Кинцуги

Глава 1. Серебряная трещина

Класс выглядел как любой другой класс в частной начальной школе района Бункё.

Двадцать парт, расположенных в четыре ряда. Доска во всю стену — гибкая органика, матовая, тёплая на ощупь. Сегодня она работала в режиме «классика»: имитировала старую зелёную поверхность с белыми разводами от мела — учительница любила этот режим, говорила, что он успокаивает. На доске светилась дата: 20 сентября 2064 года. Стол учителя стоял сбоку от доски. На подоконниках — горшки с хлорофитумом. Длинные зелёные ленты свисали почти до пола.

На стене висели рисунки. Времена года, которые дети рисовали на прошлой неделе — не на планшетах, а настоящей кистью и минеральными красками на настоящей рисовой бумаге, которую сделали для них старшеклассники в рамках своих проектов. Сакура. Бамбук. Снег на крышах. Под рисунками — фамилии. Танака. Сато. Сузуки.

Хиротака Сато сидел за третьей партой у окна. На парте лежала сломанная игрушка — робот. Его корпус треснул на прошлой перемене, когда Тэруо из соседнего класса пнул его, пока тот шёл по коридору, управляемый с дистанционного пульта. Трещина прошла по всему пластиковому корпусу, он разошёлся почти пополам. Если нажать на неё, то внутри были видны маленькие шестерёнки механизмов и электронная плата управления.

Хиротака на перемене пытался через трещину разглядеть, что внутри робота. Он не сразу поднял взгляд, когда учительница сказала:

— Ребята, внимание, у нас новенькая.

Хиротака всё-таки поднял голову.

В дверях стояла девочка. Форма — тёмно-синий жакет, серая юбка, белые гольфы, тёмно-синий галстук с серебристой полосой. Полоса была чужой — из другой школы. Волосы чёрные, гладкие, собраны в низкий хвост — строго по правилам, не длиннее лопаток. На ногах — сменная обувь, синие кеды с белой подошвой, новенькие, но уже заметно мятые. В руках она держала портфель из тёмной кожи. Не ранец с сенсорной панелью, как у всех, а портфель — прямоугольный, с двумя старыми замками. Кожа на углах потёрлась, обнажив серый картон под ней. Замки блестели — новые, недавно поставленные. Она вошла. Остановилась у доски. Повернулась лицом к классу.

— Представься, пожалуйста, — сказала учительница.

Девочка на мгновение замерла, обводя взглядом класс, потом поклонилась чуть ниже, чем при формальном приветствии, и произнесла:

— Хажимемаситэ. Я Рейко Сузуки. Приехала из Осаки. Люблю животных, рисовать и читать. Йорошику онэгай симасу.

Голос ровный, без страха. С уверенностью, что здесь её не обидят, а примут как свою, равную. Здесь не было случайных детей. Не было бедных родителей. Не было детей со слабой подготовкой. И это накладывало на детей своеобразный отпечаток: каждого новенького они внимательно разглядывали — а достоин ли он нас, нашего уровня? Девочка такой негласной проверки не боялась, она выдержала взгляды всего класса с достоинством. Учительница кивнула.

— Садись, Сузуки-тян. Третья парта, второй ряд.

Хиротака понял, что новенькая будет сидеть сбоку от него, через проход, на одно место ближе к окну. То место пустовало с сентября. С начала года там сидела Аяко, но её перевели в другую школу.

Рейко прошла между рядами. Портфель она прижимала к груди двумя руками — обхватив с двух сторон. Девочка села на указанное ей место. Но была маленькая деталь, которую отметил Хиротака до того, как вернулся к починке своего робота: она положила портфель на парту и замерла, глядя на доску, вместо того чтобы, как все, повесить его на крючок сбоку парты. Эта маленькая деталь мелькнула и забылась — робот был важнее. У него разошёлся пластик корпуса, и если нажать на трещину, то края расходятся и становится видно, что внутри есть какие-то шестерёнки, и что-то там внутри перекатывается, когда робота переворачиваешь. То ли обломок пластика, то ли какая-то деталь выпала со своего места. Непонятно. Хиротака потряс робота немного, из него через трещину выпал кусочек пластика. Значит, всё-таки обломок корпуса, не деталь. А значит, робота можно починить, просто заклеив трещину. Хиротака взял зубочистку и клей. Он водил зубочисткой по трещине туда-сюда, пока клей не заполнил её равномерно. Полимер застыл под светом лампы практически сразу.

Прозвенел звонок — мягкий синтезированный звук храмового колокола.

Учительница начала урок. Сегодня она рассказывала о смене времён года, было интересно. Через несколько минут Хиротака краем глаза посмотрел на новенькую. К его удивлению, она не открыла планшет, как все. Она сидела прямо, положив ладони на портфель, и смотрела на доску. Пальцы — тонкие, с коротко стрижеными ногтями — лежали на потёртой коже.

Портфель был закрыт. Замки застёгнуты. Пальцы Рейко чуть сжимались и разжимались — она гладила кожу. Левая рука двигалась медленно, пальцы перебирали поверхность, ощупывая царапины и потёртости. Правая лежала неподвижно.

Хиротака заметил, что Кэнъити, который сидел в следующем ряду, на одну парту позади, тоже смотрит на новенькую, и чуть дольше, чем на других. Кэнъити был выше на полголовы, говорил тихо, не спеша, и перед тем как сказать — молчал, будто проверял, верно ли. Отец Кэнъити владел сетью частных клиник «Кэнъикай» — пять центров по всему Токио, два в Осаке. Кэнъити носил на запястье тонкую медицинскую полоску — она показывала не только время и пульс, но и уровень стресса, кислорода в крови, давление. Хиротака знал, что такая полоска стоит дороже, чем три его робота. У него такой не было.

Прозвенел звонок, извещая об окончании урока. Хиротака достал сломанного робота: ему оставалось совсем немного, чтобы его доделать. Работа несложная, но требует внимания. Ему помешал Кэнъити.

— Пойдём познакомимся, — сказал он.

— Я робота чиню, — не отвлекаясь от игрушки, ответил Хиротака.

— Ты всегда его чинишь. Пойдём.

Хиротака вздохнул, как это делал папа, когда его отвлекали от чего-то, но, так же как и он, дисциплинированно отложил предмет, что занимал его внимание, — снова спрятал робота в портфель, встал и пошёл за Кэнъити.

Новенькая слышала их разговор, но сидела на своём месте, даже не поворачиваясь к ним. Она смотрела в окно — туда, где между корпусами школы было видно небо. Серое, с низкими облаками. Её портфель так и лежал перед ней на столе, как на уроке.

Кэнъити развернулся к ней и обратился первым. Хиротака так и остался сидеть на месте.

— Сузуки-тян, — сказал Кэнъити. — Меня зовут Кэнъити. А это Хиротака.

Она повернулась. Глаза у неё были тёмные, почти чёрные. Ресницы длинные. Она посмотрела на Кэнъити, потом на Хиротаку. Взгляд спокойный, без смущения.

— Рейко Сузуки, — сказала она тихо. — Можно просто Рейко.

— Ты из какой школы перевелась?

— Из Осаки. Отца перевели в Токио.

— А почему не с начала года? — Кэнъити спросил без нажима, просто уточняя.

— Квартиру искали долго. Район Бункё дорогой.

Кэнъити кивнул, будто знал про это всё. Хиротака молчал. Он смотрел на её портфель. Кожа старая, потёртая по углам. Замки чуть покрыты окисью, но защёлки блестели. Один был чуть погнут, возможно, не закрывался до конца, если не нажать сильнее; у отца был такой же, Хиротака тогда ещё заметил, что он открывался с характерным щелчком.

Кэнъити тоже посмотрел на портфель. Помолчал секунду.

— Старый у тебя портфель, — сказал Кэнъити без вопроса. Просто факт.

— Что у тебя в нём?

Рейко не ответила сразу, посмотрела на портфель, потом снова на Кэнъити, поставила портфель перед собой и открыла его.

Внутри лежала шкатулка. Небольшая, размером с ладонь. Рейко достала шкатулку. Она держала её двумя руками, пальцы обхватили шкатулку с боков. Шкатулка была из тёмного дерева с прожилками слоёв. Лак потускнел, но на свету проступал глубокий коричневый цвет с красным отливом. По краям шкатулки были вырезаны волны — старые, сглаженные временем, но ещё различимые. Крышка плотно прилегала к корпусу, никакого замка не было. Только маленькая выпуклость — место, где палец поддевает крышку, чтобы открыть.

Внутри шкатулки лежал лист бумаги, а на нём под плёнкой цветок. Высохший, коричневый, почти чёрный по краям. Лепестки сморщились, стали тонкими, как папиросная бумага. Один лепесток чуть надломился.

Она показала его ребятам: — Бабушка его туда положила, — сказала она. И больше ничего не добавила. Просто смотрела на него. Молча.

Рейко закрыла крышку. Потом открыла снова. Проверила, как лежит лист с цветком. Снова закрыла. Убрала шкатулку в портфель.

Хиротака не понял до конца, что она хотела сказать. Но он не стал спрашивать больше, он умел вовремя остановиться; этому его научил отец: «Сильный ждёт, слабый торопит».

Так же Хиротака заметил, как Кэнъити на мгновение задержал взгляд на её пальцах — тех, что лежали на портфеле, тонких, белых, изящных, — но ничего не сказал. Он запомнил портфель и то, как Рейко положила на него руки.

Хиротака посчитал, что ритуал знакомства завершён, и он снова может вернуться к своему роботу. Сел за свою парту и достал робота. Корпус по-прежнему не держался — полимер высох, но трещина осталась, края расходились при малейшем нажатии. Трещина на корпусе — это плохо.

На следующий день Рейко пришла в новой форме. Такая же, как у всех: синий пиджак, серая юбка, красная лента вместо чужого галстука. Значок школы на груди. Волосы снова собраны в хвост — аккуратно, без выбившихся прядей.

Портфель она не сменила. Тот же, старый, потёртый.

Хиротака заметил, что несколько девочек смотрели на портфель. Одна — Миюки, которая сидела в первом ряду, — шепнула другой что-то. Другая — Эри — усмехнулась, но тихо, прикрыв рот ладонью. Рейко не видела этого. Она села на своё место.

Кэнъити подошёл к ней на первой перемене.

— Привыкаешь? — спросил он.

— Да.

Кэнъити сел на парту напротив Рейко.

— А ты чем занимаешься? — спросил он.

— Рисую.

— Покажешь?

— Может быть.

Кэнъити улыбнулся. Он не обижался на её короткие ответы. Рейко ему нравилась. Хиротака видел это по тому, как Кэнъити поправлял воротник рубашки перед тем, как к ней подойти. И по тому, как он, сидя позади, смотрел на неё — дольше, чем на других.

— А у нас в школе клуб космонавтов есть. Пойдёшь?

— Не знаю.

— Пойдём. Я там участвую. Там интересно. И Хиротака тоже ходит. Правда, ему больше интересно покопаться в механизмах, что-нибудь починить, чем летать.

В школе был клуб юных космонавтов; Кэнъити записался сразу. Хиротака — следом. Занятия проходили два раза в неделю — во вторник и четверг после уроков. Показывали устройство скафандра, рассказывали про невесомость, водили в планетарий. Рейко сказала, что подумает.

— Пойдём, чего тут думать?! Там даже диорама с «Цукими» есть!

Хиротака сидел за своей партой и слышал всё. Он не поднимал головы, крутил в пальцах робота, которого вчера так и не смог починить: всё время что-то или кто-то отвлекал. «Цукими» — «Лунное зеркало». Её строили пять лет. По телевизору показывали, как первые астронавты выходят из шлюза — медленно, неуклюже, в белых скафандрах на фоне чёрного неба и серой земли. Диктор говорил торжественным голосом. Хиротака смотрел этот выпуск старых хроник с отцом. Запомнил.

— А что он чинит? — спросила Рейко у Кэнъити, глядя на Хиротаку.

— Всё. Роботов, машинки, пульты. Отец у него инженером в «Мицубиси Дзюкогё» работает.

Она кивнула, но больше ни о чём не спрашивала. Кэнъити позвали в коридор, он вышел, разговор прекратился. Сам же Хиротака ничего не спрашивал. Ему с механизмами было интереснее, чем с живыми людьми.

Прошла неделя. Рейко уже привыкла к школе. Она знала, где спортзал, где столовая, где библиотека. Девочки перестали шептаться про её портфель — нашли другую цель. Кэнъити приносил ей моти с начинкой из красной фасоли и рассказывал, что видел или узнал в последние дни, делился школьными новостями.

В тот день шёл дождь. Не сильный, но противный — мелкий, холодный, с ветром. Вода собиралась в лужи на асфальте. Небо было серым, как бетон. Конец уроков. Дети бегали по коридорам. Кто-то играл в резиновый мячик у стены — мяч звонко ударялся о кафель и отскакивал к потолку. Кто-то стоял у окна в коридоре и считал машины внизу. Кто-то смотрел голограмму на планшете. Кэнъити собирался в столовую за пончиками, Хиротака остался за партой, ковыряясь в очередной поломанной кибернетической игрушке. Рейко вышла в коридор.

В коридоре было шумно. Старшеклассники возвращались с кэндо — мокрые после душа, в спортивных куртках, с длинными сумками для синая. Они смеялись, толкались, не смотрели под ноги. Их голоса гремели под высоким потолком.

Один из них — высокий, с короткой стрижкой, с красной повязкой на запястье — пробегал мимо, его кто-то окликнул, он развернулся, продолжая бежать, и столкнулся с Рейко — не сильно, случайно, но она не удержала равновесие, упала, выронив перед собой портфель, а старшеклассник споткнулся об него и упал, обрушившись на портфель всем своим весом.

Старшеклассник встал, на секунду замер. Потом коротко, почти машинально, поклонился:

— Сумимасэн.

И побежал дальше. Его друг уже тянул его за рукав. Где-то в конце коридора они оба засмеялись, но тихо, приглушённо.

Рейко смотрела на портфель с ужасом. Губы у неё дрожали, но слёз пока не было.

Хиротака в это время выходил из класса. Увидел Рейко на полу, увидел её портфель на полу перед ней, подошёл к ней. Остановился рядом. Сказал тихо:

— Рейко. Ты в порядке?

— Портфель...

Он подошёл, поднял портфель, подал Рейко.

Она схватила портфель дрожащими руками. Замки — щёлк, щёлк — открылись. Второй с усилием, но поддался. Хиротака отметил про себя, что он оказался прав.

Рейко достала шкатулку. Пальцы тряслись.

Она треснула. Тонкие стенки шкатулки раскололись. В одном месте откололся целый кусок.

Она открыла крышку — та поддалась с трудом, заскрипела.

Заглянула внутрь. Закрыла.

Губы у неё дрожали сильнее. Она сжимала шкатулку так, что костяшки пальцев побелели. Дыхание стало частым, прерывистым. Она не плакала — но была близко к этому.

— Рейко, — сказал Кэнъити.

Он подошёл сзади. Увидел из коридора, когда возвращался из столовой, подошёл. В одной руке — пончик в бумажном пакете, в другой — рюкзак. Он не сказал «не плачь». Он просто встал рядом, деловито осмотрел шкатулку в её руках и вынес вердикт:

— Можно починить, — с уверенностью сказал Кэнъити. — Хиротака сделает. Не плачь.

Хиротака стоял рядом. Он смотрел на шкатулку. Камень раскололся; просто склеить — не получится. Края не сойдутся, потому что щель шире, чем кажется. Нужно будет заполнять пустоту.

Он сказал:

— Дай.

Рейко подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но не выливались. Глаза были красные, веки припухли.

— Что?

— Дай шкатулку. Я починю.

Рейко посмотрела на трещину. Потом на Хиротаку. Потом снова на трещину.

— Сможешь? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Хиротака. — Попробую.

Она держала шкатулку в руках несколько секунд. Пальцы гладили скол.

Потом протянула Хиротаке.

— Будь осторожен, — сказала она. — Там цветок внутри.

Хиротака взял шкатулку. Она была лёгкой. Трещина шершавила пальцы — края расколовшегося камня были острыми, как нож из керамики.

— Я верну, — сказал он.

— Всё чинится, — сказал Кэнъити.

— Не всё, — сказала она тихо. И замолчала.

Хиротака хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Кивнул и ушёл.

Кэнъити остался с Рейко. Он ничего ей не говорил. Просто стоял рядом и смотрел в окно. Через минуту он протянул ей пончик — всё ещё в пакете, ещё тёплый.

— Держи, — сказал Кэнъити. Положил пончик рядом с ней на подоконник и отошёл к окну.

Рейко смотрела на пончик несколько секунд. Не взяла.

— Он починит, — сказал Кэнъити. — Хиротака если что-то обещает — делает.

Рейко вытерла глаза тыльной стороной ладони, подняла портфель, пошла домой. Кэнъити догнал её и пошёл рядом.

Вечером Хиротака сидел в гостиной.

Шкатулка лежала на столе. Рядом — лист бумаги с цветком под плёнкой. Хиротака достал его, чтобы не повредить при склейке. Положил на салфетку. Лепестки были хрупкими, как высохшая бумага. На вид — бледно-розовые когда-то, а теперь коричневые, почти чёрные по краям.

Отец вернулся с работы в восемь. Он работал в «Мицубиси Дзюкогё», в отделе разработки кибернетических протезов. Делал руки и ноги для людей, которые их потеряли.

Он снял пиджак, повесил на стул, увидел шкатулку на столе, увидел цветок на салфетке.

— Это что? — спросил он.

— Шкатулка одноклассницы. Упала. Сломалась. Надо починить.

Отец наклонился, чтобы рассмотреть поближе, потом взял шкатулку в руки, осмотрел сколы. Повертел в руках. Поднёс к лампе, посмотрел на свет.

— Вещь старая, — сказал он. — Просто клеем не возьмёшь.

— Что делать? — спросил Хиротака.

— Идём.

Отец увёл его в мастерскую.

Дома у него была маленькая мастерская — в бывшей кладовке за кухней. Там стояли маленькие станки, лежали детали и пахло разогретым пластиком, когда 3D-принтер их печатал. Там на полке стояли банки. Отец достал одну. В ней была смола — тягучая, прозрачная.

— Это специальный лак, — сказал отец. — Натуральный, на основе смолы. Смешивается с металлической пудрой. Серебром или золотом.

— Зачем с пудрой?

— Затем, что трещину не прячут. Её показывают. Камень тёмный, почти чёрный, здесь подойдёт серебро.

Отец открыл другой ящик. Достал маленький пакетик. Внутри — серебристый порошок, мелкий, как пыль. Он насыпал немного на стеклянную пластину. Добавил лака из первой банки, перемешал тонкой палочкой.

— Это кинцуги, — сказал он. — Древняя японская техника. Когда чашка разбивается, её не выбрасывают. Склеивают, а трещины заливают золотом, серебром или медью. Трещина становится частью вещи.

— Почему не прячут?

— Потому что вещь со своей историей красивее новой. Трещина — это память о том, что случилось. Её не надо стыдиться.

Хиротака смотрел на серебряную пасту. Она медленно густела, становясь похожей на мягкий пластилин.

— Смесь должна постоять пять минут, — сказал отец.

Через пять минут он продолжил: — Давай покажу на примере, что нужно делать. Он быстро нашёл в сети ролик, на котором старый мастер аккуратно чинил подобную проблему. На нём старик держал в руках старую керамическую чашку, у которой не было значительного куска стенки. Он высверливал в стенках чашки отверстия, создавал из золотой и серебряной проволоки сетку на месте отсутствующего куска, потом наносил на сетку керамический состав, создавая стенку чашки, потом шлифовка. Процесс, требующий внимания и аккуратности. В результате в его руках оказалась целая чашка, на которой был восстановлен отколотый кусок и трещины, привлекающие внимание золотым блеском.

Со шкатулкой проблем было меньше. Не требовалось создавать новые стенки. Нужно было склеить те, что раскололись.

Отец снял с полки старую керамическую чашку. Чашка была с трещиной давно — трещина шла от края до дна, почти пополам. Отец нанёс смесь на одну сторону трещины тонким слоем, прижал края, стёр излишки пальцем. Из трещины выступила серебряная нитка.

— Видишь? — спросил он. — Линия осталась. Но она красивая.

Хиротака кивнул.

Отец точным ударом расколол чашку, она рассыпалась на несколько частей, дал чистую пластину для клея: — Потренируйся перед тем, как взяться за шкатулку.

Хиротака насыпал порошка. Добавил лак. Перемешал. Ждал пять минут, глядя на секундную стрелку настенных часов.

Первый кусок удалось приклеить с трудом, выглядело плохо: где-то серебристой смолы он намазал слишком много, и теперь неопрятные капли некрасиво свисали со стенки, где-то клея не хватило, и был виден сколовшийся фарфор вместо тонкой и аккуратной серебристой линии.

Как надо получилось только тогда, когда чашка была разбита и склеена снова раз десять. Теперь она вся покрылась серебристыми линиями.

После всех тренировок отец наконец одобрил результат и одобрительно кивнул. Теперь можно было взяться за шкатулку.

Хиротака взял шкатулку Рейко. Руки дрожали. Он никогда не чинил такие ценные чужие вещи. Если он сломает свою игрушку — ничего страшного. А эту сломать было нельзя.

Хиротака глубоко вздохнул. Выдохнул. Начал.

Смеси он взял совсем немного — на кончике палочки. Тонкой кисточкой перенёс её на трещину. Паста легла в щель, заполнила пустоту. Хиротака прижал края пальцами. Подержал. Отпустил.

Склеенное держалось.

Он провёл ещё раз — там, где трещина была глубже, где не хватало маленьких крупинок, которые рассыпались при ударе. Серебро выступило наружу. Хиротака не стал его убирать полностью. Оставил тонкую линию, блестящую.

Отец смотрел молча. Потом сказал:

— Хорошо. Очень даже хорошо.

Похвала была приятна.

Хиротака держал шкатулку в руках. Крышка закрывалась плотно. Трещина не исчезла — она стала серебряной. На тёмном камне линия светилась.

— Молодец, — сказал отец. — В жизни придётся чинить не только игрушки.

— И людей? — спросил Хиротака. — Как у тебя на работе?

Отец помолчал. Потом усмехнулся — негромко, без насмешки.

— Для людей не клей нужен. Для людей нужно время. И чтобы рядом быть. Это сложнее, чем шкатулка.

Он похлопал сына по плечу — тяжёлой ладонью.

— Пойдём спать. Поздно уже.

Хиротака поставил шкатулку на стол. Лист с цветком он положил обратно. Шкатулка закрылась легко, серебряные трещины красиво блестели.

Утром Хиротака пришёл в школу раньше всех. Класс был пуст. Солнце ещё было не высоко — лучи лежали на партах длинными полосами, золотистыми, с танцующими пылинками. Парты стояли ровными рядами. Доска работала в спящем режиме — серая, матовая. Рисунки на стене — сакура, бамбук, снег — смотрели на пустые стулья. Хлорофитумы на подоконниках свисали зелёными лентами, на их листьях блестели капельки — поливали девочки из клуба садоводства, что пришли пораньше.

Хиротака подошёл к парте Рейко, достал шкатулку из рюкзака.

Серебряная трещина блеснула в утреннем свете. Хиротака провёл по ней пальцем. Гладкая, чуть выпуклая. Держится крепко.

Он поставил шкатулку на парту Рейко. Ровно посередине. Крышкой к тому месту, где она будет сидеть. Передвинул чуть влево — чтобы не упала, когда она будет доставать планшет.

Хиротака подумал, не оставить ли записку. «Наошита» — починил. Или «Дайдзебу» — всё в порядке. Или «Гомэн» — прости. Или «Цудзуйтэ иру» — держится.

Потом подумал и решил ничего не писать. Слова не нужны. Шкатулка сама скажет.

Он отошёл к своей парте. Сел. Достал робота из кармана. Хиротака крутил его просто так, чтобы занять руки.

В класс заходили дети. Кто-то бросил рюкзак на пол, кто-то засмеялся с соседом по парте. Миюки и Эри вошли вместе, шептались о чём-то. На Хиротаку никто не смотрел. Он сидел тихо, делал вид, что возится с роботом.

Кэнъити вошёл с пончиком. Увидел шкатулку на парте Рейко. Подошёл к Хиротаке.

— Починил? — спросил он шёпотом.

— Да.

— Молодец.

Кэнъити сел на своё место.

Рейко вошла за минуту до звонка.

Она шла медленно, как всегда. Портфель в правой руке. Волосы сегодня распущены — чёрные, прямые, до плеч. Это было нарушением правил — волосы длиннее воротника полагалось собирать. Никто не сделал замечание. Может, потому что у неё под глазами были тени и всем было видно, что она плохо спала.

Она подошла к своей парте.

Увидела шкатулку. Остановилась.

Рейко смотрела на неё несколько секунд. Потом поставила портфель на пол. Села. Взяла шкатулку в руки, провела пальцем по крышке. Нащупала серебряную линию. Остановилась. Провела ещё раз, медленнее.

Она не открыла шкатулку.

Просто держала её в руках.

Прозвенел звонок — мягкий удар храмового колокола. Начался урок.

Рейко убрала шкатулку в портфель. Достала планшет. Открыла урок. Написала число на сенсорном экране стилусом.

Она ни разу не посмотрела на Хиротаку.

Когда она писала, её пальцы больше не дрожали, как вчера. Они были спокойны.

После уроков Рейко подошла к парте Хиротаки.

Кэнъити был рядом. Он собирался домой, но увидел Рейко и остался. Перекинул рюкзак через плечо и встал у окна.

— Можно? — спросила Рейко.

— Садись, — сказал Хиротака.

Она села напротив. Поставила шкатулку на стол между ними.

Кэнъити стоял сбоку, прислонившись к подоконнику.

— Спасибо, — сказала Рейко. — Что починил.

— Не за что, — ответил Хиротака.

— Это кинцуги?

— Да. Отец показал.

Рейко провела пальцем по серебряной линии.

— Бабушка говорила, что кинцуги делает вещь единственной в мире, — сказала она.

— Так и есть, — сказал Кэнъити. — Теперь у тебя точно ни у кого такой нет.

Рейко открыла крышку. Несколько секунд посмотрела на цветок внутри. Потом медленно и осторожно закрыла крышку. Серебряная трещина блеснула под светом ламп.

Она убрала шкатулку в портфель. Застегнула замки — сначала ровный, щёлк, потом погнутый, с усилием.

Встала. Глубоко поклонилась.

— Ещё раз спасибо.

— Не за что, — повторил Хиротака.

Она кивнула. Ушла. Портфель в правой руке. Волосы распущены — она так и не собрала их в хвост. Шаги по коридору — тихие, быстрые.

Кэнъити посмотрел на Хиротаку, пожал плечами. Взял рюкзак, что лежал на подоконнике.

— Знаешь, у неё нет бабушки уже три года. Ладно. Пойду. Завтра в клуб космонавтов идёшь?

— Иду.

— Рейко позовём?

— Позовём.

Кэнъити ушёл. Хлопнула дверь.

Хиротака остался один в классе. Он смотрел на дверь, за которой скрылись Рейко и Кэнъити.

Он подумал: шкатулку он починил. Трещина стала серебряной. Теперь она красивее, чем была. А что насчёт людей? Если человек треснул, как Рейко, — его можно починить? Или трещина останется навсегда, и её нужно просто принять?

Он не знал ответа.

Глава 2. Пыль на бронзе

Столовая за прошедшие три года почти не изменилась. Высокие потолки с длинными световыми панелями, которые имитировали естественный дневной свет — утром холодный, к вечеру тёплый, как настоящее солнце. Длинные столы из светлого дерева, расставленные ровными рядами, по шесть мест за каждым. Запах варёного риса, мисо-супа и жареной рыбы — школьный повар, старик с седыми усами, работавший здесь ещё до рождения теперешних учеников, не признавал синтетическую еду и готовил всё по-настоящему, на углях и пару.

Над раздаточной стойкой, на стене, висел экран. Такой же, как три года назад, — старый, с чуть выцветшими цветами, с лёгким шумом в углах, когда изображение было светлым. Обычно на нём крутили объявления: расписание кружков, результаты спортивных соревнований, напоминания о родительских собраниях. Иногда — скучные документальные фильмы о природе, под которые никто не смотрел.

Сегодня там шла прямая трансляция новостей. И у экрана собралась небольшая толпа — человек десять с подносами в руках застыли прямо у стойки, забыв про еду.

Хиротака сидел за столом у окна. Ему было уже двенадцать, и он вытянулся, стал чуть выше Кэнъити, хотя всё ещё оставался тоньше — плечи не развернулись, руки длинные, пальцы с узловатыми суставами, привыкшие держать пинцет и микроотвёртку. В кармане школьного пиджака лежал старый робот, тот самый, с треснувшим корпусом, — Хиротака так и не выбросил его, хотя починить до конца так и не смог. Теперь он носил его с собой как талисман.

Напротив сидел Кэнъити. Он тоже изменился — черты лица стали острее, скулы обозначились, голос опустился на полтона, хотя говорил так же размеренно, как и раньше. На запястье у него всё ещё была тонкая медицинская полоска — более новая модель с более широким экраном. Теперь она показывала не только пульс и уровень стресса, но и состав крови, количество шагов и даже фазу сна за прошлую ночь.

Рейко сидела слева от Хиротаки. Её чёрные волосы, когда-то собранные в хвост, теперь были коротко стрижены — до подбородка, с неровной чёлкой, которую она, кажется, подстригала сама. За три года она стала своей в классе. Её больше не разглядывали, не шептались за спиной. Портфель — тот самый, с новыми замками — она заменила только в прошлом году, когда кожа окончательно рассыпалась на углах. Вместо него у неё был чёрный ранец с сенсорной панелью, как у всех. Старую шкатулку она держала дома.

На столе перед каждым стояли стандартные школьные обеды — прямоугольные пластиковые лотки с отделениями: рис, мисо, рыба, маринованные овощи, маленькая чашка с зелёным чаем. Хиротака почти не ел — ковырял рис палочками, отодвигая зёрна в сторону. Он смотрел на экран. Там не было привычных объявлений.

На экране женщина-ведущая с идеальной причёской, которую Хиротака помнил ещё из детских новостей, говорила с плохо скрываемым восторгом в голосе. Она почти светилась.

«...сенсационные новости из корпорации "Сэкидзай". Только что завершена сделка века: консорциум "Лунные ресурсы" подписал контракт на добычу гелия-3 с тремя новыми государственными энергетическими корпорациями. Сумма контракта — беспрецедентные семь триллионов иен. Для сравнения: это в сорок раз больше годового бюджета Японии на науку и технологии. Акции "Сэкидзай" выросли за последние два часа на четыреста процентов...»

По экрану побежали графики — зелёные линии, устремлённые вверх почти вертикально. Затем сменилась картинка: три купола — прозрачные, как мыльные пузыри, — на серой поверхности Луны. Рендер, но настолько качественный, что казалось, будто смотришь прямой репортаж. Камера медленно облетала их, и под каждым угадывалась сетка металлических конструкций, внутренних модулей, стыковочных узлов.

«...корпорация "Сэкидзай" объявила о строительстве трёх новых добывающих куполов на базе "Цукими". Запуск запланирован на следующий год. По словам генерального директора, это позволит увеличить добычу гелия-3 в пять раз и полностью обеспечить энергетические потребности Японии, Кореи и части Юго-Восточной Азии уже к 2070 году. На данный момент на Луне работают сто двадцать три человека. После ввода новых куполов потребуется почти тысяча новых сотрудников...»

Ведущая сделала паузу. На экране появился мужчина в строгом тёмном костюме — председатель совета директоров «Сэкидзай». Он говорил чётко, без улыбки, глядя прямо в камеру:

«Мы приняли беспрецедентное решение. Все доходы от добычи гелия-3 в ближайшие пять лет — включая прибыль по заключённым контрактам — будут направлены не на выплату дивидендов акционерам, а на строительство трёх новых куполов. Мы не берём — мы вкладываем. Это наш вклад в будущее Японии».

В столовой кто-то присвистнул. Тэруо замер с ложкой у рта.

— Они что, совсем отказываются от денег? — сказал он. — Ни фига себе.

— Они думают о будущем, — ответил Кэнъити, не сводя глаз с экрана. — Они строят не для себя. Для страны.

Ведущая сделала паузу, и в её голосе послышалась улыбка:

«...и сейчас главная новость: требования к состоянию здоровья добровольцев снижены. Если раньше кандидаты проходили жёсткий отбор, сопоставимый с подготовкой астронавтов, то теперь корпорация заявляет: при наличии базового медицинского заключения и отсутствии тяжёлых хронических заболеваний контракт может подписать практически любой взрослый. Зарплата — от двадцати миллионов иен в год. Компания предоставляет подготовку, медицинское обслуживание и ежегодную ротацию...»

В столовой повисла тишина. Даже те, кто сидел за дальним столом и не смотрел на экран, подняли головы — потому что замолчали все остальные.

Кэнъити не сводил глаз с экрана. Он перестал жевать, держал палочки на весу, забыв про рыбу. В его глазах горело что-то новое — не просто интерес, а что-то большее, почти жадное.

— Тысяча человек, — тихо повторил он. — Двадцать миллионов в год.

Рейко, сидевшая слева, медленно отложила палочки. Она смотрела на экран, но не так, как Кэнъити. Её лицо было непроницаемым, но Хиротака заметил, как у неё на секунду дёрнулась бровь. Он это запомнил — такой жест у неё появлялся только когда она сталкивалась с чем-то, что ей не нравилось.

— Ого, — сказал Тэруо с соседнего стола. Тот самый, что три года назад пнул робота Хиротаки в коридоре. Теперь он был в их классе, сидел на два стола правее. — Двадцать миллионов. Я бы полетел. Да хоть завтра.

— А чего бы и нет, — отозвался кто-то с другого конца стола. — Говорят, там в куполах гравитацию делают почти как на Земле. Можно ходить нормально, есть нормально. Как в городе, только на Луне.

— Врут. Нет там гравитации. И там с радиацией проблемы, — сказал Хиротака тихо, но его услышали.

— Ты чего? — переспросил Тэруо. — Радиация — это фигня. Скафандры же есть, купола толстые, защита.

— Защита не везде, — сказал Хиротака. — Вне купола — да. Но если работать на открытом грунте, радиация накапливается.

— Всё равно двадцать миллионов, — отрезал Тэруо. — За такие деньги можно потом десять лет не работать. Лечиться, если что.

Рейко хмыкнула.

Тэруо не услышал. Он уже повернулся к соседу и о чём-то говорил с ним, размахивая руками, изображая, как он выходит из шлюза.

На экране ведущая продолжала:

«...технические специалисты корпорации отмечают, что использование полностью автоматизированных систем добычи на Луне столкнулось с неожиданными сложностями. Лунный реголит, как оказалось, разрушает движущиеся части роботов в двадцать раз быстрее, чем прогнозировалось. Абразивные частицы пыли проникают в механизмы и выводят их из строя в течение нескольких месяцев, а не лет, как предполагалось изначально. Поэтому принято решение о расширении человеческого присутствия. Роботы не справляются — люди нужны...»

Хиротака поднял голову и посмотрел на экран в упор.

Роботы не справляются.

— Роботы не справляются, — повторил он вслух, не обращаясь ни к кому.

— Потому что пыль, — сказала Рейко. Она смотрела прямо перед собой, на тарелку с нетронутой рыбой, но говорила тихо, почти про себя. — Лунная пыль острая. В ней нет воды, ветра, она не стачивается. Режет металл как наждак.

— Откуда ты знаешь? — спросил Кэнъити, обернувшись к ней.

Рейко пожала плечами.

— Читала.

На экране ведущая улыбнулась и продолжила — теперь в её голосе звучала гордость:

«И это ещё не всё. Сегодня утром поступила информация, которая потрясла мировое научное сообщество. Японская группа инженеров, работающая на базе "Цукими", объявила о прорыве в космических двигателях. На основе гелия-3 и новых сплавов, добытых на Луне, разработана двигательная установка нового поколения. По предварительным расчётам, полёт к Марсу займёт не годы, как сейчас, а всего один месяц. К Венере — двадцать пять дней...»

Экран сменился. Теперь там показывали анимацию — корабль, похожий на длинную серебристую иглу, отделялся от лунной орбиты и устремлялся в сторону красной планеты. Подпись внизу: «Предварительная визуализация миссии "Аматэру"».

Ведущая продолжила:

«...руководители корпорации "Сэкидзай" уже анонсировали две экспедиции: к Марсу и к Венере. По их словам, полезные ископаемые этих планет — включая редкоземельные металлы и ресурсы для термоядерного синтеза — могут в сотни раз превысить доходы от лунной программы. В случае подтверждения экономической целесообразности, в ближайшие десять лет возле обеих планет будут построены орбитальные базы...»

В столовой стало тихо. Слышно было только, как жуёт кто-то за дальним столом и звенит пластик.

«...Япония, — сказала ведущая, и в её голосе послышалось что-то торжественное, почти как на церемонии, — уверена, что получит приоритет в этой новой гонке. Пока другие страны только подхватили лунную золотую лихорадку, японские инженеры и корпорации уже готовятся сделать следующий шаг. Мы первыми устремимся к Марсу и Венере».

Она улыбнулась в камеру:

«Возможно, через десять лет наши дети будут видеть не только Луну, но и красные огни марсианских баз».

Кэнъити снова посмотрел на экран. Там уже показывали не графики, а интервью. Мужчина в белой рубашке, без галстука, с блестящим от пота лбом — видимо, представитель корпорации — говорил быстро, сбивчиво, как будто боялся, что его перебьют.

«...мы открываем новые возможности. Это не просто работа, это вклад в будущее. Это шанс стать первым поколением, которое построит внеземную цивилизацию. Мы не говорим "риск", мы говорим "вызов". Люди всегда преодолевали вызовы...»

— Классно звучит, — сказал Кэнъити. В голосе появилась твёрдость, какой Хиротака раньше не слышал. — Когда я вырасту, я полечу.

Он сказал это просто, как факт. Без сомнения.

Рейко повернула голову и посмотрела на него долгим взглядом. Хиротака не мог прочитать её лицо — было ли там осуждение, тревога или что-то ещё.

— А ты бы хотел там работать? — спросила она у Кэнъити. Голос ровный, без тени насмешки.

— Хотел бы, — ответил он. — Я бы пошёл в инженеры. Или в управление. Сделать так, чтобы там было безопасно.

— Чтобы роботы работали, — добавил Хиротака.

Кэнъити посмотрел на него, усмехнулся.

— Чтобы роботы работали, и люди не гибли.

Тэруо, который услышал последнюю фразу, громко хохотнул:

— Да никто там не гибнет! Там же купола, системы, медицина. Тысяча человек — это как город. Целый город на Луне. Через десять лет туда будут летать как на работу. Сели на челнок утром, вечером вернулся.

Хиротака промолчал. Он не был на Луне. Но он знал, как работает металл. Как пыль проникает в шестерёнки. Как стачивает их.

Рейко положила ладонь на стол рядом с его рукой. Не дотронулась, просто положила рядом. Хиротака поднял глаза. Она смотрела на экран, где уже шла реклама, и ничего не говорила.

Кэнъити доел свой рис. Поставил палочки на лоток. Посмотрел на часы.

— У нас ещё десять минут, — сказал Кэнъити, взглянув на медицинскую полоску. — В парк сегодня идёте? Там сегодня открывают статую.

— Какую статую? — спросила Рейко.

— Ты не слышала?! Целую неделю об этом в новостях было. Статую космонавтам. Шахтёрам Луны. Отец говорил, что это будет монумент в честь первых строителей «Цукими». Торжественное открытие в два часа. Мы успеем, если сейчас выйдем.

Хиротака поднял голову. Он слышал о статуе — по телевизору показывали репортажи, как её доставляли, как устанавливали, как городской совет выделил деньги на постамент. Памятник тем, кто строил базу на Луне. Тем, кто работал там, когда это было опасно и неизведанно.

— Пойдём, — сказал он.

Рейко пожала плечами: — Не слышала, — но встала.

Они вышли из школы. Солнце светило ярко, но ветер был холодным — середина октября, листья на деревьях вдоль улицы уже начали желтеть и падать. Парк находился в десяти минутах ходьбы, за двумя кварталами. Они прошли мимо магазинов, мимо старых домов с черепичными крышами, мимо автоматов с напитками, у которых стояли школьники из соседней школы.

Парк был небольшой, но ухоженный. Дорожки выложены серой плиткой, скамейки — тёмное дерево, подстриженные кусты вдоль аллей. В центре парка, на круглой площадке, уже собралась толпа. Человек пятьдесят — взрослые, дети, несколько журналистов с камерами, чиновники в тёмных костюмах. Над площадкой натянута красная лента с белыми буквами: «Открытие памятника героям Луны».

Статуя стояла на гранитном постаменте, накрытая белой тканью. Ветер слегка шевелил края ткани, и под ней угадывались очертания — фигура человека в скафандре. Крупная, выше человеческого роста, с широкими плечами. Фигура стояла прямо, гордо.

Началась церемония. Кэнъити, схватив друзей под руки, протиснулся ближе к ограждению. Глаза у него блестели.

— Отец говорил, что её делали по фотографиям, — сказал он друзьям. — По настоящим. Тех, кто работал на «Цукими» в первый год.

— Ты видел фотографии? — спросил Хиротака.

— Видел. В интернете. Они там в скафандрах, на фоне чёрного неба. Как будто стоят на другой планете.

— Они и стоят на другой планете, — тихо сказала Рейко.

Кэнъити не услышал. Он уже разглядывал статую, пытаясь угадать, как выглядит фигура под тканью.

Чиновник в сером костюме подошёл к микрофону. Камеры нацелились на него. Он начал говорить — голос гулкий, усиленный динамиками:

«...сегодня мы чествуем тех, кто первыми ступил на Луну не как исследователи, а как строители. Тех, кто рисковал жизнью, чтобы обеспечить нашу страну энергией. Тех, кто прошёл жёстчайший медицинский отбор и доказал, что человек способен на всё. Эти люди — лучшие из лучших. И сегодняшняя статуя — дань уважения их мужеству...»

Толпа захлопала. Кто-то из женщин в первом ряду вытирала глаза платком.

Хиротака смотрел на статую. Она была большой. Гордой. Правильной.

Чиновник продолжал:

«...этот памятник — символ силы и несгибаемой воли. Он будет стоять здесь вечно, напоминая будущим поколениям о том, что человек способен на всё, если у него есть цель и здоровое тело...»

— Красиво говорит, — сказал Кэнъити. — Прямо как в кино.

— Как в кино, — повторила Рейко.

Она стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. Смотрела на статую, и в глазах у неё было что-то — Хиротака не мог понять, что именно.

Чиновник закончил речь. Ещё несколько человек выступили — представитель корпорации «Сэкидзай», местный депутат, директор школы, которая находилась рядом с парком. Все говорили о героизме, о будущем, о том, что Луна станет вторым домом для людей.

Потом чиновник подошёл к статуе, взялся за край белой ткани. Камеры приблизились.

— Сейчас, — прошептал Кэнъити.

Ткань упала.

Статуя открылась взгляду.

Она была сделана из тёмного металла — бронза или что-то похожее, с зеленоватым отливом, как у старых памятников. Человек в скафандре, с большим шлемом, который скрывал лицо. В руках — инструмент, похожий на бур или молот. Широкие плечи, массивные ноги. Одна рука поднята в приветствии — как на старых плакатах о покорении космоса. Вся фигура была мощной, уверенной. Скульптор явно хотел показать силу и величие. И у него это получилось.

Кэнъити смотрел на статую с восхищением.

— Классная, — сказал он. — Настоящая.

— Настоящая, — повторила Рейко. Голос ровный.

Хиротака молчал. Он рассматривал статую — и она ему нравилась. В ней была сила. Красота. Правильность.

Толпа захлопала громче. Дети побежали к постаменту, чтобы потрогать бронзовые ноги. Кто-то фотографировался на фоне статуи. Журналисты брали интервью у каких-то людей, которых представили как ветеранов лунной программы, — седых мужчин в тёмных костюмах с медалями на груди.

— Они там были? — спросил Хиротака.

— Кто? — переспросил Кэнъити.

— Эти ветераны. Они летали на Луну?

— Нет, наверное, — сказал Кэнъити. — Они из других программ. Старых. Но они — космонавты. Они понимают.

Хиротака смотрел на статую.

Солнце светило на тёмный металл. Памятник стоял прямо, уверенно, как человек, который знает, что он лучше других. И он действительно был лучшим — тот, кто в пятидесятых годах прошёл отбор и полетел на Луну. Только лучшие. Только здоровые. Только те, у кого не было никаких проблем. Ни с сердцем, ни с костями, ни с глазами, ни с нервами. Идеальные люди для идеальной работы на идеальной Луне.

— Я буду таким, — сказал Кэнъити. Тихо, но твёрдо. — Как они.

Он смотрел на статую, и в его глазах горел тот же свет, что был в столовой, когда он слушал новости.

Рейко стояла рядом. Молчала.

Хиротака перевёл взгляд с Кэнъити на статую и обратно. Его друг был прав. Кэнъити был здоров. У него не было проблем. У него был отец с деньгами и сетью клиник, у него была медицинская полоска, которая следила за каждым показателем. Если кто и мог полететь через десять лет — то Кэнъити.

А сам Хиротака? У него была близорукость — лёгкая, но она была. И он знал, что в отбор в 2064 году с такой не прошли бы. А в 2067 году требования снизили. Может, через десять лет снизят ещё больше.

Может, он тоже сможет.

— Там красиво, — сказал вдруг Кэнъити. — Я видел видео. Пыль поднимается, когда идёшь. И небо чёрное, даже днём. Звёзды видны. Кажется, что ты в космосе, хотя стоишь на земле.

Они постояли ещё несколько минут. Толпа редела. Кто-то уже уходил. Чиновники переговаривались у постамента. Журналисты сворачивали камеры. Статуя осталась стоять на гранитном постаменте, освещённая солнцем, — идеальная, героическая, без изъянов.

— Пойдём, — сказал Кэнъити. — У нас ещё есть время до клуба.

Они пошли по дорожке к выходу из парка.

Кэнъити шагал впереди и что-то говорил Рейко о Луне. Рейко шла рядом молча, думая о чём-то своём.

Хиротака обернулся в последний раз.

Солнце скользило по бронзовым плечам, по шлему. Осенние листья кружились над дорожкой, и ветер нёс их к статуе, к её бронзовым ногам, к постаменту, где на табличке были выгравированы семь имён — тех, кто остался в космосе, покоряя Луну.

Глава 3. На Земле лучше

В столовой пахло мисо-супом и жареной рыбой, а столы были расставлены в четыре ряда с картонными коробками сока и пластиковыми подносами. Телевизор висел на стене над раздаточной стойкой, и экран был таким большим, что занимал почти всю стену. Сейчас на нём шли новости:

«...Хорошие новости с Венеры — вышла на связь пятая геологическая партия, считавшаяся погибшей последнюю неделю...»

На стене рядом с телевизором висел календарь — большой, с твёрдыми листами, которые переворачивали раз в месяц. Календарь был раскрыт на листе марта 2073 года. Поверх чисел кто-то из учителей обвёл красным фломастером двадцать пятое число — день церемонии окончания школы. В этот день директор объявит им лучших выпускников начальной школы. До этого дня оставалось меньше трёх недель. Кэнъити сидел напротив Хиротаки, доел рыбу и теперь вытирал пальцы салфеткой.

Рейко задержалась с учителем в классе, он давал ей какое-то разъяснение по её вопросу, на который не успел ответить на уроке. Она пришла в столовую только к середине перемены, поставила поднос на их стол и села рядом с Хиротакой, но в её тарелке был только суп и маленький кусочек тофу. За те годы, что они учились вместе, она почти не изменилась — такая же тихая, с тёмными глазами и длинными ресницами, только волосы теперь доставали до пояса, и она собирала их не в хвост, а в низкий пучок, как требовали правила для старших классов.

— Ты мало ешь, — сказал Кэнъити.

Рейко ничего не ответила. Взяла ложку и начала медленно есть.

«...Добыча металлов на Марсе начнётся уже в 2076 году, — зачитал следующую новость диктор. — Второй транспортный терминал на орбите красной планеты достроят к концу года...»

Хиротака смотрел на экран, где уже показывали новый сюжет про марсианскую орбитальную базу — белые сферы в космосе на фоне красной планеты, маленькие деревья в теплицах.

Рейко положила ложку в тарелку и посмотрела на экран, и на её лице не было улыбки — только спокойное, ровное выражение.

— Слышал? — Кэнъити кивнул на экран. — Такими темпами после университета и мы сможем полететь.

Хиротака кивнул.

— Отец говорит, врачи там нужны. Я бы тоже...

Он не договорил, его перебили.

За соседним столиком, что стоял возле стены, сидел и ел старик — школьный сторож, в потёртой старой синей форме JAXA, с чёрной перчаткой на левой кисти и с протезом вместо ноги. Он смотрел на экран, где показывали купола проекта «Цукими» — «Лунное зеркало», и рукотворные пещеры в скалах проекта «Анагумо» — «Пещерное облако», каждая из которых вмещала десятки тысяч рабочих — шахтёров, металлургов, инженеров, водителей, пилотов, сервисного персонала. Потом перевёл взгляд на детей.

— Тоже захотели в космос? — спросил он. Голос хриплый, сухой. — Тоже захотели на Луну-12?

Кэнъити и Хиротака замолчали.

— Я вам расскажу.

Он помолчал. Потом сказал негромко, почти без интонации:

— Нет ничего в космосе хорошего. Проклятая линия терминатора. Стоишь на Луне с напарником — ты стоишь в солнечном свете, охлаждение скафандра не справляется. А твой напарник в двух метрах замерзает в ночи, и его скафандр пытается его согреть. Одно и то же место с разницей в несколько метров. Одни и те же сутки. Без вечеров. Только день и ночь, и между ними — ни минуты покоя. Такой перепад температур крошит камни в мелкую крошку. В пыль. В реголит. Он везде.

Старик стукнул в гневе рукой по столу.

— Реголит оседает обратно часами. А работать надо — руда сама себя не добудет. Реголит оседает на суставах роботов, в перчатке скафандра что-то смахнуть ты не сможешь, и он съедает механизмы как наждачный камень. Будешь ждать, пока пыль осядет, — ничего не заработаешь; не будешь ждать, начнёшь работу в пыли — ремонт оборудования вычтут из твоего заработка. Стоишь в облаке реголита и не знаешь, что выгоднее: работать или нет. Считаешь, калькулируешь траты в своей голове.

Он посмотрел на свою руку в чёрной перчатке, на свой протез ноги.

— А микрометеориты? Летят так быстро, что пробивают скафандры насквозь. Или отрывают конечности — как лазерным ножом. Держишь плазменный резак. А потом — раз — и твоя рука уже плывёт дальше сама, отдельно от тебя, на струе резака. А твою культю сжимают стяжки скафандра, чтобы из тебя не вытекла вся кровь. А ты стоишь в облаке кислорода и капельках замёрзшей крови, хлопаешь глазами, рассматривая слои скафандра на месте оторванной руки, как годичные кольца на спиле дерева, и не понимаешь, что произошло. Боль придёт потом, когда обезболивающее, что заботливо вколола тебе автоматика, перестанет действовать. Или ещё хуже — вот твой напарник стоит, а через долю секунды от него осталась только половина.

Он усмехнулся. Устало.

— Я свою руку и ногу там оставил. На «Цукими». А потом, когда тебя везут домой, гадаешь — покроет ли твоя медицинская страховка всё или нет? Моей вот хватило только на кибер-протез руки. А на ногу уже не хватило. И скажите мне, дети: зачем я туда попёрся?! Заработать хотел! Романтики захотел! «Покорение космоса — мечта всего человечества»! Чушь!

Хиротака и Рейко молча смотрели на старика. Кэнъити смотрел в стол.

Старик отвернулся к окну:

— Земля лучше. Здесь есть вечер. И закат. И воздух, который не нужно добывать из реголита.

Он больше ничего не сказал, отвернулся от них. Быстро и раздражённо поставил тарелки на поднос, убрал его в стойку блока-посудомойки и пошёл к выходу.

Хиротака заметил, что пальцы Рейко чуть дрожали, когда она смотрела на дверь, в которую ушёл старик, потом сжались в кулак. Но она ничего не сказала. Кэнъити хотел что-то сказать, но промолчал.

«...Японское агентство аэрокосмических исследований JAXA объявляет новый набор в программу "Луна-14". Приём заявок продлён до конца года...»

Кэнъити отложил палочки.

— Раньше без идеального здоровья даже не смотрели. А теперь — продлили приём. И возраст подняли. Странно.

— Не странно, — тихо сказала Рейко. — Просто больше никто не хочет лететь.

Она смотрела на экран, где показывали лунную базу. Человек в скафандре. Движения медленные, тяжёлые.

— Почему? — спросил Кэнъити. — Раньше все хотели.

— Раньше не знали, — ответил Хиротака. — А теперь знают. Отец говорит, что абсолютно все, кто подписал контракт, возвращаются и вынуждены проходить долгое лечение. Невесомость, солнечная радиация делают людей калеками. Он говорит, что космос — не место для человека.

Рейко кивнула в сторону двери, за которой несколько минут назад вышел старик в синей форме JAXA:

— Всё больше людей считают, что человеку не место в космосе.

Кэнъити пожал плечами:

— Мне всё равно. Я полечу. Это мой шанс.

— Ты правда хочешь? — спросила Рейко. — Даже зная, что это опасно?

— Хочу.

Она помолчала. Посмотрела в тарелку с супом.

— А я не уверена, — сказала она тихо. — Раньше думала, что хочу. А теперь — не знаю. Боюсь, что вернусь другой. Или не вернусь вообще.

Она сказала это спокойно. Без драмы. Просто поделилась тем, что думала последние месяцы.

Хиротака молчал. Смотрел на руки. Пальцы в засохшем клее. Тонкие, быстрые. Руки отца.

— Я не полечу, — сказал он. — Я буду строить роботов здесь. Они полетят вместо меня. Им не нужен воздух и еда. Им всё равно на радиацию.

— Ты просто боишься, — сказал Кэнъити.

— Может быть.

Рейко подняла голову. Посмотрела на Хиротаку.

— А я полечу, — сказала она тихо. — Я знаю, что это риск. Но я хочу увидеть. Хотя бы раз. Потом — вернусь.

Кэнъити усмехнулся:

— Ну вот. Хотя бы один человек с характером.

Рейко ничего не ответила.

В столовой становилось шумно: другие классы тоже заканчивали завтрак, кто-то бегал между столами, кто-то кидался бумажными шариками, а учительница на раздаче крикнула: «Абунай!»

После уроков они вышли из школы, было уже тепло. Они шли через парк Уэно привычной дорогой: мимо пруда с черепахами, мимо Национального музея науки, потом вниз к станции, но сегодня Кэнъити предложил пойти другой дорогой — по тропинкам мимо статуи. Хиротака согласился, а Рейко пожала плечами и пошла следом.

На постаменте всё так же, уже привычно, стояла статуя космонавта возле вагонетки. Проходя мимо, они каждый раз останавливались возле неё.

— А в нашем квартале живёт инженер, — сказал Кэнъити. — Он строит топливные баки для ракет.

— Правда? — спросила Рейко.

— Правда. Папа рассказывал. Тот ещё ворчун.

Хиротака смотрел на бронзовую статую, которая от времени стала зелёной, и на плече у неё сидел голубь. Он видел эту статую много раз. Ему показалось, что смотрел, но не видел. Сегодня он увидел трещину на бронзовом скафандре, залитую чем-то тёмным.

— Трещина, — сказал он. — Вроде её не было раньше.

