Маркович.

— Да?

Мой голос прозвучал хрипло.

— Виктор, ну как у вас успехи? Обнаружили что-нибудь?

— Нет, пока нет. Может, и правда, нет ничего у неё. Это же только мои догадки, что она хранила всё это время какую-то память…

Ефим Маркович помолчал некоторое время. Потом он продолжил, растягивая слова, будто размышлял о чём-то:

— Посмотрите тщательнее. Если он был для неё так важен, как вы говорили, то что-то на память она должна была оставить. Какие-то подарки, открытки… И если вы не против, Виктор, привезите найденные вещи ко мне, хорошо?

На этот раз замолчал я. Потом осторожно спросил:

—Зачем?

— Мало ли, знаете ли… Кто знает, о чём эти вещи смогут рассказать.

Я не до конца понял, но ответил:

— Ясно…

Я помолчал, оглядывая кухню. Мне почему-то вспомнилась комедия «Бриллиантовая рука», эпизод, где жена главного героя достаёт его пистолет из жестяной банки с надписью «Сахар». Ефим Маркович хотел было дать отбой, но я опередил его, спросив:

— Скажите, а где бы вы хранили что-то ценное?

Судя по голосу, старик ухмыльнулся.

— Жестянку, что вы видели, я храню с документами, в ящике комода. Ещё у меня есть заначка с деньгами в одной из книг и доллары в конверте прилеплены скотчем к стене за шкафом. Воры, конечно, знают про эти секреты, но так спокойнее.

— А если бы вы прятали что-то не от воров, а от родственников? Так, чтобы иметь доступ к этому в любой удобный момент?

Я ожидал, что сомнолог рассмеётся, но он ответил неожиданно серьёзно:

— Под матрацем смотрели? Я так долгое время сбережения хранил. В молодости.

— Ещё не смотрел…

Я быстрыми шагами вернулся в комнату. Старик не вешал трубку, видимо, ожидая, пока я проверю указанный им тайник. На кровати по-прежнему громоздились ворох бумаг и куча тряпок, смятых моим телом. Я прижал трубку плечом к лицу и, не церемонясь, перевернул матрац на пол, сваливая все лежавшие на нём вещи. И замер, поняв, что мои поиски увенчались успехом.

— Нашли что-то? — нетерпеливо произнёс голос в трубке. В нём слышался азарт, сомнолог и сам увлёкся идеей поисков фотографии.

— Думаю, нашёл, — ответил я тихо и приподнял прямоугольную картонку, пожелтевшую от времени и с обтрепавшимися краями. На ней было написано ровным округлым почерком: «Лагерь «Костёр», лето-1989, Вова, Миша и Мариша».

Дрожащими руками я перевернул снимок…

Я действительно был его копией. Видеть собственное лицо на выцветшей от времени фотографии было странно. Ещё более странным казалось то, что на том же фото была и моя мама. Совсем ещё молодая, даже моложе, чем я в тот момент, когда свернул в сторону матрац и обнаружил снимок. Моложе был и мой отец: насколько я понял, ему тогда исполнилось двадцать три или двадцать четыре. Рядом с ними стоял парень, бывший примерно ровесником мамы – тот самый Миша. Все трое в пионерских галстуках и с комсомольскими звёздочками на рубашках. Или это были какие-то ещё значки? Я не очень хорошо разбирался в этих вещах.

Присев на валявшийся на полу матрац, я до боли в глазах вглядывался в молодые смеющиеся лица. Почему мама сказала, что её пугало наше с отцом сходство? Он вовсе не выглядел злым человеком. Напротив, думаю, если бы мы встретились, я и его молодой вариант, многие сочли бы его куда привлекательнее меня: подтянутого, мускулистого парня с открытым взглядом и широкой улыбкой. И мама рядом с ним. Молодая, глаза искрятся озорством и счастьем… Девчонка, которой меньше чем через год предстояло стать матерью-одиночкой.

Ефим Маркович давно уже положил трубку, стихли и сменившие его голос гудки. А я всё сидел и сидел, скрючившись в неудобной позе, опустив плечи ниже колен, и вглядывался в старый снимок. Я провёл так довольно много времени, прежде чем меня посетил простой, но в то же время такой сложный вопрос: и что дальше?

Я нашёл фото отца. Нашёл подтверждение того, что они с мамой познакомились, работая вожатыми в пионерском лагере. Нашёл даже название лагеря. Но что мне следовало делать с этой информацией?

На меня вдруг навалилась невероятная усталость. Показалось, что я проделал колоссальную работу, но пар ушёл в гудок. В снимке не было зашифровано никаких откровений, не было ответов на вопросы. Просто мужик с похожим на моё лицом обнимал маму за плечи. И ничего больше.

Я прилёг на матрац, держа фотокарточку перед собой, и продолжая её разглядывать. Лагерь «Костёр»… Сколько их, таких «Костров» пылало по всей стране? Даже не пользуясь интернетом, я мог утверждать, что наверняка никак не меньше десятка только лишь в Московской и окрестных областях. А выведать у мамы подробности едва ли получится, один раз она уже сболтнула лишнего и едва ли повторит такую оплошность.

Снова ожил мобильный. Я с трудом поднял его к глазам и уставился на экран. Номер казался смутно знакомым, но в телефонной книге его не было.

— Да?

— Витя? Ну, ты как? Как твои успехи?

Александр говорил бодро, словно не было бессонной ночи и взявшейся непонятно откуда крови, залившей комнату.

— Ну так… — уклончиво ответил я. — Более или менее. Нашёл вот папино фото.

— Круто!

— Ага. Только я понятия не имею, что дальше делать с этим. На фото он, моя мама и какой-то мужик. И всё в общем-то. А, ну он действительно на меня похож.

— Так это уже многое объясняет. А по поводу фото… Хм… Лица чёткие на снимке?

— Что?

— Лица! Ну, лица! У людей они спереди на головах обычно! — он хохотнул своей остроте и продолжил: — Лица чётко видно на снимке?

— Ну так, да, более или менее…

— Отлично, молодец! Скинь мне на почту фотографию, ладно?

Я замешкался. Вообще-то мне не было жалко. Но это предложение слегка обескуражило. Должно быть, бессонница подарила мне паранойю.

— Зачем они ва… тебе?

— Да есть знакомый один, поищет по картинке. Может, в социальных сетях отыщется твой отец. Или ещё где.

Я не стал уточнять, что именно патанатом имеет в виду под «ещё где». Просто коротко кивнул, а потом, сообразив, что он не видит, произнёс:

— Хорошо. Пришли сообщением, куда скинуть, ладно?

— Ага, лады… — я решил, что он сейчас положит трубку, но вместо этого здоровяк задал мне вопрос, совершенно выбивший меня из колеи: — Вить, а как ты думаешь, кровь, которую мы видели вчера, твоя?

Я ответил быстрее, чем осознал суть вопроса. Должно быть, на это Александр и рассчитывал, задавая его так неожиданно.

— Нет! То есть… Не думаю, что моя. Я же рассказывал вчера, как всё было. Глаза, ну…

— Не повторяй, я помню. Еле заставил себя позавтракать сегодня… То есть, кровь не твоя, так?

Не выдержав, я спросил его в лоб:

— Саш, зачем ты спрашиваешь? Что-то случилось?

— Погоди-погоди. Назови свою группу крови, если помнишь.

Я замялся, но смог отыскать ответ в памяти:

— Эм, первая вроде. Положительная. Да, кажется, положительная.

Патанатом зашуршал чем-то в трубке, пробормотав:

— Погоди, на улицу выйду.

Он бросил что-то человеку, находившемуся с ним рядом. Я услышал стук быстрых шагов по старому паркету, потом хлопок двери. Чиркнула зажигался и затрещал, загораясь, табак.

— Ты тут? — уточнил патанатом и продолжил, не дожидаясь ответа: — Я сегодня утром немного крови собрал в баночку. Пока Ефим не видел, чтобы не беспокоить его лишний раз. И провёл анализ небольшой у себя тут, оборудование-то есть… Короче, есть две новости. Во-первых, это кровь явно не твоя, потому что группы не совпадают. А во-вторых… Как бы тебе сказать… Это кровь давно мёртвого человека, Витя.

Я сел на кровати, пытаясь понять, что я чувствую. Появилось лёгкое отвращение ко всему, снова зачесалась кожа, словно я плохо отмыл её этим утром. Но не могу сказать, что Александр смог меня шокировать. Ни по поводу группы крови, ни по поводу того, что она принадлежала мертвецу.

— Ефиму Марковичу уже сказал? — спросил я его.

— Не, пока нет. Вечером вместе всё расскажем. Вить, ты понимаешь, что это значит?

Я, очевидно, несколько отупел бессонницы, потому что не понимал. Мне казалось, что Саша радуется тому, что нашёл доказательства абсолютно очевидных вещей.

— Нет, наверное… Не думаю. А что?

— Темнота! — рявкнул патологоанатом, подражая персонажу мультфильма. — У нас на руках есть доказательство того, что тебя кто-то преследует, понимаешь? Некая сущность, которая не является плодом твоего воображения! Ты представляешь? Ты можешь себе такое представить вообще?!

Я громко расхохотался в трубку, и Александр осёкся. Видимо, понял, какую глупость сказал.

— Прости, Вить. Разволновался просто. Я-то, честно говоря, и то… Кхм… Просто это переворачивает всё с ног на голову, Витька!

Он горячо шептал в трубку, и я легко представил себе, как он в этот момент выглядит. Покрасневший, с горящими глазами. Курит быстрыми затяжками, перетаптываясь на месте от нетерпения.

— Вить, это поразительно! Мы же первые, вообще первые, кто получил доказательства таких событий! Полноценные доказательства, видеозапись, кровь твоей демоницы этой, показания приборов, всё у нас есть! Теперь надо только правильно всё сделать. Полностью сменить схему лечения. Достать новое оборудование… ну, это я смогу сегодня к вечеру. И продолжим! Да?

— Да, почему бы и нет, — я всё ещё чувствовал сильную усталость. — Главное, чтобы это закончилось.

— Это понятно! Ладно… Я Ефиму позвоню, мы с тобой свяжемся ещё. Всё. Не забудь мне фото скинуть, я тебе почту сейчас смской напишу. Ладно?

И он прервал связь, не дождавшись ответа. Секунду спустя мне пришло сообщение с адресом электронной почты и я, тщательно сфокусировав камеру на снимке, отправил Саше его копию.

Я не понимал, почему не разделяю энтузиазма исследователя. Должно быть, просто слишком сильно вымотался. Или меня подсознательно пугало его нездоровое оживление, граничащее с манией. В моих глазах мы всё ещё не приблизились к разгадке, и радоваться было всё ещё рано.

Вздохнув, я направился на кухню, чтобы приготовить себе какой-нибудь еды. Чувства голода не было, но готовка позволяла как-то занять руки и голову.

Солнце уже клонилось к закату, когда мне позвонил Ефим Маркович. Я сидел, тупо уставившись в экран телевизора, делая вид, что смотрю какое-то шоу. Делая вид, что мой мир не сошёл с ума и всё вокруг нормально.

— Да?

— Виктор! Вы сегодня вернётесь? Продолжим исследования.

Я задумался, почему он спрашивает об этом, а потом вспомнил, что наш предыдущий разговор закончился тем, что я попросту замолчал, и старик сам повесил трубку.

— Да, конечно. Простите, задержался у мамы дома. Рассчитывал раньше вернуться.

— Ничего, я понимаю. Мне как раз Саша звонил. Говорит, что он за вас опасается, не хочет, чтобы вы общественным транспортом ездили. Вдруг, говорит, заснёте, и что-то произойдёт.

— Хм?

— Он за вами заедет, хорошо? Вы только адрес точный дайте. А то он в курсе, что на юге в Подмосковье, а вот где именно…

Я продиктовал старику адрес, чувствуя при этом, что совершаю ошибку. Я никогда не любил давать свои контакты посторонним людям. С другой стороны, этих двоих уже едва ли можно назвать посторонними… Но дискомфорт не проходил.

— Спасибо! — поблагодарил меня сомнолог, и радостно воскликнул: — О, а вот и Саша в дверь звонит! Он вроде бы что-то тоже обнаружил, вам не рассказывал, что именно?

Я открыл рот, чтобы ответить, но Ефим Маркович перебил меня:

— Ну, не важно уже, сейчас сам расскажет. До свидания!

И из трубки понеслись отрывистые короткие гудки. Как беспокойное сердцебиение.

Глава 7

Я рассчитывал дождаться приезда Александра, так же сидя на кухне, но затёкшая спина согнала меня с места. Я прошёлся по коридору, делая повороты корпусом, чтобы восстановить кровоток, и слушая, как поскрипывают суставы. Моё тело разваливалось на части. Я понял вдруг, что, если не решу проблему до конца недели, то в следующий понедельник вместо возвращения на работу отправлюсь прямиком на больничную койку. Причём, скорее всего, больница будет психиатрическая. Вернулась всё чаще накатывавшая в последнее время тоска.

Сомнамбулой шатаясь по квартире, я и не заметил, как приблизился к двери в свою комнату. Положил ладонь на дверную ручку. Почему-то именно это помещение я представлял себе, как место, с которого всё началось. Даже при том, что сны я видел всюду, где мне доводилось засыпать.

Но именно моей старой комнате существо, преследовавшее меня, впервые перешло границу между реальным миром и сном. Я повернул ручку и толкнул дверь. Она отворилась мягко, как всегда. В нос ударил запах цветущей воды. Стараясь не обращать на него внимания, я прошёл внутрь. Потрогал диван. Матрац высох, из него больше не сочилась вода при надавливании. Зато на полу по-прежнему виднелись пятна там, где я плохо затёр рвоту и грязь.

Я завалился на диван, бросив рядом с собой найденное фото, чтобы не помялось, и подложив руки под голову. Странное дело, раньше будущее казалось мне если не простым и ясным, то хотя бы вообразимым. Теперь у меня его как будто не было вовсе. Когда я пытался заглянуть хоть немного вперёд, то мог различить лишь серый туман, курящийся в темноте. Оплачивать счета, избегать монстра. Вот и все мои дела. Всё, что осталось от моей жизни: счета и побег от чудовища… Я прикрыл глаза и расслабился.

Запах реки накрыл меня с головой. Как будто я лежал на берегу, на прогретом солнцем песке. Но я мог бы поклясться, что я не засыпал. Я оставался в реальном мире, осознавал, где я и кто я. Но воздух в комнате вдруг сгустился, как это обычно бывало во сне. Свет лампочки, красным просвечивающий через сомкнутые веки, померк. Я балансировал на границе двух миров, реального и иллюзорного.

И она балансировала вместе со мной. Мёртвая девочка очутилась рядом. Застыла возле кровати, пристально глядя на моё лицо. Потом похожий на густой кисель воздух колыхнулся – чудовище наклонилось к моему лицу. Меня обдало смрадом разложения. Две ледяные капельки упали на закрытые веки. Не знаю, был ли я способен открыть глаза в тот момент. Может, да. Может, нет. В любом случае, у меня не хватило бы смелости проверить.

Рядом со мной прогнулся диван, когда она оперлась на него рукой, чтобы наклониться ещё ближе. Её лицо теперь находилось где-то над моим животом, и в кишках возникло зудящее чувство, хорошо знакомое всем, кому доводилось ожидать ужасной пытки с минуты на минуту. Я даже не сомневался, что через миг она вцепится зубами в кожу и будет рвать меня на части, как дикое животное. Что она вгрызётся в моё нутро, рыча и смеясь, и будет без конца твердить, чавкая внутренностями:

— Нравится? Нравится? Нравится?..

Диван заскрипел, когда девочка снова переместила вес. Холодная ладонь легла мне на грудь и надавила на неё, выдавливая воздух из лёгких. Но я чувствовал, что она не душит меня нарочно. Чудовище перегнулось через меня, заглядывая куда-то дальше. Туда, где лежало фото, найденное в маминых бумагах.

Сложно сказать, сколько времени она простояла надо мной, вглядываясь в старый кусочек картона и изображённые на нём лица. Восприятие времени исказилось. Было чувство того, что в комнате оно замедлилось, в то время как за окнами, напротив, мир начал вращаться втрое быстрее. Летели недели, месяцы и годы, пока страшное чудовище давило и давило на мою грудь, слегка покачиваясь из стороны в сторону…

Звонок в дверь разрушил иллюзию. Настойчивая трель разорвала тишину квартиры, и я с воплем скатился на пол, едва почувствовал, что давление на грудную клетку исчезло. На футболке красовался отпечаток ладони, вымазанной в чём-то мокром и липком. Я с отвращением стянул её с себя и отбросил далеко в угол комнаты. Звонки в дверь сменились стуком – кто-то изо всех сил колотил кулаком по металлу.

— Витя! — долетел до меня знакомый голос, и я облегчённо вздохнул. — Витя, открой! Открой!

В груди кололо от перенесённого ужаса, из глаз текли слёзы, но я всё же сумел добраться до прихожей. Пальцы тряслись слишком сильно, чтобы с первого раза повернуть собачку замка. И всё это время Саша стучал в дверь, выкрикивая моё имя. Я хотел остановить его, сказав, что всё в порядке, но в горле пересохло так сильно, что я не сумел выдавить из себя ни звука.

— Опять?! — выкрикнул патологоанатом, едва дверь распахнулась. За его спиной я увидел любопытное лицо старушки-соседки, выглянувшей из квартиры напротив.

Не в силах ничего сказать, я кивнул.

— Ясно.

Патанатом быстро оглянулся по сторонам и, заметив бабку, без церемоний втолкнул меня внутрь, после чего вошёл следом. В небольшой прихожей сразу стало тесно, но при этом удивительно спокойно. Теперь я был благодарен Ефиму Марковичу за то, что он спросил у меня адрес.

А Александр тем временем, не стесняясь, снял верхнюю одежду и почти что силком отволок меня на кухню. С ходу разобрался, как включать кофеварку и налил нам две чашки. Бухнув одну из них на стол передо мной, закурил и сказал:

— Рассказывай. Ну?

И я рассказал. Врач выслушал меня внимательно, прервав только раз, чтобы сходить в спальню и взять с дивана фотографию. Дождавшись, когда я закончу, он проговорил глухо:

— Ну и сильна. Откормил ты её своими бояками.

— Чего? — не понял я.

— Бояками. У меня так мать говорила. Когда у брата панические атаки приключались, она это называла «бояки из него попёрли». А откормил… Думаю, она за твоими эмоциями охотится, как считаешь?

Я пожал плечами. Слишком много версий происходящего я построил сам и услышал от других, чтобы иметь возможность придерживаться какой-то из них. И регрессия прошлой жизни, и демон, и порча… Может, она, и правда, пришла за моим страхом. А может, за моей жизнью. Или ей просто скучно. Или я сам её создал, впав в тоску от болезни матери. Почему бы и нет? Версия ничуть не хуже любой другой.

Поняв, что отвечать я не намерен, Александр произнёс:

— В любом случае, надо торопиться. Ситуация лучше не становится со временем. Едем к Ефиму?

Я кивнул и продолжил сидеть на стуле, глядя в тёмно-коричневую бурду в своей чашке. Кофе кислил из-за давно не менянного фильтра. Гадость…

— Вить… Ты бы оделся?

Только тут я сообразил, что так и хожу по квартире в одних джинсах. Торопливо извинившись, прошёл в комнату и натянул на себя первую попавшуюся футболку из шкафа. Она оказалась чуть маловата, но я не обратил на это особого внимания. Александр, уже одетый, ждал в прихожей.

— Я чашки там грязные оставил, ничего?

Я махнул рукой: ничего. Уж грязные чашки как-нибудь переживу.

Припарковаться Саша умудрился прямо у подъезда, чему я несказанно обрадовался. В квартире как-то не обращаешь внимания на температуру на улице, и ясный вечер автоматически кажется тёплым, хотя зимой в солнечные деньки морозит сильнее, чем в снежные. От холода у меня перехватило дыхание, и я быстро юркнул на пассажирское сидение. Измождённый организм всё хуже сопротивлялся минусовой температуре.

Двигатель уже успел остыть, но патанатом не стал его прогревать. Резко рванув с места, мы выскочили из двора на дорогу в две полосы, а с неё на шоссе. Печка работала на полную, и я, несмотря на гремевшую в салоне музыку, погрузился в мягкое уютное полузабытьё. Время от времени гигант дёргал меня за рукав, чтобы я приходил в себя.

— Чего-то ты, брат, ослаб совсем! — пробасил, наконец, он.

— Спать надо больше… — невесело усмехнулся я.

За окном проплывали картины погружающейся в поздние сумерки Москвы. Неприглядная стылая серость размазывалась тонким слоем по домам, дорогам, людям... В такую погоду хорошо дремать, клюя носом, над старой книгой с неторопливым сюжетом. Греть ладони о чашку чая, в полудрёме переноситься в выдуманный автором мир, говорить с героями…

— Витька! — рявкнул Александр.

Я дёрнулся, резко выпрямляясь. За окном по-прежнему была вязнущая в темноте Москва.

— Прости… Задремал что-то.

— Ага… — Саша покачал головой: — Спать не смей! Мистера Вульфа у нас нет, с машиной никто не поможет.

Под слегка удивлённым и насмешливым взглядом патологоанатома я несколько раз с силой хлестнул себя ладонями по щекам. Сонливость отступила, хотя и совсем немного.

— Саш, а чего так долго едем-то?

Я пригляделся к пейзажу за окном и понял, что мы даже не приблизились к району Тульской. Я вообще не мог понять, где мы находились. Вдруг мне подумалось, что я сплю, а за рулём сидит чудовище в облике худенькой девочки, и рывком обернулся к водителю. Всё было в порядке.

— Я тебя не предупредил? — Саша будто бы не заметил моей паники. — Мы ко мне едем. Там оборудование кое-какое есть, к Ефиму тащить неудобно.

— М…

Я снова уставился за окно, и мы замолчали, каждый размышляя о своём. Потом я спросил:

— А что за оборудование?

— Да так… — Александр махнул рукой. — Фазы сна твоего отслеживать. И кое-что по мелочи. Температуру в комнате, влажность… Ну, ты понял. Я ещё утром подумал, что она как-то с реальным миром связана. Думал, вдруг появляется рядом с тобой, просто окружающие её не видят. Надо её засечь постараться. А там посмотрим.

Он ещё некоторое время рулил молча, сосредоточенно глядя на дорогу, а потом вдруг выдал, не сдержав эмоции:

— Витька, это же просто шикарно! Ты понимаешь, что происходит?

Я понимал только, что скоро, возможно, умру, если ситуация не изменится. Но он не дал мне ответить, заговорив с жаром, которого я в тот момент от него не ожидал:

— Мы ведь первые можем собрать убедительные доказательства существования потусторонних тварей, представляешь? Вот это да! Такое и Ефиму не снилось, даром что он любой бред поддерживать готов был! Да что Ефим, такое и Максу, брату моему, в мечтах не являлось.

Я хотел было расспросить подробнее про Макса, но не стал. Слишком уж безумными стали глаза мужчины в этот момент. Слишком сильно побелели костяшки его пальцев, сжимавших руль. Тяжело дыша, он произнёс:

— Вот так… Братишка мой с «бояками»…

Я так и не понял, кому он это говорил, мне или представившемуся ему брату. Но снова предпочёл промолчать.

*

Подсознательно я ожидал, что в квартире Александра будет пахнуть так же, как и в его рабочем кабинете: спиртом, йодом и чем-то ещё, неуловимо напоминающем о больнице и смерти. Но всё оказалось куда прозаичнее: жилище патологоанатома пропахло табаком, кофе и тяжёлым мужским парфюмом. Жил он, судя по всему, предпочитая вкладывать деньги во что-то, не связанное с качеством жилья. Обои кусками отходили от стен, на старом линолеуме виднелись тропинки, протоптанные из прихожей в спальню и на кухню.

— Проходи, сейчас начнём.

Саша, не предлагая помощь, схватил меня за ворот пальто и почти буквально вытряхнул из него. Едва мы поднялись на этаж, он стал каким-то суетливым и беспокойным. Как любовник, которому не терпится, подумалось мне. И от этого нелепого сравнения мне вдруг стало жутко неуютно.

— А Ефим Маркович?

— Ефимка? — переспросил врач, и его губы на мгновение исказила усмешка. — Он чуть позже подъедет, дела у него вроде как неотложные. Проходи-проходи.

Я разулся, но Саша так и не предложил мне тапочки, так что я прошёл в комнату в носках. Единственное жилое помещение его квартиры больше походила на лабораторию. Стояли какие-то приборы, часть которых была в заводских корпусах, часть – в самодельных фанерных. Стало понятно, куда патанатом вкладывает свою зарплату: один только компьютер, тихо гудящий кулерами, обошёлся ему никак не меньше, чем в пару сотен тысяч.

— Ого… — я тихо присвистнул.

— Впечатляет, а? — Саша толкнул меня локтем в бок, и на мгновение стал похож на себя прежнего. — Да, ты не поверишь, сколько сил и денег я в это вгрохал… За некоторые приборы пришлось платить здоровьем печени. Чего только не получишь, выпив водки с правильными людьми, Витька!

Он с гордостью обвёл взглядом свои сокровища, и на него снова напала беспокойная суетливость. Словно он опасался чего-то и старался успеть прежде, чем это произойдёт.

— Ладно, всё потом… Ложись на кровать и расслабься, я пока приборы настрою.

— Может, расскажешь, что к чему тут?

Я попытался тянуть время, но Саша на это не купился:

— Потом. Иди давай уже, не тяни кота за всякие места.

Но мне мучительно не хотелось ложиться на застеленную новенькой белой простынёй узкую кровать. Моё беспокойство перерастало в настоящий страх. Его внезапно изменившееся поведение настораживало и пугало. Я пожалел, что мы находимся в квартире вдвоём.

— Давай Ефима дождёмся всё же, — попытался я возразить как можно решительнее. И тогда Александра прорвало.

— Да сдался тебе этот старый хрен! — рявкнул он, сжимая кулаки и потрясая ими во воздухе. — Чего ты в него вцепился! На хрен он нам тут!

Я отступил от него на шаг, стараясь встать так, чтобы выход в коридор оказался у меня за спиной. Я не знал, смогу ли отпереть входную дверь в случае чего, но стоять столбом всё равно не хотелось. И Саша, поняв, как выглядела со стороны его вспышка, моментально сменил тон:

— Блин, Витька… Прости. Я тоже на нервах просто…

Он сделал шаг в мою сторону, и я моментально отступил назад.

— Да Витя же! Ну! Мы с тобой ведь на пороге великого открытия! Ты что, не понимаешь? Мы с тобой, вдвоём! Мы докажем, что призраки, или что там тебя преследует, реальны! Разрешим тысячелетний спор… Это ведь такое открытие! Такое… Такое! Куда там Ефимке с его жалкими потугами книжку написать! — Саша жутко искривил лицо и пропищал, пытаясь спародировать голос старика: — «Мистически воспринимающим мир людям просто необходима научно-популярная книга о ночных кошмарах!» Тьфу! Старый пердун!

— Саша, погоди, — я попытался говорить спокойно. — Лавров хватит на всех. Даже с ним вместе.

— Да ты не понимаешь, блин! — он разочарованно махнул рукой и продолжил таким тоном, будто объяснял азбучные истины маленькому ребёнку: — Это не так происходит. Сколько народу моему брату помогало? М? Не в курсе? Я тебе скажу: до хрена и больше! Как думаешь, многие из них стали известны? Многие стали богаты? А? Правильный ответ в студию! Ни один из них! Только профессор Шипанов. Максим Шипанов то, Максим Шипанов сё…

Его голос вдруг осел, и он продолжил, тихо бормоча себе под нос:

— Максимка у нас гений, у Максимки судьба тяжёлая… Ага… А Сашка – это так, подумаешь. Трупорез какой-то, дурачок с медицинским дипломом…

Его глаза подёрнулись пеленой. Я понял, что на некоторое время Александр выпал из происходящего, и попытался воспользоваться моментом. Как можно тише и плавнее развернувшись на месте, я в несколько шагов оказался в прихожей. Одеваться времени не было, так что я просто схватил пальто и обувь, успел даже потянуться к замку.

