Кино-утопия

Часть первая. Встречи (встреча первая)

Виктория и Армен

Виктория Аргольц наотрез отказывалась сниматься в душной сцене (она же – сцена в душе). Ее уламывали уже час, но безуспешно. Режиссер уговаривал, продюсер угрожал, коллеги по съемкам ходили с лицами, на которых было ясно написано: «И чего она выпендривается, тоже мне, примадонна нашлась». Но Виктория стояла на своем. Ее аргументы в общем и целом сводились к одному положению:

- Объясните мне, зачем тут нужна эта сцена, и я первая побегу в этот треклятый душ.

Режиссер (достаточно безликий, чтобы не награждать его фамилией), с которым у Виктории до сих пор складывались прекрасные отношения, понемногу терял терпение.

- Ну что тут непонятного: сцена в душе как бы обнажает душу героини… - увещевал он капризную приму.

- Не знала, что тело и душа – синонимы. К тому же «обнажать душу в душе» – довольно дешевый каламбур.

- Не хочешь смотреть на это так, посмотри по-другому. Вспомни все знаменитые душевые сцены из истории кинематографа: «Психо», «Зеркало»…

- Только не говори мне о «Зеркале», а то я начну психовать. Чтобы сняться в «Зеркале», я бы не то что в душ, я бы… - Виктория не нашла четких слов, выражающих то, что бы она сделала, но было понятно, что она сделала бы всё, что угодно. – А так, когда я вижу на экране женщину в душе, да и просто обнаженную женщину, я сразу думаю: режиссеру-мужчине захотелось показать немного голого женского мяса. Так, без особой причины – просто чтобы немного взбодрить мужчин-зрителей, да и самому словить немного кайфа. Я не права?

- О, господи, дожили мы до времен. Мужчинам скоро запретят проявлять, да и вообще иметь любые естественные мужские инстинкты. Слава богу, мы хоть в России живем, а не в Америке, а то там бы ты меня еще и засудила. Но, слава богу…

- Я бы даже уточнила - слава православию.

- Не шути такими вещами. Я серьезно – не шути.

- Хорошо, не буду. Но и оголяться за ради мужского инстинктивного позыва тоже не буду.

- А ради Искусства, конечно, оголилась бы? – спросил режиссер, пропитав свой голос всем сарказмом, отпущенным ему православным Богом[1].

- Да, – на полном серьезе ответила Виктория. - Ради Искусства – да.

- Так вот, девочка моя…

- Мы дошли и до этого - теперь вы собираетесь обращаться со мной, как с умственно-отсталой девчонкой?

- О, господи…

- … (пародируя чуть ранее произнесенные слова режиссера) Дожили мы до времен угнетения мужчин вздорными бабами.

- Просто бездна остроумия. Ну просто бездна. Еще таланта хотя бы вполовину – вообще была бы сказка.

- А, теперь у меня и таланта, оказывается, нет. А ведь совсем недавно вы мне пели совсем другие песни. Но я понимаю: главный талант женщины – это ее тело. А я отказываюсь его демонстрировать.

- Всё, я выслушал достаточно. Объясняйся с Бахчи.

Объяснение с невысоко-округлым восточнолице-сластолюбиво-добродушно-властным пузаном Арменом Бахчи (продюсер), с которым у Виктории с самого начала сложились мерзкие отношения, вышло предсказуемо провальным. Да и каким оно могло выйти, если мерзость их отношений вытекала из факта самых банальных продюсерских домогательств. Бахчи умудрился обтрогать ее с ног до головы при первой же и вполне официальной встрече, с улыбкой пояснив, что «не может удержаться, чтобы не потрогать всякую попавшуюся под руки поверхность, а поверхность женского тела – особенно»; она с улыбкой ответила ему, что еще одно касание, и он будет трогать собственный расквашенный нос. Бахчи посмеялся, трогать ее с того времени не трогал, но не менее раза в неделю на полном серьезе приглашал ее в номер отеля, где или она должна была сделать ему массаж, или он ей – на выбор. «Только массаж, - смеялся он, - поверь мне, только массаж. Что предосудительного в массаже? Десять минут массажа – десять тысяч долларов – неплохо, а?» На ее «нет» он мягко напоминал ей, что есть множество актрис, которые тоже хотят сниматься в кино и при этом не имеют ничего против массажа, - то есть после первого ее отказа его слова были мягко-увещевательными, но с каждым последующим становились всё более грубоватыми. Громкое дело всесильного продюсера-домогателя Харви Вайнштейна, сотрясшее Голливуд, конечно, не открыло никаких тайн голливудского двора: мир кино был миром секса; заправилы мира кино хотели заполучить так много секса, как только могли. Они были бравыми охотниками, актрисы – законными трофеями. И в самом деле: ну чего эти актрисы выпендриваются? Ведь им дается всё – слава, деньги, всеобщее обожание. А за что? Извольте расплатиться, дорогие дамы. Душ открыт, скидывайте-ка свою одежду.

На Армена в каком-то смысле даже было трудно и обижаться – настолько он был продуктом своей среды и делал всё то, что и положено делать карикатурному продюсеру - благо, его домогательства довольно долго носили скорее ритуальный, чем угрожающий характер. И все-таки Виктория понимала – стоит ей хоть немного расслабиться, и она тут же превратится в среднестатистический трофей. Пока же Армен продолжал ее домогаться, а она продолжала отнекиваться. А потом вдруг в сценарии и появилась откровенная сцена в душе – сцена, которой изначально не было и которая никак не вязалась ни с чем происходящим в фильме. Поговаривали, что сцену вставил в сценарий сам Бахчи – просто чтобы посмотреть на голую Викторию.

Нет, решительного объяснения с Арменом было не миновать. Теперь же, когда дело наконец дошло до прямого конфликта, обычно вкрадчиво-мягкий Бахчи («Я мягок с людьми, но жесток с женщинами», - любил говаривать он) быстро показал волчий оскал.

- Тебе не кажется, что ты рановато взялась права качать? Ты, знаешь ли, не Грета Гарбо и даже не Пенелопа Крус. Вот получишь Оскара, тогда и ставь условия. А пока что делай то, что тебе говорят.

- Дорогой Армен, - тот, кто делает лишь то, что ему говорят, никогда не станет ни Гретой Гарбо, ни Пенелопой Крус. Особенно, если он станет делать то, что говорят ему такие типы, как ты.

- Значит, вот так ты заговорила?

- Только так.

- И ты, значит, не хочешь сниматься в этой сцене?

- Не хочу.

- И не надо. Вообще в кино тебе сниматься не надо. В кинобизнесе ведь всё устроено очень просто и даже, я бы сказал, по-родственному. Думаешь, я не могу устроить так, что тебя больше ни один режиссер не пригласит?

- Конечно, не можешь. И Армен, давай ты не будешь плохим парнем из дешевого кино. Таких сцен - когда пытаются сломить героя или героиню - ты и сам, наверное, видел предостаточно. Не стоит порождать еще одну.

- А в кино, конечно же, торжествует несломленный герой или героиня? Но в реальности, дорогуша, всё немного иначе. В реальности торжествую я и такие как я.

- Это ужасно! (нарочито патетически). Но я надеюсь, что это все же не так.

- Не надейся. И не шути, кстати. Речь идет о деньгах, а когда речь заходит о деньгах, всё и всегда очень серьезно. Ты знаешь, сколько мы уже потратили на съемки?

- Больше миллиона, надо полагать.

- Больше, существенно больше. Ты думаешь, я не смогу устроить так, что в случае срыва съемок тебе придется хотя бы отчасти компенсировать затраты? Готова отработать миллион баксов? Тут одним душем или массажем не отделаешься. Не забывай, дорогуша, что мы в России живем…

- Я уже поняла, что не в Америке.

- Да, не в Америке. Если хочешь проверить, можешь подать на меня в суд, и увидишь, что будет.

- Дался вам этот суд… Но может, и захочу; но может, и проверю.

- Проверь, проверь. Голой будешь ходить без всяких съемок.

…

И т.д. и т.п. Виктория браво отбила все нападки, но на душе у нее было невесело. Мир кино вообще ее не радовал, а теперь еще и первые большие съемки в ее карьере зашли в тупик. Придя после всех треволнений домой, она посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на нее взглянуло окаймленное пышными белокурыми волосами лицо, выражение которого, пожалуй, можно было бы описать так: если вы думаете, что сможете игнорировать мою красоту, то вы сумасшедший; если вы думаете, что можете относиться ко мне просто как к красавице-блондинке, то вы сумасшедший; если вы думаете, что я не смогу добиться того, чего хочу, то вы сумасшедший; а если вы думаете, что я сама в точности знаю, чего хочу, то вы совсем сошли с ума. «Нервное, капризное лицо красавицы-трудоголика», - так сказал о ней один из ее бывших поклонников, и эти слова, в отличие от самого поклонника, крепко запали ей в душу. «Душ, душа, в душе́, в ду́ше», - невесело усмехнулась Виктория, еще раз посмотрела в зеркало и сказала самой себе:

- Моя неначавшаяся карьера закончена.

… после чего она немного помолчала, словно бы раздумывая о чем-то и, наконец-то преодолев все мысленные колебания, прибавила:

- Чтобы сниматься в кино, надо ехать в Питер и идти на поклон к Томскому…[2].

Приняв решение, она сбросила с себя одежду и пошла в душ.

Примечания:

[1] «Наконец, во время пятого рейса, Ипполит Матвеевич не выдержал.

— Здравствуйте, батюшка, — сказал он с невыразимой сладостью.

Отец Федор собрал весь сарказм, положенный ему богом, и ответствовал:

— Доброе утро, Ипполит Матвеевич». (И. Ильф. Е. Петров. «Двенадцать стульев»)

[2] «Все эти годы, прожитые в Америке, Бонасера веровал в закон и порядок. Того держался, тем и преуспел. И сейчас, хотя у него мутилось сознание от дикой ненависти, ломило в затылке от желания кинуться, купить оружие, застрелить этих двух мерзавцев, Бонасера повернулся к своей ничего не понимающей жене и объяснил:

— Над нами здесь насмеялись.

Он помолчал и, решившись окончательно, уже не думая, во что ему это обойдется, прибавил:

— За правосудием надо идти на поклон к дону Корлеоне». (Марио Пьюзо. «Крестный отец»)

Часть первая. Встречи (встреча вторая)

Виктор и Армен

Виктор Гольц шел по коридору киностудии. Дойдя до кабинета, на котором красовалась надпись «Армен Бахчи, продюсер», Виктор открыл дверь и прошел в приемную. Там его встретила секретарша - ослепительная, но несколько вульгарная красотка лет двадцати, больше похожая на старлетку, чем на секретаршу. Плохой признак. Виктор сто раз слышал, что по секретарше можно судить и о боссе, – а толковый босс никогда не возьмет себе в помощники красотку на побегушках. Ну да чего не бывает. Привычным взором режиссера Виктор Гольц оценил старлетку. Все люди для режиссеров делятся на два ярко выраженных типа: одних, то есть исключения, можно снимать в кино, а других, то есть подавляющее большинство – нельзя. Человек для режиссера – средство, посредством которого можно снять Кино. «А как же Кант?» - мысленно спросил себя Гольц, а, между нами, он был большим поклонником великого немецкого философа. «Не относись к человеку как к средству, но только как к цели». Нет, невозможная позиция для режиссера, да и для любого руководителя любого процесса. Руководить, значит, использовать людей как средства для достижения определенной цели, в случае режиссера этой целью и является – Кино. Да и вообще, в том ли проблема людей, что их используют? Скорее, проблема в том, что их плохо (даже из рук вон плохо) используют, либо не используют вообще. Канту следовало бы подумать об этом.

Впрочем, спорить с Кантом – занятие весьма малопочтенное. Вот и теперь Гольц одернул себя: «Сначала хотя бы научись точно излагать его мысли, а потом уже спорь. Кант не говорит, что человека нельзя использовать как средство, он говорит, что каждый человек является в первую очередь целью самой по себе. Используя человека только как средство, ты забываешь о человеке как цели, что аморально»[1]. И всё же для него, для Гольца, всё равно не человек был целью, а именно кино. Да, кино – вот высшая цель, цель сама по себе, а всё остальное, в том числе и он сам – средства достижения этой цели. С кино начали, кино закончили. Кино, кино, кино. «Фииильм, фиильм, фильм», - как говорилось, а точнее, пелось в одном мультфильме – лучшем мультфильме на свете[2].

Между тем, пока он критически осматривал секретаршу, секретарша, очевидно, занималась примерно тем же самым, критически осматривая его.

- Вы режиссер? – наконец спросила она.

- Да.

- Как ваша фамилия?

- Тарковский.

- Вы не Тарковский, - с озадаченной улыбкой сказала она, но как-то не очень уверенно.

- Почему же нет?

- Тарковский умер, – еще менее уверенно пролепетала секретарша.

- Протестую, Тарковский бессмертен! – Гольц решил до конца воспроизвести диалог из известной книги[3], раз уж подвернулась такая возможность.

- Дайте-ка ваш паспорт, – девушка явно не была настроена на восприятие ситуации в юмористическом ключе. Она больше напоминала того самого таможенника на границе, который, задав дежурный вопрос: «Нет ли у вас при себе наркотиков?» - и получив не вполне стандартный ответ: «Дома оставил», - тут же деловито спрашивает адрес дома[4].

- Вы загнали меня в самый угол. Каюсь, я не Тарковский, я всего лишь Виктор Гольц, мне назначено.

- Так бы сразу и сказали. Знаете, мне тут некогда…

- Знаю - и прошу прощенья.

- Гольц, Гольц... Вы уже сняли какой-то фильм?

- Всеобязательно.

- И я могла его видеть?

- Могли, но вряд ли видели.

- Но как называется-то?

- Фильм? «Игрушки».

- «Игрушки»? Для детей, что ли?

- О нет, только и исключительно для взрослых, понимаете меня?

Девушка опять оказалась в явном тупике, прикидывая, что же это за игрушки «только для взрослых» имеет в виду Гольц, и что это, соответственно, за фильм он там снял?

- Послушайте, а это, вообще, законно? – очевидно, она имела в виду, вполне ли законно снимать фильмы для взрослых.

- Ну, поскольку я здесь, вероятно, законно.

- Дайте все-таки ваш паспорт.

Виктор с покорной улыбкой вручил ослепительной секретарше документ, и она начала внимательно его изучать, очевидно, ища в паспорте какие-то следы уголовного прошлого явившегося «якобы режиссера». Гольц тем временем, немного позабавившись всей этой сценкой, уже пришел к выводу, что, несмотря на свою штампованную ослепительность (а во многом и благодаря ей), девушка ему не подходит. Легко сказать, что люди делятся на два типа: тех, кого стоит снимать в кино и тех, кого не стоит – куда труднее определиться с тем качеством, которое позволяет человеку попасть в категорию стоящих. Собственно, если говорить о «необходимом и достаточном» качестве, то Гольц не смог бы точно сформулировать, в чем оно состоит, но вот в отношении качества просто необходимого у него не было сомнений. Чтобы человек представлял собой какой-то интерес, он должен сам чем-то интересоваться, он должен быть увлеченным, да, вот подходящее слово – увлеченным. Ха, увлеченным, – но что это-то значит? Оживленным, что ли, шумным, общительным, активным? Конечно, нет. Увлеченным, значит… Увлеченным, значит… И опять Гольцу вспомнился Кант и его рассуждение о целях и средствах, и он решил провести свое собственное рассуждение на эту же тему: «Быть увлеченным, значит, или иметь реально-значимую цель, или страдать от невозможности ее найти. Неувлеченный человек – это именно тот, кто не видит никаких реальных целей, но воспринимает всех и вся исключительно как средство для комфортабельного существования собственного эго, впрочем, весьма небольшого – чтобы раздуть собственное эго, в нем тоже нужно увидеть реальную цель и тем самым увлечься если не жизнью, то хотя бы самим собой. А эта штампованно-симпотная секретарша видит в своем боссе средство для относительно беспечной жизни, во мне – средство пробиться на экран, а на экран ей нужно, чтобы покрасоваться перед камерой. Вот и вся ее ничтожная цель. Слава небу, я не отвечаю ее представлениям о подходящем режиссере, таким образом, я хотя бы избегну стандартной просьбы о пробах, если она, конечно, не хочет сниматься в фильмах для взрослых».

- Шутник вы, я вижу, – сказала сильно поблекшая в глазах Гольца секретарша, вернув ему паспорт. - А если серьезно, вы не могли бы устроить мне пробы для какого-нибудь фильма («О, Боже! – не миновала меня чаша сия», – со стоном подумал Гольц) – если договоритесь с Арменом, а ведь не зря же он вас пригласил? А то он обещает-обещает, а я тут уже полгода сижу, попу просиживаю. Кофе, звонки. Скучно. Я актриса, а не секретарша.

Последние слова были произнесены с намеком на актерскую игру, уровень каковой без всяких намеков указывал на то, что произнесла их секретарша, а не актриса. Виктор так и хотел ответить, но врожденная вежливость заставила его произнести другое:

- Да я толком и не знаю, о чем у нас будет разговор. Поэтому ничего не могу обещать.

- Нет, вы пообещайте, а то я вас не пущу.

Ситуация переставала быть забавной и становилась утомительной. Отбиваться от напористых соискателей судьбы актера – не самое приятное времяпрепровождение; куда лучше мысленно спорить с Кантом. От различного рода уклончивых ответов, маскирующих твердое «нет», Гольца спас самолично вышедший из своего кабинета Армен Бахчи.

- А, Виктор, вы уже тут? Проходите.

И Виктор, следуя за Арменом, прошел в кабинет. Мы последуем за ним. Переступив через порог, Виктор невольно на мгновение остановился – и так поступали почти все, кто заходил в кабинет Бахчи в первый раз. Не каждый день оказываешься во владениях настоящего восточного владыки, а именно такое впечатление складывалось при взгляде по сторонам. Комната буквально утопала в восточной, или казавшейся восточной, роскоши. Обтянутые бархатом стены, покрытый сусальным золотом потолок, столики с вазами и шкатулками, ковры и диванчики с подушками – всё это манило погрузиться в себя и забыть обо всем, кроме курения ароматического кальяна, вызывающего пышные сластолюбивые грезы. Бахчи, он же владыка кабинета, с улыбкой наблюдал замешательство своего гостя:

- К вашим услугам, дорогой Виктор. Вас не утомила эта балаболка в приемной? Хочу от нее избавиться, но это невозможно: они все на одно лицо и фигуру - и в голове у них у всех одно и то же. Она вам, конечно, уже сказала, что она не секретарша, но актриса? Ну конечно… Но прошу вас, не стесняйтесь, проходите, присаживайтесь. Как видите, в своем кабинете я всё устроил на восточный лад. Оазис спокойствия и неги среди вечно-спешащей к инфарктам и прочим разочарованиям столицы[5]. Там, на улице – беготня; здесь, у меня – нега. О, «нега» – это мое любимое слово. Знаете, как оно расшифровывается? – «полное довольство». Неудивительно, что сегодня это слово почти неупотребимо, потому как сегодня не умеют быть довольными своей жизнью. Мы, люди Запада, умеем только суетиться, но только на Востоке умеют жить[6]. Но мы, русские, слава небу, всё же ближе к Востоку, чем к Западу. Не правда ли, дорогой мой Виктор?

«Дорогой Виктор» не отвечал, продолжая рассматривать кабинет. Его внимание привлекла роскошная люстра – она была какой-то уж слишком роскошной, так что умудрялась несколько дисгармонировать даже и с окружающей роскошью – к тому же она свисала с потолка как-то уж больно низко, можно сказать, угрожающе, так что и не очень хотелось под ней проходить.

- А, любуемся люстрой? Роскошная вещь, не правда ли? Но это так, люстрочка, а не люстра. Есть одна люстра… Впрочем, эту историю я рассказываю только своим близким друзьям, а мы пока пребываем лишь в начале нашего знакомства, хотя я и надеюсь, что уже к концу сегодняшней встречи мы станем друзьями. Но присаживайтесь, присаживайтесь, - сказал Бахчи, указывая рукой на музейного вида стул, очевидно, выкраденный из какого-нибудь Петродворца. Виктор осторожно присел. Бахчи испытующе смотрел на него.

- Ну, как?

- Что?

- Удобно?

- Сидеть?

- Да – удобный стул?

- Удобный, - ответил Гольц, несколько озадаченный темой диалога.

- Я, знаете ли, хочу, чтобы и мне, и моим гостям было максимально удобно. А вы, я смотрю, не придаете удобствам большого значения?

- Не придаю.

- И напрасно. Да, напрасно. Помнится, в детстве у меня был день рождения, и мы всей семьей пошли в ресторан. Я ждал этого похода чуть не целый год. И вот пришли мы и уселись за свой столик, а стол был так неудачно сконструирован, что к нему всё время приходилось наклоняться, прямо нагибаться – со скамьи, на которой мы сидели. При этом и пододвинуть скамью было нельзя – стол и скамья составляли одно идиотское целое, сконструированное каким-то пыточных дел мастером. Сидишь и всё время тянешься к столу. У меня уже минут через десять живот заболел, а к концу вечера я попросту расплакался от досады. Ешь вкуснейшее мороженое и чертыхаешься вместо удовольствия. Ешь и думаешь: каким вкусным было бы это мороженное, если бы посмаковать его в уютном местечке, – и от таких мыслей злишься еще больше. Кошмарный вышел ДР. Я до сих пор расстраиваюсь, как вспоминаю. А всё из-за неудобной конструкции стола.

Произнеся эту речь, Бахчи вновь испытующе посмотрел на Виктора, но тот теперь уже совершенно не знал, как ему поддержать этот странный разговор. Тогда Армен вздохнул и сказал:

- Ну что ж, раз вы не хотите говорить о подлинно важном, будем говорить о кино. Я прочитал ваш сценарий.

Здесь я сразу же замечу, что когда Гольц сказал секретарше, что он не знает, зачем Бахчи пригласил его к себе, то, конечно же, он немилосердно соврал. Он прекрасно всё знал… Да и какие дела могут быть у продюсера с режиссером? Продюсер должен дать денег, а режиссер должен на эти деньги снять кино. Здесь же мне придется рассказать небольшую предысторию того сценария, который прочитал Бахчи, но сначала придется еще вкратце рассказать историю самого Гольца, так как сценарий являлся неотъемлемой частью его истории. Итак, приступаю. Детство Гольца я опускаю. Отрочество тоже. И о его юности мне опять-таки ничего неизвестно. Контуры Гольца начинают отчетливо вырисовываться лишь с момента его поступления на режиссерское отделение ВГИКА - ему тогда исполнилось 25 лет. «Выбор этот был скорее случайным, чем осознанным», - позже говорил он, не зная, что ровно те же самые слова о своем поступлении на то же самое отделение когда-то сказал Андрей Тарковский. Но, конечно, это была неслучайная случайность, как наверняка она была неслучайной и в случае Тарковского. Если больше всего на свете вас интересует кино, то стоит ли удивляться, если в один прекрасный момент вы оказываетесь во ВГИКЕ? Думаю, нет. Уверен, что нет. Но мы уклонились немного в сторону.

Тарковский… Опять-таки не случайно в своем разговоре со старлеткой-секретаршей он вспомнил именно о Тарковском, - ведь как раз с Тарковским его чаще всего и сравнивали во время обучения. «Наш будущий Тарковский» - так говорили о нем, наполовину в шутку, но на три четверти и всерьез. Шутили в основном, разумеется, преподаватели, но и они не всегда шутили, вынужденно признавая очевидные задатки большого мастера у этого непонятно откуда взявшегося молодого человека. Сам Гольц жил ожиданием того момента, когда ему позволят снять самостоятельное кино – и уж тогда он… Да, он вполне разделял юношеский максимализм, заставляющий молодых людей верить в то, что стоит им только выйти из учебного заведения и взяться за дело, как они мгновенно исправят все те глупости, которые натворили до них и которые не может не видеть только слепой. Вот и Гольцу казалось, что, собственно, настоящее Кино еще не начиналось, и что только он, Виктор Гольц, покажет всем, как именно надо его снимать. Недостатка в идеях у него не было. Не было недостатка и в единомышленниках. Уже во время учебы вокруг Гольца образовалась спаянная группа, в которую входил сценарист, оператор и несколько актеров. Не хватало денег, но и это на первых порах не особенно смущало Виктора. В конце концов, прошло то время, когда режиссер был безнадежно зависим от киноиндустрии, от всякого рода больших кино-боссов. Сейчас он мог взять в руки камеру – и снимать. Гольц, закончив ВГИК, так и сделал, и родился тот самый фильм – «Игрушки». Бюджет фильма составил 5 тысяч долларов. Идея была простой: начинающий режиссер экранизировал несколько сцен из различных литературных произведений, а параллельно мы видели не только эти сценки, но и сам процесс съемок. В общем, фильм про кино-кухню, но и с вполне видимыми блюдами этой кухни. Для киновоплощения были выбраны следующие литературные эпизоды: во-первых, флейтовый диалог Гамлета с Розенкранцем и Гильденстерном; во-вторых, глава «Ночь» из «Бесов», где центральным должен был стать эпизод с летаргическим сном Ставрогина – трудно представить себе эпизод более кинематографичный[7]. Завершалось кино первой сценой из «Портрета Дориана Грея», в которой Лорд Генри и Бэзил Ховард вели задушевный разговор о сути жизни и искусства, а точнее, о сути жизни человека искусства. Прекрасный сад в этой сценке замещался двумя выброшенными за ненадобностью креслами, стоящими на газоне прямо рядом с проезжей частью; благоухание роз замещалось придорожной пылью, а мерный гул отдаленного Лондона – вполне слышимым шорохом проезжающих московских машин. Да, Гольцу не был чужд своего рода юмор, да и отсутствие бюджета вынуждало искать какие-то бюджетные решения. И всё это экспериментальное «безобразие» (ну или великолепие) перемежалось непрестанными разговорами о кино, которые вели все действующие лица в промежутках между съемками.

Пример разговора о кино

Действующие лица: Режиссер, 1-й актер, 2-й актер, актриса.

1-й актер. Слушайте, ребята, а все ведь смотрели эту короткометражку знаменитую...

2-й актер. Что за короткометражку?

1-й актер. Забыл название… Ну эту, как там ее…

2-й актер. Может, просто вспомнишь содержание, а мы тогда припомним и название?

1-й актер. Содержание такое: девушка приходит на кинопробы, режиссер просит ее взять в руки свою сумочку и вынимать из нее предметы - и рассказывать истории этих предметов.

Актриса. Да это же «Эмилия Мюллер» Марсиано! Это где в конце девушка уходит с проб, которые прошли «как обычно», а потом режиссер замечает, что сумочка осталась в студии, после чего выясняется, что сумочка принадлежит вовсе не девушке, а сотруднице студии. Тут-то режиссера и осеняет, что за гениальная актриса только что сидела перед ним, и он бросается вослед… на чем фильм и заканчивается. Так ведь?

1-й актер. Да, именно так.

Актриса. Так что с этим фильмом?

1-й актер. Да, в общем, ничего. Просто недавно посмотрел и хотел поделиться. Заодно узнать - все ли смотрели, или я один такой отсталый.

2-й актер. Нас двое. Я в первый раз слышу об этом фильме.

Актриса. Тоже мне – актеры!

1-й актер. А мы вот сейчас еще и у режиссера спросим – смотрел ли он? Бьюсь об заклад, что не смотрел.

Актриса. Не смеши меня. Что бы он был за режиссер, если бы не смотрел?

1-й актер. Мы сейчас всё узнаем из первоисточника. Эй, режиссер! Режиссееер!

Режиссер. (подходя к столику) Ну, что тут у вас?

1-й актер. У нас тут завязалась дискуссия по поводу одного фильма. Я утверждаю, что вы его не смотрели, тогда как она утверждает, что вы его смотрели.

Режиссер. И что за фильм?

1-й актер. Эмилия… как ее там?

Актриса. (негодующе) «Эмилия Мюллер»!

Режиссер. Смотрел, конечно. Что бы я был за режиссер, если бы не смотрел?

Актриса. (торжествующе) Скушали?

2-й актер. Скушали.

Актриса. (режиссеру) И какие ваши впечатления от фильма?

Режиссер. Не самые блестящие.

Актриса. Только скажите, что фильм вам не понравился, и вы мой кровный враг на всю жизнь![8]

Режиссер. Да нет, почему же, фильм мне как раз понравился. Не понравился мне только смысл фильма.

1-й актер. Интересно, это как?

Режиссер. Да вот так! Сами подумайте: приходит на пробы девушка, причем, судя по всему, не производит на режиссера никакого особенного впечатления, а потом он узнает, что сумочка, видите ли, не ее, и оказывается, что он упустил великую актрису! Так она там полчаса сидела, распиналась перед ним, а он не мог разглядеть – актриса она или нет! Что ж это за режиссер такой! И главное – при чем тут сумочка? Какая разница – ее сумочка или не ее? Если актриса плохая - она и с чужой сумочкой останется плохой, а хорошая и со своей будет хорошей – и никакие манипуляции с сумочками не изменят этого соотношения сил[9].

Актриса. А вы сами разглядели бы в Эмилии актрису?

Режиссер. Конечно. Только слепой не разглядел бы, – а именно наш слепой режиссер.

Актриса. А вы не возражаете, если я завтра приведу на пробы одну девушку…

2-й актер. Ха-ха. Подловили нашего режиссера!

Режиссер. Да чего меня ловить. Я не возражаю, я всегда готов к открытиям.

Актриса. Подождем до завтра! А пока мы вас милостиво отпускаем.

(Режиссер отходит от столика, занавес)

Да, следует сказать еще и о названии – почему фильм назывался «Игрушки»? Всё очень просто: в одной из сцен прямо в кадр входил случайный прохожий и, услышав слова Гамлета «Вы можете расстроить меня, но играть на мне нельзя», недовольно говорил: «Что тут за игрушки устроили?» - и, расстроив эпизод, шел себе дальше.

Фильм, таким образом, существовал как бы в трех измерениях. Измерение первое – собственно актерская игра, воплощающая определенное действие. Здесь всё должно было быть предельно серьезно, здесь не допускалось никакой «играющей» интонации, здесь торжествовала Игра как проживаемая, а не играемая жизнь. Измерение второе – обсуждение игры. Здесь всё тоже было предельно серьезно, и всё же здесь уже обсуждалась именно игра. Наконец, измерение третье – обесценивающее вторжение реальности в реальность игры. То, что было Жизнью на экране или Игрой в обсуждении, превращалось в игрушки. Итак, Жизнь, Игра и игрушки во всем их сложнейшем переплетении -такова была общая концепция, к реализации которой Гольц и приступил.

Что ж, фильм был снят и даже имел определенный резонанс. Он получил аж три награды на трех отечественных кинофестивалях. Успех? Нет, Гольцу так не казалось. Ему хотелось перевернуть весь мир кинематографа, но пока что он попросту снял неплохой фильм, который охотно хвалили, но в целом записали не более чем в любопытный артхаусный эксперимент. Может быть, на Западе этого и было бы достаточно, чтобы превратить его в крупную фигуру в киномире, но в России записать режиссера в артхаус – это всё равно, что сказать - «чудак-человек». И потом, надо было что-то делать дальше. А что еще делать, как не снимать кино? И у него уже был готов сценарий второго фильма – с рабочим названием «Фотограф». Но этот фильм уже требовал серьезных финансовых вложений, он не мог снять его на копейки. Во многом он чувствовал себя, как героиня фильма «Начало», которая, после завершения своих первых съемок в кино, ждет, что ее пригласят еще (ведь она блестяще справилась со своей ролью), но ее всё не приглашают и не приглашают:

- Как насчет работы?

- Какой работы?

- Моей.

- А на вас нет заявок.

- Почему?

- Вот это уж я не знаю, почему.

- Странно.

- Что ж тут странного?

- Странно[10].

Гольцу тоже казалось очень странным, что на него «нет заявок». Да, пока ты не сделал себе имя, которое не просто звучит, но гремит на весь мир – миру на тебя совершенно наплевать. Имя Гольца прозвучало, но не прогремело. Он был мало кому интересен, а ему нужны были деньги. На кино. В общем, Виктор на своей шкуре прочувствовал всю монструозную истинность фразы Ленина «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя», что в его случае переводилось как: «Жить в киномире и быть вполне независимым от кинобизнеса немыслимо». Сценарий «Фотографа» крутился где-то там, его читали какие-то известные и неизвестные ему личности (Виктора всегда живо волновал вопрос непредсказуемо-хаотичного круговорота сценариев в кинобизнесе), но дело не сдвигалось с мертвой точки, а ведь с момента окончания съемок «Игрушек» уже прошло почти два года. И вот вдруг его приглашает на встречу известный продюсер Армен Бахчи. Такова предыстория. Теперь начинается история.

- Ну что ж, - сказал Бахчи. - Я прочитал ваш сценарий. «Фотограф». Интересно. Да, любопытно, я бы сказал.

- Кстати, пока мы не углубились в обсуждение – мне лично любопытно, как к вам собственно попал сценарий?

- Очень просто. Сценарий прочитал один актер, в последнее время дела у него шли не очень хорошо, и он искал какой-то фильм, который вытащил бы его из трясины, и перелопачивал всё всплывающее в нашем бизнесе… сценарное творчество – в общем, прочитал он и ваш сценарий, ему очень понравилось. Он отдал сценарий своей жене - она работает гримером, но при этом связей в мире кино у нее больше, чем у мужа. Так вот, ей сценарий жутко не понравился, и она отдала его одному знакомому сценаристу, чтобы тот посмеялся вместе с ней – какую нынче сценаристы чепуху порют. Тот послушно посмеялся и захотелось ему, чтобы еще кто-то посмеялся, и он отдал сценарий знакомому продюсеру, а продюсер посчитал сценарий прямо-таки гениальным - хоть сейчас бери и кино снимай, но вот беда – денег у него сейчас нет, поэтому он отдал сценарий мне. Ну а я - я от сценария не в восторге, но потенциал вижу. Любопытно, я бы сказал. Только слишком… хм…

- Заумно?

- Заумно? Нет, не то чтобы слишком заумно…

- Затянуто?

- Немного, пожалуй. Но не в этом беда.

- Слишком артхаусно, что ли?

- Артхаусно… Поверите, до сих пор не знаю, что в точности значит это слово – артхаус. Совершенно непонятно, что под ним скрывается…[11] Хотя для себя я дал такое ненаучное определение: «Артхаус – это кино, непонятное среднестатистическому зрителю». И, пожалуй, вы правы, ваш фильм – этот самый артхаус и есть. Как и «Игрушки», но «Игрушки» - это полнейший артхаус, а «Фотограф» - такой, более-менее для зрителя выносимый. И все-таки мне довольно трудно представить себе среднестатистического зрителя, который бы пошел на кино о фотографе, воспринимающем свой фотоаппарат на манер Диогена с фонарем, то есть посредством фотоаппарата ищущего Человека. Слишком это… артхаусно, да. Слово найдено, проблема обозначена. Осталось эту проблему решить.

- И какое может быть решение?

- Не знаю, - может быть, я и пригласил вас, чтобы узнать.

- Сомневаюсь. А еще больше я сомневаюсь в том, что смог бы переделать сценарий таким образом, чтобы он приманил массового зрителя.

- Я от вас этого и не потребую. Я знаю, что вы неисправимы и будете биться за своего «Фотографа» намертво. Посему давайте начнем наш разговор так: я согласен профинансировать «Фотографа» - причем именно в том виде, в каком он вами задуман. С моей стороны не будет даже намека на попытку как-то повлиять на процесс съемок. Вы будете царь и бог на площадке, а я буду золотой рыбкой, исполняющей все ваши желания. Как вам такая перспектива?

- Больно сказочная.

- Вполне реальная, уверяю вас.

- Но в чем тогда подвох? Должен же быть подвох.

- Ну почему обязательно подвох? Впрочем, есть кое-что, просто я не назвал бы это подвохом. Скорее это бонус. Мы тут готовим к запуску один проект – сериал, весьма любопытный, нестандартный я бы сказал. Вы «Шерлока» смотрели?

- Смотрел, разумеется.

- Я имею в виду английский сериал с Камбербэтчем, а не нашу классику с Ливановым.

- Я смотрел оба.

- Вот, мы хотим снять нечто подобное, создать такого противоречивого героя-сыщика. Бессердечная сволочь, но на свой манер очень обаятельный. Полное отсутствие эмпатии к окружающим, но при этом реально помогает людям. Плюс, конечно, всякие внутренние демоны.

- Таких героев-психопатов сейчас хоть пруд пруди – после «Шерлока» все на них прямо умом двинулись. А то уже и после «Декстера» или «Доктора Хауса».

- На Западе их действительно полно, а нам нужен наш, отечественный Шерлок-Декстер-Хаус. Но тут требуется не вполне обычный режиссер, и я уверен, что этот режиссер – вы.

- Я? И почему же именно я?

- Ну, я мог бы объяснять довольно долго, но к чему? Считайте, что это интуиция. Когда я прочитал сценарий «Фотографа» и посмотрел «Игрушки», я прямо так и подумал: «Этому парню надо помочь – если дать ему в руки перспективный материал, он сделает из него бомбу». Просто в голове что-то щелкнуло, а я, знаете ли, доверяю щелчкам в своей голове.

- Итак, правильно ли я понял: вы беретесь за финансирование «Фотографа», при условии, что я возьмусь и за сериал про отечественного симпатичного психопата?

- Совершенно верно. Следует уточнить: сначала вы обязуетесь снять сериал, а уже потом…

- … а уже потом, в качестве награды, вы разрешаете мне снимать «Фотографа».

- И опять вы всё верно поняли. Ну как, по рукам? Что-то я не вижу большого энтузиазма… А-а, понятно. Вы думаете, что я хочу заманить вас в ловушку; вы боитесь подвергнуть опасности бессмертие вашей режиссерской души? Верно? Вижу, что верно.

- Насчет бессмертия прямо сейчас я не думаю, но ловушки, да, опасаюсь.

- И напрасно, совершенно напрасно. Я ведь не прошу вас снять какую-нибудь «Санта-Барбару». Нет, это будет интереснейший кинопродукт – да вам и самому наверняка будет интересно. Может, вы новый «Твин Пикс» снимете - почему нет? Да и чем плохи сериалы? - сегодня они уже почти и так вытеснили обычное кино. Может, скоро ничего, кроме сериалов и в принципе снимать не будут. И в чем тогда подвох с моей стороны? Я просто даю вам шанс проявить себя, а потом уже делайте что хотите, - артхаусничайте хоть до посинения.

- Знаете, существует очень простой способ выяснить: есть с вашей стороны подвох или нет. Давайте просто переменим слагаемые местами: сначала я сниму «Фотографа», а потом возьмусь и за сериал. При таком раскладе я готов подписать все бумаги хоть сейчас.

- Нет, сначала – сериал, а потом – фильм.

- Сначала – фильм, а потом – сериал.

- Сначала – сериал, потом – фильм.

- Сначала – фильм, потом – сериал.

Любезный хозяин Армен, сладкоречиво одурманивающий своего ненаглядного гостя, начал терять терпение и, минут через десять бесплодных увещеваний, превратился в восточного деспота:

- А вам не кажется, что вы рановато беретесь права качать? Вы, знаете ли, пока еще не Андрей Тарковский и даже не Квентин Тарантино. Вот получите Оскара или, на худой случай, «Золотую пальмовую ветвь» - тогда и ставьте условия. А пока что делайте то, что вам предлагают.

- Тот, кто делает лишь то, что ему предлагают, никогда не станет ни Квентином Тарантино, ни тем более Андреем Тарковским.

- Слушайте, вы случайно с Викторией Аргольц не знакомы?

- Виктория Аргольц? Нет. А кто это?

- Да так, одна актриса… как она про себя думает. Мы, продюсеры, знаете ли, окружены потоком творческих личностей, всеми силами защищающихся от наших растлевающих чистую творческую душу посягательств. Иногда эта борьба утомляет, а от «творческих личностей» начинает попросту тошнить.

- Понимаю, но стою на своем. Сначала – фильм, а потом – сериал.

- Это невозможно - даже и чисто технически. Творчество может и подождать, а вот производство ждать не может. Свой фильм вы будете снимать бог знает сколько времени, а съемки сериала должны стартовать уже через месяц. Так что: сначала – сериал, а потом – фильм. И не забудьте, я обещаю стать вашей золотой рыбкой.

- Боюсь, у нас ничего не выйдет.

- Я уже тоже начинаю бояться. Но, знаете, напоследок я вам расскажу притчу о режиссере; возможно, она поможет вам принять правильное решение.

Притча о режиссере

Жил на свете один режиссер, который выше всего на свете ставил чистое служение искусству кино. Для воплощения на экране он брал только темы, которые не могли заинтересовать массового зрителя – разговоры о прибыли или об окупаемости картины вызывали у него ярость, а аплодисменты, даже и со стороны тех, чье мнение ему было дорого, всё равно вызывали у него протест. Он требовал от зрителя только одного - чтобы тот в благоговении смотрел на экран, а не воздавал какие-то почести режиссеру. «Я работаю не за деньги и не за аплодисменты – если бы я работал ради них, то чем бы я отличался от любого режиссера блокбастеров?» - так любил говорить наш «чистый» режиссер. Но вот для съемок очередного фильма потребовались большие деньги, а достать их ему было негде. Он пошел к продюсеру, а тот предложил ему коммерчески выгодный проект, который должен был окупить будущие затраты для «настоящего» фильма. Наш режиссер сначала вознегодовал, но потом подумал: «Но не гордость ли и это – при любых обстоятельствах оставаться чистым самому? Чистым должен быть только фильм, а я должен сделать всё, чтобы этот фильм состоялся, пусть бы даже мне пришлось основательно изваляться в грязи». И он согласился и снял коммерческое кино, получил требуемые деньги, после чего снял и «настоящий» фильм. Хэппи-энд.

- Что же это за притча? – фыркнул Гольц. - Вы просто взяли нашу конкретную ситуацию и обобщили ее.

- Вы слишком высоко ставите себя, молодой человек, я вам уже говорил об этом. Вы еще не доросли до того, чтобы кому-то пришло в голову обобщать вашу конкретную ситуацию. Основанием для притчи послужил совсем другой случай, а точнее, несколько случаев, похожих на ваш. Да-да, я понимаю, ваша жизнь абсолютно уникальна и неповторима (сказано весьма насмешливо), а всё ж таки все истории, происходящие на этом свете, во многом похожи друг на друга… Да и на том свете, вероятно, тоже… ха-ха… Но не в этом дело, а в том, что я еще не раскрыл вам подлинного значения притчи.

- Разве притча не о том, что ради высокого искусства можно пойти на любые жертвы, - в том числе и очень низко пасть?

- Нет, совсем не об этом. Такое значение хотел бы придать притче сам «чистый» режиссер (вместе со всеми своими собратьями из реальности, в том числе и с вами), но всё несколько сложнее. Суть в том, что фильм, снятый исключительно ради денег, стал лучшим фильмом режиссера из притчи, его, так сказать, визитной карточкой – и вообще тем самым фильмом, ради которого он, именно как режиссер, как художник (слово «художник» Бахчи произнес, весь скривившись) и родился на свет. Сам он, конечно, никогда не признавал этого, но так оно и было, да в душе он и сам это понимал. Вот теперь – конец истории, как и конец нашему разговору. Я вас отпускаю, но всячески советую подумать о моем предложении. Я – вовсе не дьявол, подсовывающий вам гибельный контракт, я – ваш лучший друг, если только вы сами увидите свою выгоду. Сначала – сериал, потом – фильм. Мой телефон вам известен – звоните в любое время суток. Кроме ночи – ночью я сплю. И с часу до двух меня не беспокойте – я обедаю, а обед – это святое.После обеда я один час отдыхаю – надоедать мне в это время, значит, нажить себе смертельного врага. С шести до семи – ужинаю, а после семи о делах уже не разговариваю. И рано утром, то есть часов до десяти – тоже. В общем, я всегда на связи. До свидания.