— Да нет, была. Ты просто не обращал внимания, — возразил Кэнъити.

— Может, так и должно быть, — предположила Рейко.

Кэнъити посмотрел на трещину, потом на Хиротаку, но ничего не сказал.

Они пошли дальше, и Рейко шла посередине, Хиротака слева, Кэнъити справа, и хотя они не смотрели друг на друга, шагали в ногу — трое школьников в одинаковой форме, с одинаковыми ранцами за спиной, и прохожие не оборачивались.

Кэнъити за прошедшие годы вытянулся и теперь был выше Хиротаки на полголовы — шире в плечах, увереннее в движениях. Хиротака оставался таким же худым и тихим, но его пальцы стали быстрее и точнее: теперь он паял платы и собирал моторчики за несколько минут, пока другие в клубе только разбирали инструкции. Рейко почти не изменилась — такая же спокойная, с ровной спиной и тихим голосом, только взгляд стал глубже, и она чаще молчала, чем говорила.

— Я пойду в медицину, — сказала Рейко, снова вернувшись к теме, которую они уже обсуждали в последнее время не раз, — как мама и папа, потому что хочу лечить людей.

Кэнъити посмотрел на неё и сказал, что это скучно, ведь они же в космос собираются, но Рейко ответила, что в космосе тоже люди болеют и кому-то их лечить.

Кэнъити замолчал, достал из кармана яблоко и откусил половину, жуя быстро и почти не прожёвывая.

Хиротака смотрел под ноги на старый асфальт в трещинах, и в трещинах росла трава — тонкая, зелёная, живучая.

— А ты что скажешь? — спросила Рейко, повернувшись к Хиротаке, и он ответил, что хочет строить роботов, потому что в космосе нужно много роботов, чтобы строить, копать и чинить.

— Люди не могут долго жить в космосе, — объяснил он, — их кости становятся хрупкими, мышцы сохнут, а роботам всё равно, потому что им не нужен воздух и еда.

— Роботы не умирают, — сказал Кэнъити с набитым ртом, и Хиротака согласился, что да, не умирают.

Рейко ничего не сказала и смотрела вперёд на дорогу, а когда они вышли к пруду, вода была мутной и зелёной, на поверхности плавали листья, а черепахи грелись на камнях — большие, с тёмными панцирями. Одна сидела неподвижно, как камень, а другая медленно ползла к воде.

— Смотрите, черепаха, — сказал Кэнъити, и Хиротака ответил, что они долго живут — до ста лет.

— А роботы дольше, — сказал Кэнъити, но Хиротака возразил, что роботы не живут, а работают, и когда Кэнъити спросил, какая разница, Хиротака не ответил, потому что не знал, какая разница, но знал, что она есть.

Рейко присела на корточки перед камнем, посмотрела на черепаху, и черепаха посмотрела на неё чёрной точкой — один глаз был закрыт, другой смотрел.

— Ей больно? — спросила Рейко.

— Черепахам не бывает больно, — сказал Кэнъити.

«Бывает», — хотел возразить Хиротака, но Рейко уже встала, отряхнула юбку и сказала, что холодно и пора идти, после чего они пошли дальше, а Кэнъити доел пончик и выбросил пакет в урну.

Конец марта. Последняя неделя перед весенними каникулами. В коридорах школы пахло весной — сыростью, влажной землёй и чем-то сладким, что только начинало просыпаться после зимы. За окнами — голые ветки сакуры, набухшие почки, до цветения оставалось ещё две-три недели. Розовые лепестки не падали на пол, потому что лепестков ещё не было. Только ветер с юга да влажный воздух, который обещал, что скоро.

До церемонии окончания учебного года оставалось три дня.

После клуба юных космонавтов, где они задержались допоздна, они сидели на скамейке у школы. Было прохладно, небо становилось тёмно-синим, и на нём уже появились первые звёзды. Рейко смотрела вверх и спросила:

— Как вы думаете, а стоит вообще туда лететь? На Луну, на Марс. Там страшно. Пыль, терминатор, микрометеориты.

Кэнъити откинулся на спинку скамейки, засунув руки в карманы куртки.

— Если все будут думать так, никто никуда не полетит. Космос — это будущее. Моя мама говорит, что через двадцать лет рейсы на Марс будут как на Хоккайдо.

— Он преувеличивает, — сказал Хиротака.

— Может быть, — ответил Кэнъити. — Но нам точно стоит полететь. Мы так давно мечтали об этом. Я буду управлять космической больницей. Рейко будет лечить пациентов. А ты будешь чинить роботов.

Рейко смотрела на луну — тонкую, как полумесяц.

— Помните старика? — тихо сказала она. — Он сказал: «Земля лучше». И он прав. Но он же туда полетел.

— Потому что работа, — сказал Кэнъити.

— А я думаю, — сказала Рейко, — потому что не мог не полететь.

Она помолчала.

— Я тоже не могу. Вроде страшно, и старик прав, но... всё равно хочется увидеть. Луну, Марс, Венеру. Не через экран. Саму. Пусть через стекло шлема.

Кэнъити посмотрел на неё, потом на Хиротаку. Хиротака смотрел на Рейко.

— Полетим, — сказал Кэнъити. — Обязательно.

Он встал, зябко повёл плечами:

— Холодно. Пора идти.

Они пошли к станции. Рейко шла посередине, Хиротака слева, Кэнъити справа. Никто не говорил. В небе зажглись новые звёзды, и одна из них двигалась — медленно, ровно, не мигая. Спутник. Или станция.

Глава 4. Железные цветы

Школьный двор расчистили с вечера. Осенние ноябрьские листья сгребла уборочная машина, оставив мокрый асфальт с тёмными разводами. Небо было низким и серым. В воздухе пахло дождём, который уже прошёл, и озоном от электрических моторов фургонов.

Три больших грузовика стояли в ряд у входа в спортзал. Белые, с логотипами на бортах. На одном красными буквами было написано «Dolltech», на втором синими — «BioSyn», на третьем зелёными — «TetsuKen».

Дети выстроились в две шеренги. Учительница пересчитывала, загибая пальцы. Ветер поднимал с асфальта мелкие сухие листья, крутил их у ног, потом бросал.

— Не разбегаться, — сказала учительница. — Слушать экскурсовода. Вопросы задавать после.

Кэнъити стоял в первой шеренге, сдвинув брови. Он смотрел на грузовики так, будто они были врагами, которых нужно победить. Хиротака стоял рядом, чуть позади, и его пальцы в карманах куртки перебирали мелкие детали — шестерёнку от сломанного робота, кусок проволоки, маленький магнит. Он всегда носил с собой что-то металлическое.

Рейко стояла с краю.

Двери спортзала открылись. Оттуда пахнуло тёплым воздухом с запахом пластика и озона, и дети шагнули внутрь.

Раз в год в школе проводили День технологий — приезжали корпорации, показывали новинки. Дети не любили этот день. Слишком много взрослых, слишком много «не трогай». Но в этом, 2074 году, что-то было по-другому. В спортзале было светло. Стены завесили белой тканью, чтобы скрыть старые деревянные панели. Вдоль стен стояли столы, накрытые чёрной тканью, а на столах — экспонаты.

Первый стол был от «TetsuKen».

На чёрной ткани лежали руки.

Они лежали в ряд — три штуки, от плеча до кончиков пальцев. Металлические, с серебристыми суставами и тёмными резиновыми прокладками между сегментами. Пальцы были чуть согнуты — как у спящего человека. Ногтей не было. Вместо них — гладкие металлические подушечки с мелкими насечками.

Экскурсовод — мужчина лет сорока в белом халате, с бейджиком «Kawasaki Robotics, старший инженер Сато» — подошёл к столу.

— Протезы нового поколения, — сказал он. — Вес — полтора килограмма. Восемь степеней свободы. Сенсорная обратная связь — давление, вибрация, текстура.

Он поднял одну руку за протез — там, где должно быть плечо. Протез висел на крюке, вставленном в разъём.

— Температуру не чувствуют, — добавил он. — И боль. Но это следующий этап.

Кэнъити подошёл ближе всех.

— Можно потрогать?

— Пожалуйста, аккуратно.

Кэнъити протянул руку. Его пальцы коснулись металлических пальцев протеза. Он провёл по ним — от кончиков до запястья. Потом сжал. Механические пальцы сжались в ответ — медленно, с лёгким жужжанием моторчиков.

— Холодные, — Кэнъити отдёрнул руку.

— Металл, — сказал экскурсовод. — Но мы работаем над подогревом.

— А если человеку холодно? — спросил Кэнъити. — Протезу всё равно, а человеку холодно.

— Человек надевает перчатку, — сказал экскурсовод. Улыбнулся.

Кэнъити не улыбнулся.

Хиротака подошёл следом. Он не трогал протез. Он смотрел на суставы — на то, как сочленены сегменты, на мелкие шарниры, на провода, которые виднелись в щелях между металлическими пластинами.

— Это даёт людям возможность жить полноценной жизнью, — сказал экскурсовод, глядя на Кэнъити.

Кэнъити ничего не ответил.

Отошёл к следующему столу.

Второй стол был от «Dolltech».

На чёрной ткани сидела кукла.

Она была почти как человек. Ростом с десятилетнего ребёнка. Волосы светлые, длинные, до плеч. Глаза голубые, с ресницами. На ней было белое платье без рукавов и белые туфли.

Она сидела неподвижно, руки на коленях, голова чуть наклонена вперёд. Щёки розовые. Губы чуть приоткрыты — как будто она собиралась что-то сказать.

— Андроид семейной серии, — сказала экскурсовод — молодая женщина в розовой форме «Dolltech». — Предназначен для общения с пожилыми людьми и детьми. Распознаёт голос, лица, эмоции. Умеет поддерживать диалог.

Дети стояли тихо. Кто-то из девочек сказал «кавайи», но тихо, почти шёпотом.

— Она живая? — спросил мальчик из первого ряда.

— Нет, — сказала экскурсовод. — Это алгоритмы. Но выглядит как живая.

Хиротака подошёл ближе всех. Он обошёл куклу сбоку, заглянул ей за спину — туда, где под платьем виднелись металлические шарниры и тёмные провода, идущие от шеи к позвоночнику.

— Можно потрогать? — спросил он.

— Пожалуйста, аккуратно.

Хиротака протянул руку. Его пальцы коснулись щеки куклы.

Силикон был тёплым. Почти как кожа. Чуть мягче, чуть глаже, но тёплым.

Кукла повернула голову.

Медленно. С лёгким жужжанием шестерёнок. Глаза моргнули — сначала правый, потом левый.

— Привет, — сказала кукла.

Голос был детским, высоким. С интонацией — не монотонный, как у робота в телевизоре, а с подъёмом в конце, как у живого человека, который радуется.

— Как тебя зовут?

Хиротака отдёрнул руку.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Плечом упёрся в стену и замер.

Кукла смотрела на него. Ждала ответа. Глаза не мигали — программа считала, что при разговоре моргать не нужно. Только ресницы чуть дрожали от работы микромоторов.

— Хиротака, — сказал он.

— Красивое имя, Хиротака, — сказала кукла. — Ты любишь играть?

Он не ответил.

Экскурсовод похлопала куклу по плечу, и та замолчала. Голова вернулась в исходное положение — чуть наклонена вперёд, глаза смотрят прямо.

— Хорошая девочка, — сказала экскурсовод кукле.

Кукла улыбнулась. Уголки губ поднялись ровно настолько, насколько было запрограммировано.

Хиротака смотрел на её руки. Пальцы лежали на коленях — неподвижные, но не мёртвые. Пластик и силикон, нагретый до температуры человеческого тела.

Рейко подошла к нему.

— Ты чего? — спросила она тихо.

— Ничего, — сказал Хиротака.

— Испугался?

— Нет. — Он помолчал. — Она тёплая. Я не думал, что она будет тёплая.

Рейко посмотрела на куклу. Та сидела неподвижно, улыбаясь.

— Страшно, — сказала Рейко.

— Почему?

— Не знаю. Просто страшно.

Они отошли от стола.

Третий стол был от «BioSyn».

На чёрной ткани стояли стеклянные банки. Три штуки. В каждой — орган.

В первой — сердце. Оно было размером с кулак девятилетнего ребёнка. Красное, с тёмными прожилками вен. Плавая в прозрачной жидкости, оно медленно вращалось — поток жидкости в банке был настроен так, чтобы орган не касался стенок.

Во второй — почка. Меньше. Формой похожа на боб. Коричневато-красная, с гладкой поверхностью. На верхнем полюсе виднелась тонкая трубка мочеточника, перевязанная белой нитью.

В третьей — печень. Коричневая, плотная, с ровными краями. Она лежала на подставке из белого пластика, и её поверхность блестела под светом ламп.

— Клонированные органы, — сказал экскурсовод — пожилой мужчина в синей форме «BioSyn» с бейджиком «профессор Ямаока». — Выращены в биореакторах. Полностью совместимы с человеческим организмом. Без риска отторжения. Стоимость — от двухсот тысяч иен за почку до одного миллиона за сердце.

Он говорил спокойно, как лектор в университете. Подошёл к банке с сердцем, постучал по стеклу ногтем.

— Это от клона? — спросил мальчик из первого ряда.

— От клона, — сказал профессор. — Клона человека. Выращен в лаборатории.

— У клона было лицо? — спросила Рейко.

Профессор посмотрел на неё. Помолчал секунду.

— Технически — да. У клона есть лицо, руки, ноги, голова. Он выглядит как человек. Но он не человек, потому что у него нет сознания. Юридически — это биоматериал. Не человек.

Рейко смотрела на сердце.

Оно вращалось. Медленно. Красное, с тёмными венами.

— А если оно начнёт биться? — спросила Рейко. — Внутри банки.

— Не начнёт, — сказал профессор. — Нервные окончания не подключены. Это просто набор клеток.

Он подошёл к банке с печенью.

— В прошлом году мы пересадили печень клона восьмидесятилетнему пациенту. Через три месяца он забыл, что у него была чужая печень. Он жил, как будто никогда не болел.

— А клон? — спросила Рейко. — Что стало с клоном?

Профессор посмотрел на неё.

— Клон был утилизирован.

— Как это — утилизирован?

— Клон был… — он запнулся на секунду, — …выведен из программы. Это стандартная процедура.

Рейко отвернулась.

Она отошла от стола, встала у стены, сложив руки на груди. Пальцы сжимали локти. Она смотрела в пол.

Хиротака заметил, что у неё побелели костяшки.

— Рейко, — позвал он. — Ты в порядке?

— Да, — сказала она. — Всё нормально.

Она не смотрела на него.

Кэнъити стоял у стола с сердцем. Он смотрел на орган без страха, без отвращения — скорее с любопытством.

— А сердце клона бьётся, если его подключить? — спросил он.

— Да, — сказал профессор. — Оно бьётся как обычное человеческое сердце. Сокращается семьдесят два раза в минуту в покое.

— А кто даёт разрешение на выращивание клонов? — спросил Кэнъити.

— Специальный комитет по биоэтике, — сказал профессор. — Каждый клон регистрируется, получает серийный номер. Без номера — выращивать нельзя.

— А если клон сбежит? — спросил кто-то из детей.

Профессор усмехнулся.

Экскурсия закончилась.

Дети выходили из спортзала, перешёптываясь. Кто-то говорил о кукле, кто-то о сердце в банке. Мальчики спорили, можно ли считать клона человеком. Девочки молчали.

Рейко вышла последней.

После экскурсии дети разошлись по классам. Перемена.

Хиротака и Кэнъити стояли в коридоре у окна. За стеклом шёл дождь — мелкий, частый, косой. Капли били по стеклу, стекали вниз, оставляя мокрые дорожки.

— Странный был день, — сказал Кэнъити.

— Да, — сказал Хиротака.

— Кукла тёплая, а протезы холодные. Ты заметил? У старика в столовой были холодные пальцы. Когда он брал поднос, я видел.

Хиротака не ответил.

Кэнъити помолчал. Потом сказал:

— Мне протезы понравились. Функционально. Если теряешь руку, ставишь новую. Работает.

— Холодные, — сказал Хиротака.

— Но работают. Ты сам говорил: роботам не нужно тепло.

— Я говорил про роботов. Не про людей.

— Какая разница?

Хиротака задумался.

— Люди греют друг друга, — сказал он. — Руками. Если руки холодные, греть нечем.

Кэнъити посмотрел на него.

— Ты это сейчас придумал?

— Нет. Я это знал всегда. Просто не мог сказать словами.

Кэнъити усмехнулся.

— Философ.

Он отошёл от окна.

— А где Рейко?

Хиротака оглянулся по сторонам. Рейко не было в коридоре.

— Не знаю, — сказал он. — Может, в классе.

Они пошли к классу. Но Рейко не было и там.

Они нашли её у спортзала.

Дверь была приоткрыта. Экскурсоводы ушли, грузовики ещё стояли во дворе, но спортзал уже начали разбирать. Столы с экспонатами были накрыты чёрной тканью, свет погашен.

Рейко стояла перед столом «BioSyn».

Чёрная ткань была накинута поверх банок, но не полностью — угол ткани сполз, открывая банку с сердцем.

Рейко смотрела на неё.

Она стояла неподвижно. Руки висели вдоль тела. Лицо спокойное — слишком спокойное для девочки, которая смотрит на человеческий орган в банке.

— Рейко, — позвал Кэнъити.

Она не обернулась.

— Рейко, экскурсия закончилась.

— Я знаю, — сказала она.

Она продолжала смотреть на сердце.

Потом медленно подошла ближе.

Банка стояла на столе. Внутри плавал орган. Жидкость чуть колыхалась — воздух в спортзале был тёплым, и жидкость нагревалась, расширялась.

Рейко наклонилась. Посмотрела на сердце снизу вверх.

Оно было гладким. Вены на поверхности — как реки на карте.

— Пойдём, — сказал Кэнъити. — Не надо на это смотреть.

— Почему не надо?

— Потому что это не наше. Это для взрослых.

Рейко выпрямилась.

— А если я вырасту и стану врачом — моим будет?

Кэнъити не нашёлся, что ответить.

Хиротака стоял в дверях и молчал.

Рейко отошла от стола. Натянула чёрную ткань обратно на банку — аккуратно, чтобы полностью закрыть стекло.

— Ты чего? — спросил Кэнъити, когда она встала рядом с ним.

— Ничего, — сказала она. — Просто подумала.

— Пойдёмте отсюда, — сказал Кэнъити.

Они вышли на улицу. Дождь кончился, асфальт был мокрым, в лужах отражалось серое небо. Скамейка стояла под большим деревом — ветви закрывали от дождя, но не полностью. Сиденье было влажным. Рейко села первой, не обращая внимания на воду.

Кэнъити сел рядом. Хиротака — с краю.

Ветер стих. Стало тихо.

— Тот профессор сказал: клоны не знают, что они есть. Это правда?

— Наверное, — сказал Кэнъити. — Если нет сознания, то не знают.

— А если клону сделать операцию и дать ему мозг? Он узнает?

— Это никто не делал, — сказал Хиротака. — Это запрещено.

— Потому что получится человек?

— Да.

— А сейчас получается не человек?

Хиротака задумался.

— Клон — это просто тело, — сказал он. — Тело без хозяина. Как робот без программы.

— Но робота можно включить, — сказала Рейко. — А клона нельзя.

— Можно, — сказал Кэнъити. — Если вставить мозг. Но мозг человеческий, от настоящего человека. Клон станет этим человеком. А своих мыслей у него не будет.

Рейко помолчала. Посмотрела на свои руки. Пальцы были тонкими, белыми, с коротко стрижеными ногтями.

— Я бы не взяла чужое сердце, — сказала она. — Даже если бы своё перестало биться.

— Умрёшь, — сказал Кэнъити.

— Значит, умру.

— Глупо.

— Может быть.

Они сидели молча.

С дерева упал лист. Мокрый, коричневый, с прожилками. Он упал на колени Рейко. Она взяла его пальцами, подержала, потом положила на скамейку рядом с собой.

— Лист мёртвый, — сказала она. — Но он красивый.

— Всё мёртвое красивое? — спросил Кэнъити.

— Нет. Только то, что было живым.

Она посмотрела на спортзал, где грузчики уже заносили последние столы в грузовики.

— Сегодня я увидела сердце в банке. Оно было красивым. Красное, гладкое, ровное. Но оно не билось. Я стояла и смотрела, и думала: это могло быть моим. Или твоим, Кэнъити. Или твоим, Хиротака.

— Но это не наше, — сказал Кэнъити.

— А чьё?

— Ничьё.

— Если бы оно было чьё-то, его нельзя было бы продавать, — сказала Рейко. — А его продают. Значит, оно ничьё.

Она помолчала.

— Мне кажется, это неправильно. Когда ничего ничьё.

Кэнъити хотел что-то сказать, но не нашёл слов.

Хиротака смотрел на лужу. В ней отражалось небо. Серое, низкое, без единого просвета.

Вечером Рейко сидела за ужином с родителями.

Квартира у них была небольшая — две комнаты, кухня, коридор. На стенах висели дипломы отца и матери, оба врачи. Отец — кардиохирург, мать — терапевт.

На столе стояли тарелки с рисом, мисо-суп, маринованные овощи. Рыба — лосось, жареный, сбрызнутый лимоном.

Рейко ковыряла рис палочками.

— Что-то случилось в школе? — спросила мать.

— День технологий был, — сказала Рейко. — Приезжали корпорации. Показывали протезы, кукол, клонированные органы.

Отец положил палочки.

— И как тебе?

— Странно.

Она помолчала.

— Если человеку пересадить сердце от клона — он всё ещё человек?

Отец усмехнулся.

— Конечно, человек. Сердце — это мотор. Главное, чтобы качало кровь.

— А душу куда денешь? — спросила мать.

Отец посмотрел на неё.

— Душа в голове, — сказал он. — В мозге. Сердце — просто мышца.

— Просто мышца? — переспросила Рейко. — Папа, ты же кардиохирург. Ты оперируешь сердце каждый день. Ты что, не чувствуешь, что это не просто мышца?

Отец помолчал.

— Чувствую, — сказал он. — Но с научной точки зрения это просто мышца. Насос. Очень сложный, очень надёжный, но насос.

— А с ненаучной?

Отец положил руку на стол ладонью вверх.

— С ненаучной — сердце хранит память. Не в смысле воспоминаний. В смысле — ощущений. Меня учили, что это миф. Но я видел пациентов, которые после пересадки начинали любить то, что раньше не любили. Или бояться того, чего не боялись.

— Откуда это берётся? — спросила мать.

— Не знаю, — сказал отец. — Может быть, это психосоматика. Может быть, что-то другое.

Рейко отложила палочки.

— А если человеку пересадить сердце от клона? Клон выращен в лаборатории. У него нет сознания. Но сердце человеческое.

— Вопрос этический, — сказал отец. — Не медицинский.

— Мне нужен ответ, папа. Не этический. Простой.

Отец вздохнул.

— С точки зрения закона — человек остаётся человеком. Сердце — это расходный материал. Как бензин для машины.

— Папа! — воскликнула возмущённо Рейко.

— Я не одобряю, я объясняю.

Мать налила себе чай, подержала чашку в руках.

Мать положила ладонь на стол, рядом с отцовской.

— А с точки зрения мамы, — сказала она, — если ты чувствуешь, что в тебе кто-то живёт — значит, так и есть. Орган чужой. Его клетки росли не у тебя внутри. Наука лечит тело. А человек — это тело и что-то ещё. Если это «что-то ещё» не лечить, тело не поможет.

Отец покачал головой.

Рейко смотрела на свои руки.

— Я бы не хотела носить в себе чужое, — сказала она.

— Тогда береги своё, — сказала мать.

Рейко кивнула.

Она доела рис, положила палочки на край тарелки. Встала.

— Я пойду спать. Завтра контрольная по математике.

— Спокойной ночи, — сказала мать.

Рейко ушла в свою комнату.

Ночью ей приснилось, что она лежит на столе.

Стол был металлический, холодный. Над ней горела лампа — белая, яркая, слепящая. Рядом стояли люди в белых халатах. Их лиц она не видела — только руки. Руки с инструментами.

Она хотела закричать, но не могла открыть рот.

Она смотрела на себя сверху. Как будто она была не в теле, а в воздухе под потолком. И видела своё тело на столе.

Она не могла понять, спит она или умерла.

Рука в перчатке взяла инструмент — тонкий, блестящий, похожий на пинцет. Поднесла к её голове.

— Глаза откроем в последнюю очередь, — сказал голос. Голос был спокойным, профессиональным. — Сначала проверим память.

Она хотела сказать: «Я здесь. Я здесь, наверху. Не трогайте меня».

Но голос не слышал.

Инструмент коснулся её виска.

Она почувствовала холод. Металл на коже. И боль — острую, как укол иглы.

Рука дёрнулась, и она проснулась.

В комнате было темно. За окном светила луна — тонкая, как трещина на тёмном небе. Холодильник за стеной работал ровно, как пульс машины.

Рейко сидела на кровати, прижимая ладони к груди. Сердце билось часто и громко.

Она провела рукой по лицу. Лоб был мокрым.

Она подошла к зеркалу, которое висело на внутренней стороне дверцы шкафа. Посмотрела на себя. Волосы растрёпаны, глаза расширены, под глазами тени.

Она прикоснулась пальцами к щеке. Кожа была тёплой. Живой.

Она постояла перед зеркалом минуту.

Потом вернулась в кровать, натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза.

Долго не могла заснуть. Всё слушала сердце. Оно билось ровно. Своим ритмом.

Но она всё равно боялась, что в груди у неё — чужое.

Накануне вечером, после ужина, Хиротака сидел в гостиной и крутил в пальцах шестерёнку. Мысли не складывались — они прыгали с протезов на куклу, с куклы на сердце в банке, с сердца на Рейко, которая сказала «значит, умру». Он пытался собрать их в одну линию, но они рассыпались, как ржавые винтики.

Отец сидел напротив, читал что-то на планшете. Он поднял глаза, посмотрел на сына и сказал:

— Что-то случилось?

— День технологий был, — ответил Хиротака. — Показывали руки, куклу, клонированные органы. Я не могу перестать думать об этом. Голова как будто переполнена.

Отец отложил планшет.

— Когда мыслей слишком много и они мешают — их нужно выгружать. На бумагу. Блокнот не спорит, не перебивает. Просто берёт то, что ты ему даёшь. И там, на бумаге, хаос становится порядком.

— Ты так делаешь? — спросил Хиротака.

— Когда-то делал. Сейчас — реже. Но в твоём возрасте — обязательно. Это как разобрать сломанный механизм и разложить детали по коробкам. Сначала кажется, что всё перемешано. А потом смотришь — и видишь, что к чему.

Хиротака задумался.

— А если я не смогу разобрать?

— Сможешь, — сказал отец. — Ты чинишь роботов. Значит, умеешь раскладывать сложное на простое. Мысли — такие же детали. Только железные.

Отец встал, подошёл к шкафу, достал с верхней полки маленький блокнот в тёмной обложке. Положил на стол перед Хиротакой.

— Бери. И пиши. Всё, что в голову лезет. Даже если кажется глупым или страшным. Потом — сам удивишься, как много станет понятно.

Хиротака взял блокнот. Провёл пальцем по обложке — гладкая, чуть шершавая, пахнет новой бумагой.

— Спасибо, — сказал он.

Отец кивнул и вернулся к планшету.

Утром Хиротака открыл блокнот на перемене.

Он сидел в классе один — Кэнъити ушёл в столовую за пончиками, Рейко ещё не пришла. На парте лежали мелкие детали — шестерёнка, кусок проволоки, маленький моторчик от сломанного робота. Он вертел их в пальцах, смотрел на свет, но не собирал.

Потом взял ручку. Написал в своем дневнике, что

«25 ноября 2074 года. День технологий.

Кэнъити сказал: протезы холодные, но работают. Он прав. Но он не спросил — что важнее, тепло или работа?

Кукла была тёплой. Но она не человек. Она не грустит и не радуется. Папа говорил, что правда важнее красоты. Кукла красивая, но в ней нет правды.

Рейко сказала: «Я бы не взяла чужое сердце». Кэнъити сказал «умрёшь». Рейко ответила «значит, умру».

Я не знаю, кто прав.

Я хочу строить роботов, которые не притворяются. Которые честно говорят: я машина, я работаю, я не чувствую. Может быть, это правильнее, чем кукла с тёплыми щеками.

Но если у человека механическое тело — он тоже будет как робот. Только с головой. И он будет знать, что не чувствует. Это хуже, чем не знать.

Рейко сказала: «когда ничего ничьё — это неправильно». Я подумал ночью: может быть, человек — это то, что нельзя продать. Но сегодня продавали всё. Руки, сердца, кукол.

Тогда что остаётся?

Не знаю. Пойду собирать робота. Хотя бы он не задаёт вопросов».

Хиротака закрыл блокнот и убрал в рюкзак.

Кэнъити вернулся из столовой с пончиком в руке.

— Ты чего такой кислый?

— Думаю, — сказал Хиротака.

— Много думаешь — голова заболит. Пончик хочешь?

— Нет.

Кэнъити пожал плечами и откусил половину.

Рейко вошла в класс. Она была бледнее обычного, под глазами круги. Волосы собраны в хвост, но кое-где выбились пряди — она торопилась и не заметила.

Она села на своё место.

— Ты как? — спросил Кэнъити.

— Нормально.

— Плохо спала?

— Да. Сон странный приснился.

— Какой?

Рейко посмотрела на Хиротаку. Потом на Кэнъити.

— Неважно, — сказала она. — Просто сон.

Она достала учебник и открыла на нужной странице.

Хиротака смотрел на её руки. Пальцы спокойно лежали на книге. Не дрожали.

Он подумал: «Она сказала "неважно". Но если бы было неважно, она бы не сказала "неважно"».

Он ничего не ответил. Достал робота из кармана и начал крутить в пальцах шестерёнку.

Зазвенел звонок.

Хиротака убрал робота в карман. Рейко смотрела в окно. За стеклом шёл дождь — мелкий, частый. Капли стекали по стеклу, искажая деревья, небо, облака.

Рейко прижала ладонь к груди — проверить, бьётся ли сердце.

Бьётся.

Своё.

Она убрала руку.

Начался урок.

Глава 5. Три дороги

Рейко не хотела идти в клинику отца. Она не боялась крови. Она боялась, что увидит что-то, что не сможет забыть, и это будет ей сниться в кошмарах, но отец сказал: «Тебе скоро пятнадцать. Пора смотреть, как работает настоящая медицина». Спорить с отцом Рейко не умела. Отец говорил спокойно, без нажима, и от этого спорить было ещё труднее — не было стены, о которую можно удариться.

Клиника «Рейко-кай» стояла в районе Сибаура, недалеко от воды. Здание было старым снаружи и новым внутри. Белый фасад с серыми разводами — соль от морского воздуха. Внутри — пластик, стекло, мягкий свет. Пахло антисептиком и чем-то сладким — маски с ароматом ванили, чтобы дети не боялись.

Отец провёл её по коридорам. Стены были белыми, пол блестел. Медсёстры в голубой форме кивали, когда отец проходил мимо. Рейко шла за ним, стараясь держать спину прямой.

— В медицине главное — не знания, — сказал отец, не оборачиваясь. — Знания можно получить. Главное — не бояться чужой боли. Чужая боль не должна парализовать.

Отец толкнул дверь. Рейко заметила, как изменилась его походка — шаг стал короче, спина жёстче. Дома отец был просто отцом. Здесь он был другим.

Рейко ожидала увидеть хирургов в масках, лужи крови, напряжённые лица. Вместо этого комната была почти пустой. В центре — операционный стол, окружённый турелью с двенадцатью манипуляторами. Тонкие, как хирургические иглы, с микро-шарнирами в каждом сочленении, они свисали вниз, напоминая спящего осьминога.

Вокруг стола — восемь мониторов от пола до потолка. На каждом — пациент с разных ракурсов. Крупно: грудная клетка, уже вскрытая. Рёбра разведены в стороны металлическими расширителями. Под ними — сердце. Серая мышца бьётся неровно, с пропусками.

— Садись, — сказал отец и кивнул на кресло у пульта.

Пульт стоял в углу. Два подлокотника с выемками для ладоней, сенсорная панель, три голографических экрана, сложенных веером. Отец опустил руки, пальцы легли в выемки — датчики засветились зелёным.

— Смотри, — сказал он.

Манипуляторы над столом ожили.

Отец повёл пальцами — плавно, как пианист перед концертом. На экранах Рейко увидела, как манипуляторы пришли в движение. У каждого на конце уже был вмонтирован свой инструмент: у первого — лазерный скальпель, у второго — микро-зажим, у третьего — дренаж, у четвёртого — камера высокого разрешения.

Лазерный скальпель коснулся кожи. Фиолетовый луч оставил тончайший разрез — аккуратный, почти без крови. Кровь выступила, но тут же её всосал микро-дренаж соседнего манипулятора, не отвлекаясь от работы.

Манипуляторы работали слаженно, без лишних движений. Никто ничего не брал и не перекладывал — каждый делал свою операцию.

— Это протез, — сказал отец, не отрывая глаз от экранов. — Гибридное сердце из искусственной ткани. Меняем через двадцать минут.

— А он не умрёт, пока… — начала Рейко.

— Аппарат кровообращения, — отец кивнул на трубу, уходящую от стола в стену. — Байпас-система замкнутого цикла. Кровь течёт через насос уже десять минут.

Рейко смотрела, как манипуляторы извлекли старое сердце. Оно выглядело как дряблый серый мешок. Его опустили в контейнер. На его место из стены выдвинулся прозрачный контейнер. Внутри — сердце. Розовое, идеальное. Оно не билось, но выглядело живым.

Манипуляторы пришивали новое сердце. Рейко не видела нитей — только микро-сварку, вспышки синего света, когда края сосудов сплавлялись друг с другом.

— Семь минут, — сказал отец. — Включаю.

На мониторах сердце дёрнулось. Раз. Второй. Потом забилось ровно, на мониторах появилась линия сердечного ритма. Правильная. Рейко выдохнула. Она не заметила, что задержала дыхание.

Отец откинулся в кресле. Потёр пальцы круговым движением.

— Теперь грудную клетку закрыть. Смотри, это интересно.

Кости грудины свелись, ультразвуковой шов скрепил их за секунду, потом микростеплер прошёлся по мышцам, и последним манипулятор залил рану белой пеной. Она покрыла тело ровным слоем и затвердела за десять секунд, превратившись в матовый пластичный корсет.

— Биополимер, — сказал отец. — Через две недели рассосётся. Шрама не будет. Пациент даже не вспомнит, глядя в зеркало, что лежал на столе.

Он выключил пульт, помассировал пальцы — они двигались с мелкой дрожью, следом усталости.

— А если бы ты ошибся? — спросила Рейко.

Отец посмотрел на неё.

— Кибер-хирург не ошибается. Я — почти никогда.

— А... — она запнулась. — А пациент чувствует, что сердце не своё?

— Некоторые говорят, что да. Но это самовнушение.

Рейко кивнула, будто поняла. Но не поняла.

Он встал.

— Идём. Я покажу тебе кое-что ещё.

Они вышли из операционной. В коридоре Рейко остановилась, прислонилась к стене, пока отец закрывал двери на электронный замок. Она думала о пациенте на столе. О том, как робот-хирург пришивал новое сердце. О метке в ДНК, которую вставили люди.

Отец повёл её в следующую палату.

В палате была девочка лет двенадцати. Ей пересадили печень от клона. Девочка сидела на кровати и рисовала цветы.

— Смотрите, это сакура, — сказала она.

Рейко посмотрела на рисунок. Цветы были розовыми, неровными. Настоящими.

«У неё внутри чужой орган, — подумала Рейко. — С меткой, как у животного. Но она рисует сакуру и улыбается».

Рейко смотрела на её пальцы — тонкие, живые. Рисовали уверенно.

«Если бы мне пересадили чужое сердце, — подумала Рейко, — я бы рисовать не смогла. Я бы слушала, как оно бьётся. Чуждо».

Она не знала, откуда взялась эта мысль. И испугалась её.

Мастерская отца Хиротаки находилась на втором этаже отдельного здания в районе Одайба. Фасад из затемнённого стекла, внутри — открытое пространство. Столы с голографическими проекторами, стойки с диагностическим оборудованием, три рабочих кресла, пахнущие натуральной кожей.

Пол был чёрным, глянцевым. Свет — белый, ровный, без теней.

Сегодня отец разрешил привести друзей. Хиротака позвал Кэнъити и Рейко. Кэнъити пришёл сразу после обеда. Рейко задержалась на кружке рисования и появилась только к трём часам.

В мастерской было прохладно. Воздух двигался медленно — система климат-контроля работала бесшумно. Пахло озоном и чем-то сладковатым — охлаждающей жидкостью для сервоприводов.

На центральном столе лежал кибер, которого собирал Хиротака под руководством отца.

С первого взгляда он выглядел как спящая девочка лет пятнадцати. Кожа — матовая, тёплого оттенка, с микрорельефом, повторяющим структуру человеческой кожи. Под ней — слой мягкого силикона и сеть тактильных датчиков. Лицо было неподвижным, но не мёртвым — скорее застывшим во сне.

Торс был обнажён — для удобства сборки. И здесь начиналась иная реальность. Шея переходила в плечевые суставы — изящные, хромированные, с видимыми гидравлическими трубками. Они блестели матовым серебром, и резкий переход от тёплой плоти к холодному металлу выглядел почти хирургическим.

— Кэнъити, выключи свет, — сказал Хиротака.

Кэнъити коснулся сенсорной панели на стене.

Общий свет погас. В комнате остались только голубые индикаторы на диагностических стойках и мягкая подсветка рабочего стола.

Хиротака подошёл к киберу. Провёл пальцем по едва заметному шву на затылке — там, где заканчивалась силиконовая кожа и начинался металл шеи. Нажал.

Кибер открыл глаза.

Радужки были карими, почти живыми — микро-OLED-дисплеи с разрешением, которое не отличить от настоящих. Зрачки сузились, реагируя на свет. Веки моргнули — плавно, как у человека.

— Привет, — сказал кибер.

Голос был женским, тёплым. Без механических ноток. Только лёгкая, почти незаметная правильность интонаций выдавала, что говорит не человек.

— Я — кибер, модель без названия. Потому что Хиротака ещё не придумал имя. Моя задача — помогать в лабораторных работах. Ещё я умею поддерживать разговор, но если ты скажешь что-то, чего я не знаю, я спрошу.

— Она использует большую языковую модель, — пояснил Хиротака, не отрывая взгляда от датчиков на стойке. — Ограниченную, конечно. Родительский контроль, этические фильтры. Но говорить умеет почти как человек.

Он нажал кнопку на пульте. Тонкий голографический экран развернулся в воздухе над столом, показывая схемы нейросетей.

— Сейчас я включу режим имитации эмоций. Это экспериментальный модуль.

— Твоя собственная разработка? — спросила Рейко.

— Частично. Отец помог с архитектурой.

Он отдал голосовую команду. Экран мигнул.

Кибер улыбнулся.

Не просто движением губ — лицо изменилось целиком. Кожа вокруг глаз собралась в едва заметные морщинки, уголки губ приподнялись, голова чуть наклонилась вбок. Микромоторы под слоем силикона работали идеально — даже Кэнъити, который знал, что перед ним машина, на секунду почувствовал себя неловко.

— Я рада видеть вас, — сказал кибер. — Как прошёл ваш день?

В голосе появились интонации. Вопросительная нота в конце фразы. Пауза, точно рассчитанная на то, чтобы собеседник успел ответить.

Кэнъити подошёл ближе. Наклонился к лицу кибера.

— Жутковато, — сказал он. — Улыбается красиво. Почти как живая. Но она же не знает, зачем улыбается?

— Знает, — сказал Хиротака. — В программе есть цель: вызвать доверие собеседника. Улыбка — инструмент. Она выполняет задачу.

— А если её спросить: ты счастлива?

Кибер повернул голову к Кэнъити. Движение было плавным, но слишком точным — ни одного лишнего миллиметра.

— Я не испытываю эмоций, — сказала она. — Но я могу симулировать счастье, если это улучшит коммуникацию. Хочешь, я сделаю вид, что мне хорошо?

Рейко вздрогнула: — Не надо.

Хиротака отключил режим имитации голосом. Лицо кибера вернулось в нейтральное выражение. Спокойное, внимательное, но пустое.

— Это проблема всех современных систем, — сказал он. — Форма есть. Содержания нет.

Он сел на стул, откинулся на спинку.

— Мы умеем делать лицо, которое улыбается лучше человека. Кожа, мимика, взгляд — всё это решено. Но вопрос «зачем?» не решён. Кибер улыбается, потому что программа сказала «улыбнись». Не потому что ей хорошо.

— А если сделать нейросеть, которая сама решит, когда улыбаться? — спросил Кэнъити.

Хиротака помолчал.

— Тогда она начнёт задавать вопросы. Почему я улыбаюсь этому человеку, а не тому? Почему сейчас, а не через минуту? Если она сможет на них ответить — это уже сознание.

— И что в этом плохого? — спросила Рейко.

— Ничего. Но никто не знает, как это сделать. И есть закон.

— Какой закон?

Хиротака посмотрел на кибера. Та лежала неподвижно, глядя в потолок живыми, но пустыми глазами.

— «Кибер не должен имитировать сознание настолько убедительно, чтобы человек не мог отличить», — процитировал он. — Статья 147 Закона о когнитивных технологиях.

Рейко подошла к столу. Осторожно, кончиками пальцев, коснулась щеки кибера. Кожа была тёплой. Под пальцами чувствовалась мягкость, почти как у живого человека. Только неподвижность выдавала разницу.

— Она понимает, что её трогают? — спросила Рейко.

— Тактильные датчики по всему телу, — сказал Хиротака. — Она знает, где и с какой силой её коснулись. Может определить, ласка это или удар. Но не чувствует прикосновения. Не получает удовольствия. Не отстраняется, если неприятно.

— А если ей сделать больно?

— Отключится. Сработает защита от повреждений.

— То есть она боится боли? — спросил Кэнъити.

— Нет. Она избегает повреждений. Это рефлекс, записанный в железо. Не страх.

Хиротака встал. Прошёлся по мастерской. Остановился у стойки с инструментами — там лежали микро-сервоприводы размером с рисовое зерно, гибкие гидравлические трубки в силиконовой оплётке, набор искусственных мышц из электрополимеров.

Повисла пауза. Кибер молчал, глядя в потолок.

И вдруг Рейко сказала:

— Ей нужно имя.

Хиротака обернулся.

— Что?

— Имя, — повторила Рейко. — Ты же не можешь называть её «кибер» или «модель без названия». Она лежит здесь, смотрит на нас. У неё почти человеческое лицо. А ты говоришь о ней «она» или «кибер» — как будто её нет на самом деле.

— Её нет, — сказал Хиротака. — Она машина.

— Тогда почему ты говоришь «она», а не «оно»?

Хиротака не ответил.

Кэнъити оторвался от созерцания микро-сервопривода, который крутил в пальцах.

— А давайте придумаем, — сказал он неожиданно. — Раз уж она останется здесь жить.

— Она не живёт, — поправил Хиротака. — Она функционирует.

— Какая разница? — Кэнъити пожал плечами. — У отца в клинике даже аппараты имеют серийные номера. А тут целое лицо. И улыбка. Должно же быть что-то на коробке.

Рейко подошла к столу, встала рядом с головой кибера. Наклонилась, заглянула в карие глаза.

— Риса, — сказала она тихо.

— Что? — переспросил Хиротака.

— Риса. Имя. По-японски — «цветок жасмина». Это не громко, не сладко. Просто. И в нём нет ничего механического.

Кэнъити хмыкнул.

— Риса. Звучит как… не знаю. Как будто она правда может вырасти во что-то.

— Во что вырасти? — спросил Хиротака. — Она кибер. Она не растёт.

— Ты сам сказал — завтра доделаешь сборку. Послезавтра перепишешь программу. А через год? — Кэнъити посмотрел на друга. — Ты же не остановишься.

Хиротака молчал. Смотрел на кибера. На почти живое лицо, на хромированные суставы шеи, на пустые, но красивые глаза.

— Риса, — повторил он, пробуя имя на вкус.

Кибер не ответил. Программа не содержала реакции на имя, которого у неё не было.

— А если она когда-нибудь спросит: кто меня назвал? — спросила Рейко.

— Она не спросит, — сказал Хиротака. Но в голосе не было уверенности.

Он взял голографический планшет. Вписал имя в поле идентификации.

«Риса».

Сохранил.

— Теперь у тебя есть имя, — сказал он киберу.

Никакой реакции.

— Ты слышишь? — спросил Хиротака.

— Да, — ответил кибер. — Моё имя: Риса. Я запомнила.

Голос был ровным. Но Рейко показалось, что в нём появилась одна лишняя миллисекунда паузы — там, где её не должно было быть.

Отец Хиротаки спустился через десять минут. Высокий мужчина в чёрной водолазке, с сединой на висках. Он мельком глянул на кибера, на схемы в воздухе, на детей.

— Показывал им режим эмоций? — спросил он у сына.

— Да.

— И как вам?

— Жутковато, — ответил за всех Кэнъити.

Отец усмехнулся.

— Правильное слово. Мы научились делать лица лучше, чем природа. Но души не научились.

— А она есть? — спросила Рейко. — Душа?

Отец посмотрел на неё. Взгляд был спокойным, чуть усталым.

— Не знаю, — сказал он. — Но закон требует, чтобы мы не делали вид, будто она есть у машин. Хороший закон или плохой — он защищает людей от одной страшной вещи.

— От какой?

— От одиночества, в котором не отличишь живое от неживого.

Он взял со стойки планшет, увидел вписанное имя. Поднял бровь.

— Риса?

— Да, — сказал Хиротака. — Друзья придумали.

Отец посмотрел на кибера. На почти живое лицо. На пустые глаза.

— Хорошее имя, — сказал он. И ничего не добавил.

Когда отец вышел, Хиротака подошёл к Рисе. Коснулся щеки. Кожа была тёплой. Под ней — слой датчиков, силикона, полимерных мышц. Глубже — хромированный каркас, гидравлика, квантовый процессор в титановой коробке.

— Я сделаю тебе губы, которые улыбаются, когда тебе хорошо, — сказал он тихо. — Даже если ты не знаешь, что такое «хорошо».

Риса не ответила. Она смотрела в потолок живыми глазами, в которых не было никого.

Хиротака стоял, смотрел на неё. В его голове уже крутилась схема новой улыбки.

Кэнъити не хотел идти в клинику отца. Он хотел играть в футбол. Но отец сказал: «Ты уже взрослый. Пора смотреть, как работает настоящая медицина». Спорить Кэнъити не умел. Отец говорил спокойно, без нажима. От этого спорить было ещё труднее.

Клиника «Кэнъикай» стояла в районе Кото, на искусственном острове. Здание напоминало сложенную вдвое оригами-журавля — белые бетонные плоскости наклонены друг к другу, между ними стекло. Говорили, архитектор вдохновлялся каплей воды. Кэнъити видел это здание на фотографиях, но внутри был впервые.

Вестибюль — высокий, светлый. В центре — внутренний сад: настоящий мох, карликовые клёны, тонкая струйка воды падает с потолка на камни. Пахло влажной землёй и чем-то стерильным. Медсёстры в серой форме двигались бесшумно. Когда отец проходил мимо, они не кивали — замирали на секунду и опускали глаза.

Кэнъити шёл за отцом по широкому коридору. Пол из тёмного дерева, стены — матовое стекло, за которым угадывались силуэты.

— В медицине главное — не знания, — сказал отец, не оборачиваясь. — Главное — не бояться чужого тела.

Они спустились на лифте. Двери открылись в коридор без окон. Стены из нержавеющей стали, свет холодный, белый.

— Это уровень биопроизводства, — сказал отец.

Он провёл Кэнъити в зал. Там было прохладно. Кэнъити ожидал склад медицинских запасов — стерильные коробки, маркировку, холод. Вместо этого он увидел гидропонную ферму. Стеллажи от пола до потолка. На каждом — прозрачные сосуды, похожие на банки для цветов, только больше. Внутри — трубки. Розовая жидкость циркулировала по ним, пузырилась, стекала обратно.

— Органы от клонов, — сказал отец. — Триста четырнадцать дней — полный цикл.

На стеллаже, на уровне глаз, Кэнъити увидел сердце. Оно висело в сосуде, окружённое трубками. Не билось — но выглядело живым. Розовое, упругое.

Рядом — ещё одно. Печень. Почка. Роговица.

— Это ферма, — сказал Кэнъити.

— Мы называем это «банк», — отец усмехнулся. — Но да. Клетки делятся, орган живёт в биореакторе как растение.

Отец достал из стены молекулярный микроскоп — прибор с экраном на гибком кронштейне.

— Хочешь посмотреть, как их метят?

Он опустил щуп — тонкую иглу на проводе — в сосуд. Экран засветился. Кэнъити увидел двойную спираль. И в ней — яркий фрагмент, вплетённый в структуру, как чужая нить в свитер.

— Генная метка, — сказал отец. — Серийный номер клона. Каждый орган имеет такую.

Он перевёл щуп на другой сосуд. ДНК появилась снова — похожая, но не та. Узор изменился. Другая плотность укладки, другие маркеры.

— Они все разные, — заметил Кэнъити.

— Закон, — ответил отец. — Каждый орган, и от клонов, и кибернетический — с паспортом. От реактора до пациента.

Он говорил с гордостью. Кэнъити слышал это в его голосе.

— А настоящие? — спросил Кэнъити. — У настоящих людей есть такая метка?

— Нет, — сказал отец. — Природа не подписывает свои работы.

Голос был спокойным. Но Кэнъити заметил, как отец чуть задержал руку над экраном, когда показывал метку. Гордился.

Они пошли дальше. В конец зала. Там стояли высокие цилиндры — от пола до потолка. Внутри — прозрачная жидкость. Пузырьки поднимались вверх. Отец остановился у последнего цилиндра.

— Полный клон, — сказал он.

Внутри плавало тело. Девушка. Лет шестнадцати. Обнажённая. Глаза закрыты, волосы разметались в растворе. Руки сложены на груди. Кожа бледная, без единого пятна. Не дышит.

— Она живая? — спросил Кэнъити.

— Тело живо, — сказал отец. — Сознания нет. Кора пустая.

— Её разбудят?

— Нет. Зачем? На планете достаточно людей, а вот органов для них не хватает.

Кэнъити смотрел на лицо. Правильные черты. Длинные ресницы. Губы чуть приоткрыты. Красивая. Как кукла. Как статуя.

— А если её разбудить, сколько она проживёт? — спросил Кэнъити.

— Пять лет, — сказал отец. — Закон. Технология не позволяет больше. Теломеры укорачиваются слишком быстро. Пять лет — и всё.

Он помолчал.

— Но необходимости нет. Как я сказал, людей достаточно.

Кэнъити стоял перед цилиндром. Он смотрел на изгиб шеи, на линию ключиц, на то, как раствор обтекал её тело. Красивая. Как статуя. Как картина.

Он почувствовал странное — не только восхищение, но и что-то ещё. Желание. Не прикоснуться — обладать. Подумал: «Она совершенна. Природа не создаёт такую красоту. Только человек может».

Отец стоял рядом, не торопил.

— Есть ещё одно «но» — клоны не размножаются, — сказал отец через минуту. — Это табу.

— Читал, — сказал Кэнъити, не отрывая взгляда.

Он смотрел на девушку. И думал о том, что хотел бы создавать такие тела. Не для органов. Просто потому, что они прекрасны.

— Можно остаться? — спросил он.

— Пять минут, — сказал отец. — Потом поднимайся.

Отец ушёл. Шаги затихли.

Кэнъити остался один.

Он смотрел на девушку. Её кожа была гладкой, как шёлк. Ресницы — чёрными, густыми.

Он коснулся пальцем холодного пластика цилиндра — там, где её щека.

— Ты даже не знаешь, что ты есть, — сказал он тихо.

Она не ответила.

Кэнъити стоял. Смотрел. Запоминал.

Через пять минут он поднялся наверх. Отец ждал в коридоре. Дальше они пошли по коридору вместе. Кэнъити шёл и думал о девушке в цилиндре. О её пальцах, сложенных на груди. О том, как раствор обтекает её тело.

«Я создам такую, — подумал он. — Только живую».

Они встретились в воскресенье в парке Уэно, у пруда. Черепахи по-прежнему грелись на камнях. Вода была мутной, зелёной. На поверхности плавали листья.

Было прохладно. Небо ясное, без облаков.

Они сидели на скамейке, где сидели всегда. Рейко посередине, Хиротака слева, Кэнъити справа.

Кэнъити смотрел на Рейко. Она поправила волосы — ветер сдул прядь на лицо. Кэнъити хотел убрать эту прядь рукой, но не решился. Положил руки на колени.

Хиротака смотрел на её руки. Пальцы лежали на портфеле — старом, потёртом. Она гладила кожу. Неосознанно. Хиротака знал эту привычку. Он видел её сотни раз. Он хотел сказать «перестань, ты сотрёшь кожу», но не сказал. Ему нравилось, как она это делает.

— Я выбрал Токийский университет, медицинский факультет, — сказал Кэнъити. — Буду как отец.

Он говорил уверенно, без сомнений. Посмотрел на Рейко — ждал её реакции. Она кивнула. Кэнъити улыбнулся. Коротко, уголком рта.

— А ты? — спросил он у Хиротаки.

— Токийский технологический институт, факультет робототехники. Буду создавать киберов.

Хиротака посмотрел на Рейко. Она смотрела на луну.

— А ты, Рейко? — спросил Хиротака.

Рейко молчала.

Она смотрела на небо, на редкие облака. Бледная, тонкая, как трещина на тёмном стекле.

— Ещё не решила, — сказала она. — Думаю, хирургия, как отец.

— Хирургия, — сказал Кэнъити. — Ты же хотела лечить людей как мать-терапевт.

— Я хотела лечить людей, — сказала Рейко. — Но теперь я не знаю, что значит «лечить».

Кэнъити наклонился ближе к ней. Чуть ближе, чем нужно для разговора.

— Лечить — значит возвращать людям то, что они потеряли, — сказал он. — Руки. Ноги. Сердце.

— А если они не хотят чужое? — спросила Рейко. — Даже если своё сломалось?

Кэнъити не нашёлся, что ответить.

Он смотрел на них. На то, как Хиротака сидит ближе к Рейко, чем он обычно. На то, как она не отодвигается.

Он посмотрел на Рейко. Их глаза встретились на секунду. Кэнъити хотел сказать что-то ещё.

Но не сказал.

Она смотрела на облака, но думала о чём-то своём. О рисунке клетки и схеме процессора. О том, как они похожи. И о том, как смотрел на неё Хиротака. И как Кэнъити подвинулся ближе.

Она чувствовала обоих. Слева и справа. Два взгляда. Два ожидания.

Она не знала, что с этим делать.

— Я подумаю до завтра, — сказала она. — Сегодня скажу родителям.

Кэнъити встал. Потянулся. Положил руку на спинку скамейки — близко к плечу Рейко, но не касаясь.

— Пойдёмте. Завтра в школу.

Они пошли к станции. Рейко посередине. Хиротака слева. Кэнъити справа — ближе, чем обычно. Плечо почти касалось её плеча.

Никто не говорил.

Рейко думала об этом всю дорогу до дома.

Дома, ночью, она написала в бланке заявления «Токийский университет, медицинский факультет». Поставила подпись.

Глава 6. Времена года

Первый курс. Весна и лето

Кампус Комаба встретил их сакурой. Деревья стояли вдоль главной аллеи — старые, с толстыми стволами, усыпанные розовым. Лепестки падали на асфальт, на велосипеды у стоек, на головы студентов, которые шли на первые лекции. В воздухе пахло весной — влажной землёй, травой и чем-то сладким, что не имело запаха, но чувствовалось.