Он появился у меня за спиной словно из ниоткуда. Огромная, как лапа медведя, ладонь легла мне на затылок. Думаю, он не хотел нанести мне настоящую травму. В конце концов, учёные-химики не разбивают в ярости колбы, когда реактивы в них неожиданно начинают шипеть и пениться. Я почувствовал лишь плавное нажатие и качнулся вперёд, к прочной массивной двери. В следующий миг лоб взорвался ослепительной вспышкой тупой боли. Мои руки разжались, и кроссовки с пальто полетели на пол.

— Витя, ну что такое… — раздосадованно протянул Саша.

Ему пришлось подхватить меня под мышки, чтобы не дать рухнуть на пол. В руках силача я почувствовал себя тряпичной куклой. Приподняв меня над полом и слегка тряхнув, как нашкодившего котёнка, гигант потащил меня по коридору. В голове шумело, слышался звук, будто где-то булькает, переливаясь из сосуда в сосуд, вода.

— Я же тебе объясняю по-хорошему. Заткнём их всех за пояс. Станем первыми, первыми! Первыми! Это же такой почёт! Деньги! Слава! Я докажу, чего стою по-настоящему. А ты… Ну, не знаю, книгу напишешь, м? Чем тебе не вариант? Будешь по телеку выступать, к Урганту сходишь…

Он бормотал и бормотал чушь, укладывая меня на кровать и пристёгивая датчики к моему телу. На этот раз, помимо присосок на груди и браслетов на запястьях, мне досталось несколько липучек на лбу и висках. Саша, продолжая шептать что-то про телевидение и премии, суетливо, насколько позволяли его размеры, скакал по комнате, щёлкая выключателями и тумблерами. Сухие щелчки отдавались эхом у меня в голове. Я почувствовал, как от места удара начинает разливаться боль, а кожа на лбу натягивается по мере того, как под ней формируется шишка.

— Плохо, конечно, что всё так, да, Витька? — Саша уселся на стул рядом с моей головой и поставил себе на колени нетбук. — Так, тут всё в норме… Ага… Да, плохо! Я-то рассчитывал, что ты с ясной головой будешь, добровольно так сказать, в трезвом уме и здравой памяти…

Он легонько ткнул пальцем в шишку у меня на лбу, и я застонал от острой боли.

— Некрасиво вышло, блин. За это извини, конечно. Но сам понимаешь, ради науки-то не жалко. И ради грантов.

Он снова подмигнул, как лучшему другу. И мне немедленно захотелось раскроить ему череп чем-нибудь тяжёлым. Но сил на это уже не было. Даже просто пошевелиться сил не хватало, не говоря уж о драке…

А Саша тем временем сменил тон с дурашливо-дружеского на деловой.

— Так. Сегодня мы с тобой попытаемся не прерывать контакт с сущностью. В прошлые разы мы будили тебя в критической ситуации. Сегодня попробуем зайти дальше. Готов?

Я не был готов. Я панически испугался того, что он произнёс. Зайти дальше? Не прерывать контакт? У меня не было сомнений в том, что дальше, в продолжении этих снов, меня могла ждать лишь мучительная смерть. И вот этот человек, притворявшийся моим другом, говорит мне…

— За… чем? — прошептал я, с трудом шевеля онемевшими губами.

— А ты хитрец! — Александр погрозил мне пальцем. — Но болтать с тобой, как в боевиках, я не стану. Так что спи-засыпай, потом всё расскажу!

Я не заметил, откуда у него в руках взялся шприц. Произнеся одними губами «оп», патологоанатом вонзил иглу мне в руку. Вскоре боль утихла. По телу разлилась сладкая нега, все тревоги остались далеко позади.

Я заснул так крепко, как не спал уже давно.

*

Реальность вокруг рассыпалась на части. Дул пронизывающий ветер, в воздухе стояли клубы пыли. Из серых сумерек то выглядывали, то вновь исчезали стволы деревьев, беспрестанно извивающиеся, как толстые змеи. Я никак не мог сориентироваться, в какую сторону мне идти. Под ногами не было тропы, но тут и там виднелись куски брусчатки, словно сумасшедшие строители случайным образом замостили куски лесной почвы.

Я двинулся наугад, и через три шага упёрся в глухую стену. Выщербленная кирпичная кладка, кое-где измазанная краской. Я взглянул наверх и увидел гигантскую цифру пять, намалёванную на кирпичах. Краска облезла и выцвела, кое-где отслоилась и свисала хлопьями.

Положив ладонь на стену, я двинулся вдоль неё, надеясь, что так будет проще обнаружить какое-нибудь убежище. Кончики пальцев ощущали смертельный холод, идущий от кирпичей. Как будто эта стена была прямиком из места, где годами не бывало тепло. Где никогда не светило солнце. Чем дальше я двигался, тем холоднее она становилась. Через несколько метров на ней появилась мерзкая липкая слизь, но я не решался отнимать руку. Как будто от этого зависела чья-то жизнь. Моя жизнь. По пальцам бегали, мерзко царапаясь лапками, мелкие насекомые, а я всё брёл и брёл, сгибаясь под порывами ветра и с каждым шагом всё сильнее наваливаясь на старую кирпичную кладку.

Внезапно моя рука провалилась в пустоту и с глухим чавкающим звуком врезалась во что-то гладкое. Я вскрикнул от неожиданности и пошатнулся, но сумел устоять на ногах. Пересилив страх и отвращение, поглядел на свою руку и то, во что она упиралась. Передо мной смутно угадывался контур огромного окна с гнилыми деревянными рамами. Стекло было залеплено скользкой грязью, в которой утонули мои пальцы. Я вытащил их из слизи, ухватившись другой рукой за подоконник, и заметил, по ту сторону стекла мелькают рыжеватые отблески. Неужели костёр?

Содрогаясь от омерзения, я принялся соскабливать гадость, комьями скатывая её вниз по оконному стеклу. На то, чтобы расчистить небольшое смотровое окошко у меня ушло много времени: грязь катилась вниз с верхних секций окна, заляпывая только что очищенные участки. Я совсем отморозил себе пальцы, когда мне удалось добиться того, чтобы небольшой участок стекла остался чистым. Я прижался к мутной поверхности лицом, жадно вглядываясь в пространство за окном.

Там действительно полыхал костёр. Алые искры взлетали высоко в чернильно-чёрное небо и гасли там, как крохотные умирающие звёзды. А вокруг огня, по-турецки поджав под себя ноги или развалившись, опираясь на согнутые в локтях руки, сидели подростки. Красно-рыжие отблески пламени красили их рубашки, словно заливали кровью. Бордовые галстуки были повязаны на шеях. Перед ними, чуть возвышаясь над остальными, сидел парень с гитарой. Его пальцы плавно скользили по ладам, и до меня приглушённо долетали звуки, странно искажённые и замедленные, словно многократно отразившиеся от стен тоннеля. Парень и сидящие перед ним пионеры шевелили губами, но их голоса заглушало завывание ветра.

— Эй! — я стукнул кулаком по стеклу. — Эй, помогите! Я тут!

Парень и сидящие перед ним подростки завертели головами. На лицах детей отразился испуг.

— Эй! Помогите! Помогите пожалуйста!

Я раз за разом наносил по стеклу удары, от которых трухлявые рамы дрожали и зло гудели, но никак не желали рассыпаться. Мне вдруг стало казаться, что перебраться на ту сторону – мой единственный шанс спастись. Единственный шанс сбежать из безумного мира, в который я угодил. Я наваливался на гнилое дерево всем весом, перемазавшись вонючей слизью и до крови разбив костяшки пальцев о прочное стекло.

— Спасите меня! Я тут!

Дети испуганно сбились в кучу, поглядывая друг на друга и перешёптываясь. Вожатый с улыбкой проговорил что-то и отложил гитару в сторону. Пионеры замахали руками, упрашивая и убеждая, но он лишь снова рассмеялся, поднимаясь на ноги. Засунув руки в карманы, он нарочито беспечной походкой зашагал в мою сторону.

Я удвоил усилия, всем телом колотясь в противоестественно прочные рамы. Я орал до тех пор, пока не охрип, но чем больше старался, тем тише становился голос. Удары слабели. Я превратился в мотылька, бестолково стремящегося к свету.

Юноша приближался к мне, напряжённо хмурясь. Он что-то крикнул, но я снова не смог расслышать.

— Помогите!.. — едва слышно выдохнул я.

Пожав плечами, молодой человек повернулся к ожидавшим его детям и что-то сказал. И когда отблески костра осветили лицо вожатого под новым углом, я, наконец, узнал его. За грязным стеклом стоял мой отец. Сходство было настолько явным, что я не сразу смог его осознать. Я будто смотрел на своего двойника, живущего в другую эпоху.

Большой комок слизи скатился вниз, наглухо запечатывая расчищенное место. Я, визжа и плача, попытался разгрести липкую мерзость, но её было слишком много, и я добился только того, что всадил под ноготь здоровенную занозу. Слизь катилась медленными складками, волнами, как тяжёлая бархатная ткань, ложась у подножия стены. Я осознал это, только заметив, что мои ноги скрылись в ней уже по самые щиколотки. Я с криком омерзения отскочил назад, и липкая жижа разочарованно хлюпнула, выпуская меня.

Целый вал жижи скатился вниз, с хлопком разбившись о землю. Меня всего окатило ледяной чёрной гадостью, и лишь тогда я бросился бежать. Корявые деревья по-прежнему извивались вокруг, хлестали ветвями по лицу и спине, норовя ударить побольнее. Толстые стволы изгибались, пытаясь задеть меня шершавым боком. Несколько раз мои ноги оказывались в петле корявых корней, и я летел на землю, крича и кувыркаясь.

Наконец, ветер стал ослабевать. Я не понял в какой именно момент, но танец уродливых стволов тоже прекратился. Все вокруг успокаивалось, и я позволил себе замедлить шаги. Дыхание медленно восстанавливалось. Я попытался рассуждать логически, насколько это было возможно.

Мысли пришли в относительный порядок и перестали биться в голове, как перепуганные аквариумные рыбки. Постепенно приходило понимание бредовости ситуации, в которой я оказался. Я ещё не мог сформулировать свою догадку, но всё дольше и дольше вглядываясь в обступившие меня пейзажи, с каждой секундой убеждался в их эфемерности. В реальной жизни не бывает таких лесов. Не бывает таких деревьев. В нельзя натолкнуться на бесконечную кирпичную стену, истекающую слизью. Нельзя увидеть за ней своего отца, играющего на гитаре для детишек-пионеров!

Внезапно пришло озарение: я сплю!

Я прижал кулаки к вискам, постарался заставить себя проснуться. До крови искусал губы, постучал себе по голове кулаками. Отчаявшись, вцепился зубами в ребро ладони и сжимал челюсти до тех пор, пока не полилась кровь. Боль была адская, но я так и не проснулся. Зато вкус крови чувствовался отлично, солоноватый, тяжёлый, с медным привкусом.

Прижав покалеченную ладонь к груди, я медленно побрёл через бор, застывший, но по-прежнему уродливый. Воцарилась полная тишина, прерываемая только звуками моего тяжёлого, со всхлипами, дыхания. Больше не было ветра, воздух застыл, напитанный тошнотворными миазмами разложения – и это было куда хуже, чем ледяные шквалы, бившие в лицо.

Я так и не смог объяснить себе, почему в тот момент двинулся дальше. Я шагал, едва переставляя плохо гнущиеся ноги. В моей голове нарастал гул, словно я стоял, как в детстве, под опорой ЛЭП, чувствуя, как вибрирующее в воздухе напряжение передаётся каждой клеточке моего тела. И из этого гудения, постепенно становясь яснее и яснее, начали формироваться образы. Они были похожи на отрывки из фильмов, записанных на кассеты и сотни раз скопированных с понижением качества. Я видел себя, а рядом с собой – разных людей. В моей голове с сильным опозданием всплывали их имена: Ефим Маркович, Александр Дмитриевич… На несколько секунд перед глазами появился образ мамы. Молодая, ещё не измотанная болезнью, она утробно хохотала, запрокинув голову далеко назад, и повторяла: «Ой, Вовка… Вовка…»

А потом появился новый образ. Девочка-подросток. Чудовище. Она существовала одновременно в моей голове и вне её. Я видел, как её силуэт мелькал между деревьями. Она бродила, повесив голову на грудь. Одновременно я наблюдал, как перед моим внутренним взором мелькают ужасные картины прошлых кошмаров: девочка гнила, распадаясь на части. Из её рта то текла чёрная густая тина, то ползли полчища насекомых, с шорохом шевелящих своими лапками. Иногда я видел её глаза живыми, но не дольше, чем на мгновение – они моментально превращались в отвратительные мёртвые омуты, будто запечатанные старческой катарактой. Из них катился смешанный с кровью гной, оставляя на бледных щеках жёлто-алые полосы.

Я вспомнил её. Я вспомнил всё. Все её предыдущие визиты, все пытки, которым она меня подвергала. Образы Ефима Марковича и Александра внезапно обрели историю, перестали быть куклами в театральной постановке, разыгрывавшейся в моём мозгу, и стали людьми. Я вспомнил, как мы вместе боролись с убивавшими меня кошмарами. Как Александр внезапно сошёл с ума, ослеплённый жаждой наживы и славы, изъеденный изнутри комплексами и обидами, как металл ржавчиной. И даже как он вколол мне наркотик.

Я почувствовал, что тону, погружаясь всё глубже в пучину. В моей голове словно открыли кран, и воспоминания хлынули сюда, в иллюзорный мир моих снов, размывая и уничтожая границу между ним и реальностью. И передо мной всегда была она. Девочка.

Голоса фантомов, давившие меня, становились всё громче, молотами стуча по барабанным перепонкам. Я корчился, даже не заметив, в какой момент свалился на землю, и проклинал их: Александра, без перерыва курящего и балагурящего, нудящего что-то о научном подходе старика-сомнолога, даже маму, хохочущую и раз за разом повторяющую имя моего отца…

Я сжал голову руками, бессознательно пытаясь выдавить всё это из своего мозга, и заорал, долго и протяжно, так громко, что кровь едва не пошла горлом. И наступила тишина. Я резко замолчал, пытаясь понять, что случилось, не веря, что смог таким образом избавиться от фантомов. А потом услышал голос.

— Убирайся!.. — выкрикнула девочка, притопнув ногой обычным, очень человеческим движением.

Я поднял глаза. Она стояла, обняв себя за плечи, как на сильном морозе, и впервые за всё время, что я встречал её, выглядела нормально. Очень бледная, настолько, что казалось, что её кожа светится в темноте. Тёмные провалы вместо глаз – но на этот раз лишь за счёт игры света и тени. Даже пионерский галстук был на месте, я разглядел его совершенно ясно.

— Послушай… — я мучительно подбирал слова, хрипя надсаженным горлом. — Послушай, оставь меня в покое… Я не могу больше, пожалуйста…

Плечи девочки затряслись, и она заговорила, будто не слышала меня:

— Нравится, что ты со мной сделал? — она задала вопрос тем же свистящим шёпотом с нотками сладострастия, каким обычно говорила в моих кошмарах, и тут же добавила другим, голосом перепуганного и измученного ребёнка: — Уходи, уходи… Убирайся…

Мне показалось, что она не слышит меня. Девочка выглядела полностью погружённой в себя, глухой и слепой к окружающему миру. Её будто раздирало на части изнутри. Одна половина сущности наслаждалась моим страхом и продолжала задавать вопросы, вторая – отчаянно желала, чтобы всё прекратилось. Так же, как этого желал я сам. И я всё повторял и повторял, вторя её сбивчивому бормотанию:

— Оставь меня в покое… Оставь меня в покое…

Как искажённое эхо, она твердила в ответ:

— Убирайся, убирайся… Нравится тебе, а?! Убирайся, убирайся…

Я отчаялся. И это отчаяние породило злость, которая и заставила меня бросить ей в лицо ту фразу, которая вертелась у меня на языке с самого начала:

— Я ничего тебе не сделал!

И девочка замолчала. Весь этот мир, гнилой и тёмный, замер на миг. Я почувствовал, как это бывало в предыдущих кошмарах, что воздух загустел, стал липким. Волна ледяного воздуха ударила мне в лицо, и невыносимый смрад разложения проник в нос. Казалось, вызывавшая его гниль тонким слоем легла на язык.

Я с ужасом смотрел, как меняется девочка. Она превратилась в монстра за считанные секунды. Её тело потеряло форму, обрюзгло, вздулось, как бывает с утопленниками. На белой коже расцвели трупные пятна. Тёмные, в темноте казавшиеся чёрными, волосы стали пучками выпадать из головы, паклей ложась на её плечи. Мне захотелось бежать, спрятаться и не дышать, лишь бы не смотреть на неё. Но она приблизилась ко мне раньше, чем я успел пошевелиться.

— Убирайся… — буркнула она, и из её рта потекло тёмное и густое, как патока. — Убирайся прочь…

Я почувствовал, что в левой стороне груди вспыхнула боль. Загустевший воздух задрожал от напряжения, когда чудовище сделало глубокий вдох, сопровождавшийся бульканьем сгнивших лёгких.

— Убирайся!

Резкий крик прорезал тишину, расколов мир надвое. Сильный поток ледяного воздуха ударил меня в лицо, и я почувствовал, что моя душа покидает тело. Я попытался сделать ещё один, последний, вдох, но так и не смог. От ужаса я закрыл глаза…

…а широко распахнув их, выгнулся дугой и с хрипом свалился с узкой койки. Мне не сразу удалось понять, где я нахожусь. В похожей на лабораторию комнатке, куда затащил меня Александр, творился хаос. Дешёвый плафон под потолком раскачивался, судорожно мигая лампой. В стробоскопическом свете я смог разглядеть, как приборы, кропотливо собранные патологоанатомом, хаотично мигают светодиодами. Стрелки на панелях синхронно двигались, как будто подчиняясь какому-то неслышному ритму. Рядом со мной на полу валялись ноутбук и видеокамера, причём оба выглядели так, словно по ним кто-то потоптался, в ярости круша хрупкую технику.

Скуля и извиваясь на полу, я принялся срывать с себя датчики. Это почему-то показалось самым важным. Я был весь покрыт вонючей жижей, той самой, что стекала по кирпичной стене. Наркотическое отупение отпускало медленно, словно нехотя. Каждый провод приходилось ловить подолгу, словно он уворачивался от непослушных пальцев. Вместе с одной из присосок я вырвал изрядный клок волос с виска, но в тот момент мне было наплевать на это. В голове осталась единственная мысль: бежать, бежать как можно дальше. Прочь! Новая цель целиком вытеснила старую.

Скользя по полу грязными руками, я на четвереньках бросился к выходу. Возле самого порога мои руки натолкнулись на что-то мягкое. Я даже не сразу понял, что это был распростёршийся на полу Александр. Содрогаясь от мучительных спазмов, он с булькающим звуком блевал чёрной вонючей тиной. Я разглядел, что в ней обильно копошатся насекомые, жуки и многоногие членистые черви, и меня тоже замутило.

Вытаращив поблекшие от страдания и потерявшие всякое подобие разумности глаза, патанатом схватил меня за запястья. Его губы шевелились, он явно пытался что-то сказать, но не мог остановить хлещущую из глотки грязь. Саша лежал на спине, повернув голову вбок, так что я мог разглядеть покрасневшее и распухшее горло, испещрённое сетью вздувшихся вен, а поток грязи тёк по коридору, уже почти достигнув кухни. Я рванулся назад, пытаясь освободиться из хватки верзилы, но у меня не вышло. Даже в таком состоянии он был куда сильнее меня. Я дёрнулся ещё раз, но лишь протащил его несколько сантиметров по полу. И тогда я сделал то, что подсказало мне отчаяние и животные инстинкты. Сгруппировавшись, я подтянул колени к голове и что было сил обрушил их на живот Александра.

Его глаза, налившиеся кровью, вылезли из орбит. Рот распахнулся так широко, что челюсть едва не вышла из сустава. Тугая струя чёрной рвоты, как омерзительный фонтан, выстрелила высоко вверх. И даже сквозь этот поток прорвался его отчаянный, полный боли и животного ужаса крик, почти сразу смолкший.

Хватка на моих руках ослабла, но всё ещё не настолько, чтобы я смог освободиться. Хрипя от напряжения, я повторил прыжок. Это он, он был виноват во всём, что сейчас творилось с нами обоими! И он пытался бежать, оставив меня, когда почувствовал опасность! Александра ещё раз вывернуло, на этот раз он лишь глухо застонал. За моей спиной что-то взорвалось – должно быть, монитор компьютера. Или сам компьютер. Либо какой-то из многочисленных приборов. Запахло палёным, и этот новый запах перебил даже вонь тины.

Думаю, я бы без раздумий ударил Сашу ещё раз, хотя это наверняка убило бы его. Но в тот самый миг, когда я сжался, поднимая колени, я ощутил, как крепкие пальцы соскальзывают с моего запястья, и смог подняться на ноги. Патологоанатом лежал, прикрыв глаза. Из его рта тонкой струйкой текла речная грязь, свисало какое-то водное растение, похожее на ёлочку. Я автоматически потянул его за одну из веток, и оно вышло наружу, вытянув за собой большой комок слизи и копошащихся жуков. Насекомые были вялые, будто сонные. Патанатом, не приходя в себя, тяжело закашлялся и рыгнул, прочищая горло от комков.

Сил уже оставалось так мало, что я едва не упал без сознания рядом со своим мучителем. Всё вокруг было измазано тиной, и ноги скользили по старому линолеуму. Я тяжело перевалилися через бесчувственное тело, из последних сил толкнувшись ногами. Разило рекой и гнилью. В голове надулся воздушный шарик смертельной усталости, вытесняя все мысли. Осталось только воспоминание о том, как я стоял перед девочкой, умоляя оставить меня в покое, а она в ответ просила убраться. Я захихикал, не разгибаясь. Можно подумать, это я её преследовал, а не она меня! В тот момент это показалось мне невероятно смешным, и я всё трясся и трясся, чуть слышно потешаясь над сумасшедшей галлюцинацией.

От полноценной истерики меня спас мобильный. Прозвучал мелодичный аккорд, возвещая о получении сообщения. Я дёрнулся, будто это был звук выстрела, а не безобидный звонок. Вытащив из кармана трубку, тупо уставился на его экран. Никаких оповещений. Чудом переживший все мои злоключения смартфон молчал. Я пожалел о том, что не посмотрел на часы, когда патанатом уложил меня под все эти приборы. По ощущениям я бродил по ужасному лесу никак не меньше трёх часов. В реальном мире, похоже, прошло куда меньше времени. Едва ли больше получаса…

Саша зашевелился на полу, постанывая и слабо извиваясь. Я поднялся с дивана и подошёл к нему. Бледный, с глазами, наполовину прикрытыми дрожащими веками, он судорожно скрёб ногтями по карману джинсов, пытаясь вытащить телефон. Мне оставалось только изумиться его выносливости и силе. И удивиться, что же за сообщение он мог считать настолько важным, что хотел прочитать его даже в полуобморочном состоянии, корчась на полу от боли и слабости.

Присев на корточки, я вытащил мобильник из его кармана и посмотрел на оповещение. На Сашин личный почтовый ящик пришло письмо с темой «Люди на фото». Патанатом с трудом повернул голову, посмотрел мне в глаза и попытался что-то сказать. Ни единого звука я не услышал, но смог прочитать по губам, как он, чётко артикулируя, проговаривает два слога: «су-ка», раз за разом. Сашина правая рука поднялась, чтобы вцепиться в трубку, но я опередил его. Крепко ухватив его указательный палец, я прижал его к сканеру отпечатков пальцев. Радостно чирикнув, смартфон снял блокировку, и я тут же открыл письмо. Саша застонал.

«Привет!

По Вове и Марине найти ничего особо не получилось. В сети они не следили. По крайней мере фотки не выставляют.

А третий – это Михаил Климов, мелкий чинуша, активист и общественник. У него на странице в одноглазниках есть это самое фото, но в комментах ни Марина ни Вова не отмечались. Короче, пока я не знаю где их искать.

Контакты Михаила я в конце письма оставлю. С тебя как всегда.»

Ниже, и правда, шёл небольшой список: адрес электронной почты, ссылки на социальные сети и даже номер мобильного. Я успел мимолётом поразиться находчивости Сашиных друзей и обширности его контактов. Мне и в голову не приходило искать фото в социальных сетях, а у человека, к которому обратился патанатом, похоже, был опыт в этой сфере.

Я быстро сфотографировал письмо на свой телефон, чтобы не тратить времени на переписывание, и сунул обе трубки в карман. От Сашиного мобильника можно было избавиться позже.

Гигант тем временем начинал шевелиться всё активнее и активнее. Его глаза уже очистились от пелены безумия и страха, и были полны злобы. Как бы там ни было, он был чудовищно крепким человеком…

Не отказав себе в мелком мстительном удовольствии, я широко улыбнулся медику и быстро, насколько позволяло состояние, направился в прихожую. Мои вещи так и валялись на полу. Торопливо одевшись и обувшись, я выскочил в подъезд. Лифт, к счастью, ждать не пришлось – кабина так и стояла на этаже после нашего приезда.

*

Добираться до Ефима Марковича я решил на такси. Блуждать по незнакомому району в поисках метро или автобусных остановок у меня времени не было. Швырнув телефон бывшего товарища в первую попавшуюся мусорку, я направился к супермаркету, вывеска которого ярко сияла невдалеке, рассчитывая подсесть к частнику. По пути я остановился лишь раз, чтобы оттереть грязь с джинсов.

Возле торгового центра, как и ожидалось, толклись бомбилы, ожидая нагруженных сумками пассажиров. Меня согласился подвезти престарелый таджик на древней «ладе». Когда мы уселись в салон, он повёл носом и с сомнением посмотрел на меня, но я сделал вид, что ничего не заметил. В дороге таксист не пытался завести со мной разговор или включить музыку, чему я был несказанно рад. Откинувшись на спинку сидения и прикрыв глаза, наблюдал, как за окнами машины пролетают расплывающиеся огни фонарей, и думал обо всём, что произошло со мной за день.

Интуиция, заметно обострившаяся в последнюю неделю, подсказывала мне, что я побывал там, куда едва ли мог бы заглянуть в обычном состоянии. Должно быть, наркотическое опьянение толкнуло меня не просто в мир своих снов. Я угодил куда глубже, но куда? В «сумеречную зону»? В Чистилище? В глубины своего подсознания?

Где бы я ни побывал, мне удалось узнать что-то новое. То, что преследовало меня, чем бы оно ни оборачивалось в моих снах, всё же было девчонкой. Где-то глубоко внутри, куда мне и заглядывать-то положено не было. И ещё: меня никак не оставляло чувство того, что для неё я – такой же мучитель, как и она для меня. Но как такое могло произойти? Я изо всех сил напрягал память, пытаясь вспомнить, кому мог насолить, тем более когда и как мог испортить жизнь девочке-подростку. Неужели для кого-то я был чудовищем, злодеем, чьё появление в кошмарных снах сулило превращение в отвратительный гниющий труп? Я представил себе это, и содрогнулся. А при чём тут мой отец? Как он связан со всей этой чепухой?

Могло ли быть так, что… Я помотал головой, отгоняя от себя глупую теорию, и напугал пожилого таджика за рулём. И всё же навязчивая мысль никак не давала мне покоя. Я видел уже столько невозможного, что поверить ещё в одно невероятное предположение было бы не так уж сложно. Что, если я на самом деле – не более, чем инструмент в руках отца? И сейчас я появляюсь по снах какой-то женщины, своим появлением превращаю её в гниющую мерзость, заставляю раз за разом видеть себя молодой девочкой в пионерском лагере?

