КИМ (Том II)

Часть третья. ИНТЕРБЕЛЛУМ. Глава первая. ДОЛГАЯ ДОРОГА ДОМОЙ.

«Господи, как дети, а! Страна непуганых идиотов!»

Сергей Ненашев, гений.

Несколько дней спустя…

11 июля 1938 года. 23:30.

Рабочий кабинет А. Гитлера. Берлин, Вильгельмштрассе, дом 77.

- Итак, господа, кто-нибудь из вас может мне объяснить, как все дошло до того, что англичане вышвырнули нас из Испании? - вкрадчиво поинтересовался Адольф Гитлер, глядя исподлобья на находившихся в его кабинете начальника военной разведки Вильгельма Канариса, министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа и начальника службы безопасности СД Рейнхарда Гейдриха.

- Мой фюрер, англичане выразили беспокойство эскалацией конфликта в Испании и решили взять в свои руки контроль над исполнением Соглашения о невмешательстве в дела в Испании, - напомнил Риббентроп. - Но, я лично считаю, что это всего лишь повод…

- Это понятно, Риббентроп, - отмахнулся Гитлер. - Плевать англичане хотели и на испанцев, и на их войну! Меня интересует настоящая причина, по которой они решили вмешаться!

- Если позволите, мой фюрер, - начал Канарис. - По имеющимся у меня сведениям, премьер-министр Великобритании Эдвард Вуд был сильно обеспокоен громкими победами республиканцев и растущим среди них коммунистическими настроениями, поэтому, опасаясь появления на карте Европы коммунистической Испании, он решил принять ответные меры…

- Чертовы русские! - не выдержав, вскричал Гитлер. - Везде, где они появляются, они, словно чуму, разносят свою большевистскую идеологию! Какого черта они, вообще, забыли в Испании?!

- Мой фюрер, но ведь вы сами согласились с предложением Молотова о пропуске кораблей с советскими войсками в Испанию, - осторожно напомнил Риббентроп. - И даже поручили мне убедить Муссолини не препятствовать этому.

- Да, я согласился пойти на эту уступку, потому что для нас в тот момент было крайне важно военно-промышленное сотрудничество с Советским Союзом, - успокоившись, подтвердил Гитлер. - А вывести наши войска из Испании я согласился потому, что нам пока еще рано ссориться с Великобританией! Но два года назад речь шла об участии в войне на стороне республиканцев одного усиленного полка русских! Как наличие этого полка привело к таким успехам республиканцев, вся армия которых два года назад состояла из ополченцев, чуть ли не впервые взявших в руки оружие?

- Похоже, что русские научили испанцев воевать, - заметил Канарис.

- Но, черт возьми, как? - неподдельно удивился Гитлер. - Еще недавно русские и сами-то воевать не умели, куда им других учить? Что, вообще, происходит в Советском Союзе?

- Трудно сказать, мой фюрер, - ответил Канарис. - С того момента, как их народный комиссариат внутренних дел возглавил Киров, в Советском Союзе стало трудно работать. Наши агенты сыплются один за другим…

- То есть, вы бесполезны, Канарис… - заключил Гитлер и повернулся к Гейдриху. - Рейнхард, может быть, вам есть, что сказать по этому поводу?

- Мой фюрер, я вынужден согласиться с адмиралом Канарисом, - произнес Гейдрих. - В Советском Союзе, и правда, стало очень трудно работать. Но, все же, кое-что нам выяснить удалось. Некоторые из наших агентов в СССР связывают происходящие там перемены с неким Максимом Беловым. По имеющейся у меня информации, этот человек сперва курировал разработку нового стрелкового оружия, а два года назад был назначен личным порученцем Кирова. И это в восемнадцать-то лет!

- Чушь! - не выдержал Канарис, - Вы хотите сказать, что какой-то юнец способен оказать влияние на целую страну, пусть даже такую варварскую, как Советский Союз? Чем вешать нашему фюреру лапшу на уши, лучше бы проверили своих агентов на преданность!

Канарис, возглавлявший армейские разведку и контрразведку, сильно недолюбливал начальника СД Гейдриха, в обязанности которого входили разведка и контрразведка политические. И упустить возможности уколоть своего прямого конкурента он не мог.

- И правда, Рейнхард, - мягко заметил Гитлер. - Все это звучит слишком неправдоподобно. Разве только…

Фюрер, до того мерявший шагами свой огромный кабинет, вдруг резко замер. На лице его появилось выражение ужаса.

- Вы понимаете, что это значит? - спросил Гитлер. - Ни черта вы не понимаете! Русские каким-то образом смогли создать своего сверхчеловека, сверхбольшевика! Вы понимаете, что это прямой вызов всем нам, как представителям высшей расы!

Гитлер поперхнулся и закашлялся. Канарис тут же поспешил пшикнуть в хрустальный стакан воды из сифона и подать его фюреру.

