Кипящее море

Часть 1 КРОВЬ НА ЗОЛОТЕ

1

День, когда Микаэре едва не потерял Тайру, рассыпался в его памяти на пёстрые сценки – будто развешенные для просушки одёжки красавиц Морского гарема, всех цветов, форм и плотностей. Бьются полотнища на ветру, путают яркой паутиной, не рассмотреть – кто за ними, не со злым ли умыслом крадётся?

Микаэре держит голову обеими руками, чтобы не укатилась. В стену врезано золотистое зеркало в затейливой оправе, оно показывает Микаэре заплывшее лицо с тёмной щелью правого глаза, с разбитым ртом. Он качает головой, и боли в ней прибывает, вот-вот выплеснется через уши или глаза. Пальцы нащупывают мокрую шишку на темени. Грязно, длинно ругается Микаэре – поминает он и всеокеанского бога Моана, и алонкейскую ипостась его, что называют Номосом, и различные срамные места их божественных тел, и крупных зубастых животных, которых туда им стоило бы засунуть. Но ругается вполголоса – вдруг боги услышат?

Тихо, осторожно, будто бредя против течения, Микаэре пересекает комнату, отодвигает лаковую ширму. В янтарном свете лампадки на низком ложе лежит молодая девушка с очень светлыми, почти серебряными волосами. Она ровно дышит. Она спит.

Микаэре вдруг понимает, как устал, ужасно устал он за этот нескончаемый день. Спящая поворачивает голову, и Микаэре видит багровую вздувшуюся полосу поперек её белой шеи. Он опускается на ложе у ног девушки, двигается осторожно, чтобы не задеть разбитую голову. Засыпая, он легко, нежно сжимает её тонкую щиколотку. Она, не просыпаясь, шарит рукой – ищет Микаэре, не найдя, вздыхает.

– Я здесь, Тайра, – шепчет он, не открывая глаз. – Всё хорошо. Спи, любимая, эте ароха…

Тайра послушно спит. Микаэре спит. Рана на его голове сочится кровью, красным подмокает затканное золотом покрывало.

В комнату заглядывает молодой мужчина, очень похожий на Микаэре – но выше и мускулистее. На поясе у него оружие, в глазах тоска. Он проверяет спящих, прикрывает дверь, мрачно оглядывается.

В красноватом свете единственной луны мерцают борта серебряной ладьи. На борту лишь несколько человек, почти весь Морской гарем остался на берегу. Среди костров и шатров мелькают тени, слышен дальний рокот беспокойных женских голосов, как тихое гудение потревоженного улья.

– А-э! – зовёт его тихий голос.

Человек оборачивается. От лестницы, ведущей на нижнюю палубу, где спят раненые девушки, к нему приближается тоненькая фигурка, очерченная неярким лунным светом. Это юноша с повязкой на глазу, высокий, почти наголо стриженный. За ним крадётся зверь – чёрная пантера скользит в тенях, сама как тень. Но ни мужчина, ни мальчик не удивляются огромной кошке – значит, ей позволено быть тут, среди людей, на серебряном корабле в чёрном ночном озере.

– А-э! – снова говорит мальчик. Так звучит имя «Андель», если его говорит человек, которому отрезали язык.

Юноша подходит ближе, кладёт руку на плечо Анделю. Рука тоже пострадала когда-то, на ней не хватает трёх пальцев, оставлены только большой и мизинец – чтобы можно было выполнять простые работы. Андель поворачивает голову, прижимается к страшной руке сухими губами.

– Оба наконец уснули, – говорит он.

Девушка – конечно, это девушка – черты её юного лица тонкие, чистые, скулы высокие, да и маленькая грудь угадывается под жёлтым шёлком – жестикулирует обеими руками.

«Ты не виноват», – показывает она.

Он пожимает плечами. Если воин не оказался в нужном месте в нужное время, и пострадали те, кого он должен был защитить – виноват ли этот воин?

«Это я виновата. Дура».

Она с досадой отворачивается, смотрит на берег. Пантера низко, почти неслышно рычит, чуть обнажая клыки.

Андель открывает рот – спросить, почему же Зойи не отправилась утром в поход, а осталась чистить котлы и делать грязную работу – но осекается. Знает, что ему не понравится ответ, даже если девчонка ответит. Вместо слов он тянется к ней, обнимает, целует в бритый висок. Она на секунду подаётся в его тело, мягкая, нежная – но тут же застывает, отстраняется дрожа. Андель подавляет глубокий вздох, почти стон.

– Как раненые? – спрашивает он, чтобы не тянулась между ними эта жёсткая пауза, стена из холодного воздуха.

«Спят. Женщин Тоулега непросто убить».

– Я знаю, – говорит он, и на его мрачном лице мелькает слабая улыбка. Они стоят рядом у борта ладьи, чуть соприкасаясь плечами, и смотрят, как переливается на чёрной воде розоватая лунная дорожка.

На берегу суета и разговоры наконец умолкают, поднимаются и падают входные полотнища шатров, и, выставив пару зевающих часовых, Морской гарем засыпает.

Спят красавицы Тоулега, бывшие рабыни Бессмертного Нихаба – кому-то из них снится дом, много лет назад покинутые родители, братья-сестрёнки, детские секретики, любимая дерзкая козочка, верный пёс, всё то, что пришлось оставить, когда на пороге встали гонцы фараона. Кто-то гуляет в прекрасных садах Нерушимого Дворца – под огромным стеклянным куполом журчат прозрачные ручьи, качаются на ветках дивные фрукты. Кто-то выбирает снасти, жмёт рычаги, чтобы повернуть по ветру тяжёлые паруса, а потом взбирается на мачту, смотрит на невыносимо яркую синеву океана, которая вся – свобода, бесконечность, одиночество. Спят красавицы, каждая в своём мире, в чаяниях и мечтах.

Лишь одна не спит – боится, раскаивается. Тихо лежит, отвернувшись к стене шатра, слезы сочатся из-под век.

Микаэре снится – он поднимается с золотого ложа, тело слушается легко, ничего не болит. Он выходит на палубу, прыгает с борта в прохладную воду и плывёт по озеру. Обе луны, Сохо и Рохо, в зените, жёлтый свет мешается с красноватым, и вот круги светил становятся глазами огромной птицы – та ныряет вниз, разевая чёрный клюв, и проглатывает Микаэре целиком. Секунда темноты – и он сам становится птицей, Крылом Бури, синим оркланом, что когда-то унёс его с родного острова.

Из-под облаков видит Микаэре – вот чёрное зеркало озера внизу, на берегу стоят шатры и палатки, горят костры, сушится бельё. Выше, выше поднимается Крыло Бури – вот уже лежат под ним и другие озёра, холмы, бесконечные топи заброшенного, запретного материка Омахапа, а вокруг океан дрожит обманчивым, гибким серебром. Каменным крошевом рассыпаны по нему острова и архипелаги, шестнадцатью лепестками лежит на воде прекрасный город алонкеев Ачтаплис, Цветок Океана. Вот уже видит Микаэре до самой Границы Ада, и весь мир, Таплис, замыкается ею, плывёт по Изнанке Мироздания, как мыльный пузырь по воде. Под взглядом Микаэре пузырь лопается и исчезает, становится темно. Микаэре спит до утра.

Глава 1

В день, когда вооружённые незнакомцы пришли её убивать, Тайра проснулась рано.

Уже несколько дней ей снились «дымные», пророческие сны, но в памяти не удерживались; предупреждения судьбы таяли от сонного дыхания Микаэре рядом с нею, радости его тепла, сладости его прикосновений.

«В Круге Дыма мы редко создаём семьи, – говорила ей когда-то бабушка Олла. – От любви Дым рассеивается».

Но не нужен Тайре Дым, не могла она теперь без Микаэре – он ведь за нею на Изнанку нырял, сам чуть там не остался, у смерти отбивал, обратно на свет вытаскивал. Дня не проходило, чтобы Тайра не вспоминала, как многие месяцы прорастала изнутри сквозь её тело безжалостная розовая плесень, серра-ци, от которой плоть расползается, словно мокрый хлеб.

Нет в мире ни смерти страшнее, ни ожидания ужаснее.

Тайра прижала отголоски тянущей боли рукой, от локтя которой руслами древних рек к запястью бежали шрамы. Нет вас, нет больше. Есть лишь память тела о прошлом страдании…

Микаэре проснулся, сел рядом зевая, напился воды и передал и ей пиалку. Погладил её по голове, задержался пальцами на концах длинных волос.

– Как серебряный шёлк, – сказал он, и Тайра услышала в глубине его голоса низкую ноту пробуждающегося желания. Её тело тут же откликнулось, словно дрожь одной струны заставила звучать другую.

– Вся ты – драгоценное серебро.

– Уже не серебро, – ответила она, на всякий случай отставляя пиалку подальше, на низкий столик.

Посуда эта была вдвойне драгоценна для них обоих: ведь её когда-то сделала и расписала мать Микаэре, Кири, с родного его, чудесного, навсегда ему заказанного острова Тангата. Дивной красоты изделия получались у знаменитой мастерицы, но самым лучшим, самым драгоценным из них был для Тайры Микаэре. Вот он встал перед нею, голым, как спал – в ярком утреннем свете из круглых окон его кожа казалась золотом, серые глаза смотрели требовательно и призывно, и Тайра зазвучала сильнее, уже всеми струнами, всё громче и громче.

– Встань, – попросил он хрипло. – Я хочу видеть тебя всю.

Она поднялась с ложа, провела руками по своему телу, радуясь его гладкости, юности, наливной тяжести белых грудей, ещё недавно ссохшихся и плоских.

– Ты такая красивая, – сказал Микаэре. – В одежде или без – я не могу смотреть на тебя и не хотеть быть с тобою. Мне даже иногда больно от этого вот здесь, – он показал на свою смугло-золотую грудь, где сердце билось так сильно, что Тайра видела биение сквозь мышцы и кожу.

– Иди ко мне, – сказала она тихо.

Вместе они – золотая струна и серебряная – сыграли короткую бурную музыку, потом долгую, пронзительно-нежную, а когда Тайра, снова проснувшись, уже ходила по комнате, собирая разбросанную вчера одежду, оказалось, что у Микаэре припасена была ещё одна мелодия, только для неё одной.

Небо было ярким, воздух – чистым, и только в далёкой высоте ветер, тёплое дыхание Номоса, торопил над Омахапой пушистые перистые облака, словно перегонял из одного мира в другой отару послушных небесных овец. Гладь озера мирно лежала под ладьёй, серая, как глаза Микаэре. Часовыми навытяжку стояли вдоль долгого берега высокие сосны с красноватой корой, заканчиваясь там, где начиналась гора.

Тайра спустилась с ладьи по коротким сходням. У берега на распорках из прутьев вялилась озёрная рыба, на большой раме сохла ряска. И то и другое пахло отвратительно. Отовсюду слышались голоса, смех, весёлые перебранки. Тайра проходила между шатров, кивая и улыбаясь тем, кого видела – девушки здоровались, улыбались ей в ответ.

– Доброго утра, царица, – говорили многие.

«Царица» звучало немножко насмешливо, но с любовью, словно ласковое семейное прозвище. Нельзя же было всерьёз думать, что умирающая молодая женщина, которую когда-то, в последнюю свою минуту, назвал женой фараон Нихаб, действительно стала от этого царицей огромного архипелага Тоулег.

Двести и десять и четыре года прожил на свете золотой фараон, пользуясь оставшимся во дворце хрустальным гробом предков, сон в котором возвращал телу время прожитого дня. Гроб следовало кормить живым янтарём, источник которого находился под дворцом, и Нихаб, старея, начал грабить свой народ – не хватало больше городу янтаря ни на освещение улиц, ни на согрев жилищ, ни на подачу воды по трубам. А фараон всё жил и жил, много раз похоронив друзей, врагов, помощников, возлюбленных, детей, внуков и правнуков. Из его потомков осталась лишь одна – девочка в жёлтой хламиде, та, что теперь отзывалась на имя Зойи и служила Тайре. Долог был век фараона Нихаба, много он совершил хорошего и плохого, да и какою мерою мерить бессмертных правителей? Как разделить их добро и зло, даже если добро и зло на самом деле существуют? Лишившись хрустального гроба, Нихаб не стал ждать смерти во дворце – уплыл на ладье в последнее своё путешествие, спас умирающую Тайру и любил её, свою последнюю женщину, так искренне и нежно, будто самую первую. Тайра тоже полюбила его – не так, как теперь любила Микаэре, но были в том чувстве и радость, и благодарность, и наслаждение. Оно продлилось недолго – корабль подошёл к Границе Ада, и туда, в стену зелёного пламени, направил свою одинокую лодку великий Нихаб, навсегда исчезнув из мира живых[1].

Но Тайра помнила о нём.

У большого костра в центре лагеря стояли низкие столы из свежих досок, на траве лежали циновки, подушки, стояла посуда с остатками завтрака. Тайра зачерпнула из котла солёной рыбной каши, присела на циновку. Ела жадно, будто умирала от голода – ещё недавно она много месяцев не могла ничего толком проглотить, теперь молодость и жажда жизни навёрстывали упущенное. Позади неё прошелестел шёлк, мягко шелохнулся воздух.

– Идём ли мы сегодня за живолостью, царица? – спросила, усаживаясь рядом, невысокая полная женщина дивной красоты. Юма прожила во дворце Нихаба гораздо дольше остальных, но годы, казалось, не могли её коснуться. Раскосые янтарные глаза смотрели с юного, гладкого лица безмятежно и немного растерянно. Впрочем, Тайра уже успела узнать и оценить её острый ум и наблюдательность, которой могли бы позавидовать многие радисы Круга Серебра, гордые своим умением читать людские страхи и чаяния. Годы не расписали лицо Юмы морщинами, но наградили её большим опытом, которого порою не хватало Тайре – и та научилась ценить нечастые, точные слова Юмы. И слегка остерегаться её саму, как красивого таинственного хищника себе на уме.

Но сейчас они просто сидели бок о бок и пили свежий ароматный чай из трав, набранных вокруг озера.

– Прошлой ночью к Нике кто-то ночевать приходил… – сказала Юма задумчиво. – И пока ещё не ушёл, спят.

Красноволосая Ника, чья сестра-близнец в последний момент передумала и решила остаться на Таричесе, очень скучала по ней, бродила одинокой неприкаянной тенью, половинкой пары. Кто же утешил девушку, согрел прохладной ночью? Тайра с любопытством повернулась к большому зеленоватому шатру, поставленному недавно из найденного неподалёку странного болотного материала – рыхлая ряска схватывалась поверх воды и, если удавалось её поднять не разорвав, высыхала в удивительно прочное и лёгкое подобие ткани. Гнилой болотный запах, впрочем, изгнать из чудо-ткани пока не удавалось.

***

Об Омахапе алонкеи, даже такие, как Тайра, рождённая в высокой семье, знали мало, об этой земле не говорили. Хотя попадались в библиотеках Школы Серебра заплесневелые, чуть ли не пером писанные книги, например, трактат «Правдивые краткие слова о запретной земле Омахапа, куда заказан путь ныне живущим». Тайра его читала, прихлёбывая вино из тайком пронесённого в школу кувшина-плоскодонки, но помнила немногое: чем глубже в кувшин, тем меньше.

«Омахапа» означало «Пять рыб» – по форме суши, похожей на сбившуюся вместе рыбью стайку. Упоминалась в трактате и процветавшая здесь тысячи лет назад цивилизация Детей Предков, прогневившая древних гигантов и поражённая страшным недугом. Поднялся тогда против великанов великий Номос и восторжествовал над ними, погасив их глаза – белые звёзды и вывернув наизнанку тёмные сердца. Именно после этого космического сражения обитателям мира начал выпадать «Жребий Моря», рождаться младенцы с «поцелуем Номоса» и появился народ алонкеев.

Впрочем, для народа Омахапы божественное вмешательство пришло слишком поздно и «умерли они все, все, все умерли в сильных страданиях и собственной мерзости, и смердели очень, и повелел господь Номос распуститься по всей Омахапе огненным цветкам, чтобы выжечь скверну, дабы не перешла она на его возлюбленных детей-алонкеев. И росли эти цветы из божественного огня почти тысячу лет, и до неба доросли, и внутрь его, до Десятого Круга, где свет пожирает сам себя и становится изначальной чернотой». Этот отрывок Тайра запомнила из-за его мрачного, тяжёлого ритма и образа огненных цветов, отпечатавшегося в её пьяном сознании – а больше ничего в голове не отложилось. Хотя неплохо запомнилось, как тошно ей было следующим утром и как она клялась, что никогда больше не станет пить целую «плоскодонку» вина.

Ничего, кроме рыб и огненных цветов, об Омахапе не зная, год назад начали они разведку. Серебряная ладья Тайры шла вдоль южного берега Омахапы, неуверенно тыкаясь в него носом, как новорождённый глупый щенок в брюхо матери. Оказалось, что не всем была эта земля заказана – вдоль берега стояли тренировочные лагеря Круга Пыли; то тут, то там тритоны и пиктрисы выгружали на берега молодых белозубых алонкеев и ошэ из Круга Ртути. Те проводили рейды и учения, но сильно в материк не углублялись, держались у побережья. Почти все эти корабли и отряды были приписаны к Ачтаплису, капитаны и командиры их хорошо знали отца Тайры, осиянного светом фэя Линарда, одного из самых влиятельных радисов Круга Серебра. Когда Тайра, старательно глядя свысока, представлялась, небрежно кивала и доставала из лаковой шкатулки дарованную Великим Нуллом фараону Нихабу байзу свободного плавания, разговор обычно резко менял направление от «никому не положено ступать на эту землю!» до «не желает ли осиянная фэа разделить наш скромный ужин и взглянуть на карты местности?»

Осиянная Тайра обычно соглашалась, а на ужин в интимной тесноте капитанской каюты приводила с собой Анделя и Микаэре, своих товарищей и телохранителей. Впрочем, не один капитан или командир, поначалу разочарованно взиравший на их почти одинаковые, смугло-мрачные физиономии, заканчивал вечер, оживлённо споря и разговаривая с обоими сразу, пока осиянная Тайра, позабытая, с удовольствием грызла солёные раковые клешни и рассматривала книги или карты.

Девушки Морского гарема радовались мужскому вниманию – после сурового воспитания и многих лет в хрустальной клетке им было удивительно и весело общаться с незнакомцами, видеть их реакцию на свою красоту. И хотя много было поддразниваний и проказ, начались у некоторых и ласковые дружбы, и серьёзные влюблённости.

Многие отношения выдерживали испытание временем и расстоянием – влюблённые и соскучившиеся приходили в лагерь Гарема, некоторые пешком, хоть и был от побережья почти целый день пути, некоторые приплывали на лодках, а кто-то и приезжал на коротконогих мулах, когтистых и злобных. Пару месяцев назад на рычащей мульей упряжке приезжал в лагерь Дави, совсем ещё юный хорт Ртути – прибыв на Омахапу и узнав о Тайре и её «народе», он решил сам провести разведку и направился к лагерю с небольшим отрядом. Воины проходили по лагерю, держа руки на оружии и глядя вокруг во все глаза – большинство молодые, мальчишки, присланные на обучение.

Хорту Дави не понравилось то, что он увидел, и он, брызгая слюною из-под тоненьких юношеских усиков, громко доказывал, что байза свободного плавания не даёт права кому попало плыть куда попало и делать что попало, без согласования с соответствующими структурами. Большие торчащие уши его наливались густой краснотой от возмущения.

Вышел к отряду Андель в парадно-боевом кожаном одеянии Ртути, вооружённый до зубов, гибкий и мощный, как леопард перед пятнистыми котятами. Вышла и Тайра, с серебряным обручем в волосах, с прямой спиной, с байзой Нулла на обтянутой алым шёлком груди. Вышел Микаэре, спокойный, собранный, придерживая за ошейник огромную чёрную пантеру.

Но все они поблекли и исчезли для хорта Дави, когда вышла из озера красавица Саво, одетая только в свои татуировки, бело-золотые на чёрной коже. Капли воды сбегали по гладкому телу. Заворожённо смотрели новоприбывшие, никогда не видевшие такой спокойной и откровенной красоты – а Саво прошла мимо них, переступая длинными ногами, качая бедрами – и спросила хорта Дави, не желает ли тот попробовать свежего пива в общем шатре. Разглагольствовавший хорт, осекшись на полуслове, молча смотрел на неё несколько секунд, потом кивнул и, как щенок на поводке, пошёл за нею. Остальные воины, почувствовав резкий упадок дисциплины, разбрелись по лагерю, зазвучал смех, тихие разговоры, потом начались и песни – и не утихали до утра.

Только через неделю отправился обратно к побережью хорт Дави – и то лишь потому, что Тайра вытолкала его взашей, пугая трепетом земли, что мог снизойти на ушастого хорта довольно внезапно, в любую минуту, а путь к морю неблизкий. Неохотно он уезжал, всё оглядывался с тоской и оставил Тайре драгоценный подарок – ячеистую клетку, где, засунув голову под крыло, дремали двое краснокрылых турбасов. Птицы эти жили долго, потому что большую часть жизни проводили в сонном оцепенении и сердце их билось медленно.

– Что им сейчас снится, мама? – спрашивала когда-то маленькая Тайра, когда мать брала её с собою отправлять послание – ящики с турбасами громоздились до высокого беломраморного потолка, тысячи птиц спали в них.

– Им снится море, – сказала, подумав, мать. – Ветер под крылом. Радость стремления к цели и свобода выбирать свой путь к ней…

И мама задумчиво потянула за драгоценную обручальную серьгу из небесного серебра, будто та неловко застегнулась и причиняла ей боль.

– Разбуди турбаса, Тайра, – сказала она, тут же встрепенувшись и отдёрнув руку. – Не бойся. Держи его вот так… Теперь проведи пальцем по клюву, по всей длине, нажми на грудь под косточкой…

Через несколько минут разбуженный от оцепенения турбас, бодрый и напившийся воды, был нагружен посланием и улетел, а Тайра всё чувствовала в руках его маленькое горячее и лёгкое тело, всё смотрела ему вслед.

Сейчас, полжизни спустя, первого из оставленных хортом Дави турбасов она отправила к Алатее, в Обсидиановые Покои второй – или первой, смотря откуда посмотреть – столицы алонкеев, Риномоса.

«Мама, – написала она, – я жива. Я здорова. Я счастлива. Я свободна. Я люблю тебя. Мы увидимся».

Турбас вернулся через две с половиной недели, попил воды, наелся рыбки и снова впал в спячку.

«Я жду, – принёс он ответ. – Да хранит тебя Номос».

Тайра повернулась посмотреть на солнце и увидела, как из-под полога шатра Ники выбирается, пригнувшись, Андель – взлохмаченный, полуголый.

– Вот кто сегодня ночевал вместе с Никой, – протянула Юма. – Что ж, ночь любви пойдёт ему на пользу. Он уже давно сам не свой.

Она была права – тоска поселилась в глазах Анделя. Они с Зойи проводили вместе много времени, он учил её драться на мечах, они вдвоём уходили в дневные походы, выбираясь из лагеря с рассветом и возвращаясь уже затемно, подолгу сидели и чертили карты, зарисовывали найденные растения и встреченных животных. Но наступала ночь, и Зойи, взъерошив Анделю волосы на прощание, показывала «спи хорошо» и уходила в свою крохотную каюту, где спала на циновке на полу вместе с пантерой. Только Тени дозволялось греть её ночами, только с кошкой она могла расслабиться и доверчиво уснуть рядом. Тайра видела, как Зойи напрягается всем телом, когда до неё кто-то дотрагивается, как леденеет и застывает её лицо.

Андель вздрогнул, встретив взгляд Тайры, но тут же пожал плечами и как ни в чём не бывало отправился в лес, прочь от лагеря.

– Только богиня Венис знает, как долго мальчик будет метаться между любовью и болью, – сказала Юма задумчиво.

Несколько воинов Пыли, гостивших в лагере, сегодня уходили на лодке обратно к океану, и Микаэре должен был отправиться с ними – вместе с алонкеями, на большой охоте, добыть морской дичи и водорослей и вернуться через пару дней с грузом на упряжке хорта Дави. Тот вчера прислал Саво турбаса с посланием, поля которого были изрисованы маленькими сердечками. Микаэре не любил охотиться, но добыча еды занимала у Морского гарема много времени и усилий, нельзя было упускать шанс запасти побольше с помощью алонкеев.

Тайра пообещала набрать для него кувшин воды из болота с ряской – «послушать». Микаэре избегал слов «магия» или «колдовство», хотя что же ещё это было – то, чему учила его полгода на тайном островке крохотная чернокожая старушка-ведьма?

«Слушать, – говорил Микаэре, – слушать мир, слушать животных, слушать себя самого и других людей. Слушать и… поправлять своею волей».

– Ты пойдешь с нами за ягодами? – осторожно спросила Тайра. Зойи подумала, глядя на площадку перед костром, где смеялась, заплетая свои длинные красно-рыжие волосы, Ника.

«Нет», – показала она руками, пальцами, головой. Пантера трусцой вернулась из леса, в зубах у неё болтался убитый зайчонок, на его грустной маленькой мордочке запеклась кровь. Тень положила добычу у ног Зойи и беззвучно широко зевнула – она своё дело сделала, позаботилась о бестолковых людях. Зойи потрепала огромную кошку по чёрной гладкой голове, подняла мёртвую зверушку и пошла к берегу.

– А ты? – спросила Тайра Анделя, который всё смотрел вслед Зойи, кусая губы. – Пойдёшь в поход? Ты бы пригодился.

– Я бы да, – ответил он, не глядя на неё. – Но я нет.

– Исчерпывающе, – пробормотала Тайра, шлёпнула его по руке. – Иди, поговори с нею… Объясни…

Андель, вполголоса ругаясь на «рыбьем», пошёл за девчонкой, переходя на бег.

[1]Подробнее о встрече, приключениях, бедах и долгом пути друг к другу Тайры и Микаэре можно прочитать в повести «Глина и серебро» (Аква. Юг. т. 2: «Люди моря»)

Глава 2

Солнце в небе казалось слишком большим, тусклым, будто редкая свинцовая монета Старого царства Тоулега.

– Такой монетой когда-то солнцеликий Нихаб выкупил в гарем сестру моей бабушки, – сказала Ника, поправив на поясе одолженный Анделем боевой нож Круга Ртути, длинный, сбалансированный, с глубоким жёлобом кровостока. – В то время это было очень много денег.

– Что же потом случилось с нею?

– С монетой? Прадед купил землю, растил хлебные ягоды и виноград. Семья сильно укрепилась, несколько поколений никого из детей не приходилось продавать. За нас с Иммой очень уж много денег предложили, потому что мы – близнецы. Это редкость.

– Не с монетой, с женщиной, – терпеливо уточнила Тайра. Алонкеи неприязненно относились к купле-продаже людей, хотя и признавали право островов на собственные уклады.

– Вернулась домой, ругалась с бабушкой, обе прожили «алонкейский век» – больше ста лет, – пожала плечами Ника. – Великий Нихаб, да падут перед ним демоны Изнанки, был милостив. После двадцати лет в гареме любая могла вернуться домой. Но многие уже не хотели: дом – это ведь не место, а люди, семья. А люди умирают, уезжают, перестают тебя любить…

– Скучаешь по Имме? – спросила Тайра сочувственно.

– Будто половину своей души оставила на Таричесе. Иногда – веришь ли, царица – ночью просыпаюсь, и будто я не здесь, она не там – а обе мы размазаны по земле и океану между нами. Вижу сестру как наяву.

Она совсем загрустила, потупилась, даже плечи сгорбились, и Тайра, чтобы её отвлечь, продолжала расспросы о Тоулеге.

– Да, царица Тайра, те, кто не хотел или не мог вернуться домой, продолжали работать во дворце. Впрочем, мы и в гареме без дела не сидели – ухаживали за садом, настраивали механизмы дворца, присматривали за библиотекой, омывали мёртвых, прежде чем накормить ими Янтарницу… Живой янтарь ведь не берётся ниоткуда, царица. Глубоко под дворцом в скалу уходит колодец – Янтарница. Она мечет шары янтаря, словно самка рыбы – икру. Она не живая, но и не мёртвая, как и сам Нерушимый Дворец. Её нужно кормить – чем угодно, что было живым. Растения, но их нужно очень, очень много, и янтарь получается слабой яркости. А для сильного янтаря нужны мёртвые животные… или люди. Всех, кто умирает в городе и во дворце, хоронят так. Иногда ей сбрасывают осуждённых преступников. Говорят, Янтарница переваривает их заживо…

Тайра споткнулась, потому что недоброе предчувствие укололо её в сердце крохотной холодной иглой.

Ряска наросла толстым слоем, будто и не снимали её всего три недели назад. Болотную шкуру вытащили на поляну между деревьев и оставили подсыхать. Тайра набрала для любознательного Микаэре кувшин бурой воды, похожей на густой вонючий суп, и поход продолжился – на гору, за ягодами живолости. Синие, упругие, как маленькие мячики, они обладали удивительным вкусом, посередине между солёным и сладким; их хорошо было тушить с рыбой или тонким слоем рассыпать на солнце – ягоды тогда сморщивались и становились маслянистыми. Горстью можно было наесться на полдня. К сожалению, лезть за ней приходилось в гору – невысокие кусты, на которых росла чудо-ягода, не любили влагу и норовили забраться на скалы, подальше от озера и болотистого леса.

Долго они поднимались на гору, а от озера не ушли – обошли по дуге и оказались почти в том же месте, только на высоте. Если подойти к самому краю скального нароста, можно было увидеть дальний берег, коробочки шатров, маленьких людей, снующих между ними. Качалась на воде ладья Тайры, серебряная лодочка с ладонь размером, а вдаль от неё уходила ещё одна, крохотная, с палец – это Микаэре уплывал с алонкеями к побережью. Тайра вздохнула, помахала лодочке рукой – да хранит тебя Номос. Поправив на спине «плоскодонку» с болотной водой и засучив рукава, она решительно шагнула к ближайшему кусту живолости.

И замерла, как тот утренний зайчонок замер в траве, когда на него упала тень Тени.

Синий репейник рос прямо из скалы, один-единственный куст. Взяться ему тут было неоткуда, ведь он растёт только на далёких северных островах. Как во сне, Тайра сделала шаг, другой, вот уже можно дотронуться до синих цветочных перьев. Если головки с семенами аккуратно растолочь, залить козьим молоком и оставить на пару недель в тёплой темноте – на кашице начнёт расти розовая плесень, серра-ци.

«Синий репейник растёт из моей смерти», – поняла Тайра. И вспомнила, что эту полянку и цветы она видела в «дымном сне», совсем недавно. Но, возможно, она и сейчас спит? И если потянется, просыпаясь, то рука наткнётся на горячую кожу…

– Микаэре, – сказала она громко, сорвала цветок репейника, поднесла к лицу, поморщилась. Пах он болотом, в котором кто-то давно умер. Тайра сжала в кулаке колючий стебель, раня кожу, чтобы самой кровью своей позвать на помощь. По-детски веря, что сейчас, как в её сне, Микаэре поднимет голову, почувствовав беспокойство и тревогу, крикнет друзьям-алонкеям разворачивать лодку и помчится сюда, к Тайре.

И может быть, каким-то чудом успеет…

Поднялся ветер, потянул её за волосы. Тайра встрепенулась, сбрасывая оцепенение. Лучше показаться глупой, чем оказаться мёртвой.

– Сюда! – крикнула она, отступая от репейника подальше. – Морской гарем, сюда, ко мне!

– Что, что случилось?

– Я только нашла роскошный куст – к земле клонится от ягод!

– Тайра? Зачем зовёшь, царица?

– Опасность?

И вот Тайра уже не стояла одна на открытом участке скалы – окружили её женщины, ставшие за эти месяцы подругами, готовые успокоить и защитить. И сразу дурные предчувствия показались глупостью, а знамения – совпадением. Принесло репейное семечко по ветру издалека, или перелётные птицы уронили…

Трое вышли из-за деревьев, с дубинками и кнутами на поясе, с короткими мечами за спиной. Двое мужчин в кожаных масках, один – высоченный, плечистый, мощный, будто из камня вытесанный, второй – худой, гибкий. На шаг впереди них шла коренастая немолодая женщина с лицом добрым и располагающим, словно у деревенской торговки сластями.

Девушки как по команде шагнули ближе к Тайре, закрывая её сомкнутыми плечами – Ника, положив руку на алонкейский нож, и длинноногая Саво, опираясь на остро заточенное деревянное копьё. Встала рядом худенькая Саана, названная так в честь богини красоты, Юма щурила раскосые глаза, высматривая опасность. Приближающаяся незнакомка выглядела приветливо, но была слишком хорошо вооружена для сбора ягод, а уж спутники её и вовсе никакого доверия не внушали.

Женщина коротким жестом остановила остальных, а значит, именно она вела отряд.

– Девочки! – сказала она напевно. – Как же повезло нам с вами!

Она широко улыбнулась, приглашая разделить её радость.

– Я думала – нам ещё полдня до вашего лагеря идти придётся, в засаде сидеть… Со всем вашим «гаремом» мы бы втроём могли и не управиться, – пояснила она, обводя рукой своих спутников. Высокий энергично кивнул и поднял вверх указательный палец – знак «отлично», как его показывали на Таричесе.

– А вы и сами на пути попались, и вот – вы здесь, бабушка Виста здесь… Нам нужна только одна, остальным умирать не обязательно. Хотя если хотите, то тоже можно…

И она опять улыбнулась, будто предлагая выбрать булочку с повидлом или же с морской капустой. Саво молча сняла с пояса два ножа, один взяла в левую руку, второй не глядя протянула Саане. Юма, улыбаясь так же приветливо, как и незнакомка, расстегнула плетёный из цепочек поясок, и Тайра заметила, что блестящие кисточки на его концах составлены из тонких лезвий. Юма перехватила пояс посередине, крутнула, примеряясь. У Тайры ничего не было, кроме маленького серебряного ножика для еды на шнурке – но чтобы хоть что-то взять в руки, она сняла со спины кувшин-плоскодонку. Его тяжесть и крепость немного успокаивали.

– А вы даже не спросили, кого отдать придётся! – посетовала Виста. – Будто сами знаете. Ну что, Тайра из Серебра? Спасёшь подруг или умрёшь на их трупах? Хотя вам, алонкеям, не привыкать купаться в чужой крови…

Она сказала «алонкеи» с такой заскорузлой ненавистью, что кувшин вдруг показался Тайре очень тяжёлым, она задрожала всем телом. Ей захотелось шагнуть вперёд, закрыть собою остальных.

– Стой на месте, царица, – не оборачиваясь, гневно сказала Юма, добавив неприличное прилагательное.

– Уф, вы какие, – шагнул вперёд высокий. – Шмеленькие, шладенькие… Аж жалко ваш…

Чёрная маска треснула, раззявилась улыбкой – и Ника взвизгнула, кто-то ахнул, а коленки Тайры стали мягкими, как мох. Рот в прорези маски был чёрно-багровый, как дыра на глубину Изнанки, и страшно белели в нём акульи зубы – в основании каждый острый, зазубренный треугольник был вдвое шире человеческих зубов.

Краем глаза видела Тайра, как приветливая Виста достаёт из-за пояса дубинку с тёмными врощенными в дерево шипами, как худой и вертлявый убийца неуловимым движением оказывается вдруг совсем рядом с Юмой. Та поворачивается к нему, наотмашь занося свой поясок – и не видит, как женщина бросается на Саво, парирует замах её копья и со всей силы бьёт её ногой в живот, так что Саво отлетает в сторону, и нет преграды между шипастой тяжёлой дубиной и затылком Юмы. С криком, которого сама от себя не ожидала, Тайра прыгнула вперёд и что было силы обрушила «плоскодонку» на голову убийцы. Обожжённая глина лопнула, как тухлое яйцо, и по седым косам, по лицу Висты побежала чёрно-рыжая болотная вода, густая и вонючая, как разведённое дерьмо, затекая в глаза и в рот. Из ноздрей надулись и лопнули два пузыря, старуха зашипела, как кошка.

– Сонн! – крикнула она, отступая и плюясь. – Ты чего стоишь, яйца чешешь?

– Уже почешал, – сказал страшный человек-акула, и оказалось, что он уже оттеснил Тайру от остальных и обходит её по широкой дуге, заставляя отступать к обрыву. Сначала она ещё видела, как Саана и Саво стоят спина к спине, выставив перед собою ножи, как Юма размахивает своим поясом и старая Виста, уже не улыбаясь, достаёт из-за спины короткий обсидиановый меч. Но кровь шумела в ушах, зрение сузилось до красного коридора, в который поместились только те, что шли за нею – оба в масках, высокий и вертлявый.

– Хорошенькая, – сказал высокий. Тайра остановилась, когда юбка зацепилась за колючие стебли синего репейника. – Но худая. Я потолше лублу.

Говорить сквозь акульи челюсти ему было нелегко – на «люблю» он порезал губу острым зубом и слизнул кровь толстым черноватым языком. Но и убивать молча явно было не в его характере.

– Заткнись, Сонн, – глухо сказал второй убийца, деловито встряхивая вытащенную из-за пояса удавку с узлами на концах и оборачивая их вокруг кулаков.

– Ну чего ж не не поговорыть с крашоточкой напошледок? Мне ж тепер ш ними только поговорыт... Ну или ножиком потыкат...

– Яду я пожрал, – объяснил он Тайре доверительно, – и не проштого, а шгущённого, чёрной каракатизы. Вшо мне повыжгло, теперь зашунуть в девчонку толко ножик и могу. Но в тебя не буду, – успокоил он, расправляя и свою удавку. – Кров, говорят, твою нелзя проливат…

Тайра отступила ещё на шаг. Далеко внизу, под обрывом, лизала гору вода. Камни даже отсюда казались острыми и были слишком близко. И высоко, высоко очень – у Тайры голова закружилась, каждый волосок на теле дыбом поднялся. Даже верёвки в руках у этих головорезов казались не настолько страшными.

– Давай, Братюля, – сказал человек-акула. – Тебе уштупаю. Как родной ты ж мне пошле яда, когда печёнкой поделилшя. Может, и не по швоей воле, но шпашибо…

– Заткнись, Сонн, – с усталым вздохом сказал убийца и оказался за спиной у Тайры – она думала, что успеет увернуться, но вот уже тугая верёвка режет горло, и оказалось, что тот вдох был последним её вдохом. Тайра билась, пыталась пнуть убийцу в лодыжку, ухватить его за волосы вывернутыми до боли руками – но только стянула с него маску. Гибнущий разум её подмечал какие-то неважные мелочи – вот сброшенная змеиная шкура в траве, узор на спинке из красных линий, не насмотреться на такую красоту. Вот отброшенные, растоптанные цветки репейника – синие как небо, как мамины глаза. И от мысли о маме, о том, что она её больше не увидит, поднялась в ней белая злость. Она забилась сильнее, отказываясь сдаваться и уходить в смерть, и вдруг поняла, что убийца возбуждён, что в её спину упирается его торчащий член. И тогда чёрная злость затопила Тайру, смешалась с белой и взорвалась в голове – она перестала думать о том, что её убивают и ей страшно, она вообще перестала думать. Одной рукой она изо всех сил ухватила убийцу там, внизу – перекрутила и ударила кулаком, а второй сорвала с шеи ножик для еды – крохотный, всего с палец размером – и без замаха ткнула ему куда-то в живот. Убийца негромко хрюкнул, что-то плеснуло, будто лопнул мех с вином. Хватка на шее ослабла, Тайра просунула руки под удавку, захлёбываясь сладостью воздуха.

– Но-но, – сказал откуда-то второй убийца, Сонн. – Чего ж Братюлю моего обижаеш, шучка алонкейшкая? Я тебя жа это медленно жадушу, ушпееш пожалет…

Андель рассказывал ей, что в бою иногда наступает состояние спокойного, собранного безумия. Ты не думаешь, не боишься – ты реагируешь и делаешь. В Круге Ртути это называлось «вдохнуть красного пара», и такой же эффект наступал безо всякого боя, если поджечь красную смолку с островов Боло и подышать её дымом.

Акульи зубы щёлкнули совсем рядом, и Тайра, уже не думая о камнях и пустой огромной высоте внизу, мучительно напряглась и, оттолкнувшись, бросила себя и Братюлю через кромку обрыва.

Сердце ухнуло в холодную вечность. Убийца оказался под Тайрой и первым разбился о воду – или о камни, она и не поняла, оглушённая силой удара. Она пришла в себя уже под водой, уже в паре метров от поверхности, медленно падая в серую глубину. Сквозь воду всё виделось нечётко – мелькали наверху блики вечернего солнца, внизу, на дне, чудилось какое-то белёсое копошение. Тело Братюли качалось у самой поверхности, лицом вниз – Тайра отплыла подальше, поднялась к воздуху. Ни ладьи, ни берегов не видно было за волнами, но Тайра выбрала направление – прочь от скалы – и погребла изо всех сил.

Что-то тяжёлое упало за нею в воду с обрыва, подняв фонтан брызг. Тайра понадеялась, что скатился валун, но камень не вынырнул бы на поверхность через полминуты, оскалившись акульей ухмылкой.

– Держиш, Братюля! – Сонн перевернул приятеля на спину, похлопал его по щекам, счёл спасательные усилия достаточными и бросился вдогонку за Тайрой, быстро сокращая расстояние. Тайра задрожала от гнева и бессилия, но страха не было – «красный пар» по-прежнему горячил её кровь. Она плыла изо всех сил, точно зная, что не успеет, и что шансов с этим, страшным и зубастым, у неё не будет.

Он ухватил её за ногу, подтянул к себе – почти нежно. Его улыбка пахла сырым мясом. Сонн сжал руки на её шее, пока ещё несильно, ногами удерживая их обоих над водою.

– Вот и вшё, – сказал он и вдруг замер, глядя куда-то за спину Тайры, перевернулся, прикрываясь ею.

– Не штрелят! – крикнул он, и голос его, отразившись от скалы, пошёл гулять по озеру. Волны рассёк нос лодки – Микаэре стоял впереди, бледный и напряжённый, а за ним молодые алонкеи Пыли наставляли на воду пистоли. Микаэре грязно выругался и прыгнул в воду, рыбкой ушёл в глубину, перестал быть виден.

– Эй, шего это он? Куда? – завертелся Сонн, по-прежнему держа Тайру за горло между собой и алонкейскими пулями. И вдруг замычал, попытался что-то невидимое под водой пнуть и замер, расслабляя руки. Микаэре вынырнул рядом.

– Плыви к лодке! – отрывисто бросил он Тайре. – Я его волю держу, но он, зараза, сильный, надолго не…

Он ещё договорить не успел, как кулак Сонна ударил его в лицо.

– Ну же! – крикнул Микаэре сквозь кровь из разбитого рта. Сцепившись, они с Сонном кувыркались в воде. С убийцы сползла маска, обнажив бесформенное, сине-чёрное ухо. От ужаса, который что-то всё никак не кончался, от страха за Микаэре Тайра вдруг расхохоталась – громко и заливисто. Сонн и Микаэре на секунду перестали пытаться убить друг друга, оба повернулись и посмотрели на неё с недоумением. А Тайра так и смеялась, пока не ухватил её за плечо сзади Братюля, силясь набросить ей на шею верёвку и промахиваясь – он сильно ослаб. И Тайра увидела, что лицо у него не зловещее, а самое обычное – молодое ещё, бледное и несчастное, на щеке глубокая ссадина, а глаза карие. Он тоже на неё взглянул удивлённо – впервые как на человека, а не на куст ядовитой квасяники, который ему велели вырвать с корнем. Так они, зависнув в воде и остановившемся времени, смотрели друг на друга – а потом Братюля вздохнул, дёрнул уголком рта и сжал её шею руками. Тайра ухватила его за запястья и потянула вниз, под воду. Братюля сгрёб в кулак её волосы, но был уже слишком слаб, чтобы бороться – и, сцепившись, они пошли ко дну. Тайра, как большинство алонкеев, могла держать дыхание очень долго, поэтому её и не удалось быстро задушить. Наверху мелькало что-то тёмное, в неярком вечернем свете расходилось под поверхностью облако крови.

Братюля вдруг задёргался, попытался вырваться – но Тайра не отпускала. Она понимала, что должна сейчас его утопить, но очень не хотела и не знала, куда смотреть – на него ли, чтобы разделить его последние минуты и потом мучиться, вспоминая их; или же в сторону – чтобы максимально от них и от него отстраниться. Братюля, кажется, тоже понял, что у неё на уме, глаза его зло сузились, он отчаянным усилием вырвал руку и потянул из сапога тонкий обсидиановый кинжал. Она отпустила его и ударила ногами, уже понимая, что не успеет, что он всё же победил. Но тут глаза его вылезли из орбит, он быстро взглянул вниз и беззвучно закричал, выдувая серебристые пузыри. Тайра тоже взглянула – и содрогнулась. Всё дно озера, насколько хватало взгляда, было слоем червей – прозрачно-белых, с руку толщиной, покрытых тёмно-красными присосками. В медленном, гипнотическом копошении тысяч тел было сложно сказать, насколько эти черви длинны – но один из них поднялся над дном на пару метров и крепко обвился вокруг ноги Братюли. Кожаный сапог уже расползался на куски там, где в него впились присоски. Тут же, почуяв добычу, со дна выстрелил вверх второй червь, и третий – и вот уже целый лес белых щупалец поднимался к Тайре и её убийце.

Братюля в ужасе хлебнул воды, он уже тонул. Тайра изо всех сил оттолкнулась от него ногами – пусть его быстрее утащит вниз, а она поплывёт вверх, к свету, к воздуху, к жизни. Тайра плыла, будто донные черви за нею гнались, хотя они все обвились вокруг Братюли, потащили его вниз. Его тело ещё слабо дёргалось, когда черви погребли его под своим белёсым, слепо копошащимся слоем.

– Тайра! Тайра! – звал её Микаэре – побитый, но живой. Вместе с алонкеями он поднял Тайру в лодку, она лежала на воняющих мёртвым мокрым зверем мешках из шкур и надышаться не могла воздухом, и насмотреться не могла небом.

В очертаниях облаков угадывалось раскосое злое лицо.

Глава 3

Ей нравилось её новое имя, в нём жужжала золотая морская пчела – тоненько, прежде чем ужалить и умереть. В этом имени было немножко боли, не смертельной, а после которой можно было, прокричавшись, жить дальше. Это имя ей хорошо подходило.

Зойи всегда знала, что она – не такая, как все. Остальные люди воспринимали жизнь как ощущения, поступки, разговоры, радости и беды.

«…от Границы Ада невидимая буря, третий день голова разламывается от боли…»

«…выбирал меня на ночь великий фараон, и каждую ночь я дважды умирала, дрожа, в его объятиях…»

«…горе – внучок родился алонкеем, забрали его сегодня сборщики дани, будто знали, гады морские, будто не только за янтарём приплыли…»

«…говорил, что рано ей рожать в четырнадцать лет, теперь новую младшую жену сыну искать придется…»

«…горшочек горькой кушши с развратного острова Таричес, да будет его безбожным обитателям пусто перед лицом Малааха всемогущего…»

«…а я на него всё смотрела тайком через щёлочку в покрывале, и когда он разделся, увидела, что…»

Маленькой незаметной тенью девочка – тогда её ещё звали Фанайра – скользила по переходам Нерушимого Дворца, пряталась за колоннами, перебегала между гобеленами, подслушивала, подглядывала. Чужие жизни были строчками на страницах яркой толстой книги, как те, что она читала одну за другой, сидя в «гнезде» – пыльной тёплой нише в библиотеке, где окно было завешено гобеленом, удобно было смотреть и внутрь, и наружу. «Гнездо» свила ей мама – она тогда уже начала надсадно кашлять, но ещё не слегла.

– Мы натащим сюда подушек, Фа, – сказала мама. – Вот покрывало, его когда-то ткала твоя бабушка. Вот «Атлас дивных растений», посмотри, какие прекрасные картинки! Жизнь – тоже книга, Фа. Если на странице, которую читаешь, что-то плохое, её можно перевернуть. Следующая будет лучше. И все книги кончаются, любой истории, даже самой грустной, приходит конец – в том утешение и надежда.

Её зелёные глаза улыбались сквозь усталость. Мама была очень красива. Фанайру не пустили с нею проститься, ни с умирающей, ни с мёртвой – мамино тело, как и всех, кто умирал во дворце, с молитвенным песнопением богу Ану опустили в колодец Янтарницы глубоко в скале.

Фанайра иногда убегала туда, вниз, минуя скучающих охранников по тайной лесенке. Девочка сидела у колодца, шептала ему свои детские секреты, дышала жгучими испарениями, пока голова не начинала сладко кружиться. Колóдарь – старик без возраста, с продублённой ядовитым дыханием колодца Предков кожей, не прогонял её. Они не разговаривали, но порою старик подходил, садился рядом, давал Фанайре окаменелый сахарный кубик, и они вместе молча смотрели вниз. Иногда ей казалось, что там, в янтарном тумане, мелькают серебристые тени.

Раз в неделю в Янтарницу из Зала Справедливости над нею живьём сбрасывали страшно кричащих преступников, и через несколько дней после «кормления» колóдарь, облачившись в скрипучую чёрную одежду и маску, спускался вниз, гремел и звенел там металлом, а выбравшись, вытягивал из колодца сетку шаров живого янтаря, похожих на тускло-красные арбузы.

Шары взвешивали и разбивали на кристаллы. Напитавшись солнечным светом, янтарь становился ярко-золотым и им можно было кормить оставшиеся от Предков механизмы – те умели давать свет и тепло, толкать воду по трубам, создавать из ничего красивые предметы и играть музыку. Двенадцать уровней Нерушимого Дворца, Ним Аб, были пронизаны нитями связи, «громкими», через которые можно было сказать короткое послание, и «тихими», передававшими только сигнал, например, звонок колокольчика. Уровни связывали не только лестницы, но и колодцы подъёмников, сновали вверх-вниз золотые клети. Только те, в ком была кровь фараона, могли повелевать механизмами дворца, прикладывая к ним руку. Остальным требовались «ключи» из выдолбленного янтарного кристалла, наполненного кровью.

Фанайре он был не нужен – дворец слушался её с самого раннего детства.

Как-то раз она спустилась к Янтарнице и услышала из глубины хриплый стон. В тот вечер в колодец сбросили неверную жену одного из визирей. Девочка хотела убежать, но не могла, стояла, будто руки её приросли к тёплому золотистому камню зева Янтарницы. Стон был полон такой нутряной муки, что Фанайра, не думая, желая только, чтобы он прекратился, подняла с пола тяжёлый глиняный кувшин и сбросила вниз. Был грохот, потом хруст, потом тишина. На ватных ногах Фанайра добрела до своего «гнезда», обняла «Атлас» и уснула на два дня. Её никто не хватился и никто не искал.

Это было очень давно, той девочки давно уже не было на свете.

Теперь она была Зойи, героиней совсем другой истории.

И перед нею стояла непосильная задача. Как добраться до берега, не умея ни плавать, ни держать равновесие на гребной доске? Зойи перегнулась через край ладьи, где привязаны были доски, потрогала их, будто пробковое дерево могло ей что-то подсказать. Пантера, Тень, уже сожрала на завтрак вчерашнего зайчонка и сидела на палубе, вылизывая лапу.

– Придется поплавать, – беззвучно сказала Зойи огромной кошке. Тень посмотрела на неё с презрительным недоумением.

– Прыгай в воду! – велела Зойи. Тень повернулась к ней спиной, хвост метался по палубе злой чёрной змеюкой.

Но сердце героини верило, что любимое, хотя и вредное животное не даст ей погибнуть – и отважно рискуя жизнью, она спустилась в воду по верёвочной лесенке, оттолкнулась от борта и начала тонуть в сторону берега. Через пару минут, когда она уже успела о том пожалеть, пантера, недовольно рыкнув, прыгнула в озеро и поплыла за нею, догнала, позволила уцепиться за ошейник. Мощные лапы двигались быстро – Тень, очевидно, решила, что раз купания не избежать, закончиться оно должно как можно скорее, и плыла изо всех сил. Вскоре они уже выходили из воды на пустой берег у самого подножья горы: Тень – недовольно отряхивалась, Зойи – отжимая одежду и осматриваясь.

Первым делом она проверила оружие – как положено настоящему воину, которым героиня этой истории, несомненно, уже была. Долгие часы ежедневных тренировок закалили тело девушки и сделали её мускулы – Зойи пощупала свой бицепс и поморщилась – гораздо крепче.

– Держись ко мне поближе, – сказала она Тени и, сложив губы трубочкой, насвистывая подслушанную на Таричесе песенку про «девчонку с улицы Медуз», двинулась сквозь плешивый лесок вверх, в гору, к той заросшей кустами живолости поляне, где вчера чуть не погибла Тайра. Нужно было попытаться узнать, откуда пришли убийцы, как они могли сюда попасть и откуда они знали то, что знали? Про Морской гарем на Омахапе, про то, где искать Тайру и – главное, что беспокоило проницательную героиню этой истории – что, по вере архипелага Тоулег, нельзя проливать на землю кровь фараонов.

***

Вчера Саво, оправившись от неглубокой, но длинной раны на бедре и опоённая от боли травяным отваром, рассказывала, как старуха Виста вдруг начала крутиться на месте, пытаться вытереть глаза рукавом, а потом взвыла, схватилась за лицо и убежала, уронив свой дорогой и острый обсидиановый меч.

– Теперь мой будет, – сказала Саво со злобной радостью и погладила рукоять. Меч она положила поверх забинтованной ноги. По поверью, оружие, нанёсшее рану, могло помочь ей исцелиться.

– Думаю, болотная вода ослепила старую ведьму, – сказала Юма, сворачивая полосы кипяченой материи. То тут, то там на них виднелись полувываренные узоры, цветы и птички – на бинты пошло одно из платьев Юмы. – Так ей и надо.

– Что же вы за ней не погнались? – спросил от дверей каюты Андель. – Эту… Висту надо было связать, допросить…

Женщины, коротко взглянув на него, повернулись к Нике – она лежала на циновке без памяти, с головой, разбитой ударом шипастой дубины. Она потеряла очень много крови. Если бы они не пустились в путь немедленно и бегом, она была бы уже мертва. Андель и сам это понял, потемнел лицом.

– Я болван, – сказал он. – Я зол на себя. Я ничего путного сегодня не сделал. И второго головореза упустил, не догнал… Может, он сейчас по берегу рыщет…

Но Зойи не боялась. Если бы все герои и героини, что знали о возможной опасности, не шли ей навстречу, а решали отсидеться дома, ни одной хорошей книги не было бы написано. Ну разве что «Атлас дивных растений».

Маленькая девочка, сидящая в «гнезде» за ковром у окна старой библиотеки, перевернула страницу огромной книги.

Большая девочка поправила меч за спиной и нож у пояса и продолжила взбираться в гору.

Картинка в книге:

скала над озером, заросшая кустами живолости – синие мячики ягод прячутся среди бледно-зелёных листьев размером с ладонь. Поляна на краю обрыва затоптана, тут и там клочья дёрна вырваны и перевёрнуты, на листьях, на камнях – чёрно-бурые потёки. Валяются в траве осколки кувшина, уже высохшие, покрытые слоем бурой пыли.

Зойи заглянула через кромку обрыва бестрепетно, чего бояться картинки. Очень, очень далеко было до воды, и Зойи, коротко коснувшись лба и губ, сказала быструю благодарность богиням Моу и Ог, в чьём ведении были воздух и вода. Обе прекрасные жены великого Малааха помогли вчера Тайре.

На одной из веток висел, зацепившись, кожаный ремешок от одежды, а на нём – длинный седой волос.

– Интересно, – сказала героиня и сняла ремешок, поближе рассмотреть. Шли вдоль него выбитые мелкие значки, то ли неведомые буквы, то ли странные цифры. В задумчивости Зойи наелась до отвала живолости – со вчерашнего дня поесть было недосуг, а свежие ягоды прямо с куста были очень вкусны.

Пообедав, Зойи позвала к себе Тень. Кошка на неё не смотрела, притворяясь, что интересует её лишь запах на камне или же змеиная норка под кустом. Но героиня этой истории знала, как подступиться к упрямому зверю.

– О, прекраснейшая из животных, – сказала она прельстиво. – Ты, чей облик принимает сама богиня Венис, когда снисходит в смертный мир. Не соблаговолишь ли ты помочь мне, о Тень, проследив, куда уходит след с этого ремешка? Твой нос различает тысячи запахов, наверняка найти вчерашних злодеев не составит для тебя труда…

Тень беззвучно зевнула, обнажая острые белоснежные клыки длиною с палец и улеглась в траву, выражая явное намерение вздремнуть.

– С другой стороны, – продолжила хитрая героиня, – возможно, не все пантеры обладают одинаково тонким нюхом? Да и дело было давно, ещё вчера. Уже выпала и высохла вечерняя роса, а за нею и утренняя. В конце концов, ты ведь не собака и не водный пёс, чтобы суметь поднять остывший след, тем более с такой мелочи, как кожаный ремешок…

Пантера вырвала ремешок из руки Зойи, бросила на траву и принялась сосредоточенно нюхать. Коротко рыкнув, она потрусила вверх по склону. Зойи, улыбаясь, последовала за нею.

Тень шла по следу без энтузиазма, но не сбиваясь. Они лезли в гору часа полтора или два, Зойи начала терять счёт минутам и уже готовилась попросить прекраснейшую из животных о короткой передышке, когда пантера остановилась так резко, что невидимая, но явная с самой первой встречи нить между кошкой и девушкой вдруг натянулась, дёрнула Зойи за пупок, заставила молниеносно и беззвучно упасть в траву.

Картинка в книге:

невысокая, по пояс, каменная насыпь – много лет дожди и тающие поздней весной снега тащили с вершины валуны и булыжники, укладывая их в ложбину, строя стенку из камней. За преградой сама гора перерождалась, показывала своё истинное лицо – суровое, серо-каменное. Выше по склону уже не росла трава, на кустах не было листьев, только колючки. Мрачный, словно преддверие Изнанки, склон упирался в изъеденную отверстиями пещер каменную стену в десяток человеческих ростов высотой. Некоторые входы были круглыми и начинались очень высоко, словно жили в них огромные летающие кошки, демоны из детских сказок. Зойи насчитала два десятка пещер, и тут же перестала считать, прижалась, оцарапав щеку, к камню, за которым сидела. С раннего детства она умела прятаться и быть незаметной, много раз ей эта наука пригождалась.

Огромный человек – Сонн – пошевелился, поднялся, отряхиваясь от дневного сна, как пёс от воды. Лицо его было очень страшным – одутловатым, покрытым тёмными потёками и наростами, словно грибы росли из кожи тут и там. Но глаза смотрели остро, и видно было, насколько этот человек опасен. Героиня этой истории была бы беззащитна перед ним, как рыбёшка перед акулой. Но если рыбка затаилась, то акуле ею не позавтракать – оглядится вокруг, щуря тёмные глаза, и ничего не заметит.

– Фштавай, Вифта! – прошамкал Сонн беззубым ртом. – Пора уходить.

Старуха села на траве.

– Как глава твои? Фто видиф?

Виста открыла глаза – сердце Зойи пропустило удар. Не было в этих глазах ни белков, ни зрачков, только красное – будто кто-то вставил старой женщине под веки два куска свежего мяса.

– Ничего не вижу! – сказала она горько. – Ослепила меня алонкейская тварь, мерзкая рыбина! Ещё вчера утром я бы поверить не могла, что будем возвращаться, столько потеряв и не исполнив задания!

– Бывает, – меланхолично отозвался Сонн, помогая ей подняться. – В нафем деле и не так бывает.

– Чего слова жуешь? – спросила Виста раздражённо, уцепившись за его руку и делая первый неуверенный шаг. – Зубы, что ли, потерял?

– Фнял, – Сонн похлопал себя по карману. – Эти боевые, офтрые. Врагов куфать. Нормальные дома. Пойдём домой, Вифта…

Старуха споткнулась о булыжник, зашибив ногу, с коротким криком отбросила руку Сонна и осела на камни – неловко, чуть не упав плашмя.

– Это что же, я теперь так жить и буду? В темноте? – Она ухватилась за живот, раскачиваясь назад-вперёд. – А в «лаз» как же? Чтобы меня, незрячую, по всей Изнанке размазало?

– Ты же фмелая, – Сонн явно не привык подбадривать товарищей, мялся неловко.

– Это за пределами «фмелофти», – злобно передразнила его Виста. Сплюнула, попав Сонну на ногу. Тот невозмутимо отёр кожаный башмак о камень.

– Да даже пройду – зачем мне такая жизнь сдалась? Сверни мне сейчас шею, Сонн – как товарища боевого тебя прошу. Быстро и ловко, как ты умеешь. Будет больше пользы и для меня и для Ордена.

Сонн стоял над нею – очевидно, размышляя, не исполнить ли просьбу. Потом наклонился и сжал её плечо.

– Глава главами, Вифта, – сказал он веско. – А у тебя и в голове много польвы. К тому же – не ффы – пофмотрит твои глава Врач. Починит.

Виста не слушала его, уставившись в землю своими страшными кусками мяса. Сонн вздохнул, поднял её, как большую тряпочную куклу, перекинул через плечо и понёс вверх, к пещерам.

Медленно сосчитав до тысячи, героиня вылезла из-за камня и решительно двинулась вверх по склону.

***

В пещере было темно, где-то капала вода. Они прошли по скальному коридору всего около сотни шагов, когда пантера вдруг остановилась и зарычала, наотрез отказываясь двигаться дальше, а когда Зойи обошла её и продолжила спускаться – ухватила за запястье зубами.

– Отпусти.

Пантера смотрела не мигая, светло-янтарными глазами, слабо светившимися в сумраке пещеры. Зойи, как учил Микаэре, схлестнула свою волю со звериной.

– Мне нужно увидеть. Нужно узнать, кто они и куда уходят. Потому что они могут вернуться. И тогда все мы будем в опасности.

Ничего не изменилось в выражении кошачьих глаз, но Зойи почувствовала, что её руку больше не сжимают челюсти, способные перекусить кость одним нажатием, как сама она перекусывала корочку хлеба.

– То-то же, – сказала она пантере строго.

Крадучись, она спускалась в пещеру, которая чем глубже, тем больше напоминала рукотворный подземный коридор – стены распрямлялись, делались суше, пол становился ровнее, потолок – выше. Камни начали слабо светиться. Зойи выросла в месте, полном тайн и механизмов, и сейчас просто шла вперёд, без удивления и страха. Тень следовала за нею – неохотно, но неотступно, внимательно слушая лабиринт горы. Они дошли до развилки четырёх коридоров – один был освещён лучше остальных, один – почти совсем тёмен, а два светились очень слабо.

Героиня задумалась, пытаясь разгадать непростую загадку, почти как герой древнего эпоса Рикта – Смоляные Кудри.

«Прямо пойду – беду найду, налево направлюсь – со страхом не справлюсь, назад шагну – утащит ко дну»…

Из левого коридора донёсся далёкий вопль – кричала женщина, захлёбываясь болью и ужасом. Крик длился десять ударов сердца и оборвался резко, будто его обрубили мечом.

– Нам туда, – сказала Зойи.

Они шли в тишине. Крик не повторился, не было и никаких других звуков, кроме тёмной вибрации горы, гудящей тяжести камня над ними. Впрочем, и их наверняка не было нигде, кроме излишне живого воображения героини. Девушка и пантера повернули за угол, и коридор внезапно кончился.

Картинка в книге:

огромный каменный зал, уже переставший притворяться пещерой. По периметру его стояли колонны, далеко в высоте виднелись чистые, правильные линии свода. Купол зала неярко, но ровно светился, и Зойи отчётливо видела лежавшего на гладком белом камне голого Сонна – с отвратительными грибами пролежней по всему телу и сдувшимся тёмным мешочком на том месте, где должен был располагаться его мужской корень. Но не это поразило Зойи сильнее всего, а то, что ног от середины бедра у Сонна не было – они исчезали в чёрной дыре, коверкавшей воздух над камнем. Было очень тихо, ни звука в огромном подгорном зале, только хриплое дыхание Сонна. Тот вдвинул себя ещё глубже в чёрное зеркало, так что тело исчезло до самого пупа. За зеркалом с той стороны ничего не было, да и самого его не было – белый гладкий камень и половинка человека, чёрно-глянцевая на срезе, очень странно, что ещё живёт и дышит.

Злодей грязно выругался вполголоса, глубоко вздохнул и опять толкнулся вперёд, погрузившись в страшное зеркало по грудь – и дышать вдруг перестал, хотя по-прежнему шевелился, медленно, по сантиметру, вползая в мерцающую дыру. В оплывших, изуродованных его чертах читалось страдание.

Зойи оперлась на стенку, съеденная живолость запросилась обратно. Тень вдруг заскулила, как крохотный осиротевший котёнок, и Зойи бросилась к ней, забыв об осторожности – погладить, обнять, успокоить. И Сонн, запрокинув голову за секунду до того, как полностью провалиться в ничто, увидел их – глаза его расширились, мелькнули в них страх и угроза.

Зойи потянула из-за спины меч, но страшный чёрный человек уже исчез, уже провалился в страшную чёрную дыру и обратно не выпрыгивал. Пантера зарычала, потом зашипела, потом заскулила.

– Пойдеём отсюда, Та-кого-люблю, – попросила она. – Здесь очень плохо-страшно, здесь так-как-нельзя, здесь глубоко-холодно.

– Подожди, – сказала Зойи, осторожно приближаясь к плоскому камню. От дыры шла тяжёлая, отдающаяся зубной болью вибрация – и будто бы против воли, словно кукла на верёвочках у злого и умелого циркача, Зойи подняла к ней руку.

***

Это случилось на третий день после маминой смерти. Девочка открыла глаза – она опять уснула в «гнезде» – и сжалась от страха, потому что над нею кто-то стоял. Высокий, тёмный против света, затопившего оконную нишу: человек отодвинул гобелен, который её завешивал.