Мне вспомнился разговор, который я видел, будучи под гипнозом. Толстяк-чиновник рассказывал, что я, в личине моего отца, поступаю неправильно. Что ей так мало лет. Что же сделал эта девчонка, чтобы заслужить такую месть? Отказала?

Думать о таком было мерзко. Как будто я сунул руки в чан с нечистотами и от души повозился в них, разыскивая ответ на свои вопросы. Если я оказался прав хотя бы отчасти, мой отец – настоящее чудовище, мелочное и мстительное. Но при этом владеющее некими паранормальными способностями. Злодей-медиум, который, пользуясь нашим внешним сходством, вмешивается в сны – мои и некой незнакомки, заставляя нас мучать друг друга…

Я с силой растёр лицо ладонями. Бред. Бред, бред, бред… Но сильно ли моё предположение отличается от рассуждений о регрессии прошлой жизни Ефима Марковича и Сашиной веры в демонов?

Глава 8

В квартире Ефима Марковича царил разгром. Александр наведался к старику и, как рассказал сомнолог, либо уничтожил, либо унёс с собой всё, что касалось меня и моей проблемы.

— Представляете? — гундосил учёный, кончиками пальцев притрагиваясь к налепленному на распухший нос пластырю. — Он меня даже ударил! Ударил! Безумие, абсолютное безумие, да… Никак не мог ожидать от него подобного.

Он кружил и кружил по кухне, бестолково трогая и переставляя с места на место разные предметы, и всё никак не мог расположить их так, чтобы порядок его устроил.

— Это просто немыслимо… А что он сотворил с вами?! — опомнившись, старик всплеснул руками. — Похитил, вколол наркотик! А если бы вы погибли?! Что же делает с людьми стремление к признанию, к славе, к деньгам…

Старик сделал ещё один круг по кухне и остановился, навалившись на край стола.

— Так! Я звоню в полицию! Это требуется немедленно прекратить! Мы должны дать отпор этому наглецу!

Дождавшись, пока Ефим Маркович замолчит, я поднял руку, привлекая его внимание. Он некоторое время молчал, глядя на меня удивлённо, словно даже не представлял, что я могу что-то возразить.

— Да, Виктор?

Я заговорил негромко, чтобы ему приходилось внимательно слушать мои слова.

— Мы не можем звонить в полицию, Ефим Маркович. Вы разве забыли? У вас в кабинете… Вы сможете объяснить, откуда в комнате столько крови? Тем более Александр говорил, что провёл анализ, кровь не моя.

— Может… — старик замялся. — Может, он солгал?

— Зачем ему в этом лгать? Бессмысленно. Да и даже если так… Носовым кровотечением такое количество не объяснить. И потом, я ведь рассказывал, что творится в квартире Александра. Грязь, сгоревшие приборы, всё это вот. Мы только привлечём к себе внимание, нас самих затаскают по допросам.

Сомнолог присел на стул напротив меня, попытался отхлебнуть из пустой чашки. Скривился, поняв, что чая в ней нет, но не пошёл за чайником, а достал портсигар из кармана и раскурил самокрутку.

— Что же нам делать? — спросил он, когда облачко сизого дыма поднялось под потолок и растаяло, скользнув возле люстры.

— Заканчивать эту историю, — я положил на стол телефон с фотографией контактов Михаила на экране. — Связаться с этим человеком. Выяснить, что там с моим отцом. И, наконец, избавить меня от этого существа, от сумасшествия, проклятия, или что это вообще такое. Не будет этого всего – у Александра не будет и повода нас преследовать. И тогда мы сможем разобраться со всем остальным.

— Но вы… — старик помолчал, нервно теребя край скатерти. — Моя книга… Простите, Виктор! Простите, я ничем не лучше…

— Я вам помогу, — перебил я сомнолога. — Я вам помогу с книгой всем, чем смогу. Опишу всё подробно, сны, свои ощущения. Отдам вам все доказательства, что у меня остались. Но сейчас, пожалуйста, помогите мне избавиться от этого.

Ефим Маркович долго сидел, глядя за окно на убогий сквер с неровно опиленными деревьями. Должно быть, чувствовал он в тот момент то же, что я и некоторое время назад: нормальная жизнь шла за этими окнами, а здесь, на прокуренной кухне, медленно раскручивался маховик кошмарного сумасшествия. В тот момент разница между нами была в том, что для меня безумие уже стало нормой.

— Хорошо, — ответил, наконец, старик. — В конце концов, я обещал вам помочь. С чего мы начнём?

— Для начала… — я задумался, с трудом привыкая к тому, что теперь я руковожу процессом. — У вас есть какое-нибудь жилище, о котором не знает Александр? Я не думаю, что он сможет повторить нападение в ближайшее время, но всё же.

— Думаю, я смогу отыскать что-нибудь.

Старик негромко хлопнул ладонями по столу и поднялся. Шок проходил, и я снова видел перед собой того Ефима Марковича, с которым познакомился несколько дней назад: целеустремлённого и готового действовать.

Остаток ночи мы всё же провели в квартире Ефима Марковича. Опасаясь, что патологоанатом вернётся утром и, не застав нас, уничтожит вообще все его рабочие материалы, старик решил прихватить с собой столько, сколько получилось бы унести. Современную технику сомнолог, похоже, не очень уважал, поэтому нам пришлось изрядно потрудиться, складывая в стопки и упаковывая в два объёмистых чемодана кучу каких-то записей, набросков, книг и журналов.

— Вот так… — пыхтел Ефим Маркович, затягивая очередной узел. — Кто-то бежит, упаковывая деньги, а я так и не нажил ничего, кроме пыльной макулатуры…

Впрочем, по поводу денег он лукавил. По-мальчишески увлёкшись идеей поспешного бегства и незаметно превратив его в своей голове в приключение, он извлёк из тайника под комодом пухлый конверт и вытряхнул из него стопку тысячных банкнот. Часть тут же сунул мне в руки. Я начал было отказываться, он старик глянул на меня сурово:

— Я вам не предлагаю их тратить на личные нужды. Считайте, что я спонсирую свои исследования. В крайнем случае, отдадите, как сможете.

Сдавшись, я сунул купюры в кошелёк, хотя и чувствовал себя от этого очень неудобно. Я твёрдо решил, что не прикоснусь к деньгам без крайней необходимости.

Когда мы закончили со сборами, уже занимался поздний зимний рассвет. Старик сидел на одном из чемоданов, покуривая, и любовался клубами дыма, пляшущими в воздухе.

— У вас, думаю, есть ещё какие-то дела, Виктор?

Я пожал плечами. Мне хотелось съездить в мамину квартиру и взять какую-нибудь одежду, но ключи от неё я потерял. Так что оставалось только заехать в больницу и проведать маму, пусть и в грязной одежде, пропахшей тиной. Я не признавался в этом Ефиму Марковичу, но меня не отпускало смутное чувство того, что наше приключение закончится плохо. И в любом случае, после этого визита я собирался связаться с Михаилом Климовым.

— Тогда сделаем так… — старик быстро начеркал что-то на листочке, вырванном из блокнота. — Вот адрес моей дачи. Саша… Александр Дмитриевич о ней не знает. Приезжайте туда сразу, как со всем закончите, а я отправлюсь прямо отсюда. И возьмите такси! На электричке доберётесь нескоро, да и дорогу через лес едва ли отыскать сумеете.

Кивнув, я сунул листок в карман и попрощался с учёным.

*

Охранник в больнице долго с подозрением глядел на шишку у меня на лбу и сбитые костяшки, но всё же согласился пропустить. Видимо, запомнил по предыдущим визитам. Всё время, что я стоял, ожидая лифт, он буравил мне спину настороженным взглядом. Как будто пытался решить, не допустил ли ошибку, пойдя мне навстречу.

В палате стояла тишина, нарушаемая лишь жужжанием кондиционера и тихим капанием раствора в подвешенной на стойке колбе. Мама спала, её грудь тихонько поднималась и опускалась под шерстяным одеялом. Устало опустившись на стул, я некоторое время наблюдал за размеренным движением, впадая в подобие транса.

— Кем же он был, мам… — прошептал, наконец, я. — Почему же ты всё скрывала? Сейчас мне было бы легче, куда легче… Ты даже не представляешь, что сейчас происходит…

Моё горло сжалось, а на глаза навернулись слёзы. Говорить стало очень трудно, но я чувствовал, что сейчас нужно выговориться, рассказать ей всё.

— Я думаю, что сегодня всё узнаю сам. Всё, что ты скрывала долгие годы. А если у меня не получится – ну… Не знаю. Наверное, я умру.

Я впервые произнёс это вслух, и сам же вздрогнул от того, каким холодом веяло от фразы. Я умру… Осознание собственной смертности всегда приходит вот так, неожиданно и резко, отрицаемое до последнего. Мне для этого пришлось дойти до той черты, когда уже не различаются сон и явь, а кошмары вытекают в реальность, пачкая её и искажая.

— Я уже даже не знаю, кто из нас чудовище, мам. Я преследую её? Или она меня? Всё стало так странно, так…

Я махнул рукой и торопливо стёр слёзы с лица.

— Ладно… Отдыхай. Не буду мешать тебе, а то разбужу ещё. Да и дел куча разных…

Я поднялся на ноги, уперевшись ладонями в колени. Её голос, тихий и слабый, догнал меня у самой двери. Мама говорила, делая долгие паузы между словами:

— Мне говорили. Говорили про него. Что он чудовище. Он… и есть чудовище. А я не хотела верить. Смеялась, обижалась… Думала, что одна умнее всех. Что вижу, какой он настоящий.

Я быстрыми шагами вернулся к койке. Мама была очень слаба, даже короткие фразы давались ей с огромным трудом. Я взял её за руку, хотел что-то спросить, но она перебила меня, неожиданно сильно вцепившись в мои пальцы:

— Я не верила. А ты должен. Ты другой совсем…

Она молчала некоторое время, и я подумал даже, что она снова уснула. Но вдруг губы её дрогнули, и она продолжила:

— Я не могу. Устала уже очень. А ты… Объясни ей, Витя. Она всё поймёт.

Я замер, поражённый, не в силах ничего сказать. Потом прошептал, с трудом подбирая слова:

— Кому? Кому объяснить, мама? Девочке? Пионерке? Что она должна понять?

Но мама лишь улыбнулась в ответ, слабо шевельнув уголками губ, и ответила:

— Устала я… Очень… Иди, Витя. Я посплю…

Последнее слово прозвучало так тихо, что я скорее догадался, что она его сказала, чем по-настоящему расслышал. Мамины глаза закрылись, губы расслабились, подбородок отвис вниз. Я почувствовал, как хватка на моих пальцах ослабла. Мама спала.

Я стоял возле высокой больничной койки, слушал монотонные звуки и пытался понять, верно ли я понял то, что она пыталась сказать мне.

На улицу я выскочил, не помня себя. Кажется, по пути я видел Александру Васильевну, но так и не остановился, чтобы с ней поздороваться, просто махнул рукой на бегу к лифту. Сиделка наверняка обиделась, но меня это интересовало мало. Мама вновь сказала мне то, что я никак не ожидал услышать. Я ещё раз убедился, что связь моих кошмаров и реальности – это не плод больного от недостатка сна воображения. Более того, я убедился, что эта связь куда прочнее, чем я думал…

Погружённый в свои мысли, я торопливо шагал, на ходу застёгивая пальто. В голове всё вертелись и вертелись мамины слова: «Скажи ей. Он чудовище.» Неужели она знала о том, что со мной происходит? Знала с самого начала и продолжала молчать? Почему она не предупреждала меня о том, что может произойти? Или она имела в виду что-то совсем иное, и я снова заблуждаюсь. Ситуация становилась всё сложнее и запутаннее, и я чувствовал, что уже почти не в силах осознать происходящее.

Я был так погружён в свои мысли и переживания, что не сразу услышал, что меня кто-то окликает. И лишь автоматически пройдя ещё с десяток шагов, оглянулся. Александр, в накинутой поверх хирургического костюма куртке, бежал следом, выкрикивая моё имя. Первым моим порывом было развернуться и рвануть к проходной, под защиту охраны, но я этого не сделал. Может, сообразил, что на территории больницы он нападать не станет. А может, просто не услышал угрозы в его голосе. В любом случае, я остановился, отойдя чуть в сторону с дорожки в снегу, и дождался, пока он не приблизится.

Выглядел Александр плохо. Его лицо осунулось и всё как-то обвисло вниз, будто он натянул на себя маску, которая была ему не по размеру. Под глазами залегли мешки, едва ли такие же большие, как у меня, но тоже выдававшие нездоровье. Подбежав, он некоторое время стоял, согнувшись, и пытался отдышаться. Не знаю, что именно с ним случилось, но от пышущего здоровьем гиганта не осталось и следа. Патанатом словно состарился разом на пару десятков лет.

— Витя, это… — он всё ещё дышал тяжело, с хрипами, когда заговорил. — Слушай… Я извиниться хотел…

Меня внезапно пробрала злость. Не жгучая ярость, ослепительная и яркая, а именно злость, усталая и спокойная. Извиниться он хотел, подумал я. За что? За разбитое лицо человека, желавшего мне помочь? За вколотый наркотик? За то, что едва не убил, насильно пнув в мир, где мне находиться совсем не хотелось? У меня была масса вопросов к нему, но я не стал их задавать. Просто молчал, глядя, как он переминается с ноги на ногу.

— Ясно… — произнёс мужчина. — Я понимаю. Ефиму Марковичу тоже мои извинения передай. И, если он не понял или не догадался, я вколол тебе морфин. Он поймёт. Передай, что эффект был неожиданным. Ну, что ты там видел, ты и сам расскажешь…

На мгновение его голос стал прежним, совсем как когда он помогал мне и старому сомнологу расследовать происхождение загадочных ночных кошмаров. Но это длилось недолго. Воспоминание о едва начавшейся дружбе мигнуло и пропало, как его и не было. Мы оба слишком хорошо понимали, что в тот вечер Александр готов был принести мою жизнь в жертву своим амбициям.

Кивнув ему, я развернулся к выходу, но он остановил меня, снова позвав по имени. Я не собирался оборачиваться, это произошло как-то помимо моей воли. Я вопросительно поглядел на здоровяка.

— Ты это, Витька, вот ещё что. Я понимаю, что ты меня спасать не планировал тогда, но так уж получилось… В общем, если бы ты у меня на пузе скакать не начал, я бы там окочурился. Вернулся бы, так сказать, на работу в виде пациента. Вот. Спасибо, в общем.

Он покраснел и отвёл глаза. Румянец резко выделялся на бледном лице. Я снова молча кивнул и зашагал к выходу. Больше Александр меня не окликал. И больше мы с ним ни разу не увиделись.

*

Мне оставалось сделать ещё одно дело, прежде чем отправляться на дачу к старику-сомнологу. Устроившись за столиком в безлюдной кофейне недалеко от больницы, я на всякий случай переписал номер телефона Михаила Климова на салфетку и уже сверяясь с ней, набрал его. На третьем гудке сонная официантка с жабьим лицом поставила на столик передо мной кофе. На седьмом я решил, что звонить не было особенного смысла. А после девятого услышал в трубке бодрый, почти по-юношески задорный голос:

— Слушаю вас!

Меня замутило и закружилась голова. Я на всякий случай прикрыл глаза и ухватился за край стола, будто находился на корабле в качку. В голову закралась дикая мысль: а что, если кто-то что-то напутал, и я сейчас говорю со своим отцом?

— Алло, вас не слышно! — гаркнул мой собеседник.

— Да, здравствуйте… — промямлил я. — Я вам звоню по поводу, ну… По поводу лагеря.

— Лагеря…

Замешкавшись, мужчина молчал так долго, что я едва не повесил трубку, предварительно извинившись. Но едва я раскрыл рот, как он закричал:

— Да, лагерь! Простите! Так, по поводу лагеря у нас всё хорошо, дело идёт потихоньку, спонсор нашёлся. Единственное, что из-за той заминки сроки сдвигаются все, но летом уже примем детишек, я думаю…

— Нет, простите, я… — в горле неожиданно пересохло, и я громко хлебнул кофе.

Мой собеседник, видимо, что-то осознав, моментально насторожился:

— Стоп, а вы кто? С кем я говорю?

Не удержавшись, я отхлебнул ещё раз, на этот раз без неприличного сёрбающего звука. И ответил, усилием воли взяв себя в руки.

— Простите, меня зовут Виктор. Вы ведь Михаил, верно?

— Верно! — его голос звучал холодно и почти угрожающе. — Так вы по какому вопросу? Уточните, пожалуйста!

Чувствуя себя невероятно глупо, я ответил:

— Простите, что беспокою! Я по поводу лагеря, в котором вы работали в восемьдесят девятом году. Лагерь «Костёр»!

— «Костёр»… — Михаил замолчал, словно поперхнулся, и вдруг продолжил резко потеплевшим голосом: — Конечно, лагерь «Костёр»! Помню-помню! А вы Виктор, значит… Виктор… А! Да! Витя Семёнов из моего отряда! Ничего себе, неужели помнишь меня ещё?

После этих фраз, между которыми мне не удавалось вставить ни слова, я почувствовал себя не только глупо, но и неловко, будто нарочно выдавал себя за кого-то другого. Поэтому я поспешил исправить ошибку:

— Нет, я Яковлев…

Михаил расхохотался:

— Точно-точно! Яковлев! А Смирнов – это Гриша!

И он снова громко рассмеялся в трубку. Видимо, идея того, что бывший воспитанник его смены вспомнил о нём и позвонил спустя много лет, так сильно ему нравилась, что он никак не желал с ней расставаться.

— Михаил, послушайте… Я не мог быть в том лагере, потому что только родился в девяностом году. Я сын Марины Яковлевой. И… И Владимира. Не знаю его фамилии, если честно. Он есть на фото с вами и моей мамой, как раз…

— Как раз из лагеря, — сухо проговорил мужчина и глубоко вздохнул. — Из «Костра».

— Да, — подтвердил я, и мы оба замолчали.

Пауза длилась долго. Я кончиками пальцев покачивал кофейную чашку, а мой собеседник, явно раздосадованный, пыхтел и сопел в динамик.

— Ну, а мне-то вы зачем звоните? — наконец, не выдержал он. — По той причине, что нас трое на снимке? И на черта я, спрашивается, её в интернеты загружал…

— Да, если честно. Я решил, что вы… Ну, что вы общались. Мама никогда мне не рассказывала об отце, и кроме этого фото, я ничего о нём найти не смог. Так что я…

— Так что вы решили, что я вам сейчас всё расскажу. Но знаете, что? Я отвечу так: по какой бы причине вы ни искали Владимира, прекращайте. Я не знаю, что там движет вами, внезапные сыновние чувства, или Марина вас попросила, но заканчивайте.

— Она меня не просила, он нужен мне, потому что…

— Он вам не нужен! — рявкнул Михаил, и я непроизвольно отдёрнул трубку от уха. — Не нужен! И ему никто не нужен! Поймите, как там вас, Виктор, единственная причина, по которой я часто бывал рядом с вашей матерью и Владимиром заключается в том, что я не хотел, чтобы Марина оставалась с ним наедине!

Он снова замолчал, видимо, пытаясь успокоиться. Я тоже не говорил ни слова, ожидая, когда пройдёт эта неожиданная вспышка.

— Простите, сложно это всё вспоминать… Он был плохим человеком. Это видели все, кроме вашей матери. Он и к ней-то относился с пренебрежением и насмешкой, подтрунивал… Мы говорили ей, я говорил ей. Мы предупреждали её, но она не хотела слушать. Она была влюблена и уверила себя, что сможет помочь этому человеку. Вроде как её любовь должна была исправить его… Глупость какая… А ведь про него ходили ужасные, отвратительные слухи…

Он осёкся, переведя дыхание, и продолжил уже совсем другим тоном:

— Впрочем, у меня желания это ворошить и выяснять нет. Если хотите, попробуйте поговорить с Мариной. Едва ли она вам ответит, и будет права. Простите. Сейчас мне нужно идти.

— Постойте! — крикнул я так, что на столе звякнула чашка, а испуганная официантка посмотрела на меня от барной стойки. — Постойте, Михаил… Это не любопытство. И не сыновние чувства. Моя мама больна, она не может рассказать мне, даже если бы у неё появилось желание это сделать… Пожалуйста! Мне очень важно знать про отца. От этого, возможно, зависит моя жизнь тоже!

— Молодой человек, я…

— Пожалуйста! Это важно, правда! Но я не могу найти никаких зацепок, кроме вас!

Михаил засопел зло и отчаянно, явно пытаясь решить, не прервать ли ему наш разговор. Но всё же ответил, и голос его звучал обречённо:

— Вы в Москве?

— А?.. То есть, да, да, я в Москве.

— Я, к сожалению, тоже. Вы сможете через сорок минут быть на метро ВДНХ?

Я мысленно прикинул, сколько мне добираться на север Москвы, и кивнул:

— Да.

— Хорошо… Подходите к павильону «Москва». Это семидесятый который.

— Да, я знаю, где это.

— Ну отлично. Я вам расскажу. Если вы уверены, что вам это так важно.

Михаил повесил трубку, не прощаясь. Я залпом допил кофе и вышел на улицу, сунув купюру под пустую чашку.

*

— Поразительно!

Грузный мужчина с седыми волосами стоял на середине лестницы, ведущей к павильону, и кутался в тёплое зимнее пальто. В его облике не было ничего, что напоминало бы о давнем фото: лицо изрезали морщины, взгляд стал тяжёлым. Наверное, подумал я, на его долю выпало немало испытаний.

— Поразительно! — повторил он, беззастенчиво меня разглядывая. — Такое сходство… Мороз по коже прямо. Вы знаете, что вы – точная копия вашего отца? Конечно знаете, вы же видели фото. Только во взгляде больше кротости, пожалуй…

Я приблизился, радуясь, что шапка скрыла от Михаила огромную лиловую шишку, а рукава пальто – сбитую кожу на пальцах. Увидь он всё это, о кротости едва ли стал бы разговаривать. Мужчина, спохватившись, произнёс, протягивая мне руку:

— Здравствуйте!

Он оказался из тех людей, которые при рукопожатии стискивают ладонь собеседника, словно в тисках. Мне пришлось сдержаться, чтобы не поморщиться от боли.

— И вот рукопожатие у вас хорошее, не как у Владимира… — пробормотал он словно самому себе и тут же задал вопрос: — Так что вы хотели бы узнать о нём?

Я замешкался, не зная, что именно мне требовалось. Попросить рассказать, как может мой отец быть связан с темноволосой тринадцатилетней пионеркой? Глупо, он же был вожатым… Михаил, похоже, понял моё замешательство.

— Ясно, вы и сами толком не знаете…

Он с ненавистью посмотрел на тяжёлые тучи, из которых сыпалась жёсткая, похожая на песок, крупа, потом с тоской – на двери павильона. Но всё же не решился предложить мне зайти внутрь. Словно не хотел, чтобы был хоть малейший шанс, что нас кто-то услышит.

— Ваш отец был плохим человеком, — начал он с места в карьер. — Если коротко, то я могу сказать о нём только это. Мелочным, подлым и двуличным. Жестоким. И если вы рассчитываете, что он поможет вам с лечением матери – вы ошибаетесь. Не удивлюсь, если он вовсе забыл о ней.

В его голосе промелькнула горечь, так что я вдруг уверился, что он-то о маме не забывал ни на день. Я помотал головой.

— Я не об этом. Дело в том, что… Я думаю, у меня могут быть неприятности из-за какой-то истории, которая произошла с ним в прошлом. Я не знаю об этом почти ничего, если честно. Надеялся на вашу помощь, и…

— Истрии… — Михаил снова поёжился и огляделся по сторонам. — Не представляю, как это может быть связано с вами, но я знаю о нём лишь одну историю. И она вам не понравится. Давайте отойдём в сторону? Очень холодно на ветру…

Мы перешли ближе к зданию, где стена защищала нас от порывов ветра. Мне показалось, что мужчина использовал эту паузу, чтобы собраться с мыслями.

— Вы знаете… Я уже тогда занимался общественной деятельностью. И был косвенно причастен к назначению вожатых в «Костёр». Так получилось, что там не было постоянного состава, как в некоторых лагерях. Бывало, что в разные летние смены приезжали разные ребята и девчонки… И я был резко против кандидатуры вашего отца! Моего голоса, правда, оказалось мало. Я, в конце концов, официально не был в администрации лагеря…

— А почему вы были против?

— Почему… — Михаил кашлянул и снова огляделся по сторонам. — Потому что слухами земля полнится. Так уж вышло, что мы с ним оба из Звенигорода. Земляки, словом. А «Костёр» юридически принадлежал Москве. Это если просто говорить, не хочу вас нагружать бюрократическими подробностями. Так вот… Я стал вожатым, только когда тут поступил в институт, чтобы… В общем, были на то причины.

Он слегка смущённо взглянул на меня, и я понял: это была часть плана, призванная помочь ему сделать карьеру. «По партийной линии», так это раньше называли. Он, видимо, прочёл эту догадку на моём лице, потому что торопливо продолжил:

— Но я ответственно подходил к делу! И с детишками ладил. И помогал администрации, чем мог. Так вот… Ваш отец работать вожатым начал ещё в Звенигороде. Он был старше меня года на три вроде бы. И под Звенигородом произошёл один инцидент… Пропала девушка. Девочка-подросток.

Я вздрогнул и едва не спросил, как она выглядела. Но сумел сдержаться и вроде бы даже скрыл свои эмоции.

— А при чём тут отец?

— Ну… Вы главное помните, что это просто слухи. В общем, говорили в Звенигороде, что у неё с вашим отцом была какая-то связь. Я не знаю, насколько далеко всё зашло. Разное говорили. Знаю только, что официально ничего не признавали. И когда она исчезла, к нему никакого внимания от органов особого не было. Но я также знаю, что в Звенигороде он уже вожатым устроиться никуда не смог. Просто не брали. После этого он переехал в Москву, а там и в «Костёр» попал.

Я стоял, глядя, как кружат в небе снежные крупинки. Я определённо был на верном пути. Вот только не покидало чувство того, что путь этот ведёт в тупик.

— А что с ним сейчас? — автоматически поинтересовался я.

Михаил пожал плечами.

— Откуда мне знать? Я не следил за ним. Он отработал одно лето у нас, и на этом всё закончилось. Больше я о нём не слышал. Пока вы мне не позвонили. Вот так вот, Виктор… Не знаю, поможет ли вам эта история.

Я машинально кивнул.

— Ну… — мой собеседник протянул мне руку. — Удачи вам. Вы-то неплохим человеком мне кажетесь. Надеюсь, у вас всё хорошо будет.

Его прощальное рукопожатие оказалось уже не таким крепким. Или я попросту не почувствовал боли в суставах, занятый своими мыслями.

*

Такси, старенькая «киа», поскрипывая изношенными узлами, мчалась по практически пустому из-за снегопада шоссе в сторону Звенигорода. Водитель, пожилой мужчина интеллигентного вида, вёл, почти прижавшись грудью к рулевому колесу, и время от времени бурчал что-то невразумительное, когда особенно сильный порыв ветра бил в борт автомобиля.

— Какой архив? — недоумевал в трубке Ефим Маркович. — Витя, с чего ты вообще взял, что там что-то есть? Да и потом, чтобы получить информацию о твоём отце, нужен официальный запрос!

— Мне не нужно ничего об отце узнавать, — говорил я, наблюдая, как дворники методично очищают лобовое стекло от налетевшего на него крошева. — Я хочу посмотреть подшивки газет за лето восемьдесят четвёртого. Судя по тому, что сказал Михаил, это было довольно крупное происшествие, наверняка там что-то писали об этом…

Ефим Маркович некоторое время помолчал, потом уточнил, приёмный ли день в архиве. Это я заранее проверил на их сайте, поэтому ответил утвердительно.

— Я успею примерно за час до закрытия. Думаю, мне хватит времени.