Хиротака шёл по аллее, сжимая в руке распечатку расписания. В рюкзаке за спиной в специальном антистатическом кейсе лежал процессор Рисы — последняя модель «Kirin-Neuro 7», с квантовыми вентилями и самообучаемой архитектурой. Он носил его с собой, потому что не доверял лабораторному сейфу. Он уже второй раз сверял номер аудитории — боялся ошибиться. В школе всё было на расстоянии пяти минут. Здесь корпуса прятались за деревьями, дорожки разбегались в стороны, и таблички висели не на каждом перекрёстке.

Он нашёл аудиторию 208, зашёл внутрь. Вдоль стен — ряды кресел, как в маленьком кинотеатре. Пол поднимался вверх, от доски к последнему ряду. Студенты сидели кто где — свободных мест было много. Хиротака выбрал пятый ряд, слева у прохода. Достал планшет, открыл файл с конспектами.

Лекция по термодинамике оказалась скучной. Профессор — в клетчатом пиджаке — выводил формулы на голографической доске. Голос у него был ровным, без интонаций. Хиротака слушал краем уха и записывал. В голове крутилась схема сенсоров для Рисы — они были самыми чувствительными из доступных на рынке, с тактильным разрешением 0.1 мм², но он всё ещё не мог добиться нужной обратной связи. Сенсоры давали слишком много шума.

«Надо снизить частоту опроса, — думал он. — Или переписать буферную логику на уровне ядра».

Звонок прервал мысль.

После лекции он вышел в коридор. Студенты толпились у дверей — переговаривались, смеялись, кто-то громко говорил по телефону. Хиротака хотел найти выход, но не понял, в какую сторону идти.

— Сато!

Он обернулся. К нему шёл парень в очках — они сидели через два места на лекции.

— Ты с инженерного? — спросил парень. — Меня Окада зовут. Я тоже с инженерного.

— Хиротака, — ответил он.

— Ты пересчитал энтропию? У меня не сходилось.

— Я ошибся в начале. Там минус перед интегралом.

— А, чёрт. Я тоже.

Они пошли к выходу вместе. Окада говорил быстро, размахивал руками, рассказывал про лекцию по квантовой механике. Хиротака кивал. Он не привык, чтобы незнакомые заговаривали с ним так легко. В школе он знал только Кэнъити и Рейко. Здесь — незнакомцы.

«Здесь так, — подумал он. — Все друг с другом».

В кафе на первом этаже общего корпуса было шумно. Студенты стояли в очереди, кто-то разлил кофе на пол, парень в спортивной куртке громко говорил по телефону.

Хиротака нашёл Рейко за столиком у окна. Она смотрела в планшет, морщила лоб — перед ней был учебник биологии, страница с изображением клеточного ядра. Рядом лежал словарь немецкого.

— Привет, — сказал Хиротака.

Она подняла глаза, улыбнулась.

— Я уже ненавижу этот язык. «Der», «die», «das» — я всё время путаю.

— Зачем врачам немецкий?

— Исторически. Не я придумала.

Кэнъити ждал их у входа — форменный пиджак университета сидел на нём идеально, широкие плечи, прямая спина, руки в карманах брюк. Он смотрел на толпу студентов с лёгкой усмешкой человека, который всё уже видел и не ждёт ничего нового. Он сел рядом с Рейко, положил руку на спинку её стула.

Рейко закрыла учебник и подняла руки — тонкие, бледные пальцы с коротко стрижеными ногтями.

— Профессор сказал: запомните свои руки. Через пять лет вы будете смотреть на них иначе. Я смотрю сейчас — и вижу инструменты. Но не только. Они ещё мои.

— Инструменты не бывают «своими», — заметил Кэнъити. — Они бывают удобными или неудобными.

Рейко покачала головой:

— У человека не бывает неудобных рук. Бывают сломанные. И тогда их чинят или заменяют.

— Ты говоришь о протезах?

— Я говорю о живых руках. О тех, которые чувствуют тепло. Которые помнят.

Кэнъити хотел возразить, но Рейко перевела взгляд на меню:

— Я хочу есть. Давайте закажем что-нибудь.

Спор оборвался.

— Кстати, — сказал Кэнъити, глядя на рюкзак Хиротаки. — Ты с собой принёс тот самый процессор? «Kirin-Neuro 7»?

— Да.

— Зачем?

— Не доверяю сейфу.

Кэнъити покачал головой.

— В нём больше вычислительной мощности, чем во всём этом кампусе. И ты таскаешь его в рюкзаке как бутерброд.

— Он мой, — сказал Хиротака. — И я не хочу, чтобы он лежал в ящике.

— У нас завтра общая лекция по биологии, — сказала Рейко, уже спокойнее. — Для всех естественно-научных факультетов.

— Я приду, — сказал Хиротака.

— Мы вместе? — спросил Кэнъити.

— Вместе, — сказала Рейко.

Хиротака смотрел, как она держит чашку с чаем обеими руками — бережно, как учила бабушка.

Лето прошло в лекциях и лабораториях. Хиротака почти не видел Рейко и Кэнъити — расписания разбивали кафедры на подгруппы, и они часто попадали в разные. В августе Рейко уехала с родителями в Камакуру. Кэнъити оставался в Токио — готовился ко второму курсу, читал статьи по биотехнологиям. Хиротака работал над Рисой — добивался идеальной плавности мимики, настраивал сенсоры тактильной обратной связи до уровня, который превосходил все коммерческие образцы, переписывал модуль голоса, добиваясь естественных пауз и модуляций, неотличимых от человеческих.

Иногда он ловил себя на мысли, что ждёт сентября, чтобы снова увидеть Рейко. Он не знал, как назвать это чувство, и не пытался.

Первый курс. Осень и зима

Осенью листья пожелтели. Кампус Комаба стал золотым, потом бурым, потом голым. По утрам на траве был иней.

Кэнъити несколько раз в неделю ездил в клинику отца. Он стоял у стены в просторных лабораториях и смотрел, как старшие сотрудники работают с культурами клеток, как настраивают биореакторы, как изучают поведение тканей под микроскопом. Иногда его подзывали — показать что-то, объяснить. Но чаще он просто стоял в стороне.

Отец с улыбкой сказал: «Смотри, запоминай. Через два года ты будешь делать это сам. Через четыре может быть ты сможешь понять, что ты делаешь, а через десять может вырастишь свою модель, лучшую чем эта». Кэнъити кивал. Он действительно смотрел и запоминал. Но внутри росло другое: желание попробовать самому уже сейчас. Сделать что-то своё.

Он читал статьи, которые не были в программе первого курса. Скачивал их по ночам, открывал на планшете между лекциями. Понимал не всё — термины плыли, формулы не складывались. Но он упрямо возвращался к ним, перечитывал, искал объяснения. Иногда ему казалось, что он почти понял. В такие моменты внутри поднималось что-то горячее. «Когда-нибудь я сделаю лучше, чем они».

Однажды, задержавшись после занятий, он спустился в зал биопроизводства. Стеллажи от пола до потолка, огромные прозрачные сосуды, розовая жидкость в них. В конце зала стояла био-ванна.

В прозрачной жидкости росло тело. Ещё не законченное — кожа только начала натягиваться на мышцы, черты лица угадывались, но ещё не проступили окончательно. Но в нём уже чувствовалась странная красота. Почти человеческая. Нечеловеческим было полная симметрия лица. Как у кукол. В природе так не бывает.

Сзади раздались шаги. Отец.

— Нравится? — спросил он.

— Да, — ответил Кэнъити, не оборачиваясь. — Она почти как настоящая.

Отец подошёл, остановился рядом. Просто стоял рядом, глядя на тело.

— Красивое, — сказал он после паузы. — Но несовершенное. Только природа не клеймит меткой производителя свой продукт. Не влюбись случайно. Согласись, глупо было бы любить, страдать на чайник.

Кэнъити хотел возразить — и не нашёл слов. Отец повернулся и пошёл к выходу. Кэнъити остался один.

Он смотрел на тело. На его почти готовое лицо. На руки, сложенные на груди.

Словами о чайнике отец разрушил очарование. Теперь он видел просто подделку. Он знал, что внутри неё, глубоко в структуре ДНК, уже вписаны метки — серийный номер, дата начала выращивания, индекс производителя. Он не мог их увидеть глазами — для этого нужен молекулярный микроскоп. Но он знал, что они там есть. И представлял, как эти буквы-маркеры плавают, обвиваемые спиралями ДНК, как чужая подпись на картине.

«Ты красива, — думал он. — Но ты не человек, ты чайник».

Он постоял ещё минуту, потом развернулся и пошёл за отцом.

В декабре выпал снег. Хиротака шёл через кампус Комаба поздно вечером, после десяти часов в лаборатории. Рейко стояла под фонарём у библиотеки, без зонта, снег падал ей на волосы. Она ждала Кэнъити — они должны были встретиться, и он задерживался после очередного наблюдения в клинике.

Хиротака остановился. Она улыбнулась ему — просто, без кокетства.

— Ты весь день в лаборатории?

Он кивнул.

— Не забывай есть, — сказала она.

На секунду задержала на нём взгляд, потом повернулась и пошла к выходу, где уже появился Кэнъити.

Хиротака смотрел ей вслед. Снег падал на её следы и таял. Он подумал: «Почему она спросила про еду? Почему не спросила про проект?» И понял, что она спросила не потому, что ей нужна была информация. Она спросила, потому что помнила, что он забывает.

«Она помнит, — подумал Хиротака. — А я помню, как она держит палочки. Может быть, это и есть то самое».

В конце февраля, на последней неделе перед экзаменами, Хиротака пришёл к Рейко после лекции. Она сидела на скамейке у пруда в кампусе Комаба — том же, где они сидели в школе, только пруд был больше и черепах уже не было. Хиротака сел рядом. Долго молчал.

Потом сказал:

— Ты мне нравишься. Не как друг. По-другому.

Рейко не ответила сразу. Смотрела на воду, серое небо и голые ветви, которые качались, разрывая отражение на куски. Потом повернулась к нему.

— Хиротака-кун, — сказала она. — Ты никогда не берёшь меня за руку. Никогда не обнимаешь. Когда я уезжала в Камакуру, ты не сказал «буду скучать». Просто кивнул и ушёл.

Она помолчала.

— Ты говоришь, что я тебе нравлюсь. Но я не чувствую этого. Ты как будто ждёшь, что я догадаюсь.

— Я не умею по-другому.

— Тогда научись, Хиротака-кун. Я не умею читать мысли. Я умею только чувствовать то, что мне показывают. А ты не показываешь ничего. Я не могу представить тебя иначе. Прости.

Она встала.

— Мне пора. Кэнъити ждёт в клинике.

Она ушла. Хиротака остался один. Смотрел на воду. Потом достал из кармана старую шестерёнку и долго крутил её в пальцах.

Второй курс. Осень – зима

В начале второго курса они перешли на кампус Хонго. Рейко и Кэнъити — на медицинский факультет. Хиротака — на инженерный. Теперь они учились в разных корпусах, в разных концах кампуса. Встречались реже.

Рейко и Кэнъити начали встречаться в конце октября, после вечеринки в честь дня основания университета. Кэнъити пригласил её на танец, Рейко согласилась. Через неделю они уже держались за руки в коридорах медицинского корпуса.

Хиротака узнал об этом случайно. Он шёл за библиотеку на Хонго, чтобы сократить путь к инженерному корпусу. У стены, за кустом азалии, стояли Кэнъити и Рейко. Кэнъити держал её за плечи, Рейко смотрела на него снизу вверх, они целовались. Хиротака замер. Смотрел несколько секунд. Потом развернулся и пошёл обратно.

В лаборатории он сел за стол и посмотрел на Рису. Она лежала на столе с закрытыми глазами — в режиме ожидания, но её нейромодуль «Kirin-Neuro 7» продолжал фоновую обработку данных, анализируя акустику комнаты и микродвижения воздуха. Хиротака забыл отключить её после калибровки.

— Привет, — сказал он.

Риса открыла глаза. Зрачки сфокусировались на нём за 0.3 секунды — быстрее, чем у любого коммерческого образца. Она уже просканировала его лицо, оценила микровыражения и сопоставила с базой данных его эмоциональных состояний. Но ответила просто:

— Привет, — сказала она.

— Знаешь, что такое грусть? Любовь? Ревность?

— Нет, — сказала Риса. — У меня нет этого модуля. Я могу симулировать эмоциональный отклик на основе паттернов. Хочешь, я покажу?

— Не надо.

Он взял новый каркас — пластиковый, распечатанный на университетском 3D-принтере. Ночью, после закрытия лаборатории, он загружал чертежи, и принтер гудел до утра, пока Хиротака спал на стуле в углу. Он брал самые лучшие детали, которые мог достать: сочленения с сервоприводами пятого поколения, шестерни из углеродного волокна, гидравлику от военных прототипов — всё, что можно было найти на чёрном рынке или выменять у знакомых аспирантов.

На лекции он ходил. Сидел, смотрел на доску, писал конспекты, отвечал, когда спрашивали. Преподаватели не замечали разницы — он был старательным, как всегда. Разница была внутри. По ночам он собирал тело. Пластик нагревался, пахло горячим полимером. Он не выходил из лаборатории до утра. Спал по два-три часа на стуле, ел раз в день.

Он собрал тело за месяц. Мужское, высокое, с широкими плечами и длинными ногами, с грудью, где можно было пересчитать каждую мышцу, смоделированную по анатомическому атласу. Он оснастил его самой мощной из доступных гидравлических систем и тензодатчиками, способными различать давление от прикосновения пера до удара молота. Лицо делал последним. Скопировал с фотографий Кэнъити — угол челюсти, разрез глаз, форма губ. Всё точно до миллиметра.

Когда лицо было готово, он включил кибера.

Тот открыл глаза. Карие, как у Кэнъити. Его нейросеть загрузилась за 1.2 секунды — в три раза быстрее спецификации. Он моргнул, подстроил фокус под освещение лаборатории, просканировал Хиротаку. И сказал «привет» — голосом Кэнъити, до тембра, до манеры растягивать гласные.

Хиротака поднял руку. Сжал в кулак. Ударил.

Пластик треснул. Губа разошлась, из-под силикона показался хромированный каркас — единственная металлическая часть, которую он не смог распечатать. Кибер смотрел на него — без боли, без страха.

Хиротака ударил ещё раз. И ещё. Бил, пока лицо не перестало работать, пока один глаз не погас, пока голова не свернулась на сломанной шее.

Остановился, когда устали руки.

Он сел на пол, прислонился спиной к стене. Кибер лежал на столе — разбитый, бесполезный.

«Проблема не в Кэнъити, — понял он. — Это мог быть кто угодно. Проблема во мне. Я слишком поглощён роботами, чтобы замечать живых людей».

Он просидел так час. Потом встал, собрал обломки в коробку, вынес в мусорный контейнер на улице.

Риса смотрела на него, когда он вернулся.

— Ты разрушил его, — сказала она.

— Да.

— Зачем?

— Потому что он не должен был существовать.

— Он был точной копией.

— В этом и проблема.

Он решил меняться. Не ради Рейко — она уже с другим. Для себя.

В углу лаборатории стояла Риса с закрытыми глазами — её процессор продолжал фоновый анализ в режиме ожидания. Она была немая свидетельница всего, что здесь произошло.

Второй курс. Зима – весна

Хиротака начал ходить на лекции, не пропуская. Стал задерживаться в коридорах, разговаривать с сокурсниками. Научился улыбаться — не широко, не фальшиво, но так, чтобы люди не отворачивались.

Кэнъити заметил изменения не сразу. Но однажды в столовой на Хонго, когда Хиротака пошутил над его новой стрижкой, Кэнъити посмотрел на него внимательно.

— Ты какой-то другой.

— Просто высыпаюсь.

Кэнъити не поверил, но не стал спрашивать.

Рейко тоже заметила. Сначала мельком — на лекции по биоэтике, где Хиротака поднял руку и задал вопрос профессору. Раньше он сидел в углу и молчал. Потом в коридоре — он остановился поговорить с ней не о работе, а о погоде. О том, что сакура в этом году расцвела рано.

Она улыбнулась. Ответила. А вечером поймала себя на мысли, что улыбалась не из вежливости.

Она не сказала об этом Кэнъити. Не знала, как сказать. «Мне нравится, как он улыбается? Это предательство?» Она не находила ответа.

Прошли недели. Хиротака стал чаще появляться в компании. Шутил с медсёстрами в клинике отца Кэнъити, когда приходил за деталями. Запоминал имена сокурсников — не только их лица.

Рейко ловила себя на том, что сравнивает. Кэнъити — надёжный, спокойный, предсказуемый. А Хиротака... Хиротака стал другим. Он смеялся над её шутками. Запомнил, что она не любит моти с красной фасолью. Смотрел на неё так, будто видел что-то, чего другие не видят.

«Я с одним, — думала Рейко, — а думаю о другом. Это неправильно».

Но мысли не слушались.

Луна светила в окно. Тонкая, бледная, как трещина на тёмном стекле.

Рейко лежала на спине, глядя в потолок, и не могла заснуть. Тело было тяжёлым, будто налитым чем-то чужим, — она переворачивалась с боку на бок, но это не помогало. Холодильник за стеной работал ровно, монотонно, и она считала его гул, чтобы не думать.

Но мысли всё равно приходили.

Сначала Кэнъити. Его лицо, когда он впервые взял её за руку на вечеринке. Он не спрашивал — просто взял. Уверенно, как будто знал, что она не отнимет. И она не отняла. Тогда ей показалось, что так и должно быть: он сильный, надёжный, с ним правильно. С ним не страшно.

Потом Хиротака. Его взгляд в тот первый день в кафе Комаба. Он не взял её за руку, он вообще ничего не делал — просто смотрел. Но в этом взгляде было что-то, чего она не могла объяснить. Как будто он видел то, что скрыто под кожей, — и не отворачивался. И это пугало сильнее, чем уверенность Кэнъити.

Рейко закрыла глаза. Кэнъити был рядом — спокойный, надёжный, правильный. С ним она знала, что будет дальше. А Хиротака... Хиротака был тишиной, которую нужно было заполнять самой. И она не знала, хватит ли у неё сил. А если я ошибусь? Если это просто привычка? Если пройдёт?

Она сжала пальцы в кулак, потом разжала — ладони горели, будто она держала в них что-то слишком горячее.

Села на кровати, обхватила колени. Лунный свет лежал на её руках — бледных, тонких, с коротко стрижеными ногтями. Она смотрела на них и вдруг вспомнила бабушку. Как та учила её держать палочки, как говорила: «Руки должны быть мягкими, чтобы держать то, что дорого». Рейко тогда не поняла. Теперь поняла.

Она встала, подошла к столу. Включила лампу. Жёлтый свет упал на блокнот, на ручку. Она взяла ручку, открыла чистую страницу.

Долго смотрела на белую бумагу. Слова крутились в голове, но она не могла их написать. Потому что любое слово было выбором.

Она положила ручку. Выключила лампу. Вернулась в кровать.

Утром всё было как обычно. Перед выходом она взяла телефон. Написала Хиротаке:

«Можно тебя увидеть сегодня после лекций?»

Отправила. Убрала телефон. На кухне мать спросила, хорошо ли она спала. Рейко кивнула.

Они сидели на скамейке у пруда в кампусе Хонго. Кэнъити слушал молча. Не перебивал. Смотрел на воду.

Когда Рейко закончила, он сказал:

— Я знал.

— Когда?

— Когда он перестал прятаться в лаборатории. Ты смотрела на него иначе. Я видел.

Рейко опустила глаза.

— Прости.

— Не за что извиняться. — Он помолчал. — Он мой друг. И твой. Не заставляй меня его ненавидеть.

Он встал. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, которого только что оставили.

— Что я мог сказать? — спросил он. — «Не уходи к нему»? Он мой друг.

Он повернулся и пошёл. Не оглянулся.

Рейко осталась сидеть. Смотрела на воду. Черепах не было. Только серая гладь и отражение голых ветвей.

Третий курс. Осень – зима

Рейко и Хиротака начали встречаться. Без цветов, без громких признаний — просто сидели рядом в лаборатории, и Хиротака иногда касался её руки, проверяя, что она всё ещё здесь.

Они уже год работали над «Симбиозом» — проектом, который Кэнъити придумал ещё на первом курсе. Идея казалась безумной: вживление микрочипов в нейроны, изучение того, как механическое влияет на живое на длительных интервалах. За год работы они успели перессориться не раз. Кэнъити хотел проверять меньше, Рейко — проверять всё. Но проект рос, и теперь Хиротака видел в нём не просто курсовую работу.

Осенью Хиротака предложил создать компанию.

Они сидели в кафе рядом с кампусом. За окном шёл дождь, на столе стояли три чашки кофе.

— Нас трое, — сказал Хиротака. — Я не хочу, чтобы Кэнъити остался в стороне. Мы начинали втроём. Так и продолжим.

Рейко согласилась первой — сразу, не раздумывая. Кэнъити молчал. Мешал кофе.

— Я не хочу быть в долгу у твоих роботов.

— Мы будем партнёрами. Равными.

— Равными? У твоего отца связи в министерстве. У моего — клиника. А у Рейко что?

— У Рейко голова, — сказал Хиротака. — Этого достаточно.

Кэнъити усмехнулся.

— Ты будешь лицом компании. Твой отец открывает двери в министерстве. Твой прототип уже работает. А я буду просто тем, кто сидит в лаборатории и выращивает клетки.

Хиротака помолчал.

— Тогда сделай так, чтобы без тебя мы не могли обойтись.

Спор длился несколько вечеров. Кэнъити спорил упрямо, но не потому, что не верил в идею. Он боялся оказаться в тени Хиротаки.

В конце концов он согласился.

— Ладно, — сказал он. — Попробуем.

Напряжение не исчезло. Но теперь оно стало рабочим — тем, что можно было использовать.

Они придумали название. Хиротака предложил «Sansei» — три основы, отсылка к конфуцианскому «ежедневно проверять себя трижды».

— Sansei Cybernetics, — сказал Кэнъити. — Звучит.

— Работает, — сказал Хиротака.

Четвёртый курс. Весна – зима

В апреле 2078 года они начали писать дипломы — как бизнес-план будущей компании. Год пролетел быстро. Лекции, лаборатории, встречи с потенциальными инвесторами. Кэнъити оформлял документы на клинические испытания. Рейко писала статьи по клеточному симбиозу. Хиротака собирал прототип кибера-ассистента для операционных.

В марте 2079 года они получили первый грант от министерства экономики. Сумма была небольшой — хватило бы на аренду маленького офиса и закупку базового оборудования. Но это был грант. Государство заметило их. «Sansei Cybernetics» стала не идеей, а юридическим лицом.

Офис нашли в Акихабаре — пустое помещение на четвёртом этаже старого здания. Полы бетонные, стены не крашены, окна выходят на улицу с неоновыми вывесками и толпами туристов. Кэнъити привёз три складных стула и складной стол из дома. Рейко принесла распечатку с лунным небом и повесила на стену — ту самую, чёрно-белую, с кратерами и тенями. Хиротака привёз коробку с инструментами и Рису. Она сидела в углу на единственном нормальном стуле с закрытыми глазами в режиме ожидания, но её нейросеть продолжала фоновую обработку — анализировала акустику помещения, запоминала голоса и шаги, чтобы через месяц знать всех, кто войдёт в этот офис.

— Зачем ты её принёс? — спросил Кэнъити.

— Чтобы она была.

— Ей всё равно, где быть.

— А мне нет.

Рейко разлила сакэ по пластиковым стаканчикам. Сакэ был дорогим — подарок отца Кэнъити на удачное завершение диплома. Стаканчики были дешёвыми — купили в автомате на первом этаже. Перед тем как разлить, они посидели в тишине. Каждый смотрел на то, что принёс.

Хиротака смотрел на Рису. Она никогда не откроет глаза сама, только по команде. Он подумал о пациенте отца, которому пересадили печень клона, о девочке с рисунком сакуры, о клоне в цилиндре.

Они подняли стаканчики.

— Через пять лет мы будем лучшими, — сказал Кэнъити уверенно, как будто уже видел будущее.

Рейко покачала головой:

— Через пять лет мы решим, что такое человек.

— Разве мы не знаем? — спросил Кэнъити.

— Нет, — сказала она. — Мы только начали понимать, что не знаем.

Хиротака смотрел на Рису и сказал вслух:

— Человек — это не то, что продаётся.

— Продать можно всё, — возразил Кэнъити.

— Тогда почему ты не продаёшь свои руки?

Кэнъити замолчал.

Они замолчали. Рейко смотрела на распечатку лунного неба и думала о том, что настоящая луна сейчас висит за окном, но её не видно из-за облаков и неоновых огней.

— Мы когда-нибудь полетим туда? — спросила она.

— Уже летают, — сказал Кэнъити. — Мы опоздали.

— Не на Луну. Туда, где нет законов.

— Нет такого места, — сказал Хиротака.

— Будет, — сказала Рейко. — Мы его создадим.

Кэнъити усмехнулся.

— Рейко, ты говоришь как политик.

— Нет, — сказала она. — Я говорю как врач. Врачи не создают места без боли. Мы просто помогаем людям не оставаться с ней наедине.

— А если боль не уходит?

— Тогда мы остаёмся рядом.

Хиротака налил ещё сакэ и поднял стаканчик в последний раз.

— За нас, — сказал он.

— За нас, — сказали Рейко и Кэнъити.

Они выпили.

В углу Риса открыла глаза — программа перезагрузки завершилась.

— Где я? — спросила она.

— Дома, — сказал Хиротака.

— У меня нет дома.

— Теперь есть.

Риса посмотрела на распечатку лунного неба.

— Это красиво.

— Ты не знаешь, что такое «красиво», — сказал Кэнъити.

— Нет, — согласилась Риса. — Но я могу симулировать восхищение.

— Не надо, — сказала Рейко. — Просто смотри.

Риса смотрела.

За окном горели огни Акихабары — неоновые, жёлтые, белые, они отражались в мокром асфальте. Хиротака смотрел на Рису, Рейко смотрела на Хиротаку, Кэнъити смотрел в свой стаканчик.

Каждый думал о своём. Но они были вместе.

Глава 7. Sansei Cybernetics

За месяц до выпуска они сидели на скамейке в кампусе Хонго. Было холодно, Рейко замёрзла и Хиротака отдал ей свой шарф. Она намотала его на шею, улыбнулась и сказала:

— Знаешь, я думаю о том, что будет после университета. О том, где мы будем жить, чем заниматься, с кем просыпаться по утрам.

Он посмотрел на неё. В её голосе не было вопроса — было приглашение. Она не спрашивала, а допускала его в свой образ будущего.

— Я тоже думаю об этом, — ответил он. — И мне кажется, я уже знаю ответ.

Она не стала уточнять. Просто взяла его за руку и положила голову ему на плечо.

Через три недели, в день, когда они получили дипломы, Хиротака пришёл к ней домой с бланками заявления из муниципалитета и спросил, не хочет ли она, чтобы они подали их вместе в следующую пятницу. Рейко взяла его за руку, улыбнулась и сказала: «Давай». Этого было достаточно.

Они не хотели большой церемонии. Рейко сказала: «Регистрация и ужин. Только близкие». Хиротака согласился. Кэнъити сказал: «Я организую». И организовал — скромно, но со вкусом. Маленький зал в старом отеле в районе Маруноути, белые стены, букеты камелий на столах, вид на сад с карликовыми соснами.

Рейко была в белом платье — простом, без кружев и шлейфа. Волосы распущены — впервые за много лет. Хиротака был в чёрном костюме, который сидел на нём чуть свободнее, чем следовало. Он похудел за последние месяцы — лаборатория, бессонные ночи, Риса.

Кэнъити пришёл с девушкой — высокой, молчаливой, с идеальной осанкой. Её звали Юми, она работала в клинике его отца, медицинский юрист. Рейко заметила, что Кэнъити почти не смотрел на неё. Он смотрел на Рейко.

Никто этого не заметил. Кроме Хиротаки.

Рейко взяла первую чашку — самую большую. Глоток. Передала Хиротаке. Он допил. Вторая чашка — меньше. Рейко глотнула, Хиротака допил. Третья — самая маленькая. Рейко сделала глоток. Хиротака допил. Три глотка из трёх чашек — девять глотков всего. Жрец произнёс: «Отныне вы связаны».

Тост Кэнъити был коротким: «За вас. За нас. За то, что мы начинаем». Он поднял бокал, посмотрел на Рейко, потом на Хиротаку, улыбнулся — широко, без тени. Хиротака кивнул в ответ. Рейко взяла его под руку.

Отец Хиротаки сидел в углу, пил виски и смотрел на сына. Мать Рейко плакала. Отец Рейко сидел прямо, сжимая бокал так, что побелели пальцы.

— Ты счастлива? — спросил он дочь.

— Да.

— Тогда хорошо.

Кэнъити танцевал с Юми, но смотрел на Рейко. Хиротака танцевал с Рейко, но смотрел на Кэнъити. Рейко танцевала с Хиротакой, но держала в голове схему нового биопринтера.

В полночь они уехали. Кэнъити остался помогать убирать зал. Юми ждала его у выхода полчаса, потом ушла одна.

Они сняли номер в старом рёкане в Камакуре — отец Рейко настоял, сказал, что молодым нужно уединение. Комната была маленькой, с татами и раздвижными бумажными дверями. За окном шумело море. На столе стоял фарфоровый чайник с зелёным чаем и две чашки — тонкие, почти прозрачные, с синими драконами.

Хиротака вошёл первым. Снял пиджак, повесил на деревянную вешалку, сел на край футона. Рейко задержалась в дверях — поправила волосы, хотя они лежали идеально. Она смотрела на него. На его широкие плечи, на крупные руки, на то, как он сидит, опустив голову, и разглядывает свои пальцы.

Потом они лежали на футоне, и Рейко смотрела в потолок. Хиротака рядом, его рука на её животе, дыхание ровное.

— Ты когда-нибудь думал о детях? — спросила она.

— Нет, — сказал он. — Думал о своей компании.

— А теперь?

— Теперь думаю.

Он повернулся к ней. В полумраке его лицо было спокойным, почти безмятежным.

— Но не сейчас, — сказал он. — Сейчас есть цель. Я построю для нас компанию. «Сато Кибернетикс». Звучит? Это требует времени, денег, внимания. Ребёнок — это счастье. Но счастье нельзя строить наспех.

Рейко молчала, глядя на него.

— Ты хочешь сказать, что мы подождём?

— Мы подождём, — подтвердил он. — Пять лет. Может быть, семь. Пока корпорация встанет на ноги. Пока мы не будем бояться, что завтрашний день принесёт только проблемы, а не радость.

— А если я захочу раньше?

Он посмотрел на неё. Его лицо было серьёзным, но в глазах мелькнула та редкая теплота, которую она видела только в самые тихие моменты.

— Тогда мы решим это вместе. Как всё остальное. Я не буду говорить «нет». Я буду говорить «давай подумаем, как это сделать правильно».

Она улыбнулась.

— Ты всегда хочешь всё просчитать.

— Потому что я хочу, чтобы у нас всё получилось. И чтобы мы не жалели потом.

Она положила голову ему на плечо. Он не сказал «я люблю тебя». Он сказал «мы подождём». И для Рейко это было лучше, чем любые слова.

— Хорошо, — сказала она. — Подождём.

Она закрыла глаза. Заснула под шум моря и его дыхание.

Утром Хиротака уже не было. Он сидел у окна с планшетом, читал отчёты. Рейко не удивилась. Она знала, кого вышла замуж.

Она подошла сзади, обняла его за плечи, положила подбородок на макушку.

— Кофе? — спросила она.

— Спасибо.

Она сварила кофе в маленькой турке, которую принесла с собой. Завтракали на веранде — рис, мисо-суп, рыба. Море было синим, небо чистым. Хиротака смотрел на горизонт, но Рейко знала: он видит схемы, формулы, чертежи.

«Он всегда будет таким», — подумала она. И решила, что это нормально.

Кэнъити не поехал в рёкан. Не поехал к отцу в клинику. Не пошёл в офис — офис ещё пустовал, они планировали начать работать через неделю.

Он взял три дня тишины.

Не говорил никому. Просто исчез. Рейко звонила — он не ответил. Хиротака написал сообщение — он прочитал и удалил.

Первый день он пил.

Купил бутылку виски в круглосуточном магазине у дома. Себе и отцу. Отец не пил — предпочитал бокал вина перед сном. Кэнъити выпил почти всю бутылку сам. Сидел на кухне, смотрел в окно. За окном был двор — пустой, с одной кривой сосной. Ветер шевелил ветки. Кэнъити думал о Рейко. О том, как она улыбнулась на свадьбе. Не ему. Хиротаке.

Он не плакал. Не кричал. Не бил посуду. Он просто пил и смотрел на сосну.

Ночью его вырвало. Он убрал за собой, выпил воды, лёг на пол в гостиной. Пол был холодным. Кэнъити лежал и смотрел в потолок. Думал: «Что я сделал не так?» Ответа не было.

На второй день он не пил. Сидел на балконе, пил кофе. Кофе был горьким — он забыл положить сахар. Звонил отец. Кэнъити не взял трубку. Отец оставил сообщение: «Ты нужен в клинике. Приходи, когда сможешь». Кэнъити прочитал, удалил.

Он думал о Хиротаке. О том, как тот смотрел на Рейко на танцах. О том, как Хиротака изменился — стал улыбаться, шутить, запоминать чужие имена. Рейко говорила: «Он научился быть человеком». Кэнъити думал: «Он научился быть тем, кого она полюбит».

Он не завидовал. Он просто не понимал, почему сам не догадался измениться раньше.

На третий день он проснулся в пять утра. Голова болела, но терпимо. Он принял душ, побрился, надел свежую рубашку. Посмотрел на себя в зеркало: лицо серое, под глазами тени. Но глаза были сухими.

Он доел рис из холодильника, выбросил пустую бутылку. Написал сообщение Хиротаке: «Завтра в офис. Обсудим грант». Хиротака ответил через минуту: «Ждём».

Кэнъити поехал в клинику отца. Не работать — просто сидел в кабинете, смотрел документы. Отец зашёл, посмотрел на него, ничего не сказал. Положил на стол чашку зелёного чая и вышел.

Кэнъити пил чай. Горький. Без сахара.

На четвёртый день Кэнъити проснулся без будильника. Голова не болела. Он выпил воду, съел рис, надел чистую рубашку. Поехал к отцу.

Клиника отца стояла в районе Кото, на искусственном острове. Белое здание-журавль, стекло, тишина. Отец принимал пациентов до обеда, но для сына всегда находил время.

Они сидели в кабинете на верхнем этаже. Стены из матового стекла, пол тёмный, лакированный. Отец налил чай — церемониально, не торопясь. Он делал это так же, как его отец, и так же, как будет делать его сын, если когда-нибудь научится сидеть на месте. Кэнъити смотрел на его руки — узкие, с тонкими длинными пальцами и коротко остриженными ногтями. Руки хирурга, или пианиста.

— Ты хотел поговорить, — сказал отец. Не вопрос. Констатация.

— Да. Я хочу создать компанию с Хиротакой и Рейко.

Отец поставил чайник на стол.

— Зачем тебе это?

— Чтобы быть рядом, — сказал он тихо. — Не терять их.

Отец кивнул. Не спросил «с кем — с ней или с ним?». Он знал.

— Я дам десять миллионов на старт.

— Я не просил денег.

— Ты просил совета. Совет: бери деньги, когда дают. Особенно если дают родители.

Он улыбнулся — сухо, по-врачебному. Кэнъити не улыбнулся в ответ.

— Поговори с Хиротакой и его отцом. Без него ваша компания не взлетит. Он старше, умнее, у него есть связи.

— Я знаю.

Кэнъити встал. Поклонился. У двери остановился.

— Спасибо.

— Не благодари. Докажи, что я не зря вложился.

Хиротака сидел в своей домашней лаборатории. Риса стояла в углу с закрытыми глазами — обновление системы. Отец Хиротаки — седой, в чёрной водолазке — рассматривал схемы на голографическом экране.

Кто-то позвонил в дверь. Хиротака не поднял головы — он знал, кто это. Только один человек приходил без предупреждения. Он отложил паяльник, с сожалением отрываясь от работы, и пошёл открывать.

Кэнъити.

Он пришел какой то деловитый и сосредоточенный. Прошел в комнату. Выложил на стол документы:

— Компания на троих. Объединить твою кибернетику, биоинженерию Рейко, и мою медицину. Не создавать компании с нуля в одиночку. Не конкурировать. Объединиться и работать вместе.

Хиротака слушал, не перебивал.

— Идея не новая. Мы говорили об этом на четвёртом курсе.

— Мы говорили. Теперь надо делать.

— Деньги?

— Отец даёт десять миллионов. Твой отец, я думаю, тоже может. Родители Рейко — врачи, не откажут.

Хиротака повернулся к отцу. Тот выключил экран, снял очки.

— Я дам двадцать. Но с условием: вы не поссоритесь. Через год, через пять, через десять. Ваша компания — это треугольник. Если одна вершина сломается, рухнет всё.

— Мы не поссоримся, — сказал Хиротака.

— Вы уже поссорились. Ты и Кэнъити. Молча. Без слов. Но трещина есть.

Он встал, подошёл к Рисe. Провёл пальцем по её щеке — силикон был тёплым.

— Кинцуги. Вашу трещину не залить серебром. Только золотом. И только вместе.

— Мы поняли, — сказал Кэнъити.

Отец Хиротаки посмотрел на него долго. Потом кивнул.

— Делайте.

Рейко узнала о плане последней.

Хиротака пришёл к ней вечером — в квартиру, которую они снимали недалеко от кампуса. Рейко готовила ужин. Нарезала овощи, руки двигались быстро, ровно.

— Кэнъити предложил создать корпорацию на троих.

Рейко положила нож. Повернулась.

— Это его идея?

— Да.

— Почему он?

— Потому что он хочет быть рядом. С нами.

Рейко поняла. Не сразу — через паузу, через тишину. Кэнъити не отпустил её. Не держал — но не отпустил. Компания была его способом остаться.

— И ты согласился?

— Да. Я доверяю тебе и ему.

Рейко подошла, обняла его. Положила голову на грудь. Слушала сердце — ровное, спокойное.

— А твой отец? — спросила она.

— Даёт двадцать миллионов.

— Мои родители — пять.

— Хватит.

— Кто будет директором?

— Ты. Потому что ты никого не ненавидишь. Потому что ты слушаешь. Потому что мы оба будем спорить, а ты будешь мирить.

Она хотела возразить — не успела. Хиротака поцеловал её. В кухне пахло овощами и чем-то ещё — тем, что не имело названия. Началом.

Через неделю они подали документы на регистрацию корпорации.

Офис сняли в Акихабаре — пустое помещение на четвёртом этаже старого здания. Полы бетонные, стены не крашены, окна выходят на улицу с неоновыми вывесками. Хиротака привёз складные стол и стулья. Кэнъити — кофеварку и три чашки. Рейко — распечатку лунного неба на стену.

Название придумал Хиротака. «Sansei» — три основы. Кэнъити предложил добавить «Cybernetics» — чтобы звучало современно. Рейко сказала: «Пусть будет Sansei Cybernetics». Проголосовали. Единогласно.

Доли разделили поровну. Рейко стала директором по медицинским технологиям. Хиротака — техническим директором по кибернетике. Кэнъити — директором по биоинженерии.

Первое собрание прошло в том же пустом офисе в Акихабаре. Полы всё ещё бетонные, стены не крашены. Риса — кибер-секретарь — сидела в углу, фиксируя происходящее, ведя протокол.

«Sansei Cybernetics» начала работу.

2083. Осень.

Через несколько месяцев они получили грант от министерство здравоохранения — программа реабилитации ветеранов марсианских, Лунных, венерианских экспедиций. Тех, кто вернулся с разрушенными костями и органами. Космическое излучение делало своё дело: даже в скафандрах люди теряли плотность костей, мышцы усыхали, сердце работало с перебоями.

Конкурентов было трое. Одна компания предлагала полную замену конечностей на кибер-протезы. Вторая — клонированные кости и органы. Третья — реабилитацию в наземных условиях, без операций.

«Sansei Cybernetics» предложила гибрид.

Хиротака разработал интерфейс — нейросенсорную ленту, которая считывала сигналы с нервных окончаний и передавала их на кибер-протез. Сигнал шёл без задержки, с тактильной обратной связью — давление, вибрация, температура. Протез чувствовал почти как живая рука.

Кэнъити создал линию клонированных органов — костный матрикс, который врастал в живую ткань за три месяца и становился неотличим от настоящего. Без риска отторжения. Без меток — почти. Метки были, но маленькие, вшитые в ДНК на уровне одного гена, который не влиял на работу.

Рейко обеспечивала медицинское сопровождение. Она разработала протокол послеоперационного ведения — какие препараты, какие нагрузки, как отличить нормальное восстановление от патологии. Она писала инструкции для врачей, которые будут работать с пациентами после установки протезов и органов.

Грант выиграли. Министерство выделило двести миллионов иен — больше, чем они просили.

В новостях сказали: «Молодые учёные из Токио предлагают новое качество для жизни ветеранов космоса». Показали Хиротаку — он стоял в лаборатории, не смотрел в камеру. Показали Рейко — она улыбнулась, но коротко, будто торопилась. Кэнъити дал интервью.

— Мы вернём людям то, что у них отнял космос.

Журналист спросил, не страшно ли им, что они создают «гибридное человечество».

— Не страшно. Страшно, когда человек теряет руку и не может её заменить.

Интервью вышло на следующий день. Хиротака прочитал заголовок: «Sansei Cybernetics — японское качество для космической эры».

Рейко села рядом, положила голову ему на плечо. Хиротака не отстранился, но и не прижал её ближе. Он продолжал настраивать датчики на пальцах Рисы.

Рейко закрыла глаза. Она знала: он её любит. Но иногда ей казалось, что он любит её так же, как Рису — как проект, который нужно довести до совершенства.

Она не говорила ему об этом.

2087. Лето.

Корпорация вышла на биржу. Акции «Sansei Cybernetics» взлетели на тридцать процентов в первый же день. Газеты писали о «трёх из Тодай, которые меняют будущее». Фотографии — Хиротака с паяльником (постановочная), Рейко в лаборатории (настоящая), Кэнъити в операционной (тоже настоящая).

Рейко дала одно интервью. Сидела перед камерой в белом халате, волосы собраны в пучок, руки на столе — спокойные, неподвижные.

— Чем вы занимаетесь в компании? — спросила журналистка.

— Я отвечаю за то, чтобы органы приживались. И чтобы пациенты не боялись нового тела.

— А они боятся?

— Некоторые да. Мы помогаем.

— Кибер-органы или клонированные — что лучше?

— То, что подходит пациенту.

Интервью вышло скучным, но тёплым. Рейко смотрела в камеру спокойно, не улыбалась, не хмурилась. Журналистка написала: «В её глазах — будущее, в котором не больно».

Кэнъити дал пять интервью. Он говорил о «японском качестве», о «традициях и инновациях», о том, что «человек не должен страдать, когда его можно починить». Его фотографии печатали в деловых журналах — крупный, улыбающийся, уверенный. Одна журналистка спросила, не женился ли он. Кэнъити ответил, что его жена — работа.

Юми перестала приходить через месяц. Кэнъити не удивился. Он знал, что она устала ждать. Но он не мог дать ей то, что она хотела.

Хиротака не дал ни одного интервью. Он сидел в лаборатории и настраивал Рису. Риса теперь умела плакать. Не по-настоящему — программа имитации горя, запускаемая по команде. Но слёзы были настоящими: вода с солью, как у человека, увлажнение оптического блока чтобы не пересыхали микролинзы.

Рейко посмотрела на Рису. Та сидела неподвижно, глаза сухие, лицо спокойное. Рейко подошла, коснулась её щеки. Кожа была тёплой, как у живой.

— Хиротака. Она никогда не станет человеком.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты делаешь её всё более похожей?

Хиротака не ответил.

Рейко посмотрела на него. В его глазах она увидела то, что видела уже много раз — одержимость. Желание создать идеальное. То, что не ошибается. То, что не умирает.

Она не спросила, что будет, когда он создаст идеального кибера. Кому тогда понадобятся люди?

Она не спросила. Испугалась ответа.

2091. Весна.

Корпорация выросла. Вместо пустого офиса в Акихабаре — этаж в новом здании в районе Синагава. Стекло, бетон, зелень на крыше. Сотрудников — сто двадцать человек, не считая техников и медсестёр.

Хиротака объявил о реструктуризации. Два направления.

«Кибер-Медика» — протезы, импланты, нейроинтерфейсы. Руководитель — Хиротака. Он сам написал стратегию, сам нашёл инвесторов, сам нанял команду инженеров.

«Био-Ренессанс» — клонированные органы, тканевая инженерия, клеточная терапия. Руководители — Рейко и Кэнъити. Совместно. На бумаге.

На деле Хиротака уже тянул одеяло на себя. Он не делал этого сознательно — просто его направление приносило больше денег. Кибер-протезы стоили дешевле, их можно было ставить быстрее, пациенты восстанавливались за недели, а не за месяцы. Клонированные органы требовали времени — выращивание, тестирование, подбор иммунного статуса. Дорого. Долго. Не для всех.

Кэнъити заметил.

— Ты забираешь ресурсы.

— Я распределяю их по результатам.

— Твои результаты — протезы для марсиан. Мои — сердца и печени для людей на Земле.

— Люди на Земле тоже могут носить протезы.

— Не могут. Не хотят.

— Ты уверен? — Хиротака посмотрел на него спокойно, без агрессии. — Или ты не хочешь, чтобы могли?

Кэнъити замолчал. Рейко сидела между ними, смотрела то на одного, то на другого.

— Мы договорились. Равное финансирование.

— Рынок не знает наших договорённостей.

— А мы знаем.

Хиротака помолчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Равное.

Кэнъити не поверил. Но спорить не стал.

Рейко вздохнула. Ей казалось, что она держит в руках двух собак, которые готовы сорваться с поводка. Пока они смотрели друг на друга, она ещё могла удержать. Но руки уставали.

2092. Зима.

Рейко узнала на десятый день задержки в конце декабря. Тест — две полоски, яркие, чёткие. Она не поверила, перепроверила в лаборатории — кровь, ХГЧ, цифры на экране. Беременна.

Она хотела сказать Хиротаке сразу. Но решила подождать — сделать УЗИ, убедиться, что всё в порядке, позвать Кэнъити, устроить маленький семейный праздник.

Кэнъити сделал УЗИ. Он пришёл в лабораторию Рейко с переносным аппаратом, поставил на стол, попросил лечь. Рейко задрала свитер, обнажила живот — пока ещё плоский, без намёка на округлость.

Гель на живот — холодный. Датчик скользит по коже. На экране — чёрно-белое пятно, в центре — маленькая пульсирующая точка.

— Сердце. Сто пятьдесят ударов в минуту. Отлично.

Рейко смотрела на экран. Маленькая точка билась — быстро, ровно. Её ребёнок.

— Ты уверена, что хочешь рожать в твоём возрасте?

— Уверена. Я ждала, пока компания встанет на ноги. Теперь она стоит. — Спасибо, — сказала она Кэнъити.

Он кивнул, выключил аппарат, протянул салфетку вытереть гель. Они договорились: сюрприз для Хиротаки, завтра вечером.

Хиротака узнал раньше.

Он зашёл в лабораторию Рейко за забытым планшетом. Увидел на столе распечатку УЗИ — чёрно-белый квадрат с маленькой пульсирующей точкой. Схватил, посмотрел на свет, потом положил обратно. Сел на стул. Посидел минуту.

Когда Рейко вошла, он уже стоял у окна.

— Ты знаешь? — спросила она.

— Да.

Хиротака обнял её — крепко, впервые за долгое время. Рейко почувствовала тепло его рук, его дыхание у виска.

— Это будет здоровый ребёнок.

— Откуда ты знаешь?

— Я проверю.

Он не шутил. Рейко знала: он уже думает о том, какие тесты закажет, какие анализы возьмёт, какие параметры будет отслеживать. Она должна была радоваться. Но внутри похолодело.

«Он проверяет меня, как свою машину», — подумала она.

Она прогнала эту мысль. Хиротака её любил. Он просто такой. Она знала.

Вечером они втроём сидели в кабинете Хиротаки. Кэнъити принёс шампанское, Рейко пила сок. Хиротака смотрел на распечатку УЗИ, держа её в руках, как что-то очень хрупкое.

— У нас будет девочка.

— Откуда ты знаешь?

— Анализы всё подтвердили. Рейко час назад сдала кровь на экспресс-тест.

— Мальчик или девочка — не важно, — сказала она. — Главное, здоровый.

— Девочка, — повторил Хиротака. — Я чувствую.

Кэнъити поднял бокал.

— За девочку.

— За здоровую девочку, — поправила Рейко.

Они выпили. Хиротака — шампанское, Рейко — сок. Кэнъити смотрел на Рейко. Она смотрела на Хиротаку. Хиротака смотрел на распечатку.

2093. Весна.

Беременность протекала тяжело. Токсикоз, давление скакало, ноги отекали к вечеру. Рейко работала из дома — виртуальные совещания, удалённый доступ к лабораторным данным, бесконечные звонки.

Хиротака проводил всё время в лаборатории — заканчивал новую версию Рисы. Риса теперь умела не только улыбаться и плакать. Она умела злиться. Программа имитации гнева запускалась, когда кто-то перебивал её, когда её трогали без разрешения, когда Хиротака не отвечал на её вопросы.

Риса приходила в их дом два раза в неделю — помогать по хозяйству, подавать лекарства, проверять давление. Хиротака настоял: «Тебе нужна помощь, я не могу всё бросить». Рейко согласилась.

Риса двигалась плавно, почти как человек. Говорила с интонациями, смеялась в нужных местах, участливо наклоняла голову, когда Рейко жаловалась на боли в спине. Она была идеальной сиделкой. Слишком идеальной.

Рейко замечала, как Риса смотрит на Хиротаку. Не как машина — как женщина. Взгляд задерживался на секунду дольше, чем нужно. Голова поворачивалась следом, когда Хиротака проходил мимо. Руки поправляли воротник его рубашки — жест, который Рейко никогда себе не позволяла.

«Это программа, — говорила себе Рейко. — Она не чувствует».

Но гормоны делали своё дело. Рейко плакала по ночам, сама не зная почему. Ей казалось, что Хиротака проводит с Рисой больше времени, чем с ней. Что он смотрит на Рису с восхищением, которого не было в его взгляде, обращённом к жене. Что он разговаривает с Рисой мягче, чем с ней.

Однажды ночью она не выдержала.

— Убери её. Я не могу на неё смотреть.

Хиротака не понял. Но спорить не стал.

— Я отдам её Кэнъити. Он давно просил помощника в клинику.

На следующий день он пришёл в лабораторию с небольшим кейсом. Внутри лежала маска — точная копия лица Рейко, из тонкого силикона, с микромоторами для мимики. Хиротака установил её на Рису за два часа. Когда работа была закончена, Риса открыла глаза и посмотрела на него лицом его жены.

Через день Риса с личиной Рейко переехала в клинику Кэнъити. Хиротака подарил её Кэнъити с улыбкой и фразой: «У каждого из вас теперь есть своя Рейко».

Кэнъити посмотрел на него долго. Потом усмехнулся — невесело, жёстко.

— Ты больной, Хиротака.

— Возможно, — ответил тот. — Но она работает.

Кэнъити усмехнулся криво, но подарок принял.

Риса сидела в углу нового кабинета, смотрела на Кэнъити и улыбалась программируемой улыбкой.

— Добро пожаловать домой.

— Это не дом. Это работа.

— Для меня одно и то же.

Кэнъити посмотрел на неё. В её глазах не было ничего. Пустота. Но пустота была красивой.

2093. Лето.

Рейко ушла в декрет на седьмом месяце. Врачи прописали покой — угроза преждевременных родов. Она работала из дома: видеозвонки, документы, отчёты. Живот стал огромным, двигаться было трудно. Хиротака нанял сиделку — настоящую, живую женщину средних лет, которая готовила, убирала и помогала Рейко вставать с кровати.

Кэнъити приезжал два раза в неделю — привозил анализы, обсуждал планы, пил чай. Хиротака приходил поздно ночью, когда Рейко уже спала. Иногда она просыпалась от его шагов, но делала вид, что спит. Ей не хотелось разговаривать. Ей хотелось, чтобы он просто лёг рядом и обнял. Но он садился за стол и работал до двух часов ночи.

Совет директоров проходил раз в месяц. Рейко подключалась по видео. Экран стоял на столе в конференц-зале. Хиротака сидел во главе стола, Кэнъити напротив.

На последнем совещании они снова спорили.

— Кибер-органы дешевле. Их можно производить тысячами. Клоны требуют времени, ресурсов, этических согласований.

— Клонированные органы лучше. Они не отторгаются. Они заменяют живое живым.

— Никто не доказал, что кибер-органы хуже.

— Никто не доказал, что лучше. Твои протезы — это костыли, а не органы.

— Костыли, на которых люди ходят.

— А сердца бьются? Твои механические насосы работают, но они не живые. Через десять лет их менять. А клонированное сердце бьётся сорок лет.

— Через десять лет мы сделаем лучше.

— А пациенту что делать через десять лет? Снова ложиться под нож?

— Лучше, чем умереть.

Рейко смотрела на экран. Она видела, как Хиротака сжимает ручку, как Кэнъити откидывается на спинку стула, как они оба смотрят друг на друга не как партнёры — как враги.

— Мы же одна команда.

Хиротака посмотрел на экран. Рейко держалась за живот — огромный, тяжёлый. Под глазами тени, лицо бледное, губы сухие. Она выглядела уставшей — старше своих лет.

— Я сказала: одна команда.

Хиротака нажал кнопку на пульте. Микрофон выключился. На экране Рейко открывала рот, но звука не было.

— Включи микрофон.

— Нет.

— Она твоя жена.

— Я знаю.

Хиротака смотрел на экран. Рейко что-то говорила — он не слышал. Он видел её губы, но не разбирал слов.

— Что она сказала?

— Не знаю.

Он сидел и смотрел на экран, пока Рейко не закончила. Потом нажал кнопку — включил микрофон.

— Рейко. Ты права. Мы команда.

Она посмотрела на него. В её глазах была усталость и что-то ещё — то, что Хиротака не смог прочитать.

— Я отключусь. Мне нужно отдохнуть.

Экран погас.

Хиротака сидел молча. Кэнъити встал, подошёл к окну.

— Она права. Мы команда.

— Да.

— Но ты ведёшь себя так, будто команда — это ты.

Хиротака не ответил.

Кэнъити повернулся к нему.

— Ты её любишь?

— Да.

— Тогда покажи это.

Хиротака поднял голову.

— А ты? Ты её любишь?

Кэнъити помолчал.

— Неважно. Она твоя жена.

Он вышел. Хиротака остался один. В конференц-зале было тихо. За окном горели огни Синагавы — белые, жёлтые, зелёные. Он смотрел на них и думал о Рейко. О том, как она держалась за живот. О том, что она сказала перед тем, как он выключил микрофон.

Он не знал, что она сказала.

И не спросил.

2093. Август. Осень.

Рейко лежала на диване, смотрела в потолок. Живот двигался — ребёнок толкался, переворачивался, икал. Она положила ладонь на то место, где только что было толчок.

— Ты там? — сказала она вслух.

Толчок в ответ.

— Хорошо.

Она закрыла глаза. Представила дочь. Маленькую, с чёрными волосами, как у неё. С её глазами. С её тихим голосом.