Над нею склонилось внимательное грустное лицо, и девочка зажмурилась от ужаса – рядом, совсем рядом стоял фараон Нихаб, её великий прапрадед. Никогда ещё она не видела его так близко, только издалека на дворцовых процессиях или через щёлочку между коврами, когда подсматривала в тронный зал или покои для отдыха.

Золотой Сын Солнца молча смотрел на неё, потом сказал «подвинься-ка», задёрнул гобелен, сел рядом, поёрзал, откинулся назад на подушки, так что головы их оказались совсем рядом.

– Тут и живёшь, Фа? – спросил он. Девочка кивнула.

– А хорошо тут, – сказал фараон. – Спокойно, тихо. Воздух только затхлый. Ты знаешь, что это окно можно открыть? Приложи-ка руку…

Воздух снаружи был сладким и прохладным, пах морем и пустыней, что начиналась сразу за горой, в которую был врезан дворец.

– Я кое-что тебе принёс, – сказал фараон. – Смотри-ка.

Он протянул девочке чуть светящийся в полумраке нож – длиной с ладонь, с простой, но изящной рукояткой, он был целиком вырезан из живого янтаря, ещё красноватого, не заряженного солнцем.

– Этот нож я приказал выточить сегодня, – сказал он. – Из янтаря, добытого вчера. Ты понимаешь, из чего этот янтарь, Фа? Из кого?

Она понимала. Она не хотела плакать и говорить не могла, только кивнула.

– Живой янтарь впитывает энергию солнца, – сказал Нихаб. – Потом отдает её усилив, но при том теряет часть своей прочности. Каждый раз понемножку, но необратимо разрушаясь. Держи этот клинок в темноте, Фа. Храни его втайне.

Девочка взялась за нож, как за мамину руку, когда училась ходить.

– Смертную природу всякой плоти понимаешь особенно остро, когда много лет пытаешься её преодолеть, – сказал Нихаб. – Но знаешь, Фа, я по-прежнему верю, что главное в нас – наш дух, который и оживляет эту плоть, делает её нами – он избегает разрушения, и после долгих мытарств на Изнанке мы снова возвращаемся в мир. Иными, беспамятными, возможно, даже и не людьми. Как ты думаешь, кем вернулась бы твоя мама?

Девочка подумала.

– Дельфином, – сказала она. – Они сильны, добры… и свободны, все, даже женщины.

– Я понимаю, – грустно сказал Нихаб. – Храни этот нож, Фа. В нём – отголоски плоти, давшей тебе жизнь… Что там у тебя за книга? «Атлас дивных растений»? Ну, давай вместе почитаем…

Они прочитали всего одну страницу, про гриб-кровяник, на шляпке которого по утрам выступает жидкость, похожая на кровь, только густая и сладкая. Если её слизнуть, то можно «погрузиться в добрый сон, что продлится несколько недель, и не будет для человека в том сне ни горя, ни зла, а только истома и радость».

Девочка уснула на плече Нихаба, будто бы нализавшись искусно нарисованного на странице гриба, а когда проснулась – она снова была одна в своём «гнезде», только руки её сжимали завёрнутый в шёлковую тряпицу янтарный нож. Там, под подушками, она его и хранила и брала с собою редко, только спускаясь вниз к зеву Янтарницы. Первый раз она порезалась случайно – она перекладывала клинок из руки в руку, испугалась, что уронит, схватила неловко и ойкнула от резкой боли. Кровь побежала по золотистой коже тоненькой струйкой, и девочка сжала руку, чтобы кровь капала сильнее. Несколько минут она держала руку над колодцем, чтобы там, внизу, крохотная частица её самой превратилась в завтрашний янтарь. Но крови было слишком мало, и тогда Фанайра взяла нож и, надавливая, порезала кожу ещё раз – медленно и глубоко. И с тех пор делала это постоянно – не каждый день, но когда становилось совсем невмоготу: от тоски по матери, от одиночества, от жестокости нелюбимой тётки Сейкары, которая порою вспоминала, что у неё есть маленькая племянница, и принималась её сурово воспитывать.

Тело протестовало, но Фанайра быстро научилась с этим справляться. Раня себя маминым ножом, она чувствовала радость, будто кровь вымывала из неё грязь, а боль тела заглушала или даже замещала боль души. Она ранила своё тело, чтобы почувствовать себя живой. Поэтому, наверное, она и пережила то, что с нею сделали визири Тоулега – те страшные полчаса, когда её лишили глаза, языка и пальцев. Какая-то часть её хотела снова ощутить оглушающую радость боли. И сейчас, много лет спустя, стоя у чёрной дыры под горою – от неё пахло молнией, пахло холодом ночного зимнего неба, пахло покоем небытия – Зойи вдруг почувствовала прежнюю тягу сделать себе больно. Она всем своим существом понимала – ничего хорошего там нет, только страдание и опасность. Но героиня этой истории протянула тонкую руку к чёрному окну.

Палец не встретил преграды – прошёл сквозь несуществующее зеркало и тут же исчез в ледяном холоде, будто он и не был уже частью её тела. Она попробовала им пошевелить и не смогла, только пошла от этой косточки в следующую, потом в кисть, в локоть, в плечо, в спину, резкая боль, как когда надкусишь кусочек льда больным зубом.

Зойи шагнула ближе, будто её туда, внутрь, тащили на верёвке, как овечку в угол двора, где треплет ветер петли на деревянной раме и стоит старое, всё в ржавых потёках, ведро для сбора крови. Вот уже рука до локтя ушла в холод, перестала чувствоваться. Зойи – та её часть, что выбралась на свет, полюбила Анделя, подружилась с Микаэре и приняла ответственность за Тайру – испугалась до дрожи и попыталась отойти обратно. Но чёрная дыра не пускала её, девочка Фанайра не пускала – она хотела упасть туда, в ничто, и перестать быть. Всё глубже уходила рука, всё сильнее была тяга изнутри. И тогда Зойи закричала.

Пантера бросилась на неё всей своей тяжестью, сбила с ног. На секунду Зойи повисла на несуществующей, проглоченной зеркалом руке, но Тень ухватила зубами её ногу и дёрнула – раз и другой, клыки глубоко вошли в мясо, и Зойи взвыла, но кошка не отступалась. Она тянула Зойи из дыры, будто морковку из грядки – потихоньку, помаленьку, и вырвала – с рукой онемевшей, но целой. Зойи покатилась по полу, кувыркаясь, а пантера отбежала обратно ко входу и там села, слизывая с усов кровь. Зойи поднялась на колени, и её жестоко вырвало – съеденными ягодами, потом желчью, потом кровью. Кровь струилась и из прокушенной лодыжки – пришлось оторвать нижнюю часть жёлтой туники и туго замотать раны. Рука почти не слушалась, словно Зойи приделали вместо неё огородную тяпку.

Пантера заскулила.

– Прости, – попросила Зойи, ковыляя к ней. – Прости, хорошая. Спасибо, что спасла.

– Дура, – рыкнула Тень яростно. Позволила ухватиться за ошейник и довольно бесцеремонно потащила Зойи вверх по коридору, подальше от зала со страшной дырой.

Зойи хромала за нею и впервые за много месяцев не чувствовала себя героиней написанной и нарисованной в книжке истории, а была просто собою – раненой, испуганной, уставшей и наткнувшейся на огромную страшную тайну.

Глава 4

Андель сидел на палубе, как щенок под хозяйской дверью. Чего ждал – и сам не знал, но тосковал; может, и поскулил бы потихоньку, да гордость не позволяла.

Микаэре провёл в маленькой комнате, где Зойи жила со своей пантерой, уже около часа. Андель ему, если начистоту, сильно завидовал – алонкейский воин из высокого Круга Ртути завидовал беглому островитянину-рисоводу, толком меча в руке не державшему, а если – возможно – и брату Анделя, то младшему и бестолковому.

Завидовал, что тот мог дотронуться до Зойи, обнять её, погладить по голове или спине, успокаивая. Девчонка ему доверяла, будто бы сама была его сестрой, а когда до неё дотрагивался Андель, тут же замирала, замерзала, топорщилась. Ещё завидовал он Микаэре, что Тайра подавалась в его руки, нежилась в его ласках, принадлежала ему, признавая его равенство в любви – Тайра из Серебра, дочь радиса Линарда, рождённая к высокой судьбе, перед которой он сам склонял голову. Андель иногда украдкой подсматривал за ними – как они вместе смеются, обнимают друг друга на палубе, идут по берегу рука об руку – и что-то у него внутри начинало болеть и выкручиваться, словно сердце бечевой перетягивалось. И тогда он начинал сердиться на Микаэре, потому что злость была лучше страдания.

Дверь открылась, когда Андель был уже совсем зол, еле сдерживал себя, рука то и дело прыгала к рукояти меча – привычная шершавость под ладонью успокаивала.

– Она спит, – сказал Микаэре тихо, улыбнулся Анделю, и того снова затопила злость – уже на себя, на свою ничтожность, будто он был каким-то водным гадёнышем, личинкой рыбы-лошади, характер которых в юности настолько поган, что из сотни выживают лишь одна-две, при том что остальные морские обитатели держатся подальше и жрать их избегают.

– Что так долго? – спросил Андель, изо всех сил сдерживая чувства.

– Она объясняла, – Микаэре потряс ворохом бумаги в руке.

Его голос дрогнул. Андель взял бумагу из его рук, наклонил, чтобы на верхний лист падал свет лампадки.

«НИЧТО!!! – было написано там крупным детским почерком. – ИЗНАНКА???»

И рисунок, где Зойи так яростно штриховала черноту неровного круга, что порвала бумагу.

– Она уснула, – сказал Микаэре, поправляя повязку на голове. Рана его наконец начала подсыхать. – Ей сейчас никто не нужен. Пойдём.

И Андель послушно пошёл за ним вниз по лестнице – чтобы уйти от этой двери, за которой спала колючая, дурная, самая невозможная на свете девчонка, храни её Номос.

Саво уже вернулась на берег, прихрамывая, опираясь на обсидиановый меч. Поутру ожидался визит хорта Дави, и Андель, хоть и не особенно любил ушастого хорта, на этот раз с нетерпением ждал прибытия отряда Ртути. Можно будет расслабиться и не чувствовать постоянную свою единоличную ответственность за оборону лагеря.

А Нике лучше не стало, лежала она на циновке в беспамятстве – на висках капли пота, как маленькие бусинки. Андель взглянул и глаза тут же отвёл, сглатывая ком в горле. Так же она выглядела и в любви, так же выступали капельки пота на её счастливом лице. С Никой легко было забыться в простом счастье слияния тел, а потом посмеяться, щекоча друг друга и обсуждая – вслух, словами! – события прошедших дней, мелкие и забавные.

…Саана у костра случайно испортила воздух и убежала, закрыв лицо руками…

…Когда Микаэре хмурится, вы с ним одинаковые, он всё-таки, наверное, точно твой брат, Андель…

…В лесу видели странные следы – животное размером с собаку, но лапа трёхпалая и суставчатая, как у ящерицы…

Андель почувствовал, как глаза намокают слезами и всхлип вот-вот вырвется, и больно укусил себя за щеку изнутри.

Рядом с раненой стояла Тайра, босиком, в одной белой сорочке, держала в руках миску и маленькую сушеную губку. Андель взглянул на вспухшую багровую полосу на её шее и тут же потупился.

– Как ты?

Она пожала плечами, поставила свою ношу на стол.

– Лучше, чем Ника.

Голос её был хриплым и лишь чуть громче шёпота. Микаэре погладил её по плечу, но всё его внимание было на Нике. Он сел, скрестив ноги, рядом с подмокшей от пота циновкой. Опухшее, разбитое лицо его было мрачно. Тайра размочила губку ярко-розовым, сладко пахнущим настоем.

– Чернила морозного осьминога, – прошептала она Анделю. – Я купила снадобий у доктора Сугуро – помнишь его?

– С фойлы «Бодрость Нулла»?

– «Мудрость Нулла», – поправила Тайра. – Подразумевается, что Нулл Скафри Махи ещё мудрее, чем бодрее. Впрочем, фойла эта старая, возможно, имелся в виду предыдущий Нулл. А Сугуро из Обсидиана хорошо знает мою маму. И они возвращались с грузом в Риномос, так что он не особенно протестовал, когда я разграбила его медицинский сундук, хорошо заплатив…

Она положила пропитанную раствором губку на губы Ники и надавила, чтобы жидкость капала в пересохший рот.

Они вполголоса обсуждали, что им теперь делать.

– У нас нет цели! – Андель стукнул кулаком о доски пола. – Болтаемся по Таплису, как дерьмо каракатицы по волнам…

– Оно плавает? – заинтересовался Микаэре. – Обычно у водных животных тонет.

– Плавает! – подтвердил Андель. – Каракатицы срут очень редко, всего несколько раз за жизнь, годами сохраняя сожранное в желудке, а потом избавляясь одним разом. И вот эта слежавшаяся масса всплывает и…

– Конечно, говорить о дерьме каракатицы легче, чем принимать важные решения за наш Круг Глины, – вздохнула Тайра. – Микаэре, а нельзя ли как-то… закрыть этот «ход червя»?..

– Или пройти в него и уничтожить угрозу, – воинственно предложил Андель. Он чувствовал, что застоялся, и тосковал по простым силовым решениям. – Они не будут нас ждать. Я мог бы и один – туда и обратно…

– Нет! – воскликнул Микаэре с ужасом. – Тайра, нет, нам его не закрыть – тот, которым я проходил, был уничтожен вулканом, но я не знаю, может ли что-то, кроме мощи самой природы, разрушить ход. Андель, нет – ты не знаешь, о чём говоришь. Самый страшный ужас, который ты можешь представить, не передаст и доли этого холода, и мучения, и отсутствия времени.

Андель пожал плечами, не убежденный.

– Смелость и сила не имеют там значения, Андель. Их не к чему приложить, понимаешь? Так же, как её сила и смелость сейчас не имеют значения, – Микаэре показал на Нику, чьи закатившиеся под лоб глаза блестели белым.

Андель поправил сползшее с её груди покрывало, сжал горячее влажное плечо. Микаэре сосредоточился, положил Нике одну руку на лоб, вторую – над левой грудью, где билось быстро-быстро, едва справляясь с горячкой, её слабеющее сердце. Позвал её по имени – и замер вырезанной из золотистого дерева статуей, ушёл вниманием куда-то в пространство между ними. Через минуту он задышал тяжело, будто бежал в гору.

– Возьми-ка её за руку, – велел Микаэре Анделю. – Теперь закрой глаза, представь энергию, текущую по твоему телу в каждом толчке крови – от сердца вверх к голове по правой стороне, вниз по левой… вообрази её – как свет, как жидкий огонь. И направь по руке в её руку…

Андель закрыл глаза и сосредоточился так глубоко, что перестал быть собою – он был живым огнём, кружившимся в оболочке из ртути, он горел так ярко, что мог согреть и других. Вот рука в его руке – можно дать ей тепла и доброго огня. Он всем своим существом желал, чтобы Ника выжила, чтобы встала с этой циновки, отбросила назад длинные свои красные волосы, опять засмеялась над какой-нибудь глупостью…

Тайра тихо ахнула, и Андель открыл глаза. Ника улыбалась, глядя в потолок, сощурилась, будто высматривая кого-то вдалеке.

– Имма? – прошептала она. И тут же: – Да! Как странно, сестра! Я – я, и я – ты! Так хорошо, всегда бы так…

– Не отпускай её руку, Андель, – приказал Микаэре. – Она использует энергию, чтобы говорить с сестрой, вместо того, чтобы бороться со смертью. Но ей это важнее…

– Ника, – сказала Ника, – мне нужно сказать важное, но я до вчерашнего дня не знала, куда направить турбаса. Вы все в опасности, Тайра в опасности. Визири Тоулега, джати, знают, что фараон Нихаб назвал Тайру своей царицей и разделил с нею свою божественную кровь. Кто-то из женщин гарема дал им знать. Они примут меры, они ни перед чем не остановятся. И они знают, где искать вас – у озера на юге запретной земли Омахапа. Кто-то предал Тайру. Одна из вас.

– Спроси сестру… – шёпотом попросила Тайра, лицо её было бледно. Она склонилась над лежащей. – Спроси, откуда она знает?

– Я слышу тебя, царица Тайра, – сказала Ника. – Вот уже неделю я продаю свои ночи твоему отцу, радису Линарду. Он нежен и красив, его мужская сила не оскудела с годами. Он боится за тебя и просит как можно скорее начать путешествие сюда, на Таричес. Это очень важно.

– Благодарю тебя, Имма, – сказала Тайра, выпрямляясь. – Передай моему отцу – мы будем на Таричесе через три недели, если будет на то воля Номоса и благоволение ветров.

– Одна из нас предала тебя. И предаст снова. Будь осторожна, царица.

– Имма, – сказала Ника, и глаза её лихорадочно заблестели. – Я слабею. Я не могу держаться за нас обеих. Я сейчас тебя отпущу. И себя тоже…

– Ника, отпускай – через три недели мы увидимся. Я столько тебе всего расскажу, и мы больше не будем расставаться.

– Имма, – сказала Ника, – мы больше не увидимся, мне так жаль, очень жаль. Сбереги свои рассказы и истории – я дождусь тебя на Изнанке. У бога Ану особый счёт с нашей семьёй, он мне позволит. Ты молись за меня, молись…

Она тихо, отчаянно вскрикнула – за себя или за сестру, было не понять. Захрипела, уронив руки, глаза её закрылись. Тайра бросилась к изголовью, намочила губку розовым раствором, что-то зашептала раненой девушке.

– Ты можешь отпустить её руку, – устало сказал Микаэре, сжимая виски длинными смуглыми пальцами. Заплывший глаз его опух сильнее, у рта залегли складки. Он казался на пару десятков лет старше Анделя.

– Я не хочу, – прошептал Андель, не выпуская безвольной руки.

– Лекарство! – хрипло воскликнула Тайра. – Я приготовлю свежее лекарство!

– Не нужно, эте ароха. Ничто из того, что мы можем сделать, уже не поможет, если не случится чуда.

Через пару часов началась сильная гроза – раскаты грома встряхивали ладью на воде, где-то раскалывали небо молнии, дождь бил в палубу. Под его мерный, дробный ритм Тайра уснула на коленях у Микаэре, да и сам он задремал, уронив голову на плечо. Андель не спал – молил Номоса о чуде.

Господь не услышал.

Ника умерла перед рассветом – на секунду пришла в сознание, её глаза заметались по комнате и успокоились на лице Анделя. Она легко улыбнулась и приоткрыла губы, будто хотела ему что-то сказать – но звука не было, а через пару мгновений не было уже и Ники. Осталось только тело, и тело остывало до утра, забывая, как было живым.

***

Они похоронили её на берегу, уложив в глубокую лощину. Андель зачем-то потратил полчаса, чтобы выложить могилу пластами мха, будто бы мёртвой девушке от того стало мягче лежать в земле. Её красные волосы казались на зелёном так красивы, что Андель зажмурился, не смог смотреть.

Хорт Дави, прибывший на упряжке мулов, махнул рукой, и пятеро воинов Ртути засыпали могилу. Саво шагнула вперёд и запела – так пронзительно и высоко, что это пение-крик ранило её горло. Другие женщины подхватили похоронный плач царства Тоулег. Слов было не разобрать. Глаза Анделя метались по лицам – кто же из этих красивых печальных женщин запустил цепочку событий, приведших их в эту минуту, к этому холмику земли и камней? Кто их предал визирям, оставшимся управлять Тоулегом вместо фараона? И кого те наняли, чтобы Тайра никогда не ступила в Ним Аб?

Его руку сжали тонкие пальцы.

– Пойдём, – показала ему Зойи кивком головы. – Собери воинов.

Они долго карабкались в гору – хорт Дави выспрашивал подробности о «ходе червя», и Андель отвечал, но придерживал язык, чтобы не выдать лишнего. Молодой хорт честолюбив и обязателен, он тут же отправит турбаса с донесением в Риномос, и в опасности может оказаться Микаэре – потащат его, прошедшего сквозь Изнанку мира с одного острова на другой, на допрос в Красный Терем.

– Долго ли ещё? – спросил хорт нетерпеливо, и Зойи показала: «нет». И задохнулась от удивления, когда они обошли каменную гряду. Весь склон горы сполз вниз, засыпав пещерные входы. Кое-где их контуры угадывались сквозь оползень, несколько самых верхних закрылись не полностью, но залезть в них без длинных лестниц и верёвок уже не получилось бы.

– Жопа Номоса! – воскликнул Андель, не веря своим глазам. – Я слышал ночью грохот, но была сильная гроза… Эти куски грондьего дерьма спрятали взрывы за громом и буйством стихий!

Хорт Дави вздохнул и почесал затылок, где под кудрявыми волосами проступали очертания будущей лысины.

– Что ж, – сказал он. – Я, конечно, сообщу о произошедшем… Но место труднодоступное. И оползни случаются безо всякой злой воли. А свидетельница, видевшая это «окно», лишь одна, и та…

Зойи шагнула вперёд, глядя хорту прямо в лицо, высоко держа голову. Андель знал, что это стоило ей большого усилия. Пантера, которая вроде бы и не шла в гору с ними вместе, вдруг оказалась прямо за спиной Зойи и низко зарычала.

– Я не говорю, что не верю, – быстро сказал Дави. – Я непременно извещу своего радиса, а также Круг Дыма, подробно описав произошедшее…

Они ушли обратно в лагерь, а Андель всё стоял, заворожённо глядя на разрушенный склон. Он чувствовал себя ограбленным, обманутым, осиротевшим. Он не мог ничего сделать ни с горой, в которой скрылись враги, ни со смертью дорогой ему женщины, ни со своей любовью к этой колючей девчонке, от которой ему не было радости, а только сомнения и боль.

С криком он выхватил меч и набросился на ближайший куст – густой, покрытый чёрными колючками, тот оказался достойным противником и за несколько минут хорошенько исполосовал Анделю рубашку и едва не выбил глаз острой веткой. Крутнувшись, Андель не удержался на ногах и упал, раня колени о камни. И вот как-то вышло, что он уже плакал, рыдал взахлёб, как маленький, как не плакал уже лет двадцать. И лицо его вжималось в грудь Зойи, и та не отталкивала его, а гладила по волосам и держала его вес всем своим тонким, сильным телом – чтобы Андель не упал.

Часть 2 ЧУЖИЕ ОСТРОВА

Ладья шла в открытом море, а Тайра всё оглядывалась на покинутый берег, пытаясь угадать сквозь вечернюю дымку и сгущающиеся сумерки силуэты гор и холмов Омахапы. Но уже было не понять, где далёкая земля, а где – лишь темнеющие облака.

– Иди спать, эте ароха, – велел ей Микаэре. – Я останусь на вахте до полуночи, потом меня сменит Юма.

Тайра кивнула. Они с Анделем проложили курс на Таричес – не самый короткий, но быстрый и безопасный. Штормов поблизости не ожидалось, и ветер был попутным. Отчего же сердце её, как больной зуб, ныло от недобрых предчувствий? Она гнала от себя мысль о предательстве, что кто-то из Круга Глины выдал её врагам. Даже не так – создал ей врагов, потому что без знания о том, что фараон назвал Тайру своей женой, визирям и дела бы до неё не было. Кто же она, та, что спит сейчас внизу, среди подруг, в большой комнате, где пуста на полу циновка Ники?

Все женщины Морского гарема отправились с нею на Таричес, хотя Тайра никого не неволила. Саво, передёрнув плечами, отказала хорту Дави – тот плакал, предлагал ей руку, сердце и красивый мраморный дом в Риномосе, «там, где тень мангровых деревьев густа, а запах их сладок». Но хорт не терял надежды и настоял, чтобы Тайра забрала клетку с турбасами, видимо, полагая, что однажды краснокрылая птица любви принесёт ему согласие Саво.

Микаэре обнимал её и гладил по спине, и Тайра вдруг заметила, что сердитые, отчаянные её мысли теряют остроту, начинают чувствоваться, будто сквозь тёплую воду.

– Эй! – сказала она, отстраняясь. – Ты что меня… колдуешь?

И сама прыснула со смеху – какой же маг из этого лохматого, долговязого мальчишки на пару лет её младше?

– Немножко, – улыбнулся Микаэре. – Тебе нужно поспать, Тайра. А мне нетрудно.

Тайра широко зевнула.

– Ты же из себя силу забираешь, да? Ты мне уже достаточно отдал, себе оставь.

– Я восстановлю. Утром. И ты… – он потянулся и легонько укусил её за ухо, – мне поможешь!

Тайра поцеловала его в губы и ушла в свою золочёную, такую уютную и привычную комнату-каюту. Здесь когда-то жил Нихаб, но постепенно из комнаты уходили его вещи, и она заполнялась предметами, что нравились Тайре, а потом и Микаэре. Отблески золотого фараона ещё виделись в узоре стен, в фигурках богов, отбрасывавших странные тени. Долгое время Тайра думала, что она здесь умрёт – глядя на эти стены, гобелены, тени на потолке. Теперь эта опасность ушла, но она уже сильно сроднилась с обстановкой, ей здесь было спокойнее всего. Так любим мы те стены и предметы, среди которых живём долго – будто бы они пропитываются нашими переживаниями и минутами, которым становятся свидетелями, и через то делаются частью нас.

И вот уже воды сна накрывают лежащую девушку, в их течении колышутся её светлые волосы, дрожат ресницы, дыхание вырывается изо рта серебристыми пузырями.

Темны эти воды, в них извиваются, поднявшись во всю длину, белые жирные черви, покрытые багровыми устьями присосок, они колеблются в такт музыке – и Тайра тут же услышала эту негромкую мелодию, какие играют в тавернах и борделях. Белые колебания стали танцем – это руки танцовщиц, их около десятка, их глаза подведены синими чернилами, их платья открывают левую грудь. Вдоль стен – ниши с полными ярких подушек ложами, люди в них курят кальян, выпуская облачка ароматного дыма. Нос Тайры зачесался, захотелось чихнуть. Вот знакомый запах – смесь сандала с островов Боло и красных шафрановых водорослей. Такой кальян любит радис Линард, с детства знает Тайра этот тяжёлый дорогой дымок. Вот из него сгустился и сам радис, даже сквозь сон Тайра затосковала по отцу, захотела сесть рядом, прижаться к сильному плечу.

Радис Линард почти не изменился за два с лишним года, что Тайра его не видела – высокий, крепкий, с лицом, будто вырезанным из желтоватого мрамора талантливым скульптором. Было ему пятьдесят и шесть лет, что для алонкеев с их долгим веком считалось лишь поздней юностью, когда тело в самом расцвете, а ум уже крепок и напитан опытом. Женщины любили Линарда, много раз Тайра видела, как они оборачиваются ему вслед, будто бы за секунду переживая много счастливых часов с этим красивым мужчиной. И сейчас рядом с отцом Тайры сидела женщина, дым, который она выдыхала, пах можжевельником и красной амброй. Лицо её не было ни красивым, ни уродливым, а настолько непримечательным, будто оно было собрано из сотни других, и запомнить его было сложно.

Отец смотрел на женщину цепко, как на противника в игре «власть драконов». На женщин, с которыми хотел лечь, он смотрел совсем иначе, и Тайра поняла, что Линард ведёт переговоры, и они продвигаются с трудом, к большому неудовольствию и тревоге осиянного радиса. Она не слышала ни голосов, ни слов – из звуков была только музыка и капающая где-то вода, кап-кап. Но она знала, о чём говорят отец и Неприметная женщина – они говорили о ней, Тайре.

Женщина – о больших деньгах, которые уже купили её смерть и забвение. Кап-кап.

Отец – о ещё бóльших деньгах, которые выкупят её жизнь и безопасность. Кап-кап.

Они переставляли слова и монеты на доске, как игровые фишки – Линард играл изящными фигурками из литого серебра, а у женщины фигурки были механическими, из тёмного красноватого металла, и в них двигались крохотные поршни и шестерёнки. Непонятно было, кто выигрывает – хотя партия дошла уже до середины, а Тайра обычно с одного взгляда могла сказать, кто победит. Но её внимание отвлеклось – у входа в комнату, в тени портьер, стоял, сложив руки в тай-чи «терпеливое ожидание», знакомый ей огромный человек в кожаной маске.

– Это же Сонн! – закричала Тайра, и от ужаса и гнева её выкинуло из важного сна на какую-то дурацкую поляну у пруда с лотосами. Вот откуда капала вода! В центре пруда медленно вращалось, разбрызгивая воду с лопастей, деревянное колесо. Кап-кап. У воды сидела на корточках красивая старая женщина в мягком жёлтом платье.

– Привет! – сказала она Тайре и продолжила кормить хлебными крошками разноцветных рыбок в пруду.

– Кто ты?

– Я – это я, – сказала женщина спокойно. – Хотя меня и нет. Но ведь и тебя нет, и вообще все мы сами себе только кажемся.

Тайра пожала плечами, признавая за женщиной глубинную правоту. Во сне условность происходящего в жизни казалась особенно очевидной.

– Можно мне рыбок покормить? – спросила она, и женщина, улыбнувшись, отсыпала ей половину своих крошек. Некоторое время они молча кормили рыб. Один синий карп всё норовил оттеснить остальных и сожрать побольше.

– Дам тебе три совета, – сказала женщина мягко. – Один – на будущее: положи руку на красный круг. Второй – на прошлое: спроси у птицы. Третий – на настоящее: поспи, Тайра. Ты нездорова и измучена, тебе нужно отдохнуть.

Тайра хотела ответить, что она, кажется, и так уже спит, но широко зевнула, уставшая, и улеглась на мягкую траву. Всё смотрела, как кружатся в пруду рыбки, как вредный синий карп толкается и грубит остальным. Колесо вращалось, вода капала.

– Разбуди меня через неделю, – попросила Тайра сонно. – Иначе меня ударит трепет земли.

– Разбужу, – пообещала женщина, – но ты не бойся. Мы – в нигде, тут бестрепетно.

Далеко, в тысячах километров от серебряной ладьи на чёрных волнах, в харчевне «Порочная медуза» на блаженном острове Таричес, радис Линард отложил трубку кальяна и повернулся к сидящей перед ним женщине.

– Мы пришли к согласию, Уна?

Та медленно кивнула.

– Да, Линард. Твоя дочь может спать спокойно. Мы вернём оплату и сожжём договор. От Механиков ей больше не будет ни опасности, ни обиды… пока ты и те силы, что за тобою, держат своё слово.

– Я рад это слышать.

– Я рада это сказать, осиянный светом фэй… – Голос Уны стал напевным, в почтительном обращении не сквозило ненависти, только мягкая насмешка. – Я довольна нашей новой дружбой. Теперь лишь от алонкеев Ачтаплиса зависит, насколько она будет верной и долгой. Мы готовы оказать вам поддержку. Орден понимает и признаёт, что народ алонкеев веками управлялся из Риномоса. Это они держат мир в узде. Их вина. И если часть вашего народа это осознаёт и готова действовать – мы пойдём рука об руку, Линард из Серебра…

И Уна собрала из своих скользящих, неприметных черт лицо немыслимой красоты. Вроде бы ничего не изменилось, но глаз от этой женщины Линард вдруг не мог отвести, и всё его тело бросило в холод, и тут же в жар желания.

– Ачтаплис получит то, чего хочет… – сказала Уна, поднимаясь с ложа и проводя по щеке Линарда кончиками пальцев. – И ты, Линард, получишь всё, чего хочешь. Мы с тобою сыграем во «власть драконов», и оба выиграем, пусть все и скажут, что так не бывает. И что не бывает таких молодых, как ты, Великих Нуллов…

– Вы тоже получите то, чего хотите, – сказал Линард, стараясь обуздать своё тело и не выказать страсти. – Я дам вам доступ к живому янтарю острова То. Как только сам его получу.

Глава 2

На четвёртый день на ладье стало скучно и тоскливо.

За много месяцев жизни лагерем у Круга Глины сложилась привычная рутина. Хлопоты, уборка жилищ, добыча еды занимали много времени и были приятным усилием, сродни напряжению тела в беге к цели.

– Как там огород мой, интересно? – говорила, грустно глядя вдаль, темнолицая Нага. – Олени, поди, уже изгородь сломали и зелень жрут, барсуки корешки вырыли и лакомятся…

– Что-то быстро они, по-твоему, на делянку двинулись, – лениво отвечала ей Эреба, переплетая разноцветные косички. – Думаешь, они в засаде сидели и планы строили?

Нага смеялась, но невесело. С самого первого дня, как они сошли на берег, она пыталась выращивать съедобные растения и травки – мяту, мышковец, кисло-солёный щипик. Тихая светловолосая Цирина, совсем ещё юная, напоминавшая Микаэре его сестру Кару, увлечённо приручала наловленных в лесу злобных серых куриц – те мрачно сидели в плетённом из веток загончике за шатрами, топорщили подрезанные крылья и неохотно несли несколько крупных яиц в день. К сожалению, питались они только свежими шишками и жрали много, так что Цирина смогла забрать живьём только одну пару, остальные висели, ощипанные и безголовые, в коптильне на кухне, и пантера Тень часто с мечтательным видом сидела там, нюхая дверь.

Увлечения и надежды пришлось оставить, дел на ладье было куда меньше привычного, а читать, сплетничать и целыми днями играть во «власть драконов» большинству быстро приелось.

– Хорошо бы немного изменить курс, – сказал Микаэре, склоняясь над картами. – Взять к югу. Делать остановки на попутных землях. Времени потеряем не так уж и много, а настроение у всех будет куда лучше. И свежей зелени можно будет нарвать, а то от копчёных кур и рыбы всех быстро затошнит…

– Хорошо, – рассеянно кивнула Тайра. Микаэре волновался за неё – она много спала, и даже когда бодрствовала, тени снов мелькали в её синих глазах.

***

«Как же велик и прекрасен мир!» – удивлялся Микаэре, всё ещё не веря порою, что он, мальчишка-рисовод с небольшого, хотя и самого прекрасного на свете острова Тангата, свободно странствует по свету, пересекает океан – великий лик бога Моана, и дозволено ему увидеть столько разных выражений этого лика и его немыслимых чудес.

Каменным крошевом с пиршества космических богов рассыпаны по океану острова, и, как среди людей, нет среди них совершенно одинаковых.

На следующий же день плавания они остановились в бухте самого северного из островов Клис-Рода, где испокон веку жила небольшая рыбацкая община. Их дома были выбиты в скалах, как соты каменных ос. Они говорили на гортанном, певучем языке, и только Тайра, ученица Школы Серебра, могла кое-как объясниться с островитянами. Путешественники набрали свежей воды, купили пару корзин хлеба и несколько связок хрустящих сушёных листьев, которыми вкусно было заедать рыбу. Почти все женщины Морского гарема успели побывать на берегу, и настроение на ладье существенно улучшилось.

Ещё через три дня они причалили к зелёному островку, не отмеченному на картах алонкеев. Микаэре улыбнулся, вспоминая свою наставницу – старую ведьму.

«Слишком маленький прыщик на заднице Номоса», – говорила она о таких.

Этот остров был покрыт колючими джунглями, в которых жили, кроме всего прочего, жирные оводы размером с мизинец. Как быстро выяснилось, человеческая кровь была для них желанным лакомством, и в течение часа тысячи их слетелись к берегу, жужжащим роем преследуя тех, кто осмелился сойти на берег и немного погулять вдоль кромки прибоя.

– Кого же они тут едят, когда нас нет? – кричала Саво возмущённо, отбиваясь от насекомых кожаным плащом.

Жадные до крови оводы летели за лодкой до самого корабля, несколько десятков их скрылись в каютах и переборках, вылетали по ночам и больно кусали спящих. Потом, как по команде, издохли.

«Интересно, – думал Микаэре, когда он, почёсываясь и ворча, смазывал свои укусы вытяжкой морозного осьминога, – а ведь оводы не трогали Тайру и Зойи, будто что-то в их крови казалось им не очень аппетитным».

После этого приключения они не приставали к берегам целую неделю, охоты на оводов и обработки укусов вполне хватало, чтобы не заскучать. На горизонте мелькнул хмурой тучей и растаял вдали страшный остров людоедов, которым пугали детей рисоводы Тангата, пасечники Таричеса, пастухи Тоулега и даже алонкеи в далёком своём Риномосе.

Ночь сгустилась впереди,

хорошо себя веди.

Спи скорей, а если нет –

Выйдет страшный людоед:

Рожа в саже,

Ростом в сажень.

Тебя поймает,

Шею сломает,

Нацедит крови,

Начнет готовить:

Из тех, кто глуп – пурху суп.

Если склочен – будешь сочень.

Был ты парнем продувным –

Станешь мясом отбивным!

Блестят от восторженного ужаса глазёнки, руки сжимают край одеяла. Быстро ложатся дети, закрывают глаза, но подсматривают в щёлочку – не идёт ли за ними страшный, зубастый, с острова Тойло? С острым ножом, с глубоким котлом за плечами – чтобы ребёнка можно было целиком туда засунуть? Не идёт, не идёт, он только за плохими детьми приходит. Родители, посмеиваясь, притворяют дверь, и из-под неё потихоньку сочится в комнату сон.

***

Старика они нашли, когда собирались уже уходить с островка. Тот был неприглядным, и остановились они у него, только чтобы размять ноги и поискать источник свежей воды – бочки на корабле протухли ещё вчера, и Тайра добавила в воду какого-то снадобья. Запах улучшился, но вода стала отдавать зубной болью.

Островок был всего полтыщи шагов поперёк и чуть больше тысячи вдоль – Микаэре посчитал, когда бегал туда-сюда, напрягая заскучавшие мышцы, и заодно искал воду. Тайра стояла на камне, куталась от северного ветра в длинный, затканный серебром плащ. Пантера уже обежала остров и выгуливалась на мелководье, где поднимала лапой и брезгливо ела ярких разноцветных крабов.

– Нашёл! – крикнул Андель из-за скалы – и тут колючий куст рядом с Тайрой вдруг зашевелился, отодвигаясь, и из-под плоской каменной плиты вылез, щурясь, невысокий лысый мужичок с седой лохматой бородищей. Был он совершенно гол и загорел до черноты.

Тайра даже не вздрогнула, повернулась к дикарю с удивлённой полуулыбкой, словно дело было во сне и бояться ей было нечего – а вот Микаэре отскочил и тут же подхватил с земли увесистый угловатый камень. Никто ничего не говорил, Тайра улыбалась, Микаэре стоял с булыжником наперевес, а странный старик посмотрел на них пару секунд, взглянул на пантеру вдалеке, потом на небо, махнул рукой и полез обратно под плиту. Сдвинул её на место и исчез, будто и не показывался.

– Что это было? – спросил Микаэре растерянно.

Тайра нагнулась и постучала в плиту.

– Мир тебе, добрый человек, – крикнула она. – Прости, что мы нарушили твоё уединение. Выйди к нам, поговори с нами.

Тайра едва успела отпрянуть: плита отлетела в сторону, и старик выпрыгнул из-под неё, как злой бабай из алонкейской механической игрушки.

– Вы – настоящие? – спросил он и потянулся дотронуться до Тайры. – Вы мне не привиделись? Много раз я видел… Но всегда был лишь я…

Тайра не отняла руки, хотя человек был чрезвычайно грязен и вонял.

– Я – Тайра из Серебра, – сказала она спокойно, – со мною мой телохранитель Андель, мы – алонкеи. Этот юноша – Микаэре, мой… – она запнулась на секунду, и сердце Микаэре неприятно сжалось, – мой возлюбленный, – твёрдо закончила она и ободряюще улыбнулась Микаэре. – А кто же ты, добрый человек, и по какому капризу судьбы живёшь на этом пустынном островке?

– Маату уль Номо, осиянная светом Тайра, – торжественно ответил старик и поклонился с неожиданной грацией, будто бы встретились они на палубе корабля или на улице большого города, будто бы у Микаэре не слезились глаза от терпкого запаха пота и нечистот, а Тайра не видела его срама и морщинистых сухих ягодиц. Впрочем, решил Микаэре, спокойное самообладание старика действительно производило впечатление. Дикарь быстро заговорил с Тайрой на «рыбьем», а Микаэре подошёл заглянуть под камень. Под ним оказалась вырыта неглубокая, похожая на могилу яма в половину человеческого роста. Из ямы сильно воняло, а на дне её сидела, неприязненно глядя на Микаэре жёлтыми глазами, большая птица – молодой камран.

– Там… птица, – сказал Микаэре, поворачиваясь.

– Это Ко, – подтвердил старик и громко свистнул. Птица, подпрыгивая и ковыляя, взобралась по пологой стенке ямы и села у его ног.

– Полгода назад, когда волею Номоса меня вынесло на этот остров, я подбил Ко камнем, – сказал старик, погладив птицу по горлу. – Я был тогда так голоден, что в голове мутилось, а он, на свою беду, учился летать над морем. Оба мы вынесли уроки из произошедшего…

– Каков же был его урок? – пробурчал Микаэре.

– Как далеко летит камень, если рукой, бросающей его, движет отчаяние.

– А твой?

– Как трудно убить живое существо, если этого не удалось сделать на расстоянии. Когда оно на тебя смотрит…

Микаэре поморщился недоверчиво, протянул птице руку. Ко тут же его больно клюнул, пробив кожу, но Микаэре не убрал руки, пытаясь дотянуться своею волею до воли птицы.

– Я вижу недоверие и подозрительность в твоих смышлёных серых глазах, мой юный друг, – сказал вонючий старик с некоторой снисходительностью. – Но на шее твоей любимой ещё не совсем зажил след верёвки, поэтому я считаю твоё отношение правильным, так же, как и очевидную враждебность приближающегося к нам высокого воина… Борода Номоса, да вы с ним похожи, как братья!

– Чем же ты тут питался? – бесцеремонно спросил Микаэре. – Как выжил? Тут же нет ничего!

– Это сытому ничего, – парировал старик резко, будто обиделся за свой волшебный щедрый остров. – А умирающий от голода соберёт водоросли, наловит крабов, ещё и птичье дерьмо с камней оближет и спасибо скажет…

– А вода? – не сдавался Микаэре. – Здесь же нет источника!

– Есть, – отозвался Андель, спрыгивая на песок со скалы и скептически рассматривая щуплую фигуру незнакомца. – Я нашёл ключ, почти пресный, пить можно. Воняет мочой, но тут, похоже, всё воняет…

Ко прошёлся вдоль скальной гряды, склонив голову, посмотрел на Тайру жёлтым глазом и жидко нагадил Анделю на сапог. Тайра любезничала со стариком и даже отдала ему свой серебряный плащ, чтобы прикрыть наготу.

– Если бы я сейчас умер, то ни о чём не пожалел бы, – мечтательно сказал старик, глядя на её обнажённые плечи. – Давно мои глаза не наслаждались женской красотой. Ты – дивное видение, Тайра из Серебра! Пир для глаз!

– Как бы у его глаз на ладье несварение не случилось, – пробормотал Андель, – когда он увидит Морской гарем. Ещё помрёт ненароком от восторга.

Микаэре усмехнулся, не прекращая попыток мысленно подозвать Ко, но упрямая птица отказывалась слушать.

– Одну минуточку!

Старик бросился к своей яме и долго что-то там искал, выбрасывая наружу горсти земли и камни.

– Нашёл! – победоносно воскликнул он и вернулся к берегу, водрузив на нос круглые очки в золотой оправе. Прикрытый плащом и с очками на носу он вдруг перестал быть жалким и подозрительным, а казался слегка растрёпанным и запущенным книжником-учёным.

– Ошэ Пропус, к вашим услугам, осиянный фэй и досточтимый островитянин, – церемонно поклонился он Анделю, потом Микаэре. – Почётный каптенармус Круга Соли, смыт с борта фойлы «Последняя дева» неожиданным штормом в Серединном море – мы направлялись в Риномос, гружёная фойла низко сидела в воде, а я был неосторожен…

Камран резко и пронзительно заорал, увидев пантеру, выпрыгнул из лодки и, напрягая перепончатые лапы, плыл следом за ними до самой ладьи.

– Мы с ним вместе выживали, – сказал Пропус о птице. – Он не летает, увы, я ему крыло перебил… Камраны обычно за мелкой рыбёшкой ныряют, крупную им не проглотить и не совладать с нею. А мой умный, на большую приловчился охотиться. Клювом проткнёт – и на берег тащит, а там я жду с острым камнем…

Весь Морской гарем высыпал на палубу встречать незнакомца. Ошэ Пропус растерянно огляделся, снял и протёр запотевшие очки, уронил их, сел на доски, будто у него ноги подкосились.

– О! – сказал он, наконец, переводя взгляд с одного женского лица на другое. – О, хвала Номосу за безмерное тщание и талант, вложенный им в его чудные творения…

Юма первой мелодично рассмеялась, делая знаки остальным, и старику помогли подняться и увели его вниз – отмачивать в горячей ванне, сушить, стричь, одевать, расспрашивать, делать из чужого – своим.

Ко, с неожиданной ловкостью прыгая между перекладинами, забрался по мачте до самого верха и спрятался в смотровой корзине.

Воды на острове они так и не набрали – Микаэре рассудил, что своя, проверенная зубная боль куда предпочтительнее непонятно чьей мочи.

***

– Что такое трепет земли?

Тайра посмотрела на него, как на идиота.

– Это, – сказала она, – когда дрожит земля. Земля ведь всегда дрожит, Микаэре. Обычные люди не чувствуют, а алонкеи – да.

Микаэре положил локти на борт ладьи, глядя на розовеющий закатом горизонт, где кучевые облака походили на далёкие чужие острова, а может, ими и были.

– Если бы тебя смыло в море волной, – сказал он тихо, – ты бы не утонула, эте ароха – ты ведь плаваешь, как рыба… Ты добралась бы до земли, до любого островка. И через несколько дней земля, что тебя спасла, начала бы тебя убивать. Даже если бы там бил источник с целебной водой, росли дивные деревья и было полно фруктов… Ты не выжила бы полгода, как этот маленький старый ошэ.

– Я тоже подумала об этом, – призналась Тайра помолчав. – Но таково устройство мира, Микаэре. Мы – те, кто мы есть. Алонкеи – великий народ, отягощённый слабостью. Мы научились её преодолевать – мы создали для себя мир, в котором она почти не имеет значения.

– Но почему земля вас калечит? Вы же – люди, вы рождаетесь от людей, порою от тех, кто поколениями не ступает ни в лодку, ни на борт корабля.

– Ну, если хочешь знать… – Тайра зябко повела голыми плечами. Её плащ отмокал в стиральной лохани, пропитавшись неповторимым запахом ошэ Пропуса. Микаэре обнял её и ободряюще пощекотал.

– Нам объясняли так – весь мир издает вибрацию, она идёт изнутри. Пульс мира слышен сквозь тело мира – сквозь камень, сквозь песок, сквозь землю. Он бьётся в людях, в наших костях и крови. У детей, рождённых с «поцелуем Номоса», иначе устроены пустоты в голове. Мы, алонкеи, слышим дрожь земли, как музыку – так мы всегда чувствуем направления и погоду, потому что разные части мира звучат по-разному. Но нам нужно от этой вибрации отдыхать, прятаться, иначе от неё начинает трепетать всё наше тело, сильнее и сильнее, каждой костью, каждой частицей. И мы начинаем сходить с ума… Вода глушит пульс мира, скрадывает, делает выносимым. Поэтому мы, люди моря, живём на воде.

Микаэре вздохнул и обнял её крепче. Солнце уже закатилось за горизонт, луна Рохо показала свой красноватый бок.

– Я бы построила плот, – сказала Тайра. – На твоём острове, том, что с деревьями – я бы наломала веток и сплела плот, чтобы на нём спать. Я обещаю тебе – я бы не сдалась и не легла покорно умирать от трепета земли. Я порвала бы свою одежду на полосы и связала верёвку, чтобы плот не унесло в море. Была бы голая, но живая.

– Голая и живая? Обожаю таких! – прошептал Микаэре и унёс её в каюту.

***

Микаэре смотрел на Тайру, а та – на камрана. Птица бочком добралась до края реи, нацелилась вниз и преобразилась, из неловкого ковыляющего существа став стрелой, устремлённой к цели. Сорвавшись, она пронзила воздух, вошла в воду и исчезла. Тайра, как зачарованная, подняла руки к вискам, массируя их и что-то шепча.

– Что? – прошептал Микаэре ей в ухо, подходя сзади и обнимая её.

– «Спроси у птицы», – сказала Тайра сонно. – Так она сказала. Что можно спросить о прошлом у птицы. Турбас вспомнит, кто его отправлял. Можно будет узнать… и перестать всех подозревать.

Микаэре задумался.

– Я… не уверен, Тайра. Даже если получится – не жди ответа «я летал на остров То в пятый день месяца Смолы, а отправила меня толстуха с красным шрамом поперёк лба». То есть толстуху он вспомнит, конечно. Но и всех остальных – тоже.

– Я не понимаю, – призналась Тайра.

– Для животных времени нет. Всё, что они пережили и помнят, происходит для них как бы одновременно, они не могут сказать – вот, вначале я родился, а потом вырос и танцевал брачный танец. Дельфин протискивается сквозь родовой канал матери, пьёт её молоко, играет в воде, учится охотиться, влюбляется в самку, теряет плавник в схватке с акулой – и все эти события для него, в его памяти единовременны. Понимаешь?

Тайра медленно кивнула.

– Дельфин не мог бы сказать – вот это случилось раньше. Так же и у турбаса – он вспомнит, как он летал, ловил рыбу, пролетал над толпой людей, с каким удовольствием нагадил кому-то на блестящую лысину. Но кто именно, куда и когда его отправлял – не сможет… Но я попробую.

Он не стал будить турбасов – достал из ячеистой клетки одну птицу, нежно зашептал над нею, укачивая на сгибе локтя, как младенца. Поднял вторую – и замер, пропал для внешнего мира, сливаясь с птичьими снами. О высоте и скорости были эти сны, о стремлении к цели, о свете на воде, о холодных ветрах поднебесья, откуда горизонт уже не прямой, а выгнутый, как положено кромке мирового пузыря. Он слушал мир, он был иглой, штопающей облака. Он захлёбывался в птичьей радости и свободе, и когда кто-то стал звать его длинным, странным человеческим именем, возвращался неохотно.

– Уже вечер, эт арохо, – сказала Тайра. – Ты просидел не шевелясь весь день. Я боялась тебя тревожить, но сейчас ты уже дрожишь от холода, у тебя синие губы и белые щёки – ты не пил много часов.

– Я пил из моря, – сказал Микаэре медленно, всё ещё не в силах отличить себя от птицы. – Нырял из облаков и забирал воду клювом. Турбасы – очень счастливые существа, Тайра…

Тайра тяжело вздохнула, осторожно забрала у него из рук птиц и уложила в мягкие сушёные водоросли, устилавшие их клетки.

– Поднимайся, – сказала она, подставляя ему плечо. Вместе они дошли до золотой каюты – Тайра заставила Микаэре выпить почти целый кувшин воды, уложила его на ложе, раздела и растёрла каким-то маслом, от которого горячо защипало кожу. Микаэре долго лежал, бездумно глядя в потолок, потом глубоко вздохнул и поднялся.

– Спасибо, Тайра, – сказал он. – Мне казалось – ещё немного, и я не смог бы вернуться обратно в своё тело. Так и болтался бы в облаках.

– Если бы я знала, что ты уйдёшь так далеко, я не стала бы тебя об этом просить, – сказала она растерянно, откладывая книгу, которую пыталась читать в кресле, поджав босые ноги.

– Самочка, – сказал Микаэре, – та птица, что поменьше. У неё белое пятнышко на затылке, как звёздочка. Она совсем ещё молодая. Я зову её Тагри. Она летала на Тоулег. Я помню… она помнит великий маяк на острове у входа в бухту. Усечённый конус Нерушимого Дворца, увенчанный блестящим куполом садов. Запах песка и смерти из пустыни сразу за стенами. И светлые волосы и брови на тёмном лице – человек, который дал ей напиться и снял послание для визирей Тоулега…

– Но кто отправлял её?

– Она была ещё птенцом, когда хорт Дави отправился к Омахапе. Воины Ртути не отправляли с нею посланий. Все, кого она помнит, из нашего лагеря – Саво, Юма, Нага и Ника. Я видел их лица. Ещё ты, Тайра. И… я.

– Ты отправлял турбаса? – искренне удивилась Тайра.

– Да, – сказал Микаэре. – Пару месяцев назад. Мне нужно было узнать, как живёт моя семья на Тангата. Здоровы ли отец, мать, сестра. Счастливы ли они, помнят ли меня, добром ли. Такое, понимаешь?

Тайра отчего-то густо покраснела и сказала, что понимает. Она стала задумчива и замолчала, глядя в круглое окошко, где закатывалось солнце и небесная богиня Тагри падала, обессиленная и покорная, в объятия своего мужа-океана, великого Моана, чей мужской корень толст и крепок, а борода зелена. Микаэре, раскинувшись на ложе, не в силах даже поднять головы, ловил на себе её короткие, испытующие взгляды. Но он не понимал, что её так взволновало, и слишком устал, чтобы допытываться. Он уснул ещё до того, как лик Моана перекрестило лунными дорожками – розовой и золотой.

Во сне он опять летал – как турбас.

***

Тайра разбудила его на рассвете.

– Микаэре! – позвала она, и он упал из облака, разбился о воду и проснулся. Волосы Тайры струились вокруг него светлым занавесом, весь большой мир был спрятан за ними, а здесь были лишь он и она. И он видел её, по-настоящему видел – шея её уже зажила, след верёвки поблек, стал коричневатой тенью, а глаза были неспокойны.

– Эт арохо, – сказала она взволнованно, – мне стало вчера очень стыдно и плохо. Ты любишь и знаешь меня всю – какая я, кого я люблю и любила, что для меня важно и нет. Ты помнишь моё детское лицо, ты знаешь цвет моих вен изнутри, ты видел мои сны. Ты сделал меня целой и любишь меня целой. Я же...

Её глаза блестели от сердитых слёз, в янтарном свете лампадки волосы отливали золотом.

– Много лет назад ты сказал, что женишься на мне, когда мы вырастем. Мы выросли. Будешь ли ты моим мужем, Микаэре?

Микаэре подумал, что он ещё спит, и эти слова, сказанные ею – лишь отголоски его снов, часто он мечтал, что она скажет так. Но он не спал, у него чесалась правая пятка и часто билось сердце.

– Почему ты молчишь?

– Царицей и вдовой великого фараона для алонкейской женщины высокой крови быть куда почётнее, чем женой беглого рисовода, – наконец вымолвил он через силу. – Сейчас ты – серебряная принцесса и наследница Нихаба. А кем станешь, если мы поженимся? Да никем.

Тайра долго молчала, сердце Микаэре успело ударить сто раз, не меньше.

– Да, – сказала она наконец. – Буду просто твоя.

И она поцеловала его так, что шум крови в его теле стал оглушительным, как трепет земли – и вот они уже перекатывались по золотому ложу, и ладья дрожала, вздымалась и падала от ударов тела в тело и волны в волну.

– Мы поженимся на Таричесе, – сказала Тайра, когда они лежали, обессиленные, и непонятно было, где чьи ноги и руки. – И я забуду про Тоулег навсегда.

Глава 3

«Как у человеческого тела есть части, что дарят наслаждение, так же и на теле мира», – думала Тайра, выпуская колечки ароматного дыма, наслаждаясь гладкостью и тяжестью кальянной трубки во рту. Мысли текли ленивые, расслабленные, заботы и горести отступили. Заведение это, с полунагими танцовщицами, низкими ложами в нишах стен, до блеска начищенным дощатым полом, казалось смутно знакомым, будто она его когда-то видела во сне, только потом позабыла.

«И таков блаженный Таричес, с его белыми песками, чистыми водами, ярким солнцем. Всё здесь предназначено для счастья и отдыха, все жители без устали трудятся для гостеприимства – любую еду можно попробовать здесь, любое удовольствие купить, любую страсть удовлетворить».

Хозяйка харчевни «Порочная Медуза» подошла, звеня серьгами с крохотными колокольчиками, поклонилась серебряной госпоже. Не желает ли фэа полакомиться «золотыми закусками», пока ожидает осиянного радиса Линарда? Да, есть и солёные раки. Массаж ваших прекрасных белых стоп, фэа, поможет улучшить аппетит и ночной сон, направит телесные энергиив нужные русла…

Хозяйка щёлкнула пальцами, и из коридора выскочили, будто поджидали, двое мальчишек лет двенадцати, круглолицые, черноволосые, совершенно одинаковые, только одетые в разного цвета камисоли, у одного – красный, у другого – жёлтый. Мальчики ухватили Тайру за ноги, споро стянули с неё мягкие туфли из кожи гронда. Ноги у неё сейчас были некрасивые – натруженные дальними походами, натёртые жёсткими башмаками, мозолистые, не подходящие для красивых туфелек. Но ловкие пальцы мальчишек побежали по сводам её стоп, и она, застонав от облегчения, обо всём забыла и откинулась на подушки.

– Вы одеты, как луны, – сказала она мальчишкам. – Сохо и Рохо.

Те тихо засмеялись, умело разминая узлы и болевые точки в её ногах.

– Так нас и зовут!

– Хозяйка назвала, так и одевает.

Через полчаса Тайра знала о мальчишках почти всё, кроме самых глубоких их секретиков, которые из них не удалось вытянуть даже разговорными техниками Круга Серебра. Убедившись, что серебряная фэа дружелюбна и безопасна, они и сами стали её расспрашивать. Тайра отвечала на их детские вопросы, размахивая в воздухе кальянным чубуком, а из ароматного дымка складывались скалы далёких островов, безбрежные водные пространства, стены чужих дворцов и дивные растения.

– Ух ты! – сказал мальчик в жёлтом камисоле, Сохо – он уже несколько минут сидел, зачарованно уронив руки. Рохо дотянулся и аккуратно пнул брата, тот спохватился и снова взялся за Тайрину ногу.

– Мы вот-вот продаваться начнём тут, в доме удовольствий, – сказал он тоскливо. – Никогда ничего этого не увидим.

– Но спасибо тебе, фэа, что рассказала нам о чудесах и радостях, которые в мире бывают, – вежливо добавил второй мальчик.

Тайра села резко, будто её хлестнули холодным.

– Как «продаваться»?

– Ну, фэа… ты же понимаешь как. Мы уже и обучение прошли, только ещё ни разу не… – сказал, потупившись, Сохо.

– Но это ничего, ведь у каждого своя судьба, – перебил его Рохо. – С нами будут неплохо обращаться, голодать не будем.

– Не грусти, фэа. Лучше посмотри-ка, вон там уже минут пять какой-то высокий фэй глаз с тебя не сводит, а сам в нише прячется.

Тайра поднялась и босиком пошла через зал. Хватит с неё тайных взглядов и угроз! Сейчас она разберётся с незнакомцем!

Дошла, взглянула и чуть не упала. Человек подскочил ей навстречу, поймал, и через секунду она уже тяжело дышала, уткнувшись в его сильное плечо, сдерживая слёзы, а он гладил её по голове.

– Я не смог сразу подойти, – глухо сказал Линард. – Я хотел посмотреть на тебя издалека… Привыкнуть, поверить в то, что ты жива. Что я не убил тебя, дочь, взяв с собою на Тоулег три года назад. Что ты по-прежнему у меня есть…

Он плакал, но быстро, сердито вытер слёзы. Они сели, им подали вина и «золотых закусок», но Тайре кусок не шёл в горло, и даже любимые солёные раки лежали на блюде нетронутой горкой – а она всё держалась за руку отца, как маленькая девочка, потерявшаяся в странном месте, и они говорили, говорили. Словами, жестами, гримасами, взглядами. Волны поднимались и опадали в их речах, Граница Ада стояла зелёной стеной до неба, и туда, в страшное сияние, уплывала одинокая лодочка с чёрным парусом. Караваны шли через далёкие острова, гружённые серебром, древесиной синих пальм, сладкими винами. Змеи шипели, и кружилиогромные птицы с глазами почти как у людей. Смерть приближалась в ночи, истачивала молодое тело изнутри, но волею Номоса отступала, побеждённая мальчишкой-магом.

– Микаэре, Микаэре…

Линард повторил имя несколько раз, вспоминая, и лицо его озарилось пониманием.

– Орклан над морем, десять с лишком лет назад?

Тайра кивнула. Отец тогда сделал невозможный выстрел – один-единственный, и чудовищная птица камнем упала из поднебесья, роняя ребёнка, которого несла в гнездо на корм птенцам.

– Это было странное утро. «Дымное» утро, Тайра. Мне казалось – вот-вот случится что-то важное, пошлёт по миру волны, как камень, упавший в воду. Мы позавтракали вместе с тобою – ты была капризна, дочь, скучала по матери, винила меня в разломе брака, ты разбила мой любимыйкувшин и залила вином новую скатерть…

– Прости, отец, – улыбнулась Тайра, но Линард не видел её – он шагнул в тот далёкий день, он выходил на палубу, грудь ломило предчувствием, и ещё до того, как в небе появилась тёмная точка птицы, он вдруг почувствовал странное желание прочистить и зарядить ружьё…

Когда спасённого вытащили на палубу, окровавленного, полуживого, предчувствие рассеялось лёгким мороком. Мальчишка был как мальчишка – сероглазый, щуплый. Он явно умирал – ушибленный о воду, перевитый каракатицей, отравленный её ядом. Линард тогда вздохнул и отдал мальчишку Тайре – пусть лечит, а на остальное воля Номоса.

Тайра прищурилась, глядя вдаль, где на невысоких подмостках девушка с широким лицом и узкими, будто припухшими от сна глазами танцевала медленный, чувственный танец с крупной иссиня-зелёной змеёй.

– Я хочу стать его женой, – сказала она.

– Зачем? – с интересом спросил Линард, наливая себе – и ей – бокал золотистого вина.

Ты не согласишься?

– Я знаю тебя двадцать четыре года, дочь. Из чрева матери ты скользнула прямо в мои руки, – Линард поднял свои сильные, красиво очерченные кисти, – и у моей груди сделала первый вдох. Я не буду с тобою спорить, Тайра.

Он отпил вина, улыбнулся танцовщице, которая теперь ходила по залу, мягкими, струящимися движениями перетекая от ниши к нише. Змея обвилась вокруг её шеи, легла на плечи, словно огромное яркое украшение.

Мы будем торговаться, дочь.

Тайра села прямее, скрестила ноги, поднесла к губам трубку кальяна.

– Как мы можем помочь друг другу, отец?

– Ответ здесь, – он достал из кармана плаща плоскую шкатулку и поставил на столик перед Тайрой. Та внимательно присмотрелась к предмету – чистые, строгие линии, тускло-золотистый металл, напомнивший ей об украшениях Нерушимого Дворца архипелага Тоулег. В крышку шкатулки была утоплена пластина живого янтаря в форме ладони, человеческой и нечеловеческой одновременно, с шестью пальцами почти одинаковой длины.

Линард молча наблюдал за нею, полуприкрыв глаза. Тайра занесла руку над шкатулкой, внезапно отметив, какой мозолистой и неухоженной выглядит эта рука – загорелая, с коротко остриженными ногтями. Помедлив, Тайра прижала её к силуэту ладони. Шкатулка ожила, зажужжала, крышка двинулась под её пальцами и отъехала в сторону.

– Но в шкатулке пусто, – сказала она растерянно, поднимая глаза на отца. Тот улыбался торжествующе.

– Приветствую тебя, Тайра, дочь Солнца, царица Тоулега, – склонил он голову с шутливой торжественностью. – Лишь те, в чьих жилах кровь фараонов, могут приказывать механизмам и предметам Нерушимого Дворца. Ты теперь можешь, да будут добры к великому Нихабу боги Изнанки, хотя вздорный старик много раз мешал нашим планам и довёл свою династию до вымирания…

– Ты… зол на него, отец?

Линард потёр лоб щурясь.

– Да и нет. Я, твой отец, испытываю странные чувства. Я дал тебе жизнь, и он дал тебе жизнь. В тебе моя кровь, но теперь и его кровь тоже. Ты – его жена и его дитя, Тайра, и я чувствую ревность к старому мертвецу.

Тайра вздохнула, закрыла шкатулку и щёлкнула пальцем по янтарной ладони.

– Ты хочешь посадить меня на престол Нихаба и получить доступ к живому янтарю, – сказала она. Линард чуть приподнял уголки губ.

Да.

– Но народ Тоулега не примет меня, – сказала она задумчиво. – Визири, джати, уже посылали ко мне убийц.

– Нужно вычерпать этот ядовитый колодец до дна. Визири Тоулега хотят убить тебя, чтобы исключить возможность, что ты отнимешь у них власть. Но когда ты действительно отнимешь у них власть, они ничего не смогут тебе сделать. Особенно если сами при этом окажутся на Изнанке…

Линард махнул рукой, и хозяйка «Медузы», поджидавшая у дверей, тут же выскочила в коридор и вернулась, ведя за собою невысокого, ладно скроенного молодого алонкея. Он держался очень прямо и ступал ровно, неторопливо, словно взвешивая каждый шаг, прежде чем его сделать.

– Это Кумил из Паруса, – сказал Линард, поднимаясь и приветствуя новоприбывшего. – Он – алонкей, осиянный светом Номо. Радис Кумил напоминает мне меня самого тридцать лет назад, и доверяю я ему, как самому себе… тогда.

Он как никто другой подходит для брака с тобою, дочь, а своего мальчишку ты можешь оставить возлюбленным или наложником.

Тайра тяжело вздохнула. Она уже почти отвыкла от политики и постоянных схем, когда жизнь просчитывается на много ходов вперёд, как партия в игре «власть драконов».

– Кумил сопроводит твою ладью на Тоулег. Я предпочёл бы, чтобы ты путешествовала на его пиктрисе, а ладья с командой шла за вами. Вам предстоит многое обсудить – стратегию и детали, силовые ходы, возможные неприятности и как им противостоять. Ты можешь перейти обратно перед самым прибытием на остров То. Ладья Нихаба – символ твоего статуса, ты должна именно с неё ступить на остров.