— Ну хорошо… — сдался старик. — Только учти, в реальности архивы с американскими фильмами мало общего имеют! Просто так копаться в подшивках тебя никто не пустит. Проще всего будет сказать, что у тебя научная работа. Что-нибудь про историю города… или нет, лучше про историю пионерского движения или в таком роде! Придумай тему заранее, да. Наверняка у тебя спросят, зачем это нужно, и простого любопытства будет недостаточно.

— Понял вас. Спасибо!

— Не за что. Звони сразу же, как появятся новости!

Я пообещал, и мы, попрощавшись закончили разговор.

— Расследуете что-то? — поинтересовался у меня таксист, когда я сунул мобильный телефон в карман.

Я неопределённо покачал головой, думая, как ответить и стоит ли вообще отвечать. Потом искоса поглядел на таксиста и решил всё же заговорить, слишком уж приятное впечатление он производил.

— Не то чтобы… Просто нужно кое-что уточнить. Из прошлого.

— Ясно… — он усмехнулся. — Сейчас прошлое мало кому нужно-то.

Я пожал плечами:

— Слишком много дел в настоящем у людей. Не до того, чтобы оглядываться.

— Может быть, может быть…

Мы ещё некоторое время молчали. Вдоль дороги потянулась вереница частных домов, и ветер перестал хлестать старенькую иномарку снежными плетями. Водитель откинулся на спинку сидения и расслабился.

— А о чём вы собирались уточнять, если не секрет? — поинтересовался он, наконец. — Может, и я что-то знаю. Я в Звенигороде с семидесятого года живу.

Я снова поколебался, но не нашёл причин ему не рассказывать.

— Говорят, в восемьдесят четвёртом году в лагере под Звенигородом пропала девочка-подросток. Вот о ней я и хочу узнать побольше.

— А! — водитель понимающе кивнул. — Что-то такое было. Да… Ну, про это, простите, не знаю ничего почти.

— Да ничего.

Я отвернулся к окну. Больше мы за всю дорогу не сказали друг другу ни слова.

*

Почему-то я думал, что в архиве меня встретит женщина в возрасте, классического советского типа: хамоватая и склочная, яростно не желающая никого допускать ни к каким бумагам. Но, когда вахтёр пропустил меня в недра этого заведения, в читальном зале меня встретила сухонькая старушка, словно явившаяся из куда более отдалённой эпохи. Она протянула мне руку, украшенную тонкой золотой цепочкой и обручальным кольцом, и, старательно делая вид, что не замечает кровоподтёка у меня на лице, с достоинством произнесла:

— Добрый вечер! Меня зовут Елена Сергеевна.

Рукопожатие у неё оказалось крепким и уверенным.

— Меня зовут Виктор. Я по поводу…

— По поводу подшивок газет за лето восемьдесят четвёртого. С проходной уже звонили. Не могли бы вы уточнить, что конкретно вас интересует?

— Происшествие в летнем лагере. В пионерском. Вроде бы в том году пропала девочка-подросток, отдыхавшая там.

Старушка кивнула.

— Я поняла вас. Название лагеря подскажете?

Я смущенно взглянул на Елену Сергеевну и развёл руками.

— Понимаю, — без тени улыбки ответила архивариус. — Какие вас источники в перую очередь интересуют?

— Эм… — я немного растерялся. — Любые, какие получится отыскать. Статьи в газетах, наверное?

Елена Сергеевна сдержанно улыбнулась:

— Наверное. Если хотите, я могу для вас поискать и снять со всего копии.

Я обрадованно кивнул:

— Очень хорошо, спасибо! Это что-то будет стоить?

Архивариус улыбнулась шире, и поглядела на меня как-то по-новому: хитро и насмешливо.

— Нет, если вы мне расскажете, зачем собираете эту информацию.

— Я же сказал, я…

Елена Сергеевна взмахнула рукой резко, словно отрубила что-то, и тон её снова стал прежним, сухим и сдержанным.

— Молодой человек, не сочтите за грубость, но я прекрасно вижу, что вы солгали. Никакую научную работу вы не пишите, это ясно! — я непроизвольно прикоснулся к шишке, но старуха лишь снова усмехнулась: — Нет, дело вовсе не в ваших… боевых ранах. Я не сужу о людях столь поверхностно… И я прекрасно вижу, что вам действительно нужны эти материалы. Так что подумайте. И быть может, я смогу помочь ещё чем-то.

Я раскрыл рот, чтобы ответить ей, но не успел. Молча указав мне рукой на стул за одним из столов читального зала, Елена Сергеевна развернулась на месте и неслышной походкой удалилась куда-то вглубь помещения.

Послушно усевшись, я помассировал глаза кончиками пальцев и хмыкнул. Старушка, похоже, просто скучала на рабочем месте. Особенной надежды на то, что она действительно расскажет мне нечто ценное, я не питал. Но любой источник информации помимо официального мог быть полезен.

Думаю, в другой ситуации я задремал бы, усыплённый запахами старой бумаги и приторных духов архивариуса. Но я слишком хорошо представлял, чем мог закончится даже такой кратковременный сон, чтобы позволить себе подобную роскошь. Старушки не было около двадцати минут, и я провёл это время, бесцельно ковыряя ногтем старый фанерный стол, покрытый непонятного происхождения царапинами. Я искренне пытался сочинить историю чтобы скормить её скучающей работнице архива, но дальше общей мысли о том, что пропавшая девочка – моя дальняя родственница по маминой линии, продвинуться не смог. В конечном итоге я решил импровизировать.

Елена Сергеевна вернулась к столу так же, как и ушла: быстро и почти не слышно. Тихо шурша юбкой, присела напротив меня и, вновь улыбнувшись одними губами, поинтересовалась:

— Ну как, молодой человек? Развлечёте бабушку историей?

На стол перед собой она положила несколько листов бумаги текстом вниз. Её последняя фраза окончательно убедила меня, что Елене Сергеевне попросту скучно торчать целыми днями в пыльном архиве. Передачи вроде «Пусть говорят» приелись, вот она и решила развлечься за счёт редкого посетителя…

Радостно кивнув, я принялся врать…

— Я сейчас живу в Москве, но вообще-то моя семья из Сибири родом. Переехали ещё много лет назад, до моего рождения. И в нашей семье много лет ходит легенда, что когда-то давно у нас пропала родственница. Даже не так! Не родственница, а целая ветвь семьи.

— Вот как! — всплеснула руками архивариус. — Ничего себе, это как же?

— Ну… муж с женой переехали в Подмосковье, а спустя некоторое время забрали и дочку к себе. Написали несколько писем, позвонили пару раз… и исчезли. На связь не выходили больше. Было это как раз летом восемьдесят четвёртого.

— Ага… — старушка отметила что-то в памяти. — Ну, ну?

— Некоторое время их ещё ждали, но в какой-то момент поняли, что не дождутся. И отправились на поиски. Приехали, отыскали адрес, обратились в полицию…

— В милицию!

— Что, простите?

Я сбился и покраснел, а Елена Сергеевна ответила невозмутимо:

— В милицию. Полиции в СССР не было.

— А, конечно, да… Так вот, обратились в милицию. Милиционеры тоже искали долго, но никого отыскать не смогли. И девочка тоже пропала.

— Ужас! — выдохнула моя слушательница, и я кивнул.

— Известно было только, что она поехала в пионерлагерь где-то под Звенигородом. Но и её отыскать не удалось.

— Не нашлась в лагере? — со странной интонацией уточнила старушка.

— Я… — сбитый с толку последним вопросом, я растерялся и осознал, насколько жалко звучит моя байка. Но отступать было поздно: — Не знаю. Это давно было. Мне толком и не рассказывали. Вроде как она из лагеря пропала без вести, как и родители.

— Ах, вот оно что… И как? Не искали её даже? Или искали, да не нашли?

— Да… Вот так, — закончил я невпопад, решив закончить городить нелепости и сразу перейти к делу. — В общем, я сам толком не в курсе. Просто пытаюсь узнать судьбу своей родственницы.

— Очень увлекательная и драматичная история…

Старушка понимающе покивала головой… и произнесла следующую фразу с нескрываемой злобой:

— Даже немного жаль, что это ложь.

У меня перехватило дыхание от неожиданности. Я изумлённо уставился на Елену Сергеевну, ожидая, что она как-нибудь прокомментирует сказанное. И она не заставила себя ждать:

— Даже если бы я не была свидетельницей тех событий в какой-то мере, неужели вы думаете, что не просмотрела бы статьи, которые отыскала? Понадеялись, что я не найду там информации о том, что Кира была круглой сиротой?

Она поднялась рывком, едва не опрокинув стул, на котором сидела, и резким змеиным движением подхватила со стола ксерокопии статей.

— Раз никакого исследования нет, то и давать я вам ничего не обязана! О настоящих своих намерениях вы лжёте, так что и желания подобного у меня нет! Идите в МФЦ, оформляйте заявку. Если там её примут, а моё начальство одобрит – зайдёте за результатами.

В отчаянии я выставил перед собой руки:

— Постойте, Елена Сергеевна!

— Нет!

Её окрик прозвучал в помещении сухо, как щелчок кнута. Архивариус ещё раз посмотрела на меня с презрением и начала поворачиваться, намереваясь уйти. Мой единственный шанс спастись ускользал от меня. Только потому, что какая-то старуха…

И я сделал то, на что никогда не решился бы в других обстоятельствах. Мной овладело безумие, выросшее из отчаяния. Выкрикнув что-то нечленораздельное, я прыгнул вперёд, рухнув на стол животом. Кончиками пальцев мне удалось ухватиться за стопку бумаги, которую Елена Сергеевна так и держала в руках. Испуганная моим выпадом, она отшатнулась, а я одновременно дёрнул ксерокопии на себя. Белые листы разлетелись, обиженно шурша и вертясь в воздухе. У меня в руках остался один единственный лист, который я тут же перевернул. Я сделал это рефлекторно, не надеясь найти на нём что-то полезное.

С белого листа на меня смотрела девочка, столько времени не дававшая мне спать. Фото было низкого качества, увеличенный снимок из газеты, но это, несомненно, была она. Когтистая ледяная лапа страха вцепилась в мои кишки и сжала их, парализуя и лишая сил. Я сполз на пол, так и держа перед собой снимок.

— Так это правда… — прошептал я, окончательно поверив в то, что не сошёл с ума.

— Если вы, молодой человек… — голос архивариуса дрогнул и прервался, но она взяла себя в руки. — Если вы, молодой человек, объясните мне, что всё это значит, то я, возможно, не стану вызывать охрану.

Я посмотрел на неё снизу вверх. Елена Сергеевна стояла на том же месте, и я с удивлением заметил, что в её глазах зажглась крохотная искорка понимания…

Охрану она так и не вызвала. Вместо этого принесла откуда-то две чашки, упаковку дешёвого пакетированного чая и горячий, пышущий паром чайник. Пока старушка занималась напитком, я разглядывал фото. На нём девочка была не в том виде, в каком я привык её видеть. Вместо майки и шортов она стояла в школьной форме советских времён: платье и белый фартук. Из-за низкого качества снимка пионерский галстук разглядеть не получалось, но я не сомневался, что он был повязан на шее.

— Так зачем вам это всё? — ещё раз спросила Елена Сергеевна.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы решиться, но я всё же начал свою историю. На этот раз я говорил монотонно, не пытаясь приукрашивать, и не добавлял драматичных деталей, а, напротив, утаивал некоторые моменты. К примеру, о том, как Александр похитил меня и накачал наркотиками, я рассказывать не стал.

И на этот раз пожилая женщина слушала меня внимательно, без показных жестов. Быстро стало понятно, что её вздохи и восклицания были лишь насмешкой, игрой. Она буквально впитывала информацию, анализируя её и изредка задавала уточняющие вопросы. Я понял, что очень сильно недооценил архивариуса, попытавшись скормить ей дешёвую драму. Когда я закончил, она покачала головой и произнесла:

— Примерно так я и думала. Неясно только, почему Кира и к вам пришла.

Я вопросительно вскинул бровь, и Елена Сергеевна пояснила:

— Кира – это пропавшая девочка. Кира Зимина. Вам немногие скажут об этом, но почти все, кто тогда был в лагере, видели её во сне некоторое время. И я тоже видела.

Старушка задумчиво покачала на столе чашку с чаем, заглянула внутрь и тяжело вздохнула.

— В то время я работала в нашей городской детской библиотеке. Отвечала за распределение фонда. В моём ведении находились ещё и библиотеки в детских лагерях, в том числе и в «Вымпеле». «Вымпел» ­– это, вы понимаете, тот самый лагерь. Я часто к ним приезжала летом, хотя в этом не было необходимости. Просто мне там нравилось. Очень красивое место.

— Сосновый бор и речка рядом… — прошептал я.

— Откуда вы… А, ну да. Вы всё это видели во сне?

Я кивнул головой.

— А номера отрядов были написаны на стенах корпусов?

Архивариус нахмурилась.

— Не помню этого уже, если честно. Возможно, так много где делали. Так вот, в «Вымпел» в основном приезжали дети из неблагополучных семей, либо сироты. Можно было бы ожидать, что атмосфера там была соответствующая, но знаете, у них, наоборот, было на удивление спокойно. Случались, конечно, проблемы с дисциплиной, куда без этого, но в основном ребята были очень хорошие. Неизбалованные, тихие. Кира как раз была сиротой. Я потому и догадалась, что вы лжёте. Историю своих родителей она отлично знала. Знала, что в живых их давно уже нет.

Елена Сергеевна отпила чаю из белой чашки, украшенной тонкими цветочными узорами и продолжила:

— Я её запомнила потому, что нас друг другу представила библиотекарь «Вымпела». Кира часто в читальном зале задерживалась. Любила, знаете, истории разные… О любви в основном, конечно же. О чём ещё девочке тринадцатилетней читать, как не о любви? Мечтала, должно быть.

Глаза архивариуса подёрнулись пеленой воспоминаний, но я всё же прервал её. Мне нужно было узнать немного другие вещи.

— А мой отец?

Она вздрогнула, будто очнувшись ото сна.

— Нет. Нет, простите, его я не помню. Я мало общалась с вожатыми. И по поводу истории той, о которой вы разузнали, я тоже впервые слышу. Но я помню день, когда Кира пропала. Это вроде бы произошло вечером, а я как раз на следующее утро приехала по своим делам в лагерь. Приехала, а там уже полно милиции. Дети по отрядам сидят, вожатые посменно лес прочёсывают. Я, конечно, тоже с ними ходила. Ну, то есть как… Места я всё равно не знала толком. Просто на всякий случай пошла, очень уж жаль девочку было. Милиция тогда, как я помню, допрашивала вообще всех, кто был в лагере. Может, кто что видел, слышал. Даже меня опросили, хотя я утром только приехала. Вроде бы ребята какие-то говорили, что видели за оградой мужика незнакомого, но… Да мало ли кого они видеть могли. Там и местные часто ходят, рыбаки, грибники. С ними я не знаю, как милиция работала. Знаю только, что девочку так и не нашли.

Елена Сергеевна подлила себе кипятку и положила ладони на чашку, словно замёрзла. Я незаметно взглянул на часы, висевшие над входом в читальный зал: рабочий день архива заканчивался через пять минут. Я хотел было спросить женщину о снах, которые она упомянула, но архивариус продолжила сама:

— Потом она мне приснилась. Спустя несколько дней. Снилось, что она по лесу идёт, мокрая вся почему-то. Жалко так её было… И я за ней бежала, всё пыталась расспросить, но никак не могла догнать. И так она среди деревьев и исчезла. Я потом узнала, что она много кому так приснилась. Почти всем, кто в лагере был в тот день. Про детей, правда, ничего не могу сказать, но библиотекарь, Женечка, мне потом рассказала, что вроде как все вожатые хотя бы раз её увидели. Прощалась, наверное. Ей в лагере очень нравилось.

Мы просидели в молчании до конца рабочего времени. Елена Сергеевна очнулась точно в тот момент, когда часовая и минутная стрелка последний раз дрогнули, показывая на четыре часа дня. Оглянувшись на часы, она продолжила уже прежним деловым тоном:

— Держите распечатки, Виктор. Надеюсь, они вам помогут. И надеюсь, Кире они тоже помогут. Если что-то понадобится ещё – обращайтесь. Я бы вам помогла информацию про отца найти, но, к сожалению, это так просто не сделать.

Я поблагодарил пожилую женщину. Уже попрощавшись, обернулся.

— Елена Сергеевна, простите ещё раз… А что с этим лагерем сейчас? Где он находится?

— Сейчас? — пожилая женщина нахмурилась, положив руки на спинку одного из стульев. — «Вымпела» давно уже нет. Его закрыли ещё в начале девяностых. А где находится… Если подождёте ещё две минуты, я дам вам карту. Хорошо?

Получив ещё один лист бумаги со схемой дорог, между которыми сплошным чёрным массивом был отмечен лес, я вышел из архива, на обратном пути расписавшись в журнале на вахте. Такси ждать почти не пришлось, и спустя сорок минут я уже был на у Ефима Марковича, благо дороги в его дачном посёлке регулярно расчищались.

Глава 9

Сомнологу принадлежал небольшой, но хорошо отремонтированный домик на самой окраине. Из окон второго этажа открывался вид на заснеженное поле за забором и чёрную полосу далёкого леса. Внутри уютно пахло древесиной, смолой и чем-то ещё, почти неуловимым, но приятным.

По настоянию Ефима Марковича я плотно перекусил, приготовив из его дачных припасов гречку с тушёнкой, и мы поднялись на второй этаж. В просторной комнате, предназначения которой так и не нашлось, судя по разномастной мебели, мы и планировали провести то, что старик называл «решающая встреча». Он быстро пролистал принесённые мной бумаги, не найдя в них ничего особенно интересного, внимательно разглядел фото девочки и засыпал меня вопросами.

— Виктор, — самообладание вернулось к нему после отдыха, и он снова перешёл на «вы». — Вы должны понимать, что мы ступаем по очень тонкому льду. Я имею в виду, что… Хм… Пожалуй, в чём-то Александр был прав: до нас никто не продвигался так далеко в изучении подобных случаев. Больше того, происходящее с вами… Эм… В некотором роде уникально. Я полистал немного труды учёных, да. И нетленки шарлатанов от науки. Можно провести некоторые параллели с одержимостью, но это всё же не совсем то.

В тепле деревянного дома, в царящей вокруг тишине меня вновь одолела сонливость. Я сидел в глубоком кресле с полосатой обивкой и размеренно, как китайский болванчик, кивал головой. Опасно, мы первые, по тонкому льду… Голова моя отяжелела, а мысли снова путались.

— Виктор! — Ефим Маркович посмотрел на меня укоризненно. — Вы меня слушаете?

Я потряс головой, приходя в себя.

— Да, простите. Просто сложно себя контролировать.

Старик смягчился:

— Я понимаю. Но сейчас сосредоточьтесь, пожалуйста. Мы попытаемся повторить вашу встречу с девочкой. Или с этим существом, если вам так будет угодно. Морфия у меня нет, конечно же. Но есть менее опасные, хотя и не такие сильные, седативные вещества. Наша задача на сегодня – понять, почему это происходит с вами. Разглядеть мотивы этого…

— Киры, — перебил я сомнолога. — Мы же узнали, её звали Кира.

Старик недовольно пожевал губами, но всё же согласился:

— Хорошо, если вам так угодно. Мы должны понять мотивы Киры. И исходя из них, постараться догадаться, как вам избавиться от её преследования. Вы готовы начать? Или подождём ещё немного?

Я ответил, что был готов начать. Хотя никакой готовности не чувствовал.

*

Сонливость, которую я испытывал, многократно усилилась после того, как Ефим Маркович сделал мне укол. Моё тело как будто зависло в тёплой воде, слегка покачиваясь от прикосновений подводных течений. Комната вокруг немного расплылась, звуки, и без того немногочисленные, отдалились. Мышцы расслабились настолько, что я с трудом смог доковылять от кресла до кушетки.

— Не думал, что эффект наступит так быстро… — бормотал старик, помогая мне опуститься на жёсткое узкое ложе. — Придётся начать раньше, да…

Я попытался что-то ему ответить, но губы меня уже толком не слушались. Старик, со странной для него бодростью, пододвинул кресло так, чтобы сидеть рядом с моей головой, и забормотал монотонно:

— Ваше тело расслаблено… Вы погружаетесь в сон…

Слова, которые он произносил, расплывались, теряя значение. Его голос быстро превратился в едва различимый шёпот, комната исчезла. Я оказался посреди знакомой уже пустоты. Но ярких цветных пятен на этот раз не было: только нечто, напоминавшее густой серый дым. Не существовало ни низа, ни верха, ни каких-либо звуков.

— Виктор… — голос Ефима Марковича звучал очень похоже на работающее в отдалении радио. — Виктор, вы меня слышите?..

Я попытался ответить, но не смог нарушить магию серой пустоты. Хотя сомнолог, видимо, что-то расслышал, потому что задал следующий вопрос:

— Вы видите что-нибудь? Где вы?

Я собрался было ответить ему, что вокруг меня нет абсолютно ничего, как вдруг заметил, что неподалёку от меня тускло замерцало что-то, похожее на тёмно-зелёное пятно. Будто кто-то брызнул краской на безжизненный холст.

— Идите к нему…

Слова старика толкнули меня в спину. Я так и не понял, что произошло: начало расти пятно или я начал двигаться. Но уже через секунду оно было всюду, куда я только мог взглянуть. Потом появились оттенки и тени. Следом за ними – очертания предметов. Я понял, что стою в ночном лесу.

— Чудесно, Виктор… — похвалил меня сомнолог. — Что ещё вы можете увидеть?..

Я молчал долго, так долго, что он забеспокоился. Когда он заговорил в следующий раз, его голос звучал встревоженно:

— Виктор, вы слышите меня? Вы можете мне ответить? Что вы видите?..

Я видел Киру…

Должно быть, не зря говорят, что мёртвый человек всегда кажется тяжелее, чем он был при жизни. Тело, в котором я был заперт, тело моего отца, обливалось потом, липким и холодным, вызванным одновременно нервным и физическим напряжением. Я понял, что стою, согнувшись и уперев ладони в колени, и тяжело, с хрипами, дышу. Вокруг, насколько я мог увидеть, простирался сосновый бор.

А возле моих ног лежало тело девочки-подростка. Тот, чьими глазами я смотрел на мир, старался не опускать на неё взгляд, но даже нескольких мгновений хватило, чтобы этот образ навсегда отпечатался в сознании. Точно такая же, как я видел её в своих снах. Бледная до призрачной белизны, майка задралась, обнажив огромный кровоподтёк на животе. В волосах застряли хвоинки. А на ногах, под расстёгнутыми тёмными шортами – несколько струек засохшей крови, в лесном полумраке кажущихся чёрными полосками, проведёнными маркером.

Словно далёкие раскаты грома, я мог ощущать эмоции убийцы. Мне очень хотелось бы, чтобы среди них чувствовалась жалость, но её не было. Только животный страх, перерастающий в панику, и чёрная злоба. Злобы было больше, куда больше, чем страха. Я чувствовал, как она клубится в душе моего отца, заставляя его искривлённый, как после инсульта, рот извергать бессвязные ругательства:

— Сука… Сука… Малолетка… Шалава обычная, вот ты кто… Выдумала себе, сука…

Где-то непередаваемо далеко звучал голос Ефима Марковича – мостик, соединяющий меня с реальностью. Он задавал вопросы, и моё тело, безвольно лежащее на кушетке, давало ему ответы. Запертое же в чужой голове сознание могло лишь наблюдать, как живущие своей жизнью руки хватают тело девочки за тонкие лодыжки, и тянут, тянут куда-то прочь от пробивающегося сквозь кроны деревьев света.

Мне хотелось прекратить всё, отвернуться и перестать смотреть, но я не мог этого сделать. Чья-то воля, скорее всего – воля старого сомнолога, удерживала меня в этом омерзительном состоянии. Мой носитель, продолжая ругаться, тащил свою жертву через лес. Я видел, как её голова мотается из стороны в сторону на неестественно выгнутой шее.

В какой-то момент ровная почва сменилась пологим склоном, и убийце стало заметно легче. Я ощутил, как отступил страх, и на смену ему пришла радость, проросшая из злости.

— Ещё немного, маленькая сучка… — бормотал он. — Осталось немного…

Дотащив тело Киры до невысокого обрыва над поворотом реки, он даже присел рядом с ней. Я с отвращением почувствовал, что ладонь чужого тела по-хозяйски легла на бедро мёртвой девочки. Светила полная луна, и убийца некоторое время любовался тем, как её серебристый свет играет с рябью на воде.

— Дерьмово всё вышло, а, Кира?

Он хмыкнул.

— Ну ничего, немного осталось…

Поднявшись, убийца схватил труп за руку и ногу. Мышцы рук протестующе загудели, когда он принялся раскачивать покойницу на краю обрыва:

— Делай… р-р-раз! Делай… дв-ва! Делай… тр-р-ри!

Раскинув руки, как нелепая тряпичная кукла, покойница полетела над водой. Плеск был таким громким, что страх, совершенно покинувший убийцу к тому моменту, на мгновение шевельнулся, распространив по его телу волны нервной дрожи. Но лес безмолвствовал. Несколько крупных волн ударились о берег, и белое пятно Кириной майки, подсвеченное лунным светом, начало своё путешествие во тьму, плавно покачиваясь, тревожимое речным течением.

— Вот и славно…

Убийца счастливо хохотнул и, звонко отряхнув ладони друг о друга, направился к спящему лагерю. Он уже не думал об убитой девочке – в его голове кружились образы других, находящихся в лагере, образ вожатой из соседнего корпуса и ленивые мысли о проливном дожде, обещанном ранним утром. Который, без сомнения, смоет все следы.

Изображение передо мной дрогнуло и пошло рябью, как на старом телевизоре, когда в видение ворвался голос сомнолога:

— Виктор… Вы слышите меня?..

Я на мгновение ощутил своё настоящее тело: струящийся по лицу холодный пот, больно впившиеся в спину пружины, судорожно сжатые кулаки. Я почувствовал запахи дачного дома и мягкое тепло от расставленных по всем комнатам газовых обогревателей… Потом я вернулся в тело отца, которого теперь было противно так называть, но и там задержался ненадолго: картины ночного леса смазались и поблекли. Последний тёмно-зелёный мазок погас, и я вновь оказался посреди серой пустоты. Я не чувствовал ничего, кроме абсолютного покоя. Омерзение и ненависть, которые я совсем недавно испытывал, отступили, давая место апатии и безразличию.

Слова учёного долетали до меня урывками. Их как будто доносили порывы ветра с большого расстояния:

— …препарат…глубже…подсознание…сохраните ясность…смогу вести…

Я попытался сложить эти фрагменты, как паззл, но у меня ничего не получилось. Утомлённый мозг отказывался вспоминать план, который мы с Ефимом Марковичем разработали перед началом эксперимента.

Несколько минут вокруг меня вообще ничего не было: ни звуков, ни красок, ни движения воздуха. Потом серая пустота, равнодушно клубившаяся вокруг, пришла в движение. Словно пыльный вихрь закрутился, и я очутился в его эпицентре. Мягкая невидимая волна навалилась на меня сверху, проталкивая через невидимую, но странным образом ощутимую преграду. В голове мелькнула мысль, что под действием морфина я, должно быть, пробил её, даже не заметив. Потом я попытался понять, о какой именно преграде идёт речь, но мысли смешались, разбившись на мелкие осколки.

— …вниз… — мягким эхом раскатился над головой голос сомнолога.

И я, легко послушавшись его слов, рухнул куда-то в глубину. Серость пропала, сменившись космической чернотой, в которой не было звёзд и не было времени. Я попытался моргнуть и, кажется, это простое движение заняло у меня целую вечность. А когда раскрыл глаза, я понял, что очутился в уродливом лесу.