Вырвавшись из удушающей роскоши кабинета Бахчи на свежий, правда тоже душноватый, предгрозовой воздух, Виктор Гольц шел и размышлял. «А может согласиться? Почему бы и не согласиться? В конце концов, в самом формате сериала действительно еще нет ничего криминального. Всё равно я буду снимать только то, что считаю нужным и только так, как считаю нужным, а если Бахчи это не устроит – пусть увольняет». С определенного жизненного момента Виктор взял себе за правило: когда его мысль заходила в тупик, он мысленно обращался к Канту. Но сейчас и Кант ему не помогал. «Звездное небо надо мной, - чтобы почувствовать свою ничтожность перед величием Вселенной, и моральный закон во мне, – чтобы почувствовать свое величие перед ничтожностью обстоятельств»[12]. Но над головой Виктора повисло мрачное свинцовое небо, которое только давило, но никак не просветляло, а сколько он ни прислушивался к внутреннему голосу, тот упрямо давал ему прямо противоположные по смыслу советы, скорее запутывающие его в обстоятельствах, чем возвышающие над ними. И вдруг ему вспомнилась фраза совсем другого, хотя и тоже немецкого философа: «Не бросай, храни свято свою высшую надежду!»[13] «Именно, именно! – внутреннее воскликнул Гольц. - Но в чем состоит моя высшая надежда? Конечно, в том, чтобы снять «Фотографа»! Даже если я не прав, даже если прав Бахчи, и мое предназначение состоит в том, чтобы снять «его» сериал, а не моего «Фотографа», всё равно я должен снять именно «Фотографа». Без этого фильма мне просто нет жизни. И я не могу откладывать это дело. Никак не могу. Сними свой фильм и разбейся!»[14] В этот момент сверкнула молния, и через мгновение воздух был сокрушен чудовищным раскатом грома. Гольц рассмеялся – слишком уж псевдо-символичным показался ему внезапный разгул стихии. «А чему смеешься? Денег-то на фильм у тебя всё равно нет. И кто тебе их даст?» От унижения и безысходности его охватило отчаяние. Тут еще одна молния озарила город, и еще один раскат грома сотряс его. Гольц в задумчивости остановился: «Только один человек может меня спасти. Только у одного человека я могу найти поддержку в своем деле. Надо ехать в Санкт-Петербург. К Александру Сергеевичу Томскому»[15].

Примечания:

[1] «Теперь я утверждаю: человек и вообще всякое разумное существо существует как цель сама по себе, а не только как средство для любого применения со стороны той или другой воли; во всех своих поступках, направленных как на самого себя, так и на другие разумные существа, он всегда должен рассматриваться также как цель». (Иммануил Кант. «Основы метафизики нравственности»)

[2] Имеется в виду мультфильм Федора Хитрука «Фильм, фильм, фильм».

[3] «– Вы – не Достоевский, – сказала гражданка, сбиваемая с толку Коровьевым.

– Ну, почем знать, почем знать, – ответил тот.

– Достоевский умер, – сказала гражданка, но как-то не очень уверенно.

– Протестую, – горячо воскликнул Бегемот. – Достоевский бессмертен!

– Ваши удостоверения, граждане, – сказала гражданка». (М.А. Булгаков. «Мастер и Маргарита»)

[4] Диалог из не помню какого юмористического номера Михаила Задорнова.

[5] «— К вашим услугам, мисс Морстен, — повторял он тонким, высоким голосом. — К вашим услугам, господа. Прошу вас, входите в кабинет затворника. Как видите, мисс, мой кабинет мал, но зато я все в нем устроил по собственному вкусу. Оазис искусства среди мерзости запустения Южного Лондона». (Артур Конан Дойль. «Знак четырех»)

[6] «Али принес кофе.

– Как вы предпочитаете, – спросил незнакомец, – по-французски или по-турецки, крепкий или слабый, с сахаром или без сахара, настоявшийся или кипяченый? Выбирайте: имеется любой.

– Я буду пить по-турецки, – отвечал Франц.

– И вы совершенно правы, – сказал хозяин, – это показывает, что у вас есть склонность к восточной жизни. Ах! Только на Востоке умеют жить. Что касается меня, – прибавил он со странной улыбкой, которая не укрылась от Франца, – когда я покончу со своими делами в Париже, я поеду доживать свой век на Восток; и если вам угодно будет навестить меня, то вам придется искать меня в Каире, в Багдаде или в Исфагане». (А. Дюма. «Граф Монте-Кристо»)

[7] «Увидав, что Nicolas сидит что-то слишком уж неподвижно, она с бьющимся сердцем осторожно приблизилась сама к дивану. Ее как бы поразило, что он так скоро заснул и что может так спать, так прямо сидя и так неподвижно; даже дыхания почти нельзя было заметить. Лицо было бледное и суровое, но совсем как бы застывшее, недвижимое; брови немного сдвинуты и нахмурены; решительно, он походил на бездушную восковую фигуру. Она простояла над ним минуты три, едва переводя дыхание, и вдруг ее обнял страх; она вышла на цыпочках, приостановилась в дверях, наскоро перекрестила его и удалилась незамеченная, с новым тяжелым ощущением и с новою тоской». (Ф.М. Достоевский. «Бесы»)

[8] «…Мм… Доктор Борменталь, умоляю вас, мгновенно эту штучку, и если вы скажете, что это… Я ваш кровный враг на всю жизнь. «От Севильи до Гренады…».

Сам он с этими словами подцепил на лапчатую серебряную вилку что-то похожее на маленький тёмный хлебик. Укушенный последовал его примеру.

Глаза Филиппа Филипповича засветились.

– Это плохо? – жуя спрашивал Филипп Филиппович. – Плохо? Вы ответьте, уважаемый доктор.

– Это бесподобно, – искренно ответил тяпнутый.

– Ещё бы…». (М.А. Булгаков. «Собачье сердце»)

[9] «- Даже с ничтожными силами можно овладеть всей доской. Все зависит от каждого индивидуума в отдельности. Например, вон тот блондинчик в третьем ряду. Положим, он играет хорошо…

Блондин в третьем ряду зарделся.

— А вон тот брюнет, допустим, хуже.

Все повернулись и осмотрели также брюнета.

— Что же мы видим, товарищи? Мы видим, что блондин играет хорошо, а брюнет играет плохо. И никакие лекции не изменят этого соотношения сил, если каждый индивидуум в отдельности не будет постоянно тренироваться в шашк… то есть я хотел сказать — в шахматах…». (И. Ильф. Е. Петров. «Двенадцать стульев»)

[10] Диалог из фильма «Начало» (1.08.20 – 1.08.37). Режиссер Глеб Панфилов.

[11] «– Контрреволюционные вещи вы говорите, Филипп Филиппович, – шутливо заметил тяпнутый, – не дай бог вас кто-нибудь услышит.

– Ничего опасного, – с жаром возразил Филипп Филиппович. – Никакой контрреволюции. Кстати, вот ещё слово, которое я совершенно не выношу. Абсолютно неизвестно – что под ним скрывается? Чёрт его знает!» (М.А. Булгаков. «Собачье сердце»)

[12] Сколько раз цитировалось этот отрывок - о звездном небе над головой и моральном законе внутри! Процитировал – вроде как и самого Канта читать уже не надо. Но нет, друзья мои, надо. Кстати, Виктор Гольц цитирует Канта неточно, но раскрывая суть философского послания. Вас же я призываю прочитать «Критику практического разума» и, добравшись до «Заключения», прочесть и отрывок о звездном небе и моральном законе – во всем его объеме.

[13] «Ax, я знал благородных, потерявших свою высшую надежду. И теперь клеветали они на все высшие надежды.

Теперь жили они, наглые, среди мимолетных удовольствий, и едва ли цели их простирались дальше дня.

«Дух – тоже сладострастие» – так говорили они. Тогда разбились крылья у духа их: теперь ползает он всюду и грязнит все, что гложет.

Некогда мечтали они стать героями – теперь они сластолюбцы. Печаль и страх для них герой.

Но моей любовью и надеждой заклинаю я тебя: не отметай героя в своей душе! Храни свято свою высшую надежду! – Так говорил Заратустра». (Фридрих Ницше. «Так говорил Заратустра». О дереве на горе).

[14] «И я плакал и дрожал, как ребенок, и наконец сказал: «Ах, я хотел бы, но разве могу я! Избавь меня! Это свыше моих сил!»

Тогда опять сказала она мне беззвучно: «Что тебе за дело, что случится с тобой, Заратустра? Скажи свое слово и разбейся!» (Фридрих Ницше. «Так говорил Заратустра». «Самый тихий час»).

[15] «Джонни сел на пол и закрыл лицо руками. От обиды, от унижения его охватило отчаяние. Но недаром он был выкормыш нью-йоркских трущоб, старая закваска, которая помогла ему когда-то выжить в дремучих джунглях Голливуда, заставила его теперь снять трубку и вызвать такси, чтобы ехать в аэропорт. Один человек еще мог его спасти. Нужно было лететь в Нью-Йорк. К этому человеку — единственному, у кого он найдет силу и мудрость, которых ему сейчас так недостает, и любовь, которой еще можно довериться. К его крестному отцу, дону Корлеоне». (Марио Пьюзо. «Крестный отец»)

Интермедия

Путешествие из Москвы в Петербург

Прибыв на Ленинградский вокзал без десяти шесть утра, Виктория Аргольц села на сапсан и, счастливо проспав почти всю дорогу, в 9.30 уже выходила на Московском вокзале. Интереснейшее, познавательнейшее путешествие из Москвы в Петербург!

Часть первая. Встречи (встреча третья)

Виктор и Виктория

Виктория Аргольц вошла в известное всему Петербургу здание «ГКП» с тем же видом, с каким она входила в любое здание – с видом победителя. Она вообще шла по жизни шагом триумфатора, вот только подлинного триумфа это ей пока что не принесло, а тут еще и инцидент с несостоявшимися съемками в душе (и последующим прекращением съемок) основательно подкосил ее. Ей казалось, что она уже переплыла через все воды и прошла через все огни – и вот, приходится начинать чуть ли не с самого начала. И медных труб впереди что-то не предвидится. Кто она? Начинающая актриса? Довольно жалкое словосочетание. Начинающая актриса в поисках режиссера? Довольно жалкая ситуация. Довольно жалкая ситуация и довольно сомнительный выход из нее – приезд в Питер, к Томскому.

Сообщество «ГКП» («Глобальная Культурная Поддержка») вызывало у нее сомнения. Сообщество, объединяющее творческих людей; сообщество, задающее высшие критерии творчества. «Чтобы всех отыскать, воедино созвать и единой культурною волей сковать. В ГКП, где вечно творчество цветет»[1]. Как-то это всё… недостаточно солидно, что ли. Правда, Томский - прелюбопытный персонаж. И похоже, что серьезный. 10 миллиардов – это серьезно, а именно в 10 миллиардов долларов оценивалось его состояние. 10 миллиардов, которые Томский решил потратить на Культуру, с каковой целью он и создал ГКП. Сообщество за несколько лет своего существования уже всерьез заявило о себе; например, значительный и даже международный резонанс вызвала презентация картины Арсения Сафарова «Инет». Но… «А куда я пойду, если сегодняшняя встреча не приведет к желаемым результатам и, главное, каковы должны быть эти результаты?» - с грустью подумала она. «Дойду до ближайшей реки и утоплюсь»[2], - уподобившись Маргарите, рассеянно решила Виктория, понимая, что топиться она, конечно, не будет. Не той она закалки человек. Тут она заметила, что ее поступь, под воздействием не самых веселых размышлений, утратила свою победоносность, остановилась, спросила у проходившего мимо человека, как пройти к кабинету Томского и, следуя полученным указаниям, вновь победоносно направилась прямо к месту назначения. Возле кабинета стояло несколько диванчиков, на одном из них сидел мужчина. Эта картина почему-то напомнила ей недавнее посещение стоматолога. И тут же она поняла, почему: в последнее время у нее была не жизнь, а зубная боль. Правда, стоматолог со своей задачей справился; может, справится и Томский?

- Вы к Томскому? – спросила она у мужчины на диванчике.

- Да, мне назначено на 11 часов, а сейчас как раз без пяти.

- А мне назначено на 11.20. Двадцать минут на решение судьбы человека. Забавно.

- Согласен, двадцать минут – это слишком долго. Кстати, а вы случайно не хотите последовать примеру д’Артаньяна и, придя второй, пройти первой?[3] Могу пропустить.

- Нет – не хочу. Но за предложение спасибо. Вы очень галантны.

- Никакой галантности. Может, я просто боюсь узнать свою судьбу.

- Я тоже боюсь. И вообще, я сама виновата, что пришла раньше времени. Не похоже на меня.

- Обычно опаздываете?

- Нет, обычно я прихожу вовремя… Я что-то не то сказала?

- Нет, а почему вы спросили?

- Вы как-то странно на меня смотрите. Только не говорите, что красивым женщинам полагается опаздывать, а то я ударю вас сумочкой. Будет больно.

- Верю. Не буду.

- А глазеть и дальше будете?

- Это чисто профессиональное. Оцениваю ваш актерский потенциал.

- Ааа. Оценивайте. Я не возражаю. Вы режиссер, как можно догадаться?

- Да, режиссер. Меня зовут Виктор Гольц.

- Виктор Гольц? Серьезно? Который «Игрушки» снял?

- Он самый.

- Вот так встреча! И вы тоже надумали вступить, или как это лучше сказать - влиться в «ГКП»? Это обнадеживает.

- «Тоже» – значит, как и вы? Извините, если я вас должен знать, но не знаю. Где я мог вас видеть? Вы ведь актриса, как можно догадаться?

- Да, актриса. И – нет, нигде. Видеть вы меня нигде не могли. Сами знаете – есть фильмы, которые чем-то становятся, а есть фильмы, которые становятся ничем. Фильм, в котором я снималась, стал ничем[4]. А талантишко-то, так сказать, пропадает[5]. Вот я сюда и пришла.

- Да, я пришел, ведомый сходными мотивами. Талантишко пропадает… Хорошо Шукшин сказал… Точнее, Егор Прокудин.

- Ну так как: есть у меня потенциал? (в скобках замечу, что этот вопрос был задан Викторией тоном, не допускающим сомнений относительно ответа).

- Несомненно. Эх, попробовать бы вас еще… Вы бы мне сейчас какой-нибудь отрывок прочли…

- Ох уж эти мне отрывки! По-моему, всё это такая чушь. Лично я уверена, что вы уже всё обо мне поняли, и никакие прочитанные отрывки не изменят вашего мнения. Ну а что я могу прочесть хоть сто тысяч отрывков – просто поверьте мне на слово. Школа у меня есть, и все полагающиеся экзамены мною сданы. Но главное – это личность, а личность, вот она – перед вами. Любуйтесь и делайте выводы.

- Что-то такое я, кажется, недавно и сам говорил. В каком же контексте… Ах, да. Вы случайно не смотрели «Эмилию Мюллер»?

- Смотрела, разумеется.

- И что думаете?

- О фильме я думаю, что это хороший фильм, а вот режиссер в этом фильме – полный осел. Он должен был понять, что перед ним сидит настоящая актриса - невзирая на всякие сумочки.

- Слово в слово! – рассмеялся Гольц. - Я прямо так и сказал ребятам, когда мы обсуждали этот фильм. А вас, кстати, как зовут?

- Виктория Аргольц.

- Виктория Аргольц! (если вы подумали, что Виктор в возбуждении вскочил с дивана и весь остаток разговора провел в состоянии эйфории, то вы не ошиблись). Вы знаете, а я недавно слышал о вас. От Бахчи.

- Господи! Как вас занесло к этому… Не знаю, как и назвать его.

- Продюсером.

- Ну и какую же гадость сказал про меня этот… продюсер.

- Да так, неважно. Он думал, что мы знакомы. Но мы и должны, мы просто обязаны быть знакомы. Виктор и Виктория. Виктор Гольц и Виктория Аргольц! Невероятно!

- Да, - с улыбкой сказала Виктория, - я не раз в шутку думала, что мы просто созданы друг для друга.

- Какие уж тут шутки. Не может же такое совпадение быть случайным!

- Скажите прямо, что это – Судьба.

- И скажу. Конечно, Судьба. Всё, решено - вы получите главную роль в моем фильме… Если фильм, конечно, состоится. И если вы, конечно, согласны.

- Я согласна. Кто же в своем уме откажется сниматься у Виктора Гольца?

- Тогда пожелайте мне удачи в предстоящем двадцатиминутном осмотре. Как раз одиннадцать. Сейчас дверь растворится, мне предложат войти, и я войду.

Дверь растворилась, Виктору Гольцу предложили войти, и он вошел.

Примечания:

[1] Аллюзия на знаменитый стих, предпосылаемый «Властелину колец»:

«В Мордоре, где вековечная тьма:

Чтобы всех отыскать, воедино созвать

И единою черною волей сковать

В Мордоре, где вековечная тьма».

[2] «Никакой награды за все ее услуги на балу никто, по-видимому, ей не собирался предлагать, как никто ее и не удерживал. А между тем ей совершенно ясно было, что идти ей отсюда больше некуда. Мимолетная мысль о том, что придется вернуться в особняк, вызвала в ней внутренний взрыв отчаяния. Попросить, что ли, самой, как искушающе советовал Азазелло в Александровском саду? «Нет, ни за что», – сказала она себе.

– Всего хорошего, мессир, – произнесла она вслух, а сама подумала: «Только бы выбраться отсюда, а там уж я дойду до реки и утоплюсь». (М.А. Булгаков. «Мастер и Маргарита»).

[3] «— Сударь, — начал д'Артаньян, — вы, по-видимому, очень спешите?

— Очень спешу, сударь.

— Мне чрезвычайно жаль, — продолжал д'Артаньян, — но, ввиду того, что и я очень спешу, я хотел попросить вас об одной услуге.

— О чем именно?

— Я хотел просить вас пропустить меня вперед.

— Невозможно, сударь, — ответил дворянин. — Я проехал шестьдесят миль за сорок четыре часа, и мне необходимо завтра в полдень быть в Лондоне.

— Я проехал то же расстояние за сорок часов, и мне завтра в десять часов утра нужно быть в Лондоне.

— Весьма сожалею, сударь, но я прибыл первым и не пройду вторым.

— Весьма сожалею, сударь, но я прибыл вторым, а пройду первым». (Александр Дюма. «Три мушкетера»).

[4] Фраза из фильма «Криминальное чтиво»

[5] Фраза из фильма «Калина красная», там ее произносит Егор Прокудин, точнее, он спрашивает: «Может, талантишко пропадает?»

Часть первая. Встречи (встреча четвертая)

Виктор и Александр

Виктор подошел к столу, за которым возвышалась знакомая ему (по телерепортажам) фигура Александра Сергеевича Томского и сел в кресло посетителя. Невольно сравнивая свой нынешний опыт с недавним опытом посещением киностудии, Виктор отметил, что предварительный разговор с Викторией Аргольц понравился ему куда больше, чем разговор с секретаршей Бахчи, так что он мог надеяться, что и главный разговор тоже получится несколько иным, причем со знаком плюс. Подтверждая его надежды, Томский, в отличие от Бахчи, сразу же перешел к сути дела.

- Так, Виктор Гольц. Вы – режиссер «Игрушек»?

- Да.

- Посмотрел только вчера. Восторга фильм не вызвал, – суховато констатировал Томский. - Кстати, а что вас привело к нам - в ГКП?

- Мне не удалось пробить следующий фильм, вот я и…

- От безнадеги, в общем, к нам подались. Не очень-то мне это нравится – что к нам идут от безнадеги. По-моему, мы заслуживаем того, чтобы к нам шли исключительно по желанию попасть именно к нам и ни к кому другому. Что думаете об этом?

- Я недостаточно хорошо знаю…

- Да, вы недостаточно хорошо знаете ГКП, но, так как у вас не получается достать деньги, вы думаете, что авось здесь что-нибудь да обломится. Так, что ли?

- Нет, не так.

- А я вижу, что так.

Вот тебе и знак плюс! До сих пор разговор шел в таком тоне, что последняя фраза Томского, казалось, вполне может завершить его. «Вы не туда попали, гражданин Гольц. Прощайте». Но вместо этого Томский спросил:

- О чем ваш новый фильм? – тот, который никому не нужен.

- Ну, я вижу, что и вам он тоже не нужен, зачем и рассказывать тогда.

- Тем более, что я и так знаю. Рабочее название – «Фотограф». Центральная фигура – тоже фотограф. Но он не просто снимает - он ищет человека. Диоген с фотоаппаратом.

- Вроде того.

- Ну, задумка не лучше и не хуже, чем многие другие; всё и всегда зависит от воплощения. Каков предположительный бюджет?

- Думаю, миллиона три. Долларов.

- Не лишнее уточнение. Вы думаете, что три миллиона, значит, закладываем пять, а держим в уме – десять. Когда думаете приступить к съемкам?

- В смысле?

- Когда думаете приступить к съемкам?

- (с нервной насмешливостью) Я бы приступил хоть завтра.

- Завтра – это вряд ли, а вообще, как будете готовы, можете приступать.

- Это значит, что вы согласны?

- Я согласен, да. Хоть я и не в восторге от «Игрушек», знающие люди, то есть такие люди, чьему мнению я доверяю, отзываются о фильме очень хорошо. А я просто не люблю любительщины - всех этих съемок на мобильник, которые потом выдаются за кино, и прочих прелестей аматерского креатива. Есть креатив, а есть творчество. В «Игрушках» больше креатива, по-моему. Но будем считать, что это от нехватки средств. Теперь средств у вас будет достаточно, вот и посмотрим, на что вы способны. Только сначала вам придется подписать одну бумагу.

- Контракт с дьяволом, надо полагать? – шутливо заметил Виктор, невесело подумав, что, вот, сейчас ему опять предложат снять какой-нибудь сериал.

- Дьявол в этих стенах не водится, – на полном серьезе ответил Томский. - Но вы должны подписать бумагу, согласно которой вы становитесь нашим сообщником, – то есть присоединяетесь к ГКП. А ГКП - это не вполне обычное сообщество, при этом вы сами признались, что недостаточно хорошо нас знаете. Опережая события, скажу: главное, что может вызвать у вас возражения – то, что отныне вы обязуетесь снимать только для нас и более ни для кого.

- Хм, довольно серьезное обязательство.

- Серьезные шаги в жизни требуют принятия на себя серьезных обязательств.

- Безусловно. Но что это означает практически? Для нас – это для кого?

- Для нас, для членов сообщества, а точнее, как мы любим себя называть, для сообщников ГКП. И более ни для кого. У нас есть прекрасный кинотеатр на тысячу мест, лучший кинотеатр в мире – вот в нем-то отныне и будут показываться ваши фильмы. И более ни в каких кинотеатрах. Только в нашем, но зато лучшем кинотеатре на свете; только для нас, но зато лучших ценителей прекрасного на свете. Как перспектива, радует?

- Вы что, смеетесь, что ли? Конечно, я не согласен. Я хочу, чтобы мои фильмы смотрели.

- Их и будут смотреть.

- Нет, я хочу, чтобы всякий мог их посмотреть, а не какая-то избранная публика.

- А почему? Неужели вы не можете обойтись без того, чтобы какой-нибудь Вася-Петя-Слава после унылого рабочего дня зашел в кинотеатр, чтобы немного развеять свою скуку, посмотрев ваш фильм, который он, впрочем, почти наверняка тоже назовет скучным.

- Неправильная постановка вопроса. Я не знаю, кто и по каким мотивам захочет посмотреть мой фильм, но я знаю, что хочу, чтобы у каждого была такая возможность. Тут и обсуждать нечего.

- Есть, есть что обсуждать. Ну да ладно, - Томский тяжело вздохнул. – Я пошутил. Не то, чтобы пошутил, а просто… - Томский устало махнул рукой. – Понял я уже, что и «нашему» режиссеру не обойтись без потенциально-миллионной публики. Поэтому условия такие: премьерным будет показ в нашем кинотеатре, а потом, не волнуйтесь, пустим ваш фильм и в общий прокат. У меня достаточно связей и средств и, поверьте, незамеченным ваш фильм не пройдет. Ну что, довольны?

- Как вам сказать… При таких условиях, конечно… В принципе, если уж так подумать, то…

- Что вас еще смущает?

- Точно фильм в общий прокат поступит?

- Клянусь честью, как говорили в каком-то там веке. Глупо это и ни к чему, но раз вам так нужно, то будет фильм в прокате. Ну так что: броситесь с головой в ГКП-омут или еще подумаете?

- Я бы, пожалуй, еще немного подумал, да боюсь, как бы вы не передумали.

- И правильно боитесь. Скажите, что для вас значит кино?

- Всё.

- Всё, значит, вы – наш. Решайтесь.

- Я уже решился. Где ваш дьявольский контракт?

- Вот он.

Виктор расписался. Томский взял бумагу, выдвинул ящик, бросил ее к другим бумагам и резким, отрывистым жестом вогнал ящик обратно в стол.

- Что у нас со временем? 11.10. Быстро мы с вами порешили. Нет ли там следующего посетителя?

- Есть. Ее зовут Виктория Аргольц и…

- Как-как?

- Да – именно так. Виктория Аргольц.

- Хм, любопытно. Так чего там Виктория дожидается?

- Она актриса. И вы знаете, мой Диоген с фотоаппаратом, кажется, уже нашел своего человека. Прямо у дверей вашего кабинета нашел. Я бы хотел, чтобы Виктория сыграла главную женскую роль в «Фотографе».

- Вот как? Красивая история выйдет, если так и получится.

- Так и получится.

- Что ж, зовите вашу Викторию, пусть тоже подписывает контракт. И езжайте снимать кино.

Часть вторая. Фильм, фильм, фильм... (1)

Путь режиссера

Путь режиссера есть фильм.

Режиссер должен прежде всего постоянно помнить – с самого раннего утра, когда он берет в руки зубную щетку, и до позднего вечера, когда он, будем надеяться, делает то же самое – что он должен снять фильм. Вот его главное дело.

Режиссер должен быть хорошо образован и понимать причины вещей.

Самые преданные режиссеры не расстаются с камерой, даже принимая ванну.

Покидая дом, режиссер внимательно всматривается в каждое встретившееся ему лицо: а вдруг это лицо нужного ему актера?

Тот, кому не посчастливилось родиться актером, должен вести себя в строгом соответствии с долгом подчинения режиссеру. Каким бы умным, добрым и талантливым ни был актер, всё это бесполезно, если он не подчиняется во всем режиссеру.

Актеры хороши лишь до того времени, пока они не стали звездами.

Если ты принял решение снять фильм, подумай о том, как добиться финансирования. Хорошо, когда у режиссера есть продюсер, готовый поддержать любой его проект. Если такого продюсера нет, режиссеру приходится унижаться и растрачивать свою творческую энергию впустую. Это плохо.

Есть режиссеры, снимающие фильмы для того, чтобы зрители смеялись. Есть режиссеры, снимающие фильмы для того, чтобы зрители пугались. Ты должен стать режиссером, снимающим фильмы для того, чтобы зрители задумались. Тяжела твоя участь, - ведь люди любят смеяться и пугаться, но не любят задумываться.

Режиссер должен снять фильм, поэтому цель его — снять такой фильм, чтобы поразить, а точнее, пронзить им всякого внимательного зрителя; снять такой фильм, чтобы искупить вину других режиссеров, снимающих «не такие» фильмы; снять такой фильм, чтобы славное имя режиссера осталось в истории кинематографа.

Лучшая из публик – публика, состоящая из одного внимательного зрителя.

Однажды весьма чванливый придворный режиссер Мэнь из провинции Люань выбирал себе актеров. «Этот актер мне не подходит, - говорил Мэнь. - Он недостаточно эффектен и знаменит. Эта актриса мне не подходит, – говорил Мэнь. - Ее формы недостаточно округлы. Моя картина должна быть безупречна – всё в ней должно радовать глаз высокой публики». За режиссером Мэнь шел скромный режиссер Тэнь и брал в свою труппу каждого отвергнутого режиссером Мэнь актера. Прошло время. Режиссер Мэнь снял фильм, и режиссер Тэнь снял фильм. Фильм режиссера Тэнь был намного лучше, но он пришелся не ко двору, так что и сам режиссер, и все его актеры вынуждены были сделать себе сэппуку. Режиссер Мэнь – самый известный режиссер провинции Люань.

Виктор Гольц(начитавшийся самураев режиссер)

Часть вторая. Фильм, фильм, фильм... (2)

Кино-дневник Виктора Гольца

23 мая 2022 года

Не было ничего, и вдруг есть всё. Это опьяняет. Лучшее оборудование? Пожалуйста. Съемки в таком-то труднодоступном месте? Пожалуйста. Нужен такой-то актер? Так приглашайте. Всё будет оплачено. «Не думай о деньгах – думай только о кино», - так сказал мне Томский. Какой режиссер не мечтал бы о том, чтобы ему сказали такое? И вот я сижу, опьяненный свалившимися мне на голову возможностями и… ничего не делаю. Думаю о кино. Но ведь о нем не только думать, его еще и снять надо. Экая досада!

«Фотограф». Фотограф, ищущий человека. Фотоаппарат вместо фонаря. Всё вроде бы красиво, но пока что и мертво. И ведь сценарий вроде бы готов, и в голове я уже сто раз по этому сценарию и фильм снял. В этом и беда. Зачем снимать уже отснятый фильм? На самом деле ничего еще не ясно. Ясно только одно – мне нужно лицо, лицо того человека, которого ищет и в конце концов находит фотограф. И тут мне ясно только одно – это должно быть мужское лицо. А может быть, и женское. Да, скорее всего, женское. _____________________________________________________________________________________________________________

25 мая 2022 года

Литературно обработанные диалоги режиссера Виктора Гольца со сценаристом Владимиром Громовым

Диалог номер один

- Мне нужен сценарий.

- Он ведь у тебя есть.

- Надо переписать.

- Надо так надо. Ты – режиссер, а я всего лишь сценарист. Ты – Бог-Творец, а я лишь твой скромный подсказчик, на которого в случае чего можно свалить вину за всё зло, творящееся в мире.

- Ладно-ладно, не самоуничижайся и не юродствуй.

- Я более юморю, да и то не совсем. Нет, правда, если надо переписать, я перепишу. Только скажи, что именно я должен переписать: какую сцену и в каком ключе?

- Всё надо переписать. Только тему сохрани.

- Весьма конкретно… А сроки?

- Десять дней хватит?

- Может, одиннадцать дадите?

- Я бы дал одиннадцать, но сценарий мне нужен через десять[1].

- Хорошо. Постараюсь.

- Не старайся – просто сделай.

- Хорошо, сделаю.

- Уж постарайся, пожалуйста.

Диалог номер два

- Ну, как?

- Не годится.

- Почему?

- Не годится, и всё тут.

- А что именно не годится?

- Всё. Всё надо переписать.

- Веселенькое дело. Я это… работал все-таки.

- Вижу, что работал. И хорошо работал. Но придется еще поработать.

- Так а что ты все-таки хочешь увидеть в сценарии?

- Я хочу увидеть в нем фильм.

- А поконкретнее?

- Если бы я знал, каким конкретно должен быть сценарий, я бы сам его и написал.

- Многие режиссеры сами сценарии и пишут.

- Я не пишу. Я думаю об окружающих. Не хочу лишать тебя работы.

- Весьма благородно. И какой срок даешь на переделки?

- Десять дней.

- А может, все-таки одиннадцать дадите?

- Если сценарий будет стоящий, приходи через одиннадцать.

- И на том спасибо.

- А если не стоящий – не приходи совсем.

Диалог номер три

- Ну, как?

- Хм…

- ?

- Близко… Близко. В общем, почти то, что надо.

- Слава Богу!

- Но придется переписать.

- Какую сцену?

- Всё.

- Как – всё? Ты же сказал, что - близко?

- Близко, но – не то.

- А если я взбунтуюсь?

- Бунт будет подавлен.

- Десять дней?

- Десять.

Диалог номер четыре

- Ну, как?

- Как бы тебе сказать, чтобы ты не взорвался от возмущения?

- Десять?

- Десять.

Диалог номер пять

- Ну, как?

- Знаешь, что? Думаю, нам надо вернуться к тому варианту, который «близко» и просто доработать его – новых сценариев уже не надо.

- Это и тогда было понятно.

- Мне – не было.

- А работать десятками дней на износ – и совершенно впустую – это тебе понятно?

- Это мне понятно.

- Сомневаюсь.

- Твое право. Сомневаться во вменяемости режиссера – неотъемлемое право любого работающего с ним сценариста. Да и актера тоже. И оператора. Но вернемся к сценарию. У тебя там есть смешная сцена…

- Ха-ха, реально смешная, правда?

- Правда. Вычеркни ее.

- Почему?

- Она отдает эстрадными выступлениями юмористов. Если уж ты даешь юмор, то мне нужен Гоголь, а не Жванецкий или даже Джером как его там Джером. Чему улыбаешься?

- Да так, вспомнил диалог из «Мюнхгаузена»[2]:

«- Шутка, она жизнь продлевает. - Тому, кто смеется – продлевает. А тому, кто шутит – укорачивает».

- Отличный диалог. Вот и пошути так, чтобы укоротить себе жизнь.

- С этим сценарием я и так скоро околею.

- Ничего, есть и еще сценаристы.

- Спасибо, утешил.

Диалог номер шесть

- Годится.

- Что?

- Годится, говорю.

- Что-что?

- Плохо слышишь или придуриваешься?

- Просто из ваших уст вылетело такое странное слово! Если бы ваше превосходительство сказали: «НЕ годится» - это бы я сразу услышал. Но когда вы говорите «годится» – мне всё кажется, что я ослышался.

- Не фиглярствуй.

- От вас только и слышишь: не юмори, не юродствуй, не фиглярствуй. Как говорилось в одной книге: «Что-то вы меня больно притесняете, папаша»[3].

-Еще что-то хочешь сказать?

- Нет, ничего. Я хочу уйти и в первый раз за последние месяцы заснуть спокойным, а скорее даже мертвецким сном.

- Что ж, иди. Да, совсем забыл. Как это там говорится… Спасибо.

Режиссер неловко, но искренне обнимает сценариста. Сценарист растроган.

Диалог номер семь

- Что? ОПЯЯЯЯЯТЬ?[4]

- Нет, не волнуйся. Речь всего лишь о названии.

- А что не так с названием?

- Ну, «Фотограф» - это же просто рабочее название. «Фотограф», «Фотоаппарат», «Фото». Какая разница? Но для названия фильма…

- Не годится?

- Верно, не годится. Недостаточно выразительно. «Фотограф» – нет, не звучит. Нужно другое название.

- Хм… Может, «В кадре»?

- Не зли меня.

- Хорошо, простите. Может, «Новый Диоген» или «Диоген с фотоаппаратом»?

- Нет. Побоку Диогена.

- Побоку так побоку. «Ищу человека»?

- Не то – да и опять Диоген вылезает.

- Он из самой концепции фильма вылезает.

- А в названии пусть его не будет.

- Ладно. Пусть не будет. «Поиск»?

- Не то.

- Сам вижу, что не то. Придумал: чтобы не мучиться, возьмите какой-нибудь экзотически звучащий фото-термин. Экспопара, например.

- «Экспопара»? Хм. Близко, близко… «Экспопара». Почти то, что надо. «Экспопара»…

- Или вот еще – «Эквивалентное фокусное расстояние».

- «Эквивалентное фокусное расстояние»… Не слишком ли замысловато? Но интригующе, интригующе… «Экспопара». «Эквивалентное фокусное расстояние». «Экспопара».

- Ну, что выбираете?

- Думаю, «Фотограф» звучит лучше всего. Пусть будет просто – «Фотограф».

- Издеваетесь?

- Ищу. И даже уже нашел. Спасибо за помощь!

- … (звук, похожий на рычание).

Комментарий Виктора Гольца к диалогам:

Когда делаешь литературную обработку произошедшего в жизни, то никогда не бываешь документально точен, а иногда и прямо отклоняешься от фактической правды. Как говорил Незнайка: «Зачем же мне сочинять правду? Правду и сочинять нечего, она и так есть»[5]. Взять хоть эти диалоги – это неправда, что я не объяснял сценаристу, что именно я хочу увидеть в сценарии. Я объяснял, конечно. Но дух диалога передан мною верно – потому что, объясняя, я всё равно не мог точно объяснить. Именно потому, что я не сценарист. Мое дело – родить кадр, а не слово. Вот, например, я сказал сценаристу: «Фотограф у нас получается слишком монолитным - памятник фотографу, а не живой человек. Это плохо. Нужна червоточина». Я долго вбивал эту мысль в голову сценариста, и долго он не мог дать мне эту червоточину так, чтобы она меня устроила. Всякое там пьянство и прочее я отмел как банальность; пьяный фотограф или фотограф-наркоман мне не нужен. Пьянства у нас и так хватает - и наш-то, специально найденный для фильма фотограф-консультант, через день поддатый ходит. Пьяная правда жизни? Опять вспоминаю Незнайку - такая правда мне не нужна, тошнит меня от этой пьяной правды. Итак, это мне было не нужно, а что нужно, я точно сказать не мог. А потом сценарист придумал-таки. Представьте себе: идет фотограф по улице (в поисках «высокого» кадра) и видит проходящую мимо шикарную девушку в мини-тряпочках. И художник вмиг превращается в папарацци. И вот он уже увлеченно носится по улице, снимая голые ноги и туго-обтянутые зады во всевозможных ракурсах, благо недостатка в них по летнему времени не наблюдается. Потом он приходит домой и начинает смаковать свою коллекцию. И на следующий день. И на следующий. У него и папка особая заводится – под названием «папар». Но в определенный момент он должен понять, как низко он пал, уничтожить папку и вернуться на поиски «высокого». От ног и задов перейти к лицам. Эта «криминальная» папка должна будет вновь возникать (в минуты слабости) и вновь удаляться (в часы вдохновения) – вечное возвращение «папар-папки». Вот, это было то, что надо. Это меня устроило. Конечно, и эту ситуацию еще надо художественно решить, но это как раз и есть мое дело. Решу.

Примечания:

[1] «— Скажите, какая сумма вам нравится?

— Пять тысяч, — быстро ответил Балаганов.

— В месяц?

— В год.

— Тогда мне с вами не по пути. Мне нужно пятьсот тысяч. И по возможности сразу, а не частями.

— Может, все-таки возьмете частями? — спросил мстительный Балаганов.

Остап внимательно посмотрел на собеседника и совершенно серьезно ответил:

— Я бы взял частями. Но мне нужно сразу.

Балаганов хотел было пошутить по поводу и этой фразы, но, подняв глаза на Остапа, сразу осекся». (И. Ильф. Е. Петров. «Золотой теленок»)

[2] Имеется в виду фильм Марка Захарова (по сценарию Григория Горина) «Тот самый Мюнхгаузен».

[3] Фраза Шарикова, адресованная профессору Преображенскому. (М.А. Булгаков. «Собачье сердце»).

[4] Трудно чисто словесно передать всю эмоциональность этой фразы, но если вы все-таки хотите услышать ее во всей ее выразительной мощи, то пересмотрите великий мультфильм «Жил был пёс» (режиссер – Эдуард Назаров) - там эту фразу произносит волк, на восьмой минуте показа.

[5] Н.Н. Носов. «Приключения Незнайки и его друзей».

Часть вторая. Фильм, фильм, фильм... (3)

5 июня 2022 года

Стадия подбора актеров. Слава Богу, хотя бы с фотографом всё ясно с самого начала. Фотографа будет играть Гена Генич - самый известный актер в ГКП, реально мировая знаменитость. Я еще пока учился, мечтал когда-нибудь с ним поработать. Магия лица - а у него настоящее, грубовато-мужское, проработанное жизнью лицо. Вообще, есть в Геннадии что-то… антигламурное, антисистемное, антифальшивое. Есть в нем какая-то неуживчивая угловатость, мешающая человеку жить. Она и карьеру ему сделать помешала, хотя у него были все возможности. Все, конечно, помнят, как он снялся в большом международном проекте «…», и его номинировали на лучшую мужскую роль. В Каннах, не где-нибудь. Предложения на него тогда так и посыпались, и не абы от кого – всё от «топовых» режиссеров. Но он быстро со всеми перессорился, обозвал кино одного мэтра «самокопанием человека с пустой душой», другого - «коммерческой поделкой», в общем, безнадежно испортил себе репутацию. О современном кино он вообще отзывался чаще всего ядовито и предпочитал сниматься в работах дебютантов. «Все остальные уже деградировали, а этим еще только предстоит деградировать», - так он обосновывал свой выбор. Он и о ГКП отзывался скептически: «Слишком тут деньгами воняет», - ворчал он. Но Томский умеет найти общий язык с теми, с кем хочет, сумел он «приручить» и Генича. Получится ли у меня?

И Виктория, конечно. Я с ней неразлучен с момента нашей первой встречи. Виктор и Виктория. Виктор Гольц и Виктория Аргольц. Фантастика!

17 июля 2022 года

Актеры подобраны. Сценарий есть. Дело за фильмом. У Томского – своя утопия, а у меня – своя. Вырвать группу людей на год или на два из реальной жизни и поместить их в утопическое пространство кино. Полностью обрубить все их связи с той реальностью; полностью переместить их в реальность эту. Всякая связь с той - якобы настоящей - реальностью воспринимается мною как бегство с острова кинематографической утопии. Дезертирство. «Ушел в кино» должно звучать так же, как «ушел на фронт». Конечно, утопия. Но я воплощу ее в реальность. Речь примерно такого содержания я и произнес перед съемочной группой. Встретили речь скорее скептически. Это нормально. Воодушевляться лучше результатами, а не предвкушением.

2 сентября 2022 года

Съемки начались. Всё идет неплохо. Я уверен в себе. Уверен в команде. Уже отфутболил нескольких ребят, не понимающих, куда они попали. Есть люди, которые в принципе не понимают, что есть нечто большее, чем развлекалово. В работе такая установка проявляется как бесконечная во всем расхлябанность, причем такая идейно оправдывающая себя расхлябанность. Типа кинцо снимаем, чего так серчать-то. И смотрят на тебя с недоуменно-обиженным видом. После отфутболивания, разумеется.

Но «нечто большее» всегда есть. Во всем. Даже и в развлекалове до сути доходит лишь тот, кто видит в нем «нечто большее».

P.S. Всегда меня волновала тема: «Это всего лишь кино». Так сильно она меня и волновала, и волнует, что иногда я веду на эту тему диалоги… с самим собой. Такого вот рода диалоги:

Всего лишь кино

- Да что ты так переживаешь? Это ведь всё на экране происходит.

- Не взаправду, что ли?

- Конечно. Что такое вообще кино? Ожидание вещей, которые в реальности никогда не происходят, но происходят только в кино.

- А в реальности люди не страдают, не терзаются? Не путешествуют, не попадают в передряги? Не влюбляются и не убивают друг друга?

- Как в кино – не влюбляются и не убивают. Пойми ты, кино – это аттракцион. Посмотрели, поплакали или посмеялись и… и всё. Не ищи большего. Не ищи реальность на экране. Кино закончилось, реальность началась. Реальность закончилась, началось кино.

- Старая песня под названием: «Это только кино».

- А что, Хичкок так и говорил. Сам Хичкок.

- Он даже хуже говорил: «Это всего лишь киношка».

- Вот видишь. Говорил о киношке и снимал Кино. А мы тут треплемся о Высоком, а что еще там снимем?

- Треплемся о Высоком и снимем шедевр.

- Ну-ну.

- Кстати, а ты знаешь, как в точности звучит цитата Хичкока, где он говорит о киношке?

- Не припомню.

- Так я напомню. Дело было на съемках фильма «Под знаком Козерога», в главной роли снималась сама Ингрид Бергман, и ей не нравилось, что в фильме используются длинные планы. По этому поводу Хичкок и сказал: «Да, ей не нравился наш метод, а поскольку я не терплю возражений на площадке, я бывало говорил ей: "Ингрид, это всего лишь киношка!"[1] Ха-ха!

- Чего это ты развеселился?

- А я бы просто хотел спросить у Хичкока: если уж он снимает «всего лишь киношку», то какого черта он не терпит возражений на площадке? Какая разница, если кто-то недорабатывает или видит сцену иначе, чем он? Это ведь «всего лишь киношка»! Да видно сам Хичкок воспринимал свою «киношку» на полном серьезе.

9 сентября 2022 года

Поговорил с Геной Геничем. Любопытнейший вышел диалог. Записываю его по свежим следам.