- Гейдрих, Канарис, - выпив воды, Гитлер немного успокоился. - Делайте, что хотите, но узнайте все про этого Белова. Один сверхчеловек на стороне русских нам не страшен, но, если они смогут поставить их создание на поток, это может сильно усложнить нашу священную миссию по обретению жизненного пространства на востоке. Поэтому, забудьте про вашу межведомственную конкуренцию и ищете!

Если бы Адольф Гитлер узнал, что так заинтересовавший его Максим Белов в настоящий момент находится в нескольких кварталах от него, его бы хватил удар. Но, к счастью для фюрера и к большому сожалению для всего остального мира, этот факт так и остался для него неизвестным.

12 июля 1938 года. 08:30.

Отель «Орания-Берлин». Ораниенплац, дом 17.

Проснувшись довольно рано для якобы находящегося в свадебном путешествии человека, Максим Белов аккуратно выбрался из постели. Это было не самым простым делом, учитывая, что он не хотел тревожить прижавшуюся к нему Грету.

Отношения Максима с Гретой начались как-то неожиданно, по крайней мере - для него. Когда они заселялись в гостиницу в Ницце, им, как молодоженам, предоставили номер с одной двуспальной кроватью. Попросить номер с двумя кроватями - означало бы вызвать ненужные вопросы и подставить под сомнение легенду, поэтому Максим и Грета промолчали, рассудив, что если уж в Испании им доводилось спать на земле, укрываясь шинелями, то провести несколько ночей в одной кровати для них точно проблем не составит.

Проблемы, однако, начались с первой же ночи. Улегшись спать в нижнем белье, на разных половинах кровати и спиной друг к другу, утром Максим и Грета обнаружили себя крепко обнявшимися и, несмотря на возникшее у обоих смущение, весьма приятно себя чувствовавшими. Следующей ночью Максим проснулся и обнаружил себя нежно гладящим прижавшуюся к нему Грету по спине. Прежде, чем он осознал, что делает, Максим поцеловал девушку в щеку, отчего та довольно улыбнулась во сне.

В одну из следующих ночей Максим вновь захотел поцеловать задремавшую вроде бы девушку в щеку, а та, устраиваясь поудобнее, в этот самый момент повернула голову. Губы встретились с губами, с треском содранная ночная сорочка улетела куда-то в угол, а дальше все пошло так, как это заведено природой еще во времена Адама и Евы…

Наутро обоим было неловко. Неизвестно, о чем думала тогда Грета, вполне возможно, что она просто испытывала смущение от утраченной невинности, а вот Максим переживал, что у него, вроде как, были отношения с Киу, и сейчас он, получается, ей изменил!

А еще Максиму было совершенно непонятно, как ему теперь вести себя с Гретой. Было ли это с ее стороны сиюминутным порывом страсти, или же чем-то большим? В последнее, если честно, Белову не очень верилось. Выросший в детском доме и воспитанный в Центре подготовки проекта «Хронос», он не считал себя мачо или еще каким дамским угодником, вроде тех литературных «попаданцев», книги про которых он читал еще до отправки в прошлое. И версию, что сразу две красивые девушки в него влюбились, он считал маловероятной.

Или же так оно и есть?

«Ты нам тоже очень дорог! И не только потому, что товарищ Киров поручил нам тебя охранять», - сказала Максиму Киу перед тем, как они перестали быть просто командиром и подчиненной.

Могло ли быть, что, говоря «нам», Киу имела ввиду не только себя, но и Грету, причем именно в романтическом смысле? А если - да, то, как теперь с этим быть? Выбрать одну и, тем самым, смертельно обидеть вторую, или попробовать построить отношения с обеими сразу?

Максим сомневался, что девушки на такое согласятся, а если и да, то такое развитие событий грозит большими неприятностями с комсомолом и дальнейшей карьерой. Должности особоуполномоченного при наркоме внутренних дел, он из-за выговора за аморальное поведение вряд ли лишится, но проблемы у него будут.

Так ничего и не решив, Максим пустил дело на самотек, тем более что вскоре последовала еще одна ночь любви, не менее бурная, чем предыдущая, а еще несколько дней спустя пара покинула сравнительно безопасную Францию и оказалась в нацистской Германии, после чего Максиму окончательно стало не до рефлексий.

Прибыв в столицу Германии, Максим и Грета поселились в гостинице «Орания-Берлин», находившейся в хорошем районе Фридрихсхайн-Кройцберг. Проживание в подобном районе, помимо того, что прекрасно вписывалось в легенду о небедных молодоженах на отдыхе, имело и тот еще плюс, что гостиница Максима и Греты находилась в получасе ходьбы от квартиры Конрада Цузе.

За прошедшие дни Максиму не без помощи сотрудников советского посольства удалось выяснить распорядок дня герра Цузе и оказалось, что большую часть времени он проводит в квартире своих родителей, собирая свой «механический мозг», и только по вечерам вторников и четвергов выбирается в находившийся неподалеку пивной сад, чтобы пропустить кружечку-другую.

- Макс, ну, куда-ты ушел? - за спиной Белова раздался чуточку сонный голос Греты, сократившей его имя на немецкий манер. - И куда это ты так пристально смотришь?