– А Микаэре? – спросила Тайра со злым любопытством, уже понимая, что спорить не сможет, что власть отца над нею, о которой она и не помнила час назад, протянулась через года, выползла из глубин её души и обвила её – не двинуться – словно змея танцовщицы с острова Фетти.

– Островитянин… Микаэре останется здесь, на Таричесе, – сказал Линард. – С ним не случится ничего дурного. В конце концов, – он улыбнулся широко, показывая крепкие белые зубы, – ты же наверняка хочешь, чтобы мы с ним получше узнали друг друга? Я лично доставлю его к тебе, когда приведу к берегам То кракен «Гордость Ачтаплиса» – как только получу турбаса, что время пришло.

– Почему же не взять сразу все десять кракенов Ачтаплиса? – спросила Тайра, сердито тыкая вилкой в раковую клешню. Та никак не раскалывалась.

– Мы не готовим вторжение, Тайра, – ответил вместо отца Кумил, откладывая кальян. Голос у него оказался низкий, спокойный, с приятной хрипотцой. Тайра заметила, что левую руку он держит в перевязи у груди. – «Законы Головы» никто не отменял, мы чтим Ульномос и власть Великого Нулла. Двести человек из Круга Ртути на пиктрисе – это не военная сила, а всего лишь… убедительная свита для вдовствующей царицы. Если осиянный светом радис Линард позже приведёт к острову кракен – тысяча воинов на нём также не будут вторгающейся армией. Ведь на острове уже не останется сопротивления, и править им будет его любимая дочь. Риномосу будет нечего возразить.

И он, ловко управляясь одной правой рукой, прижал своей вилкой раковую клешню так, что та сразу треснула, показывая розовую сочную мякоть.

– Прошу, фэа, – сказал он ровно. – Ты можешь во всём на меня рассчитывать, обещаю.

Глава 4

Всю неделю перед отъездом Тайры на архипелаг Тоулег Микаэре был молчалив и задумчив. Они мало разговаривали – что можно сказать перед разлукой, когда любовь уже известна, беспокойство понятно, а тревога, говорят, необоснованна?

И Микаэре просто наблюдал за нею все эти дни – отступив в сторону, внимательно и с любовью.

***

Тайра предложила ошэ Пропусу вылечить его Ко, надрезав кожу и сухожилия и заново сложив кости крыла.

– Ему не будет больно, – говорила она, перебирая стеклянные пузырьки со своими снадобьями. – Он будет спать. А исцелившись, сможет летать. Птица должна летать, ошэ Пропус. Нельзя из страха и беспокойства лишать его предназначенной судьбы.

Промокая глаза носовым платком, в который перед тем высморкался, ошэ Пропус согласился, лично изловил своего упрямого камрана и скормил ему кусок рыбы, вымоченный в маковой настойке. Через несколько минут, когда снадобье подействовало, Ко испуганно спрыгнул со стола, который Тайра вымыла чагой, и, хлопая крыльями, попытался убежать из каюты, но запутался в лапах и упал, глубоко уснув.

– Бедный дурачок… – прошептал Пропус, прикладываясь к оставшейся чаге.

Микаэре разложил птицу на столе, Тайра взяла тонкий обсидиановый нож и расправила сломанное у основания крыло, выбирая место для надреза.

«Я так горжусь тобою, эте ароха, – думал Микаэре, наблюдая, как решительно и аккуратно двигаются её ловкие окровавленные пальцы, перебирая косточки и мышцы, меняя птичью судьбу. – Ты светишься сквозь сумерки и туман жизни, будто солнце. Ты добрая и сильная. Я пока ещё не чувствую, что вырос достаточно, чтобы ты стала моей. Ты предложила – но я ещё не готов. Поэтому не протестую против этой разлуки…»

– Готово, – сказала Тайра хрипло, и Микаэре вдруг понял, что прошло больше часа. Он принёс из ящика на палубе свежую бутыль чаги – плеснуть на рану, прежде чем наложить травяную мазь и повязку.

– Зачем чагой-то? – спросил Пропус, который уже прикончил первую бутылку и наблюдал перевод продукта с явным неодобрением. Его глаза маслено блестели за круглыми стёклами очков, лысина сияла.

– Это техника Круга Обсидиана, – сказала Тайра. – Я не знаю точно, я не училась в их школе.

Микаэре почудилась горечь о несбывшемся в её словах, как снисходительно упоминают о заветном люди, когда думают, что им уже поздно этого хотеть.

– Но моя мама говорила – мир вокруг нас кишит крохотными существами. Попадая в открытые раны, они заражают их и мешают заживлению. Их убивает то, что обжигает – огонь и спирт.

– Значит, я сейчас убил в себе без счёта мелких гадов? – спросил старик, рассматривая на свет пустую бутылку. – Я как знал, что полезное глотаю! Только, кажется, не всех добил, а в бутылке уже пусто!

Микаэре рассмеялся и налил старику пиалку чаги. Ко положили спать в деревянное корыто, выстлав его мешковиной и сухой травой.

– В Круге Соли мы знаем о жизни крохотных существ, – сказал ошэ Пропус, когда Микаэре повёл его в нижнюю каюту. Для старика и его птицы освободили одну из судовых кладовок рядом с большой комнатой Морского гарема, и Пропус чуть с ума не сошёл от благодарности, лобызая руки каждой из красавиц.

– Мало кто ценит труд нашего Круга, – пожаловался он. – А ведь мы кормим весь мир! Почти на каждом острове есть наши склады и конторы! Огромная работа делается каждый день – а молодым всё подавай романтику Альбатросов или богатства Серебра. А некоторым – так и яростную силу Ртути! Но есть и другая сила, мой печальный друг, и от неё пользы миру куда больше…

Микаэре махнул рукой Анделю – тот стоял на верхней палубе с Зойи и что-то ей говорил. Лица у обоих были невесёлые.

«Помоги!» – сказал Микаэре одними губами, потому что старик уже не шёл, а висел на его плече. Андель перемахнул через перила и мягко приземлился рядом.

– Обопрись и о моё плечо, досточтимый ошэ, – предложил он.

– А-а-а, сила Ртути тут как тут, – пьяно рассмеялся Пропус, повиснув между Микаэре и Анделем и даже, кажется, поджав ноги.

– Здесь, на Таричесе, один из наших крупных портов, – сказал он икнув. – У нас тут есть и учёные штуки, увеличители со стёклами – как очки, а внутри них ещё очки, и ещё… Мелких тварей увидеть можно, тех, что жрут поверхность мёртвой рыбы, например… или плесень, от которой зерно закисает… Я заглядывал – она как белые кусты с чёрными плодами! Не хотел бы я поесть тех плодов! Вошку с уха снимешь, а она под стёклами увеличителя огромная, уродливая, как птеронимфус. Каждую закорючку на ноге видать, и брюхо от твоей же крови раздутое, и глазёнки, которыми она вверх на тебя зыркает злобно…

Старик тихо рассмеялся, а будучи уложенным на соломенный тюфяк, тут же захрапел.

– Пропус останется на Таричесе, – сказал Андель, когда они поднялись на палубу и встали у борта, плечо к плечу. – Может, тебе с ним повеселее будет. Смешной он, этот маленький старый ошэ.

– Присматривай за Тайрой за себя и за меня… Андель, – попросил Микаэре. Хотел сказать «брат», но не осмелился.

– Я за нею два года присматривал до того, как ты появился, так что спасибо за наставления, – пробурчал Андель. Потом смягчился. – Мне тоже беспокойно, – признался он. – Радис Линард считает, что всё пройдёт гладко. Что этот его… хорт Кумил на ладони у Номоса греется, и господь на него не надышится, потому ему всё всегда удаётся. Но моя жопа чует недоброе, а я привык доверять этому инструменту.

Микаэре хмыкнул.

– Моя молчит, – сказал он. – Но меня тревожит расстояние и время. От Таричеса до Тоулега четыре дня полёта турбаса и полторы недели пути корабля при попутном ветре.

Андель помолчал.

– Я вчера спускался в город, – сказал он, наконец, доверительно. – Повидать Имму, помнишь ли, сестру Ники? Отдать ей… прядь волос.

– Отнёс?

Андель кивнул.

– Там и заночевал?

– Мы сначала вино пили и о Нике разговаривали. А потом уже поздно было… и она плакала. Не смог её оставить.

– Я понимаю, – сказал Микаэре.

– Так вот – мы когда ещё просто разговаривали, она всё вспоминала, как нас позвала тогда, как её Ника в себя затянула. Они ведь на несколько минут одним человеком стали. Она одновременно и наши голоса на Омахапе слышала, и как здесь под окнами торговец кричит: «Булочки с чинчисом, а кому свежих булочек?» Как, думаешь, так вышло, Микаэре? И можно ли такое повторить с кем-то ещё?

***

На следующий день Андель отправился в город с целой связкой серебряных тетрапиусов и золотых черепах, а вернулся без денег, но с двумя мальчишками, одетыми в одинаковые обноски, похожие на мешки от риса с дырками для рук и головы. Мальчишки трусили за высокой фигурой Анделя неохотно и поглядывали по сторонам, явно подумывая о том, чтобы драпануть в подворотню, но опасаясь мрачного воина.

Увидев ладью у причала и Тайру, поджидавшую их у борта, мальчишки выдохнули, на их круглых, совсем ещё детских мордашках отразилось облегчение.

– Серебряная Тайра! – закричали они и пустились бежать к ней, обогнав Анделя, но у самого борта ладьи обуздали свою радость и степенно поклонились.

Тайра засмеялась, обняла их за плечи и повела знакомить с остальными.

– Как вас различать-то? – спросила она.

– Я – Рохо, – сказал первый мальчик. – А различать нас по шраму на лбу, видишь ли, Тайра?

Второй поднял чёлку, показывая длинный белый шрам над левой бровью.

– Это я в детстве на дерево лазил за дикими флобами, – объяснил он, – сверзился, рожу разбил. Кровищи было – ужас. А флобов так и не набрал…

«Я вот этого заберу!» – показал Микаэре Тайре. Та улыбнулась и кивнула.

В кладовке пахло Пропусом и птичьим дерьмом, но мальчишки обрадовались крохотной комнатке.

Сам ошэ уже солидно восседал на палубе, ожидая переезда на берег. Микаэре сговорился снимать две комнаты в пансионе на улице Белого Гронда, под крышей высокого глиняного дома. Одышливый и на диво волосатый хозяин пансиона, Хромой Хью, хвастался своей изумительной кухней и обещал постояльцам ежедневные разносолы и ночное спокойствие. Микаэре собирался занять большую комнату, отделив мальчишке угол ширмой, а ошэ Пропусу выделить маленькую, отдельную – ночью старик громко храпел и портил воздух.

Весь Морской гарем вызвался помогать перенести вещи на берег. У пирса уже выстроилась толпа зевак.

– Что бы мы ни делали – люди всегда смотрят, – вздохнул Микаэре.

– Пусть смотрят, – ответила Тайра, подаваясь в его руки, прижимаясь спиной к груди. – Это долг людей высокой судьбы. Предоставлять остальным пример. И развлечение.

Микаэре хотел сказать, что его судьба – обычная, никакая не «высокая», но ощутил протестующий трепет в том инструменте, который упоминал Андель.

«Меня ждут большие деяния», – так подумал он, и сам себе вдруг поверил.

Нага спросила, заберёт ли Микаэре «ту воду».

– Какую воду? – удивился он.

– Я в последний день набрала для тебя на Омахапе. Бегала к болотам, где мы ряску снимали. Два кувшина набрала, так в трюме и стояли. Ты же хотел эту воду изучать, помнишь? Теперь у тебя будет время.

– Благодарю тебя, Нага, – поклонился ей Микаэре, с запозданием оценив дружбу девушки. В суматохе и беспокойстве последних дней она не забыла о его желании и потратила на него время и усилия.

– Если на воду смотреть не прямо, а как бы уголком глаза, то я в ней замечала… движение, – сказала Нага задумчиво. – Но если приглядываться, то ничего не видно.

Кроме двух кувшинов вонючей жижи, стопки самолично нарисованных карт Омахапы и небольшого сундука с книгами и одеждой, половина которой была с плеча Анделя, ничего у Микаэре и не было. Конечно, и это было несметным богатством по сравнению с той частью его жизни, когда он прошёл с родного острова Тангата «ходом червя» на другую сторону мира и не имел даже тряпицы срам прикрыть. Был у него только он сам и оплавленный серебряный ножик, который когда-то подарила ему светловолосая алонкейская девочка. Микаэре потрогал нож на шнурке вокруг шеи и обнял Тайру правой рукой.

– Так странно, – сказали они одновременно, провожая взглядом вереницу женщин, сопровождаемую толпой зевак.

– Мне странно, что я останусь здесь, где тебя и встретил. Словно и не было этого года.

– Мне страннее. Я отправляюсь туда, где меня едва не убили, делать то, чего не хочу и боюсь…

– Тайра, – сказал Микаэре, повернулся к ней и слегка встряхнул её за плечи. – Ты можешь отказаться. Мы уплывём сегодня же ночью. И снова будем свободны.

– Куда мы поплывём? – спросила Тайра грустно. – И как мне быть свободной от себя самой? Я родилась в игру «власть драконов», Микаэре. Я – серебряная фигурка на доске. Должна ходить по правилам и надеяться, что, сыграв партию, получу свободу.

– До тех пор, пока не начнётся следующая, – сказал Микаэре тихо. Тайра кивнула, горько усмехаясь.

– Пойдём поиграем, что ли? – попросил Микаэре после долгого молчания. – Ты, конечно, меня разнесёшь быстро, но год назад это было в десять ходов, а теперь уже и тридцать иногда держусь…

Тайре потребовалось тридцать три хода.

– Ты тренировался? – спросила она с любопытством. – Ты играл с Зойи, да? Я узнаю её манеру.

Микаэре кивнул.

– Она хорошо играет. Она умная и смелая девочка. И очень несчастная.

Тайра отпила вина, глядя на игровую доску.

– Она тоже родилась фигуркой в игру, Микаэре. Только её сбросили с доски.

– Как знать. Ведь вы возвращаетесь на Тоулег. Там её доска, там её игра.

За круглым окошком начинало темнеть – ночь накатывалась на Таричес, тёплая, тёмная, и урча, как кошка, нежила до утра. Откуда-то из портовой таверны доносилось пение множества глоток, кричали чайки, с нижней палубы слышался женский смех.

– Ну что, ты готова попробовать? – спросил он Тайру. Та кивнула, закусив губу.

– Тогда я пошёл. Увидимся утром. Я очень хотел бы не разлучаться с тобою на ночь, но это важнее…

– А ты потом вернись ко мне, – предложила Тайра, потянувшись поцеловать его.

– Я всегда буду возвращаться к тебе, Тайра, – сказал он серьёзно. – Хоть с другого конца мира. Хоть с самой Изнанки.

– Пойдём-ка, – сказал Микаэре, заглядывая в кладовку, где мальчишкам постелили два чистых соломенных тюфяка. – Ты, со шрамом, как тебя, Сохо? Сегодня будем в городе ночевать.

Мальчишка скакал перед ним вприпрыжку, то и дело поворачиваясь лицом, не боясь споткнуться в темноте, прореженной светом бумажных светильников, развешанных на столбах.

– А ты живого гронда в море видал? А акулу? А каракатицу? Да брешешь! А ты Тайре кто?

Хорошо, что до нового дома было недолго идти. Иначе Микаэре, наверное, с ума бы сошёл от этого мальчишки.

– Ложись! – сказал он, показывая ему на тюфяк в углу комнаты.

Из Сохо будто воздух выпустили, он посмотрел обиженно, исподлобья.

– Так вы для этого нас из «Медузы» выкупили?

Взялся за пояс своих штанов, которые им обоим пошили из ненужных женских шаровар. Микаэре отвесил ему шутливыйподзатыльник.

– Эй! Штаны оставь при себе. Если тебе, конечно, не по нужде приспичило, для чего в конце коридора есть уборная. Ложись, говорю. Глаза закрой. Дай мне руку. И расслабь разум, не цепляйся за мысли, не бойся. Пусть они текут, а ты лежи и их думай потихоньку.

Сердце мальчишки билось, как у пойманной птахи, но минуты шли, и он расслабился, даже заулыбался сонно.

– Руке горячо, – сказал он, когда Микаэре, сосредоточившись, направил свою энергию в их соединённые пальцы.

– Думай о брате, – попросил он. – Представь его. Что сейчас Рохо делает, как думаешь?

– Да уже дрыхнет, поди. Рохо, он всегда перекемарить норовит – и кораблик качается на воде, как колыбелька… А не дрыхнет, – вдруг сказал он с некоторым удивлением, когда Микаэре взял и вторую его руку, – лежит на золочёной койке – ух, богатое одеяло! Рядом с ним сидит мужик, что нас купил и на тебя похож. За руку его держит… и серебряная Тайра за другую. А платье на ней тонкое, сисечки видно…

– Ты слышишь меня, Рохо? – спросил Микаэре.

– Слышу, – изумлённо прошептали губы Сохо. – Госпожа Тайра говорит тебе, что если бы ты сыграл грондом, а не драконом, то мог бы у неё и выиграть.

Микаэре рассмеялся и отпустил мальчишку. Тот зевнул во весь рот, не открывая глаз, пробормотал что-то про завтрак, повернулся к стене и тут же уснул. Ошэ Пропус храпел так громко, что было слышно через коридор. Микаэре возбуждённо прошёлся по комнате, всё ещё не в силах поверить, что удивительная связь между близнецами могла случиться снова, и снова по его воле – хотя и дорого давалась, понял он, когда колени внезапно ослабли и ему пришлось ухватиться за стул, чтобы не упасть.

Только это удержало его, чтобы не вылезти сейчас из окна – хозяин около полуночи запирал входную дверь пансиона на внушительный засов – и спуститься по стволу высокого каштана. Пробежать ночной тихой улицей к морю, прыгнуть в тёмную воду и через десять минут уже подтягивать себя по канату на борт ладьи. Никого не будет на палубе, кроме чёрной пантеры – но Тень не зарычит на Микаэре, и он тихонько откроет дверь Тайриных покоев. Она будет спать, разбросав по подушке светлые волосы, а он осторожно опустится рядом и нежно-нежно проведёт кончиками пальцев по её...

Тут Микаэре понял, что уже уснул и чуть не свалился со стула. И что ничего того, что ему привиделось, сегодня не случится, потому что он даже подняться на ноги не может.

«Но может случиться завтра!» – решил он, на четвереньках добрался до своей постели и уснул.

***

Они спали вместе на ладье в последнюю ночь перед разлукой, тела их были рядом, но между душами уже лежали расстояния и недели порознь, и они не дотрагивались друг до друга.

– Отец обещал, что присмотрит за тобою, – сказала Тайра виновато. – Это означает, что он глаз с тебя не спустит. Будь осторожен, Микаэре…

Половина города, казалось, столпилась на берегу, несмотря на ранний час – девушки и юноши из домов удовольствий, банщики, продавцы сладких булочек, добропорядочные горожанки с детьми, чиновники с чернильницами у поясов, портовые грузчики. Прохаживались за спинами толпы и стражники с бамбуковыми дубинками, старательно изображая охрану порядка и дисциплины, а на самом деле – поглядывая на ладью с тем же любопытством.

Всем хотелось посмотреть на алонкейскую царицу, что отправлялась в путь от берегов блаженного Таричеса, возвращаясь в своё царство. Хорт Кумил ждал ладью на выходе из бухты, там Тайра должна была перейти на его пиктрис «Тонсо». Уличные музыканты уже и песен насочиняли, тут и там из толпы слышалась то разбитная скрипочка, то гармошка.

А фараон так Тайру полюбил, полюбил,

Что ей своё он царство подарил, подарил.

Так сказал он – «сядь на мой трон,

И пускай мой народ за тобою идёт».

Затуманились глаза, покатилася слеза…

– О, жопа Номоса! – с чувством сказал Андель, закрывая окно и прислоняясь к нему спиной, словно пытаясь заглушить звук собственным телом. – Думал ли я когда-нибудь, что пожелаю оглохнуть?

Чтобы не устраивать зрелище для толпы, прощались на нижней палубе – все обнимали Микаэре – он целовал гладкие щёки, вдыхал запахи мускуса, цветов, сладкой амбры.

– Мы увидимся, – говорил он снова и снова. «И всё-таки – кто же из вас предал Тайру?» – мелькало в голове.

Мальчишки шептались – Микаэре им велел самим решать, кто останется с ним на Таричесе, а кто отправится в плавание с Тайрой, и они тихо спорили, выбрасывая какие-то сложные фигуры на пальцах.

– Я здесь останусь, – наконец подошёл к нему Сохо, неглубоко и не особенно уважительно поклонившись. – Раз я уж к тебе, ну, привык, и всё такое. А то скажешь Рохо «ложись», а он не поймёт, в челюсть тебе вломит… зачем ты госпоже Тайре нужен без зубов?

Микаэре рассмеялся и взъерошил мальчишке волосы.

– Мы увидимся, – сказал он Тайре. – Мы снова будем вместе. Я знаю это так же точно, как то, что завтра взойдёт солнце.

– Похвальная уверенность, – кивнул радис Линард, стоявший рядом с дочерью и не сводивший с Микаэре тяжёлого взгляда. – И я её разделяю. Кстати – нам с тобою, Микаэре, ещё не доводилось поговорить, а мне хотелось бы узнать тебя получше. Моя дочь, – выделил он голосом свои права на Тайру, – высоко тебя ценит и говорит, что твои способности находятся за гранью… магии?

«Я же предупреждала», – сказала Тайра одними губами, сделав страшные глаза.

– Осиянная Тайра преувеличивает, – вежливо ответил Микаэре, напоминая себе, что обязан спесивому алонкею жизнью.

– Мне хотелось бы составить собственное мнение, – улыбнулся Линард. – Не согласишься ли ты, Микаэре, разделить со мною завтрашний ужин? Мой пиктрис «Крыло Бури» стоит у северного причала, и мой повар искусно готовит солёный рис с Тангата – этот сорт, кажется, вывел твой отец?

Микаэре, впечатлённый помимо воли, вежливо поблагодарил и заверил осиянного Линарда, что непременно явится на ужин.

– Мы увидимся, Микаэре, – сказала Тайра и поклонилась ему. Её глаза казались огромными, ничего не видел Микаэре, кроме синевы её глаз, сошёл с ладьи, будто заколдованный, протолкнулся сквозь толпу, не замечая тычков и окриков. В комнатах было пусто – ошэ Пропус распрощался с «божественным цветником Номоса» ещё вчера и, прихватив связку денег, куда-то умёлся, оставив Микаэре присматривать за камраном и менять повязки своей злобной птице.

Из-под крыши пансиона Хромого Хью открывался прекрасный вид на море. Подняв корыто с Ко на стол, Микаэре снял с птичьего крыла бинты и отвлёкся – ладья вышла в бухту Таричеса, серебряное семечко на бесконечной синеве. Парус развернулся. Тайра отправлялась на царство.

– Вот так, – сказал Микаэре камрану, который почему-то пока ещё не исклевал ему все руки, а смотрел с интересом и будто даже с сочувствием. С резким криком птица расправила и сложила крылья, будто заново к ним привыкая.

– Эй, эй, – забеспокоился Микаэре. – Ещё не пора. Ещё одна перевязка осталась, Тайра велела…

Но птице не было дела до человеческих слов, когда на расстоянии вытянутого крыла ждало небо – и Ко, проскочив между рук Микаэре, бросился в это небо с высокого подоконника. Начал падать, но вспомнил, как нужно напрячь крылья – и вот он уже летел, летел над городом, над портом, где скорлупками качались у причалов корабли, над морем, где к горизонту уходил небольшой серебряный парус.

Часть 3 ПОТЕРЯННЫЙ МЕЧ

«Последний воин пал, а фэй Тонсо Ветер взошёл к священному дереву Хау и посмотрел округ. Море кипело от ненависти, вздымались чёрные головы мерзких капп, стремящихся к фэю Тонсо Ветру от горизонта до белопенного брега. Их трупы шевелились в солёной воде, подобное стремилось к подобному, руки прирастали к плечам, ноги к чреслам, головы вспрыгивали на шеи, раззявливались склизкие пасти, выпучивались белые глаза. И познал тогда фэй Тонсо Ветер, что в его руках Меч Эксильмор бессилен против мерзких капп. Тогда он взял Меч Эксильмор, и вонзил в священное дерево Хау, и дерево приняло его, и молния в небе скользнула от севера до юга. Тогда мерзкие каппы бросились на фэя Тонсо Ветра смрадным валом, сбили его с ног, утащили в бездну, разорвали на куски.

Когда океан Таплис неспокоен, это владыка капп боится грядущего гнева алонкеев, чтобы развеселить себя, играет на дудке, сделанной из берцовой кости фэя Тонсо Ветра.

А меч Эксильмор ждёт на маленьком острове, когда придёт его хозяин и Меч Эксильмор Обретённый разгонит тьму».

Легенда о потерянном мече Эксильморе. Сундук Чёрного

Глава 1

Трёхмачтовый парусный корабль «Хвост бури» стоял в бухте острова Ахоль. Давно наступила полночь, светящиеся медузы висели у самой поверхности воды, привлечённые сиянием лун Сохо и Рохо. Вахтенный матрос закурил трубочку и завистливо посмотрел в сторону берега, куда отправилась команда. Там горели костры, тёплый ветер доносил запах жареной свинины, калабаши, боцманские барабаны, отбивали ритм, в котором угадывалась невнятная фраза, словно добродушный великан приговаривал басом: «Ты-тут-рад-ты-тут-гол-ты-тут-пей-ты-тут-жуй-ты-тут-еть-ты-тут-будь». В такт барабанам по берегу скакали мужчины и женщины, многие уже без одежды. Все праздновали, капитан Цупири разграбил жемчужные садки на юго-западе от Ачтаплиса и вывел свой корабль из-под носа у алонкейского сторожевика.

На флагштоке лениво колыхался флаг Ачтаплиса и гюйс Круга Серебра, по алонкейской классификации корабль относился к классу пиктрисов, идеальное судно для пиратства и контрабанды. «Хвост бури» не числился ни в корабельных реестрах Ачтаплиса, ни в свитках Риномоса, потому что не принадлежал ни к одному флоту и был сам по себе. Попадись капитан Цупири в руки алонкеев, детей Номоса, его вместе со всей командой ждала бы мучительная казнь за нарушение «Закона Головы», который запрещал всем, кроме народа алонкеев, путешествия между островами.

Вахтенный выколотил трубку, отвернулся от берега и вздрогнул. Рядом с кормовой надстройкой, среди жирных теней, сидела на палубе старая Нунна – непонятно, как она подошла столь беззвучно. На расстеленной перед ней заячьей шкуре были разложены чёрные и белые камешки, куски янтаря и стеклянные шарики. Старуха обернула плоское лицо в сторону вахтенного и тихо зашипела, так что у него приподнялись волосы на загривке.

Ходили разные истории о том, как Нунна появилась на «Хвосте бури». Кто-то сказывал, что Нунна когда-то вылечила Цупири от лёгочной чумы. Мерзкие снадобья, которые старуха иногда варила в медном воинском шлеме, действительно помогали от болезней, но всё больше от болезней телесного низа, вроде сифилиса или чёрной немощи. А когда одна боцманша вдруг начала кашлять кровью, как случается при лёгочной чуме, так её никто не стал лечить, а просто выкинули в море вместе со всеми вещами, а потом трое суток тряслись от каждого чиха, и никого Нунна снадобьями не пользовала.

Кто-то говорил, что Нунна – мать Цупири. Но, во-первых, Цупири никогда не колотил Нунну, а во-вторых, Нунна вряд ли смогла бы увлечь любого мужчину до такой степени, чтобы он заделал ей сына. Нунна была страшная. Её лицо напоминало глиняное блюдце, из крошечного носа торчали двумя пучками волосы, чёрная трещина рта бежала от уха до уха, а глаза её, хоть и зашитые грубыми стежками, глядели в самое дно души.

Ещё говорили, что Цупири выкупил старуху из цирка уродов на весёлом острове Таричес, привлечённый её талантом к гаданию. Она сидела в большой клетке с прутьями, обмотанными фольгой, чтобы все думали, что клетка серебряная. Тыкала пальцем в зевак и скрипела: «Ты умрёшь через месяц от обжорства. Тебя через три года укусит ядовитый паук, и твои мозги вытекут жижей через уши. Ты проживёшь ещё двадцать семь лет и умрёшь от старости в кругу семьи». Вдруг она увидела в толпе Цупири и расхохоталась: «Алонкеи всё же схватят тебя за стручок. Они будут заливать в тебя жидкую соль, пока ты не превратишься в соляной столб!» Чванливый и жадный хозяин цирка отказался продавать Нунну даже за три золотых кракена, но тут вдруг старуха сказала ему: «Пусть отдаст тебе за меня то, что лежит в его левом кармане, а то сам знаешь, что будет». Хозяин цирка затрясся, а Цупири достал из левого кармана пригоршню леденцов.

– Доброй ночи, почтенная, – сказал вахтенный.

– На камбузе бататовая каша, – ответила Нунна. – Иди пожри. Море спит. Суша спит.

Вахтенный подумал, что и впрямь лучше обойти корабль, чем смотреть на страшную Нунну, которая пока сказала ласковое, про еду и камбуз, а могла и гадостей наговорить, попадёт потом косичка в канатный блок или заноза под ноготь. Он сдвинул палаш на бок и отправился на обход корабля. По дороге заглянул на камбуз и поел сладкой каши, щедро полив её вином.

Когда матрос ушёл, Нунна вытащила из кармана холщовый мешочек с чёрным рисом. Ослабив узел, она зачерпнула горсть, простёрла ладонь над гадальной шкуркой и раздвинула пальцы. Двадцать три зёрнышка, по числу десятков лет её жизни, упали между камней – она не считала, но знала. Нунна положила руки на живот и задержала дыхание. Минут через пять внутри неё шевельнулся Ын, пнул ногой, расправил маленькие цепкие ручки.

– Дыши, ты, – лениво сказал Ын.

– Как и когда? – спросила Нунна.

– Никак и никогда. Море спит. Суша спит, – ответил Ын.

– Как и когда? – настаивала Нунна.

– Мне плохо, – сказал Ын. – Дай поесть.

– Прекрати! – сказала Нунна, почувствовав, как из левого соска побежало молоко.

– Душишь меня, – сказал Ын. – Сушишь меня. Так я сам у тебя умру.

– Ты двести лет как умер, – сказала Нунна.

– Врёшь ты, врунья, – захныкал Ын. – Так и умрёшь – без воздуха! Заморят тебя, как ты меня заморила! Сунут в бочку солонины, и станешь ты солониной!

Нунна сильно надавила обеими руками на живот, так что Ын пискнул там внутри и развернулся к ней тощей задницей.

– Не делай так! – возмутился Ын. – Всё то же впереди, всё то же. Чего смотреть?

Двести лет Нунна бегала от смерти, как крыса бегает от кота, пока не юркнула в последнюю норку, откуда не оказалось выхода – в цирк уродов на Таричесе. И два года потешала людей, пока не явился Цупири, пока не увидела Нунна, что теперь её жизнь переплелась пуповиной с жизнью бесстрашного и злого пирата, так что умереть им суждено вместе.

Это случится примерно через четыре года. Будущее, такое зыбкое и трепетное, как переливчатая птичья трель, как муар голубиной шеи, перестало меняться в главном. Ын показывал ей холодную воду, бирюзовую над головой и чёрно-синюю под ногами. Она погружается в эту бездну, увлекаемая тяжёлым мешком, привязанным к ногам – так казнят алонкеи. Над ней разевает рот и беззвучно дёргается капитан Цупири. Его борода колышется, будто водоросли, кровь дымит толстой струёй из распоротого живота. Рядом с собой Нунна видит Носатую Фавлу, девку с камбуза. Кто-то выстрелил ей в лицо картечью, так что оно теперь больше походит на растоптанный плод граната, но каторжное клеймо на лбу сохранилось, по этому рисунку Нунна её и узнаёт.

Иногда она тонет, потеряв силы в борьбе со штормом, на совсем небольшой глубине. Нунна опускается на песчаное дно, успевая перед смертью от удушья захватить рукой несколько монет, невесть как оказавшихся среди песка.

– Будешь ты смотреть или нет?! – шлёпает она Ына по заду, чувствуя, что сейчас потеряет сознание без воздуха.

– Скучно, – говорит Ын, разлепляя глаза. – Скучно же, чего там смотреть?

Раньше ему было интересно смотреть, как умрёт Нунна. Он пролезал в будущее, как молодой пёс, разрывающий лисью нору, привлечённый горячим запахом. А теперь всё стало понятно и глупо. Но Ын всё же открывает глаза и смотрит, а вместе с ним смотрит и Нунна. Радужные всполохи, огоньки, размытые тени. Нунна лежит на песчаном берегу, осколки ракушек режут спину. Её сердце колотится с перерывами, лицо горит от соли. Над ней склоняется рожа, разрисованная красными и чёрными полосками, с тремя рыболовными крючками, торчащими из брови. Рожа что-то говорит, Нунна не понимает ни слова. Тогда рожа расплывается в улыбке, и перед лицом Нунны появляется голова Цупири, отделённая от туловища. Нунна пытается отползти в сторону, но разрисованный мужчина вынимает из-за спины огромный топор, сделанный из акульей челюсти. Ын хохочет и лупасит её ногами. Это случится примерно через двенадцать лет. Смерть отодвинулась!

Нунна со всхлипом вдохнула воздух, из уголков её зашитых глаз закапали слёзы. Она свернула гадательную заячью шкурку и отправилась на поиски вахтенного. Вахтенный, раздавая тычки и затрещины, растолкал трёх матросов, через полчаса они спустили шлюпку и отправились к недалёкому берегу. Костры уже погасли, небо на востоке зарозовело, Ын жадно пожирал время, когда смотрел в будущее.

Цупири сидел в плетёном кресле, прижимая к животу глиняную бутыль чаги. Его ноги покоились на спине у храпящего боцмана. Капитан был совершенно гол, однако при поясе, на котором висел пистолет и два мешочка – с порохом и пулями. Он курил длинную трубку, набитую райкой – листьями растения с острова Акалону, недалеко от Таричеса. Заядлые курильщики райки через несколько лет теряли все зубы, но только не Цупири, он скалился Нунне во весь рот. Внезапно Ын уснул, и Нунна ослепла.

– Что случилось, Нунна? – спросил Цупири. – Плохо выглядишь. Тяпнешь чаги? А? Или тебе нельзя в твоём положении? Ах-ха-ха-ха-ха!

– Ночью у вас что-то произошло, – ответила Нунна.

– У нас тут много чего произошло, – сказал Цупири, побулькав бутылкой. – Лысый Мор помочился в бочонок с пивом. Госса Борода сломал ему за это нос. Этот вон проиграл в «три медузы» годовую пайку чаги. А вон тот обожрался и заснул, так мы вставили ему в задницу бамбуковую трубку и…

– Смерть отошла, – сказала Нунна.

– О как, – сказал Цупири.

Нунна услышала, как упала на песок отброшенная глиняная бутыль да заплакал неподалёку ребёнок. Цупири подошёл к ней, от него пахло козлом, спиртом, сладковатой гнильцой райки. Он наклонился к её уху, мазнув по щеке влажной бородой.

– Надолго она отошла? – спросил Цупири.

– Больше десяти лет, – ответила Нунна.

– Отличные новости! – заорал Цупири. – А то я как-то загрустил.

– Что у вас случилось? – настойчиво сказала Нунна. – Что у вас тут произошло, кроме свинства и пьянства? Что-то важное. Думай, а то упустим.

Цупири икнул, отошёл от Нунны и бухнулся в кресло. Попыхтел, раскуривая погасшую трубочку. Шумно почесал бороду.

– Ничего важного, Нунна. Разве что… Я сегодня снова стал отцом. Носатая Фавла родила сына. Мокропузого алонкея. Надо отдать его морю – утопить эту гнусь.

***

Пар вылетал изо рта, и Ку вообразил себя огнедышащим драконом из сказок, которые рассказывал Чёрный по вечерам. Он летел над холодной водой и видел маленький кораблик, похожий сверху на растопырившего плавники морского ерша. Ку, то есть, конечно, не Ку, а дракон Кулькурус, сложил крылья, и кораблик приблизился так, что стали видны человечки, прыгающие по вантам. «Фыр-фыр-фыр», – развернулись белые паруса, корабль прибавил ходу, полетел вперёд, оставляя за собой длинный пенистый след. Кулькурус летел уже над самой водой, видел пушечки, стреляющие в него, да только что сделают пушечки дракону!

– С дороги! С дороги, кулёма! – заорал кто-то на Ку, и он вспомнил, что никакой он не дракон, а просто мальчик, даже не юнга ещё, с пиктриса «Хвост бури».

Он отпрыгнул от борта, и мимо него пробежали огромные матросы, топая по палубе тяжёлыми ножищами. В руках они держали толстый канат, который хлестал по доскам, как морской змей, оставлял на белоснежной от изморози палубе чёрные следы. Большие серые волны ёжились за бортом, ночью сильно похолодало, и грязный парусный корабль превратился в сказочную игрушку. Ку пошёл в сторону кормы, погреться на камбузе, но вдруг перед ним распахнулась дверь, из которой высунулся Флегма, корабельный врач.

– Эй, Кумил, зайди ко мне, – поманил он его рукой.

Ку неохотно зашёл в каюту Флегмы и встал, прижавшись к стене. Тут неприятно пахло, тут стояло кресло для вырывания зубов, а однажды Флегма зазвал его сюда вроде как угостить сахаром, усадил на стул, стащил через голову рубаху и приклеил к спине что-то холодное. И пока Флегма возился с какими-то пузырьками, Ку подошёл к зеркальной ширме глянуть, что это там такое. Между лопаток висела длинная фиолетово-чёрная пиявка, и у неё внутри словно бы взад-вперёд катался шарик. Ку понял, что она сосёт его кровь, выронил кусок сахара и потерял сознание.

Вот и сейчас Флегма звенел стеклом и шуршал бумагой, а от настольной лампы по стене извивались противные тени. Рядом с его локтем стояла круглая стеклянная бутылка с длинным носиком, наполненная мутноватой жидкостью. Флегма закончил свои дела и хорошенько приложился к бутылке, в воздухе запахло чагой. Ку подумал, что скоро Флегму опять высекут солёными линями за пьянство.

– Держи крепко, – сказал Флегма, протягивая Ку бумажный пакетик, в каких давали горький порошок. – Пойдёшь на нос. Отдашь Белому. Знаешь Белого? Не рассыпь, кулёма.

Ку поскорее выбежал из страшной каюты и помчался на нос, где стояла клетка Белого. Сейчас её завесили звериными шкурами, которые покрылись ледяными сосульками. Обычно рядом с клеткой скучал вахтенный, но сейчас, видать, спрятался от мороза. Белый сидел прямо на палубе и грел руки о кожаный бурдюк с кипятком. Белый никогда не разговаривал с Ку, не то что Чёрный, чья клетка стояла на корме. Ку вообще не понимал, почему вдруг его зовут Белым, был он самого обычного цвета, у Чёрного хоть борода была чёрная. Сейчас Белый оказался по уши замотан в пёстрые тряпки, так что походил на огромную шерстяную куклу.

Ку протянул ему пакетик и хотел убежать, но вдруг Белый с ним заговорил. Он сипел, а из его рта вырывался пар, почище чем от дракона:

– Не уходи, малёк, – сказал Белый. – Я тебе что-то подарю.

Он высыпал порошок из пакетика в рот, вынул из бурдюка затычку и глотнул, совсем не обжёгшись. Потом Белый стащил с ноги мягкий сапог, достал из него огрызочек карандаша и вывел на пакетике от порошка несколько закорючек. Ку решил, что Белый подарит ему карандаш, но нет, карандаш он спрятал обратно в сапог.

– Возьми это, малёк, – сказал Белый, скатав бумагу в маленький шарик. – Спрячь, пока никто не видит. – Белый вдруг закашлялся и кашлял долго, давясь и всхлипывая. – Отнеси это Чёрному, малёк. Только никому не показывай. А за это…

Белый пропихнул между прутьев решётки свёрнутый носовой платок. Ку схватил его и с любопытством развернул. Там лежала короткая толстая трубка, собранная из колец разных цветов.

– Рукоять от кортика, – сказал Белый. – Твоя. Бери. Прячь.

– Кортик? – спросил Ку.

– Вроде маленького меча, – сказал Белый. – Отнесёшь записку, малёк?

Ку в сомнении пожал плечами. Белый и Чёрный, как ему объяснила бабушка Нунна, были не людьми, а очень хитрыми и злыми чудовищами, алонкеями. Капитан Цупири держал их на «Хвосте бури», потому что алонкеи хорошо чувствуют море, направление движения корабля, даже течения и перемену ветра. Они считают море своим домом и не разрешают людям по этому дому шастать. Но капитан Цупири хитрый и алонкеев обдурил.

– Я болею, малёк, – сказал Белый, запихивая бурдюк под одежду. – Сдохну скоро. Как думаешь, кого капитан посадит сюда после меня, а?

– Кого? – спросил Ку.

– Тебя! – просипел Белый и то ли засмеялся, то ли закашлял. – Ты ведь тоже алонкей, малёк!

– Неправда! – обиделся Ку. – Я – человек!

– Ты дурак, – сказал Белый. – Думаешь, алонкеи не люди? Ещё какие люди.

– Вы чудища, – отчеканил Ку. – Твои нас, если поймают, то убьют!

– Только не тебя, малёк. Только не тебя, – Белый отвернулся, тяжело поднялся с палубы, побрёл вглубь клетки и забрался в шерстяной спальный мешок.

На палубе появился боцман Лысый Мор с деревянной плошкой, наполненной варёной рыбой. Он посмотрел на Белого, отпер ключом его клетку и просунул в неё еду. Увидев Ку, боцман щёлкнул пальцами и сказал:

– Ты чего тут? А ну, брысь на камбуз, рыбья титька!

***

На камбузе было так жарко, что и мама и Полушка работали в одних только длинных юбках. Вонючие куски солонины оттаивали на столе, из большого котла, стоящего на кирпичной печке, валил белый пар. Полушка, камбузная девка, которой акула оттяпала левую руку по самый локоть, толкла в ступе сухари. Мама рубила сечкой лук, так что у Ку сразу брызнули слёзы из глаз.

– Валим! – крикнула мама.

Полушка бросила пестик, вдвоём с мамой они подняли доску и вывалили лук в котёл, который тут же яростно зашипел. Ку хотел пробраться в свой угол, но Полушка его увидела и поймала за ухо.

– Вот ты где, кулёма! – обрадовалась она. – А лизавры за тебя Нулл алонкейский будет чистить?

Ку взял маленький ножик и поплёлся к корзине с лизаврами – небольшими орехами с плотной красной кожурой. Ядрышко лизавра было мягким, прозрачно-зелёным и чудовищно кислым, Полушка растирала эти ядрышки в своей ступе, а Флегма настаивал на получившейся пасте виноградную чагу, для того чтобы у команды не шатались зубы.

– Мясо! – крикнула мама.

Полушка метнулась к солонине и принялась забрасывать бурые, выбеленные солью куски в котёл. От котла дурно запахло, мама развязала над варевом мешочек с ароматной сушёной травой. Грохнув на котёл медную крышку, мама вытерла руки юбкой, достала из-под печки хорошенько просушенную папиросу и сунула её в рот. Полушка ухватила щипцами уголёк и дала маме прикурить.

– Матушка Фавла, можно я отдохну? – спросила Полушка.

– А бачки? – спросила мама, усаживаясь на табурет.

– Вычищены, матушка.

– Иди спи, – махнула рукой мама и выпустила носом струи табачного дыма. – Подожди. А Чёрный?

– Пусть Кулёма к нему отнесёт, он всё утро незнамо где шлялся, – сказала Полушка, забираясь в гамачок.

– Ко мне, – сказала мама, обратив свой взор на сына.

Ку отложил ножик и подошёл к маме. Она зажала папиросу зубами и прижала сына к своей огромной груди. От мамы пахло потом, табаком и чагой. Её проворные руки ощупали его, подсмыкнули брюки, поправили рубаху, так что она перестала тереть в подмышке, нащупали за пазухой подарок Белого.

– Это чего? – спросила мама, отстранив Ку.

– Кротик, – гордо сказал Ку.

– Чего-чего? – удивилась мама.

– Кротик. Маленький меч.

Полушка захихикала в своём гамаке, и Ку тут же на неё обиделся, но и мама громко расхохоталась, а это было хорошо, потому что раз ей смешно, то она не станет его ругать за эту штуку. И Ку вдруг придумал, что надо бы заменить рукоять у маленького ножика, которым он чистил лизавры, вместо потемневшей деревяшки поставить эту, наборную и клёвую. И сразу же в голове его пронеслись идеи, что ему для этого понадобится и что у него из этого уже есть тут, на камбузе, а что придётся выпросить или стащить.

Мама сунула Ку деревянную плошку и небольшую флягу из тыквы-горлянки, потом отодвинула печную заслонку и достала ухватом глиняный горшок, от которого очень вкусно запахло печёной рыбой. Приподняв крышку, мама выложила на деревянную плошку три белых куска акулятины – рыбу Госса Борода отловил неделю назад, и её не стали засаливать, потому что пиктрис уже вошёл в холодные воды. В который раз Ку удивился, что вся команда лопает жёсткую солонину, а чудищам алонкеям дают ту же самую еду, какую относят на стол капитану Цупири.

– Ступай, покорми Чёрного, – сказала мама. – Да смотри не урони всё, кулёма.

***

Доев жирную рыбу, Чёрный хорошенько вылизал деревянную плошку, а потом ещё облизал каждый палец правой руки. Он приложился к фляге и посмотрел одним глазом на Ку. Допив подогретое вино, Чёрный собрал бороду в кулак и прижал её к лицу, превратив его в жуткую лохматую маску:

– Я штрашный-штрашный алонкей, ловлю и кушаю детей! – прошамкал Чёрный, отпустил бороду, двумя пальцами оттянул уголки глаз и заговорил тоненьким голоском: – А я принцесса Трулулопа, и у меня большая попа! – Чёрный снова закрылся бородой. – Конечно, я люблю принцесс, десяток съем в один присест! Бери петрушку, лук и соль да полезай ко мне в котёл! Но я принцесса Трулулопа, в котёл не влезет моя попа!

– Ещё-ещё! – засмеялся Ку, приплясывая от нетерпения перед клеткой.

– Моя твоей ничуть не меньше, но помещается с лихвой! Не верю! Это невозможно! Ты шутишь, чудище, со мной! Смотри же, вот я сел в котёл и ноги к голове припёр! Запомни и берись за дело, пока вода не закипела!

– А дальше?

– А дальше умная малышка накрыла страхолюда крышкой, и он в котле кусает брови среди петрушки и моркови.

– Рассказывай ещё! – попросил Ку.

– Нет уж, – ответил Чёрный и широко зевнул. – Давай-ка теперь ты мне расскажешь, что у нас на «Хвосте бури» новенького.

– Я вчера видел ледяную гору! А Лысый Мор нюхал табак и так чихнул, что даже пукнул! А Белый скоро сдохнет, он подарил мне кротик!

– Да ты что! – Чёрный перестал зевать. – От чего же сдохнет Белый?

– От порошков, – уверенно сказал Ку. – Его Флегма порошками кормит, а кого он порошками кормит, тот в два счёта сдохнет, я вот не жру его порошков.

– Интересно. А за что же Белый тебе кортик подарил? Он ведь с тобой не дружит, не то что я.

– А за то… А ни за что, – сказал Ку, вдруг вспомнив, что разговаривает с алонкеем, и поняв, что невольно может помочь каверзе Белого.

– Однажды маленький Кумил страшилу хитро обдурил. Он взял подарок у него, а сам не сделал ничего, – сказал Чёрный и сокрушённо покачал головой.

Когда Чёрный начинал сцеплять слова крючочками рифм, Ку ничего не мог с собой поделать и начинал верить всему сказанному. Чёрный превращался в сказочное чудище, запертое в клетку, а ведь ловкач Кумил куда сильнее и хитрее любого чудища, надо только внимательно его слушать, оно обязательно проболтается.

– Кумил не станет выше, детки, чем ржавый прут у этой клетки. Пока не выполнит наказ – страшилий его сушит сглаз!

Ку вытащил из кармана бумажный шарик и бросил его в Чёрного, скорее, пока проклятие не пустило в него свои корешки. Чёрный ловко поймал шарик ртом и старательно разжевал, после чего схватился руками за живот и заорал:

– Ай! Проклятый мальчишка! Теперь у меня трещит пузо! Зачем ты меня обкормил! Я нажалуюсь на тебя капитану, пусть он даст тебе линей!

– Он не поверит! – крикнул Ку. – Ты – врун!

– О, ты прав, хитрый юнга, не стану ему жаловаться, а то сам же и поплачусь! – застонал Чёрный, сворачиваясь на палубе в клубок.

Ку подобрал деревянную плошку, положил в неё флягу и убежал на камбуз, в тепло. Чёрный аккуратно развернул записку, прочитал торопливую вязь рыбьего языка, сунул записку в рот и проглотил. Лицо его сделалось вдруг суровым и гневным, как будто он сбросил тридцать лет беспутной жизни, приведшие его сначала к отщепенцам из Пены, а потом в рабство на корабль Цупири. В клетке, закутавшись в шкуру, рядом с отхожим ведром, лежал теперь алонкей из Круга Альбатроса. Он врастал чувствами в океан. Он видел бурю, которая завязывалась в океане словно чудовищный плод.

Глава 2

На плоском острове, где рос только серый мох и повсюду лежали огромные белые валуны, капитан Цупири встретился с молчаливыми и странными маленькими людьми, которые называли себя «эрцы». Было понятно, что остров лишь точка встречи, сами же эрцы обитают в ином месте, от которого добрались до острова на игрушечных кожаных лодках и о котором они отказывались говорить. Цупири передал им дюжину бочек чаги, несколько мешков изюма и муки, ножи, иголки, стеклянную посуду, купленную по дешёвке на Таричесе. Маленькие люди прикатили вонючие бочки с ворванью и принесли дивной красоты белоснежные тёплые шкуры плавучего зверя тайфолина.

Закончив обмен, Цупири откупорил бутылку зелёного горького тишора, но эрцы пить отказались, сославшись на то, что днём им пить нельзя – увидит Ворон и глаза выклюет, а день тут долгий, половину года. Взамен они достали расшитый бисером мешок с крошенкой из сушёных грибов, и Цупири велел Лысому Мору попробовать угощение. Пока боцман ел грибы, главный эрцы предложил Цупири и его спутникам, пяти крепким пиратам, выбрать себе женщин и соединиться с ними. Так Цупири понял, что эрцы, у которых не было бород, а только усики, на самом деле не мужчины.

Они взяли эрцких женщин, а потом ели их грибы и слушали песни, похожие на завывание ветра в ледяном ущелье. Цупири договорился с главным эрцы о следующей встрече, в знак доверия они обменялись ножами. Потом эрцы погрузились в свои лодчонки и растворились в сумраке тусклого дня.

– Хотел бы проследить за ними? – спросил Цупири у Госсы Бороды. – Узнать, где живут. Навестить.

– Интересно, как я это сделаю? Окуну свою мохнатую задницу в ледяную воду? – ответил Госса. – И что тебе толку от них? За шкуры тайфолинов мы заработаем стократно. И бабы у них страшные, а от ихних грибов у меня зубы чешутся.

– Мы превращаемся в торгашей, – сплюнул Цупири. – Скоро совсем обабимся – сиськи вырастут.

Госса понял, что капитан соскучился по хорошей драке. Двадцативёсельный баркас с «Хвоста бури» ткнулся носом в неприветливый берег. Матросы бросили грузовые сходни и принялись закатывать на борт бочки с ворванью и пресной водой – на острове обнаружился источник. Цупири с Госсой закурили трубки и следили за погрузкой.

– Флегма не вы́ходит Белого, – сказал Госса. – Нужен красный сахар. Или новый алонкей.

– Красный сахар достать труднее, чем десяток алонкеев, – ответил Цупири. – Мне за него дают восемь весов золота. Пойдём на Акалону за новым мокропузым.

– А что сын Фавлы? Кумил?

– Совсем пока дрищ. Надо прихватить алонкейскую фойлу, как в тот раз, – капитан Цупири осклабился и потрогал бугристый шрам на груди.

– Славное рубилово, – согласился Госса. – Ещё бы полкоманды не потеряли…

– Кровь солона́, – ответил Цупири.

***

«Хвост бури» покинул холодные воды и третий день держал курс на север, к Границе Ада. Моросил тёплый дождь, пиктрис шёл через полосы густого тумана. Маленькие рынды, висящие в клетках у алонкеев, зазвонили рано утром, за два часа до очередной вахты, сначала с кормы, потом с бака.

– Чего там? – спросил вахтенный матрос у Чёрного, понуро сидящего в центре клетки. – Эй, чего там?

– Шторм, – прохрипел Чёрный. – Шторм прямо по курсу. Бери пять румбов на луч медузы к востоку. Да поможет нам Номос.

Вахтенный матрос на баке вскинул три сигнальных флажка. Белый, сидящий в клетке на носу, предлагал брать шесть румбов, промеж медузы и востока. Алонкеев специально держали порознь, чтобы они не могли сговориться. Вахтенный бросился на квартердек, и Госса Борода, стоявший на вахте, скомандовал приготовление к шторму. Раздались тревожные удары боцманского барабана, подчиняя своему ритму вахтенных матросов. Парусная команда рифила паруса, трюмные закрепляли груз и снаряжали водоотливные насосы, хлопали закрывающиеся двери. «Хвост бури» развернулся на пять румбов к востоку, чтобы обойти шторм, который учуяли алонкеи.

Через час небо почернело, ударил шквалистый ветер, пена вытянулась по ветру длинными полосами, которых становилось всё больше. Капитан Цупири поднялся из своей каюты на квартердек, но не вмешивался, помалкивал, Госса Борода опытный моряк, да и мало ли штормов прошёл «Хвост бури»? Ещё через полчаса небо сделалось совершенно чёрным, а море побелело. Госса Борода дал команду, и за борт полетели дырявые бурдюки с ворванью, которая растекалась плёнкой и не давала волнам обрушиваться; умасленные, они проскальзывали под кораблём, не перехлёстывая через борт и не обрушивая свою мощь на корпус. Ветер всё крепчал.

Фавла с Полушкой залили печку водой, чтобы не случился пожар. Они заперли посуду в скрипучие, но прочные шкафы, пристегнули бочонок с питьевой водой к переборке, убрали в рундук мешок с крупой. Всё на камбузе ходило ходуном, вдруг хлопнула створка окна, вылетели из рамы разноцветные стеклянные квадратики. Полушка бросилась закрывать ставни, и сделалось совсем темно, лишь тускло светился забранный в сетку фонарь с шариком живого янтаря внутри.

Ку тихонько сидел в углу, сжимая в кулаке рукоять кортика. Он никогда не страдал от морской болезни, не боялся штормов, но сейчас чувствовал себя странно, как-то муторно. Чёрный рассказывал, что все болезни происходят от невидимых глазу корпускул, разрастающихся внутри человека и отравляющих его своими соками. И Ку мерещилось, что внутри него набухает что-то нехорошее, готовое лопнуть и погубить. Он сунулся к маме, но Фавле было не до него, выходить с камбуза не разрешалось, так что Ку просто сидел в углу и смотрел на осколок зелёного стекла, скачущий по палубе то в одну, то в другую сторону.

Внезапно мальчик повис в воздухе, а через мгновение ударился макушкой об закопчённый потолок, «Хвост бури» обрушился с волны так, что кости хрустнули. И от этого удара холодный пузырь, дувшийся внутри Кумила, маленького алонкея, лопнул, и он всё понял, и он заорал изо всех сил.

Они идут навстречу смерти! Чёрный и Белый ведут «Хвост бури» к погибели, к огромному чёрному облаку, запустившему в океан жадные хоботы смерчей, и даже не хоботы, нет! Пять жирных пиявок из воды и ветра ждали Ку впереди, он видел волнующуюся поверхность моря, осознавал тяжёлый ход стихии, понимал, что они идут в сторону мелководья, где смерчи затягивают жёлтый ил, где «Хвост бури» сядет на мель и будет высосан, как креветка.

Мама схватила его в охапку и дала крепкого тумака. Ку вырвался, и укусил её за руку, и заорал:

– Умрём! Там смерть!

– Всё хорошо, Ку, только замолчи! – прикрикнула на него Фавла. – Алонкеи выведут нас из шторма.

– Нет! Мы идём не туда! – завизжал Ку от злости, что его не понимают. – Там смерч! Много! Чудища нам врут!

– Тебе откуда знать, дурак?! – заорала на него перепуганная Полушка. – Заткнись, ты!

– Сама заткнись! – крикнул ей Ку, попытался лягнуть, но мама поймала его ногу, и он от бессилия стал кричать самые грязные слова из тех, что помнил, и Полушка отвесила ему оплеуху, а он в неё плюнул.

– А ведь он может знать, – сказала вдруг Фавла и внимательно притянула сына к себе. – Эй, скажи мне, что ты чувствуешь?

Ку попытался ей объяснить, но зубы его так стучали от ужаса, от свалившегося на него понимания: их большой и надёжный корабль – всего лишь щепочка посреди всесильного океана. Сквозь светлые волосы Кумила Фавла увидела налившийся кровью след, «поцелуй Номоса» на макушке сына и поняла, что это не истерика и не детский страх. Она схватила Кумила на руки и бросилась вон из камбуза. Снаружи ветер ударил в лицо, хлестнул солёной шипучкой, страшно завыл в парусах и рангоуте, «Хвост бури» тяжело взбирался на волну, корабль шёл не туда, совсем не туда, Ку это было совершенно ясно.

На квартердеке, в рулевой рубке, которую собирали для плавания в холодных морях, кроме Госсы Бороды и Цупири находились двое вахтенных и Чёрный, пристёгнутый стальной цепью к планширю, все они были одеты в тяжёлые непромокаемые плащи с капюшоном. Фавла опустила сына на палубу, холодную и скользкую от пролитой ворвани, у Кумила тут же замёрзли босые ноги.

– Баба от руля! – возмутился вахтенный, увидев Фавлу.

– Слово капитану! – громко ответила женщина и вытолкнула сына вперёд, перед Цупири. – Скажи ему!

У Кумила исчез дар речи, как будто в горло запихнули ком промасленной ветоши. Он переводил глаза с капитана на Госсу Бороду, мужчины были такими огромными, лохматыми и страшными, их трубки дымились крепким табаком, в ушах висели золотые серьги, а налитые кровью глазища прожигали в нём дыры. Кумил хлопал ртом, но не мог выдавить ни слова.

– Говори, гадёныш, или я тебя высеку! – гаркнул вдруг Цупири.

– Наш курс неправильный! – крикнул в ответ Кумил. – Там мель! И смерч!

– А каким курсом мы идём? – спросил Госса Борода.

– Туда! – махнул рукой Кумил, и перед его внутренним взором засияла многолучевая звезда румбов. – Пять… Нет, шесть румбов промеж медузы и востока!

– Какой же курс правильный?

– Пять румбов на луч октопуса к западу!

– Он лжёт! – испуганно крикнул Чёрный. – Нельзя туда! Погибнем! Мы держим верный курс!

Цупири закрыл ему рот своей широкой ладонью и кивнул вахтенному. Тот схватил сигнальный фонарь, высунулся из рубки и просигналил вопрос: «Какой курс?» Тут же замигал ответный фонарь: «Держим прежний курс. Шесть румбов промеж медузы и востока».

– Двое против одного, – сказал Госса Борода. – Верно ты сказал, что он дрищ.

– Погоди-погоди… – ответил Цупири и вдруг ухватился за цепь, которой был прикован Чёрный, и подтащил его к себе. – Почему ты сказал, что он лжёт?! – страшным голосом заорал капитан. – Этот малёк – ваше семя, он чует море. Он, может, и ошибается, но не лжёт!

– Ошибается! Он ошибается, капитан!

– Кто мне тогда лжёт?! Ты?! Ты и твой дружок?!

– Мы не лжём! Послушаешь мальчишку – погибнешь!

Цупири вцепился яростным взглядом в Чёрного. Пять лет провёл алонкей в плену у пирата, смирился с рабской, но относительно сытой жизнью, в которой не надо думать и принимать решения на свой страх. Цупири вытащил его из смрадного притона, устроенного в фойле, курсирующей вокруг Таричеса, голодом и плетью вылечил от пристрастия к «райке» и «снежинке». Чёрный сделался мягче сырой глины, ласковее забитой собаки. Однако сейчас Цупири увидел в его глазах сияющую сталь, которую часто видел в глазах «мокропузых» алонкеев, которую он в них люто ненавидел.

– В клетку его! – крикнул Цупири, оттолкнув Чёрного. – А ты, малёк, останешься тут. Фавла! Баба от руля, ну! Госса, поворот фордевинд!

Фавла и вахтенный матрос выволокли Чёрного на квартердек и потащили в клетку на корме. Зелёная молния распорола небо с запада на восток, в её призрачном свете показалась огромная тяжкая волна, нависшая над «Хвостом бури». Миг, и она обрушилась на корабль, бросая его в чудовищный крен, заливая палубу потоками стремительной холодной пены. Раздался грохот, будто выстрелила самая большая пушка. По рулевой рубке хлестнул дождь из песка и золотых монеток – смерч вскрыл на мелководье утонувшую фойлу мытарей из Круга Серебра.

Чёрного и Фавлу моментально смыло за борт. Женщина утонула сразу – ударившись о фальшборт, она сломала позвоночник. Чёрный продержался на воде ещё полчаса, вспоминая всех своих умерших родственников и прося у них помощи в путешествии на Изнанку. Перед самой смертью, во вспышке молнии, он увидел корабль, совсем далеко, потерявший одну мачту, но всё ещё на плаву. «И благослови Номос юного алонкея, лишённого народа, – подумал Чёрный, погружаясь в воду. – Каждого из них я бы убил тысячу раз, только его жаль».

Они выбирались из шторма двадцать шесть часов, и всё это время Кумил провёл в рулевой рубке. Иногда он засыпал стоя и стукался головой о переборку. Пару раз ему давали горшок со «штормовым пойлом» – крепкий чай, смешанный с чагой, сахаром, толчёными сухарями и драгоценным сливочным маслом. Потом Госса Борода поднял Кумила на руки и усадил в упряжь, которую он сделал из двух портупей и закрепил на груди. Теперь, поднимая глаза, Кумил видел яростное море, а опуская глаза – тяжёлый штурвал, в который вцепились аж двое рулевых. Наконец чёрная ночь сменилась хмурым утром, море притихло, и «Хвост бури» лёг в дрейф.

***

С рангоута на головы капала грязная вода, палуба была засыпана мокрым песком и длинными бурыми водорослями, сломанная в нижней трети грот-мачта торчала в небо уродливым пнём. Капитан Цупири собрал на верхней палубе всех старшин, пришла и старая Нунна, уселась возле обломка грот-мачты на корточки, смотрела на собравшихся зашитыми глазами. Выслушав короткие доклады, капитан вытащил из ножен палаш и опёрся на него, как на трость.

– Мы потеряли трёх человек, – сказал Цупири. – Матрос Якам. Боцман Лысый Мор. Повариха Фавла. Тёплого им моря на Изнанке, жирного мяса и крепкой чаги. И мы потеряли одного нелюдя, алонкея Чёрного.

Кумил, стоявший рядом с Госсой Бородой, не сразу сообразил, что слово «потеряли» означает смерть, а потом вдруг понял, что всё хорошее позади, что не будет больше мамы с её строгими, но и ласковыми руками, никто не сунет ему ломоть хлеба, вымоченный в мясном соусе, не поцелует внезапно в макушку, нет тёплой груди, к которой можно прижаться и поплакать над обидой. И улетел навсегда дракон Кулькурус, сгинул славный фэй Тонсо Ветер из сказок Чёрного. Равнодушная пиявка-смерть втянула их в своё нутро, и остался Ку совсем один. Взорвалась над головой Кумила беззвучная бомба, оглушила так, что перехватило горло и полились слёзы.

В круг старшин, перед Цупири, привели Белого. Он едва держался на ногах, опираясь на плечо матроса, а когда матрос отступил, Белый упал на колени.

– Вы сговорились нас погубить? – спросил Цупири. – Отвечай, гниль.

– Да, – тихо ответил Белый и слабо улыбнулся. – Жаль… Не вышло…

– Как вы это сумели? – спросил Цупири. – Говори, тогда я убью тебя быстро.

– Птицы небесные, – сказал Белый, продолжая улыбаться. – Мы нашёптываем им… Они схватывают наши слова за буковки и носят их…

Цупири наотмашь ударил Белого по лицу, алонкей свалился на бок, но продолжал улыбаться и принялся бормотать какую-то бессвязную скороговорку: «Толстый Нулл Курамбул пузо кортиком проткнул, а из дырки, вот беда, море вытекло сюда, в море корабли идут, булки с колбасой везут, ходят в море рыбаки, их глотает рыба-кит». На мгновение он встретился глазами с Кумилом, и мальчику показалось, что алонкей ему подмигнул. Мальчик отвернулся и прижался к кожаному фартуку Госсы Бороды. Там, за спиной, раздавались мощные удары твёрдым в мягкое, Цупири пыхтел, а Белый прекратил бормотать, только кашлял, всё мучительнее и глубже.

– Довольно, капитан, – крикнул Госса Борода. – Выбросим эту падаль акулам!

– Хочешь покомандовать?! – разозлился Цупири.

– У нас уговор, и ты мой капитан, – ответил Госса. – Восславим Алого Старца, в чьих жилах течёт вино, за то, что у нас есть новый навигатор. А этого черти заждались на Изнанке.

– Ты прав, – сказал Цупири спустя некоторое время. – Иди-ка сюда!