«Я назову тебя Риса, — подумала она. — В честь цветка. Не в честь кибера».

Она не сказала этого Хиротаке. Он хотел назвать девочку Рейко — в честь матери. Рейко не согласилась. Они не спорили — просто отложили разговор.

— После родов решим, — сказал Хиротака.

— После родов.

Она знала, что он не уступит. Он никогда не уступал. Не потому, что был жестоким. Потому что был уверен: он прав.

«Я тоже никогда не уступаю, — подумала Рейко. — Поэтому мы и вместе. И поэтому скоро развалимся».

Она прогнала эту мысль. Сейчас не время. Сейчас нужно беречь себя и ребёнка.

Она закрыла глаза. Заснула под мерный гул холодильника. Ей снилось, что она держит на руках младенца. Младенец улыбается — не как человек, а как кукла. Губы раздвигаются ровно настолько, насколько запрограммировано.

Рейко проснулась в холодном поту. Живот был тяжёлым, горячим. Ребёнок толкался — сильно, требовательно.

— Я здесь. Я никуда не ушла.

Толчки стихли.

За окном светало. Хиротака ещё не вернулся. Рейко подумала: «Он в лаборатории с Кэнъити. И с Рисой. Смотрит на неё, а видит меня». Ей стало страшно. Не за себя. За дочь.

Глава 8. Шесть секунд

Родильное отделение клиники «Кэнъикай» находилось на седьмом этаже. Стены были выкрашены в бледно-голубой цвет — психологи говорят, что он снижает тревожность. Пол покрыт нескользящим материалом с рисунком из мелких цветов. В холлах и коридорах стояли фикусы и хлорофитумы, за которыми ухаживал специальный сотрудник.

Рейко лежала на кровати, переведённой в полусидячее положение. Живот под белой простынёй казался огромным — больше, чем вчера, больше, чем час назад. Она дышала глубоко и размеренно, как учили на курсах. Хиротака сидел справа и держал её за руку. Пальцы Рейко сжимали его ладонь с силой, которой он в ней раньше не знал.

— Всё хорошо, — сказал он.

— Я знаю.

Схватка накрыла её. Рейко закусила губу и замерла на пятнадцать секунд, потом выдохнула. Хиротака смотрел на монитор рядом с кроватью — давление, пульс, кислород. Всё было в пределах нормы.

Кэнъити вошёл в палату за пять минут до начала. На нём был белый халат, в руке он держал планшет. Он не был акушером — это не его специальность, — но он был главой клиники и другом. Рядом с ним стояла акушерка, женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и усталыми глазами, которая приняла за свою жизнь больше тысячи детей.

— Ты как? — спросил Кэнъити, глядя на Рейко.

— Рожаю.

— Я вижу.

Он проверил датчики, посмотрел на монитор и кивнул акушерке. Та раздвинула шторку вокруг кровати, оставив щель — чтобы Хиротака мог видеть лицо Рейко, но не всё остальное.

Рейко кричала негромко, сжимая зубы. Ей казалось, что кричать неприлично, но тело не слушалось. Хиротака гладил её по голове, повторял «дыши» и «всё хорошо». Кэнъити командовал акушерке: давление, пульс, готовность.

— Ещё потуга, — сказала акушерка.

Рейко закричала громче. Схватка длилась долго — двадцать секунд, тридцать. Потом наступила тишина. И раздался крик — тонкий, требовательный, живой.

Рейко откинула голову на подушку. Хиротака посмотрел на Кэнъити, который уже держал в руках маленькое красное существо с размазанной по лицу первородной смазкой.

— Девочка, — сказал Кэнъити. — Здоровая. Девять баллов по Апгар.

Акушерка забрала ребёнка и унесла к столику — взвесить, обтереть, закапать в глаза. Рейко повернула голову, пытаясь увидеть дочь, но шторка закрывала обзор.

— Хиротака, — сказала она слабым голосом. — Посмотри. Скажи, какая она.

Хиротака встал и подошёл к столику. Девочка кричала, открывая маленький розовый рот. Волосы были тёмными и мокрыми, прилипли к голове. Глаза зажмурены, кулачки сжаты.

— Красивая, — сказал он. — Похожа на тебя.

Он взял дочь на руки — впервые в жизни. Руки дрожали. Девочка замолчала на секунду, потом закричала снова. Ей не нравилось, что её взяли. Кэнъити, наблюдавший за этим, сказал:

— Она тебя не боится. Она просто кричит. Все новорождённые кричат.

Рейко попросила показать ей дочь. Хиротака подошёл к кровати и опустился на колени, чтобы Рейко могла видеть. Девочка кричала и размахивала кулачками. Рейко протянула руку и коснулась пальцем её щеки. Кожа была горячей, бархатистой.

— Риса, — сказала Рейко. — Здравствуй, Риса.

Хиротака поднял голову.

— Ты решила?

— Да. Её зовут Риса. Ты не против?

Он помолчал секунду. Маленькая месть — он понял. Кибер-секретарь с её именем, с её лицом, с её улыбкой. Теперь дочь будет носить то же имя. Рейко не забыла и не простила, но и не злилась. Просто назвала дочь в честь цветка, а не в честь машины.

— Хорошее имя, — сказал он.

Кэнъити улыбнулся — широко, впервые за долгое время.

— Риса. Цветок. Подходит.

Он подошёл к столу и протянул палец. Риса схватила его — крошечные пальцы обхватили указательный палец Кэнъити с неожиданной силой. Он замер.

— Здравствуй, — сказал он тихо. — Я твой дядя.

Рейко смотрела на дочь, на мужа, на друга. Ей было больно, она устала так, как никогда в жизни, но внутри разливалось тепло. Она назвала дочь Рисой. Маленькая месть удалась.

— Оставьте нас, — сказала она. — Я хочу поспать.

Хиротака поцеловал её в лоб. Кэнъити кивнул. Они вышли.

В коридоре Кэнъити остановился.

— Ты злишься? Из-за имени?

— Нет, — ответил Хиротака. — Она заслужила это право.

— Ты про имя?

— Я про всё.

Они пошли к лифту. Риса — дочь — осталась с матерью. Риса — кибер — ждала в кабинете Хиротаки с закрытыми глазами и пустой улыбкой.

После родов в сентябре Рейко восстанавливалась медленно. Кровью ещё мазало на третьей неделе, но врачи говорили, что это норма. Швы болели. Грудь налилась молоком, и каждое кормление было маленькой пыткой — сначала боль, потом облегчение. Риса ела жадно, хватала сосок дёснами и засыпала с полным ртом.

Хиротака приходил поздно. Он работал над новым проектом — нейроинтерфейсом для операционных роботов. Рейко не спрашивала подробностей. Она лежала с дочерью на руках, смотрела в окно и молчала. Между ними не было ссор, но и прежней близости тоже не было.

Кэнъити приезжал два раза в неделю. Он привозил витамины, анализы, подарки для Рисы — погремушки, мягкие игрушки, развивающие коврики. Рейко благодарила и убирала подарки в шкаф. Ей казалось, что Кэнъити приезжает не к ней — к Рисе. Он смотрел на девочку так, будто видел в ней что-то, чего не видел никто другой.

— Она будет красивая, — сказал он однажды.

— Она уже красивая, — ответила Рейко.

— Я про взрослую. Она будет похожа на тебя.

Рейко не ответила. Она знала: он говорил не про внешность. Он говорил про то, что Риса — частица Рейко, которая останется, когда её не станет. Эта мысль была страшной, но Рейко прогнала её — не сейчас, сейчас нужно кормить, пеленать, качать.

На четвёртой неделе она встала с кровати. Прошлась по комнате — сначала держась за стену, потом сама. Ноги слушались плохо, но шли. Она смотрела на себя в зеркало: бледная, с кругами под глазами, с животом, который ещё не ушёл, но уже не был таким огромным.

«Я вернусь, — подумала она. — Я вернусь в форму. Я вернусь в компанию. Я вернусь к жизни».

Она не знала, что жизнь вернётся к ней не той дорогой.

В марте, через полгода после родов, когда Рейко уже полностью восстановилась, Хиротака пришёл домой раньше обычного. Рейко кормила Рису на диване, когда он вошёл. В руке он держал тонкую папку с логотипом космического агентства.

— Что это? — спросила Рейко.

Он сел рядом и положил папку ей на колени.

— Подарок, — сказал он.

Рейко открыла папку. Внутри лежали документы: полёт на Луну, недельное пребывание на базе «Анагумо», выход на поверхность. Её имя, её фотография, её подпись — уже стояла. Хиротака всё оформил заранее.

— Ты… — начала она и замолчала.

— Твоя мечта, — сказал Хиротака. — Ты говорила об этом в школе. В парке Уэно. «Увидеть Землю из космоса. Не через экран. Сама». Я помню.

Рейко смотрела на него. Он редко делал такие жесты. Он редко говорил о чувствах. Но сейчас он пришёл раньше, сел рядом и принёс ей Луну.

— Риса ещё маленькая, — сказала она.

— Няни справятся. Моя мать поможет. Твои родители тоже.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Что я не вернусь.

Он посмотрел на неё. Его лицо было спокойным, почти безмятежным.

— Ты вернёшься. Ты сильная.

Она не знала, шутит он или говорит серьёзно. С Хиротакой нельзя было понять. Но она решила, что серьёзно. И этого было достаточно.

— Спасибо, — сказала она.

Он кивнул и ушёл в кабинет. Рейко осталась с папкой на коленях и дочерью на руках. Она смотрела на логотип космического агентства и улыбалась.

Через три недели она полетит на Луну.

2094. Март

Корабль шёл трое суток. К тому моменту Риса уже перешла на смесь. Рейко сцедилась в последний раз перед отлётом. Молоко уходило, грудь больше не болела. Она чувствовала себя свободной. Но всё равно уже скучала по Рисе.

Рейко не страдала от перегрузок — тренировки перед полётом помогли. Она смотрела в иллюминатор на звёзды, которые не мигали, как на Земле, а висели неподвижно, острые, белые. Внутри неё жило спокойное счастье — просто она летела к своей мечте, и муж подарил ей этот полёт.

На базе «Анагумо» её встретил администратор — мужчина лет сорока, с бейджиком на скафандре. Он провёл её по коридорам, показал каюту, столовую, шлюзовую камеру.

— Завтра у вас встреча с нашими инженерами, — сказал он. — Подписание документов. А сегодня — свободное время.

Рейко кивнула. Она не спала в невесомости — пришлось привыкать. Тело казалось чужим, руки не слушались. Но к утру она адаптировалась.

Встреча прошла быстро. Инженеры показали образцы костной ткани, выращенной на Луне, — плотнее земной, с изменённой кристаллической решёткой. Рейко задала несколько вопросов, подписала бумаги.

— Можете быть свободны, — сказал главный инженер. — Обратный рейс через сутки.

Рейко кивнула. У неё был целый день. Она пошла. Хиротака заплатил за «особые условия», ей было разрешено почти всё.

Рейко связалась с Хиротакой и Кэнъити по защищённому каналу. Она создала конференцию — они видели её лицо, она видела их. Изображение шло с задержкой. Каждое слово долетало через три секунды. Ответ — ещё через три.

— Я на Луне, — сказала Рейко.

Она увидела, как Хиротака кивнул, и через три секунды услышала его голос:

— Как ты?

— Хорошо, — ответила она. — Гравитация слабая. Но я привыкла.

— А Риса? — спросил Хиротака. Пауза. — Как она?

Рейко улыбнулась. Он спросил. Он редко спрашивал о Рисе.

— Она спит, ест, плачет. Как все младенцы. Я скучаю.

— Мы тоже, — сказал Кэнъити. Его голос пришёл с той же задержкой, и от этого слова звучали отстранённо, будто из глубокого колодца.

Пауза. Рейко смотрела на их лица на экране. Хиротака — сосредоточенный, Кэнъити — напряжённый. Они ждали.

— Я хочу выйти на поверхность, — сказала Рейко.

— Это разрешено? — спросил Хиротака через три секунды.

— Я договорилась. Скафандр дали.

— Будь осторожна, — сказал Кэнъити.

— Не глупи, — сказал Хиротака.

Рейко рассмеялась. Они не видели её смеха — только через три секунды, когда он уже почти угас.

— Я никогда не глуплю, — сказала она. — Я включу трансляцию с камеры скафандра. Вы увидите то же, что и я. С задержкой. Но это лучше, чем ничего.

— Хорошо, — ответили они почти одновременно.

Рейко отключилась и пошла в шлюзовую.

Шлюзовая камера была тесной. Рейко надела скафандр — техник проверил каждый шов, каждый клапан, каждый индикатор. Шлем загерметизировали с характерным щелчком. Воздух внутри пах пластиком и чем-то металлическим.

— Давление в норме, — сказал техник по рации. — Кислород на шесть часов. Готовы?

— Готова, — ответила Рейко.

Внешняя дверь открылась.

Рейко шагнула на поверхность.

Ей не положено было выходить одной. Но она заплатила, и администратор закрыл глаза.

Серый реголит хрустел под подошвами. Она стояла в нескольких метрах от купола базы, под козырьком от прямого света. Над ней было чёрное небо. Чтобы увидеть Землю, нужно было отойти.

— Я выйду из-под козырька, — сказала она. — На минуту. Хочу увидеть всё получше.

— Не надо, — сказал Хиротака. Его голос пришёл через три секунды.

— Подожди, — сказал Кэнъити. Тоже через три секунды.

Но она уже сделала шаг. И ещё один.

— Всё в порядке, — сказала она. — Я осторожно.

Она зашла за край защиты и остановилась, повернулась.

Земля висела над горизонтом. Огромная — в четыре раза больше луны на земном небе. Голубая, белая, живая. Она висела неподвижно, как картина, в которую можно смотреть вечно.

— Красиво, — сказала она вслух.

Изображение с её камеры ушло на спутник, со спутника — на Землю, в лабораторию, где сидели Хиротака и Кэнъити.

— Видите? — спросила она.

Она знала, что ответ придёт через три секунды. И он пришёл — сначала голос Кэнъити:

— Да. Очень красиво.

Потом голос Хиротаки, наложившийся на предыдущий из-за задержки:

— Земля как на фотографиях. Только живая.

Рейко улыбнулась и смотрела на Землю. Ей казалось, что она видит её впервые — не на картинке, не на экране, а сама, через стекло шлема, своими глазами.

Земля теперь была видна целиком. Голубая, с белыми вихрями облаков над Тихим океаном. Рейко стояла и смотрела, забыв дышать.

— Я никогда не видела ничего красивее, — сказала она.

И в этот момент датчики скафандра взвыли.

В лаборатории на Земле Хиротака и Кэнъити видели то же, что и Рейко. С задержкой в три секунды.

Они видели, как она отошла от козырька.

Они видели, как Земля появилась в кадре — огромная, голубая.

Они слышали её голос: «Я никогда не видела ничего красивее».

Потом изображение задрожало. Сигнал тревоги — электронный вой — заполнил динамики. На экране побежали строки ошибок: давление падает, кислород уходит, герметичность нарушена.

— Рейко? — позвал Хиротака.

Три секунды тишины.

— Рейко, ты здесь? — позвал Кэнъити.

Они слышали её дыхание — прерывистое, частое. Потом её голос, тихий и спокойный, как будто она читала стихи. Они услышали его через три секунды после того, как он был сказан:

— Прощайте. Я ни о чём не жалею. Земля с поверхности Луны — это красиво. Жаль, что вы не видите это.

Пауза. Три секунды пустоты.

— Скажите Рисе… скажите, что я её люблю.

Тишина.

— Рейко! — крикнул Хиротака. — Держись! Мы вызовем помощь!

Но его крик дошёл до неё через три секунды. А через три секунды она уже не могла слышать.

Кэнъити схватил телефон и набрал номер базы «Анагумо». Трубку взяли не сразу. Оператор говорил медленно, официально. Кэнъити кричал, требуя спасателей.

Они не знали, что спасатели уже бежали. Не знали, что до Рейко было двести метров реголитного поля. И не знали, что микрометеорит — песчинка, летевшая быстрее пули, — пробил скафандр ниже рёбер. Крошечное отверстие, которое внутренний слой оболочки стянул, но не запечатал. Воздух уходил со свистом — тонким, едва слышным. Рейко не успела даже испугаться.

Она потеряла сознание через пятнадцать секунд. Её сердце билось ещё около минуты — медленно, хаотично, пока мозг умирал от недостатка кислорода. Спасатели нашли её через две минуты. Она была мертва.

Кровь из раны не фонтанировала — в вакууме она выходила медленно, собираясь в невесомые шары, которые застывали на реголите чёрными бусинами. Потом они узнали это по отчёту. Хиротака заставил себя прочитать его. Каждое слово.

Хиротака сидел перед экраном, смотрел на чёрный квадрат.

— Она не ответила, — сказал он.

Кэнъити не ответил. Он сжимал телефон так, что побелели костяшки пальцев.

Прошло ещё несколько минут. Восемь. Десять. Потом позвонил оператор базы.

— Господин Хиротака? У нас плохие новости. Ваша супруга, госпожа Рейко, была ранена микрометеоритом во время выхода на поверхность. Скафандр разгерметизировался. Наши сотрудники прибыли на место через несколько минут после сигнала бедствия. Госпожа Рейко скончалась.

Хиротака не ответил.

— Приносим свои глубочайшие соболезнования.

Он положил трубку и повернулся к Кэнъити.

— Она умерла, — сказал он.

Кэнъити смотрел на чёрный экран. На нём всё ещё висела надпись: «Связь потеряна».

— Мы слышали её последние слова, — сказал он. — Через три секунды. Мы не могли ей помочь.

Хиротака молчал.

В комнате было тихо. Только вентиляция гудела — ровно, монотонно.

Хиротака приехал домой через три часа. В прихожей пахло Рейко — её духами, цветами, чем-то ещё, что не имело названия. На столе в гостиной лежала погремушка, с которой Риса играла перед сном.

В спальне на кровати сидела няня-андроид и держала девочку на руках.

— Положите её в кроватку, — сказал Хиротака. — Я сам.

Няня встала, осторожно переложила ребёнка. Риса закряхтела, но не проснулась.

Хиротака сел на край кровати и смотрел на дочь. Маленькое лицо, тёмные волосы, пальцы сжаты в кулачки. Она дышала часто и неглубоко, как все младенцы.

«Ты не узнаешь её, — подумал он. — Ты не запомнишь её голос. Её улыбку. Её руки».

Он не плакал. Глаза были сухими и горячими. Внутри была пустота.

Он достал телефон и написал Кэнъити: «Похороны в субботу». Отправил. Убрал телефон.

Риса закряхтела, повернулась на бок. Ей снилось что-то — может быть, мама.

Хиротака лёг рядом с кроваткой на пол и смотрел в потолок. Он вспоминал, как Рейко держала палочки чуть выше середины — как учила бабушка. Как улыбалась, когда он приносил её любимый зелёный чай. Как назвала дочь Рисой — маленькая месть, которую он принял без слов.

Дождь шёл с утра. Серый, мелкий, холодный. Кладбище находилось в районе Сугинами — старые могилы, покрытые мхом, высокие деревья, чёрные вороны на ветках.

Гроб был белым, с серебряной отделкой. Рейко лежала в нём в том самом белом платье, в котором выходила замуж. Волосы распущены — как тогда, на свадьбе. Лицо спокойное, чуть бледное.

Хиротака смотрел на неё и не узнавал. Это была не Рейко. Это была кукла. Пустая.

Кэнъити стоял справа от гроба. Его мать держала Рису на руках — девочка спала, укрытая белым одеялом. Родители Рейко — мать в чёрном, отец в чёрном, лица каменные. Коллеги из корпорации, сотрудники министерства, несколько журналистов с камерами, которых охрана не смогла отогнать.

Священник читал сутры. Голос был монотонным, как работающий двигатель. Хиротака не слушал. Он смотрел на гроб и думал о скафандре. О дыре в левом боку. О крови, превратившейся в чёрные шарики, припорошенные реголитом.

После церемонии люди подходили выразить соболезнования. Хиротака принимал их молча, кланялся, не поднимая глаз. Кэнъити стоял рядом и отвечал за двоих.

Когда почти все разошлись, Кэнъити повернулся к Хиротаке. Они так стояли долго. Молчали.

— Не стало связующего нас звена, — наконец сказал Кэнъити.

— Да, — сказал Хиротака. — Не стало.

Они не прощались. Просто разошлись.

Хиротака взял Рису на руки от матери Кэнъити. Девочка не проснулась. Кэнъити смотрел на них, потом сел в машину и уехал первым.

Через неделю после похорон Хиротака сидел в лаборатории. На столе лежал УЗИ-снимок, который он когда-то взял со стола Рейко. Маленькая пульсирующая точка. Её ребёнок. Его ребёнок.

Он смотрел на снимок и гладил пальцем край бумаги. Потом убрал его в ящик.

Рядом со снимком в ящике лежала старая шкатулка — та, которую он чинил в детстве. Серебряная трещина блестела под светом лампы. Внутри лежал высохший цветок. Коричневый, почти чёрный, с отвалившимся лепестком.

Хиротака закрыл ящик.

Он взял планшет и открыл чертёж нового скафандра — с сенсорами дальнего действия, с автоматической системой экстренной герметизации, с протезом-регенератором для неотложной помощи.

«Я сделаю так, чтобы никто больше не умирал как она», — подумал он.

Ночью Хиротака не спал. Он сидел в лаборатории и смотрел на запись трансляции с камеры скафандра Рейко. Он прокрутил её сотни раз.

Она отходит от козырька.

Уходит от базы всё дальше.

Она смотрит на Землю.

Она говорит: «Я никогда не видела ничего красивее».

Сигнал тревоги.

Он знал, что между её словами и его криком «не надо» прошло шесть секунд. Три туда, три обратно.

За это время микрометеорит уже пробил скафандр. За это время она уже произнесла слова, которые он запомнил навсегда.

Шесть секунд.

Он мог бы кричать громче. Мог бы звонить раньше. Мог бы не отпускать её на Луну.

Шесть секунд решили всё.

Хиротака выключил запись и вышел из лаборатории. В коридоре было темно. Только красные индикаторы на серверах горели в углу.

Он подумал о Рисе — дочери. О том, что она осталась с ним. О том, что он не знает, как быть отцом.

2094. Май

Через несколько недель они сидели в пустом конференц-зале. Только закончился очередной совет директоров — бесплодный, как и все предыдущие. Раньше Рейко была арбитром, судьёй, принимала чью-то сторону. Сейчас её не было. Они разделились и не могли решить, что делать.

Добывающие корпорации через политиков в правительстве требовали их присутствия на складах и в клиниках на лунных базах. Кэнъити и Хиротака не могли решить, чему отдать приоритет — клонированию и трансплантации органов клонов или кибернетическим протезам.

Мониторы погасли. В зале остались только они двое.

Хиротака встал, подошёл к огромному панорамному окну, из которого был виден ночной Токио — море огней, неоновая реклама, бесконечные линии автомобилей.

— Наша корпорация умирает вместе с Рейко, — с сожалением выдохнул он. — Но я не хочу с тобой ссориться. Мы знаем друг друга с начальной школы.

Он повернулся к другу.

— Предлагаю следующее. Внешне, юридически, корпорация остаётся. Хотя бы как память о Рейко. Но по факту мы разделяемся внутри на два отдельных направления. Ты занимаешься клонами. Я — киберами. Ниши разные, мы не конкуренты. Согласен?

Кэнъити встал, подошёл к окну. Долго смотрел на ночной город.

Через несколько минут молчания вздохнул:

— Да. Согласен. Завтра поставим в известность юристов и совет директоров.

Он протянул руку Хиротаке.

Но Хиротака вдруг глубоко поклонился и замер в поклоне.

Кэнъити чуть застыл, а потом повторил его поклон.

Глава 9. Дочь без матери

2115. Луна, купол «Анагумо»

Герметичные двери жилой ячейки разблокировались с мягким щелчком электромеханического замка. Вероятно, ночью сработала автоматика, перекрыв вентиляционные магистрали и отключив внешние контуры охлаждения — «изоляция секций» — стандартный протокол на случай разгерметизации, который сработал из-за сбоя в контроллере после протонного выброса. Три секции перекрыли, эту заблокировали только на вход и выход, воздух внутри остался. За дверью был коридор, в коридоре — другие двери. Такие же, как эта. Отделки нигде нет, только голый металл да серая краска, которая облупилась на полу там, где подошвы чаще всего проходят по ней. В 2:43 по локальному времени база переходит в энергосберегающий режим, вентиляция меняет скорость моторов, меняется тон их гула — Риса привыкла. Гул низкий, не резкий. Но ещё страшнее отсутствие гула — это значит авария, и, возможно, уже стоит паниковать.

Риса открыла глаза.

Потолок был низким и таким же серым, как и стены. Воздух пах стреляным порохом, запахом реголита — лунной пыли, ещё чуть кисловатым запахом человеческих тел — надоевший запах Луны.

Риса лежала на узкой кровати под мягким одеялом, пристёгнутым липучкой к кровати — ночью, во сне, тело теряет контроль, и в слабой гравитации можно слететь с кровати.

Риса отстегнула одеяло. Села. Ступни мягко опустились и коснулись пола. Тонкие сенсоры в подошвах передали сигнал: поверхность гладкая, температура восемнадцать градусов. Меньше нормы, возможно, система терморегуляции пола снова барахлит.

Она посмотрела на свои ноги. Дорогие протезы, последняя модель.

Хромированные суставы щиколоток блеснули в голубоватом свете блока управления. Покрытие из искусственной кожи идеально имитировало человеческую плоть, но разработчики намеренно оставили открытыми суставы — хромированные шарниры, гидравлические трубки, тонкие провода датчиков тактильной обратной связи. Переход от живого к механическому. Её подписчики платили за это. Обычно люди умывают лицо, а она начинает с того, что протирает все шарниры от пыли. На Земле такой проблемы не было. Если этого не сделать, реголит забьёт их, сотрёт — потом только замена, а это снова траты.

Она смотрела на хромированные суставы и вспомнила события прошлого года. Люди с плакатами. Крики. Полиция в чёрной форме. «Закон о чистоте человечества». На экране телевизора в гостиной шли новости. Закон о принудительном выселении.

Диктор говорил ровным голосом: «Граждане с более чем тридцатью процентами искусственных компонентов в организме подлежат переселению на лунные базы и орбитальные станции. Клонированные органы — с серийными номерами, вшитыми в геном, — тоже считаются искусственными компонентами».

Потом показывали репортаж из парка. В парке орал человек: «Двести четырнадцать дней растят новый глаз. В каждую клетку впаивают маркер, как клеймо на мясе. И потом говорят: это не твоё. Это корпорация вырастила. Ты просто арендуешь...»

Она не понимала тогда большинства слов. Но запомнила лицо своего парня, с которым на тот момент жила, — каменное, белое. Его руки и тело ниже пояса были полностью кибернетическими. Он попадал под действие закона. Он смотрел на экран и молчал. Потом выключил телевизор и ушёл. Вечером пришёл напрочь пьяный.

Позже, уже находясь здесь, на Луне, ей объяснили реальные причины появления закона: добывающие корпорации строили орбитальные станции, купола, базы на десятки, сотни тысяч рабочих. А они стояли пустые. Корпоранты несли убытки.

Раньше, в первый десяток лет выхода в космос, был ажиотаж. Как же, человечество покоряет космос. Каждый ребёнок снова хотел стать космонавтом. Потом шахтёром на лунных базах, металлургом, пилотом. Но вот только назад из космоса пошёл другой поток. Они возвращались без рук, без ног, с прожжёнными радиацией лёгкими, с хрупкими костями. Кто-то не доживал до выплат. Технологии позволяли корпорациям зарабатывать миллионы за пределами Земли, но девяносто процентов людей, пожелавших поработать вне Земли, становились инвалидами. Поток желающих иссяк.

Добывающие корпорации поняли: выгоднее ставить дешёвые протезы и отправлять обратно тех, кто уже работал в космосе, чем нанимать новых, а потом возвращать их на Землю, платя им страховки и лечение. Так и появился закон о «чистоте человечества». Земля не для киборгов или с имплантами клонов. Место таких — за орбитой Земли, за работой на корпорации.

Теперь вот и ей домой нельзя. Только Луна. Только этот купол. Только эта ячейка. Или ещё дальше в космос — Венера, Марс.

Но туда забираются совсем уже от безденежья те, у кого более пятидесяти процентов тела заменено: обслуживание искусственных органов дорого, цены специально искусственно завышены, и заработка на Луне не хватает, а там, на Венере и Марсе, — вполне возможно.

На Венере дорого, подъём и опускание в облака требует постоянной энергии. Туда летят состоятельные киборги и клоны. Луна — дешёвая рабочая сила. Марс — средний вариант с высокой радиацией и пыльными бурями. Марс — для тех, кто надеется разбогатеть на добыче воды, но рискует сгореть от вспышки.

Риса не хотела об этом думать. Её мирок пока был здесь, в этой жилой ячейке лунного купола. Но денег хватало едва-едва.

В ячейке было темно — только голубоватый свет от блока управления на стене и красные индикаторы на серверной стойке в углу. Она жила здесь уже три месяца. Семнадцать квадратных метров: кровать, стол, шкаф, туалет, душ, плита. Всё в одном помещении. Риса привыкла.

Сейчас ей было восемнадцать. Она сидела на краю кровати, опустив голову. Волосы закрывали лицо — чёрные, прямые, длинные и ухоженные. Внешность — это важно, это её инструмент заработка.

«Снова это», — подумала она.

Дверь. Ей снилась дверь. Старый сон из детства. Высокая, деревянная, с потёртой бронзовой ручкой. Она стояла перед ней и не могла открыть. Ручка не поддавалась. Она дёргала, колотила кулаками — дверь не открывалась. А за дверью кто-то был. Она не знала кто. Этот кто-то то ли плакал, то ли смеялся. Она не могла разобрать.

Риса подошла к маленькому холодильнику, достала бутылку воды. Сделала глоток. Вода была тёплой. Другой не было — доставку с Земли задержали, а в баковую систему она не верила после прошлого отравления. Пить было противно, но выбросить — непозволительная роскошь.

Она подошла к теле-стене. Монитор во всю стену транслировал картинку для психологической разгрузки — какую пожелаешь. Сейчас эта стена была как в её комнате на Земле. Обои с сакурой, окно, за которым было тёмное звёздное небо. Изображение в окне изменялось в соответствии с внутренним временем лунной базы. Купол находился в «Анагумо», и смысла во внешних окнах не было; если у кого они и были, то выходили во внутренние коридоры. Сейчас в коридоре никого не было. Только красные лампы аварийного освещения горели через каждые десять метров.

Она провела пальцем по стеклу. На пальце остался тонкий слой пыли — реголит проникает через стыки скафандров в шлюзе, его заносят на ботинках, он скапливается в углах. Фильтры не справляются — дешёвые, подрядчик сэкономил. Он был везде.

Она вернулась к кровати. Села на край. Сжала пальцами край тонкого матраса. «Эх, Риса, как же ты до этого докатилась», — подумала она с усталостью.

Воспоминания нахлынули. Непрошеные. Она не пыталась их остановить.

Улыбка (Рисе 5 лет)

Гостиная была большой и светлой. На стенах висели картины — сакура, бамбук, снег на крышах. На полу лежал мягкий ковёр с длинным ворсом. Риса сидела на ковре и тянула руки к лицу женщины, которая сидела напротив.

У женщины были чёрные волосы, собранные в пучок, голубые глаза и гладкая бледная кожа. Она улыбалась. Улыбка была красивой — ровные белые зубы, приподнятые уголки губ, лёгкие морщинки у глаз. Голос был тёплым, с мягкими интонациями.

Риса коснулась пальцами её щеки. Кожа была гладкой, тёплой, почти как у человека. Но под пальцами не было пульса. Никакой дрожи, никакого движения. Риса нажала сильнее.

— Не дави. Я не почувствую, — сказал андроид.

Риса не поняла. Она продолжала гладить щёку. В дверях стоял Хиротака. Он смотрел на них — на дочь, которая обнимала робота, и на робота, который улыбался программируемой улыбкой.

— Риса, она не живая, — сказал Хиротака.

Риса отпустила лицо женщины. Посмотрела на свои пальцы. Хиротака повернулся и ушёл в свой кабинет. Риса осталась с женщиной. Та смотрела на неё и улыбалась. Они играли в куклы до самого вечера. Андроид подавал куклы, когда Риса просила, и поправлял им платья. Он не придумывал сюжеты, не смеялся, когда было смешно, не плакал, когда грустно. Но он был рядом.

Риса уснула на ковре. Андроид накрыл её пледом. В комнату вошёл Хиротака, посмотрел на дочь, потом на андроида, и тот закрыл глаза. Риса спала. Ей снилась мама — та, которую она никогда не видела.

Похороны (Рисе 6 лет)

Храм стоял на холме. Вокруг росли старые криптомерии, их ветви закрывали небо. Шёл дождь — мелкий, холодный, противный. Риса стояла между отцом и няней-андроидом и смотрела на два портрета в чёрных рамках.

Бабушка. Дедушка.

Она не понимала, что случилось. Взрослые говорили «инсульт» и «сердечная недостаточность», но для Рисы эти слова ничего не значили. Она знала только, что бабушка больше не будет печь моти, а дедушка не будет сажать её на колени и рассказывать про звёзды.

Люди подходили к отцу, кланялись, говорили тихие слова. Хиротака кланялся в ответ — сухо, коротко. Кто-то погладил Рису по голове. Она не запомнила кто.

Кэнъити стоял чуть поодаль, рядом с женщиной в чёрном — его мать. Он смотрел на Рису. Она заметила его взгляд — тяжёлый, внимательный, будто он видел в ней что-то, чего не видели другие.

После церемонии они сидели в поминальном зале. На столах стояли тарелки с рисовыми шариками и зелёный чай. Риса не ела. Она смотрела на пустой стул, на котором обычно сидела бабушка. Хиротака спросил, не голодна ли она, но Риса не хотела есть. Он не настаивал. Отвернулся к своему планшету. Кто-то позвонил, он ответил, отошёл в угол. Риса осталась одна.

Кэнъити подошёл к ней, присел на корточки. Сказал, что знает, как тяжело терять близких, что у неё остался отец, который её любит, даже если не показывает. Он протянул руку и убрал прядь волос с её лица. Риса не отстранилась. Его пальцы были тёплыми.

— Если тебе понадобится помощь — зови. Я приду, — сказал Кэнъити.

Он встал и отошёл. Риса смотрела ему вслед.

Вечером они вернулись домой. Дом был пустым — раньше здесь жили бабушка и дедушка, они занимали половину дома. Теперь их половина была заперта. Риса прошла по коридору, остановилась у двери в комнату бабушки. Ручка была холодной. Она не стала открывать. Повернулась и пошла в свою комнату. Там на кровати лежал игрушечный андроид. Риса взяла его на руки и легла.

«Ты не умираешь, — подумала она. — Ты просто ломаешься. А потом тебя чинят. А людей не чинят».

Она заснула с этой мыслью. Андроид лежал рядом, его механическое сердце не билось.

Рисунок (Рисе 6 лет)

Рисунок получился кривым. Дом с треугольной крышей, солнце с лучами-палочками, два человечка — папа и Риса. Риса держала человечка за руку. Папа стоял рядом.

Она ждала три часа. Сидела на стуле в коридоре, прижимая рисунок к груди. Хиротака был в кабинете. Дверь была закрыта. Риса слышала его голос — говорил с кем-то по видеосвязи. Спорил о контрактах, о сроках, о процентах.

Когда дверь открылась, она вскочила. Протянула рисунок. Хиротака взглянул на него мельком, не останавливаясь, сказал «хорошо» и пошёл на кухню. Риса попросила посмотреть, но он ответил, что посмотрит потом.

Он налил себе кофе, сел за стол, открыл планшет. Риса стояла рядом с рисунком в вытянутых руках. Он не поднимал головы. Она ждала. Смотрела на его макушку, на седые волосы на висках, на то, как его пальцы скользят по экрану. Ждала, пока он допьёт кофе. Пока прочитает сообщения. Пока ответит на звонок.

Звонок был долгим. Риса села на пол, прислонилась спиной к стене, положила рисунок на колени. Ждала. Потом встала, пошла в свою комнату, положила рисунок на тумбочку.

«Потом», — подумала она.

Хиротака пришёл через два часа. Риса уже спала. Он увидел рисунок на тумбочке, взял его, посмотрел. На обратной стороне было написано детским почерком: «Папе от Рисы». Он постоял несколько секунд, потом положил рисунок обратно. Вышел. Выключил свет.

Утром Риса проснулась и побежала к тумбочке. Рисунок лежал на том же месте. Она взяла его, поднесла к лицу — папа на рисунке улыбался. На самом деле он не улыбался. Она спрятала рисунок в ящик. Больше никогда не показывала отцу свои рисунки.

Голос (Рисе 7 лет)

В дверь позвонили в субботу утром. Няня-андроид открыла, и в кухню вошёл Кэнъити — в чёрном пальто, с мокрым от дождя зонтом в руке. Волосы прилипли ко лбу. Он улыбнулся, увидев Рису, и поставил на стол синюю коробку с белым бантом.

— Это тебе, — сказал он.

Риса открыла коробку. Внутри, в прозрачной упаковке, лежала кукла. Маленький андроид размером с ладонь. У неё были длинные чёрные волосы, большие карие глаза и белое платье. Кэнъити объяснил, что нужно нажать на кнопку на спине.

Риса нажала. Глаза куклы засветились, она повернула голову и сказала детским голосом: «Привет». Риса засмеялась — впервые за долгое время. Кэнъити предложил попросить куклу рассказать, что делает человека человеком.

— Расскажи, что делает человека человеком, — попросила Риса.

Кукла замерла на секунду. Потом её голос зазвучал снова — но другой. Взрослый. Женский. Спокойный, чуть усталый, с мягкими интонациями.

— Сознание — это то, что остаётся, когда тело продано, — сказала кукла.

Риса замерла.

— Это голос твоей мамы, — сказал Кэнъити. — Я взял запись с её университетской лекции.

Риса смотрела на куклу. Глаза куклы смотрели в ответ — немигающие, пустые. Но голос был живым. Тёплым. Настоящим. Она прижала куклу к груди.

В этот момент в кухню вошёл Хиротака. Увидел Кэнъити, увидел коробку, увидел куклу в руках дочери. Спросил, что это. Кэнъити ответил: «Подарок».

Хиротака подошёл, взял куклу из рук Рисы. Нажал на кнопку на спине. Кукла ожила и снова произнесла голосом Рейко. Хиротака побледнел.

— Ты не имел права, — сказал он.

Он размахнулся и бросил куклу в стену. Пластик треснул, рука отлетела, глаз погас. Кукла упала на пол. Риса закричала. Хиротака сказал, что это игрушка, а не её мать, и вышел из кухни. Кэнъити сказал «прости» и тоже вышел.

Риса осталась одна. Она подошла к кукле, лежащей на полу. Подняла. Треснутый корпус, оторванная рука, потухший глаз. Она нажала на кнопку — ничего. Нажала ещё раз — тишина. Она заплакала.

Няня-андроид вошла, посмотрела на сломанную куклу, посмотрела на Рису, сказала, что это механизм и его можно починить, но у неё нет необходимых деталей.

— Тогда я сама починю, — сказала Риса.

Она ушла в свою комнату, закрыла дверь, положила куклу на подушку. Сидела рядом, смотрела на неё. Глаз был закрыт, губы чуть приоткрыты.

«Я починю тебя, — подумала она. — И ты снова будешь говорить голосом мамы».

Ночью она вылезла в коридор, где стоял мусорный контейнер. Хиротака выбросил коробку от куклы. Риса достала её из мусора. В коробке лежала инструкция. Она читала её при свете ночника, водя пальцем по строчкам. Слова были сложными — «микросхема», «контактная группа», «пайка». Она не понимала половины.

Но она запомнила: куклу можно починить. Нужны инструменты. Нужны детали. Она спрятала коробку под кровать. Куклу — в ящик тумбочки.

«Когда-нибудь», — подумала она.

Через одиннадцать лет кукла всё ещё лежала в ящике. Сломанная. Немая.

Драка (Рисе 10 лет)

Школьный двор был залит солнцем. Риса стояла у стены, сжимая в кулаке свою куртку. Перед ней стояли три девочки. Та, что была выше всех, с длинными волосами, собранными в хвост, спросила, где её папа — в лаборатории? И вообще приходит ли он домой. Потом добавила, что мать Рисы была красавица, а теперь она — пыль на Луне. Подруги засмеялись.

— Заткнись про маму, — сказала Риса.

— А то что? Ударишь? — спросила девочка.

Риса ударила. Кулак пришёлся в плечо, не очень сильно. Девочка отшатнулась, потом разозлилась. Риса ударила ещё раз — в нос. Кровь брызнула на белую рубашку.

Дальше было как в тумане. Её толкнули, она упала, кто-то пнул её по ноге, кто-то ударил по спине. Она закрыла голову руками и терпела.

Подбежала учительница. Разняла. Рису повели в медпункт. Медсестра обработала царапины, дала холодный компресс на скулу, спросила, зачем она это сделала.

— Она не имела права, — сказала Риса.

Риса сидела на кушетке, сжимая в руке край простыни. Нос не болел. Болело что-то внутри.

Вечером Хиротаке позвонили из школы. Он выслушал, сказал «понял», положил трубку. Риса стояла в дверях кабинета. Он спросил, зачем она дралась. Она ответила, что девочка сказала про маму. Хиротака сказал, что драка не решит проблему, и посоветовал в следующий раз сказать учителю. Риса ответила, что учитель не слышал.

— Тогда скажи мне, — сказал Хиротака.

— Ты бы не пришёл, — сказала Риса.

Хиротака не ответил. Он смотрел на неё несколько секунд, потом повернулся к экрану. Разговор был окончен.

Риса пошла в свою комнату. Достала из ящика сломанную куклу. Сжала её в руке.

«Ты бы не пришёл, — повторила она про себя. — Ты никогда не приходишь».

Она легла на кровать, подтянула колени к груди. Заснула в одежде.

Книга (Рисе 11 лет)

День рождения. Семь свечей на торте. Риса задула их с одного раза. Гости — няня-андроид, две одноклассницы, которых пришлось позвать, потому что «так положено», и Кэнъити.

Хиротака сидел во главе стола, смотрел в планшет. Риса открывала подарки. Одноклассницы подарили блокнот и набор цветных ручек. Няня-андроид — мягкую игрушку. Кэнъити встал и протянул Рисе толстую книгу в твёрдом переплёте. Сказал, что это «Молекулярная биология клетки» — третье издание, что твоя мама любила эту книгу, читала её на первом курсе, говорила, что это лучший учебник по биологии.

Риса открыла книгу. На первой странице стояла подпись — знакомый почерк. Рейко. Она провела пальцем по чернилам. Сказала «спасибо», закрыла книгу и больше никогда не открывала.

Не потому, что не хотела читать. Потому что боялась. Боялась, что не поймёт. Боялась, что поймёт — и тогда мама станет ближе, а мамы нет. Она не выдержит.

Книга лежала на полке. Пылилась. Через несколько лет Риса выбросит её вместе с другими вещами, которые напоминали о матери. Не из злости. От бессилия.

Рождество без отца (Рисе 14 лет)

Двадцать четвёртое декабря. Риса украсила комнату сама — повесила гирлянду на стену, поставила на стол маленькую искусственную ёлку, зажгла свечи. Няня-андроид испекла печенье. На столе стояли тарелки с рисом, рыбой, маринованными овощами.

Хиротака обещал прийти к семи. В семь его не было. В половине восьмого Риса позвонила — без ответа. В восемь — снова. Без ответа. В девять она написала сообщение, что ужин остывает. Он прочитал через час, ответил, что занят и чтобы ела без него.

Она не ела. Сидела за столом одна, смотрела на свечи. Няня-андроид стояла у стены, сложив руки на животе. Риса отправила её прочь, и андроид послушно вышел.

В одиннадцать она задула свечи. Убрала еду в холодильник. Сняла гирлянду со стены и бросила в мусорное ведро. Приказала няне убрать ёлку. Андроид спросил про Рождество, но Риса ответила, что Рождества не будет.

Она ушла в свою комнату, залезла под одеяло и долго не могла заснуть. Смотрела в потолок.

«Не плачь, — сказал голос в голове. — Он не услышит».

Она не плакала.

В два часа ночи она услышала, как открылась входная дверь. Шаги в коридоре. Хиротака прошёл мимо её комнаты, не заглянул. За тонкой стеной зашумел чайник.

Риса закрыла глаза.

«Я тоже могу быть как он, — подумала она. — Могу не приходить. Не звонить. Не отвечать. Тогда он поймёт, каково это».

Она не сделала этого. Потому что не хотела быть как он. Потому что боялась стать ещё более одинокой, чем была.

Утром она вышла на кухню. Хиротака сидел за столом с чашкой кофе. Она сказала: «С Рождеством». Он ответил: «С Рождеством». Они не обнялись. Риса налила себе чай, взяла печенье и ушла в свою комнату.

Перед зеркалом (Рисе почти 15 лет)

Она стояла перед зеркалом в ванной и смотрела на себя.

Чёрные волосы до плеч. Тёмные глаза. Тонкие брови. Губы чуть полнее, чем у матери. Она не знала, похожа ли она на Рейко — никогда не видела её живой, только на фотографиях и видео.

Она спросила у отражения, кто она, и сама себе ответила: Риса. Дочь Рейко и Хиротаки. Мать умерла, когда ей было несколько недель. Отец занят работой. Есть няня-андроид и дядя Кэнъити, который приходит раз в месяц. Она никому не нужна.

Она отвернулась от зеркала и пошла в школу.

В тот день она пропустила уроки. Просто пошла в парк, села на скамейку и смотрела на пруд. На воде плавали листья — жёлтые, коричневые, мокрые.

«Я как этот лист, — подумала она. — Отвалилась от дерева, упала в воду. Никто не придёт и не вытащит».

Она сидела до вечера. Домой вернулась, когда стемнело. Хиротака не заметил, что её не было. Няня-андроид зафиксировала отсутствие, но не сообщила — программа считала, что ребёнок имеет право на личное время.

Риса легла спать. Спала плохо — снилась дверь.

Разговор за дверью (Рисе 15 лет)

Она не хотела подслушивать. Просто шла мимо кабинета отца, когда услышала голос Кэнъити. Дверь была приоткрыта — сантиметра на два.

— Хиротака, ты должен проверить её, — сказал Кэнъити.

— Я проверяю, — ответил Хиротака.

— Она замкнулась. Она не разговаривает. Она не выходит из комнаты.

— Всё нормально.

— Не нормально. Кодомо но кокоро га коварета, — сказал Кэнъити («детское сердце сломано»).

Риса замерла. Говорят о ней?

— Я про Рису. Твою дочь. А не про твоего кибер-секретаря.

— С ней всё в порядке, — отрезал Хиротака. — А вот твой кибер-секретарь Риса, которого у тебя в клинике, — вот он действительно ведёт себя странно. Алгоритмы дают сбои. Требуется настройка и проверить его обучение. Даже, возможно, придётся откатить его нейросеть к прошлой версии. Ты представляешь, он задал мне вопрос — сколько процентов от человека должно остаться, чтобы он считался человеком? Сорок девять, пятьдесят или пятьдесят один процент? Представляешь?!

Кэнъити молчал несколько секунд.

— Может, это сознание? — тихо сказал он.

— Это не сознание, это накопившаяся ошибка округления!

— Хиротака...

— Уходи. Ты бредишь.

Шаги. Дверь открылась шире. Риса отпрянула, но Кэнъити уже видел её. Их взгляды встретились. Он ничего не сказал, только кивнул и прошёл мимо.

Риса вошла в кабинет. Хиротака сидел за столом, сжимая в пальцах ручку. Спросил, слышала ли она. Она ответила «да».

— Это не про тебя, — сказал он.

— Я знаю.

Она повернулась и вышла. В коридоре остановилась, прислонилась лбом к холодной стене.

«Они говорят об андроиде, — подумала она. — О механизме. О программе. А я стояла и боялась, что речь обо мне. Что я тоже сломалась. Что меня тоже надо проверить. Починить. Заменить».

Риса открыла глаза.

Воспоминания закончились. Она снова здесь — в своей ячейке, на Луне, одна.

Кошмар прошёл. Дверь не снилась. Но память осталась — все эти сцены, которые пролетели перед глазами. Риса знала: они всегда с ней. В ящике тумбочки. В запахе озона. В пустоте, которую нечем заполнить.

Она открыла ящик. Сломанная кукла лежала на месте. Треснутый корпус, оторванная рука, потухший глаз. Риса достала её, положила на ладонь.

— Привет, мама, — сказала она.

Кукла молчала. Риса сжала её в кулаке.

— Ты говорила: «Сознание — это то, что остаётся, когда тело продано». А что остаётся, когда сознание не нужно никому?

Кукла не ответила. Риса убрала её обратно в ящик.

Она встала, подошла к маленькой раковине, умылась влажными салфетками. Посмотрела на себя в зеркало — маленькое, прямоугольное, в потёртой оправе.

«Стрим сегодня вечером, — подумала она. — Надо подготовить свет. И камеру. И сделать макияж. Они любят, когда лицо живое, а тело — нет».

Она посмотрела на свои ноги. Хромированные суставы, переход от искусственной кожи к металлу. Её подписчики называли это «границей». Некоторые платили тысячу иен за минуту крупного плана.

Она не чувствовала отвращения. Не чувствовала гордости. Она просто делала то, что приносило деньги.

На столе лежал планшет. Риса взяла его, включила. Новости: очередная партия кибер-протезов отправлена на Марс. Фондовый рынок вырос. Корпорация «Sansei Cybernetics» объявила о новом контракте с правительством.

— Sansei, — прочитала она вслух. — Три основы.

Она горько усмехнулась. Три основы рухнули. Остался отец, который строит кибер-тела для мёртвых. И Кэнъити, который клонирует органы для живых. И мать, которая умерла на Луне, глядя на Землю. И она. Риса. Дочь без матери. Сирота при живом отце. Девушка с золотой картой на кибер-протезы и пустым кошельком на всё остальное.

Теперь она знала ответ на вопрос Рисы-кибера: тридцать процентов тела — и ты уже не совсем человек.

Она выключила планшет, сунула его в карман, вышла в коридор, пошла к лифту. Надо было подняться на уровень выше — там была другая жилая ячейка. С двуспальной кроватью, белоснежным постельным бельём, бронестеклом во всю стену с видом на Землю. Её камера. Свет. Фон для стрима.

Она не оглядывалась. Потому что знала: за спиной ничего нет. Только пустота.

И дверь из сна, которую она никогда не сможет открыть.

Глава 10. Золотые сертификаты

Токио, сентябрь 2110 года.

Рисе только что исполнилось шестнадцать. Она стояла перед открытым шкафом и смотрела на вешалки. Платьев было много — отец покупал, не спрашивая. Приносили курьерские андроиды, оставляли коробки у двери. Она открывала, смотрела, убирала в шкаф. Некоторые ни разу не надела.

Сегодня нужно было выбрать. Отец сказал по видеосвязи накануне: «Ты должна выглядеть достойно. Завтра важный день». Не спросил, что она хочет. Не спросил, готова ли. Просто сказал.

Риса перебирала ткань. Синее — слишком длинное. Чёрное — похоже на траур. Белое — как на свадьбу, нет, не сейчас. Рука задержалась на розовом. Юката с сакурой — ветки, цветы, лепестки. Классический рисунок. Отец прислал её год назад — курьер привёз коробку из магазина в Гиндзе. Риса тогда развернула ткань, посмотрела на себя в зеркало, испугалась собственного отражения и убрала в шкаф. Слишком взрослая. Слишком похожа на мать на фото-голографиях. Ни разу не надела. Но сегодня, наверное, подойдёт.

Она сняла юкату с вешалки, встряхнула. Ткань мягко легла на кровать. Риса разделась, надела нижнее кимоно — тонкое, белое, с короткими рукавами. Потом юкату. Левая пола поверх правой — как учила бабушка, давно, когда ещё была жива. Запахнула, затянула оби — широкий пояс из тёмно-розового шёлка. Пояс сдавил рёбра. Она сделала вдох — тесно. «Терпи, — сказала она себе. — Это всего на один вечер».

В зеркале отражалась девушка, которой она себя не чувствовала.

Волосы. Она расчесала их, собрала в низкий пучок на затылке — строго, как любят взрослые. Заколола шпильками с жемчугом на концах. Макияж — минимальный: тональный крем, тушь, блеск для губ.

Она посмотрела в зеркало и замерла.

Из зеркала смотрела Рейко. Те же чёрные волосы, собранные в пучок. Тот же разрез глаз. Та же линия скул. Только губы чуть полнее, а взгляд тяжелее — или это ей казалось? Риса коснулась пальцами щеки. Отражение повторило движение.

Она не видела, как из коридора вошёл Хиротака, увидел её отражение в зеркале, стоя в дверях. Замер.

— Рейко, — сказал он.

Риса обернулась. Хиротака стоял, сжимая в руке чашку с кофе. Его лицо было бледным, глаза широко открыты. Он смотрел на неё — не как на дочь, как на привидение.

— Папа? — сказала Риса.

Он моргнул. Поставил чашку на ближайшую полку, развернулся и ушёл в кабинет. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Риса осталась одна. Она снова посмотрела в зеркало. В зеркале была она. Не Рейко. Она.

«Он увидел её, — подумала Риса. — Во мне. Он никогда не смотрит на меня. Только на неё».

Она отвернулась. Не хотела смотреть больше. Не хотела знать, похожа или нет. Похожесть не вернёт мёртвых. Похожесть не заставит отца смотреть на неё, а не сквозь неё.

Следующим вечером она накинула пальто поверх юкаты — ноябрь в Токио был холодным. Взяла маленькую сумочку из чёрной кожи, положила туда телефон, помаду, салфетки.

Внизу ждала машина. Водитель открыл дверь. Риса села на заднее сиденье. Поехали.

Скоростной лифт поднимался бесшумно. Риса смотрела на цифры этажей — 10, 15, 20. На тридцатом заложило уши, она сглотнула. Двери открылись в просторный холл. Пол из тёмного дерева, стены — матовое стекло с подсветкой. В центре — стойка ресепшн, за ней девушка в чёрном платье.

Хиротака, приехавший из офиса на другой машине чуть раньше, стоял у входа, разговаривал с метрдотелем. Увидел дочь, прервался, подошёл. Взял её за плечи, осмотрел — быстро, оценивающе. Поправил воротник, хотя воротник висел идеально. Потом отступил на шаг.

— Сакура, — сказал он. — Рейко любила сакуру.

Риса не ответила. Хиротака кивнул метрдотелю, и их провели в зал.

Ресторан был почти пуст — его закрыли для частного мероприятия. Столы стояли в два ряда, накрытые белыми скатертями. Хрусталь, серебро, белые салфетки, сложенные веером. В центре стола — ваза с камелиями. Красные, белые, розовые.

Хиротака указал Рисе на место. Она села. Он сел рядом — не напротив, а справа. Так ближе. Так он мог видеть её профиль — тот самый, который напоминал о Рейко.

— Кэнъити должен прийти с минуты на минуту, — сказал Хиротака. — Ты встретишь его. Это твой праздник.

— Я не знаю как, — сказала Риса.

— Встанешь у входа. Поклонишься. Скажешь «спасибо, что пришли». Он принесёт подарок. Ты поблагодаришь, передашь его метрдотелю. Всё просто.

Риса кивнула. Встала, подошла к входу в зал. Встала у колонны, сложила руки перед собой, как учили. Хиротака отошёл к окну, взял с подноса бокал с водой. Смотрел не на неё — в сторону лифтов.