Захрипев, я схватился руками за горло, и рухнул на колени в податливо прогнувшуюся лесную почву. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы выровнять дыхание и привыкнуть к смраду разложения, пропитавшему вывернутый наизнанку бор. Всё воняло падалью. Лёгкая дымка, кружившая между стволами, состояла из миазмов тления. Не раздавалось ни единого звука: не галдели птицы, не сопели, топая мохнатыми лапами, животные. Только лёгкий гул, уже знакомый мне, похожий на гудение ЛЭПа.

В голове на миг образовалась пустота, но быстро исчезла. Воспоминания, как будто направленные кем-то извне, влились в мой мозг, заполняя провалы и полости в памяти. Я вспомнил всё, все визиты Киры, с самого первого, когда она была лишь размытым пятном, до последнего, когда я, накачанный наркотиками, провалился в её ужасное обиталище. Паззл, казавшийся поначалу невероятно сложным, складывался, словно сам собой, формируя передо мной картинку происходящего. И нравилась она мне или нет, сомнений в её истинности у меня не оставалось.

Мой отец стоял в центре всего. Он был лгуном, педофилом и насильником. Убил несовершеннолетнюю девочку, которая имела глупость в него влюбиться, и сбросил её тело в реку. И каким-то образом он сделал так, чтобы её душа оказалась навеки запертой в этом бору, вонявшем тухлятиной и тиной. В моей душе боролись жалость и злость. Злость на своего отца, воспользовавшегося как мамой, так и Кирой… но и на девочку тоже. Мой отец был чудовищем, пусть так… Но при чём тут я?!

С трудом поднявшись на ноги, я побрёл через лес, тяжело ступая между переплетённых корней. С каждым моим шагом деревья подступали всё ближе, будто стремились заключить меня в тюремную камеру из переплетенных стволов. Или сжать ими и давить, давить всё сильнее, пока мои кишки не вылезут через горло и не повиснут бурой гирляндой…

Я тряхнул головой, прогоняя слишком реалистичное видение мучительной смерти. Это была не моя мысль. Она походила на дохлую рыбину, такая же холодная и склизкая. Мысль утопленницы… Сжав кулаки, я несколько раз ударил себя по голове. Гудение, усилившееся было, немного отступило. Я вернул себе контроль над разумом и понял, что деревья больше не смыкаются вокруг плотным строем. Они росли, как и положено деревьям, на небольшом расстоянии друг от друга, соприкасаясь лишь ветвями, похожими на переломанные и неправильно сросшиеся пальцы.

Что-то подталкивало меня вперёд. Какая-то сила, едва ощутимая, но настойчивая, требовала, чтобы я шёл дальше. Я внимательно прислушался к ощущениям и не заметил враждебности в этом воздействии.

— Ефим Маркович? — спросил я.

Ответа не последовало. Лишь лес, мёртвый и страшный. Если сомнолог каким-то образом и мог влиять на меня, слышать его фразы у меня не получалось. Я зашагал дальше. И лес снова набросился на меня. Перед глазами замелькали картины прошлого, болезненно искажённые и пугающие. Я снова увидел, как волоку к реке тело девочки, и на этот раз у меня не возникло чувства того, что преступление совершил мой отец. Это был я. Я изнасиловал и убил Киру. Я хладнокровно спрятал её тело. Я обрёк её на муки в уродливом лесу. Я вернулся в лагерь и как ни в чём ни бывало улёгся на скрипучую узкую койку с пружинным матрацем, уже мечтая о других девочках, представляя их на её месте. Я на следующее утро бродил по лесу, изображая беспокойство, выкрикивая её имя и старательно затаптывая все возможные следы, на которые могла натолкнуться милиция. Это всё был я. Я, я, я…

— Нет!

Споткнувшись, я рухнул на землю, даже не попытавшись выставить руки. Жёсткие узловатые корни больно ударили по животу и груди, из рассечённой переносицы потекла яркая алая кровь. Я почувствовал, что чужое сознание, полное боли и ненависти, опутывает моё, как спрут. Это были чужие мысли. Кто-то другой вкладывал их мне в голову, заставлял меня обвинять и ненавидеть себя самого. Кто-то…

— Я ничего не сделал! Я ни в чём не виноват!

Я завопил изо всех сил, толком даже не понимая, услышит ли меня кто-то. Я чувствовал присутствие Киры как нечто чужое и враждебное, но не видел её. Окружавший меня пейзаж был пропитан её злобой, ненависть девочки сочилась из каждой трещины на коре каждого дерева вокруг.

— Я ничего…

Боль обхватила голову стальным обручем, стиснув виски. Перед глазами замелькали видения: тёмно-зелёная муть воды, лениво снующие по дну рыбы. И на этом фоне выделялось белоснежное тело, раздувшееся от тления. Плоть вспучилась неровными буграми, клочьями свисала с костей, слабо колыхаясь вместе с водорослями. Один из громадных волдырей прорвался и из него медленно вытекало, смешиваясь с зеленоватой водой, что-то жёлтое…

Я покатился по земле, вцепившись пальцами в волосы, пытаясь избавиться от миражей и набивая синяки по всему телу. Перед глазами поднялась чернота, словно мои безумные телодвижения подняли с тину речного дна. Я катился куда-то вбок, уже не понимая, где я нахожусь: в лесу или в воде. Кровь стучала в висках, глазные яблоки набухли и грозили вот-вот выпасть из орбит. Я истерически визжал, глядя, как покойница, уткнувшись лицом в дно, медленно, словно влекомая течением, подбирается ко мне ближе и ближе…

Белая вспышка перед глазами, возникшая, когда я ударился головой об одно из деревьев, прогнала иллюзию, но я тут же задохнулся от куда худшего ужаса. Кира, улыбаясь той же улыбкой, что и всегда, стояла прямо надо мной. Мой затылок почти что лежал на носках её кед.

— Нравится врать маленьким девочкам?

Она задала вопрос тоненьким голосом, так плохо вязавшимся с ситуацией, и из её рта, судорожно извиваясь, выпало длинное насекомое с членистым телом. Оно плюхнулось мне на лоб, и я снова завопил, размахивая руками и пытаясь скинуть его на землю. Меня передёрнуло, когда пальцы скользнули по жёсткому хитину панциря. Я откатился в сторону и, перевернувшись на спину, пополз прочь, скользя задом по еловым иголкам.

— Кира! — выкрикнул я, инстинктивно прикрывая лицо руками.

Она сделал всего лишь шаг, но каким-то непостижимым образом снова очутилась прямо надо мной. Я рванулся назад и ударился лопатками ещё об один ствол, хотя мог бы поклясться, что секунду назад его там не было. Мёртвая девочка продолжала наступать на меня, не отрывая взгляда от моих глаз, расширившихся от ужаса.

— Нравится… Нравится тебе, что ты сделал со мной?

Я едва успел прикрыться руками, когда её живот лопнул с оглушительным треском и гнилые внутренности вылетели из него, градом обрушиваясь на меня. Дыхание перехватило от вони, и я тут же стошнил желчью.

— Нравится?! — Кира повысила голос. — Нравится каждую ночь заново насиловать меня?! Нравится вспоминать об этом?!

— Это был не я!

У меня едва хватило сил на этот крик. Обожжённая кислотой носоглотка никак не желала пропускать воздух, и лёгкие бессильно трепетали, пытаясь расправиться. Я сжался в комок и прикрыл голову руками, слушая, как колотится сердце и шуршит лесной ковёр под её шагами. Кира медленно подошла и снова замерла, должно быть, разглядывая.

— Нравится…

Я перебил её, чудовищным усилием вдохнув, и выкрикнул так громко, что заболело горло:

— Это был мой отец!

Наступила тишина, глубокая настолько, что я на мгновение решил, что всё закончилось. Волна радости поднялась в моей душе. Неужели от меня требовалось только лишь это?! Просто сказать ей, что я ни в чём не виноват?

Медленно отняв руки от лица, я посмотрел туда, где стояла Кира. Она была на прежнем месте, но теперь с ней происходило что-то странное. Мне никак не удавалось сфокусировать взгляд на чертах её лица. Они плыли, как расплавленный воск, являя мне то изуродованное лицо сгнившего трупа, то её прижизненную внешность: черты девчонки, которая могла стать очень красивой девушкой всего несколько лет спустя, если бы не встретила на своём пути чудовище… Моего отца.

— Каждую ночь… Каждую ночь… — хрипело существо, всё сильнее дрожа и извиваясь всем телом. — Каждую, каждую, каждую, каждую…

— Это был не я, Кира! — выкрикнул я, перекрывая её бормотание.

Девочка изогнулась всем телом, её туловище и шея вытянулись, будто были сделаны из пластилина. Разложившееся лицо мертвеца оказалось вплотную к моему.

— Убирайся! — рявкнула она, обдав меня волной смрада.

На меня снова обрушилась упругая стена, как в тот раз, когда я в наркотическом дурмане валялся в квартире Александра. Кира пыталась вытолкнуть меня из своего мира в мир реальный. Но на этот раз на моей стороне был Ефим Маркович. Я так и не слышал его голос, но почувствовал, как мне в спину ударила волна жара. Картинка больной реальности дрогнула, но устояла. Я воспользовался замешательством монстра и, извернувшись ужом, откатился в сторону. На этот раз я сумел подняться на ноги и даже мимолётно поразился, насколько же она ниже меня. Совсем ещё девочка…

Разложившаяся на речном дне девочка, через всё тело которой шла трещина, обнажившая белый пунктир позвоночника и плавные линии рёбер, видимые через пустоту грудной клетки. Она поглядела на меня удивлённо, и её лицо было совсем человеческим в этот миг. Но прошла секунда – и оно вновь превратилось в гнилую маску ярости.

— Кира! — я выставил перед собой руки с раскрытыми ладонями. — Послушай меня! Я ничего не…

Она повторила свой фокус с перемещением: слегка качнулась, сделал маленький шажок, и очутилась вплотную ко мне. Меня передёрнуло от отвращения, когда я ощутил, что меня коснулись лохмотья плоти на краю огромной рваной раны. Она была так близко, что я мог разглядеть каждую сочившуюся мутной водой пору на её лице, каждую белесую жилку в глубине сгнивший глаз...

— А хочешь... — распухший язык синего цвета вывалился из её рта и быстро облизнул чёрные губы. — Хочешь, повторим?..

— Ки…

Я внезапно почувствовал, что меня обволакивает что-то студенистое, липкое, мертвенно холодное. Края раны на теле девочки разошлись, как губы огромного рта, и обхватили меня. Наши лица оказались друг напротив друга.

— Тебе же понравилось в прошлый раз… — прошептала она и стала медленно наклоняться ко мне, будто намеревалась поцеловать. — Я даже позволю снова свернуть мне шею, когда ты закончишь… Честно, позволю…

Я завертел головой, пытаясь отстраниться от неё, спрятать лицо. У меня осталась одна цель в жизни – не дать этому чудовищу прикоснуться к моим губам. Инстинктивно я понял, что на этом закончится моя борьба… Потому что я и сам превращусь в такой же гнилой труп.

— Я ничего не делал! — завизжал я в отчаянии. — Я не виноват! Кира! Кира, пожа…

— Никто не виноват… — мягко, почти интимно прошептала она, и меня парализовало от звуков её голоса.

— Это не я…

Мои ноги подкосились, и я рухнул на спину, увлекая мёртвую девчонку за собой. Силы покинули меня моментально, будто из воздушного шарика выпустили воздух. Мне не стало наплевать на происходящее, моё сердце так и заходилось от ужаса и омерзения. По-прежнему хотелось жить. Просто я почувствовал, что обречён. Наверное, впервые за всё время, что я пытался бороться с ней, я испытал именно это. Безысходность. Она в любом случае догонит меня и убьёт. Можно, кто бы что ни говорил, сбежать от своего прошлого. Сбежать от судьбы, от социума, от условностей, им принесённых… Но нельзя сбежать от своих снов. Я расслабился и позволил ей сделать это, уже понимая, что не почувствую, как прервётся поцелуй.

Неживые губы коснулись моих. Словно приложили льдинку. Волна холода пронеслась по телу, мгновенно выстуживая жизнь, замедляя пульс, убивая меня. Я почувствовал, как сердце замерло, пропуская удар за ударом. Всё вокруг размылось, как будто мы с Кирой находились на вращающейся с огромной скоростью платформе.

Я уже был готов встретиться лицом к лицу с главной тайной человеческой жизни, как в груди словно взорвалась бомба. Волна ослепительно горячего жара разлилась по телу, пронеслась по каждой вене. Я вытаращил глаза, перед которыми уже успела расплескаться тьма бесконечности, и ощутил, как сердце делает удар, затем ещё один. Губы Киры больше не ощущались, и я решил, что вот-вот вывалюсь в мир живых, но, очевидно, было уже поздно. Тьма, извечная и неизмеримая, выпустившая было, вновь заключила меня в объятия, и нового чудесного спасения не последовало.

*

Я слышал обрывки чьих-то разговоров, произносимые, то тонкими, писклявыми голосами, то рычащим басом. Я слышал, как директор лагеря отчитывает моего отца за слишком близкие отношения с малолетней девушкой. Как вполголоса переговариваются врачи в коридоре больницы, обсуждая ухудшившееся состояние матери. Как мой дед громким злым голосом кричит, что дочь его опозорила, нагуляв ублюдка.

— Витя! Витя, чёрт тебя раздери! — завопил где-то далеко Ефим Маркович.

Мне захотелось ответить ему, но я не смог. Я вообще не чувствовал тела. Ни ног, ни рук, ни рта – меня больше не существовало. Неужели так и выглядит смерть? Я поймал себя на мысли, что представлял всё иначе. Более загадочно, что ли.

Я попытался прикрыть веки, но так и не понял, удалось ли мне это сделать, так было темно. Непонятные звуки и отголоски шумов носились вокруг, но я никак не мог их опознать. Иногда они вызывали смутные ассоциации, но не более того. Неожиданно до меня донёсся чей-то глухой плач. Сперва я решил, что это рыдает Кира, но быстро сообразил, что голос был мужской.

— Ох, чёрт… Ох, чёрт… — бормотал кто-то между всхлипами. — Эй, блин, очнись… Ах ты, чёрт тебя возьми… Сдохла, сучка… Я не хотел…

Я снова напрягся, стараясь разглядеть что-то, чтобы сообразить, кто ко мне обращается. Перед глазами неожиданно посветлело, но я так и не мог ничего разглядеть: обзор закрывало что-то чёрное.

— Как же так-то, чёрт…

Голос неизвестного мужчины звучал прямо у меня за спиной. Я по-прежнему не чувствовал своего тела. Вернулись только слух и зрение.

Вдруг картинка перед глазами затряслась. Я не мог этого почувствовать, но понял, что меня переворачивают. Чёрный предмет скользнул куда-то вниз, и я догадался, что это был всего лишь корень какого-то дерева. Я снова был в лесу, лежал на земле… но почему? А потом я едва не завопил, потому что увидел своё собственное лицо.

— Кира? — произнёс я, наклонившись низко к самому себе. — Кира, очнись!

Это был не я. Я смотрел на своего отца глазами мёртвой девочки. Убитой им. Опустившись на четвереньки над моим телом, он поднёс ладонь к моим приоткрытым губам и замер. Потом продолжил громким шёпотом:

— Не дышит… Ах ты же ё-моё, чёртова малолетка, дура, сука… Как так-то…

Торопливо вскочив, он поддёрнул спущенные шорты и застегнул их. Мне снова стало дурно – настолько моим казался этот жест. Мне показалось, что я действительно наблюдаю за собой со стороны.

Неподалёку громко хрустнула ветка, и отец с испуганным писком отскочил в сторону. Его губы жалко тряслись, по лицу катились крупные капли пота. Из правой ноздри тонкой прозрачной ниточкой свисала сопля. Растерев её ладонью, насильник прислушался к звукам леса. Хлопнули крылья крупной птицы, хрустнула ещё одна ветка, запищало тоненьким голоском какое-то существо…

— Сука… — прошептал отец, расслабившись. — Сука, малолетка… Ну, ничего! Ничего, решим вопрос, Кира. Решим! Чего мы, не решим? Решим! Я позже за тобой зайду – и всё решим!

Бессвязно бормоча и покачиваясь, он подобрал с земли несколько веток и бросил на моё – Кирино! – тело. Затем ещё и ещё. Чуть порыжевшие сосновые лапы загородили небо, расчертили его короткими линиями хвоинок. Стало темно. Отец добавил ещё несколько веток…

Картинка перед глазами вдруг расплылась, и из-за моей спины хлынула зеленоватая жидкость. Теперь тьму подсвечивал серебристый, похожий на лунный, свет, пробивавшиеся через мрачную зелень. Меня обожгло холодом, ледяная вода хлынула в нос и рот, но я не мог ничего поделать – тело по-прежнему не слушалось меня. Я стремительно опускался на дно, каким-то образом попав в реку прямо с лесной поляны. Мягкий ил принял меня в свои объятия. Я почувствовал, как грязь на речном дне обхватывает меня, постепенно затягивая… Пока передо мной не показалось лицо Киры. На этот раз без следов разложения. Бледное, строгое лицо, расцвеченное подводной рябью и преломленными лучами тусклого света.

— Нравится?.. — прочитал я по её губам

*

Жестокий приступ кашля скрутил меня, и я сжался в комок, отхаркивая холодную воду. Мысль о том, что кошмар наконец-то закончился, принесла облегчение, которое, впрочем, длилось недолго. Я валялся на берегу реки. Подо мной был тот же лесной ковёр, вокруг – уродливые сосны. Слабый бледный рассвет пробивался через густые тёмные кроны. Я утёр лицо рукавом свитера и перевернулся на спину, тяжело дыша. Отравленный воздух казался мне благоуханным и сладким, как мёд. Я смотрел в тёмное небо, смутно белеющее по краям, и наслаждался затишьем, зная, что оно не продлится долго.

— Каждую ночь…

Я вздрогнул, услышав тихий голос девочки. Одним движением вскочив на ноги, огляделся по сторонам, чувствуя, как снова накатывает паника.

— Каждую ночь ему снилось… — её голос пресёкся.

Кира сидела на обрыве, том самом, с которого её тело когда-то полетело в сонную речушку. Алый пионерский галстук ярким пятнышком выделялся в сумерках. Я с облегчением понял, что она не собиралась мучать меня дальше. По крайней мере, пока что не собиралась.

— Кира… — я непроизвольно дёрнул плечами, боясь, что привлекать её внимание может быть опасно. — Это был не я…

Она даже не повернулась в мою сторону, продолжая глядеть на изгиб реки. Мне вспомнилось, как я видел совсем недавно её тело, мелко подрагивающее в воде, и содрогнулся.

— Каждую ночь… — продолжила она. — Одно и то же раз за разом. Каждую ночь. Каждую ночь. Никакого покоя. Никакого… — её голос упал даже не до шёпота, а до едва слышного шелеста. — Каждую ночь никакого покоя…

Я осторожно приблизился к ней. В голове слегка шумело и плыло, мир подрагивал передо мной, готовый вот-вот рассыпаться на осколки. Мои инстинкты сходили с ума, требуя спасаться от существа, столько времени истязавшего меня, лишавшего сна и пугавшего. Но я почему-то был уверен, что Кира больше не опасна.

Я присел рядом с ней на корточки. Она сидела сгорбившись, так что упавшие вперёд волосы скрывали от меня лицо. Похоже, я сумел, не без помощи Ефима Марковича, пережить приступ обуявшей её ярости. Едва ли она перестала считать меня своим врагом, скорее просто обессилела. Могут ли мёртвые обессилеть?..

— Ему каждую ночь снилось, как он… Как он тебя насилует и убивает?

Голова Киры едва заметно дёрнулась. Девочка кивнула.

— И ты... — я сглотнул. — Всё это чувствовала?

Кира повторила то же движение. Её плечи дрогнули, когда она снова вспомнила обо всём произошедшем.

— Кира…

У меня в горле застрял комок. Я просто не знал, что сказать ей. В моей голове осталась единственная мысль: она переживала это раз за разом вот уже больше тридцати лет… Меня внезапно осенило: так вот откуда взялись все эти кошмары! Вот почему она спрашивала меня, как заведённая, нравится ли мне всё происходящее!

— Кира, так ты защищалась? Все эти кошмары – это для того, чтобы он перестал?

Кира кивнула в третий раз.

Бор вокруг становился всё более и более размытым, контуры предметов теряли чёткость. Где бы я ни находился вместе с Кирой, моя время в этом мире заканчивалось. Проходило действие наркотика или ещё что… В любом случае, мне следовало торопиться.

— Кира! — я даже протянул руку в её сторону, но так и не решился прикоснуться. — Кира, это был не я! Мой отец, он…

Ещё одно озарение настигло меня. Всё окончательно встало на свои места. Мне девочка не мстила. То, что она творила со мной – это была попытка позвать на помощь. Она не хотела ни за что меня наказывать. Я должен был каким-то образом понять, что случилось. И понял бы, если бы знал, кто мой отец и каким человеком он был!

Я, наконец, понял, чего хотела от меня мёртвая девочка. Чудовище, которое продолжало издеваться над ней в своих снах, нужно было остановить. К кому ещё могла обратиться Кира, как не к сыну обидчика? И как же она ошиблась…

Мир вокруг задрожал, изгибаясь, как отражение в деформирующемся куске пластика. Это не танцевали деревья, это сама плоть кошмара утрачивала форму, из последних сил удерживая меня. Моё сердце билось, всё увеличивая и увеличивая темп. Почти не оставалось времени…

— Я не знаю, где он! Я никогда его не видел! — заорал я. — Кира, я не знаю, как и где его найти! Кира! Ки…

Резким змеиным движением повернувшись ко мне, девочка вцепилась мёртвой хваткой в моё запястье. Руку обдало холодом до локтя. Я увидел лицо Киры, увидел её огромные чёрные глаза, в которых больше не было ненависти – только бесконечная боль и страх.

— «Вымпел»! — выкрикнула она.

И больная реальность, подчинявшаяся неизвестным мне законам, лопнула, разлетевшись на тысячу осколков. Упругая волна воздуха ударила в лицо. Тёмные глаза Киры ещё несколько мгновений стояли передо мной, а потом исчезли…

Ефим Маркович сидел в кресле рядом с кроватью, откинув голову назад. Мягкой трикотажной кофты, в которой он начинал сеанс, на нём больше не было – она, мокрая и грязная, висела, перекинутая через подлокотник. В комнате воняло болотом. Мне даже не требовалось смотреть на пол, чтобы узнать, что старика тошнило жидкой грязью. Кашлянув, я повернулся на бок.

— Ого… — тихонько произнёс сомнолог и зачем-то пошевелил в воздухе кистями рук. — Я уж думал, не смогу тебя вытащить.

Он поднял голову со спинки кресла, и я увидел, что засохший ил забился в морщины в уголках его рта, резко очертив их на бледном лице. Рукава рубашки он закатал до локтей, и было отлично видно, как вздрагивают, непроизвольно сокращаясь, мышцы предплечий. Так бывает, когда человек перегружает свои руки непривычной работой.

— Вы меня спасали? — спросил я неловко, не сумев лучше сформулировать.

— Массаж сердца, — коротко ответил сомнолог. — У тебя сердце останавливалось, Витя.

Я повернулся на бок и коротко кивнул, прикрывая глаза. Я чувствовал себя разбитым. Как будто меня несколько часов подряд избивали палкой. Мышцы ломило, болели глаза. Я тихо рыгнул и почувствовал, что изо рта вытек ручеёк тёплой воды с мерзким привкусом. Не открывая глаз, сплюнул на пол.

— Я даже не стану спрашивать, — продолжил Ефим Маркович. — Что именно с тобой там происходило. Скажу только, что в жизни подобного не видел. Вода, какая-то гниль… Тебя то рвало, то ты что-то кричал… Скажи лучше, ты выяснил то, что надеялся?

Я снова кивнул. С закрытыми глазами лежать было легко и приятно. Хотелось провести так целый день, а то и весь остаток жизни. Оставить позади все страхи и волнения, оставить позади Киру с её проблемами, моего отца, да даже мать. Просто позволить себе расслабиться.

— Витя, что ты узнал? Витя?

Я открыл глаза, чтобы сомнолог удостоверился, что я не сплю и слышу его, и едва не заорал от ужаса. Кира стояла прямо за спиной Ефима Марковича, пристально глядя прямо на меня. Я рванулся от старика по кушетке, нелепо размахивая руками и ногами.

— Витя?!

Сомнолог бросился следом за мной. Я хотел было указать ему на девочку, показавшуюся позади кресла, но та исчезла, стоило мне отвести взгляд.

— Что такое, Витя?

— Мне кажется… — я с трудом уселся на кушетке и упёрся локтями в колени. — Мне кажется, я не один вернулся оттуда, Ефим Маркович.

Я коротко пересказал старику калейдоскоп безумных картин, которые видел, будучи под воздействием гипноза и седативного. Мы перешли из комнаты на втором этаже в кухню на первом. На ступеньках виднелись потёки чёрного ила, которым тошнило сомнолога. Я хотел было расспросить его об этом, но так и не решился задать вопрос. Старик выглядел измотанным до предела. Я представил себе, как в таком состоянии он ухитрился делать мне массаж сердца, если даже здоровяка-патологоанатома хватило только на то, чтобы ползти к выходу из комнаты, извергая из своего нутра чёрную жижу. Даже удивительно, насколько мне повезло встретиться с этим пожилым человеком.

— То есть, ты хочешь сказать, что она позвала нас в лагерь, в котором погибла? Сейчас, среди зимы?

— Я не думаю, что что-то ещё могло называться «Вымпел». То есть, что она могла говорить о чём-то ещё с таким же названием.

Я без стеснения стащил с себя промокшую насквозь, грязную и вонючую одежду и мылся в раковине, стоя на кухне в одних трусах. Было даже удивительно, насколько мало эмоций у меня вызывало происходящее. Я много раз слышал, что человек привыкает ко всему, но никогда не догадывался, до какой степени верно это утверждение. Хотя возможно, что препарат, которым накачал меня сомнолог, просто продолжал действовать. С шумом плеснув пригоршню воды себе в лицо, я продолжил:

— Я уверен, она хочет, чтобы мы поехали туда прямо сейчас.

Я принял из рук Ефима Марковича полотенце и отошёл в сторону, пока старик приводил себя в порядок. Он это делал очень характерными для врача движениями, скупыми и точными.

— Допустим, мы туда приедем, — он до локтей намылил руки. — И что дальше?

Я задумчиво поглядел за окно. Уже стемнело, и казалось, что дом учёного находится под водой, а я гляжу в чёрную бездну. От этих ассоциаций стало неприятно, и я отвернулся. Тем более, что лицо, отразившееся в тёмном стекле, стало странным образом напоминать лицо Киры.

— Я не уверен пока, но… Мне кажется, нам лучше её послушать. Потому что она… — я понизил голос и огляделся по сторонам, будто высматривая девочку в комнате. — Она сошла с ума. Тридцать пять лет… почти тридцать шесть даже переживать то, что с ней произошло… Возможно, она хотела обратиться ко мне за помощью, но из-за моего сходства с отцом, не смогла справиться с собой.

Старик стоял, навалившись на металлический край раковины и, хмурясь, смотрел на капли воды на хромированном кране. Наконец, он стёр их ладонью и спросил:

— Ты хочешь сказать, что она научилась устраивать эти кошмары, чтобы твой отец перестал видеть сны о том событии? Или хотя бы перестал получать от них удовольствие?

Я кивнул.

— Но к тебе-то она всё же пришла сама. Тебе не снились все эти вещи.

— Возможно, она делала то, что я не смог бы проигнорировать. Лучшая защита – это нападение. Или в какой-то момент перестала контролировать происходящее. В любом случае, сейчас нужно ехать в «Вымпел».

Я не знал, что произойдёт, когда мы окажемся на месте. Но Ефим Маркович, к счастью, не стал задавать вопросов. Старик коротко кивнул и принялся яростно тереть лицо старым вафельным полотенцем.