Он схватил Кумила за плечо и вытащил к себе в круг. Мальчик увидел, как два матроса взяли Белого за ноги и потащили к борту. Его одежда задралась, обнажив бледное тело с наливающимися синяками. Лицо, залитое кровью, словно красным лаком, безучастно смотрело в небо. Вокруг пупка был вытатуирован цветок. Кумил хотел отвернуться, но Цупири развернул его голову силой:

– Смотри, малёк, смотри, что я с тобой сделаю, если вздумаешь предать! – Цупири вздёрнул палаш вверх и прокричал. – Команда, внимание! Наш навигатор!

Старшины радостно завопили, а Кумил выскользнул из рук капитана и побежал на камбуз в безумной надежде, что мама жива, а он, Кумил, передавший записку от Белого Чёрному, не стал причиной её смерти. Миновав несколько трапов, он влетел на камбуз. Зелёное стёклышко всё так же лежало на палубе, на растопленной печи стоял котёл с водой, в который Полушка сыпала сушёную траву из мешка.

– Вон ты где, титька рыбья! – взвизгнула Полушка при виде Кумила. – Мигом чисть лизавры!

– Моя мама… – сказал Кумил.

Полушка швырнула мешок и зарыдала, громко и зло, вцепилась себе рукой в волосы, затопала ногами. Кумил подошёл к печке и посмотрел на чугунную заслонку, за которой, он знал, переливаются дивными самоцветами горящие угли. Кумил протянул левую руку и прижал ладонь к раскалённой дверке. Злая и грязная боль ушла из сердца, злая и чистая боль вспрыгнула ему на руку, прильнула к ладони, Кумил крепко сжал её в кулак и спрятал в карман.

– Эту смерть ты видела раньше? – спросил Цупири.

– Её, – спокойно ответила Нунна.

Цупири стащил через голову сюртук, скинул сапоги и шаровары, забрался в бадью с пресной водой – небывалая роскошь для путешествия в море, но он себя не ограничивал, на самый крайний случай в шкафу стоял алонкейский перегонный куб для опреснения воды.

– А теперь, значит, двенадцать лет?

– Да.

– И ты вот так всё время – каждую неделю проживаешь свою смерть?

– Да.

Цупири расхохотался, протянул руку, взял заряженный пистолет и прицелился в Нунну.

– Зачем так жить, старуха? – спросил он.

– Жизнь прекрасна, – ответила Нунна.

– А что, если я тебя вот прямо сейчас застрелю?

– Пуля пройдёт сквозь меня, срикошетит от гвоздя, вбитого в переборку, и снесёт тебе голову. Мы умрём вместе, Цупири, так хочет судьба.

В бывшей клетке Чёрного Кумилу устроили маленькую каюту – обшили решётку досками, прорезали оконце, а замок с двери сняли. Он получил в наследство сундук, забитый книгами и свитками на разных языках. Его боль горела три месяца, а потом сошла на нет. Тогда Кумил попробовал разжать кулак, но ничего не получилось – пальцы приросли к ладони навсегда. Когда ему было плохо, он представлял, как разжимает левую ладонь и прячет плохое в кулак. За следующие десять лет он обучился этому в совершенстве.

Глава 3

Это был самый красивый корабль из всех, что Кумилу доводилось видеть даже на картинках из сундука Чёрного. Стрекоза, корабль Круга Альбатроса, самый быстрый транспорт в мире. Никогда в жизни Цупири не догнал бы его, поэтому воспользовался хитростью: создал искусственный крен на правый борт, подпалил смоляную бочку и приказал стрелять из пушки, чтобы привлечь внимание. Конечно, алонкеи купились – кто, кроме их народа, может оказаться в открытом море? Через вывалившийся сучок Кумил наблюдал из своей каюты за стрекозой, которая сменила курс и легла в дрейф поблизости от «Хвоста бури», чтобы оказать помощь. Пираты спрятались за фальшбортами, и как только стрекоза приблизилась на достаточное расстояние, мощно замолотил барабан.

Взлетели в небо абордажные крюки и дреки, из бочки, укреплённой на фок-мачте, высунулся стрелок и первым же выстрелом убил рулевого стрекозы. В борта алонкейского корабля вонзились острые клювы абордажных мостиков, с диким рёвом бросились по ним команды Цупири и Госсы Бороды, вооружённые короткими саблями и топорами. Алонкеи сражались отчаянно, но силы были слишком неравны, спустя десять минут на палубе стрекозы лежали три десятка трупов, а уцелевших алонкеев оттеснили к носу и безжалостно расстреляли из ружей.

– Хороший корабль, командир, – сказал Госса Борода.

Его чёрное от порохового дыма лицо сияло, а рубаха была забрызгана чужой кровью.

– Очень приметный, – ответил Цупири. – Пиктрисов вроде нашего по морю ходят тысячи, а таких – десятка два от силы.

– Но скорость, командир!

– Нет!

– Грабим и топим! – надсаживаясь заорал Госса Борода.

Добыча оказалась не слишком богатой, оно и понятно, «альбатросы» – это разведчики, а не торговцы. Зато развлеклись, да ещё в капитанском сейфе обнаружился мешочек с дюжиной крупных изумрудов, из трюма выкатили бочонок тишора пятидесятилетней выдержки, а в кают-компании нашли набор позолоченных чертёжных инструментов и ящик старинных книг. Сог, пират из абордажной команды, принялся выдирать книги из богатых переплётов, но Госса Борода остановил:

– Позови Кумила. Парень любит эти закорючки.

Кумил, бесцельно слонявшийся по палубе захваченного корабля, прибежал в кают-компанию, упал на колени перед ящиком, раскрыл толстый том в кожаном переплёте с серебряной окантовкой и принялся листать его, придерживая страницы искалеченной рукой. Сог удивлённо наблюдал за юным навигатором – сам он читать не умел и видел интерес только в женщинах и в золоте, за которое женщин можно купить. В книге оказались отличные, но непонятные иллюстрации: люди в странных одеяниях, невиданные корабли и механизмы, животные, порождённые фантазией художника. Кумил потянулся за следующей книгой, но вдруг Госса Борода положил ему на голову свою тяжёлую руку – сигнал замолчать и не шевелиться.

Кто-то прятался за шторой фальшивого окна! Госса размахнулся и резко бросил топор, который с ужасающим грохотом вонзился в переборку. Из-за шторы выпрыгнул худой и длинный мужчина, как показалось Кумилу – с огромными как у лемура глазами. Сог сделал ему подсечку и швырнул животом на палубу. Ловко смотав незнакомцу руки кожаным ремешком, Сог быстро обыскал его, воткнул перед лицом острый нож и зарычал:

– Где золото, а?! Говори, слизь!

– Какое золото? – просипел алонкей.

– Серебро где? Драгоценности?!

– Я не понимаю!

– Не ври! Отвечай! Куда ты всё спрятал?! – Сог выдернул нож и стал быстро и страшно втыкать его в палубу перед лицом алонкея, так что щепки полетели. – Отвечай! Не молчи, слизь! Говори! Отрезать тебе палец, эй?! Или член тебе отрезать?!

– Номос, нет! – зарыдал алонкей.

– Сог, ты спятил? – спокойно спросил Госса Борода, переворачивая тощего алонкея с живота на спину. – Не шевелись, мокропузый, лежи тихо.

– Посмотри на его хитрую рожу, Госса! – ткнул ножом в сторону алонкея Сог. – Эта жаба что-то прячет, ей-ей!

– А ведь ты прав, Сог, – почесал бороду Госса и склонился над алонкеем. – Да, я чую – ты скрываешь золотишко. Говори!

– Клянусь, я ничего не прячу! – взвизгнул алонкей.

Кумил увидел, что у него самые обыкновенные заплаканные глаза, которые кажутся лемурьими только из-за очков с толстыми линзами.

– Если я отрежу тебе палец, ты ответишь так же? – спросил Госса.

– Отрежь ему член, – толкнул его в плечо Сог.

– Не молчи, мокропузый, – сказал Госса.

– Я… Я отвечу так же. У меня нет ничего ценного, я бедный человек, – прошептал алонкей, переводя взгляд с одного пирата на другого.

– Не врёшь? – спросил Госса.

– Не вру!

– Верю, – сказал Госса, и алонкей облегчённо вздохнул. – Он не врёт, Сог. У него нет золота. Он нам не нужен – вспори ему брюхо.

– Постой! – крикнул Кумил, и Сог остановил занесённую с ножом руку. – Эй ты, мокропузый, это твои книги в ящике?

– Мои, – закивал алонкей.

– Что это за язык? На каком языке они написаны?

– Это хэхапа, «рыбий язык», – ответил алонкей.

– Научишь меня ему? – спросил Кумил.

– Запрещено учить хэхапа человека, не принадлежащего к нашему народу, – тихо сказал алонкей, не сводя глаз с занесённого ножа.

– Выбор у тебя невелик, – сказал Кумил. – А ещё – я алонкей. Хочешь пожить?

*

Его звали Таласс, он был учёным с Ачтаплиса и никогда не покидал пределов этого огромного плавучего острова. Его родители принадлежали Кругу Железа, были кораблестроителями, так что и Таласс сдал экзамен в этот Круг и сделался младшим помощником чертёжника. Профессия Талассу не нравилась, и был он часто бит за пролитые на чертежи белила да за жидко разведённую тушь. В конце концов его перевели в расчётчики, где приходилось целыми днями перекладывать счётные камушки и заполнять скучнейшие таблицы.

От серой жизни Таласса спас мужчина в богатом плаще, пришедший однажды в большую комнату, где трудились расчётчики. Он переговорил с их хортом, брюзгой и придирой, после чего поднялся на возвышение и сказал:

– Меня зовут фэй Крабаль, я радис Круга Железа, и я хочу предложить вам загадку. «Что нам толку от ваших загадок?» – спросите вы, а я отвечу. Первый решивший эту загадку получит от меня тетрапиус, а от вашего хорта три выходных дня.

Радис Крабаль повернулся к доске для вычислений, что висела на стене, и размашисто написал мелом:

Фамби. Каучи. Фами. Рахки. Рахми. Фамки. Птами.Фамчи.

Ловля мышей. Курица. Уха. Малёк. Охрана. Морской окунь. Щенок. Икра.

– Верхняя строчка – слова островитян из архипелага Ундара. Нижняя строчка – перевод на наш язык, но не по порядку. Серебряный тетрапиус получит тот из вас, кто после обеденного перерыва скажет мне, как по-ундарски «котёнок».

Алонкеи, сидящие за столами, загомонили, радис Крабаль принялся отряхивать мел с рук, а Таласс неотрывно смотрел на доску, так крепко сжимая кулаки, что ногти впились в ладони. Вокруг него уже вставали, махнув рукой на неразрешимую задачу, направляясь в столовую к бульону с лапшой, а он вдруг явственно увидел сияющую схему, в которую послушно выстроились написанные на доске слова. Таласс вскочил со своего места, уронил тушечницу на книгу с расчётами, которыми занимался всю прошлую неделю, и заорал:

– Птаки! Котёнок по-ундарски будет «птаки»! – В комнате повисла тишина, все посмотрели на радиса Крабаля, но прежде чем он успел что-то произнести, Таласс рассмеялся и добавил: – Какой удобный язык! Например, яйцо на нём будет «кауби».

В этот же день радис Крабаль забрал Таласса под свой рукав, отправил учиться в закрытую школу, о которой никто и слыхом не слыхивал, кроме десятка знатоков, умеющих «разнимать слова на части». Отучившись, следующие десять лет он провёл в блаженной расшифровке старинных рукописей, не замечая людей и течения времени, а только заказывая себе всё более мощные очки.

Однажды, как раз после того, как Таласс окончил большую работу, радис Крабаль пригласил его в свой дом, на праздник Дня Ветра. Вместе с приглашением слуга-ошэ принёс коробку с новым плащом, замечательными ботинками мягкой кожи и шёлковой полумаской, обшитой бисером. В большой комнате собралось три десятка мужчин и женщин, все были в масках, инкогнито, но по серьгам и браслетам Таласс понял, что они принадлежат к Кругам Железа, Серебра, Паруса, Ртути и Альбатроса. Они называли себя «Братством Потерянного Меча», и Таласс, сын корабелов, принадлежал теперь к этому Братству, в котором все сплошь были радисы и богачи. Фэй Крабаль вручил ему серебряную серьгу, изображающую крошечный меч, а ещё выдал ему вспомоществование в пять золотых кракенов за самоотверженный труд на общее благо.

Братство верило нескольким пророчествам из старых книг, узелковых записей и глиняных табличек полумифических времён Цветущей Омахапы. Эти пророчества гласили, что раз в тысячу лет приходит к народу алонкеев воин, препоясанный мечом по имени Эксильмор. Воин этот не знает ни отца, ни матери, зато знает ответы на Три Тайных Вопроса, чувствует море, как свою кожу, и не может ступить на сушу даже на один день. Некоторые записи гласили, что он рождается из моря, иные указывали на то, что он рождается из грязи. Но все утверждали, что, встав в центре народа алонкеев, воин с мечом Эксильмор исправляет всё искривлённое, сращивает сломанное и выжигает уродливое.

Таласс понял из болтовни за столом, что не все члены Братства очень уж верят этому пророчеству, скорее оправдывают им свою неприязнь к «уродам», то есть не-алонкеям, да склонность к играм в тайные общества с масками, шифрами и паролями. Однако верхушка Братства, самые богатые и влиятельные его члены, верили в Потерянный Меч Эксильмор и его воина. Истовее всех верила в него семья, к которой принадлежал фэй Крабаль. Она предложила Братству организовать экспедицию в связи со вновь открывшимися обстоятельствами, теми самыми переводами, над которыми последний год работал Таласс. Братство засиделось до утра, обсуждая детали будущей экспедиции к малоизученным островам в акватории, близкой к Границе Ада. И через три месяца Таласс и фэй Крабаль с командой отправились в эту экспедицию на стрекозе Круга Альбатроса.

Глубоко под водой, в кают-компании затопленного корабля, фэй Крабаль сидел в том самом кресле, где встретил свою смерть. За окном колыхались стеклянно-зелёные заросли ламинарии, а раки-бокоплавы отполировали череп бывшего радиса до блеска, как изнутри, так и снаружи.

***

Жизнь на «Хвосте бури» сначала показалась Талассу столь ужасной, что он жалел – отчего не убила его пуля в день абордажа. В первый же день Цупири мрачно рассмотрел Таласса с головы до ног и сказал:

– Слизи на моём корабле не место.

– Он будет учить меня их языку, – упрямо сказал Кумил.

– Подожду месяц, а потом отрежу ему голову, – ответил Цупири.

– Месяца очень мало! – вскрикнул Таласс, не осознав окончания фразы.

– Молчи, слизь! – рявкнул на него Кумил и влепил хлёсткую оплеуху, от которой Таласс свалился на палубу. – Капитан говорит!

– Сколько времени тебе нужно? – ухмыльнулся Цупири.

– Самое малое – два года, – ответил Кумил. – Я хочу понимать их лоции, надо разбираться.

– Слишком много, – сказал Цупири, собирая бороду в кулак.

– Дай мне год и ещё полгода, – сказал Кумил. – А потом я сам его убью. Ненавижу мокропузых, клянусь.

– Я подумаю, – ответил Цупири. – Будет, как решу. И поставь клетку Белого, слизь будет жить там.

Никакого толка пиратам от Таласса не было, так что кормили его очень плохо, только иногда Кумил приносил ему лизавры, пару ломтей солонины или кусок сахара. Таласс хорошо понял, как островитяне ненавидят алонкеев, редкий день проходил без того, чтобы его не поколотили или не унизили. Сопротивляться этому он не умел, потому что не отличался ни силой, ни твёрдостью характера. Кумил никогда не участвовал в избиениях Таласса, но и не останавливал их.

Он разговаривал на дикой смеси койхе с упрощённым алонкейским и, к удивлению Таласса, совершенно не умел писать. Кумил оказался старательным учеником, но хэхапа давался ему непросто, тем более что занятия удавалось проводить не каждый день. Однажды, когда они бились над спряжениями глаголов, Кумил вдруг отодвинул книгу и вскочил на ноги:

– Три румба на луч кальмара, в ста километрах алонкейские пиктрисы…

– Откуда знаешь? – прошептал Таласс.

– Чую. А ты, что ли, не чуешь?

– Я так не умею, – удивился Таласс. – Я только направления понимаю, ну и шторм, если большой.

– Слизь, – сплюнул Кумил и побежал к вахтенному рулевому.

Обычные доверительные отношения ученика и учителя не возникали между ними. Кумил был равнодушен к похвалам, мог слушать объяснения Таласса, одновременно отрабатывая выпады мечом на подвешенной за ноги свиной туше. Несмотря на искалеченную руку, он был очень крепким. Когда Таласс набрался смелости и спросил ученика про руку, тот скривил лицо в ухмылке, которую Таласс видывал у Цупири, и сказал на хэхапа:

– Ма прафалу на талаки сасси. Фару на кочем йос. Я всё правильно сказал?

– Что это значит: «Они сделали это для меня»? – ужаснулся Таласс. – Мой народ убил твою маму для тебя?

– Они сделали это со мной, – сурово произнёс Кумил. – Убили её.

– Тогда так: «Фару наки кочем», – поправил Таласс. – Алонкеи убили твою маму?

– Да. Аву.

– Расскажи, пожалуйста.

– Сэ.

Бежали дни, Кумил научился хэхапа, неплохо читал, довольно сносно писал, и Таласс предложил ему побольше разговаривать на рыбьем языке, чтобы уметь говорить, если он когда-нибудь вернётся к своему народу.

– Они – мой народ, – сказал Кумил, показав глазами на коренастого матроса, замывающего палубу «девкой Жо», неподъёмной шваброй из обрезков каната.

– Скажи это на хэхапа, – попросил его Таласс.

– Фару на алонке, – сказал Кумил.

– Но они не алонкеи, – прошептал Таласс. – Кани фару сэ алонке. Нас так мало в океане, куда меньше, чем островитян. Мы – плёнка масла на поверхности воды.

– Урок окончен, – оборвал его Кумил. – Вставай, я тебя отведу.

Они вышли из его каюты и отправились в нос корабля, в клетку, где когда-то жил Белый, а теперь Таласс. Уже дойдя до трапа, они услышали освист из-за спины. Там стоял Сог, тот самый пират, который давным-давно чуть не прирезал Таласса. У пирата под глазом набух огромный синяк, да и сам он выглядел помятым – вероятно, его отправили швабрить палубу в наказание за пьяную драку. Он стоял, опершись на «девку Жо», и глаза у него были как у варёной рыбы – верный признак того, что с утра Сог хорошенько нанюхался «снежинки».

– Эй ты, слизь, куда прёшь по мытому? – просипел Сог.

Кумил отступил от учителя на шаг и отвёл глаза, а тот поклонился Согу в пояс и сказал, как его научили:

– Прошу прощения, великий воин Сог…

– Продолжай, – осклабился пират.

– На своём вонючем Ачтаплисе я любил совокупляться с мужчинами посредством глаз. Это испортило моё зрение, так что я сам не вижу, куда иду.

– Ненавижу вас, мокропузых тварей, – сказал Сог и мучительно икнул.

Таласс потянул Кумила за рукав, но едва они ступили на трап, как Сог снова засвистел. Он отбросил швабру и успел приблизиться на три шага, полусогнутые ноги осторожно переступали вперёд, руки были растопырены, подбородок блестел от слюны. При разговоре Сог откидывал голову назад, словно пытался окинуть взглядом что-то высокое.

– Куда вы отчалили, а? Я вас, тварей, не отпуска-а-ал. Ты, вот ты! – Сог ткнул пальцем в Кумила. – Почему ты мне не кланяешься?

– Очнись, Сог, – сказал Кумил. – Это же я.

– Я вижу, что это ты, слизь, – сказал Сог. – Кланяйся мне, пока зубы целы.

– Атанчи соянди вилу, – прошептал Таласс.

– Ага, прямо сейчас, – ответил Кумил. – Сог, морда пьяная, под килем прокатиться захотел?!

Сог зарычал и кинулся в драку. Одним взмахом левой руки он отшвырнул Таласса и попытался схватить Кумила, но тот поднырнул ему за спину и ударил Сога локтем в шею. Таласс уронил очки и услышал, как лопнуло стекло. Он ползал, обшаривая палубу, пока Кумил с Согом топали ногами и пыхтели. Найдя очки, Таласс нацепил их и увидел, что правое стекло разбилось и вылетело из оправы. Он зажмурил один глаз и обернулся. Кумил отчаянно молотил ногами под тушей Сога, а тот пытался ухватить его за шею своими огромными ручищами.

Таласс бросился к ним, хоть и понимал, что ничем не поможет. Он ударил Сога кулаком по бритой, красной, будто обваренной голове – пират даже не заметил. Тут Таласс увидел за голенищем его сапога ручку ножа. Он выхватил этот нож, длинный и тонкий, сильно размахнулся и воткнул его пирату в спину. Сог вздрогнул, разжал руки и посмотрел на Таласса. Безумная поволока из его глаз пропала, он встал на колени и остался так стоять, раскачиваясь, будто на молитве. Кумил отполз от противника, хрипя поднялся на четвереньки, нашёл глазами Таласса, и вдруг лицо его исказилось ужасом: он увидел торчащий из спины Сога нож.

– Это ты сделал? – просипел Кумил.

– Я, – ответил Таласс.

– Ты спятил?! – Кумил с трудом встал. – Цупири тебя убьёт!

– Ты – мой народ, – сказал Таласс. – Нувву на алонке.

– Эй, Сог, ты как? – перевёл Кумил глаза на пирата.

– Жопа Номоса, – сказал Сог. – Жопа Номоса! Что я наделал?

Кумил подошёл к нему, вытянул из спины нож, обтёр об штаны и сунул Согу в ножны за голенищем. Он помог Согу подняться и заглянул ему в глаза:

– Ступай к Флегме, Сог. У тебя дыра в спине.

– Ага.

– Ты меня душить начал, а я у тебя нож выхватил и пырнул. Понял?

– Ага.

– Ты не говори Флегме, что меня душил, а то мастер тебя точно под килем протянет. Скажи, что показывал, как обороняться от атаки с тыла.

– Угу…

– Ступай к Флегме.

Сог поплёлся к врачу, кровь струилась по его волосатой спине, пропитывая грязные брюки. Кумил посмотрел на Таласса и сказал:

– Если кто-то узнает, что ты сделал, то тебя убьют. Замучают.

– Я знаю, – прошептал Таласс. – Нувву на алонке.

– Придурок! – заорал Кумил, и слёзы брызнули из его глаз. – Он бы меня не убил! Я его почти одолел!

– Нувву на алонке, – уверенно сказал Таласс, вспомнив белые глаза и выпачканный слюной подбородок пирата.

Сог неделю провалялся в лазарете, а потом на неделю отправился в цепной ящик за то, что не смог справиться с мальчишкой. Кумил получил тридцать ударов палкой по пяткам и несколько дней совсем не мог ходить. От скуки он согласился на предложение Таласса вести все беседы на хэхапа. Звуки ли древнего языка что-то сдвинули в душе Кумила или поступок Таласса, не побоявшегося мучительной смерти ради спасения алонкея, но он стал гораздо общительнее. Таласс рассказывал ему про жизнь в Ачтаплисе и про плавающие башни Риномоса, дворец Нулла и Круги.

– А из какого ты Круга? – спросил Кумил.

– Круг Железа, – ответил Таласс. – В основном у нас инженеры, да оружейники, да ещё корабелы. А вот ты попал бы в Круг Паруса. То есть если бы ты решил уйти к своему народу…

– Этот Круг Паруса… Он уважаемый? – Кумил говорил безразличным голосом, но Таласс увидел, как он сжал свой немощный левый кулачок.

– Самый уважаемый и самый древний, – ответил Таласс. – Я видел, как ты чувствуешь море. Это невероятно, словно ты Воин Эксильмора.

Он осекся и посмотрел на Кумила новым взглядом. Это напоминало дурацкий роман, в котором непременно появляется Избранный в тот самый момент, когда всем так тяжело. Однако как бы ни были глупы эти романы, время от времени Избранные появляются и одной своей жизнью, а иногда и единым поступком, пронзают сердце тьмы. Мальчишка-пират чувствовал море как свою кожу, а однажды, когда они высадились на берег, уже через несколько часов попал под действие трепета земли. Конечно, он не был воином Эксильмора, но он мог бы им быть.

***

Цупири доел рыбу, вытер жирные руки мокрым полотенцем и приложился к кувшину с вином. Старая Нунна сидела в углу, перебирая в руках деревянные бусы. Кумил подумал, что никогда не видел, как Нунна ест, может, она и не ела вовсе.

– Сегодня тебе четырнадцать, – сказал Цупири, ковыряясь в зубах. – Пора войти в команду.

– Я и не знал, – удивился Кумил.

Он только сейчас сообразил, что дата рождения человека может быть кому-то интересна. Засечка на годовом жёрнове, перемалывающем созвездия в мельнице времени. Наверное, можно этот день сделать каким-то особенным.

– Зато я знал, – ответил Цупири. – Ты готов стать мужчиной?

– Конечно, – обрадовался Кумил, и сердце его заколотилось. – Я готов!

– Он готов, – кивнула Нунна. – Он будет в команде.

Цупири повернулся к окну и раздёрнул тяжёлые шторы. В рассветных лучах виднелся лесистый остров, вокруг которого держал курс «Хвост бури». Кумил почувствовал мягкое давление под ложечкой, словно он опустился на широкой волне. Он понимал этот остров, а точнее, три острова недалеко друг от друга, как пальцы, собранные в щепоть. Он знал, что там есть внутренняя бухта, и знал, как пройти в эту бухту.

– У этого острова нет названия, – сказал Цупири. – Тут обитают только птицы, во внутренней бухте целые горы чаячьего дерьма. Наверху есть старое поселение, но колодец высох, а людей нет, даже скелетов не осталось. Зимой в бухту не зайдёшь – лёд намерзает, корабельного дерева нет, одни только корявые яльмы растут. Тихое, никчёмное место. В самый раз для испытания.

Цупири прошёлся вдоль окна, заложив руки за спину. Абордажный палаш на его перевязи бил капитана по бедру.

– Ты – алонкей. Не знаю, с чьей стороны были мокропузые предки – с материнской ли? С отцовской? Фавла сказывала, что все её, до пятого колена, похоронены на Ундаре. А я отца своего не знаю, родился в борделе на Таричесе, алонкеи, поди, часто наведывались к мамаше потыкать мясом в мясо…

Кумил вздрогнул, потрясённый ещё одним откровением – никто и никогда не говорил, что Цупири его отец. Сам-то он в глубине души верил, что это Госса Борода, боцман всегда был добр с ним, не обращая внимания на то, что Кумил алонкей.

– На четырнадцатилетие мы даём юнгам разные задания, потом стегаем по жопам ремнями и ставим в кулачный бой, пока не свалятся, – Цупири подошёл к сыну, сложил руки на груди и ухмыльнулся. – Но тебе я дам другое испытание. Ты не будешь драить палубу или получать по роже от Сога. Хочу, чтобы ты выбрал – пират ты или алонкей. Готов?

– Готов, – подобрался Кумил. – Сказал же, что готов.

– Сегодня высадим тебя на берег с твоим мокропузым учителем. Ты убьёшь его, как обещал мне. Помнишь?

– Помню, – сказал Кумил.

– Убьёшь и бросишь в лесу. Пусть его сожрут муравьи. Не сможешь так – сядешь в клетку, как Чёрный и Белый. Как все прошлые Чёрные и Белые, которые у нас жили. Ясно?

– Ясно, – сказал Кумил.

– Сможешь – вернёшься на «Хвост бури» пиратом. Моим сыном. Будущим капитаном. Усёк?

– Да, – сказал Кумил.

Цупири расстегнул перевязь с палашом и протянул Кумилу. Тот, придерживая её искалеченной рукой, затянул на поясе и вытащил оружие из ножен. Палаш был тяжёлым и холодным, словно его выковали изо льда с самого дна Ада.

Шлюпка остановилась, когда до берега оставалось несколько метров. Сквозь прозрачную воду блестела чёрная галька.

– Прыгайте, – скомандовал Госса Борода. – Сог, швартуемся в растяжку.

Кумил выпрыгнул из лодки, воды было выше колена, помог выбраться Талассу и пошёл к берегу, придерживая на бедре палаш. Пока пираты швартовались, алонкеи двинулись в сторону невысокого леса по дорожке, оставленной скатившимся в море огромным валуном. Таласс то снимал очки с единственным целым стеклом, то цеплял их на нос, чтобы заглянуть в самодельную карту с дорогой до города, которую ему вручил Госса Борода.

– Идём уже, – сказал ему Кумил. – Сними свои очки, мы на дороге.

Дорога была вымощена чёрным камнем, пригнанным так плотно, что даже трава не прорастала сквозь щели. Они прошли мимо старой яльмы, чей толстый ствол выворотил камни бордюра. Подъёмы сменялись ровными участками дороги с расширениями, устроенными, как объяснил Таласс, для разъезда телег. Кумил был очень мрачен с утра, он быстро шёл вперёд, не обращая внимания на болтовню Таласса. Наконец они добрались до места, где дорога делала резкий поворот. На уступе стояла каменная скамья, а с него открывался вид на внутреннюю бухту. Кумил увидел шлюпку и небольшой костёр, рядом с которым расселись на камнях маленькие человеческие фигурки. Пиратов было трое, значит, четвёртый отправился за ними и прятался где-то позади.

– Удивительно, – сказал Таласс, присев около скамьи с записной книжкой в руке. – Надпись на староалонкейском. Не хэхапа, а его предок.

– Нам пора, – сказал Кумил.

– Ладно, – сказал Таласс, торопливо перерисовывая буквы. – На обратном пути допишу.

Тучи рассеялись, и солнечные лучи осветили дорогу, низкие заросли тёмно-зелёной колючей яльмы с брызгами оранжевых ягод, радужные просверки в холмах чёрного песка. Путники шли ещё больше часа, и всю дорогу Кумил чувствовал спиной внимание соглядатая. Наконец они выбрались из цепких кустарников на широкую площадь в форме круга, в центре которой зияла квадратная дыра, Кумил осторожно заглянул в неё, это был высохший колодец, заросший до середины отвратительными бледными грибами.

– Круглая площадь с квадратным колодцем в городе том, – продекламировал Таласс, бродя вокруг колодца. – Чёрного камня, но двадцать камней белоснежных. Врут, нет никаких белоснежных камней.

По краям площади возвышались остовы зданий, сложенных из белого камня, сияющего в солнечных лучах как куски сахара. Деревянные перекрытия давно прогнили, матицы рухнули под тяжестью черепицы. Кумил стоял рядом с колодцем, положив руку на палаш, а Таласс носился из одного дома в другой, придерживая очки, чтобы не потерять последнее стекло.

– Кумил! Иккадичи ранчи! – крикнул он, высовываясь из низенького здания с куполом, похоже, бывшего храма. – Это невероятно! А «двадцать белоснежных камней» – это дома вокруг площади, их двадцать!

«Пора уже, – подумал Кумил и пошёл на зов. – Только быстро, чтобы не мучился».

В куполе была дыра, и пылинки суетились в солнечном луче. Небольшие оконца под самой крышей оказались залеплены старыми ласточкиными гнёздами, царил полумрак, пахло тленом и птичьей клеткой. Таласс схватил Кумила за рукав и подтащил к боковой нише. На гладко оштукатуренной стене был нарисован мужчина, одетый в старинные доспехи. Борода его, заплетённая в причудливые косички, была заправлена за богатый пояс, на котором висела витая раковина. Воин держал над головой меч с гардой, изогнутой в виде алонкейской буквы «экс».

– Эксильмор, – прошептал Таласс.

– Фэй Тонсо Ветер, – вспомнил описание из книги Кумил.

Вокруг правого плеча Тонсо Ветра вилась надпись, сделанная без единого пробела. Кумил всматривался в неё, пока не узнал буквы хэхапа, которые тотчас сложились во фразу:

СБУДЕТСЯВСЕБОРИСЬМЕЧТЫ

– Если верить легенде, то на острове есть священное дерево Хау, пронзённое мечом, – сказал Таласс. – «Борись мечты» – о чём бы это могло быть? А может, эллипсис, выпадение предлога? «Борись за мечты»?

– Всё это сказка, – ответил Кумил, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

– Наверняка так, – согласился Таласс. – Мечи ржавеют. Жаль, этого не видит Крабаль… Ты на берегу несколько часов, – встревожился Таласс. – Трепет земли – не шутка. Не пора ли на корабль?

– Рано ещё, – сказал Кумил. – Тут такое дело…

– Что случилось? – обернулся Таласс. – О Номос, да ты белый, как сахар!

– Я чувствую, – прошептал Кумил, утерев слёзы рукавом. – С обратной стороны острова четыре пиктриса. Два румба на луч кракена к югу, вон в ту сторону…

– Точно?! – Таласс подпрыгнул, чуть не уронив очки. – Бежим!

– Не бежим, – покачал головой Кумил. – Спокойно идём. Вдруг за нами следят? Сразу положат.

– Ты прав! О Номос, как ты прав! – прошептал Таласс. – Один к одному! Всё ложится один к одному!

Они вышли из храма и двинулись через невысокий лес в сторону ложбинки, спускавшейся к глубокой и узкой бухте. То справа, то слева Кумилу мерещился крадущийся Сог. Тучи снова сдвинулись, и заморосил мелкий дождь. Таласс поспешал, забегал вперёд, возвращался за Кумилом, хватал его за рукав, дёргал себя за куцую бороду. Балка, заросшая яльмой и мхом, оборвалась внезапно, как обрубленная мечом. Вниз, к морю, спускалась крутая каменная лестница. Кумил положил руку на плечо Таласса и сказал:

– Слушай меня внимательно. Пиктрис стоит внизу, ещё три – на траверзе. Спускайся осторожно, чтобы не упасть. Доберёшься до своих – пусть выстрелят в воздух, тогда я спущусь.

– Идём вместе! – сказал Таласс, близоруко щурясь на Кумила.

– Нет. Если за нами следят, я должен буду их отвлечь. Подходи к лестнице, будешь спускаться по команде. Понял?

– Понял! Всё понял!

Они встали около площадки, обернувшись к морю. Кумил глянул на Таласса. Ветер раздувал его грязные волосы, он улыбался, он был полон радостью и надеждой. Кумил отступил на два шага назад, выхватил клинок и вонзил Талассу в спину так, что острие вышло под левым соском. Его учил этому приёму Сог. Таласс умер мгновенно. Он упал на бок, чуть не вывихнув Кумилу запястье гардой палаша.

Кумил посмотрел вниз. Каменная лестница зияла обрушенными пролётами. Берег, заваленный камнями, был пуст. Не было никакого пиктриса в узкой бухте. Не было никаких кораблей в море. Не было никаких кораблей нигде, от неба до самой Изнанки. Кумил упал на колени и прижался к Талассу, ужасаясь теплу уже мёртвого тела. Сзади раздались шаги, на чёрный песок упала чёрная тень.

– Главное – не думай, – сказал Госса Борода, поднимая Кумила за шиворот. – Уйди мне за спину.

Кумил, едва перебирая ногами, обошёл Госсу и снова опустился на колени, чувствуя мучительный спазм в пустом желудке. За его спиной послышался хруст разрезаемого мяса.

– А то Цупири не поверит, – добродушно сказал Госса.

Кумила вырвало желчью.

***

В тот день Кумил впервые взял женщину, она была так ласкова с ним, предупредила, что в первый раз может ничего не получиться, но всё получилось тягуче-сладко и здорово. Потом он пил со старшинами в капитанской каюте, блевал со шкафута в море, снова пил, где-то спал, затянулся райкой, вновь попробовал с женщиной, но в этот раз уже не получилось, не всё тебе мёд, пчёлка. Его отнесли в каюту, поставили рядом кувшин с пресной водой и велели спать. Команда отправилась на берег.

Кумил забылся пьяным сном, ему привиделся храм на острове, но теперь он не был заброшен. Чисто выметенный пол оказался застелен циновками, на золотом блюде перед идолом-охранителем лежали фрукты и жареная курица. Изображение Тонсо Ветра шевелилось, поскольку было нарисовано волшебными красками, исполненными света. Кумил оторвался от пола и оказался вровень с икки – священным рисунком. Черты славного фэя исказились, и вот перед Кумилом скалился Цупири, его отец, зубы пирата обрели треугольную форму, лицо сузилось, делаясь похожим на акулью морду.

Кумил закричал и ударил в ненавистное лицо левым кулачком, в котором пряталась неизбывная боль, он пробил камень, как слежавшийся песок – в нише, устроенной за икки, находился меч. Кумил разжал левый кулак, во сне это было совсем просто, и вытащил меч Эксильмор из тайника.

Меч проржавел насквозь. Он рассыпался в руках Кумила чёрно-коричневой трухой, осталась лишь наборная рукоять, та самая рукоять кортика, много лет назад подаренная ему Белым. Нет меча, нет надежды, нет спасения. Кумил посмотрел на айкэ – отважный воин с уродливой дырой вместо лица. Буквы, написанные над правым плечом, сложились наново:

СБУДЕТСЯ ВСЁ. БОРИСЬ. МЕЧ – ТЫ.

***

Цупири проснулся ночью оттого, что кто-то рядом с ним плакал. Он пошарил вокруг себя, нащупал бутылку, но та была пуста. В свете догорающего костра храпели пьяные моряки, а совсем рядом с ним сидела на чёрной гальке старая Нунна. С некоторым изумлением Цупири понял, что именно она и плачет – слёзы и сопли текли по её страшному лицу. А ещё она разговаривала с кем-то, кто отвечал ей из живота противным дребезжащим голоском, от которого у Цупири по спине пробежал холодок.

– Ты врёшь мне, мерзавец, – говорила Нунна. – Я проткну тебя серебряной иголкой! Отсушу тебе ноги!

– Скоро-скоро ты попадёшь сюда, ко мне, – отвечал пакостный голосок. – Славненько тут обжился, давненько тебя жду. Высосу твои кости! Сожгу ледяным пламенем твои зубы.

– Ещё вчера ты показывал иное, – Нунна размахнулась и стукнула себя в живот. – Дурить меня вздумал?!

– Жгучие медузы! Рыба не заходит в бухту, – хихикнул голосок. – Будете жрать человечину! И ты будешь жрать, пока тебя не проткнут багром!

Цупири поднял тяжёлый взгляд на бухту – его корабля не было. Он поднялся с кресла и подошёл к берегу, не веря своим глазам. Бухта была совершенно пуста, в свете луны Рохо вода казалась густой кровью. У самого берега лицом вниз качался на воде труп. Цупири зашёл по пояс и перевернул его – это был абордажник Сог, оставленный дежурным на «Хвосте бури». Горло пирата было рассечено под кадыком мастерским ударом.

Цупири пинками растолкал пиратов, они забрались в три шлюпки, выплыли из бухты, в надежде, что пиктрис с единственным моряком на борту не мог уйти далеко. Они увидели «Хвост бури» последний раз – Кумил направил корабль в мощное течение, огибавшее остров, он был слишком, недостижимо далеко. Бывший капитан Цупири завыл от тоски и ярости, швырнул весло, выхватил нож и полоснул себя по руке. Занимался рассвет, пора было возвращаться в бухту, где их ждала нескорая, страшная смерть.

Часть 4 ЗОЛОТАЯ КУКОЛКА

«18:15Есть братство, или сестринство по крови, когда человеки произрастают от одного семени или из одного чрева, или совокупно. Это родство малое, потому что не вольно в выборе – его делают родители человеков. 18:16Есть союзность по Кругу, когда человеки стоят вкруг Уния. Это родство среднее, потому что человеки сами выбирают Круг по устройству разума. 18:17Есть же принадлежность к Номосу, родство высокое, потому что Сам Номос выбирает сыновей и дочерей. 18:18Всякий не из народа, вносящий смуту меж алонкеев, повинен смерти. 18:19Всякий алонкей, вносящий смуту в народ, да будет извергнут и Кругами, и Пеной, и Пылью».

Ульномос. Свод законов народа алонкеев

Глава 1

Самым удивительным зданием города Риномос, столицы народа алонкеев, был Дворец Нулла. Высокая башня, похожая на замысловатую кручёную раковину, покоилась не на земле, а в глубоком колодце, заполненном морской водой. Алонкеи, живущие во Дворце, могли не покидать его как угодно долго – им не грозил трепет земли. Треть Дворца, погружённая под воду, вмещала сложную систему балластных ёмкостей, в надводной же части располагались шесть тысяч сто семьдесят четыре комнаты – от огромных парадных покоев до крошечных каморок, где уборщицы из Круга Кости хранили свои мётлы.

Во дворце всё время что-то перестраивали, и обитающим в нём алонкеям временами казалось, что это не дом, а живой организм, внутри которого прорастают коридоры, вкручиваются сквозь этажи винтовые лестницы, как древесные грибы отрастают балконы, расступаются комнаты дивной красоты и невиданной геометрии.

Немало островов держал Нулл под своим рукавом, много диковинок привозили на Риномос алонкеи из Круга Серебра. И только Старший Распорядитель, фэй Томорро, сверившись с подробными записями и схемами, мог с точностью сказать, где стоят резные статуи с острова Фетти, привезённые в месяц Стариков, и в какую кладовую унесли гобелены с архипелага Камолле, после того как его народ разгневал Нулла.

В зале Тёплой Осени алонкейские учёные из Круга Железа вели переговоры с делегацией царства Нор. В знак особой важности для народа алонкеев этот зал обставили в привычном для норийцев стиле. Матицы блестели красным лаком, по стенам, затянутым шёлком, вились изображения пёстрых змей среди осенней листвы и спелых ягод. На полу лежали ковры с традиционными сценами лисьей охоты, ароматные синепальмовые палочки тлели в бронзовых курильницах. Даже название зала намекало на благосклонное ожидание обильных плодов от предстоящих переговоров.

Нулл Скафри Махи, облачённый в оранжевый кафтан, расшитый самоцветами, сидел в Морской половине зала на невысоком резном троне. Он уже сказал гостям приветственные слова и смотрел, как служки обносят всех чашечками с драгоценным взваром красноягодника, прочищающего мозг и радующего сердце. Гости подняли чашечки ко лбам, Нулл ответил им тем же самым жестом, но в чашке у него плескалась вода – Нулл не спал почти сутки, и его уже мутило от красноягодника. И тотчас служки бесшумно побежали от стен зала к его центру, смыкая плотную шёлковую штору, отгораживая Нулла от посторонних взглядов, чтобы его присутствие не отвлекало от обсуждения важных вопросов.

Нулл поднялся с трона и скинул жаркий кафтан на руки подоспевшему служке, оставшись в длинной нижней рубахе из лимонного шёлка. Трое секретарей уже вовсю окунали перья в тушечницы, готовые записывать все разговоры в зале, ведь потом, когда Нулл вновь предстанет перед гостями, они не должны усомниться, что он покидал их даже на минуту. Бывший инженер, Нулл мечтал поговорить с коллегами об устройстве парового движителя, над изучением проекта которого просидел половину ночи. Но Нулл стоит в центре всех Кругов, и ему приходится больше думать о политике, о взаимоотношениях групп людей, каждая из которых ведёт себя будто жадный, упрямый, злопамятный ребёнок. Он оставил зал Тёплой Осени через небольшую дверь, следом за ним бесшумно двигался его личный секретарь, телохранитель и пробователь блюд, ошэ Хрост.

Они прошли несколькими коридорами, спустились на крошечном дребезжащем лифте, который Хрост остановил между этажами, вставив и повернув личный ключ. Нулл выбрался в слабо освещённый коридор, оканчивающийся тупиком. В тупике висела картина, изображающая могучего октопуса, страстно ласкающего юную девицу.

– Твоя работа? – спросил Нулл, скептически осмотрев картину.

– Так точно, – поклонился Хрост, закатывая рукав и просовывая руку за раму.

– Разве так бывает? – спросил Нулл. – На суше октопус издохнет, а под водой захлебнётся девица.

– Так не бывает, Нулл, – ответил Хрост. – Это сказка.

Картина отъехала в сторону, открыв короткий коридор и небольшую комнату, заставленную по стенам ящиками с библиотечными каталогами. В центре комнаты за круглым столом сидели трое мужчин, при появлении Нулла они поднялись.

– Сидите, – брюзгливо сказал Нулл. – Тут столько пыли, словно не проветривали со времён Тассина Могучего. Каждый взмах рукава вызывает чих. Бамарсанис, к чему эта осторожность?

Радис Тихого Надзора, толстячок в суйкане цвета свежей травы, застенчиво улыбнулся и всплеснул маленькими руками:

– Мне по уставу надлежит действовать тихо, Нулл. А времена сейчас…

– А какие сейчас времена?

– Тревожные, Нулл. Море закипает.

– Что там с морем, Солонг Чадящий? – спросил Нулл у старика в чёрно-синем халате с узором из крошечных серебряных черепов.

– Ты слишком беспечен, Нулл, – ответил Уний Круга Дыма таким тоном, что третий визитёр, молодой учёный из Круга Железа, икнул от ужаса.

– Почтительно напоминаю о Законе Сердца, – тусклым голосом прошептал Хрост.

– И вновь повторю – ты чрезмерно беспечен, Нулл, – сказал Солонг Чадящий, отмахнувшись от Хроста. – Доклад о цветах чинчиса лежит в канцелярии без движения уже третий год.

– Садитесь же! – повысил голос Нулл и опустился в скрипнувшее кресло.

Хрост немедленно склонился над его плечом и зашелестел что-то быстрое и совершенно неразборчивое для окружающих.

– Цветы чинчиса, значит, – задумчиво сказал Нулл. – Много лет произрастали только на Таричесе, где его семена добавляют в пироги. А теперь вдруг стали выбирать для себя архипелаги, где ненавидят алонкеев.[1]

– Чинчис невозможно увезти, – сказал Солонг Чадящий. – Семена гибнут в течение суток. Мы пробовали так и эдак.

– Птицы? – спросил Нулл. – Рыбы? Желудки людей? Пироги?

– Да, мы кормили им птиц, – сказал Солонг Чадящий. – Кормили, сажали в клетку, а потом ковырялись в птичьем дерьме и пытались прорастить добытое. Мы и рыб им кормили, Нулл, и людей. Семена погибают через сутки, всегда, а мы находили чинчис очень далеко. На Камолле. В Ном-Анкти и на островах Профол. Единственное объяснение этого казуса – существует способ попасть с Таричеса на Камолле меньше чем за сутки.

– От Таричеса до Камолле примерно четырнадцать тысяч километров, – сказал Нулл. – Почтовый турбас преодолеет это расстояние за неделю. Стрекоза Альбатросов возьмёт этот путь за две недели, при благоприятном ветре. Трамоль, что там с нашей плавучей печкой?

– Пока нам такие скорости недоступны, – сказал учёный из Круга Железа.

– Вообрази себе механизм или живое существо, передвигающиеся по океану со скоростью, близкой к шестистам километрам в час, – сказал Нулл. – На что это будет похоже?

– На больших высотах могут дуть ветры гораздо большей скорости, – ответил Трамоль. – Если наполнить шар из плотной ткани лёгким газом, то…

– Мы ничего не знаем о направлении воздушных потоков, – сказал Нулл. – Если бы подвесить к такому шару, только не к одному, а к целой связке, корзинку и посадить в неё наблюдателя…

– Почтительно напоминаю о теме собрания, – прошептал Хрост.

Нулл глубоко вздохнул, достал из кармана золотую байзу в виде маленькой рыбки, отстегнул её от цепочки и положил в центр стола.

– Правило «болтливой рыбы», – сказал Хрост. – Всё сказанное за столом не подлежит разглашению под страхом смерти. Исключение…

– Мы все знаем это правило, Хрост, – сказал Солонг Чадящий.

– Исключение, – продолжил Хрост. – Передача сказанного прямому исполнителю воли Нулла, после принятия им обета молчания. Засим начинайте.

– Напомню выводы Тихого Надзора, – мягко сказал Бамарсанис. – Существует разветвлённая, глубоко засекреченная, чрезвычайно расчётливая организация, цель которой – борьба с народом алонкеев. Эта организация обладает неизвестным нам способом перемещения между архипелагами. Эта организация имеет боеспособную армию и разведку – именно они захватили «Алый Трепет» два года назад[2]. Эта организация занимается научными исследованиями – именно они похитили у нас нескольких учёных.

– Выводы Круга Дыма, – сказал Солонг Чадящий. – Вот уже пятый год народ алонкеев теряет силу. Наш круг сужается, скоро мы не сможем уследить за всеми змеями, разложенными по корзинкам. Но последние три года мы наблюдаем новое течение… Риномос и Ачтаплис отдаляются, начинают выстраивать защитные барьеры друг от друга. Народ разделяется, Нулл. Силы отторжения возрастают, и я вижу, что этим силам потворствует кто-то снаружи.

– Бамарсанис, про способ перемещения – это вывод из доклада о цветах чинчиса?

– Да, Нулл. Кроме того, мой человек вступил на Таричесе в бой с агентом этой организации и опознал его как Сонна, командира гвардии архипелага Камолле, активного участника тамошнего переворота. Архипелаг был тогда взят в плотную блокаду. Сонн не мог прошмыгнуть морем.

– Припоминаю, – сказал Нулл. – Но труп этого вашего Сонна исчез с места битвы невесть куда. А умер он от неизвестного яда, уничтожившего ему лицо. А они очень хитрые, наши тати?

– Весьма и весьма, – согласился Бамарсанис.

– Что же насчёт научных исследований, которые они проводят? Как вы о них узнали?

– Вот наш список, ознакомьтесь с ним, уважаемый Трамоль, – Бамарсанис протянул через стол цилиндрик свитка. – Это учёные и техники, когда-то работавшие в Круге Железа. Как вы считаете, Трамоль, над чем могла бы работать такая вот команда, рекрутируй её кто-нибудь?

– Я вижу здесь знакомые имена, – ответил Трамоль. – Но все эти люди… мертвы? Вот, например, Анзилай, возглавлял химическую лабораторию, покончил с собой на Таричесе. А вот записана Лоффа, она утонула на острове Акалону, специалист по выплавке стали.

– Четыре химика, три металлурга, восемь инженеров, два математика, специалист по гальванике, специалист по рычажным телеграфам, – подытожил Бамарсанис. – Мы проверили – все, так или иначе, работали на оружейников. В течение пяти лет кто-то из них пропал без вести, кто-то покончил жизнь самоубийством или стал жертвой несчастного случая.

– Люди гибнут, – сказал Трамоль. – Даже если они учёные.

– Мы уверены, что учёных либо похищали, либо заменяли двойниками, которые и кончали жизнь самоубийством. Мой человек провёл вскрытие трупа Анзилая и обнаружил в его желудке мясо. Про Анзилая точно известно, что он не ел мяса, после происшествия во время обучения в Круге Ртути. Это подтвердили его коллеги, его жена и его любовница. Кроме того, любовница Анзилая подтвердила, что работала на организацию, подходящую под наше описание, – Бамарсанис посмотрел Нуллу в глаза. – Они называют себя «Орден Механиков».

– Эта девица, любовница покойного Анзилая, она же просто девка с Таричеса! – закричал Нулл. – И она не уверена в том, что Анзилая похитили, потому что налопалась кушши, а он вызывает амнезию! Ей какие-то кошмары снились, которые она может вспомнить только под гипнозом. И ещё – она ни слова не говорила про научные исследования, разведку и армию!

– Но убивать её пришла целая армия, Нулл, – ответил Бамарсанис.

– Помолчите все, – вскинул руки Нулл.

В комнатке воцарилась тишина, только настырная муха ударялась в стекло потолочного окна – падала от столкновения, взлетала, ложилась на новый круг и вновь ударялась. Нулл, иногда тайком пишущий стихи и склонный к поэтичности мысли, подумал на мгновение, что и разговор этот похож на биение глупой мухи, точнее, нескольких мух по разные стороны окна.

– Твои выводы, Солонг, и твои выводы, Бамарсанис, движутся наперекор правилу «малой корзины», которая требует обходиться меньшим количеством предположений и не множить их без нужды. Я слушаю вас и не вижу зубчатых колёс, входящих друг с другом в зацепление. Я вижу эфемерное построение из домыслов, пропавших трупов, двойников и снов. Механизм из дыма и сумрака, прости, Солонг. Однако я понимаю, что ваши слова не легковесны.

Нулл поднялся и обошёл стол вокруг, сцепив руки за спиной. Бамарсанис был непроницаемо улыбчив, Солонг явно кипел, но пока ещё сдерживался, его выбритая, окрашенная в красный цвет макушка вдруг напомнила Нуллу раскалённую жаровню. Нужно лить масло на разбушевавшиеся волны, только не расплескать бы масло на эту жаровню – жди пожара!

– Мы признаем существование «Ордена Механиков», – сказал Нулл, усевшись в кресло. Бамарсанис прижал руки к сердцу и коротко поклонился. – Да, признаем, если ты, Бамарсанис, в течение трёх месяцев отыщешь их таинственный способ перемещения между островами. План розысков подай мне быстро, насколько это возможно, тогда получишь мою байзу.

– Слушаюсь, Нулл, – сказал Бамарсанис.

– Я внимательно ознакомился со свитком, который ты прислал мне, Солонг Чадящий, – сказал Нулл, пристально глядя на Уния Круга Дыма. – Я прочёл его дважды. Утром – бодрым, вечером – уставшим. Потом я прочёл его ещё дважды. Днём – тверёзым, ночью – пьяным.

– Это разумно, Нулл, – согласился Солонг Чадящий.

– Круг Дыма смотрит дальше, чем может заглянуть любой Нулл, если только это не великий Прошперу Тапу, да и тот принадлежал когда-то к твоему Кругу. Поэтому я не стану перед тобой вилять. Я не верю, что братские связи между алонкеями разорвутся. Я не верю, что мы поднимем оружие на Ачтаплис, а они поднимут оружие на Риномос. Случается, что Круг Дыма видит то, что не произойдёт, страшный несбыточный сон.

– Случается, – согласился Солонг Чадящий.

– Я не уподоблюсь мнительному купцу Рошке, который видел сон про своё разорение и потому заперся в доме, отказался торговать и разорился. Но я не уподоблюсь и царю Фолу, который продолжил пировать с заговорщиками, не обращая внимания на огненные знаки, написанные на стене. Твой свиток отныне лежит у меня за поясом, пока ты не скажешь, что огненные знаки погасли, или…

– Почтительно жду продолжения, Нулл, – сказал Солонг Чадящий.

– Или пока мне не придётся взять его в правую руку, – сказал Нулл.

Нулл замолчал, и все вдруг увидели, что дневной свет давно ослаб и в комнате стало темно и неуютно – в небе над Риномосом сгустились облака. Нулл махнул рукой, и Хрост поставил в центр стола сферу, верхняя половина которой была сделана из стекла, а нижняя половина – из резной слоновой кости. Он повернул маленький ключик, и сфера наполнилась медовым светом, а через прорези в её основании заструился тёплый воздух.

– Родство алонкеев сильнее Кругов и выше братства. Это написано в «Ульномосе», – сказал Нулл. – Если родство ослабевает, надлежит его усилить, а сила сейчас вот здесь, – Нулл возложил руки на стекло лампы.

– В свете? – мрачно спросил Солонг Чадящий.

– В живом янтаре острова Тоулег, – сказал Нулл, показав пальцем на нижнюю часть лампы с изображениями фараона и двенадцати тайных богов. – Трамоль, расскажи-ка нам про паровой движитель и про то, зачем ему нужен янтарь острова Тоулег.

[1] Об интригах Ордена Механиков и долгом, опасном и полном неожиданных поворотов расследовании ошэ Тилема можно прочитать в в повести Д.Тихого «Холодный остров. Теплый остров» (Аква. Юг. т. 2: «Люди моря»)

[2] Этому историческому событию посвящена повесть Эльдара Сафина «Взломанное море» (Аква. Юг. т. 4: «Время приливов»)

Глава 2

Лума сидела в бочке. Собранная снаружи из дубовых досок, изнутри эта бочка была проложена тонкими рейками ароматной синей пальмы. Служки наливали горячую воду, и всякий человек, которому посчастливилось оказаться в «Пальмовой терме», через короткое время приобретал аромат богатства. Лума негромко свистнула, из белого пара появилась служка с кувшином прохладного фруктового взвара.

– Эту вашу розовую водичку я не желаю, – капризно сказала Лума. – Неси мне папиросницу.

– Как скажете, осиянная светом фэа, – пробормотала служка, всем своим видом выражая неодобрение.

Лума окинула взглядом помещение термы, облицованное синей глазурованной плиткой. Вдоль стен стояла дюжина бочек, из трёх торчали женские головы, и это напоминало диковинный огород, где выращивают в кадушках сказочную мандрагору. Все эти головы, несомненно, принадлежали важным особам, их высокие причёски были забраны под специальные шифоновые чехлы, а лица покрыты целебной белой глиной, и в них, несмотря на глиняный слой, читалась решимость высидеть процедуру до конца, впитать в себя побольше ароматного пара.

Служка принесла папиросницу, открыла её, вставила в губы Лумы папиросу с длинным бумажным мундштуком и чиркнула спичкой. Лума хорошенько затянулась и выпустила дым ноздрями. Ближайшая к ней голова вздохнула так тяжело, что глина на её лице пошла трещинами.

– Послушай, милая, – сказала Лума, сощурившись от дыма. – А выпивка в этом заведении есть?

Из дальних бочек, где парились две фэа, одна совсем юная, а вторая немолодая, вероятно, дочка с матерью, раздался возмущённый плеск, к ним тут же поспешили служки с опахалами, ковшиками и полотенцами. Гостей извлекли из бочек и завернули в махровую ткань. Солидная фэа сказала громко, насколько позволял этикет: «Эта терма совершенно запенилась, кого только сюда пускают? В другой раз пойдём в «Снежную бабочку». Служки захлопотали, забормотали, подхватили их на руки и понесли в соседнюю залу на массаж.

– У нас только фруктовая вода, – сказала служка, почтительно стряхнув пепел в специальную коробочку и вернув папиросу Луме. – В «Зале расставания» вам могут предложить лёгкое вино, чай и десерты.

– А могут, значит, и не предложить? – спросила Лума. – Послушай, милая, а это обязательно, чтобы меня носили, или можно ходить своими ногами?

– Как пожелаете, осиянная светом фэа, – сказала служка.

– Пройдусь сама, пожалуй, – сказала Лума. – Принеси мне полотенца и что там ещё ты приносишь. Куда мне дальше?

– Сейчас «Зала неги», где фэа получит массаж и сорок два ароматных притирания, потом «Зала льда» с хрустальным бассейном, потом «Зала вулканов» с горячими минеральными ваннами, потом…

– О Номос, сколько же зал в этой терме? – удивилась Лума.

– Двенадцать, фэа, – служка забрала папиросу, поклонилась и вышла, быстро семеня. Лума посмотрела на соседнюю голову и спросила:

– Часто здесь бываете?

– Мне нельзя разговаривать, – ответила голова немного в нос. – Глина осыпается.

Служки открыли верхнюю часть ароматной бочки, помогли Луме выбраться наружу, закутали её в огромное подогретое полотенце и обули на ноги деревянные сандалии. Решительно отказавшись от сопровождения, Лума побрела по гулким коридорам в сторону «Залы расставания». Ей очень хотелось остаться в терме подольше и получить всё причитающееся, а также сверх того, но времени совершенно не было, и чувство долга взяло верх.

Комната перед «Залой расставания» была уставлена павильонами для переодевания, сделанными из резного дерева и расписного шёлка. Служка указала Луме на павильон с изображением цветущей груши и посетовала, что осиянная светом фэа покидает их так скоро.

Внутри Луму ждала выстиранная и выглаженная одежда: флотская рубаха с жилеткой и шароварами, походный рюкзак Круга Ртути и скромная деревянная шкатулка с личными вещами. Лума фыркнула, вспомнив, как она входила в «Пальмовую терму» четыре часа назад, одетая как скромная солдатка. Её непременно выставили бы, указав дорогу в терму для публики попроще, но платёжная байза Круга Дыма открывала многие двери. Лума с омерзением запихнула одежду в мусорную корзину и позвонила в колокольчик.

– Чего пожелает осиянная светом фэа? – вежливо спросил женский голос из медного раструба переговорной трубы.

– Она желает спросить: на месте ли портные, цирюльники и ювелир? – ответила Лума.

– Ожидают, как вы и велели, – заверил раструб. – Желаете их пригласить?

– Желаю, – откликнулась Лума.

Она подошла к высокому зеркалу, сбросила полотенце и посмотрела на себя, на тяжёлые груди, живот с разноцветной татуировкой и мощные бёдра. Татуировка была сделана в ачтаплисской манере, цветок вокруг пупка, который символизировал центр личности. В каждом из пяти лепестков художник изобразил по одному персонажу гадательной колоды «Фубо»: Танцора Смерти, Золотую Куколку, Чёрную Скромницу, Торговку Перцем и Чтеца Воды. Лума нежно погладила живот, слишком уж мускулистый для Золотой Куколки.

Она любила своё большое тело. Лума владела кулачным боем, прекрасно плавала, садилась на шпагат и к двадцати годам изучила на Таричесе «Азбуку Летучей Рыбы», созданную чтобы лишать в постели ума как мужчин, так и женщин. Теперь Луме было двадцать два.

За шёлковой ширмой раздался деликатный кашель. Лума набросила на плечи халат, выдержала пятиминутную паузу, а потом разрешила: «Входите». И в грушевый павильон вошли портные, цирюльник и ювелир. Их помощники внесли в павильон три машинки для сшивания тканей, узорчатые шелка для верха и атлас на подкладку, нитки, коробки с пуговицами и крючками, кофры с фигурными ножницами, плойками и завивочными щипцами, гальванические шары и медные тазы, сундуки с цветными камнями и станочек для плетения золотых цепей.

Спустя три часа в «Зале расставания» появилась знатная фэа, в которой никто не узнал бы неприметную солдатку, вошедшую в «Пальмовую терму» семь часов назад. Служки усадили её за небольшой столик, и она заставила их перестелить скатерть, принести чайник жёлтого вина, фруктовый салат и пепельницу. Естественным образом эта фэа сделалась центром притяжения «Залы расставания», подчинив себе внимание и служек и посетителей.

Невзрачный, лысый ошэ в синем суйкане с красным поясом, на котором висел кошель, мешочек с печатью и тубус с письменными палочками и тушью, словом, совершенно обычный чиновник, которых на Риномосе больше, чем чаек, подошёл к столику фэа и склонился в церемониальном поклоне.

– Приветствую вас на Риномосе, осиянная светом Лума, – сказал он негромко. – Солонг Чадящий ожидает фэа в Красной комнате.

– Здравствуй, Тилем, – ответила Лума. – Неужели и ты окажешься в одном котелке со мной?

– Как Номосу будет угодно, – сказал Тилем.

– Так ведь это мы решаем, что ему угодно, – ответила Лума. – Выпьешь со мною вина?

***

Адепты Круга Дыма не считали воздержание благодатью, хоть и выглядели иногда как монахи какой-то таинственной секты. Однако их развлечения были направлены скорее на разум, чем на тело, так что на Турнире Нулла по игре во «власть драконов», где лёгкий шёпот витает над столами, вторя тихому перестуку лаковых фигурок, можно увидеть гораздо больше красных макушек, чем на пиру по случаю летнего равноденствия. Поэтому Красная комната «Пальмовой термы» выглядела довольно аскетично – затянутые алым шёлком стены, разбросанные по полу подушки для сидения, тёмная ширма без рисунка, загораживающая высокое окно. Единственным предметом роскоши был стеклянный кальян на столике чёрного дерева, сделанный в виде октопуса с прозрачно-фиолетовой головой и пятнистыми щупальцами, каждое из которых сжимало по трубочке с мундштуком.

Вокруг кальяна сидели трое мужчин: отец Лумы Солонг Чадящий, руководитель алонкейской контрразведки Бамарсанис и неизвестный молодой мужчина в форме радиса Круга Ртути, со стальным браслетом на правой руке.

– Мы ждём тебя три часа, – сказал Солонг Чадящий. – И последний час обсуждаем, как бы выкрутиться в этом деле без твоей помощи.

– В таком случае можно я пойду в «Залу неги»? Там делают сорок два ароматных притирания? – спросила Лума.

– Не можно! – повысил голос Солонг. – Мы не пришли к единому мнению, так что сядь и слушай.

– Как скажешь, отец, – поклонилась Лума. – Но где же моё кресло?

– Садись на подушку, это очень удобно, – сказал Солонг, закипая.

– На мне платье из какого-то шёлка, я забыла название, но стоит очень дорого, не хотелось бы его помять, – ответила Лума.

– Откуда ты пришла такая расфуфыренная, кстати? – спросил Солонг. – Мы что же, ждали, пока тебя нарядят?!

– Платёжная байза Круга Дыма творит чудеса, отец, – ответила Лума.

– Послушай, Солонг… – начал Бамарсанис.

– Откуда у неё наша платёжная байза?! – возмутился Солонг Чадящий.

– Это я ей дал, – ответил Бамарсанис. – Не могла же она…

– Не могла же я прийти сюда в тряпье Круга Ртути? – воскликнула Лума и тут же покраснела, поймав взгляд неизвестного радиса. – Ой, простите, не хотела вас оскорбить!

– Нам дорога каждая минута, а ты наряжаешься в платье! – стукнул кулаком Солонг.

– Портные были расторопны, отец, – сказала Лума. – Меня задержал ювелир, у него не оказалось лазуритовых шариков, пришлось посылать за ними в лавку.

Тут раздался грохот – это Тилем уронил ширму, вытаскивая из-за неё складное кресло. Солонг сунул в рот мундштук, и в кальяне возмущённо забулькала фиолетовая вода. Пока Лума усаживалась, а Тилем помогал ей красиво уложить шёлковый подол, в комнате царило напряжённое молчание. И вот Лума расположилась в кресле, постукивая ногтем по крышке папиросницы, а Тилем встал за её спиной и чиркнул спичкой, давая прикурить.

– Спасибо, милый, – улыбнулась Лума. – Прошу меня извинить, отец. Фэй Бамарсанис предупредил, что тебе срочно нужна Золотая Куколка, поэтому я не стала медлить и выпила сонные шарики сразу по прибытии. Будь я сама собой – пришла бы сразу с корабля, не смыв с себя соль чужих морей, как говорится.