Белову, повязывавшему перед зеркалом галстук, в отражении было прекрасно видно, как проснувшаяся девушка сладко потянулась, отчего укрывавшее ее одеяло сползло вниз, открывая великолепный вид на гладкие плечи и весьма внушительную грудь. И, хотя с момента отъезда из Испании он уже не раз успел увидеть подругу обнаженной, он все равно не мог оторвать от нее глаз.

- Любуюсь, - улыбнулся Максим, поворачиваясь лицом к девушке, но та уже выскользнула из постели и, повернувшись к нему спиной, набросила на плечи халат.

- Все с тобой понятно, - хмыкнула Грета. - Какие планы на сегодня?

- В первой половине дня мы прогуляемся по магазинам, - ответил Максим. - Вполне возможно, что сегодня у нас будет последняя возможность купить подарки для наших друзей.

- Почему последняя? - не поняла Грета.

- Потому, что вечером мы встречаемся с герром Цузе, - сообщил Максим. - В какой пивной его можно будет найти сегодня вечером, мы знаем, вот там и познакомимся. А после этой встречи события могут пойти по-всякому, так что купить все необходимое и подготовиться к отъезду лучше заранее.

- Поняла, - кивнула Грета, тут же настроившись на деловой лад. - Тогда я в душ, а ты, пожалуйста, закажи завтрак в номер!

Вечером того же дня…

12 июля 1938 года. 19:05.

Пивной сад «Brauhaus Südstern». Берлин, Хазенхайде, дом 69.

Такое явление, как пивные сады, появилось в Баварии в девятнадцатом веке после того, как по указу короля Людвига Первого пиво стало разрешено варить только в холодное время года, поскольку для правильного его брожения требовалась температура не ниже четырех и не выше восьми градусов по Цельсию.

Чтобы иметь возможность варить пиво и летом, баварские пивовары начали строить на склонах долины реки Изар большие погреба, в которых пиво хранилось при правильной температуре. Для дополнительной прохлады поверху сажали каштаны, затенявшие погреба своей густой листвой, и обсыпали грунт белым гравием.

Первоначально люди приходили в такие погреба с большими кружками, чтобы унести купленное пиво домой, но иногда, особенно в жаркие летние дни, они стали пить его прямо на месте. Для удобства таких посетителей в тени каштанов пивовары начали ставить столы и лавки, после чего такие места стали весьма популярными среди баварцев. Так, собственно, и возникли пивные сады.

Разумеется, популярность подобных заведений вызвала негодование среди владельцев мелких пивоварен, не имевших возможности построить свой собственный погреб. Он обратились за защитой к королю Максимилиану Первому, который своим указом запретил продавать в пивных садах любую еду. С тех пор посетители должны были приносить еду с собой.

Впоследствии пивные сады распространились по всей Германии. В каждой германской земле они имели свои местные отличия, но, в какой бы местности не располагался такой сад, в нем неизменно были простые деревянные столы с лавками, стоявшие под сенью каштанов, и обсыпанная белым гравием земля. И, хоть указа Максимилиана Первого и был давно отменен, право посетителей приносить свою еду оставалось неизменным.

Берлинский пивной сад «Южная звезда», располагавшийся рядом с парком Хазенхайде, был весьма тихим и уютным местом, скрытым, к тому же, от посторонних глаз между двумя домами. Массивные столы и лавки, стоявшие в тени деревьев, были искусно состарены, что придавало дворику дополнительный уют.

Конрад Цузе сидел за своим любимым столом и, потягивая пиво, отдыхал от работы. Его «механический мозг», на который он возлагал столько надежд, по-прежнему не желал нормально работать. Переключатели постоянно заклинивало, отчего расчеты выполнялись совсем не так, как нужно. Порой же они и вовсе не выполнялись, и Конрад пока не понимал, как это исправить.

Вот, понимая, что иногда нужно отдыхать от работы, Цузе и посещал пивной сад. Кружечка-другая пива, выпитые под белые колбаски, отлично прочищали голову и позволяли переключить мысли на что-то другое. Да и матушка Конрада после его походов в пивную переставала ворчать из-за того, что он целыми днями сидит дома.

По вечернему времени пивной сад быстро заполнялся людьми. В основном это были постоянные посетители, часть из которых Конрад неплохо знал, вроде живших в доме напротив Клауса Шмидта с сыном, с другим же просто здоровался. Были, впрочем, и посетители, которых он никогда раньше не видел, как, например, молодая пара, только что вошедшая во двор и искавшая, куда сесть.

Пара была весьма колоритной. Высокий молодой человек, одетый в хороший серый костюм и охотничий берет с кокардой в виде охотничьих рожков, ружей и оленьей головы с ветвистыми рогами, и такая же высокая девушка в белом платье и кокетливой шляпке. Оба молодые, загорелые, и, что было очевидно даже для такого дилетанта в вопросах психологии, как Конрад, влюбленные друг в друга.