Глава 10

У меня были опасения, что нас, провонявших тиной и тухлятиной, не пустит в машину ни один таксист, но Ефим Маркович решил проблему просто: выгнал из гаража старенькую «хонду».

— Резина лысая, да и не водил я давно, — старик похлопал по крыше тёмно-синей машины. — Так что поедем не очень быстро.

— Вы уверены, что сможете?

Я с сомнением посмотрел на учёного, бледного и с трясущимися руками, и на тяжёлые тучи, из которых падали первые, ещё не слишком частые, но крупные хлопья снега. Когда снегопад разойдётся по-настоящему, дороги заметёт, и ехать станет опасно.

— А какие у нас варианты? Ни один таксист нас не согласится везти, Витя.

Ефим Маркович почти слово в слово повторил мою мысль, и я не стал спорить. Сперва я не хотел, чтобы он отправлялся со мной, но потом передумал. Старик считал себя обязанным довести дело до конца. И мешать старому учёному не хотелось.

Когда я садился в машину, в зеркале заднего вида снова мелькнул силуэт мёртвой девочки. На этот раз она стояла позади багажника. Ефим Маркович, не замечая тёмную фигуру, выгнал машину с участка и запер ворота. Он медленно повёл автомобиль к выезду из дачного посёлка.

Глядя на кружащиеся за окном снежинки, я думал о том, что меня беспокоит появление Киры в реальном мире. Раньше я никогда не видел её, пока полностью бодрствовал. Что, если я недооценил девчонку? Возможно ли, что я нужен был как инструмент для проникновения в реальный мир? Размышлять о том, не выпустил ли я из своих снов одержимого местью демона, а не несчастную жертву, было жутко. Мне против воли представлялись ужасные картины того, что может случиться, когда я встречусь с ней. Кира едва ли оставит живых свидетелей. Очень ярко представлялось, как мы с сомнологом погибаем, задушенные текущими из наших глоток нечистотами.

Я скосил глаза на старика, судорожно вцепившегося в рулевое колесо «хонды» и щурящегося через лобовое стекло, и решил пока что не тревожить его ни расспросами, ни своими умозаключениями, от которых мороз шёл по коже. Медленно и осторожно мы ползли по обледенелому шоссе. На каждом повороте Ефим Маркович плавно надавливал на тормоз, и «хонда», расстроенно скрипя узлами, снижала скорость почти до нулевой отметки.

— Витя, — вполголоса произнёс сомнолог на очередном таком повороте и замолчал, пока трасса не стала вновь прямой. — Витя, у тебя нет такого чувства, что мы едем на заклание?

Я молча отвернулся к окну. Снежинки чертили белые полосы в чёрном небе, серебрясь в свете фар. Бледный овал лица мелькнул в снежном вихре, сверкнув тёмными глазами, и я кивнул головой, приветствуя Киру, и вместе с тем отвечая своему собеседнику. Так или иначе, в этот холодный зимний вечер всё должно было закончиться…

Отыскать съезд к «Вымпелу» с первого раза у нас не получилось. Давно никем не используемую узкую дорогу полностью замело. Благодаря окружавшим её деревьям, больших сугробов не намело, но «хонда» пробраться по ней всё равно не смогла бы.

— Лагеря, похоже, действительно больше нет.

Я кивнул головой, подтверждая слова старика.

— Дальше не проедем, придётся пешком.

Он изрёк ещё одну очевидную истину, которую я тоже подтвердил, кивнув головой. Мы оба не торопились покидать машину. Ефим Маркович включил аварийку, и деревья, колышущиеся на ветру, в нервном жёлтом-рыжем мигании до боли напоминали уродливые стволы, танцующие в моих видениях. Будто огромные змеи, поднявшиеся вертикально и устремившие свои колоссальные головы к небу.

— Может, это вовсе и не тот лагерь? Карта старая, советская ещё была…

— Это тут, — коротко и излишне резко прервал я старика. — Я чувствую, что мы на месте.

— Виктор… — старик снова перешёл на «вы», словно обозначил грань между отношением ко мне-другу и мне-пациенту. — Не доверяйте слишком этому ощущению, хорошо? Вообще-то… Вам лучше сейчас вообще никаким таким ощущениям не доверять.

— Хорошо. Я всё ещё под действием…

Я замешкался, внезапно сообразив, что даже не в курсе, что мне колол сомнолог. Я почему-то доверился ему, полностью удовлетворившись объяснением, что этот препарат – просто мягкое снотворное. Если подумать, то поступать так было непростительно наивно, особенно после предательства Александра. Мне просто до боли хотелось, чтобы кто-то был полностью на моей стороне, и я в какой-то момент перестал сомневаться в Ефиме Марковиче. Совершенно при этом забыв, что и он – учёный, мечтающий написать работу, которая сделала бы его знаменитым и восстановила бы репутацию. Уязвлённая гордость порой толкает на куда худшие вещи, чем корысть и неудовлетворённые амбиции.

Пока я размышлял таким образом, старик сформулировал ответ. Он побарабанил тонкими пальцами по рулю и, закурив самокрутку, произнёс:

— Дело не в том, что я вам вколол. Думаю, седативный эффект уже закончился, а аллергическая реакция наступила бы раньше, если бы вы были чувствительны к какому-либо компоненту лекарства. Если вы о галлюцинациях, то их этот препарат не вызывает. Я говорю о том, что вы в последнее время подвергали свою психику серьёзным испытаниям.

Я открыл было рот, чтобы пояснить, что странно вот так обвинять меня в сумасшествии, когда мы проделали столько работы бок о бок, но он прервал меня, резко подняв в воздух ладонь.

— Я верю в Киру, — я отметил краем глаза, как на этой фразе лицо девочки мелькнуло где-то в снежном вихре. — Я верю во всю эту историю. Но всё же… Это не доказывает, что вам нужно слепо доверять всему, что вы можете почувствовать. Я всего лишь прошу вас быть сдержанным. Не поддавайтесь эмоциям, да?

— Да.

Ефим Маркович вздохнул в последний раз, и мы синхронно распахнули двери автомобиля. Совсем как лихие напарники-полицейские из бесконечных боевиков, которые были так популярны во времена моего детства. Старый коп и молодой коп.

— Вот уж не думал, что буду подобным заниматься на пенсии, — буркнул старик, ещё больше усиливая сходство с полицейским из кинокартины. — Да и до пенсии тоже…

Не удержавшись, я прыснул в кулак. Сомнолог, пытающийся согреться, сцепив пальцы в замок, посмотрел на меня удивлённо и вопросительно.

— Да нет, — я успокаивающе взмахнул рукой. — Просто подумалось, что мы похожи на полицейских из старых боевиков. Старый и молодой напарники, всё такое…

— Что ж… — Ефим Маркович сдержанно улыбнулся. — Старый коп обычно погибает в первой же перестрелке.

Весёлость мгновенно с меня слетела, и я, стушевавшись, замолчал. Старик поглубже натянул на уши вязаную шапку, и произнёс примирительно:

— Пойдёмте. Не будем терять времени.

Пробираться через сугробы оказалось непросто, и очень скоро Ефим Маркович, немного смущаясь, уступил мне место лидера. Я побрёл по колено в снегу, старательно прокапывая колею, облегчая ему путь. Он шагал за мной след в след, укрыв лицо в поднятом воротнике куртки и засунув зябнущие руки глубоко в карманы. И всё равно, через каждые несколько шагов старик ловил меня за рукав и слабо дёргал, прося остановиться. Я замирал посреди очередного сугроба и ждал, когда пожилой учёный восстановит дыхание и кивнёт головой, сопровождая это движение слабым взмахом руки.

У нас ушло не меньше сорока минут только на то, чтобы добраться до первого поворота грунтовки, ведущей к воротам. И то, думаю, я бы его пропустил, если бы не видение. Оно было коротким, длилось всего миг, но при этом настолько реалистичным, что я на какое-то время потерял ориентацию в пространстве, вернувшись в реальность.

Меня словно ударило чем-то мягким по голове. Сознание раздвоилось: одна часть меня продолжала стоять посреди засыпанной снегом дороги, которой давно уже никто не пользовался, другая же вдруг оказалась в автобусе, полном детей. Явно не современном, я такие модели застал уже рассыпающимися на рыжие хлопья ржавчины, поскрипывающими и натужно ревущими старыми движками. Но в моём видении автобус даже ещё пах новенькой искусственной кожей с обивки сидений. Ярко сияло солнце, рассыпая блики через треснутое отлетевшим из-под колёс камнем стекло. Дети галдели, предвкушая отдых в пионерском лагере, у меня в глазах было пестро от красных галстуков. Я и сам был одним из них. Точнее, одной из них. Мои непривычно тонкие девчоночьи руки обнимали спинку сидения передо мной, и я нетерпеливо переминался с ноги на ногу, предвкушая больше даже не приключения и новые знакомства, а визит в туалет своего корпуса. Автобус неуклюже, как толстый жук, покачиваясь с боку на бок, свернул. И я в то же мгновение стал самим собой. Остался лишь заснеженный лес и едва заметное пустое пространство между соснами, в котором с трудом угадывалась старая колея.

Покачнувшись, я остановился и тихо произнёс, не задумываясь о том, что делаю:

— Спасибо, Кира.

Ефим Маркович положил ладонь мне на плечо:

— Что? Виктор, что ты говоришь?

Я отметил про себя, что он снова обращается ко мне, как к своему другу. Вспомнилось и его предостережение не доверять своим ощущениям.

— Вот сюда. Видите, дорога поворачивает?

— Ого, я бы и не заметил… — пробормотал сомнолог.

Мы повернули вслед за автобусом, проползшим по этому пути больше тридцати лет назад…

Не знаю, что именно я ожидал увидеть, приблизившись к заброшенному много лет назад лагерю. Возможно – призрачную фигуру, чёрным силуэтом застывшую на фоне ворот. Возможно – ещё одно видение-подсказку от Киры, незримо следующей за нами по пятам. Но не случилось ни того, ни другого. Из вечернего полумрака, подсвеченного слабо искрящимся снегом, перед нами выплыли два чёрных столба, когда-то державших ворота. Ни слева, ни справа от них ничего не было. Я напрягся, ожидая новую красочную картинку, врывающуюся в моё сознание, но мёртвая девочка хранила молчание. Должно быть, решила, что уже и так показала достаточно. Либо что мне пока не требовалась её помощь.

— Ну вот… — Ефим Маркович повис на одном из столбов, с хрипами выдыхая клубы пара в морозный воздух. — Добрались, похоже…

Я прислонился к противоположному столбу спиной и пробурчал что-то, что должно было означать согласие. По моей спине катился пот, пропитывая слишком тонкое для прогулок на природе пальто. На шапке застыла белым узором изморозь.

Снег прекратился, и тучи медленно истоньшались, освобождая бледную луну из плена. С одной стороны, это было хорошо, ведь взять с собой фонарики мы не догадались. С другой же, заметно окреп мороз, кусающий щёки и пальцы.

Сквозь клубы выдыхаемого нами пара и дыма от закуренной Ефимом Марковичем самокрутки я вглядывался в мутную темноту леса. От ворот едва угадывались чёрные коробки корпусов. Воспоминание о виденном во снах накладывалось на реальность, даря иллюзию узнавания и сбивая с толку одновременно.

— Пойдёмте, — позвал я старика и первым зашагал к двухэтажным зданиям.

Сомнолог молча поплёлся за мной, торопливо швырнув в снег недокуренную сигарету. Ни он, ни я не представляли себе, что мы будем искать среди этих молчаливых зданий, в которых долгое время не бывало никого, кроме бомжей, животных и птиц, вивших гнёзда в проёмах слепых окон.

На территории лагеря снега оказалось немного меньше. Кирпичные корпуса и высокие сосны защитили от пурги разрушенные дорожки, и нам приходилось пробираться лишь по щиколотку в слежавшемся белом порошке. Никаких следов живых людей видно не было. Пройдя несколько десятков метров через бывшую парковку, где когда-то останавливались автобусы, и миновав обломки беседки, от которой уцелели лишь бетонные столбы, скалящиеся в низкое зимнее небо, мы остановились.

На территории, помимо растущих самих по себе сосен, росли высаженные ещё при основании «Вымпела» берёзы и клёны, кроны которых вместо весело шуршавшей листвы укрывал налипший на них снег. Сквозь переплетение чёрно-белых ветвей постепенно проявлялись мрачные очертания брошенных зданий.

— Куда дальше? — спросил меня, тяжело дыша, Ефим Маркович. Теперь он шагал рядом со мной, разрывая белую целину ногами.

Я пожал плечами в ответ. Мои сны были слишком отрывочны и сюрреалистичны, чтобы дать возможность ориентироваться на территории настоящего лагеря. Я смутно догадывался, что где-то впереди есть площадь, служившая также плацом и танцплощадкой, и административное здание, в котором находился кабинет директора. Расположение же корпусов мне представлялось весьма смутно. Четыре из них стояли перед нами почти ровным квадратом, соединённые мощёными брусчаткой дорожками и бесчисленными тропками, протоптанными пионерами. Но ведь могли быть и другие.

Я изо всех сил напрягал память, пытаясь определить, откуда обычно шагал в своих снах, но окружающий пейзаж слишком сильно отличался от того, что мне приходилось видеть в кошмарах.

— Надо бы… — старик с сомнением повертел в руках портсигар, но, передумав, сунул его в карман куртки. — Надо бы для начала найти какой-нибудь ориентир, Витя. А от него уже размышлять, куда двигаться, да?

Я кивнул и беспомощно огляделся по сторонам. Снег. Деревья. Мёртвые остовы построек. Какие тут могут быть ориентиры? Если бы на зданиях сохранились какие-то приметы… Вроде бы на них должны были быть цифры, но на облепленных снегом кирпичах едва ли получилось бы что-то отыскать. Да и краска наверняка облезла за столько лет.

На меня вдруг накатило отчаяние, хотя я и постарался не подавать вида. Я осознал, что мы стоим посреди лагеря, в котором уже много лет не было ни одной живой души. Разве что подростки забредали, чтобы попить пива и пообжиматься с подружками, да какие-нибудь бродяги коротали ненастные ночи. Максимум, что можно найти в подобных местах – это использованные презервативы, пустые бутылки, да покрытые толстым слоем пыли шприцы с пятнами крови на ржавых иглах. Но уж никак не развязки историй, начавшихся несколько десятилетий назад.

Я уже собирался озвучить эти мысли, как ощущение раздвоенности вновь обрушилось на меня без всякого предупреждения. Мне почудилось, что я вижу «Вымпел» таким, каким он был в годы своего расцвета. Снежные барханы превратились в ухоженные лужайки, перечёркнутые красными и серыми дорожками. Тёплый летний ветерок коснулся моего обмороженного лица, до ушей донеслись звуки леса: шум ветра в кронах и пение птиц. И – Кира. Я вновь стал Кирой. Раздвигая ветви кустов руками, я шагал по газону, хотя правила и строго запрещали это делать. Я увидел, как мои тонкие пальцы берутся за одну из ветвей, отводя её в сторону. Успело мелькнуть что-то серое…

И видение прекратилось. Улетучилось быстро, словно его и не было. Я стоял на своём прежнем месте, рядом с хмуро оглядывающим территорию стариком. А кусты, сильно разросшиеся за многие годы, ставшие настоящими непроходимыми зарослями, возвышались в нескольких метрах впереди, как раз в середине квадрата из четырёх корпусов.

— Там, — я ткнул в заросли пальцем. — Там что-то есть. Начнём оттуда.

Ефим Маркович посмотрел на меня вопросительно и слегка недоверчиво, но не стал спорить. Плечом к плечу мы направились в указанном мной направлении.

Я знал, что мы обнаружим под непропорционально высоким, но при этом тонким сугробом, окружённом кустами. Перед моими глазами мелькнула картина из одного из кошмаров: Кира, стоящая спиной ко мне, перед бюстом Ленина. Я вздрогнул и оступился, но Ефим Маркович тут же подхватил меня под руку, помогая устоять на ногах.

— Витя? Что случилось?

Вместо ответа я вытянул руку вперёд и, одним шагом преодолев густые заросли, стёр снежные наносы с лица статуи. Серый бетон, за которым никто не ухаживал, покрылся трещинами, у вождя революции откололся нос, сделав его похожим на египетского сфинкса. Но тем не менее, я больше не сомневался, что мы прибыли на место. Порыв ветра всколыхнул заснеженные кроны, и мне послышался тяжёлый девичий вздох:

— Впервые…

Первая встреча. Так вот что мне снилось тогда. Первая встреча отца и Киры, которую и он, должно быть, часто вспоминал. Под строгим взглядом дедушки Ленина, как хорошо это смотрелось бы в каком-нибудь журнале вроде «Юности», публиковавшей депрессивные истории с налётом советского колорита…

Я на мгновение вновь ощутил в руках призрачные листы ватмана, разрисованные мальчишками и девчонками, чтобы превратиться в декорации в какой-нибудь постановке. Терпкий запах гуаши вновь ударил в ноздри. Откуда же я шёл в том сне?

Зачем-то вцепившись в рукав Ефима Марковича, я медленно обернулся. Словно опасался, что резкое движение вызовет головокружение. За моей спиной был тот же кустарник, правда, снег с него уже обсыпался, пока мы со стариком пробирались к бюсту Владимира Ильича. За переплетением ветвей, казавшихся чёрными в ранних сумерках, высилась громада корпуса. Я молча указал на него пальцем, и старик принял эту новую цель без возражений. Либо он решил всё же довериться мне, либо осознал, что спорить уже бесполезно.

Слепо разводя перед собой руками, чтобы раздвинуть ветки, я направился к корпусу. На меня ужасно не вовремя навалилась слабость. Должно быть, недосыпание и долгий путь через глубокий снег сказались. Не говоря уже о других вещах, которые довелось в последнее время перенести моему измученному организму. Нам пришлось снова пробраться через несколько глубоких сугробов – вход в корпус, зиявший лишённым дверей провалом, находился с подветренной стороны. Я видел, что, пройдя дальше, мы бы подошли к полукруглой террасе, когда-то остеклённой, но сейчас с забранными гнилыми досками окнами. Когда-то там собирались отряды для обсуждения текущих вопросов, репетиций выступлений, да и просто провести время, играя в настольный теннис и шашки…

Я тряхнул головой, вытряхивая чужие воспоминания. Интересно, чьи они были? Киры? Отца? Или самого этого давно лишённого жизни места?

Опираясь рукой на ржавые перила, деревянное покрытие с которых куда-то пропало, я поднялся к дверному проёму, напоминающему вход в пещеру. Ветер, вновь поднявшийся, завывал в окнах. Пахло снегом и морозом, как и всегда зимой, но к этому приятному, бодрящему запаху примешивались ещё кое-какие ароматы: гнили, старых костров, перебродившего пива и спирта…

Я остановился на пороге. Мой спутник, которому, видимо, не терпелось укрыться внутри от настырного ветра, пританцовывал у меня за спиной, покряхтывая и хлопая руками друг об друга. А я всё стоял, не понимая, почему я не делаю последний шаг. Слабые запахи, перебившие все прочие, несомненно свидетельствовали о том, что внутри этого здания живут или жили совсем недавно люди.

И я отошёл на шаг назад, вместо того, чтобы шагнуть в затхлую темноту. И лес вокруг, или то, что пряталось в этом лесу, вздохнуло с облегчением.

— В чём дело? — спросил меня Ефим Маркович, и я медленно покачал головой.

— Это не тот корпус. Нам не сюда.

Пожилой мужчина открыл было рот, собираясь спросить меня о чём-то, но передумал и вместо этого закурил. Терпкий дымок, окутавший его, прогнал гнилостный запашок и немного отрезвил меня, возвратив в реальный мир. Я уже и сам не мог объяснить, почему уверился, что не должен идти в этот корпус, но не подвергал это решение сомнению.

— Куда нам в таком случае?

Я постоял ещё некоторое время, разглядывая тёмный проём, потом повернул голову вправо. И только тут смог разглядеть, что в небольшом отдалении смутно угадывался корпус под номером пять. Нумерация зданий незаметно появилась у меня в голове. Я указал на него пальцем, не надеясь, что глаза старика позволят ему увидеть двухэтажную постройку, тонущую в сумерках.

— Пятый корпус. Вожацкий. Нам туда.

И мы снова пошли через глубокий снег, уже привычно разгребая его движениями лыжников, почти не поднимая ног.

Пятый корпус, стоявший на отшибе, выглядел не так, как его четыре брата-близнеца на главной площади. На месте были все фанерные листы, закрывавшие окна, а на ступеньках, ведущих к накрепко заколоченным дверям, сохранились деревянные панели, венчавшие перила. Он лежал перед нами спящим великаном, и казалось, что даже снег не торопится на него падать. На лишь слегка припорошенной стене я сумел разглядеть намалёванную красным пятёрку. Бордовая краска местами отшелушилась, став похожей на висящую лохмотьями гниющую кожу.

Я почувствовал уверенность в своём выборе. Слишком уж отличалось это здание от прочих. Его будто бережно сохранили именно на тот случай, если в лагерь придёт кто-то, кто не будет в нём посторонним. Оно не было трупом, которое регулярно оскверняли бродяги. Оно спало. Чутко, ожидая… чего-то.

У меня в голове мелькали отголоски картин прошлого. Я вспомнил, как бьют по ступням тёплые от жаркого солнца ступени. Как легко входит в ладонь заноза, если неосторожно провести рукой по перилам. Как уютно скрипят двери корпуса, если налечь на них всем весом, распахивая настежь… Даже звук хлопка, с которым они закрывались, влекомые мощными доводчиками, мне неожиданно вспомнился. Я так и не мог понять, кем я был в этих воспоминаниях. Моя личность в них стёрлась, как будто это были коллективные ощущения пионерских отрядов, годами отдыхавших в этом месте.

Может ли у места быть душа?..

Мы несколько раз обошли здание по кругу. Нигде не было ни малейших следов присутствия посторонних: нетронутый свежий снег белел перед мрачной кирпичной кладкой, все фанерки были на своих местах. На всякий случай я даже подёргал доски, которыми был заколочен главный вход, но те не двинулись ни на миллиметр. Даже при том, что выглядели насквозь трухлявыми, запоры по-прежнему надёжно охраняли здание от посторонних.

Ефим Маркович внимательно следил за мной, и в его глазах я чувствовал укор. Ему наверняка хотелось спросить меня, что нам делать теперь, когда корпус оказался наглухо замурованным, но он был слишком деликатен для этого. Старик просто ждал, когда я сам осознаю, что доверять своим предчувствиям и озарениям не стоило. Но я всё не терял надежду. Должен был найтись способ попасть внутрь! Должен!

Я снова пошёл вокруг корпуса, на этот ведя ладонью по кирпичной кладке, вытряхивая снег из трещин, и медленно, шаг за шагом, погружаясь в историю, в атмосферу богатого маленькими бытовыми приключениями и сильными детскими эмоциями прошлого. Меня наполняли всё новые и новые воспоминания. О скрипучих кроватях. О хлипких, шатающихся даже после ремонта шкафах. О вечно журчащем, словно маленький водопад, бачке унитаза.

Эти полугаллюцинации постепенно обретали силу, росли, обрастая подробностями и сюжетами. Я видел, как по тёмному коридору крадутся мальчишки, в ладонях удерживая набранную из-под кранов ледяную воду. Вожатые наверняка в курсе про «ночь Нептуна», и наверняка не станут мешать. Я смог наблюдать, как размазывает по щекам слёзы какой-то веснушчатый лопоухий мальчуган: он не поделился с отрядом конфетами от родственников и получил за это несколько жёстких плюх.

Мои пальцы перебирались с кирпича на кирпич, но казалось, что я перебираю виниловые пластинки с чьими-то воспоминаниями, стоящие на полке. Такие же пыльные и устаревшие: по духу, по форме, по содержанию… И вот, наконец, я увидел то, что заставило меня остановиться. Мальчишка спешил на ночное свидание. Ничего такого, не в том он был возрасте для чего-то, тянущего на серьёзный проступок, просто прогулка по тёмным тропинкам за руку с девочкой. Пригнувшись и крадучись, пионер пулей промчался по коридору, выскочил на террасу. Бесшумно скользнув вдоль окон, он выбрал то, на котором давно уже сломался шпинаглет, подцепил раму ногтями – и гвозди, которые должны были удерживать всю конструкцию, легко вышли из своих отверстий…

Я открыл глаза и посмотрел на здание. Моя ладонь лежала на фанерном листе, закрывавшем то самое окно. Конечно, всё виденное мной происходило много лет назад, но… Я потянул фанерку, и старый тайный выход на улицу не подвёл. Бурый от влаги лист качнулся и отодвинулся назад, приоткрывая щель. Не слишком большую, но вполне достаточную для того, чтобы мы с Ефимом Марковичем могли протиснуться внутрь.

Я заглянул в неё и застыл от испуга. Лицо Киры было прямо напротив моего. Она глядела серьёзно, словно готовилась поведать какую-то тайну. Но девочка не успела ничего сказать, её перебил Ефим Маркович, громко проговорив:

— Не знаю, как ты это делаешь… — он закашлялся. — Но я, честно говоря, поражён.

Я отвернулся к нему всего на миг, но, когда повернул голову обратно, Киры уже не было на месте.

В корпус я залез первым. Внутри было темно, пахло пылью, сырым кирпичом и помётом мелких животных. Под ногами шуршала облетевшая с потолка штукатурка и какой-то мусор, мелкие камни и песок. Света хватало ровно настолько, чтобы разглядеть внутренние стороны фанерных панелей, закрывающих окна, и двойные деревянные двери, покрытые облупившейся белой краской. Левая створка висела, покосившись, на одной только нижней петле.

— Эм, Витя... — нерешительно позвал меня с улицы Ефим Маркович. Старику, должно быть, трудновато было забраться на высокий подоконник самостоятельно, да ещё потом протиснуться в узкую щель.

— Отойдите в сторонку…

Он отошёл, и я саданул по фанерке ногой. Звук удара прокатился по пустому корпусу, негодующе резонируя и отражаясь от стен, но фанера осталась на месте, только гвозди в верху окна немного вышли из пазов. Решив больше не беспокоить стоявшую десятилетиями тишину грохотом, я покрепче упёрся в пол и двумя руками нажал на панель. Ржавые гвозди с пронзительным скрипом сдались, и фанерка отлетела в снег. Мне с трудом удалось поймать равновесие, чтобы не вывалиться следом.

Свежий воздух и тусклый свет хлынули в помещение, прогоняя иллюзию того, что в этом старом здании была какая-то самостоятельно существующая душа. Я перегнулся через подоконник, протянув старику руки. С моей помощью он, упираясь ногами в рассыпающуюся кирпичную кладку, забраться внутрь и встал, уперев руки в колени и тяжело дыша.

— Вот уж не думал… — учёный перевёл дыхание. — Что когда-нибудь буду сожалеть о каждой выкуренной сигарете… Уф…

Я дал ему немного прийти в себя, не отвечая ни слова. Даже несмотря на то, что корпус утратил свою загадочность и мрачность, я чувствовал напряжение каждой клеткой тела. Меня ждало впереди что-то неясное и, скорее всего, пугающее, и мне никак не удавалось привести мысли в порядок и морально приготовиться к этому. Я беспрестанно вертел головой, до боли в глазах вглядываясь в темноту коридора. Бессознательно искал там Киру, хотя в то же самое время был уверен, что она не появится.

— Идёмте? — поинтересовался я у Ефима Марковича, когда старик перестал хрипло кашлять на каждом вдохе. Он кивнул, с усилием распрямившись, и мы зашагали по гулкому пустому коридору, оставляя позади мокрые следы и поднимая скопившуюся возле плинтусов пыль.