Генич. Вы наблюдайте за мной. Внимательно наблюдайте. Я во время съемок реализую два шаблона поведения, и по ним сразу можно судить – хороший выйдет фильм или нет. Во-первых, я могу говорить, что всё идет отлично, что команда подобралась идеальная, что режиссер – Станислав Пудовкинович Эйзенштейн и так далее. Сам я во время съемок трезв как стеклышко и думаю только о работе – мечта режиссера, опять-таки. Итог, обычно, один – снимается какая-то безликость полная; не обязательно чушь, но и через год-другой о снятом фильме никто не вспоминает. Это первый шаблон.

Гольц. Запомнил.

Генич. Хорошо, переходим ко второму. Тут я первым делом влюбляюсь в партнершу. Не знаю, как так получается - хотя дело довольно обычное. Психоаналитики вон целую теорию выдумали – почему пациентка влюбляется в своего аналитика, хотя, по-моему, везде и всегда, где мужчина и женщина оказываются в достаточно близком контакте, подразумевающем эмоциональную вовлеченность – так вот, в таком случае везде и всегда из искры эмоций разгорается пламя страсти, и никаких особых теорий под это более чем естественное дело подводить не надо. Но это так, к слову. Значит, влюбляюсь я в партнершу, а она, разумеется, на меня ноль внимания, мое же внимание ее только тяготит. Это первый этап. Заканчивается он всегда безобразной сценой публичного объяснения – оно же публичное унижение. Я при всех объясняюсь ей в любви, она при всех говорит мне, как я ее достал. Все вынуждены всё это выслушивать. После объяснения-унижения начинается этап номер два – я запиваю. Надо же как-то унижение пережить; выпивка – способ банальный, но надежный. Пью я, значит, не просыхая, так пью, что и режиссер уже на мне крест ставит и чуть с площадки не гонит. Этот этап заканчивается какой-нибудь особенно безобразной попойкой – такой, что ни в какие ворота. Потом начинается третий этап: с одной стороны, я проваливаюсь в мрачнейший депресняк, а с другой – всё же беру себя в руки и показываю свою лучшую игру. Жить мне не хочется, но для дела так оказывается лучше. Этап этот заканчивается тем, что я выворачиваю всего себя наизнанку, но выдаю ключевую для кино сцену, можно сказать, «решаю» фильм. Режиссер счастлив, я же в итоге довожу свою нервную систему до такого полного истощения, что меня отвозят в профилакторий – там я уже личность известная, там меня уже, можно сказать, ждут. Врач мне прямо сказал, что в следующий раз меня могут и не довезти. Он вообще большой шутник - этот врач. Всё говорит мне: «Не выматывайте вы себя так, а то умрете». Я ему отвечаю: «Так и так умру». - «Ну и умирайте, говорит, дело ваше». Люблю я его. Вот такой второй шаблон. Первый: всё идет отлично, команда идеальная, я трезв, кино плохое. Второй: влюбленность-запой-депресняк-профилакторий. Зато кино в итоге хорошее получается.

Гольц. А что пока о съемках скажешь?

Генич. Пока всё отлично. И режиссер – какой надо, и команда подобралась замечательная.

Гольц. Беда! На одно надеюсь: больно у тебя партнерша красивая – трудно будет не влюбиться.

Генич. В Викторию-то? Нет, это мне не грозит. Не моего типа барышня. Да и она меня в упор не замечает.

Гольц. Так всё и начинается.

Генич. Не начинается.

11 сентября 2022 года

По какому-то случаю мы все дружно попросили Гену Генича рассказать о его поездке в Канны – он единственный из группы бывал в этой кинематографической Мекке. Геннадий сначала нахмурился, потом отказался, но, чтобы все отвязались, в конце концов выпалил:

- Да что вам эти Канны сдались? Как дети, ей богу. Канны – это курорт. Как все курорты он очень бессмысленный. Там нет ни архитектуры, ни истории, ничего нет[2]. Только отвратная красная дорожка и щеголяющие по ней модели, пьянеющие от вспышек фотокамер. Модели как женского, так и мужского пола. Тьфу. Кино чаще всего плохое, но оно сейчас везде плохое. Совсем дышать нечем - все идеи истончились, пытаются раздуть до размера фильма какие-то идейки. Оригинальничают, высасывают из пальца какую-то псевдо-проблематику с обязательным привкусом непристойности. Правильно: когда сказать по существу нечего, только и остается, что оригинальничать. Пооригинальничали – и под софиты. Пустота. Позерство. Опять позерство. Ничего, кроме позерства. Вся эта роскошь оголтелая. Почти неприкрытое тщеславие. Нас ведь с детства учат, что всё это нехорошо – всё это бахвальство в сочетании с роскошью. Ан нет, все только и твердят: Канны, Канны. Смешно, ей-богу…

Сказал бы это кто-то другой, и его самого можно было бы заподозрить в позерстве, но не Гену Генича. В роли порицателя всяческих канн он предельно органичен. А что я? Я бы тоже, пожалуй, попорицал Канны… получив для начала «Золотую пальмовую ветвь». «Эх, подлец человек, и подлец тот, кто его за это подлецом называет»[3].

13 сентября 2022 года

Кандидат на роль Человека (искомого фотографом) номер один – Атлет. Олимпийский чемпион в копье-метании, а по совместительству – олимпийский бог. И в самом деле – удивительной атлетической красоты мужчина. Аполлон, как есть Аполлон. Всё в Атлете отсылает к греческому или возрожденческому канону красоты: высокий; естественно, а не культуристически мускулистый, пропорционально сложенный, с сурово-мужественным, но вовсе не мужланским лицом. Разумеется, красоту эту открыл вовсе не Фотограф; Атлет и без всякого Фотографа - завсегдатай обложек, кажется, всех существующих гламурных изданий; вдобавок он регулярно попадает в списки топ-10, будь то самых красивых, сексуальных, богатых, влиятельных и т.д. и т.п. Но Фотограф уверен, что никто не видит в Атлете то, что видит он. Только он, Фотограф, сможет вылепить из Атлета античный идеал, а не смазливую модель. Но для этого сначала надо добраться до Атлета, а сделать это совсем непросто – ведь всякий ВИП окружен рядом барьеров и цепочкой церберов, не дающих поклонникам ВИПа разорвать объект поклонения на мелкие кусочки.

Атлету отводилось десять минут экранного времени – из них примерно девять Фотограф и пытался решить проблему встречи с кандидатом на роль Человека, а оставшуюся минуту занимал памятный разговор, состоявшийся между Фотографом и Атлетом.

Разговор между Фотографом и Атлетом:

Атлет. Скока?

Фотограф. Что?

Атлет. Скока даешь?

Фотограф. Чего?

Атлет. Скока за фотоссесию? Меньше десяти не буду.

Фотограф. Извини, я всё еще не понял.

Атлет. Балду гоняем? Русским языком говорю: меньше десяти тысяч бакинских за фотоссесию не беру.

Фотограф. Теперь понял.

Атлет. Ну и?

Фотограф. В смысле: скока?

Атлет. Да.

Фотограф. Нискока.

Атлет. Теперь я не понял.

Фотограф. Поразмышляй на досуге – может, и поймешь.

Атлет. Опять балду гоняем? Ты вообще кто такой?

Но Фотограф не ответил на последний вопрос Атлета - он уже ушел. Разговор разрушил все его планы: он не мог лепить греческого бога из человека, изъясняющегося подобным языком. Фотограф чувствовал себя искателем приключений, который, увидев в одной старинной книге рисунок удивительно красивого павлина, отправился на поиски этой птички (заключенной в башне знаменитого и весьма опасного джинна), почему-то решив, что она должна прекрасно не только выглядеть, но и петь. После многих опаснейших приключений он таки добрался до нее и, попросив ее спеть, приготовился услышать самые дивные звуки, но птичка, что называется, «каркнула во всё воронье горло», а искатель приключений со стоном разочарования упал в обморок[4]. Фотограф в обморок падать не стал – он стал искать кандидата на роль Человека номер два.

23 сентября 2022 года

Кандидат на роль Человека номер два – Политик. Разумеется, оппозиционный политик. Найти политика, который бы при этом остался Человеком во власти – это утопия. Итак, кандидатом на роль Человека номер два стал для Фотографа оппозиционный политик России номер один (в дальнейшем именуемый Оппозиционер - уж простите за канцелярит). О, этот кандидат всерьез претендовал на то, чтобы стать искомым Человеком. Чем ближе узнавал его Фотограф, тем меньше у него оставалось сомнений: вот он – Человек. В самом деле, ругать власть в России может каждый и даже, наверное, нет русского человека, который бы не составил себе из ругани власти своего рода хобби; но бросить власти вызов, причем вызов реальный, заставить власть воспринять себя как угрозу – это дело другое.Оппозиционер заставил. И если вначале его едва ли воспринимали иначе, чем Дон Кихота, то есть как безумца, над которым можно посмеяться (а ведь только Дон Кихоту могла прийти в голову страннейшая мысль, что в России может не быть коррупции и может быть независимый суд), то, чем дальше, тем яснее всем становилось – только Дон Кихот и может что-то по-настоящему изменить в этой жизни. И вот уже тысячи людей готовы пойти за Политиком оппозиционного образа, а вот уже их и миллионы.

Фотограф не имел ясных политических убеждений, но ему, естественно, не очень нравилось то, что происходит в стране, поэтому даже и чисто политически он попал под влияние Оппозиционера. Да и как лепить образ Человека, предварительно не влюбившись в него? Никак. Вот фотограф и влюбился. Да, он был очарован и, шагая с митинга на митинг, проникаясь болью обездоленных (а иногда изведывая и дубинок), и соответственно, проникаясь всё большей ненавистью к безнаказанно творящей произвол власти, Фотограф одновременно проникался и всё большим уважением к фигуре Оппозиционера. Конечно, Оппозиционер не был таким красавцем, как Атлет: куда менее мускулистый и более нескладный, он брал другим -своей смелостью, бескомпромиссностью, напором.

По сценарию Фотограф напросился на роль «штатного» фотографа Оппозиционера (тот, к счастью, не потребовал с него как минимум десяти тысяч бакинских!) и, повсюду следуя за ним, с энтузиазмом взялся за свое любимое дело – фотографировать. Со временем он отобрал четыре фотографии, в наибольшей степени претендующие на воплощение образа Человека. На фото номер один Оппозиционер представал в образе семьянина. Да, и у пламенных революционеров есть жены и дети, и они проводят время в кругу семьи: просто гуляют, обсуждают школьные отметки детей или даже моют посуду. Но Оппозиционер-семьянин, как быстро понял Фотограф – это не то, что он искал. Не семья делала Оппозиционера тем, кем он являлся. Конечно, это очень мило - подчеркнуть, что пламенный борец может быть и хорошим (или хотя бы обычным) отцом – но, во-первых, Фотограф в этом сомневался, а во-вторых, ему, повторимся, нужно было выразить самую суть, а суть борца всегда в борьбе. В общем, оппозиционер-семьянин был отвергнут.

Фото номер два: выступление на митинге в одном провинциальном городке. Стильное получилось фото - оппозиционер-оратор на фоне слушающих его людей чрезвычайно напоминал рок-звезду на концерте. Но в этом была и слабость фотографии. Митинг – это не концерт. Люди пришли не просто послушать заезжую столичную знаменитость – они надеялись на перемены, при этом они ждали перемен вполне видимо-материальных, например, роста зарплат. Это певец может спеть: «Перемен, мы ждем перемен»[5], и его миссия по изменению реальности уже будет выполнена, поскольку сама его песня и символизирует перемены. Политик не может ограничиться песней-митингом. Нет, «Оппозиционер рок-стар» – это тоже не искомый Человек.

Фото номер три: Оппозиционер-вождь. На фото Оппозиционер шел по улице в окружении соратников – излучая энергию, целеустремленность и властность. Хорошее опять-таки получилось фото, но… как прошлое фото вышло слишком сценическим, так и это получилось чересчур кинематографическим. Оппозиционер на нем был похож на героя кинофильма: этакий супермен, смело идущий на схватку с супер-злодеем. Красиво? Красиво. Но жизнь в России суровее любого блокбастера, и супермены здесь не имеют шансов на успех. Нет, «Оппозиционер-вождь» - это тоже не то.

Наконец, фото номер четыре. Когда вы оппозиционер, то значительную часть времени проводите за решеткой; естественно, что и Оппозиционер из фильма не был исключением из этого правила. Его задерживали постоянно, обычно – на 30 суток. Месяц посидел, вышел, пришел на митинг – посиди еще месяцок. За последний год ему пришлось просидеть семь месяцев, проходив на воле пять. И вот, после одной из дежурных отсидок, когда Оппозиционер уже собирался присоединиться к ожидавшим его родственникам и соратникам, вдруг выяснилось, что отпускать его никто не собирается. Оказывается, уже состряпалось новое дело, и ему придется посидеть еще один месяц. Конечно, не смертельно, но невероятно обидно. Еще 30 суток выброшены из жизни, причем просто так, без всякого уже и намека на какое-то обоснование – просто потому что кто-то наверху сказал: «А пусть посидит еще столько же». Вот в этот самый момент, когда Оппозиционер понял, что от новых тридцати суток ему никак не отвертеться, фотограф его и запечатлел. Выражение лица на фото можно, пожалуй, описать следующим образом: беспомощная растерянность, проистекающая от осознания своей полной бесправности перед катком судебной машины, в сочетании с убежденностью в том, что он эту машину сломает и, отсидев хоть еще 30 раз по 30 суток, всё равно освободится сам и освободит страну. Пожалуй, на этой фотографии Оппозиционер и был больше всего похож на искомого Фотографом Человека. Настоящий борец, а не рок и не кино-звезда. Подлинный героизм повседневного бодания теленка с дубом. Сурово-скучные будни протеста.

И всё бы прекрасно, если бы не фото номер пять. Что за фото номер пять, спросите вы? Сейчас отвечу. Собственно, у каждого фотографа в загашнике имеется не пять, а миллионов пять фотографий любого интересующего его объекта, и из этих пяти миллионов ему и надо выбрать одну единственную. Вот и в папке, посвященной Оппозиционеру, у Фотографа скопилось несметное количество самых разнообразных фото. Одни он помнил лучше, другие – хуже, про третьи и вообще забыл. Но случилось так, что ему вдруг пришлось вспомнить одно совершенно забытое, более того - заклейменное им ранее неудачным фото. Дело было так. Слушал Фотограф достаточно рядовое интервью Оппозиционера, а речь вдруг зашла о власти.

- Вы хотите прийти к власти? – спросил интервьюер.

- Что за странный вопрос, - ответил Оппозиционер. – Разумеется, мы хотим прийти к власти. А как иначе изменить ситуацию в стране? Чтобы произвести изменения, мне нужна власть.

Вот тут-то Фотограф и вспомнил об одном фото, точнее, о неприятном впечатлении, которое оставило у него одно фото. Вспомнил и бросился искать. Поискал и нашел. Нашел и сразу же понял, что вызвало у него такое неприятие, и почему он быстро забраковал это фото: настолько неприкрытая жажда власти читалась на изображенном на фото лице, что ни один человек в своем уме не решился бы доверить такому человеку власть. Фотограф тогда делал серию снимков Оппозиционера на Красной площади - на фоне Кремля. Вроде как шуточная фотосессия: будущий властитель России присматривается к месту своего будущего же обитания. Но на одном из фото Оппозиционер (не зная, что его сейчас снимают) смотрел на Кремль с такой откровенной алчностью, что становилось ясно: этот парень не шутит – он действительно хочет занять Кремль. Занять Кремль. Пробраться в Кремль. Прорваться в Кремль. Сесть в Кремле. Засесть в Кремле. В Кремль. В Кремле. «Любой ценой, но я окажусь-таки в Кремле», - яростно кричал человек с фото, а через секунду он уже вновь делал вид, что всё это так – шутка.

Конечно, в принципе, осуждать политика за стремление к власти так же бессмысленно, как осуждать бизнесмена за стремление к прибыли. Политик осуществляет власть, – а как можно осуществлять власть, не имея власти? Собственно, именно это Оппозиционер в интервью и сказал. Так в чем же была проблема? В фото. Повторюсь, на фото номер пять жажда власти словно бы отделилась от всех остальных устремлений Оппозиционера, став его главнейшим устремлением. Да, Фотограф понимал, что он немного наивен, но ничего не мог с собой поделать – теперь с любой фотографии Оппозиционера на него смотрел отчаянно жаждущий власти человек с фото номер пять. И даже лучшее фото, фото номер четыре, казалось, кричало: «Ну подождите, вот приду я к власти и со всеми вами посчитаюсь». Но Властолюбец не мог стать искомым Фотографом Человеком. Так Фотограф разочаровался… нет, нельзя сказать, чтобы он совсем разочаровался в Оппозиционере. Он просто понял, что Человека надо искать в какой-то другой сфере, а не в политике.

24 октября 2022 года

Приезжал Томский. Спрашивал, как идут дела. Я рассказал. Он предложил прогуляться и поговорить. Прогулялись, поговорили. Речь зашла о Тарковском. Томский сказал, что может смотреть только первые серии фильмов Тарковского – на вторые у него элементарно не хватает сил. «Понимаешь, он (Тарковский) из меня за первый же час всю душу вынимает – дальше я уже пустой». Любопытная мысль. Я, как истинный Художник, перевел разговор на более меркантильные темы: есть у меня идея пригласить на съемки Сергея Барина, а у него, говорят, такса - 1 000 000 рублей за съемочный день. «Неплохо, - посмеялся Томский. - Сколько же тогда стоят голливудские стары?» Я не знал. «Смотри, Виктор, – продолжил Томский, – я ведь тебе уже и раньше говорил: думай только о кино, а о деньгах думать – моя забота. Нужен Барин – приглашай Барина… Миллион эр в день – ну ты подумай! Барин, как есть барин», - опять засмеялся он.

3 ноября 2022 года

Приехал Барин. От челяди, то бишь от съемочной группы, держится в стороне. Похоже, он до сих пор думает, что его разыгрывают и что такая любительская (по его представлениям) контора, как ГКП, не может нанять такого профи (по всеобщему мнению), как он. Но играет отлично. Даже мне трудно придраться. Хотя я и всегда найду – к чему.

8 ноября 2022 года

Барин приехал, барин уехал. Пять съемочных дней. Пять минут фильма. Пять миллионов рублей. Миллион за минуту. Терпимо? Томский говорит, что терпимо. В съемочной группе наблюдается некоторое брожение – говорят, «не наш» человек. Я им по этому поводу толкнул небольшую полу-юмористическую речь: «Рядом действует профессионал, действует холодно, думает о деньгах, но он умеет. А вы — вы по-новому пробуете: деньги вас не интересуют, принципы творческие, идеалы хорошие, — ну, святые люди, в рай живыми проситесь, — а играть умеете? Нужна проверка, настоящая проверка, с точки зрения творческого результата»[6]. Никто так и не понял юмора. Люди плохо понимают юмор. Поржать любят, а настоящий юмор не понимают. Смешно.

Если всерьез, то «своих» актеров в ГКП не так и много. Томский говорит, что «актер редко может дорасти до звания подлинно Художника». Я с ним согласен. Редко. Мне бы еще и самому до звания Художника дорасти.

15 ноября 2022 года

Генич, единственный человек, в котором я был на сто процентов уверен перед началом съемок, деградирует прямо на глазах. Наш фотограф-консультант плохо на него влияет. Он и сам пьет, и Гену втягивает. Два фотографа нашли друг друга. Напьются и ведут, как они это называют, психоделические беседы. Я на одной такой беседе поприсутствовал и могу охарактеризовать ее другим словосочетанием: пьяный бред. Недавно Гена купил бутылку какого-то сверхдорогого коньяка и кричал: «Ничего, Томский башляет!» Отвратительно. Некоторым людям, похоже, нельзя давать денег больше, чем... Чем сколько? Беда в том, что пропойцам почему-то вообще не нужны деньги; выпивка, похоже, обладает всеми свойствами самозарождения - поблизости от выпивох.

Напоследок Генич обозвал насвсех пустыми выпендрежниками, а себя назвал «величайшим актером всех времен»[7]. Он так прямо и орал: «Я величайший актер всех времен». Надо бы снять его хоть на телефон, а потом показать, что он тут вытворяет, да боюсь он самоубьется, как увидит. Да и сегодня всё, что снято (с участием публичных персон) неким таинственным образом, но обязательно и мгновенно становится достоянием мировой общественности. Сегодня снял видео для личного просмотра, а завтра уже все обсуждают «величайшего актера всех времен Генича, башляемого Томским». Нет, этого он всё же не заслужил. Ни Генич, ни Томский.

А может, это начал реализовываться предсказанный самим же Геничем шаблон? Но по шаблону он, помнится, должен был для начала влюбиться в Викторию, а напиваться уже потом.

2 декабря 2022 года

Такой Генич нам не нужен[8]. Величайший алкоголик всех времен просто.Пьет и пьет; и пьет и пьет; и пьет и пьет. Ни разу не оригинально. Скучно. Отвратительно. Беспросветно. Нету Генича, сдулся Генич. Спекся. Надо выгонять. А что делать? Надо, Гена, надо[9].

3 декабря 2022 года

Сегодня мы говорили о сверхзадаче актера. Разные высказывались мнения, но ключевую фразу произнес… Да, всё тот же Генич.

- Сверхзадача, сверхзадача… Да у актера одна сверхзадача – залезть в кадр и не вылезать из него, - проворчал Генич. – Вот вы, Виктор, вы не актер, слава Богу, но – режиссер, что тоже не очень здорово. У вас, как у режиссера, тоже какая-то сверхзадача есть?

- Есть, конечно.

- Какая же, если не секрет? – язвительно-насмешливо спросил Генич.

- Такая же, как и у актера. Такая же, как и у каждого человека.

- И что же это за сверхзадача для каждого человека? – спросил Генич, но уже без всякой язвительности, но как будто всерьез ожидая ответа.

- Содействовать высшему благу. Так говорил Кант[10]. Можно сказать проще: делать мир лучше.

Как и всегда после подобных слов, наступила общая напряженная тишина. Подобные слова всегда ставят всех в тупик.

- Делать мир лучше… - громко прошептал Генич. – Делать мир лучше – это хорошо, конечно, но при чем тут кино?

- Я же и говорю – кино здесь не играет особой роли. Каждый должен делать мир лучше на том месте, которое он занимает. Режиссер – у камеры, преподаватель – в классе, дворник – на улице.

- Нет, вы неправы, - мрачно сказал Генич. – Вы глубоко заблуждаетесь. Любой дворник делает мир в сто раз лучше, чем самый лучший режиссер. Самое лучшее кино на свете может сказать только то, что лучше всего не ходить в кинотеатры; что это, в лучшем случае, праздное, а в худшем – прямо растлевающее душу времяпрепровождение.

- Тебе, Гена, давно пора в монастырь идти, – довольно резко вклинилась в разговор Виктория, с самого начала съемок пикирующаяся с нашим главным оратором.

Генич на секунду смутился, но тут же оправился:

- И ушел бы. И уйду еще. Решимости не хватает, слишком мирской я человек. Мирской – мерзкий, то есть. В миру – только мерзость, а кино – самое мирское, то есть самое мерзкое из искусств.

P.S. Действительно ли я хочу сделать мир лучше? Или просто хочу снять лучший из фильмов? По моей логике выходит, что это вроде как одно и то же, но это не одно и то же, и Генич не без основания усомнился. Я хочу снять фильм и хочу сделать это наилучшим образом. В этом сомнений нет. Как и в том, что пора гнать Генича с площадки, так как он всё активнее мешает рабоче-творческому процессу.

P.P.S. Или само кино – это и есть лучший мир? Не «сделать мир лучше», но сделать лучший мир – вот моя задача. Так ли? Ладно, хватит словоблудием заниматься. А Генича всё же придется выгнать. Так будет… лучше.

4 декабря 2022 года

Генич – Бог! Он сделал сцену, делающую фильм. Как он ее сделал? Бог его знает. Он просто… Не знаю. Вышел и сделал. Уместил всё, что я его просил, - всё отчаяние и все надежды Фотографа; весь его талант, всю его веру и неверие в свой талант; всю его гипер-активную одержимость, включающую в себя дни и месяцы прострационно-лимонно-выжатого лежания – так вот, он уместил всё это в одном кадре. Пусть теперь пьет хоть до конца фильма. Хотя бы и сверхдорогой коньяк. Свое дело он сделал, а Томский - башляет. Отвратительное все-таки слово.

Шаблон сработал? Как-то не так, но сработал. Нешаблонно сработал. Шаблон сработал нешаблонно – похоже на последнюю строчку стихотворения, которого мне, увы, никогда не написать.

27 декабря 2022 года

«Он сделал сцену, делающую фильм». Эх, если бы…Фотограф, каким я его хочу видеть, теперь у меня есть. Фотограф есть, но Человека, которого ищет Фотограф, всё еще нет. А значит, и фильма всё еще нет.

P.S. А Генич, между прочим, пить бросил и прекрасно себя чувствует. Недавно опять сказал мне, какой я «настоящий» режиссер и какая замечательная у нас подобралась команда. Он бы уж не путал людей, а реализовывал какой-то один из двух шаблонов.

15 января 2023 года

Завтра снимаем сцену философского, ну или почти философского диалога. Диалога, пытающегося дорасти до гордого звания философского. Для затравки я заставил всех участников сцены прочитать (или перечитать) «Основы метафизики нравственности» Канта. Сам перечитал заодно. Задал вопрос на засыпку: что это такое - категорический императив? Тут мне кто-то и бухнул:

- Чушь этот ваш категорический императив. Поступай, как все поступают. Серость какая-то непроходимая.

- Как все поступают? Ты вообще Канта читал? – взорвался я. - Он там ясно говорит, что все как раз скорее поступают так, как не надо поступать.

- Да не хочу я вникать во всю эту заумь. Зачем мне это?

- А сниматься хочешь?

- Сниматься хочу.

- Значит, будешь вникать. Кто еще выскажется об императиве? Только без глупостей, пожалуйста.

Вызвался наш главный «философ» - Леша Булай; он и будет играть философа в завтрашней сцене.

- Меня больше всего зацепили приведенные Кантом примеры, особенно пример со способностями. Фактически он возводит в долг творческую реализацию человека. Получается, каждый просто-таки обязан раскрыть свои способности. Сейчас зачитаю, как у него в точности написано:

«Некто полагает, что у него есть талант, который посредством известной культуры мог бы сделать из него в разных отношениях полезного человека. Но этот человек считает, что находится в благоприятных обстоятельствах и что лучше предаться удовольствиям, чем трудиться над развитием и совершенствованием своих благоприятных природных задатков. Однако он спрашивает: Согласуется ли его максима небрежного отношения к своим природным дарованиям помимо согласия ее с его страстью к увеселениям также и с тем, что называется долгом? И тогда он видит, что хотя природа все же могла бы существовать по такому всеобщему закону, даже если человек (подобно жителю островов Тихого океана) дал бы ржаветь своему таланту и решил бы употребить свою жизнь только на безделье, увеселения, продолжение рода - одним словом, на наслаждение, однако он никак не может хотеть, чтобы это стало всеобщим законом природы или чтобы оно как такой закон было заложено в нас природным инстинктом. Ведь как разумное существо он непременно хочет, чтобы в нем развивались все способности, так как они служат и даны ему для всевозможных целей».

Получается своеобразный категорический творческий императив. Не реализовал то, что в тебе заложено – зря прожил жизнь. Это и нас всех касается.

- Все под Кантом ходим, – довольно язвительно заметил тот, кто не хотел влезать в заумь.

Я похвалил Лешу. Он к завтрашней сцене готов. Категорический творческий императив – хорошо сказал. Правда, в жизни-то есть еще и другая дилемма. Не в том ведь дело, что люди не хотят реализовать, а в том, что не могут. Кто-то не может даже и выйти на творческий путь, а кто-то выходит, но ничего у него не выходит. А если и выходит, то и тут полно подводных камней. Вспомнил я одну историю о литературном критике – лучшем литературном критике мира, который, прочитав и отрецензировав все мыслимые книги, вдруг решил и сам стать писателем и ежегодно производил по книге, да вот только никто не хотел эти книги читать, но все умоляли критика вернуться к своему прежнему занятию, на что он отвечал, что писать книги – занятие более возвышенное, чем писать о книгах. И хотя это и так (быть писателем – удел более высокий, чем быть критиком), но все почему-то продолжали умолять критика упасть с горных высот писательства, а он продолжал упрямо карабкаться в вышину. Но как-то ему дали на рецензию одну книгу, и он решил тряхнуть стариной – так, чтобы от него уже все отвязались; попавшаяся же книга оказалась на редкость плохой, так что и рецензия вышла не просто разгромной, но убийственной. Вы уже, конечно, догадались, что это была рецензия на его собственную книгу (причем ту, которую он считал своей лучшей книгой), но Провидение устроило так, что сам критик не узнал собственный текст, а о своей слепоте догадался, лишь когда рецензия увидела свет. Ну а так как рецензия была убийственной, то она и убила критика, а точнее горе-писателя, который не хотел быть «всего лишь» критиком. Такой вот вышел печальный конец весьма характерной истории. Конечно, можно сказать, что критик просто неправильно оценил свои способности. Сказать можно всё, а человека-то уже и нет. Собаки забвения загрызают людей тысячами - и это не просто метафора, это просто реальность. Исковерканные, впустую прожитые жизни, а ради чего — неизвестно. Так и должно быть, скажут некоторые – чтобы правыми оказались единицы, определенный процент всегда должен заблуждаться. Заблуждаться и безропотно кануть в лету. Оно вроде бы и конечно, – а что если ты сам в этот процент угодишь? Вот то-то…[11]

Да я и сам-то… Кто я такой? Допустим, сегодня я еще Некто - многообещающий режиссер. Надежда. А завтра мой фильм грохнет в пустоту, и кто я буду? Никто. Безнадежный. Очередной неспособный заявить о своих способностях человек. Да, хорошо трезво оценивать свои способности… когда они у тебя есть.

16 января 2023 года

Снимаем сцену философского разговора. Роль философа давно уже отдана Алексею. Я его как увидел, так сразу и подумал – «вот кто философа сыграет»; больно уж роскошная у парня борода – настоящая, марксианская. Ей богу – эта борода почему-то стала решающим соображением, как будто бы мало вокруг безбородых философов или бородатых не-философов. Но вообще-то философов вокруг действительно мало – хоть с бородой, хоть без бороды. И Алексей, конечно, тоже не философ. Но и философ в фильме – он ведь тоже не философ, не совсем философ. Он - вечный студент, любящий пофилософствовать в кругу студентов преходящих. Суть снимаемой сцены и состоит в диалоге студентов свежеиспеченных со студентом старозаветным. Герой Алексея смотрит на молодняк снисходительно, с высоты своих знаний (которые у него реально есть) и жизненного опыта (который можно поставить под сомнение). Молодняк тоже смотрит снисходительно – они все мечтают о блестяще-успешном будущем, которое, конечно же, ждет их сразу по выходу из универа, а «философ» воплощает для них тип неудачника, ну или во всяком случае он является кем-то, в кого ни в коем случае нельзя превращаться к тридцати годам. А философу уже тридцать. Ему уже тридцать, а он живет с родителями и читает философские книги. Мрак.

Лицо. Для режиссера главное - лицо. Для фотографа главное – лицо. «Философ» для фотографа - один из кандидатов на роль Человека, которого он ищет. В лице «философа» определенно просматривается глубина – это не лицо обыкновенного вечного студента, засидевшегося в университете и не знающего, какое применение найти себе в реальной жизни. Погружение в текст и превратилось для «философа» в реальную жизнь, а его непрактичность последовала отсюда почти с необходимостью. И всё же чего-то этому лицу не хватает. Все-таки «философ» остается человеком, который прошел серьезный путь, но так и не сделал какого-то решающего шага. Была ли в этом виновата философия? Нет, конечно, хотя многие наверняка подумают именно так. Я же как раз хочу показать, что проблема философа состоит не в том, что он философ, а в том, что он не смог стать настоящим философом. Философ – это не тот, кто читает философские книжки. И не тот, кто применяет получаемое посредством чтения знание. Нет, оба подхода равно порочны. Философ – это человек, у которого есть свои ответы на вопросы, ежедневно задаваемые жизнью. У философа из фильма своих ответов не было.

В фильме «философ» и «разоблачается» в тот момент, когда его просят сформулировать собственную философию. Но он не может этого сделать. Он может рассказать о взглядах Поппера, Сартра и даже Витгенштейна; в любой книге он может прояснить для вас места столь темные, что, казалось бы, понять их нет никакой возможности. Но ясно ответить на вопрос о том, что он думает о жизни сам – этого он сделать не может. Но если у человека нет собственной философии, – то что же он за философ? Вот этот момент растерянности философа перед лицом жизни, перед необходимостью самому ответить на все ставящиеся ею вопросы, фотограф безжалостно и ухватывает – и лицо философа мгновенно перестает быть ему интересным. Еще только что он видел лицо вдохновенное, озаренное знанием, - а теперь он уже видит всего лишь прочитавшего очень много, пусть и очень умных книжек, человека. Но прочитать жизнь сложнее, чем прочитать книгу. Собственно, для того, чтобы написать настоящую книгу и надо сначала прочитать жизнь.

Такова общая концепция. Приступили к съемкам. Столь восхитившую меня философскую бороду Алексея пришлось сбрить – в кадре она почему-то смотрелась неорганично. С третьей попытки нашли бороду органичную. Взять человека из-за бороды, чтобы потом сбрить ее и нацепить искусственную бороду, потому что она выглядит более настоящей. Вся суть кино.

Комната философа. Мы любовно конструировали ее целую неделю. Подбирали книжки, думали о том, что в ней должно доминировать – порядок или хаос. Хаос восторжествовал. Целый день проспорили с оператором о различных световых нюансах. Сверх-упрощая, скажу, что он настаивал на чуть-более темном решении, а я – на чуть более светлом. Чуть не поругались. Со стороны это, наверное, смешно смотрится. Как мне сказал один из осветителей: «Да никто не заметит разницы!» Тоже мне аргумент - да никто вообще ничего не замечает! Первая аксиома кинематографа: люди – слепые. Томский, конечно, сказал бы, что ГКП-сообщники – исключение. Черт его знает… Посмотрим.

17 января 2023 года

Всё, сцена снята. С первого раза! Так редко бывает, но – бывает. Вообще, количество дублей – неотъемлемая часть кинематографического эпоса. И я прекрасно понимаю режиссеров, не любящих снимать много дублей. Это же с ума можно сойти! Во время съемок с ума сходят актеры, а после съемок - режиссеры. Вот у вас два дубля – один вам нравится тем-то, а другой – этим-то. А снять один, который вместил бы эти два, не получается. Сиди и выбирай.Выбирай, но осторожно, но – выбирай. Или тот – вчерашний, но… Или этот - сегодняшний, но…[12] Один-то дубль ты снял – и голова не болит. Поэтому во всяком случае я исхожу из того, что если дубль удался, то переснимать его в поисках лучшего не надо. Не мучь себя излишней головной болью – ее и так хватит с избытком[13].

Вру, конечно, всё равно приходится переснимать. Ну а голова? Поболит и перестанет. Головы для того и созданы, чтобы болеть. Головы режиссеров, во всяком случае. Философов, конечно, тоже.

18 января 2023 года

Заговорил о дублях и накликал беду на свою и без того больную голову. Что-то меня смущало в снятой сцене, и всё я не мог понять - что. Просматривал еще и еще раз. Всё вроде хорошо. Всё вроде лучше некуда. Что не так? Или я просто не верю, что можно снять сцену с первого раза? Самоедствую? Так я и решил, но тут мое внимание привлекла одна из книг, лежащих рядом с философом. Что за черт, я такой книги не припомню, а ведь я их сам подбирал, равно как и сам живописно раскладывал их по комнате. Что это за книга, вон и имя автора виднеется: Ардер, что ли? Не знаю такого автора. Как сказала бы Коробочка - нет такого философа. Кант есть, Гегель есть, Ардера – нет[14]. Пошел смотреть на месте. Оказалось, Гарднер. Автор детективов! Но – откуда?

Созвал всех «наверх», провел расследование. Оказалось, книжку притащил с собой один из «студентов» (тот самый, который ляпнул глупость про категорический императив), да там же и бросил. И теперь у меня в кадре маячит Гарднер – и это во время философской беседы! Да, такой малоаппетитной свиньи мне давно не подкладывали. Главное, что переснимать сцену просто рука не поднимается. Всё отлично получилось, второй раз так не выйдет. А Гарднер – ну мелочь же! Никто не заметит, опять-таки. Так я-то замечу! Я только этого Гарднера проклятого теперь в кадре и вижу. Придется переснимать…

20 января 2023 года

Переснимаем философскую сцену. Получается плохо. Я дико злюсь, срываюсь на всех. Местами веду себя просто некрасиво. Всем тошно. Завтра будем опять переснимать.

25 января 2023 года

С самого начала было ясно, что сегодня опять ничего не выйдет. Все уже просто ненавидят эту сцену. И меня заодно. Прихожу после очередного провального дня домой и смотрю на свой бардак, – а у меня дома книжные завалы не хуже, чем в комнате философа. Смотрю я, смотрю: тут у меня Кант лежит, а тут – Дюма! Подождите-ка… Ничего не напоминает? Чем не Гарднер в комнате философа! Я как-то сразу по-другому взглянул на всю ситуацию. Еще раз пересмотрел сцену. Пожалуй, Гарднер в кадре даже добавляет ей что-то, некий правильный диссонанс. Известная история: например, одели актера как полагается, всё вроде правильно, а ты понимаешь, что нужен какой-то штрих, нарушающий гармонию. А тут он вдруг приходит на съемки в каком-нибудь дурацком свитере, и ты сразу видишь, что это именно то, что надо. Гарднер – этот штрих и есть. Или свитер… На что только не пойдет режиссер, чтобы оправдать получившуюся сцену! Но я и вправду уже не вижу сцены без Гарднера в кадре!

Все вздохнули с облегчением. Такой вот промежуточный хэппи-энд.

4 марта 2023 года

Сегодня мы травим байки о режиссерах. Первым вызвался Володя Громов, сценарист, и рассказал историю о Шукшине. Снял, значится, Шукшин кино и повез его в родное село, землякам показывать. А фильм хоть и про деревню, но такой, знаете – авторский, одним словом. Ну, односельчане сели, смотрят, носами заклевали, заснули. Просыпаются, а фильм уже и закончился, а Шукшин им со сцены и говорит: «Вот за этот фильм мне дали Государственную премию». «Государственную премию! – как один ахнули односельчане. - Отличный ты фильм снял, земляк! Поздравляем! Молодец!»[15]

Все мы дружно посмеялись. Вторую историю рассказал один из наших гримеров, ее героем стал Георгий Данелия. Попросили его однажды выступить перед матросами на корабле. Данелия согласился и в подробностях объяснил матросам, как снимают кино, после чего попросил задавать вопросы. Один матрос встал и принялся, можно сказать, допрашивать бедного режиссера:

- Значит, сценарий пишет сценарист, верно?

- Верно, - ответил Данелия.

- Играют в фильме актеры?

- Конечно, актеры, а кто ж еще?

- А гримируют актеров гримеры, так?

- Так.

- А музыку для фильма пишет композитор?

- Композитор.

- А камеру в руках держит оператор?

- Он самый.

Тогда матрос задумался и спрашивает:

- Что-то я не пойму - а что же тогда режиссер-то делает?

Растерявшийся Данелия так и не нашелся, что ему ответить…[16]

Все мы опять дружно посмеялись. Но это и так известно: сценарист пишет, актеры играют, оператор снимает, а режиссер только суетится, на всех орет и всем мешает. Дело режиссера – мешать делам всех остальных людей на съемочной площадке. Во всё вмешиваться и всё портить.

После этой истории все стали подначивать меня – мол, я должен вступиться за честь режиссеров и тоже что-нибудь рассказать. Я вспомнил анекдот о Брессоне (его в свое время любил рассказывать Тарковский): «Снимается общий план, и Брессон командует актеру: «Пройдите без фуражки». Снимает двадцать дублей. «А теперь пройдите в берете!» Еще двадцать дублей. «А теперь пройдите без берета!» - «Но ведь это уже было», - возражают ему. «Нет, было без фуражки»…

Все посмеялись, но как-то натужно. А может, мне и показалось. Не в смысле, что «натужно», а в смысле, что вообще хоть кто-то улыбнулся. Все устали от хождений «без берета» и в нашем фильме, - слишком я «Брессон» для них. Смех смехом, а никому не улыбается самолично попасть в смешную историю. Тогда я, чтобы разрядить ситуацию, попросил рассказать историю о… себе.

- Ну наверняка же вы обо мне что-нибудь да сочинили, - теперь уже я подначивал явно смущенную группу; смущение же это явно указывало, что им есть что рассказать. Наконец-то Виктория решилась:

- Хорошо, я расскажу, как мы потешаемся на ваш счет. Только не обижаться.

Я пообещал, и она рассказала:

Пробы у Виктора Гольца

На пробы к режиссеру Виктору Гольцу приходит актер.

- Вы читали Канта? – с места в карьер спрашивает у него Гольц.

- Не читал, - отвечает сбитый с толку актер.

- Не подходите, - отвечает (как отрезает) Гольц. Пристыженный актер уходит.

Приходит другой актер.

- Вы читали Канта? - спрашивает Гольц.

- Читал, - самодовольно отвечает актер.

- И можете объяснить мне, что такое трансцендентальное единство апперцепции?

- Не могу, - честно признается актер.

- Вы мне не подходите, - снова отрезает Гольц. Опечаленный актер уходит. Приходит третий актер.

- Вы читали Канта? – спрашивает у него Гольц.

- Читал, - спокойно отвечает актер.

- И можете объяснить мне, что такое трансцендентальное единство апперцепции? – довольно ехидно спрашивает Гольц. Актер, хотя это и совершенно невероятно, но объясняет. Гольц уже бросается к нему, чтобы заключить своего «собрата по Канту» в объятья, но тот вдруг спрашивает у него самого:

- А вы читали «Пролегомены ко всякой будущей метафизике»?

- Нет еще, – немного смущенно отвечает Гольц.

- Вы мне не подходите, - надменно говорит актер и удаляется.

Тут уж точно смеялись все – долго, взахлеб и от души. И я тоже. Смешно, правда смешно.

P.S. Да только я читал «Пролегомены». Лучше всех смеется тот, кто читал «Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей возникнуть в смысле науки».

5 марта 2023 года

Вчерашняя история спровоцировала еще один разговор о Канте. Что ж, о Канте я готов говорить бесконечно, а Виктория с интересом слушает всё, что я говорю. Правда, в философию она не верит, с чего, собственно, и занялась наша беседа.

Виктор и Виктория беседуют об Иммануиле

- А какой прок от всей этой философии? Что она дает практически?

- В «Критике практического разума» даны ответы практически на все практические вопросы.

- Так уж и на все.

- Конечно, на все. Поступай так, чтобы максима твоей воли могла иметь силу всеобщего закона. В этом – всё.

- А попроще можешь сформулировать?

- Пусть каждый твой поступок может быть возведен в общий закон для всего человечества.

- Но ведь это невозможно.

- Поступки, примера которых, может быть, до сих пор и не дал мир и в возможности которых очень сомневался бы даже тот, кто всё основывает на опыте, тем не менее неумолимо предписываются разумом.

- Повтори, пожалуйста.

- Поступки, примера которых, может быть, до сих пор и не дал мир и в возможности которых очень сомневался бы даже тот, кто всё основывает на опыте, тем не менее неумолимо предписываются разумом. Иммануил Кант. «Основы метафизики нравственности».

- А ты прямо наизусть Канта знаешь?

- Для Тарковского на первых десяти местах расположился Бах, а остальные композиторы ютились на местах с одиннадцатого и дальше. Для меня – на первых десяти местах царит Кант, а остальные философы припоминаются от случая к случаю.

- Понятно. Всё с тобой понятно. Значит, поступки, которых никогда не было и которые невозможны, предписываются разумом. Очень практично. Да, странный он был человек – Иммануил. Странный ты человек, Виктор. Но это хорошо, что есть такие люди, как ты.

- А еще лучше – что есть такие, как ты.

- Фу, какой дешевый комплимент. Кант бы тебя не одобрил.

- Почему же? Кант хорошо ладил с женщинами.

- Вот как? А я-то была уверена, что он их знать не знал.

- Постельно-физически - не знал, конечно. Но общества он вовсе не чурался, а за обеденным столом, как замечают его биографы, Кант предпочитал сидеть напротив хорошеньких дам.