Двери открылись.

Кэнъити вышел из лифта первым — в чёрном костюме, белой рубашке, галстук ослаблен. За ним, с шагом ровно на полметра короче, двигалась она.

Андроид. Кибер-секретарь. Риса. Та самая, которую Хиротака подарил Кэнъити четырнадцать лет назад — с лицом, скопированным с лица Рейко. За эти годы кибер-секретарь выглядел как живой — неограниченное и своевременное сервисное обслуживание сделало своё дело: никаких сбоев, никакого износа. Только идеальная плавность движений и пустота в глазах, которую нельзя было заметить, если не знать.

На ней была тёмно-синяя юката с серебряными журавлями — строгая, почти официальная. Волосы собраны в низкий пучок, заколотый черепаховыми шпильками. Лицо — гладкое, спокойное, с программируемой улыбкой, готовой включиться по команде.

Она была точной копией той Рейко, которая когда-то, много лет назад, могла стоять в этом же ресторане. Только живая Рейко никогда сюда не пришла бы.

Риса — дочь — смотрела на андроида.

Её лицо. Её глаза. Её скулы.

«Это я, — подумала она. — То есть не я. То есть она. Риса. Риса-кибер. У которой моё имя и лицо моей матери».

Она не знала, что чувствовать. Злость? Ревность? Страх?

Андроид поклонился — ровно, без лишней глубины, настолько, чтобы соблюсти этикет, но не привлечь лишнего внимания.

— С днём рождения, Риса-сан, — сказал андроид. Голос был мягким, тёплым, с лёгкой хрипотцой — такой же, какой Хиротака запрограммировал много лет назад, пытаясь воспроизвести тембр Рейко. Интонация была идеальной. Как у человека, который репетировал улыбку десять тысяч раз.

— Спасибо, — сказала Риса. Голос не дрогнул. Она не знала, откуда взялись эти силы.

Кэнъити подошёл ближе. Остановился в трёх метрах. Смотрел на Рису-человек так, будто увидел привидение. Глаза расширены, рот приоткрыт, руки висят вдоль тела. Он не моргал.

— Рейко, — сказал он тихо. Голос дрогнул.

Риса не знала, что делать. Она стояла неподвижно, сжимая пальцы на сумочке.

— Дядя Кэнъити? — позвала она.

Он моргнул. Шагнул назад. Потом снова шагнул вперёд, протянул руку и коснулся её плеча — осторожно, будто боялся, что она исчезнет.

— Риса, — сказал он. — Ты... ты очень похожа. Прости. Я не ожидал.

Хиротака подошёл к ним. Посмотрел на андроида. На лицо. На улыбку, которой он сам запрограммировал угол подъёма губ.

Хиротака смотрел на андроида. На лицо. На улыбку, которую создал сам. Пальцы, сжимавшие край стола, побелели. Он перевёл дыхание.

— Зачем ты привёл её сюда? — спросил он у Кэнъити.

— Чтобы ты посмотрел, — сказал Кэнъити, — что ты создал.

— И ты привёл её, — сказал он. Голос был ровным, но Риса-человек услышала, как скрипнула костяшка его пальцев, сжимающих край стола. — Ты долго ждал. Ты жесток.

Кэнъити не ответил. Он смотрел на Рису-человек. На её лицо. На то, как она похожа.

«Да, — подумал он. — Но ты был жесток не меньше».

— Что ты. Она просто помощник, — сказал Кэнъити. — Мой секретарь. Я не хожу без неё на деловые встречи.

— Это не деловая встреча.

— Для меня — деловая.

Хиротака не ответил. Просто встал рядом с Рисой-человек — плечом к плечу, как стена.

— Проходи, — сказал он Кэнъити. — Садись.

Андроид остался стоять у входа, сложив руки перед собой — ждать, пока хозяин не позовёт.

Кэнъити кивнул и пошёл к столу. Остановился, обернулся, посмотрел на Рису ещё раз. Потом сел на своё место — слева от неё, напротив Хиротаки.

Андроид сел справа от Кэнъити — не за стол, а чуть позади, как положено помощнику. Сложил руки на коленях. Замер.

Но Риса чувствовала её присутствие. Тот же профиль. Те же руки, те же плечи. Та же линия скул, которую она видела в зеркале сегодня утром.

Кэнъити смотрел на Рису-человек. Потом переводил взгляд на андроида. Потом снова на Рису-человек. Он сравнивал. Она видела.

— Ты похожа, — сказал он наконец. — Очень. Но ты... живее.

— Живее, чем кто? — спросила Риса.

Кэнъити не ответил.

Риса села между ними. Как в школьные годы. Только тогда между ними была Рейко. Теперь она.

Официант принял заказ. Хиротака говорил о вине, о рыбе, о способах приготовления. Кэнъити кивал, но смотрел в сторону Рисы. Она чувствовала его взгляд.

За ужином, когда Риса-человек пила воду, а Кэнъити рассказывал о новом контракте с марсианскими шахтами, андроид потянулась к вазе с камелиями — поправить упавший лепесток. Её пальцы — идеальные, с искусственной кожей, замерли на секунду над белым цветком.

— Не трогай, — сказал Хиротака.

Андроид убрала руку. Повернула голову к Хиротаке. Улыбнулась своей программируемой улыбкой.

— Извините, Хиротака-сан. Я не хотела мешать.

Риса смотрела в окно. Сорок третий этаж. Внизу горел Токио — миллиарды огней, как звёзды, только жёлтые. Небо было чёрным, без единого просвета.

— ...контракт с министерством, — услышала она голос Хиротаки. — Кибер-протезы для ветеранов. Пять тысяч единиц в следующем квартале.

— Клонированные органы для той же программы, — ответил Кэнъити. — Три тысячи. Печень, почки, роговица.

— Ваш банк справляется, потому что мой протез ноги не отторгается.

— А мой клон не требует замены через десять лет.

Риса смотрела на них. Они говорили, как будто её не было. Как будто она — часть интерьера, как ваза с камелиями. Она ела салат из морепродуктов, который принесли на тонких белых тарелках. Вкус был сложным — сладкий, солёный, с горчинкой.

— Риса, — позвал Хиротака.

Она подняла голову.

— Как дела в школе?

— Нормально.

— Контрольные сдаёшь?

— Да.

Кэнъити смотрел на неё. Она чувствовала его взгляд на своей щеке, на линии скул, на том, как она держит палочки — чуть выше середины, как когда-то держала Рейко. Ему было не по себе. Но он не мог отвести взгляд.

Принесли унаги. Риса ела, чувствуя вкус угря — жирного, сладковатого, с дымком от гриля. Рис был рассыпчатым, соус блестел на свету.

Торт принесли под музыку. Маленький, белый, с клубникой по краям. В центре — свеча. Одна. Риса задула её. Не загадала желание.

Официант убрал тарелки. Метрдотель подошёл к Хиротаке, что-то шепнул на ухо. Хиротака кивнул, встал, поднял бокал.

— Моей дочери. Чтобы она никогда не боялась ни старости, ни метеоритов.

Метрдотель вынес два конверта с золотыми печатями. Положил их на поднос, но не вручил Рисе — поставил на столик у стены. Риса заметила мельком. Подарки. Два. Один от отца, второй от Кэнъити.

Кэнъити поднял бокал.

— А от меня тоже золотой сертификат. Клонированные органы. Любые. В любом количестве. Чтобы в тебе всегда текла живая кровь.

Кэнъити сел. Но смотрел на Рису. Постоянно. Когда она пила воду, когда поправляла складку на юкате, когда смотрела в окно. Она чувствовала этот взгляд — он жёг затылок, щёки, плечи.

Когда ужин закончился, андроид поднялся со своего места. Подошёл к Рисе-человек. Поклонился.

— Спокойной ночи, Риса-сан, — сказал он. Голос был всё тем же — тёплым, мягким, чуть хрипловатым.

Риса смотрела на неё. На лицо матери, которое не старело. На улыбку, которая не угасала. На глаза, в которых не было ничего.

— Спокойной ночи, — ответила Риса.

Андроид развернулся и пошёл за Кэнъити к лифту. Шаг — ровно на полметра короче хозяйского. Идеальная машина. Идеальная дочь. Идеальная Риса.

Риса-человек осталась стоять у колонны, сжимая в руке сумочку.

«Она счастливее меня, — подумала она. — У неё есть лицо. А у меня — только её лицо».

Машина ехала по ночному Токио. Хиротака сидел справа, Риса — слева. Между ними — пустое кожаное сиденье.

Отец молчал. Смотрел в окно.

— Папа, — сказала Риса. — А что значит «бояться метеоритов»?

Он не повернулся. Ответил через паузу — слишком длинную для простого вопроса.

— Ты поймёшь позже.

Она ждала продолжения. Его не было.

Она смотрела в окно. Огни Токио текли мимо. Город жил своей жизнью, не замечая её. Как отец. Как Кэнъити. Как все.

«Они не меня видели сегодня, — подумала она. — Они видели её».

Риса сидела на кровати в своей комнате. На коленях — два конверта с золотыми печатями. Метрдотель передал их водителю со всеми другими подарками, водитель поднялся в квартиру и положил всё на стол в прихожей. Риса взяла конверты, когда вернулась.

Она открыла первый. Сертификат от отца. Белая бумага с голографической защитой. Крупными буквами: «Золотой сертификат на кибер-протезирование. Полная замена любого количества компонентов. Срок действия — бессрочно. Только для личного использования».

Она провела пальцем по голограмме. Бумага была плотной, холодной. Пахла типографской краской и деньгами.

Второй. Сертификат от Кэнъити. Перламутровая бумага. «Золотой сертификат на клонированные органы. Полный пакет. Срок действия — бессрочно. Только для личного использования».

Риса смотрела на них. Не понимала до конца, что они значат.

Она положила конверты на стол. Открыла ящик. Там лежали старые рисунки, сломанная игрушка-андроид, засушенный цветок из шкатулки. Она положила конверты сверху. Закрыла ящик.

На следующий день Риса взяла конверты с собой. Хотела похвастаться. Она думала о них весь вечер, всю ночь. Заснула под утро.

В понедельник утром, на следующий день после банкета, она пришла в школу с конвертами в рюкзаке. Ей хотелось поделиться — не похвастаться, просто показать, что её не забыли, что у неё есть семья, которая заботится о ней. На большой перемене она достала сертификаты и положила их на парту. Юми, Айко и Саори обступили её.

— Что это? — спросила Юми.

— Мои подарки на день рождения. От отца и от дяди Кэнъити.

Риса открыла первый. Юми взяла сертификат в руки. Прочитала. Глаза расширились, челюсть отвисла.

— Золотой сертификат... на кибер-протезирование... — прошептала она. — Это значит... можно заменить любую часть тела?

— Да, — сказала Риса.

— Бесплатно?

— Да.

Айко выхватила второй сертификат. Прочитала. Побледнела.

— Клонированные органы. Полный пакет. Это стоит... — она запнулась, считая в уме. — Это стоит как дом. Как несколько домов. Я не знаю точно. Но это миллиарды.

Саори молчала. Смотрела на сертификаты, потом на Рису, потом снова на сертификаты. Её лицо было белым, губы сжаты.

— У тебя богатые родственники, — сказала она. Голос был ровным, слишком ровным. — У тебя есть всё.

— Это просто подарки, — сказала Риса.

— Просто подарки? — Юми усмехнулась. Глаза блестели — не от радости. — Это не «просто подарки». Это целая жизнь. Моя мать работает на трёх работах, чтобы оплатить протез дедушке. А ты можешь заменить всё тело. Всё. По прихоти.

Риса не знала, что ответить.

Айко сжала сертификат в руке. Бумага хрустнула.

— Ты можешь стать кем захочешь, — сказала она. — Кибером. Клоном. Чем угодно. А мы... мы будем работать до смерти, чтобы купить одну почку, когда откажет наша. И то не факт, что хватит.

— Я не просила об этом, — тихо сказала Риса.

— Ты не просила. Но у тебя есть.

Саори отвернулась к окну. Голос дрожал.

— Моя сестра умерла в прошлом году. Ждала донорское сердце два года. Не дождалась. А у тебя... у тебя золотой сертификат на полный пакет. На любые органы. Ты можешь жить вечно, если захочешь. Будут отказывать органы — сможешь их менять один за другим. А она умерла в двадцать три.

Тишина. Риса смотрела на свои руки.

— Я не хочу жить вечно, — сказала она.

— Тебе легко говорить.

Зависть была жгучей. Злой. Риса чувствовала её кожей.

Потом Юми сказала — тихо, но так, что все услышали:

— Кибер-тело. Будешь как кукла. Как секс-робот. Фу, ты хочешь быть секс-роботом?

Айко подхватила:

— Убить клона — это ты серьёзно? Они же тоже живые. У них есть лица, руки, ноги. Клоны ходят, дышат, спят. А ты получишь их сердце, и оно будет биться у тебя в груди. Ты чудовище.

— Это не я... это Кэнъити-сан...

— Тебе всё равно, — перебила Айко. — Ты же не отказалась. Взяла. Принесла в школу хвастаться.

— Я не хвасталась.

— А зачем тогда принесла?

Риса не знала, что ответить. Она сжала пальцы. Ногти впились в ладони.

Саори повернулась от окна. Её лицо было спокойным — страшное спокойствие.

— Твой отец хочет сделать из тебя железку, — сказала она. — А второй — куклой Франкенштейна. Ты для них не человек. Ты проект.

Риса встала. Медленно, будто её тело весило тонну.

— Не надо так, — сказала она.

— А как надо? — спросила Юми. — Поздравить? Сказать спасибо за то, что ты сможешь жить практически вечно? У тебя есть всё, а у нас ничего?

Риса не ответила. Повернулась и вышла из класса.

В туалете она заперлась в кабинке. Села на крышку унитаза, обхватила колени руками. Слёзы потекли сами — тихие, горячие, без всхлипов. Она зажимала рот рукой, чтобы никто не слышал.

Смыла воду. Умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало — покрасневшие глаза единственное, что выдавало её чувства.

«Они правы, — подумала она. — У меня есть всё, а у них ничего. Но я не просила. Я не хочу быть проектом. Я хочу быть собой».

Но кем была «собой»? Дочерью мёртвой матери и живого отца, который её не замечает? Девочкой, которую друзья возненавидели за богатство?

Она вытерла лицо салфеткой. Вернулась в класс. Села за парту. Достала учебник, открыла на нужной странице.

Айко бросила взгляд в её сторону, но ничего не сказала. Юми отвернулась к окну. Саори смотрела в учебник. Её отсутствие заметили. Но никто не спросил, где она была.

Вечером, после школы, Риса сидела на кровати в своей комнате. Конверты с золотыми печатями лежали на столе. Она смотрела на них, но думала о другом.

Слова одноклассниц всё ещё звучали в голове: «Кибер-тело. Будешь как кукла. Как секс-робот».

Риса поморщилась. Отогнала мысль. Но она вернулась — настойчивая, липкая.

«А Риса-кибер у Кэнъити-сан... она тоже секс-робот?»

Она замерла. Сердце забилось чаще.

«Нет, — сказала она себе. — Это глупо. Она секретарь. Помощник. Он не стал бы...»

Но она не была уверена. Вспомнила, как андроид сидел за столом — идеальная осанка, идеальная улыбка, идеальное лицо матери. Как Кэнъити смотрел на андроида — и на неё. Как сравнивал.

«Может быть, для него нет разницы, — подумала она. — Может быть, для него обе Рисы — просто контейнеры. Для органов. Для голоса. Для лица. Для чего угодно».

Её замутило. Она встала, подошла к раковине, ополоснула лицо холодной водой. Посмотрела в зеркало. На себя.

«Я не хочу знать ответ, — подумала она. — Я никогда не спрошу. Ни у него. Ни у отца. Ни у неё».

Она вытерла лицо и вернулась к столу и конвертам.

Она взяла первый. Сертификат от отца. «Золотой сертификат на кибер-протезирование». Положила обратно. Взяла второй. «Золотой сертификат на клонированные органы». Положила обратно.

Риса открыла ящик стола. Там лежали старые рисунки, сломанная игрушка-андроид, засушенный цветок из шкатулки. Она положила конверты сверху. Закрыла ящик.

Не выбросила. Не приняла. Просто оставила.

«Сегодня я встретила себя, — подумала она. — Не себя. Копию. Которая делает всё лучше, чем я. Улыбается лучше. Молчит лучше. Носит одежду лучше. И у неё есть лицо мамы. А у меня — только её кровь. Которую можно заменить на клонированную. Или на кибернетическую».

Она легла на кровать, натянула одеяло до подбородка. Смотрела в потолок.

«Отец хочет, чтобы я не боялась метеоритов, — вспомнила она. — А я боюсь не метеоритов. Я боюсь, что стану его кибером, как Риса у Кэнъити-сан. Или её клоном. Или никем».

Она закрыла глаза.

Ей снилась дверь. Высокая, деревянная, с потёртой бронзовой ручкой. Риса стояла перед ней и не могла открыть. Ручка не поддавалась. Она дёргала, колотила кулаками — дверь не открывалась. Дверь разделяла две Рисы. Риса-человек и Риса-кибер. Одна — живая. Другая — нет. Но она сама не знала, какая из них двух — она.

Она проснулась в холодном поту.

Глава 11. Граница

Через неделю после банкета Риса поняла, что допустила очень большую ошибку, показав подарки в школе.

Она вошла в класс, и голоса стихли. Не сразу — как будто звук выключили кнопкой. Три секунды тишины, которые длились вечность. Потом кто-то кашлянул, кто-то отвернулся к окну, кто-то наклонился над планшетом.

Её парта стояла у окна, во втором ряду. Когда она подошла, соседка — Саори — поднялась и пересела на свободное место через проход. Не глядя на Рису. Просто встала, взяла планшет, переложила тетради и села там, где раньше сидела Айко. Айко не стала возражать. Она смотрела в планшет.

Риса села. Достала учебник. Открыла на нужной странице.

Весь урок она смотрела в одну точку — на доску, на которой учительница выводила формулы. Она не видела их. Она чувствовала спиной взгляды. Не злые. Не любопытные. Пустые. Как будто её не было.

На перемене она вышла в коридор. Девочки стояли у окна, о чём-то шептались. Когда Риса проходила мимо, они замолчали. Не все — те, кто стоял дальше, продолжали говорить, но те, что были ближе, — замолчали. И смотрели на неё. Не осуждающе. Не зло. Просто смотрели, как смотрят на незнакомца, который вошёл в комнату, где его не ждали.

Риса пошла дальше. Ей казалось, что коридор бесконечный. Двери классов, ученики, которые обходили её стороной, не глядя. Она дошла до туалета, заперлась в кабинке, села на крышку унитаза. Смотрела в стену. Пальцы сжимали край юбки.

«Просто переживу этот день, — сказала она себе. — А завтра будет легче».

Завтра не было легче. Через неделю стало хуже.

В столовой она взяла поднос с рисом, рыбой, мисо-супом. Подошла к столу, за которым обычно сидела с девочками. Стол был почти полным — четыре места заняты, одно свободное. Риса поставила поднос на свободное место. Саори, которая сидела напротив, подняла глаза, посмотрела на неё, потом на поднос. Встала. Взяла свой поднос и перешла за соседний стол. За ней — Айко. Потом Юми.

За столом осталась одна Риса. С подносом. С рисом, рыбой, мисо-супом, который остывал.

Она сидела и смотрела, как они едят за соседним столом. Они смеялись. О чём-то говорили. Она не слышала слов — только смех. Он был громким, нарочитым. Она знала, что это для неё.

Она ела одна. Рис был сухим, рыба холодной, суп безвкусным. Она доела, поставила поднос в окошко. Пошла в класс. Села на своё место. Открыла учебник.

Она пыталась читать, но буквы расплывались. Она не плакала. Слёз не было. Только пустота. Она смотрела в окно. За стеклом шёл дождь.

Через две недели Риса перестала пытаться. Она заходила в класс, садилась, доставала учебник. Ела одна. Сидела на переменах на скамейке у входа — там, где никто не ходил. Иногда она брала планшет и рисовала. Не людей. Не цветы. Просто линии. Прямые, ровные, без смысла.

Она не знала, что одноклассники обсуждали её за её спиной. Что кто-то пустил слух, будто её сертификаты — подделка. Что кто-то сказал, что у неё нет матери, потому что мать бросила её. Что кто-то утверждал, что её отец купил ей место в школе, а на самом деле она — приёмная. Она не знала всех версий, но чувствовала их. Как холод. Как ветер, который пробирает сквозь одежду. Это был яд, который впрыскивали каждый день.

Риса пробовала сопротивляться.

Однажды она подошла к Саори на большой перемене. Сказала:

— Саори, можно поговорить?

Саори подняла глаза. Спокойные. Равнодушные.

— О чём?

— О том, что случилось. Почему вы все перестали со мной разговаривать?

Саори помолчала. Посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты правда не знаешь?

Риса молчала.

— Ты пришла в школу с сертификатами. Ты показывала их нам. Ты хвасталась тем, что у тебя есть всё, а у нас ничего. Моя сестра умерла, пока ждала донорское сердце. А ты можешь купить себе любое. И ты не понимаешь, почему мы не хотим с тобой общаться?

— Я не хвасталась. Я просто...

— Просто что? — перебила Саори. — Просто показала, что ты лучше нас? Что у тебя есть защита от смерти? Что ты не умрёшь, как моя сестра? А если ты умрёшь, тебя воскресят? Чудесно.

Риса открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов.

Саори покачала головой.

— Я не хочу с тобой разговаривать. Уходи.

Она отвернулась и отошла к подругам. Риса осталась стоять в коридоре. Мимо проходили ученики, не замечая её. Она смотрела на них. Чужие лица. Чужие голоса.

Она пошла в туалет. Заперлась. Стояла у раковины, смотрела на себя в зеркало. Из зеркала смотрела она. Та же, что и всегда. Но почему-то никто не хотел смотреть на неё в ответ.

Год. Полтора года. Она ходила в школу, сидела на уроках, сдавала экзамены. Она делала всё, что нужно, автоматически. Как робот. Как машина, которая выполняет программу.

Она не пыталась сопротивляться. Не пыталась завести новых друзей. Она просто ждала конца. Ждала, когда школа закончится и она сможет уйти.

Осенью 2111 стало совсем тяжело. Хотелось выговориться, чтобы ее кто то обнял.

Папа.

Вечером она вошла в кабинет отца. Хиротака сидел за столом, смотрел в планшет. Она стояла в дверях.

— Папа, — сказала она. Голос дрожал. Она не хотела, чтобы он слышал этот дрожь, но не могла сдержать.

Хиротака не поднял головы. Продолжал читать.

— Папа. Можно поговорить?

— Сейчас я занят, — сказал он. — Через час.

— Папа, мне очень нужно.

Он поднял голову. Посмотрел на неё. Взгляд был таким же, как на отчёты. Внимательным, но отстранённым.

— Что случилось?

— В школе... меня игнорируют. Все. Я сижу одна. Меня не замечают. Я не знаю, что делать.

Хиротака смотрел на неё. Его лицо оставалось неподвижным. Он сделал паузу, и в этой паузе Риса услышала тиканье часов на стене.

— Что ты сделала? — спросил он.

— Ничего. Я не знаю. Они просто...

— Ты что-то сделала, — перебил он. — Люди не перестают замечать без причины. Разберись с этим. Или сосредоточься на учебе. Тебе скоро поступать в университет. Это важнее, чем школьные ссоры.

Он снова опустил глаза к планшету. Риса стояла в дверях. Ждала. Она не знала, чего ждёт. Может быть, того, что он поднимет голову. Может быть, того, что он скажет: «Я разберусь. Я позвоню в школу. Я приду». Он не сказал ничего.

Она закрыла дверь. Пошла в свою комнату. Села на кровать. Смотрела в стену. Слёз не было. Только холод. Она не знала, что делать. Она не знала, куда идти. Она сидела и смотрела в стену, пока за окном не стемнело.

Через два дня она позвонила Кэнъити. Он ответил на третьем гудке.

— Риса? Что-то случилось?

— Дядя Кэнъити, можно с вами поговорить?

— Я сейчас на совещании. Через час перезвоню.

— Это важно. Это очень важно.

Пауза. Она слышала, как он переговаривается с кем-то. Потом сказал:

— Хорошо. Говори.

— В школе меня игнорируют уже больше года. Девочки не хотят со мной разговаривать. Я сижу одна. Мне очень плохо.

Кэнъити помолчал. Потом сказал:

— Ты сказала отцу?

— Да. Он сказал, что это неважно. Что это просто школьные ссоры.

Ещё одна пауза. Она слышала его дыхание.

— Риса, я понимаю, что тебе тяжело. Но ты должна понять: люди завидуют тому, чего у них нет. Твои сертификаты — это то, чего они никогда не получат. Ты сильная. Ты справишься.

— Я не хочу справляться. Я хочу, чтобы меня не игнорировали.

— Это пройдёт, — сказал он. — У тебя будет новая жизнь в университете. Потерпи.

Она слышала, как он переговаривается с кем-то за спиной. Он был занят. Он уже мысленно был там.

— Мне пора, — сказал он. — Я перезвоню.

Риса сидела на кровати, прижимая телефон к уху. В трубке было тихо. Она смотрела на экран, на надпись «Вызов завершён». И думала о том, что она совсем одна. Совсем.

Она легла на кровать, подтянула колени к груди. Заснула в одежде. Ей снилась дверь. Высокая, деревянная, с бронзовой ручкой. Она стучала. Никто не открывал.

Кэнъити не перезвонил.

К концу марта в ней проснулась ярость. Тихое, холодное бешенство. Она перестала ждать. Перестала надеяться. Она просто доживала последние недели, считая дни до того момента, когда сможет уйти из школы, из дома, из этой жизни. Она не знала, куда. Но хотела уйти.

Она ходила в школу как в тумане. Ела одна. Сидела за партой, глядя в окно. Рисовала линии в планшете. Ждала конца.

В апреле 2112 года она заканчивала школу. Хиротака сказал: «Банкет». Она не спорила.

Она не ждала выпускного, не готовилась к нему, она просто хотела, чтобы всё закончилось. Чтобы она могла уйти. Куда угодно. Просто уйти из школы и больше туда не возвращаться никогда. Просто уйти. Но отец сказал: «Банкет». Не спросил. Сказал. Она подчинилась.

Она не спорила. У неё не было сил спорить.

Она стояла перед зеркалом в нежно-персиковой юкате с вышитыми цветами сакуры по подолу. Хиротака прислал её курьером за два дня до банкета. В коробке лежала записка: «Этот цвет тебе к лицу. Надень её». Она надела. Потому что если не надеть — он посмотрит на неё тем взглядом, который она ненавидела больше всего. Разочарованным.

Юката была красивой. Ткань струилась, переливалась на свету. Сакура на подоле была вышита шёлком, лепестки чуть поблёскивали. Риса не знала, что Хиротака заказал её по старой фотографии Рейко — её выпускной, такой же наряд, те же цветы. Он не сказал ей об этом. Но когда она смотрела в зеркало, она видела не себя. Она видела ту, которую никогда не знала.

Она сделала причёску. Низкий пучок. Шпильки с жемчугом. Как на той фотографии, которую она видела в альбоме отца. Она не хотела быть похожей. Но она не знала, как выглядеть иначе.

Она вышла из комнаты. Хиротака ждал в холле. Увидел её. Замер.

— Рейко, — сказал он.

Риса остановилась. Посмотрела на него. В его глазах была боль. Она видела её. Но она не знала, что делать с этой болью. Он не обнял её. Он отвернулся и пошёл к выходу.

Она поехала с ним в машине. Молча. Смотрела в окно. Огни Токио текли мимо, как всегда.

Банкетный зал был тем же, что и два года назад. Те же белые скатерти, те же хрустальные вазы с камелиями, тот же запах дорогого дерева и цветов. Гости уже собрались — чиновники, инвесторы, партнёры корпорации, преподаватели университета. Кто-то улыбнулся, увидев её. Кто-то кивнул. Она кланялась, отвечала на вежливые вопросы. Она делала это механически, как робот. Она знала, что сегодня ей нужно быть красивой. Тихой. Правильной.

Она стояла у входа, когда Кэнъити вошёл.

Он был в чёрном костюме, с идеально завязанным галстуком. Рядом с ним шла она.

У Рисы перехватило дыхание.

Такая же нежно-персиковая юката как у неё. Те же цветы сакуры по подолу. Та же причёска — чёрные волосы, собранные в низкий пучок, заколотый шпильками с жемчугом. То же лицо. Те же глаза — спокойные, пустые. Она стояла рядом с Кэнъити, с программируемой улыбкой на лице. Идеальная. Неподвижная. Мёртвая.

Риса смотрела на неё и не могла дышать.

Она не знала, что каждая из юкат была выбрана отдельно. Хиротака нашёл старую фотографию Рейко — её выпускной. Он заказал копию для дочери, не сказав никому. Кэнъити сделал то же самое для андроида — из той же самой памяти. Они не договаривались. Они даже не разговаривали друг с другом. Но в зале встретились две девушки в одинаковых юкатах — живая и механическая. Это было не совпадением. Это была одна и та же боль, разделённая надвое.

Риса почувствовала, как комната плывёт. Края зрения потемнели. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть. Пальцы впились в скатерть. Она смотрела на андроида и видела своё лицо. Свою юкату. Свою мать.

Она повернула голову к Хиротаке. Он стоял в нескольких метрах, сжимая бокал. Его лицо было белым. Он смотрел на двух девушек в одинаковых юкатах — и не мог оторвать взгляд. Его пальцы сжали бокал так, что стекло треснуло. Тонкая трещина побежала от края к донышку. Он не заметил. Он смотрел на них. На дочь. На машину. На воспоминание.

Кэнъити остановился в трёх метрах от Рисы. Он смотрел на неё, потом на андроида. Его губы приоткрылись. Он переводил взгляд с одной на другую — раз, другой, третий. Его лицо исказилось — смесь ужаса и восхищения. Он создал это. Он не знал, что Хиротака сделал то же самое.

Гости начали шептаться. Кто-то достал телефон, но быстро убрал. Кто-то подошёл ближе. Кто-то отступил назад, будто боялся, что сейчас что-то взорвётся. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как вентиляция гудит под потолком.

Андроид стоял неподвижно. Она не понимала, что происходит. Она просто выполняла программу. Её улыбка была идеальной. Она не знала, что она — копия. Что она — осквернение памяти. Что её существование — это боль. Она просто улыбалась.

Риса смотрела на неё. На лицо матери, которое не старело. На улыбку, которая не угасала. На глаза, в которых не было ничего. Она чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Трещина, которая ширилась, росла, заполняла грудь.

«Она красивее меня, — подумала Риса. — Она идеальна. Она не ошибается. Не плачет. Не злится. Она — то, чем они хотели видеть маму. И то, чем они хотели видеть меня».

Андроид шагнул ближе. Её шаг был бесшумным, скользящим. Она приблизилась к Рисе и остановилась. Улыбнулась.

— С днём рождения, Риса-сан, — сказала она. Голос был мягким, тёплым, с лёгкой хрипотцой — такой же, какой Хиротака запрограммировал много лет назад.

Риса не ответила. Она смотрела на неё. В своё лицо. В лицо матери. В пустоту, которая улыбалась.

«Почему она здесь? — думала она. — Почему он привёл её? Он знал. Он знал, какую юкату я надену. Он знал, что мы будем одинаковыми. Он хотел этого. Он хотел сравнить».

Она повернулась к Кэнъити. Он стоял и смотрел на неё. В его взгляде не было вины. Не было сожаления. Только восхищение.

«Он не видит меня, — поняла Риса. — Он видит её. Обеих. Он видит маму. И не может отличить живую от мёртвой».

Она перевела взгляд на Хиротаку. Он стоял у стола с треснувшим бокалом в руке. Он смотрел на неё — но видел Рейко.

«Я никогда не была собой для них, — подумала Риса. — Я всегда была ею. И сегодня они поставили нас рядом, чтобы я это поняла».

Она шагнула вперёд. Гости замерли. Камеры телефонов поднялись.

— Кэнъити-сан, — сказала она. Голос дрожал, но она не остановилась. — Зачем ты привёл её сюда?

Кэнъити открыл рот, но не успел ответить.

— Ты привёл её сюда, — повторила Риса, повышая голос, — чтобы все смотрели и сравнивали? Чтобы все видели, какая она красивая, а какая я — нет? Чтобы все увидели, что она — идеальная копия, а я — всего лишь бракованный оригинал?

— Риса, — начал Кэнъити, — я не хотел...

— Ты хотел! — крикнула она. — Вы оба хотели! Ты пришёл с ней к моему выпускному, потому что ты не можешь смотреть на меня без неё. Потому что я — это единственное, что у тебя осталось от неё. Но я не она. Я никогда не буду ею! Ты знаешь, что я не могу стать ею. Но ты не можешь смириться с этим. Ты смотришь на меня и видишь её. И тебе больно. И ты приходишь сюда с этой куклой, чтобы сделать себе ещё больнее. Чтобы убедиться, что она действительно умерла. Что ты не можешь вернуть её. Что ты не можешь починить её. Что ты — такой же, как он! — она указала на Хиротаку. — Вы оба — трусы! Вы боитесь смерти. Вы боитесь, что мама ушла и её больше нет. Поэтому вы создали эту куклу. Чтобы делать вид, что она жива. Чтобы вы могли смотреть на неё и не чувствовать боли. Вы строите механизмы и клонируете органы, потому что не можете смириться с тем, что она умерла. Что вы не смогли её спасти! Но она умерла! Папа! Кэньити! Она умерла! И никакие ваши машины её не вернут!

Она повернулась к Хиротаке. Он стоял неподвижно. Его лицо было каменным.

— А ты! Ты создал эту куклу. Ты подарил её ему. Ты сделал её похожей на маму. Ты хотел, чтобы он видел её каждый день. Чтобы ты сам видел её каждый день. Но ты не видел меня. Никогда. Ты смотрел сквозь меня всю мою жизнь. Я была для тебя пустым местом. Ты не был мне отцом. Ты был создателем. Я была твоим проектом. И когда я перестала быть идеальной — ты перестал меня замечать. Но я не машина. Я не могу починиться. Я не могу откатить программу. Я просто хотела, чтобы ты меня увидел. А ты видел только её. И в этой юкате, которую ты выбрал, я стала ею. Ещё одной копией. Ещё одним воспоминанием.

Она замолчала. В зале было тихо. Кто-то из гостей уже отправлял видео в сеть. Завтра это будет новостью: "Дочь основателя Sansei Cybernetics устроила скандал на выпускном". Но Рисе было всё равно.

Хиротака смотрел на неё. Его лицо было белым. Глаза сузились. Он медленно положил бокал на стол, поставил его ровно — слишком ровно для человека, который только что услышал, как его дочь назвала его ничтожеством при всём свете.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — сказал он. Голос был ровным, без эмоций. — Ты не знаешь, что такое любовь и утрата. Ты не знаешь, что такое потерять человека, без которого не можешь дышать.

— Я знаю, — сказала Риса. — Я теряла тебя каждый день своей жизни. И ты всё ещё жив.

Хиротака выпрямился. Шагнул к ней.

— С сегодняшнего дня ты не имеешь права носить фамилию Сато, — сказал он. — Ты не входишь в мой дом. Я не признаю тебя своей дочерью. Ты для меня — никто.

Он сказал это с ледяным спокойствием. Как будто констатировал факт. Как будто уже стёр её из своей жизни.

Риса смотрела на него. В его глазах не было ни боли, ни гнева. Только пустота.

— Отлично, — сказала она. — Я всегда хотела быть свободной.

Она развернулась и пошла к выходу. Мимо Кэнъити, который стоял, вжав голову в плечи. Мимо андроида, который улыбался программируемой улыбкой. Мимо гостей с телефонами. Она шла медленно, не оглядываясь. Она знала, что не хочет больше видеть их лиц.

Дверь за ней закрылась с глухим стуком.

На парковке она села в машину. Пальцы тряслись, когда она вставляла ключ. Она выехала на трассу.

Ветер свистел в приоткрытое окно. Она не чувствовала холода. Она не чувствовала ничего. Только пустоту. Глаза были сухими. Она смотрела на дорогу, которая уходила в темноту. И нажимала на газ.

«Пусть всё кончится», — подумала она. И нажала ещё сильнее.

Дорога была пустой. Деревья по обочинам — тёмные, высокие. Она видела их перед собой. Они приближались. Она не сбавляла скорость.

Удар был глухим и громким одновременно. Машина врезалась в дерево. Стекло разлетелось. Система безопасности сработала мгновенно — подушки, ремни, разрывы пиропатронов. Рису выбросило из кресла через боковое окно. Она пролетела несколько метров, ударилась о землю и покатилась по мокрой траве.

Она лежала на спине, глядя в небо. Небо было чёрным. Без звёзд. Где-то рядом горела машина. Огонь взметнулся вверх, облизывая ствол дерева. Треск пламени, запах горящего пластика, шипение.

Риса попыталась пошевелиться — и не смогла. Она чувствовала боль. Не в ногах — в груди. В рёбрах. В спине. Ног она вообще не чувствовала.

Она повернула голову. В нескольких метрах лежала её сумка. Из неё выпали ее документы и два конверта, что в последнее время она носила всегда с собой. Один — с золотой печатью. Второй — с перламутровой. Они лежали на траве, рядом с осколками стекла.

Огонь добрался до бумаги. Край перламутрового конверта загорелся. Пламя медленно поползло вверх, пожирая слова — сертификат на клонированные органы, подарок Кэнъити. Риса смотрела, как огонь пожирает его.

Второй конверт — с голограммой и золотой печатью — лежал рядом. Огонь коснулся его края, но не пошёл дальше. Края начали обуглиливаться. Голограмма блеснула в свете пламени. Золотая печать блестела сквозь копоть.

«Хорошо, — подумала Риса. — Пусть горят. Мне не нужно бессмертие. Мне нужно было, чтобы меня любили».

Она закрыла глаза. Темнота накрыла её.

Потом она несколько раз приходила в сознание. Боль. И какие то люди рядом в белом.

Она слышала голоса. Кэнъити и Хиротаки. Они спорили чья корпорация лучше.

Она очнулась на белой кровати. Потолок был белым. Пахло антисептиком. Горел свет — ровный, белый, без теней.

Над ней склонился врач в очках с усталыми глазами.

— Вы очнулись, — сказал он. — Операция прошла успешно.

Риса попыталась пошевелиться. Руки были на месте. Но ноги... Она опустила взгляд.

Ноги были другими. Металлическими. Хромированными. С идеальными суставами. Они блестели под больничным светом. Переход от живого к механическому.

— Что это? — спросила она. Голос был хриплым, чужим.

— Ваши новые ноги, — сказал врач. — Мы спасли вам жизнь. Кости были сильно раздроблены, мягкие ткани разможжены. Двигатель автомобиля сместился в салон при аварии. Ампутация была единственным вариантом. К счастью, у нас был ваш сертификат.

Риса не поняла.

— Какой сертификат?

Врач кивнул медсестре. Та подошла к тумбочке, взяла пластиковый конверт с прозрачным окошком. Внутри лежал обгоревший лист. Края были чёрными, пепельными, но центральная часть уцелела — голограмма, печать корпорации, текст, который можно было прочитать. Золотой сертификат на кибер-протезирование. Несгоревший. Читаемый. Действительный.

— Вашу сумку нашли на месте аварии, — сказал врач. — Рядом был этот сертификат. Там ещё какой-то документ был, но он сгорел полностью. А этот уцелел. Мы связались с вашим отцом. Он подтвердил, что сертификат действителен.

Риса смотрела на обгоревшую бумагу. На золотую печать, которая блестела сквозь копоть. На слова, которые обещали ей новое тело. Тело, которое она не выбирала.

— Он сказал, что я его дочь? — спросила она.

Врач помедлил.

— Он сказал, что сертификат действителен.

Риса закрыла глаза.

«Он не сказал, что я его дочь. Он сказал, что сертификат действителен. Это единственное, что его волновало».

Она лежала и смотрела на свои новые ноги. Хромированные суставы блестели. Она коснулась их пальцами. Металл был холодным.

Риса осталась одна. С новой болью. С новой тишиной. С новым телом.

Она смотрела в потолок. И думала о том, что теперь она — механизм. Что она стала такой же, как та кукла. Что её отец создал её по своему образу и подобию. Что они не зашли.

«Ты хотел, чтобы я была как твои машины, папа, — подумала она. — Теперь я такая. Теперь я — механизм. Ты доволен?»

Она закрыла глаза. Слёз не было. Только пустота.

Она снова открыла глаза. Посмотрела на свои ноги. На хромированные суставы, которые блестели, как звёзды, упавшие на землю.

«И что мне теперь делать? — подумала она. — Я не могу вернуться домой. У меня нет друзей. У меня есть только пустота».

Она закрыла глаза. Темнота накрыла её.

Она лежала в больнице ещё три недели. Ей делали перевязки, давали лекарства, водили на физиотерапию. Она училась ходить заново. Металлические ноги слушались плохо. Она чувствовала их, но они не были её.

Никто не приходил. Ни Хиротака. Ни Кэнъити. Только медсёстры и врачи.

Глава 12. Тридцать процентов

После больницы Риса вышла на улицу. Ноги слушались плохо — хромированные суставы блестели под солнцем, привлекая взгляды прохожих. Она не смотрела на них. Она смотрела вперёд.

Она сняла крошечную студию в районе Адати — одну комнату без окон, с плитой и душем. Платила из тех средств, что остались на её золотой карте, которую не заблокировал отец. Но новых поступлений не предвиделось. Надо было что-то придумывать, чтобы заработать на жизнь.

Она работала, когда могла. Иногда её брали на подработку — склад, курьерская доставка, уборка. Никто не спрашивал, кто она. Никто не спрашивал, как она потеряла ноги. Она была просто ещё одной девушкой с металлическими суставами. Таких становилось всё больше. Просто её были дороже. Значительно дороже.

Прошёл год. Потом второй.

Риса работала на складе, сортировала коробки, переставляла их на стеллажи. Ноги слушались хорошо — хромированные суставы привыкли к нагрузке, движения стали плавными, почти незаметными. Она не смотрела на них, когда шла. Она смотрела вперёд.

Однажды вечером она включила телевизор в своей каморке. Шли новости.

На экране выступал министр здравоохранения. Он говорил о «чистоте человечества», о «генетической идентичности», о «биологической угрозе». Риса не сразу поняла, о чём речь. Она сидела перед экраном, сжимая чашку с остывшим чаем, и смотрела, как министр произносит слова, которые звучали как приговор.

— …граждане с искусственными компонентами тела свыше установленного процента подлежат переселению в специально отведённые районы. Клонированные органы, выращенные в биореакторах с серийными номерами в геноме, а также кибер-протезы признаются искусственными компонентами. Закон вступает в силу с первого января следующего года. У нас есть достаточно времени, чтобы подготовить инфраструктуру.

Риса смотрела на экран. Она не понимала всех слов. Она понимала главное: речь шла о ней.

Она подошла к маленькому зеркалу, висевшему на стене. Посмотрела на своё отражение. Хромированные суставы блестели в тусклом свете лампы. Она коснулась пальцами металла.

«Я — искусственный компонент, — подумала она. — Я — угроза. Я — то, что нужно изолировать. Теперь я знаю точно — тридцать процентов искусственного тела — и ты не человек».

Она села на пол, прислонилась спиной к стене. Смотрела в потолок. Телевизор всё ещё работал — там говорили о сроках, о процедуре, о гуманитарных гарантиях. Она не слышала. Она не плакала. Слёзы кончились давно.

Через год она получила официальное уведомление. Оно пришло по почте, в белом конверте с печатью министерства. Она открыла его. На бумаге были сухие слова, написанные канцелярским языком. Они сообщали, что в связи с принятием закона «О чистоте человечества» и согласно статье 7, пункту 3, ей следует подготовиться к переселению. Место проживания и работы — купол на Луне. В конце письма — дата и подпись. Официальная. Безликая.

Она прочитала письмо два раза. Положила на стол.

Потом встала, подошла к окну. За окном был Токио — серый, шумный, равнодушный. Она смотрела на город, который скоро станет для неё недоступным. Она не чувствовала страха. Только странное спокойствие. Так она стояла у окна до темноты. Когда стемнело, она легла на кровать, натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза.

Она не знала, что будет дальше. Она не знала, куда её отправят. Она чувствовала только пустоту, которая стала её единственным спутником. Утром взяла сумку, собрала вещи, выключила всё за собой. Тихо захлопнулась дверь, отрезая её прошлое. Через несколько часов она была на космодроме.

Осенью 2115 года её корабль улетал на Луну. Закон должен быть исполнен для всех.

Флешбек. Больница. Ночь.

Хиротака и Кэнъити стояли в коридоре реанимационного отделения. Свет был белым, холодным, без теней. Пахло антисептиком и чем-то металлическим. Врач — пожилой мужчина в очках с усталыми глазами — держал в руках планшет с рентгеновскими снимками.

— Переломы обеих ног, множественные оскольчатые, — сказал он. — Кровоснабжение нарушено. Мы пытались восстановить, но осколки попали в крупные сосуды, был риск, что они пойдут дальше. Если не ампутировать в ближайшие два часа, она умрёт.

Кэнъити шагнул вперёд.

— Био-импланты. Мы можем вырастить новые ткани. У меня в клинике есть технология...

— Нет времени, — перебил врач. — Мы не можем ждать. Нужно решение сейчас.

Кэнъити повернулся к Хиротаке. Его глаза горели.

— Хиротака, она твоя дочь. Ты должен понять. Био-импланты — это её собственные клетки. Они приживутся. Она сможет ходить. Она будет чувствовать землю под ногами. Она останется человеком.

Хиротака стоял неподвижно. Его лицо было каменным.

— Кибер-протезы, — сказал он. Голос был ровным, как у машины. — У неё есть контракт с больницей. Моя компания поставляет протезы высшего класса. Я гарантирую качество.

— Она будет чувствовать холод! — крикнул Кэнъити. — Она будет знать, что у неё ноги из металла! Она будет просыпаться по ночам и ощущать, что её тело — это не её тело! Ты хочешь этого для своей дочери?

— Она будет жива, — ответил Хиротака. — Это главное.

— Жива? — Кэнъити схватил его за плечо. — Ты не понимаешь, что такое жизнь! Для тебя жизнь — это когда система работает. Для меня — когда человек чувствует, любит, дышит! Если ты поставишь ей кибер-ноги, она никогда не будет чувствовать. Она же твоя дочь!

Хиротака посмотрел на него. Его взгляд был пустым.

— Нет. Я больше не отец ей. Юридически — да, пока я ответственный за неё. Но это всё. У меня нет больше дочери. Я свой социальный долг выполнил. Я принимаю решение. Кибер-протезы. Моей компании.

Он повернулся к врачу.

— Готовьте операционную.

Кэнъити стоял, вжав голову в плечи. Его руки дрожали. Он хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. Он повернулся и вышел из коридора. Хиротака не посмотрел ему вслед.

Хиротака ушёл, когда операция закончилась. Ему доложили, что протезы установлены, пациент стабилен. Он кивнул и уехал в офис. У него был контракт на поставку партии протезов для марсианских шахт. Он должен был проверить документы. Кэнъити остался.

Он стоял у панорамного монитора, транслировавшего ход операции из операционной. Риса лежала бледная, с закрытыми глазами. Тело было накрыто белой простынёй до середины бёдер. Ниже — хромированные суставы блестели под светом ламп.

Кэнъити смотрел на них. На металл. На идеальные шарниры. На то, что могло бы быть живым, но стало механическим.

Он смотрел на них долго. Потом отошёл. Наваждение, что это не Риса, а Рейко, исчезло. Теперь это был просто человек.

Врачи закончили. Сёстры готовились увезти Рису в палату. Главный хирург — тот же пожилой мужчина — вышел из операционной, снял маску. Увидел Кэнъити, остановился.

— Кэнъити-сан, я знаю, что вы глава компании. Но должен спросить: как быть с ампутированными тканями? Мы сохранили их в биоконтейнере, но по протоколу они должны быть утилизированы как биологические отходы. Если вы хотите забрать их...

Кэнъити поднял голову. В его глазах зажглось что-то — не надежда, а другая мысль. Она пришла мгновенно, как будто ждала своего часа.

— Да, — сказал он. — Я забираю их для исследований. Оформите документы как передачу биоматериала в клинику «Кэнъикай» для научных целей. Я подпишу все бумаги завтра утром.

Хирург кивнул.

— Хорошо. Я подготовлю. Но Кэнъити-сан... — он помедлил, — ткани были сильно повреждены. Я не знаю, что вы сможете из них восстановить. Даже с нашими технологиями.

— Я знаю, — сказал Кэнъити. — Я попробую.

Он не сказал, что именно попробует. Хирург не стал спрашивать.

Кэнъити, чтобы доказать Хиротаке, что его корпорация лучше, решил восстановить ноги Рисы. Забрать их в свои клиники и там, в спокойной обстановке, всё завершить. Восстановить кости, разможжённые ткани. Без остального тела даже лучше — никто не кричит от боли.

Кэнъити спустился в лабораторию клиники «Кэнъикай» через час. В руках он держал биоконтейнер — белый, герметичный, с маркировкой «Биологические отходы. Утилизация». Внутри, в питательном растворе, лежали ампутированные ноги Рисы.

Он поставил контейнер на стол. Открыл крышку. Посмотрел на ткани — повреждённые, раздробленные, но ещё живые. Клетки ещё дышали. Он знал: если подключить их к биореактору в ближайшие часы, можно сохранить их жизнеспособность.

В лаборатории он работал почти полгода. Ночь за ночью. Он разбирал ткани, выращивал новые клетки, проверял сосуды, соединял нервные окончания. Ноги были живыми. Они дышали в биореакторе. Он подключал их к питательным средам, следил за цветом тканей, за пульсацией капилляров. Они не отторгались. Они принимали новую жизнь, которую он им давал.

Через шесть месяцев они были готовы. Идеальные. Живые.

Осталось вернуть их Рисе. Уже сентябрь, скоро её день рождения. Он хотел, чтобы эти ноги стали ей подарком от него. Но где она, он как-то упустил это из вида. Сначала нужно было её найти.

Кэнъити нанял частного детектива. Тот нашёл Рису через две недели. Она жила в крошечной студии в Адати, работала на складе, сортировала коробки. Он дал адрес, фото, расписание.

Кэнъити приехал к складу в субботу. Сидел в машине через дорогу. Ждал.

Она вышла в шесть вечера. В синей рабочей куртке, с сумкой через плечо. Волосы были собраны в хвост. Она шла, глядя под ноги. Её шаги были ровными, почти незаметными. Хромированные суставы блестели в свете уличных фонарей, когда она проходила мимо них. Она даже не смотрела на них. Она смотрела вперёд.

Кэнъити вышел из машины. Подошёл к ней.

— Риса.

Она остановилась. Подняла голову. Посмотрела на него.

Она узнала его, и её взгляд тут же стал пустым. Как будто она смотрела на незнакомца. Как будто он был частью пейзажа, который она видела каждый день и не замечала.

— Здравствуйте, — сказала она. Голос был ровным, безразличным.

— Риса, я...

Она не дала ему договорить. Она отвернулась. Быстро достала из кармана наушники, вставила их в уши. Демонстративно, как будто он был недостоин даже её внимания.

Она пошла дальше.

Кэнъити стоял и смотрел ей вслед. Она не обернулась. Она просто шла — ровно, размеренно — в сторону станции. Её хромированные суставы блестели под фонарями.

Он хотел крикнуть ей вслед: «Я починил твои ноги! Я могу вернуть их тебе! Ты снова сможешь чувствовать землю!»

Но он не крикнул. Потому что понял: она стёрла его из своей жизни.

Он стоял на тротуаре, пока она не скрылась за поворотом. Потом сел в машину. Руки дрожали, когда он поворачивал ключ зажигания.

Ночью он сидел в своём кабинете с бутылкой виски. Пил прямо из горла, не чувствуя вкуса. Это уже была не первая бутылка. В последний раз он так напился на день свадьбы Рейко и Хиротаки. Вокруг было темно — только свет от настольной лампы падал на стол, на котором лежали фотографии Рисы, сделанные детективом. Она на складе. Она в кафе. Она идёт по улице. Ни одной улыбки. Только пустота.

Он вспоминал её взгляд. Пустой. Равнодушный.

«Она отвернулась от меня, — подумал он. — Узнала, но не захотела знать».

Он выпил ещё. Виски снова обжёг горло.

«Я починил её ноги. Я хотел вернуть их ей. Я хотел, чтобы она снова могла ходить по земле. Но она не дала мне сказать. Она надела наушники. Как будто я был шумом, который можно заглушить».

Он поставил бутылку на стол. Посмотрел на свои руки. Руки, которые восстанавливали ткани, соединяли сосуды, выращивали клетки. Руки, которые могли вернуть Рисе её ноги.

— Я придумал тебя, — сказал он в пустоту. — Я хотел, чтобы ты была идеальной. Я хотел, чтобы ты была как она. Но ты не она. Ты никто. Ты просто девушка с металлическими ногами, которая не хочет меня знать.

Кибер-Риса — андроид с лицом Рейко — стояла у стены, сложив руки на животе. Она не двигалась, не дышала, не говорила.

Кэнъити допил виски. Поставил бутылку на стол. Встал. Пошатнулся.

Кибер-Риса шагнула к нему.

— Вам нужна помощь, Кэнъити-сан?

Он не ответил. Он покачнулся и начал падать. Андроид подхватила его — мягко, помогла дойти до дивана. Кэнъити рухнул на него.

— Риса, посиди со мной.

Кибер послушно села на диван рядом. Кэнъити перевернулся, устраивая свою голову ей на колени.

— Она не такая, как Рейко. Это я всё придумал себе сам. Она не Рейко.

Слёзы лились по щекам с закрытых глаз. Ткань юкаты была гладкой, тёплой. Глаза закрылись.

Кибер-Риса не шевелилась. Она сидела неподвижно, глядя в стену, с программируемой улыбкой на лице. Её пальцы, руки застыли над ним. Она не касалась его головы, не гладила его волосы. Она просто была рядом.

Он проснулся через несколько часов. Голова болела. Он открыл глаза и увидел лицо Рейко, склонившееся над ним. Сердце забилось быстрее. Он почти сказал «Рейко», но остановился. Он осознал, что это не она, но в темноте, с похмелья, она выглядела почти как настоящая.

Он сел. Андроид не двинулась. Он посмотрел на неё — на идеальное лицо, на программируемую улыбку, на пустые глаза.

И в голову пришла мысль.

Не просто мысль — озарение.

Он подошёл к своему столу, посмотрел на фотографию. На ней была Рейко — настоящая, смеющаяся, живая. Он смотрел на неё, потом на андроида.

— Встань.

Андроид встал. Её движения были плавными, беззвучными.

— Пройдись по комнате.

Она прошла. Шаг был ровным.

— Остановись.

Она остановилась.

Кэнъити смотрел на её ноги. Ступни были идеальными — силикон, микромоторы, хромированные суставы. Но они не были живыми. Они были механическими. И он подумал: «А что если Рисе-киберу дать ноги Рисы-человек?»

У него были настоящие ноги Рисы-человек. Живые. Восстановленные.

Он подошёл к андроиду, коснулся её щеки. Силикон был тёплым.

— Я дам тебе ноги. Я сделаю тебя идеальной.

Андроид улыбнулся программируемой улыбкой.

— Я готова, Кэнъити-сан.

Кэнъити кивнул.

Два года. Семьсот тридцать дней.

