Киноварный цветок полночной тишины

Пролог

Месяц листьев вступил в свои права, и скорое любование момидзигари настраивало на мысли о скоротечности всего сущего. Хотя ещё стояла жара, покатые зелёные спинки жуков тускнели даже днём, купаясь в солнечном свете, а в лунном — и вовсе терялись. Дом постепенно наполняли новые запахи, стрекотание цикад вовсе заглушало ночные мысли.

Лампа на столе охраняла пляшущий в ней огонек, будто бы большой мир за её пределами сразу бы погубил хрупкое пламя, не дав ему стать причиной пожара. Ровные связки бамбуковых дощечек образовывали аккуратную стопку, к которой добавится вскоре ещё одна. Пальцы пахли тушью, запястье будто бы изнывало, но привычка делала это чем-то чуждым и ненастоящим, будто призрак неясного завтра. Ровная спина не сгибалась до второй стражи, если бы здесь соблюдали подсчет времени. Вторая же рука послушно придерживала длинный рукав простого темно-синего кимоно. Говорят, в Эдо запретили иные цвета и фасоны, и потому люди начали искусно украшать ткань новой фактурой из вышивок и тонких печатей, но эта одежда оставалась скромной и сдержанной, как и её хозяин. Лишь киноварно-алая лента с талисманом, который был бы куда уместнее на поясе онмёдзи, завязанная на заплетенных волосах, нарушала смиренный облик. Она была похожа на одинокую хиганбану, расцветшую среди тёмного хаоса.

Тишину нарушали шорох тонкой кисти из волчьего меха, пение цикад и тихий перестук содзу в саду. Мужчина закончил очередную главу, и подготовленные, уже высохшие дощечки предыдущей были аккуратно свернуты и перевязаны лентой. Им вскоре предстоит отправиться с посыльным через границу в долгий путь до издательского дома. Брови на худом лице сошлись к переносице. Пожалуй, требовалось и самому явиться в столицу. В письме, лежащем тут же, наставник предлагал обсуждение весьма интересных вопрос, к тому же иная переписка, пахнущая женской пудрой, тоже располагала к личной встрече. Прошло два года с тех пор, как он возвращался на родину отца и его гэта мерно отстукивали шаги по шумным улицам Лояна. Путь до него был слишком долог, а сам гость — слишком чуждым для этого места.

Айго опустил руку под стол, где притаился спящий кот. Его белая шерсть медленно поднималась в такт дыханию. Пальцы так и не коснулись мягких, чуть подрагивающих ушей — не было испрошено позволение, а иначе как быть с любым существом в этом мире под неустанным взглядом богов. Впрочем, что боги, что демоны, что иные существа — сказки! Сказки и обряды, помогающие отмерять время и помнить порядок вещей, не более того. Когда-нибудь их заменят книжные герои или персонажи пьес и песен, так складно льющихся из уст обворожительных певиц. Цай предпочитал опираться в решениях на собственную волю и совесть, а не винить обстоятельства, названные красивыми именами. Кот открыл один глаз и сам устроился поближе, потеревшись о холодные бледные пальцы. Холодало.

Письмо на столе тоже было дописанным. Оно все еще пахло пудрой и лаской, а его автор бередил ум своей восхитительной живостью и мудростью. Внутри были стихотворения, чья форма, совершенно иная, новая и прекрасная, заставляла замирать сердце не только от вложенных смыслов, но в удовольствии ученого. Айго не любил покидать дом: обычно он отправлял рукописи с помощником через деревню и дальше через проверенных лиц, но красавица из Лояна лишила его сна. Как же хотелось непременно обсудить с ней выбранные метафоры и звукопись. Она так тонко играла смыслами…Губ мастера коснулась улыбка.

Кот замер, навострив уши, а Айго повернул голову в сторону внутреннего дворика. За фусума был гость. Писатель встал, оправил складки на кимоно и также неспешно отправился открывать тонкую раздвижную дверь с матовой бумагой и рисунками журавлей, за которой виднелся мельтешащий бойкий силуэт. Из-за двери вместе со звуками голоса в комнату ворвался прохладный сумеречный ветерок и запах многолетних кедров, окружавших дом, будто природная стража. На дощатом крыльце, переминаясь с одной босой ноги на другую, стоял юноша. Он заранее сбросил обувь, о чем уже успел пожалеть. К вечеру дерево остыло, да и дневной дождь добавил сырости. Странно, но таких же деревянных гэта стоять было как-то уютнее и теплее. Рядом стоял большой мешок с рисом, который парень сюда и притащил.

– Господин Цай, доброго вам вечера! – Така улыбнулся, и кожа вокруг его носа смешно сморщилась. – Я принёс рис, как всегда. Простите, что в этот раз позже: дядя продал большую партию вакага…кхм, – он замялся, поняв, что чуть не сказал лишнего. Така потупил взгляд, рассматривая свои босые пальцы ног. – Тут чуть больше, – и, будто вспомнив о приличии, крестьянин склонился в поклоне. - Извините!