Конраду Цузе на мгновение даже стало завидно, ведь сам он спутницей жизни пока еще не обзавелся. Вначале этому мешала долгая учеба в Техническом университете Берлина-Шарлоттенбурга, где он изучал сперва машиностроение, затем архитектуру, а под конец - и гражданское строительство, а позже им всецело завладела идея построить свою вычислительную машину. Словом, к своим двадцати восьми годам Цузе все еще был одинок.

Оглядевшись, заинтересовавшая Конрада пара направилась прямиком к его столу.

- Добрый вечер, - вежливо наклонил голову молодой человек. - Разрешите присесть за ваш стол?

- Прошу вас, - кивнул Конрад. - Позвольте представиться, Конрад Цузе, инженер.

- Вайс, Максимилиан Вайс[1], - отрекомендовался молодой человек, после чего представил свою спутницу. - Моя супруга Маргарита.

Заняв место напротив Цузе, Максимилиан и Маргарита дождались появления официантки, одетой в традиционный баварский дирндль[2], и, по его совету заказали себе по кружке местного фирменного пива «Яркая звезда» и заказали себе еду. Вскоре на столе появились две запотевшие кружки из толстого стекла.

- Скажи, Макс, а чем ты занимаешься? - поинтересовался Цузе после того его новые знакомые отдали должное пенному напитку.

В заведениях, подобных тому, в котором они находились, было принято обращаться друг к другу по имени, но Цузе, как вежливый человек, спросил на это разрешение, получив в ответ предложение называть своих новых знакомых Максом и Гретой.

- Моя семья уже не первое поколение владеет пансионатом рядом с Хельмштедтом, - сообщил Макс. - А у отца Греты частная врачебная практика в самом городе.

- Мы с Максом и познакомились в пансионате его семьи, когда мы с родителями приезжали туда отдыхать, - с абсолютно счастливой улыбкой добавила Грета. - А месяц назад мы сыграли свадьбу.

- Так вы молодожены? - заинтересовавшись, спросил Цузе.

- Да, мы возвращаемся из свадебного путешествия, - все также улыбаясь, подтвердила Грета. - Мы так чудесно провели две недели в Ницце! Знал бы ты, Конрад, как там красиво! А перед возвращением домой мы решили посетить Берлин, в котором ни я, ни Макс ни разу раньше не были.

«Хорошо, должно быть, иметь деньги на то, чтобы путешествовать!» - подумал Цузе, слушая счастливое щебетание Греты. У самого Конрада лишних денег не было, а если они и появлялись - то тут же уходили на детали для его вычислительной машины.

- А ты, Конрад, чем занимаешься? - в свою очередь спросил Макс. - Ты сказал, что ты инженер…

- Да, я окончил Технический университет здесь, в Берлине, - подтвердил Цузе. - Некоторое время я работал инженером-строителем в компании «Henschel Flugzeug-Werke AG», а сейчас занимаюсь созданием вычислительной машины, более совершенной, нежели все, существующие на сегодняшний день!

- Необычная смена деятельности, - заметил Макс.

- Да, Конрад, расскажи, пожалуйста, что же сподвигло тебя заняться созданием счетной машины! - попросила Грета.

- Ну, во время работы инженером я понял, что слишком ленив для занятий математикой, - признался Цузе. - Вот я и решил создать машину, которая будет считать вместо меня!

- Ты сейчас говоришь прямо как мой отец! - рассмеялся Макс. - Он, когда ему приходится заниматься бухгалтерией пансионата, постоянно ворчит, что ненавидит математику. Скажи, Конрад, а когда твою машину можно будет приобрести?

- Ну, вообще-то, я уже построил опытный образец, вот только работает он пока еще не очень надежно, - немного смутившись, признался Цузе. - Так что, еще рано говорить о ее продажах.

- Жаль, - вздохнул Макс. - Но, я надеюсь, что у тебя все получится! А если твоя машина и правда будет так хороша, как ты говоришь, я постараюсь уговорить моего старика ее приобрести!

- Макс, Грета, а хотите, я вам ее продемонстрирую? - предложил Цузе, сообразивший, что, если его новый знакомый так легко говорит о возможности покупки его машины, значит, у него есть на это средства. Цузе строил свой «механический мозг» исключительно на пожертвования и был бы не прочь привлечь еще одного спонсора.

- Знаешь, Конрад, а хочу! - азартно ответил Макс. - Думаю, это будет интересно.

- Свою машину я собрал у себя дома, - сообщил Цузе. - Если завтра после полудня вы свободны, приходите ко мне в гости!

- Договорились! - кивнул Макс.

- Подождите, я вам мой адрес запишу! - произнес Конрад и собрался было встать, чтобы попросить у кельнера карандаш и бумагу.

- Да продиктуй так, я запомню! - прервал его попытку Макс.

Услышав адрес, герр Вайс произнес его вслух, после чего сам себе кивнул и предложил пропустить еще по кружечке. Им с супругой захотелось попробовать еще и «Темную звезду», второй фирменный сорт местной пивоварни.