– Она права, Солонг, – сказал Бамарсанис. – Золотая Куколка, как есть.

– Даже меня проняло, – хмуро согласился Солонг. – Спасибо, дочь. Мы не держим на тебя обиды. Что же, давайте обсудим наши планы, времени действительно нет, через три часа вас ждут на «Пунте». Познакомься, кстати, это Фольк, он будет сопровождать вас до Камолле.

Лума улыбнулась Фольку, выпустила в воздух табачный дым и приняла из рук Тилема стакан жёлтого вина – он прихватил с собой чайник, когда они покинули «Залу расставания». Молодой радис Круга Ртути был ошэ – головокружительная карьера для таких, как он. Сдержанный и точный в движениях, скорее всего, служил во внешней разведке, где в первую очередь ценилась не сила, а ум и выносливость.

– Не представляю, что мне делать на Камолле, – сказала Лума. – Кажется, там правят мужчины: всякие турниры на мечах, охота на медведя и каменный замок с дымным камином.

– Сейчас там правит женщина, – ответил Бамарсанис. – Вдова короля Дивольда Сильного. Их крепко потрепала лёгочная чума, так что тебе действительно нечего там делать, этот остров для нас с Фольком.

– А куда отправляюсь я? – спросила Лума.

– В Нерушимый Дворец, – ответил Солонг Чадящий. – Архипелаг Тоулег. Вот где действительно правят мужчины.

– Фараон Нихаб, если не ошибаюсь?

– Ошибаешься. Фараон Нихаб отправился за Границу Ада.

– А что, если богиня-корова Тера убедила бога-змея Ану, что фараон Нихаб прожил хорошую жизнь и достоин возлечь в Раю на его коленях? – спросила Лума.

– О чём это ты? – удивился Солонг. – И откуда у змей колени?

– Разве ты не сказал, что фараон Нихаб умер и отправился в ад? Что до коленей, то у Ану их шесть, потому что змей он лишь в одном из воплощений – как символ фаллического начала, впрочем, может быть, я и путаю, потому что за фаллосы там отвечает Богиня Венис, что очень странно, ведь у самой-то Венис никакого фаллоса нет, – быстро проговорила Лума и снова улыбнулась Фольку.

– Фараон Нихаб отправился за Границу Ада в собственном теле, – сказал Бамарсанис. – Сел в лодочку и поплыл. И Фараоны не попадают в ад, после смерти они становятся богами. Так что на Тоулеге по нему разожгли поминальный костёр, теперь там правят семеро визирей.

– Шестеро, – поправил Солонг. – Мне доложили, что визирь Пинха за ужином вообразил себя птицей небесной, разодрал одежды, сказал, что хвост его прекраснее, чем у павлина, а сияющие крыла способны вознести до звёзд. И сразу выпрыгнул в окно.

– Вытяжка из бурой наперстянки, – сказал Тилем. – Лучше смешивать с мёдом, потому что очень горькая.

Мужчины посмотрели на Тилема, который спокойно принял из рук Лумы пепельницу и долил в стакан вино из чайника. Его познания в области разнообразных ядов потрясали.

– Тилем отправится с тобой, – сказал Солонг Чадящий. – Присмотрит, чтобы тебе не подмешали в мёд этой самой наперстянки. А ты постарайся свести количество визирей до одного, самого подходящего.

– Чем он должен нам подходить? – спросила Лума.

– Тоулег принадлежит к протекторату Ачтаплиса. Вольно же было Нуллу Прошперо Тапу оттягать его в пользу шестнадцатилистника, – ответил Солонг – Нам нужно сделать так, чтобы глава Тоулега попросил у Нулла личного протектората.

– А это возможно? – удивилась Лума.

– Юридически – да, – ответил Солонг. – Уставший от раздоров и неурядиц, в отсутствии законного правителя, народ Тоулега просит Нулла взять многострадальный остров под свой златотканый рукав сроком на сорок девять лет. Практически же… Покажи себя, Золотая Куколка.

Лума посмотрела на отца, пригубила вино и глубоко вздохнула.

– Полагаю, что поеду туда не в качестве посла? – спросила она.

– Ты – негодная дочь благородных родителей! Прожигательница жизни! Ты совратила сына важного чиновника! – Солонг Чадящий заорал на Луму так неожиданно, что у Фолька отвалилась челюсть. – Таких, как ты, называют «Золотой Пеной» – никчёмные и бестолковые пустоцветы, которых родители из глупой жалости не выгнали из дома! Поживи на острове То и посмотри, что бывает с женщинами, которым не повезло!

– Что же я, папочка, просто так поеду на остров, где меня никто не знает? – возмутилась Лума, хлопнув об пол недопитый стакан.

– Путь твой будет скорбным, – ответил Солонг Чадящий. – Ты будешь сопровождать на остров То прах племянницы фараона Нихаба. Девять лет назад несчастная Фанайра, первая жена короля Дивольда Сильного, умерла на острове Камолле.

– Отравилась аспидовой ягодой, – добавил Тилем. – Мучительная смерть.

– Жители Тоулега вообще своей смертью умирают? – спросила Лума. – Значит, она похоронена на Камолле?

– Так точно, в Саду Королей, – ответил Тилем. – Она там почитается злобной ведьмой. Не думаю, что они будут против, если мы её увезём.

Солонг Чадящий помахал рукой, и Тилем положил к ногам Лумы дорожную шкатулку с изображением нескромно сплетающихся драконов.

– Там свиток с письмом от твоего отца актисабу Кенену. Он там важная шишка, управляет хозяйством Нерушимого Дворца, но к политике отношения не имеет, потому и жив до сих пор, – сказал Солонг Чадящий. – И подарок – драгоценные камни и красный сахар. Шкатулка опечатана личным гербом, так что не вздумай её вскрывать. Копия письма, твоя легенда и всё, что мы знаем о тамошних визирях, есть у Тилема. Бумаги написаны симпатическими чернилами и полностью выцветут через неделю, так что потрудись прочесть и усвоить.

– Вот эти слова: «от отца», – сказала Лума задумчиво. – Для пользы дела моим отцом выступит кто-то другой?

Уний Круга Дыма встал со своей подушки, подошёл к дочери и обнял её, поднявшуюся из кресла. Он долго что-то шептал ей на ухо, так что Лума тоже обняла его крепко-крепко, и слезинка скатилась по её щеке.

Мужчины не меньше часа обсуждали стратегию поиска какого-то места на Камолле, развернув подробные карты и что-то прикидывая на счётных табличках. Лума допила вино и откинулась в кресле, следя полуприкрытыми глазами за молодым Фольком, который, горячась, что-то втолковывал Бамарсанису.

***

Самый быстрый корабль Риномоса, а значит, и самый быстрый корабль алонкеев, стрекоза «Пунта», был прекрасен. Даже стоя у причала с убранными парусами, «Пунта» как будто стремилась вперёд, подчинённая идее скорости, сама скорость, воплощённая в конструкции от бушприта до кормы. Когда «Пунта» разворачивала паруса, то становилась похожа на белую орхидею, от которой и получила своё название, корпус, выкрашенный бирюзовой краской, был со стороны почти невидим, только летело вперёд сияющее соцветие парусов. Круг Альбатроса считал «Пунту» предметом гордости, не использовал во внешних исследованиях, но позволял желающим фрахтовать её за очень большие деньги.

Доумон, капитан «Пунты», был под стать своему кораблю – поджарый и быстрый, продутый всеми ветрами Таплиса, лишённый всего, что мешает рваться вперёд. Он стоял возле грузового трюма и следил за погрузкой корабля. Первая группа пассажиров, пятеро крепких мужчин, сопровождающие толстяка-учёного из Круга Железа, уже заняли две каюты. На дощатом причале, в походном кресле, восседала последняя пассажирка, одетая словно для приёма во дворце. В её каюту отнесли шесть сундуков и удивительное количество вина и провизии. Теперь в трюм на двух лебёдках аккуратно опускали огромный грубый ящик, сколоченный из дерева и обёрнутый несколькими слоями мешковины.

Капитан Доумон мучился, когда ему приходилось возить богатых прожигателей жизни, к которым наверняка относилась его пассажирка, внесённая в список её слугой как фэа Лумаллина Осиянная. Отсутствие фамилии намекало на то, что эта самая Лумаллина, дочка богатых родителей, не удосужилась в четырнадцать лет сдать экзамен и поэтому не принадлежит ни к одному из Кругов. Пена, проще говоря. Но не простая, а золотая. Упадок народа! Скоро они, глядишь, объединятся и создадут новый Круг – Лоботрясов. Символ – туго набитый папенькин кошель.

«Интересно, что она везёт в этом ящике?, – думал Доумон, раздражённо постукивая себя по ноге лёгкой тростью с набалдашником в виде белого пера. – Диван? Клавесин? Мраморную ванну?» Видение розовой ванны из мрамора, с золотыми драконьими лапами и зеркальной полкой для ароматных солей и жидкого мыла возникло в его голове. «Я становлюсь извозчиком! Отважный капитан для златопенных жирдяев!» – горько подумал Доумон. После трагического происшествия возле Границы Ада, где он потерял всю команду и едва выжил сам, Круг Альбатроса отправил Доумона на почётную пенсию – капитаном «Пунты». Иногда Доумон жалел, что остался жив.

Увлечённый грустными мыслями, он и сам не заметил, как закончилась погрузка и боцманская дудка призвала моряков стоять по местам. Рядом с ним остановилась Лумаллина, которую поддерживал под локоть совершенно лысый слуга:

– Хочу выразить своё восхищение «Пунтой», капитан, – улыбнулась она, показав жемчужные зубы.

Доумон коротко поклонился. Женщина, так раздражавшая его издалека, вблизи оказалась очень милой, с улыбчивыми ямочками на щеках, ласковым взглядом зелёных глаз и такой манящей фигурой, что совершенно против собственной воли немолодой уже капитан мысленно вылущил Лумаллину из всех её одежд и поместил в мраморную ванну, наполненную нежной пеной.

– Позвольте вопрос, фэа, – сказал Доумон, прогнав наваждение. – Что вы перевозите в этом огромном ящике?

– Я взяла с собой очень много всевозможных вещей, чтобы скрасить неизбежную скуку морского путешествия, – ответила Лумаллина. – А в ящике находится гроб, который нам предстоит наполнить в архипелаге Камолле и отвезти его, уже наполненный, в архипелаг Тоулег. Правящая фамилия Тоулега редко умирает своей смертью и даже путешествовать может только в гробу.

Поклонившись изумлённому Доумону, златопенная Лумаллина проследовала в свою каюту, и вскоре оттуда раздались чарующие звуки цитры.

Глава 3

Первый раз Лума всерьёз напугала родителей на двенадцатом году жизни. Она сопровождала мать в поездке на Клото, внутренний остров в пределах Риномоса. Там располагались Цветные озёра с полезной вулканической водой, которые Лума справедливо называла «Озёрами Вонючек» – отправляясь на купания, мама всегда вкладывала в ноздри ватные шарики. Вместе со слугами они разместились в доме на высоких опорах, который стоял очень удачно в смысле направления ветров – Цветные озёра были прекрасно видны с широкой веранды, зато совершенно не пахли – ветер всегда дул в их сторону.

В первый день по приезде, пока слуги разносили вещи, стелили циновки и перемывали хрусталь, Лума смотрела с веранды на озёра, больше похожие на ванночки с акварельными красками. Мама говорила, что раньше на Клото находился спящий вулкан, но однажды луны-сестрички Сохо и Рохо рассорились, стали бросаться камнями, один из которых угодил в остров Клото, разбудил вулкан и надолго сделал это место непригодным для жизни. Мама любила закруглять истории сказочным нравоучением, Луму это раздражало.

На веранду пришла Лумина няня с корзинкой спелых флобов, которые Лума очень любила.

– Прямо светятся, – сказала она, поставив корзинку на колени. – Откуда? Разве они не в месяц Смолы поспевают?

– В месяц Смолы, фэа Лума, – согласилась няня. – Но тут есть оранжерея, и флобы зреют круглый год. Видишь на горе стеклянный дом? Там они и растут.

Ночью с моря пришли тучи и зарядил дождь. Дождь лил целый день, немного отдохнул вечером, а потом шёл всю ночь, и так двое суток. Мама целыми днями играла в скучную «власть драконов» со скучной фэа из соседнего дома. Слуги тайком пили вино и резались в карты, с ними было интереснее, но при появлении Лумы слуги делали вид, что заняты делами, и так явно хотели, чтобы молодая госпожа поскорее их покинула, что Лума будто на иголках сидела и по иголкам ходила. Няня была ей рада, но на третий день стало скучно и с няней – в карты она не умела, а сказки Луме обрыдли.

Она мерила шагами веранду, обходя бамбуковые вёдра, в которые капала дождевая вода. Серая завеса иногда расступалась, показывая гору со стеклянным домом на плече. Лума воображала, как внутри дома растут высокие деревья и светятся сквозь тёмную листву краснощёкие плоды. На четвёртое утро Лума подвязала к поясу кошель, взяла зонт из промасленной бумаги и, ни у кого не спросившись, отправилась за флобами.

Гора, располагавшаяся у самого дома, только руку протяни, отступала от Лумы всё дальше, растягивала дорогу, загораживалась рощицами, а потом выставила на пути огромную деревню с брехливыми собаками, курицами и свиньями, спящими в лужах. Лума и сама не заметила, как оказалась на деревенском рынке, где было шумно, жарко и грязно. До самых крыш громоздились камышовые корзинки, визгливые женщины запускали руки в короба с красной чечевицей, синей фасолью и зелёным лассом. Огромная корова дохнула в лицо забродившей травой, мокрые страусы пучили глупые глаза.

Лума бродила между рядами, сообразив, что не надо ходить за флобами в стеклянный дом на горе, а можно отыскать их на рынке, потому что на нём, похоже, и третью луну можно найти. Довольно быстро она вышла к фруктовому ряду. Чёрно-бурые, будто лакированные, мясные сливы суломы. Красные лизавры, таящие под жёсткой скорлупой ароматную кислую мякоть. Грозди винограда, букеты съедобных цветов, грибные друзы. И вот, наконец, красные, светящиеся, распространяющие дивный аромат флобы.

– Очень сочные, просто солнечные, – улыбнулся Луме бородатый торговец. – Берите, юная фэа, сам бы всё съел, но вам уступлю!

– Дайте мне одну корзинку, – сказала Лума, сняв со шнурка пятиугольную серебряную монетку с двумя дырочками.

– За серебряный дипиус я отдам лукошко, да ещё немножко!

Торговец осторожно наполнил небольшую корзину и высыпал на прилавок целую гору сдачи – медных «окуньков». Пока Лума нанизывала монеты на шнур, за её спиной появился чумазый мальчишка в одних только коротких штанах, даже без обуви, он смотрел на неё разинув рот. Лума обошла его и двинулась в ряды со сладостями, а мальчишка не задумываясь пошёл за ней.

Пирамиды печёных яблок, разноцветные варенья в банках с бумажными крышечками. Горы засахаренных коконов риномосского бражника. Янтарный мёд с рыжими кислыми муравьями. И все расхваливают свой товар, и все предлагают попробовать: «Возьмите, осиянная фэа, платить не нужно, отведайте даром!» Через полчаса у Лумы голова закружилась от цветов и запахов. Она решила непременно сходить на рынок завтра и отправилась обратно в дом на высоких опорах.

На выходе из рынка её поджидала целая стая мальчишек. Кроме малышей и ровесников Лумы, там оказался парень постарше. У него на лбу Лума заметила красную дисциплинарную татуировку. Парень был ошэ, то есть сын алонкеев, родившийся обычным человеком, но ещё он был из «Пены» – бестолочь, не сдавший экзамена и выпавший даже из Круга Пыли. Мама называла Луму дурёхой краснолобой, если она учиняла какую-нибудь глупость, и вот теперь самый настоящий краснолобый дурень стоял перед ней и вызывающе пялился.

Он вскинул руки над головой и легко подпрыгнул, дважды обернувшись вокруг своей оси и пал на колени прямо в лужу. Движение было таким ловким и красивым, что Лума даже не обратила внимания на грязные брызги, запятнавшие её суйкан. Краснолобый гортанно каркнул и вскинулся из лужи, закрыв лицо растопыренными пятернями. Повинуясь внутреннему ритму, он переламывался, тёк и застывал, меняя позы, двигаясь вокруг Лумы. Несомненно, это был танец, но не из тех скучных церемонных танцев с платочками, которым учили девочек, о нет! Он был яростен, красив и бесстыден, Краснолобый дрался и умирал, или дрался и побеждал, он гнался, настигал и овладевал. Как ни юна была Лума, но что-то в его танце заставило её сердце забиться восторженно и странно.

Чумазый мальчишка, заприметивший Луму во фруктовом ряду, ловко срезал монетный шнур с её пояса, но девочка, увлечённая представлением, этого не заметила, зато заметил торговец, продавший юной фэа корзинку флобов. Он давно гонял оборванцев, которые явно шастали на рынок поискать товара в чужих карманах. Торговец свистнул в дудку и ухватил мальчишку за плечо. Монеты рассыпались в грязь, и вся полуголая стая бросилась их собирать. Краснолобый вдруг оказался рядом с торговцем, серебряной рыбкой блеснул нож, торговец фруктами захрипел и сел в лужу, а белая его борода покраснела от крови.

Тут рынок вскипел криками, мальчишки брызнули врассыпную, а Краснолобый, Лума и умирающий торговец оказались в плотном кольце людей. В толпе мелькнули шапки стражей из Круга Пыли. Краснолобый схватил Луму поперёк груди, прижал ей к горлу нож и натурально зарычал, корзинка выпала из руки, флобы рассыпались в лужу.

– Ты спятил, грязешлёп! – крикнул ему стражник. – Отпусти девчонку! Отпусти её, дурак!

Краснолобый вновь издал клокочущий рык, и Лума, задрав голову, увидела, что он показывает стражнику обрубок языка. От Краснолобого пахло потом, спиртом и чем-то неуловимо, томительно желанным. Лума совершенно его не боялась, а наоборот, чувствовала, что он ей родной и близкий, ближе занудных братьев и расфуфыренных сестёр, чистое пламя в образе человека, красивое и опасное. Сейчас всё кончится, вот это страшное, окровавленное в луже расточится дымом, она возьмёт Краснолобого с собой и никогда больше не отпустит. Повинуясь внутреннему толчку, Лума отвела нож от горла, извернулась в его руках, встала на цыпочки и впилась в его губы яростным поцелуем.

Звуки как отрезало. Краснолобый потрясённо выронил нож и стал сгибаться назад под удивительным натиском Лумы, которая сокрушала его своим невиданным поцелуем, отнюдь не нежным, но овладевающим. Наконец стражник опомнился и крепко стукнул Краснолобого дубинкой по почкам. Парень замычал от боли и ужаса и упал в грязь рядом с убитым торговцем. Но Лума не отпустила его, они упали вместе, она впилась в него будто минога, она словно пила ледяную воду и не могла напиться. В конце концов стражники оттащили девочку, перевернули Краснолобого на живот и взяли его в кандалы.

Луму привезли домой – грязную, забрызганную чужой кровью, в разорванном суйкане и совершенно невменяемую. Стражники не стали описывать странное поведение девочки, а просто и скупо объяснили, что вот случилась кража и убийство, которому Лума стала свидетельницей, но всё уже позади, хорошо, что с ней не случилось беды. Слуги раздели и отмыли её, примчавшийся врач дал горошинку красного сахара и успокоительное средство. Лума быстро уснула, однако проснулась среди ночи и перебудила криками дом. У неё проявились явные симптомы трепета земли, до которого оставалось ещё не меньше недели. Девочку немедленно забрали с острова Клото на семейный марлис «Лист вишни», который тотчас вышел в море, где все симптомы пропали.

Напуганная мама передумала отдыхать на Клото и отправилась домой следующим же утром. Краснолобого, чьё имя не сохранилось, в этот же день казнили за убийство гражданина Риномоса. Ему отсекли голову, а тело зарыли на Кладбище Татей, известном своими гигантскими чёрными муравьями, счищающими плоть с костей всего за неделю.

***

Второй раз Лума всерьёз напугала родителей на пятнадцатом году жизни.

В четырнадцать лет Лума легко сдала экзамен в Круг Дыма, поэтому не стала менять семью – её отец, будущий Уний, а тогда просто радис Солонг Чадящий, благословил дочь возрастать умом в Аконге – школе Красного Терема на Риномосе. Сначала Луме очень понравилось в Аконге, где они учились и жили отдельно от родителей – уютные трёхместные комнаты, лектории, большая библиотека. Не то чтобы Лума хорошо училась, но в Аконге и не ждали, что все будут учиться хорошо. «Дымные» способности, связанные с провиденьем и глубоким пониманием скрытых связей, просыпались не сразу, главное аккуратно помочь им развернуть свои крылышки.

Но потом в жизни Лумы появились «три карги», три девицы, её ровесницы, приехавшие учиться из Ачтаплиса, второй столицы народа алонкеев. «Каргами» их мысленно называла сама Лума, а остальные дети, да и преподаватели ничего особенного не замечали. Подумаешь – случайно толкнули девочку в неглубокий школьный канал, там всего два локтя глубины. Или называют её между собой «пуной», как сладкую булку, популярную на Ачтаплисе. Дети вообще часто дразнятся, а Лума слишком полная для своего роста. Она очень страдала, карги портили каждую минуту её жизни, преследуя, словно каракатицы, окутывая девочку невидимыми облаками тошнотворного яда.

Потом случилось происшествие в душевой. Три карги оттеснили Луму в угол, где стояла бочка с холодной водой, и принялись хлестать её полотенцами. Они действовали ловко и слаженно, не давая Луме покинуть угол. Самое жуткое заключалось в том, что три карги не произносили ни звука и приветливо улыбались, словно играли с Лумой в весёлую игру. Всласть натешившись, они запихнули девочку в бочку с водой и убежали. Лума выбралась из бочки, едва не поскользнувшись на мокром полу. Слёзы текли по лицу, а в груди завязывался болезненный, сочащийся грязью узел. Она посмотрела в потолочное окошко, и дневной свет показался ей чёрным.

Этой же ночью Лума сбежала из Аконги, но не домой, потому что она не хотела видеть никого из знакомых, а в грузовой порт. Там она проникла на фойлу, стоящую под погрузкой для отправления в Царство Нор и спряталась в трюме, за ящиками с какими-то железяками. Лума завернулась в прихваченное из школы одеяло и уснула.

Ей приснился очень странный сон. В этом сне они с Краснолобым стояли в душевой Аконги, было очень холодно, и голая Лума тряслась, обхватив себя за плечи. «Надень», – сказал Краснолобый, стягивая со своих плеч длинную светлую рубаху, расписанную буквами рыбьего языка, какими-то звёздочками, спиралями и стрелками. Рубаха оказалась очень тяжёлой, и Лума увидела почему – тело Краснолобого отделилось вместе с рубахой и теперь прикипало к её телу, мышцы слипались с мышцами, Лума стала огромной, она испытывала странные ощущения, чесался желудок, а сердце колотилось рваным сдвоенным темпом. Она подняла взгляд на Краснолобого. Он превратился в скелет, по которому сновали крупные муравьи, и только голова осталась какой и была в тот давний день на Клото. «Не терпи, – сказал Краснолобый. – Бей первой». Разбудил её боцман, инспектировавший правильность штивки.

Луму отвели в Аконгу, и это был тяжёлый позор. Она шла по коридору между такелажником с фойлы и школьным сторожем, она ничего не различала от льющихся слёз, только в голове трепыхалась мысль, что теперь ей сделают на лоб дисциплинарную татуировку специальной краской, которую невозможно отмыть целый месяц. Тут Лума снова вспомнила Краснолобого и сон, но как-то прозрачно и мельком.

Ректор Аконги страшно удивился происшествию, он дал Луме лимонной воды и совсем не ругал, а только настойчиво расспрашивал, что произошло и зачем его ученица полезла на грузовую фойлу. Поддавшись, Лума рассказала ректору об унижениях, которым её подвергали три карги. Ректор объяснил, что в Аконге никто не может мучить детей, разве только математикой. И три карги были немедленно вызваны в кабинет для разговора. Они не стали отпираться и согласились – да, иногда шутят над Лумой, потому что очень её любят и хотят с ней дружить, но стесняются, ведь Лума из такой важной семьи. Что до проделки в душевой, то Лума, наверное, слегка нафантазировала, одна из них действительно разочек шлёпнула Луму полотенцем, но только шутки ради, а всё остальное Луме почудилось.

Они так искренне плакали и просили у Лумы прощения за всё, что она даже усомнилась, не сходит ли с ума. И они обняли Луму, и горячо целовали её в щёки, и гладили по волосам, так что Лума сама расплакалась и обняла их троих.

Ректор усадил девочек на низкий диван и принялся объяснять, как важны дружба и взаимоуважение. Он увлёкся, приводил случаи из практики, расхаживая перед диваном взад и вперёд. И в тот момент, когда ректор повернулся к полке с книгами, чтобы зачитать что-то подобающее из «Ульномоса», три карги одновременно посмотрели на Луму и сладко ей улыбнулись, в точности так, как улыбались в душевой.

И в то же мгновение, подстёгнутая ужасом этих улыбок, Лума вспомнила, что после ночёвки в трюме она одета в рубаху Краснолобого, а значит, никто не смеет её обижать. С небольшого столика, стоящего рядом с диваном, Лума схватила стеклянную тарелку с яблоками. Первая карга получила резкий удар ребром этой тарелки в переносицу, она тут же потеряла сознание, а тарелка разлетелась на несколько треугольных осколков. Лума подхватила один из осколков и с хрустом воткнула его в плечо второй карги, только брызнула кровь. Третьей карге страшно повезло – Лума вздёрнула собственную руку, и секущий удар окровавленным осколком пришёлся не в горло, а по лбу.

Ректор повернулся на сдвоенный визг, и увиденное снилось ему потом в самых страшных снах. Девочка с окровавленным лицом и распоротым до кости лбом обнимает свою подругу в пропитанном кровью ученическом суйкане, третья их подруга раскинулась на полу бездыханной, а перед ними, на столе, дрыгается в каком-то диком танце Лума, она рычит, она корчит гримасы и высовывает язык.

***

Солонг Чадящий вместе с Коялой, матерью Лумы, стояли на коленях перед суровыми родителями трёх девочек и просили прощения. Потом родители трёх девочек стоя принесли извинения родителям Лумы. Расследование, проведённое лично Унием Круга Дыма, показало, что ученицы с Ачтаплиса тоже не без греха, хотя воздаяние чрезмерно перевешивает этот самый грех. Дело сладилось вирой в дюжину золотых кракенов за каждую пострадавшую. Тем же вечером Лума вместе с мамой и нянькой сели на фойлу, которая в полночь отплыла в сторону «Алого Трепета», лучшего госпиталя алонкеев, огромного рукотворного острова, курсирующего по океану. Там её ждали лучшие врачи, занимающиеся душевными болезнями. В день отправления Луму вычеркнули из списков учеников Аконги, и больше она там не появлялась.

Кояла просидела около постели дочери всю ночь, прикусив зубами узел шёлкового платка. Слёзы текли по её щекам, и плакала она не только о дочери, но и о своей судьбе. Двадцать три года назад она родила Солонгу мальчика-ошэ, не удостоенного поцелуя Номоса. Муж велел отдать сына в приют Круга Пыли и запретил Кояле интересоваться им. Спустя ещё девять лет она родила Луму, чудесную девочку-алонкея, и вот какая беда! Если на «Алом Трепете» признают, что Лума больна душой и неисцелима, то Солонг сможет расторгнуть их брак, ведь Кояле уже за сорок, и больше детей у неё не будет.

Кояла недаром опасалась Луминого сумасшествия. Когда сама Кояла была десятилетней девочкой, она присматривала за своей бабушкой, которой перевалило за сто лет. Несмотря на преклонный возраст, бабушка не состарилась умом, любила заняться мелким рукоделием, играла с соседками в карты. Бабушка держала дома трёх кошечек красношёрстной породы и очень любила с ними возиться. Случались вечера, когда бабушка укладывалась на диван и принималась лизать свою руку, как кошка лижет лапу, а потом сворачивалась клубочком и следила за мотыльками, вьющимися около лампы, и взгляд её был странен. Маленькой Кояле казалось, что это такая игра, взрослая Кояла поняла, что бабушка на старости лет свихнулась. Теперь она тихо плакала и молилась Номосу, чтобы отвёл от Лумы эту судьбу.

Лума чувствовала себя недурно и уснула, глядя на тёмный мамин силуэт. Во сне, заклубившемся поверх реальности, отворился одёжный шкаф, за которым виднелся мокрый пол душевой. Оттуда на неё смотрел Краснолобый, и глаза его светились тусклым жемчугом. Лума прошла мимо матери, дремлющей в кресле, сорвала с себя рубаху Краснолобого, и он подхватил её, облачившись в плоть.

– Помогло? – спросил Краснолобый.

– Да. Но больше не нужно, – ответила Лума, кивнув головой на спящую мать, вокруг которой увивались странные полупрозрачные коты, вероятно, порождённые тревожным сном.

– Нужно, – ответил Краснолобый.

Спустя неделю впереди показался «Алый Трепет», огромный будто остров с высокими отвесными берегами.

***

«Алый Трепет» походил не на больницу, а на город врачей. Первый разговор с Дарликой, женщиной, которая встретила их по прибытии, происходил на веранде в окружении пахучих лимонных деревьев, которые росли не из кадок, а из самой настоящей земли. Они сидели в плетёных креслах, Дарлика учтиво расспрашивала маму, делая пометки стилом на восковой дощечке. Их разговор был скучным и тяжёлым, Лума смотрела через плечо Дарлики, где белел пиктрис Круга Ртути, обходящий «Алый Трепет» на полных парусах. Раньше она видела боевые корабли только в порту Риномоса, громоздкие и угловатые, больше похожие на расписные сундуки, тяжко покачивающиеся на грязной воде. В море корабль напоминал диковинную летучую рыбу, он резал волну хищной скулой, грозный и очень красивый. Вдруг мама заплакала, и Дарлика тут же пригласила слугу, чтобы проводил маму до каюты и дал ей успокоительных капель.

– Поговорим? – спросила Дарлика, когда мама ушла.

– Давайте, – согласилась Лума.

– Посмотри вот сюда и постарайся не моргать, – улыбнулась Дарлика, вытаскивая из мешочка, висящего на шее, серебряное зеркальце.

Лума увидела в отражении прядь волос, лоб, переносицу, а потом свой глаз. Отражение сделалось большим, так что стало можно разглядеть золотистые пятнышки на зелёной радужной оболочке, агатовый зрачок расширился, занял всю поверхность зеркала и вдруг раскрылся чёрным зонтом, перегородил солнечное утро. Лума поняла, что не сидит в кресле, а лежит среди сбившихся простыней, одетая в пижаму. Рука её затекла, голова неприятно кружилась, очень хотелось в туалет, а за окном, когда Лума встала и отдёрнула штору, обнаружилось звёздное небо и красная луна Рохо.

***

Первую неделю Дарлика не очень-то разговаривала с Лумой. Она являлась после обеда, просила выпить какие-то снадобья в виде шариков и другие, в виде порошков, а потом доставала зеркальце, и день исчезал в глубине её собственных глаз, не оставляя в памяти ни следа, разве что пересыхало горло, словно Лума очень много говорила. За эту неделю Дарлика исписала три длинных свитка и выяснила про Луму всё. Маму и няню Лумы отправили домой – Дарлика успокоила их, сказав, что происшествие в Аконге не связано с душевной болезнью, однако Луме всё же требуется восстановление и покой. Окрылённые хорошими новостями, они отправились на Риномос ближайшей фойлой. Луме стало легче, их присутствие её тяготило.

На вторую неделю фокусы с зеркальцем закончились, Лума ходила на занятия с другими детьми, где впервые увидела жертв трепета земли – людей с пошатнувшимся разумом. Лума вдруг поняла, что они не очень-то отличаются от здоровых людей, просто в их головах испортился механизм, плетущий цепочку мыслей. У кого-то и одного звена не сцепляется, так что они забывают, что надо жевать, едва положив ложку в рот. У иных же цепочка длится и длится, занимая всю голову путаным клубком, принося страдания до тех пор, пока их не избавляют от этого клубка с помощью лекарств. С такими детьми можно было и поговорить, если они находились в начале цепочки.

Заниматься было скучновато: рисование, игры для малышей, строительство башен из деревянных брусочков. Иногда дежурный врач усаживал детей в круг и читал им сказки. Луму удивляло, как взрослые дети реагируют на эти истории – хохочут или закрывают от страха глаза.

Всю третью неделю Дарлика очень много разговаривала с Лумой. Оказалось, что Дарлика прекрасно осведомлена даже о таких вещах, которые Лума ни с кем не обсуждала. Понятно, что она выяснила всё это в первую неделю, когда усыпляла Луму с помощью своего зеркальца. Луму это так напугало, что она снова подумала о Краснолобом.

– Ты боишься меня, потому что считаешь, что я пробралась к тебе в голову и как вор залезла в самые твои сокровенные мысли? – спросила Дарлика.

– Очень похоже, – буркнула Лума.

– У нас на «Трепете» есть хирурги, знаешь смысл этого слова?

– Врачи такие… С ножиками, – сказала Лума.

– Хирург делает человеку операцию, разрезая ему живот. Но движет ли им злое желание? Или он хочет спасти пациенту жизнь?

– Спасает, понятно, – ответила Лума.

– Вот так и у нас, Лума, – сказала Дарлика, нежно взяв девочку за руку. – Всё, что я узнала, останется между нами. Никто, даже мама, не узнает, если только ты сама не решишь сказать. В этом я даю тебе клятву.

– Мою жизнь не надо спасать, – сказала Лума.

– Эти девицы, «три карги», которые тебя мучили, тебе их совсем не жаль? – спросила Дарлика.

– Они получили по заслугам, – ответила Лума, помотав головой. – Они очень плохие.

– А ведь ты чуть не убила одну из них, Саяту, – сказала Дарлика, пристально глядя на Луму. – В последний момент ты отвела удар от горла. Так?

Лума поёжилась, вспомнив рукой упругое сопротивление кожи на лице третьей «карги». Дарлика была права, этой Саяте очень повезло выжить.

– Твои родители заплатили огромную виру, – сказала Дарлика. – Мне бы этого золота хватило на всю жизнь. Представь, что бы произошло, убей ты Саяту. «Закон Шеи» говорит, что наказание за убийство – смерть, или потеря Круга и ссылка. Ты готова платить эту цену?

Из глаз Лумы потекли слёзы. Она представила, очень ярко, как ей наносят на лоб красную татуировку, выводят из дома и сажают в тюремную фойлу. Поездка длится два месяца, они оказываются на другой стороне мира, рядом с Ачтаплисом, на жемчужных садках, о которых она слышала из отцовского разговора про неуловимых пиратов. И до конца жизни Лума живёт в доме, сделанном из старой «гидры», и ныряет за жемчужницами с тупым ножиком в зубах. У неё нет любви, у неё нет друзей, у неё нет детей, жизнь её – солёная глубина, мешочек для жемчуга на шее и редкий выходной, когда добыла «маслину», чёрную жемчужину.

– Ты плачешь, потому что жалеешь себя, Лума? – спросила Дарлика. – Это хорошо, что ты начинаешь понимать – у всякого поступка есть последствия. Будем теперь учиться жалеть других.

После этого разговора она провела на «Алом Трепете» ещё полгода, занимаясь в учебных группах. Иногда у неё возникало желание надеть рубаху Краснолобого, но Лума сдерживалась, понимая, чем это грозит. В одной из учебных групп она и познакомилась с Золотой Куколкой. Девушки очень сошлись, хотя именно Куколка чаще всего вызывала у Лумы желание обратиться за помощью к Краснолобому.

***

Её звали Мальтразия, но она предпочитала, чтобы её называли Куколкой. Родители Куколки принадлежали к Кругу Серебра, но её мать умерла родами. Куколка хранила в шкатулке мамин светописный портрет – они были с ней очень похожи. Детство Куколки прошло на Ачтаплисе, в любви и покое, отец относился к дочери как к нежному цветку, оберегая от грубого мира, который уже отобрал у него жену. Вероятно, поэтому Куколка-Мальтразия выросла эгоистичной любительницей развлечений, не способной ни к какому труду. В десять лет она впервые попробовала вино. С одиннадцати уже вовсю курила табак, заедая мятными конфетками, чтобы не пахло. Куколка не ходила в школу и манкировала домашними занятиями, так что в тринадцать лет едва умела писать и читать.

Накануне её четырнадцатилетия отец с ужасом понял, что его любимая Куколка совершеннейшая бестолочь, она не сдаст вступительный экзамен в Круг, не получит фамилии и станет Пеной. Он кричал и топал ногами, разбил фарфоровый сервиз, ворвался в комнату дочери и устроил там обыск с выворачиванием шкафов и потрошением перин. Результаты обыска совершенно его ошеломили. Шкатулка с двумястами папиросами. Дюжина бутылок драгоценного вина, когда-то пропавших из винного погреба – за эту кражу отец Куколки уволил старшего слугу. Пачка порнографических журналов с похабными текстами и картинками, эту мерзость производили на Акалону. Стеклянный пузырёк с шариками, которые отец Куколки с перепугу принял за «снежинку» – на самом деле это были противозачаточные пилюли с Таричеса.

Он кричал на неё так, что слышно было и на улице. Наконец он успокоился, уселся за письменный стол и велел подать тушечницу, бумагу и гальваническую сферу для освещения.

– Что ты собираешься написать, папочка? – спросила Куколка дрожащим голосом, пристально глядя на вспотевшую отцовскую плешь.

– Я уже пишу, Мальтразия… Завтра же утром ты отправишься к моему приказчику на Арному, – ответил отец, не поднимая глаз. – Там большое рыболовецкое хозяйство. Много работы. Для Круга Кости. Вряд ли ты отправишься на лов, там нужны мужчины, но для плетения сетей тебя приспособят. Будешь старательной. Трудолюбивой.

– И вернусь к тебе, папочка?

– И станешь засольщицей, – сказал отец, впервые на неё посмотрев. Глаза его были красными и мокрыми.

Дописав письмо, отец выгнал Куколку к себе и велел принести бутылку тишора и сахарницу. Он налил целый стакан и высосал его, вздрагивая от горечи, утёр губы и захрустел сахаром. Слуги отправились по домам. Предстояла долгая ночь.

Куколка прошлась по разгромленной комнате, достала из тайника папиросу и выкурила её перед нетопленым камином. На полу лежал тот самый светописный рисунок с изображением мамы. Куколка подняла его, поцеловала и прижала к груди. «Помоги мне, мамочка», – прошептала она. Куколка подошла к высокому зеркалу. В отражении она увидела сундук с мамиными вещами, стоящий у дальней стены. На каминной полке стоял глиняный единорог с золотыми Куколкиными кольцами, нанизанными на рог, на его шее висела короткая цепочка с ключиком от сундука. Она медленно разделась, вынула шпильки, и волосы рассыпались по плечам.

Глубокой безлунной ночью в рабочем кабинете раздались тихие шаги. Отец Куколки, сидящий за столом перед второй бутылкой тишора, поднял взгляд и оторопел. Его юная жена, его нежная Сольтра, одетая в любимое платье с огромными ирисами, стояла у самого круга света и молча смотрела на него. Она была необута, и ногти на совершенно белых ступнях, аккуратные ноготки, выкрашенные чёрным лаком, заставили дрогнуть центральный нерв его личности, самую душу.

Куколка-Сольтра была так ласкова с ним в ту ночь… Горячей кометой она растопила многолетний лёд. Сияющим лезвием срезала уродливую коросту, наросшую вокруг его души. Он сжёг своё глупое, нехорошее письмо. Он забыл про тяжкую формальность с экзаменом – зачем ему какие-то Круги, если рядом с сердцем лежит золотое яблоко и возвращает ему то, что было потеряно навсегда.

Золотое яблоко пролежало возле его сердца целых три года, за которые отец Куколки совершенно оторвался от реальности – днём он работал, и никто не замечал произошедшей с ним перемены, а вечером он возвращался в своё зазеркалье, где вздорная дочь исчезла, зато вернулась любимая жена.

Однажды воскресным утром на его окно прилетела серая птичка с красным ободком вокруг шеи. Он проснулся от резкого стука в стекло и увидел её. Он приподнялся на локтях и оглядел свою комнату с давно не метённым полом и разбросанными всюду бутылками. На столике у окна стоял поднос с фруктами, вокруг которого вились осы. Не поворачивая головы, чтобы не увидеть ту, с кем он делил постель, отец Куколки быстро поднялся, тихо вышел из комнаты и отправился в кабинет, прихватив по дороге кувшин с водой. Бутылочка с синими гранулами, которые использовали для чистки водоотливных труб от морских водорослей, стояла в сейфе. Он съел сколько мог, а потом, уже чувствуя разгорающееся жжение внутри желудка, сделал несколько глотков из кувшина.

Мальтразия получила пятую часть от имущества отца, остальное по «Закону Плеча» забрал себе Круг Серебра. Отец толково вёл дела, так что денег ей могло хватить для безбедной жизни, пусть и не в Круге. Друзья отца, чувствовавшие свою ответственность за эту дикую историю, отправили Мальтразию на «Алый Трепет», где она провела целый год.

После выписки Мальтразию забрала альбула Круга Серебра, следующая на Риномос, где жила её родная тётка, назначенная Кругом опекуншей до тех пор, пока Мальтразии не исполнится двадцать лет. Вместе с Куколкой на Риномос отправилась Лума, её лучшая подруга.

На двоих им досталась одна каюта. В море было скучно, девушки целыми днями играли во «власть драконов» или перечитывали идиотский любовный роман с вырванными в начале и в конце страницами. Лума томилась, не зная, как её встретят дома, о том, как её встретят в Аконге, она и думать боялась. Их приглашали на обед в каюту капитана, но разговоры капитана с двумя радисами были невыносимо скучными, а на юных девушек внимания за столом не обращали. Однажды после ужина Куколка отстала от Лумы и куда-то исчезла на полчаса. Появившись в каюте, она закрыла дверь на засов и, заговорщицки улыбнувшись, вытащила из-под юбки бутылку вина.

– Гуляем! – крикнула она.

– Ура! – крикнула Лума, которая прежде вина не пробовала. – Где взяла?

– Украла на камбузе, – хихикнула Куколка.

Штопора в каюте не оказалось, так что опытная Куколка протолкнула пробку в бутылку ножиком для конвертов. Они уселись на пол и сделали по глотку прямо из горлышка. Вино показалось Луме сладко-солёным, с ноткой горелого дерева, оно ей совсем не понравилось, но Лума пила, не отставая от подруги – это было так по-взрослому.

Закатный свет расплескался по полу. Куколка дошла до стола и вытащила из ящика колоду карт «Фубо», которыми они иногда играли в «подкидного».

– Видишь – Номо садится? Самое время для закатного гадания, – сказала Куколка.

– Ты умеешь? – удивилась Лума.

– Спрашиваешь! У меня мать из Круга Дыма!

– Ты же говорила, что она из Серебра.

– Не умничай, юная фэа! Погадать тебе?

– Погадай мне!

Куколка села на пол рядом с Лумой, хорошенько перетасовала колоду и выложила три карты рубашками вверх. Куколка приложилась к бутылке и поставила её между коленей.

– Открой своё прошлое, – сказала Куколка.

– Как это?

– Карту переверни! Да не эту – это будущее! Крайнюю слева.

Лума перевернула карту и увидела Танцора Смерти – тощего мужчину с куцей бородкой, пляшущего на одной ноге. В руках он держал червивое яблоко и короткий нож. Лума вдруг вспомнила, как танцевал перед ней Краснолобый – сердце её заколотилось, ох, неспроста выпала эта карта!

– Видишь, осиянная фэа, червивое яблоко – знак несчастной любви, а кривой нож – знак кривой дорожки, которая привела тебя на «Алый Трепет», – сказала Куколка.

– Что за чушь! – возмутилась Лума. – Какая там несчастная любовь?! Ты романов начиталась!

– Но ты вздрогнула, когда увидела эту карту. Что она для тебя значит?

– Была со мной одна история, – ответила Лума. – Не хочу вспоминать.

– Какая ты скрытная, Лумаллина, – улыбнулась Куколка. – Надо тебя открыть, как раковину-жемчужницу. Внутри тебя точно есть жемчуг.

– Не понимаю, о чём ты, – сказала Лума, переворачивая следующую карту.

Это была Торговка Перцем – злющая старуха с морщинистым лицом, собранным в гримасу, будто перед чихом. В руке она держала дырявый мешок, из которого сыпался на дорогу красный перец, такой жгучий, что от него разгорались языки пламени. «Ну и карга!» – пронеслось у Лумы в голове, отозвавшись залеченной болью.

– Это – твоё настоящее. Добрая женщина ждёт тебя дома, приготовила целый мешок подарков! Скажи мне, Лумаллина, это не старшая ли твоя сестра? Или это мама твоя? В форме ваших с ней носов есть определённое сходство.

– Фу на тебя! – сказала Лума. – У меня нет родных сестёр, а моя мама очень красивая.

– Ты тоже очень красивая, – сказала Куколка, глотнула вина и передала бутылку Луме.

– Наверное, мне хватит, – сказала Лума, покачав головой. – Мне чудится, что ты ко мне подкатываешь, как мальчик.

– А к тебе подкатывали мальчики? – спросила Куколка.

Луме показалось, что глаза её подруги засветились в сумеречных тенях, заполнивших каюту. Она хотела встать, чтобы зажечь свечу, но подвели ноги, и она плюхнулась на пол бок о бок с Куколкой.

– Нет, – сказала Куколка. – Мальчики к тебе не подкатывали. Так, может, к тебе подкатывали девочки?

– Было дело, – прошептала Лума. – Поэтому меня и упекли на «Алый Трепет».

– Ты очень смелая, жемчужинка, – прошептала в ответ Куколка. – Я бы никогда не смогла так сделать.

– Я сделала очень плохо, – сказала Лума. – И очень глупо…

– Глупо – да. Плохо – нет. Но я спрашивала о другом, – голос Куколки стал вкрадчивым, и Лума поняла, что её подруга чем-то сильно возбуждена, как будто они играют во «власть драконов» и Куколка собирается сделать неожиданный ход. – Я хочу тебя, жемчужинка…

– Как это? – спросила Лума, не понимая, как сложить в осмысленную фразу эти простые слова.

– Очень-очень-очень…

Куколка отвела от лица прядь волос, потянулась к Луме и прижалась своими губами к её губам. Это был не дружеский поцелуйчик, но сильное и взрослое действие. Губы Куколки оказались горячими и ловкими, от них пахло вином и мёдом. Лума упёрлась ладонью в грудь Куколки, чтобы оттолкнуть её, потому что происходило что-то странное, но почувствовала, как колотится сердце подруги. Этот властный трепет передался Луме, она скользнула рукой под Куколкин суйкан, по тёплой коже, нащупала твёрдый сосок и сжала его между пальцев.

Они ласкались на полу, не снимая одежды, потому что так было слаще. Взаимная нежность, липкие губы, смелые пальцы. Лума опрокинула бутылку, Куколка слизнула вино с её уха. Луме хотелось смотреть, чтобы видеть, как Куколка изгибается над ней, прижимаясь грудями к её животу. А в следующую минуту она закрывала глаза, чтобы не знать, откуда появится в красной темноте обжигающее прикосновение. Это была восхитительная взрослая игра, Лума и не знала, сколько радости скрывает её тело, главное отыскать её, разомкнуть твёрдые створки, чтобы извлечь перламутровый шарик.

Любовницы достигли пика одновременно. В голове у Лумы волшебная пружинка, доставшаяся ей от прабабки, заняла особенное положение, и Лума впилась в Куколку тем самым поцелуем, который достался когда-то Танцору Смерти Краснолобому. Куколка лежала, потрясённая напором Лумы, а Лума сидела на ней, держа подругу за голову, жадно впитывая Куколкины слова, привычки, сопряжения жестов, переплетения тёмных и светлых пятен, которые и были сутью Мальтразии. И научившись быть ею, обретя её маску, Лума отвалилась и сию секунду уснула.

Куколка полежала немного на спине, потом встала на четвереньки, подобрала бутылку и допила то, что оставалось на донышке. На полу лежала третья карта, которую Лума не успела перевернуть. Куколка подцепила карту ногтем, но не смогла разглядеть, что же на ней изображено.

Оставшуюся до прибытия на Риномос неделю они, сказавшись больными, провели в постели, как молодожёны. Куколка, которая никогда и никого не любила, кроме себя, обрела любовницу, столь совпадающую с нею узором души, что совершенно потеряла голову. Лума, наученная горьким опытом с Краснолобым, понимала, что маска – это всего лишь маска, и полностью контролировала происходящее, глядя на безумие Мальтразии несколько отстранённо.

Они расстались на причале. Луму встретили слуги её отца, предупреждённые загодя посланием, отправленным с краснокрылым турбасом. Мальтразию пересадили в расписную лодку тётушки двое крепких ошэ из Круга Ртути. Лума так и запомнила их расставание – длинная лодка с форштевнем в виде виноградной лозы, хрупкая фигурка Куколки со вскинутой в прощальном салюте рукой белеет на фоне густых мангровых зарослей канала.

Они пообещали непременно встретиться, но не встретились больше никогда. Через год Лума служила в секретном отряде Тихого Надзора, а Мальтразия Осиянная умерла на фойле по дороге на Акалону, приняв три дюжины шариков «снежинки» – к этому моменту она давно промотала всё наследство своего отца. Лума никогда не узнала об этом.

Часть 5 КРОВЬ НА ЯНТАРЕ

Глава 1

В день, когда стрекоза «Пунта» вошла в просторную бухту острова То, над архипелагом громоздились тучи. Корабль обошёл правым бортом высокий маяк, поднимающийся прямо из воды. Ни единой трещины, ни одного шва, высола или потемнения от непогоды не было на этой стометровой башне. Маяк выглядел так, словно его возвели три дня назад. Чайки, похоже, облетали его стороной, а подводная часть всегда была чиста от ракушек и водорослей. В летописях имелась запись о том, как триста лет назад с неба упала огненная стрела и пробила маяк насквозь в верхней четверти. Уже через месяц пробоины уменьшились вдвое, а потом исчезли совсем. Ступени лестницы, обвивающей маяк, упирались в небольшую площадку, где когда-то была дверь. Теперь из дверного портала ветвилось что-то вроде огромного коралла – много лет назад, по непонятной причине, вход зарос и не стало никакой возможности попасть внутрь маяка, однако он продолжал исправно работать, указывая алонкейским кораблям путь в гавань.

Над бухтой царил Ним Аб – Нерушимый Дворец, колоссальный усечённый конус, построенный из того же камня, что и маяк. Его стены сохранили знаки, смысл которых давным-давно потерялся, на верхней площадке возвышался ажурный купол из стекла, под которым росли фруктовые деревья, бежал по замшелым камням замкнутый в кольцо прохладный ручей, цвели пионы, флоксы и розы. Что было под этим куполом во времена Предков – неизвестно. При первых фараонах Тоулега там сделали обсерваторию, но постепенно звёзды разонравились правителям, дорогие и хрупкие приборы за бесценок отдали алонкеям, под куполом же натянули верёвки для сушки белья.

Отец фараона Нихаба велел расчистить купол и устроил под ним оранжерею – маленький Нихаб любил цветы и зелёную прохладу. Мастеров Царства Нор доставили на То алонкеи, это обошлось казне в такую сумму, что тогдашний актисаб, распорядитель дворца, немного повредился умом и вскоре оставил должность.

Люди актисаба Кенена были предупреждены о скорбном грузе стрекозы «Пунта», им заблаговременно отправили почтового турбаса. Актисаб ожидал на причале, сидя под зонтом на маленьком складном стульчике. В свои семьдесят лет он был жилист, быстр и крепок телом. Актисаб не пил пива, избегал жирного мяса, сладостей и мягких перин. И конечно, чурался всякой политики. «Моё дело – чтобы в сундуках не заводилась моль», – говорил он, намекая на то, что многочисленные скелеты, хранящиеся в сундуках у обитателей Нерушимого Дворца, не его забота, не его интерес.

Вечерами, подсчитывая в своей комнатушке излишки и недоимки прошедшего дня, актисаб Кенен поднимал глаза на коллекцию засушенных жуков – стеклянные ящички занимали целую стену. Иногда он перевешивал их повыше или пониже, случалось, что очередной жук отправлялся со стены в чулан. Может быть, кто-то и замечал эти перестановки, но никто, кроме актисаба, не знал принципа, по которому они делались. Между тем всё было довольно просто: Кенен мысленно присваивал каждому важному царедворцу его собственного жука, и чем ниже размещался этот жук, тем более важное положение занимал царедворец. Вот уже три месяца, как отправился в кладовку длинноусый кузнечик, визирь Пинха, выпрыгнувший из окна в состоянии помешательства. Над самым столом актисаба висели теперь только четыре ящичка, за стеклянными рамками которых были искусно приклеены к бархатной подкладке: чёрно-красный клоп, жук-носорог цвета зелёной бронзы, оранжевый песчаный таракан и чёрная сколопендра, свернутая в аккуратную спираль.

За спиной актисаба, на причале, возвышался походный шатёр визиря Рахора, большого любителя красивого оружия и армейских парадов, изобретателя специальных колёсиков, которые прикреплялись к ножнам двухметровой церемониальной сабли, чтобы она не брякала по мраморному полу, а торжественно катилась за визирем вослед. Узнав о прибытии алонкеев, Рахор пожелал взять на себя труд исполнить обязанности распорядителя похорон: ведь Фанайра приходилась ему родственницей.

Архипелаг Тоулег никогда не вёл войн, Нерушимый Дворец не знал осады, небольшая армия острова То использовалась исключительно на парадах. В коллекции Кенена роль визиря Рахора досталась огромному клопу-солдатику, безобидному листоеду, который изо всех сил старался походить на смертельно опасного паука-солнцеглава.

Пока корабль подходил к причалу, начало моросить, а когда на борт взошли люди в траурных одеждах и с вызолоченными лицами, хлестнуло как из лейки. Гроб с прахом несчастной Фанайры занесли под навес, где стояли белые прогулочные лодки. Под этот же навес матросы с «Пунты» принесли шесть окованных железом сундуков, множество мешков и ящиков, а под конец – походное кресло с мягкими подушками. По трапу сошла на причал богато одетая женщина, Лумаллина, её сопровождал матрос с большим зонтом и лысый служка, волокущий кадку с чахлым деревцем.

– Благословенны люди моря, ходящие под рукавом бога Номоса, ипостаси самого Малааха, – сказал Кенен, кланяясь и незаметно прижимая к ладони мизинец левой руки в знаке богини Теры, истинной владычицы моря. – Я получил турбаса с радостной и печальной вестью о возвращении Фанайры, да упокоит её Ану на своих коленях. Ещё в письме вы изволили уведомить о просьбе, которую ваш отец адресует мне. Что же это за просьба?

– Актисаб Кенен, полагаю? – спросила женщина, усевшись в кресло и утомлённо откинувшись на спинку. – У вас всегда такая сырость? Духота такая?

– Увы, осиянная фэа, дожди у нас – огромная редкость, – сказал Кенен.

– Чёртов папочка, – буркнула женщина и бросила своему служке несколько слов на «рыбьем языке».

Лысый служка поставил кадку с деревцем, извлёк из сумы деревянную шкатулку с красной сургучной печатью и протянул её Кенену. Актисаб сломал печать, достал пространное письмо и углубился в чтение. Письмо, составленное на безукоризненном мала тай, языке архипелага Тоулег, было написано зелёной тушью в знак глубокого уважения к адресату. Актисаб вспомнил этого алонкея – когда-то он привозил на своих фойлах вино для Нерушимого Дворца. Это вино делали из подсохшего и примороженного винограда, специально для Тоулега, где никогда не рос виноград и не случалось заморозков. В подвалы Ним Аб закатывали бочки, а в кармане актисаба оказывалась ампула с бесценным красным сахаром – отец осиянной Лумаллины умел грамотно вести дела. Кенен не видел его уже три года, ему казалось, что алонкей отошёл от дел.

Просьба, высказанная отцом Лумаллины, оказалась довольно деликатной. Он просил актисаба оказать гостеприимство своей дочери, которая попала в скверную историю на Риномосе и теперь нуждалась во вразумлении, в тихой и простой жизни в Нерушимом Дворце, где женщины знают своё место. Он предлагал поселить Лумаллину недалеко от Гоб-Фэаса – дворцовой Библиотеки. Юной девице полагалось заняться изучением языка мала тай. Девять форм прошедшего времени, тридцать шесть падежей, теневые и лунные формы глаголов, сто две алфавитные буквы и четырнадцать иероглифических сопряжений должны были помочь ей выветрить дурь из головы.

Преданный слуга будет неусыпно присматривать за Лумаллиной, а раз в десять дней в порт Тоулега будет приходить семейный марлис, чтобы забрать её на неделю в море для избавления от трепета земли. Почтенному актисабу необходимо лишь выделить девушке и её слуге скромную комнату вдали от дворцовых развлечений да назначить строгую женщину изрядных лет, которая сможет наставлять Лумаллину в мала тай.

Средства, которые обеспокоенный отец передавал для содержания дочери, оказались чрезвычайно щедры. Восемь ампул красного сахара, лежащие в шкатулке, позволяли надеяться, что желудочная жаба, мучившая Кенена два года кряду, будет полностью излечена. А ещё в шкатулке оказался красивый ящичек, содержащий дивную стрекозу цвета червонного золота, выловленную и высушенную где-то далеко от Тоулега.

Актисаб свернул письмо, спрятал его в рукав и поклонился фэа Лумаллине. Внезапно дождь прекратился, и сию секунду из своего шатра появился визирь Рахор в сопровождении дюжины воинов с сияющими медными шлемами на головах. Чёрный боевой халат с хрустальными пуговицами подчёркивал ладную фигуру визиря, поднятое забрало серебряного шлема позволяло увидеть суровое, холодное лицо и чёрную бороду, схваченную шнурком, чтобы не мешала во время сечи. Рахор кивнул алонкеям, подошёл к гробу Фанайры, положил на него руку, опустил голову и закрыл глаза.

– Кровь крови моего рода, – сказал Рахор по-алонкейски. – Кость от кости. Надеюсь, смерть её была достойной?

– Она отравилась, – сказала Лумаллина, обмахиваясь веером.

– Грех пред Меедом, – покачал головой Рахор. – Известна ли причина?

– Муж избегал соединяться с нею на ложе, – ответила Лумаллина.

– Грех перед Меедом, Бисой и Венис! – воскликнул Рахор, стукнув кулаком в ладонь. – Грех перед Малаахом! Что может быть естественней для мужчины, чем соединяться с женщиной, даруя ей своё семя и счастье деторождения?! Недаром Малаах снарядил мужа копьём, дарующим жизнь! Вы скажете, что Ану дал ему и копьё, дарующее смерть – молчите, я сам служу Ану и знаю, что дарующее, плотское копьё, куда важнее забирающего железного!

– Прекрасный образ! – встрепенулась Лумаллина. – И как точно подмечено!

– Я нахожу, что грех Фанайры ничтожен перед грехом её мужа, – сказал Рахор. – А значит, она поступила честно пред дважды шестью богами и достойна войти в Сумеречное Царство Ану через врата Янтарницы.

– Воистину, – согласилась Лумаллина.

Рахор выхватил из ножен меч и поднял его над головой. Мгновение – и всё ожило! Люди с вызолоченными лицами, терпеливо ожидавшие команды, вдвинули длинные жерди в специальные отверстия, устроенные в днище гроба, и приняли его на плечи. Воины из свиты Рахора выстроились в две шеренги и замерли в готовности к траурному маршу. Из-за походного шатра выбежали женщины с лютнями, тройными флейтами, барабанами и цимбалами. Откуда-то появились плакальщицы, ухватились за вороты своих одежд, готовые разодрать их на себе в знак великого горя. Шестеро крепких носильщиков вынесли вместительный паланкин, поставили его на землю перед Рахором, а юркий мальчишка-горбун откинул край шёлковой занавески.

– Дорога до Янтарницы неблизкая, – сказал визирь. – Согласишься ли ты разделить со мной этот путь?

– Охотно, – сказала Лумаллина, и слуга помог ей подняться с кресла.

Зазвучала тоскливая музыка, ударили в землю деревянные древки копий, вознёсся над плечами носильщиков паланкин Рахора. Траурная процессия двинулась вперёд, сопровождаемая зеваками и тощими портовыми собаками. Вслед за паланкином скакал горбатый мальчишка – на тот случай, если господа обронят что-нибудь и надо будет услужить. Очень скоро на причале остались только актисаб Кенен, слуга Лумаллины, вновь взявший в руки кадку с деревцем, грузчики из Нерушимого Дворца да матросы «Пунты», деловито готовящие корабль к отплытию.

– Я покажу место, где вы будете жить, – сказал Кенен, обращаясь к слуге. – Тотчас отправлю женщин вымыть полы и принести свежие циновки.

– Осиянная фэа предпочитает спать на перине, – едва слышно пробормотал слуга.

– Найдутся и перины, – успокоил его актисаб. – Это тебя, значит, приставили следить за госпожой? Имя?

– Меня приставили, – затряс лысой головой слуга. – Тилем моё имя. Я – не алонкей, я – ошэ.

– Сохраняй благоразумие, Тилем, – сказал Кенен. – Нерушимый Дворец не извиняет ошибок. Мне бы очень не хотелось огорчать твоего господина. Спрашивайте меня обо всём непонятном. Не пейте сырую воду. Воздерживайтесь от прогулок в неизвестных местах. Если укусит скорпион – не вздумайте отсасывать яд, лучше перетерпите.

– Слушаюсь, – поклонился Тилем, и в его поклоне было столько самоуничижения, что делалось ясно – этот человек перетерпит что угодно.

– Впервые вне Риномоса? – спросил Кенен.

– Совершенно верно, – снова поклонился Тилем.

– Этикет важен. Мой возраст и моё положение уравновешиваются твоей принадлежностью к народу алонкеев, пусть ты и ошэ. Говори со мной на равных, – сказал Кенен. – Я не царских кровей. И я не настолько важный чиновник – кланяясь мне, ты можешь поставить в неловкое положение госпожу. Но я полезный человек. Женщины месят тесто, а я слежу, чтобы не кончалась мука. Так что можешь кланяться мне в своём сердце.

Слуга вызвал у Кенена смесь жалости и брезгливости – мелкий в движениях, блёклый, запуганный человечишко. Запах старого пота, старательно застиранные пятна от чернил на суйкане, мокрая лысина, шелушащиеся красные глазки. Актисаб брал себе в помощники меешул, детей-инвалидов, которых в старые времена попросту скидывали в Янтарницу, а теперь подкармливали в святилищах Мееда – женщины отдавали туда неудавшийся хлеб, паданцы и прочую снедь с ущербом. Не было на Тоулеге людей ниже, чем меешулы, которых многие и людьми-то не считали. Но даже они обладали достоинством, в отличие от этого ошэ. Сильно же его укатала осиянная фэа Лумаллина.

***

Прежде чем распаковывать сундуки, Тилем внимательно осмотрел две большие комнаты, в которые их поселил актисаб. Водя вдоль стены зажжённой свечой, он обнаружил спрятанные под дорогими шёлковыми обоями три отверстия, с помощью них, вероятно, можно было подслушать каждое произнесённое здесь слово. Пол, выложенный большими шестиугольными каменными плитами, был застелен яркими коврами с длинным ворсом. В углу комнаты, под ковром, Тилем нашёл плиту с небольшой круглой решёткой – под этой плитой находился каменный колодец, в который запросто мог поместиться человек. К полу колодца было приделано позеленевшее медное кольцо.

«Следы ногтей на стене, – сказал в голове у Тилема Синий Кот. – Интересные у местных обычаи».

Окна в свинцовом переплёте могли таить опасность, буде враг сумеет забраться на двадцатиметровую высоту по отвесной стене или спустится сверху на верёвке. Дверь в их жилище выглядела надёжно, но у актисаба, конечно, имелся запасной ключ. Тилем передвинул постель Лумы в угол комнаты, одинаково удалённый и от окон, и от двери.

Оставшееся до вечера время Тилем посвятил превращению двух красивых, но скромных комнат в жилище, достойное Золотой Куколки. Он как раз вешал на стену гобелен с розами девяти разных цветов, вышитыми шёлковой гладью, когда появилась Лума.

– Я почти закончил, осиянная фэа, – сказал Тилем и приложил палец к губам.

– Что ты делал весь день? – возмутилась Лума, описав мизинцем кольцо, что на языке жестов Круга Ртути означало просьбу уточнить боевую ситуацию. – Где холодное вино? Где мои сладости? Почему тут так воняет – ты же взял ароматические палочки! Или ты их не взял?!

– Сию минуту всё поправлю, осиянная фэа! – выкрикнул Тилем и приложил палец к носу, а потом к уху, что означало: «враг слушает».

– Опять хочешь плётки?! – заорала Лума. – Опять?!

– Помилуйте, осиянная фэа! – испуганно крикнул Тилем.

– Сгинь, пыль! – сказала Лума, улыбнувшись. – Подавай ужин!

***

Горбатый мальчишка шмыгнул носом и глянул искоса на жутких насекомых, развешанных по стене.

– Повтори, – велел актисаб Кенен, отложив кисточку для записей.

– Она его охмуряла, – ухмыльнулся меешул. – Как продажная девка на рынке – ей-ей! Сотни раз такое видел, сотни.

– Глупец ты, – покачал головой Кенен. – У визиря гарем – десять жён-красавиц. Зачем ему эта фэа?

– Бывает же собака из богатого дома, белое мясо с золота ест, а учует тухлятинку – так слюни текут, не удержишь, слопает!

– Ну а ей зачем так себя вести? Она благородных кровей, Номосом поцелованная!