- Садись за стол так, чтобы напротив тебя всегда оказывалась хорошенькая дама.

- Категорический обеденный императив.

Мы дружно рассмеялись. С самой первой встречи мы очень хорошо ладим друг с другом.

17 марта 2023 года

- Послушайте, а вы случайно не маньяк?

Именно с этой фразой входит в фильм героиня Виктории. Ну, увлекся Фотограф. Увидел ее на одном светском мероприятии и увлекся. Без конца ее фотографировал, ходил по пятам, буквально преследовал. Можно сказать, вел себя как папарацци, дорвавшийся до «тела» звезды. Виктория (то есть героиня Виктории, в дальнейшем именуемая Она) терпела, терпела такое назойливое внимание, но в конце концов не выдержала, подошла к фотографу и задала выше-озвученный вопрос:

- Послушайте, а вы случайно не маньяк?

Фотограф смутился. В последний раз он смущался… Он не мог вспомнить, когда, но тут он реально смутился. Настолько смутился, что даже не нашел, что сказать и просто попросил прощения. Это Ей понравилось и прощение было даровано. Но знакомство пока что не завязалось - знакомство завязалось позже, а как-то так получалось, что Фотограф то тут, то там, но постоянно пересекался с Ней. И когда снимал Политика, Она была где-то рядом, и в окружении Философа присутствовала. При таких условиях, они, конечно, не могли не познакомиться. А дальше… А дальше бесконечным потоком шли разговоры и делались фото. Она задумчивая, Она решительная, Она меланхоличная, Она эротичная, Она - пуританка, Она - смутьянка. Она во всех ракурсах и настроениях.

Концепция фильма состоит в следующем: Фотограф концентрируется на каком-то основном объекте (Атлет, Политик, Философ), а Она выступает в роли объекта фонового. Постоянно присутствует, но не принимается в расчет до конца всерьез. А в конце фильма Фотограф вдруг понимает, что именно Она-то и есть тот самый искомый Человек. Да, такова концепция, но кое-что в ней меня не устраивает.

27 марта 2023 года

Виктория – о ней я думаю бесконечно. Она, несомненно, будет главной звездой… неправильное слово – она несомненно станет главным событием фильма. Она же, вероятно, станет и тем самым Человеком, которого ищет Фотограф. Поначалу я в этом сомневался, но сейчас сомнений всё меньше.

19 апреля 2023 года

Между нами сложились удивительные союзнические отношения – причем без малейшей примеси эротизма. Я сильно сомневался, что такое возможно между мужчиной и женщиной. И между тем нас бешено тянет друг к другу, но чисто в творческом плане. Идеальный творческий союз? Или я себя обманываю и просто ослеплен ею? Ослеплен, да. Не обманываю, нет.

«Как это просто и прекрасно – заниматься стоящим делом. Нет ничего естественнее», – так сказала Виктория. Подпишусь под этими словами. Нужно воистину поразительное стечение обстоятельств, чтобы люди занялись самым естественным для себя делом – творчеством.

23 апреля 2023 года

Не могу найти то одно-единственное решающее слово, которое бы точнее всего описало Викторию. Своенравность? Да, своенравности в ней сколько хочешь. Но это не самодостаточная своенравность, как некое капризное своеволие, но и не такая своенравность, которая просто ждет своего укротителя. А значит, это и не своенравность вовсе, а что-то другое. И всё время так с Викторией. Как ее ни определишь, она всё время оказывается кем-то другим. Наверное, мой фильм и является попыткой «поймать» Викторию – определить ее. Но она ускользает. Должна ли она ускользнуть, или Фотограф поймает ее? Или поймать надо как раз ее способность ускользать?

К слову о своенравности… Виктория – единственная, кто может меня в чем-то переубедить на площадке (и вне ее). Изредка. Вообще у нее поразительно цепкий взгляд. Режиссерский взгляд. А что? - она вполне могла бы быть режиссером, и это характеризует ее чуть ли не ярче всего. У нее есть видение. Она видит. Все видят. Но все видят или какой-то хаос из различных происшествий (в котором и барахтаются), или какие-то куски реальности. А режиссер – он должен видеть целое. Виктория видит целое. Впрочем, когда я поделился с ней этими мыслями, она рассмеялась и сказала: «Нет, ты не прав. Никогда из меня не выйдет режиссера. А про целое я вообще не очень поняла. Боюсь, я барахтаюсь в обрывках жизни так же, как и все остальные». Опять ускользнула.

15 мая 2023 года

Иногда Виктория кажется немного, немножко, немножечко, но тщеславной. Она любит вспоминать разговор о Каннах и говорит, что с удовольствием бы прошлась по красной дорожке. «Я это и во сне видела. Я и Эвелин Эванс[17] - на красной дорожке в Каннах. Почему-то я уверена, что этот сон сбудется». А я почему-то уверен, что - нет. В Виктории, как и в Геннадии, есть что-то, что столкнет ее с красной дорожки, даже если она по ней когда-нибудь и пойдет. Кстати, они с Геннадием активно недолюбливают друг друга. Ну, это, похоже, банальное мужское-женское. Гена, видно, вспомнил, что по шаблону он всё же должен в партнершу влюбиться, - и сделал попытку. Подкатывал и откатился, затаив обиду. Я, кстати сказать, чуть не порадовался любовной неудаче Гены. С чего бы это – у нас ведь с Викторией чисто творческий союз?

17 мая 2023 года

Сегодня на площадке был ответственный день. Ответственнейший. Снимали обнаженную Викторию. Совсем голую. Я эту сцену с большим опасением ожидал и даже думал, а нельзя ли обойтись без нее. Но никак не получалось. По сценарию фотограф должен был любоваться Викторией (героиней Виктории, конечно) до полного самозабвения, но это должно было быть такое чисто-платоническое любование – во всяком случае, фотограф должен был убеждать себя в этом. «Она для меня - символ бестелесной красоты», - так отвечал фотограф на шуточки над его влюбленностью. Но вот фотограф, налюбовавшись бестелесной героиней Виктории, засыпает - и что же он видит? Он идет по коридору некоего здания и заглядывает в распахнутые двери комнат по бокам коридора. Ничего интересного в одной комнате, еще меньше интересного в другой. И вот идет он, идет, пока в одной из комнат не видит приоткрытую дверь в еще одну комнату, ванную, как он быстро догадывается. Слышен плеск воды, этот плеск притягивает фотографа. Он подходит к двери и, преодолевая некоторое сопротивление, как будто он делает нечто постыдное, заглядывает внутрь. Да, это ванная комната, точнее целое ванное помещение, светлое и просторное. Вдруг в это помещение входит женщина - во сне реальность особая, так что женщина входит из какой-то еще другой двери и ведет себя так, как будто никто за ней не наблюдает. Конечно же это Виктория (всё, буду называть ее Викторией, надоело поправляться). Фотограф знает наверняка, что сейчас произойдет, и его жгучее любопытство, кажется, даже подстегивает события. Виктория постепенно снимает с себя всю одежду, дав вдоволь налюбоваться на себя телесную, и проходит в душ, где… но тут фотограф просыпается. Во сне с ним случилась известная неприятность, называемая ночной поллюцией. Так подсознание отомстило фотографу за сознательное пренебрежение телом Виктории. «Никуда от тела не денешься», - сказало оно фотографу.

Такова общая концепция сцены. Я все побаивался, как Виктория отреагирует на необходимость очень откровенного обнажения (а оно не могло быть неоткровенным, вся суть сцены – в ее откровенности), но Виктория меня удивила, попросту рассмеявшись. «Сцена в душе? О, я большой специалист по сценам в душе!» - хохотала она. Что ее так рассмешило, я так и не понял, но для дела оно и лучше.

Съемка прошла не без напряжения и с любопытными нюансами. Например, Генич всячески рвался поучаствовать в сцене, хотя никакой необходимости в этом не было. Да, за Викторией во всем царственном блеске ее телесной красоты наблюдал фотограф, то есть герой Генича, но непосредственно в своей телесной оболочке он нужен был, лишь пока он шел по коридору и заглядывал туда-сюда, а наблюдала за Викторией камера – тут фотограф-Генич был не нужен. Но он тоже очень хотел понаблюдать. А кто бы не захотел? Сама Виктория и не захотела, она прямо настояла на отсутствии Генича. «Только оператор. И ты, конечно», - поставила она жесткое условие. Слова «и ты» сопровождались взглядом, расшифровать который мне не по силам. В нем было и смущение, и вызов, и… Не знаю, не большой я специалист по расшифровке женских взглядов.

18 мая 2023 года

Сегодня мне приснилась отснятая нами откровенная сцена - во всех ее откровенных подробностях. И закончилось всё той же физиологически-сладкой неприятностью. Вот тебе и чисто творческий союз без примеси эротизма.

21 мая 2023 года

Виктория в тумане

Город Сосновый Бор, ж/д станция «80 км», что означает, что мы в 80 км от Санкт-Петербурга. Как мы здесь оказались? По моему и Томского велению. По моему – потому что я искал натуру для съемок на природе; по велению Томского – потому что он ее нашел. Узнав о моих поисках, он мне сразу сказал: «Поезжай в Сосновый Бор – там найдешь всё, что тебе надо. Сплошная кругом природа. Заодно с сообщниками по ГКП пообщаешься: нас там аномально много для такого относительно небольшого города – чуть не сто человек. Сосновоборская культурная аномалия». К немалому огорчению Томского, встречаться с аномально многочисленными сообщниками я отказался – мне сейчас не до этого (вот сниму кино – можно будет и встретиться), а посмотреть натуру поехал – и остался доволен. Приезжаешь на «80 км», два метра от станции отходишь - сразу тебе и кинематографичная речка под боком, и деревенька, и шум отходящей электрички. В общем, подходящее место.

Что мы тут конкретно снимаем? Концепция такая: героиня Виктории, после танцевально-алкогольной ночи, проведенной в клубе, вдруг оказывается на берегу живописной речки. Для меня важно подчеркнуть контраст: мегаполис-природа, шум-тишина, суета-просветление. Ох уж и досталось мне за этот контраст! Всем кажется, что это слишком банально, прямо банальнее некуда. Но я прямо яснее некуда вижу эту сцену – героиня Виктории на берегу реки. Вот и сегодня с утра я ее увидел – только не в воображении, а воочию, и не героиню Виктории, а саму Викторию. А сначала, как проснулся, я вообще ничего не видел – сплошной кругом туман. Такой густой, что даже и река скорее слышится, чем видится. Но Викторию я всё же увидел. Неотчетливо вырисовываясь в тумане, она именно что стояла на берегу реки – рядом с мирно-журчащим перекатом. Я смотрел на нее сверху, с возвышения, спускаться к речке надо было по довольно-таки, хоть и невысокому, но крутому склону. Я думал, спуститься или нет – тревожить или не тревожить Викторию? Созерцание природы требует уединения. Но может, она мне будет рада? – ведь обычно она мне рада. В общем, решил спуститься. Спускаясь, я наделал шума достаточно, чтобы Виктория резко обернулась – и я увидел ее раздраженное, даже злое лицо, почти мгновенно трансформировавшееся в лицо улыбающееся.

- А, это вы?

- Сколько раз уже говорил – обращайся ко мне на «ты».

- Не могу. Я вас слишком уважаю. (сказано с оттенком почтительной насмешливости)

- Ну хорошо, уважай. Я тебе не помешал? Ты, кажется, была не очень рада моему появлению.

- Я думала, это Генич. Я его всё время вижу. Где бы я ни оказалась, через несколько минут там оказывается Генич. Да каких там минут – через несколько секунд. Надоел мне до чертиков.

- Пристает?

- Не берите в голову: это женская кухня, незачем посвящать в нее мужчин. Разберусь как-нибудь. К тому же у меня есть безотказный способ избавления от Генича. Знаете, какой? Я ему говорю, что мечтаю стать звездой и получить Оскара, а он в ответ начинает обвинять меня в тщеславии и через какое-то время в негодовании удаляется, – а мне только этого и надо.

- Забавно. А ты и вправду мечтаешь об Оскаре?

- Сознательно – нет, а подсознательно… Думаю, подсознательно все актеры мечтают. «Я в Каннах на красной дорожке», «Я получаю Оскара» и прочее в этом духе – все мы видим такие картины. Актерские грезы наяву, бодрящий аромат успеха. Да, актеры – растения нежные, слабовольно-славолюбивые, без массового поклонения они чахнут. То есть мы чахнем, ведь и я актриса, и я чахну без восхищенных взглядов. Аплодисменты – пища, требуемая нами ежедневно. Или, может, всё проще, и я и вправду тщеславная дрянь? И не трудитесь – не опровергайте меня. Помните Беллу?

- Что за Белла?

- Из «Нашего общего друга» Диккенса.

- Стыдно признаться, но «Друга» я не читал.

- Виктор Гольц – яркая индивидуальность, а Диккенса не читал[18]. И, кстати, зря, сильно зря не читали – по-моему, очень кинематографическая книга, а из меня бы вышла лучшая Белла на свете. «А теперь, папа, выслушай от меня одно признание. Более корыстной маленькой дряни, чем я, нет на всем белом свете»[19]. Никто на всем белом свете не произнес бы эту фразу убедительнее меня!

- Что всё же не означает, что ты и на самом деле…

Но Виктория действительно не была готова выслушивать мои суждения на этот счет и вдруг резко сменила тему, перебив меня:

- Вообще, хорошо, что мы сюда приехали. Может, это была и не такая плохая идея – выбраться на природу. Здесь почти как в «Сталкере», в Зоне – помните? «Тихо как. Это самое тихое место на свете». Кстати, с кем из троицы - Писатель, Профессор, Сталкер – вы себя ассоциируете?

- С режиссером.

- А я с Писателем в большей степени. «А потом – откуда мне знать, как назвать то, чего я хочу? И откуда мне знать, что на самом-то деле я не хочу того, чего я хочу? Или, скажем, что я действительно не хочу того, чего я не хочу. Всё это какие-то неуловимые вещи – стоит их назвать и их смысл исчезает, растворяется…». Великолепно ведь, правда?

- Нет, мне с Писателем не по пути. Он врожденный скептико-циник, и ничто, никакие Зоны, никакой хоть самый чудесный опыт его не исправит. И там, где пахнет рекой, для него всегда будет вонять болотом. А ты под Писателя не подделывайся, не твое это.

- «Сознание мое хочет победы вегетарианства во всем мире, а подсознание изнывает по куску сочного мяса». Ну прямо к нашему разговору об Оскаре. «А чего же хочу я? Я». Нет, Писатель великолепен. Цитирую его, а как от себя говорю.

- Ты не циник.

- Доживу до его лет, стану таким же лысым циником.

- Не станешь. Лысой точно не станешь.

- Ха-ха. Довольно глупая шутка. Вам не к лицу.

- Признаю.

После этих слов мы некоторое время молчали, вслушиваясь в мерный звук журчащей по камням воды и всматриваясь в туман. Нарушила молчание Виктория, повторив:

- Да, хорошо, что мы сюда приехали. Очень хорошо.

- А по тебе не скажешь, что ты особенно рада.

- А что – чтобы радоваться, надо непременно изображать щенячий восторг? (сказано неожиданно зло – так что лицо Виктории на мгновение опять превратилось в гневно-раздраженную маску)

- Нет, конечно. (сказано мною извиняющеся-испуганно, с намеком на бегство)

- Не уходи. Я знаю, что отпугиваю людей своей резкостью - но вы не уходите. Просто я не люблю, когда от человека требуют, чтобы он всё время был чему-то рад. Но я… рада, что ты… что вы спустились ко мне. Кстати, а зачем вы спустились?

- Так, без особой цели.

- Без особой цели… Задайте мне вопрос.

- Какой?

- Интересный. Да, задайте мне интересный вопрос, раз уж подошли, да еще без особой цели.

- Что ж, и задам. Какое у тебя любимое слово?

- Любимое слово? И вправду интересный вопрос. Но как это понять – любимое слово?

- Ну, что-то самое дорогое, сокровенное, выраженное в одном слове.

- Точно не «любовь».

- Ты отмахнулась от любви так, как будто я непременно думал, что ты скажешь – «любовь».

- А разве не этого ждут от любой женщины?

- Не знаю.

- Были бы женщиной – узнали бы. Так вот, это не «любовь», не «дети» и не «семья». Я – чудовище?

- Нет, конечно.

- Чудовище. Я – чудовище. Может, это и есть искомое слово? Чудовище. Хотя нет. А знаете, я нашла, но только не слово. Посмотрите на этот туман – разве он не прекрасен? Правда, в слове «туман» нет ничего завлекательно-волшебного, зато в самом тумане – есть. Смотрите, какой он таинственный, манящий. Предметы теряют свои очертания, а это лучшее, что может случиться с любой вещью – теряя определенность, приобретаешь всемогущество. Еще секунду назад нечто было самым обыкновенным домом, а теперь оно может оказаться чем угодно. Самый скучный человек, когда он выходит из тумана, кажется нам таинственным незнакомцем. Один Генич, как был скучно-надоедливым Геничем, так и в тумане останется всё тем же скучнейшим и надоедливейшим Геничем.

- Значит, твое слово - туман?

- Нет, не слово. «Туман» как слово банален. Туман-банан-баран. Вот английские варианты: haze или еще лучше - mist (но только не fog) – пожалуй, поэлегантнее звучат.

- В русском тоже есть варианты: мгла, дымка.

- Да. Мгла, дымка – всё это про меня, всё это мое. «Про меня», «мое» – эгоистическая я сволочь. И не трудитесь, не опровергайте меня. «Нашего общего друга» Диккенса вы не читали, но «Фрэнни»-то читали наверняка.

- «Фрэнни» читал. Не так давно, кстати, перечитывал. А ты и Фрэнни хотела бы сыграть?

- Нет, не очень, я на нее слишком непохожа.

- Актер не имеет права быть на кого-то похожим или не похожим, - ответил я в менторско-шутливом тоне. - Актер должен суметь стать похожим на любого персонажа, которого он играет.

- А актриса не должна. Ха-ха. Извините, опять глупая шутка. Впрочем, вы не правы, не совсем правы… Но мы о Фрэнни говорили. Она ведь актриса, которую вдруг начинает тошнить от актерства. Как там: «- Бросила - и всё. Вдруг стало ужасно неловко. Чувствую, что становлюсь противной, самовлюбленной, какой-то пуп земли… Сама не знаю. Показалось, что это ужасно дурной вкус - играть на сцене. Я хочу сказать, какой-то эгоцентризм. Ох, до чего я себя ненавидела после спектакля, за кулисами. И все эти эгоцентрички бегают вокруг тебя, и уж до того они сами себе кажутся душевными, до того теплыми. Всех целуют, на них самих живого места нет от грима, а когда кто-нибудь из друзей зайдет к тебе за кулисы, уж они стараются быть до того естественными, до того приветливыми, ужас! Я просто себя возненавидела...»[20]

Никто не смог бы произнести этот монолог лучше меня. «Никто не смог бы лучше меня»… Я ж говорю – эгоистка, эгоцентричка, тщеславная дрянь, чудовище. А вы тоже хороши: могли бы, хоть для приличия, хотя бы немного поопровергать меня; сказать мне, какая я талантливая и при этом чуткая, и ни разу не нарцисс. Тяжело со мной, правда? (наконец улыбнувшись, как бы говоря… трудно сформулировать, что именно говоря)

- Ну, я же все-таки режиссер. Режиссеры – звери толстокожие. Носороги.

- Я и носорога заживо съем. Но вы у меня с носорогом совсем не ассоциируетесь. Кстати, а у вас любимое слово есть? Дайте угадаю. Кино, конечно?

- И вовсе не кино.

- Нет? Значит, искусство или, может, творчество? Конечно, творчество!

- Опять не угадала.

- Странно. Так какое же у вас любимое слово? Не «носорог» ведь?

- Нет, не носорог. Мое любимое слово – «философия».

- Философия! – звонко рассмеялась Виктория и аж вся просияла. – Ну конечно же! Дай я тебя, то есть, простите, вас, расцелую.

- Грешно смеяться над…

- Да какой там смех! Может, я всю жизнь мечтала постоять рядом с человеком, любимое слово у которого – философия! Красивое, черт возьми, слово!

- Ты же говорила, что философия бесполезна.

- Бесполезна, конечно, но слово-то всё равно красивое!

- Да, прекрасное слово. Оно соединяет в себе два лучших слова на свете – нелюбимую тобой любовь и недоступную почти для всех мудрость. А знаешь, как сильно надо любить мудрость, чтобы приблизиться к ней?

- Нет, не знаю. Я предельно далека от чего-то, хотя бы отдаленно напоминающего мудрость. Черпаю ее от вас разве что…

- Черпай, я не против.

- А почему тогда, при вашей любви к мудрости, вы не стали философом?

- Почему же не стал? Именно что стал. Разве я плохой философ, хотя бы и с камерой?

- А, правильно. Я даже немного, то есть очень даже много вам завидую.

- Чему же?

- Вы знаете, чего хотите от жизни.

- Того же, чего и ты. Я хочу снять фильм, ты - сняться в фильме.

- Да, вроде бы всё так. Но вот смотрите, что получается. Я всегда мечтала сняться в кино, причем в настоящем кино. Тут мне выпадает невероятный шанс – я встречаю вас, и вы меня замечаете и даже делаете на меня ставку. Счастье, как есть счастье. Но я не могу сказать, что счастлива. Наверное, я не умею быть счастливой. Я же говорю – чудовище, как есть чудовище. Дрянь. Выродок. Ни семьи, ни детей, ни любви.

- Слушай, Виктория…

- Смотрите, туман рассеивается, мистика исчезает. Пора.

И Виктория, так и не дав мне попытаться как-то успокоить или подбодрить ее, начала взбираться на склон, оставив меня в туманном одиночестве.

4 июня 2023 года

Сегодня у нас выдался день историй. Началось всё с того, что мы обсуждали загробные кары, которым стоило бы подвергнуть тех, кто занят переделкой черно-белых фильмов в цветные. Кто-то предлагал более кровожадные варианты, кто-то – менее. Я предложил средне-кровожадный вариант: так как «оцветнители» заняты совершенно бессмысленным делом, то пусть на том свете и катят небезызвестный сизифов камень в гору. Генич был настроен куда более кровожадно:

- Слишком легко отделаются. Если бы они действительно просто занимались чем-то бессмысленным, я бы с вами согласился, но они ведь и прямой вред наносят. Тратят кучу времени, денег и усилий на то, чтобы «усовершенствовать», то есть испоганить вполне законченный труд режиссеров прошлого. Я как увижу старый черно-белый фильм в цвете – меньше чем на высшую меру для тех, кто это «сотворил», согласиться никак не могу.

- Мы же говорим о загробной каре, а высшая мера на том свете уже недейственна.

- На том свете всё и без нас умно́ устроят, а вот на этом не мешало бы хоть немного всяким долболобам по шапке надавать.

- Суровый Гена.

- Да он вообще редко о чем-то положительно отзывается, - вступила в разговор Виктория.

- И неправда.

- Правда. Вот скажи, какой фильм из последне-виденных тебе понравился?

- Да я кино в последнее время и не смотрю.

- Почему же?

- Не могу просто.

- Я ж говорила… И что, такое плохое кино теперь стали снимать? «Вот раньше…»

- Да не в этом дело. То есть и в этом, да не в этом. Я никакое кино смотреть не могу – ни хорошее, ни плохое; ни старое, ни современное. Мне… Не знаю… Жалко всех.

- Жалко?

- Да, жалко. Именно жалко. Вот раньше…

- Я так и знала, что без «вот раньше» всё равно не обойдется.

- Раньше я вот смотрю кино – смотрю и смотрю себе. В основном – чушь, но иногда так интересно становится, что от экрана не оторваться. Но однажды я смотрел старый фильм, а там в одной из главных ролей паренек такой любопытный играл, я и думаю: «Что-то больше я его ни в каких фильмах не видел – странно, потенциал-то у паренька большой». Ну, порасспрашивал людей, узнал, что паренек тот почти сразу после съемок покончил с собой – неуравновешенный, мол, паренек был. Оно, конечно, среди нашей актерской братии неуравновешенных много – почти все мы неуравновешенные, но с тех пор, я как тот фильм видел, сразу о судьбе паренька вспоминал - и смотреть как раньше уже не мог. А потом я о всех стал думать. Идет, например, на экране диалог – главный герой разговаривает со второстепенным. Раньше я просто слушал, вникал в говоримое, а теперь думаю о том, что в момент съемок диалога второстепенный персонаж наверняка злился из-за того, что он всего лишь второстепенный и мечтал стать главным. И всё – я уже не могу смотреть; все его киношные слова кажутся мне фальшивыми, скрывающими его подлинные мысли. И жалко его становится просто до чертиков: и что он второстепенный, и что мечтает стать первостепенным (тоже мне – счастье!). А уж как подумаешь о всех третьестепенных персонажах, мечтающих стать второстепенными, и всех тех безымянных массах, которые мечтают пролезть хоть на третьестепенные места – тут уж совсем взвоешь! Жалко, жалко актеров. Тот спился из-за того, что ему не дали роли, о которой он мечтал; эта спилась из-за того, что ей давали все мыслимые роли. Этот сломался из-за того, что превратился в типаж, а этот – из-за того, что вышел в тираж. А больше всего мне режиссеров жалко. Посмотришь, как кино снимается: сколько труда, нервов, ресурсов уходит, а потом взглянешь на результат – и плакать хочется. Особенно от комедий. Это на что же годы жизни тратятся? Чтобы зрители посмеялись часок? А если не смеются? Тут уж совсем в петлю лезь! Нет, ничего трагичнее съемок комедии я и представить себе не могу. Да я ни к одной комедии и на пушечный выстрел не подойду! Посмеяться им, видите ли, захотелось, поржать, - а вы им и потакайте… В общем, поэтому я теперь и не могу кино смотреть – потому что собственно кино и не вижу, а вижу всю его неприглядную подноготную.

- Есть такое дело, - задумчиво сказал Володя Громов. - Да, почти на эту тему, кстати, история есть, я вам ее сейчас расскажу:

История о сериале

Жил на свете большой поклонник кино, а точнее – большой поклонник сериалов, а еще точнее – большой поклонник сериала «Орби». Пожалуй, совсем точно было бы назвать его даже не поклонником, но одержимым этим, по правде говоря, не самым замечательным на свете сериалом, – если можно допустить, что в природе существуют замечательные сериалы. А одержимые – это уже не поклонники, это - фанаты, так что будем называть героя этой истории Фанатом. Как и положено Фанату, фанат сериала «Орби» уже заучил первые девять Орби-сезонов наизусть, и смысл его жизни сводился теперь к тому, чтобы дождаться нового, десятого по счету сезона. Плюс он еще мечтал хоть как-нибудь, но и самолично приобщиться. Ну, хотя бы увидеть своих кумиров чуть ближе, чем совсем издалека. Может быть, автограф получить, а то и парой слов перекинуться: не обязательно с самим Орби (то есть с исполнителем роли Орби; но наш Фанат, разумеется, называл актера не настоящим именем, а только именем воплощаемого им персонажа), но хоть с кем-нибудь, например, с его постоянной спутницей Элизой или с его закадычным дружком Элом.

Немудрящие, как видим, были у Фаната мечты, но и они не сбывались. Уж он отслеживал все мероприятия, где появлялись его кумиры, но ему никак не удавалось остаться тет-а-тет ни с одним из них. Наконец ему несказанно повезло. На одном кинофестивале Фанат, как обычно безрезультатно помыкавшись в группе таких же бедолаг, как и он, то есть бездельников, имеющих некоторые средства на исполнение некоторых своих праздно-безумных прихотей, например, на преследование по всему свету своих любимых актеров; так вот, помыкавшись среди таких же Орби-одержимых бедолаг, как и он, Фанат с горя зашел в довольно-таки заштатный бар, и что же он там видит? А видит он, что за одним столиком сидят трое: во-первых, сам Орби, во-вторых, главный режиссер сериала «Орби» и, в-третьих, бессменный сценарист сериала «Орби». Сидят, потягивают пивко и о чем-то разговаривают.

Первым побуждением Фаната было вскрикнуть от радости и броситься к столику, но он, чудом, но сдержал себя. Слишком уж явственно он увидел, что произойдет в случае такого развития событий: его кумиры просто уйдут, да еще скажут ему напоследок что-нибудь обидное, вроде того, что «эти сумасшедшие и тут посидеть спокойно не дадут». Нет, надо действовать умнее. Надо сделать вид, что он их вовсе не узнал, да и присесть за соседний столик (вроде как он обычный посетитель); присесть и послушать, о чем они разговаривают. Так он и поступил. Присел и подслушал.

Сначала заговорил сам Орби – и наговорил самых удивительных для Фаната вещей:

- Есть ли на свете человек более несчастный, чем я? Нет такого человека. Помню, как я, еще молодой, мечтал о кинокарьере, и мечты мои, казалось, начали сбываться. Я получил несколько небольших ролей в весьма достойных фильмах и сделал эти роли запоминающимися. Меня заметили, и я ждал, что сейчас мне дадут выйти и на первый план, но вместо этого меня пригласили на главную роль в сериал «Орби». Что ж, приглашение показалось мне заманчивым. Еще одна ступенька по направлению к самым верхам. О, как я заблуждался! Как я не подумал, что стоит мне только стать главной звездой «Орби», как ни на что другое я уже и не смогу претендовать! Орби, я превращусь в вечного Орби. Не в Гамлета, не в Шерлока Холмса, нет, я превращусь в главного героя сериала средней руки, который столь хорошо смотрится в качестве чего-то разгружающего мозг для людей думающих или в качестве чего-то нагружающего мозг - для тех, кто думать так и не научился. Подумать только – родиться для того, чтобы стать Орби! Столько всего преодолеть, чтобы стать Орби! Что за насмешка судьбы! Есть ли на свете человек более несчастный, чем я? Нет такого человека.

Следующим взял слово режиссер:

- И чего ты плачешь, я не пойму? Разве велико твое несчастье по сравнению с моим? Тебя хотя бы узнают, про тебя хотя бы можно сказать, кто ты такой, а вот кто вообще слышал обо мне? Кто я? Я – режиссер сериала «Орби», но кому интересны режиссеры подобной кинопродукции? Их просто как бы и нет. «Орби» - это ты: сериал, актер и персонаж в одном лице. А режиссер? Да уволься я сегодня, и завтра же на мое место возьмут другого. А вот если бы захотел соскочить с крючка ТЫ – какой бы шум поднялся! А ты еще говоришь о несчастье! Нет, это не ты, это я несчастлив. Есть ли на свете человек более несчастный, чем я? Нет такого человека.

Последним произнес свою речь и сценарист:

- И чего вы плачете, я не пойму? Одного понимаешь, не устраивает, что его узнают только как Орби; другого не устраивает, что его совсем не узнают. Как дети, ей богу. Да разве ж велики ваши несчастья по сравнению с моими? Ты, Орби, всего лишь играешь, а ты, режиссер – всего лишь снимаешь, но и твои реплики, Орби, должен писать я, и всё развитие действия, господин режиссер, держится исключительно на мне. Сами подумайте – вот уже десять лет как я занят исключительно тем, что выдумываю всё новые и новые серии для этого, кажется, уже всем осточертевшего сериала. Чем только занят мой бедный мозг? Страшно подумать. Кому сериал осточертел более всего? Легко догадаться. Нет, это не вы, это я несчастлив. Есть ли на свете человек более несчастный, чем я? Нет такого человека.

Такие вот речи услышал подслушивающий, после чего речистая троица, допивши свое пиво, удалилась, а наш Фанат оказался настолько поражен всем услышанным, что даже не последовал за ними. Он сидел и думал, сидел и думал. Говорят, что он так до сих пор и сидит в том баре, - и думает. Такая вот история.

- Бедненькие, а особенно сценарист, – с улыбкой прокомментировала услышанное Виктория. – Но вы-то, Володя, не такой разнесчастный?

- Разумеется, нет. Я счастливейший сценарист на свете. Обычные сценаристы вынуждены писать по сто сценариев в год, а я должен по сто раз переписывать один и тот же сценарий. Это ли не счастье!

- Но-но, - вмешался в разговор я. – Если потребуется, еще и в сто первый раз перепишешь.

- Буду счастлив!

- А история отличная. Может, кто еще сподобится какую историю рассказать? А? Наш кино-фотограф высказывается часто, а что скажет фотограф реальный?

Фотограф реальный (то есть фотограф-консультант) не стал отнекиваться, взял слово и рассказал следующую занимательную историю:

История одного несостоявшегося фото

Однажды около станции метро стоял один человек, и тут его поразила странная конфигурация других стоящих около метро людей. Несколько секунд он не понимал в чем дело, и вдруг всё прояснилось – да это же был готовый кадр! Люди расположились так, что буквально просились на фотографию; именно так, что получившееся фото несомненно стало бы квинтэссенцией любых попыток сделать фотографию на тему: «Около метро». «Жаль, что у меня нет под рукой фотоаппарата», - подумал человек. Но уже в следующее мгновение он понял, что жалеть тут не о чем. Мало, чтобы обстоятельства создали идеальный кадр; мало, чтобы под рукой оказался фотоаппарат. Надо еще, чтобы снимающий был Фотографом. Такая вот история.

- Мало, чтобы обстоятельства создали идеальный кадр; мало, чтобы под рукой оказался фотоаппарат. Надо еще, чтобы снимающий был Фотографом. Хм… - задумчиво повторил я вслед за фотографом.

- У вас есть какие-то возражения?

- Нет. Пожалуй, нет. В кино, правда, обстоятельства никогда не создают идеального кадра – в кино его обязан смоделировать режиссер.

- А как же актерские импровизации?

- А я не большой поклонник импровизаций. Знаете, что сказал тренер футболисту, детально-посекундно расписав все его возможные действия на поле: «В остальном можешь импровизировать». Ха-ха. Правильно сказал. Да и вообще, актер, как заметил наш общий друг Геннадий, если уж вполз в кадр, то выползать из него ни за что не хочет, вот и выдумывает всё что угодно, лишь бы продлить себя на экране – отсюда и все импровизационные потуги. Нет, это дело надо преимущественно пресекать.

- Хорошего же вы мнения о нас грешных, - со смехом сказала Виктория. – Сегодня же что-нибудь сымпровизирую.

- А ты историю сымпровизируй. Про актеров. Прямо сейчас.

- А что? И сымпровизирую.

И Виктория рассказала такую историю:

История об актере, одержимом бесами

Жил на свете актер, удивляющий всех своим мастерством, но при этом одержимый бесом, а то и целой сворой бесовских отродий. Он и пил, и злоупотреблял отношениями с противоположного полом, и гордился своими кино-успехами, и поминутно впадал в гнев, и вообще, похоже, не было такого порока, к которому он не поспешил бы приобщиться. Всё это его очень мучило, но зато когда ему удавалось обуздать свои страсти, он играл так, как не мог играть никто в целом мире. «Эх, - часто думал он, - если бы только раз и навсегда разделаться с темной стороной моей личности – какой удивительной жизнью я мог бы жить!» Однажды он прослышал, что недалеко от съемочной площадки проживает человек святой жизни, пошел к нему и попросил, чтобы тот изгнал из него бесов. Святой подумал и сказал: «Что же, беса я изгоню». Актер вскрикнул от радости, но святой продолжил: «Да, бесов я изгоню, но вместе с ними уйдут и твои актерские способности. Ведь именно те самые страсти, которые, когда ты не можешь им противиться, ведут тебя ко злу, эти же самые страсти, когда ты их обуздываешь, помогают тебе воплощать образы с такой пронзительной чистотой. Создавая образ, ты очищаешь свои страсти. Изгнав же бесов, я совсем избавлю тебя от страстей, а следовательно, уничтожу не только порок, но и Красоту; во всяком случае то безобразие, которое вы в миру зовете Красотой. Ну что, ты готов принести кино в жертву Богу?» Актер задумался. Обрести душевный покой или остаться актером?

Тут Виктория остановилась.

- Так что же он выбрал? – спрашивали все.

- А что бы выбрал каждый их вас? – спросила Виктория в ответ.

Генич сказал, что всё это басни, и что актеру вовсе ни к чему приобщаться к порокам, чтобы создавать достоверные образы. Очень убедительно он говорил, особенно если вспомнить, что это говорил человек, который еще недавно напивался до беспамятства и кричал, что «ему нет равных». «И вообще, – подвел итог Гена, - светским людям не пристало болтать о святых». Старая песня. Такая же старая, как ненависть церкви к зрелищам. Сам Геннадий в конце концов и закончит тем, что уйдет в церковь. А потом уйдет и оттуда - и будет юродствовать.

Далее мнения разделились. Кто-то стоял за то, чтобы сохранить душу, кто-то за то, чтобы сыграть великую роль «какую бы цену за это не пришлось заплатить». Я, разумеется, на стороне вторых. Что толку душу свою сохранить, а фильма так и не снять? Человек приходит в этот мир, чтобы растрачивать себя, а не сохранять. Лишь бы не растратиться по пустякам.

- А что ты сама думаешь? - спросил я у Виктории.

- Я? Я бесами не одержима, – ответила она, расхохотавшись бесовским смехом.

20 июня 2023 года

Сегодня мы стали свидетелями весьма жалкой сцены: Генич публично объяснялся в любви Виктории. А вам доводилось объясняться в любви безнадежно? Случалось, наверное - хоть раз в жизни кто не был безнадежно влюблен? То есть безнадежно вполне, заранее зная, что из влюбленности ничего не выйдет. Вот вы знаете заранее, что женщина эта, сия наипрекраснейшая и наидобрейшая женщина, ни за что вам взаимностью не ответит, потому что вы ей не пара – зачем и отвечать? Из сострадания? Но сострадания в таких делах не бывает, и самые наидобрейшие, наряду с самыми злющими, равно жестоки к тем, кто им не подходит. И даже особенно жестоки, потому что их доброта дает надежду, а следовательно, их жестокость, разрушающая надежду, кажется совсем уж непереносимой. И почему она, такая душевная со всеми, именно со мной столь жестока? – спрашиваете вы. Да просто, чтобы больше вас не видеть – так вы ей осточертели, черт бы вас утащил в какую-нибудь чертову дыру[21].

Собственно, Виктория ведь мне и так уже говорила, как ей осточертел Генич. А приходится видеть его каждый день. А ему приходится видеть ее. Чем-то это должно было закончиться, вот и закончилось. Генич вдруг просто бухнулся перед Викторией на колени (выбрав момент наибольшего скопления на площадке народа) и начал, судорожно всхлипывая, говорить что-то. Речь его была едва-едва членораздельной, но понять ее смысл, в целом, было нетрудно, потому как речи эти от начала времен все одни и те же. «Я тебя люблю, почему же ты отвергаешь меня? Смилуйся надо мной, я тебя молю, ответь на мое чувство, ведь я так тебя люблю, как никто не любит, и я готов целовать пыль под твоими ногами, а ты, если хочешь, растопчи меня, но только позволь быть рядом». И от начала времен отвергающий(ая) с не всегда сочувственной всегда гадливостью смотрит на постылого поклонника(цу). Виктория не стала исключением. Зло сказав Геничу, чтобы он встал с колен, она в бешенстве удалилась в свою гримерку.

И было бы мне даже Гену где-то и жалко, если бы не был он так жалок. А после ухода Виктории он совсем раздавлен. Упал на землю, лежит и ни на что не реагирует.

P.S. Только что произошло нечто невообразимое. В мою палатку ворвалась Виктория, обожгла меня поцелуем, прошептала: «Я люблю тебя. Да, я люблю тебя, но всё будет после, после». И убежала.

Где-то лежит раздавленный Генич, а здесь ведет дневник его счастливый соперник. Счастливый. Смешно звучит. Я скорее сбит с толку, чем счастлив.

23 июня 2023 года

Был Генич - осталась только тень Генича. Это уже не человек, но призрак человека - или сломавшийся автомат, продолжающий по инерции совершать ни к чему не ведущие неловкие движения. Не знаю, что и делать. В принципе, съемки уже могут продолжаться и без него – да, я режиссер, поэтому и такие вот утилитарно-бессердечные мыслишки посещают меня. Дело свое Генич сделал, а это главное.

Виктория ведет себя так, как будто ничего не произошло. Хотя иногда мне кажется, что она раздражена тем, что я не делаю какого-то ответного шага. Но что я должен сделать? Ворваться к ней в палатку? Я тоже хочу оставить всё «на потом», на «после». После – значит, после съемок. Сейчас я должен снять фильм, а потом разберемся со всеми менее значимыми делами. Такие вот утилитарно-бессердечные мыслишки человека, желающего снять лучший фильм, но бессильного сделать мир лучше. Ха-ха. Грустно.

А что Кант присоветует? Кант молчит. Кант плохой советчик в любовных делах.

25 июня 2023 года

Генича увезли. В профилакторий. Полное истощение нервной системы, как и было им самолично предсказано[22]. Шаблон, немного нарушенный в частностях, всё же привел к шаблонной концовке.

16 июля 2023 года

Ну что же, съемки завершены. Последняя сцена отснята. Человек найден. Что теперь делать? А что делать: отослать материал Томскому и ждать дальнейшего развития событий. Томский уже ждет. Алчет, как он говорит. Алчет узреть.

18 июля 2023 года

Звонил Томский, сказал, что он до сих пор не получил фильма. Конечно, не получил, если я не послал. Завтра пошлю.

19 июля 2023 года

Звонил Томский, сказал, что он и сегодня ничего не получил. Не удивительно, если я и сегодня ничего ему не переслал. Сказал, что мне надо кое-что подправить, что через неделю перешлю.

20 июля 2023 года

Пересматриваю фильм. Всё вроде нормально. Чего тогда пересматриваю – мало до этого пересматривал? Пора бы прекратить заниматься глупостями и послать фильм Томскому. Всё равно ведь я уже ничего не изменю. Поздно уже. Съемки завершены, этап пройден. Как-то так. Не так разве?

21 июля 2023 года

Пересматриваю фильм.

22 июля 2023 года

Пересматриваю фильм.

23 июля 2023 года

Пересматриваю фильм.

24 июля 2023 года

Пересматриваю фильм.

25 июля 2023 года

Пересматриваю фильм.

26 июля 2023 года

Звонил Томский. Я не взял трубку.

13 августа 2023 года

Виктор Гольц открыл дверь и прошел вглубь «Режиссерской» - своего личного кабинета, доступ в который был закрыт для всех, кроме него. «Комната жреца» – так еще называли его кабинет, и ему такое название нравилось. Да, это комната жреца, комната, в которой происходит священнодействие. Здесь не было ничего, кроме рабочего стола с компом, на который сводились все съемочные рабочие материалы. В этой комнате было место только для двоих: для него и для его детища - для фильма.

Виктор подошел к компу и включил его. Прошло то время, когда он включал комп с неизменным воодушевлением или боязнью, предвкушая дотошную работу по просмотру отснятого материала. А ну как эпизод, показавшийся при съемках безупречным, выйдет с изъяном? Или он увидит именно то, что хотел увидеть? Но все эти терзания и надежды остались в прошлом. В настоящем имелась папка под названием «Фильм» - со множеством подпапок, среди которых была и подпапка под названием «Окончательный вариант». Он зашел в эту подпапку. Окончательных вариантов было 10 штук. Привычным движением он открыл файл «Окончательный вариант 10» - как можно догадаться, вариант 10 и был самым окончательным вариантом. На экране высветилось привычное «ГКП-фильм» представляет». Дальше начинался сам фильм. Но зачем Виктору смотреть его? Один только «окончательный вариант 10» он просмотрел уже раз сто – и это не было игрой слов. Именно сто раз, не меньше. Что же он хочет увидеть в свой сто первый просмотр? Что в фильме уже ничего менять не надо? Да, он хотел убедить себя именно в этом, и иногда ему уже почти удавалось это сделать. Но не до конца. Может, удастся теперь? Виктор то ли тяжело, а скорее даже тоскливо вздохнул и закрыл файл. Ничего ему не решить. Так он и будет приходить сюда, включать комп, открывать «окончательный вариант» (одиннадцать, двенадцать, тринадцать…) и тупо смотреть на экран, чтобы назавтра снова прийти сюда и включить комп.