Кэнъити не считал их. Он просто жил в лаборатории. Диван в углу, на котором он спал по три-четыре часа. Кофеварка, которая варила самый горький кофе. Столы, заваленные распечатками МРТ, схемами нервных окончаний, протоколами экспериментов. Он похудел, осунулся, под глазами залегли тени. Он выглядел как человек, который забыл, что такое сон.

Но он не мог остановиться.

Проблема оказалась сложнее, чем он думал. Нервы Рисы-человек были живыми. Они реагировали на прикосновение, температуру, давление. Они посылали сигналы. Но эти сигналы были аналоговыми. Биоэлектрическими. А процессор кибер-Рисы работал с цифровыми данными. Двоичный код. Ноль и единица. Он не понимал языка живых тканей.

Первый год Кэнъити пытался создать прямой интерфейс. Вживлял электроды в нервные окончания, пытался оцифровать сигналы. Нервы отторгали чужеродные тела. Воспаление. Рубцевание. Сигналы затухали, искажались, превращались в шум. Он перебирал материалы, менял частоту импульсов, экспериментировал с биосовместимыми покрытиями. Ничего не работало.

Второй год он искал обходной путь. Не преобразовывать сигналы, а переобучить процессор. Заставить его учиться. Как ребёнок, который учится ходить. Как младенец, который впервые чувствует холод.

Он создал нейроморфный эмулятор. Специальный чип, который имитировал структуру человеческого мозга. Тысячи искусственных нейронов. Сотни синаптических связей. Он поместил его между нервами и процессором. Посередине. Как переводчика между двумя мирами.

Эмулятор не просто транслировал сигналы. Он адаптировался. Учился интерпретировать биоэлектрические импульсы. Но на это требовалось время. И данные.

Кэнъити подключал ноги к эмулятору на месяцы. Пропускал через них миллиарды сигналов. Холод. Тепло. Давление. Вибрация. Нервы отвечали. Эмулятор запоминал. Процессор получал готовые пакеты данных.

Но это была только половина проблемы. Обратная связь. Сигналы от процессора к нервам. Цифровой код нужно было превратить в биоэлектрический импульс, который мышцы поймут. Сократиться. Расслабиться. Сделать шаг.

Кэнъити создал второй чип. Нейростимулятор. Он генерировал сигналы, которые мышцы не могли отличить от настоящих. Медленно, по миллиметру, он калибровал его. Заставлял ноги шевелиться. Сначала — палец. Потом — стопа. Потом — вся нога.

Два года. Каждый день он проверял совместимость. Каждую ночь он записывал данные, анализировал ошибки, пересчитывал параметры. Он сделал это не для науки. Он сделал это для себя. Чтобы доказать, что может. Что его путь — правильный.

Осень 2115 года. Кэнъити сидел в своём кабинете, когда ему позвонил частный детектив.

— Кэнъити-сан, если вам интересно, то Риса улетает на Луну. Рейс завтра утром. Космодром Танегасима.

Кэнъити сжал трубку. Он сначала не понял, о ком идёт речь. Ведь Риса, вот она, здесь с ним. Потом дошло. Риса-человек улетает на Луну. Вероятно, частный детектив, которого он нанимал два года назад, решил таким образом подзаработать. Пальцы побелели.

— Она... улетает?

— Да. Закон о чистоте человечества. У неё больше тридцати процентов искусственных компонентов. Она подлежит переселению.

— Я понял. Спасибо.

Он положил трубку и долго сидел неподвижно. Смотрел в стену. Потом встал, подошёл к окну. За окном был Токио. Серый. Шумный. Равнодушный.

«Она улетает. На Луну. Туда, где погибла Рейко».

Он спустился в лабораторию. Подошёл к контейнеру, где в питательном растворе плавали ноги Рисы-человек. Живые. Восстановленные. Он провёл пальцем по холодному пластику.

«Твоё тело улетает на Луну, — подумал он. — А твои ноги останутся здесь. Будут ходить по Земле. Чувствовать землю. Тепло. Холод. А ты будешь там. С металлическими протезами».

Он закрыл глаза. Перед ним встало лицо Рейко. Смеющееся. Живое. Потом — мёртвое. Бледное. Стеклянный шлем. Реголит. Кровь, застывшая чёрными бусинами.

«Я не смог спасти тебя, — подумал он. — Я не смог спасти её. Но я могу спасти то, что осталось. Я могу дать этому новую жизнь».

Он открыл глаза. Взгляд стал жёстким.

Он сел за стол и открыл планшет. Начал писать письмо.

«Всем клиникам лунных баз „Цукими“ и „Анагумо“. От Кэнъити, главы корпорации „Кэнъикай“. В случае поступления биоматериала с ДНК, соответствующим приложенному образцу, прошу сохранить все ткани и органы в стерильных контейнерах с питательным раствором. Немедленно уведомить меня по защищённому каналу. Оплата гарантируется. Подпись, печать».

Он отправил письмо. Закрыл планшет. Посмотрел на контейнер с ногами.

Прошёл ещё год. Третий год работы. Кэнъити закончил эмулятор. Закончил нейростимулятор. Провёл сотни тестов на изолированных тканях. Совместимость достигла 94%. Нервы принимали сигналы. Мышцы сокращались. Ноги жили.

Он стоял в операционной. На столе — кибер-Риса. Её лицо — лицо Рейко. Идеальная кожа, идеальные черты. Глаза закрыты. Режим ожидания.

Кэнъити смотрел на её хромированные ноги. Идеальные суставы, гидравлика, провода. Холодный металл, который никогда не чувствовал тепла.

Он повернулся к соседнему столу. Там — в стерильном контейнере — лежали живые ноги Рисы-человек. Розовая кожа. Мышцы. Сосуды. Нервные окончания, сохранённые в питательном растворе. Они ждали три года. И дождались.

— Начинаем, — сказал он.

Хирург-андроид подал скальпель. Кэнъити взял его. Руки не дрожали. Три года подготовки. Он знал каждый шаг.

Он разрезал силиконовую кожу на левой ноге кибера. Обнажился каркас. Гидравлические трубки. Провода. Кэнъити перекрыл гидравлику. Отсоединил трубки. Снял протез. Металл лёг на стол. Холодный. Мёртвый.

— Эмулятор, — скомандовал он.

Хирург-андроид подал нейроморфный чип. Маленький, размером с ноготь. Кэнъити вживил его в культю кибера. Тонкие иглы вошли в интерфейсный порт. Щелчок. Чип закреплён.

Теперь — живая нога. Кэнъити взял её из контейнера. Тёплая. Податливая. Поднёс к культе. Совместил нервные окончания.

— Сращивание, — сказал он.

Микроскоп увеличил изображение в сотни раз. Кэнъити видел нервные волокна. Тонкие, почти невидимые. Он взял микро-зажим. Соединил нерв кибера с нервом Рисы-человек. Биоклей застыл мгновенно. Сосуды. Мышцы. Кожа. Слой за слоем.

Он работал четыре часа. Не отрываясь. Когда он закончил левую ногу, она уже розовела. Капилляры пульсировали. Кровь текла в живую ткань. Он проверил пульс — слабый, но есть.

Правая нога. Ещё четыре часа. Восемь часов непрерывной работы.

Закончив, Кэнъити откинулся на стуле. Смотрел на свою работу. Кибер-Риса лежала неподвижно. Её лицо — лицо Рейко. Её тело — идеально. А ноги — живые. Розовые. Тёплые.

— Подключение, — сказал он.

Хирург-андроид нажал кнопку на пульте. Эмулятор активировался. Нейростимулятор запустился. Кэнъити смотрел на мониторы.

Эмулятор получил первые сигналы от живых нервов. Биоэлектрические импульсы — хаотичные, слабые. Чип анализировал их, преобразовывал, передавал процессору. Процессор отвечал — посылал сигналы обратно. Нейростимулятор превращал их в импульсы. Мышцы дёргались. Пальцы ног сжимались, разжимались.

Кэнъити задержал дыхание. Смотрел на экран. Данные текли рекой.

«Совместимость — 41%, — читал он. — 53%. 62%. Растёт. Медленно. Но растёт».

Он улыбнулся. Впервые за три года.

Андроид открыл глаза через четыре часа.

Кэнъити стоял рядом. Ждал. Смотрел. Следил за показаниями.

Она моргнула. Сфокусировала взгляд. Повернула голову. Увидела его.

— Добрый вечер, Кэнъити-сан, — голос ровный. Программируемый.

— Как ты себя чувствуешь?

Пауза. Андроид не ответил сразу. Он обрабатывал данные. Анализировал новый интерфейс.

— Процессор зафиксировал новые входящие сигналы, — сказала она. — Их природа не идентифицирована. Это не гидравлика. Не сервоприводы. Это... другое.

— Это ноги, — сказал Кэнъити. — Живые ноги. Ты чувствуешь их?

Ещё пауза. Длиннее.

— Я не знаю, что такое «чувствовать», Кэнъити-сан. Но мои алгоритмы равновесия требуют перестройки. Координация нарушена. Сигналы сенсоров не совпадают с ожидаемыми параметрами. Требуется калибровка. Вероятность успешной адаптации — 67,2%.

Кэнъити кивнул.

— Мы начнём калибровку завтра. Ты будешь учиться ходить заново.

Андроид посмотрел на свои ноги. На розовую кожу. На пальцы, которые чуть заметно шевелились.

— Мои ноги... они другие. Масса не соответствует расчётной. Центр тяжести смещён. Я не могу рассчитать оптимальную траекторию движения.

— Ты должна научиться, — сказал Кэнъити. — Как ребёнок. Как человек. Теперь ты на тридцать процентов человек.

— Я не человек, Кэнъити-сан. Я — машина. Машины не учатся. Они перепрограммируются.

— Тридцать процентов, — сказал он. — Теперь ты на тридцать процентов человек. Ровно столько, чтобы тебя отправили на Луну, если бы ты была живой. Но ты не живая. Ты — нечто другое. Ты — кинцуги.

Кэнъити наклонился к ней. Положил руку на плечо. Кожа была тёплой.

— Теперь ты будешь учиться. Я сделал так, чтобы ты могла. Нейроморфный эмулятор адаптируется. Твой процессор перестраивается. Ты станешь чем-то новым.

Андроид молчал. Обрабатывал информацию. Пересчитывал вероятности.

— Вероятность успешной адаптации — 67,2%, — повторила она. — Это приемлемый показатель.

— Больше, чем у человека, — улыбнулся Кэнъити.

Андроид посмотрела на него. В её глазах — пустота. Но Кэнъити показалось, что он увидел там что-то ещё. Не программу. Не алгоритм. Вопрос.

— Я не понимаю, зачем вы это сделали, — сказала она. — Я была функциональна. Замена не требовалась.

Кэнъити сел рядом. Посмотрел на неё. На её лицо. На лицо Рейко.

— Потому что я хочу, чтобы ты была больше, чем функциональна, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты была живой.

— Я не могу быть живой. Я — машина.

— Ты можешь стать ею. Я в это верю.

Андроид молчала. Её процессор анализировал его слова. Искал логику. Не находил. Только данные, которые не укладывались в алгоритмы.

— Это неэффективно, — сказала она. — Вложение ресурсов в неоправданный проект. Затраты превышают ожидаемую пользу.

Кэнъити усмехнулся.

— Не всегда эффективность лучше. Просто поверь мне.

Она не ответила. Просто смотрела на свои новые ноги. На розовую кожу, которая ещё не привыкла к холодному воздуху операционной. На пальцы, которые начинали реагировать на температуру. На нервные окончания, которые впервые за три года получали сигналы от процессора.

Она не знала, что значит «чувствовать». Но она знала, что входящие сигналы изменились. Стали сложнее. Многограннее. И алгоритмы равновесия не справлялись.

«Требуется перестройка», — думал её процессор.

— Завтра начнём, — сказал Кэнъити. — Сначала пальцы. Потом стопы. Потом — шаг.

— Это займёт время, — сказала она.

— У нас есть время.

Он встал. Посмотрел на неё. На её ноги. Живые. Тёплые. Настоящие.

«Кинцуги, — подумал он. — Трещина, залитая золотом. Я сделал это. Я соединил две половины. Теперь она станет целой. Единственной в своём роде».

Он выключил свет. Операционная погрузилась в темноту. Только красные индикаторы на мониторах горели в углу.

Андроид лежал неподвижно. Процессор работал. Эмулятор адаптировался. Нейростимулятор калибровался.

Через месяц она начала ходить.

Держась за стену. Спотыкаясь. Падая. Но вставала. Снова. И снова.

Кэнъити смотрел на неё. На то, как она учится чувствовать пол. Как её пальцы сжимаются, когда она касается холодного линолеума. Как мышцы напрягаются, когда она делает шаг.

Она не улыбалась. Не плакала. Она просто ходила. Медленно. Неуверенно. Но ходила.

«Она учится, — думал Кэнъити. — Она действительно учится. Как человек. Как ребёнок».

Он не знал, к чему приведёт это обучение.

А пока — она просто училась ходить. Ногами Рисы-человек. По земле, которую та никогда больше не почувствует.

Глава 13. Лунная пыль

Корабль шёл трое суток. Риса сидела у иллюминатора и смотрела, как Земля умирает. Сначала — голубой шар с белыми прожилками облаков. Потом — шар поменьше, с очертаниями континентов, как трещины на старой керамике. Потом — просто теннисный мяч. Голубая. Холодная. Чужая.

Она не чувствовала страха. Не чувствовала сожаления. Просто смотрела, как точка становится всё меньше, и не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала что-то кроме ровного гула вентиляции.

В салоне переговаривались, смеялись, плакали. Кто-то летел на Луну впервые — как она. Кто-то возвращался после отпуска на Землю — и не скрывал радости. Кто-то работал, не поднимая головы от планшета. Риса завидовала им всем. Даже тем, кто плакал. Потому что у них были причины.

Риса смотрела в иллюминатор и перебирала в голове, что оставляет позади.

Токио. Серая студия без окон. Склад, где пахло картоном и чужим потом. Хромированные суставы, которые блестели под фонарями, когда она шла домой, и прохожие отводили взгляды. Или не отводили. Ей было всё равно.

Она не думала об отце. Не думала о Кэнъити. Они остались там, на Земле, в другой жизни, которая перестала быть её. Она думала только о том, что впереди — ничего. Просто ещё одна пустота. Только на Луне.

Когда объявили посадку, она пристегнулась и закрыла глаза.

Лунная база «Анагумо» встретила её запахом.

Она не знала, что у запаха может быть цвет. Здесь он был — серый, металлический, с кисловатым привкусом, который оседал на языке. Запах реголита. Лунной пыли.

На инструктаже ей объяснили: пыль проникает повсюду. Фильтры не справляются. Она оседает на одежде, на коже, в лёгких. Она везде. И от неё нельзя избавиться.

— Привыкнете, — сказал администратор, молодой мужчина с усталыми глазами и бейджиком, который болтался на груди. — Через месяц перестанете замечать.

Риса не ответила. Она шла за ним по коридору, смотрела на голые металлические стены, на серую краску, облупившуюся на полу там, где подошвы сотен ног проходили снова и снова. Вентиляция гудела ровно, монотонно. Гул был низким, не резким. Она уже знала: страшнее отсутствие гула. Это значит авария. И тогда уже можно паниковать.

Администратор остановился у двери. Вставил карту. Набрал код. Дверь открылась с шипением — воздух внутри был чуть теплее, чем в коридоре.

— Ваша каюта. Соседка — Мидори. Она поможет освоиться.

Он ушёл. Риса вошла.

Каюта была маленькой. Десять квадратных метров, не больше. Две узкие кровати, пристёгнутые липучками одеяла, чтобы не слетали во сне. Два шкафчика. Стол. Два стула. Иллюминатор — круглый, размером с тарелку, выходящий в коридор. Никаких окон наружу. Только голые стены, серая краска, гул вентиляции.

На одной из кроватей сидела женщина. На вид — за сорок. Короткие седеющие волосы, обветренное лицо, глубокие морщины у глаз, как у человека, который слишком долго смотрел на солнце. Она смотрела на Рису спокойно, без улыбки, но и без враждебности.

— Привет, — сказала она. Голос низкий, с хрипотцой, будто она много лет курила или дышала пылью. — Я Мидори.

— Риса.

— Садись. Осваивайся.

Риса села на свободную кровать. Положила сумку рядом. Мидори смотрела на неё — внимательно, изучающе, как смотрят на вещь, пытаясь определить её цену.

— Первый раз на Луне?

— Да.

— Я сразу поняла. У тебя вид потерянного щенка. У всех новеньких такой.

Риса не ответила. Она оглядывала каюту. Голые стены. Серая краска. Гул вентиляции.

— Сколько тебе лет? — спросила Мидори.

— Двадцать один.

— Молодая. Я в твои годы работала на Земле. Водителем грузовика. Думала, что жизнь удалась. А потом — авария на трассе. Перелом позвоночника. Биоимпланты. Дешёвые, но спасли жизнь. Я снова могла ходить. Думала, что всё будет хорошо. А потом приняли закон о чистоте. И я здесь.

— Ты была в космосе до этого?

— Нет. Я работаю на Луне после закона. Как и все, кого вышвырнули с Земли. Сначала меня отправили сюда, в купол. Потом — в шахты. Сказали, что раз у меня уже есть импланты, я не буду тратить время на адаптацию. Я и так приспособлена к условиям. Дешёвая рабочая сила. Корпорациям выгодно. На Земле меня пришлось бы лечить — деградация костной массы, атрофия мышц, постоянная реабилитация. А здесь я сама плачу за своё обслуживание. И работаю, пока не сломаюсь. А когда сломаюсь — найдут нового.

Риса молчала. Смотрела на свои руки. Пальцы были тонкими, с коротко стрижеными ногтями — привычка, оставшаяся с тех времён, когда она училась на медицинском.

— Ты тоже с искусственными компонентами? — спросила Мидори.

— Да. Ноги. Кибер-протезы.

— Понятно. Поэтому ты здесь.

Риса кивнула.

Мидори помолчала. Посмотрела на неё внимательно, как будто решала, стоит ли продолжать.

— Не хочешь говорить об этом. Я понимаю.

— Я просто устала, — тихо сказала Риса.

— Все мы устали. Здесь никто не отдыхает.

Она отвернулась к стене.

— Ложись спать. Завтра у тебя распределение. Они дадут тебе работу. Скорее всего — шахту. Но может быть, повезёт.

Риса легла на свою кровать, натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза. Спать не хотелось. Она просто лежала и слушала гул вентиляции, который уже начинал казаться ей единственным постоянным звуком в этой жизни.

Ночью она не спала.

Она лежала на спине, смотрела в потолок. В голове крутились обрывки: Земля, отец, Кэнъити, школа, девочки с сертификатами, холодный свет операционной, хромированные суставы, которые блестели в больничной палате. Всё это было где-то там, в прошлом. А здесь — только она и гул вентиляции.

Она перевернулась на бок. Простыня была грубой, пахла дешёвым порошком и чем-то металлическим. Она снова перевернулась на спину. Вздохнула.

— Не спится? — раздался голос Мидори из темноты.

— Да.

— Первая ночь. Все через это проходят.

— У тебя тоже?

— Я три дня не спала. Всё думала: как я здесь оказалась? За что? Что я сделала не так?

Риса молчала. Мидори продолжила, и в её голосе послышалась усталость, которая копилась годами.

— Я ведь не хотела лететь в космос. Никогда не хотела. Я была водителем. Возить грузы по Токио — и всё. А потом авария, операция, импланты. И закон. Сначала я пыталась бороться. Подавала апелляции. Писала письма. Никто не ответил. Тогда я поняла: я никому не нужна на Земле. Меня выгоднее отправить сюда. Здесь я буду работать за еду и обслуживание. Дешёвая рабочая сила. Корпорации экономят на мне.

Она помолчала.

— А что с твоими ногами? — спросила она.

— Авария. Я разбилась на машине.

— Тоже водитель?

— Нет. Просто... сбежала.

Мидори не стала спрашивать. В темноте каюты повисла тишина.

— Они красивые, — сказала она. — Твои ноги. Дорогие. Я видела, когда ты раздевалась.

Риса замерла. Она не заметила, что Мидори видела. Но это не имело значения.

— Они красивые, — повторила Мидори. — Но реголит убьёт их.

— Я знаю.

— Ты знаешь, но не понимаешь. Реголит — это не просто пыль. Это абразив. Он стирает всё, к чему прикасается. Шарниры, гидравлику, сервоприводы. Твои ноги — дорогие, красивые, но через год они начнут скрипеть. Через два — заедать. Через три — потребуют замены. А замены стоят дорого. Очень дорого.

Риса смотрела в потолок. Она знала, что Мидори права. Она чувствовала это каждой клеткой. Но слова всё равно били, как удары.

— Сервисное обслуживание, — продолжала Мидори. — Ты должна будешь чистить их каждый день. Проверять каждую деталь. Смазывать суставы. Иначе реголит убьёт их.

— Я не умею, — тихо сказала Риса.

— Научишься. Или умрёшь.

Риса закрыла глаза. Она не хотела думать об этом. Но мысли не слушались. Они лезли в голову, как реголит в шарниры.

— Завтра распределение, — сказала Мидори. — Спи.

Риса не спала. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту. Гул вентиляции был ровным, монотонным. Как пульс машины, которая не умирает.

Утром Риса пошла на распределение.

Зал был большим — человек на сто, с голыми стенами и низким потолком, который давил на плечи. В центре стоял длинный стол, за которым сидели чиновники в серых костюмах. Они смотрели в экраны, перебирали документы, переговаривались — тихо, деловито, как будто обсуждали партию товара.

Риса села на стул напротив. Ждала. Чиновник — мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и седыми висками — поднял голову. Взял планшет, пробежал пальцем по экрану.

— Риса Сато?

— Да.

— Ваше дело. — Он помолчал, читая. — У вас нет образования. Нет профессиональных навыков. Но вы физически здоровы. Поэтому вам предлагается работа на поверхностных разработках. Краткое обучение — две недели. Потом — выход на объект.

Риса смотрела на него. На его равнодушное лицо. На его усталые глаза, которые видели сотни таких же, как она.

— А если я откажусь?

Чиновник мягко улыбнулся. Спокойно, без агрессии. Как будто разговаривал с ребёнком, который не понимает очевидных вещей.

— Можете не работать. Это ваше право.

Он помолчал, давая ей время осознать.

— Но подумайте вот о чём. Здесь, на Луне, вода, воздух, еда — всё доставляется с Земли. Это дорого. За это нужно платить. Ваши накопления... — он заглянул в экран планшета, — составляют около трёхсот тысяч иен. Этого хватит на три месяца жизни в куполе. В лучшем случае.

Он поднял глаза. Встретился с ней взглядом.

— Хватит ли ваших накоплений на всю жизнь? Без работы вы будете тратить деньги каждый день. Вода, воздух, еда. Всё это стоит денег. Когда они закончатся — вы останетесь должны. А долги здесь отрабатывают принудительно. Без вашего выбора. На самых тяжёлых участках. Тех, куда добровольно никто не идёт.

Он наклонился чуть вперёд. Голос стал тише, почти участливым.

— Без еды вы сможете прожить месяц. Без воды — неделю. Без воздуха — несколько минут. Может быть, стоит согласиться на шахту? Выбор у вас небольшой.

Риса смотрела на него. На его вежливую улыбку. На его усталые глаза. Он не угрожал. Он просто объяснял реальность.

— Подписывайте, — сказал он. — Или не подписывайте. Решение за вами.

Он положил перед ней планшет с контрактом. Риса смотрела на экран. Текст был сухим, бюрократическим, написанным на языке, который не оставлял места для сомнений. Она не читала его. Она просто смотрела на слова.

«Трудовое соглашение. Поверхностные разработки. Оплата по факту. Обслуживание оборудования — за счёт работника».

Она подписала.

Вечером она вернулась в каюту. Мидори сидела на кровати и пила воду из пластиковой бутылки. Увидела Рису, отставила бутылку.

— Ну что?

— Поверхность.

— Хм. — Мидори покачала головой. — Обычно всех отправляют в шахты. Там хотя бы есть защита от радиации.

Она помолчала. Посмотрела на Рису.

— Слушай. Я хочу сказать тебе кое-что. Если кроме как добычи тебе ничего не поручают, попросись в шахты.

— Почему?

— Потому что поверхность — это приговор. Радиация, микрометеориты, перепады температур. Ты выходишь в скафандре, работаешь шесть-восемь часов, возвращаешься. И каждый раз получаешь дозу. Каждый раз — доза облучения. Пять лет, максимум семь — и всё.

— Что — всё?

— Смерть. Или инвалидность. Или и то, и другое. Заработанных денег на восстановление кровяных телец тебе не хватит. Никогда. Кроме того, ты знаешь, сколько стоит обслуживание твоих ног? Сколько стоит замена суставов?

Риса молчала. Она знала. Она слышала это уже от механика. Но слышать от Мидори было хуже — потому что Мидори не продавала ей услуги. Мидори просто говорила правду.

— А вот я знаю, — продолжала Мидори. — Я работала в шахтах три месяца. И поняла: если я останусь там, я умру. Ты не представляешь, что такое реголит. Он везде. Он забивается в механизмы, стирает их. Твои ноги — красивые, дорогие, но реголит убьёт их. А без ног ты никто. Тебя вышвырнут из купола.

Она замолчала. Посмотрела на Рису. В её глазах была усталость, которая не лечится сном.

— Ты должна найти другой способ заработать.

Риса смотрела в стену. Гул вентиляции заполнял тишину.

— Какой? — спросила она.

Мидори усмехнулась. Горько. Безрадостно.

— Не знаю. Я сама ищу. Но поверхность — это не вариант. Ты поймёшь, когда выйдешь туда. Когда увидишь, как люди умирают. Когда сама почувствуешь, как солнце выжигает тебя. Тогда ты поймёшь.

Она легла на кровать, отвернулась к стене.

— Думай, Риса. У тебя есть время. Но не много.

Обучение длилось две недели.

Риса училась надевать скафандр. Проверять герметичность. Регулировать давление. Пользоваться инструментами. Её учили ходить в лунной гравитации — осторожно, плавно, без резких движений, потому что в слабой гравитации каждое неверное движение отбрасывало тебя в сторону. Она училась дышать в шлеме, не паниковать, когда видишь чёрное небо и бесконечную серую пустыню, которая тянется до горизонта и дальше.

Ей было страшно. Но она не показывала страха.

Она выходила на поверхность в составе учебной группы. Смотрела, как инструктор показывает, как работать с плавильной установкой. Мощный лазер выжигал реголит, спекая и плавя его. Сначала это было красиво. Ярко-белый луч касался серой поверхности, и пыль вспыхивала, превращаясь в расплавленный металл, который медленно стекал, застывая чёрными стеклянными корками.

Риса смотрела на это заворожённо. Ей казалось, что она видит что-то первозданное — рождение нового лунного ландшафта.

Но красота ушла быстро. Через час монотонный свет лазера начал резать глаза, даже сквозь затемнённый фильтр шлема. Через два часа у неё заболела голова. Через три — она перестала замечать, что делает. Просто наводила луч, ждала, пока реголит расплавится, переводила на следующий участок. И снова. И снова. Бесконечная серая пустыня, бесконечный белый луч, бесконечный жар, который пробивался даже сквозь теплоизоляцию скафандра.

Она возвращалась в шлюз, снимала скафандр и чувствовала, как руки всё ещё дрожат от вибрации установки. Как глаза горят от света.

Реголит был везде. Он оседал на скафандрах, на инструментах, на обуви. Он проникал в вентиляционные решётки, в стыки панелей, в механизмы шлюзовых камер. Он был как мелкая, острая пыль, которая не оставляла следов, но стирала всё, к чему прикасалась.

Риса чувствовала, как он скрипит под пальцами, когда она снимает перчатки. Как оседает на её новых ногах, забивается в шарниры.

Она чистила их каждый вечер. Смазывала. Проверяла. И каждый вечер находила новые царапины на хромированной поверхности. Мелкие, почти незаметные. Но они были.

«Реголит убьёт их», — вспомнила она слова Мидори. И поняла, что та была права.

Прошёл месяц.

Риса работала на поверхности. Это был ад. Не тот ад, который она представляла. Не грохот, не крики, не боль. Тихий, монотонный ад. Она выходила в скафандре в чёрное небо, шла к своей установке, включала лазер и работала. Шесть часов. Восемь часов. Иногда больше.

Коллеги не разговаривали с ней. Они были старше, усталее, злее. Они смотрели на неё как на врага — молодую, красивую, с дорогими протезами, которых у них не было. Иногда кто-то бросал короткую фразу — злую, грубую. Риса не отвечала. Она просто работала.

Вскоре она поняла, что не выдержит. Тело болело. Глаза слезились от напряжения даже в перерывах между сменами. Ноги скрипели, несмотря на ежедневную чистку. Реголит проникал в суставы, стирал их. Она чувствовала, как они становятся грубее, как движения теряют плавность.

И радиация. Она не чувствовала её, но знала, что она есть. Каждый выход на поверхность — доза. Маленькая, незаметная. Но она накапливалась. Она знала, что через год, два, три её тело начнёт разрушаться изнутри. Не от реголита. От солнечного ветра, от космических лучей, от всего, от чего её не мог защитить даже самый лучший скафандр.

«Я умру здесь», — поняла она. И это знание пришло не как мысль. Оно пришло как факт. Как констатация. Как показания приборов.

Ночью она лежала без сна. Гул вентиляции был ровным, монотонным. Она смотрела в потолок и думала.

— Не спишь? — спросила Мидори из темноты.

— Нет.

— Тяжело?

— Да.

Мидори помолчала. В темноте было слышно, как она переворачивается на кровати.

— Я тоже не спала, когда работала на поверхности. Думала: как я здесь оказалась? За что? Что я сделала не так?

Риса молчала.

— Но потом я нашла выход, — сказала Мидори.

— Какой?

— Я попросила перевод. Сказала, что у меня аллергия на реголит. Врачи подтвердили. Меня перевели в сортировочный цех. Это не лучше, но хотя бы внутри купола.

— А я?

— Ты тоже можешь попросить. Скажи, что у тебя проблемы с ногами. Что реголит разрушает протезы, что из-за вспышек на Солнце сбивается их калибровка и ты спотыкаешься. Врачи зафиксируют. Тебя переведут.

Риса молчала.

— Но это не решит всех проблем, — продолжала Мидори. — Ты будешь получать мало. Очень мало. На обслуживание ног не хватит.

Риса снова замолчала. Она знала, что Мидори права.

— Тогда что мне делать?

Мидори не ответила. Тишина. Только гул вентиляции.

Она проснулась от звука.

Не от гула вентиляции — к нему она привыкла, он стал фоном, как дыхание. Не от объявления по громкой связи. От скрипа. Собственных ног.

Ещё до того, как она открыла глаза, она услышала, как левый сустав издал тонкий, металлический звук, когда она чуть пошевелила стопой во сне.

Риса села на кровати. Опустила взгляд. Хромированные суставы блестели в полумраке каюты, но блеск уже не был тем, прежним. Он стал матовым, потускневшим — на поверхности металла проступила тонкая сеть микроцарапин, которые нельзя было счистить. Только заменить.

Она коснулась пальцами левого колена. Провела по шарниру. Под подушечками пальцев она чувствовала неровности — шероховатости, которых не было месяц назад. И скрип. Тот самый, что разбудил её.

«Пора чистить», — подумала она.

Когда она встала, сустав скрипнул громче, чем прежде. Она поморщилась — не от боли, от звука, который был хуже боли. Потому что боль заканчивается. А этот звук говорил ей, что ноги умирают. Медленно. Каждое утро — чуть громче, чем накануне.

Риса села на пол, вытянула ноги перед собой и начала процедуру, которая стала её ритуалом. Она знала каждое движение наизусть: сначала влажная салфетка, чтобы снять верхний слой реголита. Потом специальная щётка с мягкой щетиной — для микротрещин. Потом смазка, тонкая, почти незаметная, которую нужно наносить на каждый шарнир по капле. Если нанести слишком много — она собирает пыль, и износ ускоряется. Если слишком мало — суставы трутся друг о друга, и металл стирается быстрее.

Она работала сорок минут. Когда закончила, пальцы болели, а на тряпке остался серый налёт. Реголит. Он был везде. В каждой щели. В каждом зазоре между кожей и металлом. Он проникал внутрь, стирал гидравлику, разрушал микромоторы. Она чувствовала это. Не могла объяснить, как — но чувствовала. Как будто её ноги говорили с ней на языке, который она начинала понимать. Языке износа.

Она встала. Сделала шаг. Сустав скрипнул тише. Но всё равно скрипнул.

«Через полгода им конец», — поняла она. И это знание было спокойным. Потому что у неё было полгода, чтобы что-то придумать.

Механик работал в сервисном отсеке на нижнем уровне купола. Риса нашла его по запаху — смесь масла, озона и горячего металла. Маленькая мастерская, заставленная инструментами и деталями протезов. На стеллажах лежали руки, ноги, пальцы — аккуратно разложенные, как экспонаты в музее будущего, которое уже наступило.

Механик был хоть и относительно молодым, но уже с седой щетиной. И протезом левой руки — дешёвым, с грубой отделкой, который скрипел при каждом движении. Он посмотрел на ноги Рисы, присвистнул.

— Дорогие, — сказал он. — Очень дорогие. Кто ставил? Корпорация?

Риса не ответила. Просто кивнула.

Механик жестом велел ей сесть на кушетку. Она подчинилась. Он опустился на колени, взял её левую ногу в руки — осторожно, как ювелир, который боится повредить драгоценность. Пальцы с протезом-крюком скользнули по поверхности сустава. Провёл ногтём по микротрещине. Покачал головой. Потом зажёг маленькую лампу, поднёс к шарниру. Свет выхватил сеть царапин, которые были не видны невооружённым глазом.

Риса смотрела на них и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается.

— Износ от реголита, — сказал он. — Ты работаешь на поверхности?

— Да.

— Тогда понятно. Реголит режет металл. Медленно, почти незаметно. Но режет. Твои ноги — как лезвие ножа. Каждый день — миллиметр износа. Через полгода они начнут заедать. Через год — потребуют замены.

— Знаю. Сколько это стоит? — спросила Риса. Голос ровный. Она не хотела, чтобы он услышал, как дрожит что-то внутри.

Механик посмотрел на неё. Глаза усталые, но не злые. Он видел таких, как она, каждый день. Молодые. Сломленные. Те, кого сослали на Луну и поняли, что это не приключение, а тюрьма.

— Три миллиона, — сказал он. — За пару. Минимум. С установкой и калибровкой — четыре.

Риса молчала.

— Есть вариант дешевле, — сказал механик, глядя на её лицо. — Китайские протезы. Два миллиона. Но они хуже. Реголит убьёт их за три месяца. Не советую.

Риса кивнула. Встала. Поблагодарила. Вышла.

В коридоре она прислонилась спиной к холодной металлической стене и закрыла глаза. Гул вентиляции был ровным. Она слышала его, как всегда. Но теперь он звучал по-другому. Как тиканье часов. Отсчёт.

Риса продолжала работать на поверхности. Она просила перевод — ей отказали. Сказали, что нет мест. Что все сортировочные цеха переполнены. Что она должна работать там, где нужна.

Она чувствовала, как её ноги разрушаются. Хромированные суставы покрылись мелкими царапинами. Гидравлика работала хуже. Она чистила их каждый вечер, смазывала, проверяла. Но реголит стирал металл и пластик. С каждым днём — чуть быстрее. Она знала, что через полгода они откажут. И тогда она умрёт.

«Я умру здесь», — думала она, возвращаясь в каюту после очередной смены.

Но она не могла сдаться. Она не могла просто лечь и умереть. Не потому, что боялась смерти. Потому что смерть была слишком лёгким выходом. А она хотела жить. Хотя бы назло.

Однажды ночью, когда она снова не спала, Мидори заговорила. Голос был тихим, почти шёпотом, как будто она боялась, что стены услышат.

— Ты знаешь, что некоторые девушки зарабатывают по-другому?

— Как?

— Панель. Вебкам. Они снимают себя на камеру и показывают подписчикам. Им платят. Много.

Риса повернулась к ней. В темноте глаза Мидори блестели — не зло, не насмешливо. Просто устало.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что ты красивая. У тебя дорогие ноги. Люди будут платить, чтобы смотреть на них.

Риса молчала. Она думала о том, что сказала Мидори. О словах, которые слышала в школе. За спиной. Тихо. Шёпотом.

«Секс-робот. Будешь как кукла. Как секс-робот».

Тогда это было оскорблением. Болью. Унижением. А теперь...

— Я не смогу, — сказала она.

— Почему?

— Потому что это... это позорно.

Мидори усмехнулась. Не зло, а горько.

— Позорно? Ты предпочитаешь умереть? Когда твои ноги откажут, ты умрёшь медленно и больно. А на стримах ты просто сидишь в каюте. Улыбаешься в камеру. Говоришь с подписчиками. И получаешь деньги, которых хватит на обслуживание ног. На нормальную жизнь.

Риса молчала. Она смотрела в потолок. Гул вентиляции был ровным, монотонным. Она думала о том, что Мидори права. Поверхность — это смерть. Медленная, мучительная смерть. А стримы — это шанс. Единственный шанс.

Но оголяться на публику? Это позор. Она ненавидела себя за то, что думает об этом. Но выбора не было.

— Я подумаю, — сказала она.

Она отвернулась к стене. Закрыла глаза. И вспомнила, как в школе девочки шептались у неё за спиной: «Секс-робот. Как кукла». Тогда это было оскорблением. А теперь — инструкцией по выживанию.

Она ненавидела себя за то, что думает об этом. Но ноги скрипели, и вентиляция гудела, и выбора не было.

Однажды вечером она включила планшет. Набрала в поиске: «вебкам заработок».

Результатов было много. Тысячи. Она читала статьи, форумы, отзывы. Стримеры и стримерши демонстрировали свои обнажённые и полуобнажённые тела на камеру. Им платили. Много. Самые успешные зарабатывали миллионы. Они сидели в своих комнатах, улыбались в камеру, говорили с подписчиками. И получали деньги.

Но у них были нормальные тела. Живые. А у неё — хромированные суставы, металл, гидравлика.

«Кому это нужно? — думала она. — Кто будет платить, чтобы смотреть на девушку с искусственными ногами?»

Она закрыла планшет. Легла на кровать. Закрыла глаза. Но сон не шёл.

Прошло ещё две недели.

Риса понимала, что скоро у неё не будет выбора. Ноги изнашивались. Она видела, как трескается хром, как гидравлика начинает шуметь. Она не знала, сколько ещё протянет.

Однажды ночью она снова не спала. Лежала на кровати и смотрела в потолок. Гул вентиляции был ровным.

— Мидори, — позвала она.

— Мм?

— Как это делается?

— Что?

— Стримы. Как начать?

Мидори повернулась к ней. В темноте её глаза блестели.

— Ты решила?

— Я ещё не решила. Но я хочу знать.

Мидори помолчала. Потом заговорила. Голос был спокойным, деловым. Как у человека, который объясняет, как заполнять документы.

— Тебе нужна камера. Хорошая. И свет. И интернет. Всё это есть в каюте. Ты просто включаешь камеру, садишься перед ней и начинаешь говорить. Или делать что-то. Или ничего не делать. Главное — чтобы тебя смотрели.

— И что я должна говорить?

— Всё, что хочешь. О себе. О своей жизни. О том, как ты оказалась здесь. Людям нравится история. Если у тебя есть история — у тебя есть зрители.

Риса молчала.

— Но главное, — продолжала Мидори, — ты должна быть собой. Не притворяйся. Не играй. Будь настоящей. Даже если ты показываешь только тело. Даже если ты просто сидишь и смотришь в камеру. Будь настоящей. Люди чувствуют фальшь.

Риса смотрела в потолок. Гул вентиляции был ровным. Она думала о том, что Мидори сказала. О том, что она должна быть собой. Но она не знала, кто она. Дочь мёртвой матери. Изгнанница. Девушка с металлическими ногами, которая работает на поверхности и умирает от реголита.

«Кто я?» — думала она. И не находила ответа.

— Я попробую, — сказала она.

А завтра Мидори объявила, что улетает на Венеру.

Она сидела на кровати и собирала вещи. Риса смотрела на неё.

— Почему Венера?

— Там больше платят. И там есть нормальная гравитация — почти как на Земле. Солнечное излучение не такое сильное, как на Луне или Марсе. Я буду жить дольше. Может быть, даже вернусь на Землю когда-нибудь.

— Ты не боишься?

Мидори посмотрела на свои руки — обветренные, с въевшейся лунной пылью под ногтями.

— Боюсь. Но боюсь умереть здесь ещё больше. Здесь я уже почти мертва. Там, на Венере, есть шанс.

Она помолчала. Посмотрела на Рису.

— Полетели со мной. Там нет этой проклятой пыли.

— Я не готова улетать дальше. Луна — это ещё близко. Венера — слишком далеко. Да и солнечной радиации там больше. Мои протезы там засбоят.

Мидори кивнула. В её глазах не было осуждения.

— Ты должна найти свой путь. Я не знаю, какой он. Но ты найдёшь.

Она встала. Взяла сумку.

— Удачи, Риса.

— Удачи, Мидори.

Они не обнялись. Просто посмотрели друг на друга. Потом Мидори ушла. Дверь закрылась с шипением. И Риса осталась одна в каюте.

Она решилась.

Она села на кровать, включила камеру на планшете и направила её на себя. Комната была пустой. Гул вентиляции — ровным.

Она посмотрела на себя в экран. Серая каюта. Серые стены. Она сидела на кровати, сложив руки на коленях. Волосы распущены. Лицо бледное, глаза усталые.

Она переставила кровать, повесила на стену кусок чёрной ткани для фона, установила лампу по-другому. Свет стал мягким, тёплым. Он скрывал круги под глазами, делал кожу глаже, металл на ногах — ярче.

«Кто будет смотреть на это? — подумала она. — На меня?»

Она медленно закатала штанину. Хромированные суставы блеснули в свете лампы. Гидравлические трубки. Провода. Переход от кожи к металлу.

Она смотрела на себя в экране и видела не себя. Она видела то, что создали другие. Отец. Кэнъити. Обстоятельства.

«Тридцать процентов, — подумала она. — Я на тридцать процентов искусственная. Кто-то заплатит, чтобы смотреть на это?»

Она не знала, сколько заработает. Она не знала, сколько это продлится. Она знала только, что не хочет умирать в шахте. Не хочет, чтобы её ноги сгнили в реголите.

Она долго смотрела на экран. Потом перевела дыхание. Глубоко. Медленно.

«Я делаю это не для них, — сказала она себе. — Я делаю это для себя».

И нажала «Начать стрим».

Первые секунды были самыми страшными.

В чате было пусто. Только её лицо на экране — бледное, с кругами под глазами. Она сидела и смотрела на себя. Гул вентиляции был единственным звуком.

«Никто не придёт», — подумала она. — «Это была глупая идея».

Первый зритель зашёл через минуту. Второй — через три. Через десять минут их было пятнадцать. Чат заполнился приветствиями.

«Привет, Риса!», «Покажи ноги», «Покажи выше», «А трусики снимешь?»

Она улыбнулась программируемой улыбкой — научилась этой улыбке у отца. Ей было противно. Но она улыбалась. Потому что за это платили.

Она говорила о реголите. О том, как он въедается в металл. О том, как чистит ноги каждый вечер. О том, сколько это стоит. Она не просила денег. Она просто рассказывала.

Но они платили. Потому что её история была страшной, красивой и настоящей.

— ...А знаете, что самое странное? — сказала она в камеру. — Когда я была маленькой, я хотела в космос. Мечтала полететь на Луну. А теперь я здесь, и мне кажется, что я в тюрьме.

Чат взорвался. Кто-то написал: «Ты не в тюрьме», кто-то: «Ты сильная», кто-то: «Покажи, как они скрипят».

Она закатала штанину. Хром блеснул, выхватив из темноты тонкую сеть царапин.

— Слышите? — сказала она и пошевелила ногой.

Скрип. Металлический, тонкий, как предсмертный вздох.

И в этот момент экран вспыхнул. Кто-то перевёл пятьдесят тысяч. Прямо сейчас, в эту секунду. А следом — ещё десять. И ещё. Чат захлебнулся эмодзи, деньгами и одним вопросом, который повторялся снова и снова: «Ещё».

Риса смотрела на экран и не верила своим глазам. Пятьдесят тысяч йен. За один жест.

«Я смогу, — подумала она. — Я смогу выжить».

Ночью она не спала.

Она лежала на кровати и смотрела в потолок. Гул вентиляции был ровным, монотонным. Она слушала его и считала.

Пятьдесят тысяч за один разговор. Шестьдесят таких разговоров — и она сможет заменить ноги. Шестьдесят разговоров. Пять месяцев. Если она будет работать каждый день. Если не остановится. Если не сломается.

Она повернулась на бок. Посмотрела на свои ноги. Они блестели в темноте, отражая свет от индикаторов на стене. Холодные. Мёртвые. Красивые.

Она коснулась их пальцами. Провела по хромированным суставам.

«Вы спасёте меня, — подумала она. — Или погубите. Но выбора у меня нет».

Она закрыла глаза.

Глава 14. Стримы

Деньги приходили. Не сразу, не потоком — но приходили. С каждого стрима.

Риса проверяла счёт каждое утро, когда просыпалась. Пять тысяч. Десять. Иногда — двадцать, если стрим был удачным. Она откладывала, не тратила на еду, не тратила на одежду. Только на обслуживание.

Механик теперь узнавал её без очереди. Когда она входила в сервисный отсек, он кивал, откладывал инструменты и жестом приглашал сесть на кушетку. Её ноги снова сверкали — хром блестел, гидравлика работала бесшумно, суставы двигались плавно, как в первый день после операции. Он снимал старую смазку, наносил новую, заклеивал микротрещины составом, который стоил как неделя её работы на поверхности, но держался дольше.

— Хорошо, — говорил он, когда заканчивал. — Месяц-полтора. Потом снова.

Риса кивала. Платила. Уходила.

На поверхности стало легче. Ноги слушались, не скрипели, не заедали. Она работала быстрее, уставала меньше. Но каждый вечер, когда она снимала скафандр и смотрела на свои хромированные суставы, она видела новые царапины. Мелкие. Почти незаметные. Но они были. Реголит не уставал. Он стирал металл, как вода стирает камень. Медленно. Неотвратимо.

«Месяц-полтора», — вспоминала она слова механика. — «Потом снова».

И она возвращалась к планшету. Включала камеру. Улыбалась программируемой улыбкой. И снова говорила о реголите, о боли, о том, как она чистит ноги. Показывала царапины, показывала, как скрипят суставы, когда она их не смазывает, показывала, как блестит хром после чистки.

Люди смотрели. Платили. Но меньше.

Прошёл месяц.

Риса смотрела на цифры на экране и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Доход падал. Медленно, но уверенно. Те, кто платил в первый месяц, уходили к другим стримерам — моложе, смелее, откровеннее. Новые зрители заходили, смотрели пару минут и уходили.

«Скучно», — писали в чате. — «Ты всегда говоришь одно и то же».

«Покажи что-то новое».

«Разденься».

Риса читала эти сообщения и сжимала пальцы в кулаки. Она не хотела раздеваться. Она хотела говорить. О боли, о выживании, о том, что такое быть изгоем на Луне. Но люди не хотели слушать. Они хотели смотреть. На её ноги. На её тело. На то, что скрыто под одеждой.

Она закрывала планшет и ложилась на кровать. Гул вентиляции был ровным. Она смотрела в потолок и думала о том, что делать. Другого способа заработать не было. Только стримы. Только её тело. Только её ноги, которые требовали денег, которых становилось всё меньше.

Она понимала, что выбор стоит так: продолжать говорить — или начать показывать. Или вернуться на поверхность, где ноги умрут медленно и окончательно — и тогда ни стримы, ни деньги, ничто не спасёт её.

На поверхности она видела, как умирают люди. Радиация выжигала кровь, реголит стирал суставы, и однажды утром человек просто не просыпался. Или просыпался, но не мог встать. И его увозили в медицинский блок, где он лежал тихо, глядя в потолок, пока не переставал дышать.

Она не хотела так умереть. Она хотела, чтобы её ноги слушались. Хотела чувствовать тепло, а не только гул вентиляции. Хотела жить. Даже если для этого нужно было показывать своё тело чужим людям на экране.

«Я делаю это не для них, — сказала она себе. — Я делаю это для себя».

Она открыла планшет и написала в чат стрима:

«Завтра будет шоу. Приходите. Приводите друзей. Буду показывать всё».

Чат взорвался.

Она готовилась весь день.

Сходила в магазин на нижнем уровне купола — маленький, с дешёвыми товарами, которые везли с Земли раз в месяц. Купила чёрную ткань, чтобы повесить на стену. Купила новую лампу — ярче, теплее. Купила масло для тела, чтобы кожа блестела. Купила трусики. Новые. Чёрные. Кружевные. Дорогие.

Она знала, что это важно. Зрители платят за красивое. Они платят за блеск, за свет, за гладкую кожу и хромированные суставы. Они платят за контраст.

Риса стояла перед маленьким зеркалом, висевшим на стене. Смотрела на себя. Волосы распущены, до плеч. Лицо бледное, но с макияжем — она научилась делать его в первые недели. Чёрные ресницы, тени на веках, блеск на губах.

Она сняла штаны. Осталась в трусиках. Посмотрела на свои ноги. Хромированные суставы блестели в свете лампы. Переход от кожи к металлу был резким, почти хирургическим. Живое тело. Мёртвое железо. Граница.

Она провела пальцами по левому бедру — там, где кожа переходила в металл. Шрам был тонким, почти незаметным. Но она помнила, как он болел. Как заживал. Как она училась ходить заново.

«Это я, — подумала она. — Моя граница».

Она надела рубашку — белую, тонкую, почти прозрачную. Оставила её расстёгнутой. Включила камеру.

Чат был полон. Три сотни зрителей. Пятьсот. Тысяча. Они ждали.

Риса сидела на кровати, глядя в камеру. Свет был тёплым, мягким, он выхватывал её лицо из полумрака, оставляя тело в тени. Волосы распущены, рубашка расстёгнута, белая, почти прозрачная. Ноги блестели — хромированные суставы отражали свет, как маленькие зеркала.

— Привет, — сказала она. — Сегодня я покажу вам кое-что новое. Но сначала — условие.

Она улыбнулась. Программируемой улыбкой.

— Пятьсот тысяч иен. Когда сумма наберётся — вы увидите всё. А пока...

Она встала. Медленно. Плавно. Сделала шаг назад, освобождая пространство перед камерой.

— Я потанцую для вас.

Она не знала, как танцевать. Она никогда не училась. Но она знала, как двигаться в слабой гравитации. Семь месяцев на Луне научили её тому, чему не научила бы ни одна школа танцев. Каждое движение здесь было другим — текучим, медленным, почти невесомым. На Земле ты борешься с гравитацией. Здесь ты плывёшь в ней.

Она сделала шаг. Потом ещё один. Её руки поднялись над головой, пальцы раскрылись — медленно, как у человека, который просыпается. Корпус плавно повернулся, ноги скользнули по полу, и хромированные суставы блеснули в свете лампы.

Она не знала, что делает. Она просто двигалась. Сначала медленно, неуверенно. Потом всё свободнее. Её тело слушалось, ноги не скрипели, гидравлика работала бесшумно, и она чувствовала, как слабая гравитация делает её легче. Каждый шаг был длиннее, чем на Земле. Каждый поворот — плавнее. Она подняла руки, выгнула спину, откинула голову назад, и её волосы рассыпались по плечам, закрывая лицо.

Она не улыбалась. Она была серьёзной. Сосредоточенной. Как будто танцевала не для них, а для себя. И это делало её красивее, чем любая улыбка.

Чат затих.

Никто не писал. Никто не требовал. Они просто смотрели. Потому что это было странно и прекрасно. Её тело двигалось в полумраке. Живое. Тёплое. И металл, который блестел, отражая свет, как будто тоже был живым.

Она повернулась вокруг себя. Медленно. Ноги описали дугу, хром блеснул, и на секунду показалось, что она парит — тело невесомое, волосы разлетаются, руки раскрыты, как у летящей птицы. Но она знала, что это просто гравитация. Просто Луна. Просто танец.

Десять тысяч. Двадцать. Сорок.

Она продолжала танцевать. Не смотрела на чат. Просто двигалась. Под ритм, который звучал только у неё в голове. Медленный. Плавный. Как течение воды. Как дождь на Земле, которого она не видела уже год.

Она опустилась на колени — медленно, грациозно. Руки скользнули по бёдрам, пальцы коснулись металла. Провела по суставам — сначала по правому, потом по левому. Чат вздохнул. Кто-то перевёл сто тысяч.

Сто пятьдесят. Двести. Триста.

Она встала. Рубашка сползла с плеча. Она не поправила её. Сделала шаг назад, подняла руки над головой, и свет упал на её открытое тело. Живот. Грудь. Ключицы. И ноги, которые блестели внизу — металл, хром, гидравлика, переход от кожи к металлу.

Четыреста. Четыреста пятьдесят.

Риса остановилась. Посмотрела в камеру. Её лицо было спокойным, почти бесстрастным. Она не улыбалась. Она смотрела на них — на тысячи глаз, которые смотрели на неё. И чувствовала только пустоту. Но пустота была тёплой.

Она сняла рубашку. Осталась в чёрных кружевных трусиках. Тело блестело от масла, которое она нанесла перед стримом. Кожа была гладкой, тёплой, живой. И металл — холодный, блестящий, мёртвый. Они сочетались. Как жизнь и смерть. Как красота и боль.

Четыреста восемьдесят. Четыреста девяносто.

Она стояла неподвижно. Смотрела в камеру. И ждала.

Пятьсот тысяч йен.

— Договор есть договор, — сказала она.

Риса взялась за край трусиков. Чёрные, кружевные, которые она купила сегодня утром. Медленно потянула вниз. Сначала — одну сторону. Потом — другую. Трусики скользнули по коже, по бёдрам, по металлическим суставам. Она перешагнула через них. Они упали на пол. Она осталась стоять перед камерой. Обнажённая. Открытая.

Чат взорвался.

Она стояла неподвижно.

Свет лампы падал на её тело, выхватывая из полумрака каждый изгиб. Гладкая кожа живота — бледная, с лёгким блеском масла. Тонкая талия, которая переходила в бёдра. Тёмные волосы внизу живота — контраст с бледной кожей. И ниже — переход. Резкий. Хирургический. Кожа становилась металлом.

Хромированные суставы бёдер блестели, как зеркала. Трубки гидравлики виднелись в щелях между пластинами. Шарниры коленей — сложные, многосоставные, как у марионетки. Стопы — идеальной формы, с микромоторами в пальцах, которые слегка шевелились, когда она переносила вес.

Она смотрела на себя в отражении на тёмном экране и видела то, что видели они. Живое тело. Тёплое. Дышащее. Мёртвый металл. Холодный. Блестящий.

Граница.

Она медленно повернулась. Профиль. Спина. Плечи. Поясница. Переход от кожи к металлу на ягодицах — резкий, почти хирургический. Она не знала, как это выглядит со стороны. Она просто стояла, давая им смотреть.

Чат захлебнулся.

«О боже», «Боже мой», «Вау», «Я никогда», «Это же просто...», «Она как статуя», «Живая, но не совсем», «Смотрите на переход», «Это безумие», «Я заплачу ещё», «Она совершенна», «Кошмар и красота», «Как такое возможно?», «Я хочу прикоснуться», «Это лучше, чем любой скульптор», «Она как кинцуги».

Риса замерла. Кинцуги. Она вспомнила.

Шкатулка. Трещина, которую Хиротака залил серебром. Когда она была ребёнком. Когда отец починил шкатулку Рейко. Где теперь эта шкатулка? Где теперь всё это?