13 июля 1938 года. 13:00.

Квартира семьи Цузе. Берлин, Метфессельштрассе, дом 10.

Посчитав первый контакт вполне удачным, на следующий день Максим и Грета отправились в гости к Конраду Цузе, проживавшему в весьма престижном районе Берлина Кройцберг. Ровно в час пополудни Максим позвонил в дверь. Конрад, вероятно, ожидал прихода гостей, поскольку дверь открылась тотчас же после того, как стихла короткая трель звонка.

Пока Максим и Грета здоровались с Конрадом, из кухни выглянула немолодая женщина, в светлых волосах которой уже серебрились редкие пока седые пряди. Она окинула гостей внимательным взглядом, отметив и недешевый костюм Максима, и элегантную шляпку Греты, после чего благосклонно кивнула.

- Макс, Грета, позвольте вам представить мою маму, фрау Марию Цузе, - поспешил произнести Конрад. - Матушка, это мои друзья, Максимилиан Вайс и его супруга Маргарита. Я обещал им показать мою машину!

- Опять шум на всю квартиру поднимите, - проворчала фрау Цузе, вполне, впрочем, добродушно. - Здравствуйте, молодые люди!

- Добрый день, фрау Цузе, - поздоровался Максим, а Грета вежливо кивнула хозяйке.

Наконец, с приветствиями было покончено. Фрау Цузе удалилась обратно на кухню, а Конрад повел своих гостей в гостиную, где и была смонтирована построенная им вычислительная машина.

Конструкция с первого взгляда поражала своей монументальностью. Собранная на нескольких металлических столах с толстыми прочными ножками, она занимала площадь около шести квадратных метров, и весила, должно быть, в районе пяти центнеров. После того, как Конрад сдернул с машины ткань, прикрывавшую ее от пыли, Максим обошел ее по кругу пытаясь разобраться в нагромождениях заклепок, рычажков и тысяч пластин с фигурными отверстиями.

- Вот, Макс, это мой «механический мозг»! - гордо представил свою машину Цузе.

- И что же она умеет? - спросил Максим, в общих чертах представлявший возможности машины Цузе и постаравшийся придать своему лицу заинтересованное выражение.

- Ну, пока что она умеет только складывать и вычитать числа. Ну, еще можно умножать, но эту функцию я реализовал путем последовательного сложения, - Цузе, должно быть, вспомнил, как он вчера расхваливал свою вычислительную машину, понял, что описанные им функции выглядят бедновато, и смутился. Впрочем, он весьма быстро взял себя в руки и продолжил: - Зато она может обсчитывать довольно сложные формулы!

- Даже так? - На этот раз интерес в голосе Максима был абсолютно искренним. - И каким же образом ваша машина понимает, что и в какой последовательности ей нужно делать?

- Видите эту катушку с тридцатипятимиллиметровой кинопленкой? - указал Конрад, явно довольным проявленным к его конструкции интересом. - В ней набиты отверстия, расположенные в определенном порядке. По ним-то моя машина и понимает, что и как ей нужно делать! Впрочем, давайте, я вам лучше покажу, как это работает!

Достав из-под стола свернутый провод, Цузе размотал его и вставил в розетку. Затем он щелкнул переключателем на пульте с клавиатурой, и находившейся под столом мотор загудел со звуком, подозрительно напоминавшим звук старого пылесоса.

- Ну, допустим, нам нужно выполнить простейшую задачу - перемножить два числа, - продолжил рассказ Конрад. - Мы берем заранее подготовленную пленку с инструкцией, и заряжаем ее в считыватель. Затем начинаем ее выполнение.

Видите, на пульте загорелась лампочка? Это значит, что нужно ввести первое число. Ну, пусть будет двести три тысячи семьсот восемнадцать…

Цузе защелкал по клавишам, позаимствованным, похоже, от старой печатной машинки, и набрал названное им число. Когда он нажал кнопку ввода - лампочка погасла, а внутри машины что-то защелкало, после чего пластины в одном из блоков задвигались.

- Сейчас машина переводит число из десятичной системы счисления в двоичную и заносит его в запоминающее устройство, - пояснил происходящее Конрад. - Вот, видишь, Макс, лампочка снова загорелась, это значит, что пора вводить второе число. Допустим, это будет восемьсот тридцать два… Готово! Дальше машина все сделает сама!

Машина, после ввода второго числа, и правда продолжила щелкать, пока внутри нее что-то не скрипнуло и процесс не прекратился. Цузе обошел вокруг машины, высматривая что-то внутри нее, после чего тяжело вздохнул.

- Опять в запоминающем устройстве что-то заклинило! - печально сообщил Конрад. - Прости, Макс, похоже, что демонстрация вышла не так, как мне бы того хотелось!

- Ничего страшного, - улыбнулся в ответ Белов. - В любом случае, это было познавательно! Скажи, а почему ты решил использовать именно двоичную систему?

- Так проще, - ответил Конрад. - При использовании двоичной системы у каждой пластины в блоке памяти только два положения - «ноль» и «единица».