«А может, взять, да всё и удалить?» - мелькнула в его голове шаловливая мысль. Система хранения материалов, разумеется, предполагала копирование, и фильм существовал на нескольких носителях, а точнее сказать, на трех. Но специфика хранения была такова, что со своего рабочего компа Виктор имел доступ ко всем трем сохраненным копиям. То есть и теоретически, и вполне практически он смог бы, если бы захотел, уничтожить все материалы по фильму. Прямо сейчас. Эта мысль не раз забавляла его, и он не раз порывался создать четвертую копию, которая бы хранилась в каком-нибудь сейфе, а сейф этот хранился бы в каком-нибудь подвале, а подвал этот был бы известен ему одному, ну или еще двум-трем надежнейшим людям, и даже лучше, чтобы как раз ему он известен и не был. Стоило, очень даже стоило создать четвертую неуничтожимую копию (deathproof или deleteproof copy, так сказать), но всё как-то руки не доходили. А так – найдет на него помрачение, он всё и удалит. Конечно, не найдет и не удалит, ну а все-таки.

Шлепок по клавише delete

Плоды трудов всех удалит…

Что ж, ради смеха Виктор, совершив ряд манипуляций, зашел на диск, где хранилась одна из копий. Да, та же самая папка «Фильм». Виктор подвел к ней курсор и нажал правую кнопку мыши, и тут же перед ним возник спектр хорошо всем известных возможностей: он мог и скопировать папку, и куда-то отправить. Мог он ее и удалить, а именно эта опция в настоящий момент интересовала его больше всего. «Что ж, удалим ради смеха?» - еще раз подумал Виктор и нажал на левую кнопку, но комп предусмотрительно спросил: «Вы действительно хотите удалить папку «Фильм» и всё ее содержимое?» Что ж, пожалуй, всё ее содержимое он удалять не хотел, но если уж удалять, то удалять «не всё» не имело смысла. И потом, это ведь только игра. «Да, я действительно хочу удалить и папку «Фильм», и всё ее содержимое». Подтвердив свой выбор, Виктор отрешенно смотрел на то, как папка улетает в небытие. «Бытие есть, небытия же нет» - мелькнуло в его мозгу. Нет, небытие тоже есть, а иначе куда же только что улетела папка? Ха, это был вопрос, в попытках ответить на который можно было провести всю оставшуюся жизнь. Когда-то Виктор думал, что, может, это и есть его дело – отвечать на подобного рода вопросы. Может, и правда, он выбрал не ту сферу деятельности и вовсе это не его дело – снимать кино? Хорошенький вопросик для человека, всегда подчеркивающего, что он был рожден для кино и знал это с самого детства, и что если он в чем и не сомневается, то именно в этом. И вот именно в этом он теперь и сомневался. Его ли это дело – кино? И почему он решил, что это именно его дело? Да просто в этом никогда не было сомнений. Но ведь появились теперь? Нет, это всё так, минутная слабость… Но одна мысль о том, что ему опять придется открыть папку под названием «Фильм», а потом файл под названием «Окончательный вариант 10» была так тяжела, что он снова начинал сомневаться. Тогда Виктор зашел на другой диск, где хранилась еще одна копия фильма. И опять комп спросил: «Вы действительно хотите?» и опять Виктор подтвердил: «Да, я действительно хочу», - и еще одна папка бодро улетела в небытие. Бытия оставалось всё меньше, в наличии теперь существовала одна единственная копия фильма – бытийствующая на его жреческом компе.

Что ж, продолжая шалить, Виктор подвел курсор и к этой папке и снова выбрал опцию «удалить». Комп, верный заложенной в него программе, задал всё тот же вопрос: «Вы действительно хотите удалить папку «Фильм» и все ее содержимое?» - и только тут Виктору стало реально страшно, только тут он понял, что игры кончились. Теперь он действительно находился в одном клике от того, чтобы перечеркнуть многомесячную работу, причем не только свою, но и всех вовлеченных в съемки фильма людей. Один клик… В этом было что-то поразительно завораживающее – та же мысль должна завораживать и самоубийцу, находящегося в одном мгновении от расставания с жизнью. Аналогия здесь прямая – ведь фильм для Гольца и был его жизнью. Так «да» или «нет»? Конечно же – нет. Виктор не хотел удалять папку «Фильм», но ему стало реально не по себе от понимания того, что он не может выбрать нужный ему вариант, боясь по ошибке совершить не то действие. Да или нет? Нет. Точно «нет». Виктор встал, прошелся по комнате, еще раз подошел к компу, еще раз удостоверился в том, что не ошибается и дрожащей рукой нажал на «нет». Бытие восторжествовало. Но вместе с бытием папки вернулась и тоскливая перспектива всё новых и новых бессмысленно-изматывающих просмотров окончательного варианта. И все-таки фильм уже существует, все-таки он снял его.«Довольно само-копаний, надо отправлять окончательный вариант Томскому, пока мне не пришла в голову мысль удалить из жизни самого себя». Так подумал Гольц, выключил комп и вышел и кабинета.

И здесь его настигло озарение. Он УВИДЕЛ. Он увидел фильм, каким он должен быть. Увидел предельно ясно - настолько ясно, что чуть не засмеялся. Тогда Виктор Гольц вернулся в кабинет, включил комп, подвел курсор к папке «Фильм» и безжалостно удалил ее. Фильм надо было снимать заново. Фильма не было. Но он будет. Небытие есть, бытие же будет. А для начала придется поработать сценаристу и написать «сто первый вариант сценария» – сам накаркал! Гольцу стало весело от одной мысли, что всё начинается с самого начала… «Мне нужен сценарий…» Бедный, бедный сценарист.

14 августа 2023 года

То, что вы прочли в прошлой записи – это мои фантазии, конечно. Я не удалю фильм, да и система хранения отснятого и смонтированного материала устроена так, чтобы исключить такой вариант. Но мои фантазии говорят сами за себя. Я не удовлетворен конечным результатом. Надо объясняться с Томским. А что я ему скажу?

15 августа 2023 года

Был у Томского. Малоприятный разговор. Бюджет существенно превышен, все предполагаемые сроки сдачи фильма вышли, а самого фильма всё нет. Точнее, фильм-то есть, но я его отчего-то не сдаю. Вот Томский и допытывается – отчего.

Малоприятный разговор Виктора Гольца с Александром Сергеевичем Томским

- Слушай, Виктор, я всё понимаю и не хочу превращаться в карикатурного продюсера, стоящего над душой у режиссера. Но ситуация, согласись, странная. Фильм снят, все говорят, что он уже окончен, ты и сам говорил, что он окончен, но всё чего-то ждешь. Может, все-таки объяснишь – чего?

- Чего-то.

- Хорошее объяснение.

- Чего-то не хватает. Нужен последний штрих. А его нет.

- Хочешь расскажу тебе историю о последнем штрихе?

- Будем считать, что хочу.

- Так слушай: «Жил на свете посредственный художник, всю жизнь писавший посредственные картины. Написав очередной, сотый по счету посредственный холст, он вдруг задумался и думал, наверное, целый год. Когда его спросили, о чем же он думает, он сказал: «Я думаю о последнем штрихе, который превратит эту картину в шедевр». Так до сих пор, говорят, и думает, а посредственная его картина всё еще ожидает чудесного превращения в шедевр». Конец истории.

- Неплохая история, да бьет мимо цели. И, да, если хотите, я - как тот художник. Без этого решающего штриха-кадра для меня фильм всё еще не закончен.

- Я это к тому, что если ты еще чего-то недосказал, то доскажешь в следующей картине, а эта – наверняка она уже состоялась, какова бы она ни была. Радикально ты уже ничего не изменишь. Последний штрих погоды не сделает.

- Сделает.

- Блажишь.

- Художник имеет право и на блажь.

- Имеет. Художник имеет право на всё, – если он Художник.

- Намекаете, что я еще не доказал своего права…

- Извини, если это прозвучало именно так. Просто я устал ждать. Даже я – и то устал.

- Да, я всех утомил. Знаю. Слезно умоляю простить и… подождать еще немного.

- Сколько?

- Сколько понадобится.

- Нет, это меня не устраивает. Давай договоримся: ждем еще месяц, а потом ты сдаешь фильм, в каком бы виде он ни был.

- А это меня не устраивает.

- Не устраивает его… Знаешь, еще никто так не испытывал моего терпения, и еще никто так не искушал меня проявить власть. Так и хочется рявкнуть: «Я тут хозяин».

- Но вы ведь этого все-таки не сделаете…

- Ладно, Виктор. Иди. Превращай свой холст в шедевр. По превращении – телефонируй. Не смею задерживать.

Все-таки Томский знает, как оказывать давление. Он мог бы наорать на меня и ничего бы этим не добился. Всё равно он не мог настоять на том, чтобы я сдал неготовый (с моей точки зрения) фильм, поэтому он просто разочарованно отослал меня, намекнув, что я посредственность. Иди и без шедевра не возвращайся. Ха-ха. Знает, как задеть за живое. Настроение после разговора поганое. И чего я в самом деле жду? Может, и правда – доскажу недосказанное в другом фильме? Так ведь недосказанное все-таки именно в этом фильме и недосказано. Утомив всех вокруг себя, я, похоже, уже и сам от себя устал.

15 августа 2023 года (не-дневниковая запись)

После разговора с Томским Виктор Гольц вышел на улицу и пошел по направлению к Гостиному Двору. Уже наступил вечер, конец рабочего дня, народ массово вливался в метро. Виктор Гольц стал частичкой массы и тоже влился. Он любил метро, любил его во всякое время суток: и в часы пик, и по утрам в выходные, когда метро почти пустовало. Особенно он любил момент спуска-подъема на эскалаторе – чудилось ему, что в этом процессе всегда присутствует какой-то кинематографически-фотографический потенциал. Все эти плывущие навстречу тебе и тут же уплывающие от тебя лица. Особый метро-звук. Особая метро-атмосфера. «В каждом своем фильме я обязательно буду снимать хотя бы по одной сцене в метро», - подумал Виктор и тут же с грустью оборвал себя: «В каждом фильме. В каждом из двух фильмов, один из которых я так и не снял». Между тем эскалатор спустился вниз, и Виктор, влекомый массой, подошел непосредственно к платформе. Народ на платформе раздраженно волновался – поезд не приходил уже минут десять. Но вот наконец и он. Виктор решил, что не будет проталкиваться в этот поезд и подождет следующего. Его расчет оказался верным; как это часто случается после задержки, следующий поезд подошел буквально сразу вслед за ушедшим и, если прошлый поезд был переполнен, то этот, напротив – полупустым. Виктор вошел в вагон и вскоре уже занялся привычным и одновременно любимым своим делом – принялся разглядывать лица попутчиков. Впрочем, это занятие ему быстро наскучило – то ли попутчики оказались неинтересными, то ли, что более вероятно, он просто был не в настроении. Смотри-не смотри – как это поможет ему в его настоящем затруднении? Что с фильмом-то делать? М-да, вопросик. Этот вопросик раскалывал его голову последние несколько недель. Но надо же что-то решать!

Тут его взгляд на секунду остановился на сидящей невдалеке женщине средних лет. Ее лицо склонилось немного набок, глаза были полузакрыты – видно, она задремала. Виктор немного понаблюдал за ней, потом еще немного, а потом еще немного. И вдруг он понял, что буквально взгляда не может от нее оторвать. Лицо женщины как будто окружал некий ореол - ореол, нимб, сияние, какое слово выбрать? – в общем, ее лицо словно бы светилось, отторгая всё окружающее во мрак; ее лицо светилось, словно бы оно было лицом не женщины, но собирательным лицом всех Мадонн в мире. Сочетание кротости и мудрости. Красота, предельно далекая от канонов красоты, навязываемых современным социумом. Абсолют Красоты, достигаемый только в Искусстве и только величайшими мастерами.

Да, эта женщина словно бы сошла с картины мастеров Возрождения. Вот так садишься в метро, а рядом с тобой едет Мадонна - не какая-нибудь там живущая в материальном мире материальная Луиза Чикконе[23], а самая настоящая, то есть идеальная. Виктор не на шутку заволновался. Следовало как-то запечатлеть этот момент: если уж встретил Мадонну – не упускай ее. Виктор достал из кармана смартфон, - он решил во что бы то ни стало сфотографировать дремлющую Мадонну. О, разочарование! - момент был упущен, Мадонна проснулась и тут же превратилась в обыкновенную женщину, в которой уже не было ничего особенного. Женщина средних лет с симпатичным усталым лицом. Никакого нимба, никакого сияния. Виктор едва сдержал себя, чтобы не крикнуть ей: «Что ты наделала? А ну снова немедленно засни!» - но ведь он сейчас находился в метро, а не на съемочной площадке, а в реальном мире он не имел права командовать. Поезд тем временем остановился, женщина вышла, Виктор поехал дальше.

На следующий остановке вышел и он. Но нет, это уже был не он. В метро входил Виктор Гольц подавленный, ехал в метро Виктор Гольц задумчивый, а вышел из метро Виктор Гольц ликующий. Он нашел! Нашел человека! Нет, человеком была не женщина-мадонна, увиденная им в метро. Человеком была раньше и останется теперь героиня Виктории. Но именно женщина из метро подсказала и прямо показала ему, как надо вывести Человека на экран. Фотограф, отчаявшись найти Человека, так же, как и Виктор, войдет в метро и так же, как и Виктор, увидит в случайной попутчице столь долго искомый им объект. И это произойдет в самом конце фильма. Он увидит ее, сфотографирует – и всё. Одна минута экранного времени. Одно фото. Кульминация и конец.

Конечно, лицо Виктории едва ли могло быть таким кротким, каким вроде бы подобало быть лицу Мадонны… Ну так оно и не будет таким! Это будет лицо современной Женщины. Эта женщина увидела достаточно, приобрела достаточно богатый жизненный опыт – она познала и сладость чувственной любви, и погоню за карьерным успехом, но чувственность не развратила ее, а карьерная гонка – не ожесточила. Есть на этом лице и отпечаток безнадежной грусти человека, увидевшего достаточно, чтобы презирать этот мир, но эти грусть и презрение вовсе не доминируют. А доминирует на нем скрытый свет, постепенно проступающий изнутри и заполняющий собой всё пространство кадра. Зритель увидит лицо женщины, которая, несмотря ни на что, сохранила провинциально-девическую наивность и внутреннюю чистоту помыслов, и которая всё еще мечтает, как бы это ни было смешно, но она всё равно мечтает привнести немного любви и тепла в этот холодный и жестокий мир. Вот тут-то, через весь ее мирской опыт, и пробьется лик Мадонны – тут-то и появится сияние вокруг ее головы. Тут-то он, Виктор Гольц и вытащит из нее, Виктории Аргольц, всё, что она только может дать зрителю. Он покажет ее куда более голой, чем в душе, он обнажит ее прекрасную истерзанную душу. Душ, душа, в душе́, в ду́ше. Но сейчас было не время каламбурить. Сейчас надо было бежать и снимать. «Одна минута экранного времени. Одно фото. Кульминация и конец, - повторял про себя Виктор. - Хм, как-то отнесется к такому повороту Виктория… Ну да она поймет. Должна понять. Не может не понять».

1 сентября 2023 года. Объяснение в Викторией (произошедшее после съемки сцены с ликом Мадонны)

- Что-то я не поняла. Ты хочешь оставить мне всего одну минуту экранного времени?

- Да, но…

- Без единой реплики?

- Да, но…

- Ты с ума сошел.

- Возможно, но именно к этой финальной минуте и будет идти весь фильм. Это не просто минута, а квинтэссенция фильма. Его итог. Его смысл.

- Повторяю, ты сошел с ума. Я категорически не согласна.

- Строго говоря, я ведь не нуждаюсь в твоем согласии. Сцена-то уже снята. А распоряжаться отснятым материалом – исключительно режиссерская прерогатива.

- А, вот так ты, значит, заговорил.

- Поверь, я не хочу говорить так. Я хочу, чтобы ты поняла...

- Чтобы я поняла, как после годичных съемок от моей роли ничего не осталось?

- Чтобы ты поняла, как после годичных съемок ты стала центральной фигурой самой сильной, ключевой, итоговой сцены фильма.

- И не надейся на понимание. Я категорически не согласна.

- Строго говоря, я ведь не нуждаюсь в твоем согласии…

P.S. Как я понимаю, никакого «после» не будет. Любовь любовью, но лишить актрису роли – никакая любовь этого не выдержит.

7 сентября 2023 года

Раньше все ворчали, теперь все ропщут. Как сказал наш мученик-сценарист: «Или будет действительно что-то совсем гениальное, или уж не знаю…»[24]. Да, так мучиться и получить на выходе пшик… Было бы обидно.

5 октября 2023 года

Все устали. Всех уже тошнит от фильма. Такая вот утопия получается.

17 октября 2023 года

Фильм сдан. Дело сделано. Со мной никто не разговаривает. Вообще никто – так я всем осточертел. Всё нормально. Так и должно быть. Актеры должны приползать к концу фильма с перебитыми хребтами. А режиссера так и сразу можно увозить на кладбище. Творческий хэппи-энд.

Примечания:

[1] «Ф.Т. Помню, я беседовал с ней в Париже, и она с болью говорила о том, как повредили фильму эти затянутые эпизоды.

А.Х. Да, ей не нравился наш метод, а поскольку я не терплю возражений на площадке, я бывало говорил ей: "Ингрид, это всего лишь киношка!" Она, знаете ли, желала сниматься только в шедеврах. Но как, скажите на милость, угадать заранее, что у Вас получится – шедевр или – увы... Если она удовлетворялась ролью, которую только что закончила, то с ужасом начинала думать о том, что ей придется играть в следующий раз. Все, что она делала, казалось ей недостаточно великим; исключение составляла одна лишь "Жанна д'Арк". Глупо, на мой взгляд!» (Хичкок/Трюффо)

[2] Эти слова о Каннах сказаны Алексеем Балабановым (видеоролик «Балабанов в Каннах. 23.05.1997. Программа «Взгляд»)

[3] «Только бы жить, жить и жить! Как бы ни жить, – только жить!.. Экая правда! Господи, какая правда! Подлец человек! И подлец тот, кто его за это подлецом называет». (Ф.М Достоевский. Монолог Раскольникова. «Преступление и наказание»)

[4] Здесь описывается сюжет мультфильма «Приключения Мюнхгаузена. Павлин» (1974)

[5] Имеется в виду песня Виктора Цоя.

[6] «Проверка нужна настоящая. Рядом действует капиталист, действует грабительски, берет прибыли, но он умеет. А вы — вы по-новому пробуете: прибылей у вас нет, принципы коммунистические, идеалы хорошие, — ну, расписаны так, что святые люди, в рай живыми проситесь, — а дело делать умеете? Нужна проверка, настоящая проверка, да проверка не такая, что ЦКК исследует и вынесет порицание, а ВЦИК назначит взыскание, — нет, а проверка настоящая, с точки зрения народной экономики» (Ленин. XI съезд РКП(б)).

[7] «Однажды студенты поехали большой компанией к женщинам и встретили там Сергея Петровича, и, что было удивительно, совершенно трезвого. Как и раньше, он краснел, когда над ним стали шутить, и когда выпил, то пел и говорил заплетающимся языком о каком-то Заратустре. Кончилось тем, что он стал плакать, а потом буянить, назвал всех их идиотами, а себя сверхчеловеком. После этого случая, над которым много смеялись, Сергея Петровича на некоторое время совсем утеряли из виду». (Леонид Андреев. «Рассказ о Сергее Петровиче»).

[8] Отсылка к известной фразе комментатора Озерова: «Такой хоккей нам не нужен». Он имел в виду чрезмерную жесткость канадцев в игре против советских джентльменов.

[9] «Надо, Федя, надо» - все русскоговорящие читатели узнали фразу из фильма Гайдая «Операция «ы» и другие приключения Шурика».

[10] «Моральный закон повелевает мне делать конечной целью всякого поведения высшее благо, возможное в мире». (Иммануил Кант. «Критика практического разума»)

[11] «А пусть! Это, говорят, так и следует… Такой процент, говорят, должен уходить каждый год… куда-то… к черту, должно быть, чтоб остальных освежать и им не мешать. Процент! Славные, право, у них эти словечки: они такие успокоительные, научные. Сказано: процент, стало быть, и тревожиться нечего. Вот если бы другое слово, ну тогда… было бы, может быть, беспокойнее… А что, коль и Дунечка как-нибудь в процент попадет!.. Не в тот, так в другой?..». (Ф.М. Достоевский. «Преступление и наказание»)

[12] Отсылка к знаменитой юмористической сценке о раках (которые вчера были по пять рублей, но большие, а сегодня – по три, но маленькие) в исполнении Романа Карцева.

[13] «По первому просмотру кажется, что все вроде бы точно, а потом все больше накладок и неточностей вылезает - кошмар! Брессон мне то же самое говорил. Из четырех дублей отобрать лучший совершенно невозможно, нужно по одному дублю снимать - тогда не будет проблемы! Все будет совершенно ясно. А то в одном дубле лучше одно, а в другом – другое». (Андрей Тарковский / Ольга Суркова. Хроники Тарковского. «Сталкер». Дневниковые записи с комментариями. 17 августа 1978).

[14] «— По крайней мере знаете Манилова? — сказал Чичиков.

— А кто таков Манилов?

— Помещик, матушка.

— Нет, не слыхивала, нет такого помещика.

— Какие же есть?

— Бобров, Свиньин, Канапатьев, Харпакин, Трепакин, Плешаков». (Гоголь. «Мертвые души»)

[15] Сценарист немного напутал. Шукшин рассказывал о фильме «У озера», но снял его не Шукшин, а Герасимов, Шукшин же исполнил в нем одну из ролей. В оригинале рассказ звучит так: «Молодец – это я в глазах земляков. Смотрели они картину «У озера» (на второй день Троицы), половина зала спали, даже с храпом. Причем их осторожно будили и неловко оглядывались на меня. После фильма никто ничего не говорил. Потом узнали, что мне за роль в этой картине дали Государственную премию. И стали говорить: «Вот молодец! Смотри-ка… Вот это – не зря поехал в Москву!» (В.М. Шукшин. «Выдуманные рассказы»).

[16] Немножко подкорректированная история из книги Георгия Данелия «Безбилетный пассажир».

[17] В том мире, в котором разворачивается действие читаемого вами романа (мире очень, очень похожем на тот, в котором вы живете, но со своими специфическими отличиями), Эвелин Эванс – самая известная актриса, получившая три Оскара подряд – в 2020, 2021 и 2022 году.

[18] «— Как ты не понимаешь — он просто страшный, — сказала она. — Ты привык, и поэтому не замечаешь. Он похож на Урию Гипа.

— На кого?

— На Урию Гипа.

Я притворился, что знаю, кто такой Урия Гип, и сказал многозначительно:

— А-а.

Но Катю провести было не так-то просто!

— Эх, ты, Диккенса не читал, — оказала она. — А еще считаешься развитым.

— Кто это считает, что я развитой?

— Все. Я как-то разговорилась с одной девочкой из вашей школы, и она сказала: «Григорьев — яркая индивидуальность». Вот так индивидуальность! Диккенса не читал!». (Валентин Каверин. «Два капитана»)

[19] «— А теперь, папа, — продолжала она, — выслушай от меня одно признание. Более корыстной маленькой дряни, чем я, нет на всем белом свете.

— Вот уж никогда бы про тебя этого не сказал! — ответил ее отец, глянув сначала на свои обновки, а потом на стоявший перед ним десерт.

— Я понимаю твою мысль, папа, но дело не в том. Деньгами ради самих денег я не дорожу, а вот то, что на них можно купить, это мне нужно.

— По-моему, все мы таковы, — возразил ей Р. У.

— Нет! Со мной, папа, никто не сравнится! О-о! — Белла сложила губы трубочкой, выкрикнув это «о-о!». — Я такая корыстная! …

— Это все твое воображение, друг мой.

— Уверяю тебя, папа, ты ошибаешься! — сказала Белла, высоко подняв свои тоненькие брови и скорчив испуганную гримасу. — Это правда. Я только и делаю, что строю всякие корыстные планы.

— Бог мой! Но какие?

— Сейчас узнаешь, папа». (Чарльз Диккенс. «Наш общий друг»)

[20] «- Так в чем же дело? Уж не бросила ли ты театральный факультет?

Фрэнни кивнула и отпила немного молока.

Лейн прожевал кусок, проглотил его, потом сказал:

- Но почему же, что за чертовщина? Я думал, ты в этот треклятый театр влюблена, как не знаю что... Я от тебя больше ни о чем и не слыхал весь этот...

- Бросила - и всё, - сказала Фрэнни. - Вдруг стало ужасно неловко… (Дж. Д. Сэлинджер. «Фрэнни»)

[21] «– Позвольте, молодой человек, случалось вам… гм… ну хоть испрашивать денег взаймы безнадежно?

– Случалось… то есть как безнадежно?

– То есть безнадежно вполне-с, заранее зная, что из сего ничего не выйдет. Вот вы знаете, например, заранее и досконально, что сей человек, сей благонамереннейший и наиполезнейший гражданин, ни за что вам денег не даст, ибо зачем, спрошу я, он даст? Ведь он знает же, что я не отдам. Из сострадания? Но господин Лебезятников, следящий за новыми мыслями, объяснял намедни, что сострадание в наше время даже наукой воспрещено и что так уже делается в Англии, где политическая экономия. Зачем же, спрошу я, он даст? И вот, зная вперед, что не даст, вы все-таки отправляетесь в путь и…

– Для чего же ходить? – прибавил Раскольников.

– А коли не к кому, коли идти больше некуда!» (Ф.М. Достоевский. «Преступление и наказание»)

[22] Отсылка к «Шизофрения, как и было сказано». (М.А. Булгаков. «Мастер и Маргарита»)

[23] Имеется в виду популярная певица Мадонна (Мадонна Луиза Чикконе) и ее популярная песня «Materialgirl», где постоянным рефреном идут строчки: «Livingin а material worldand I ama material girl».

[24] «Приехала в Таллин, где снимается натура для «Сталкера». Поселилась вместе с группой. В первый день на съемках не была, но Толик Солоницын успел мне сообщить, что такой тщательной обработки каждой детали в кадре никогда раньше не было. «Или будет действительно что-то совсем гениальное, или уж не знаю… - добавил он». (Ольга Суркова. Хроники Тарковского. «Сталкер». Дневниковые записи с комментариями. 27 июня).

Часть третья. Один в Сметанино. Глава первая. Короткометражный фильм

Представьте себе, что вы смотрите кино и, соответственно, видите всё через объектив кинокамеры. Первые кадры фильма. Для начала на экране появляется надпись: «Деревня Сметанино. Архангельская область», а затем зритель оказывается и в самой деревне. Камера неторопливо проезжает мимо стоящих в ряд деревенских домов, иногда пробираясь во дворы и заглядывая в окна, показывая, что все эти дома пусты и запущены. Давно не возделываемые огороды; малинники, настолько заросшие крапивой, что их следовало бы теперь скорее называть крапивниками; двери, закрытые на ржавый замок, а иногда и открытые – заходи и живи, кто хочет - вот только никто почему-то не хочет. Ни тебе мычания коров, ни блеяния овец, ни кудахтанья кур. Тишина, если, конечно, не брать в расчет монотонно-успокаивающего стрекотания кузнечиков и жужжания оводов. Один пустой дом, второй, третий. Вереница пустых домов. Вот, правда, во дворе одного дома мы видим колоду с врубленным в нее топором, - а где есть готовый к употреблению топор, там должен быть и готовый к употреблению топора хозяин. Однако камера, подъехав к колоде поближе, показывает нам, что топор такой же ржавый, как и замки на дверях. Как так случилось, что топор остался ржаветь на улице? То ли хозяин переехал и решил, что на новом месте топор ему не нужен, то ли решил нарубить дров, да и отдал концы, то ли… Но не будем гадать и смиримся с тем, что тайна колоды так и останется для нас навсегда нераскрытой… Итак, и этот дом с топором тоже пустой. Вымершая деревня? Подождите, не торопитесь. Еще один пустой дом, еще один. Наконец дома, стоящие в ряд, кончились и впереди нарисовался еще один дом, стоящий как бы ото всех в стороне, поперек или даже наперекор стройному ряду. Этот дом побольше и повнушительнее прочих - на барскую усадьбу он, пожалуй, не тянет, а скорее похож на дом зажиточного мужика, который и положением, и размерами дома, видимо, хотел показать, что он не чета всем остальным. Все прочие дома одноэтажные и смотрят на улицу двумя-тремя окнами, а в этом доме два этажа, шесть окон внизу, да еще три наверху. Крепкая, основательная, просторная постройка. Камера, заинтересовавшись этим домом, уже плывет к нему. Внешне он тоже выглядит запущенным, во всяком случае огород при доме такой же заброшенный, как и при прочих домах. Вот уже мы и у калитки, а вот уже и у окна - и заглядываем внутрь. Но что это? – в комнате вроде как кто-то есть. Совершенно точно есть – смотрите, вот он (это мужчина) сидит на стуле, хотя через окно его и не слишком-то разглядишь. Сидит и не двигается. Странно. Да жив ли он? Любопытствующая камера огибает дом и проникает внутрь (дверь услужливо открывается перед ней), немного задерживается на веранде, где мы видим господствующий над всем рукомойник, пустое ведро, стоящее рядом с табуреткой, а также ведро с уже набранной водой, стоящее на табуретке, деревянную скамейку и спрятавшиеся под ней резиновые сапоги (несколько пар разных размеров); удочки, прислонившиеся к стене; всяческие банки, чугунки и кучу всякого добра подобного рода (не всегда понятного назначения), расставленного по полкам. Потом камера продвигается в темные прохладные сени, где количество этого непонятного добра, стоящего на полу и на полках, резко увеличивается, потом доходит до двери, ведущей собственно в жилую часть дома – эта дверь тоже как бы сама открывается перед движущейся камерой. Комната, в которой мы оказываемся, перегорожена большой печкой и распадается на две части. При входе мы оказываемся в узком коридорчике, заканчивающимся кухонным закутком (что видно по плите и посуде), обогнув же печку, мы наконец оказываемся в искомой комнате, где чуть ранее увидели таинственного незнакомца. Он сидит всё на том же самом месте – на стуле, неестественно выдвинутом в самый центр комнаты, и всё так же странно неподвижен, хотя на мертвеца и не похож. Первое, что нам бросается в глаза: это явно недеревенский житель, а горожанин, причем скорее всего житель мегаполиса. Он худощав, лет ему около сорока, лицо у него скорее утонченное, но вовсе не рафинированное. Достаточно резко выделяющиеся скулы говорят о силе характера, и даже в его неподвижности чувствуется склонность и способность повелевать. Одет он так, как будто бы или только что пришел с улицы, или собирается выйти: на нем легкий светло-серый плащ (лето в этот год выдалось прохладное), светло-серый бадлон, черные брюки и черные же ботинки. И вот, этот одетый для выхода горожанин с уточненным, но волевым лицом, сидит с закрытыми глазами на стуле в самом большом (пожалуй, даже слишком большом для одного человека) доме вымершей деревни - сидит и не двигается. Сначала это кажется только странным, но скоро зрителям становится прямо жутковато. Камера медленно, сантиметр за сантиметром, наезжает на лицо сидящего. Словно бы почувствовав за собой слежку, он вдруг резко раскрывает глаза (зритель, разумеется, вздрагивает), порывисто встает со стула и выходит, сначала из комнаты, а потом и из дома. Камера, так и оставшаяся в комнате, видит лишь его мелькнувшую за окном фигуру. Конец фильма.

Глава вторая. Занятия

Итак, кино закончилось, но повествование продолжается. Обнаруженный камерой в деревне горожанин есть не кто иной, как хорошо знакомый нам Виктор Гольц, кинорежиссер. Но как он оказался в деревне, да еще такой странной, и что он тут делает? Ищет натуру для съемок? Нет, кино он уже снял, а в деревню сбежал, спасаясь от депрессивного состояния, в тисках которого пребывал всё после-съемочное время. Ему было невмоготу ждать премьеру, да и он вообще не представлял, как это всё будет – как это его фильм вдруг возьмет да и выйдет на экран. Как дождаться этого момента и как потом его пережить? Больше всего на свете ему хотелось забиться в какой-нибудь темный угол и не вылезать оттуда до тех пор, пока всё, тем или иным образом, не кончится.

Но спрятаться ото всех и от всего в городе не получалось: всегда кто-нибудь да настигал его, через тот или иной источник связи. Телефон и компьютер делают человека всегда-доступным - это аксиома современной жизни, одна из главных ее аксиом. Конечно, можно было бы отключить телефон и не включать компьютер (хотя об этом намного проще подумать, чем осуществить), но всё равно кто-нибудь обязательно пришел бы к нему домой или пересекся бы с ним на улице, или… нет, в городе он обречен быть на виду, в шаговой доступности. И тут он вспомнил о деревне. Деревня, слава небу, спряталась далеко, аж в Архангельской области - в приличном отдалении не только от Питера и Москвы, но и вообще от цивилизации. В детстве-юношестве он гостил там у бабушки с дедушкой каждое лето и в студенческое время бывал еще раза два, а потом бабушка с дедушкой умерли и поездки в деревню прекратились. А тут Виктор и подумал: «А не махнуть ли мне в деревню?» - и мгновенно решил: конечно, махнуть. Он и махнул. Махнул - и дал маху.

Свою ошибку Гольц осознал почти что сразу по приезду. Во-первых, хотя он и вовсе не был городским белоручкой, но всё равно деревня всегда была для него местом отдыха, а не хозяйственного труда. Хозяйствовали дедушка с бабушкой, а он, любимый внучек, носился по улице да объедался смородиной, малиной и клубникой. Нет, от труда он не отлынивал и носил, когда его просили (то есть не слишком часто), воду из колодца, но на этом, сколько он помнил, его обязанности в основном и исчерпывались, тогда как право на активный отдых реализовывалось ежесекундно. Теперь, когда всё приходилось делать самому, жизнь в деревне оказалась довольно-таки энергозатратной. Даже и сам дом изрядно обветшал за годы простоя: крыша в нескольких местах протекала, с трубой было что-то не в порядке, из-за чего возникали проблемы и с растопкой печки, сетка от комаров порвалась в нескольких местах, а найти ей замену Виктор не мог, да и колодец основательно подгнил, так что ведро поднималось наверх не только с водой, но и с массой разнообразной трухи. Впрочем, всё это были мелкие неприятности, а настоящего хозяйства Виктор ведь вести и не собирался – ему надо было лишь сделать место пригодным для житья на относительно краткое время, и за несколько дней он эту задачу решил.

Итак, проблема дома худо-бедно разрешилась. Второй проблемой стала проблема деревни. В первый же день он решил зайти к соседям и наладить контакт (раньше они всегда брали у соседей молоко, мясо и творог), но дом соседей из прошлого оказался нежилым. Он пошел по другим домам и, как и зрители фильма, просмотренного нами в начале главы, никого в них не обнаружил. Да, в веселенькое место он попал! Оставалось надеяться, что хотя бы работает магазин, который находился (во всяком случае раньше) минутах в двадцати ходьбы от дома. А что он будет делать, если и магазина на прежнем месте нет, и вообще никто в этих местах больше не живет? Но нет, магазин был на месте, а где магазин, там и еда, а где еда, там и люди. Магазин вообще оказался своего рода чуть теплившимся центром этой захиревшей в целом деревенской цивилизации – складывалось такое впечатление, что все немногие оставшиеся в деревне люди снялись с окраин и переселились поближе к магазину. Выбор продуктов был, естественно, небогат, но смерть от голода Виктору не грозила. Что касается людей, представленных несколькими относительно бодрыми старушками и довольно-таки вялыми стариками (каковых было меньше, так как старушки живут дольше стариков), то они, естественно, с удивлением смотрели на него, а когда выяснили, что он внук Гольцов, то с удовольствием повспоминали о том, как хорошо было в прошлом и как плохо стало в настоящем. Раньше и работа была, и люди сюда отдыхать приезжали, а теперь работы нет и делать тут нечего – разве что спиваться тем, кто помоложе да безрадостно доживать свой век тем, кто постарше. Постепенно разговор политизировался и выяснилось, что раньше было хорошо, потому что был Советский Союз, а теперь стало плохо, потому что Союза уже нет. Гольц хотел сказать, что Советский Союз уже практически реставрирован, и что ничего хорошего он в этом не видит, но промолчал.

Во время завязавшейся в магазине дискуссии оживились даже самые неживые из старичков, на Виктора же она навела лишь непроходимую скуку (как и все общественно-политические дискуссии), и он, закупив необходимое, поспешил домой, а жил он, как вы помните, в мертвоватом доме на окраине вымирающей деревни. Да, деревня была чуть жива, но и это, хотя и было неприятно (всегда неприятно видеть умирающим то, что было живо), еще не так сильно волновало Виктора; в конце концов, он и не собирался устраивать застолья и вообще слишком социализироваться. Но что он собирался делать в деревне? До приезда он представлял себе свое времяпрепровождение в деревне примерно следующим образом: одну часть дня он будет хозяйствовать(здесь в его воображении возникал Виктор Гольц, энергично пилящий бревна и рубящий дрова); потом он обязательно и чуть ли не ежедневно будет ходить за грибами и на рыбалку (здесь в его воображении возникал Виктор Гольц, бодро вышагивающий по дороге с полной корзинкой грибов или с полным рюкзаком рыбы), а оставшееся время он посвятит чтению – здесь в его воображении возникал Виктор Гольц, сосредоточенно склонившийся над книгой (предусмотрительно привезенной с собой). Книгу, надо сказать, он прихватил основательнейшую – полное собрание диалогов Платона. Однако все время-препроводительные пункты пришлось корректировать. Желание слишком углубляться в хозяйствование пропало у него довольно быстро. Во-первых, это оказалось сложнее, чем он думал, а во-вторых, что толку хозяйствовать, если всё кругом вымирает? Уж кто-кто, а явно не он станет спасителем этого места - отсюда образ пилящего и рубящего Гольца быстро потускнел.

За грибами он, правда, сходил и даже нашел их немало, но при этом устал как собака, а вот удовольствия, каковое он всегда получал от сбора грибов в детстве, вовсе не получил. Грустный получился поход – все-таки это была семейная традиция, за грибами всегда ходили все вместе: и он, и бабушка, и дедушка, и папа с мамой, когда они тоже приезжали в деревню. Он отлично помнил утренний ритуал: ранняя побудка, обязательный горшочек с гречневой кашей (деревенская гречневая каша от бабушки - самая вкусная каша в мире!), выбор корзинки (внуку - поменьше, дедушке побольше, а бабушке – самую большую, как ее называли, чемпионскую), натягивание резиновых сапог, торжественный выход под лай соседских собак; прогулка километра на три по песчаной дороге, которую всё обещали заасфальтировать, да так и не заасфальтировали; наконец нырок в лес в давно облюбованном месте; первый найденный (с ликующим возгласом) белый гриб; дружественное соревнование – кто сегодня найдет больше белых (больше всех почти всегда находила бабушка, почему ей и требовалась чемпионская корзина). А ходить одному – ну, нашел ты гриб, ну и что? Даже и поделиться-то своей находкой не с кем… И потом, белых грибов в этом году не было и красноголовиков не так чтобы много, а собирать подберезовики, сыроежки и моховики довольно скучно.

Да и не успел он еще войти в лес, как оказался на «базе», а «базой» называлось «их» заветное место, откуда собственно и стартовал поиск грибов, и где он и заканчивался – своего рода лесной закоулок с поваленным бревном, вполне пригодном и даже удобном для сидения – данное удобство и дало месту его название «базы». Этот закоулок был еще вроде бы как лишь предвестником настоящего бора, начинавшегося метров через сто, однако и на «базе» уже можно было «насшибать» (слово из дедовского лексикона) с пяток-другой белых. Это была очень хорошая примета – начать грибную охоту с белого гриба, найденного на «базе». И вот пришел Виктор в лес, оказался на «базе», присел на бревно и… хоть домой иди, так у него вдруг стало тоскливо на душе. Бревно всё лежит, грибы всё растут, а уже и ни дедушки, и ни бабушки… В общем, не поход за грибами, а сплошное разочарование.

Что касается рыбалки… но рыбалка в детстве и вообще приравнивалась к священнодействию. Оно и понятно – за грибами-то ходили часто, а на рыбалку – всего два-три раза за лето, когда для праздничного стола требовалось поймать стерлядь. Река – Северная Двина - плыла где-то километрах в пяти от деревни, хотя ее высокий песчаный берег был виден прямо от дома, создавая иллюзию близости. Ох, и какой же манящей силой обладал этот берег! Он буквально притягивал к себе Витьку. И в какой же он всегда впадал восторг, когда дедушка говорил: «Готовься, завтра пойдем на реку». А уж когда река наяву вырисовывалась перед его взором, обещая целый день безоблачного счастья… Но нет, зрелый Виктор не хотел портить столь светлые, можно сказать, сокровенные воспоминания мальчика Витьки.

Итак, хозяйство и походы за грибами/на рыбалку отпали. Оставалось чтение. Платон. Виктор Гольц всегда любил философию, но вот Платон при этом как-то изначально выпал из сферы его интересов. Виктор как-то сразу напал на немцев и предпочел их грекам. Расшифровка тайных письмен Гегеля и Хайдеггера, погружение в капитальные мечты Маркса, осторожное прикосновение к злой мудрости Ницше и пессимизму Шопенгауэра – вот что стало основой его философского самообразования. Царил же над всеми, как мы помним из прошлой части, Иммануил Кант. Моральная чистота его моральной философии завораживала Гольца, давала ему опору и была точкой отсчета для угрызений совести. Невозможно было соответствовать, но невозможно было и не попытаться соответствовать моральным требованиям чистого практического разума. Но Кант был уже давно прочитан и заучен наизусть, и теоретический разум Гольца требовал новой философской пищи.

Платон. Он давно примеривался к Платону и Аристотелю, и теперь время Платона пришло. Начать он решил с «Тимея». Почему именно с этого, а не с другого диалога? А почему мы начинаем чтение того или иного автора именно с того, а не иного произведения? Трудно сказать. Дело случая?Не совсем. Просто Виктор Гольц припомнил известную картину Рафаэля «Афинская школа», а Платон на этой картине держит в руках именно «Тимея», а не какой-нибудь другой из своих диалогов. Вероятно, неспроста. Итак, он начал с «Тимея», но быстро понял, что тема сотворения мира в изложении греческого философа ему не близка. Ему вообще была не особенно близка эта тема - ни религиозно, ни философски, ни даже чисто физически. Нет, конечно, всё это очень, очень интересно, - но не ему. Так бывает, читатель, и не стоит осуждать человека за то, что ему неинтересны некоторые очень интересные темы, а вот если кому-то неинтересно всё действительно интересное – за это осудить можно. Виктору же было интересно очень многое, поэтому простим его. В общем, первая попытка приступа на Платона потерпела неудачу, вторую он отложил на завтра. А пока что он побродил по комнатам, провел инспекцию своих детских игрушек и тетрадок и даже откопал детскую тетрадь с начатым им фантастическим романом (фантастическим не по качеству, а исключительно по жанру). Начинался роман так: «Звездолет был новый и поэтому часто ломался». Многообещающее начало, но дальше читать было сложно. А потом пришло спасение: он наткнулся на внушительную подшивку юмористических журналов «Крокодил». В детстве он обожал рассматривать картинки в этом журнале – попробовал теперь и обнаружил, что и сегодня сие немудреное занятие вполне способно занять его. Бросить Платона и погрузиться в «Крокодил». Guilty pleasure.

На следующий вечер была запланирована вторая попытка приобщения к Платону. Бросив «Тимея», Виктор взялся за «Государство».Почему именно за «Государство»? – снова спросите вы. На этот раз исключительно случайно или просто потому, что «Государство», возможно, самый известный диалог Платона. Как бы то ни было, но он решительно взялся за чтение, чтобы уже где-то через час понять, что и этот диалог явно не для него. Да и это как раз было прогнозируемо: политическая проблематика в ее различных видах была органически чужда Гольцу, а чтобы понять, что «Государство» - диалог по сути вовсе не политический, Виктору не хватило терпения. В общем, вместо того, чтобы сидеть и читать Платона, он снова лежал и рассматривал картинки в «Крокодиле».