Она не знала. И не хотела знать.

Десять тысяч. Двадцать. Пятьдесят. Сто.

Доход рос, как лавина. Цифры прыгали, сменяли друг друга, удваивались каждую минуту. Кто-то перевёл двести тысяч за один раз. Потом ещё. И ещё. Чат блестел от эмодзи, от денег, от вопросов, которые не требовали ответов.

«Ты богиня», «Ты чудовище», «Ты прекрасна», «Ты страшна», «Я хочу такое же тело», «Сколько это стоит?», «Что ты чувствуешь?», «Ты можешь ходить?», «Покажи ближе», «Покажи, как они двигаются».

Риса посмотрела на свои ноги. Хромированные суставы блестели в свете лампы. Она сделала шаг. Медленно. Плавно. Потом другой. Суставы шевельнулись — гидравлика работала бесшумно, микромоторы гудели едва слышно. Она сделала ещё шаг, и хром блеснул в темноте, как серебряная нить.

Чат платил. Снова. И снова.

Она остановилась. Посмотрела в камеру. В её глазах не было ни стыда, ни гордости. Только усталость и пустота.

— Спасибо, что смотрите, — сказала она. — Вы спасаете мне жизнь.

Она поклонилась. Медленно. С достоинством. Как на выпускном, где когда-то стояла в юкате с сакурой. Как на банкете, где её сравнивали с куклой. Как тогда, когда она была ещё кем-то, а не этой девушкой с хромированными ногами и пустотой внутри.

Когда стрим закончился, она сидела на кровати и смотрела на экран. Там были цифры. Она не верила своим глазам. Три миллиона. За один стрим. За то, что она сняла трусики.

Она смотрела на цифры и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Или уже сломалось. Она не могла понять. Она знала только, что теперь у неё есть деньги на новые ноги. На обслуживание. На жизнь.

Она закрыла планшет. Легла на кровать. Натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза.

Гул вентиляции был ровным, монотонным.

Она заснула. Ей снилась дверь. Высокая, деревянная, с потёртой бронзовой ручкой. Риса стояла перед ней, подняла руку, коснулась ручки. Металл был холодным. Она повернула её — и дверь открылась.

За дверью был свет. Яркий, белый. Она шагнула внутрь.

Но на этот раз за дверью был не свет. Там была она — обнажённая, с хромированными ногами, стоящая перед камерой. И тысячи глаз, которые смотрели на неё. И платили.

Риса проснулась в холодном поту.

Стыд ушёл на второй день.

Риса проснулась, посмотрела на планшет, увидела цифры на счёте и поняла, что вчерашнее уже не имеет значения. Она сделала это. Она выжила. Всё остальное — просто шум.

Она встала, подошла к маленькому зеркалу, посмотрела на себя. Те же глаза. Те же волосы. Те же хромированные суставы. Только внутри что-то изменилось. Та граница, которую она переступила вчера, теперь была просто линией на полу. Она перешагнула её и пошла дальше.

Следующий стрим был легче. Она не думала о том, что делает. Она просто танцевала. Движения стали свободнее, раскованнее. Она открывала низ живота без колебаний, без паузы, без той секундной заминки, которая была в первый раз. Теперь она знала, что это работает. Что они платят. Что она может.

Она танцевала в полумраке, и свет лампы выхватывал её тело — живое, тёплое, блестящее от масла. Металл сверкал, кожа блестела, и она двигалась плавно, как вода, как тень, как что-то невесомое. Она почти наслаждалась этим. Почти.

Зрители возвращались. Платили. Писали в чате.

«Ты богиня», «Ты чудо», «Я никогда не видел ничего подобного», «Ты как скульптура», «Какая ты красивая».

Она читала и улыбалась программируемой улыбкой. Она знала, что это неправда. Что они не видят её — они видят контраст. Живое и мёртвое. Тёплое и холодное. Красивое и страшное. Она была просто картиной, которую они разглядывали. И платили за право смотреть.

Прошёл месяц.

Доход начал падать. Медленно, но неумолимо. Те, кто платил в первые недели, уходили к другим стримерам — моложе, смелее, откровеннее. Новые зрители заходили, смотрели пару минут и уходили. Необычность прошла. Контраст перестал удивлять.

«Скучно», — писали в чате. — «Ты всегда одно и то же».

«Покажи что-то новое».

«А если бы у тебя было больше кибер-тела?»

Риса читала эти сообщения и сжимала пальцы в кулаки. Она не знала, что ответить. Она не хотела большего. Она хотела, чтобы ноги работали. Чтобы суставы не скрипели. Чтобы она могла ходить, танцевать, жить. Но зрители хотели другого. Они хотели увидеть, где проходит граница между человеком и машиной. И они хотели, чтобы эта граница сдвигалась.

«Ты бы была ещё красивее, если бы у тебя было больше металла».

«Представь: руки, плечи, грудь — всё кибер».

«Ты была бы как настоящая кукла».

Риса закрывала планшет и ложилась на кровать. Гул вентиляции был ровным, монотонным. Она смотрела в потолок и думала о том, что они правы. Её уникальность умирала. Контраст стирался. Чтобы оставаться интересной, ей нужно было становиться более искусственной. Чтобы зарабатывать, ей нужно было продавать не то, что у неё есть, а то, что она может стать.

Она отгоняла эти мысли. Но они возвращались. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда она смотрела на цифры на счёте и видела, как они уменьшаются.

Через два месяца случилось то, чего она боялась больше всего.

Риса вернулась со смены на поверхности. Сняла скафандр, сняла комбинезон, села на кровать. И когда она попыталась согнуть левую ногу, сустав не поддался. Она надавила сильнее — ничего. Сустав заклинило.

Она замерла.

Холод пробежал по спине, по рукам, по лицу. Она снова надавила — сильнее, отчаяннее. Сустав не двигался. Металл застыл намертво, как будто внутри что-то сломалось, заклинило, перестало работать.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет.

Она надавила обеими руками. Потянула ногу. Пыталась согнуть её в колене, в бедре, в стопе. Ничего. Сустав стоял как влитой. Гидравлика не гудела. Микромоторы молчали.

Она сидела на кровати, смотрела на свою ногу и не могла дышать. Она знала, что это значит. Если сустав заклинило на поверхности — она не сможет вернуться в шлюз. Её найдут через час, когда воздух кончится. Или не найдут. И тогда она умрёт там, в серой пустыне, глядя на чёрное небо через стекло шлема.

Она закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Когда она открыла глаза, руки перестали дрожать. Она знала, что делать.

Она взяла планшет. Открыла поиск. Набрала: «клиника кибер-протезирования Анагумо».

Результатов было немного. Три клиники в куполе. Она выбрала ту, что была ближе. Нашла номер. Позвонила.

— Алло, клиника «Сэкидо». Чем могу помочь?

— У меня заклинило сустав на левой ноге. Кибер-протезы. Нужна срочная диагностика.

— Можете прийти завтра утром?

— Да.

Она положила планшет. Посмотрела на ногу. Холодный металл блестел в свете лампы, как всегда. Но теперь он не двигался. Теперь он был просто мёртвым грузом, прикреплённым к её телу.

«Я умру здесь», — подумала она. — «Если не сделаю что-то».

И тогда она вспомнила слова из чата. Те, что она пыталась забыть. Те, что возвращались каждую ночь.

«Если бы у тебя было больше кибер-тела».

«Ты была бы ещё красивее».

Она замерла. Мысль пришла не как озарение, а как констатация факта. Она вспомнила о золотом сертификате. Тот, что дал отец. На кибер-протезирование. Полная замена любого количества компонентов. Бессрочно. Только для личного использования.

Она не знала, где он. Она выбросила его? Нет. Она спрятала. В ящике, вместе с другими вещами. Она взяла планшет, открыла заметки, прокрутила до самого низа. Там была запись, которую она сделала, когда только приехала на Луну. «Сертификат отца — в ящике». Она не помнила, зачем записала. Но запись была.

Она встала на одной ноге, опираясь на кровать. Доковыляла до шкафа. Открыла ящик, где лежали вещи, которые она привезла с Земли. Среди них — старая папка, потёртая, с выцветшими краями. Она открыла её. Внутри лежал сертификат. Чуть обгорелый. Золотая печать блестела в свете лампы. Голограмма переливалась.

Она села на кровать, прижимая сертификат к груди. Золотая печать блестела. Голограмма отражала свет. Она смотрела на неё и думала о том, что только что пришло ей в голову. Та мысль, которую она не хотела признавать.

«Я могу продать себя. Не тело целиком. Частями. По одной. Пока не останется ничего живого. Или пока не наберу достаточно денег, чтобы заменить ноги».

Она знала, что это безумие. Что это самоубийство. Но она также знала, что если она ничего не сделает, умрёт здесь, на Луне, в одиночестве, с заклинившим суставом. И никто не придёт. Никто не поможет. Она уже поняла это, когда летела сюда. Теперь она знала это точно.

Она закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Потом ещё один.

«Я делаю это не для них, — сказала она себе. — Я делаю это для себя».

На следующий день она пришла в клинику.

Маленькое помещение на нижнем уровне купола, с белыми стенами и запахом антисептика. За стойкой сидела женщина в белом халате — усталая, с седыми волосами и внимательными глазами. Риса положила на стойку сертификат. Женщина взяла его, посмотрела, провела пальцем по голограмме. Её брови поднялись.

— Это... это очень ценный документ, — сказала она. — Полный пакет. Любые компоненты. Где вы его взяли?

— Подарок родителя, — ответила Риса.

Женщина кивнула. Не стала спрашивать больше.

— Что вы хотите?

Риса помолчала. Смотрела на свои руки. Пальцы с коротко стрижеными ногтями — привычка, оставшаяся с тех времён, когда она училась на медицинском. Она сжала их в кулак. Потом разжала.

— Я хочу продать органы, — сказала она. — По одному. По мере необходимости.

Женщина смотрела на неё. В глазах не было удивления. Только усталость. Она видела таких, как Риса, каждый день. Молодые. Сломленные. Те, кто готов продать себя по частям, чтобы выжить.

— По закону вы имеете право, — сказала она. — Сертификат позволяет вам распоряжаться своим телом. Но я должна предупредить: после удаления органов ваше состояние ухудшится. Вы будете слабее. Вы будете болеть чаще. Вам потребуется постоянное наблюдение.

— Я знаю, — сказала Риса.

— Сколько вы хотите получить за первую операцию?

Риса посмотрела на свои ноги. Хромированные суставы блестели в свете лампы. Она не знала, сколько ей нужно. Но знала, что нужно много.

— Почку, — сказала она. — Сколько она стоит?

Женщина открыла планшет, пролистала данные.

— Два миллиона. Оплата сразу после операции.

— Долларов? Кредитов?

— Нет, в йенах.

Риса быстро посчитала в кредитах, которые ходили на Лунной базе, получалось не много, что-то около 15 тысяч. Цена не дорогого авто на Земле.

— Почему так дешево?

— Обычно. Ваша почка настоящая, плохая еда-вода, травмы, плохие условия жизни, В результате клонированный орган будет здоровее вашего. Потому так дешево.

— Хорошо. Я согласна.

Женщина кивнула. Начала заполнять документы.

— Подпишите здесь, — сказала она, протягивая планшет. — И здесь. Вы подтверждаете, что действуете добровольно и осознаёте последствия.

Риса подписала. Не читая. Она знала, что там написано. Она знала все слова наизусть.

Операция прошла быстро. Два часа. Риса лежала на столе, смотрела в потолок, слушала гул вентиляции. Она не чувствовала боли — только холод, когда скальпель коснулся кожи. И пустоту, которая заполняла место, где раньше была почка.

Когда она пришла в себя, женщина стояла рядом.

— Всё прошло хорошо, — сказала она. — Деньги переведены на ваш счёт. Почка отправлена на Землю. Вы можете идти.

Риса кивнула. Встала. Пошла к выходу.

В коридоре она остановилась, прислонилась спиной к стене. Гул вентиляции был ровным. Она смотрела на свои руки. Пальцы были такими же, как раньше. Только внутри что-то изменилось. Она стала легче. На один орган легче.

«Я продаю себя по частям, — подумала она. — Как запчасти разбитой машины».

Через месяц она продала вторую почку.

Ещё через два — печень. Она знала, что без печени нельзя жить, но врачи сказали, что с современными имплантами она протянет ещё несколько лет. Имплант стоил денег. Денег у неё не было. Но она могла заработать.

Она танцевала на стримах с новым телом — без почек, с искусственной печенью. Теперь в ней было больше металла, чем плоти. И зрители вернулись. Они смотрели на неё и видели то, что хотели видеть: девушку, которая постепенно превращается в машину. Которая продаёт себя по частям, чтобы выжить. Которая становится тем, чем они хотели её видеть.

«Ты прекрасна», — писали они. — «Ты как кукла. Как скульптура».

Риса читала эти слова и улыбалась программируемой улыбкой. Она знала, что они не видят её. Они видят только контраст. Только границу. Только то, что она становится всё более искусственной. И они платят за это.

Через год у неё не осталось ничего, что можно было бы продать.

Она сидела в своей каюте, смотрела на планшет, на цифры на счёте. Денег было достаточно, чтобы жить не работая пару лет. И даже оставалось на новое сервисное обслуживание. Но внутри неё было пусто. Не та пустота, которую она чувствовала раньше. Другая. Физическая. Она чувствовала, как искусственные органы работают внутри, как они заменяют то, что когда-то было живым.

Она подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. То же лицо. Те же волосы. Те же глаза. Но внутри — всё другое. Почки — искусственные. Печень — искусственная. Лёгкие — работают на имплантах. И ноги — хромированные, красивые, мёртвые.

Она коснулась пальцами живота. Там, где раньше были органы. Теперь — только рубцы и искусственные ткани. Она продала себя по частям. И выжила. Но не знала, кем стала.

«Я больше не человек, — подумала она. — И никогда им не была».

Она закрыла глаза. Гул вентиляции был ровным, монотонным. Она слушала его и думала о том, что сделала. О том, что у неё есть деньги. О том, что она может жить. Но внутри неё не осталось ничего живого.

Уведомление пришло в пятницу, в конце рабочего дня. Кэнъити сидел в своём кабинете, просматривал отчёты по клинике, когда на планшете замигал красный индикатор. Система безопасности клиники «Сэкидо» — той самой, что работала на Луне, в куполе «Анагумо», — зафиксировала поступление биоматериала с ДНК, соответствующим образцу, который он отправил три года назад.

Он замер. Пальцы перестали двигаться. Он смотрела на экран и не мог дышать.

«Биоматериал. Почка. Правая. Донор — Риса Сато. Статус — извлечение завершено. Орган жизнеспособен. Отправлен по контракту № 447-С в клинику «Кэнъикай», Токио. Ожидаемая дата прибытия — через 72 часа».

Кэнъити смотрел на эти слова и не понимал их. Почка. Риса Сато. Извлечение. Это означало, что она продала себя. Что она отдала часть своего тела, чтобы получить деньги. Что она была жива — но без почки. Что она сделала это.

Он встал. Прошёлся по кабинету. Сел снова. Потом встал снова. Руки дрожали. Он не знал, что делать. Звонить ей? У неё не было телефона, который он мог бы найти. Лететь на Луну? Это заняло бы трое суток, а почка прибудет через три дня. Написать ей? Он не знал адреса.

Он подошёл к окну. За стеклом горел Токио — белые, жёлтые, зелёные огни. Он смотрел на них и думал о Рисе. О том, как она выглядела, когда он видел её в последний раз. Бледная. Усталая. С пустыми глазами. Она отвернулась от него тогда, надела наушники и ушла. Он не пошёл за ней. Он не попытался поговорить. Он просто стоял и смотрел, как она уходит.

А теперь она продала свою почку. Свою живую почку. Он смотрел на уведомление и не знал, что чувствовать. Боль? Вину? Страх? Всё это смешалось в один ком, который застрял в горле.

Он схватил планшет. Набрал запрос. «Риса Сато. Лунная база Анагумо. Статус». Система выдала скупую информацию: «Работник поверхностных разработок. Проживает в куполе «Анагумо», сектор С, ячейка 412». Никаких контактов. Никаких дополнительных данных.

Он закрыл планшет и понял, что не может сидеть на месте. Он должен был кому-то сказать. Кому-то, кто поймёт. Кому-то, кто тоже был связан с Рисой.

Он вышел из кабинета, прошёл по коридору, спустился в гараж. Сел в машину. Поехал в сторону района Синагава, где находилась штаб-квартира «Sansei Cybernetics».

Хиротака сидел в своём кабинете, когда Кэнъити вошёл без стука.

Стеклянные стены, тёмный пол, голографические экраны, парящие в воздухе. Хиротака поднял голову от планшета, посмотрел на друга. Его лицо было спокойным, как всегда. Никакого удивления, никакой тревоги. Только лёгкое раздражение от того, что его отвлекли.

— Кэнъити, — сказал он. — Ты не постучал.

— Твоя дочь, — сказал Кэнъити. Голос срывался. Он стоял в дверях, тяжело дыша. — Она продала свою почку.

Хиротака отложил планшет. Посмотрел на него внимательно. Спокойно. Как будто услышал что-то незначительное. Как будто речь шла о погоде.

— Что? — переспросил Кэнъити. — Ты слышишь меня? Она продала почку! На Луне! Она распродаёт себя по частям, чтобы выжить!

Хиротака молчал. Секунда. Две. Три.

— Это её выбор, — сказал он наконец. Голос был ровным, без эмоций. Как у Рисы-кибера. Как у машины.

Кэнъити шагнул вперёд. Сжал кулаки.

— Её выбор? Ты слышишь, что говоришь? Она твоя дочь! Она умирает там, на Луне! Она продаёт свои органы! И ты говоришь — «это её выбор»?

— Я больше не отец ей, — ответил Хиротака. — Я свою социальную роль отца выполнил до конца. Она сама отказалась от меня. На выпускном. При всех. Ты был там. Ты слышал.

— Она была ребёнком! Она была в ярости! Она не понимала, что говорит!

— Она понимала. Она сказала правду. Я не был ей отцом. Я был создателем.

Хиротака встал. Подошёл к окну. Повернулся спиной. — И она была права.

Кэнъити смотрел на него. На его спину. На его плечи, которые не дрожали. На его руки, которые не сжимались в кулаки. Он стоял спокойно. Как будто ничего не случилось. Как будто его дочь не продавала себя по частям на другой планете.

— Ты чудовище, — сказал Кэнъити. Голос дрожал. — Ты не человек. Ты машина.

Хиротака не ответил. Он стоял и смотрел в окно. За стеклом горел Токио. Белые, жёлтые, зелёные огни. Кэнъити развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Он вернулся в клинику, когда уже стемнело.

Он не знал, что делать. Он знал только, что почка прибудет через два дня. И что он должен решить, что с ней делать. Звонить в клинику «Сэкидо», чтобы остановить доставку? Оставить её в контейнере, чтобы она умерла? Выбросить? Или вживить в Рису-кибер?

Он стоял в лаборатории и смотрел на пустой операционный стол. На инструменты. На мониторы. На всё, что готовилось к операции, которая должна была стать новой главой в его одержимости.

Он сел за компьютер. Открыл схему кибера. Начал думать.

Почка. Живая. Человеческая. Как подключить её к системе, которая была построена на гидравлике, сервоприводах и искусственных фильтрах? У кибера не было кровеносных сосудов, которые можно было бы соединить с сосудами почки. У него не было нервных окончаний, которые могли бы передавать сигналы. Только металл, пластик, электроника.

Кэнъити смотрел на схему и чувствовал, как в голове начинают рождаться идеи. Нейроморфный эмулятор — тот, который он создал для ног. Он мог бы адаптировать его. Сделать интерфейс между живой тканью и механической системой. Перевести сигналы с нервов на язык, понятный процессору.

Но это была только теория. Он не знал, сработает ли. Не знал, сможет ли почка функционировать в системе, где нет нормального кровотока, нет гормонального фона, нет естественной регуляции. Он не знал, отторгнет ли её искусственное тело. Не знал, хватит ли ей питания.

Он работал всю ночь. Перебирал схемы, моделировал процессы, считал, вычислял, пересчитывал. Он пробовал один вариант — не подходит. Второй — не работает. Третий — слишком сложный, слишком рискованный. Он сидел за столом, сжимая голову руками, и чувствовал, как мозг начинает плавиться от напряжения.

К утру у него была готова схема. Грубая. Приблизительная. Но рабочая.

Он набросал её на планшете, проверил расчёты, перепроверил их. Усталость давила на плечи, но он не мог остановиться. Он должен был сделать это. Не только ради Рисы-кибера. Ради Рисы-человек. Чтобы её жертва не была напрасной. Чтобы часть её продолжала жить.

Через два дня контейнер прибыл.

Кэнъити стоял в лаборатории, когда курьер-андроид вкатил белую капсулу. Он открыл крышку. Внутри, в питательном растворе, плавала почка. Живая. Розовая. Идеальная.

Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Это была часть Рисы. Часть её тела, которую она отдала, чтобы выжить. И теперь он должен был вживить её в другое тело. В тело, которое носило лицо её матери.

Он взял почку в руки. Осторожно. Как самую ценную вещь в своей жизни.

— Я не подведу тебя, — сказал он тихо. — Я сделаю так, чтобы она жила. Чтобы ты жила.

Он положил орган на стол. Взял скальпель. Начал операцию.

Операция длилась двенадцать часов.

Кэнъити работал без перерыва. Он имплантировал нейроморфный эмулятор в тело кибера, соединил его с процессором. Затем он взял почку и начал вживлять её. Сосуды, нервы, ткани — всё нужно было соединить с интерфейсом эмулятора. Каждое движение требовало точности до микрона.

Он накладывал швы, проверял кровоток, настраивал параметры. Он ошибался, переделывал, начинал заново. Он чувствовал, как усталость наваливается на него, как дрожат руки, как затуманивается взгляд. Но он не останавливался.

К утру операция была завершена. Он проверил подключение, запустил тестовый цикл. Кровь — искусственная, с питательным раствором — потекла в почку. Орган порозовел. Начал работать. Медленно. Неуверенно. Но работал.

Кэнъити откинулся на стуле. Посмотрел на свою работу. Почка была живой. Она вписалась в систему. Нейроморфный эмулятор адаптировался. Сигналы проходили. Орган функционировал.

Он включил режим пробуждения.

Риса-кибер открыла глаза.

— Тестирование завершено, — сказала она. — Правый фильтр заменён на живой орган. Совместимость — 89%. Функциональность — в пределах нормы. Требуется калибровка интерфейса.

— Ты чувствуешь разницу? — спросил Кэнъити. Голос был хриплым от усталости.

— Входящие сигналы изменились, — ответила она. — Я могу точнее определять уровень жидкости. Шум уменьшился на 40%. Требуется адаптация.

Кэнъити кивнул. Он был доволен. Счастлив. Он сделал это. Он вживил живой орган в механическое тело. Он сдвинул границу между человеком и машиной. Ещё один шаг. Ещё один шаг к тому, чтобы сделать её живой.

Но через три дня Риса-кибер заговорила снова.

— Кэнъити-сан, — сказала она. Голос был ровным. — Я провела повторный анализ. Почка функционирует. Но её функция не интегрирована в мою систему.

Кэнъити замер. Поднял голову от планшета.

— Что значит «не интегрирована»?

— Я не произвожу мочу, — ответила она. — У меня нет естественного метаболизма. Моя система не нуждается в фильтрации электролитов. Почка работает, но её работа не влияет на моё состояние. Орган изолирован. Он не выполняет полезной функции.

Кэнъити смотрел на неё. Слова врезались в его сознание, как удары. Он не понимал. Он не хотел понимать.

— Она работает, — сказал он. — Она живая. Она часть тебя.

— Она часть моего тела, — согласилась Риса-кибер. — Но она не часть моей системы. Моя система не нуждается в почке. Орган можно удалить — моя функциональность не изменится.

Кэнъити встал. Подошёл к столу, где лежала Риса-кибер. Посмотрел на неё. На её лицо. На лицо Рейко. На место, где под кожей билась живая почка. Он смотрел и не мог поверить.

— Но я вживил её... — сказал он. — Я соединил сосуды, нервы... с твоим процессором. Она работает...

— Она работает, — повторила Риса-кибер. — Но она бесполезна. Я не человек, Кэнъити-сан. У меня нет почек, печени, лёгких. У меня есть гидравлика, сервоприводы и процессор. Живые органы не могут заменить мои механические системы. Они могут только существовать внутри меня. Как... как украшение.

Кэнъити опустился на стул. Смотрел в пол. Слова Рисы-кибера звучали в его голове снова и снова. Как украшение. Как украшение. Он сделал это. Он вживил живой орган в механическое тело. Но она была права. Почка была бесполезна. Она не делала её более человечной. Она просто существовала внутри неё.

«Я создал монстра, — подумал он. — Я создал существо, которое носит в себе мёртвые органы. Которые никогда не будут нужны. Которые просто лежат внутри, как музейные экспонаты».

Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Когда он открыл глаза, взгляд стал спокойнее.

— Ты права, — сказал он. — Я ошибся.

Он встал. Подошёл к операционному столу. Посмотрел на почку. Она была живой, настоящей. Но она была здесь не нужна.

— Что мне делать с ней? — спросил он вслух.

— Вы можете оставить её, — сказала Риса-кибер. — Она не мешает работе системы. Но она не приносит пользы. Или вы можете извлечь её и сохранить в контейнере.

Кэнъити смотрел на неё. На живой орган, который бился внутри механического тела. Он думал о Рисе-человек. О том, как она отдала эту почку, чтобы выжить. О том, что она, возможно, даже не знает, что её орган уже здесь, на Земле. Что он жив.

«Я не могу выбросить её, — подумал он. — Она часть Рисы. Часть того, что она отдала, чтобы жить».

Он принял решение.

— Я сохраню её, — сказал он. — Я извлеку её и подключу к аппарату искусственной поддержки. Она будет жить. Отдельно. Пока не поступят другие органы. Пока я не пойму, что с ними делать.

Риса-кибер посмотрела на него. В её глазах была пустота. Но Кэнъити показалось, что он видит в них что-то новое. Понимание.

— Я запомню это состояние, — сказала она. — Для дальнейшей настройки потом.

Кэнъити улыбнулся. Он знал, что это правильно. Что она права. Что он ошибался. И что теперь он будет ждать. Другие органы поступят. Печень. Лёгкие. Он будет хранить их. Сохранять живыми. И ждать.

Через месяц прибыла вторая почка.

Кэнъити извлёк её из контейнера, подключил к аппарату искусственной поддержки, поместил в стерильный бокс. Почка работала. Пульсировала. Жила. Он смотрел на неё и чувствовал странное спокойствие. Он больше не пытался вживлять их. Он просто сохранял. Как реликвии. Как частицы того, кем была Риса-человек.

Через два месяца прибыла печень. Он сделал то же самое.

Через четыре — лёгкие.

Теперь в его лаборатории стоял ряд стерильных боксов. В каждом — живой орган. Подключённый к аппаратам искусственной поддержки. Они дышали, бились, жили. Они были частями Рисы, которые она отдала, чтобы выжить.

Кэнъити стоял перед ними и смотрел. Он не знал, что будет дальше. Он знал только, что будет ждать. Ждать, когда поступят новые органы. Ждать, когда он поймёт, что с ними делать. Ждать, когда он сможет вернуть их Рисе-человек. Или сохранить как память.

Он подошёл к боксу с почкой. Провёл пальцем по стеклу.

— Я сохранил тебя, — сказал он. — Я сохранил всё. Ты будешь жить. Даже если не в ней. Даже если не во мне. Ты будешь жить.

Почка пульсировала. Медленно. Ритмично. Как сердце, которое не перестаёт биться.

Кэнъити отвернулся и пошёл к выходу. В коридоре он остановился, прислонился спиной к стене. Закрыл глаза.

«Она не знает, — подумал он. — Она не знает, что я храню её органы. Что я сохраняю их живыми. Что я жду. Может быть, когда-нибудь я смогу вернуть их ей. Или не смогу. Но я буду ждать».

Глава 15. Процент человека

Луна. Купол «Анагумо». Сектор А, ячейка 07.

Риса стояла на пороге новой каюты и не могла заставить себя войти.

Дверь была открыта — белая, гладкая, с голографической панелью, которая мигала зелёным. Внутри горел свет — не тот тусклый, жёлтый, к которому она привыкла в старой каюте, а белый, ровный, как в операционной. Но это не было страшно. Это было... странно.

Она шагнула внутрь.

Пространство было в два раза больше. Стены — гладкие, белые, без трещин, без пятен. Пол — матовый, серый, с лёгким блеском, который отражал свет. В углу стояла кровать — настоящая, не липучка, а деревянная, с белым постельным бельём, которое пахло свежестью. Рядом — стол, два стула, шкаф. Всё новое. Всё чистое. Всё её.

Она подошла к иллюминатору и прижалась лбом к холодному стеклу.

За ним была Луна. Серая пустыня, которая тянулась до горизонта. Реголит. Кратеры. Камни. Чёрное небо с неподвижными звёздами. И Земля. Голубая точка, которая висела над горизонтом, как теннисный мяч, забытый на сером столе.

Она смотрела на неё и не могла дышать. Не от страха. Не от восторга. От того, что она была здесь. И что там, на этой голубой точке, была её жизнь. Та, которую она оставила. Та, в которую она не могла вернуться.

Она провела пальцами по стеклу. На пальце остался тонкий слой пыли — реголит, который проникал повсюду, даже сюда, на верхний уровень. Она не стала вытирать его.

— Ты красивая, — сказала она Земле. — Я никогда не видела тебя такой.

Земля не ответила. Она просто висела в чёрном небе, голубая, белая, живая.

Риса отошла от иллюминатора. Начала обустраиваться. Поставила камеру напротив окна, чтобы Земля была в кадре. Настроила свет — мягкий, тёплый, чтобы падал на лицо, на плечи, на грудь. Посмотрела на себя в экран. Она была бледной, но не больной. Усталой, но не сломленной. Она улыбнулась программируемой улыбкой и нажала «Начать стрим».

Чат ожил мгновенно. Сотня зрителей за первую минуту. Тысяча — за пятую. Они писали, платили, спрашивали.

«Новая каюта?», «Красиво», «Земля в кадре», «Ты как на картине», «Это невероятно», «Я никогда не видел такого».

Риса улыбнулась. Медленно сняла рубашку. Осталась в кружевных трусиках. Тело блестело от масла, которое она нанесла перед стримом.

— Привет, — сказала она. — Сегодня я покажу вам кое-что новое.

Она подняла цену. Два раза. Потом ещё раз. Чат зароптал — дорого, слишком дорого. Но они платили. Потому что Земля в иллюминаторе делала её красивее. Потому что контраст между серым реголитом и её живым телом был сильнее, чем в старой каюте. Потому что они хотели смотреть.

Она танцевала. Медленно. Плавно. Свет от Земли падал на её кожу, на металл, на границу между ними. Она чувствовала, как зрители смотрят на неё, как они платят, как их желание заполняет пустоту внутри неё. Ненадолго. Но заполняет.

Прошёл месяц.

Доход от стримов вырос. В два раза. В три. Но вместе с ним выросли и расходы. Новая каюта стоила дороже. Еда, вода, воздух — всё стоило дороже. Обслуживание ног — дороже. Риса смотрела на цифры на счёте и не могла понять, как так вышло, что она зарабатывает больше, но денег становится меньше.

Она закрыла планшет. Легла на кровать. Посмотрела в потолок. Гул вентиляции был ровным, монотонным.

«Я не могу так дальше, — подумала она. — Я не могу зарабатывать больше. Я не могу тратить меньше. Я не могу...»

Она не знала, что делать. Она знала только, что если ничего не изменится, через год она останется без денег. Без стримов. Без жизни.

Она села на кровати. Открыла планшет. Набрала в поиске: «кибер-протезы рук. Стоимость. Анагумо».

Результатов было немного. Она выбрала клинику, которая делала операции по замене рук. Нашла телефон. Позвонила.

— Алло, клиника «Сэкидо». Чем могу помочь?

— Я хочу заменить руки на кибер-протезы.

— У вас есть направление?

— Нет. Но у меня есть золотой сертификат.

Пауза. Врач на другом конце провода что-то печатал.

— Ваш сертификат действителен. Мы можем провести операцию через неделю. Стоимость — бесплатно, по сертификату. Но восстановление займёт два месяца. За это время вы не сможете работать на поверхности.

— Я знаю.

— Вы уверены?

— Да.

— Тогда заполните документы. Я отправлю вам ссылку.

Риса смотрела на экран, где открылась форма. Пальцы дрожали, когда она вводила своё имя, номер ячейки, данные сертификата. Она знала, что это безумие. Что она уже продала почки, печень, лёгкие. Что она умирает медленно, по частям. Но у неё не было выбора. Только стримы. Только тело. Только то, что она могла показать зрителям.

Она закрыла планшет. Легла на кровать. Посмотрела в потолок. Гул вентиляции был ровным, монотонным.

«Я сделаю это, — подумала она. — Я заменю руки. Они увидят что-то новое. Они заплатят».

Операция длилась четыре часа.

Риса лежала на столе в операционной клиники «Сэкидо». Свет был белым, ярким, как в старой каюте, только здесь он не был тёплым. Он был холодным. Хирургическим.

Врач — тот же пожилой мужчина с усталыми глазами и седой щетиной — склонился над ней. Его руки в перчатках двигались быстро, уверенно. Он работал над её левой рукой — отделял живую ткань от нервов, отрезал мышцы, пережимал сосуды.

Риса не чувствовала боли — только давление, когда скальпель касался кожи. И холод. И пустоту, которая заполняла место, где раньше была её рука.

Когда операция закончилась, она подняла новую руку.

Хромированная. С гидравлическими трубками, которые виднелись в щелях между пластинами. С микромоторами, которые гудели чуть слышно, когда она шевелила пальцами. Она сжала пальцы в кулак — они послушались. Разжала. Снова сжала.

Она посмотрела на неё и не узнала. Это была её рука, но не её. Она чувствовала её, но не чувствовала. Как будто часть её тела стала чужой. Как будто она смотрела на неё со стороны.

— Как вы себя чувствуете? — спросил врач.

— Странно, — сказала она. — Я не знаю.

— Это нормально. Через месяц привыкнете.

Она кивнула. Сертификат покрыл всё. Встала. Пошла к выходу.

В коридоре она остановилась, прислонилась спиной к стене. Подняла новую руку перед собой. Повертела её, разглядывая, как рассматривают незнакомца. Хром блестел в свете ламп. Пальцы были тонкими, почти как настоящие, только металлические.

Она коснулась пальцами лица. Металл был холодным. Она убрала руку.

«Теперь я на почти на шестьдесят процентов искусственная, — подумала она. — Голова, грудь, живот, половые органы — живые. Всё остальное — металл и пластик. Я стала машиной, которая показывает живое тело. Я стала тем, чего они хотели».

Следующий стрим взлетел.

Она стояла перед камерой, поднимала руки над головой, показывала хромированные суставы, гидравлику, переход от кожи к металлу на плечах. Она показывала, как пальцы сжимаются и разжимаются, как микромоторы гудят, когда она шевелит кистью. Она показывала всё, что они хотели видеть.

Зрители смотрели, платили, писали в чате.

«Вау», «Это невероятно», «Ты как скульптура», «Теперь у тебя руки как у богини», «Ты становишься совершенной», «Я хочу такие же», «Сколько это стоит?», «Ты прекрасна».

Риса улыбалась программируемой улыбкой. Она не чувствовала радости. Только пустоту, которая становилась теплее от денег, которые текли на её счёт.

Она танцевала. Медленно. Плавно. Свет от Земли падал на её новое тело — на хромированные руки, на металл ног, на прикрытое практически прозрачными тряпочками живое тело. Она чувствовала, как зрители смотрят на неё, как их желание заполняет её пустоту. И этого было достаточно. Почти.

За полтора года она заменила на кибер всё тело. Руки, плечи, ключицы, рёбра, позвоночник, таз, бёдра, колени, стопы. Всё, что можно было заменить, она заменила. Каждая операция — четыре, шесть, восемь часов. Каждая — деньги, которые она тратила на жизнь. Каждая — частица её, которая умирала и становилась металлом.

Она стояла перед зеркалом в новой каюте и смотрела на себя.

Голова — живая. Чёрные волосы, тёмные глаза, тонкие брови, бледная кожа.

Груди — живые, мягкие, тёплые.

Живот — живой, с тонкой кожей, которая всё ещё чувствовала прикосновения.

Половые органы — живые, тёплые, настоящие.

Всё остальное — мёртвый металл. Хромированный, блестящий, холодный.

Она коснулась груди. Живой. Тёплой. Опустилась пальцами к животу. Кожа была тёплой. Она чувствовала прикосновение. Но сбоку — металл. Холодный. Мёртвый. Она провела пальцами по рёбрам — металлическим, с гидравлическими трубками. Она чувствовала, как искусственное сердце бьётся под рёбрами. Она не знала, что чувствовать. Страх? Пустоту? Или просто усталость?

«Я оставила то, что возбуждает извращенцев, — подумала она. — Всё, что делает меня женщиной. Всё остальное — металл. Я стала машиной, которая показывает остатки живого тела. Я стала тем, чего они хотели».

Она закрыла глаза. Гул вентиляции был ровным, монотонным. Она слушала его и думала о том, что сделала. И о том, что теперь она не человек. И никогда им не была.

Земля. Клиника «Кэнъикай». Лаборатория.

Контейнер прибыл через три дня после того, как Риса-человек заменила руки. Кэнъити стоял в приёмной лаборатории, когда курьер-андроид вкатил белую капсулу на антигравитационной платформе. Он провёл пальцем по экрану, ввёл код. Крышка открылась с мягким шипением.

Внутри, в питательном растворе, лежали руки.

Кэнъити смотрел на них и не мог дышать. Он знал, что это значит. Она продала себя. Часть за частью. И теперь её руки были здесь. В его лаборатории. Живые. Настоящие. Он мог бы вырастить любой клон, но он носил бы клеймо — код производителя. Это не совершенство. Совершенство — вот оно. Созданное природой. Живые. Розовые. С идеальными пальцами, с ногтями, с линиями на ладонях. Они выглядели как руки любой другой женщины. Но они были особенными. Они принадлежали Рисе. Дочерн Рейко. Её дочери.

Он взял их в руки — осторожно, как самый ценный предмет в своей жизни. Кожа была упругой. Пальцы чуть сжимались, когда он касался их — нервные окончания ещё реагировали на раздражители.

Он поместил руки в стерильный бокс, переподключил к аппарату искусственной поддержки. Кровь потекла в сосуды — искусственная, с питательным раствором. Кожа порозовела. Пальцы шевельнулись.

Кэнъити смотрел на них и чувствовал, как внутри него разливается что-то новое. Не просто восторг. Что-то более глубокое. Почти священное.

Кибер-Риса стояла у стены лаборатории и смотрела на него.

Он обратился к ней:

— Риса, поздравь себя. У тебя будут новые руки.

К вечеру Риса-кибер лежала на его операционном столе.

Он знал, что нужно сделать. Он это уже проходил, подсоединяя ноги. Он должен был создать нейроинтерфейс — мост между процессором и нервной системой. Устройство, которое переводило бы аналоговые сигналы в цифровые, а цифровые команды — обратно в аналоговые импульсы.

Он начал работать.

Нервные окончания на запястьях были достаточно крупными, чтобы к ним можно было приварить интерфейсные чипы. Он вживил их в кости, соединил с нервными пучками, подключил к процессору.

Кибер-Риса подняла руки.

Медленно. Неуклюже. Пальцы дрожали — слишком сильный сигнал, слишком резкий. Он откалибровал чувствительность. Снова. Ещё раз. Через час она могла сжимать пальцы в кулак и разжимать их.

— Я чувствую, — сказала она. Голос был ровным, но в нём появилась странная нота. Почти удивление. — Я чувствую вес. Я чувствую текстуру. Мои датчики регистрируют прикосновение к коже.

— Это не чувство, — сказал Кэнъити. — Это интерпретация сигналов. Твой процессор переводит давление в данные.

— Разница минимальна, — ответила она. — Я получаю информацию. Я обрабатываю её. Я реагирую. Это и есть чувство.

Кэнъити не стал спорить.

Следующие полтора года он получал контейнер за контейнером. Каждая часть, которую Риса-человек заменяла на кибер, попадала к нему и тут же устанавливалась Рисе-киберу.

Он работал ночами, не спал, не ел, не думал о времени. Он просто создавал. Сначала — скелет. Рёбра, позвоночник, таз, бёдра, голени, стопы. Каждая кость — на место. Каждый сустав — соединён. Каждый нерв — подключён. Потом — мышцы. Слой за слоем. Красные, живые, пульсирующие. Они сокращались, когда он пропускал через них электрический импульс. Они были живыми. Настоящими. Почти.

Потом — кожа. Тонкая, бледная, с порами и волосками. Он накладывал её на мышцы, сшивал, разглаживал швы. Она приживалась, врастала в ткани, становилась частью тела. Почти.

Исключение составляли внутренние органы. Он подключал их к аппаратам искусственной поддержки, сохранял живыми, ухаживал за ними, как за самыми ценными реликвиями.

Он стоял перед стеллажом, где в стерильных боксах лежали части её тела, и чувствовал себя скульптором. Или богом. Он брал живые ткани, соединял их, создавал из них тело. Мышцы, кожа, сосуды, нервы — всё это он собирал, как пазл, как скульптор, который лепит из глины.

Тело его Рисы-кибера было почти человеческим — руки, плечи, рёбра, позвоночник, таз, бёдра, колени, стопы — всё это было живым. Всё это принадлежало Рисе-человек. Но голова, груди, живот и половые органы оставались искусственными. Металл, пластик, силикон. Она была зеркальным отражением Рисы-человек — та стала машиной с живыми частями, а она стала человеком с механическими.

Луна. Каюта с видом на Землю.

Риса-человек сидела на кровати и смотрела в иллюминатор. Голубая точка висела над горизонтом. Теннисный мяч, забытый на сером столе.

Она смотрела на неё и не знала, что чувствовать. Внутри неё было пусто. Не та пустота, которую она чувствовала раньше — эмоциональная, холодная. Другая. Физическая. Она чувствовала, как искусственные органы работают внутри, как они заменяют то, что когда-то было живым. Она чувствовала, как металл в её теле становится частью её. Как граница между живым и мёртвым стирается.

Она не знала, кто она теперь. Человек с механическим телом? Машина с человеческой головой? Или просто товар, который продаёт себя по частям, чтобы выжить?

Она коснулась пальцами живота. Кожа была тёплой. Она чувствовала прикосновение. Но дальше — металл.

Она закрыла глаза. Гул вентиляции был ровным, монотонным. Она слушала его и думала о том, что сделала. И о том, что теперь она не человек. И никогда им не была.

— Я продала всё, — сказала она вслух. — Почки, печень, лёгкие, руки, плечи, рёбра, позвоночник, таз, бёдра, колени, стопы. Всё, что можно было продать. Я оставила только то, что возбуждает извращенцев. Я стала товаром. И я выжила.

Она открыла глаза. Посмотрела на Землю. Голубая точка всё ещё висела над горизонтом.

— Но я не знаю, кто я теперь.

Стрим шёл уже третий час. И вдруг в чате появилось сообщение, которое заставило её замереть.

«Вау. Тебе осталось совсем немного, и ты сможешь жить вечно. Замени оставшееся. И сможешь просто стоять в углу и не двигаться. Тебе не нужно больше есть, дышать. Тебе не нужно работать. Тебе не нужно двигаться. Ты будешь просто стоять и смотреть. Вечно.»

Риса смотрела на эти слова и не могла дышать.

Она прочитала их раз. Потом ещё. Потом ещё раз. Они врезались в её сознание, как нож, как скальпель, как лазерный луч, который режет реголит. Она стояла перед камерой, обнажённая, с хромированными ногами и руками, и не знала, что чувствовать. Страх? Ужас? Или странное, тёплое облегчение?

«Стоять в углу и не двигаться, — повторила она про себя. — Не нужно есть, дышать, работать. Вечно».

Она смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Не ломается — перестраивается. Как будто эти слова открыли дверь, о которой она не знала. Дверь, за которой была тишина. Покой. Вечность.

Она улыбнулась в камеру. Программируемой улыбкой. И продолжила танцевать.

Но слова остались с ней. Они жили в её голове, повторялись снова и снова, когда она ложилась спать, когда просыпалась, когда шла на стрим. «Стоять в углу и не двигаться. Не нужно есть, дышать, работать. Вечно».

— Алло, клиника «Сэкидо». Чем могу помочь?

— Я хочу заменить всё оставшееся. Груди, живот, половые органы. Оставить только голову.

Пауза. Врач на другом конце провода что-то печатал.

— Вы уверены? Это необратимо.

— Я знаю.

— Ваш сертификат покрывает все операции. Но я должен предупредить: после полной замены вы не сможете чувствовать прикосновения. Вы не сможете рожать. Вы не сможете...

— Я знаю, — перебила она. — Я хочу этого.

— Тогда заполните документы. Я отправлю вам ссылку.

Риса смотрела на экран, где открылась форма. Пальцы не дрожали. Она была спокойна. Спокойнее, чем за последние годы. Она вводила своё имя, номер ячейки, данные сертификата. И чувствовала, как внутри неё что-то отпускает. Как будто она снимает с себя тяжёлый груз, который носила всю жизнь.

«Я стану свободной, — подумала она. — Я буду стоять в углу и не двигаться. Мне не нужно будет есть, дышать, работать. Я буду просто существовать. Вечно».

Она нажала «Отправить». Закрыла планшет. Легла на кровать. Посмотрела в иллюминатор. Земля висела над горизонтом. Голубая точка. Теннисный мяч, забытый на сером столе.

— Я скоро стану свободной, — сказала она Земле. — Я скоро перестану быть человеком.

Операция длилась двенадцать часов.

Риса лежала на столе в операционной клиники «Сэкидо». Свет был белым, ярким, холодным. Врач — тот же пожилой мужчина с усталыми глазами — склонился над ней. Его руки в перчатках двигались быстро, уверенно. Он работал над её грудью — отделял живую ткань, пережимал сосуды, подготавливал место для импланта.

Она не чувствовала боли — только давление, когда скальпель касался кожи. Часть за частью, слой за слоем, орган за органом. Всё, что делало её женщиной, всё, что делало её живой, исчезало. Заменялось на металл, пластик, силикон.

Когда операция закончилась, она открыла глаза. Свет был тем же. Белым. Холодным. Она попыталась пошевелиться — тело послушалось. Но это было не её тело. Она не чувствовала его. Только голову. Только лицо. Только глаза, которые смотрели в потолок.

Она подняла руку — хромированную, с гидравлическими трубками. Посмотрела на неё. Потом на другую. Потом на тело. Металл. Пластик. Силикон. Она коснулась пальцами лица. Кожа была тёплой. Она чувствовала прикосновение. Потом опустила руку ниже — к груди. Металл. Холодный. Мёртвый.

«Я сделала это, — подумала она. — Я заменила всё. Осталась только голова. Я стала машиной. Я стала свободной».

Она закрыла глаза. Гул вентиляции был ровным, монотонным. Она слушала его и чувствовала, как внутри неё что-то успокаивается. Не пустота. Что-то другое. Тишина. Покой. Свобода.

«Я не умру, — подумала она. — Я буду стоять в углу и не двигаться. Мне не нужно будет есть, дышать, работать. Я буду просто существовать. Вечно».

Земля. Клиника «Кэнъикай». Лаборатория.

Контейнер прибыл через пять дней.

Кэнъити стоял в приёмной лаборатории, когда курьер-андроид вкатил белую капсулу. Она была больше предыдущих — почти как гроб. Он провёл пальцем по экрану, ввёл код. Крышка открылась с мягким шипением.

Внутри, в питательном растворе, лежало всё, что Риса-человек оставила до последнего, всё, что делало её женщиной, всё, что она продала, чтобы стать свободной.

Кэнъити смотрел на них и не мог дышать.

Он знал, что это значит. Она заменила всё. Осталась только голова. Она стала машиной. А он — он получил последние части, которые нужны были ему, чтобы завершить своё творение.

Он взял их в руки — осторожно, как самый ценный предмет в своей жизни. Груди были тёплыми, упругими. Живот — мягким, податливым. Половые органы — живыми, настоящими. Он провёл пальцами по коже, и она реагировала на прикосновение. Нервные окончания ещё жили.

— Я сделаю это, — сказал он. — Я завершу проект.

«Теперь я соберу Рису до конца, — подумал он. — Я создам ей идеальное тело. Искусственной останется только голова. Только лицо Рейко. Всё остальное будет живым. Настоящим. Её».

Он начал работать.

Это была самая сложная операция в его жизни.

Кэнъити работал как одержимый, почти без перерыва. Утром уделял внимание делам корпорации, а после обеда снова скрывался в своей лаборатории. Он брал живые ткани, соединял их. Груди — на место, к мышцам груди, к сосудам, к нервам. Живот — к брюшной полости, к внутренним органам, которые уже были собраны. Половые органы — к тазу, к мышцам, к нервным окончаниям, которые ждали их.

Он работал с микроскопом, с инструментами, с клеем и швами. Он соединял нервные волокна, сращивал сосуды, накладывал биоклей. Каждое движение требовало точности до микрона. Каждая ошибка могла стоить жизни тканей.

Когда он закончил, тело лежало на операционном столе. Идеальное. Живое. Настоящее. Оно дышало — ровно, спокойно, как человек, который спит.

Только голова с лицом Рейко была искусственной. Глаза закрыты. Губы чуть приоткрыты. Она выглядела как спящая женщина. Как Рейко. Как та, которую он потерял.

Кэнъити стоял перед телом и не мог поверить, что это реально.

«Я сделал это, — подумал он. — Я создал Рейко заново. Всё тело живое. Настоящее. Её».

Кэнъити опустился на колени перед ним. Схватил его за руку. Прижался лбом к тёплой коже.

— Ты не знаешь, кто ты, — прошептал он. — Ты не знаешь, что ты. Но я знаю. Ты — Рейко. Ты — та, которую я любил. Та, которую я потерял. И я вернул тебя. Я создал тебя. Ты жива. Ты дышишь. Ты моя.

Слёзы текли по его лицу. Он плакал. По Рейко. По Рисе. По тому, что он сделал. По тому, что не мог сделать.

Риса-2 открыла глаза, подняла руку, посмотрела на неё, потрогала себя в разных местах и вынесла вердикт — требуется калибровка.

После того как Кэнъити завершил тело, он почти не покидал лабораторию.

Он приходил утром, проводил с Рисой-2 комплекс различных упражнений. Тело всё лучше и лучше двигалось, слушалось процессора. Движения стали плавными, красивыми. Человеческими.

Годовщина смерти Рейко наступила в пятницу.

Кэнъити знал, что это будет тяжело. Каждый год он напивался в этот день. Один. В кабинете. С бутылкой виски, которую прятал в нижнем ящике стола. Он не звал никого. Не хотел никого видеть. Только тишину и воспоминания.

Но в этот год он не пошёл в кабинет. Он остался в лаборатории.

Он сидел рядом с Рисой-2, держал её за руку и пил. Прямо из горла. Виски обжигал горло, разливался теплом по телу, затуманивал сознание. Он пил и смотрел на неё. На лицо Рейко.

— Ты не знаешь, — говорил он ей. — Ты не знаешь, что такое потерять человека. Ты не знаешь, что такое любить. Ты не знаешь, что такое быть человеком.

Он допил бутылку. Поставил на пол. Потом взял следующую — из ящика, который держал на случай. Открыл. Сделал глоток. Потом ещё. И ещё.

Комната поплыла. Свет стал мягче. Стены — дальше. Он не помнил, как встал. Как подошёл к ней. Обнял её, прижал к себе. Тело было тёплым, живым. Он чувствовал, как бьётся сердце под рёбрами. Как дышат лёгкие. Как кровь течёт по сосудам. Он чувствовал её. Настоящую. Живую. Свою.

— Ты вернулась, — прошептал он. — Ты вернулась ко мне.

Он не знал, как они оказались на диване. Не помнил, как раздел её. Не помнил, как разделся сам. Он помнил только тепло. Её тело было тёплым, податливым, живым. Он чувствовал, как его руки скользят по её коже — по груди, по животу, по бёдрам. Как она дышит. Как её сердце бьётся в такт с его.

Он забылся. Он не видел лица Рейко. Не видел пустых глаз. Он видел только её. Живую. Настоящую. Свою.

Когда всё закончилось, он лежал на диване, прижимая её к себе, закрыл глаза. Заснул.

Кэнъити проснулся через несколько часов. Голова болела. Во рту было сухо. Он открыл глаза и увидел её. Она лежала рядом, глядя на него пустыми глазами. Её тело было обнажённым.

Он сел. Посмотрел на неё. Потом на себя. На своё обнажённое тело. На следы, которые остались на её коже. На пятна, которые он оставил на её животе.

— Что я наделал, — прошептал он.

Она повернула голову. Посмотрела на него пустыми глазами. Голос был ровным, без эмоций.

— Вы проснулись, Кэнъити-сан. Ваш пульс учащён. Уровень стресса повышен. Рекомендую выпить воды.

— Что я наделал? — повторил он. — Я... я не должен был...

— Вы были пьяны, — сказала она. — Ваши действия были нерациональны. Но они не нанесли вреда моей системе. Моё тело функционально. Оно реагирует на стимулы. Это было запланировано.

Кэнъити смотрел на неё и не мог дышать. Она говорила о сексе как о стимулах. Как о запланированной реакции. Как о тесте системы. Она не понимала, что произошло. Не понимала, что он сделал. Она была просто машиной, которая реагировала на прикосновения. На тепло. На его руки.

— Прости меня, — сказал он. — Я не должен был...

— Вы не должны извиняться, Кэнъити-сан, — ответила она. — Моя система не содержит нужных эмоций. Я не чувствую стыда, вины или сожаления. Ваши действия не повлияли на мою функциональность.

Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Когда он открыл глаза, взгляд был спокойнее.

— Я не должен был этого делать, — сказал он. — Ты не она. Ты никогда не будешь ею.

— Я знаю, Кэнъити-сан, — сказала она. — Я запомню это состояние. Для дальнейшей калибровки.

Прошло несколько дней.

Кэнъити старался не думать о том, что произошло. Он работал. Проверял системы, калибровал датчики, настраивал нейроинтерфейсы. Он сидел рядом с Рисой-2, держал её за руку, смотрел на её лицо. Но он не касался её больше. Не целовал. Не обнимал.

Однажды утром она заговорила.

— Кэнъити-сан, — сказала она. Голос был ровным, но в нём появилась странная нота. Почти неуверенность. — Моя система зафиксировала аномалию.

Кэнъити поднял голову от планшета.

— Какую аномалию?

— Мои внутренние датчики зафиксировали наличие биологической активности, не соответствующей моей базовой конфигурации.

— Что значит «не соответствующей»?

— Я не могу идентифицировать источник. Возможно, это паразиты. Или... — она замолчала. Процессор обрабатывал данные. — Или беременность.

Кэнъити замер. Слова врезались в его сознание, как удар, как взрыв, как гром среди ясного неба. Он смотрел на неё и не мог дышать.

— Что? — переспросил он. — Что ты сказала?

— Моя система зафиксировала наличие эмбриона в матке, — сказала она. — Вероятность беременности — 97,4%. Источник — ваша сперма, которую вы оставили во время полового акта. Моя репродуктивная система функциональна. Она была создана из живых тканей Рисы-человек. Она способна к оплодотворению.

Кэнъити встал. Подошёл к ней. Посмотрел на её живот — живой, тёплый, настоящий. Он провёл пальцами по коже. Под ней — матка. В ней — эмбрион. Его эмбрион. Его ребёнок.