В моём воображении все заброшенные здания выглядели одинаково: осколки кирпича, вонь, кострища, битые бутылки и скабрезные граффити на стенах. Но пятый корпус упорно не желал мириться со смертью лагеря. Мне всё время казалось, что мы с Ефимом Марковичем – шкодливые мальчишки, крадущиеся по ночному коридору, задумав проказу. Я даже порой принимался инстинктивно прислушиваться, не зазвучат ли неподалёку шаги вожатого. Эти мысли удавалось прогнать, только сосредоточившись на происходящем. Было жутко оттого, насколько остро я ощущал чужие эмоции. Приходилось без конца напоминать себе, что я никогда не бывал в детском лагере.

Запертые белые двери, покрытые облупившейся и растрескавшейся краской, проплывали слева и справа от нас. Я, негромко обругав себя за недогадливость, достал из кармана телефон и подсвечивал дорогу встроенным в него фонариком, медленно водя упругим лучом света влево и вправо. Старое здание дремало, ожидая, когда по его помещениям снова разнесутся весёлые детские голоса. И мы, явившись без приглашения, каким-то образом потревожили его сон. Я изо всех сил гнал от себя эти странные, чужие мысли, но мне никак не удавалось избавиться от них до конца.

Поэтому я и не удивился, когда картинка передо мной снова раздвоилась. Я продолжал видеть пыль и грязь, я продолжал вдыхать затхлый воздух. Но в то же время, даже не закрывая глаз, я мог различить пылинки, кружащиеся тёплом свете ламп накаливания, закреплённых под потолком. Где-то недалеко от корпуса пульсировала весёлая музыка. Громко шаркая подошвами кроссовок по полу, по коридору шёл мой отец. Напряжённая спина, безжизненно повисшие руки… Он беспрестанно вертел головой, как будто боялся, что кто-то вот-вот его окликнет. Достигнув последней двери справа, он шумно вздохнул, нервно провёл ладонью по лбу, стирая пот, и шагнул в палату. Дверь с грохотом захлопнулась.

Фонарик в моей руке задрожал, внезапно закружилась голова. Я почувствовал, что падаю, проваливаясь в ту реальность, где было лето, солнце и детские голоса… И где мой отец, должно быть, только что изнасиловал Киру. Видение пропало, когда Ефим Маркович схватил меня за рукав пальто.

— Витя! Там!

Он не заметил моего состояния, чему я был только рад. Проследив, куда старик указывал пальцем, я увидел распахнутую настежь дверь. За которой скрылся мой отец.

— Это палата отца… — прошептал я. — Он жил там в восемьдесят четвёртом.

Сомнолог посмотрел на меня с сомнением:

— Опять предчувствие?

— Нет… Думаю, Кира показала.

Старик не стал спорить. Коротко кивнув, он посмотрел на меня вопросительно. Хотя, возможно, это был молящий взгляд. Я даже не сомневался, что ему не хочется заглядывать в палату не меньше моего.

Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, я крадучись направился к раскрытой двери. Возле дверного проёма остановился, прикрыв луч фонарика рукой. Потом направил его в пол, чтобы не бил в глаза и, бессознательно постучав костяшками пальцев о косяк, вошёл в комнатку. Возле дальней от входа стены, скрючившись под заколоченным окном, сидел человек. Капюшон поношенной куртки скрывал его лицо, но я ни секунды не сомневался, что, если он поднимет голову, я увижу будто бы самого себя, состарившегося на пару десятков лет.

— Отец? — хрипло позвал я.

Сидящий никак не среагировал. Я обернулся на Ефима Марковича, хрипло дышащего у меня за спиной, но не смог разглядеть его лица, скрытого в темноте. Только глаза тускло блеснули, отразив свет фонарика.

Сглотнув, я сделал ещё несколько шагов вперёд. Мужчина, застывший на полу в позе эмбриона, не шелохнулся, не поднял голову на звук. Я увидел перед ним давным-давно прогоревшее кострище. В углу комнаты были навалены ветки – целая небольшая поленница.

— Эй… — произнести второй раз слово, которое мне столько лет некому было адресовать, я не решился. — Ты… Вы… Владимир, верно?

Мужчина не среагировал, и я сделал ещё шаг в его сторону. Спереди на тёмной куртке что-то блестело, серебрясь в луче света. Я уже начинал догадываться, что это, но не позволял мысли оформиться, покинув подсознание.

— Меня зовут Виктор, — продолжал я. — А это Ефим Маркович, мой… Мой друг. Владимир?

За моей спиной скрипнула дверь. Я обернулся, но закрывший её старик, как-то странно опустив голову, стоял ко мне спиной. Должно быть, смутился оттого, что я назвал его своим другом.

— Владимир, вы слышите? Эй!

Я проговорил это громче, но снова не добился никакой реакции. Собрался уже повторить, но вдруг на моё плечо легла ладонь, заставив вздрогнуть. Это был Ефим Маркович, шагов которого я не расслышал за грохотом своего сердцебиения.

— Витя, ты… Неужели не видишь?

— Что не вижу? — спросил я тупо.

— Он же мёртв.

Недоумевая, я повернулся к сидящему мужчине. И разглядел всё в деталях. Увидел синие обмороженные руки. Примёрзшую к его куртке и полу вокруг него чёрную дрянь, в которую, словно в смолу, были вплавлены, точнее вморожены, жуки-плавунцы и похожие на ёлочки водоросли. Я смотрел на это, и не мог поверить своим глазам.

Я обязан был убедиться. Резко протянув вперёд руку, чтобы не растерять свою решимость, одним рывком скинул с мужчины капюшон. И спустя всего мгновение повалился на спину, резко рванувшись назад и запнувшись о ноги сомнолога. Даже зная, что был точной копией зачавшего меня мужчины…

Даже зная это, я был не готов взглянуть на своё собственное лицо, постаревшее, обледеневшее и искажённое ужасом и мукой.

Глава 11

Я сидел на проржавевшей насквозь панцирной кровати, неосознанно повторяя позу отца, и торопливыми, неглубокими затяжками курил самокрутку, которую сунул мне в руки Ефим Маркович. Мне было не до конца понятно, почему то, что мы обнаружили труп, так сильно выбило меня из колеи. Зато старика-сомнолога происходящее, похоже, не особенно взволновало. Он мгновенно собрался и действовал чётко и быстро, сперва усадив меня успокоиться, а затем занявшись Владимиром.

— Я, конечно, не Александр, — хмыкнул он, наконец. — Но, по моему мнению, мёртв этот мужчина уже довольно давно.

— Насколько давно?

— Говорю же, я не Александр, а медицинская практика у меня была уже довольно... Уже и не упомнить, когда. Но если навскидку… Я бы сказал, что не меньше недели. А то и двух.

— А как насчёт… — я кашлянул, и дым обжёг носоглотку. — Как насчёт пары месяцев?

— Хм… — старик пожевал губами. — Это с того момента, как тебе начали сниться кошмары?

Я не ответил, молча ожидая ответа.

— Вполне может быть и так. Без вскрытия тут не сказать точно, но, учитывая все обстоятельства…

Сомнолог, едва растерев об пол окурок, снова закурил, и желтоватый огонёк зажигалки на миг осветил его лицо. Он молча кивнул мне, соглашаясь с моей мыслью. Кира вполне могла найти меня после смерти отца. Но вот только зачем? Я-то при чём во всей этой истории? Тридцать пять лет прошло… Меня даже на свете ещё не было!

Я озвучил эти вопросы, по-детски надеясь, что у старика найдётся ответы на них. Но тот мочал, попыхивая самокруткой. Мой взгляд непроизвольно скользнул за него, на тело, но сомнолог предусмотрительно накрыл его спальным мешком, найденным тут же.

— Витя, меня, откровенно говоря, сейчас больше волнует другое. Что мы будем делать дальше? Вызывать полицию, да? Или просто уйдём? Я… Я не знаю, как быть.

Я тоже не имел понятия. Надеялся ли он на какой-то ответ от меня, или просто высказывал мучавшие его вопросы, помогая себе размышлять, я в тот момент не мог думать ни о чём, кроме Киры. И того, зачем она привела меня в этот заброшенный лагерь.

— А что, если она просто хочет закончить эту историю? — едва слышно прошептал я.

Мой мозг работал на пределе своих возможностей, я почти слышал, как скрипят заржавевшие от долгой бессонницы шестерёнки. Кира… Девочка-подросток, изнасилованная, а после убитая моим отцом. Она мучает его долгие годы после преступления, извращает его сладостные сны, превращая их в кошмары, томится от страстного желания покарать обидчика. И вот, много лет спустя это происходит! Но тем не менее, вместо того, чтобы упокоиться, она переключается на меня. Гонит меня, как дикого зверя, вынуждая разузнать её историю и приехать сюда, к телу отца, чтобы… Чтобы что?! Этого я никак не мог понять. Я ощущал, что разгадка где-то на поверхности, совсем рядом. Мне нужно просто протянуть руку и взять её, но я никак не мог сообразить. Кира привела меня к телу. К телу…

В моём мозгу словно сверкнула молния, осветив всё происходящее, делая мотивы Киры простыми и понятными. Она привела меня к телу отца, но это – далеко не конечная точка путешествия. Она вела меня к своему собственному трупу. Она хотела, чтобы я поставил точку в этой истории. Чтобы Владимир отправился в могилу. Но и она должна упокоиться!

— Ефим Маркович… — прохрипел я внезапно пересохшим горлом. Сигарета дотлела до фильтра и обожгла пальцы. Я бросил окурок на пол и придавил его ногой, после чего продолжил: — Ефим Маркович, мы должны упокоить Киру. Дать ей последний приют. И ему тоже. Владимиру.

Дверь за моей спиной распахнулась так резко, что едва не слетела с петель. С грохотом ударившись о стену, она подняла в воздух тучу пыли и задрожала, медленно, с протяжным скрипом болтаясь вперёд и назад. По коридору промчался громкий топот и тяжёлое дыхание. Я скатился с кровати, пытаясь вытащить из кармана джинсов телефон, чтобы посветить в коридор. Однако, когда я справился с этой задачей, в заброшенном корпусе вновь воцарилась тишина, прерываемая нашим хриплым дыханием.

— Витя… Витя… — раздалось позади меня.

Пожилой учёный медленно сползал по стене, усаживаясь на холодный пол рядом с телом моего отца. Я в один шаг пересёк комнату и, подхватив старика под мышки, помог ему доковылять до остова кровати.

— Тише, тише, — почему-то шептал я ему, как раскапризничавшемуся ребёнку. Должно быть, сработал какой-то инстинкт.

— Витя, о господи, Витя, — старик хватался за рукава моего пальто и беспомощно заглядывал мне в глаза своими, расширившимися от ужаса. — Господи, я видел её в коридоре, Витя…

Я пытался освободить руки, но пальцы учёного свело судорогой. Даже в свете фонарика я видел, что старик смертельно бледен и дрожит, словно только что окунулся в ледяную воду.

— Ефим Маркович, отпустите, пожалуйста.

— Витя, Витя! Я ведь и сейчас не до конца верил тебе, не верил, что она существует, не мог поверить! Точно такая, как ты описывал… Галстук, даже галстук на месте…

Во мне росло чувство того, что мне надо спешить. Оно поднималось в душе, как истерика, сперва исподволь, а потом захлёстывая полностью, снося преграды и лишая возможности мыслить. У меня едва хватило самообладания, чтобы не залепить старику пощёчину. Он продолжал дёргать меня за рукава и шептать бессвязный бред, и я больше не мог разобрать ни единого слова из того, что он говорил.

— Ефим Маркович! — рявкнул я изо всех сил, и он, наконец, замолчал. — Я должен идти. Должен… А вы вызовите полицию! Нужно, чтобы тело Владимира забрали. А мне нужно идти… Да отпустите вы меня, наконец!

Старик с видимым усилием разжал пальцы. Его продолжала бить крупная дрожь, но он потихоньку возвращал самообладание. Растерев лицо руками, как после сна, он вновь посмотрел на меня, и его взгляд стал чуть более осмысленным.

— Куда ты? — спросил он, и мне послышалась отчаянная мольба не бросать его одного.

— Я… Мне нужно идти! Вызовите полицию, скорую, кого нужно. Расскажите им, что посчитаете нужным. Скажите… Да не знаю я, скажите что-нибудь! Про тело, про всё. А я сейчас вернусь.

Я дождался его кивка, прежде чем выйти в коридор. Короткий зимний день догорел окончательно, и даже тусклый вечерний свет больше не проникал в окно с выломанным фанерным щитом. Тем не менее, я мог видеть всё. Даже фонарик на телефоне нужен не был. Для меня коридор корпуса был залит весёлым летним светом, тёплые солнечные лучи гладили линолеум в дурацких абстрактных узорах, и висела в воздухе пыль. Меня замутило от навалившегося чувства раздвоенности.

— Кира!

Я позвал её, но так и не понял, в каком из миров кричу. Так и рождаются лагерные страшилки, когда голос в пустом коридоре внезапно выкрикивает имя…

— Кира!

Я помчался по коридору вслед за девочкой. Ввалился на террасу, залитую жёлтым сиянием, и одним прыжком оказался у распахнутого по случаю жары окна.

— Кира!

Я прыгнул на улицу… И упал, неловко приземлившись в сугроб. Дыхание перехватило, когда моё лицо зарылось в снег, мороз моментально вцепился в не защищённые одеждой участки тела. На мгновение мне показалось, что я ослеп, так резко настала зимняя тьма. Я быстро взглянул на мобильный, чтобы удостовериться, что он работает. К счастью, ничего страшного с ним не произошло, только немного снега попало на экран. Я сунул гаджет в карман и поднялся на ноги.

Ночь вокруг загудела от переполнившей её жизни. Странной, противоестественной, невозможной в зимнем лесу жизни…

Сполохи костра взметнулись до свинцового неба где-то за деревьями передо мной. Отблески огромного пламени на миг осветили заснеженные кроны, и я увидел самую странную картину в своей жизни: там, где бледно-рыжие отсветы коснулись ветвей, на них на краткий миг зазеленели листья. До меня донёсся даже её шелест, мягкий, вкрадчивый, словно шёпот в тёмной комнате. Я замер, растирая глаза ладонями. Больной мир, в котором обитала Кира, каким-то невероятным образом просачивался в реальность, изменяя и извращая. Возвращая лагерю жизнь.

Спотыкаясь в сугробах, я рванул напрямую туда, где ещё не до конца погас пионерский костёр. В воздухе пахло дымом, но это мало было похоже на нормальный запах пылающих поленьев. Такое ощущение бывает, когда ветер приносит откуда-то издалека едва уловимый аромат, и мозг большей частью додумывает, как именно пахнут весело трещащие дрова. Остановившись на половине дороги, я согнулся и позволил себе отдышаться. Мне необходимо было мыслить ясно. Зачем я туда иду? Что рассчитываю там обнаружить?

Я обернулся и поглядел на покинутый мной корпус, размышляя, не лучше ли вернуться и дождаться приезда полиции и скорой. По моей спине пробежал мороз от увиденного. Пятый корпус, по пыльному коридору которого мы только что пробирались, исчез. Но и летний его вариант, который приходил ко мне в видениях, не появился. Позади меня было здание из кошмаров. Серые стены дрожали, будто каждый кирпич в отдельности ходил ходуном на своём месте, грозя вот-вот выскочить из ниши и полететь, словно снаряд, в неизвестном направлении. По стенам текла та самая чёрная маслянистая субстанция. Но хуже всего был даже не облик строения. В окне, том самом, через которое я вылез, стоял отец. Посиневший труп, куртка которого спереди была залита чёрной рвотой, выпучив глаза, смотрел прямо на меня.

Он говорил что-то, даже кричал, но я не мог ничего расслышать. Зато отлично видел, как ил продолжает хлестать из его рта, отвратительными каплями скользит по подбородку, течёт ему на грудь. Владимир дёргался, пытаясь открыть то самое окно, через которое вылез я, а за много лет до того лазили пионеры, спешившие на свидания. Но у него не было ни единого шанса вырваться на свободу. Я не хотел даже думать о том, зачем он хочет это сделать. Чтобы достать меня? Или Киру? А может, и нас обоих… Но в любом случае, пока его труп находился в корпусе, он не мог выбраться. В этом я почему-то был уверен на все сто процентов. Как и в том, что отец ничего не сделает с Ефимом Марковичем. Он попросту не заметил бы старика, даже если бы тот оказался прямо перед его носом.

С трудом оторвав взгляд от омерзительной картины, я повернулся спиной к строению и постоял некоторое время с закрытыми глазами, считая про себя от одного до десяти и обратно. Мне требовалось вернуться к реальности, как-то отбросить видения и начать мыслить ясно… Но это, видимо, не входило в планы той силы, которая игралась со мной.

До меня долетели голоса. Они пели. Пионеры и вожатые, отдыхавшие в «Вымпеле» много лет назад, снова собрались здесь, чтобы исполнить знаменитый пионерский гимн. Вот только слов в нём больше не было. Люди, воспоминания о людях, словно перекликались на незнакомом языке, состоящем сплошь из коротких гавкающих звуков и низкого горлового рычания. Смутно угадывался лишь мотив, да слышалось временами бренькание гитары, чудовищно расстроенной и фальшивой.

Я рванулся на звук, уже не заботясь о том, чтобы раздвигать висящие прямо передо мной ветви деревьев. Мелькнула мысль, что ворваться на костровую площадку – единственный способ прекратить это завывание, вызывающее дрожь и оторопь одновременно… И она возникла передо мной совершенно неожиданно. Деревья словно отпрыгнули в стороны, внезапно выпуская меня из жадных объятий ветвей, мои ноги запнулись о край забетонированной площадки. Я полетел кубарем по ступеням, уходящим вниз, словно сиденья в крошечном Колизее. Думаю, если бы этот забетонированный круг не был заметён снегом, сгладившим острые углы, я раскроил бы себе череп. Но мне посчастливилось отделаться лишь испугом, несколькими синяками на рёбрах и потерянной шапкой. Локоть правой руки вспыхнул ослепительной болью, которая и вернула меня к жизни.

Пропали сполохи призрачного костра, тени пионеров, которые я успел мельком заметить на ступенях костровой площадки, развеялись, оставив меня в одиночестве посреди захваченного темнотой безлунной ночи лагеря. Повинуясь инстинкту городского жителя, я первым делом схватился за карман джинсов: проверить, цел ли смартфон. Тот, к счастью, пережил и это падение, но я пообещал себе быть осмотрительнее.

Я ощущал, что перешёл какую-то грань, которую пересекать не стоило. Но в то же время я был уверен, что иных способов закончить историю с Кирой у меня не было. Я либо шёл до конца, либо обрекал себя на медленную смерть. Перед глазами на миг появилось лицо отца – такого, каким мы нашли его в пустой коробке старого здания. Он не смог дойти до конца. Остановился на той точке, где совершил главный проступок в своей жизни. Был ли у него шанс искупить вину спустя много лет? Я не знал. Но и повторять его судьбу не собирался.

Поднявшись, я кое-как отряхнул пальто от снега. Костровая площадка в «Вымпеле» была не особенно глубокой, но из-за наметённого на её края снега я не мог разглядеть ничего вокруг. Мне была видна только широкая полоса примятого снега, которая осталась после моего падения, да колышущиеся в вышине кроны деревьев. По примятому снегу я определил, в какой стороне находился пятый корпус. Возвращаться туда не было ни смысла, ни желания. Вот только куда мне предстояло двигаться дальше? Я не имел ни малейшего понятия. Призрачный костёр погас, а других ориентиров не наблюдалось.

Впрочем, это замешательство длилось недолго. Где-то вдалеке закашлял динамик, и над лесом, отдаваясь гулким эхом, прозвучал голос с металлическим отзвуком. Я по-прежнему не мог разобрать ни единого слова, так неразборчиво было это бормотание, но понял откуда исходят звуки. Ожила площадь перед административным корпусом – ещё одно место, которое не могло не оставить отпечаток в душе пионера.

Я вздохнул про себя: эх, Кира… Меня переполнила острая жалость к девчонке. Остались ли у неё ещё какие-то воспоминания, кроме этих наполовину исчезнувших образов? Песня, от которой уцелел лишь мотив, да неживой металлический голос, вещающий через репродукторы на столбах. И ужас, который сотворил с ней монстр, которого она полюбила глупой детской любовью.

На четвереньках, осторожно, чтобы не соскользнуть на дно маленького амфитеатра, я выполз на поверхность. Угрюмые деревья, заметённые снегом, застыли вокруг широким полукругом, смутно напоминая не то суд присяжных, не то собрание сектантов вокруг жертвы. Появилось жгучее желание оглянуться, но я ему не поддался. Мало ли что окажется за спиной? Едва ли что-то хорошее…

Приближаться к деревьям не хотелось, но обходить их по широкой дуге, чтобы выйти к бюсту Ленина, а от него двигаться в сторону административного корпуса, хотелось ещё меньше. Холод и глубокий снег, по которому приходилось продвигаться, отнимали слишком много сил, чтобы тратить их на бесполезные метания по лагерю. У меня кружилась голова, так что пришлось несколько раз останавливаться, даже не доходя до корявых исполинов. Когда вестибулярный аппарат приходил в норму, я продолжал движение. Меня шатало, как моряка на палубе корабля в непогоду, а ноги до колен вязли в снегу.

Деревья приближались ко мне, готовясь принять под свои тёмные кроны, смотрящие сверху с немым укором. Вдалеке продолжал выкрикивать что-то бодрое динамик, и, если бы не окружавший меня ужас, я бы сумел даже отметить, что во всём этом была какая-то своя, совершенно особенная красота. Звуковые волны мчались над землёй широкими рваными полосами, на миг подменяя нашу реальность той, которую помнила Кира. Или той, которую помнило это место.

Чёрное зимнее небо, затянутое низкими облаками, готовыми вот-вот прорваться новым снегопадом, расцвечивалось ярко-голубыми лентами. Мне даже казалось, что в прорехах проглядывает почти что южное, ослепительно яркое солнце. Новые и новые хрипы репродукторов распахивали врата между реальностями, и я мог наблюдать, как по чёрно-белому лесу проносятся волны до кислотности яркой зелени. Шуршание листьев тихо вторило хрипу мегафона, начинались с середины и обрывались на половине ноты трели каких-то птиц. Никуда не пропадал только вездесущий снег, насквозь промочивший джинсы и набившийся в обувь.

Под деревьями его оказалось меньше, и идти стало легче. Я ускорил шаги, на ходу растирая ладони друг о друга, чтобы разогнать кровь. Стали слышны уже отдельные слова, которые неизвестный диктор говорил в микрофон. «Ребята», «сегодня», «пионеры»… Обычная напыщенная чиновничья речь перед детьми. «Не посрамим, догоним и обгоним, за нами будущее!»

Я хохотнул, хотя ситуация была для этого совершенно не располагала к веселью. Мне представился толстый директор лагеря, виденный под гипнозом, с трибуны распекающий распадающуюся на части девчонку:

— Как же ты, пионерка, могла стать призраком? Да ещё и мучать незнакомых людей! Скажите, ребята, хорошо повела себя Кира? Достойно пионера такое поведение?

Истерика нахлынула мощной, неостановимой волной. Меня корчило и кидало из стороны в сторону так сильно, что приходилось обнимать шершавые, промёрзшие насквозь стволы деревьев, чтобы не рухнуть на снежный ковёр. Смех вырывался из моей глотки сипло, отрывисто, больше напоминая собачий лай. Перед глазами всё плыло, и это мерзкое ощущение лишь усиливалось из-за постоянной смены кадров: реальная и фантазийная картины сменялись теперь быстро, как фигурки в калейдоскопе, который нетерпеливо трясёт маленький ребёнок. Опасность пришла оттуда, откуда я совсем не ждал: не выдержали нервы, хотя я и думал, что первыми сорвутся мышцы, давно утратившие тонус.

— Кха… Кха-ха… — каркал я, переваливаясь от одного дерева к другому. Жестокая судорога свела живот, и из лёгких вырывались последние остатки кислорода.

И в тот момент, когда я уже не сомневался, что умру, совершенно по-дурацки задохнувшись от смеха посреди заброшенного лагеря, Кира появилась передо мной. Мне казалось до этого, что в лесу холодно, но зимний морозец был ничем по сравнению с той ледяной волной, которая ударила меня в лицо при её появлении. В тот миг я полностью осознал смысл фразы «пробрало до костей». Каждая клеточка моего тела, казалось, взвыла от холода, а потом замёрзла, обратившись в камень. Я с громким хрипом повалился на спину, больно ударившись спиной обо что-то. Очень живо вспомнились картины последней встречи с Кирой.

Мои лёгкие затрепетали, наполняясь воздухом, и я взвизгнул:

— Нет!

Синюшные губы Киры, даже в темноте чётко выделявшиеся на бледном лице, тронула ухмылка. Как будто она хотела оскалиться, но сумела вовремя остановиться. Не знаю, собиралась ли она задать один из своих вопросов, но я в любом случае опередил её, закричав уже своим нормальным голосом, громко и протяжно:

— Не-е-е-ет! Нет!

Кира дрогнула, сделав крохотный шажок в мою сторону. Инстинкт самосохранения едва не свёл меня с ума, требуя немедленно убраться от неё подальше. Дикое количество адреналина вырвалось в кровь, сердце сорвалось в галоп. Я перекатился на живот и, хотя и помнил, насколько быстрой может быть эта девчонка, подскочил на ноги одним резким движением и быстро развернулся туда, где она только что стояла.

Но Кира уже исчезла. Я устало опустился на корточки, прижав замёрзшие руки к щекам. Стало немного легче. Сердце медленно замедляло темп, лёгкие перестали болезненно сжиматься при каждом вдохе. Осталась только лёгкая саднящая боль в мышцах живота.

Но самое главное – у меня, наконец, прояснилось в голове. Мелькавший над головой калейдоскоп перестал завораживать, превратившись просто в тошнотворно-противоестественное мигание, а не поразительную картину танца двух миров. Уткнув взгляд в хрустевший под ногами наст, я направился на звук продолжавшей греметь над лесом неразборчивой речи.

Так, глядя себе под ноги, я и не заметил, как выбрался из зарослей. Вокруг посветлело, и я почти по пояс ушёл в сугроб, внезапно оказавшийся передо мной. Невидимый диктор, бодро говоривший в микрофон, крякнув, замолчал, и из динамиков полилась музыка. Что-то старомодное, танцевальное, похожее и не похожее на зарубежный лёгкий рок. Должно быть, один из вокально-инструментальных ансамблей, которых было в восьмидесятые годы было огромное количество.

Я ожидал, что Кира вновь покажет мне что-то, и не ошибся. Раздвоение произошло как будто куда сильнее, чем раньше. Возникла мысль, что законсервированное на площади прошлое, так и не сумев прорваться в настоящее, хлынуло ко мне в сознание, выбивая меня из собственного тела.

Музыка, льющаяся из закреплённых на столбах репродукторов, старомодных, похожих на горны, вдруг очистилась от хрипов. Остался лишь слабый электрический гул, который совершенно не портил её, а лишь усиливал очарование. На лагерную площадь опустились мягкие летние сумерки, подсвеченные закатным солнцем и цветными лампами, почему-то исключительно синими. Аромат свежей травы ударил в нос, смешиваясь с запахами пыли и пота. Вокруг меня, там, где в наше время были видны лишь странной формы вытянутые сугробы, опоясывающие площадь, появились лавочки: доски, закреплённые между бетонными блоками, казавшиеся особенно уютными в неверном освещении. На самом верху лестницы, на крохотной площадке, которая также служила трибуной для выступлений директора, возле допотопного диджейского пульта дежурили трое вожатых и один пионер, долговязый очкарик. Трепетал на лёгком ветерке самодельный бумажный транспарант с яркой надписью: «ВЕЧЕР ТАНЦЕВ». По площади скользили фигуры пионеров. Их лица различить не получалось – только парадная одежда и алые галстуки.