– Соскучилась по крепкому копью, заступник. Визирь-то наш видный мужчина.

– Ты сейчас наговорил на две смертные казни, меешул! – стукнул кулаком по столу Кенен. – Сравнил визиря с собакой, а алонкея с тухлятиной?!

– Извините, заступник, – испугался мальчишка, бухнувшись на колени. – Анубы моим ртом говорили!

– Держи язык на привязи, понял? – сказал Кенен сурово. – Не пуская красного пса за белый забор, сколько тебя учить? Да ты там хихикаешь, что ли?!

– Как можно, заступник! – выпучил глаза мальчишка. – Это я от страха немножечко. А визирь её завтра в Зелёное Ухо позвал кататься. «Красиво там, – говорит. – Сказочно после дождя кактусы расцветают».

– Ладно, ступай, – сказал Кенен. – Иди на кухню, скажи, что я велел дать тебе мяса.

– Спасибо, заступник, вот спасибо! – расплылся мальчишка и вдруг почесал шею и болезненно сморщился.

– А ну, что там у тебя? – спросил Кенен.

– Ничего, заступник!

– Ко мне подойди! Спиной повернись! – приказал актисаб.

Сзади на шее, на палец ниже затылка, он увидел длинную белую нитку, продёрнутую под кожей. Она оплела всю шею мальчишки и спускалась ниже. Актисаб стянул с него рубаху и вздрогнул – вся спина меешула была словно затянута прихотливым белым узором с пока ещё не очень густыми россыпями тёмных пятнышек кровоизлияний. Анча, смертельный червь-паразит.

– Где это ты? – севшим голосом спросил Кенен.

– Два года назад, поди, – прошептал мальчишка. – Воду из лужи пил – очень пить хотел. Только не гоните, заступник…

– Куда тебя гнать, дурака? – сказал Кенен. – От человека человеку не передаётся. Чем же ты думал?

– Жопой думал, – сказал мальчишка.

– Год тебе остался, меешул, – сказал Кенен. – Ну, два от силы.

– Я их весело проживу, – ответил мальчишка, оправляя рубаху. – Ей-ей, вам послужу. Да мне и не больно совсем.

Когда горбун ушёл, Кенен положил на стол ящичек со стрекозой, подарок от отца Лумы. Он смотрел на слюдяные крылышки, фасетчатые бусины глаз, утончающиеся сегменты хвоста. Где-то далеко, на горячих болотах, нет среди насекомых лучшего хищника, чем она. Глубоко за полночь актисаб взял ящичек со стрекозой и решительно повесил его на стену.

Глава 2

Пятый день, как облака рассеялись и город, раскинувшийся вокруг Нерушимого Дворца, зажил своим обыкновенным распорядком – жизнь кипела утром, замирала и пряталась от жарких солнечных лучей днём, вновь выплёскивалась на улицы и рыночные площади вечером, когда дневной тёплый и влажный ветер те-алри сменялся холодным и сухим ок-алри.

В садах Ним Аб на удобных диванах, расставленных квадратом, отдыхали четыре визиря Тоулега, джати, державшие после смерти Нихаба власть над архипелагом. Персиковые деревья склоняли свои ветви над низкими столиками с фруктами, винами, сыром и вяленым мясом. Высоко в чистом небе сияли луны Сохо и Рохо, но густая листва деревьев закрывала их свет, так что слуги вынесли лампы с живым янтарём. Журчала в ручье вода, где-то в дальнем конце сада, куда посадили яблоню с могилы Фанайры, цокала, будто морскими камушками, ночная птаха.

Визирь Хапим пошевелил пальцами, слуга-пробователь налил ему вина из собственноручно откупоренной бутылки и протянул медовую грушу с аккуратно вырезанным из бока квадратиком.

– Ты очень мнителен, мой брат, – сказал ему визирь Мосвен. – Неужели ты думаешь, что кто-то может тебя отравить?

– Нет, мой брат, я думаю, что меня отравить никто не может, – ответил Хапим.

Он жадно съел грушу и протянул руку слуге, который почтительно облизал его пальцы, а потом опустил руку господина в полоскательницу с чистой водой. Слуга приходился Хапиму сыном. Строго говоря, он был меешулом, у него было по шести пальцев на ногах, но Хапим и сам обладал таким дефектом, поэтому рассудил, что мальчишку надо оставить при себе и сделать пробователем, раз их организмы так похожи. Крупно ему повезло – мать его была обычной смазливой служанкой, его бы просто выкинули на улицу. Теперь он жил при отце, в тепле и пользе, разве что Хапим велел его оскопить, чтобы он не передавал дальше его семя, и оглушить, чтобы не передавал слова.

– Ты-то, Мосвен, вообще ничего не кушаешь, – ласково сказал визирь Перр, поднося ко рту прозрачный ломтик дыни.

– Живот разболелся, любезный Перр, – ответил Мосвен.

– У меня есть замечательный лекарь, хоть сейчас его призову, – сказал Перр.

– Спасибо, мой брат, я лечусь голодом и холодом.

Трое мужчин тихо рассмеялись. С тех пор, как Нихаб отправился в своё последнее плавание, уже восемь джати внезапно и странно умерли в Нерушимом Дворце.

– Отравительство – мерзость в глазах Малааха, – подал голос Рахор. – Кажется, твоя сумасшедшая бабка, Мосвен, накормила алонкейскую девицу сахаром с серра-ци?

– Ах, всё было бы куда проще, доведи моя сумасшедшая бабка дело до конца, – сказал Мосвен. – Стало так запутанно на Тоулеге, зачем вмешивать в эту кашу ещё и алонкейскую наследницу?

– Есть ли разница, брат, как убивают человека? – спросил Хапим, потягивая вино. – Травят ли его, топят ли, протыкают ли его ножом или бросают в Янтарницу – итог один. Или ты думаешь, что Ану расстроится, если на Изнанку приплывёт женщина, проросшая розовой плесенью?

– Не дави на него, брат, – сказал Мосвен. – С некоторых пор славный воин Рахор стал гораздо теплее относиться к алонкейским женщинам. Одну он возил в Зелёное Ухо, смотреть на цветущие кактусы. Говорят, что походный шатёр сотрясался всю ночь.

– Это ложь, – сказал Рахор, садясь на диване. – Ничего там не сотрясалось.

– Прости меня, брат, если сказал что-то лишнее, – приложил Мосвен руки к сердцу. – Я верю, что ты выбираешь, куда направить своё копьё.

Хапим и Перр обменялись быстрыми взглядами и промолчали. Рахор взял со столика гроздь винограда и раздавил её над бокалом холодной воды. Вытерев руку влажным полотенцем, он улёгся на диван и кивнул Мосвену.

– Сегодня прибыл турбас от Муравьиных Людей, – сказал Перр.

– Что там? – спросил Мосвен. – Мы рады?

– Все рады в свете богини Атефы, только кто-то рад больше, а кто-то рад меньше, – ответил Перр сладким голосом. – Мы рады, потому что Муравьиные Люди не возьмут с нас денег за то дельце, для которого мы их наняли, а за следующее дельце возьмут лишь половину цены. Они хотят сохранить дружеские отношения с Ним Аб.

– Да что случилось?! – воскликнул Мосвен.

– Без объяснений, – улыбнулся Перр. – Просто написали: «Отныне Тайра не наша цель».

– Ублюдки трусливые! – возмутился Мосвен. – А ведь ты советовал их, братец Перр, а я платил денежки! Что за сложность – убить какую-то девчонку?

– Рахор, вот ты служишь Ану, скажи – просто ли убить алонкея? – спросил Перр.

– Не так-то просто убить алонкея, – ответил Рахор. – Бабке Мосвена вот не удалось.

– Смешно, братец, смешно, – Мосвен тихонько похлопал в ладоши. – Но мне кажется, что убить алонкея несложно, потому что внутри алонкеи ничем от нас не отличаются, да и снаружи тоже, когда опускают свои вздёрнутые носы. В их мужчинах течёт такая же красная кровь, а венчи-ла их женщин тоже не поперёк расположена.

– Тебе ли не знать, – сказал Перр.

– Да, мне ли не знать! – согласился Мосвен и захохотал, так что затрясся его огромный живот.

– О чём это вы? – насторожился Рахор.

– Она тебе не сказала? – удивился Мосвен. – Твоя Лумаллина танцевала для меня вчера. Говорит, что очень нужны деньги. Так я дал ей денег!

– Врёшь! – сказал Рахор.

– Красивая женщина, – облизнулся Мосвен. – Где она так танцевать научилась – ума не приложу. Столичная штучка, наши так не умеют. Нацепила золотые цепочки с бубенчиками на соски и на пупок, такой звон устроила! А какие у неё бёдра, вы бы взглянули! Но самое сладкое – вот они, алонкеи, которые нам продыху не дают, перед нами же и пляшут. Зря ты, Рахор, её не прокатил на своём копье, уж на что я старый, но так и подмывает выпить «драконьей желчи» да проверить глубину её венчи-ла…

Рахор вскочил с дивана, бросился на Мосвена и принялся его душить. Остальные с трудом оттащили разъярённого воина от толстого визиря. Мосвен с хрипом продышался, поправил на себе разодранный халат, с которого осыпались звенья порванной золотой цепи, в недоумении ощупал своё лицо и ткнул в Рахора пальцем:

– Ты спятил, братец! Она тебе не жена и не любовница – при всех сказал, двое свидетелей!

– Поединок! – заорал Рахор.

– Уймись, глупец! – схватился за голову Мосвен. – Что те бабы? Лакомое мясо, да и всё.

– Поединок!!! – затопал ногами Рахор, так что удерживающие его Перр и Хапим со слугой снова вцепились в визиря изо всех сил.

– Совсем ополоумел, – развёл руками Мосвен. – Эй, Рахор, это же я! Надо ли нам ссориться из-за какой-то женщины? Ну? Взгляни мне в глаза! Никогда алонкеи нас не рассорят, да? Мы, если надо, и сами поссоримся, без них. Так?

– Так, – сказал Рахор, вдруг успокоившись. – Всё так…

Силы словно оставили его. Мосвен наполнил вином два кубка и с лёгким поклоном подал Рахору. Мужчины выпили вино и улыбнулись друг другу. Рахор подобрал с пола оторванную золотую бляху и протянул Мосвену. Ночь сгустилась, вокруг ламп кружились мошки, по траве в сторону ручейка скользнула чёрная змея – охотилась на лягушек.

– Как я понимаю, мы сейчас на развилке, – сказал Перр. – Тайра может явиться в Ним Аб и потребовать престол.

– Точно явится, – буркнул Хапим.

– Но она может и не прийти, – сказал Перр. – Алонкеи не любят жить на суше, как всем вам известно.

– Мокропузым только дай пальчик – обглодают руку до плеча, – сказал Мосвен. – Её надо убить. Быстро. Ловко. Тайно.

– Они отомстят. Страшно отомстят, – покачал головой Хаким.

– Я же сказал – будем действовать ловко, забьём все гвоздики, – сказал Мосвен. – Дело сделает какой-нибудь спятивший слуга, отдадим его алонкеям, пусть разрежут его на шнурочки. Рахор, есть у тебя нужный человек?

– Найдётся такой, – сказал Рахор, поднимаясь с дивана. – Но есть очень важный вопрос, который надо прежде решить.

– Какой же? – улыбнувшись, спросил Мосвен.

Рахор подошёл к Мосвену, опустился перед ним, лежащим на диване, на колени и обильно плюнул в лицо.

– Поединок, – сказал Рахор, едва сдерживаясь, чтобы снова не броситься на Мосвена.

***

– Нет, она не живое, – сказал колóдарь и стукнул кулаком по столу.

– Мёртвое, значит? – спросил Тилем, подливая колóдарю густого пива. – А почему тогда «она»?

– И не мёртвое она, – помотал головой колóдарь и вылил пиво в широкую пасть, в которой не хватало многих зубов. – Она – среднее. Мёртвое, но живое. А «она» – потому что рожает ведь. Всё-то время рожает, кормилица. Но ещё там внизу есть…

Колóдарь икнул, прижал три пальца к ладони и провёл перед лицом, чтобы анубы дыхание не вынули. Был он худым, маленьким, с лысой головой, с крапинками кислотных ожогов на лице и руках. Тилем заприметил его три дня назад, когда сопровождал Луму и Рахора к Янтарнице, а точнее к её Зеву, круглой дыре в полу на нижнем этаже Нерушимого Дворца – сама Янтарница находилась глубоко под Ним Аб.

– А увидеть её можно? – спросил Тилем.

– Запросто, – кивнул головой колодарь. – Полезай в Зев и видь, пока глаза не вытекут. Потому как едкая она и всё подъедает, что ни брось. Только кости не ест, которые крупные, их, сталбыть, мне надо доставать и того.

– Чего «того»? – спросил Тилем.

– Родным отдаю, пока ануба не забрала, – ответил колодарь. – Не даром, понятно. А родственники потом сожгут эти кости на жертвеннике Малааха, глядишь, и утишит Он наши горести.

– Что это за «ануба»? – спросил Тилем.

– Тихо! Молчи, а то придёт! – испугался колодарь и зажал Тилему рот.

Раз в двенадцать дней у колóдаря наступали три выходных дня, пока Янтарница «шумела и кисла». Он отдыхал в своей маленькой комнате, в длинном коридоре, выходящем на площадку с Зевом. Тилем как бы случайно встретил его на выходе из бани, сказал, что заблудился в хитросплетении коридоров, предложил угостить пивом. Два часа они пили возле бани, потом взяли пива и отправились к колодарю домой, и вот уже битых три часа Тилем выслушивал об устройстве Янтарницы. Обыкновенно молчаливый и замкнутый колодарь нынче разговорился со смешным иноземцем, таким же щуплым и лысым, как и он. На третьем кувшине пива колодарь поймал себя на мысли, что разговаривает с собственным отражением, от которого, понятно, нет никаких тайн.

Он потянулся за очередной плошкой пива, но вдруг закрыл глаза и упал со стула вбок, да так быстро, что Тилем едва успел его поймать. Уложив храпящего колодаря в стенную нишу, застланную соломой, Тилем прибрал со стола, помыл посуду – за тростниковой шторой оказалась крошечная уборная с дырой в полу и каменным жёлобом в стене, по которому лилась вода. Уничтожив следы своего пребывания, Тилем снял с шеи колодаря маленький медный ключ и открыл встроенный в стену шкаф.

Он надел костюм из плотной, блестящей ткани, скрипучие чёрные сапоги, вдел руки в лямки деревянного ранца, в котором лежали «вдохи», шары размером с крупное яблоко, сделанные из чёрного пористого материала. Тилем застегнул ремень с объёмистой коробкой из позеленевшей бронзы, надел дыхательную маску и защитные очки с двойными стёклами, над дужками которых был прикреплён нехитрый часовой механизм с ручкой подзаводки: «Как к Зеву подойдёшь – сразу клади в коробку «вдох» и крути ручку на три оборота. Ежели затрещал, то у тебя есть пять счётов, чтобы старый «вдох» скинуть, а новый положить. Не успеешь – наглотаешься кислоты и каюк».

Тилем накрыл колпаком свечку и вышел за дверь. Он ссутулился и старался идти короткими шагами, чтобы его нельзя было отличить от колодаря, лезущего в Зев по рабочей надобности. Впрочем, стража не появлялась у входа в Янтарницу, за исключением тех дней, когда колодарь доставал шары живого янтаря, в иные дни охранять здесь было нечего.

Чёрная, идеально круглая дыра в полу, трёх метров в диаметре, была огорожена невысоким бордюром желтоватого камня, вырезанные на гранитном полу стрелки показывали, в каком месте можно спуститься вниз. Снизу пахнуло кислым теплом, засвербило в горле, Тилем вспомнил про хлопковые шарики, которые полагалось засунуть в ноздри. Он посмотрел вверх и увидел в центре купола, прямо над Зевом, медные створки огромного люка.

Над самой Янтарницей находилась зала справедливости, Тон-Лей, в которой казнили преступников. Центральную её часть занимал огромный люк, на который иногда опускали на цепях клетки без пола. Палач в маске тигра, символа Тона, бога власти и справедливости, опускал рычаг, и осуждённый на смерть падал в Янтарницу. Некоторые преступники ухитрялись схватиться за решётку, но острые шипы делали их смерть ещё мучительнее.

Подтянув ремень с бронзовой коробкой, Тилем повернулся спиной к Зеву, достал из ранца «вдох», сунул его в короб на поясе, повернул рычажок на очках и аккуратно двинулся вниз по вертикальной лестнице, вырезанной прямо в скале. Очень скоро стало темно, только снизу переливался неявный свет, наводящий на мысли о болотных гнилушках. Синий Кот у него в голове приоткрыл один глаз и сказал: «Это место провоняло безмозглой смертью».

Когда Тилем достиг узкого каменного балкона с высокими бортами, часовое устройство на очках забарабанило ему рычажком по лбу. Он быстро сменил «вдох» и повернул рычажок. На балконе не оказалось ничего интересного, колодарь объяснил, что раз в двенадцать дней он собирает с него шары живого янтаря, тёплые сферы размером с небольшую дыню, но сейчас балкон был пуст. Тилем высунулся и посмотрел вниз.

Внизу располагалось едва различимое круглое озеро, тускло блестящее, с мгновенно пробегающими по поверхности узорами. От балкона вниз вела ещё одна вырубленная в скале лестница, по которой колодарь спускался каждый шестой день цикла, чтобы собрать кости похороненных людей или казнённых преступников. Внизу было не очень уж жарко, но кожа на лице горела, как рядом с печкой, а во рту появился тяжёлый кислый вкус. Озеро отсюда напоминало жидкий, но холодный металл вроде ртути. Тилем знал, что Янтарница менялась каждый день в течение всего цикла. Осторожно коснувшись поверхности ногой, он почувствовал, что она упруго держит, как крепкий ковёр сплётшейся травы над трясиной. Тилем увидел в Янтарнице своё смутное отражение, которое вдруг распространилось по всей поверхности озера, словно оно было огромным калейдоскопическим зеркалом.

«Снизу!» – крикнул Синий Кот в его голове. Тилем отдёрнул ногу, но из озера взлетела длинная узкая лента и захлестнула его сапог. Он выхватил обсидиановый нож и отсёк её, но из озера вылетел целый сноп лент, которые выбили из его руки нож, окутали, спеленали Тилема, он только успел сгруппироваться, прижав руки к коленям. Тилем открыл глаза, теперь они светились, и всё небольшое пространство между коленями и грудью выглядело странно, сквозь зелёный фосфорический туман. Он сидел на каменном уступчике перед озером, замотанный в клубок лент шириной в ладонь. Эти ленты скользили, всё сильнее скручивая его, Тилем чувствовал, как они передвигаются, ухватываясь поудобнее. Он резко высвободил ноги и попытался встать, но не смог, придавленный упругой шевелящейся тяжестью. Рычажок на очках затарахтел, требуя срочно сменить «вдох». «Фу, как скучно», – сказал Синий Кот.

Тилем задержал дыхание и принялся стягивать дыхательную маску, чтобы попытаться перекусить эти живые ленты, но вдруг откуда-то сверху раздался дикий крик, прервавшийся мерзким звуком, словно в колодец сбросили мешок гнилых тыкв. Ленты моментально разжались, так быстро, что обожгли правое ухо и чуть не выдернули из сустава руку. Тилем схватил нож и развернулся в сторону врага.

Больше всего он походил на чудовищного кальмара. Сотня подрагивающих щупалец, сходящихся к цилиндрической голове, покрытой блестящим хитиновым панцирем. На этой голове вдруг раздулись мешки, какие бывают у жаб, квакающих брачную песню. «Кальмар» перегораживал ступеньки к балкону. Тилем быстро сменил «вдох», благо дыхательная коробка не отстегнулась, и прижался спиной к стене. Со стороны озера донёсся мучительный стон, и Тилем понял, что это был за крик – в Янтарницу сбросили человека.

«Кальмар» быстро заскользил к озеру, совершенно утратив интерес к Тилему. Достигнув Янтарницы, «кальмар» исчез, словно кусок масла расплавился на сковородке. Тотчас вокруг человека, лежащего на поверхности озера, взметнулись плоские щупальца, и уже через минуту этот человек оказался на берегу, рядом с Тилемом. «Кальмар» снова раздул жабьи мешки и поводил головой, словно осматриваясь. Он выстрелил щупальцем в Тилема и ловко оторвал ему пуговицу с защитного костюма. Повертев эту пуговицу перед головой, «кальмар» издал звук лопнувшего кожаного ремня и моментально исчез, только пуговица упала на камень.

Человек под ногами Тилема издал слабый стон. Он лежал на животе, его богатый халат уже расползался в ядовитом воздухе. Тилем встал на колени и перевернул человека на спину: это был визирь Рахор. Изо рта и носа визиря струилась чёрная кровь, сосуды левого глаза полопались, и только правый глаз смотрел на Тилема с дикой надеждой.

Тилем осторожно ткнул ножом в бедро Рахора, но тот даже не пошевелился, он приподнял руку визиря и отпустил, она упала безвольно, как чулок с песком. Тилем закрыл глаза визиря рукой и резко ударил его ножом прямо в сердце. Когда он отвёл ладонь, Рахор был мёртв. Тилем поднялся, чтобы идти к лестнице, как вдруг увидел на шее Рахора золотую цепь с медальоном. Этот медальон Рахор прикладывал к двери лифта, чтобы она открывалась. Тилем снял с шеи покойника медальон и сунул его в карман. Больше в Янтарнице делать было нечего.

***

Тихо и сумрачно было в покоях визиря Хапима. Ажурная ткань, наброшенная на янтарные светильники, душила свет и отбрасывала затейливые тени. Механический органчик тянул негромкие, вязкие ноты. Ароматный дым вился от золотых курильниц. Пурпурный балдахин, растянутый над огромной постелью, был зашторен, он возвышался в центре спальни, как гора из горячего чёрного льда, поджидающая, сказывают, неосторожные корабли у Границы Ада. Наверное, и Всемудрый Гоб не ведает, как глубоко под воду уходит эта чёрная гора. Она следила за Хапимом внимательно и брезгливо.

Визирь вытолкал из покоев своего сына-меешула, задвинул на двери засов, облизнул губы, опустился на колени и пополз к балдахину. Для этого ему пришлось задрать свой халат и тонкую рубаху, а также подвернуть шаровары до колен – в прошлый раз ткань замялась, он чуть не упал и был за это строго наказан.

Ползти по ковру было очень неприятно, ссаженная кожа чувствовала каждую ворсинку, но это было ничто по сравнению с ожидающей впереди полосой холодного шершавого камня.

– Они сражались по древнему обычаю, стоя в соседних клетках в Тон-Лее, зале справедливости над Янтарницей, – сказал Хапим. – Жирный Мосвен и напыщенный Рахор!

Чёрная гора многозначительно промолчала, и Хапим вспомнил, что сам он куда жирнее Мосвена и гораздо напыщеннее Рахора. Ему стало стыдно, слеза раскаяния скатилась по щеке, и это была лишь первая слеза, потому что Хапим знал, что не перестанет набивать своё пузо мясом и сладостями, не перестанет жрать даже в Памятные Дни, когда запрещено осквернять свой рот от рассвета до заката. Он будет всё так же чваниться и рассуждать о вещах, в которых ничего не понимает. Он плохой-плохой-плохой!

– Каждый из них получил дуэльный танграм из дюжины дюжин золотых деталей, – сказал Хапим, сползая с ковра на каменный пол и морщась от боли. – Джати не сражаются железом, но сражаются умом! Первый, собравший танграм, становится победителем, а побеждённый низвергается в Янтарницу!

Молчание чёрной горы сгустилось сильнее, потому что не Хапиму было говорить об уме в сборе танграма, он ничего не понимал в сопряжении этих блестящих деталек, потому и вёл себя так, чтобы ни с кем не сойтись в дуэли. Каждое движение усиливало накал боли, словно он полз по нагревающейся сковороде и колени прижаривались к ней. Слёзы лились по его щекам двумя ручьями, но и гордость за себя робко поднимала голову. Пусть он ничтожен и смешон, но он сумел выполнить своё дело.

– Из танграма можно собрать дюжину, возведённую в дюжину, фигур, а это больше, чем звёзд на небе. Для дуэли каждый раз берётся новая фигура, и никто не знает какая, стало быть, исход дуэли невозможно предсказать, – сказал Хапим. – Велено мне было, чтобы Рахор проиграл. Но кто способен вмешаться в благословение Гоба Умудряющего?

Чёрная гора посмотрела на Хакима удивлённо, с каким-то даже интересом. Он полз вперёд, уже не обращая внимания на окровавленные колени, улыбался сквозь слёзы, всхохотнул.

– Я! Я на это способен! – Хаким вытащил из рукава золотой квадратик. – Я подменил Рахору детальку! Забрал эту и подсунул иную! Он никогда не смог бы собрать танграм! Ах-ха-ха-ха! И он не успел! И он низвергнут!

Чёрная гора призадумалась, а вслед за ней призадумался и Хапим, преступление против Гоба – дерзкая глупость. Не разгневается ли Гоб? Не лишит ли визиря ума? Не пошлёт ли ворона, чтобы выклевал глаза? Впрочем, Хапиму было уже безразлично, он подполз к Чёрной горе, к бархатному балдахину, растянутому над его постелью. Окровавленные колени горели, мокрое от слёз лицо сияло счастьем, восставший член натянул ткань шаровар.

Занавеска отошла в сторону, и Хапим увидел Луму, лежащую в его постели на спине. Она была совершенно голой, только грубый железный ошейник с надписью «РАБ», застёгнутый под ухом, как бы отделял её голову от тела, сияющего чистой белизной. И Хапим возликовал, увидев именно этот ошейник, а не второй, из солюма, с пугающей надписью на «рыбьем», которую он не понимал.

– Визирь, ты вернулся? – испуганно сказала она. – Я решила немного отдохнуть, но уснула! Накажи меня, но не очень строго, умоляю!

Хапим ухмыльнулся, поднимаясь с колен, тяжкий груз упал с его плеч. Не было никакой Чёрной горы, а если и была, то это она его боялась, а не наоборот. Его положение, стать, ум и сила вернулись, да и не исчезали никуда. Алонкейская девка просит наказать её и будет наказана, а уж насчёт строгости пусть даже не сомневается.

***

Визирь Мосвен был равнодушен к женщинам. Его отец, казначей Нерушимого Дворца, хотел воспитать сына крепким и выносливым, так что отрочество Мосвен провёл в армейском лагере, где его и познакомили с любовью мужской, в самой нехитрой и грубой ее разновидности. Он и алонкейскую девку зазвал танцевать только чтобы позлить этого дурака Рахора. Ему понравилось её унижение. На старости лет он пристрастился к смрадному вкусу чужого бессилия, к быстрой готовности принять любую пакость ради своей цели. Обыкновенно целью были деньги, в которых он не ощущал нехватки.

Слаще всего были сыновья знатных родителей, влипшие в долговую паутину. Мосвен испытывал радостные судороги, видя, как юный напыщенный болван в дорогом халате старательно вылизывает ему ноги. Покойный Рахор никогда не отличался ни наблюдательностью, ни умом, так что понятия не имел, как его сын, красавец Ахси, улаживает денежные вопросы карточных неудач. Парень был красив, очень похож ухватками на отца, в лице его была такая надменность, что Мосвен уже год считал его любимой игрушкой.

Теперь Ахси лежал на ложе Мосвена, одетый в парадный мундир, примотанный за руки и ноги эластичными ремнями. По краям постели стояли двое телохранителей, на случай недоразумений, на лавке вдоль стены сидели женщины, игравшие роль зрителей.

Мосвен вставил лезвие острой сабли в штанину Ахси, надрезал ткань и с треском рассёк шаровары до самого пояса, обнажив левую ногу. Женщины взвизгнули, а парень сжал кулаки и побледнел.

– Ты столь же глуп, как и твой отец? – спросил Мосвен, обойдя постель и вставляя саблю во вторую штанину. – Наверняка ты и его превзошёл в тупости, раз не видишь крапа на картах, в которые раз за разом проигрываешь.

Он сделал второй разрез в шароварах и боком повернулся к женщинам.

– Эй, красотки! Вам доводилось видывать такой малюсенький член? Это не копьё, малыш! Это даже не наконечник копья. Он достался тебе от отца? Не успел увидеть, его выбросили в Янтарницу.

Ахси затрясся от рыданий, Мосвен подошёл, сел в изголовье и стащил с лица пленника плотный шарф.

– Скажешь что-то? – участливо спросил Мосвен. – Говори, не держи это в себе!

Лицо Ахси какую-то секунду выражало испуганную внутреннюю борьбу, но потом он решился, надул щёки, и что-то хрустнуло у него во рту, словно он раскусил стеклянное яблочко.

Мосвен не успел отстраниться, как Ахси плюнул ему в лицо. Плевок был обилен и страшен – изо рта юноши вырвался белый дым, жар и густота со стеклянными крошками. Жижа! Жижа из Янтарницы, собранная в алхимический пузырь!

Лицо визиря моментально превратилось в лиловый распухающий нарыв. Он завизжал и отпрянул от постели, хватая себя за лицо, ощущая дыру вместо носа, чувствуя, как ссыхаются глаза, продавливая мокрый сахар костей. Мосвен не слышал, как телохранители втыкали в Ахси мечи. Он не слышал женского визга. Весь мир свился в бесконечную ноту, которая вырывалась из его обожженного горла. И когда эта нота кончилась, кончился и Мосвен – его сердце взорвалось в груди, будто кровяной пузырь.

Глава 3

За пару дней до прибытия на Тоулег штормило так, что Тайра спала, пристегнувшись к узкой постели – Кумил уступил ей капитанскую каюту, а сам ночевал в каморке воинов, отправленных на ладью Тайры.

– Везунчики! – ворчали вслед этому десятку остальные двести воинов, оставшихся в прежней своей компании на «Тонсо», где женщины были боевыми товарищами, мускулистыми и не склонными к обмену любезностями, а дисциплина под рукой Кумила – железной. Места на корабле, забитом воинами до предела вместимости, было немного, капитанская каюта оказалась узкой и неуютной. Тайра скучала по своей комнате, где на подушках ещё оставался запах Микаэре, и волновалась за серебряную ладью каждый раз, когда волны бросали корабль в самое небо и снова ловили перед падением в тёмную бездну. Конечно, ладья оснащена механизмами и приборами Предков и сделана из непотопляемого материала – но опыта справляться со штормами у Морского гарема не было, и за все два года плавания они не видели ничего подобного этому терзаюшему океан урагану.

Шторм начал стихать только к утру – Тайра проснулась оттого, что болтанка прекратилась, полежала, слушая море, потом поднялась и зажгла лампадку на жире гронда.

Дверь открылась без стука – в проём тут же залилась вода, словно из ведра плеснули, и ввалился Кумил, шатаясь от усталости. Всю ночь он сам вёл корабль сквозь бушующую стихию. Вода текла с него ручьями, с пояса свисали ремни, которыми он пристёгивал себя к ограждению мостика. Кумил моргнул, словно не понимая, что здесь делает Тайра, утёр мокрое лицо рукой.

– Тайра, – сказал он запинаясь, – прости. Я забыл, что это теперь не моя каюта… Ты спи, спи дальше.

Но Тайра уже поднялась, накинула поверх сорочки купленный на Таричесе яркий и тёплый вязаный платок из шелковистого подшёрстка птицыка с островов Ундара.

– Я уже не сплю, Кумил. А тебе надо бы.

– Шторм утихает.

– Я знаю.

– Я знаю, что ты знаешь, – резковато ответил Кумил, покачнулся от усталости, опёршись рукой на стену и оставляя на шёлке обоев с цветком Ачтаплиса мокрый отпечаток пятерни.

– Ложись здесь, – сказала Тайра, подкрепляя слово делом – ловко развернула Кумила, усадила на постель и, присев, взялась за промокшие сапоги. Те никак не хотели сниматься – после ночи на мостике ноги отекли, но Тайра была настойчива, и сапоги неохотно поползли с ног, будто змеи, из пасти которых тянули добычу. Кумил застонал от облегчения, когда сапоги полетели в угол. Тайра толкнула его в грудь, и он опрокинулся на подушки. Засмеялся, словно пьяный.

– Ловко ты меня… осиянная Тайра. Я, знаешь, сейчас совсем обессилел.

– Спи. Я посижу в кресле с книжкой…

Он не стал спорить – Тайра стащила с него промокшие штаны, накрыла одеялом. Кумил прикрыл глаза, но почти тут же открыл их снова. Его бледное осунувшееся лицо в свете лампадки казалось красивым и значительным.

– Я бы с радостью на тебе женился, Тайра. Ты же знаешь, что этого хочет твой отец?

– Я как раз исполняю предыдущее желание своего отца, – проворчала Тайра. – Вот прямо сейчас в процессе.

– Ты сильная и красивая, вместе мы были бы крепче. Но ты влюблена в островитянина, я знаю. Не буду говорить о нём снисходительно – я ведь чувствую силу в людях, Тайра, почти не ошибаюсь. Мальчишку ждёт большое будущее… Ты хмуришься? Ты не рада?

– Я устала от больших будущих, от ответственности… Я думала – я сделаю то, чего хочет отец. Принесу Ачтаплису живой янтарь, и меня оставят в покое – я заберу тех, кто захочет пойти со мною, и будем жить спокойно и тихо, посадим растения, заведём животных… и детей, когда-нибудь.

Кумил перевернулся, чтобы взглянуть на неё с любопытством.

– Я не вижу тебя крестьянкой, Тайра. Не могу представить копающей огород или доящей козу.

– Тебе нужно поспать.

– Не могу, – пожаловался он. – Глаза закрою – волна за волной накатывают, я начинаю прикидывать, как провести корабль между ними, пытаюсь угадать следующую… А они все бьются в борта.

Тайра поднялась, открыла свой сундучок, с которым не расставалась, и накапала в воду зеленоватой жидкости из маленького пузырька – три капли, от которых вода тут же затуманилась.

– Выпей, Кумил, – сказала она. Он взял пиалку из её рук и выпил – доверчиво, без споров, чего она от него не ожидала. Усмехнулся, встретив её удивлённый взгляд.

– Я же говорю – я чувствую людей. Ты знаешь, что делаешь, и желаешь мне добра. Если бы ты могла отвлечь меня от бури в голове…

– Спою тебе колыбельную, – решила Тайра. – Мне мама пела её каждую ночь. Тебе твоя пела песенки?

Кумил опять усмехнулся, будто бы она сказала что-то забавное.

– Нет, – ответил он, прикрывая глаза.

Светятся луны, старым и юным

Путь освещая

и обещая

Тёплые ночи, добрые очи

Бога вдали

Спи, мой хороший – хлопну в ладоши

Парус подымут

Твои корабли

Кумил уснул почти мгновенно, перевернувшись на бок и впервые не скрывая от Тайры своей левой руки. Сжатый, будто оплавленный, детский кулачок, неразвитые пальцы, сухая тонкая кожа. Тайра почувствовала острую жалость и любопытство – что случилось с маленьким Кумилом? Как он повредил руку?

Буря утихла, сменившись полной тишиной. Тайра задремала в кресле и толком не проснулась, даже когда Кумил, поднявшись, собирал по каюте свои вещи. Прежде чем уйти, он накрыл её цветной шалью.

– Спасибо, Тайра, – тихо сказал он.

***

Страшная буря промыла небо и море, и мир сиял яркими, сочными красками, словно в первый день после сотворения. Серебряная ладья качалась у горизонта, и уже через пару часов с неё прилетела птица с весточкой от Зойи и Анделя.

– Тагри, – позвала турбаса Тайра, погладив по гладкой голове. Птица бесцеремонно цапнула её клювом за палец и улетела.

Яркий день сменился прозрачным вечером, луны Сохо и Рохо тянули одеяло океана каждая на себя, и в бухту То Кумил решил войти завтра утром, на ночь бросив якорь у великого маяка. Тайра ложилась спать, надеясь, что судьба предупредит её о возможной опасности «дымным сном». Но приснился ей Микаэре – он перебирал её волосы, легонько потягивая, потом целовал в шею, ниже – и проснулась Тайра не мудрее, чем засыпала, только в теле затихали отголоски горячей сладости.

Ладья Нихаба нагнала их за ночь – и Тайра, одетая в просто скроенное, но ужасно дорогое платье из плотного белого шёлка с серебром, перешла на неё под приветственные крики Морского гарема, с щемящим чувством возвращения домой, к своей семье. За нею ступил на ладью и Кумил, величественный и строгий в парадных одеждах Круга Паруса.

– Чем же ты покроешь голову, царица? – застенчиво спросила её Нага. – Сшили ли тебе джан к этому прекрасному платью?

– Нет, – сказала Тайра, оглянулась – все женщины столпились вокруг, все смотрели и слушали.

– Друг когда-то сказал мне, что все мы рождаемся мягкими, как глина, – сказала она, махнув рукой Анделю. – И потому позволяем миру отпечататься на нас, сделать веру людей вокруг нашей верой, их представления – основой нашей жизни. Вырастая, взрослея, мы застываем, мир обжигает нас. Но вы изменились – всё это время вы были свободны, вы принадлежали только самим себе и нашей дружбе, нашей поддержке друг друга. Вы видели, как живут другие народы – с другой верой, с другими обычаями, вы видели, что среди них столько же хороших и плохих людей, как везде…

Она набрала в грудь воздуха, решаясь.

– Я, Тайра из Серебра – царица архипелага Тоулег. Кто войдёт со мною в Ним Аб, не покрывая головы? Не рабынями, а свободными женщинами, людьми Круга Глины? Кто из вас изменился достаточно?

В тишине рассмеялась Юма – мелодично, словно позвонила в колокольчик. Шагнула вперёд красавица Саво, высоко держа голову. Одна за другой женщины улыбались Тайре и бросали на палубу приготовленные свои джаны – платки, скрывающие голову и лицо.

Они сошли с ладьи на длинный базальтовый причал – как широкая линия тушью, тот отчерчивал город от моря. «Тонсо» причаливал вдалеке, он низко сидел в воде и не мог подойти ближе. Тайра снова поразилась геометрической правильности города у подножия гигантского дворца, словно бы кто-то вычертил его по линейке. Никого не было на причале – а ведь из обзорных комнат на вершине дворца корабли были видны несколько часов, если не со вчерашнего вечера.

– Ну, начинаем, – сказала Тайра и пошла вперёд, зная, что за нею, как тогда, как всегда, идут её люди. Вскоре люди стали попадаться и навстречу – у конца причала ловил рыбу удочкой лысый невысокий мужичок, у портовых строений толпились грузчики, переговариваясь и показывая пальцами на диковинную процессию.

Люди стояли вдоль домов и смотрели – как в прошлый раз, Тайре показалось, что кто-то убрал из мира все цвета, оставив лишь серые и чёрные каменные дома, свинцовые облака в сером небе. Почти все мужчины были в чёрных длинных одеяниях, женщины – в белых, с покрытыми головами, с полускрытыми складками джанов лицами. У стены стояли дети, девочка держала в руках ярко-синий мячик. Тайра остановилась, помахала рукой. Дети молчали, не двигаясь, но потом девочка с мячом неуверенно помахала ей в ответ. Тайре захотелось поговорить с ребятами, и она подошла ближе, игнорируя неодобрительное покашливание Кумила. Дети бросились врассыпную, остались только девочка и малыш лет шести, вцепившийся в её юбку.

– Привет! – сказала Тайра, склоняясь к детям. – Ты знаешь, кто я?

Девочка помотала головой, смотрела насторожённо и цепко.

– Я знаю! – радостно воскликнул вдруг мальчик. – Ты – алонкейская подстилка солнцеликого Нихаба! Отец сказал – так говорят мудрые визири, – уточнил он, опуская глаза.

– Вот как, – улыбнулась Тайра. Девочка смотрела на неё с восторженным ужасом. – А что ещё говорят обо мне досточтимые джати?

– Говорят, что удар копья фараона не делает низменную женщину царицей. И что боги не допустят святотатства, и что женщине мозгов не хватит, чтобы править.

– Визирей изначально было двенадцать?

Девочка кивнула вслед за своим разговорчивым братишкой.

– То есть вами правили двенадцать отборных мужских мозгов? И хорошо ли вам жилось эти два года?

Девочка пожала плечами.

– Вы знаете, что ваш город – город Предков? Что улицы могут сами себя освещать по ночам, а трубы в ваших домах – подавать чистую горячую воду?

Остальные дети подошли и столпились вокруг.

– Бабушка говорила, что когда-то так и было, – сказала девочка постарше, уже закутанная в джан поверх волос. – Но и она не застала, только слыхала от своей бабушки.

– Хотели бы вы, чтобы снова было так?

Дети загомонили, выкрикивая «да», «конечно», «какой дурак не захочет» и «меня по три раза на день к колодцу гоняют».

– Есть ли у вас рабы? – спросила Тайра.

– Рабы у тех, кто во дворце живёт, – хмуро объяснил один из мальчиков. – У горожан нету.

– Мы сами им как рабы.

Девочка с мячом потихоньку коснулась Тайриного платья, тут же испугавшись и отдёрнув руку.

– Никто больше не будет рабами, когда я войду в Ним Аб и сяду на трон, – сказала Тайра, распрямляясь. – Так скажите своим родителям – город снова будет заботиться о своих жителях. Забьют фонтаны, загорятся фонари, в дома потечёт вода. Смоет грязь и слёзы. Но чем-то придётся и поступиться, измениться, перестать верить в старое. Я, Тайра – ваша законная царица волею и любовью фараона Нихаба, который сделал меня своей женой.

И, улыбнувшись детям, она вернулась во главу процессии.

– Царица Тайра, – позвал её голосок. Она обернулась. Девочка стояла рядом и протягивала ей свой мячик.

Тайра взяла его в руку, как скипетр. Поднялась на холм, встала перед огромными воротами на пустой площади. Сзади подтягивались люди – горожане шли за нею, щурились на непокрытые головы женщин, шептались, показывали пальцами.

Ворота в прошлый раз были открыты, и она не видела, какие они чудные – в серую гладкую стену, пористую, как кожа, врезана гигантская медная плита без петель. Круглые заклёпки смотрели на неё десятками паучьих глаз, на высоте груди в металл утоплена небольшая пластина янтаря. Тайра задрожала, по спине прошёл холодок важного, необратимого момента. Она обернулась.

«Гордость Ачтаплиса», – сказал ей Кумил одними губами – намекая то ли на чувство, которое надлежало испытать Тайре, то ли на стопушечный кракен, который её отец вскоре должен был привести под берега То. И улыбнулся – тепло, по-дружески, сквозь обычную свою отстранённую холодность. За ним развевались алые плащи отряда Ртути, сотня глаз смотрела на неё, сотня рук лежала на оружии.

Гордые и прекрасные, стояли за нею женщины Тоулега, её подруги. Андель был так похож на Микаэре, что сердце потянуло – а рядом с ним озирался, приоткрыв рот от удивления, мальчишка Рохо. Зойи, закусив губу, смотрела на Дворец. Поймав взгляд Тайры, она шагнула вперёд, показав, будто прикладывает руку к стене перед собою.

Тайра повернулась к воротам и медленно, словно чужую, подняла ладонь и приложила её к янтарной пластине. Несколько секунд – пять ударов сердца – ничего не происходило, а потом огромная плита ворот беззвучно поехала вверх, исчезая в теле стены.

– Тайра, дочь Серебра, царица Тоулега, – громко, отчётливо сказал Кумил. Толпа горожан зашумела, словно поднялся ветер.

Тайра, обмирая, сделала шаг, другой, третий – и вот она уже вошла в Ним Аб, сжимая в руке маленький синий мячик.

Глава 4

Бывает так: возвращаешься в место, о котором старался не думать много лет, и понимаешь, что никуда и не уходил, что какая-то часть тебя всё это время ждала здесь, рассыпавшись буквами по страницам твоего детства. Зойи, отважная героиня своей истории, проходила коридорами Нерушимого Дворца и опять была десятилетней девочкой – но сильнее, умнее, свободнее. Она повидала мир, и мир отпечатался на ней – горы, острова, долины и бесконечное сияние океана.

Неделя прошла с тех пор, как врата Ним Аб открылись по мановению руки Тайры. Процессия вошла во дворец – чеканя шаг, замыкали её воины Ртути. Андель шёл рядом с Зойи, она кожей чувствовала его тепло.

Входная зала совершенно не изменилась – всё так же уходили в высоту белые колонны, пустовал на постаменте трон Нихаба. На ступень ниже его устроились в золочёных креслах двое джати, полный, круглолицый Хапим и Перр – чернобородый, желчный. Оба они покривились, остановившись взглядом на Тайре, но Перр тут же овладел собою и растянул губы в сладкой приветственной улыбке, а Хапим, поднявшись, коротко кивнул. Глаза его бегали между лицами новоприбывших – алонкеями, бывшими женщинами гарема, воинами Ртути, и наконец, скользнув по Зойи, остановились на величественной чёрной пантере. Тень холодно и пристально посмотрела на него и зевнула, показав острые длинные клыки. Хапим откашлялся, отводя взгляд от кошки.

– Здравствуй, Серебряная Тайра, женщина народа алонкеев, что скрасила последние дни великого Нихаба и согрела его ложе, прежде чем сын Солнца отправился на Изнанку.

Кумил шагнул вперёд, сердито сведя брови, но Тайра лишь улыбнулась оскорбительному приветствию, склонила голову, рассматривая толстого визиря, словно тот был любопытным насекомым.

– И ты здравствуй, любезный Хапим. Великий фараон, сделав меня своей царицей, чему было множество свидетелей, готовил меня к вступлению на престол, рассказывая мне об обычаях и людях Тоулега. Много дней я провела, изучая книги в библиотеке царской ладьи. Теперь я с радостью жду минуты, когда смогу применить полученные знания и наставления великого Нихаба во благо его народа. Однако скажи, Хапим – я вижу перед собою только тебя и досточтимого Перра. Где же остальные десять визирей, ведь Нихаб оставил верховную власть на попечение двенадцати джати?

Тайра говорила ровно, почти без акцента, и краски менялись на лице Хапима – бледность сменилась краснотой, потом кровь опять отлила от щёк, и только нос остался ярко-красным. Перр надулся и смотрел прямо перед собою. За его спиной, у колонны, Зойи заметила незнакомую женщину – очень высокая, полная, молодая, она стояла с непокрытой головой и задумчиво рассматривала Тайру, не враждебно, но без улыбки. Вздохнув, достала из складок пышной юбки бумажный мешочек с крупными сушёными фруктами, достала один и принялась есть.

«Алонкейка», – решила проницательная героиня.

Тем временем Перр шагнул вперёд, оттесняя грубияна Хапима, и заверил Тайру в совершеннейшем своём почтении к воле великого Нихаба и стремлении выполнить её как можно скорее, сразу после улаживания формальностей – опроса свидетелей бракосочетания, изучения свитков древних законов, особой гадательной церемонии по выявлению воли Тайных Богов, а также ритуалов, которые надлежало исполнить Тайре перед каждым из них. Зойи вздохнула.

«Будут тянуть время, – потихоньку показала она Анделю. – Это затянется на недели».

– И каждое утро, что мы проснёмся здесь живыми, будет нашей большой удачей, – прошептал Андель в ответ, легонько пиная Рохо – мальчишка от восхищения позабыл, где находится, и тянулся потрогать за вымя янтарную статую длиннорогой коровы. За коровой в стену уходил коридор, узкий и длинный – вглубь мимо складских помещений к кухням. Оттуда, из теней, наблюдали за происходящим десятки глаз служителей дворца. Тем временем Кумил и Тайра неторопливо спорили с визирями о процедуре и сроках предстоящей смены власти. Женщины Морского гарема осматривались по сторонам – многие из них никогда не были на этом уровне и не видели Входной залы. На секунду взгляд Хапима остановился на Зойи, и сердце её замерло – визирь неплохо её знал, пару раз утешал и дарил ей сладости после смерти матери, а также был одним из тех, кто приказал выжечь ей глаз и язык. Но взгляд скользнул по её бритой макушке и мужской одежде, и снова остановился на пантере, принимая мечтательное выражение.

«Они не узнаю́т меня, – поняла вдруг Зойи. – Я невидима для них, я свободна!»

***

Дворец по-прежнему слушался её беспрекословно, за неделю она побывала на всех его уровнях, сверху донизу – ступени лестниц ложились под ноги, стены подъёмников ласково трогали пальцы. Никто не узнавал Зойи – никто не видел её, когда лицо зажило после казни, а на обеих руках она теперь носила плотные кожаные перчатки, скрывающие отсутствие пальцев.

Мало кто из чужеземцев знал о том, что каждый из уровней Нерушимого Дворца посвящён одному из Тайных Богов – от прекрасного сада под стеклянным куполом на самой вершине для богини любви Венис до глубокого нижнего уровня бога Ану, где по-прежнему пахло остро и кисло и зиял, уходя вглубь скалы под дворцом, зев Янтарницы. Зойи спустилась к нему в первый же свободный вечер. Колодарь был новый, не тот, что когда-то гладил по голове маленькую Фанайру, прибегавшую к колодцу разговаривать с мамой. Тот был сгорбленный, черноглазый, казался совсем древним стариком, хотя сейчас Зойи понимала, что это работа так старила колодарей, что и этому, новому, наверняка было не шестьдесят лет, на которые он выглядел.

– Чего тебе, пострелёнок?

Зойи поклонилась лысому мужичку – все колодари первым делом лысеют – показала на свой скорбно сомкнутый рот, потом на Янтарницу, выгнула руки в ритуальном жесте – змеи бога Ану, перекидываясь в которых, великий бог небытия и памяти приходит в смертный мир погреться на солнышке.

– А, так ты это, память почтить, – кивнул колодарь, теряя к ней интерес. Нерушимый дворец сам себя охраняет, если кому-то не положено где-то быть, так он там и не окажется – двери не откроются, подъёмник не сдвинется. А если у мальчишки кто-то любимый через зев Янтарницы отправился к Ану, так пусть сядет на край колодца да потоскует всласть.

Старик ушёл в своё жилище в глубине подвала, а Зойи наклонилась над едкой темнотой.

– Здравствуй, мама, – сказала она. – Я вернулась.

И, оглядевшись – не смотрит ли кто – потянула из перевязи на бедре, под одеждой, янтарный клинок – накормить колодец кровью.

Потом, с замотанной рукой, не потревожив стражников, охранявших выход из подвала, Зойи поднялась по своей тайной лесенке и на подъёмнике доехала до самого верха. Сад был очень счастливым местом, пожалуй, лучшим в Ним Аб – полный света и воды, он пах свежестью и новой жизнью, а не нерушимой древностью. Садовники явно уделяли немного внимания дивному саду в отсутствие постоянных его обитательниц, и деревья разрослись, высокая слива упиралась почти в самый купол, серебристые оливковые деревья качали ветвями.

– Хорошо, что сюда нет лестниц, – говорил в первый день Кумил, обходя купол и считая шаги. – Здесь, у подъёмника, мы поставим стражу, двадцать женщин Ртути, визири очень чувствительны, не будем их злить. Они не верят, что женщины могут быть воинами не хуже мужчин – что ж, при случае мы сможем преподать им урок. Шестьсот пятьдесят шагов вокруг купола! Даже в Ачтаплисе нет настолько огромных зданий!

Зойи и Юма показали алонкею все механизмы этого уровня, Кумил щурился, просчитывая возможные угрозы.

– Хорошо, что подъёмник можно заблокировать на ночь, так что, даже поднявшись по колодцу, двери не откроешь. Отряд Ртути в сто человек я размещу в шатрах на площади внизу, днём врата дворца будут открываться, а ночью часовые смогут подавать друг другу световые сигналы. Андель, тебе придётся на ночь спускаться к остальным воинам, местный распорядитель подчеркнул, что если ты желаешь быть среди женщин днём и ночью, это будет позволено, только если ты согласишься на оскопление… Нет? Ну, я так и полагал… О, борода Номоса, что за вонь?!

Под сливой поставили большой шатёр, тот самый, из болотной ряски с Омахапы. Запах гнилого болота от него усилился стократ.

– Как-то там на Таричесе наш ошэ Пропус? – вздохнула, вытирая невольные слёзы, Саво. – Сразу о нём вспомнила.

– Постоит – проветрится, – успокоила всех Нага. – К ночи уже должно быть… выносимо.

Тайру разместили в центре шатра, так, чтобы пробраться к ней, минуя остальных чутко спящих и вооружённых женщин, было невозможно.

– Мне пока совсем не хочется спать, – говорила она, обмахиваясь картой Омахапы и с отвращением поглядывая на шатёр. – Сыграешь со мною, Зойи?

Они расставили фигуры и играли во «власть драконов» почти до утра, когда Тайра, зевая во весь рот, всё же решилась поспать несколько часов.

Спали в этот тёмный час и визири, Хапим и Перр, наверняка и во сне вынашивая коварные планы по избавлению от Тайры.

Спала алонкейская женщина, Лумаллина, которая отиралась в Нерушимом Дворце со своей маленькой свитой уже пару месяцев, и желания её были темны и непонятны.

***

Зойи не удивлялась, что служители дворца не одобряли Морского гарема – учитывая, что традиции предписывали всех этих женщин утопить в мешках много лет назад. Но женщины дворца выказывали им ненависть и презрение куда чаще и более страстно, чем мужчины, и это она находила удивительным. Иногда они даже плевали в их сторону или собирали пальцы в отводящие зло жесты.

«Тьфу, срамные бабы – туда бы вас, к остальным», – так перешёптывались те, что принесли им завтрак, стреляя злыми взглядами из-под объёмистых джанов.

– Кто такие «срамные»? – спросила Тайра.

Зойи иногда радовалась, что объяснять некоторые вещи приходилось не ей, безъязыкой.

– Те, что согрешили перед двумя или более из Тайных Богов, – задумчиво сказала Юма, глядя на облако в небе над дворцом. – Иногда их казнят, сбрасывая в Янтарницу, но если мужчина, которому они принадлежат, милостив, то могут сделать исключение. Таким женщинам отсекают одну ступню, чтобы они не могли убежать, и отвозят в «стыдную деревню», Арам-Ши. Она выстроена на плоту, далеко, в дне пути от Дворца – чтобы их телесная мерзость не оскорбляла богиню Теру, любимую жену великого Малааха. Если Тера гневается – урожай не родится, животные дохнут, люди болеют. Поэтому стыдные женщины живут между водою и небом. К ним ездят мужчины – воины, иногда и горожане, если желают возлечь с женщиной. Или имеют особые желания в возлежании, которые смутят их собственных жён и принесут тем несчастье. Срамные никому не могут отказывать, ни в чём, за это им смерть.

Саво аккуратно забрала у Тайры высокую глиняную пиалку, которую та сжимала так сильно, что даже костяшки побелели.

– Мир несправедлив, Тайра, – сказала она мягко. – Но таким, как ты, иногда выпадает возможность что-то в нём поменять. Это великая власть – прекратить чьи-то страдания. И ужасная ответственность.

– Подожди, – остановила она Тайру, когда та, махнув рукой, потянулась к блюду с жареной рыбой. – Эту еду ещё никто не пробовал.

Зойи была единственной, кто не пробовал пищу перед Тайрой – без языка она почти не чувствовала вкусов, только тени их, когда еда проскальзывала в горло. Но за эти несколько дней никто ещё не попытался их отравить, только один раз подали горчащую рыбу – но это оказалась не злая воля, а неловкость кухонного мальчишки, пропоровшего желчный пузырь рыбы навахи.

Рыбу пришлось скормить Тени, которая нисколько не возражала, довольно облизывая усы.

***

Шестой уровень Нерушимого Дворца посвящён был Гобу, богу разума и учения, что иногда слетает в наш мир, перекинувшись в чёрного ворона. Половина этажа была занята различными учебными помещениями, а половина отведена под библиотеку, Гоб-Фэас. Вдоль внешней стены шёл широкий карниз, на котором жили птицы. Тысячи воронов вили гнёзда и проводили дни, наблюдая за городом с головокружительной высоты, играя и препираясь друг с другом, иногда заглядывая в окна. Птицы не боялись людей внутри, дразнили их, постукивая в стёкла клювом. На карниз Гоба вела снизу вырубленная в стене лестница, по которой раз в месяц забирался служка с подношениями – мясом и фруктами, и он же раз в год счищал с карниза слои дерьма священных птиц. Оно считалось важным снадобьем для зелий, улучшающих память и разум, и задорого продавалось городским аптекарям. Эта традиция прервалась, когда двое служителей один за другим не удержались на узкой лестнице и разбились о камни под дворцом. Никто не хотел принимать на себя столь опасные обязанности, а потом ритуал забылся. Гоб, кажется, не обиделся, а вороны прекрасно кормили себя сами, воруя объедки на рынках города и рыбача в скалах.

Библиотека была для Зойи сердцевиной всех её детских тайн – и она не сразу решилась туда отправиться. На полпути вниз по лестнице она услышала шаги, уже близкие. Спрятаться было негде, она остановилась на неширокой площадке, пережидая. Человек шагал по лестнице неторопливо, степенно, как ходят люди успешные и облечённые властью, а за ним слышалось шарканье ног поменьше. Человек показался из-за поворота лестницы, и Зойи, узнав актисаба Кенена, потупилась, коротко ему поклонившись, и двинулась обойти.

– Постой-ка, – вздохнул старик, останавливая её рукой. – Дай же мне к тебе присмотреться…

Зойи кивнула, понимая, что узнана, и сдаваясь доброте в его голосе. Актисаб всегда был одним из немногих, кто относился к маленькой невзрачной сироте с вниманием и заботой. Именно он когда-то показал ей путь в библиотеку. Он учил её игре «власть драконов», позволяя себя обыгрывать и объясняя ошибки. Сейчас за спиной старого распорядителя ждал, глядя в пол, кособокий мальчишка-прислужник.

– У тебя отняли имя, девочка. Получила ли ты новое? Подходит ли оно тебе?

Зойи кивнула – да и да.

– Ты выросла и изменилась, – сказал актисаб задумчиво. – Раньше ты была личинкой, мягкой, безобидной гусеничкой, из тех, кем кормятся птицы и другие насекомые. Но теперь, – он отступил на шаг, оглядел Зойи с бритой макушки до крепких воинских сапожек, – теперь ты – оса. Изящная, тонкая, но так просто не склюешь. Хотя они попытаются, о да, они попытаются… будь осторожна, дитя.

Зойи подняла голову и посмотрела старику прямо в глаза. Никогда раньше она не понимала, насколько он мудр, хотя подслушала в своё время немало разговоров о нём в коридорах дворца. Чтобы стать актисабом Ним Аб, Кенен согласился на оскопление, тем самым утратив преимущество мужского господства, данное Малаахом. Но теперь Зойи понимала: Кенен оказался вне категорий пола, между мужским и женским мирами, и был значим и мудр в обоих.

Пальцем на стене она написала для старика своё имя – три росчерка, два иероглифа.

– Тебе подходит это имя, – улыбнулся Кенен и продолжил подъём по крутой лестнице, двигаясь без видимого усилия. Горбатый мальчишка поклонился, шмыгнул носом и поспешил за актисабом.

***

Время не трогало Гоб-Фэас.

Зойи закрыла глаза, вдохнула густой, застоявшийся воздух – запах выделанной кожи, бумаги, пергамента, красок, пыли, чернил, камня и птичьего помёта. Как во сне, она прошла между рядами полок. Плитка из пористого песчаника скрадывала звуки шагов, в каменных квадратах сидели и бежали искусно вырезанные животные – одиннадцать из Тайных Богов могли перекидываться в зверей, и только великий Малаах, отец всего сущего, всегда был солнцем и иногда – молнией. Большой гобелен на стене изображал похороны первого фараона в долине Погасших Солнц – человеческая река из рыдающих крестьян и торговцев несла замотанное в белоснежные бинты тело Мухета Первого, чтобы упокоить возлюбленного правителя в выдолбленной под скалой гробнице. Всех действующих лиц изрядно поела моль, и рожи их были страшны.

Не зная, не угадать было, что за гобеленом скрывалась глубокая ниша и окно. Никто не бывал в «гнезде» с тех пор, как она не бывала – подушки покрывал слой пыли, в самом углу приткнулся «Атлас дивных растений». Зойи сняла перчатки с задрожавших рук и подняла книгу, узнавая её тяжесть, шероховатость обложки. Оба глаза её наполнились слезами – и тот, что ей оставили, и тот, что выжгли. Она закусила изуродованную руку, с трудом сдерживаясь, чтобы не завыть. Несправедливость того, что с нею сделали, обожгла её, словно чёрное солнце. Ей захотелось отомстить – за себя и за остальных, за тех, кого казнили по малейшей провинности, живьём сбрасывая в Янтарницу, за «срамных женщин», за пленниц гаремов по всему архипелагу, за девочек, которых родители вынуждены туда продавать, за женщин, живущих всю жизнь, не смея поднять лица.

«Тайра все изменит, – подумала она, положив руку на «Атлас», словно тот был священной книгой и она давала клятву. – И я ей помогу!»

Она почти не спала прошлой ночью – Тайра тревожилась перед объявленным визирями ритуалом «воля Гоба», в ходе которого ей предстояло ответить на сто вопросов от учёных мужей. Зойи почти до рассвета слушала, как она повторяет выдержки из писаний и толкований, кивала, поправляла её жестами.

«Я встану в толпе, – показала ей Зойи. – И буду подсказывать тебе руками. Они не поймут. Хотя тебе не понадобится».

– Спасибо, Зойи, – улыбнулась ей Тайра, крепко обняла её и поцеловала в лоб. От неё пахло цветами и усталостью. Она похудела и побледнела за эту неделю, хотя уже дважды отправлялась ночевать на ладью, предвосхищая трепет земли и отдыхая от постоянной угрозы покушения.

– Чего они ждут? – говорил сквозь зубы радис Кумил.

«Договариваются со жрецами», – показывала Зойи, Андель переводил.

Тайра дважды выходила в город – разговаривать с народом, раздавать монетки, смотреть, как живут люди, во что играют дети, что продают на рынках. Ей не препятствовали, о ней будто забыли – до вчерашнего дня, когда Перр вышел из подъёмника, один, без свиты, и, коротко поклонившись, объявил Тайре о слушании «воли Гоба».

– Это ловушка, – сказала Тайра. Кумил медленно кивнул.

– Мы будем настороже, – сказал он.

Зойи залезла в «гнездо» и открыла окно. Запах пыли и плесени щекотал горло. Она сильно выросла за эти три года, ноги её упирались в стены, и пришлось повозиться, чтобы устроиться поудобнее.

«Не всё было так уж плохо у героини этой истории, – думала она, обнимая свою заветную книгу и глядя, как за окном прохаживаются, слетая с карниза в город, изящные чёрные птицы. – Сильные мышцы её рук теперь знали, как пользоваться оружием, ноги могли бежать быстро, и хотя единственным своим зелёным глазом она видела хуже, чем двумя…»

Что именно должно было утешить героиню, Зойи не додумала, потому что уснула, и во сне они с Анделем шли по прекрасному горному склону, было тепло, в густой траве прятались цветы, и воздух пах томительно и сладко.

– Иди ко мне, – говорил Андель, и опрокидывал её в траву, и целовал – и она не сжималась, убегая, а отвечала на поцелуй, потому что у неё снова был язык, были оба глаза, которые смеялись, глядя прямо в его, и была целая рука, которая скользила по его телу вниз и сжимала его ласково и непреклонно, до стона.

Это был хороший сон.

Часть 6 АЛОНКЕДХАМ

Глава 1

В ожидании Лумы Тилем разложил учебники по грамматике, затеплил лампу, сервировал на столе фрукты и вино. Лума, как и Тилем, прекрасно знала мала тай – один из пяти важнейших островных языков, но они каждый день ходили в библиотеку, где можно было разговаривать, не опасаясь прослушки. Лума явилась, громко хлопнув дверью, прошла вдоль стеллажа, ведя пальчиком по кожаным футлярам со свитками, опустилась в кресло и посмотрела на Тилема глубоким, манящим взглядом.

– На меня это не действует, – сказал Тилем. – У тебя ухо заклеено, что случилось?

– Толстому нравится делать больно, – ответила Лума. – Вырвал мне серьгу. Я ему разрешила. Он любит делать больно, но всегда спрашивает разрешения, во всяком случае у меня.

– Оставишь Толстого или Тонкого? – спросил Тилем и налил Луме вина.

– Это не имеет смысла, пока есть Выскочка, – улыбнулась Лума. – Новая фигура на доске, как нечестно доставать фигуры из кармана!

Лума открыла учебник и углубилась в чтение, делая пометки карандашом прямо в книге. Тилем стоял за её спиной, готовый услужить, на вид – хозяйка с прилежным слугой. После того как они покидали библиотеку, кто-то аккуратно просматривал её учебные записи. Актисаб пару раз, словно забывшись, разговаривал с ней на мала тай, чтобы выяснить уровень владения языком.

– Можешь отправить турбаса на «Пунту»? – спросил Тилем.

– Зачем?

– Я похищу Выскочку, отправлю её на «Пунту», и она поживёт там, пока ты не закончишь, а потом – пусть возвращается.

– Очень рискованно, – Лума глубоко вздохнула и покачала головой. – Попадёшься – задание будет провалено, а Красному Терему придётся объясняться по Закону Шеи, и шея эта, Тилем, будет твоей. Пусть всё делают местные.

– Я не могу привлекать местных к похищению алонкея, – отрезал Тилем.

– На пути к цели иногда приходится делать больно – себе и другим, – сказала Лума, прикоснувшись к мочке уха. – Выскочку никто не ждал, Ачтаплис ведёт свою игру и ведёт её ловко. Мы не можем потерять Тоулег. Визири у меня в рукаве, мы в дверях успеха, а тут Выскочка, да с подкреплением. Знаешь этого радиса, капитана «Тонсо»? Он чувствует море, как свою кожу, ни на какой «Пунте» от него не скроешься.

– Твоё предложение?

– Делаем, как учили в Круге Ртути: «Ака, твасса, деч», – сказала Лума. – Внезапно, быстро, насмерть. Выскочка умрёт.