- Знаешь, а это ты здорово придумал! - одобрительно произнес Максим. - Но, мне кажется, что зря ты взялся делать свою машину чисто механической. На лампах могло бы получиться гораздо лучше!

- Может быть, ты и прав, - согласился Цузе. - Вот только лампы в потребном количестве обошлись бы мне очень дорого, а таких денег у меня нет. Мне и так неловко от того, что я вынужден сидеть на шее у родителей.

- Ну, есть место, где ты мог бы получить и достойную зарплату, и необходимое для твоей работы финансирование, - заговорщицки понизив голос, сообщил Максим.

- И где же находится это райское место? - скептически хмыкнул Цузе.

- В Союзе Советских Социалистических Республик, - абсолютно серьезным тоном ответил Максим.

Судя по выражению лица Конрада, смысл сказанных Беловым слов дошел до него далеко не сразу. Некоторое время он стоял ошарашенный, с широко раскрытыми глазами и открытым ртом.

- В Союзе… Макс, ты что, предлагаешь мне работать на коммунистов? - наконец, выдавил из себя Конрад.

- Это зависит от того, ради чего ты строишь свою машину, - ответил Максим. - Если твоей целью является просто разбогатеть, продавая свои вычислители, то с коммунистами тебе явно не по пути, а вот если ты хочешь заниматься совершенствованием вычислительной техники и создавать все более и более совершенные устройства - они примут тебя с распростертыми объятьями!

- Ну, вообще-то, конструировать мне нравится больше, - признался Конрад. - Но все-таки, работать на коммунистов - это как-то…

- А чем тебе так коммунисты не угодили? - поинтересовался Максим. - Нормальные люди, ничем не хуже прочих. В конце концов, тебе разве не все равно, кто будет финансировать твою работу?

- Ну, в принципе, ты прав, Макс, - признал Конрад. - Многие из изобретателей являются идеалистами, которые хотят сделать мир лучше, но терпят поражение, столкнувшись с действительностью. Я же прекрасно понимаю, что изменить мир можно лишь сотрудничая с теми, кто обладает реальной силой, а это либо правительства развитых стран, либо крупные корпорации. Скажи, на что я могу рассчитывать, если соглашусь работать на СССР?

- Ну, лично ты можешь рассчитывать на хорошую квартиру в том городе, где ты будешь работать, - прикинув, что он может пообещать, начал Максим. - Зарплата, специальный паек - все это будет. Не обещаю, но вполне возможно, что ты так же получишь допуск к уникальной информации по вычислительной технике, которой больше нет нигде в мире.

- А минусы? - уточнил Конрад. - Не может же быть, чтобы все было так идеально?

- Главный минус будет в том, что, если ты получишь доступ к информации, о которой я упомянул, тебе будет трудно потом покинуть Советский Союз, - ответил Максим. - И нет, это не паранойя советского руководства, это нормальная общемировая практика. Так поступают и Германия, и Англия, и даже самые демократичные на свете Соединенные Штаты Америки, - последнюю часть Белов произнес, даже не пытаясь скрыть сарказм. - Все страны стараются как можно тщательней охранять свои секреты.

- Я понимаю, Макс, - кивнул Цузе. - Но мне все-таки жаль, что я не смогу вести переписку с американскими коллегами. Их консультации могли бы быть мне весьма полезны.

- Да бросьте, Конрад, - фыркнул Белов. - По сравнению с той информацией, которую вам могут предоставить в СССР, все американские наработки - это самый натуральный каменный век!

- Тогда зачем им нужен я, раз у них есть такие знания? - скептически поинтересовался Конрад.

- Есть большая разница между обладанием информацией и способностью ей воспользоваться, - ответил Максим. - Ты, Конрад - уже готовый специалист по вычислительной технике, а в Советском Союзе таких пока что нет.

- Знаешь, Макс, твое предложение меня, конечно, заинтриговало, но принято его вот так сразу я не могу, - произнес Конрад. - Мне нужно подумать.

- Разумеется, - кивнул Максим. - Суток на размышление тебе хватит?

- Суток? А почему так мало? - удивился Конрад.

- Ну, во-первых, подобные решения либо принимаются быстро, либо не принимаются вовсе, - пояснил Максим. - А, во-вторых, у нас с Гретой есть и другие дела, и мы не можем ждать до бесконечности.

- Понимаю, - сказал Цузе. - Хорошо, давайте завтра встретимся в «Южной звезде», там я дам вам свой ответ! Я ведь могу посоветоваться сс родителями?

- Разумеется, - кивнул Максим. - Только лучше скажи им, что хочешь поработать в Советском Союзе по контракту, скажем, года два-три. В принципе, это будет правдой, только немного не всей.

- Хорошо, - кивнул Цузе, до которого, судя по задумчивому выражению его лица, постепенно начало доходить, во что он ввязывается.

14 июля 1938 года. 19:05.

Пивной сад «Brauhaus Südstern». Берлин, Хазенхайде, дом 69.