Айго тоже поклонился, но только головой. Рис в доме еще был: одинокому мужчине, не занятому тяжким трудом, не слишком много и нужно. Тем более, что лес вокруг порой одаривал пищей, хотя охотиться писатель не умел и не собирался учиться. Обладая мягким и миролюбивым характером, он предпочитал не заниматься убийствами лично, даже если это касается диких кроликов. Куда проще воспринимать мясо из лавки, выкупленное в деревне.

– Благодарю тебя, Така-кун, – голос лился мягко, но бесцветно, ровно, будто в противовес журчанию бойкого ручейка, проходящего рядом.

Цай обулся и вышел во дворик полюбоваться восходящей луной. Он аккуратно приподнимал широкие рукава, чтобы не задеть мокрую траву. Цикады были осторожны, их голоса будто бы звучали тише, пока здесь оставался гость.

– В следующий раз не нужно приносить рис. Я собираюсь в Лоян и пробуду там некоторое время.

Така нахмурился. Он сам никогда не покидал деревню и окрестности, но название столицы соседнего государства, так часто воющего с ними, знал. Сейчас они всё же находились в состоянии мира, однако когда-то эти земли, оторванные от островов, были с не просто частью материка, но и государства на нём. Даже семьи здесь говорили на двух языках и воспитывали детей двойной крови. Например, как господин Цай – его мать была местной, а отец как раз приехал откуда-то оттуда. Хотя никто не уточнял, но он наверняка был каким-то знатным господином, если судить по дорогим тканям и привычкам. Каждый раз, когда этот чужестранец приезжал к супруге, он покупал для нее и сына половину рыночной площади! Если присмотреться, то и дом был обставлен хотя и аскетично, но дорого: мало кто в деревне мог позволить тонкие вазы и картины, не говоря про отдельную комнату для книг и записей, где обычно и пропадал ученый.

– Вы же каждый раз отправляете…хотя, – парень задумался, усевшись позади на крыльце и свесив ноги. Его отсюда никогда не прогоняли, а дом казался не просто красивым местом: что-то здесь было словно иным, завораживающим. Быть может, дело в лесе, либо в атмосфере, которую невероятным образом создавал немногословный и всегда спокойный мастер. – Дедушка говорил, что куда-то отправлялись десять лет назад, чтобы обучаться по наставлению вашего отца. Это был тот самый Лоян? Это же огромный город, да?

Цай, стоящий к нему спиной, повернул только голову и медленно кивнул.

– Это шумный город огней и смеха, горечи и интриг. Я вернусь, как только закончу дела.

Така посмотрел на свои ладони и попытался на пальцах прикинуть, сколько же времени потребуется на путешествие. До границы идти полдня, это недолго. Далее вглубь страны…а какого она размера? Лицо его нахмурилось.

– Около двадцати четырёх дней в одну сторону.

На крыльцо также вышел кот. Он лениво потянулся и с легким презрением в янтарных глазах посмотрел на разговаривающих людей. Ему явно не по душе был шум.

– Будьте осторожны, господин, - добавил Така, вновь поклонившись, прежде чем забрать гэта и уйти. Он не стал уточнять про питомца: если этого странного огромного монстра ученый заберёт с собой, будет только лучше. От него всегда не по себе становится. Если же зверь останется один на более, чем пятьдесят дней…То Такахаши точно не хочет быть тем первым, кто этому голодному нэкомате повстречается. Крестьянин готов был поклясться, что второй хвост тварь просто где-то прячет.

Провожая юношу взглядом, Цай еще некоторое время стоял на месте. Вокруг царила тишина, прерываемая лишь шелестом кедров и далеким пением птиц. Ему предстояло покинуть дом, будто сокрытый от лишних глаз и невзгод, и отправиться в шумную столицу. Трава шелестела под бескрайним ночным небом, ручей наговаривал свои небылицы.

Айго вернулся в комнату, чтобы закончить приготовления. В первую очередь, удостоверившись, что тушь высохла, он свернул дощечки вместе и перевязал их подкрашенным шнуром из конопли. Затем он взял со стены плетеную корзину, аккуратно обернутую шелком – достаточно крепкую, чтобы не нанести вред рукописи, но и легкую, чтобы не доводить до боли в плечах во время долгого пути. Этому способствовали также широкие ремни, сплетенные из кожаных полос. Снаружи корзины была прикреплена небольшая деревянная крышка, защищающая книги от ветра и дождя. Сбоку он подвязал небольшой футляр с кистями и тщательно замотанным в пропитанную воском ткань брусочком туши на случай, если в путешествии его настигнет вдохновение. Осталось только дождаться благословенного утреннего часа, чтобы, дав себе время на созерцание рассвета, отпить жасминовый чай и пожелать дому дождаться его.

Уходя вместе с восходящим солнцем, господин Цай поправил корзину на плечах и обернулся к вышедшему на крыльцо коту.

– Нэко-сан, полагаюсь на вас. За домом присматриваете вы, – и, поклонившись, зашагал через лес в сторону деревни. Кот лишь молча закрыл глаза, соглашаясь.

Хотя Цай Айго был выдающимся писателем, в некоторых ситуациях слова его покидали.