– Нет! – возмутился Тилем.

– Да, это больно, но иначе мы проиграем партию, – сказала Лума. – Эта девочка уже настрадалась, Тилем. Страшно подумать, что с ней сделают визири, пусть лучше ты её убьёшь – быстро и легко. А их человек возьмёт на себя эту вину. Но потом, когда Тоулег сделается наш.

– Я не убиваю алонкеев! – твёрдо сказал Тилем. – Даже не думай! Я давал присягу, Лума. Ты заигралась, Куколка.

– Что за чистоплюйство, Тилем? – Лума отшвырнула книгу, вскочила и яростно посмотрела на него. Пальцы её сжались в кулаки, и Тилем решил, что сейчас она бросится в драку. – Это твёрдое твоё решение?

– Да.

– Я доложу о нём Солонгу.

– Разумеется.

– Силовые акции на тебе, ты и отвечай. – Лума криво улыбнулась. – План похищения Выскочки есть?

– Только дай приказ.

– Приказываю. Дай мне три недели. Спрячь её хоть Номосу в задницу, но три недели мне жизненно необходимы. Разбуди турбаса и отправь на «Пунту» прямо сегодня. Прямо сейчас.

Тилем поклонился и вышел из библиотеки. В коридоре оказалось неожиданно темно, кто-то загородил световые окна. Он успел отклониться от удара в голову справа, но пропустил тычок под левое колено. Тилем упал на четвереньки, выхватив в падении обсидиановый нож, едва успел крикнуть: «Тревога!», чтобы предупредить Луму, как на шее захлестнулась петля. Тьма вспыхнула мутно-зелёным светом, он разглядел, что нападающих пятеро, они вооружены длинными палками и у всех, как и у него, светятся глаза – крайне опасные бойцы.

Быстрым ударом он попытался рассечь петлю на своей шее, но лезвие соскользнуло. Ещё одна петля схватила правую лодыжку – у нападавших были палки с петлями, вроде тех, что используются для ловли змей. Тилем метнул нож, дёрнул петлю с шеи на себя, завладел палкой и кувыркнулся вперёд, мысленно отметив бойца, упавшего с ножом в глазнице. Он успел ударить палкой поперёк лица ещё одного нападающего, но фыркнувший арбалетный болт пригвоздил левую руку к полу, а три оставшихся петли растянули его, как на дыбе, так что хрустнули суставы.

К лицу прижали мокрую тряпку, от вони которой закружилась голова и мир стал переворачиваться вверх дном. Тилем задержал дыхание, но было уже поздно. В ушах его засвистело, мутный свет взвихрился чёрной воронкой и выпил Тилема до дна.

Глава 2

Зойи разбудили голоса. Мужчина и женщина невдалеке, за одним из рядов полок со свитками, спорили на «рыбьем». Не видя губ и мимики, разбирать их речь было сложно. Послушав несколько мгновений, Зойи поняла, что женский голос принадлежал высокой алонкейке, Лумаллине. На третий день во дворце она приходила к Тайре знакомиться, щебетала о женском – притираниях и платьях, потом о товарах и торговле, но тут же, поняв, что Тайре ни то, ни другое не интересно, переключилась на путешествия и открытия.

– Потрясающе! – говорила она, разглядывая и разминая в пальцах ткань «болотного шатра» и не морщась от запаха. – Материал непроницаемый, плотный и очень лёгкий! Представляешь, Тайра, какую скорость может развить корабль с такими парусами?

Тайра оживилась, они говорили быстро, жестикулировали, смеялись. Но Зойи видела – глаза Лумы оставались холодными, а невысокий её слуга – Тилем, которого они видели в первый день на пристани – внимательно слушал каждое слово.

Сейчас Лумаллина говорила уверенно и быстро, убеждая в чём-то своего собеседника. Решетом из потока речи Зойи вылавливала знакомые слова: «сегодня», и «выскочка», и «визири», и «Красный Терем», и «не допустить». Последние два ей очень не понравились. Зойи уже собиралась потихоньку высунуться из-за гобелена, когда тон разговора изменился. Тилем говорил с внезапно прорезавшимся искренним чувством, Лума шипела как змея. Потом обуздала себя и успокоилась. Они обменялись ещё парой фраз, и шаги Тилема затихли, закрылась тяжёлая дверь в коридор. Лума осталась одна, прошлась по библиотеке, движение воздуха колыхнуло гобелен.

– Болван, – сказала Лума негромко, очень чётко, будто бы для того, чтобы Зойи разобрала каждый слог. – И ведь всё равно никого не спасёт…

Передвинула кресло, села. Замурлыкала песенку про «девчонку с улицы Медуз».

Зойи напряжённо думала. Тайре грозит опасность. События вот-вот начнут случаться, но ещё не начались, иначе Лума не сидела бы одна здесь, в библиотеке, и не пыталась бы к чему-то принудить упирающегося Тилема. Значит, ещё не поздно, но времени терять уже нельзя…

Она не взяла с собою ни меча, ни кинжала – она шла на встречу с прошлым и не ожидала угрозы из настоящего. Но один клинок был всегда при ней, всегда острым. Янтарь не особенно крепок и сломается, ударив в металл – но для плоти его должно было хватить. Только сможет ли рука героини этой истории направить оружие, достаточно ли ожесточилось её сердце, чтобы убить другого человека, женщину?

Нет, не убить – взять в плен, прижать к белому горлу острую янтарную кромку, заставить отменить покушение. Зойи не сомневалась – эта алонкейка стояла за нависшей над ними опасностью, за коварными планами визирей. А значит, и избежать их можно, обезвредив Лумаллину.

Сжимая рукоять янтарного ножа в правой руке, Зойи выскользнула из ниши и тихо пошла между полок. Лума сидела в кресле спиной к ней и читала книгу – на странице была картинка тушью, двое женщин бесстыдно услаждали обнажённого мужчину. Зойи никогда не видела такой книги в библиотеке и даже не знала, что такие здесь были. На столе перед Лумой лежал надрезанный флобс – большой, мясистый, пряно пахнущий.

– А, это ты, – сказала Лума без удивления, искоса быстро взглянув на Зойи, стоявшую с занесённым клинком. – Я знала, что кто-то прячется и слушает…

Гортанно вскрикнув, Зойи прыгнула к ней – перехватить руку, заломить за спину, прижать нож к шее. Она много раз пробовала этот приём на Анделе, и последнее время он даже перестал ей поддаваться. Но Лума двигалась как змея, быстрее Анделя – одним текучим движением она выскользнула из кресла и оказалась по другую сторону стола.

«Придётся убить!» – поняла Зойи – шансов взять себя в плен алонкейка ей не предоставит. Лума прочитала эту мысль на лице Зойи и ухмыльнулась, грубо дёрнув щекой.

– А попробуй, – сказала она и взяла со стола ножик для фруктов.

Зойи попробовала.

– Смотри-ка, какая ты умелая девочка, – с некоторым удивлением сказала Лума через несколько минут. Зойи тяжело дышала, пот заливал единственный глаз. – Почти за мною успеваешь… почти. Но мне надоело.

Лума прыгнула и оказалась за спиной у Зойи, та, не успевая развернуться, поняла – всё, это всё. Сейчас ножик войдёт под рёбра и в печень – она бы так и ударила. Но Лума ударила её по шее ребром ладони – раз и другой. Руки Зойи стали как варёные водоросли, янтарный клинок скользнул на пол. Лума быстро стукнула Зойи по груди, по плечам и по ушам – свет померк, Зойи осела на старинный, тысячами ног исшарканный изразцовый пол – ещё секунду смотрела, как на плитке перед глазами ворон Гоба догоняет ласточку богини Сааны, и тут всё исчезло.

Глава 3

Мир обрёл плотность. Тилем скрючился на полу неглубокого колодца, а над ним сквозь круглую решётку светил фонарь. Там, за этой решёткой, кто-то пыхтел, ёрзал и разговаривал на два голоса. Первый голос принадлежал юному парню, а второй – рассудительному мужчине.

– Никак не разберу, – сказал Юный. – Кажись, сдох.

– Тебе какое дело, – ответил Рассудительный. – Ежели сдох, то есть, конечно, не «сдох», это ты сдохнешь, а тут алонкейский служка – так ежели скончался лысик наш, то сбросят его в Янтарницу, и вся недолга.

– Чего сотник-то велел? Сказано: «пусть сидит, сколько надобно, главное в комнату никого не впускай и следи, чтоб не сдох».

Голоса принялись ругаться, стоит ли поднимать решётку и тыкать лысика копьём в задницу. Юный настаивал, что стоит, а Рассудительный предлагал повременить, потому что ежели кто сдох, то сколько его ни тычь копьём – не оживёт. А ежели кто жив, то от простого лежания в яме авось не окочурится. Юный возражал, что если лысик умер во время дежурства Рассудительного, так пусть Рассудительный за это и отвечает.

Тилем умел подобрать отмычку ко всякому человеку, от короля до нищего, мог прикинуться кем угодно – важной персоной с золотом и властью, трясущимся от страха ничтожным слугой. Теперь предстояло умереть. Кровь вытекла сквозь дыру, пробитую арбалетным болтом, и впиталась в холодный пол. Целую стражу оперативник Красного Терема провалялся в пахнущей плесенью яме, его сердце остановилось, а птичка сознания сложила крылья и упала лапками вверх. Он лежал безвольный и жалкий, как марионетка, лишённая нитей. Послышался скрип отодвигаемой решётки, фонарь осветил темницу.

– Чтоб меня Ану выблевал в холодный ад! – воскликнул Рассудительный, и тупая сторона копья ткнула Тилема в бок. – Похоже, точно сдох.

На первом году обучения «холодному бою» в Круге Ртути Тилема выучили никогда не подставляться под собственное оружие и всегда брать инициативу. Он взвился, будто атакующая змея, ухватил двумя руками копьё и толкнул его вверх. Острие с хрустом вошло Рассудительному в шею над кадыком. Тилем выпрыгнул из колодца, пнув второго охранника ногой в живот, выдернул копьё и быстро осмотрелся. Его держали под полом его собственной комнаты, только теперь в ней царил страшный кавардак. Тилем сбил с ног Юного, силящегося встать, и хлёстко ударил его ребром ладони под затылок, так что охранника парализовало. Он бросился к дверям и заблокировал их, вставив копьё в ручки. Быстро осмотрел жилище, не нашёл пленённую Луму, зато нашёл свой обсидиановый нож. В небольшом круглом бассейне, в котором Лума принимала ванны, лежал труп, одетый во всё чёрное. На нём были странные сапоги с раздвоенной подошвой, так что получалось подобие удлинённого копыта. Это был боец, убитый им возле библиотеки, из его глазницы торчала рукоятка ножа.

Тилем вернулся к юному охраннику, который вяло пытался перевернуться на спину, ухватил его левой рукой за волосы, а правой крепко взялся за кадык.

– У меня много вопросов, – сказал Тилем на чистейшем мала тай. – Не вздумай врать.

– Лучше сразу убей, ничего я тебе не скажу, – просипел Юный. – Хапим меня поперёк распилит.

Тилем затолкал охраннику в рот какую-то пёструю Лумину тряпку и стал аккуратно надавливать на его шею указательным пальцем правой руки, будто выталкивал монетку, провалившуюся в прореху кармана. Охранник замычал и выгнулся дугой так, что хрустнули кости, а пятки замолотили в пол. Тилем, придерживая его голову, чтобы юноша не сломал себе шею, негромко досчитал до десяти, а потом легонько стукнул охранника за ухом. Парень немедленно обмяк. Тилем похлопал его по щекам и спросил:

– Теперь будешь говорить?

Охранник закивал головой, да так сильно, что даже стукнулся подбородком об пол. Тилем выдернул кляп из его рта.

– Всё скажу! – заторопился охранник, дрожа всем телом и захлёбываясь слюной. – Не делай так больше!

– Где моя хозяйка? – спросил Тилем. – Она жива? Где вы её держите?

– Конечно жива! – юноша затрясся, то ли от смеха, то ли от сдерживаемых рыданий. – Она с визирем Хапимом! Они все наверху, да, все. Сады Нихаба. Делают там это самое…

– Что они делают?!

– Режут мокропузых, прости-прости! Лучшие бойцы там. И она там. Один сказал: «Не пойду против Ртути», – а она ударила его, да. Страшно! Она истинная ануба! Ударила в нос, а у него косточка выскочила! Беленькая! Страшно! Умер! А он знаешь какой! Он подковы на спор ломал!

– Так она не в плену? – удивился Тилем, и осколки разбитого вдребезги сложились в его голове. – Ну конечно! Ну конечно…

Он схватился за голову, ему показалось, что мир сдвинулся со своей оси. Это Лума подослала бойцов к библиотеке. И она не собиралась ограничиваться Тайрой, заложниками её плана были все алонкеи, сопровождавшие Выскочку. И архипелаг Тоулег, цель, ради которой она всё это устроила, оправдает её поступки. Он упадёт в ладони Риномоса как яблоко, а после этого начнётся алонкедхам.

Не яблоко – сердце, набухший кровью мышечный узел. Красный Терем рассечёт грудь, а Нулл достанет его, потому что ему очень надо. Ни в одном словаре хэхапа не было этого слова. Оно только что сложилось у Тилема в голове. Невозможное слово. Алонкедхам. Война внутри народа.

***

Из подъёмника тянуло горячим воздухом и странно пахло, словно запах раскалённого металла смешали с ароматом леса после грозы. В коридоре было натоптано, Тилем увидел следы крови и понял, что в Садах никого уже не отыщет, однако решил подняться, чтобы понимать, что его ждёт. Он прижал амулет Рахора к выступу в стене, и часть пола вместе с куском стены двинулась вверх, плавно набирая скорость. Удивительная подъёмная площадка проскакивала горизонтальные ответвления, и Тилем сообразил, что на ней можно передвигаться не только вверх, но и вбок. Наконец площадка плавно остановилась, он ступил с неё в прохладный и влажный воздух Садов.

Окровавленный песок с глубокими бороздами от тел начинался прямо у подъёмника. Тилем присел на корточки и потрогал рукой – кровь уже остыла. Судя по всему, бойцов убивали повсюду, а потом стащили тела к подъёмнику и отправили вниз, к Янтарнице. Он прикинул, что алонкеи потеряли убитыми не менее десятка.

На песке явно отпечатался след сапога, раздвоенного в виде копыта. По шее пробежали мурашки, и Тилем не раздумывая упал на спину, так что арбалетный болт просвистел в том месте, где только что находилась его голова, высек искру из каменной стены и улетел в кусты. Воин, одетый во всё чёрное, выскочил откуда-то сверху, сжимая в руках меч. Тилем швырнул ему в лицо пригоршню песка и уклонился от удара кувырком вперёд. Противник развернулся для атаки, Тилем, лёжа на спине, страшно ударил его ногой в колено. Раздался хруст, боец взвыл, на мгновение потеряв контроль над ситуацией, Тилем подпрыгнул и ударил его сверху в нос. Воин в чёрном уронил меч и свалился на песок.

– Ака, твасса, деч, – сказал Тилем.

Он прислушался к себе и понял, что в Садах ему больше ничто не угрожает. Ухватив поверженного врага за ноги, Тилем оттащил его к кустам. И вдруг замер, не веря своим ушам.

Ласковый женский голос выводил печальную мелодию.

Как у доченек моих крылья вырастут –

полетят они ко мне, птахи малые

Тилем выглянул из-за дерева и увидел красивую женщину в платье с длинными рукавами, но без обязательного платка на голове. Она спокойно шла по дорожке между деревьями и подметала песок лёгкой бамбуковой метлой. Тилем кашлянул, женщина остановилась, медленно подняла на него взгляд и замерла в спокойном ожидании.

– Что здесь случилось? – спросил Тилем. – Где Тайра?

–Внизу в Тон-Лей. Их всех туда забрали, живых и мёртвых. На изгнание, на позор. Не женское дело править мужчинами. Вы долго отъедались, вы сильнее нас.

– Ты знаешь Ним Аб? – спросил Тилем. – Можно попасть в Тон-Лей, минуя охрану? Я могу помочь твоей госпоже!

– Она мне не госпожа, – покачала головой женщина. – В Круге Глины нет господ – так она говорила. И помочь ей уже нечем…

Вдруг её взгляд замер, словно под ногами Тилема она увидела змею. На песке лежал мужской палец, отсечённый одним ударом. Женщина подтянула его метлой и бросила в мусорную корзинку, висящую за спиной.

– Мне надо прибраться, – сказала женщина. – Прости, господин, очень много дел.

Тилем понял, что делать в Садах больше нечего. Лума играла свою игру, у неё была сила обоих визирей и чётко выстроенный план. Единственная сила, которую он мог ей противопоставить, это сотня Круга Ртути, стоящая лагерем возле Ним Аб. Открыться алонкеям из Ачтаплиса было равнозначно провалу операции, но иного выхода Тилем не видел.

Глава 4

Ним Аб походил на муравейник, в который насыпали меру сахара, а потом налили кипятка. На выходе из дворца дежурила сдвоенная стража, пройти мимо которой можно было, только показав туппум, глиняную табличку с пропуском. Туппумы проверял толстый сотник с длинной косой, растущей из макушки. Он расположился в кресле под камышовым навесом. Оттопырив нижнюю губу, сотник принимал туппум от человека, желающего выйти, недоверчиво смотрел на него и лениво бросал на низенький столик к другим таким же табличкам. Справа от сотника на полу стоял медный кувшин с водой. Перед навесом скопилась изрядная очередь.

Тилем повесил на живот поверх одежды амулет Рахора, сложил руки крестом на груди, на манер чиновников Ним Аб, спешащих по служебным надобностям, и прошёл мимо очереди прямо к сотнику под камышовый навес. Зайдя, он первым делом пнул медный кувшин, и тот упал, расплескав воду по каменному полу. Сотник поспешно вскочил и уставился на Тилема.

– Ленивая жопа! – заорал Тилем таким страшным голосом, что сотник побледнел, а люди, стоящие в очереди, радостно заулыбались. – Тебе какое указание дадено, а?!

– Извините, премилостивый аль-джати, – пролепетал сотник. – Я знаю, что туппумы надо разбивать, я просто не успел! Много людей!

– Будешь Янтарницу охранять, вонючая сколопендра! – крикнул Тилем, брызгая на сотника слюной. – Пусть с тебя там жир слезет, вместе с твоей косичкой! Имя! Звание?! Молчать! Последнее дисциплинарное наказание?!

– Двадцать ударов по пальцам, – сказал сотник, и на лбу его выступил пот. – Помилуйте, аль-джати!

– Сто ударов захотел? – прошептал ему Тилем, ухватив за косу и наклонив голову сотника к своему лицу. – Чтоб ни поесть, ни передёрнуть?

– Не сделайте калекой, премилостивый! – просипел сотник, опускаясь на колени. – За тенью ходить и песок с неё есть!

Тилем выхватил нож, одним ударом отсёк промасленную косу и заправил её за пояс. Сотник бросился к столику и принялся охапками хватать глиняные туппумы и швырять их об пол, только рыжая пыль полетела.

– Через два часа пойду назад, – сказал Тилем. – И если увижу небитые туппумы или очередь, я тебе эту косицу в задницу затолкаю, – он перешёл на крик. – Ногой! Понятно?!

Тилем растолкал обалдевшую стражу и двинулся по широкой лестнице вниз, к рыночной площади, на которой стояли шатры Круга Ртути.

***

Ачтаплисский хорт ещё раз посмотрел на аккуратно разложенные по столу вещи: обсидиановый нож, амулет Рахора, оловянную байзу, тубус красного сахара, поясной кошель с дюжиной золотых монет и отрезанную чёрную косу. Он почесал лоб и вздохнул:

– Допустим, я про тебя понял. Ты, если верить байзе, обычный ошэ, слуга Лумаллины, девицы с Риномоса, которая гостит у тутошнего актисаба. Мы разговариваем на «рыбьем языке», в конце концов.

– Мне нужно, чтобы вы мне поверили, – сказал Тилем. – Ваши люди, находящиеся в Ним Аб, захвачены. Не исключено, что Тайра уже мертва.

– А вот тут я уже перестаю тебя понимать, – ответил хорт и посуровел. – Если джати такое устроили… Это же война!

– Без сомнений, – согласился Тилем.

– Но Тоулег всегда был гостеприимен к алонкеям! А если я сейчас подниму бойцов, мы войдём в Ним Аб, прорвёмся на церемонию, а там все живы, все здоровы, Тайра отвечает на вопросы хитрозадых визирей и судей! Я же сорву будущую коронацию, ошэ! О Номос, да взгляни на себя со стороны! Говоришь, что режут алонкеев, а сам холоднее камня! Как тебе верить?!

Тилем стащил тряпку, намотанную вокруг левой руки, и показал хорту спёкшуюся от крови дыру, оставленную арбалетным болтом.

– Они не носят корон, церемония называется «нимджат», что-то вроде «вознесения на престол». Я не обычный ошэ. Лума – не просто девица с Риномоса. Мы работаем на Красный Терем, – сказал Тилем. – Поэтому я и спокоен. Не давлю на тебя. Ты тут командир, тебе и отдавать приказ. Но есть же у тебя связь с Садами? Сигнальный свет, обычное дело!

Хорт не успел ответить, как Тилем всё понял. Ну конечно, у Ртути была связь с Садами, и эта связь сигнализировала, что всё в порядке. Вряд ли убитый им наверху боец знал коды, но женщина из свиты Тайры могла их знать. Непростительная ошибка!

– Не волнуйся насчёт связи, – спокойно сказал хорт. – Меня предупреждали о провокациях, ошэ. И меня бесит, что тут шныряют какие-то мутные ребята, вроде тебя и этой девицы.

– Попробуй связаться с Садами прямо сейчас! – Тилем решил, что странная женщина, метущая дорожки наверху, вряд ли станет дежурить у сигнального зеркала. – Сделай же что-нибудь!

– Сделаю, – успокоил его хорт. – Отправлю тебя на «Тонсо», пусть главный решает, как с тобой поступить.

– Когда тебя высекут плетьми за идиотскую самоуверенность и выкинут из Круга, радис Линард, полагаю, вызовет тебя на дуэль, – спокойно сказал Тилем. – На твоей стороне будет мастерство, а на его стороне будет ненависть. Страшно представить, что он с тобой сделает.

Хорт побледнел от злости и едва сдержался, чтобы не ударить Тилема по лицу. Он подал знак, к ошэ подошли двое воинов и приподняли его за локти. На мгновение он представил дальнейшее развитие событий. Правой пяткой в колено первому воину, он как раз не пристегнул один наколенник. Одновременно локтем в переносицу второму. Выдернуть меч и бросить в хорта…

Драться с вооружёнными людьми из Ртути он не хотел, всех троих пришлось бы убивать, да и смысла в этом не было, поэтому Тилем позволил вывести себя из шатра. В тени под навесом стояли деревянные колодки, Тилема посадили напротив них, заневолив обе ноги, но оставив на свободе голову и руки. Один из бойцов замешкался перед уходом, повернулся к Тилему боком, делая вид, что поправляет сапог, и негромко сказал:

– Я передам твои слова Анделю.

– Он поумнее твоего хорта? – спросил Тилем.

– Он из Ртути, но пришёл с Тайрой. Бывал тут уже. И отхватил тут, – ответил боец. – А у меня уши чешутся. Всегда перед дракой так. Слышишь, дымом пахнет? Опять местные траву выжигают.

Он отряхнул пыль со штанины и ушёл. Лагерь Ртути затих, влажный морской ветер те-алри сменился пустынным ок-алри, который тянул запах гари. Два котёнка песчаной масти в обнимку лежали под навесом, всё дышало липким тоулегским покоем. Раздумывая, как ему быть, Тилем прикинул численность бойцов в лагере: судя по количеству сортирных кабинок, их тут стояла целая сотня. Одна боевая вылазка – и они освободили бы алонкеев. А всего-то надо было сообразить и подать из Садов сигнал тревоги! Как же глуп он был!

Он вдруг понял, что Лума прекрасно понимала эту опасность и наверняка спланировала, как избавиться от алонкейской сотни. Проще всего было закрыть входные ворота неприступного Ним Аб, однако ворота не были закрыты. От гарного запаха першило в горле. Через утоптанную площадку между шатрами летел жирный белый дым, пахнущий кислятиной. Определённо, Тилему был знаком этот запах. Справа раздался утробный и яростный мяв. Два котёнка стояли друг против друга, выгнув спины дугой. Из маленьких розовых пастей капала слюна, они бросились в драку сразу вдруг, злые и страшные, словно два демона. Тилем тут же вспомнил этот кислый запах и понял, что задумала Лума.

Глава 5

Визирь Перр взял кубок, оттопырив мизинец с нанизанным на него перстнем. Он был чрезвычайно собой доволен, словно змея, употребившая жирную мышь. Лума пожалела, что не может перекинуться Танцором Смерти, чтобы воткнуть ему в глаз вилку.

– Кушай, осиянная, кушай, – Перр пододвинул Луме блюдо с рассыпчатым изюмным рисом. – Я кушаю немного, но лакомо. Этот идиот Хапим даже не понял, что мы сгребли его руками весь жар.

– Почему вы не убили Выскочку? – сдерживаясь спросила Лума.

– Она в Янтарнице, осиянная, – улыбнулся Перр. – Пятый день цикла – там горячая кислота. В Янтарнице с её костей сползёт всё мясо, она издохнет мучительно, станет живым янтарём, и я лично…

– Мне не нравится убивать алонкеев, – перебила его Лума. – Если уж я их убиваю, то предпочитаю делать это быстро и надёжно.

– Тут уж ничего не попишешь. Даже колодарь сейчас туда не полезет, – ответил Перр и посмотрел на стоящую в углу клепсидру. – Между тем мои люди уже подпалили дрянь-траву. Зрелище будет отменное!

Визирь потянул за серебряный крюк, раздёргивая тяжёлые бархатные шторы. На остров опускался вечер. Под широким окном раскинулась рыночная площадь, рядом с которой аккуратными коробочками стояли шатры Ртути. На площади люди с замотанными лицами стояли возле исходящих молочным дымом стожков. Глубоко в сердце Лумы завозился ядовитый червячок – в ипостаси Чёрной Скромницы она до сих пор служила этому Кругу.

– При Нихабе, когда нас было двенадцать, мы иногда потешались, – сказал Перр, возвращаясь в кресло. – В Зелёном Ухе есть старый амфитеатр. Мы собирали в нём рабов, дряхлых, ненужных, строили их в круг и поджигали в центре дрянь-траву. Они так уморительно чихают!

Перр с наслаждением выпил вина и опустил руку в лохань с плавающими льдинками. Подливая себе в кубок и смакуя фрукты, он поведал Луме, как визири до начала веселья делали ставки на бойцов. И глуп был тот, кто ставил на самых крепких, потому что дрянь-трава, забирая боль, расточая страх и наполняя сердца жаждой убийства, уравнивала всех – побеждал не самый сильный, но самый яростный. Трижды на памяти Перра в схватке побеждала женщина. Оставшегося в живых на пару часов запирали в клетке и отливали водой. Визири даровали счастливцу волю и пансион, жили такие люди, впрочем, недолго.

***

Тилем замотал голову оторванным рукавом и старался дышать через нос. Он дотянулся до замка, удерживающего кандальную доску, и раскачивал его, пытаясь вырвать дужку. Последние десять минут по лагерю взад-вперёд бродили потерянные бойцы Круга Ртути, время от времени громко чихая. Создавалось впечатление, что они ходят по дну моря в обуви из свинца, а на плечи давит тяжесть многих метров солёной воды. Пока они не проявляли агрессию, но эта фаза должна была вот-вот закончиться.

Вот двое столкнулись плечами, замерли, и вдруг один из бойцов толкнул другого в грудь. Тот отступил на два шага, втянул голову в плечи и медленно вытащил меч. Первый боец раскинул руки, примеряясь, как бы половчее схватить противника, чихнул и бросился в драку. Его противник отмахнулся мечом, повредив нападающему артерию – алая кровь брызнула тугой струйкой. Они схватились перед шатром, повалили стойку с копьями и ввалились внутрь. Напротив полосатого шатра с кухней вовсю дрались уже шестеро бойцов. Выглядело это страшно, люди на глазах превращались в тупых и злобных животных, рычащих, чихающих монстров.

Двое воинов схватились прямо напротив Тилема. Они топтались по кругу, кряхтели и пукали, хватали друг друга за волосы и тыкали ножами. Наконец один из воинов упал на колени, а второй ухватил его за ухо и мощным рывком оторвал, так что оно повисло на ленте кожи окровавленным пельменем. Тилем изо всех сил принялся дёргать замок, понимая, что оставшийся в живых убийца тотчас примется за него. Вдруг откуда-то сбоку налетел ещё один боец – высокий мужчина, одетый в одни только кожаные штаны. Он нанёс могучий удар в голову первому нападающему и тут же кулаком ударил в лоб второго. Не дожидаясь, пока противники очнутся, он ловко связал каждого «ласточкой», примотав за спиной руки к ногам.

Его лицо было замотано широким шёлковым платком с прорезанными для глаз дырами. Он посмотрел на Тилема, раскрыл пятерню и стукнул по ней кулаком, что на языке жестов обозначало: «Ты в порядке?» Тилем кивнул головой и показал: «Освободи меня». Мужчина одним ударом сбил замок и освободил Тилема.

– Ты сказал хорту, что Тайру убили? – крикнул он сквозь платок.

– На них напали, – сказал Тилем. – Я не видел, чтобы её убили. Видел разорённые Сады Нихаба и кровь на песке.

Сквозь прорези платка Тилем увидел глаза мужчины, в которых словно вспыхнуло внутреннее пламя. Он обернулся на Ним Аб, потом посмотрел на лагерь Ртути и застонал от бессилия. Наконец, приняв решение, он крепко взял Тилема за плечо:

– Я – Андель!

– Меня зовут Тилем. Таинник Красного Терема.

– Думаешь, дрянь-трава – дело визирей? – спросил Андель.

– Наверняка.

– Эти черти весь город поднимут на ножи! Я остаюсь с ними, попробую спасти, кого смогу. У меня нет связи с «Тонсо», это наш пиктрис. Хорт – проклятый идиот, никому не доверяет! «Тонсо» пришвартован недалеко от маяка. Капитан – радис Кумил. Доберись до него, расскажи, в чём дело. Сможешь?!

– Смогу.

– От тебя зависит, спасётся ли кто-то в Ним Аб, – сказал Андель.

В стенке ближайшего шатра появилась прореха, из которой выскочил хорт, допрашивавший Тилема. Его лицо было забрызгано кровью, а глаза сияли радостным безумием. Увидев разговаривающих мужчин, он чихнул, выкрикнул тонким голосом какую-то птичью фразу и бросился в бой. Андель и Тилем отпрянули в стороны, алонкей провёл одуревшему хорту подсечку, а Тилем прыгнул на спину и резко ударил под затылок. Хорт обрушился на землю и замер, только тихонько скрёб левой рукой.

– Научишь потом, – одобрил Андель, разворачивая кожаный шнур.

***

В порту не оказалось лодок. Все мало-мальски пригодные для плавания лодки, и вёсельные, и парусные, реквизировали велением визиря Хапима и доставили к причалу, рядом с которым стояла его парадная яхта. Причал охраняла личная гвардия визиря, Тилем разглядел двух бойцов, одетых во всё чёрное, и решил не соваться. На причале царила суета, там непрерывно разгружались телеги, перевозящие наполненные корзины. Тилем посмотрел на «Тонсо» и прикинул, что до него не менее пяти километров. Выхода не было. Скинув с себя одежду, он быстро добежал до края пирса и прыгнул в залив.

Глава 6

Зойи казалось – Лума убила её и она очнулась на Изнанке, в мире почти таком же, как оставленный, но вывернутом, искажённом. Вместо света – полумрак, вместо воздуха – вонючий горький дым, вместо спокойной тишины – далёкие крики и стоны мятущихся мёртвых душ. И тело её демоница-ануба заменила на непослушную глиняную болванку. На четвереньках Зойи добралась до окна, подтянулась, поднялась.

Солнце клонилось к закату, в воздухе плавал дым и запах крови. Вороны не сидели на карнизе, как обычно в этот час, чистя перья и перекликаясь о дневных делах, а беспокойно кружили в небе. В глубине дворца кто-то страшно закричал, и тут же всё стихло.

Держась за книжные полки и волоча ногу, Зойи двинулась к выходу. Коварная Лума пережала в её теле какие-то важные верёвочки, и вот кукла-Зойи никак не могла пойти нормально, всё валилась со сцены на потеху ярмарочной публике. Повезло – она споткнулась о свой янтарный нож, отлетевший под полку. Подняла его дрожащей рукой, прижалась губами к янтарю, заправила под одежду.

По узкой лестнице до подъёмника на вершину дворца Зойи ползла целую вечность. Впрочем, и время воспринималось странно сквозь вязкую слякоть в голове. Она упёрлась во что-то головой и поняла, что добралась до подъёмника. На стене подсыхала полоска стекающей крови, одна-единственная. Только с третьей попытки Зойи смогла подняться и дотянуться до панели, приводящей клеть в движение.

«Как поднимались те, другие? – отстранённо думала она. – У них наверняка были «ключи» – плоские янтарные сосуды, заполненные кровью фараона. Когда-нибудь они разобьются или пересохнут, и Нерушимый Дворец перестанет слушаться своих обитателей…»

Наверху она ждала криков, суеты, картины битвы, но в саду было пусто, деревья покачивали ветвями, журчал ручей. Ни один голос не нарушал тишину, только немного пахло кровью и дорожки были засыпаны свежим песком. Зойи пошла к общему шатру, упала, и тут же её подхватили крепкие руки, помогли сделать несколько шагов до травянистой поляны.

– Садись, садись, – говорила Юма. – Я гадала – ты-то где?

Лицо её было бледно, глаза казались кусочками старого янтаря – перед тем, как он, изъеденный энергией солнца, рассыпается в коричневую крошку.

– Они забрали всех вниз, – сказала Юма, поднося к губам Зойи пиалку с крепким чаем. – Тайру, весь Гарем… почти весь отряд Ртути. Троих убили, – пояснила она, – было много крови. Воины джати ругались, что женская кровь очень плохо влияет на оружие, но деваться им было некуда – девочки бились, как пантеры… Они зарубили пятерых, ещё двоих порвала твоя Тень. Её они сетью поймали и уволокли – Хапим так приказал, он её хотел в свой зверинец с первой минуты, как увидел…

– Тайра? – спросила Зойи одними губами. Рук она почти не чувствовала и поднять не могла.

– Ей обрежут волосы и завтра прогонят её по городу к кораблю, – сказала Юма спокойно. – После такого публичного унижения она не сможет претендовать на власть. Но будет живая. Вернётся к Микаэре. Джати оставят её в покое.

– Почему? – спросила Зойи. Потом ещё раз и ещё.

Юма поднялась, не глядя на неё – отошла к стеклу, отодвинув пальмовую ветвь, посмотрела вниз – в небо.

– Мне было пятнадцать лет, – сказала она. – Горный остров Саан. Я с детства танцевала в храме. Празднество в честь богини. Высокий гость – визирь Хапим. Увидел меня и будто с ума сошёл. Говорил мне, что я, как ануба, душу у него увела. Угрозами и уговорами заставил наставниц продать меня в гарем – ему бы не отдали танцовщицу богини Сааны, только самому фараону. Он не мог меня тронуть, но не переставал смотреть и желать. Десять лет назад я стала его тайной любовницей. Так случилось. Я тайно родила ему детей, девочкам нашли кормилицу, я видела их почти каждый день здесь, во дворце… Хапим остыл ко мне, но навсегда получил власть надо мною. Материнская любовь велика, Зойи. И вечна, её не погасить доводами разума. Я готова на всё и даже больше – чтобы жили мои дочери.

Она повернулась к Зойи. Её искажённое лицо было прекрасно и страшно.

– Хапим не любит их, у него много детей от других женщин. У одной из двойняшек – родимое пятно на половину лица, она почти меешул. Я не видела своих девочек три года. Мне сказали, что они живы и здоровы, но это может быстро кончиться. И так я предавала всех, кого люблю – снова и снова. Я отправила турбаса с Омахапы. Сегодня я тайком отжала рычаг, запирающий подъёмник. Мне хотелось бы быть прежней собою, что не сделала бы этих подлостей. Но я – не она, мои девочки изменили меня…

Зойи смотрела на тонкие руки Юмы, бледное лицо и не могла её ненавидеть. Некстати вспомнилось, как её саму обнимала мама, как шептала ей горячие глупости, что любит она свою Фа горячее солнца, глубже океана. Сидела, а слёзы текли.

– Мне обещали, что никто из наших женщин не пострадает. Они не причинят вреда и Тайре – за нею сила алонкеев. Весь Морской гарем вышлют с острова, объяснив гневом Тайных Богов…

В тишине тихий рокот подъёмника показался оглушительным. Зойи пошевелила ногой, руками – тело начинало слушаться, немота отступала. Из подъёмника выглянул мальчишка-меешул, помолчал, шмыгая носом.

– Я-то это, – сказал он наконец, уставившись на Зойи. – Актисаб велел тебя найти, рассказать… В общем, я прятался в Тон-Лей и всё видел. Срамных женщин привели ваших, и мужиков алонкейских, кого повязать успели. В клетки всех, ну, как положено. Мёртвых таскали и таскали, на люк сгружали – и в Янтарницу, ох, будет деду колодарю работы…

Он глубоко вздохнул и замялся, будто не решался продолжать.

Юма отрешённо сидела, сложив руки на коленях. Зойи дотянулась, пнула мальчишку, показала на рот – говори!

– Ну, с наследницей вашей неожиданно вышло. С серебряной Тайрой-то. Её последней завели. Прямая такая, спокойная – ей даже руки не связали. Ну и вот. Повели они её по центру зала, прямо над колодцем, вроде как в клеть отдельную запереть…

Зойи почувствовала холод в животе. Юма перевела глаза на мальчишку.

– И? – спросила она.

– Ну и открылся люк-то. Будто кто рычаг дёрнул, только не знаю кто. И Тайра ваша вниз – ух! Даже не закричала. Зато все, кто из клетей смотрели, как заора…

Но Зойи не услышала, потому что тоже закричала, бросилась к подъёмнику – вниз, скорее вниз, увидеть своими глазами, что это неправда – но тут же запуталась в ногах и упала.

Юма сидела, вцепившись пальцами в щёки, оставляя на коже алые царапины от ногтей – она не двинулась, словно статуя женщины, обращённой в мрамор гневом богов.

Подъёмник ехал вниз медленнее, чем падала Зойи в своё отчаяние. Задыхаясь в нём, она и не соображала, куда ведёт её горбатый мальчишка.

– Девочка, – сказал знакомый голос. Зойи подняла взгляд – она была в покоях актисаба Кенена, в неярком янтарном свете диковинные насекомые, украшавшие стены, казались живыми, вот-вот двинется лапка, вздрогнет крыло, повернётся блестящий глаз.

– Дедушка актисаб, – сказала Зойи. – Я в отчаянии. Всё кажется страшным сном. Тайра умерла? Можно я проснусь и ничего этого не будет?

Хотя на самом деле она, конечно, сказала «а!», и «у», и «эээ». Но старик понял.

– Пока нет мёртвого тела, – сказал он, обводя рукою свою коллекцию насекомых, – нельзя точно сказать, что что-то мертво. Нужно спуститься и проверить. На вот, выпей.

Зойи задохнулась – под видом обычного травяного чая скрывалась палящая лава. Она застонала, чувствуя, как глаз наполняется слезами и мучительно краснеет лицо.

– Кровь разгоняем. Кроме тебя, в Янтарницу лезть некому.

Зойи уронила чашку. Янтарница была жерлом в другой мир, в смерть. Там ждали жертв выпивающие душу дьяволицы, анубы. Никто никогда не спускался в колодец, кроме колодаря, но тот был не от мира сего, и даже имени ему не полагалось, чтобы анубы не могли его увидеть…

Зойи решительно поднялась на ноги. У неё было новое имя, не то, под которым её могли бы поймать злые духи Нерушимого Дворца.

Кенен кивнул одобрительно, подал заплечный мешок.

– Здесь бурдюк с водой, всячина, что может пригодиться. Если алонкейка жива и способна передвигаться – выводи её из дворца и уходите за скалы, в пустыню. Если мертва – уходи сама. Переждёте в пещерах. Как станет спокойнее, я пришлю знак. Сейчас Ним Аб залит кровью, вам тут не место.

– А если она живая, но поломатая? – с любопытством спросил мальчишка. – Тогда чего им?

– Тогда Зойи примет решение, – веско сказал Кенен, поймав взгляд её единственного глаза и удерживая его. – Оно может быть непростым… Но его придётся принять.

И протянул Зойи кинжал в простых кожаных ножнах.

***

– А, это ты, малец одноглазый. Я-то думал – ты горевать приходил.

Зойи сделала нетерпеливый жест, и колодарь поднялся.

– Иду, иду же. Сыплют и сыплют сегодня. Мёртвых сверху, через люк, неуважительно. Да и не все там мёртвые, кричат… Ей, матушке, теперь пару циклов переваривать. А глядеть на это дело, конечно, познавательно, но неприятно. Может и вытошнить с непривычки.

Колодарь почесал голову, доставая из ниши заплечный ранец с рычажками.

– Вот сюда «вдохи» вставлять, вот тут перещёлкнуть…

Зойи внимательно выслушала его, кивнула, надела маску. Она была очень спокойна, будто не сама была здесь и сейчас, а читала в книжке про то, как отважная героиня собирается спуститься в едкую темноту. Строчку за строчкой, скобу за скобой спускалась она в Янтарницу, будто сама в себя – ведь столько лет кормила колодец кровью, он был её частью.

Где Андель? Жив ли? Или лежит сейчас на дне Янтарницы, остывает рядом с Тайрой – тёмные волосы мешаются со светлыми, две алонкейские души бегут по воде на Изнанку, где ждут их тёплые объятия бога Номоса? Нельзя было думать. Нельзя чувствовать. Пока ещё нельзя.

Колодец расширялся. Зойи спрыгнула на узкий балкон, посмотрела через край. Ничего не видно было в едком тумане, но, поставив ногу на следующую ступеньку, она вдруг услышала глубокий, нутряной стон, как тогда, в детстве. Зойи заторопилась, не попала ногой на скобу и соскользнула вниз, больно ударившись плечом. После этого лезла сосредоточенно, не оглядываясь, стараясь не слушать. Ступени кончились, и Зойи обернулась. Перед нею было серебряное озеро, будто кто-то налил в бассейн ртути. По поверхности пробегали радужные сполохи, а в ней, под ней, на ней лежали человеческие тела. Почему-то некоторые из них погрузились в это страшное живое серебро, а другие лежали словно на твёрдой поверхности.

Над ртутным озером возвышалось, будто поднявшийся на вытянутых щупальцах октопус, необыкновенное существо – или же механизм: даже Зойи, выросшая в Ним Аб, не могла бы сказать. Конус тулова расширялся книзу, и, обвивая щупальцами-лентами, существо держало над поверхностью Тайру – глаза её были закрыты, голова откинута назад, а рука прижата ладонью к мерцающему красноватому кольцу на «морде». На Тайре было её прекрасное серебряное платье, теперь заляпанное кровью, с расползшимся подолом. Зойи замерла, словно присутствуя при чуде, для которого не знала слов, но кто-то из умирающих воинов на поверхности застонал, и время снова пошло.

Маска скрадывала звуки, Зойи вдохнула несколько раз и сняла её. Кожу лица сразу защипало.

– Тайра! – позвала героиня всем набранным в грудь воздухом. – Жива ли ты? Что с тобою? Жив ли Андель? Или он здесь, в этой горе тел под поверхностью? Что за существо держит тебя, опасно ли оно?

Но сама Зойи, конечно, закричала, как ревут безъязыкие звери – в ловушке, на грани смерти, теряя всё, что им дорого. И такая сила была в этом вопле, что Тайра услышала сквозь своё отрешённое предсмертие и повернула голову. Серебряная «лента» существа закрывала ей нос и рот, а остальное лицо её было багровым, страшным, глаза покраснели, веки сильно опухли.

– Зойи, – сказала она хрипло. – А мне когда-то приснилось, что нужно дотронуться до красного круга. Я дотронулась. И он… оно меня вытащило и держит. Быстро всё так случилось… И тут вдруг ты откуда-то…

«Тайра, прошло уже много часов, – хотела сказать Зойи. – Ты вся обожжённая. Нам нужно срочно бежать отсюда…»

Так бы она сказала, да, но тут снизу, от озера, опять раздался густой, полный муки стон.

«Наверх! Сейчас же!» – показала она Тайре жестами, поменяла «вдох» и стала пробираться вниз, снова надевая маску и доставая из ножен оружие.

«Это великая власть – прекратить страдание. И ужасная ответственность», – так сказал кто-то целую жизнь назад.

Четверо воинов были ещё живы, но надежды для них уже не было, и Зойи четыре раза подняла и опустила ржавеющий на глазах клинок. Анделя не было среди тел в Янтарнице.

Она подняла усталый взгляд и увидела, что существо, которое, кажется, слушалось Тайру, по-прежнему сжимая её в своих лентах-щупальцах и ловко упираясь ими в стены колодца, поднималось всё выше. Пора было и ей вылезать отсюда. Кожу пекло всё сильнее. Она протянула руку за последним «вдохом» и не удержала шар в скользкой от крови руке – тот покатился к озеру, секунду подержался на поверхности и исчез, будто всосанный сквозь плёнку.

Медленно и глубоко Зойи втянула последний глоток очищенного воздуха и начала взбираться по лестнице. Она помнила, как Андель учил её нырять, и сопротивлялась желанию вдохнуть, не дышала, даже когда рёбра заболели от усилия. В глазах было уже темно и до края оставалась сотня ступеней, когда она наконец разрешила себе дышать. Воздух здесь щипался, но уже не жёг лёгкие. Зойи едва успела подхватить Тайру – существо бесцеремонно сгрузило её на край Зева и тут же бросилось обратно, словно ему хотелось оказаться внизу так же сильно, как Зойи – наверху. Серые ленты мелькнули у лица, раздался снизу странный звук, будто огромный ребёнок всосал длинную желейную сладость и тихо хихикнул, и стало тихо.

Тайра лежала на спине, изредка моргая.

– Бегают там, – сказал колодарь, с неприязнью посмотрев вверх, на люк из зала справедливости. – Топают, кричат. Кто-то визжал, но вроде все живые, а то бы сбросили сразу…

Ним Аб гудел словно осиное гнездо, но Зойи некогда было бояться, нужно было вывести отсюда Тайру.

– А! – спросила она, склоняясь к её страшному лицу. – А?

– Да, – ответила Тайра безмятежно. – Андель жив. Его привели с площади, бросили в клетку вместе с мальчиком, Рохо. Он выжил, один из немногих. Страшная ночь, – заключила она, закрыла глаза и потеряла сознание.

– Вот же, – с любопытством сказал колодарь. – Дыхания Матушки наглоталась, а живая! Не зря говорят, что алонкеев так просто не… – и осекся от зелёного огня во взгляде Зойи.

– Я чего говорю-то, – продолжил он, откашлявшись, – на воздух её бы. Тут-то внизу… не свежо.

Он был прав – испарения Янтарницы мешались с сырой затхлостью подземелья, вонью отхожего места и жилища колодаря. Старик помог затащить Тайру в клеть подъёмника, та уже начала приходить в себя и ободряюще улыбнулась Зойи. Её зубы были красными от крови.

– Ежели чего, то вы это, – сказал колодарь, – вспомните, что я-то помогал. И ты, меешул, передай Кенену – я сделал, как он сказал. А мог бы и рычажок нажать, он знает, есть у меня рычажок.

Зойи знала о связующих нитях, пронизывающих стены и перекрытия Нерушимого Дворца, некоторые из них были «громкими» и передавали голос – из большинства жилых комнат можно было связаться с дежурным поваром в огромных кухнях дворца, и покои актисаба были соединены разговорными нитями с помещениями на каждом уровне. Здесь же, у колодаря, была только «тихая нить» – при нажатии рычага где-то звенел колокольчик. Но и этого было бы достаточно, и Зойи низко поклонилась колодарю.

– Удачи тебе, – сказал мальчишка. Зойи хотела бы узнать его имя, но он уже исчез в узком лестничном проёме.

***

Подъёмник полз вверх. Зойи не отрывала руку от стены – так никто не мог их остановить или перехватить снаружи. Подъём был долог, и рука затекла.

– Ты вся в крови, – сказала Тайра тихо. Зойи кивнула. Она готовилась – если в библиотеке будут ждать враги: Лума, Тилем или воины джати – как ей двигаться, как обезопасить Тайру. Та сидела на полу и чему-то улыбалась окровавленным ртом. Жалость к ней отвлекала, и Зойи сжимала страшный свой, ржавый меч так, что пальцы болели.

Подъёмник остановился, она шагнула из него, чувствуя, как в горле дрожит утробное боевое рычание – но библиотека была пуста.

Тайра смогла встать – босая, она еле держалась на обваренных ядовитым дыханием Янтарницы ногах, но шла. Потолок неярко светился, снаружи слышались далёкие крики и вороний грай – люди убивали людей, и птицы тревожились.

«Здесь окно, – показала Зойи. – Там карниз, вот такой ширины. Потом лестница вниз. Длинная».

– Лестницы, лестницы, – сказала Тайра укоризненно. Она явно была не в себе. – В жизни столько вверх-вниз не бегала, как за эту неделю.

Зойи отодвинула гобелен, помогла Тайре залезть в «гнездо», забралась сама. В заплечном мешке актисаба Кенена, как он и обещал, нашлась вода, немного сушёных фруктов и хлеба, бумага и стило, свёртки с лекарствами и смотанные полосы чистой ткани.

«Хвала Малааху!» – воскликнула героиня, туго бинтуя искалеченные ноги своей подруги – те сочились сукровицей, и Тайра могла поскользнуться на узком карнизе. О её боли Зойи старалась не думать. Выжить бы. Если выживаешь – боль забывается. У Тайры уже один раз получилось. И у героини этой истории получилось. Они умели выживать.

Она просмотрела лекарства, от боли там ничего не было, зато зачем-то был сушёный гриб-кровяник, о котором они когда-то читали с фараоном Нихабом в этом самом месте. Конечно, неплохо было бы «погрузиться в добрый сон, что продлится несколько недель… ни горя ни зла, а только истома и радость». Впереди их явно не ждало ни истомы, ни радости – а горе и зло, напротив, были очень вероятны.

«Я пойду первой, – показала она Тайре. – Следуй за мною».

Карниз был не таким скользким, как Зойи опасалась – в сухом климате Тоулега воронье дерьмо засыхало, будто глина, что слой за слоем наносит на болванку скульптор и, обжигая каждый, добивается небывалой твёрдости, не присущей материалу изначально. Тайра шла легко, иногда заглядывая вниз – у алонкеев голова никогда не кружится, а вот Зойи старалась смотреть или прямо перед собою, или же в небо, где сквозь чернеющую синеву сумерек все ярче проступали контуры обеих лун.

Они дошли до лестницы.

– Отдохнём?

Зойи кивнула. Они сели, привалившись к стене. За огромной пустотой под ними лежало море, но ни ладьи, ни «Тонсо» Кумила отсюда видно не было. У моря их ждали бы свобода и помощь, но к нему не попасть сквозь полный воинов город. Зойи достала бумагу и начала рисовать для Тайры карту и план побега.

– Почему сегодня? – спросила Тайра. – Почему они не сделали этого вчера или сразу? Что изменилось?

Зойи пожала плечами, отдала Тайре бурдюк и заставила напиться. Отёки её начинали спадать, глаза уже не казались полными крови. Прислонившись затылком к стене, Тайра монотонно рассказала ей о том, как двери подъёмника открылись, выпуская десяток за десятком воинов с закрытыми лицами.

– Они взобрались по скобам в колодце подъёмника… и не доставали мечей, если могли обойтись дубинками, – сказала Тайра. – Ртуть билась насмерть, но их было мало. Когда всё было кончено, толстый визирь, Хапим, вышел из подъёмника… А Юма – это была Юма, Зойи! – упала перед ним на колени и так и стояла, головы не поднимала…

Тайра, жестикулируя, потянула себя за волосы, и длинная прядь осталась у неё в руке. Она с недоумением посмотрела на неё, потом прижала ладонь к коже головы.

– Ох… – сказала она и замолчала потрясённо. Впрочем, что дальше, и так было понятно.

Вороны возвращались на карниз, в темноте они плохо видели и не любили летать. Птицы с любопытством подлетали к ним, рассматривали, склоняя голову набок.

Зойи хлопнула в ладоши – пора. Спускаться было страшно, но побег за дворец, через скалы, в пустыню пугал её сильнее. Лестница была крепка, Нерушимый Дворец не позволял металлу ржаветь – и если не смотреть вниз, можно было представить, что лезет она вниз по мачте и на палубе её ждёт Андель. Сначала она считала скобы, но после первой сотни сбилась. Тайра двигалась ровно, но иногда у неё вырывался стон, и Зойи будто холодной водой окатывали.

Внизу было тихо, но воздух дрожал беспокойством, ветер доносил клочки тоскливо пахнущего дыма, от которого в голове мутилось.

«Дрянь-трава!» – подумала Зойи. И надела на Тайру заплечный мешок – на всякий случай. Пусть так будет.

Они шли вдоль стен Ним Аб, держась в тенях. У кухонного выхода пробрались под трубами помойных стоков, по ним сливали свиньям пищевые отходы слишком жидкие, чтобы поить ими Янтарницу. Свиньи хорошо видели в сумерках, их глаза светились красноватым блеском. Несколько десятков их повернули головы, провожая беглянок взглядом – и вдруг заорали, как по команде. Кто-то выглянул из кухонного окна, послышались голоса, зазвенел где-то тревожный сигнал «тихой нити».

«Беги», – стукнула Зойи Тайру между лопаток. «Быстрее!»

Крики позади и топот ног настигли их, когда они только начали взбираться на камни. Тайра уже скрылась за скалой, её не увидели и стреляли только в Зойи. Первый арбалетный болт ударил в камень перед нею, но она не останавливалась – быть может, богиня Атефа подарит им немного удачи? Но боги, очевидно, не следили за происходящим в Ним Аб в этот страшный день, и следующий болт распорол ей ногу.

Зойи закричала от боли, кровь плеснула на камни. Из-за скалы показалось искажённое лицо Тайры, и Зойи махнула ей – зло, отчаянно. Уходи, прячься, ты что, дура? Иначе зачем это всё?

– Кто у нас тут?

Зойи стащили вниз и бесцеремонно облапали.

– Баба! Из этих, срамных, с алонкеями пришла.

– В мужском! Что за мерзость!

– Я думал – парень! Ну-ка, проверю, точно ли не… Да не дёргайся ты!

– Это же Фа… Тень! – узнал её кто-то. – Убери руки, болван, тебе их отсекут – в ней кровь фараонов!

– Кинем к остальным пока, утром Перр решать будет…

Зойи протащили мимо предателей-свиней, через кухонный вход, знакомыми коридорами, где она пробегала маленькой тенью, стащив из кухни сладость или пирожок. И дальше – по широкой лестнице, в Тон-Лей.

***

Крик и стон встретили её – радость, что она жива, горе, что тоже в плену. Каждая четверть периметра зала справедливости, Тон-Лей была отдельной неглубокой клетью, и сейчас в трёх из них толпились женщины, а в последнюю затолкали всех уцелевших мужчин. Их было слишком много для одной клетки, и они не могли даже сесть или лечь, стояли, поддерживая друг друга. Протащив над люком Янтарницы, отчего сердце героини сжалось, её втолкнули в одну из женских клеток – там места было больше, и она, потеряв равновесие, растянулась на полу, ударившись лбом. Тут же протянулись к ней сильные, добрые руки, подняли, отёрли кровь. Затрещала ткань, кто-то принялся бинтовать её раненую ногу. Говорили наперебой, звали её по имени, что-то спрашивали, шептали молитвы о Тайре. Но Зойи было не до них – отстранившись, она поднялась и, не чувствуя боли в простреленной навылет ноге, шагнула к прутьям.

Андель.

Она наглядеться на него не могла – побитый, всклокоченный, он вцепился в прутья клети и тоже глаз с неё не сводил, смотрел жадно, требовательно, будто сжимал её в объятиях. Рядом с ним стоял мальчишка Рохо – на расцарапанном лице его читалось возбуждение, словно всё происходящее было игрой, страшноватым приключением, главой в книге, где героям пока плохо, но уже на следующей странице взойдет солнце и автор воздаст всем по справедливости. И Зойи вдруг поверила, что так оно и будет.

Андель понимал её жесты, как никто – он знал и любил её, как никто другой. Если бы прутьев между ними сейчас не было, она бы обняла его страстно, горячо, всем телом показала бы, как она его любит. Но другое было важнее. Её руки и лицо двигались, без слов рассказывая Анделю, что случилось в последние два часа.

– Хвала Номосу! – закричал Андель и ударил кулаком в стену.

«Подожди радоваться, – прервала его Зойи. – Она одна. Она в пустыне. Она больна».

Андель прерывисто вздохнул и положил тяжёлую руку на плечо мальчишки рядом.

– Пойдём-ка к дальней стене, Рохо. Поговорить надо.

Расталкивая остальных, они исчезли за спинами побеждённых хмурых алонкеев.

А Зойи вдруг ощутила, насколько она устала. Она упала на колени и страстно, всем своим существом, взмолилась Тайным Богам – сущностям, что определяют мир, будучи вне его, и лишь иногда примеряют плоть зверей. Богиням Тере, и Моу, и Ог молилась Зойи, жёнам из гарема Малааха – они, те, кто заботится о земле, воде и воздухе, пусть помогут Тайре в пустыне. Пусть земля укроет её, раскалённый воздух даст дышать. И вода – пусть будет вода, хоть несколько капель.

«Прошу, прошу, прошу!» – повторяла Зойи, стоя на коленях на камне. Одна за другой остальные женщины тоже становились на колени и закрывали глаза, сосредотачиваясь. Зойи достала свой заветный янтарный клинок, впервые при других людях, глубоко порезала руку и струйкой крови нарисовала на полу символы богинь: корову, дельфина и гусыню. А над ними – круг, огненный шар, Солнце: дарующий жизненное тепло или смертельный огонь лик всемогущего Малааха.

Глава 7

Кумил проснулся от собственного крика и сел на кровати, пытаясь сообразить, где он находится. Через спинку стула был перекинут тёплый платок, забытый в каюте Тайрой, и он сразу успокоился – он в море, в заливе То, его не мучает трепет земли, и всё хорошо. Кумил поднялся и отёр пот с тела влажным ароматным полотенцем. Ему приснился дурной сон. Море крови, по которому он плывёт среди других людей, стараясь догнать удаляющийся плот. Этот плот огромен и перегружен, длинные волны перехлёстывают через чудовищные, стообхватные комли древесных стволов. На плоту его ждут мертвецы. Разбухший от воды сказочник Чёрный с дырами вместо глаз. Мама Фавла, заросшая мохнатыми водорослями до самых грудей, словно русалка. Таласс с разбитыми очками близоруко щурится на него, поправляя на груди продырявленную рубаху.

Ударили склянки. Кумил быстро оделся и вышел из каюты. На лестнице ожидал вестовой, вскочивший при его появлении.

– Что у нас? – бросил Кумил.

– Всё штатно, радис, – ответил вестовой. – Вахтенный сигнальщик доложил, что получил с верхнего зеркала сообщение «всё в порядке», отосланное утренним шифром.

– А что нижнее зеркало? – спросил Кумил.

– Нижнее зеркало докладывало штатно.

Он поднялся на палубу и вдохнул остывающий вечерний воздух. Остров То лежал впереди и вокруг, Ним Аб ловил своей крышей последние лучи заходящего Номо, в безоблачном небе наливалась кровавая капля луны Рохо. Кумил чувствовал тяжесть острова, ход течений вокруг, приближение среднего корабля, марлиса, на котором выходила в море Лумаллина, женщина с Риномоса. Кумил мельком подумал, как это – жить на Риномосе? После побега на «Хвосте бури» он целый год прожил в Ачтаплисе, окружённый вниманием алонкеев и неявным, но мощным покровительством «Братства Потерянного Меча», к которому принадлежал когда-то несчастный Таласс. Ему было плохо на Ачтаплисе, его мучили нехорошие сны и постоянная лёгкая тошнота, словно кто-то подмешивал несильный яд в его еду, воздух и воду.

Боцман трижды коротко дунул в дудку: «человек за бортом». Кумил перегнулся с фальшборта – шкафутовые бросили верёвочную лестницу человеку, невесть как оказавшемуся у «Тонсо». Кумил ощутил неприятное чувство, словно он проглотил длинный волос и тот натянулся внутри горла. Это чувство, он понял, преследовало его с самого утра, нечто похожее случалось перед штормом, но море было спокойно. «Море спокойно, суша спокойна», как любила говаривать старая Нунна.

Вахтенный сигнальщик подошёл к Кумилу и козырнул, лицо моряка выражало тревогу. «Вот оно», – подумал Кумил.

– Радис, нижнее зеркало не вышло на связь, – сказал сигнальщик. – Верхнее зеркало рапортовало утренним кодом и на наши запросы не ответило.

Три десятка бойцов с Тайрой. Отборная сотня на рынке. Жирный, отъевшийся остров, безобидный, будто кастрированный кот. Да, визири уделывают друг друга быстрее, чем акульи детёныши, пожирающие собратьев в утробе, но трудно представить, что они решили вдруг побороться с алонкеями.

– Радис, этот человек дерзает с тобою говорить, – отрапортовал вестовой.

Кумил обернулся и увидел одетого в старую матросскую робу лысого мужчину. Его сильно вымотала дорога до «Тонсо», он едва держался на ногах. Сквозная рана, изувечившая левую ладонь, сочилась кровью. Мужчина выглядел очень простым и мирным, но Кумил вдруг понял, что это впечатление сродни маскировке осьминогов. Лысый мужчина был опасен и непонятен. И мужчина понимал, что Кумил разглядел цепкие щупальца меж защитных пятен. И Кумил понял, что мужчина позволил ему понять себя.

– Я пришёл рассказать, что случилось в Ним Аб, – сказал опасный и непонятный человек.

***

Визирь Хапим, одетый в белоснежную рубаху до пят, взошёл на деревянный помост, раскинул в стороны руки и улыбнулся молодым женщинам и девушкам, собранным внизу. Он был похож на верховного бога Малааха, принявшего обличие чревоугодника и весёлого пьянчуги, каким он, сказывают, ходит среди людей лишь один раз в году на празднике Небесного Мёда. В засольном цеху, где они собрались, пахло тиной и подтухшими креветками, но девушки, выпившие по две плошки пива, не чувствовали запахов, а только внимали голосу джати.

– Сегодня будет славная ночь, – говорил Хапим. – Потому что сладчайший Меед примет некоторых из вас в свою ладью.

Девушки заулыбались, некоторые даже хихикнули, и то ведь счастье-то, прокатиться в ладье Мееда, которая выдолблена из огромной сахарной головы.

– А всякая женщина, проведшая ночь в ладье конногривого Мееда, получает мясное копьё вместо глупой венчи-ла! – продолжал Хапим. – И перерождается не грязной женщиной, но мужчиной благородного звания!

Радостные вздохи вспорхнули над толпой, нетерпеливые задирали даже рубахи, чтобы проверить, не раздаёт ли уже свои подарки добрый Меед.

– Ты не много ли им добавил? – тихо спросил Хапим бойца, одетого во всё чёрное, который стоял за его плечом.

– Всё как велел визирь Перр, – прошептал боец. – Они сейчас всему верят, джати, и они сейчас всё запоминают.

– А может, кто-то не хочет взойти на ладью Мееда? – спросил Хапим и даже приставил к уху ладонь, чтобы расслышать такую строптивицу.

Девушки заголосили возмущённо – как можно отказываться от счастья, от божественного дара, от радостной судьбы? Хапим повернулся к публике боком и сложил руки в кольцо. Он и сам принял немного «снежинки», так что теперь ему было весело и легко, казалось, подпрыгни – и взлетишь над грязными досками помоста.

– А ладья Мееда уже вошла в нашу бухту, – сказал Хапим. – И первая дюжина из вас, что успеет добраться до неё и возжечь волшебную свечу, в новой жизни воплотится визирем!

Раздались радостные крики, всем хотелось стать визирем, ведь это не жизнь, а сладкое молоко прямо из соска Венис.

– А ладья Мееда всё ближе к нам, – Хапим грациозно повернулся другим боком. – И вторая дюжина из вас, что успеет добраться до него и только возле ладьи, но не раньше, зажжёт волшебную свечу, в новой жизни воплотится аль-джати!

И снова радостно закричали девушки, понимавшие, что уж им-то, увы, не поспеть в визири, а уж в аль-джати запросто можно поспеть. Главное постараться, поработать вёслами, поймать ветер парусом, не уронить в воду волшебную свечу и плетёную корзину с глиняным кувшином. Но если не станешь аль-джати, то станешь тысячником, станешь каждый день есть жирное мясо и пить сладкое пиво. Только не пробуй обмануть Мееда и возжечь свечу раньше времени, ибо попадёшь не в его ладью, а в костяную лодку Ану, где он проглотит тебя и выблюет в ледяной ад. Если же не станешь тысячником, то сделаешься сотником, будешь носить мягкие кожаные сапоги и каждый день окунать руки в лохань с ледяной водой. Главное – держись подальше от лодок, на которых загорелась раньше времени волшебная свеча.

Надо же, какое счастье всем нам выпало! Не место для трусости, ведь в первую лодку сядет сам Хапим, чтобы поприветствовать кормчего на ладье Мееда, наш джати со всеми небесными служками коротко знаком, потому что благородного рода, как и мы скоро станем!