На следующий вечер была запланирована третья попытка приобщения к Платону. Бросив «Тимея» и «Государство», Виктор решил взяться за… но решив «взяться за», он понял, что решимость его браться за что бы то ни было улетучилась. На него вдруг нашла или, точнее сказать, его вдруг обволокла полная апатия – ему стало тоскливо ясно, что взятая им книга, на которую он возлагал столько читательских надежд, так и останется непрочитанной. Неужели и Платон подвел его! Было очень похоже на то. Нет у него необходимого запала, да и не везет ему с выбором диалогов, а может, Платон и в целом не его автор. «Надо было брать с собой старого, занудного, тяжеловесного, подавляющего, априори гениального, зачитанного до дыр Канта. И надо было взять с собой априори необходимый для современного человека телефон!» - горько думал Виктор, без дела шатаясь по дому. Что же, пришлось снова взять в руки «Крокодил» - он просматривал последние журналы 90-х годов, интересные разве что тем, что в них появилось много откровенно неприличных картинок (цензурные табу рухнули, и отовсюду повылезало голое тело). На одной из картинок изображался журналист, лежащий в постели с проституткой и задающий ей очаровательный в своей логичности вопрос: «Как вы дошли до жизни такой?». «А как я дошел до жизни такой?» - грустно-юмористически подумал Гольц и отложил всех «Крокодилов» в сторону. Но без просмотра «Крокодилов» делать было решительно нечего.

Тут-то он и завел привычку брать стул, садиться в середину комнаты и просто сидеть, либо закрыв глаза, либо с отсутствующим видом смотря в окно. Когда его требующая выхода жизненная энергия делала такое сидение более невозможным, он срывался с места и выходил на улицу – правда, идти особенно было некуда, разве что всё к тому же самому магазину, а потом обратно. Вот и теперь, когда его спугнула заглянувшая в комнату камера, Виктор отправился в сторону магазина – посмотреть, не продолжается ли там дискуссия относительно перспектив России вообще и данной конкретной деревни в частности.

Глава третья. Юрка Карасиков

И вот Виктор идет по деревне и, за неимением более полезного занятия, предается воспоминаниям – благо они осаждают его на каждом шагу. Он даже еще и не успевает толком отойти от дома, как ему уже есть о чем вспомнить, а именно он смотрит на пристроившийся к их солидному дому небольшой домишко – в нем, помнится, раньше жила одна древняя старуха неопределенного вида, на которую никто и никогда не обращал никакого внимания. Ни с кем она никогда не разговаривала, и с ней тоже никто и никогда не разговаривал. Никто ее не навещал, и она никого не навещала. Не было ни в ее внешности, ни в ее характере ни одной черточки, за которую можно было бы зацепиться. Даже какого-нибудь кривого носа (чтобы можно было сказать: «Вон пошла старуха с кривым носом») – и того у нее не было. Странная старуха, сейчас он, может, и заинтересовался бы ею, ну а в детстве он просто, как и все, не замечал ее. Да и сейчас Виктор вспомнил о ней только для того, чтобы тут же забыть. «А вот если бы такой безликий типаж в «Фотографе» попробовать вывести», - подумал было он и тут же набросился на самого себя с мыслями-кулаками: «Забудь ты о «Фотографе», это пройденный этап. Ты и приехал сюда, чтобы забыть о фильме. Забудь, забудь… Смотри по сторонам, вспоминай прошлое, а всё остальное из головы выбрось». Но если старуха с трудом вспоминалась, а забывалась чрезвычайно легко, то с фильмом всё обстояло прямо противоположным образом. Фильм был мучением, которое всегда оставалось с Виктором.

А это что за дом? Странный, как бы несуразный, одно окно немного выше другого, из-за чего складывается впечатление, что дом этак шаловливо подмигивает проходящему мимо. Да это же дом чудно́го лобастого парня, Юрка его звали. Юрка Карасиков. Был этот Юрка вроде как местным шутом. Весельчак с ноткой безумия. И всё время с ним случались разные истории… Первой историей, составившей Юрке репутацию чудака, стала история с туалетом.

03.01. Юрка и деревенский туалет

Во дворе у Юрки стоял свежевыструганный туалет – обычный вроде бы такой деревенский нужник, разве что с неуместной табличкой поверх двери, на которой было выведено: «Облегчи страждущую плоть!» Но и внутри туалета всё было не вполне обычно, в чем мог бы убедиться всякий туда заглянувший, а заглянула туда, почитай, вся деревня – да Юрка счел бы личным оскорблением, если бы кто не полюбовался на результат его трудов. «Облегчить страждущую плоть не желаем?» - с улыбкой спрашивал он и не успокаивался, пока гость (или гостья) не поддавались его настойчивым уговорам, – только бы уж этот «придурочный» отвязался. И что же они видели внутри? Самого главного, а именно нужной дыры в туалете не было, зато на стене красовалась надпись: «Зашел в туалет, а туалета – нет». Мужики и бабы только пожимали плечами и крякали с досады, Юрке же всё это казалось донельзя смешным. «С придурью парень», - окончательно решили на деревне, да так к нему и относились. Юрка не обижался - и продолжал чудить.

03.02. Юрка и Мосфильм

Правда, после эпизода с туалетом он довольно надолго успокоился, справно делал свое дело (а работал он шофером), водку пил умеренно, на танцах не дрался – в общем, тихо жил. А потом пришло ему письмо. Из Москвы. Следующего содержания:

Киностудия «Мосфильм» извещает Юрия Карасикова, что ему надлежит прибыть на съемки фильма под рабочим названием «Деревенские будни». Билет на самолет прилагается.

Письмо это моментально стало известно всей деревне и, разумеется, произвело форменную сенсацию. Это как же надо понимать? Неужели балбеса Юрку действительно зовут в Москву? Бред какой-то. Ну а письмо-то как? – вот ведь оно, письмо-то. И билет действительно прилагался. Главное, было непонятно, каким образом на Мосфильме вообще узнали о Юрке? Но эту загадку Юрка разъяснил мгновенно:

- Не помните, что ли, несколько месяцев назад в Черевково кино снимали?

Это как раз помнили; действительно, в село Черевково, километрах всего в пятнадцати от Сметанино, приезжали снимать кино.

- Ну так вот, стою я раз на автобусной остановке, – продолжил Юрка, - а тут мимо автобус проезжает, да не наш деревенский «батон», а настоящий городской «Икарус». Останавливается, а оттуда вываливается целая толпа, – и вид у всех самый столичный. Мужчины иностранные сигареты покуривают, дамочки в таких платьях щеголяют, каких мы тут отроду не видывали. Потом-то уж я понял, что это всё артисты были. Кому-то там из них плохо стало, затошнило, вот они и остановились, заодно решили кости поразмять. Я стою, глазею. Тут ко мне подходит мужчина, представительный такой, важный. Спрашивает: в Черевково мы правильно едем? Я говорю – правильно, суток через пять, говорю, доедете. Они, городские, в отличие от вас, шутки понимают; ну, посмеялись, разговорились. А я тем временем вижу, что он меня как-то особенно внимательно рассматривает. Что, спрашиваю, уж не утраченный ли я ваш родственник, которого вы сейчас узнаете и каковому оставите после своей смерти фамильные драгоценности? Он опять посмеялся и сказал: «А что-то в тебе, парень, есть. Определенно есть. Настоящий деревенский шарм. Скажи, как зовут-то тебя?» Я назвался. Тут они все и уехали. Очевидно, мужчина этот был режиссером, запомнил меня, а теперь хочет снять в своем новом фильме. Вот так-то, граждане односельчане.

Граждане односельчане слушали недоверчиво, но письмо как было, так и оставалось фактом. Кое-кто, правда, усомнился. «Билет-то ему прислали, а жить он где будет? Позвали бы на съемки, обеспечили бы и место в гостинице. А то приезжай и на улице ночуй, что ли?» Данное возражение, однако, отмели и без помощи Юрки. Решили, что места на этом Мосфильме, должно быть, навалом, так что и переночевать есть где, а если и нет, то никто не мешает обеспечить ему место в гостинице по прибытии. Ну, обговорили еще сотню-другую деталей Карасикова пребывания в Москве, сошлись на том, что дуракам везет да и разошлись. Или, выражаясь поэтически:

На том, что дуракам везет, сошлись,

И, всё обговорив, по хатам разошлись.

Эти строчки, судя по их стилю, сочинил всё тот же Юрка. Дальше настал Юркин звездный час. Сначала его чуть не всей деревеней провожали в Москву, а потом, когда через месяц он вернулся, то посмотреть на новоявленного актера пришли даже из деревень соседских. Юрка пригласил всех к себе домой, и дом его, соответственно, превратился в место настоящей деревенской сходки и вполне физически не вмещал всех пришедших. Особенно много было женщин (начиная от девочек и заканчивая самыми древними старухами), ведь слово «кино» всегда оказывало на женскую половину миро-населения поистине магнетическое воздействие. Юрка сиял и рассказывал, рассказывал и сиял; он блаженно грелся в лучах всеобщего внимания и рассказывал, рассказывал, рассказывал. В его рассказе было всё: и увлекательные съемочные дни, и веселые вечерние кутежи, и ночной роман с ведущей артисткой, и раздача автографов, и зарплата такая, что глаза на лоб лезут («они там сотни и за деньги не считают, а тысячами как рублями швыряются»), и, главное, приглашение на съемки следующего фильма, так как он, Юрка Карасиков, разумеется, всех покорил своей игрой. Женскую часть внимающей Юрке аудитории, однако, более всего интересовало то, каких актеров он видел:

- Абдулова видел?

- А Куравлева?

- А Юрского?

- А Янковского?

Юрка степенно отвечал:

- Врать не буду: Абдулова и Янковского видел, а Куравлева и Юрского – нет, не видел. В следующий раз увижу.

- Эх, бабоньки, вот бы Алена Делона хоть раз в жизни увидеть… - вступила в разговор местная красавица с несколько подмоченной, но всё же остающейся в пределах дозволенного общественным мнением, репутацией.

- Эва, Алена Делона! Что б ты с ним делать-то стала, с Делоном этим? Солить, что ли?

- Не солить она его будет, а грешить с ним.

- И согрешила бы… Не согрешить с Аленом Делоном – грех это.

- С Делоном она согрешила бы… Да ты вон с Пашкой Пахомовым и с тем согрешила, зачем тебе Делон-то?

- Кругом уж никого не осталось, с кем бы она не согрешила, вот ей Делона и подавай.

- Завидуйте молча, бабоньки, молча завидуйте. А я вот теперь с Юрой гулять буду, с лобастеньким. Он за меня словечко замолвит, так и я в Москву поеду.

- Ага. В Москве только тебя и ждут. Только тебя в Москве и не хватало. Там своих грешниц навалом.

- У нас, у деревенских грешниц, свой особый шарм. Правда, Юрка?

И местная завидная красавица действительно начала недвусмысленно обхаживать Юрку, которого от такого внимания совсем уж развезло. Но рок уже приближался, фатум уже стучался в дверь. А скорее это была просто Судьба, ведь была она женщиной и звали ее Анисья, а работала она на почте. И вот эта самая Анисья, проходя мимо дома Юрия и увидев такое столпотворение, решила выяснить, что и как, и по какому такому случаю гуляет народ.

- Да ты что, Анисья, с луны свалилась? Юрку мы встречаем, из Москвы он приехал. В кино там снимался. Рассказывает нам тут всякие небылицы, а мы и верим.

- Из Москвы, ишь ты! Как его в Москву-то занесло?

- Тебе ли не знать, не ты разве письмо ему принесла?

- Какое письмо?

- Да вот из Москвы, с Мосфильма.

- Не помню я никакого письма - ни из Москвы, ни с Мосфильма. Не было такого письма.

- Запамятовала, наверное…

- На память не жалуюсь, а не было такого письма. Уж я бы запомнила. Да Юрке отроду никто не пишет – хоть с Москвы, хоть с откудова.

- Как же это? Ведь пришло письмо-то, все видели.

- Да что спорить, пойдемте да и спросим, какое такое письмо… Из Москвы он письмо получил. С Мосфильма… На память я не жалуюсь...

В общем, ясное дело, разоблачили Юрия. Сам он себе письмо написал, да еще и билет достать не поленился. Это уж… «Был просто с придурью, а стал как есть придурок», - выразила общее мнение деревенская красавица - и тут же демонстративно отлипла от него. Да и все остальные тоже отвернулись. Этой истории Юрке долго не могли простить, очень долго. А он всё улыбался. Только жаль ему было, что слишком быстро его разоблачили, не дали с красавицей погулять. «Ну что ж поделаешь… Праздник кончился, сажусь за баранку». И Юрка снова шоферил… До нового случая.

03.03. Юрка и удочка

Про эти случаи Витька слышал от бабушки с дедушкой, которые самолично присутствовали при историческом разоблачении Юрки, но однажды ему и самому довелось стать «жертвой» Юркиных причуд. Случилось это так. Шел он мимо Юркиного дома, а чудак-хозяин взял и позвал его к себе – заскочи, мол, на минутку. Витька заскочил – тогда не считалось слишком странным или опасным, если малознакомый дяденька приглашает к себе парнишку. Юрка угостил его чаем и завел разговор:

- Вижу, вы с дедом недавно на рыбалку ходили.

- Ходили.

- Много поймали?

- Нормально.

- И стерлядь поймали?

- Три штуки.

- Три штуки… Знатно. Но стерлядь - это рыба аристократическая, зазнаистая. Наша, рабоче-крестьянская царь-рыба - это щука. Поймали щуку? - хоть одну штуку?

- Нет. Мы же на Двину ходили, там щук не водится. Плотва есть, окунь есть, ершей до кучи, подлещик, иногда даже налим попадается, а щук – нет. За щукой надо на озеро Дохлое идти, но туда дорога трудная, болотистая, дед туда ходить не любит, так что вряд ли мы в этом году и соберемся.

- На Дохлое идти – дело дохлое, это правда. Знаешь, кстати, почему озеро Дохлое Дохлым зовется?

- Нет.

- Потому что до него просто так не дойдешь, жертву принести нужно, а кого именно озеро в жертву возьмет – неизвестно. Например, если двое идут, один только доходит. И это только туда. Чтобы хоть один не только до озера дошел, но и домой вернулся, надо, чтобы минимум трое человек в начале пути было. Так что ты на пару с дедом на Дохлое не иди, надо с собой еще бабушку взять – тогда, может, ты один домой и вернешься. Ну или бабушка.

- Ты заливай, заливай, да не переливай.

- Хоть заливай, хоть переливай, а народ зря прозвания не дает… Но если всерьез, то щуки и в Двине водятся – и в предостаточном количестве.

- Скажешь… Сколько раз мы ходили – ни одной щуки никогда не поймали.

- Еще бы. Тут секрет есть. Пойдем, я тебе кое-что покажу.

И повел Юрка Витьку в сарай, но опять-таки не за каким-нибудь нехорошим делом, не подумайте ничего такого. А просто среди прочего хлама стояли там, сбившись пучком, наверное, с десяток удочек. Юрка выхватил одну удочку из пучка, внимательно рассмотрел ее, отставил в сторону, выхватил еще одну, рассмотрел и опять отставил. Наконец, рассмотрев третью, удовлетворенно сказал:

- Вот она, родимая. Хочешь подарю?

- Зачем мне? У нас удочек и своих хватает.

- Ясное дело, хватает, то-то вы так много щук ущучили. А это, брат, не просто удочка, это удочка специально для ловли щук. Знаешь, как их ловят?

- На спиннинг, на блесну.

- Верно. Но с этой удочкой никакая блесна не нужна. Просто забрасываешь ее с гольным крючком, а крючок тут необычный, он в воде щуке рыбкой представляется, и такая в этом крючке сила, что ни одна щука не может мимо него проплыть и крючок-рыбку не заглотить. Я вот всего неделю назад на Двину ходил и целых двадцать щук поймал.

- Двадцать! Не может такого быть. Врешь как обычно.

- Да ты у людей поспрошай, они тебе подтвердят. Двадцать штук я поймал, а поймал бы и больше, просто больше мне уже и не унести. Каждая щука минимум по кило, а в среднем - кило по два, сам подумай, какой груз получается. Иду я, значит, с уловом по деревне, по дороге в разные дома захожу и каждую щуку по рублю продаю, так что домой я пришел аккурат с двадцатью рублями. Купил я тогда на все эти деньги огромадный букет алых роз и подарил их, как поется в песне, «той девушке, которую люблю», а именно Лидке Остаповой. Красивая девка, ну да ты ее не знаешь. А букет тот до сих пор у нее стоит, если розы не завяли еще. Вот такая польза от щуки выйти может. А у тебя на примете нет дамы сердца, которую можно было бы огорошить широким жестом?

- Нет. С девочками скучно.

- Пока что скучно, потом станет веселее, сам увидишь. Но это неважно. А важно то, что сколько раз ты эту удочку в реку забросишь, столько и щук из реки выловишь. Вижу, всё еще не веришь.

- Не верю.

- А ты возьми да попробуй. Сам увидишь. С первого же заброса вот такууую щученцию вытащишь!

В общем, подарил Юрка Витьке щучью удочку. Витька не сказать чтобы поверил Юрке, но и не сказать чтобы совсем не поверил. Детям очень даже хочется верить во всякие такие штуки, так что пока Витька шел домой, он уже почти и не сомневался, что удочка действительно волшебная. Но проверить - волшебная она или нет - не получилось, так как, естественно, дед тут же спросил, что это за удочка, Витька всё ему рассказал, дед удочку сломал и еще пошел ругаться с «чертовым Юркой». Витьке же строго настрого запретили впредь заходить к Юрию и вообще иметь с ним хоть какие-то дела. Но Витька этот запрет соблюдал не строго и еще пару раз побывал в гостях у Юрки; Витьке он казался простым веселым парнем, хотя со временем Юрка и становился всё грустнее и грустнее.

- И чего все такие злые кругом? – риторически вопрошал он. - Нет, не место мне тут, в город надо подаваться. Тут, в деревне, я навроде шута, а там, в городе, буду как есть артист. Я уже и в фильме снимался, да он всё никак на экраны не выйдет. Ну да скоро меня опять вызовут. Что думаешь, Витька, выйдет из меня артист?

Витька сказал, что не знает. Дальнейшая судьба Юрия сложилась туманно, но скорее несчастливо. Как-то раз, после очередного розыгрыша, местная мужская общественность решила малость Юрку поучить, то есть, попросту говоря, избила его до полусмерти. Данная методика (избиение) оказывает иногда благотворное воздействие, как показывает пример д’Артаньяна, избившего своего начавшего капризничать слугу Планше, после чего тот стал как шелковый. Но деревенские избиения, видать, не чета мушкетерским; после такой учебы, если жив останешься - и то хорошо. Юрка выжил, но сильно загрустил. Грустил он около месяца, а потом взял да и осуществил свою давнишнюю мечту, то есть подался в город. Стал ли он артистом - неизвестно, но я что-то такого артиста не знаю. А скорее всего он пополнил собой ту, если не многомиллионную, то многотысячную армию соискателей, приехавших в большой город за громкой славой, но нашедших лишь полную безвестность.

Зато Витька, когда подрос, и было ему лет уже где-то пятнадцать, однажды удил рыбу на речке (это была далеко не Двина, а обычная пригородная речка), да и на самого обыкновенного червяка выловил очень даже приличную щучку – первую в своей жизни. Рыбаки кругом Витьки только диву давались – отродясь в этой речке никто щук не ловил. Ту удочку Виктор с тех пор не называл иначе, как «Юркина удочка» и всегда ходил на рыбалку исключительно с ней, хотя более ни одной щуки и не поймал.

Глава четвертая. Дед Силантий

04.0. Знакомство

Виктор идет дальше. А вот и скамейка… ба, та самая скамейка, на которой всегда сидел тот самый старик. Впрочем, это для Гольца он был тем самым, а нам еще совершенно непонятно, что же это за старик такой. Дело было так. Шел Витька как-то раз мимо этой скамейки, а на ней сидел старик; Витька прошел мимо, старик окликнул его:

- Эй, малец, поди-ка сюда.

Витька подошел.

- Что ж ты, мимо идешь, а не здороваешься?

- Просто я вас не знаю.

- Ишь, какой. Здесь все друг дружку или знают, или должны узнать. Ты, например, Гольцов внук, Витька, правда ведь?

- Правда.

- Вот видишь, я-то тебя знаю. А сам я – вот, перед тобой, каков есть, так что и ты меня теперь тоже знаешь. Зовут меня Силантий, если имя нужно. Ну, здравствуй, Витька.

- Здравствуйте, Силантий.

- Вот и познакомились. А здороваться надо. Поздоровался – пожелал человеку здоровья; не поздоровался, как бы смерти пожелал. Ты что, хочешь моей смерти?

- Нет, что вы…

- Да шучу я, шучу. Знаю я, что вы в городе не здороваетесь со встречными, больно много там встречных. А что, хорошо в городе?

- Хорошо.

- А в деревне?

- Тоже хорошо.

- Что в деревне хорошо – это правда, а что в городе хорошо – это ты соврал. Ничего там хорошего нет.

- А вы в каком городе были?

- Ни в каком я городе не был. Но людей-то я слушаю, телевизор опять-таки этот проклятый смотрю. Насмотрелся, наслушался… Нет хороших городов, только плохие. И нет плохих деревень, а только хорошие. Деревня хороша просто как деревня, а город плох просто как город. Что, не согласен небось?

- Не согласен, конечно.

- А то: кому ж охота соглашаться, когда про его жизнь худое говорят. А всё же против правды не пойдешь... Вот ты думаешь, наверное, сидит дед, из ума выжил, а я, может, на скамейке этой сидючи, всю жизнь насквозь продумал. Немало уж годков-то мне…

- А сколько?

- А столько. Ну ладно, беги Витька, куда ты там бежал. А впредь здоровайся, да присядь, поговори со стариком…

04.01. Силантий и прогресс

Так с тех пор и повелось, что когда Витька проходил мимо, а на скамейке сидел дед Силантий, то Витька ненадолго присаживался и разговаривал с ним. Выглядел дед так, как вы его себе и представили, так что уточнять нужды нет. Главной темой деда Силантия была выше-озвученная тема противопоставления города и деревни. Эту тему он развивал на разные лады, благо поводов возникало предостаточно. Увидит, например, пролетающий мимо кукурузник, сплюнет, да и скажет:

- О, полетел. Что, летал на таком?

- Летал.

- Ну и как?

- Не очень. Тошнило меня сильно.

- Как же не тошнить. И кто вообще сдуру в самолеты эти лезет?

- А вы что же, против самолетов?

- Конечно, против.

- И поездов?

- И поездов.

- Что же, на телеге всем, что ли, ездить?

- А чем плоха телега? На телеге-то я если поехал, то хоть знаю: худо-бедно — доеду. А ты навернёшься с этого своего самолета — костей не соберут[1]. А то еще это есть…

- Что?

- Не помню, как называется – поезд, но под землей.

- Метро?

- Метро, точно. Совсем с ума спятили.

- А чем метро плохо?

- Это под землей ездить-то? Нет, я под землю только после смерти полезу, раньше не собираюсь. Я ж говорю, тронутые вы все. Земля человеку дана, чтоб он по ней ходил, под землей кроты да черви ползают, в небе птицы летают. Таков порядок вещей, и телега в этот порядок вписывается, а самолеты ваши – нет.

- Но на телеге я бы сюда в жизнь не доехал бы.

- Значит, и нечего тебе тут делать. Мотает людей по свету, а чего мотает – сами не знают. Вот ты сюда ехал, что запомнил?

- В смысле?

- Ну вот что ты можешь сказать о дороге до деревни?

- Тяжело. В самолете тошнит, в автобусе укачивает. Зато приедешь – радуешься, что на месте.

- Вот-вот. Едешь, а ничего не замечаешь. А вот раньше, если бы ты куда в дальнюю дорогу собрался, так на всю жизнь дорогу бы эту запомнил – столько бы у тебя было всяких впечатлений. А ты говоришь – телега. А ты хоть раз на телеге ездил?

- Нет.

- Вот и не трогай ее.

- А вы хоть раз на самолете летали?

Дед не отвечает. Когда ему невыгодно отвечать, он молчит. Вообще, он любит, чтобы ему противоречили, но только до определенного момента, после которого он начинает сердиться и может не на шутку осерчать. Особенно это касается разговоров о Боге – тут с дедом Силантием лучше особенно не пререкаться. Что Бог есть, это он знает твердо, и что все безбожники попадут в ад – это для него вовсе не фигура речи и не формула стращания. Безбожники попадут в ад. Точка.

04.02. Силантий и Библия

- Ты Библию-то читаешь?

- Нет.

- Но в руки хотя бы брал ее?

- Нет. Я другие книги читаю.

- Другие книги людьми написаны, а это – Священное Писание, слово Божие – разницу улавливаешь? Вижу, что не улавливаешь. Те книги, которые ты читаешь – грех и читать-то их. А родители твоему греху способствуют, значит, и сами грешны. Время придет, все в ад отправитесь. Чему ты улыбаешься?

- Не верю.

- Неверующие в ад и отправляются. Здесь они смеются, а там плачут - да только поздно уже. Мне самому иногда смеяться хочется, на вас на всех глядючи. Для чего человек живет? Готовится к вечной жизни. А вы к чему готовитесь?

- Школу закончу, буду в университет готовиться.

- Правильно, в адском предбаннике потоптался, можно и в самую баню заглянуть. Я даже и не знаю, можно ли мне разговаривать с тобой. В ваших школах и университетах сплошной рассадник безбожия; поговоришь с вами, сам и согрешил. Вас сечь больше надо, чтобы ум вправить, а с вами нянькаются да портят всякими ложными измышлениями. А то, говорят, сейчас родителям детей и бить нельзя?

- Нельзя.

- Эх, - досадливо крякнул Силантий.

- Разве ж хорошо бить детей?

- Без битья дети криво растут, да и что в Библии сказано? «Наказывай сына твоего» и еще: «Глупость привязалась к сердцу юноши; но исправительная розга удалит ее от него». Библия не врет. Библия никогда не врет. Ты вот паренек вроде ничего себе, а посечь тебя, так совсем бы хороший стал. Ну да ты не мой внук, не мне тебя и сечь. А то, может, доброе дело сделаю, а, как думаешь? Не нравится? А, побежал… Ну, ну, беги, беги… Моей розги боишься, а от Божьей розги всё одно не уйдешь.

04.03. Силантий и Искусство

Да, не так уж и безопасно было находиться в обществе деда Силантия, хотя в другие моменты он бывал настроен даже юмористически, хотя смех вообще недолюбливал. Как запомнил Витька, дед Силантий часто повторял: «Веселый ничего не делает». Конечно, позже он понял, что это цитата из Екклесиаста: «О смехе сказал я: «глупость!», - а о веселье: «что оно делает?», но дети всё запоминают на свой лад. Из библейских цитат Витька запомнил еще, что дед Силантий «искал женщину, но не нашел», и этого Витька понять не мог, ведь у Силантия была жена - Марфа (скоро мы с ней познакомимся) – значит, нашел он женщину-то? Непонятно…[2] Так вот, был Силантий дед строгий, но всё же с юморной искоркой и шутил куда чаще, чем ему вроде как полагалось. Однажды разговор зашел об искусстве и Силантий ловко, как ему казалось, подловил Витьку и долго потом над ним посмеивался. Вот как всё вышло. Шел Витька домой, нес в руках книжку из библиотеки. Силантий сидел на скамейке, пришлось присесть.

- Ну, показывай, что вам за книжки подсовывают в ваших библиотеках. Давно хочу посмотреть.

- Не покажу. Вы к библиотекам, наверное, как и к самолетам относитесь.

- Конечно. Зачем людям столько книг? Если в этих книгах говорится то, что есть в Библии, то они бесполезны. Если же в них говорится что-нибудь другое, то они вредны. Поэтому и в том и в другом случае их лучше бы всего сжечь. Да не бойся, не бойся, не отберу я у тебя твою книжку. Честное пионерское. Что за книга-то? «Обломов». Это про что?

- Про человека одного.

- Обломов… Что-то не слышал я о таком человеке. Царем он, что ли, был или министром, а может, полководцем?

- Нет, ни полководцем, ни министром он не был.

- Тогда, наверное, запомнился он святостью своей жизни?

- Вот уж точно нет.

- А что ж он тогда делал, твой Обломов?

- А ничего почти. Лежал на диване, потом было привстал, да опять слег.

- Разве ж про таких людей книги пишут? – рассердился Силантий. - У нас вон тут сто дедов по печкам лежит – и про них, что ли, книги писать?

- А почему бы и нет? В художественной литературе героями часто являются совсем не те герои, которые в истории геройствуют. Так нам учитель литературы говорила.

- А, так это художественная литература? И ты это читаешь?

- Конечно.

- А зачем?

- В смысле, зачем?

- Вот объясни-ка мне. Ведь литература – это то, чего на самом деле не было, вымысел?

- Верно.

- Вот и не пойму я. Сами знают, что читают вымысел - и всё равно читают. Если бы хоть обманули вас, сказали бы вам, что вот, живет такой Обломов, а вы бы и поверили – ну, это я бы еще мог понять. Но читать про какого-то Обломова, который валяется на диване, зная, что никакого Обломова никогда не существовало – это выше моего понимания. Нет, и не объясняй мне, не хочу я вникать в то, в чем нет и не может быть никакого смысла. А то вас наслушаешься, так и черт знает во что поверишь, – а то еще сам начнешь всякие вымыслы читать. Вот и выходит, что вся ваша Культура – один сплошной пузырь. Фикция.

- По-английски, кстати, художественная литература и называется fiction.

- А ты и английский учишь?

- Учу.

- А зачем тебе? Да не отвечай, это я так уже… Знаю, на всё у вас ответ есть, хоть и неправильный. Свой родной язык не знают, а еще иностранный учат. Так как они там литературу называют?

- Фикшн.

- «Фикция» лучше звучит, понятнее. Ну да они там, хоть и правильно литературу называют, а ведь всё равно читают. Скажут – это фикция, и преспокойно тратят свою жизнь на фиктивное дело.

- Но есть ведь не только литература, есть еще и кино, музыка. Бах, Бетховен, Моцарт, - Витька решил заступиться за искусство.

- Бах, Бетховен… - проворчал Силантий. - Я уже, почитай, семь десятков годков прожил и прекрасно обхожусь и без Баха, и без Бетховена, и без Моцарта. На что мне твой Моцарт сдался?

- Просто вы музыку не любите.

- Неправда, очень люблю. Ты песни, какие народ раньше пел, слышал когда-нибудь?

- Нет.

- А, опять как с телегой выходит. Не слышал, а наперед с Моцартом лезешь. Моцарт – это тот же самый самолет, только в музыке. По земле-то выучитесь ходить сначала, так нет - всё вас в небо тянет, чтоб тошнило вас там… Вот, послушай лучше.

И Силантий затянул грустную, но очень красивую песню. Пел он отменно, так что и Витьку крепко взяло за душу. Закончилась песня минут через пять, а может, и через все десять. Некоторое время после исполнения дед и Витька молчали, инстинктивно чувствуя, что нельзя нарушать торжественность момента. Наконец Витька не выдержал и сказал:

- Да, красиво. И как это такие песни сочиняют?

- Песни складывают, а не сочиняют, — снисходительно пояснил дед. — Это когда у человека большое горе, он складывает песню, чтобы малость полегче стало[3]. Твой Моцарт разве так сможет? Нипочем не сможет.

- Да я музыку-то не очень, так, к слову пришлось…

- То-то и оно. Всё у вас «к слову». Вся цивилизация ваша (слово «цивилизация» дед не сказал, а словно бы презрительно выплюнул) – слова, слова, слова. А в жизни только то нужно, без чего никак нельзя. А если по-настоящему, то прожить нельзя только без трех вещей: без Бога, без хлеба и без семьи. А вот ты, к примеру, без чего прожить не можешь?

- Без кино.

- Без чего?

- Без кино.

Тут-то дед Силантий и рассмеялся - и смеялся так, как, наверное, не смеялся никогда в жизни.

- Это вот без этой ерунды, что у нас в клубе показывают? Вот без этого ты прожить не можешь?

- Это не ерунда. Вы просто не понимаете.

- Куда уж нам… Мы университетов не кончали, Бахов с Бетховенами не слушали…[4] Без кино он прожить не может… Уважил, на всю жизнь уважил…

С тех пор Силантий не упускал случая припомнить Витьке этот разговор, на разные лады варьируя одну и ту же основную тему:

- Что, Витька, в кино-то сегодня не был еще?

- Не был.

- И до сих пор не помер? Удивительно. Смотри, чтобы не меньше трех раз в день кино смотрел, а иначе я тут волнуюсь за тебя. Ночей не сплю.

………

- Что, Витька, хлеба-то купил?

- Купил.

- А зачем тебе?

- Как зачем, у нас уже кончился почти.

- Так тебе и ни к чему. Тебе лишь бы кино посмотреть, - и хлеба никакого не надо. И что-то похудел ты в последнее время, кино, наверное, мало смотришь. Кстати, как оно там – свежее кинцо сегодня показывают или вчерашнее завезли, заплесневелое? Смотри, не отравись.

И т.д. Да, так уж в жизни Витьки-Виктора всё складывалось, что в конце концов всё сводилось к теме кино. И всё так же он не мог без кино прожить. А дед Силантий всё так же не мог прожить без противопоставления города и деревни и, соответственно, без ругательства городской жизни. Всех горожан он называл бездельниками, при этом людей ученых, образованных он называл бездельниками хитрыми («Хорошо устроились, работать не надо, а деньгу заколачивают большую»), а рабочих – дураками («Без земли, да пахать - себя не уважать»). Особенно он почему-то не любил шахтеров, потом, правда, Витька узнал, почему: сын Силантия подался в город и стал шахтером, чего Силантий ему никогда простить не мог. Стоило только в разговоре промелькнуть этому слову - «шахтер», как вы могли не сомневаться, что услышите какую-нибудь язвительнейшую тираду.

04.04. Силантий и шахтеры

- Кто такие шахтеры, знаешь?

- Знаю, они уголь добывают.

- Они самые. Но правильнее про них сказать не так. Когда тебя в следующий раз спросят, кто такие шахтеры, ты отвечай: «Шахтеры – это самые большие дураки на свете».

- Это почему же?

- А сам подумай, что у них за жизнь? С самого утра они в шахту залезают, весь день в ней сидят, уголь из скалы долбят. И каждый день так. С утра - и сразу в шахту. Их никто туда не толкает, а они всё одно в шахту лезут. Намучаются за день, вылезут на поверхность (все черные, как черти), отскоблят себя немного (дочиста-то у них отмыться не получается), поспят и с утра опять в шахту. И всю жизнь кроме забоя своего поганого ничего не видят. Самым буквальным образом света белого не видят: зачем живут, спрашивается? Ну не дураки? Дураки, как есть дураки. А то еще смешнее: как денег им не платят, они в столицу едут, сидят там, касками по тротуару стучат. Вот дурачье-то.

- А что же им делать-то?

Тут дед взрывается.

- Не лезть в шахту, вот что. Что хошь делай, но в шахту не лезь. Кругом земли поле непаханое – приезжай да хозяйствуй, так нет, всем в город охота, каждому в черта превратиться надобно. Что денег им не платят – это Бог так устроил, чтобы мозгу им вправить, чтобы бросили они это проклятое дело, а они нет – им денег заплати, они и опять в свою яму лезут. Дураки. Конечно, все городские - дураки, не только шахтеры, но шахтеры – просто из дураков дураки. Хотя и не знаю. Те света белого в шахте не видят, а вы – в библиотеках своих, а разницы-то особой и нет. Те угольную пыль глотают, а вы – книжную, вот и вся разница. Кто от земли отойдет, тот ничего путного уже не найдет. Так Бог устроил, так тому и быть.

Как вы уже поняли, идеалом человека для деда Силантия был Крестьянин, а панацеей от всех бед он считал хозяйствование, жизнь на земле – и сдвинуть его с этого тезиса было невозможно.

04.05. Силантий и хлеб

- Да, никогда не давали крестьянину нормально хозяйствовать – вот в чем беда, - со вздохами философствовал Силантий. - То крепостное право, то второе крепостное право большевиков, колхозы - не будь это слово вообще произнесено вслух. Сейчас эти агрохолдинги. Ты видел, как кур в агрохолдингах разводят?

- Нет.

- Увидел бы, есть бы не стал. Агрохолдинг для скотины – это как мегаполис для человека: скученность, суета, жизнь в клетке, бессмыслица, извращение божьего замысла. Сидят они там, бедные куры, друг на дружке тысячами, испражняются друг на дружку, колют их всякой гадостью – и ни одна за всю свою жизнь на травку не ступала. Была живая тварь – превратилась в агрегат для яиц и мяса. Да только природу-то не обманешь – какая птица, такое и яйцо, и мясо от нее будет. Если птица нормально не живет, то и мясо у нее неживое, несъедобное. Увидел бы ты, как продукты для магазинов делают, шагу бы туда не ступил. Я уж давно на само-обеспечении – мне продукты нужны, а не продукто-заменители. Ты хлеб-то хоть раз в жизни ел?

- Каждый день ем.

- Это из магазина-то? Это не хлеб, это так, название одно. После того, как дрожжи ваши ученые выдумали, хлеба настоящего уже не делают, а сейчас так и вообще не знаешь, как и назвать то, что под видом хлеба продается… Ладно, посиди, а я сейчас принесу.

Дед Силантий сходил в дом и скоро вернулся с основательным куском хлеба в руках.

- На, попробуй хоть раз в жизни хлебушка настоящего.

Витька попробовал. Вкус был несколько непривычный, но – очень… густой, что ли, хлебный. Витька, однако, не слишком обращал внимание на качество хлеба, который он обычно ел, поэтому и не мог реально оценить разницу между тем хлебом и этим. Силантий между тем смотрел на него внимательно, испытующе.

- Ну как?

- Хороший хлеб.

- И это всё?

- Вкусный хлеб. Но в магазине, когда свежий, тоже вкусный.

- Всё с тобой ясно… - разочарованно протянул дед. – Вы, городские, уже совсем ничего не чуете. Вам скоро мясо из дерьма делать будут, а вы будете есть да нахваливать. Только зря на тебя кусок хлеба перевел.

Дед явно не на шутку расстроился, Витьке захотелось как-то его утешить.

- Да нет, очень вкусный хлеб, лучше, чем в магазине. Но ведь это, наверное, трудоемко очень – самому хлеб печь?

- Трудоёмко… - заворчал дед. - А как сказано в Библии: «В поте лица твоего будешь есть хлеб свой». С трудом добыл, с удовольствием съел. А вы, что такое труд не знаете, вот всякое дерьмо и едите.

Тут дед сделал паузу, а потом неожиданно спросил:

- Видел ты, как корова, которая всю зиму в коровнике простояла, по весне радостно на улицу выбегает?

- Нет.

- Ничего, значит, ты в жизни и не видел…

В общем, про продукты, продукто-заменители и всё, что этому сопутствует, дед тоже мог говорить без остановки. И про ученых. Как вы уже поняли, науку он не жаловал, главной ее задачей он считал – облегчить жизнь дармоедов за счет обмана природы. Вырисовывалась в его сознании и деревенская утопия – когда все будут жить на земле и кормиться своим собственным трудом.

04.06. Силантий и народонаселение

- Если все люди на землю придут, никакой земли не хватит, - неосторожно сболтнул Витька.

- Хватит, на всех земли хватит.

- Не хватит. Людей-то уже и сейчас все пять миллиардов (отсюда вы можете высчитать, в каком примерно году состоялся этот разговор), и с каждым днем становится всё больше.

- Миллиардов… Ты себе миллиард человек представить можешь?

- С трудом, но могу.

- Это ты только говоришь так, а на самом деле не можешь. Никто не сможет. Все эти миллиарды – дьяволовы числа. Нет никакого миллиарда людей.

- Пяти миллиардов.

- Тем более. Они там сами себя считают для своих сатанинских нужд, и всё врут, конечно. Все ваши ученые врут, ни слова правды за всю историю науки они не сказали. А если и есть миллиард – что нам до этого миллиарда? Увидим мы его когда воочию? Да никогда в жизни. А про количество людей проще всего так сказать: сколько земля вынесет, столько людей быть и должно.

- А кого не вынесет?

- Кого не вынесет – тех и не будет. Мегаполисов ваших не будет со всеми их содомитами, учеными и шахтерами – земле только облегчение выйдет.

- Вот и получится, что миллиарды людей погибнут.

- Может, и так получится – всё надо принять, - фаталистически-равнодушно заключил Силантий. - А то еще поднимут вселенский плач: и как такое Бог попустил? А так и попустил, что всё в Его воле. Ты про такое животное – выхухоль - слыхал?

- Слышать – слышал, а видеть не видел.

- А я вот видел. Любопытный такой зверек. Живет, почитай, всю жизнь под водой, хотя без воздуха в воде больше двух-трех минут продержаться не может. Питается всякими улитками да пиявками, а увидеть выхухоль сложно – скрытный такой зверек, по дну шныряет, на поверхность выглянет, воздуху наберется и опять на дно, а потом в норку юркнет, и не видать ее. Можно всё лето пробыть у речки, где живет выхухоль и даже не узнать о том, что здесь же рядом, под водой, она себе знай шныряет. Вот и ты ни разу ее не видел, а она, может, тут, в метре от тебя резвится…

- Прямо как хоббиты.

- Кто?

- Хоббиты.

- Что это за зверь такой?

- Это такие маленькие как бы человечки, только ноги у них шерсткой заросли; живут они в уютных норах и людям на глаза предпочитают не показываться.

- Что за сказки такие?

- Толкиен сочинил.

- Опять ты со своими вымыслами. Я тебе правду говорю, а ты…

- А может, сказки интереснее правды.

- Что ж тут интересного? Своего хоббита ты хоть всю Землю обойди, не найдешь, а вот увидеть выхухоль всё же можно. Не здесь, конечно, но можно. Но тебе, я вижу, всякие глупости дороже, не буду дальше рассказывать.

- Ну расскажите. Я больше не буду перебивать.

- Так вот, живет эта выхухоль себе, улиток всяких на дне собирает… А самое любопытное и трагичное ранней весной приключается, когда все животные и даже некоторые люди (из тех, кто не в шахте) радуются теплу и свету. Все радуются, а выхухоль пропадает. У нее, понимаешь, нора хитро устроена – вырыта она так, что входное отверстие находится под водой. Оттуда нора поднимается в земле извилистой трубкой с разветвлениями и коридорами и заканчивается где-нибудь под кочкой или под корнями прибрежных кустов. Там у нее теплое и удобное гнездо. Но зимой норы выхухоли оказываются подо льдом, а ранней весной вода начинает прибывать, и в ее нору тоже вода прибывает, а лед-то еще не сходит, - а в воде, я уж сказал, выхухоли не жизнь. И вот если лед на озере задержится, то выхухоль под этим льдом бьется, бьется, а вынырнуть из-под толстой ледяной крышки не может[5]. С тем и отходит в мир иной. Представляешь картинку?

- Ужас, - вполне искренне ужаснулся Витька.

- Конечно, ужас, - совершенно спокойно согласился Силантий. - И такие ужасы с выхухолью каждую весну творятся. И что? Так уж Бог устроил. Выхухоли гибнут, а Выхухоль живет.

- Ну, человек-то всё же не выхухоль.

- А чем человек лучше? Да хуже еще; выхухоль хоть такая, какой и должна быть, а человек всё из себя чего-то выдумать норовит. Так вот – ничего страшного не случится, если и миллиард людей вдруг умрет. То есть страшно, конечно, но пережить можно. Всё в Божьей воле.

- А вы спасли их?

- Кого?

- Да вот этих выхухолей, подо льдом-то?

- Вот городская дурость в тебе и сказалась. Так я и знал. Еще дамочке какой-нибудь, из образованных, расскажи такую историю, и первое, что она скажет: «Надо бежать, спасать бедную зверушку». Природу испоганили так, что никакой живой твари не продохнуть, а потом бегают, зверушек спасают. Тьфу…

Силантий опять не на шутку осерчал, так что пришлось Витьке спасаться бегством. И всё же Витька привязался к деду Силантию. Например, он навсегда запомнил один, может и несущественный, но… но просто некоторые жизненные сценки запоминаются, и всё тут. Раз сидел он с дедом Силантием, а мимо шла старуха, Лизаветой ее звали. Была она глуховата, и Силантий, когда разговаривал с ней, тоже притворялся глуховатым.

04.07. Силантий и японский петушок

- Здравствуй, Лизавета.