Следующим вечером Конрад, Максим и Грета вновь сидели в пивном саду и пили пиво, причем, Конрад и Грета предпочли светлое, а Максиму больше пришлось по душе темное. Вначале говорили о всяком, Цузе, например, опять жаловался на то, что его машина по-прежнему плохо работает, Грета же хвасталась купленными для друзей и просто знакомых подарками. И только после того, как кружки опустели, Максим и Конрад перешли к делу.

- Знаешь, Макс, я подумал и решил принять твое предложение, - тихо произнес Цузе.

- Замечательно! - довольно улыбнулся Максим. - Тогда в субботу утром мы выезжаем! Я уже купил три билета на поезд до Киля!

- Три билета? - удивился Цузе. - А если бы я отказался?

- Ну, тогда я бы просто потерял далеко не самую значительную для меня сумму денег, - пожал плечами Белов.

- Знаешь, Макс, а ведь ты не немец, - заметил Цузе. - Мы, даже если являемся вполне обеспеченными людьми, не позволяем себе так вольно разбрасываться деньгами! Кто же ты такой на самом деле?

- Как-нибудь потом расскажу, - улыбнулся Максим. - Пока же будет достаточно, если ты продолжишь считать меня Максом Вайсом из Хельмштедта. Кстати, а как твои родители отнеслись к идее твоего отъезда?

- Мама расстроилась, - признался Цузе. - Она, кажется, до сих пор считает, что я без нее пропаду. А вот отец, пусть неявно, но одобрил. Он и раньше поддерживал меня в моей работе над вычислительной машиной, а сейчас сказал, что если уж Советский Союз может предоставить мне все условия для работы, то нельзя упускать такую возможность!

- Повезло тебе с родителями! - немного грустно улыбнулся Максим, сроду не имевший подобной поддержки.

- Да, они у меня любящие и понимающие, - улыбнулся Конрад. - Скажи, Макс, а возможно будет и их переправить в Советский Союз?

- Прямо сейчас ничего обещать не буду, но, в принципе - это возможно, - честно ответил Максим. - Давай ты сперва обустроишься на новом месте, а потом мы вернемся к этому вопросу?

- Ну, хорошо, - согласился Цузе.

- Вот и отлично! - ободряюще улыбнулся Максим. - Тогда давай сейчас еще по кружке - и по домам. Завтра готовимся к отъезду, а в субботу в половину седьмого я жду тебя на Лертском вокзале.

- Договорились, - кивнул Конрад.

19 июля 1938 года. 12:15.

Морской вокзал. Ленинград, набережная лейтенанта Шмидта.

Путешествие из Берлина в Ленинград обошлось без приключений. В шесть часов тридцать минут Максим и Грета встретили на вокзале Конрада Цузе и сели на поезд. В семь, строго по расписанию, поезд тронулся, а в тринадцать часов они уже были в Киле.

До отправления теплохода «Мария Ульянова», приобретением билетов на который Максим также озаботился заранее, оставалось еще шесть часов, которые трое наших путешественников потратили на то, чтобы пообедать в уютном местном ресторанчике и погулять в окрестностях порта. Максим еще успел сбегать на почту и отправить телеграмму по данному ему Артуром Христиановичем конспиративному адресу, в которой сообщил дату своего прибытия в Ленинград.

В девятнадцать часов, когда теплоход издал протяжный гудок и отчалил, Конрад, уставший за день, отправился отдыхать в свою каюту, Максим же с Гретой остались на палубе. Белов, оказавшийся на советском судне, позволил себе немного расслабиться и сейчас спокойно курил, Шнайдер же задумчиво провожала взглядом медленно удалявшийся германский берег.

- MeinarmesDeutschland![3] - грустно произнесла Грета. - Warteein wenig, baldwerden wir dich vom Faschismus befreien![4]

- Трудно было? - сочувственно спросил Максим, щелчком отправив окурок в море и приобняв девушку за плечи.

- Угу, - ответила Грета, положив голову Максиму на плечо. - Почему, думаешь, я так старательно изображала из себя легкомысленную дурочку, удачно выскочившую замуж?

- Я думал, ты просто отыгрываешь предусмотренную нашей легендой роль, - озадаченно произнес Максим.

- Это тоже, - кивнула Грета. - Но в основном - я просто старалась перестать быть собой прежней и воспринимать происходящее вокруг как что-то само собой разумеющееся. Будь я своем обычном состоянии - я на второй день в Германии или драку бы устроила, или сразу перестрелку!

- У нас с собой оружия не было, - чуть улыбнувшись, заметил Максим.

- Нашел проблему! - фыркнула Грета. - Что, сложно было бы разоружить парочку полицейских?

- И правда, - рассмеялся Максим. - Мне уже страшно представлять, что мы с тобой вдвоем могли бы наворотить! Или ты думаешь, что я бы позволил тебе отстреливать фашистов в одиночку?

Грета тоже рассмеялась. Постояв еще немного на палубе, Максим взял ее за руку и увел в каюту.