На причале становилось прохладно. Чёрный и грозный алонкейский пиктрис медленно надвигался со стороны маяка. Лёгкие лодочки, да с попутным ок-алри, быстро доберутся до него. И в самый раз этих лодочек, ровно дюжина дюжин. Хапим взошёл на парусный баркас, на котором к его парадной яхте доставляли в праздничные дни холодное вино и свежую дичь. Его сопровождали двое телохранителей, одетых во всё чёрное. За штурвалом стояла радостная девушка. Вторая в нетерпении переминалась рядом, готовая поднять и закрепить паруса. Третья сидела на носу перед плетёной корзиной, крепко держа в руках «зажигалку» из живого янтаря.

– Давайте-ка быстренько покажем всем, что я впереди, – сказал Хапим. – Потом они уж и смотреть не станут, все помчатся к Мееду! Поскорее бы вернуться во дворец, страх как хочется горячего вина.

Он встал возле паруса и поднял в благословении руки. Тугой и сильный звук трубы пророкотал над причалом; вторя ему, девичий визг поднялся над чернеющей водой и растворился в хрустальном небе. Всё шло по плану.

И тут вдруг случилось то, чего в плане совсем не было и быть не могло. Телохранители в чёрном навалились на Хапима и примотали его к мачте широкими кожаными ремнями. Визирь открыл рот, чтобы закричать, но первый предатель сжал его горло, а второй в три приёма вырезал ему язык и отбросил в воду.

Они выпрыгнули из баркаса, отрубили швартовочный канат и оттолкнули судно от причала. Визирь Хапим выпученными глазами смотрел на отходящую сушу, кровь пузырилась у него во рту и толчками выплёскивалась на белоснежную рубаху. Лодки двинулись навстречу пиктрису – бесшумно и быстро.

***

До Ним Аб пушкам не хватало дальности даже впритык, тут нужен был кракен с выносными гаубицами на батарейной палубе. Кумил решил зайти и отстреляться левым бортом по каменным пакгаузам, потом развернуться правым бортом и высадить десант – полсотни бойцов для разведки боем в сторону лагеря. Дали команду «по местам стоять», подняли паруса и немедленно приступили к выполнению плана.

– Куда дели ошэ? – спросил Кумил вестового.

– Заперт в карцере, – ответил вестовой.

– Не разговаривать с ним, не смотреть на него, даже воздух не нюхать, – приказал Кумил. – И не караульте его, просто повесьте снаружи замок потяжелее, а то для него люди – что для ключа замок.

Вестовой побежал выполнять приказ, когда сигнальщик заметил впереди непонятный свет. Он достал бинокль и увидел небольшую парусную лодку, идущую прямым курсом к пиктрису. На носу лодки сидела девушка в белой рубахе, сжимая ногами плетёную корзину. Обеими руками она держала яркую свечу. Сигнальщик пару мгновений соображал, что же он увидел, а потом заорал что есть мочи: «Прямо-лево по лучу на полшага брандер!» Боцман задудел условным сигналом, носовая пушка зашипела и выстрелила. «Десять метров перелёт!» – закричали с «вороньего гнезда», и тут же бахнула вторая носовая пушка.

Ахнуло так, что заболели уши, полыхнула магниевая вспышка, высоко поднялся столб изумрудной воды, подсвеченный изнутри яростным сиянием. В этом свете сделались видны маленькие лодки, стремящиеся к пиктрису. Их были десятки, и некоторые находились совсем уже рядом, чёрное море расцветилось пронзительными белыми огоньками. Кумил почувствовал, как зашлось сердце – он ведь чувствовал эти судёнышки своим невероятным чутьём, но не обращал на них внимания, как не обращают внимания на мошек… И ещё он ужаснулся мощности взрыва – неужели островитяне раздобыли где-то алонкейский иммонтал? Он успел только набрать воздуха, но выкрикнуть команду уже не успел.

«Тонсо» подорвали сразу с трёх точек. Кувшины со смесью пороха и свежего живого янтаря, взорвавшись, проделали три огромные дыры. Вспыхнул пороховой погреб, но тут же погас, когда корабль накренился, зачерпнув воду. С чудовищным хрустом переломилась грот-мачта, вода с воем промчалась по боцманскому коридору, смыв людей за борт. Кумил очнулся в воде. С неба сыпались обломки рангоута. В свете горящего корабля казалось, что море состоит из крови.

Глава 8

Мальчишка начал метаться и кричать перед рассветом. Микаэре бросился к нему, спросонья опрокинув таз с разведённой болотной водой – как выяснилось, в ней жили существа, похожие на крохотных бурых каракатиц. Пропус где-то раздобыл длинные трубки с прорезями, в которые входили разные линзы, как у очков – через самые сильные можно было разглядеть маленьких вонючек, и как они выделяют слизь, которая потом схватывается в подобие тонкой ткани. Микаэре хотел назвать их «пропусами», но старый ошэ, посмеявшись, настоял на «сноррах». По всей комнате были расставлены тазы и чаши – снорров пытались заставить размножаться, но теперь вместо радостей любви тысячи их ждала смерть на дощатом полу.

Но размышлять о тяготах снорровой судьбы было некогда – Сохо всё кричал, звал Микаэре, не просыпаясь и не умолкая.

Ошэ Пропус выскочил из своей комнаты, выбежал в коридор какой-то взъерошенный алонкей без штанов, снизу по лестнице спешил сам хозяин, Хромой Хью.

– Чего, чего?

– Кого убивают?

Пропус оценил обстановку, цепко осмотревшись по сторонам. Микаэре иногда казалось, что не так-то старик прост, словно из-под маски на мгновение выглядывал кто-то умный и хитрый, поднаторевший в притворстве. И снова прятался.

– Напился мальчишка! Чаги тайком нахлебался! – говорил Пропус, выталкивая собравшихся. – Дурной малец, ужо я ему, когда проспится!

Дверь закрылась, голоса удалялись. Микаэре держал Сохо за руку, пытаясь сосредоточиться и «накормить» его энергией. Спросонья получалось плохо.

– Очень-очень надо, – повторял Сохо снова и снова, а когда Микаэре наконец почувствовал в пальцах горячее покалывание, а в позвоночнике – знакомую пустоту, мальчик расслабился, чмокнул губами и заговорил.

– Мы немного знаем, – закончил он свой рассказ, – ночь на исходе.

Микаэре застонал и, как был, в одних лёгких шароварах, прыгнул из окна на ствол каштана и через несколько секунд уже бежал вниз, к морю, по стремительно светлеющим рассветным улицам Таричеса. В боку кололо, но он не останавливался, словно каждое мгновение сейчас могло что-то изменить.

Часовые Линарда пропустили Микаэре сразу и без расспросов, только коротко кивнули – очевидно, им так приказали. Микаэре эти три недели был частым гостем осиянного радиса, после совместного ужина и спокойного объяснения Микаэре о том, как именно ему удалось вылечить его дочь, Линард проникся к нему горячим интересом. Интерес алонкея уровня Линарда был неудобен и небезопасен, но сейчас Микаэре был за него благодарен. Коротко постучав и не дожидаясь ответа, он открыл дверь каюты и вошёл.

Радис уже не спал. Совершенно голый, он сидел в кресле и держал на коленях женщину с длинными волосами и круглыми ягодицами.

– Прости, осиянный Линард, – выговорил Микаэре, потупившись, но не ушёл – стоял, держась за бок, глотал воздух. Линард коротко взглянул в его лицо – и без слов поднялся, одним гибким движением накинул халат и подал своей женщине длинную цветную шаль. Та, не смущаясь, накрылась ею, откинулась в кресле, глядя на Микаэре оценивающим взглядом. Почему-то он никак не мог понять, какое у неё лицо, будто оно ежесекундно менялось.

Линард налил из кувшина и протянул ему высокую пиалку светлого вина. Микаэре выпил, давясь и проливая на ковёр, пытаясь взять под контроль рвущееся из груди дыхание.

– Говори, – сказал Линард властно.

Микаэре заговорил, сжимая кулаки так, что ногти ранили кожу.

Когда он закончил, стало очень тихо. Линард налил себе вина, выпил залпом, ударил кулаком по столу так, что вздрогнул, казалось, весь корабль. Женщина не моргая смотрела на Микаэре.

– Что Кумил? – спросил Линард сдавленно.

– Они не знают. Я не знаю. Мне важна Тайра.

Линард кивнул, темнея лицом.

– «Гордость Ачтаплиса» дрейфует к югу от Камолле. Я отправлю турбасов сейчас же. Мы выйдем в море к полудню. Будем там через пять дней. Ещё четыре к Тоулегу. Возможно, по пути мы получим послание от Кумила. Возможно, он всё уладит и Тайра уже будет на борту «Тонсо». Иначе всё будет… сложно, и мне придётся объясняться с Нуллом…

– Ты так веришь этому юноше, Линард? – заговорила женщина, кивая на Микаэре. Она наконец позволила своим чертам замереть, и лицо её оказалось красивым и строгим. Шаль сползла, обнажая высокую круглую грудь, но это её, казалось, совершенно не заботило.

Линард посмотрел на Микаэре долгим, пронзительным взглядом и кивнул.

– Верю, – сказал он. – Он способен на чудеса, Уна. Я видел их результаты.

Не обращая больше на Микаэре внимания, он быстро оделся.

– Ждите здесь.

Микаэре растерянно прошёлся по комнате. Пахло вином, потом и семенем, деревом синей пальмы и цветочными духами; поймав этот запах, Микаэре тут же подумал о Тайре.

– Она не сможет построить плот, – пробормотал он. – Не сможет отдохнуть от «дрожи».

– Сколько у неё времени? – спросила Уна, которая каким-то образом уже оделась в длинное серое платье и оказалась за спиной у Микаэре.

– Четыре дня, – сказал он, слова придавили его каменной тяжестью. Никто не успеет к ней за четыре дня. Она умрёт в пустыне – одна, иссушенная, страдающая, обезумевшая от музыки мира.

– Я отправлю людей, – сказала Уна. – Они будут на То к вечеру. Они попробуют найти Тайру… живой.

– Как? – спросил Микаэре, поворачиваясь к ней, и вдруг осекся. Был только один способ оказаться там так быстро, а значит…

– Что ты понял? – спросила Уна, недобро сощурившись.

Микаэре пожал плечами, взявшись за ручку двери.

– Только не посылай Сонна! – сказал он, уже убегая по палубе.

Никто его не остановил, а пиктрис «Крыло Бури» оживал, приходил в движение волею его хозяина – слышались команды, хлопали двери, топали люди.

Опустошённый своим бессилием преодолеть время, Микаэре тупо бродил по улицам, дошёл до Северного рынка, там долго смотрел, как танцует дрессированный цирковой медведь. Мысленно он представлял себе пустыню, которой никогда не видел – скалы, горячий оранжевый песок. Он закрыл лицо руками, а когда опустил их, вздрогнул – с неба на него падала птица. Камран, вытянув лапы, будто там были когти, а не перепонки, пикировал, словно орёл, прямо на голову Микаэре. Тот протянул руки, поймал его и бесцеремонно сунул под мышку.

– Вот он! – крикнул из-за его спины Сохо, кинулся и вцепился в локоть, будто Микаэре собирался убегать. – Мы же тебя везде ищем!

Подошёл, запыхавшись и недовольно раздувая щёки, ошэ Пропус.

– Её не спасти, – сказал Микаэре отчаянно.

Пропус огляделся.

– Пойдёмте-ка… присядем, – сказал он, указывая на пустующий сквер за площадью, с длинной лаковой скамьей и фонтаном, в котором дельфин с хищной радостью во мраморном взгляде овладевал грудастой русалкой среди пенных струй.

– Есть способ, – сказал ошэ Пропус, барабаня пальцами по скамейке. – И ты о нём знаешь, Микаэре.

– Откуда ты знаешь, что я знаю?

– Я умею слушать, – показал старик на свои оттопыренные уши. – И умею сшивать полотно из обмолвок и недомолвок.

Взгляд старого ошэ был внезапно острым, лицо – значительным.

– Что ты искал на моём острове, Микаэре? Зачем заглядывал под каждую скалу? Как ещё я мог туда попасть?! Молчишь? Не веришь мне? И правильно делаешь… Так вот, мальчик – если бы с того островка куда-нибудь, хоть куда, вёл Лаз – неужели ты думаешь, что я полгода сидел бы там, глодая камни?

Микаэре подскочил, отступил от старика, как от внезапного врага. Сохо переводил взгляд между их лицами, ничего не понимая.

– Я думал – ты из Круга Соли. Думал – ты друг алонкеям!

– Я друг тебе и Тайре, – сказал Пропус веско. – Я – ошэ из Круга Соли. И я – бывший Лоцман Ордена Механиков. Можно быть много кем одновременно, Микаэре. Это – навык, который совершенствуется с возрастом…

Микаэре, поразмыслив, коротко кивнул.

– Орден считает меня погибшим. Если они узнают… они любят всегда быть правыми по части того, кто жив, а кто мёртв. Но если бы мне карту… Мы называем проходы «Муравьиными лазами», и у этих древних муравьёв гнездо было именно здесь, на Таричесе. Должен быть островок к северу… Можешь ты провести меня на пиктрис радиса Линарда? Или украсть у него карту?

– Есть карта! – воскликнул Микаэре. Он вскочил, чувствуя в теле безумную, тугую энергию надежды. Подбросил вверх птицу – и побежал прочь из города.

На поляне у пещеры, где он когда-то прожил несколько беззаботных, диких месяцев, всё ещё темнел круг от его костра. В пещере теперь жило семейство барсуков, недовольное вторжением, и Микаэре пришлось долго успокаивать старую барсучиху, которой подчинялись остальные. Свёрток с картой и компасом был зарыт глубоко в сухом песчаном углу пещеры и не пострадал от времени.

Пропус, нацепив на нос очки и разложив карту на пеньке, долго в неё вглядывался, задумчиво почёсывая шею. Сохо бегал по поляне, играя с барсучатами – те убегали, пыхтя и сверкая толстыми пятками, прятались в кустах, выбегали снова. Старая барсучиха грелась на солнышке и не одобряла. Ко сидел на скале и притворялся, что ничто на поляне ему совершенно не интересно.

– Здесь! – наконец ткнулся в ткань карты грязноватый длинный ноготь ошэ Пропуса. – Необитаемый, формой как пельмень, четыре часа к западу. Или пять. Смотря на какой лодке пойдём.

Микаэре уверенно прошёлся по дорогому северному пирсу, в самом конце которого уже готов был выйти к Тоулегу «Крыло Бури». Нужно было выбрать, прямо сейчас, с кем он будет спасать Тайру – с Линардом, за которым вся мощь Ачтаплиса, или же с Пропусом, за которым подозрительное прошлое, очки и карта.

Он выбрал маленького гоночного «Стрекозлёнка». Его хозяин, надменный алонкей из Серебра, недавно отбыл в Риномос после насыщенных каникул на Таричесе. Никто не хватился лодки, и на пельменном островке они оказались через три с половиной часа.

Причалить в прилив оказалось сложно, гнилыми акульими зубами торчали из воды тёмные скалы, с каждой волной норовя вспороть брюхо «Стрекозлёнку». Пропус сидел, уткнувшись носом в карту и что-то просчитывая на пальцах.

– Бухта! Туда правь! – крикнул Сохо, стоявший на носу лодки, как заправский матрос, хотя в море до этого он ни разу не был.

Единственным знаком человеческого присутствия в бухте было огромное, больше самого Микаэре, металлическое кольцо, вбитое в скалу. Микаэре пытался привязать лодку, Ко летал кругами, пронзительно крича, а Сохо упал в воду, выбираясь на берег, и за ним пришлось нырять.

– Тут неглубоко должно быть, – сказал Пропус. Они вошли в пещеру, на камнях было скользко. Микаэре уже начал чувствовать знакомое, пробирающее до костей, близкое мерцание «хода червя».

– Чего-то меня тошнит, – сказал Сохо, останавливаясь. – Зря я на рынке утром палочку жареных сверчков спёр и сожрал…

– Возвращайтесь к лодке, – предложил Микаэре. – Я уже… чувствую. Я сам найду.

Пропус был бледен, редкие седые волосы вокруг его лысины стояли торчком.

– Нет уж, – покачал он головой. – Мы уж проследим… Если ты один раз наобум в «лаз» сунулся и живым вышел – это не значит, что ты всё правильно сделал. Просто повезло. Сам-то я всего дважды… – он запнулся, содрогнувшись.

– И ты тут! – обернулся Микаэре на шлёпание лап по камню. Камран, осторожно вытягивая шею, шёл за ними в пещеру.

– Преданный, – сдавленно, с чувством, сказал Пропус и высморкался в платок.

Микаэре завернул за каменный угол и вскрикнул. За поворотом пещеры их ждал обвал – часть горы провалилась сама в себя, сквозь узкую расселину пробивался солнечный свет, падал в подгорный зал, в дальнем углу которого мерцало чёрное окно «хода червя».

– Жопа Номоса! – выругался Микаэре с тихим отчаянием. Поверх обвала ему было не пролезть, лаз оставался совсем узкий, протиснуться мог бы разве что барсук или же…

– Вот ты и стал алонкеем, – рассеянно сказал Пропус, – уже по-нашему ругаешься.

– Могут ли животные проходить «ходом червя»? – спросил Микаэре. Ошэ проследил за его направленным на Ко взглядом и крякнул.

– Нет, мальчик. Не могут. «Лазы» по подложке мира идут, через пустое «нигде», там сознание отдельно, тело – отдельно. А звери себя не сознают, не так, как мы – им живыми не выбраться.

– А если… – сказал Микаэре, поворачиваясь обратно к тошнотворной темноте. – Если с ним буду я?

Глава 9

После всех невезений ночи Тилему наконец повезло, и даже дважды. Вестовой, посланный Кумилом, не успел добежать до карцера и выполнить приказ. Когда прогремел строенный взрыв, пиктрис подпрыгнул, словно рушась с высокой волны, и круто накренился на правый борт, так что дверь переместилась на пол, а Тилем, вцепившийся в противоположную переборку, оказался на потолке. Не теряя времени, он сгруппировался и прыгнул на дверь, вынеся её из коробки. Пиктрис качнулся влево, и Тилема едва не занесло обратно в карцер. Светильники на грондовом сале погасли, и только со стороны кормы сиял радостный оранжевый свет. Тилем принюхался – пахло горящим деревом. Он бросился в сторону от пожара, а пиктрис вдруг клюнул носом и стал заваливаться вперёд. Коридор превратился в квадратный колодец, внизу бурлила и пенилась вода, сверху сыпались искры и горящие угольки.

Дверь с батарейной палубы отвалилась, оттуда выглянул матрос, получил по голове горящим деревянным брусом и свалился вниз. Тилем, цепляясь за стены коридора как геккон, добрался до батарейной палубы. С хрустом выламывались доски, бурлила разъярённая вода, пушки срывались с лафетов и тяжко падали на орущих внизу моряков. Тилем увидел канонира, пригвождённого к переборке выломанной доской. Пиктрис погружался, вода хлестала из пушечных портов. Тилем сделал несколько глубоких вдохов и нырнул. Его спасла лишь способность видеть в темноте, он выбрался через пушечный порт, оттолкнулся от корабля, вынырнул, жадно глотая воздух, и быстро поплыл прочь от погружающейся кормы.

Тут ему повезло снова – на воде болтался обломок мачты. Сил Тилему хватило только на то, чтобы доплыть до него и уцепиться хорошенько. Так он и провёл остаток ночи – среди шума волн, затихающих криков и женского плача. А когда настало утро, в бухту вошёл марлис «Сияние», на котором Лума регулярно спасалась от трепета земли. Марлис подбирал моряков, выживших после атаки брандеров. Подобрал он и Тилема. Пока ошэ приходил в себя, его чрезвычайно ловко заковали в кандалы на пару с моряком затонувшего «Тонсо». Тилем возмутился и велел доложить о себе капитану, на что к нему подошёл хмурый немолодой алонкей, толкнул его в плечо и сурово спросил, какого демона Тилему надо. Выслушав доклад, капитан сказал:

– Я не знаю, что ты тот, кто говоришь. Мне приказано всех выживших доставить в Нерушимый Дворец.

– Я там не нужен, – убедительно сказал Тилем. – Я нужен в другом месте. Осиянная Лума будет недовольна.

– В другое место плыл бы ночью своим ходом. На «Сиянии» мы делаем, что я сказал. Разговаривать не о чем.

Тилем посмотрел на уцелевших матросов, но не увидел среди них Кумила. Никто не знал, спасся ли капитан или погиб этой страшной ночью.

***

Кумил плыл к берегу долго, и у него было много времени, чтобы поразмыслить над мрачностью своей ситуации. За ночь он потерял очень много: «Тонсо», бойцов, стратегическое превосходство, Тайру, доверие радиса Линарда, а также изрядную долю самоуважения. Не потерял он только самого себя и свободу.

Но и это оказалось временным состоянием: на берегу радис был почти немедленно арестован городским патрулём и без церемоний и объяснений препровождён в Ним Аб. По дороге он раз за разом пытался переиграть в голове всю последовательность событий, приведшую его к катастрофе, и приходил к выводу, что визири владели информацией от чрезвычайно осведомлённого источника.

Его подняли в богато убранные покои, защёлкнули на ноге цепь и прикрепили её к кольцу, вмурованному в стену. Кумил снова мельком отметил толщину дворцовых стен. Говорили, что этот камень заращивает повреждения, будто живая плоть. Наверное, поэтому Нуллы всегда так славно ладили с фараонами Тоулега.

«Один «кракен», может, и не справится, – думал Кумил отстранённо. – А вот если пять, да с десантом Ртути…»

В комнату вошла женщина, и холодок пробежал по спине Кумила, словно большое насекомое. Женщину сопровождал телохранитель в чёрном, но вряд ли был ей нужен – в её походке ощущалась сила.

«Острый меч в мягких и красивых ножнах», – мелькнуло в голове Кумила.

Женщина небрежным жестом отпустила телохранителя, расправила суйкан и опустилась в кресло, и тогда Кумил узнал её.

Лумаллина Осиянная. Риномос. И все пружинки встали на свои места, ключ идеально подошёл к замку.

– Твоих рук дело? – спросил Кумил.

– Визири люто ненавидят алонкеев, они всё сделали сами, – улыбнулась Лумаллина. – Я пыталась остановить кровопролитие, конечно. Но женский голос слаб и неслышен на Тоулеге. Я даже убила одного из нападавших... который трусил идти против Ртути. Не люблю трусов.

– Скольких алонкеев мы потеряли?

– Потеряли не «мы», а ты, радис. Ах, нетрудно быть лучшим в море, где нет врагов, да? – Лумаллина стукнула ладонью об подлокотник кресла.

– Смерть алонкея – маленькая смерть всего народа, – сказал Кумил. – Я отвечу за потерю своих людей, но то, что ты… Это удар в спину.

– Тебе ли не знать про удары в спину, радис Кумил, – сказала Лумаллина ядовито.

У Кумила закружилась голова. Свет потускнел, юное женское лицо съёжилось уродливой рожей старой Нунны, которая знает-знает-знает, всегда всё ведает наперёд. Никто не знал о том, что он убил Таласса. Никто не знал, кроме Госсы Бороды, который уж много лет как умер, и даже кости его съело море. Но эта ведьма, эта Нунна… Кумил вдруг стукнулся затылком об стену и пришёл в себя. Не было никакой Нунны, одна только Лумаллина, Ним Аб и подступающий к разуму трепет земли.

– О чём ты? – просипел Кумил, с ужасом ожидая ответа.

– Об интригах радиса Линарда, конечно, – сказала Лума, прищуриваясь. – А что ты ещё прячешь? Секретики? Расскажешь? Конечно, расскажешь, я же знаю, у тебя уже трепет начинается. Скоро перестанешь понимать, где верх, а где низ, тогда и побеседуем.

– Я очень быстро сойду с ума, – сказал Кумил. – Так что вряд ли ты успеешь… полакомиться.

Лумаллина посмотрела на него долгим взглядом, встала с кресла, подошла, опустилась на пол, обдав его ароматом цветочной воды, взяла за изуродованную руку так властно, что он не успел её отнять.

– Не закрывайся от меня, – сказала она. – Дай посмотреть.

Кумил почувствовал ловкую силу, прячущуюся в этой женщине. Она запустила руки в его душу и перебирала, как слепой нищий трогает монеты, пытаясь определить: хватит ли на похлёбку? На чагу? Или мальчишки баловались и сунули костяную пуговицу? Молодое лицо волшебным образом менялось, будто настраиваясь на слышную только ей ноту. Фавла перетекла в Полушку, а та обернулась его первой женщиной, и второй женщиной, и женщиной, которую он видел на картине, оставшейся со времён Предков – та висела в доме Крабаля, где познакомился с Линардом. Она вдруг обернулась Тайрой, а потом сразу перекинулась в вульгарную мордашку проститутки из Пены, с которой Кумил однажды путался на Акалоне.

Наконец Лумаллина отстранилась и посмотрела на Кумила с огромной жалостью.

– Бедненький мальчик, – прошептала она. – Да ты же никого в жизни не любил…

Издалека раздался пушечный выстрел. Лумаллина вскочила на ноги и подбежала к окну.

– Ну что же, мой радис, вот и «Сияние». Ночью ты на него отправишься. Будут тебе «качельки». Не знаешь? Ах, это так просто! День в трепете земли, день в море. Это очень-очень эффективно, ты быстро станешь сговорчивым, мягким… Где надо, – она провела рукой по его телу так, что он сжал зубы, чтобы не застонать.

– У меня же к тебе так много вопросов, осиянный светом радис Кумил…

***

Актисаб Кенен находился в своей комнатке с самого утра. Он не обращал внимания на тихие постукивания в дверь, не читал просовываемых в замочную скважину бумажных полосок, закрыл подушкой раструбы, присоединённые к «тихим» и «громким» нитям. С актисабом случилось такое, чего не бывало уже много лет – он пил.

Вместо некрепкого пива он выбрал бутылку алонкейской чаги, которую и подливал себе в фарфоровую чашечку. Временами актисаб начинал ругать кого-то, выкрикивая грязные, нехорошие слова на мала тай и «рыбьем», знать который ему было и не положено. Крадущиеся мимо его двери меешулы вздрагивали от этих яростных криков. Когда первая бутылка закончилась, актисаб откупорил вторую и принялся пить молча – не для радости, не для горя, а просто чтобы забыть себя.

Стена, на которой раньше висели ящички с насекомыми, теперь белела прямоугольными латками пустоты, остался единственный ящик, висящий в самом центре – бронзовая стрекоза, прибывшая на алонкейском корабле и погубившая тут всё. Остальные ящики были свалены на полу, он даже не разбирал, какой надо отнести в кладовую, теперь на Тоулеге будут одни лишь стрекозы, надо выкрасить стену в бронзовый цвет.

По щекам актисаба лились медленные слёзы. Он сложил руки на голову и взывал последовательно к каждому из дюжины Тайных Богов. Молитва его была дерзкой и горькой, актисаб не боялся божественного гнева, потому что сам гневался на этих бездельников. Нравятся жертвы? Приятно вкушать запахи мяса и крови? Цветов и фруктов? Где же вы, когда нужны? Где же вы, когда мала тай становится языком скорби? Плевать я хотел на вас всех! Особенно на тебя, сияющий тугодум Малаах! Тьфу, тьфу и тьфу!

Тучи разошлись, и в маленькое окошко актисаба пробился солнечный луч, в котором суетились пылинки, упёрся в груду сваленных ящиков. Актисаб утёр слёзы и посмотрел, на что указывает ему Малаах. В ящичке была засушенная серебряная цикада – он и не помнил, когда и откуда она взялась в его коллекции.

Насекомое это было необычным, оно росло и развивалось десятки лет. Сначала цикада беспечно плавала в реке, наслаждаясь светом и спасаясь от хищных рыб, потом отращивала крепкие лапки и переселялась в землю, где рыла длинные ходы и грызла корни растений. И однажды, пройдя через все тяжёлые и грязные испытания, серебряная цикада выбиралась наружу и обретала мощные крылья.

Старик долго смотрел на коробочку с мёртвым насекомым в своих руках.

Глава 10

Тайра знала, что скоро умрёт, это чувство было ей хорошо знакомо.

Не так давно она умирала много месяцев подряд, каждый день свыкаясь со своей смертью – та сидела на плече лёгкой тенью, тёмной птицей, и острые ядовитые коготки её больно ранили кожу. Птица улетала, теперь вернулась – только и всего.

Тайра понимала, что хорошо бы уйти подальше от дворца, пока Номо не показал из-за горизонта свой сияющий, безжалостный лик, и брела, не разбирая куда. Ноги болели, в голове мешались образы и мысли. Сказать, что случилось действительно, а что только привиделось, было никак нельзя.

Вот Юма говорит: «прости, царица», Тайра оборачивается и видит воинов, видит кровь, видит, как чёрной тенью бросается наперерез им пантера – но не успевает, никто не успевает, всё кончается быстро. Вот она идёт через круглый каменный зал с низким потолком – пол под нею вдруг исчезает, она летит вниз, не успев крикнуть, не успев испугаться. Поверхность, на которую она падает, пружинит под нею – там, внизу, в жидком серебре, лежат мёртвые – совсем ещё юный воин Ртути смотрит на Тайру рассечённым до кости лицом, его серые глаза наливаются белизной. Воздух жжёт грудь, жидкость жжёт ноги. И из глубины озера, из-под мертвецов, на Тайру кто-то смотрит… Из серебряной жидкости поднимается женщина в жёлтом платье, улыбается ей. Её зубы острые. Микаэре превращается в птицу и мчится вверх чёрной стрелой. Мама выходит на мраморные ступени Обсидиановых покоев и раскрывает ей объятия.

Она пришла в себя от боли – повязки, что наложила Зойи, сползли, и она ступала по камням и песку босыми обожжёнными ногами, на которых уродливыми грибницами тут и там вспухли волдыри. Светало. Ним Аб давно скрылся среди похожих на толстые колонны скал, растущих группами сухих колючих деревьев, среди теней пустыни.

«К морю! Надо идти к морю!»

Скрипя зубами, она перебинтовала ноги, вслушиваясь в мир вокруг. Мир молчал. Она впервые в жизни не знала, где море. Алонкейское чутьё оставило её.

Тайра испугалась, будто маленькой девочкой потеряла маму на рынке в Риномосе – вокруг лежало огромное гудящее пространство, полное опасностей, и неизвестно было, куда идти. Она помнила карты острова – но не знала, где именно она сейчас, и толку от того было мало. Всхлипнув, Тайра кое-как сориентировалась по занимающемуся рассвету и пошла на запад. Солнце вышло, сначала согревая, потом раскаляя пустыню То-Сахр. Когда стало совсем жарко, Тайра спряталась под скалу, издалека похожую на алонкейский пиктрис со сломанными мачтами.

В заплечной котомке нашлись сушёные фрукты и полоски рыбы. Она попробовала немного поесть, но её тут же вырвало. Свёртки лекарств были подписаны ровными, красивыми иероглифами, большинство этих растений и снадобий она не знала, но нашла несколько пастилок хиша – горькой маковой сгущёнки, притупляющей боль. Засыпая, Тайра пыталась думать о Микаэре, но никак не могла вспомнить его лица. Только голос, тепло рук, радость.

Проснулась она к вечеру. Ноги горячо пульсировали, но она решила не трогать бинты – промыть или смазать раны всё равно было нечем. В бурдюке оставалась пара глотков, Тайра допила их.

Вот и всё.

Она провела рукой по опухшему, бугристому лицу, по голове. Ещё несколько прядей остались в ладони. И Тайра тихо заплакала – не над ужасной смертью, подступившей так близко, а над своими серебряными волосами, которые так любил Микаэре. И тут она вдруг вспомнила его лицо, вытерла слёзы и поднялась.

– Я обещала тебе, что не умру, – прошептала она. Поднялась и, хромая, пошла на закат, к морю. Луна взошла одна – Рохо, полная, яркая, она заливала пустыню красноватым светом, и в нём виделись Тайре причудливые формы, а к утру – длинные гибкие тени, что преследовали её, останавливаясь и сливаясь с землей, когда она оборачивалась.

С укрытием не везло – солнце уже палило вовсю, а вокруг были лишь невысокие, плоские камни, на которых грелись ящерки и пустынные змеи, ярко-красные, они не прятались от хищников, их яд убивал любого за доли секунды.

«Был бы лёгкий выход», – подумала Тайра, и ноги сами понесли её к камню. Змеи, однако, не собирались избавлять её от страданий и красными росчерками зарылись в песок. Тайра села, потом легла, вжимаясь в жидкую тень.

***

Она думала, что птица ей чудится – тёмная, изящная, та кружила в высоте, будто что-то высматривая. Не хищная птица, морская, такие обычно от берега не улетают, нечего ей было делать здесь, посреди пустыни.

– Эй! – крикнула Тайра, помахав птице рукой. – Ты тут откуда?

Птица беззвучно упала с неба, взмахнув крыльями и замедлившись у самой земли, и оказалась крупным камраном, очень похожим на оставленного на Таричесе Ко. Но, конечно, это не мог быть тот самый камран. Птица, неловко переваливаясь, подошла к Тайре и оказалось, что в клюве она держит небольшую, изрядно уже подсохшую рыбину-желтопёрку. Камран подошёл вплотную, взглянул на Тайру жёлтым глазом, склонил голову и выплюнул рыбу ей на колени, пронзительно закричав. Тайра протянула руку, не веря, что птица даст до себя дотронуться, но камран смотрел спокойно и не двигался. Она пробежала пальцами по перьям и ахнула, почувствовав шрамы на крыле, узнав косточки, которые сама складывала.

– Ко! Ты откуда? Как? Тебя послал Микаэре! – догадалась она наконец.

Ко коротко крикнул и прошёлся вокруг Тайры, оглядывая её немудрящее укрытие. Клюнул её в руку, подтолкнул клювом рыбу.

– Спасибо, – сказала Тайра, сняла с шеи ножик, взрезала рыбе бок и начала есть. Рыба была сладкая, водянистая, как жизнь на вкус. Ко внимательно следил за нею.

– Ты будешь?

Тайра бросила камрану рыбьи внутренности, тот с сомнением на них посмотрел, но потом проглотил. Посмотрел на солнце, на Тайру, постучал клювом по камню, будто приказывая ей «сиди здесь!», и улетел. Одиночество тут же снова запахнуло вокруг неё плотный кокон, из него показалось, что птица ей привиделась в предсмертном видении, иначе как камрану было оказаться здесь, за полмира, и найти её в пустыне?

Но вокруг была разбросана чешуя, и рыбная вонь казалась запахом надежды.

Ко вернулся уже к вечеру, он летел очень низко, почти волоча по земле крупную длинную рыбину. Тайра съела меньше половины, остальное завернула в тряпицу и положила в мешок.

– Ты устал? – спросила она птицу. – Конечно, устал! Хочешь, я тебя понесу?

Ко не сопротивлялся, когда она взяла его под мышку, но больно клюнул, когда она пошла прочь от камня.

– Ну что? Неправильно иду? Я не понимаю куда, я, наверное, головой ударилась. Больше не слышу. Интересно, значит ли это, что трепет земли меня не ждёт?

Ко издал скептический крик.

– Да вот и я не верю. Теперь правильно иду? Не будешь больше клеваться?

Камран успокоился и, кажется, уснул.

Ноги болели, и Тайра останавливалась всё чаще. Садилась, отдыхала, жевала пластинки хиша, от которых рот немел и глаза слезились. Размышляла.

Ко был умным, но всего лишь птицей – а сейчас вёл себя, как человек, который знает, что делать, чтобы она выжила. Который умеет сливаться с птицами…

– Микаэре? – позвала она. – Это ты?

Ко открыл жёлтый глаз, вздохнул глубоко и снова затих на её руках.

Стая варанов нагнала их уже на рассвете – полтора десятка мощных тел пластались по земле, чешуйчатые лапы били в пыль с обманчивой медлительностью.

Тайра поняла, что до вечера не доживёт. Остановиться – значило поставить точку, и она шла, будто по раскалённым углям, даже когда солнце взошло и начало разогревать То-Сахр, как сковородку, на которой готовился завтрак для варанов. Оглядываясь, она уже не могла разобрать, преследует ли её стая или это марево дрожит над пустыней.

Трудно было поверить и тому, что привиделось впереди – откуда здесь, среди пустыни, человеческие постройки? Будто кубики, забытые после игры гигантским ребёнком – полузасыпанные, ушедшие в песок, и уже не понять, что малыш из них изначально пытался построить. Засмотревшись на странный мираж, Тайра споткнулась, вскрикнув от боли, и разбудила камрана. Тот взлетел, а Тайра не удержалась на ногах.

Ко не давал ей остановиться – летал кругами, кричал, а когда Тайра, теряя сознание, уткнулась лицом в песок – бесцеремонно клюнул в зад. Боль была острой и освежающей – сознание вернулось, и Тайра проползла ещё метров сто, до самой стены странного строения. По песчаной насыпи забралась на крышу – камень был горячий, очень гладкий, будто в Нерушимом Дворце. Как только она так подумала – сразу заметила металлическую плиту с контуром шестипалой ладони.

– Вот это да! – сказала Тайра, прикладывая к ней руку. Плита отъехала в сторону, под нею покатые ступеньки уходили вниз, в блаженный прохладный полумрак.

– Закройся! – спустившись, по наитию сказала Тайра на мала тай, и плита послушно поползла на место. Тайра рассмеялась с детским восторгом.

– Откройся!

– Закройся!

Так она развлекалась несколько минут, пока в отверстии не появилась морда ящера – лезть в сужающуюся щель зверь не решился, но с интересом посмотрел вниз и облизался сухим раздвоенным языком. Ко вдруг вырвался из рук и, пролетев у самой морды варана, исчез в высоте.

***

В домике было свежо и прохладно, в стенах виднелись сотни крохотных отверстий для воздуха. Здесь её не сожрут вараны, обездвижив укусом и вырывая куски живого, трепещущего мяса. Очень хотелось пить и спать, но пить было нечего, и Тайра уснула, растянувшись на гладком камне.

Проснулась она от боли – кажется, ящеры всё же нашли способ пробраться внутрь странного строения и теперь терзали её ноги. Но она была одна, и горячие прострелы возникали в её ногах сами по себе.

Щели под крышей пропускали свет. Тайра на четвереньках обследовала каменный куб – встать на ноги она уже не могла. Под лестницей было узкое помещение с глубокой чашей в полу, а в другом углу – длинный каменный стол. Поднявшись на колени, Тайра увидела в нём ещё одну каменную чашу, поменьше – и металлическую пластину рядом. Она приложила руку и, не веря своим глазам, смотрела, как чаша наполняется чистой водой. А поверив, завизжала и начала пить – хлебала из рук, потом, подтянувшись, засунула в чашу лицо и пила, пока живот не раздуло от воды.

Тогда она легла на пол, всхлипывая, и немного помолилась, выражая Номосу свою горячую благодарность. Волшебная вода не иссякала и, отдохнув, Тайра вымыла руки, лицо и голову. Волос у неё совсем не осталось, кожу щипало.

«Новые вырастут, – подумала Тайра. – Если успеют».

Теперь ей предстояло снять бинты.

Те отходили вместе с кожей и мясом, Тайра орала, звук отражался от гладких стен. Ничего хорошего под повязками её не ждало. Тайра задумчиво рассматривала свои раны, когда сверху раздался дробный, сухой стук.

– Откройся! – велела Тайра, и в отверстие спрыгнул Ко, волоча за собой большую рыбину – как только дотащил?

Тайра радостно показала камрану трюк с водой, и он долго пил, задирая голову. Потом спрыгнул и вблизи рассмотрел её ноги, горестно вскрикнув.

Тайра разделала рыбу, разрезав жирную печень на кусочки. Сдавливала их и мазала ноги рыбьим жиром. Дотрагиваться до кожи было горячо, будто её пальцы были языками огня.

Ночью тяжёлые тела скользили по крыше, когти скреблись в заслонку – вараны ждали намеченную добычу.

Тайра пыталась нацарапать своё имя на стене – чтобы те, кто найдет её, могли понять, кто она – но камень, мягкий, как песчаник, тут же заращивал борозды, как Нерушимый Дворец. Кто же и зачем построил эти дома в пустыне? Всегда ли здесь была пустыня?

Сны ей снились хорошие, но, проснувшись, Тайра увидела, что плоть вокруг её лодыжек почернела и начала отходить, как куски коры от больного дерева, а на руках браслетами выступили красные пятна – предвестники трепета земли. Подняться на ноги и сделать даже пару шагов она теперь не могла.

– Безнадёжно, – сказала Тайра камрану. – Если я буду идти днём – даже если бы я могла идти… – она показала на свои ноги, – меня сожжёт солнце. Если я буду идти ночью – меня сожрут ящеры. Если я останусь здесь – даже если ты будешь носить мне рыбу, с каждым днём забывая, что ты – Микаэре… если ты – Микаэре, а не я сошла с ума, то я всё равно умру от «трепета», тогда уже точно сойдя с ума. Понимаешь? На доске «власти драконов» это называется «лаат» – когда ходов больше не осталось. Хорошие игроки знают, что партия проиграна. Я сейчас выпущу тебя, Ко… и больше не впущу. Не возвращайся. Не хочу, чтобы ты меня так запомнил.

Камран попытался вырваться, но она держала его крепко. Приоткрыла заслонку, снаружи ударило жаром, как из печки.

– Улетай! – приказала она, выбросила птицу вверх, закрыла люк и сползла с лестницы.

***

Шли часы. Тайра пила воду, разговаривала сама с собой и с людьми, которые появлялись и исчезали в её каменной клетке, впитываясь в серый камень, как вода или птичий помёт. На остатках бумаги писала письма маме, отцу, Микаэре – буквы прыгали, толкались, налезали друг на друга, совсем не были похожи на её обычный аккуратный почерк. Но она торопилась сказать главное – чтобы те, кто останется, услышали – если её когда-нибудь найдут здесь, на чужом острове, в центре пустыни.

Дневной свет уже почти померк, когда снаружи послышались шаги. Тайра не удивилась – за день она и не такого наслушалась, пару часов назад к ней приходил сам Великий Нулл, а до этого – фараон Нихаб, абсолютно голый, золотой, он очевидно был очень рад видеть Тайру.

– Эй! – крикнули снаружи, и эхом голосу отозвался резкий птичий крик. Тайра вздохнула и закрыла глаза – сил и веры у неё больше уже не было.

Дверь на крыше поползла в сторону – в отличие от Ним Аб, эти кубики слушались любого. Свет заслонила огромная фигура в маске и капюшоне, человек двигался, как сильный и ловкий хищник.

– А! – узнала его Тайра. – Человек-акула. Сонн? Ты-то зачем пришёл?

Сонн стоял, перекатываясь с носков на пятки, задумчиво её рассматривая. Прежде чем крыша закрылась, в люк с криком слетел Ко.

– Это ты его привёл? – спросила Тайра камрана. – Я же тебе велела не возвращаться! Впрочем, вы оба мне, наверное, кажетесь, так что…

Сонн обошёл куб, у питьевой чаши хмыкнул, потом положил руку на панель, набрал воды и долго жадно пил, брызгая и отфыркиваясь. Брызги попали на Тайру, и она подскочила – вода была настоящая, значит, и Сонн ей не чудился. И вдруг обрадовалась – её сейчас убьют! Быстро! Всё закончится, и она отдохнёт! И она солнечно улыбнулась. Сонн крякнул.

– С ума сошла уже? Ну-ка… – Он оттянул ей веки большими ловкими пальцами, заглянул в глаза, потом наклонился и понюхал её ноги. Выпрямился, оскалившись.

Он не шепелявил – зубы у него были не акульи, а человеческие, все немного разные по цвету и размеру.

– Встать можешь?

– Не могу, – ответила Тайра. – И я сама знаю, что ноги загнивают. Больно очень. Так что давай, Сонн, делай своё дело.

Камран пронзительно закричал с лестницы.

– Он меня привёл, – сказал Сонн. – Я уже обратно собирался, думал – не найду красоточку. А тут болван этот чёрный на меня коршуном. Клюётся, кружит, кричит, не улетает. Хотел ему башку свернуть, да любопытно стало. Далеко завёл, далеко… Не знаю, донесу ли тебя за ночь до берега. И донесу ли живой…

У Сонна отросла голова акулы, в чёрных стёклышках глаз отражались стены и Тайрина лысая макушка. Она провела по ней рукой и вдруг горько заплакала.

– Ну чего ты? – акула утешала её, дружески скалясь.

– Волосы, – сказала Тайра горько.

– Тебе о ногах плакать надо, не о волосах, – сказала акула, превращаясь обратно в Сонна. – Вот… погоди-ка…

Он порылся в многочисленных карманах и достал плоскую зелёную флягу. Полглотка отхлебнул сам, остальное влил в Тайру – она доверчиво раскрыла рот, жидкость оказалась жгуче-горькой, но Сонн зажал ей нос и заставил допить.

– Пошёл, болван! – беззлобно отмахивался он от камрана, который пытался расклевать ему лицо. – Пусть в себя придёт. Иначе не донесу.

– Там вараны, – сказала Тайра, прокашлявшись и чувствуя, как в голове проясняется и боль немного отступает, прячется за занавеской разума. – Большая стая, десяток. Мы для них будем хорошим лакомством.

– Не будем, – ответил Сонн коротко. – Давай-ка собираться и выходить. Воды набрать надо, вкусная тут вода. Откуда берётся, интересно…

Он порылся в её сумке.

– Так, – сказал он, становясь перед нею на колени, – хочешь орать – ори. Я на левое ухо почти глухой.

Тайра думала, что сожмёт зубы и не закричит, когда Сонн будет бинтовать её ноги, но уже через несколько секунд начала подвывать, а к концу кричала в голос.

Закончив, Сонн довольно бесцеремонно закинул её на плечо и понёс вверх по лестнице.

– Неудобно, но будем остановки делать. Ты лёгкая, но нести далеко.

– Куда мы идём? – спросила Тайра, болтаясь вниз головой. – И почему ты мне помогаешь?

– Приказ, – пожал плечами Сонн. – Говорят – убиваю. Другое говорят – не убиваю. Дисциплина!

***

Сонн бежал, будто был из волшебного металла, как неостановимый голем Предков из старых сказок. Тайра смотрела, как мелькают вверх-вниз его кожаные подошвы, как ровно двигаются ноги. Ко летал над ними кругами и вдруг тревожно закричал. Тайра подняла голову, вглядываясь в красноватую темноту.

– Сонн! Ящеры за нами, нагоняют.

Сонн замедлился, потом остановился, аккуратно сгрузил Тайру на песок. В наступившей тишине был слышен далёкий вой песчаных лис и близкий шорох песка под чешуйчатыми лапами.

– Сиди и смотри, красоточка!

Вараны были уже совсем близко, красноватый лунный свет тускло мерцал на чешуе. Сонн неторопливо взял в правую руку меч, отстегнул свой кожаный капюшон и намотал его на предплечье левой. Ящеры подошли вплотную, пробуя ночной воздух быстрыми стреляющими языками. Вожак присел и прыгнул первым. И тогда Тайра увидела, как танцует Сонн – огромный и угловатый, он двигался с невероятной скоростью, чёрное лезвие ударило раз, другой, третий – звери шипели, нападая, и вот вожак уже забулькал кровью, и лапа второго варана упала на песок рядом с Тайрой. Когтистые пальцы сокращались, будто пытаясь что-то заграбастать. Смотреть на лапу было тошнотворно, но завораживало, Тайра глаз оторвать не могла. Когда когти перестали скрести землю, Сонн сел рядом с нею, тяжело дыша. От него пахло потом и железом.

– Ещё живая? – спросил он. Напился воды из бурдюка, напоил Тайру.

– Ты ранен?

– Был бы ранен – зверюги бы уже тебя ели. Они ядовитые.

Из темноты донеслось шипение, крик, звук раздираемой плоти.

– Собирались сладкой человечинкой поужинать, теперь жрут жёстких невкусных павших товарищей. Давай-ка, красоточка. До моря недалеко уже. Да ты вся горишь!

Болтаясь на плече Сонна, Тайра то и дело теряла сознание, проваливаясь в горячую темноту собственного разума.

– Умираешь, красоточка? А ты не умирай. Вот я тебе расскажу, как на Камолле на бухрунов охотятся! Берут, значит, кувшин масла и дохлую кошку…

Сначала Тайра услышала море – не алонкейским чутьём, которое по-прежнему молчало, а человеческим слухом. Волны ударяли в камни и откатывались назад с мощным и сладким звуком. Потом появился запах моря – соль, водоросли, мёртвые рыбы, чаячье дерьмо. Это был самый лучший запах на свете. Из-за спины Сонна она видела только рассвет над пустыней, но ей очень хотелось увидеть море, убедиться, что оно действительно ждёт её, что она выжила. Будто услышав её желание, Сонн остановился, снял её с плеча и взял на руки, как ребёнка.

– Теперь и так донесу, недолго осталось. Ну, смотри, красоточка – вот твоё море.

Тайра смотрела во все глаза, напитываясь бесконечностью, простором, свободой. И тут же – внезапным одиночеством: ни одного корабля не видно было в огромном пространстве, горизонт был пуст. Теперь-то что?

– Туда поплывём, – сказал Сонн, показывая в море. Тайра проследила за его пальцем – в трёх сотнях метров от низкого берега на воде качался огромный плот с длинным неряшливым строением посередине, а вокруг него – несколько плотов поменьше, где тоже сновали люди, отсюда мелкие, как муравьи.

– Ты знаешь, что это? – спросила Тайра. – Это же Арам-Ши, посёлок «стыдных женщин».

– Чего им стыдиться?

– На Тоулеге – почти всего, – вздохнула Тайра. – Этих несчастных искалечили и сослали жить в забвении и нищете. Они бесправны, ни в чём не могут отказывать мужчинам… и наверняка обозлены и жестоки. Не думаю, что нас там хорошо примут…

– Эх! – посетовал Сонн, – мне бы мои прежние причиндалы… Любил я это дело. Быстро бы всем девчонкам на плоту настроение поднял!

Тайра тяжело вздохнула и ничего не сказала.

Они спустились к полосе прибоя. Камран, обессиленный, забился в расселину скалы и уснул, не обращая внимания на солёные брызги.

– Готова? – спросил Сонн.

– А если акулы приплывут на мои раны?

– Без обид, красоточка, но акулы на свежую кровь приплывают. А ты уже такая несвежая, не то что акула – даже я пару раз чуть не блеванул…

Сонн зашёл в море по пояс и осторожно опустил Тайру в воду. Она думала – от соли будет больно, но море будто облизало её раны нежным ласковым языком, приглушая боль, освежая разум.

Она застонала от облегчения.

– Я сама поплыву, Сонн.

И она плыла – всё быстрее и быстрее, рассекая воду сильным телом, ушла под поверхность – ей даже дышать не надо было! Океан звал её, Номос прошептал, и теперь она была частью великого моря, бессмертной и свободной. Нужно было только уплыть от тех, кто не пускал её в чудо – чьи-то руки держали крепко, и она билась, пытаясь вырваться. Потом её потянули из воды вверх, и она кричала, чтобы её сейчас же отпустили, плевалась и пыталась кусаться.

– Он говорит – это алонкейское безумие!

– Она смогла выжить в То-Сахр? Как?

– Какой ужасный запах! Что с этой несчастной?

– Сюда! Несите её сюда!

– Да свяжите же ей руки кто-нибудь!

– Царица Тайра? Ты жива!

Тайра не знала, сколько прошло времени, но багровый туман безумия начинал редеть, а над нею склонилось знакомое лицо.

– Юма? – прошептала она. – Ты… здесь? Как?

– Как и остальные, – пожала плечами Юма. – Я согрешила перед Тайными Богами. И перед теми, кого любила и кто мне верил…

Она потянулась за кувшином с водой, Тайра повернула голову и увидела, что левой ноги у Юмы нет до середины лодыжки. Тайра всхлипнула сквозь зубы.

– Это ничего, – сказала Юма спокойно. – Боль проходит. Раны, которые наносятся на Тоулеге, заживают быстро. Их прижигают… Но твои раны очень плохи. Их надо чистить и промывать, постоянно, каждый час. Ты сойдёшь с ума от боли, или твоё сердце не выдержит.

Ткань у входа в шатёр колыхнулась, вошли две девочки лет семи, почти одинаковые, только у одной было родимое пятно во всю щёку. На руках она несла Ко, который тут же протяжно вскрикнул и прыгнул вниз, на циновку рядом с Тайрой.

– Значит, нет выхода, – прошептала Тайра, поднимая руку, чтобы почувствовать гладкость птичьих перьев.

– Среди твоих лекарств есть порошок, гриб-кровяник. Выпив его, ты уснёшь крепко, не будешь ничего чувствовать. За неделю мы залечим твои раны. Здесь водятся морозные осьминоги, Ко нырял всё утро и уже поймал одного, я готовлю вытяжку…

– Вот почему ты мокрый, – прошептала Тайра птице. Тот закричал, отряхнулся, брызги полетели повсюду. Девочки засмеялись.

– Мамочка, – сказала одна, – а эта девушка – твоя подруга?

– Да, – сказала Юма, удерживая взгляд Тайры. – После вас она – самый дорогой мне человек. И, как перед вами, я очень перед нею виновата.

– Я выпью порошок, – сказала Тайра и улыбнулась Юме. – Я тебе верю.

Девочки накрыли её одеялом, очевидно гордые, что им доверили помогать ухаживать за больной.

На вкус отвар гриба был как кровь с сахаром. Тайра допила, отставила пиалку и поднялась с циновки – ноги совсем не болели, да и спать не хотелось, зря её Юма предупреждала. Она вышла из хлипкого, перелатанного шатра на плот, осмотрелась – посёлок был явно бедным, но очень ухоженным и чистым. В теле звенела необыкновенная лёгкость, небо манило голубой глубиной. Тайра потянулась, засмеялась – и полетела над сияющим морем. В воде под нею плыли великие гронды, а у горизонта ждал корабль с белыми парусами, и там собрались все, все, кого она любила. Мама стояла у борта и вглядывалась в небо, её тёмные волосы раздувал ветер. Отец обнимал маму за плечи и улыбался. Весь Морской гарем высыпал на палубу. Юма стояла поодаль, взволнованная, счастливая, и держала за руки двух маленьких девочек. Андель обнимал Зойи – та сняла с лица повязку, и оказалось, что у неё вырос новый глаз, только не зелёный, а ярко-янтарный. Они оба смеялись и махали Тайре руками. А на капитанском мостике стоял Микаэре – увидев её, он закричал по-птичьи и поднялся к ней в яркое небо. Свободные, они долго летели крыло к крылу.

Глава 11

Кумила доставили на марлис «Сияние» на закате, в кандалах, когда трепет земли терзал радиса уже много часов. Он кричал на каком-то варварском наречии, порывался убежать, лез в драку, нежно что-то шептал и всё тянулся поцеловать бородатого немолодого матроса по прозвищу Щепка. Лицо его горело, на щеках и руках выступили красные пятна.

Капитан прочёл переданный телохранителем приказ Лумы, и корабль вышел в открытое море. Кумилу полегчало быстро. Он затих и уснул где его положили, прямо на голых досках палубы. Ему снилось, что дракон Кулькурус летит над его кораблём, взмахивая чёрными кожистыми крыльями. Мерзкие каппы выли и ухали под килем, протягивая к марлису склизкие руки. Корабль шёл хорошо, направляясь подальше от Плота Мертвецов, в чистое-чистое море.

Он разговаривал во сне, и матросы останавливались послушать, а к вечеру пришёл и сам капитан, долго смотрел на спящего и слушал его шёпот, потом перечитал свой приказ, вздохнул и выбросил его за борт.

Кумил спал четверо суток. Моряки соорудили навес на палубе, чтобы Кумил не сгорел под злыми лучами Номо. Его поили водой, и он пил не просыпаясь. С него сняли кандалы и переложили на тощее шерстяное одеяло, но он скатился с него и прижался к палубе, словно хотел обнять корабль. Трепет земли утих, не смог пустить в разнос тончайший маятник, раскачивающийся у него в голове. Теперь надо было хорошенько выспаться.

Кумил начал сквозь сон осознавать смену дня и ночи, положение марлиса в океане. Он опасался обещанных Лумой «качелек», но корабль шёл вокруг архипелага Тоулег, не приближаясь к суше. Так что он совершенно успокоился и впитывал всей кожей солёный ветер. На пятые сутки Кумил проснулся, протёр глаза и подумал, что всё ещё спит.

Его окружали матросы «Сияния». Увидев, что он очнулся, алонкеи опустились на колени, протягивая Кумилу свои обнажённые мечи. Капитан ударился в палубу лбом и сказал:

– Воин меча Эксильмор! Возьми наши жизни!

Кумил промолчал, не зная, что говорить. Моряки стояли не шевелясь. Поднявшись, он наконец вымолвил:

– Я прощаю вас.

Моряки вложили мечи в ножны. Капитан подступил к нему на коленях.

– Наш долг неизбывен! Клянусь служить тебе вечно!

Кумил вспомнил старые гравюры, которые показывал ему отец Крабаля много лет назад на Ачтаплисе. Он вытянул свою левую искалеченную руку и возложил её на бритый затылок.

– Твоя клятва принята.

Капитан вскочил, поцеловал его руку и отошёл в сторону, уступая место следующему моряку. Кумил на мгновение испугался, что сейчас матросы рассмеются, набросятся на него, закуют в кандалы, и появится женщина с переменчивым лицом, и обречёт его на муки.

Но они стояли на коленях, покорные, напуганные, искренние в своём чувстве. «Братство Потерянного Меча» распространяло своё влияние тайно и быстро, Кумил и представить себе не мог, как много сторонников он уже стяжал.

Кумил расправил плечи и вздохнул полной грудью. Он стоял в центре моря и чувствовал, как свиваются вокруг него течения воздуха и вод, как дрожат от его дыхания острова, как сияющий шарик Номо выпрыгивает из одной его руки и перелетает в другую.

*

Решётка отодвинулась, и воин в чёрном осторожно заглянул в каменную яму. Тилем лежал на спине и не глядя бросал комочки грязи в осклизлую отхожую дыру, устроенную в центре. Тоулегская тюрьма была сделана с умом – углубление в форме шара, высотой в два человеческих роста, облицованное плотно пригнанными камнями, сходится к широкой дыре в потолке, забранной частой решёткой, сквозь которую невозможно просунуть даже палец. Решётку регулярно смазывали маслом, исключая малейшую возможность ухватиться.

– На выход! – крикнул голос по-алонкейски с сильным акцентом.

– Мне и тут нормально, – ответил Тилем.

– Воду стану лить, – пригрозил голос.

– Голову оторву, – ответил Тилем.

Наверху посовещались и спустили внутрь конструкцию из верёвок и палок, с помощью которой поднимали и опускали заключённых. Тилем продолжал лежать, не обращая внимания на суету.

– Тебя Лума зовёт, – сказал голос. – Может, выпустит, э?

– Плевать, – сказал Тилем.

– Сейчас спустимся к тебе и начнём прибивать! – возмутился голос. – Почему ты такой непослушный! Все послушные вышли уже давно!

– Спускайтесь, – сказал Тилем. – Двоих ваших я уже убил, так убью ещё двоих.

– Хватит валять дурака! – крикнула сверху Лума. – У меня к тебе дело, братишка!

Тилем вздохнул, поднялся и подошёл к подъёмнику. Он вставил кисти рук в ременные петли, а ноги в кожаные стремена. Верёвка натянулась, скрипнули палки, и теперь Тилем не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, распяленный на этой конструкции, как воздушный змей на рамке. Его аккуратно потащили вверх, и вскоре он стоял в тюремном коридоре под прицелом трёх арбалетов.

Лума махнула ему рукой: «пойдем» и «поговорим». Они дошли до подъёмника, пересекли широкий коридор со стоящими по стенам цветочными кадками, встали на ещё один подъёмник и наконец вошли в огромные покои, где ещё недавно жил Хапим. Тилем содрал с себя матросскую робу, которую ему выдали на «Тонсо», залез в бассейн с холодной водой и вылил на себя флакон жидкого мыла, растираясь. Пена вспухла вокруг, голова Тилема торчала словно из ароматного, плотного облака.

Лума нервно прошлась по комнате, потом подтащила стул, села на него и закурила толстую палочку из туго скрученных фиолетовых листьев.

– Визирь Перр сегодня «вознесется на престол», – сказала Лума. – Как выяснилось… на днях, его отец был плодом давней и тайной страсти великого Нихаба, да услаждают его копьё все анубы Изнанки. А завтра здесь будет кракен Риномоса «Величие», на случай беспорядков… по Тайре.

– Так тебя вздёрнут завтра? – спросил Тилем, яростно намыливаясь.

– Меня ждёт блестящий взлёт, братишка.

Лума бросила остаток тлеющей палочки на драгоценный паркет и раздавила ногой.

– Порадуй этим братишек из Круга Ртути, сестричка! – сказал Тилем. – Как они резались на площади! А как они тонули в заливе!

Пена щипала глаза. Тилем выбрался из бассейна, сорвал штору и вытерся ею. Отворил зеркальный шкаф и принялся вытряхивать оттуда вещи, подбирая себе по размеру.

– Тоулег достанется Риномосу. Ты не знаешь всего, братишка, ты не знаешь, что будет, если живым янтарём завладеет Ачтаплис и его новые друзья…

– Хватит «братишек», – сказал Тилем, натягивая через голову синюю рубаху с треугольным вырезом. – Ртуть – это братство, да. И оно не предаёт своих.

В отражении он видел Луму, она сидела на стуле и смотрела на него. И вдруг заплакала, искренне, некрасиво, совсем не как Золотая Куколка. Как уставшая, расстроенная молодая женщина, дошедшая до предела. Тилем вздохнул, натянул штаны, обулся и надел на пояс перевязь.

– У тебя выжжена родинка на спине, – сказала Лума, быстро успокаиваясь и вытирая слёзы. – Старый шрам, приметный. Я давно увидела. А сейчас присмотрелась…

– Осиянная фэа льстит моей спине своим интересом, – сказал Тилем ровно.

– Когда я была совсем маленькой, мама рассказывала мне про братика, – сказала Лума. Глаза её были прозрачны, как чистая морская вода в солнечный день. – Он родился задолго до меня, без поцелуя Номоса. У него была такая же родинка на спине, как у меня. Но её выжгли, прежде чем… избавиться от младенца, потому что наш отец так велел. Мама не смогла с ним спорить. Она, знаешь ли, брат, слабая. Как слабы женщины здесь, на Тоулеге. Да и то – трудно спорить с Унием Круга Дыма…

На стене висела огромная коллекция оружия, Тилем шёл вдоль неё, ничего не видя. Потом, поморгав, снял с крюка короткий штурмовой меч. Он был совершенно спокоен внешне и холоден внутри.

Его отец, Солонг Чадящий, отдал приказ взять архипелаг любой ценой. Его сестра забыла «Ульномос» и играла, как ей велели. Его Синий Кот был отголосками крови Круга Дыма – ниточки распутались, всё было ясно и скучно.

– Вы с отцом ведёте народ к войне, – сказал Тилем.

– Ачтаплис не знает, что это наших рук дело, – сказала Лума тихо. Платье сидело на ней неловко – Золотая Куколка действительно ушла. – Всему виною сумасшедший Хапим. Он сам повёл брандеры на «Тонсо» и погиб в бою.

– Они не поверят, – покачал головой Тилем.

– Тогда я возьму всю вину на себя, – зло сказала Лума. – Спятившая Лума, таинница Красного Терема. Безумица с пятью лицами. Что с неё возьмёшь?

Тилем подошёл к широкому окну, жестом подозвал Луму. Из-за горизонта вышли белоснежные тугие облака. Боевой флот приближался к Тоулегу на всех парусах.

– Быстро Риномос пришёл, – пробормотала Лума. – Слишком быстро…

– Это не Риномос, – сказал Тилем. – Это алонкедхам.

Глава 12

Тайра спала и улыбалась во сне, лицо её было прекрасно и безмятежно.

Он много нырял за осьминогами – те были умны и скоро научились от него прятаться, но нескольких, что он добыл, хватало на лекарство для Тайры. Ноги её начинали заживать.

«Возвращайся, – шептал кто-то ему в ухо, когда он спал на циновке Тайры после долгого птичьего дня. – Возвращайся сейчас, мальчик. Иначе будет поздно. Иначе будет уже некуда».

Тогда он вспоминал, что он – не только птица, что где-то на другой стороне мира в скальном гроте лежит человеческое тело. Друзья – старик и мальчишка – заботятся о нём как могут, но мышцы слабеют, сердце всё неохотнее гонит кровь по сосудам, а в мозгу перегорают крохотные верёвочки связей, которые и делают его – им. Имени своего он уже вспомнить не мог, но помнил общее ощущение прежнего-себя и чувствовал горечь потери. Он знал – у него два пути.

Один путь – быстрый, но страшный. На другой стороне острова, высоко в горах, между двух камней, похожих на мёртвые деревья, мерцает чёрное окно сквозь корни мира. Там темно, там больно, там невозможно, там очень просто остаться навсегда – перестать быть птицей, перестать быть человеком, стать ничем и влиться в остальное ничто.

Второй путь – долгий, но лёгкий. Там – солнце на воде, радость полёта, скорость и бесконечная свободная сладость бытия.

– Лети, Ко, – сказала грустная женщина, которой он приносил осьминогов. – Мы все позаботимся о Тайре. Она здесь в безопасности. Она – наша тайна.

– Лети, болван, – сказал огромный страшный мужчина, который за последние дни подобрел и много времени проводил, окружённый женщинами. – Я уж за ней присмотрю, так мне велено.

С криком он поднялся над плавучим посёлком, сделал круг и полетел прочь, обгоняя свежий морской ветер. Внизу, под ним, этот ветер натягивал яркие золотистые паруса – кракен «Гордость Ачтаплиса» входил в бухту То, оставляя за бортом великий маяк, янтарный свет которого разгорался на немыслимой высоте, словно звезда задержалась на полпути к небу.

Микаэре летел, расправив крылья, через весь мир – к самому себе, чтобы потом снова вернуться к Тайре. Ведь так он ей обещал.