- Что?

- Давно, говорю, тебя не видел. Жива еще?

- Жива, жива. Зачем жива, не знаю, а всё жива. Марфа-то дома? (Марфа - это обещанная выше жена Силантия; женщина, достойная более пространного описания, которого, однако, в этой книге вы не дождетесь).

- Чего?

- Марфа-то дома, спрашиваю?

- Да сижу тут на скамейке. С пареньком городским балакаю.

- Что?

- С пареньком, говорю, гутарю.

- А, с пареньком… Я тебя про Марфу спрашиваю, а ты мне про паренька…

- А, так ты про Марфу. А что Марфа?

- Марфа дома, спрашиваю, или нет?

- Дома, дома, где ей еще быть? А, хотя нет, нету ее дома. На ручей ушла. Стирать.

- Ну так я зайду сейчас.

- Куда?

- Домой к вам, куда ж еще?

- Так нет Марфы.

- Ты ж, говоришь, дома она.

- Это я сначала сказал, что дома, а потом вспомнил, что дома ее нет. На ручей она ушла.

- На ручей? Стирать, что ли?

- Чего?

- Стирать, спрашиваю, пошла?

- Рыбу удить.

- Рыбу? Разве Марфа рыбачит?

- Всё время рыбачит.

- Чего?

- Говорю, зачем ей еще на ручей идти? Стирать, конечно.

- Незадача какая… А я ей рецепт принесла. На бумажке вчера весь вечер писала. Рецепт пирога, она меня давно просила. Целый вечер писала, да еще в такую даль пришла, а ее и нет. Рыбачит она.

- А ты мне рецепт дай, я и передам.

- Чего?

- Пироги, говорю, вкусные у тебя.

- Конечно, вкусные. Если правильно делать, так и у вас будут не хуже. Да только все ленятся по всей правде-то делать - как надо. Того не доложат, этого – всё бы поскорее только. А я не ленюсь, вот у меня пироги всегда и получаются. Как записано на бумажке, так всё делать и надо, только что мне с самой бумажкой-то делать? А может, ты рецепт передашь?

- Чего?

- Рецепт-то. Передашь?

- А, рецепт. Передам, конечно.

- Передаст он. Забудешь всё, а мне новый пиши.

- Всё на свете забуду, а рецепт передам.

- Чего?

- Говорю, я твой рецепт наизусть выучу и сам пирог испеку.

- Испечет он… Старики пирогов не пекут. Ладно, пойду я. Вот, бери рецепт, а не передашь, я новый писать не стану.

- Хорошо, хорошо, иди.

И Лизавета пошла домой. Силантия ее приход весьма развеселил.

- Ишь, пошла. Месяц назад совсем уж померла было, а теперь очухалась, ходит, да еще рецепты на пироги носит. Одной ногой в могиле, а всё пироги печем. Что там за пирог-то хоть?

С этими словами Силантий погрузился в изучение Лизаветиных закорючек, разобраться в которых было не проще, чем в рецептах, выписываемых врачами. Почитал, почитал Силантий и почти воскликнул:

- Да это же пирог с грибами, знаменитый Лизаветин пирог с грибами. А твоя бабушка пироги с грибами делает?

- Иногда.

- Ну и как тебе?

- Вкуснотища.

- А что-нибудь невкусное ты едал?

- Морковка подгнившая вчера попалась, гадость ужасная.

- Вот и считай, что каким бы вкусным ни был пирог твоей бабушки, по сравнению с пирогом Лизаветы он будет, как подгнившая морковка. Такого, как у нее, пирога с грибами на всем белом свете не сыщешь. Только она ни с кем не делится секретом его приготовления, уж пытали ее наши бабки, пытали – ничего не выпытали. А тут сама приносит. С чего бы это? Видно и впрямь помирать собралась… Эх… Кстати, а ты умеешь делать японского петушка?

- Какого петушка? – рассмеялся Витька.

- Японского.

- Нет, а что это такое?

- А вот смотри, и увидишь.

Тут Силантий взял рецепт и очень ловко сделал из него довольно сложного устройства бумажного петушка:

- На, держи, - сказал Силантий. – Потяни его за хвост.

Витька потянул – петушок забавно замахал крылышками. Витька засмеялся и еще раз потянул петушка за хвост, а потом еще и еще раз[6].

- А почему этот петушок называется японским? - спросил Витька.

- А почему трава называется травой, а река – рекой? – парировал дед Силантий.

В этот момент из дома вышла… Марфа, которая, как оказывается, и не думала идти ни на какой ручей.

- Что это вы тут делаете?

- Да так…

- Так… Дома дел полно, а он на скамейке сидит… Слышь, это там не Лизавета приходила?

- Она самая.

- А что в дом не зашла?

- Сам не знаю, спешила куда-то. Сегодня вечером в клубе танцы, так она домой побежала, переодеваться.

- Танцы? Разве Лизавета танцует?

- Всё время танцует. Да чего ты глаза выпучила, шучу я.

- Глупость скажет, а шуткой прикрывается. Чего Лизавета-то приходила?

- Вот, петушка тебе японского принесла. Держи.

Марфа озадаченно повертела петушка в руке.

- Ты за хвост дерни, - посоветовал Силантий.

Она послушно дернула, петушок замахал крыльями, однако сие действие только добавило озадаченности выражению Марфиного лица.

- Чего ты тут навертел? Опять мне голову дуришь?

- Да разверни бумажку-то и посмотри.

Марфа развернула петушка и, как и ранее Силантий, погрузилась в чтение.

- Господи, это ж пирог с грибами! Чего это она вдруг? То и не спроси у нее, а то сама… Помирать видно, собралась, если рецептом своего лучшего пирога делится.

Сказав это, и тем самым полностью разделив мысль мужа о предполагаемо-печальном будущем Лизаветы, Марфа пошла обратно в дом. Силантий насмешливо-грустно взглянул на Витьку и сказал:

— Вот наш петушок и откукарекался…

04.08. Силантий уезжает на телеге

В таких и подобных им разговорах прошло целое лето. Приехав на следующий год, Витька ожидал, что эти разговоры продолжатся. Однако, прошел он мимо скамейки раз, прошел другой, третий, а дед Силантий всё не объявлялся. Решился он наконец зайти в дом, навестить старого знакомого, так сказать. Ему навстречу вышла уже известная читателю Марфа.

- Здравствуйте.

Марфа не ответила, подозрительно рассматривая явно незнакомого ей пацана.

- Я Гольцов внук.

Снова никакого ответа.

- А дед Силантий дома? Что-то не видно его на скамейке, а раньше он всегда тут сидел.

Марфа, кажется, начала что-то припоминать.

- А, ты тот малец, с которым он завсегда тут разговоры разговаривал?

- Да. Витька меня зовут.

- Витька, вспомнила.

- Так дома дед Силантий?

- Нет, уехал он.

- Куда?

- Далеко уехал.

- В Пермогорье?

- Дальше.

- В Красноборск, что ли?

- Еще дальше.

- В Котлас? – недоверчиво спросил Витка. Представить себе деда Силантия в Котласе было сложно, ведь Красноборск, находившийся километрах в тридцати от Сметанино - это всё же еще поселок, но Котлас - это уже город, а отношение Силантия к городу нам опять-таки известно.

- Еще дальше.

- Дальше Котласа? – Витька был совсем сбит с толку. – А когда он вернется?

- С того места не возвращаются. Это в один конец дорога… Не ломай голову, малец, тебе в это место всё равно не попасть. Рано еще. Не для мальцов оно, а для старух и стариков. Мне вот тоже скоро в дорогу собираться, - Марфа тяжело вздохнула.

- А на чем же он поехал? – Витька сделал последнюю попытку хоть что-либо себе уяснить. - На телеге?

Марфа неожиданно рассмеялась.

- На телеге, на чем же еще. Туда все на телегах едут… Ладно, иди малец, а то мне некогда, за всем догляд нужен - пирог я готовлю.

- С грибами?

Тут уж пришло время удивляться Марфе.

- С грибами. А ты как догадался, что с грибами?

- По Лизаветину рецепту?

- И это знает! Смотри какой. Да, по Лизаветину рецепту. Она уж тоже в телеге уехала, а рецепт после нее остался. Правда, я всё по бумажке делаю, а пирог, как у Лизаветы, всё равно не выходит. Видно, еще какой-то секрет она знала. Что-то такое, чего, кроме нее, никто не знал[7].

Марфа еще раз вздохнула и ушла в дом. Некоторое время, проходя мимо этого дома, Витька смотрел на скамейку, ожидая всё же увидеть сидящего на ней Силантия, но вскоре ожидания его притупились. Молодая жизнь его была полна свежих впечатлений и старые впечатления о старике Силантии довольно быстро выветрились из его головы. Теперь, однако, Виктор Гольц с удовольствием освежил свою память.

Примечания к четвертой главе:

[1] Здесь дед Силантий неосознанно, но почти дословно цитирует другого деда – из рассказа В. М. Шукшина «Космос, нервная система и шмат сала».

[2] Аллюзия на: «Мужчину одного из тысячи я нашел, а женщину между всеми ими не нашел». (Екклесиаст)

[3] В.М. Шукшин. «Демагоги».

[4] «Какие уж мы вам товарищи! Где уж. Мы в университетах не обучались, в квартирах по 15 комнат с ванными не жили». (Монолог Шарикова. М.А. Булгаков. «Собачье сердце»)

[5] Дед Силантий рассказывает по книге Г.А. Скребицкого: «Выхухоль».

[6] История с петушком взята из книги Александра Гольденвейзера «Вблизи Толстого».

[7] «Как ни просто было сочетание стекол с зеркальными пучками света, его не скомбинировали во второй раз, несмотря на старания Иванова. Очевидно, для этого нужно было что-то особенное, кроме знания, чем обладал в мире только один человек – покойный профессор Владимир Ипатьевич Персиков». (М. А. Булгаков. «Роковые яйца»)

Глава пятая. Собаки и мушкетеры

Виктор идет дальше. Вот береза, основательная как дуб; береза, служившая местом встречи для всех окрестных ребятишек. Рядом с деревом - ограда, за оградой картофельные грядки. Береза. Вечерние посиделки. Помнится, их тут собиралась целая орава. Интересно, о чем они там говорили летними вечерами, сидя на ограде под березой, а то и прямо на самой березе? Наверняка о важнейших делах - каждый прожитый день проходил в увлекательных приключениях и, соответственно, приносил обильную пищу для вечернего разговора. К тому же необходимо было спланировать приключения на завтра.

Идем дальше. Вот дом Кольки – довольно мрачного и молчаливого мужика, который, если иногда и заговаривал с Витькой, то он никак не мог разобрать ни одного сказанного Колькой слова – вероятно, это был настоящий архангельский диалект, называемый еще поморским говором. Мужик как мужик, но чем-то Колька всегда был скрыто-неприятен Витьке. Вероятно, чтобы открыть, что же в нем было такого неприятного, надо было смотреть не на самого Кольку, а на его жену, изредка появлявшуюся во дворике с вечно-уставшим видом уже давно и ни на что не надеющегося человека. Если бы она могла хоть кому-то рассказать свою историю, то наверняка это была бы история жизни в атмосфере постоянного мелочного, грубого и бессмысленного домашнего тиранства. Но увы, жертвы семейных тиранов далеко не всегда имеют возможность рассказать свою историю. А в деревнях так и вовсе никогда.

Идем дальше. А вот и… хм, собаки. И нет, это собаки не из воспоминаний, а из самой что ни на есть реальности. Целая стая, под предводительством неприятно-волчьего вида пса. Бегите собачки, бегите себе мимо, куда бы вы ни бежали. Нет, и не думают бежать мимо, но явно заинтересовались фигурой Виктора Гольца, а пёс-лидер так еще и рычит самым нехорошим образом. Очевидно, примеривается, достаточно ли у жертвы сил, чтобы отстоять свою жизнь. Главное не бояться – не бояться и не бежать. Надо идти вперед – мерным спокойным шагом, как ни в чем ни бывало. Виктор так и поступил, собаки некоторое время бежали за ним, продолжая непрестанно взрыкивать, но потом отстали, побежав дальше – к его дому, между прочим, что тоже не особо радовало. Видно, они как раз и учуяли, что в деревне появился новый потенциально-съедобный кусок мяса и пошли в гости – оценить: что, как и почем. Встретившееся им мясцо оказалось слишком бодрым, и они пока что побежали дальше – посмотреть, нет ли там еще кого из новоприбывших. Виктор перевел дух и по случаю вспомнил о возвращении Одиссея на Итаку:

Вдруг вдалеке Одиссея увидели злые собаки;

С лаем они на него побежали; к земле осторожно,

Видя опасность, присел Одиссей, но из рук уронил он

Посох, и жалкую гибель в своем бы он встретил владенье,

Если бы сам свинопас, за собаками бросясь поспешно,

Выбежать, кинув работу свою, не успел из заграды…

Да, жалкую участь мог встретить и он, Виктор Гольц, в своей летней резиденции и обиталище воспоминаний... После Одиссея припомнился Виктору и Чичиков, чудом избежавший избиения в гостях у Ноздрева:

«Герой наш трухнул, однако ж, порядком... «Что ни говори, — сказал он сам в себе, — а не подоспей капитан-исправник, мне бы, может быть, не далось бы более и на свет божий взглянуть! Пропал бы, как волдырь на воде, без всякого следа, не оставивши потомков, не доставив будущим детям ни состояния, ни честного имени!» Герой наш очень заботился о своих потомках».

Виктор Гольц тоже очень заботился о потомках, каковыми считал свои фильмы, и совсем не хотел пропадать, как волдырь на воде, не составив себе прежде прочного кино-имени. Одиссея, однако, спас свинопас, а Чичикова – капитан-исправник, ему же никто бы и не пришел на помощь. А собаки здесь, видно, голодные, одичавшие, надо их впредь стеречься. Так решил Виктор и пошел дальше.

Ага, а вот и дом другого Кольки – одного из его закадычных друзей… Но тут никак не обойтись без того, чтобы не рассказать целую историю.

«Четверо пацанов», или литературно обработанная история знакомства Витьки Гольца с его друзьями

Всё началось с того, что в деревню привезли пряники. В Советском Союзе, конечно, всё было хорошо, но с некоторыми продуктами была напряженка, так что привоз пряников в деревню становился настоящим событием. Праздником, можно сказать – не меньшим, чем, скажем, привоз бананов в город. Сегодняшнему пацану не понять, с каким нетерпеливым ожиданием маленький Гольц каждое утро открывал заветный шкафчик, в котором вызревали бананы (а они всегда продавались зелеными) – и с каким наслаждением он их потом поедал, не веря, что на свете в принципе могут существовать настолько вкусные вещи, и что где-то есть счастливцы, которые могут есть их круглый год. Пряники – это, конечно, все-таки не бананы, но тоже весьма и весьма… Надо сказать, что новость о привозе пряников распространилась по деревне со скоростью, значительно превышающей скорость ходьбы любого жителя деревни (феномен, еще требующий своего исследования), так что и до дома Гольцев, стоящего на самой окраине, новость эта дошла удивительно быстро, и Витька, как самый быстроногий обитатель сего дома, был мгновенно отряжен за покупкой драгоценного продукта.

Что ж, схватив в руки сумку и получив десять рублей (о, на те десять рублей можно было купить пятьдесят порций мороженого, тогда как на нынешние не купишь и одной – я уже не говорю о том, что то мороженое было, разумеется, вкуснее нынешнего, равно как и тот хлеб был куда вкуснее теперешнего хлеба, те пирожные, несомненно, слаще, а ту колбасу даже и сравнивать нечего с этой – и, ей богу, вы будете смеяться, но мне кажется, что всё это правда), Витька побежал всё к тому же самому магазину, к которому, очевидно, ведут все дороги в настоящем повествовании. Правда, в тот день дорога была мало похожа на дорогу, так как накануне прошел дождь и всё кругом превратилось в грязные лужи, которые, хотя теперь уже местами и подсохли (превратившись просто в грязь), но еще вовсе не исчезли. Поэтому Виктор старался идти исключительно по деревянным доскам, выложенным на протяжении почти всего пути. И вот, перескакивая с доски на доску, Витька пробежал мимо одного пацана, неспешно бредущего в том же направлении, что и он. Я сказал – пробежал, но для нас интереснее всего тот момент, когда он пробегал мимо него, потому что в этот самый момент доска, под воздействием наступательного движения ноги Витьки, окунулась в лужу, а лужа, со свойственным ей злорадным удовольствием, основательно обдала неизвестного пацана грязноватой жидкостью. В общем, ситуация известная, только в роли Витьки в таких случаях обычно выступает автомобиль. А что в таких случаях делает пострадавший? Правильно – костерит на чем свет стоит недоступного ему автомобилиста. Но Витька был не столь быстр, как автомобиль, поэтому ему не удалось так просто скрыться от возмездия.

- Эй, ты! – крикнул пацан, ухватив его за футболку. – Постой-ка.

- Прости, но я тороплюсь, – ответил Витька, попытавшись вырваться из плена, что ему не удалось.

- А вот я никуда не тороплюсь. Посмотри, во что ты превратил мои штаны. А мама, между прочим, только вчера их отстирала – знаешь, как мне теперь влетит…

- Весьма сожалею, но это вышло случайно. А потому, принеся извинения, я бы хотел продолжить свой путь.

Разумеется, тут же найдется читатель, который скажет, что дети так не разговаривают. Я полностью согласен с этим читателем. Не разговаривают. Но сейчас я уже плохо помню, как именно разговаривают дети, так что, если бы я попытался в данном случае быть реалистичным, то получилось бы еще хуже. Принимая во внимание все эти соображения, я буду где-то даже нарочно утрировать недетскость детской речи (и ее утонченность) - по-моему, так даже забавнее получится. Так что смиритесь с тем, что Виктор сказал:

- Весьма сожалею, но это вышло случайно. А потому, принеся извинения, я бы хотел продолжить свой путь, так как я действительно очень спешу.

- Ты спешишь, — воскликнул пацан, — и под этим предлогом обливаешь меня грязью, говоришь «прости» и считаешь дело исчерпанным? Не совсем так, мялявка ты этакая.

— Поверь мне… — ответил Витька, начиная внутренне закипать, — поверь мне, я сделал это нечаянно и, сделав это нечаянно, я сказал: «Прости меня». По-моему, этого достаточно. А сейчас я повторяю, что я спешу, очень спешу. Поэтому прошу в последний раз: не задерживай меня.

— Да ты невежа! — воскликнул пацан, выпуская из рук его футболку. - Сразу видно, что ты из деревенских.

Освобожденный Витька уже успел сделать шаг в сторону магазина, но эти слова заставили его остановиться. Для городского ребенка нет большего оскорбления, чем быть названным деревенщиной.

— Из деревенских! — воскликнул он. — Да я столичный житель, так что, из какого бы городишки ты сюда ни прибыл, по сравнению со мной ты – безнадежный провинциал.

— Столичный житель - насмешил. Столичные жители не ведут себя так по-хамски.

— Ах, если б я не так спешил, если бы мне так спешно не надо было в одно место…

— Так вот, господин столичный Торопыжка, меня ты найдешь, не гоняясь за мной, слышишь?

— Где именно, не угодно ли сказать?

— Возле старого дома. Знаешь такой? Должен знать, раз уж ты местная деревенщина.

— За «деревенщину» ты всхлопочешь отдельный синяк под глазом, но где старый дом, я знаю.

— Ну и отлично.

— В котором часу мы встретимся?

— Около двенадцати.

— Около двенадцати, то есть через два часа? Хорошо, буду на месте.

— Посмотрим, хватит ли у тебя духу явиться. В четверть первого я из тебя котлету сделаю.

— Отлично, — крикнул Витька. — Явлюсь без десяти двенадцать – и превращу тебя в фарш.

И он пустился бежать как одержимый, всё еще надеясь успеть за пряниками. Магазин уже был недалеко, когда он услышал, как из-за ограды одного дома его окликнул еще один неизвестный ему пацан:

- Эй, парень, постой-ка!

Витька в ответ только махнул рукой и, не сбавляя ходу, продолжил бег к магазину, где уже вскоре занял очередь и, отдышавшись, стал прикидывать, успеет он получить пряники или их разберут до него. Шансы вырисовывались в пропорции пятьдесят на пятьдесят. Очередь постепенно продвигалась, шансы вроде как росли. Тут к нему подошел уже третий за сегодняшний день неизвестный ему пацан и, не сказав ни слова, но сделав какое-то неуловимо-изящное, можно сказать, аристократическое движение рукой, ловко отодвинул его, заняв его место в очереди. Витька, также не сказав ни слова, обошел пацана и довольно грубо, по рабоче-крестьянски, отпихнув его, вернул утраченные позиции. Тогда пацан вновь обошел его и вновь весьма изящно отодвинул в сторону. Витька вновь и даже еще более грубо вернул себе свое место. Тогда незнакомый пацан наконец-то снизошел до разговора:

- Я вижу, что мне следовало бы сначала объясниться, а затем уже действовать. Дело в том, что я занял очередь за этой вот старушкой, но мне понадобилось отойти на несколько минут, и оказалось, что за этой старушкой уже стоите вы. И все-таки вам придется встать за мной, потому как это место в очереди по праву принадлежит мне.

- Что-то, когда я подходил к магазину, то нигде поблизости тебя не видел.

- Вы знаете, это очень невежливо – обращаться на «ты» к незнакомому человеку.

- Меня сегодня решительно все собираются учить хорошим манерам. Что ж, если вам угодно, давайте спросим у старушки: занимали вы очередь или не занимали?

Но обращение к старушке, увы, не возымело никакого эффекта, так как она сказала, что не обратила внимания, занимал кто-нибудь за ней очередь или нет, и вообще все мальчишки для нее на одно лицо.

- Всё ясно, - сказал Витька. – Тебя, то есть вас, здесь не было.

- Да нет, уверяю вас, я здесь был.

- А доказательств этому нет.

- Моего слова вполне достаточно.

- Совершенно недостаточно.

- Ах вот как! Значит, вы имеете наглость сомневаться в моей правдивости?

- Ах вот как! Значит, вы имеете наглость называть меня наглым? Предупреждаю: если вы будете оскорблять меня, дело для вас кончится трепкой!

- Трепкой? — надменно спросил третий неизвестный. — Не сильно ли сказано?

- Сказано пацаном, привыкшим превращать своих противников в фарш.

- Еще бы, по своей грубости и туповатости вы и вправду похожи на мясника. И я вижу, что вы уже готовы в ярости наброситься на меня, но здесь, согласитесь, совершенно неподходящее место для сведения счетов. Старый дом – другое дело. Вы знаете, где он находится?

- Знаю.

- Ну и отлично. Какое время вас устроит?

- Скажем, половина первого.

- Меня это время тоже вполне устраивает. А пока что позвольте мне занять мое место в очереди.

И сукин сын с псевдо-аристократическими манерами таки протиснулся перед Витькой, который почти не сомневался, что этот нахал и заберет последние пряники, но, к счастью, пряников хватило на всех. Заполучив то, ради чего он пришел в магазин, Витька был очень доволен и теперь уже неспешно отправился домой. Однако не успел он пройти и ста метров, как дорогу ему перегородил неизвестный пацан номер два – тот самый, который чуть ранее окрикнул его, и на окрик которого Витька не обратил никакого внимания. Парень этот был, судя по всему, немного постарше Витьки, а может, такое впечатление создавали его масштабные (для ребенка десяти-двенадцати лет) габариты.

- Слышь, парень, ты что - глухой?

- Я просто очень торопился.

- Уши ты, что ли, дома забываешь, когда торопишься?

- Нет, но мои уши слышат только то, что достойно быть услышанным.

- Чего?

- Мои уши слышат только то, что достойно быть услышанным.

- Не понял. Хотя, постой, ты что, хочешь сказать, что я недостоин того, чтобы меня слушать, что ли?

- Я просто сказал то, что сказал, а уж ты волен придавать моим словам такой смысл, какой сочтешь нужным.

- Чего?

- Похоже, это вовсе не у меня, а у тебя проблемы со слухом.

- Я вот сейчас тебе твои уши-то пооткручу, и проблемы точно будут у тебя. Постой, а что это у тебя в сумке, не пряники?

- Пряники.

- Что, пряники привезли?

- Привезли, но они, наверное, уже закончились.

- Вот, черт. И уши бы тебе надрать, и пряники купить…

- Не волнуйся, открутить друг другу уши мы всегда успеем. Ты знаешь, где находится старый дом?

- Знаю, конечно.

- Подходи туда к часу, там мы и подведем итог нашей незабываемой встрече, разрешив все те недоумения, которые возникли по ходу настоящей, то есть имеющей место сейчас, дискуссии.

- Чего?

- Ровно то, что я сказал.

- Смотри, доболтаешься… Тебя, кстати, как зовут?

- Витька.

- А меня – Ромка.

- Роман, то бишь, каковой есть литературное произведение, объем которого значительно превышает объем рассказа или повести.

- Чего?

- Твой объем, кстати, тоже значительно превышает объем среднестатистического мальчика.

- Какого мальчика?

- Среднестатистического.

Ромка изо всех сил задумался и пришел к выводу, что его еще раз оскорбили.

- Ну всё, мальчик, считай, что ты труп. Сбегаю только за пряниками и в землю тебя закопаю.

Сделав это устрашающее заявление, Ромка наконец ушел за пряниками, а Витька пошел домой, раздумывая о ситуации, в которую угодил. Ситуация была скорее комической, но и любопытной; Виктор вообще-то дрался неплохо, как и всякий нормальный пацан, но чтобы три драки за один день – никогда с ним такого не было. Что касается возможного результата драк, то здесь Виктор был спокоен – немного беспокоили его только Ромкины габариты; первый, облитый им грязью пацан, особых опасений не внушал, а что касается противного аристократишки, то его, несмотря на свою, в целом, некровожадность, он отделает с особенным удовольствием.

Тут, наверное, следует сказать пару слов и о Старом Доме, ведь хотя все действующие лица этой истории и знают, что он такое и где он находится, но читателю-то это до сих пор неизвестно. Если Береза была, так сказать, легальным местом встречи всех окрестных ребятишек, то Старый Дом – полулегальным или даже совсем нелегальным. Это был полуразрушенный нежилой дом, стоящий на отшибе. Самое интересное в нем, естественно, было как раз то, что он был полуразрушенный: с полом, обещающим провалиться в любую минуту, с угрожающе свисающими подгнившими бревнами, с кучей какого-то бесформенного хлама под ногами и прочими прелестями. Находиться в этом доме было вроде как опасно, а потому не находиться в нем для всякого уважающего себя сорванца было совершенно невозможно. И если сам дом использовался для различного рода конспиративных встреч, то околодомное пространство – для разрешения конфликтов. Здесь никакие взрослые не могли помешать ребятам утверждать свою созревающую мужественность, и как раз сюда-то Витька вскоре и отправился и подоспел аккурат к двенадцати часам.

Пацан номер один уже поджидал его около дома. Витька с внутренней усмешкой отметил, что тот надел новые, чистые штаны – с усмешкой, потому что никто не мог дать гарантии, что чистота этих штанов проживет хотя бы еще минут пятнадцать. Сказал Витька, однако, следующее:

- Ну, я думаю, перед тем, как мы расквасим друг другу физиономии, имеет смысл хотя бы узнать имена друг друга.

- Не возражаю. Меня зовут Николай. А тебя?

- А я – Виктор. Мы чего-то ждем или приступим?

- Да, сейчас сюда подойдут два моих друга. А вот и первый.

И Виктор с остолбенением узнал в приближающемся мальчике аристократического задаваку. Задавака, судя по всему, был удивлен ничуть не меньше Витьки.

- Что это значит? - спросил он.

- Это значит, что я дерусь с этим вот пацаном, которого, как я только что узнал, зовут Витькой.

- Какое плебейское имя – оно идеально ему подходит. Но дело в том, что и я дерусь с этим самым пацаном.

- Но только в полпервого, – вставил свое слово и Витька. – Кстати, не позволено ли мне будет узнать ваше высокочтимое имя?

Задавака на несколько секунд задумался, как будто бы решая сложный вопрос: стоит или не стоит нисходить до собеседника, но потом сказал:

- Меня зовут Антуан.

- Антошка, в общем.

- Антошка – это какая-то картошка, а меня зовут Антуан, что рифмуется с такими изысканными словами, как «мадам» или «фонтан».

- А также «баран» или «болван». Что ж, через полчаса и мадам Антуан получит по заслугам. А вот идет и… Как, разве твой второй друг – Ромка?

- Конечно.

Действительно, вторым другом Николая оказался габаритный Ромка.

- Что это значит? – спросил он, присоединившись к своим друзьям.

- Это значит, что мы деремся с этим вот пацаном.

- Но и я дерусь, и тоже именно с ним.

- Но только в час дня, – напомнил Витька.

Ситуация становилась решительно комичной, и все это поняли, но не зря же они тут собрались, а потому следовало приступить к действу. Что же, Колька и Витька выделились из группы и… Следует сказать, что драться лучше всего сразу же по возникновении конфликта, а вовсе не в специально назначенное время. Пройдет какой-нибудь час, и человек, чью физиономию вам так хотелось расквасить, уже не вызовет у вас и сотой части прежних огненных эмоций. Так и тут: Витька уже не очень понимал, зачем ему надо драться с Колькой, да и Колька, похоже, особенно не рвался в бой. Оставалось надеяться, что случайный болезненный удар вновь распалит былую ярость, дав непосредственный повод для драки (а любой конфликт обладает огромной самовоспроизводящейся силой, так как любой нанесенный урон требует зуб-за-зуб-ного возмещения), – но пока что Витька и Колька всего лишь довольно вяло толкали друг друга. Чем бы это закончилось - неизвестно, но тут произошло событие, перевернувшее всё с ног на голову. И, кстати, я не зря сказал о голове, так как кем-то брошенный камень вдруг угодил прямо в голову Кольки. И не везет же этому Кольке – то грязью его обливают, то камнями в него попадают. Забегая вперед, скажу, что невезение и являлось самой яркой отличительной характеристикой Николая. Он был прямо-таки невезучим Пьером Ришаром из одноименного фильма, то есть человеком, который не может спокойно зайти даже в автоматически открывающуюся дверь, так как чрезвычайно велика вероятность, что дверь эта не сработает именно тогда, когда к ней подойдет наш невезучий персонаж. Жизнь Кольки в дальнейшем сложится весьма любопытно. Подобно герою другого фильма («Не тот человек» Хичкока), он будет обвинен в преступлении, которого не совершал, но, в отличие от героя Хичкока, он будет не только обвинен, но и осужден на десять лет заключения. Далее, отбывая срок, он будет обвинен еще и в попытке побега, которого не совершал (и даже не думал совершать), за что ему накинут еще четыре года. Это переполнит чашу его терпения, и он совершит реальный побег, причем побег будет ужасно подготовлен, но Николаю просто невероятно повезет - и с тех пор уже будет везти до конца жизни, так что и жить-то он будет на средства, выигранные в лотерею. Но всё это произойдет в будущем, а пока что он получал только колотушки от жизни.

Что касается брошенного кем-то камня, то этим «кем-то» оказался предводитель группы деревенских ребят (по прозвищу Кук), находящихся во вражде с городскими. Вообще-то, городские и деревенские ребята вовсе не обязательно воевали друг с другом, иногда они даже и дружили, хотя всё равно «городские» всегда держались несколько обособленно от «деревенских». Но конкретно с Куком и его «бандой» Колька, Ромка и Антуан враждовали всегда – так исторически сложилось, а следовательно, так и должно было быть. Витька до сих пор стоял в стороне от всех этих разборок, но теперь автоматически оказался втянут в них – автоматически же на стороне «городских». Нетрудно догадаться, что произошло дальше. Витька присоединился к трем друзьям, вместе они прогнали деревенских неучей прочь; битва, естественно, сплотила мальчишек, и вместо трех друзей образовалось четыре друга.

И вот они идут, держась под руки и занимая всю ширину дороги, с чисто мальчишеским удовольствием обсуждая все перипетии только что произошедшей схватки. Витька пребывает в полном упоении, он идет между Ромкой и Колькой (штаны которого вновь грязны и вдобавок изорваны, а из раны на голове идет кровь), обнимая их.

- Подумать только, - говорит он, - к чему может привести поход за пряниками!

- За пряниками? – восклицает Колька. – А разве привезли пряники?

- Э, хватился… - говорит Ромка. – Привезли, но давно уже раскупили. Я взял последние.

Кольке опять не повезло.

Конец

«И как это я успел целый рассказ состряпать?» - подумал Виктор Гольц, вернувшись из мира своих литературно-обработанных воспоминаний в реальность. И он в очередной раз подивился тому, как воображение всё преобразует. «Всё началось с того, что в деревню привезли пряники». Ерунда, ничего с этого не началось, хотя такой эпизод и имел место. Привезли пряники, он за ними сбегал. Но уж, конечно, не тогда он познакомился со своими друзьями, более того - с каждым из них он познакомился в отдельности, а вовсе не в один день. Правда, знакомство с Колькой действительно началось с того, что он обдал его грязной водой из лужи, но они тогда же и подружились. Колька вообще был незлобивым парнем, ему бы и в голову не пришло драться из-за своих подпорченных штанов. Был ли он при этом невезучим? Был, но совсем не как герой Пьера Ришара из «Невезучих». А уж про будущий побег Кольки из тюрьмы Виктор и вовсе ничего не знал – это, разумеется, была чистая выдумка. С Антуаном они, кажется, познакомились в библиотеке – вышел у них там какой-то спор из-за книги (кому-то из них выдали книгу, на которую претендовал другой), плавно перешедший в обсуждение книг – на этой почве они и сошлись. Что касается Ромки, то он и вовсе не помнил, как с ним познакомился. Друг с другом Колька, Антуан и Ромка познакомились только через него, Витьку, который, как и полагается лидеру, превратил спонтанно бродящих индивидов в сплоченный коллектив, целеустремленно идущий туда, куда его ведет вожак. Что касается конфликтов с деревенской группой Кука, то - да, была такая группа, и они действительно конфликтовали, но слишком вяло-бессобытийно, чтобы это вообще стоило упоминать. Итак, образ «трех мушкетеров» (с примкнувшим к ним Витькой-д’Артаньяном) испарился, и на его месте возникло нечто куда более скучное – реальность. Но и тут притаилась ловушка. Реальность вовсе не была скучна… то есть она вовсе не была скучна в реальности, но в простом пересказе она становилась скучной. И рассказ вовсе не был нереален, – но не был он и реальностью. Он был новой реальностью, развивающейся по своим художественным законам – со своими специфическими правдоподобием, скукой, занимательностью и прочими элементами.

Так размышлял Виктор и даже начал было совершать попытки теоретического обоснования всех этих элементов, но увидел, что он уже подходит к… всё к тому же самому магазину, который преследовал его на всех уровнях: как в образах, так и в воспоминаниях; как в воспоминаниях, так и в реальности.

Глава шестая. Фантомас против Сталкера

«И на черта я сюда пришел? - подумал Виктор. - Покупать-то мне ничего не надо. Наверное, я пришел сюда просто потому, что больше мне идти и некуда, а ведь каждому человеку необходимо место, куда ему можно было бы прийти»[1]. Что ж, вот оно, это место. Виктор оглянулся по сторонам. Магазин. Двое алкашей, всегда валяющихся возле магазина. Несколько старушек, чьими сыновьями скорее всего и являлись алкаши. Дорога, бегущая по деревне (та, которой он и пришел), и дорога, бегущая вдоль деревни (большая дорога или дорога для машин), которую теперь, наконец, заасфальтировали. Нечто вроде доски объявлений у большой дороги. Кругом лопухи, крапива, репейник. Что еще? Как будто более ничего примечательного. Еще раз: магазин, алкаши, две дороги, стенд, крапива, магазин, стенд… Ах, да, вот что он хотел сделать – подойти к этой штуковине с объявлениями, к стенду. Тут тоже пробуждались воспоминания: ведь это вовсе и не доска обычных объявлений; во всяком случае, раньше она использовалась не для чего-нибудь, а для анонсов кинофильмов. Виктор припомнил ритуал из прошлого: ежеутренний поход в магазин за хлебом с обязательным предварительным подходом к этому стенду; и каждый раз было интересно – что там за фильм кажут сегодня? Вот бы опять «Фантомаса»! Сейчас, разумеется, стенд, если и использовался, то только для объявлений – кинотеатр уже давно не работал. Любопытства ради Виктор всё же повторил ритуал из прошлого и был вознагражден: на стенде виднелись обрывки старой-престарой афиши с чудом сохранившимися буквами. «Во … ол … й». Немного подумав, Виктор с удивлением понял, что может расшифровать эту тайнопись: «Восемь с половиной»! Неужели? Тут уж машина воспоминаний снова заработала на полную мощь.

Виктор всегда любил кино, и даже мысль стать режиссером, как уже было сказано ранее, была для него столь естественной, что не подлежала ни малейшему сомнению. Как молодой Дарвин в свое время не мог представить себе человека, не интересующегося орнитологией[2], так и Витька Гольц не мог представить себе человека, не любящего кино. Но какое кино любил Витька? То, которое обычно и любят пацаны. Он любил романтико-приключенческие фильмы, наподобие «В поисках капитана Гранта» Говорухина; он любил советские комедии, которые трудно не любить; и, конечно, он обожал всяческих заморских супергероев: «добрых», хотя и крошащих людей направо и налево, Шварценнегеров и Сталлоне и злодея Фантомаса, убившего за все три фильма о себе не более десяти человек.«Фантомас»… Витька никак не мог примириться с тем, что фильмов про Фантомаса всего лишь три и надеялся, что скоро выйдет четвертый, а если не выйдет, то он сам когда-нибудь его снимет. И вот, в очередной раз посмотрев последний фильм трилогии, каковым, как вы помните, является «Фантомас против Скотланд-Ярда», Витька, подходя на следующее утро к стенду, втайне надеялся, что сейчас он увидит афишу с анонсом нового, неизвестного ему фильма про Фантомаса. Но увидел он нечто другое: «Восемь с половиной». Странное название… Что это может быть? Ну, что бы это ни было, а надо идти и смотреть; Витька принципиально смотрел все показываемые фильмы, причем в обязательном сопровождении друзей, которые поневоле тоже превратились в киноманов. Просмотр фильма «Восемь с половиной» стал, без преувеличения, одним из поворотных моментов в жизни Виктора, хотя в тот раз он и не досмотрел его до конца, так как друзья попросту вытащили его из зала, - настолько невмоготу им было смотреть эту «тягомотину».

- Сходили в кино, называется, – подвел итог Ромка. – Убивать надо режиссеров, снимающих такие фильмы.

- А также тех, кто их потом показывает, – вставил свое слово Колька.

- Вы просто еще не доросли до такого кино, – свысока бросил Антуан, который всем своим видом показывал, что он его уже перерос.

- А что скажет наш вождь? - спросил Колька.

- Что-то он задумчиво молчит… – подхватил Ромка.

Вождь и вправду молчал. Больше всего на свете он хотел остаться один и разобраться в себе. Пожалуй, ему тоже не понравилось увиденное – настолько это было не то кино, которое он привык смотреть и всегда любил. Он тоже мог бы сказать, что режиссеров, снимающих такие, с позволения сказать, фильмы, следует убивать или с «понимающим» видом назвать всех непонятливых зрителей идиотами. Но ведь и он чего-то не понял. А что-то все-таки понял. Он именно понял, что есть какое-то совсем другое кино – то, которое ему еще только предстоит понять. Пока что он до этого кино еще действительно не дорос. Это было кино, в котором никто ни в кого не стрелял и никто ни за кем не гонялся; это было кино, в котором, в основном, только и делали, что о чем-то друг с другом разговаривали; иначе говоря – авторское кино. И целый день Витька был задумчив, и целую ночь его преследовали кадры, которые он все-таки успел увидеть: старичок, смешно болтающий ножками, само-закапывающийся в землю отец главного героя, прибывающий поезд – вроде бы обычный поезд, но - нет, совсем необычный, но въезжающий в кадр с такой мощью выразительности, что впору испугаться – так же, как в свое время все испугались прибывающего на вокзал поезда братьев Люмьер. Во всем этом было что-то непреодолимо магнетическое – нечто, что, как он смутно чувствовал, навсегда останется с ним.

Да, с тех пор Витька стал обращать внимание на совсем другое кино, и лицо демонически посмеивающегося Фантомаса, которое до сих пор было для него эталоном кинематографической выразительности, стало заслоняться другими лицами: лицом режиссера-Мастроянни из «Восьми с половиной» или журналиста-Мастроянни из «Сладкой жизни» Феллини; лицом другого журналиста – надломленного героя Андрея Миронова из фильма «Мой друг Иван Лапшин» Германа; лицом таинственно-обыденной Жанны Моро из «Ночи» Антониони; лицом воинственно-гуманного Сандзюро-Мифуне из «Телохранителя» Куросавы; лицом неприкаянного пилота Бертона-Дворжецкого из «Соляриса»… Но в итоге все эти лица заслонило собой одно: лицо Сталкера-Кайдановского из одноименного фильма Тарковского. Именно это донельзя измученное и предельно одухотворенное лицо и станет для него в будущем новым идеалом, пока он не найдет новое лицо – лицо героини Виктории Аргольц в своем «Фотографе». Да, мысли его всё равно вернулись к его же фильму, от которого он и сбежал в деревню.

Примечания:

[1] «Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Ибо бывает такое время, когда непременно надо хоть куда-нибудь да пойти!» («Ф.М. Достоевский. «Преступлении и наказание»)

[2]«Прочитав книгу Уайта «Селборн», я стал с большим удовольствием наблюдать за повадками птиц и даже делал заметки о своих наблюдениях. Помню, что в простоте моей я был поражен тем, почему каждый джентльмен не становится орнитологом». (Чарлз Дарвин. «Воспоминания о развитии моего ума и характера»)

Глава седьмая. Смотрим телевизор

07.01. Новости Культуры

Постояв около афиши (точнее, клочков афиши), он уже собрался было идти обратно домой, но увидел, что рядом с ним образовалось еще одно… лицо - и в своем роде тоже очень выразительное. Это было лицо одного из двух ранее валявшихся около магазина алкашей, второй из которых продолжал валяться, а первый, вероятно, очухался, заприметил на горизонте своего видения неопознанный ходящий объект и решил вступить с ним в контакт, с каковой целью подошел к нему и теперь что-то говорил – вероятно, выпрашивал деньги на бутылку, точнее сказать сложно, потому что речь его была совершенно непереводимой на известный Виктору Гольцу русский (то ли вследствие уже упоминавшегося поморского говора, то ли по вине говора алкогольного, а скорее – из-за смеси двух этих говоров), так что их «беседа» действительно напоминала контакт двух инопланетян. Виктор не любил пьяниц (ему, как уже было сказано раньше, хватало их и на съемочной площадке), а потому он хотел досадливо отмахнуться от досаждающей ему мухи в человеческом обличье, но что-то привлекло его внимание. Он всматривался в это донельзя измятое и предельно испитое лицо без всяких признаков одухотворенности и вдруг… и вдруг узнал его. Да это же Юрка! Ну точно – Юрка, а точнее клочки, оставшиеся от Юрки, и клочков этих осталось не больше, чем от афиши. Значит, вернулся он в деревню, вернулся затем, чтобы уже ни от кого не отличаться и окончательно опуститься. А ведь нестарый еще, в общем, человек, если его еще можно назвать человеком. Не человек, но едва-едва подобие человека; не лицо, а обтянутый кожей череп. Бедный Юрка![1] Но какой роскошный череп! Очень даже кинематографический череп – Юркина лобастость, в молодости лишь придававшая ему чудаковатости, теперь стала доминирующим свойством. Настоящий череп Сократа! Череп Сократа на скелете алкаша. Да, вот еще одно воспоминание ожило – и лучше бы уж оно осталось в прошлом. Виктор достал кошелек, дал бормочущему Юрке пятьсот рублей и пошел домой. При этом он вспомнил историю о режиссере, который, сняв фильм, не интересовался мнением обычных зрителей, но всегда выходил на улицу, находил там бомжей и приглашал их домой, где устраивал торжественный премьерный кинопросмотр, а бомжи выносили свой вердикт. Бомжам всегда нравилось увиденное, а скорее им нравились теплое помещение, выпивка и обильная закуска. Что, может и ему стоило затащить Юрку к себе? Но нет, у каждого режиссера свой путь, и данный путь к зрителю явно не был его тропой.