Приглядевшись, я понял, что один из вожатых – мой отец, и догадался, что развешаны именно те ватманы, которые в одном из снов я тащил в руках, вдыхая запах гуаши. Похоже, я приближался к финалу. Подготовка к танцевальному вечеру длилась столько же, сколько и странный роман между пионеркой и вожатым… Проскользнув несколько раз по толпе безразличным взглядом, отец заметил меня, сидящего на лавочке, и прищурился. Его губы дрогнули в чуть заметной улыбке, и моё сердце ёкнуло в реальном и эфемерном мирах одновременно. Я и забыл, что в этих галлюцинациях становился Кирой. И пока сердце девчонки трепетало от радостного возбуждения, моё сжималось от ужаса.

Владимир, хитро подмигнув, быстро показал мне-Кире ладонь с пятью оттопыренными пальцами и чуть заметно дёрнул головой, указывая куда-то за административное здание, где виднелись верхушки сосен. После чего он перекинулся фразами с другими вожатыми, что-то строго сказал долговязому пионеру, потрепав его по плечу, и быстро спустился со ступенек. Вышагивая по площади, превратившейся в танцевальную площадку, он ни разу не взглянул на меня до того момента, пока не скрылся за зданием из красного кирпича.

Пять минут, подумал я. Он попросил её следовать за ним через пять минут…

Видение покинуло меня резко, словно разжались стискивавшие голову щипцы. Реальность с громким щелчком встала на место. Вместе с показанной Кирой иллюзией пропала и призрачная музыка. За то время, что я провёл, наблюдая этот маленький спектакль, в облаках на небе образовалось несколько прорех, сквозь которые лился мертвенный лунный свет, серебрящий верхушки сугробов. Я стоял посреди пустынной площади, глядя на серое, словно выцветшее за долгие годы, здание.

— Ах ты, чёртов ублюдок… — пробормотал я, сам не понимая, кого имею в виду: себя, отца, или никого конкретно.

Крякнув от натуги, я выбрался из сугроба и пошёл, стараясь ступать там, где было поменьше снега. Казалось, что это не я огибаю здание администрации, а оно, как неповоротливый и уродливый мастодонт, оживший по чьей-то злой воле, топчется на месте, демонстрируя бока. От нескольких окон отвалились закрывавшие их гнилые и рассохшиеся доски, и под чёрными провалами образовались зигзагообразные наносы снега, похожие на застывшие слёзы. Раз или два мне казалось, что в пустых оконных проёмах мелькают чьи-то фигуры, но я так и не понял, галлюцинации это были, бомжи или тени давно ушедших людей. В любом случае, они меня не трогали, и я полностью сосредоточился на том, чтобы ступать по снегу, стараясь не зачёрпывать его ботинками, и без того промёрзшими насквозь.

Только один раз я остановился, когда в тишине зимнего леса раздался густой бас, смутно напоминавший голос директора лагеря, который я слышал под гипнозом. С болью и яростью он рявкнул в темноте:

— Ты соображаешь, что делаешь?! Она же девочка ещё совсем!

Я вскинул голову на звук, но не сумел разглядеть ничего, кроме медленно угасающего тёплого летнего света, пульсировавшего за одним из заколоченных окон. Дождавшись, пока жёлтые полосы между неплотно пригнанных друг к другу досок не померкли окончательно, я двинулся дальше.

Позади корпуса обнаружилась ещё одна площадка, размерами куда меньше предыдущей. Судя по высоким дверям, выходившим на неё, отсюда разгружали продукты для столовой. Росшие вокруг деревья образовывали своеобразный коридор, позволявший порывам ветра разносить наметённый снег, так что сквозь наледь я даже мог кое-где разглядеть чёрные полосы асфальта. Взрывая носками ботинок белые барханчики, напоминавшие морщины на лице старухи, я пересёк погрузочную площадку. Идти было легко, но я заставил себя не ускорять шаги и не отпускать мысли. Если позволить мозгу свободно анализировать происходящее, моральных сил следовать за Кирой у меня не останется, и я это отлично понимал. Поэтому я выкинул из головы всё, кроме простой цели: дойти туда, куда вела меня девчонка. Даже о том, что эта девчонка мертва больше тридцати лет, я себе думать не позволял.

Я остановился перед деревьями, на самом краю пустого пространства. Передо мной были сосны. Мохнатые исполины с пышными кронами и прямыми стволами, они мало напоминали те, которые я мог видеть под гипнозом, но я ещё помнил, как быстро меняется этот мир, застывший на тонкой границе между реальностями. В любом случае, я не имел ни малейшего понятия, в какую сторону мне двигаться дальше. Набрав в грудь воздуха, я надсадно выкрикнул, закашлявшись от боли в горле:

— Кира!

Резкое эхо метнулось между деревьями, где-то вдалеке соскользнула с пушистой ветки куча снега. Больше никакой реакции не было. Похоже, искать путь мне предстояло в одиночку. Шумно сглотнув, я шагнул под сень деревьев, так и не позволив себе с тоской оглянуться назад.

Сколько я шагал по хрусткому насту, местами спрессовавшийся в лёд, я не знал. Смотреть на телефон не было ни смысла, ни желания. Когда силы начали покидать меня, я привалился плечом к одной из сосен и остановился, тяжело дыша и с ненавистью оглядывая застывший вокруг меня бор. Зимние ночи долгие, и бродить так, даже не понимая, в какую сторону двигаюсь, я мог до самого рассвета. Да и не факт, что рассвет спасёт меня: вокруг одни только серо-чёрные стволы, тёмно-зелёная хвоя и сероватый снег…

Я поменял положение и прижался к сосне спиной. Бессонница, долго позволявшая мне действовать, не оглядываясь на состояние организма, вновь дала о себе знать. Сердцебиение стало неровным, каждое сокращение главной мышцы организма словно отдавалось эхом в груди. Да и все остальные мышцы начинало ломить всё сильнее, а мороз, усилившийся, когда вечер превратился в ночь, вытягивал из меня жизнь. Я уронил голову на грудь…

И тут же распрямился, непроизвольно вскрикнув: прямо перед моими глазами оказались носки уже хорошо знакомой старомодной обуви. Кира стояла прямо напротив меня и, едва заметно хмурясь, разглядывала моё лицо. Я ожидал от неё какой-нибудь реплики, но она молчала.

— Кира… — я закашлялся, и мне пришлось начать сначала: — Кира, я не знаю, куда мне идти…

Её губы тронула лёгкая усмешка, уже ставшая такой знакомой за последнее время. Мне показалось, что она немного, едва заметно, склонила голову на бок. Как любопытный ученик, наблюдающий, как учитель биологии препарирует лягушку.

— Да я сейчас сдохну здесь! — выкрикнул я.

Безразличный вид девушки, из-за которой я и оказался в таком положении, разбудил в моей душе раздражение. Она улыбнулась шире и, прежде чем моё раздражение сменилось чувством вины и страха, негромко произнесла:

— Ты на месте.

Я собрался уточнить, что она имеет в виду, но так и замер с открытым ртом. Кира повернула голову и медленно подняла руку, указывая куда-то в сторону. Я проследил взглядом в том направлении… И меня словно огрели по затылку молотом. Всё расплылось перед глазами, фигура Киры задёргалась, хаотично изменяя свою форму, сжимаясь и растягиваясь. Все предметы превратились в разноцветные полосы, а после сплелись в причудливые узоры. В испуге я ухватился руками за ствол дерева позади себя, до боли стискивая шершавую кору пальцами.

Раздался голос отца. Он явно шептал, но для меня его слова прозвучали оглушительно громко, как раскаты грома, когда гроза бушует прямо над головой:

— Да ладно, чего ты боишься…

В ответ раздалось что-то среднее между хныканьем и смущённым вздохом, и отец продолжил говорить. Его фразы звучали со всех сторон одновременно, отдаваясь эхом в моей голове и болью в сердце:

— Ты меня не любишь разве?

— Да ничего я плохого не сделаю…

— Тебе понравится, обещаю…

— Давай-давай, не бойся…

— Не бойся… — наждачной бумагой прошуршало по стенкам моего черепа.

— Не бойся… — взметнулось где-то над соснами.

— Не бойся… — прохрипел мне в ухо незнакомый голос, и мурашки побежали по спине.

Мир вернулся в норму, едва смолк последний звук. Цветные полосы исчезли. Я всё так же стоял возле дерева, прижавшись к нему спиной и вцепившись в кору. Сердце ухало в груди, как огромный молот, забивающий сваи на стройке.

— Да что же это… — прошептал я и непроизвольно слизнул с верхней губы выступивший на ней пот. Рубашка липла к телу. Я снова закашлялся, прижав ладонь ко рту. Простудился, пока скакал по сугробам…

Простая и такая обыкновенная мысль успокоила, вернув самообладание. В мире по-прежнему существовали обыденные вещи, такие, как простуда, мокрые от снега ботинки… Я вспомнил, что где-то совсем недалеко от меня мчатся по ночной трассе машины. В больших и маленьких городах люди укладываются в свои кровати. А быть может, что уже спят, спокойно и без сновидений. Мир продолжал существовать. Человечество жило своей жизнью. Это только я выпал ненадолго из этой колеи, но скоро всё изменится в лучшую сторону. Скоро я буду вспоминать это происшествие как дурной сон. Как череду дурных снов. Быть может, обсужу подробности, заглянув к Ефиму Марковичу на чай. А может, просто постараюсь забыть, оборвав контакты со стариком.

Я позволил себе увлечься этими мечтами, ненадолго позабыв о Кире, об отце и о том, что произошло между ними двумя. И мёртвая девочка не преминула напомнить о себе. Её визг, отчаянный и истошный, полный боли и ужаса, раздался где-то неподалёку. Как будто бомба взорвалась за деревьями. И я скорее почувствовал шестым чувством, чем разглядел по-настоящему, как от этого визга покатилась по лесу волна. Меня накрыло могильным холодом и трупной вонью, особенно остро чувствовавшейся на фоне приятного соснового запаха. Зажмурив глаза, я испустил протяжный вопль, поняв, что сейчас произойдёт непоправимое.

Не знаю, что стихло раньше: визг Киры или мой крик. У меня в лёгких закончился воздух, и я с тихим хрипом опустился на колени, не решаясь открывать глаза. Первый вдох вышел громким, со всхлипом. А потом я ощутил, что вокруг меня царит противоестественная тишина. Я не сомневался, что увижу, осмотревшись вокруг.

Ряды прямых, как телеграфные столбы, сосен, превратились в бессистемные насаждения уродливых фантомов, состоящих из безумно вывернутых, как руки и ноги побывавших в аварии людей, стволов. В тишине больше не чувствовалось жизни, пусть замершей на долгую зиму, но не прервавшейся. То место, в которое я угодил, было мертво. Ни дуновения ветерка, ни скрипа ветки, ни тихого шёпота позёмки. Снег остался на месте, но стал похож на пепел: серый, комковатый.

С трудом оторвавшись от сосны, которая больше не вызывала доверия и не казалась убежищем, я поднялся с колен и, взяв немного снега в руки, растёр его между пальцами. Он не таял, не мочил кожу. Словно стремился как можно скорее вернуться на землю и застыть на ней. Тонкий запашок падали всё ещё витал в воздухе, вызывая тошноту и омерзение. Я подумал, что о таком уж точно едва ли буду вспоминать, как о приключении. Начался кошмар, самый настоящий. Кошмар, от которого уже не могло спасти пробуждение, потому что он не принадлежал миру снов.

Несколько раз глубоко вздохнув, я направился туда, откуда до меня долетел визг. С каждым шагом усиливалось чувство взгляда в спину. Как будто кто-то недобрый, устроившись между ветвей, пристально следил за каждым моим шагом. Я был на чужой территории. Там, где человеку вообще нельзя было находиться.

По мере того, как я продвигался всё дальше и дальше в искажённый бор, стали появляться звуки. Поначалу я думал, что был бы рад чему угодно, лишь бы это разрушило мёртвую тишину, разорвало её и помогло мне понять, что я не оглох, но вскоре понял, что ошибался. Лес наполнялся странным бормотанием. Время от времени прямо у меня за спиной раздавался сдавленный шёпот, но я ни разу так и не решился оглянуться. Из-за узловатых стволов до меня долетало сладострастное чмокание и хихиканье, словно там прятались влюблённые парочки, поддавшиеся минутной похоти. Мне хотелось абстрагироваться от этих звуков, мысленно отгородиться от них, следуя в направлении, которое я наметил изначально. Но мозг игнорировал приказы, старательно фиксируя и анализируя всё, что долетало до моих ушей.

Лапа страха уже ни на секунду не отпускала мои внутренности, и мне казалось, что я сходил с ума, когда, наконец, расслышал то, что привлекло моё внимание. Из разноголосого гомона чётко выделился один голос, уже до боли знакомый, повторявший:

— Малолетка… Дура… Сука… Малолетка… Дура… Сука…

Я замер, прислушиваясь. Это были те же, или почти те же слова, что бормотал мой отец, таща Кирино тело к реке. Спустя три с половиной десятка лет после ужасного преступления, в кошмарном лесу, мало похожем на настоящий, я слышал, как Владимир ругается на свою жертву. Понимание пришло ко мне моментально: я должен был его остановить! Не дать ему сделать то, что он задумал! Тело, подстёгнутое этим озарением, мобилизовало свои последние резервы, и я побежал. Странный мёртвый снег не так сильно мешал двигаться, как обычный, так что мне удавалось переставлять ноги достаточно быстро. Внимательно прислушиваясь, чтобы не потерять направление, из которого исходил звук, я механически двигался, странно подскакивая и до крови кусая губы.

— Вот оно, вот оно! — остервенело шептал я. — Вот он, конец, вот…

Абсолютно гладкий лесной ландшафт сменился невысокими пологими холмами. Кажется, именно такие я видел, когда этот лес мне снился. На склоне одного из холмов я повстречал Киру… Что она делала в тот раз, чтобы напугать меня? Вспомнить уже не получалось. Да это и не было важно. Передо мной осталась одна последняя цель: остановить фантом моего отца, повторяющий своё злодеяние. Тогда Кира будет свободна. И я тоже.

Шёпот становился всё громче с каждым моим шагом. Я даже позволил себе счастливо хохотнуть, когда уверился, что нас разделяет последний холм. Всего-то и нужно, взобраться на него, спуститься и… И что сделать? Да хоть что-то! Изо всех сил подстёгивая себя, я в три шага взобрался на верхушку холма и замер. Замер в абсолютной тишине.

Мои кулаки непроизвольно сжались, а на глаза навернулись слёзы. Навалилось огромное чувство разочарования. Следом за ним пришло ощущение вины перед Кирой. Я не смог! Я опоздал! Силы покинули меня, ноги дрогнули, подкосившись. Мои губы принялись артикулировать против воли:

— Прости, прости, прости, прости…

Я повторял это слово, как мантру, до тех пор, пока оно не превратилось в сухой кисловатый налёт на языке. Вытерлось, потеряло смысл. И в тот момент, когда я уже готов был разрыдаться от отчаяния, до меня донёсся новый звук. Мне повезло, что я не заглушил его своим самоистязанием. Я услышал, как за очередным пригорком, всего в нескольких метрах от меня, отец бормочет:

— Я же не думал, что так получится… Ну, а чего ты ожидала… Дура… Сука… Я же не думал…

Пошатываясь, я поднялся на ноги. Было ещё не совсем поздно. Этот сумасшедший мир давал мне второй шанс. Шанс исправить всё. Исправить ошибки чужого прошлого.

— Ах ты, мразь… — зло проговорил я, и мой голос был похож на птичий клёкот.

Сил бежать больше не оставалось. Пошатываясь, я побрёл на звук. Приходилось опираться на деревья, чтобы не упасть лицом в сероватую массу, устилавшую землю. Но узловатые стволы, слегка вибрирующие под пальцами, больше не вызывали отвращения. Напротив, их вибрация словно электризовала воздух, наполняя меня, несмотря на усталость, возбуждением охотника, по пятам преследующего добычу. Я скалился и тяжело дышал, чувствуя, как слюна взбивается в пену на зубах и течёт по подбородку, но даже не заботился о том, чтобы стереть её. Идти на голос… Идти на голос…

— Ублюдок… — выдохнул я, представляя, как мои пальцы погружаются в глазницы Владимира. Мои непривычно тонкие, хрупкие, бледные пальцы…

Второй подъём дался мне куда тяжелее. Сердце закололо, так что пришлось остановиться на середине, переводя дыхание. Я прислонил ладонь к груди, и ощутил, что рёбра ходят ходуном от сильных ударов. Ярость и желание прервать ужасное действо, навсегда зациклившееся в этом бору, толкали меня вперёд, но я смог совладать с ними. Если усталость и перенапряжение, нервное и физическое, убьют меня в двух шагах от цели, я уже никому не смогу помочь…

Я продолжил путь, лишь убедившись, что мне больше не грозит сердечный приступ. Ноги отвечали болью на каждый шаг, но я решил, что с этим можно разобраться позже. Рыкнув от ярости и грязно ругнувшись, оттолкнулся от очередной сосны, скрючившейся под немыслимыми углами, с торчащими во все стороны наростами на коре, и одним отчаянным прыжком влетел на вершину холма, надеясь оказаться совсем близко к призраку отца…

Но его нигде не было. Я увидел перед собой пустое пространство, не покрытое деревьями. Под моими ногами плавно изгибалась река, сворачивая куда-то вправо. О том, что это именно река, а не ещё одна заброшенная дорога, я догадался по чёрному льду, кое-где видневшемуся из-под снега. Секундой позже ко мне пришло понимание: именно с этого обрыва Владимир выкинул тело девушки в реку.

А спустя ещё мгновение я ощутил, как пласт рыхлого, комковатого снега под моими ногами дрогнул и медленно покатился вниз. Сил моих не хватило ни на то, чтобы отпрыгнуть, ни даже на то, чтобы просто упасть на спину, стараясь предотвратить или замедлить падение на речной лёд. Застыв на снежной глыбе, я тупо смотрел, как она осыпается, распадаясь на несколько струек, похожих на песчаные. Носки моих ботинок на миг оказались висящими в воздухе, и я рухнул вниз.

Два звука слились в моём сознании в один. Всплеск, прозвучавший глухо, как сквозь подушку, и треск, с которым мой череп врезался в чёрный, не блестящий под луной лёд. В голове словно перегорела, вспыхнув на прощание, лампочка. Всё побелело перед глазами, но несколько секунд спустя это прошло. Я лежал, раскинув руки и ноги, на поверхности реки, и смотрел на звёзды, с любопытством выглядывающие через прорехи в облаках. Чувствительность медленно возвращалась к телу, и вместе с ней приходила злость. Подонок успел, успел выкинуть Киру в реку! Он снова сделал это, снова всё сошло ему с рук!

— Нет! — попытался выкрикнуть я, но у меня вышел только хриплый вздох. — Нет! Ещё не поздно!

Перевернувшись на живот, отчего в голове заплескалась боль, а в желудке поднялась тошнота, я принялся с остервенением разбрасывать снег руками. Под ним был лёд. Непрозрачный, чёрный, гладкий, как полированная гранитная плита. Плита на безымянной могиле Киры.

— Кира! Кира, нет! — в отчаянии взвыл я.

Мне никак нельзя было допустить, чтобы всё осталось так, как было. Я обязан был изменить ход этой истории, хотя бы на последнем её этапе. Из-за моей нерасторопности монстр выкинул труп в реку – пускай! Если он не пойдёт ко дну, если я смогу сделать так, чтобы его нашли следующим утром, девочка будет отомщена. Справедливость восторжествует, и…

Размахнувшись изо всех сил, я двумя кулаками, сцепленными в замок, ударил по льду. Тогда было лето, льда не было, но раз уж этот недоносок смог как-то изменить безумную реальность вокруг меня, то и я смогу… Я обязан был сделать это! Рыча и рыдая, я молотил лёд руками, стараясь не думать, насколько глубоко зимой промерзают медленные неглубокие речушки. Розовая пелена застилала взгляд, но я не останавливался, раз за разом вскидывая сцепленные руки над головой и обрушивая их вниз. Секунды таяли, ощущение потери времени настигло меня с новой силой, и я клял свою медлительность и усталость. Мне казалось, что нужно приложить ещё совсем немного усилий, и уж тогда-то…

Звонок мобильного взорвал тишину ночного леса, и меня будто обухом ударило по голове. Я замер, скрючившись над расчищенным ледяным кругом, тупо глядя на него. Полированный чёрный гранит пропал. Вместо него был самый обычный лёд, с мутноватыми белыми прожилками, ноздреватый. Даже в тусклом лунном свете я мог различить пузырьки воздуха, до весны прекратившие свой танец. Распрямившись, огляделся по сторонам. Исступление, охватившее меня, быстро проходило. Я начал ощущать холод, пробиравший меня до самого нутра, и огромную усталость. Каждый удар сердца отдавался смутной болью в рёбрах, саднило ушибленный затылок. Руки тоже болели, измочаленные ударами о замёрзшую поверхность озера. Пальцы быстро опухали, превращая кисти в неловкие клешни.

Я с рудом достал из кармана телефон и взглянул на экран. Звонила мамина сиделка, Александра Васильевна. В другое время я испугался бы позднего звонка, но в тот момент даже обрадовался. Я ещё слабо представлял, от чего пожилая женщина меня спасла, но чувствовал, что многим ей обязан. С трудом проведя большим пальцем по экрану, я принял вызов.

— А… — я закашлялся, не в силах говорить дальше.

— Виктор? — в голосе сиделки слышалось сомнение. — Это вы?

— Угу…

— Вы заболели?

— Угу…

Повисла неловкая тишина. Я изо всех сил старался сдержать новый приступ кашля, а Александра Васильевна, похоже, растерялась, услышав мой голос. Собравшись, я сумел выдавить из себя, делая долгие паузы между словами:

— А вы… Чего… Случилось?

— Ой, Виктор, я… Мама ваша, она сегодня, час назад… — Александра Васильевна всхлипнула, и я прикрыл глаза.

— Что… Сего…

— Она в кому впала…

И пожилая женщина тяжело вздохнула на том конце провода.

— Я… При… Приеду… — выдавил я. — Как только…

— Да-да-да, я понимаю, — затараторила сиделка, видимо, поняв мою мысль. — Вы сейчас в таком состоянии… Приезжайте в любое время, как вам получше станет! Я пока всё равно с ней буду. Не переживайте, я всё для неё сделаю, всё, что нужно сейчас, я не отказываюсь от неё!

Я помолчал некоторое время, слушая торопливую, сбивчивую речь женщины.

— До… — я прочистил горло. — Спасибо… До…

Александра Васильевна снова поняла меня. Несколько раз извинившись, она ещё раз пообещала следить за мамой, и прервала связь. Мобильный выскочил из моей руки и со стуком ударился об лёд. Я запрокинул голову далеко назад и увидел любопытные звёзды, всё никак не желающие оторваться от картины человеческих драм и страданий. Чтобы не видеть их блестящих серебристых глаз, я сомкнул веки, думая о том, как жить дальше.

Я сидел, не меняя позу, до тех пор, пока не почувствовал, что ещё немного – и от холода у меня уже не останется сил подняться. Кровоток замедлился, и я не чувствовал ни рук, ни ног. Кряхтя и ругаясь сквозь стиснутые зубы, я сумел встать на ноги. Усталость каменной глыбой легла на плечи. Нужно было возвращаться к Ефиму Марковичу.

Оглядевшись по сторонам, я заметил мигающий синий свет над макушками деревьев. Должно быть, вспышки проблесковых маячков, отражённые снегом. Значит, старик-сомнолог всё же вызвал скорую и полицию. Эта догадка не вызвала у меня никаких эмоций. В душе образовалась пустота, и то, что всего несколько минут назад казалось безумно важным, стало далёким и глупым, как полузабытый сон. Я на пробу пошевелил конечностями и понял, что не смогу самостоятельно дойти до корпуса. Всё тело болело. Даже те мышцы, о существовании которых я раньше догадывался очень смутно, казалось, заходились в истошном страдальческом вопле. Нужно было звонить старику и просить его прислать помощь к реке. Меня даже мало волновало, какие мы будем давать объяснения полицейским и всем остальным. Осталось только одно желание: как можно быстрее оказаться в тепле и поспать. Мне казалось, что даже Кира, вздумай она явиться ко мне во сне, не смогла бы меня потревожить. В конце концов, я сделал для этой девчонки всё, что было в моих силах. А своему обидчику она, так или иначе, отомстила сама.

Я похлопал себя по карманам джинсов и на миг похолодел от ужаса: телефона при мне не было. Потом испуг моментально сменился облегчением, когда я вспомнил, как выронил его, ещё сидя на льду.

— Последнее препятствие, наклониться и не упасть… — усмехнулся я.

Качнувшись несколько раз из стороны в сторону, чтобы немного размять поясницу, я наклонился, протягивая руку к трубке. И замер, глядя на лёд безумно расширившимися глазами. Глядя прямо на Кирино лицо, белым овалом видневшееся подо льдом, оказавшимся вдруг тонким, как оконное стекло.

Я попытался рвануться в сторону, но мышцы отказались слушаться меня. Приступ безумия, когда я носился по лесу и колотил по льду руками, обошёлся мне слишком дорого. Удалось лишь сместить вес тела в сторону, и перетруженная нога, вспыхнув острой колющей болью, подогнулась. Я упал на колено, с огромным трудом удержав равновесие. От удара лёд подо мной застонал, и от места удара быстро, как молния, разбежались звонкие белые трещинки. Ледяная вода выплеснулась на поверхность, мгновенно пропитав толстую ткань штанов.

— Нет… — взмолился я. — Не надо…

Губы девчонки подо льдом зашевелились. Ни одного пузырька воздуха не вырвалось из её рта, ведь мёртвым не нужно дышать. Я разглядел только, что она улыбается, радостно и хитро, как будто ей удалась опасная шалость или очень сложный розыгрыш.

— Не надо, Кира…

Лёд проломился. Я упал грудью на край полыньи, вытянув вперёд руки и пытаясь ухватиться за что-нибудь, но уже понимая, что это бессмысленно. Одежда отяжелела и тянула на дно, мышцы ног и живота выворачивало судорогой. Я закричал, но дыхания не хватило. Из лёгких вырвался, наждаком скользнув по глотке, сиплый хрип. Срывая ногти, я попытался ползти к берегу, всё ещё надеясь вытянуть тело на поверхность. Острая кромка льда ломалась, не давая приподняться, но я всё продолжал барахтаться, отчаянно молотя ногами в ставших неподъёмными ботинках.

Я боролся за свою жизнь. Боролся до тех пор, пока чёрная вода не плеснула у меня за спиной. Кира вынырнула на поверхность. Две руки, остывшие много лет назад, скользнули по моему телу. Тонкие пальцы сцепились в замок под грудиной, и мёртвые объятия смяли диафрагму. Плоть, пропитавшаяся речной водой и сочащаяся ею, прижалась к моей спине.

— Наконец-то ты пришёл… — прошептала Кира, и её дыхание промозглым сквозняком обожгло мне щёку.

Тело мёртвой девочки налилось тяжестью, держать которую мне было не по силам. Пальцы заскользили по льду, оставляя на тёмной поверхности едва различимые кровавые полосы. Когда ледяная вода подобралась к подбородку, я уже не контролировал ноги. Мозг продолжал посылать им команды двигаться, но я больше не способен был ощутить ни сопротивления воды, ни кандальной тяжести обуви.

— Не бросай меня… Не бросишь?.. — успела шепнуть Кира мне в самое ухо, прежде чем ледяная вода хлынула в слуховой проход.

Лицо словно хлестнули плёткой, состоящей из нанизанных на нитку сосулек. Сердце пронзила игла боли. Пронзила – и больше не покидала. Я изо всех сил старался как можно дольше смотреть на полынью, казавшуюся снизу светло-серым пятном на чёрном фоне… но вскоре оно потеряло очертания. Со дна реки взметнулся ил, поднятый нашими телами, и наступила тьма.