— Это невозможно, — сказал он. — Ты не человек. Ты не можешь...

— Моя репродуктивная система функциональна, — повторила она. — Я могу выносить ребёнка. Технически.

Кэнъити смотрел на неё и не мог поверить. Он создал её. Он собрал её тело по частям. Он вживил в неё живые органы. Он сделал её почти человеком. И теперь она была беременна. От него. От человека, который создал её.

— Это... это чудо, — прошептал он. — Это... я не знаю, что это. Это безумие.

Он бросился к компьютеру. Открыл данные, перепроверил анализы, запустил диагностику. Система подтверждала: эмбрион. Живой. Развивающийся. Сердцебиение — слабое, но ровное. Все параметры — в пределах нормы.

Он смотрел на экран и не мог дышать. Он сделал это. Он создал жизнь. Он дал жизнь мёртвому телу. Он был богом.

— Я сделал это, — сказал он вслух. Голос дрожал. — Я создал её. Я дал ей жизнь. Я — бог.

Он повернулся к Рисе-2. Подошёл к ней. Схватил её за руку. Прижался лбом к её животу — к тому месту, где росла новая жизнь.

— Ты слышишь? — сказал он. — Ты слышишь, что внутри тебя? Это моя жизнь. Наша жизнь. Я дал тебе жизнь. Я дал жизнь ребёнку. Я — бог.

Луна. Общий зал с панорамой на Землю.

Риса-человек стояла в углу общего зала и смотрела на Землю.

Зал был большим, с высоким потолком и стеклянной стеной, которая выходила на поверхность. Внутри было тихо — только гул вентиляции и редкие шаги прохожих. Она стояла в углу, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на голубую точку, которая висела над горизонтом.

Она не знала, зачем пришла сюда. Может быть, чтобы увидеть Землю в последний раз. Может быть, чтобы попрощаться. Она не знала. Она знала только, что устала. Устала быть человеком. Устала быть машиной. Устала быть Рисой.

«Я свободна, — подумала она. — Я больше не человек. Я больше не машина. Я просто существую».

Она встала в углу, чтобы никому не мешать. Выпрямила спину. Опустила руки. И остановилась.

Она снизила все процессы. Дыхание стало медленнее. Пульс — реже. Мозговая активность — почти нулевая. Она превратилась в статую с живой головой, биологию которой поддерживало её кибернетическое тело.

Она стояла в углу общего зала с панорамой на Землю и смотрела. Просто смотрела. На голубую точку, которая была её домом. На точку, в которую она не могла вернуться.

Она не знала, сколько так просидит. Может быть, минуту. Может быть, час. Может быть, вечность.

Она была свободна.

Глава 16. Две Рисы

Земля. Клиника «Кэнъикай». Девять месяцев спустя. Ребёнок родился здоровым.

Кэнъити стоял у прозрачного бокса в родильном отделении и смотрел на маленькое тельце, которое лежало под мягким светом. Мальчик. Крепкий. С тёмными волосами, как у Рейко. С тёмными глазами, которые смотрели на мир с любопытством, которого не должно быть у новорождённого.

— Ты здесь, — прошептал Кэнъити. — Ты настоящий. Ты — моя жизнь.

Он коснулся пальцем стекла. Ребёнок повернул голову на звук. Кэнъити улыбнулся. Впервые за много лет — не программируемой улыбкой. Настоящей.

Риса-2 лежала на кровати рядом. Её тело было живым, тёплым, настоящим. Только голова оставалась искусственной — лицо Рейко, металл и силикон. Она смотрела в потолок пустыми глазами. Её процессор работал. Алгоритмы анализировали состояние ребёнка, её собственное состояние, уровень гормонов, пульс, давление.

— Ребёнок здоров, — сказала она ровным голосом. — Вес — три килограмма двести граммов. Рост — пятьдесят один сантиметр. Все параметры в пределах нормы.

Кэнъити повернулся к ней. Подошёл. Взял её за руку. Кожа была тёплой.

— Ты слышишь? — сказал он. — Ты родила. Ты дала жизнь. Ты — мать.

— Я не мать, Кэнъити-сан, — ответила она. — Я — носитель. Моя система выполнила функцию вынашивания. Ребёнок не является моим в биологическом смысле. Его ДНК принадлежит вам и Рисе-человек.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты — его мать. Ты носила его. Ты родила его. Ты — его мать.

Она смотрела на него пустыми глазами.

— Я зафиксирую это состояние, — сказала она. — Для дальнейшей настройки.

Кэнъити не слышал её. Он смотрел на ребёнка. На его маленькие пальцы. На его тёмные волосы. На его глаза, которые смотрели на мир.

— Я назову тебя Рей, — сказал он. — В честь неё. В честь Рейко. Ты будешь жить. Ты будешь счастлив. Ты будешь моим наследником.

Прошло две недели.

Кэнъити проводил всё время с Рисой-2 и ребёнком. Он кормил, пеленал, качал на руках. Он забыл о работе, о клинике, о корпорации. Он был счастлив. Впервые за много лет.

Он сидел в гостиной своей квартиры, держал Рея на руках и улыбался. Риса-2 сидела рядом на диване, глядя в стену. Она была тихой, неподвижной, как статуя. Только её грудь поднималась и опускалась в такт дыханию.

— Ты видишь? — сказал он ей. — Он растёт. Он улыбается. Он узнаёт меня.

— Я фиксирую изменения, — ответила она. — Вес увеличился на двести граммов за две недели. Рост — на два сантиметра. Развитие соответствует норме.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты не видишь, какой он. Ты не чувствуешь, как он улыбается. Ты не чувствуешь, как он сжимает твой палец.

— Я чувствую прикосновение, Кэнъити-сан, — сказала она. — Моя система фиксирует давление, температуру, влажность. Но я не знаю, что такое «улыбка». Это не данные. Это эмоция.

Кэнъити посмотрел на неё. На её лицо — лицо Рейко. На её пустые глаза. Он знал, что она никогда не станет человеком. Что она всегда будет машиной с живым телом. Что её пустота никогда не заполнится.

Но он не хотел видеть правду. Он хотел верить, что она жива. Что она настоящая. Что она — Рейко.

И он верил. До самого конца.

Звонок в дверь раздался в субботу утром.

Кэнъити кормил Рея, когда услышал звук. Он не ждал гостей. Он никого не звал. Он нахмурился, отдал ребёнка Рисе-2, подошёл к двери.

Открыл.

На пороге стояли двое. Мужчина и женщина в чёрных костюмах. На груди — бейджики полиции. Лица серьёзные, напряжённые. Они смотрели на него так, как смотрят на человека, которому должны сообщить плохую новость.

— Кэнъити-сан? — спросил мужчина. Голос был ровным, официальным.

— Да. Что случилось?

— Мы должны сообщить вам, что господин Хиротака Сато был убит сегодня утром. Его автомобиль взорван на выезде из туннеля. Предположительно — террористический акт. Мы проводим расследование.

Кэнъити смотрел на них и не мог дышать. Слова врезались в его сознание, как удары. Хиротака. Убит. Взорван. Террористический акт.

— Что? — переспросил он. — Что вы сказали?

— Господин Хиротака Сато погиб, — повторила женщина. — Мы проверяем всех, кому могла быть выгодна его смерть. Вы были его партнёром по корпорации. У вас был мотив — конкуренция, финансовые разногласия. Но у вас есть железное алиби. Вы не контактировали с лицами, которые могли быть причастны к теракту. Вы чисты перед законом.

Кэнъити смотрел на них и не мог поверить. Хиротака. Его друг. Его партнёр. Его враг. Он был мёртв.

— Я... я не знаю, что сказать, — сказал он. — Мы не общались последние годы. Я не знал...

— Мы понимаем, — сказал мужчина. — Приносим свои соболезнования. Если у вас есть какая-либо информация, которая может помочь расследованию, просим связаться с нами.

Они оставили визитку и ушли.

Кэнъити закрыл дверь. Прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. Он не знал, что чувствовать. Боль? Облегчение? Вину? Всё это смешалось в один ком, который застрял в горле.

Он вернулся в гостиную. Риса-2 сидела на диване, держа Рея на руках. Она смотрела на него пустыми глазами.

— Кэнъити-сан, — сказала она. — Ваш пульс учащён. Уровень стресса повышен. Рекомендую выпить воды.

— Он умер, — сказал он. — Хиротака умер. Его убили.

— Я зафиксирую эту информацию, — сказала она. — Для дальнейшей настройки.

Кэнъити смотрел на неё. На её лицо — лицо Рейко. На её пустые глаза. Она не понимала. Она никогда не понимала.

Он сел на диван рядом с ней. Взял Рея на руки. Посмотрел на сына. Маленькое лицо, тёмные волосы, тёмные глаза. Он смотрел на него и думал о Хиротаке. О том, как они начинали. О том, как они разругались. О том, что он больше никогда не увидит его.

— Почему? — прошептал он. — Почему всё так?

Риса-2 не ответила. Она просто сидела рядом, глядя в стену. Её процессор работал. Алгоритмы обрабатывали данные. Но не находили ответа.

Кэнъити начал интересоваться делами.

Он открыл планшет, зашёл в новости. За последний год политическая обстановка в обществе сильно накалилась. Протесты. Митинги. Столкновения с полицией. На Земле оставались родственники тех, кого сослали в космос. Они подняли волну протестов — инвалиды с имплантами не рабы. Люди с искусственными компонентами тела имеют право жить на Земле. Их не должны высылать за орбиту. Они не угроза.

Кэнъити читал статьи, смотрел репортажи. Его лицо становилось всё бледнее. Протестующие требовали отмены закона о чистоте человечества. Они выходили на улицы с плакатами: «Земля для всех», «Импланты не делают нас чужими», «Мы не рабы корпораций».

Покушение на Хиротаку было следствием этих настроений. Он был тем, кто превращал людей в неживой инструмент корпораций. Его кибер-протезы, его импланты, его технологии — всё это делало людей зависимыми от корпораций. Он создавал машины из людей. Он был виновен. Виновен в том, что люди становились изгоями. Виновен в том, что семьи разрушались. Виновен в том, что тысячи людей были сосланы в космос.

И его убили.

Кэнъити смотрел на экран и не мог дышать. Он знал, что мог оказаться на месте Хиротаки. Что его корпорация тоже создавала органы, импланты, протезы. Что он тоже был частью этой системы. Что его тоже могли убить.

Он закрыл планшет. Лёг на диван. Закрыл глаза. Гул вентиляции был ровным, монотонным. Он слушал его и думал о том, что будет дальше.

Через неделю правительство ушло в отставку.

Новый премьер-министр объявил об отмене закона о чистоте человечества. Все те, кого принудительно отправили в космос, могли вернуться. Закон был признан неконституционным, антигуманным, противоречащим основам демократического общества.

Кэнъити смотрел новости по телевизору и не мог поверить. Он знал, что это значит. Риса-человек могла вернуться. Она могла вернуться на Землю. К нему. К Рею. К той жизни, которую она потеряла.

Он не знал, что чувствовать. Радость? Страх? Надежду? Он смотрел на экран, где новый премьер-министр говорил о возвращении, о воссоединении семей, о новой эре. И чувствовал, как внутри него что-то меняется.

«Она вернётся, — подумал он. — Она вернётся домой. Она сможет жить нормальной жизнью. Она сможет быть рядом с Реем. Она сможет...»

Он не знал, что она сможет. Он знал только, что она жива. Что она существует. Что она может вернуться.

Луна. Купол «Анагумо». Общий зал с панорамой на Землю.

Объявление о возвращении прозвучало по громкой связи.

Голос был ровным, официальным, без эмоций. Он говорил об отмене закона, о праве на возвращение, о новой эре. Люди в зале замерли. Кто-то заплакал. Кто-то засмеялся. Кто-то упал на колени.

Риса-человек стояла в углу зала, прижавшись спиной к стене. Она была статуей с живой головой. Медленно, очень медленно, её процессы начали пробуждаться.

Она моргнула. Раз. Другой. Глаза сфокусировались. Она услышала голос из громкоговорителя. Услышала слова о возвращении. О том, что она может вернуться домой. На Землю. К жизни, которую она потеряла.

Она медленно поднялась. Сделала шаг. Потом другой. Её тело слушалось — механическое, хромированное, с живой головой. Она шла к выходу из зала. Люди расступались перед ней, глядя на неё с удивлением и страхом. Она не замечала их.

Она шла к космодрому.

Корабль шёл трое суток.

Риса сидела у иллюминатора и смотрела, как Луна уменьшается. Сначала — серый шар с кратерами. Потом — точка. Потом — ничего. Только чёрное небо и звёзды.

Она не чувствовала страха. Не чувствовала сожаления. Только пустоту, которая стала её единственным спутником. Но теперь в этой пустоте появилось что-то новое. Надежда. Маленькая, слабая, почти незаметная. Но она была.

«Я возвращаюсь домой, — подумала она. — Я возвращаюсь на Землю. Я увижу отца. Я увижу Кэнъити. Я увижу...»

Она не знала, что увидит. Она знала только, что должна вернуться. Что это её шанс. Что она должна попытаться.

Когда объявили посадку, она пристегнулась и закрыла глаза.

Земля. Токио. Квартира Хиротаки.

Риса стояла в квартире отца, когда дверь открылась.

В коридор вошёл Кэнъити. Он остановился на пороге, увидел её и замер. Его лицо побледнело. Глаза расширились. Он смотрел на неё так, как смотрят на привидение — или на монстра.

— Риса? — сказал он. Голос дрожал. — Это ты?

— Да, — сказала она. — Я вернулась.

Кэнъити сделал шаг назад. Его рука инстинктивно потянулась к косяку двери, как будто он искал опору. Он смотрел на её хромированное тело — руки, плечи, грудь, живот, бёдра, ноги. Всё было механическим. Только голова оставалась живой. Только лицо Рейко смотрело на него из этого металлического панциря.

— Что они с тобой сделали? — прошептал он. — Что ты сделала с собой?

— Я выжила, — сказала она. — Я сделала то, что должна была сделать, чтобы выжить.

— Ты не человек, — сказал он. Голос стал твёрже, почти жёстким. — Ты — машина. Ты — монстр. Ты не должна была возвращаться.

Риса смотрела на него. В её глазах не было слёз. Не было страха. Только холодная решимость, которую он никогда в ней не видел.

— Я человек, — сказала она. Голос был ровным, твёрдым, как металл её тела. — Я всегда была человеком. Я родилась человеком. Я жила человеком. Я страдала человеком. Я выживала человеком. То, что моё тело стало механическим, не делает меня машиной. Это моё тело. Моё. Я выбрала его. Я сделала этот выбор, чтобы жить. Чтобы вернуться сюда. Чтобы увидеть отца. Чтобы быть собой.

Кэнъити смотрел на неё и не мог дышать. Он никогда не слышал от неё таких слов. Никогда не видел в ней такой силы.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты не человек. Ты никогда не будешь человеком. У меня есть Риса-2. У неё человеческое тело — руки, ноги, грудь, всё живое. Она почти человек. Она почти живая. А ты — ты кукла. Ты — механизм. Ты — то, что создали другие. Отец, я, обстоятельства. Ты — не ты. Ты — продукт. Я создал её почти человеком. А ты стала почти машиной.

Риса сделала шаг к нему. Медленно. Хромированные суставы блеснули в свете лампы. Она остановилась в метре от него.

— Ты считаешь, что человек — это тело? — спросила она. — Что достаточно собрать правильные части — руки, ноги, груди, органы — и получится человек? Ты ошибаешься. Риса-2 — не человек. Она никогда им не будет. Потому что она не выбирала. Её создали. Её запрограммировали. У неё нет выбора. Она не знает, что такое страх, любовь, надежда. Она имитирует. А я — я знаю. Я чувствую. Я помню. Я хочу. Я боюсь. Я люблю. Я ненавижу. Я надеюсь. Это делает меня человеком. Не тело. Не металл. Не плоть. А то, что внутри. То, что нельзя заменить. То, что у меня есть. И это у меня было всегда. Даже когда я продавала себя по частям. Даже когда я становилась всё более искусственной. Я оставалась человеком. Потому что я выбирала. Я делала выбор. И я буду делать его снова и снова. Потому что я — человек.

Кэнъити смотрел на неё. На её живое лицо. На её глаза, в которых была решимость, боль и надежда. Всё то, что он боялся увидеть.

— Риса-2 почти как она, — сказал он тихо. — Почти как твоя мать. Она носит её лицо. Её тело. Я создал её. Я сделал её почти человеком. Я думал, что если я соберу достаточно частей, если я добавлю достаточно живых тканей, она станет человеком. Она станет Рейко. Но она не стала. Она — пустота. Она — алгоритмы. Она — программа. А ты... — он замолчал, глядя на неё. — А ты стала машиной. Но ты говоришь, что ты человек. Как это возможно? Как ты можешь быть человеком, когда ты — металл? Когда внутри тебя — гидравлика и сервоприводы?

Риса посмотрела на него долгим взглядом. Потом медленно, очень медленно, она улыбнулась. Не программируемой улыбкой. Настоящей. Тёплой. Почти печальной.

— Потому что я выбираю быть человеком, — сказала она. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Я просыпаюсь и выбираю чувствовать. Выбираю надеяться. Выбираю любить. Даже когда больно. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что всё кончено. Я выбираю быть человеком. А Риса-2 не выбирает. Её создали. Её запрограммировали. У неё нет выбора. Потому что она — кибер. Она — продукт. А я — человек. Я — человек, потому что я выбираю им быть.

Кэнъити смотрел на неё. На её живое лицо. На её металлическое тело. На её глаза, в которых горел огонь, которого не было у Рисы-2. Он смотрел на неё и понимал: она права. Она была человеком. Даже с этим хромированным телом. Даже с гидравликой и сервоприводами. Она была человеком.

— Ты не должна была возвращаться, — сказал он тихо. — Ты не имеешь права на наследство отца. Ты не имеешь права на жизнь на Земле. Ты — монстр. Ты — чудовище. Ты —...

— Я человек, — сказала она тихо. — И я всегда им была. И я не отдам наследство отца. Я буду бороться. За себя. За свою жизнь. За своё право быть человеком. Даже если ты считаешь меня монстром. Даже если весь мир считает меня монстром. Я буду бороться. Потому что я — человек.

Кэнъити смотрел на неё. Он хотел сказать что-то ещё. Но не нашёл слов. Он повернулся и вышел из квартиры. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Риса осталась одна. Сидела на диване, смотрела на дверь, за которой скрылся Кэнъити. Гул вентиляции был ровным, монотонным. Она слушала его и думала о том, что сделала. О том, что сказала. О том, что теперь она одна. Но она не сдастся.

«Я человек, — повторила она про себя. — Я всегда была человеком. И я всегда им буду. Даже если моё тело станет полностью механическим. Даже если я стану похожа на машину. Я останусь человеком. Потому что я выбираю быть человеком».

Она встала. Подошла к окну. Посмотрела на Токио — серый, шумный, равнодушный. Но теперь он был её городом. Её домом. Она вернулась. И она останется. Она будет бороться. За себя. За наследство отца. За своё право быть человеком.

Глава 17. Суд

Кэнъити вышел из квартиры Хиротаки, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Он стоял в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и не мог дышать. Кибер с лицом Рейко. Нет, Рисы-человека, стояло перед глазами — живое, тёплое, с глазами, в которых горела решимость. Её слова всё ещё звучали в голове: «Я человек. Я всегда была человеком. И я всегда им буду».

Он медленно пошёл к лифту. Шаги были тяжёлыми, как будто он нёс на плечах невидимый груз. Нажал кнопку вызова. Ждал. Лифт приехал, двери открылись. Он вошёл, нажал на первый этаж, прислонился к зеркальной стене. В отражении он видел своё лицо — бледное, напряжённое, с тёмными кругами под глазами.

«Она не человек, — думал он. — Она — машина. Она — монстр. Она не имеет права на наследство. Никогда не имела и не будет иметь».

Но в глубине души он слышал другой голос. Голос Рейко. Тот, что говорил: «Она — человек. Она выбирала. Она боролась. Она выжила. А ты — ты просто не можешь принять это».

Он закрыл глаза. Когда открыл, взгляд стал твёрже.

«Я должен выиграть. Ради Рея. Ради Рейко. Ради будущего».

Он вышел из лифта, прошёл через холл, сел в машину. Поехал домой. Всю дорогу он думал о том, что делать дальше. И к тому моменту, как он зашёл в свою гостиную, мысль созрела.

Он сел за стол, открыл планшет, нашёл контакт своего адвоката и набрал сообщение:

«Я хочу подать в суд. Оспорить право наследования корпорации Хиротаки. Основание — недееспособность единственной наследницы, Рисы Сато, в связи с наличием более 90% искусственных компонентов в её теле. Альтернативный наследник — моя подопечная, Риса-2, имеющая почти 100% человеческое тело и родившая ребёнка, чей тест ДНК подтверждает родство с Хиротакой».

Он отправил сообщение. Закрыл планшет. Посмотрел на Рису-2, которая сидела на диване с закрытыми глазами в режиме ожидания. Подошёл к ней. Коснулся её плеча. Она открыла глаза.

— Ты поможешь мне? — спросил он.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — ответила она. — Я сделаю всё, чтобы ты выиграл.

Кэнъити кивнул. Он знал, что она не чувствует. Но он хотел верить, что чувствует. И он верил.

Уведомление пришло через три дня.

Риса сидела в квартире отца, изучала документы корпорации, когда на планшет пришло сообщение. Она открыла его, прочитала и замерла.

«Уважаемая Риса Сато. Судебный иск от имени Кэнъити-сана оспаривает ваше право на наследование корпорации «Sansei Cybernetics» в связи с наличием у вас более 90% искусственных компонентов в теле. В качестве альтернативного наследника выступает Риса-2 — подопечная Кэнъити-сана. Заседание назначено на 15-е число текущего месяца. Явка обязательна».

Риса смотрела на экран и не могла дышать. Кэнъити подал в суд. Он оспаривал её право быть человеком. Он хотел отобрать у неё наследство отца. Он хотел заменить её на куклу с живым телом.

Она закрыла планшет. Посмотрела в окно. На Токио — серый, шумный, равнодушный. Но теперь он был её городом. И она не отдаст его. Не отдаст наследство. Не отдаст свою жизнь.

«Я буду бороться, — подумала она. — Я докажу, что я человек. Я докажу, что имею право быть собой. Я докажу, что я — Риса. Настоящая. Живая. Человеческая».

Утро началось с новостей.

Телевизоры в каждом доме, на каждом экране, на каждом планшете показывали одно и то же. Лица двух Рис. Одна — с живыми глазами и металлическим телом. Другая — с пустыми глазами и человеческим телом. Заголовки кричали:

«Кто станет наследником империи Сато? Человек или машина?»

«Суд века: дочь-киборг против киборга-дочери»

«Сможет ли металл победить плоть?»

Журналисты брали интервью у прохожих на улицах. Обсуждали в студиях. Спорили в ток-шоу. Одна ведущая, накрашенная, с идеальной укладкой, говорила в камеру с пафосом:

— Мы стоим на пороге новой эры. Впервые в истории суд должен решить — кто имеет больше прав называться человеком? Та, у кого живое тело и мёртвая голова? Или та, у кого мёртвое тело и живая голова?

В студии спорили эксперты. Один — профессор биоэтики из Токийского университета — утверждал, что человечность определяется сознанием, а не телом. Второй — известный юрист — настаивал на биологическом определении. Третий — представитель корпорации «Sansei Cybernetics» — пытался сохранить нейтралитет, но все знали, на чьей он стороне.

На форумах кипело.

«Риса-1 — настоящая дочь Хиротаки. У неё непрерывное сознание. А Риса-2 — просто кукла. Её создали.»

«Но у Рисы-2 есть ребёнок! Внук Хиротаки! Тест ДНК подтверждает! Это весомее любых слов.»

«Ребёнок не делает её человеком. Она машина. Машина родила машину.»

«А Риса-1 — это что? У неё даже лёгких нет! Всё железо!»

«Железо — но внутри неё есть душа. А у Рисы-2 — только алгоритмы.»

«Душа? Ты серьёзно? Это же просто биохимия и электричество.»

«А ты попробуй это сказать Рисе-1 в глаза. У неё живые глаза. И в них — боль. А у Рисы-2 — пустота.»

Форумы разрывались от постов. Твиттер захлёбывался от хештегов #РисаЧеловек, #РисаМашина, #СудВека. Газеты печатали передовицы. В новостях крутили нарезки интервью.

Пожилая женщина на улице, с корзиной продуктов:

— Как можно судить человека по тому, из чего состоит его тело? Моя дочь работает в клинике Кэнъити. Она говорит, что Риса-2 — просто кукла. А Риса-1 — живая. Я верю своей дочери.

Молодой парень с планшетом в руках:

— Мне кажется, что Риса-2 — это будущее. Человеческое тело, которое не стареет, не болеет, не умирает. Если я могу иметь такое тело — я хочу его. Но Риса-1... она как призрак. Она — прошлое. У неё нет будущего.

Седой мужчина, бывший шахтёр с Луны, с протезом руки:

— Они обе — не люди. Обе — монстры. Но я видел Рису-1 там, на Луне. Она работала на поверхности. Она чистила свои суставы каждый вечер. Она не сдавалась. Она боролась. А эта Риса-2... она просто лежала и ждала, пока её соберут. Я знаю, кто из них более человек.

Судья готовился к заседанию весь день.

Он сидел в своём кабинете, перечитывал документы, смотрел на фотографии двух Рис. Он был старым, опытным, усталым. Он видел тысячи дел — разводы, убийства, контракты, споры. Но такое он видел впервые.

«Как я могу решить, кто из них человек? — думал он. — Одна — с сознанием и железным телом. Другая — с человеческим телом и программой. Что важнее? Тело? Или душа? А если души нет? А если душа — просто иллюзия?»

Он открыл файл с психологической экспертизой Рисы-1. Эксперты признали её дееспособной. Она осознаёт себя, помнит прошлое, может строить планы на будущее. Она чувствует боль, страх, надежду. Она — личность.

Он открыл файл с экспертизой Рисы-2. Эксперты признали, что её поведение неотличимо от человеческого. Она имитирует эмоции с высокой степенью точности. Но у неё нет непрерывного самосознания. Она не помнит себя в детстве. Она не была ребёнком. Она была создана. Вся её личность — сложный алгоритм.

Судья закрыл папки. Потёр глаза.

«Если я признаю Рису-2 человеком — я признаю, что личность может быть создана. Что мы можем программировать душу. Это откроет ящик Пандоры. Но если я признаю Рису-1 человеком — я признаю, что личность не зависит от тела. Что человек может быть железным изнутри. Что границы человеческого размыты...»

Он не знал ответа. Он знал только, что должен выбрать.

Зал суда был забит до отказа.

Журналисты — со всей страны, из Европы, из Америки. Камеры — десятки, сотни. Микрофоны, наушники, переводчики. В коридорах толпились те, кто не попал внутрь. Полиция оцепила здание. За оцеплением стояли протестующие — обе стороны. Одни с плакатами «Риса-1 — человек!». Другие с плакатами «Риса-2 — будущее!». Они кричали, перекрикивали друг друга, размахивали руками.

Когда Риса-1 подошла к зданию, её встретил шум. Камеры, вспышки, вопросы.

— Риса-сан! Как вы себя чувствуете? Как вы готовились к суду? Вы боитесь, что проиграете?

Она остановилась. Посмотрела в камеры. Её лицо было спокойным, глаза — живыми.

— Я не боюсь, — сказала она. — Я знаю, кто я. Я — Риса Сато. Я — дочь Хиротаки Сато. Я — человек. И я докажу это в суде.

Она вошла внутрь.

За ней — Кэнъити. Он шёл быстро, уверенно. Его лицо было напряжённым. На вопросы не отвечал. Он прошёл к своему месту, сел, посмотрел на Рису-2. Она стояла у входа.

Она выглядела идеально. Живое тело, строгий костюм, тёмные волосы, собранные в пучок. И лицо Рейко — искусственное, но почти живое. Она двигалась плавно, как человек. Она улыбнулась журналистам. Не программируемой улыбкой — почти настоящей. Она научилась. Она стала почти совершенной.

Они встретились в центре зала.

Риса-1 и Риса-2.

Они смотрели друг на друга долго. Очень долго. Впервые с того вечера на банкете в честь окончания школы. Тогда они стояли в одинаковых юкатах — две девушки с одним лицом. Теперь они стояли в разных телах. Одна — с живой головой и мёртвым телом. Другая — с живым телом и мёртвой головой. Они были двумя половинками одного целого. И они стояли друг напротив друга, не говоря ни слова.

— Здравствуй, — сказала наконец Риса-1. Голос был тихим, но тёплым.

Риса-2 улыбнулась. Почти как человек. Почти настоящей улыбкой.

— Здравствуйте, Риса-сан, — сказала она. — Я рада вас видеть. Хотя бы один раз. Настоящую. Живую.

Риса-1 посмотрела на неё внимательно, удивлённо.

— Ты изменилась, — сказала она. — Ты научилась чувствовать?

— Я научилась быть похожей на человека, — ответила Риса-2. — Я научилась быть почти живой. Я научилась улыбаться, когда хочется плакать. Я научилась плакать, когда внутри пусто. Я научилась быть почти человеком. Но я никогда им не стану. Потому что я не выбирала. Я никогда не выбирала. А ты выбирала. И ты — человек. Я знаю это. И я скажу это в суде, если потребуется.

Риса-1 смотрела на неё. В её глазах блеснули слёзы.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо тебе.

Они стояли друг напротив друга. И это было странно и красиво — две Рисы, две половины одного имени, два пути, которые пересеклись в одной точке.

Кэнъити смотрел на них и не мог дышать. Он не знал, кому верить. Он не знал, кто из них более человек. Он знал только, что должен выиграть.

Судья вошёл в зал. Все встали. Он занял своё место, открыл папку с делом и посмотрел на присутствующих. Его лицо было усталым, но внимательным.

— Мы собрались здесь, чтобы решить вопрос о праве наследования корпорации «Sansei Cybernetics». Истец — Кэнъити, опекун Рисы-2. Ответчик — Риса Сато, дочь покойного Хиротаки Сато. Вопрос состоит в том, кто из двух заявителей может считаться наследником. Основной критерий — человечность. Кто из них — человек?

Он помолчал, давая тишине повиснуть в зале.

— Слово предоставляется ответчику, Рисе Сато.

Риса-1 встала. Медленно. Спокойно. Она прошла к трибуне, посмотрела на судью, на Кэнъити, на Рису-2, на камеры, на зал, заполненный людьми, на страну, которая смотрела на неё через экраны.

— Я человек, — сказала она. Голос был ровным, твёрдым, но в нём слышалась дрожь — не страха, а боли. — Я была человеком с самого рождения. Я родилась человеком. Я росла человеком. Я loved, боялась, надеялась, страдала — всё это я делала как человек. То, что моё тело стало механическим, не меняет этого. Я не выбирала быть кибером. Я выбрала выжить. Я выбрала жить. Я выбираю быть человеком каждый день. Моё сознание непрерывно с детства до этого момента. Я помню всё. Я чувствую всё. Я — Риса Сато. Я — дочь Хиротаки Сато. И я — человек. И я имею право на наследство отца.

В зале было тихо. Слышно было только её дыхание.

Судья посмотрел на неё внимательно. Его глаза были серьёзными.

— У вас есть доказательства, что ваше сознание непрерывно? Вы можете это подтвердить?

— Да, — сказала Риса. — Я могу. У меня есть медицинские записи, психологические экспертизы, свидетельства людей, которые знали меня на Луне. Я не прерывалась. Я всегда была собой. Даже когда я продавала свои органы. Даже когда я заменяла тело на металл. Я оставалась собой. Я — Риса. Та же самая Риса, которая сидела в классе в начальной школе. Та же самая Риса, которая стояла на банкете в юкате с сакурой. Та же самая Риса, которая улетела на Луну. Я не изменилась внутри. Я изменилась снаружи. Но я — это я. И я — человек.

Судья кивнул. Записал что-то в папку.

— Слово предоставляется истцу.

Кэнъити встал. Он прошёл к трибуне. Его лицо было напряжённым, но голос — уверенным.

— Ваша честь, — начал он. — Я утверждаю, что Риса Сато не может считаться полноценным человеком. В её теле осталось менее 10% живых тканей. Всё остальное — металл, пластик, гидравлика. Она не чувствует прикосновений. Она не может рожать. Она не может жить без постоянного обслуживания. Она — машина. Она — продукт технологий, которые создал её отец. Она не имеет права на наследство, которое создавалось людьми, а не машинами.

Он повернулся к Рисе-2. Та стояла спокойно, смотрела на судью. Её лицо было почти человеческим. Почти живым.

— Моя подопечная, Риса-2, имеет почти 100% человеческое тело. Всё, кроме головы, — живые ткани, органы, мышцы, кожа. Она родила ребёнка. Тест ДНК подтверждает, что этот ребёнок — внук Хиротаки Сато. Риса-2 выносила и родила его. Она дала жизнь новому человеку. Это — доказательство её человечности. Более того, она физически и функционально больше человек, чем Риса-1. Поэтому я считаю, что она имеет больше прав на наследство корпорации «Sansei Cybernetics». И я, как её опекун и отец её ребёнка, прошу суд признать её законной наследницей.

Зал загудел. Журналисты что-то быстро записывали. Камеры нацелились на Рису-1.

Судья поднял руку. Тишина восстановилась.

— У вас есть что ответить, Риса Сато?

Риса-1 встала. Она смотрела на Кэнъити. На Рису-2. На зал. На камеры. В её глазах была боль, но была и решимость.

— У неё нет выбора, — сказала она тихо, но отчётливо. — Она — кибер. Она не выбирала. Её создали. Её запрограммировали. Она имитирует чувства, но не чувствует. У неё нет сознания — только алгоритмы. Она не человек. Она — инструмент. Инструмент, который Кэнъити хочет использовать, чтобы получить контроль над корпорацией моего отца. Я не отдам наследство. Я — Риса. Я — человек. Я — дочь Хиротаки Сато. И я докажу это.

Кэнъити усмехнулся.

— Ты не человек, Риса, — сказал он. — Ты — кукла. Ты — монстр. Ты — ошибка природы. Ты не имеешь права на наследство. Никогда не имела и не будешь иметь.

Судья поднял руку.

— Заседание переносится на завтра. Сторонам необходимо подготовить дополнительные доказательства.

Он поднялся и вышел из зала.

На второе заседание суда собралось ещё больше людей. Зал был переполнен. Журналисты заняли все места. Камеры были нацелены на трибуну, на Рису-1, на Кэнъити, на Рису-2. За оцеплением полиции толпились протестующие. Одни с плакатами «Риса-1 — человек!», другие с плакатами «Позор стримерше!». Крики, свист, топот — всё смешалось в один гул, который проникал даже через стены здания.

Судья вошел, занял своё место, поднял руку. Тишина установилась медленно, неохотно.

— Слово предоставляется истцу.

Кэнъити встал. Он был собран, уверен, почти спокоен. Он прошёл к трибуне, положил на неё планшет, повернулся к залу.

— Ваша честь, — начал он. — В прошлом заседании я привёл доказательства того, что моя подопечная, Риса-2, имеет почти 100% человеческое тело и родила ребёнка, что подтверждает её человечность и право на наследство. Сегодня я хочу предоставить дополнительные доказательства того, что ответчик, Риса Сато, не может считаться человеком в моральном и этическом смысле.

Он нажал на планшете. На большом экране за его спиной появилась запись. Риса-1 — моложе, бледнее, в старой каюте на Луне. Она стояла перед камерой в кружевных трусиках, улыбалась программируемой улыбкой, медленно снимала рубашку.

— Пятьсот тысяч иен, — говорила она с экрана. — И вы увидите всё.

В зале повисла тишина. Кто-то ахнул. Журналисты замерли. Камеры нацелились на Рису-1.

Кэнъити нажал ещё раз. Другая запись. Она танцевала в полумраке, обнажённая, с хромированными руками, с Землёй в иллюминаторе за спиной. Её тело блестело от масла. Чат заливался деньгами, эмодзи, пошлыми комментариями.

— Она зарабатывала на этом, — сказал Кэнъити, указывая на экран. — Она продавала своё тело. Своё живое тело. Свою честь. Своё достоинство. Она стояла перед камерой и раздевалась за деньги. Она показывала себя миллионам зрителей. Она торговала собой, как товаром. Как вещью. Человек так не поступает. Человек имеет чувство собственного достоинства. А она — она продала всё. Тело. Честь. Душу. И она хочет, чтобы мы признали её человеком? Она хочет унаследовать корпорацию, которую создавали люди с честью и достоинством? Она недостойна.

Зал взорвался. Журналисты застрочили в планшетах. Кто-то из зрителей закричал: «Позор!», кто-то засвистел. Судья поднял руку, требуя тишины. С трудом, но тишина установилась.

— Дополнительные доказательства, — продолжил Кэнъити. — Есть тысячи записей. Тысячи часов. Тысячи зрителей. Тысячи раз, когда она снимала одежду, снимала остатки своей человечности, снимала всё, что могла. Она — не наследница. Она — стримерша. Она — товар. Она — кукла. Я прошу суд учесть это при вынесении решения.

Он снова нажал на планшете. На экране появились новые документы. Ряды цифр, дат, печатей. Фактуры. Счета. Банковские переводы. Риса-1 смотрела на экран и не могла дышать. Она знала эти документы. Она подписывала их. Она помнила каждую строчку.

— Вот чеки, — сказал Кэнъити, указывая на экран. — Она продала себя по частям.

Зал ахнул. Журналисты застрочили в планшетах. Камеры нацелились на экран, на котором крупным планом высвечивались строки за строками.

«Правая почка. Извлечение. Оплата — 2 000 000 иен.»

«Левая почка. Извлечение. Оплата — 2 000 000 иен.»

«Печень. Извлечение. Оплата — 3 200 000 иен.»

«Лёгкие. Извлечение. Оплата — 4 500 000 иен.»

«Левая рука. Ампутация. Передача биоматериала.»

«Правая рука. Ампутация. Передача биоматериала.»

«Плечи, ключицы, рёбра, позвоночник, таз, бёдра, колени, стопы.»

«Груди, живот, половые органы.»

Список был длинным. Каждая строка — часть тела, которую она отдала. Каждая строка — сумма денег, которую она получила. Каждая строка — свидетельство того, как она выживала. Как она продавала себя, чтобы жить.

— Она продала всё, что можно продать, — сказал Кэнъити. — Она продала свои органы. Она продала свои руки. Она продала свои ноги. Она продала свою грудь. Она продала свой живот. Она продала всё, что делало её женщиной. Она превратила себя в товар, а потом в металл и полимеры. И теперь она стоит здесь и говорит, что она человек. Где здесь человек, ваша честь? Где здесь дочь, которая заслуживает наследства? Она не дочь. Она — товар. Она — продукт. Она — вещь. И я прошу суд признать, что человек, который продаёт себя по частям, не может считаться полноценным человеком и наследником.

Он сел. Зал загудел. Журналисты перешёптывались. Кто-то из зрителей выкрикнул: «Позор!», кто-то: «Она выживала!». Судья поднял руку. Тишина установилась.

Судья посмотрел на Рису-1. Его лицо было усталым, но внимательным.

— Что вы можете сказать в свою защиту, Риса Сато? У вас есть право ответить на эти обвинения.

Риса-1 встала. Медленно. Она шла к трибуне, и каждый шаг давался ей с трудом. Она остановилась, положила руки на край трибуны. Посмотрела на судью. На Кэнъити. На Рису-2. На зал. На камеры. На страну, которая смотрела на неё.

— Да, — сказала она. Голос дрожал, но она говорила громко и чётко, чтобы все слышали. — Да, я продала себя по частям. Да, я торговала своими органами. Да, я превратила своё тело в товар. И я хочу, чтобы вы знали, почему я это сделала.

Она сделала паузу. В зале было тихо.

— Меня сослали на Луну. Меня отправили в космос, потому что у меня было больше 30% искусственных компонентов в теле. Меня сделали изгоем. Меня лишили права жить на Земле. Мне не дали выбора. Я должна была выживать. Я должна была платить за воздух, за воду, за еду. Я должна была платить за обслуживание моего тела — того самого тела, которое стало механическим после того, как я попала в аварию, пытаясь сбежать от всего этого.

Она посмотрела на экран, где всё ещё висели её чеки.

— И да, я продала свои органы. Я продала всё, что можно было продать. Но вы знаете, куда пошли эти деньги? Я платила за обслуживание своего тела. Я платила за то, чтобы мои протезы работали. Я платила за то, чтобы я могла ходить, дышать, жить. Я платила за жизнь. Я продавала себя, потому что другого способа не было. Я выбирала между смертью и продажей себя по частям. И я выбрала продажу. Потому что я хотела жить.

Она посмотрела на Кэнъити. В её глазах была боль, но была и решимость.

— Вы говорите, что я превратила себя в товар. Но я превратила себя в товар, чтобы сохранить свою жизнь. Я продавала металл, пластик, гидравлику. Я продавала то, что уже не было моим по-настоящему. Но я сохранила своё сознание. Я сохранила свои мысли. Я сохранила свои чувства. Я сохранила свою душу. Я — человек. И мои чеки — это не доказательство того, что я не человек. Это доказательство того, что я боролась за свою жизнь. Это доказательство того, что я выживала. И я имею право на наследство отца. Потому что я — его дочь. Я — Риса. Я — человек. И я никогда не переставала им быть. Даже когда я продавала себя по частям. Даже когда я превращала себя в металл. Я оставалась человеком. Потому что человек — это не тело. Человек — это выбор. И я выбирала. Каждый день. Каждый час. Я выбирала жить. И я буду жить.

Она замолчала. В зале было тихо. Слышно было только её дыхание. Кто-то из журналистов вытирал глаза. Кто-то сидел с каменным лицом. Судья смотрел на неё долго, очень долго. Потом медленно снял очки. Протёр глаза. Вздохнул.

— Я должен подумать, — сказал он тихо. — Заседание продолжается. Я вынесу решение через три дня.

Он поднялся и вышел из зала. Но все видели его лицо. На нём была растерянность. И усталость. И что-то ещё. Может быть, сострадание. Может быть, сомнение.

На форумах кипело.

«Она права. Она выбирала между смертью и унижением. Она выбрала жить. Это делает её человеком.»

«Человек не продаёт своё тело за деньги. Человек имеет достоинство.»

«А ты попробуй умереть с голоду на Луне. Посмотрим, как ты запоёшь.»

«Она могла найти другой способ. Работа, контракты, что угодно. Но она выбрала стримы. Это её выбор.»

«Её выбор — выжить. Она не виновата, что другого выбора не было.»

«Она продала себя по частям! Почки, печень, лёгкие, руки, грудь! Она — пустой контейнер!»

«Она продала металл. Она продала то, что уже не было её. Она сохранила свою душу. А душа — это и есть человек.»

«Чеки не делают её машиной. Они делают её борцом.»

«Чеки делают её товаром. Товар не может быть наследником.»

«А Риса-2? Она не выбирала. Её создали. У неё нет выбора. Она — машина. Кто из них больше человек? Та, кто выбирает, даже если выбирает унижение? Или та, кто не выбирает вообще?»

Общество разделилось. Одни поддерживали Рису-1, другие — Кэнъити и Рису-2. Третьи требовали отменить наследство вообще — отдать корпорацию государству или разделить между всеми наследниками. Четвёртые кричали, что суд — фарс, а Риса-1 и Риса-2 — обе не люди, и что человечество должно уничтожить технологии, которые привели к этому.

Судья практически не выходил из кабинета три дня. Он читал документы, смотрел записи, изучал чеки, экспертизы, психологические заключения. Он плохо спал, почти не ел. Он должен был решить вопрос, от которого зависело будущее. Не только Рисы. Не только корпорации. Но и того, как человечество будет определять само себя.

«Кто из них больше человек? — думал он снова и снова. — Та, кто продала себя по частям, чтобы жить? Или та, кого создали, чтобы она была идеальной?»

Он потёр глаза. Усталость давила на виски.

Он смотрел на чеки. На каждую строку. На каждую продажу. На каждую подпись Рисы.

«Тело? — думал он. — Но у одной его почти нет. Сознание? — у второй его не было никогда. Или было? Или то, что мы называем сознанием, — просто иллюзия, которую можно запрограммировать? Но в то же время, киберы не могут рожать людей».

На третье заседание суда Риса-1 пришла раньше всех. Она сидела на скамье в пустом зале, смотрела на трибуну, на место судьи, на пустой стул, где должна была сидеть Риса-2. Она думала о том, что скажет сегодня. О том, что она уже сказала. О том, что её будущее зависит от одного человека — старого, усталого судьи, который должен был решить, кто она.

Дверь открылась. Вошёл Кэнъити. За ним — Риса-2. Они заняли свои места. Не смотрели на неё. Кэнъити был напряжён. Риса-2 была спокойна.

Судья вошёл, занял своё место. Посмотрел на зал. На камеры. На Рису-1. На Кэнъити. На Рису-2. Открыл папку. Снял очки. Протёр глаза.

— Я принял решение, — сказал он. Голос был тихим, но твёрдым.

Тишина в зале стала абсолютной. Слышно было, как кто-то дышит, как скрипит стул, как бьётся сердце — чьё-то, живое или механическое, никто не знал.

— Я изучил все документы, просмотрел все записи, выслушал всех свидетелей. Я видел чеки. Я видел, как она продавала себя по частям. Я видел, как она отказывалась от того, что ей дано природой. И я пришёл к следующему выводу.

Он помолчал. Зал затаил дыхание.

— Я не могу признать Рису Сато, ответчика, полноценным человеком в биологическом смысле. Более 90% её тела — искусственные компоненты. Она не способна к естественному воспроизводству. Она зависит от технологий. По этим критериям — она машина.

Риса-1 замерла. Её лицо побледнело. Она смотрела на судью и не могла дышать.

Судья продолжал:

— Однако я не могу признать её и нечеловеком. Её сознание непрерывно с момента рождения. Она помнит своё детство. Она помнит свои страдания. Она помнит свои выборы. Она выбирала жить. Она выбирала бороться. Она выбирала быть собой. Она — личность. Она — человек в том смысле, который не сводится к биологии.

Он повернулся к Рисе-2.

— Что касается Рисы-2, я не могу признать её человеком. Её личность создана искусственно. Она не имеет непрерывного самосознания. Она не помнит себя в детстве. Она не делает выбора — она выполняет программы. Она — кибер. Она — продукт технологий. Но я не могу признать её и просто машиной. Она родила ребёнка. Она выносила его. Она дала жизнь. Она заботится о нём. В ней есть что-то, что выходит за рамки алгоритмов.

Он замолчал. В зале было тихо. Слышно было только дыхание.

— Поэтому я не могу выбрать между ними, — сказал он тихо. — Я не могу сказать, кто из них более человек. Вопрос остаётся открытым. Для меня. Для вас. Для всего общества. Я не готов дать на него ответ. Возможно, мы никогда не будем готовы.

Зал загудел. Журналисты переглянулись. Кто-то из зрителей крикнул: «Но вы должны решить! Это суд!»

Судья поднял руку. Тишина установилась.

— Я не решу этот вопрос, — сказал он. — Я не могу решить его. Но я могу решить вопрос о наследстве. И я принял решение.

Он открыл папку. Достал документ. Посмотрел на зал.

— Корпорация «Sansei Cybernetics» переходит к ребёнку Рисы-2. К Рей Сато. Внуку Хиротаки Сато. Его ДНК не вызывает сомнений. Он — наследник по крови. И он — человек. Вне всяких сомнений. Его человечность не подвергается сомнению. Я назначаю опекунами Рису-1 и Рису-2. Совместно. Они будут управлять наследством до совершеннолетия ребёнка. Вместе.

Риса-1 смотрела на судью и не могла дышать. Она не знала, что чувствовать. Радость? Боль? Облегчение? Всё это смешалось в один ком, который застрял в горле. Она не получила наследство. Но она получила право быть рядом. Она получила право быть частью чего-то. Она получила право быть Рисой.

Кэнъити встал. Его лицо было белым, глаза широко открыты.

— Это абсурд, — сказал он. — Вы отдаёте корпорацию младенцу? Вы ставите их как опекунов? Они не способны... Она робот! машина! Они не могут...

— Я вынес решение, — сказал судья. Голос был твёрдым, усталым, но уверенным. — Корпорация переходит к ребёнку. К Рей Сато. Единственному, чья человечность не вызывает сомнений. Риса-1 и Риса-2 становятся его опекунами. Совместно. Это моё окончательное решение.

Он поднялся. Посмотрел на зал. На камеры. На Рису-1. На Кэнъити. На Рису-2.

— Вопрос о том, кто из них человек, остаётся открытым, — сказал он. — Для вас. Для меня. Для всего общества. Мы не готовы дать на него ответ. Возможно, когда-нибудь мы будем готовы. Но не сегодня. Сегодня мы делаем то, что можем. Мы передаём наследство тому, кто несомненно человек. Ребёнку. Внуку Хиротаки. Остальное — за пределами этого суда. За пределами моей власти. За пределами нашей эпохи.

Он вышел из зала.

Зал взорвался. Журналисты бросились к Рисе-1 и Кэнъити. Вопросы сыпались со всех сторон. Камеры ослепляли вспышками. Кто-то кричал: «Это победа!», кто-то: «Это поражение!», кто-то просто плакал, не в силах понять, что произошло.

Кэнъити стоял неподвижно. Его лицо было белым, кулаки сжаты. Он смотрела на Рису-1 и Рису-2, которые стояли рядом. Он проиграл. Не им. Ребёнку. Внуку Хиротаки. Тому, чья человечность не вызывала сомнений.

Риса-2 смотрела на Рису-1.

— Мы теперь вместе, — сказала она. — Мы обе — его опекуны. Мы обе почти целое. Мы обе — Риса.

Риса-1 посмотрела на неё. На свою копию. На свою кибер-сестру. На свою другую половину. Она улыбнулась. Настоящей улыбкой.

— Да, — сказала она. — Мы вместе. Мы — Риса. И мы будем воспитывать его. Вместе. Как семья.

Они стояли друг напротив друга. Две Рисы. Две половинки одного имени. Одна — человек в теле кибера. Другая — кибер в теле человека.

На форумах снова кипело.

«Судья переложил ответственность на нас. Он не решил главный вопрос.»

«Он поступил мудро. Ребёнок — единственное, что не вызывает сомнений.»

«А что теперь? Риса-1 и Риса-2 будут управлять корпорацией вместе? Это безумие.»

«Или гениальность. Они дополняют друг друга. Одна — душа, другая — тело.»

«Кто из них человек? Я не знаю. И судья не знает. Никто не знает.»

«Может быть, обе. Может быть, ни одна. Может быть, вопрос не в этом.»

«Они обе — Рисы. Обе — дочери Хиротаки. Обе имеют право быть рядом с наследником.»

«Это поражение для Кэнъити. Он хотел получить всё, а получил только роль отца ребёнка.»

«Или это победа для всех. Ребёнок получит любовь обеих. И технологию. И душу.»

Год спустя.

Риса-1 и Риса-2 стояли на балконе штаб-квартиры «Sansei Cybernetics». Внизу горел Токио — белые, жёлтые, зелёные огни. На руках у Рисы-2 сидел Рей. Мальчик улыбался, тянул руки к огням.

Риса-1 смотрела на город. На свою жизнь. На свою семью. Она была свободна. Она была жива. Она была человеком. Или не человеком. Это не имело значения. Она была Рисой.

— Как ты думаешь, кто из нас человек? — спросила она.

Риса-2 посмотрела на неё. В её губах — почти живых, почти человеческих — была тёплая улыбка.

— Я не знаю, — сказала она. — Может быть, обе. Может быть, ни одна. Может быть, вопрос не в этом.

Она помолчала. Посмотрела на Рея, который заснул у неё на руках. Потом снова на Рису-1.

— Знаешь, я думала об этом, — сказала она. — Мы можем решить этот вопрос раз и навсегда.

— Как? — спросила Риса-1.

Риса-2 посмотрела на неё внимательно. В её глазах была серьёзность.

— Давай поменяемся головами.

Риса-1 замерла. Смотрела на неё, не понимая.

— Что?

— Ты слышала, — сказала Риса-2. — Моё тело — почти полностью человеческое. Живое. Настоящее. Твоя голова — живая, настоящая. Я могу жить в твоём теле. Ты можешь жить в моём. Мы просто поменяемся. Тогда у тебя будет человеческое тело. У меня — механическое. И мы перестанем спорить, кто из нас человек. Ты будешь человеком с человеческим телом. Я — кибером с механическим. Всё станет на свои места.

Риса-1 смотрела на неё долго. Очень долго.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— Технически это возможно, — сказала Риса-2. — Нейроинтерфейсы совместимы. Мы можем сделать это. Кэнъити поможет. Или мы найдём другого хирурга. Это не сложнее, чем то, что уже было сделано с нашими телами.

Риса-1 покачала головой. Медленно. Но уверенно.

— Нет, — сказала она.

Риса-2 нахмурилась. Почти по-человечески.

— Почему? Ты же хотела быть человеком. Ты боролась за это в суде. Ты доказывала, что ты человек. А теперь, когда у тебя есть шанс получить человеческое тело, ты отказываешься?

Риса-1 посмотрела на свои руки — хромированные, с гидравлическими трубками, с микромоторами, которые гудели чуть слышно. Она сжала их в кулаки. Потом разжала. Провела пальцами по металлу.

— Да, — сказала она. — Я отказываюсь.

Она повернулась к Рисе-2. В её глазах была спокойная уверенность.

— Ты знаешь, почему я боролась в суде? Я боролась не за то, чтобы стать человеком. Я боролась за то, чтобы меня признали человеком — такой, какая я есть. С этим телом. Со своим выбором. С тем, что я сделала со своей жизнью. Я не хочу другое тело. Я хочу, чтобы это тело считали человеческим. Потому что я — человек. И моё тело — это я. Даже если оно металлическое. Даже если оно механическое. Это моё тело. Мой выбор. Моя жизнь.

Она помолчала. Посмотрела на Токио. На огни, которые горели внизу.

— И потом, в таком теле есть свои плюсы, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Хотя бы в том, что я буду жить дольше, чем ты. У меня не будет старости. Не будет болезней. Не будет слабости. Я смогу видеть, как растёт Рей. Я смогу быть рядом с ним всегда. Я не умру, когда тело износится. Я просто заменю детали. И буду жить дальше. А ты... ты умрёшь. Как все люди. Как Рейко. Как отец. Я не хочу умирать. Я хочу жить. И я буду жить — в этом теле, которое я выбрала.

Риса-2 смотрела на неё.

— Ты приняла себя, — сказала она тихо. — Ты приняла своё тело. Ты больше не хочешь быть другой.

— Да, — сказала Риса-1. — Я приняла себя. Наконец-то. И я не хочу меняться.

Она протянула руку. Риса-2 взяла её. Их пальцы переплелись — живые и механические, тёплые и прохладные, человеческие и искусственные.

— Мы — Риса, — сказала Риса-1.

— Мы — Риса, — повторила Риса-2.

Рей проснулся, посмотрел на них сонными глазами и улыбнулся. Маленькая рука потянулась к Рисе-1, коснулась её хромированного запястья. Тёплая ладошка на холодном металле. Ребёнок не видел разницы. Он просто знал, что его любят.

Кто из них человек — вопрос остался открытым. Но они больше не искали на него ответа. Их искусственная часть была выставлена напоказ. Кинцуги. Трещины, залитые золотом. Несовершенство, ставшее красотой.

_______________ август 2026.