На обратной дороге к дому с Виктором не произошло ничего интересного, если не считать повторной встречи со стаей собак, каковая, снова основательно обрычав его со всех сторон, всё же сочла, что он по-прежнему недостаточно слаб или болен, чтобы стать ужином и побежала прочь. Придется собачкам довольствоваться своим обычным меню из алкашей, старушек и старичков, хотя на таком корму долго и не протянешь. «Да, прибыл я, однако, в местечко…», - придя домой, с грустью отметил Гольц и приступил к обдумыванию самого насущного вопроса наличного бытия: чем ему теперь себя занять? Слава небу, занятие хотя бы на ближайший час имелось – надо было приготовить ужин, а потом еще и съесть его. Раньше Виктор всегда стремился к тому, чтобы предельно сократить обеденно-ужинное время, теперь - напротив, он его максимально растягивал. Его особенно радовала плохо работающая плитка, вода на которой закипала лишь минут через тридцать после постановки. Вода закипает, а время-то идет. Вода закипает, макароны варятся, колбаса жарится – на безделье и то дело. Правда, медленно есть у Виктора всё равно никак не получалось, и, потратив на готовку минут сорок времени, съедал он всё приготовленное минуты за четыре. Потом еще, правда, можно было посмаковать медленное закипание чайника, а потом еще следовало мытье посуды – даже это всеми нелюбимое действие было всё же действием, а потому чем-то желанным для Виктора. В общем, ужин в итоге занимал даже чуть более часа времени. Но что делать после ужина? Нечего. Решительно нечего. Разрушительно нечего.

И снова Виктор достал стул, поставил его в центр комнаты и закрыл глаза. Семь часов вечера, восемь часов вечера, вот уже почти и девять часов вечера, а он всё сидит и смотрит внутрь себя, а может быть, и просто в никуда. В девять часов он, однако, ожил и направился к старенькому телевизору, стоящему в углу комнаты. Когда Виктор приехал в деревню, нарочно оставив все технические достижения цивилизации в городе, то с удивлением обнаружил, что допотопный деревенский телевизор всё еще работает, хотя качество картинки было ужасное, и показывалась при этом одна единственная программа – Первый канал. Ну, смотреть Первый канал он не мог даже при полном отсутствии занятий, но иногда, когда становилось совсем уж невмоготу, включал девятичасовые новости. Теперь как раз было «совсем», и он включил телевизор. Новости вел Виталий Самойлов, обладающий всем необходимым для этой должности, а именно: благообразно-внушительным, но не слишком гламурным внешним видом, профессионально поставленной дикцией и полным отсутствием намека на что либо, хотя бы отдаленно напоминающее собственное мнение. Сами новости не менялись. Запад умудрялся ввести против России какие-то новые санкции, хотя, казалось, все возможные санкции уже давно были введены; Госдума же умудрялась вводить какие-то новые запреты, хотя, казалось, она запретила уже всё что только можно. Виктор попытался (периодически он делал такие попытки) определиться со своей собственной позицией по поводу происходящих в стране и мире событий, но, как и обычно, у него это не получилось. Его мир был миром кино, его страной была съемочная площадка. Он уже хотел выключить телевизор, но вдруг услышал нечто чрезвычайно странное:

«Переходим к новостям Культуры. Российский фильм «Фотограф» получил главный приз Каннского кинофестиваля – «Золотую пальмовую ветвь». До сих пор ни один фильм российского режиссера не удостаивался такой высокой чести; единственный советский фильм, удостоившейся высшей награды – «Летят журавли» Калатозова, но это произошло в далеком 1958 году. Однако мы до сих пор не можем выйти на связь с режиссером-триумфатором – Виктором Гольцем, местонахождение которого неизвестно также и никому из съемочной группы. Поиски режиссера-невидимки продолжаются».

Вот так Виктор Гольц узнал, что он получил «Золотую пальмовую ветвь».

07.02. Виктория и все-все-все…

Я не знаю, что чувствуют люди, получившие «Золотую пальмовую ветвь» или любую другую престижную премию. Сам я никаких премий никогда не получал и едва ли когда получу в будущем, – разве что эта книга, увидев свет, ни с того ни с сего получит большое признание. Тогда я смогу судить по личному по опыту и обещаю, что в следующем издании книги обязательно использую этот опыт и обогащу эмоциональную палитру реакций Виктора Гольца на свалившуюся ему на голову новость. А пока что повторюсь: я не знаю, что он в точности почувствовал, особенно учитывая всю специфику ситуации, в которой он в этот момент находился. Скажу одно – до него далеко не сразу дошло, что речь и вообще-то идет о нем. Режиссер Виктор Гольц из телевизора и человек, сидящий на стуле в деревне Сметанино, были двумя совершенно разными людьми; фильм, который он снял, и фильм, о котором сейчас говорили по телевизору – двумя совершенно разными фильмами. Впрочем, Виктор Гольц из телевизора действительно был не совсем Виктором Гольцем из… но я немного забегаю вперед. А пока что реальный Виктор Гольц продолжал слушать:

- … Поиски режиссера-невидимки продолжаются. Мы же предлагаем вашему вниманию интервью с главной звездой фильма и одновременно главной сенсацией Канн этого года – жаркой снежной королевой (как ее здесь называют) Викторией Аргольц.

На экране, в окружении всего каннского блеска, появилась сияющая Виктория и произнесла речь следующего содержания:

- Во-первых, я хочу сказать, что я очень счастлива – и все мы тут очень счастливы, кроме разве что Гены Генича, который сейчас стоит рядом со мной с хмурым видом. Только мы знаем, чего нам стоил этот фильм. Все мы так измотались в процессе съемок, что, по-моему, каждый дал зарок больше никогда не работать с нашим режиссером. Я могу похвастаться, что держалась дольше всех, но и я под конец отреклась от нашего кино-Спасителя. И вот теперь – победа, настоящая Виктория! И главное, конечно, что это виктория художественная. Но и приз – это тоже очень важно, за других не скажу, но для меня это все-таки важно. Это заслуженная награда. Мы ее заслужили, мы ее получили. Всё правильно – и это просто невероятно, когда в жизни хоть что-то происходит именно так, как и должно происходить.

Это во-первых. Во-вторых, я хотела бы передать горячий привет своему любимому продюсеру – Армену Бахчи - и сказать ему, что если бы не его феноменальная настойчивость, то я никогда не оказалась бы на съемочной площадке «Фотографа». Спасибо тебе, Армен. Могу еще сказать, что я вспоминаю о тебе каждый день, когда принимаю душ. Армен поймет.

Это во-вторых. В-третьих, я, конечно, как и все, думаю сейчас о Викторе Гольце, нашем ненавидимо-любимом режиссере. Вот, смотрите, у меня в руках картонная фигура Виктора почти в натуральную величину, и она держит в руках «Картонную пальмовую ветвь». Но картонного Виктора нам мало, нам нужен Виктор телесный. Виктор, срочно найдись и выйди на связь. Приезжай в Канны и вливайся в наше счастье. А пока что я передаю слово хмурому Геничу - надеюсь, что он не ляпнет какой-нибудь чепухи в прямом эфире, как это за ним нередко водится; в любом случае не воспринимайте его слова всерьез. Виктория же Аргольц, Канны, еще не прощается с вами.

На экране появился действительно хмурый Генич - с выражением лица, какое могло бы быть у затворника, вытащенного на великосветский прием. Соответствующей подобному выражению лица получилась и его речь:

- Я очень давно не был в Каннах, не хотел ехать и сейчас, да вот слаб оказался, уговорили. Да и врачи мне советовали съездить, развеяться… Что сказать? Канны не изменились. Здесь всё так же скучно, однообразно и суетно. Пожалуй, стало еще суетнее, и, учитывая сегодняшнюю ситуацию в мире, всё увереннее катящемуся в тартарары, всё здесь всё больше и больше похоже на пир во время чумы. Нам здесь отчаянно не хватает священника, который бы пристыдил пирующих, я бы, может, и сыграл этого священника, но… Но это нельзя сыграть. Тут надо сначала завязать с актерством, а только потом… «Безбожный пир, безбожные безумцы…» - ничего, скоро бесы утащат всех нас в тьму кромешную[2]. Что касается кино - ну да, сняли мы кинцо, вроде неплохой фильм получился, хотя то, что он получил главный приз заставляет задуматься – что же мы сделали не так. Но вообще-то кино – это далеко не главное в жизни, есть много чего поважнее фильмов. Трагедия жизни выше образа трагедии в Искусстве. А жизнь грустна, и лучшие фильмы грустны, но всё же не так грустны, как жизнь. Так что и мне очень грустно – и жить, и сниматься. Единственное, что меня по-настоящему радует, так это отсутствие здесь Виктора Гольца, и вообще его исчезновение. Надеюсь, что это своего рода манифест, и что он таким образом выражает свое отношение к происходящему, - дистанцируясь от всей этой чумной свистопляски. Всё, сияющая Виктория отбирает микрофон у сумрачного Геннадия. Прощайте.

- Мда, Генич переплюнул сам себя. Приехать в Канны, чтобы обличать здешние нравы - это… Ну ладно, не будем о грустном, ничто сегодня не испортит моего настроения. А сейчас несколько слов хочет сказать сценарист фильма – Владимир Громов.

- Да, спасибо, Виктория. Смотрите, картонная фигура Виктора теперь у меня в руках. Я веду с этой фигурой диалоги, и она требует в сотый раз переписать сценарий. Всё как в жизни. Но Виктор, мы и вправду очень ждем тебя здесь во плоти и уже готовы на любую нервотрепку, недосып, на ныряние в любое дерьмо в прямом и переносном смысле, лишь бы еще раз выйти в поход, целью которого является величайшее чудо из чудес – создание фильма. Я невероятно счастлив, что уже стал частью одного такого похода. Собственно, прибавить к этому мне нечего. Нет, есть чего: иногда и режиссер Тэнь может получить заслуженное признание, так что никому из нас не надо делать себе сэппуку. Виктор поймет. На этом у меня действительно всё.

- Спасибо, Владимир, вот это и вправду была достойная речь. А сейчас к нам присоединится… нет, в это невозможно поверить, но сейчас несколько слов вам скажет сама… сама Эвелин Эванс. Робко попросить у нее автограф – вот мечта моего недавнего прошлого, теперь же я общаюсь с ней… нет, не на равных, конечно, но как актриса с актрисой. Стоять с ней рядом на красной дорожке – такое мне могло только присниться и, поверите ли, однажды именно это мне и приснилось, но я никак не думала, что этот сон станет явью. Я и сейчас так не думаю - ущипните меня, скажите мне, что я не сплю. Нет, не делайте этого, потому что, если я узнаю, что сплю, то лучше бы уж я проснулась в гробу. Но не буду больше утомлять вас своей персоной, так как микрофон берет сама… да, сама Эвелин Эванс, женщина из мечтаний и снов.

На экране действительно появляется Эвелин – она немного, а может, даже и немало похожа на Викторию. Две своенравные белокурые красавицы, улыбаясь, разглядывают друг друга. Виктория смотрит на Эвелин с детским обожанием, Эвелин же с удовольствием принимает поклонение и, в свою очередь, благосклонно смотрит на Викторию. Невероятный успех последних лет (три Оскара подряд) не испортил Эвелин, но, наоборот, позволил ей не опасаться конкуренции со стороны с конвейерной быстротой появляющихся кинематографических красавиц. И все-таки в ее взгляде можно уловить нотку беспокойства – не эта ли русская сенсация сбросит ее с трона? Но пока что ей бояться нечего, так что и речь ее (разумеется, мы слышим перевод ее речи) полна царственного благодушия:

- Вы знаете, недавно один мой друг подсчитал, что если суммировать всё мое экранное время, то получится пять часов Эвелин Эванс на экране. Пять часов – это триста минут. Но я бы променяла все эти триста минут на одну минуту - на ту самую минуту, которую пребывает на экране лицо героини Виктории; ту минуту, которая убеждает фотографа, что он нашел Человека. Это одна из лучших минут в истории кинематографа. Я завидую Виктории – ее путь в кино начался так, как нельзя и помечтать. Сама же я теперь мечтаю о том, чтобы когда-нибудь мы сыграли вместе. Вот всё, что я хотела сказать.

Мы снова видим Викторию, пребывающую в крайней степени экзальтации:

- Вы слышали, что сказала Эвелин? Нет, сегодня какой-то сумасшедший день. Мечта Эвелин Эванс - сыграть со мной! Что касается обмена трехсот минут на одну, то, конечно, это было бы ужасно для кино. Даже для меня сокращение роли до одной минуты было ужасным испытанием, но я простила Виктору эту болезненную операцию, прямо вот сейчас простила. Виктор, ты прощен и любим (Виктория снова обращается к картонному Гольцу), но давай, объявись уже. На этом я бы и закончила репортаж, но с нами находится еще один человек, который обязательно должен сказать несколько слов и без которого фильм ни при каких обстоятельствах не состоялся бы. Я передаю микрофон Александру Сергеевичу Томскому, основателю и руководителю сообщества ГКП. Вам слово, Александр.

И вот на экране появляется Александр Сергеевич. Он единственный из всех, кто и не ликует, и не хмурится. Он, как всегда, элегантно одет, и видно, что вся окружающая роскошь и ажиотация не являются для него чем-то из ряда вон – миллиардеров трудно удивить чем-то подобным. Томский спокоен, и даже речь его не столь напористо-эмоциональна, как обычно.

- Спасибо, Виктория. Ну, что я могу сказать? Я счастлив за ребят, хотя для меня «Золотая пальмовая ветвь» и не является высшей наградой…

- Хоть вы не превращайтесь в Геннадия, Александр, я вас очень прошу.

- Хорошо, Виктория, я обещаю особенно не ворчать. Но главное событие для фильма еще впереди: через неделю состоится премьера в России – в нашем кинотеатре, причем первые показы будут идти только для ГКП-сообщников. Тогда и придет время реальной оценки, а пока я всё же рад, что творчество «нашего» автора вышло на высший международный уровень. Хотя не знаю, стоит ли этому особенно радоваться. Но все-таки у меня часто иронически спрашивают: «Где ваш Платон, где ваш Леонардо, где ваш Достоевский, где ваш Норштейн, где ваш Тарковский?» Теперь у нас как минимум есть свой «Тарковский», причем Тарковский так и не получил Каннскую ветвь («К счастью», – пробурчал Генич), хотя и очень хотел этого, а Виктор Гольц – получил («К сожалению», - пробурчал Генич).

- Кстати, в интернете уже намекают, что вы просто купили нам главный приз…

- Да, я видел эту картинку-мем: у каждого автора ГКП по премии – у кого нобелевская, у кого букеровская, у кого - Оскар, у кого - Золотая пальмовая ветвь, а внизу мое улыбающееся изображение с мешком денег в руках и подпись: Глобальная Финансовая Поддержка. Ну, пусть народ в инете креативит, а мы будем заниматься творчеством.

- Согласна.

- О чем я там говорил?

- Что у ГКП теперь есть свой «Тарковский».

- Верно. Есть у нас теперь и своя Сара Бернар – вот она, стоящая прямо перед вами Виктория Аргольц, но Виктор и Виктория настолько самобытны, что, конечно, сами превратятся в имена-символы, так что и некорректно сравнивать их с кем-нибудь другим.

- Я сейчас провалюсь сквозь землю от смущения…

- Приехали в Канны - так уж не смущайтесь. Что еще сказать? Да, я присоединяюсь к акции «картонный Виктор»; видите, сейчас он у меня в руках. Виктор, твое исчезновение - это просто свинство. Немедленно найдись. На этом у меня всё.

- И у меня на этом тоже всё. С вами общалась съемочная группа фильма «Фотограф», получившего главный приз Каннского кинофестиваля, и совершенно опьяненная всем происходящим Сара…, то есть Виктория Аргольц. Виктор… - сказала Сара-Виктория, напоследок укоризненно обратившись к картонке. – Слушайся Томского и немедленно найдись.

С этими словами Виктория покинула экран, на котором вновь воцарился Виталий Самойлов - ведущий новостей.

- А у нас на этом еще не всё. У нас еще есть возможность узнать мнение упомянутого ранее Викторией Армена Бахчи, известного российского продюсера, в настоящего время также находящегося в Каннах. Армен, вы нас слышите?

- Прекрасно слышу, - сказал тут же появившийся на экране Армен, всё такой же невысокий, полный, восточно-разнеженный, псевдо-добродушный и реально-властный – только теперь он еще и основательно загорел. Рядом с Арменом стояла очень красивая девушка модельного вида, в которой всё было бы хорошо, если бы не некая базовая неуверенность, словно бы слитая со всем ее модельным существом. Очевидно, это была бессловесная девушка, ищущая говорящей опоры, и, как все такие девушки, сама по себе она не представляла ни малейшего интереса, так что и половина ее красоты блекла, стоило вам поговорить с ней всего одну минуту. Дело в том, что и говоря, она всё время смотрит на свою опору, и слова ее в основном сводятся к согласию с тем, что ОН сказал (опора должна быть мужского пола), а если опоры рядом нет, то она и вовсе не знает, о чем ей говорить. Бахчи всего мира обожают таких девушек – они прекрасно вписываются в их патриархальные теории о том, что такое женственность. Обожание, естественно, сливается у них с презрением. Собственно, базовый пункт их теории и состоит в том, что женщина достойна абстрактного восхищения (за свою красоту) и практического презрения - за свою никчемность, если она красива, и за свою уродливость, если она хотя бы немного не дотягивает до модельных стандартов красоты. Но вернемся к Армену Бахчи.

- Прекрасно слышу, - сказал он.

- Виктория Аргольц только что передала вам привет и сказала, что вспоминает о вас каждый день, когда принимает душ, и вроде как вы поймете, что она имеет в виду. Понимаете ли вы и, если понимаете, то не поделитесь ли своим пониманием с миллионами телезрителей?

- Я думаю, тут и так всё понятно. Если женщина вспоминает о мужчине, когда принимает душ, то что тут непонятного. Всё понятно. Правда, детка? – обратился Армен к безымянно-неуверенной красавице. Та неуверенно кивнула, на всякий случай вымученно улыбнувшись.

- Хорошо, а что вы скажете о фильме «Фотограф», и смотрели ли вы его?

- Да, я посмотрел. Это типичное артхаусное кино, то есть даже хуже, чем артхаусное – это кино фестивальное.

- А чем фестивальное кино отличается от артхаусного?

- Артхаус смотрят несколько тысяч высоколобых интеллектуалов, неравномерно разбросанных по всему миру, а фестивальное кино смотрят несколько сотен высоколобых интеллектуалов, собравшихся в одном кинозале. Вот и вся разница. Нормальные люди, нормальные зрители такие фильмы не смотрят. Поэтому мне «Фотограф» неинтересен, да и не думаю, чтобы у нас в России этот фильм сделал сколько-нибудь стоящие сборы. Если он вообще выйдет на экраны - помимо сектантского ГКП-кинотеатра.

- Ну а как же «Золотая пальмовая ветвь»?

- О, как премия это очень круто. Очень. Ребята сейчас переживают свой звездный час, и я думаю, что их можно с этим только поздравить. Хорошо, когда у вас за спиной стоит миллиардер, если вы понимаете, о чем я… А что касается достоинств фильмов, получающих золото в Каннах… По-моему, последним «золотым» кино, которое можно с удовольствием посмотреть, было «Криминальное чтиво» Квентина нашего Тарантино, а это аж 94-ый год. Но всё равно, получить ветку - это очень круто, всё равно что нобелевеку отхватить. Правда ведь? - Бахчи снова обратился к девушке. Та снова кивнула и вроде бы хотела что-то прибавить, но, вопросительно посмотрев на Армена, поняла, что более пространного мнения от нее не требуется. Ну просто идеальная девушка!

- А как вам вообще Канны? – продолжил допрос загорелого Армена Бахчи импозантный Виталий Самойлов.

- Канны? Что за странный вопрос? Канны - это ведь город-курорт, причем весьма дорогой город-курорт, и, как все такие города, он прекрасен. Монако, Канны, Дубай… Никаких тебе занудных исторических памятников, одни элитные отели, рестораны да пляжи. Море шампанского, море красивых девушек, море моря. Всё здесь служит одной цели - сделать вашу жизнь максимально комфортной, а ведь комфорт – это единственное, что и способна даровать нам цивилизация[3]. Ну а кино – его ведь смотреть необязательно, и тогда ничто не испортит вашего хорошего настроения. Я вот «Фотографа» посмотрел, и с меня вполне хватит артхауса на этот год. Лучше мы пойдем к шампанскому и цветам. Правда ведь?

- Я думаю, что и на актеров на красной дорожке посмотреть тоже интересно, - девушка наконец-то решилась и произнесла свои первые слова.

- А особенно на актрис, - насмешливо дополнил слова девушки Армен, смерив ее иронично-недовольным взглядом, ведь, хотя он и полностью разделял ее мысль о дорожке, но вовсе не поощрял такого своеволия, как ее слова, произнесенные вслух без его на то прямого повеления… Но последнее слово всё равно должно было остаться за ним, поэтому он повторил:

- Шампанское… шампанское и цветы ждут нас; меня – шампанское, а ее – цветы, – и с этими словами Армен Бахчи вышел за пределы объектива телевизионной камеры в сопровождении так и оставшейся безымянной девушки.

- Это было мнение Армена Бахчи, известного российского кинопродюсера, – подытожил Виталий Самойлов. - Но у нас на связи есть еще один человек – и не кто-нибудь, а сам Роджер Грейв, нередко называемый самым влиятельным кинокритиком мира. Интересно, а что он скажет о российском фильме - триумфаторе Канн этого года?

И вот уже на экране телевизора - да, это он – Роджер Грейв, стереотипно называемый «великим и ужасным». Продолжая выражаться стереотипами, скажу, что Роджер был из тех столпов критики, которые обладают реальной властью создавать и разрушать репутации. Одна его рецензия могла сделать фильм хитом, и одна же его рецензия могла уничтожить актера, режиссера, а то и всю съемочную группу. Так, например, однажды он расхвалил (по своим меркам, то есть отозвался не совсем пренебрежительно) один фильм и, отметив «небезнадежную» работу режиссера и актеров, в конце добавил: «Жаль только, что сценарий никуда не годится». И что вы думаете: сценарист, звали которого Джон Джонсон, более не получал никакой приличной работы и через три года покончил с собой, каковое событие «великий и ужасный» прокомментировал так: «Недавно, как мне сообщили, умер сценарист Джон Джонсон. Что умер Джон Джонсон – это я понял, но кто и почему прибавил к этому имени слово «сценарист» мне решительно непонятно».

Как и все люди, облеченные реальной властью, Роджер был довольно неприятным, но при этом магнетически притягивающим к себе персонажем. Впрочем, его золотое время уже прошло, сейчас Роджеру было уже за семьдесят, и он с каждым годом всё более напоминал тирана на склоне лет, когда растущее властолюбие сочетается с прогрессирующей неадекватностью, а собственное мнение превращается не то, что в истину в последней инстанции, но в нечто богоданное, а следовательно, стоящее превыше всяких там слишком уж человеческих истин.

Роджер Грейв на экране выглядел усталым и немного растерянным, и когда его попросили высказать свое мнение, он довольно долго молчал. Потом он вроде бы уже совсем собрался заговорить, но снова замолчал. Ситуация становилась неудобной, и ведущий, сославшись на затруднения, уже готовился заблокировать картинку из Канн, когда Роджер вдруг ожил и всё же заговорил:

- Знаете, кинокритики – это не те люди, которые смотрят кино с придыханием; скорее мы похожи на врачей с их черным медицинским юмором. Наши рецензии – диагноз болезни режиссера, сценариста или актера, и очень часто оказывается, что они смертельно больны, причем никакой вакцины от их болезни, зовущейся бесталанностью, не существует. Да, очень мало снимается стоящего кино, и чем дальше - тем меньше. Я знаю, многие сейчас скажут, что я, как и все старики, просто не в состоянии признать новое, но я также знаю, что я прав, и что хорошего кино действительно становится меньше. Про книги, конечно, можно сказать то же самое, но про книги пусть говорят другие. Я же скажу, что количество фильмов растет, а качество падает. Это факт, это опять-таки попросту медицинский факт. Вы смотрели, например, «…»? Ну это же чистый ужас, а между тем фильм получил несколько не самых незначительных наград и я, к сожалению, не успел этого предотвратить. Слишком поздно посмотрел… Вот и «Фотограф» получил сегодня, может быть, высшую кинонаграду – «Золотую пальмовую ветвь». Фильм, надо сказать, совсем плохим не назовешь – и даже виден (точнее – просматривается) талант режиссера, который обещает, правда, еще не сейчас, но в будущем, если оно, конечно, есть у кинематографа (во что я не верю), так вот, в этом мифическом кино-будущем возможный талант режиссера из России обещает немало…

Здесь Роджер снова замолчал - и снова довольно надолго. И опять он оказался на грани выпадения из эфира, и опять всё же заговорил, но уже каким-то совсем другим голосом, как будто бы до этого говорила хотя и довольно бодрая для своих лет, но машина, а теперь заговорил живой, хотя и очень усталый человек:

- Если есть какое-то слово, которое я ненавижу, то это слово – Прекрасное. Нет ничего более пагубного, чем попытка как-то приладить это слово к художественным феноменам. Когда мы говорим о картине, что она прекрасна, то максимум, который мы этим выражаем, сводится к тому, что мы ничего не поняли и пытаемся каким-то жалким ярлычком подменить всю недоступную нам сложность рассматриваемого. Про всякие «прекрасные красивости» – будь то открыточные или эстетские - я и вообще не говорю. В общем, никогда не говорите - «Прекрасное», никогда не расписывайтесь в собственной ограниченности или убогости. И вот вчера, когда я смотрел «Фотографа», я вдруг понял, что прикоснулся к чему-то, о ужас - Прекрасному. Этот фильм прекрасен. Это всё, что я могу сказать. «Фотограф» прекрасен. К этим двум словам сводится моя рецензия на фильм. Конечно, завтра я одумаюсь и скажу, что поторопился, скажу, что надо пересмотреть фильм еще раз, и я пересмотрю его еще раз и, конечно, найду, к чему придраться и снова скажу, что режиссер, хотя и обещает многое, но… но всё это будет завтра. А сейчас мне нечего сказать, кроме двух уже сказанных слов: «Фотограф» прекрасен». Это всё.

Начал эту речь человек очень усталый, закончил ее человек усталый смертельно. Должно быть, произнеся эти два слова («Фильм прекрасен»), Роджер Грейв действительно совершил тяжкое преодоление, сломал некие табу, на неукоснительном соблюдении которых основывалась его многолетняя власть. Он, тиран, словно бы отрекся от трона; может быть, завтра он попробует вернуть себе добровольно утраченное могущество, но его сейчасное отречение, тем не менее, вполне искренне. Что же, будущее, если оно еще есть у Роджера, покажет, к чему он придет, а пока что он пропал с экранов телевизоров.

Примечания:

[1] Надеюсь, это восклицание что-то вам напоминает. Нет? Странно…

[2] Аллюзии на «Пир во время чумы» А.С. Пушкина.

[3] «Comfort is the only thing our civilization can give us». (Oscar Wilde. «Lord Arthur Savile’s Crime». Mr. Podgers words).

Глава восьмая. Картонный Гольц

Виктор Гольц, всё еще находящийся не в Каннах, а в деревне Сметанино, не слышал речи Роджера Грейва. Он даже не услышал Армена Бахчи, выключив телевизор сразу после слов, обращенных Викторией его картонному альтер-эго. От досады ему захотелось треснуть кулаком по столу, и он тут же осуществил свое желание – это было куда легче, чем осуществить другое желание, куда более насущное – желание выйти на связь со «своими». «Уехал он в деревню; без телефона, без ничего - убивать надо таких Уолденов»[1], - поедом ел себя Виктор и тут же в параллель смеялся - всё же комический аспект ситуации не мог не забавлять его. Но смех смехом, а надо было что-то делать. Виктор даже почти решился пойти и растормошить какую-нибудь скорее всего уже улегшуюся спать старушку и позаимствовать у нее телефон. Но нет – помимо того, что ему вовсе не хотелось всполошивать деревенских жителей (а он был уверен, что никто из них, несмотря на репортаж, скорее всего не связал фигуру разыскиваемого режиссера с горожанином, приехавшим сюда на лето – да и больно мудрено всё это было, если он и сам с трудом находил тут связь), так еще даже и один звонок в Канны мог обойтись бедной старушке в целую пенсию. Нет, это не вариант. А что вариант? Вариант один: дождаться утра да и мотать в Питер. Вариант понятный, но как его дождаться – утра? Сейчас еще было только десять часов вечера. Собрать вещи? Пожалуй. Но вещи собрались за пятнадцать минут. Что дальше? Лечь спать? Да разве тут уснешь? Всё же Виктор прилег. Да, так и есть, конечно, ни за что ему не уснуть. Эх… А что если взять, да и прямо сейчас выйти на дорогу и поймать попутку? Безумие. Машины тут проезжают по одной в час, а уж вечером-ночью наверняка не встретишь ни одной. А вдруг? Лучше уж на улице стоять, чем дома киснуть. Всё лучше, чем опять сидеть на этом проклятущем стуле. Решено! Виктор взял собранные вещи, закрыл дверь на замок и уже минут через пятнадцать был на дороге, на которой, кроме него, никого не было. Или нет, кто-то всё же движется невдалеке? О, это же его любимые собачки! «Волки охотятся ночью», - подумал Виктор, которому, вообще говоря, стало сильно не по себе, так что он опять вспомнил и про Одиссея, и про Чичикова и с горечью осознал, что он, только что получивший «Золотую пальмовую ветвь» режиссер, имеет все шансы бесславно кануть в желудках бродячих псов. Ситуация становилась критической, потому как поздним вечером собаки явно чувствовали себя смелее, чем днем, и если днем их рык был скорее зондирующим, то сейчас он был самым что ни на есть пред-нападательным. Собаки подбирались всё ближе, спасения не предвиделось. Вот уже и вожак волчьего вида приготовился к прыжку, и в следующее мгновение Виктор… едет в поезде. Не спрашивайте, как это получилось, пока что мне и самому это не совсем ясно, а ведь я как-никак автор этих строк. Хотя вру, и мне, и вам уже ясно, что происходит, но давайте сделаем вид, что мы всё же еще кое чего не понимаем. Итак, только что Виктора готовились растерзать на мелкие кусочки, а теперь он уже сидит себе в купе, а напротив него сидят двое. Внешность одного из сидящих не выделялась ничем примечательным, зато второй сидящий (точнее стоящий) не мог не привлечь к себе внимания. Это был средне-высокого роста худощавый человек, со скуластым, но утонченным (но не слишком утонченным) лицом, - светло-серый плащ, черные брюки… Постойте, да уж не Виктор ли это Гольц? Он самый, только… картонный. Да, картонный Виктор Гольц собственной персоной – лучезарно улыбающаяся картонка с Каннской ветвью в руках. Виктор Гольц настоящий с любопытством рассматривал картонного собрата, не зная, что ему предпринять. Заговорить с ним, что ли? Из затруднения его вывел ничем не примечательный гражданин, который вдруг совершенно преобразился и стал чрезвычайно похож на Виталия Самойлова – уже небезызвестного вам импозантного ведущего новостей на Первом канале. «Виталий» и начал разговор:

- Да, вот такой он.

- Кто?

- Тот, на кого вы смотрите. Не каждый день наши режиссеры получают «Золотую пальмовую ветвь». Пальмового масла – того в России хоть завались, а пальмовых ветвей – одна-две и обчелся. Кстати, меня зовут Виталий, я работаю на телевидении. А вы чем занимаетесь?

- Я режиссер.

- Клипы снимаете?

- Нет, фильмы.

- Значит, вы тоже режиссер! А как вас зовут, простите за нескромность?

- Виктор.

- Тоже Виктор? А фамилия ваша как?

- Гольц.

- Виктор Гольц! Странно.

- Что же тут странного?

- Ну как же – а это тогда кто? – Виталий растерянно указал на картонную фигуру.

- А это я и есть. Разве вы не замечаете сходства?

- Сходства? Пожалуй… Нет, не особенно замечаю. Сходство вроде и есть, но относительно небольшое. Может, вы его брат?

- Слушайте, хватит вам дурака валять. Я – Виктор Гольц, а у вас в руках – дурацкая картонная фигура, изображающая Виктора Гольца.

- Э, нет. Посмотрите-ка на эту фигуру, ничего не замечаете?

- И что я должен заметить?

- А вы посмотрите повнимательнее: сначала на себя, а потом на него. Ну как, ничего не заметили?

- Да что я должен заметить, в конце-то концов?

- А вот штучку эту, она еще называется «Золотой пальмовой ветвью». У него ветвь есть, а у вас – нет. И кто же тогда настоящий Виктор Гольц? Конечно же он.

- Глупость какая-то…

Тут Виктор бросился отстаивать свою идентичность, но спор никак не сдвигался с твердо сформулированного работником телевидения основного доказательного пункта. И действительно, у картонного Виктора Гольца ветвь была, а у него, выдающего себя за реального Виктора Гольца, не было – трудно спорить с чем-то настолько очевидным. Вместе с тем всякому человеку дорого его «Я», и Виктор продолжал настойчиво сражаться за себя самого.

Здесь, однако, снова произошел трудно-объяснимый скачок во времени, и вот уже Виктор видит перед собой перрон Московского вокзала, что означает, что он уже прибыл в Петербург. Народу на перроне до странности мало, зато невдалеке отчетливо видна довольно внушительная группа, да еще и человек с камерой в придачу – и все они жадно вглядываются в выходящих из вагона людей. «Меня дожидаются», – подумал Виктор не без доли тщеславного удовлетворения. Но тщеславие не было ни основной, ни даже развитой чертой его характера, поэтому он предпочел бы незаметно обойти эту группу и даже приступил к осуществлению задуманного обходного маневра. Но когда он уже почти достиг успеха, крики: «Смотрите, это же Виктор Гольц!» - всё же настигли его. Что ж, делать нечего, Виктор приготовился давать интервью. Что там обычно говорят в таких случаях? Надо ли сказать, что он счастлив или достаточно сказать, что он очень рад? Совершенно точно требуется поблагодарить всех, кто помогал ему и вообще всех, с кем он работал. Не забыть высказаться про творческие планы. Но что это? Почему рядом нет интервьюера? И почему все они с таким воодушевлением столпились… Нет, только не это! Они столпились вокруг его картонной фигуры, а рядом еще стоит этот ухмыляющийся остолоп Виталий. Это уже, знаете ли, ни в какие рамки!

- Да, всё так, - важно говорил Виталий. – Виктор счастлив ступить на взрастившую его петербургскую землю («Да я в Архангельске родился», – с ненавистью подумал настоящий (настоящий?) Виктор). Что он чувствует, получив премию? Счастье. Полное счастье. Кто ему помогал? Никто и никогда ему не помогал, все кругом ему только мешали, и тем не менее, как видите… Какие у него творческие планы? Разумеется, снимать фильмы и дальше - и получать по «Золотой ветви» за каждый новый снятый фильм».

Тут уж Виктор готов был броситься и растоптать ненавистную фигуру, то есть даже уже две фигуры – ненавистную картонку и, кажется, еще более ненавистного Виталия, но что-то его как не пускало, как будто бы он уперся в невидимую стену и не может сделать ни шагу. Что еще за черт…

Опять скачок во времени. Наконец-то он в кабинете у Томского!

- Здравствуйте, Александр Сергеевич.

- Здравствуй, здравствуй. Долго тебя не было.

Томский, однако, вроде не так сильно рад встрече, как можно было бы ожидать. Его слова то ли формальны, то ли даже не поймешь какие; он даже как будто скашивает глаза в сторону, а это уж совсем не похоже на Томского! Несколько обескураженный Виктор растерянно говорит:

- Я приехал.

- Вижу.

- Это я – Виктор Гольц!

- Долго тебя не было. Очень долго.

- Главное, что теперь есть.

- Наверное…

- Наверное?

- Понимаешь, в чем дело… Как бы объяснить… В общем…

- Да что такое?

- Пойдем со мной, сам увидишь.

Они идут и довольно скоро оказываются на съемочной площадке. Здесь собралась вся его группа, включая Гену Генича и Викторию. Идет съемка. За камерой стоит… но нет, это всё та же картонка! И Виталий рядом - он «переводит» группе молчаливые требования режиссера! Это сон, жуткий сон! Проснись, Виктор! Но Виктор не просыпается, а вместо этого продолжает говорить с Томским:

- Как это понять, Александр?

И тут он замечает, что с Александром Сергеевичем тоже что-то не так и, присмотревшись повнимательнее, видит, что Томский тоже сделан из картона! И как это он сразу не заметил! Картонка-Томский торжествующе улыбается и говорит:

- А чему ты удивляешься? Среди миллиардеров и вообще всякого рода знаменитостей нет ни одного живого человека – все мы картонные фигуры. Как только живой человек становится селебрити, сам он уже, собственно, никому не нужен. Он может говорить всё что угодно, а то и вовсе ничего не говорить – все носятся с ним, как с идолом, во всем ему потакая и бесконечно им восхищаясь. Разве может быть участь более завидная? Теперь и ты в нашем клубе, наслаждайся.

Виктор собрался было сказать, что он вовсе не чувствует никакого наслаждения, но вместо этого он уже снова обнаруживает себя в каком-то совсем другом месте. Он идет по ночной опустевшей улице, и вдруг в его голове мелькает шальная мысль: а почему бы ему не взлететь? И тут же к нему приходит странная уверенность, что, стоит ему только захотеть, и он непременно взлетит. И вот уже его ноги отрываются от земли, правда, тут же земля притягивает его обратно, но он чувствует, что преодолеет сопротивление земного тяготения и, действительно, уже в следующее мгновение он парит в воздухе. «И почему это я раньше не летал – ведь это так просто! И никто вокруг не летает – впрочем, понятно, почему: все думают, что это невозможно. Но это очень просто – стоит только захотеть, и ты уже летишь». Ах, как же это здорово! - Виктор от души наслаждался упоительным чувством полета. Все заботы оставили его, он даже не печалился и о глупой картонке. Ну ее! Одна беда – что-то уж больно он легок… Тут он смотрит и… нет… неееееееет! Это уже не он, не Виктор Гольц во плоти, а точнее сказать, это уже он – Виктор Гольц, но только картонный. Он, Виктор Гольц, стал картонным и теперь может с наслаждением парить в высотах всемирного признания… А внизу стоит ухмыляющийся Виталий Самойлов и держит его картонную фигуру на веревочке, так что он представляет из себя нечто вроде картонного змея.

Тут-то Виктор и проснулся, а вы, дорогой читатель, наконец догадались, что всё это ему только приснилось, а на самом деле он всё еще находится в деревне. Но, может, ему приснилась и телепередача, и Канны? Нет, это всё же было в реальности. Вы скажете, что «Золотые пальмовые ветви» в реальности не вручают. Не соглашусь, подобные происшествия бывают на свете, редко, всего раз в год (и всего с одним человеком), но бывают[2].

Примечания:

[1] «— Тоже, апостол Павел нашелся, — шептал он, перепрыгивая через клумбы городского сада. — Бессребреник, с-сукин сын! Менонит проклятый, адвентист седьмого дня! Дурак! … Убивать надо таких толстовцев!» (И.Ильф. Е. Петров. «Золотой теленок»)

[2] «Кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете; редко, но бывают». (Н.В. Гоголь. «Нос»)

Глава девятая. Домой!

Итак, Гольц проснулся, ощупал себя, с облегчением убедился, что он по-прежнему состоит из мяса и костей, а не из картона и дал себе зарок никогда в жизни, несмотря ни на какие премии, не превращаться в картонку. После даденного обещания он взглянул на часы и застонал – всего два часа ночи! И опять ему предстояло решать задачу по убийству чрезвычайно живучего времени. Он попробовал снова уснуть - не получилось. Он пошел к телевизору, включил его, но телевизор, видно, по ночам как раз спал, так как отказывался показать что-либо, кроме какого-то хаотичного мельтешения непонятных линий – это, вероятно, были теле-сновидения. Тут взгляд Гольца упал на лежащую на столе книгу «Диалогов» Платона. Попытаться, что ли, еще раз? Он вспомнил, как один знающий человек посоветовал ему, в случае, если он всерьез возьмется за Платона, начать с трилогии: «Апология Сократа», «Критон» и «Федон». В Гольце был чрезвычайно развит дух самостоятельности, который в случае даваемых со стороны советов часто проявлял себя как дух противоречия: «Раз мне посоветовали начать с «Апологии», то я начну с «Тимея», - так решил Гольц, и, как мы помним, решение его не привело ни к чему хорошему. Теперь же Виктор решил подчиниться полученному совету – да и всё равно вряд ли из ночного чтения что выйдет. С этими мыслями Гольц раскрыл книгу и начал читать:

«Как подействовали мои обвинители на вас, о мужи афиняне, я не знаю; что же меня касается, то от их речей я чуть было и сам себя не забыл: так убедительно они говорили. Тем не менее, говоря без обиняков, верного они ничего не сказали»[1].

….

Таков Эхекрат, был конец нашего друга, человека – мы вправе это сказать – самого лучшего из всех, кого нам довелось узнать на нашем веку, да и вообще самого разумного и самого справедливого»[2].

Таковы были последние слова, прочитанные Гольцем, а после их прочтения он снова словно бы очнулся ото сна. Ночь давно кончилась, царствовало солнечное приветливое утро. Виктор посмотрел на часы – 9 часов. Он вскочил из-за стола и в крайнем возбуждении стал расхаживать по комнате. «Да это же сценарий – готовый сценарий лучшего фильма на свете! Три идеально взаимосвязанные части: суд («Апология Сократа»), потом разговор в тюрьме о возможности побега и отказ Сократа убегать («Критон»), а под конец - разговор о бессмертии души и чаша с ядом («Федон»). Просто и безупречно. Да если только я смогу перенести «Апологию» на экран, то можно сказать, что и жизнь прожил не зря. «Фотограф» был неплох… для начала, - но главный фильм этот. И стилистика его мне уже сейчас совершенно ясна: это должен быть как бы документальный, а не художественный фильм – мы должны увидеть хронику суда над Сократом, а потом и хронику его пребывания в заключении. Я должен не фильм снять, а словно бы перенестись в Древнюю Грецию и просто посмотреть, как оно всё было. Конечно, трудно, очень трудно - ну да ведь даны же режиссеру на что-нибудь ум и глаза. Эх, где теперь Сократа найдешь! Да что я в самом деле? – ведь Сократ-то у меня как раз прямо под носом разгуливает - чем Юрий не Сократ! Такая лобастость - и зря пропадает! И всегда Юрка мечтал в кино сыграть - вот и сыграет, вот уже Сократ и найден, вот уже половина трудностей и преодолена».

Так рассуждал Гольц - и всё ходил, бегал, метался по комнате. Он чувствовал себя так, как будто может начать съемки прямо здесь и прямо сейчас. Но нет, не может - он же всё еще в деревне! Теперь-то уж тут точно делать нечего. Виктор вскипятил чайник (на этот раз долгое закипание чрезвычайно его раздражило), наскоро позавтракал, быстро уложил вещи, повесил на дверь замок и пошел на автобусную остановку. По дороге он еще раз столкнулся со стаей собак, преследующих его во сне и наяву, но те, словно почувствовав, что Виктору сейчас не до них, почти не обратили на него внимания. У магазина привычно валялся Юрка, очевидно, успешно пропивший полученные от Виктора пятьсот рублей. Виктор решил пока что не осчастливливать будущего актера; когда доберется до дома, он даст ему телеграмму следующего содержания: «Киностудия «ГКП» извещает Юрия Карасикова, что ему надлежит прибыть на съемки фильма под рабочим названием «Апология Сократа». Билет на самолет прилагается». Вот удивится бедолага! А вот уже и остановка…

И снова, как и в начале этой части, мы видим события посредством кинокамеры. Мы видим Виктора Гольца, стоящего у автобусной остановки. Мы видим прибывающий к остановке автобус. Мы видим, как Виктор заходит в автобус, тот трогается с места и, подняв облако пыли, пропадает из поля нашего зрения. Конец фильма. И книги.

Примечания:

[1] Платон. «Апология Сократа».

[2] Платон. «Федон».