Вечером следующего дня в двухместную каюту, в которой путешествовали Максим и Грета постучал стюард, принесший телеграмму для герра Вайса. Это было весьма необычно, все же «Мария Ульянова» была не трансатлантическим лайнером, на которых отправка и получение телеграмм были обычным делом, а простым грузопассажирским теплоходом. Однако, стюард заверил Максима, что телеграмма предназначена именно ему.

Телеграмма состояла из нескольких десятков четырехзначных чисел, едва взглянув на которые, Максим уселся за столик в каюте, привычно набросал на листе бумаги первые строки стихотворения «Гранада» и приступил к расшифровке.

«Николай - Страннику.

Время вашего прибытия сообщили в местное управление НКВД. Вас встретят. Ничему не удивляйся.

Николай», - прочитал Белов расшифрованный текст.

«Ну, не удивляться, так не удивляться!» - пожал плечами Максим и сжег листок с расшифровкой в пепельнице.

Девятнадцатого июля «Мария Ульянова» вошла в Неву и пришвартовалась у набережной лейтенанта Шмидта. Сходившие на берег пассажиры направлялись в довольно скромное деревянное здание, выполнявшее роль морского вокзала. И вот в этом-то здании и начались сюрпризы.

- HerrWeiss, Sie müssen länger bleiben![5] - сообщил сотрудник НКВД, проверявший у Максима паспорт.

Белов мог бы подумать, что произошла какая-то ошибка, если бы среди сотрудников НКВД, проверявших документы у пассажиров, не находилась сержант государственной безопасности Киу Линь, которая незаметно подмигнула Максиму, давая ему понять, что все в порядке.

- Stimmtetwasnicht?[6] - вопросительно приподняв бровь, поинтересовался Максим.

- Keine Sorge, HerrWeiss, das istnur eine Formalität[7], - ответил сотрудник НКВД.

Точно также были задержаны Маргарита Вайс и Конрад Цузе, после чего сотрудники госбезопасности подхватили их чемоданы и отвели в помещение, отведенное под опорный пункт НКВД. Грета, также, как и Максим, увидевшая среди коллег Киу, восприняла ситуацию абсолютно спокойно, а вот Конрад заметно занервничал. Оно и неудивительно, в его родной Германии близкое знакомство со спецслужбами порой закавалось весьма плачевно.

- Es ist in Ordnung, Conrad, dassind die eigenen![8] - шепнула Цузе Грета, но не похоже было, что ее слова его успокоили. Конрад только удивленно посмотрел на Шнайдер.

В помещении, куда привели Белова, Шнайдер и Цузе, их уже ждал начальник ленинградского управления НКВД Филипп Демьянович Медведь, не только благополучно переживший события декабря тридцать четвертого года, но и повышенный в звании до комиссара государственной безопасности третьего ранга.

Ставший наркомом внутренних дел Киров тогда оказался в весьма неловком положении, будучи вынужденным наказать Медведя за халатность, проявленную в его, Кирова, охране. Понимая, что в халатности Медведя была значительная доля его собственной вины, Киров ограничился предупреждением вместо выговора или чего-то более серьезного и при переаттестации присвоил Филиппу Демьяновичу звание комиссара госбезопасности третьего ранга, а не второго, каковое обычно присваивалось начальникам управлений НКВД по крупным областям.

Некоторое время Медведь и Белов смотрели друг на друга, не зная, кто с кем должен здороваться первым. С одной стороны, Филипп Демьянович был гораздо старше по званию, с другой же - Максим занимал несколько более высокую должность.

- Здравствуйте, товарищ Медведь, - решив, как младший по возрасту, представиться первым, произнес Максим.

- Здравствуйте, товарищ Белов, - добродушно пробасил Медведь, протягивая Максиму руку. - Вот, встречаю вас по приказу товарища Кирова!

- Да, меня предупреждали, что нас встретят, только я не думал, что встреча будет обставлена под задержание! - заметил Максим.

- Разрешите, товарищ комиссар? - вклинилась в разговор Киу. - Максим, это товарищ Киров предложил. Он посчитал, что не стоит демонстрировать, что вы с Гретой и супруги Вайс - это одни и те же люди.

- Разумно, - кивнул Максим. - Даже жаль, что я сам до этого не додумался. И как мы будем это реализовывать?

- Когда поток пассажиров иссякнет, мы доставим вас на Литейный, - сообщил Медведь. - Там товарищу Цузе выпишут временное удостоверение личности, после чего отвезут в «Асторию». Вы же переоденетесь в форму сотрудников госбезопасности и покинете наше управление уже как товарищи Белов и Шнайдер. Господину же Вайсу с супругой предстоит бесследно исчезнуть в нашей внутренней тюрьме.

- Форму я вам привезла, - вновь вмешалась в разговор Киу. - А также оружие, удостоверения все прочее.

- Умница! - похвалил Максим, и, не имея сил больше терпеть, встал с места и крепко обнял китаянку, которую не видел уже целый месяц.

Та удивленно пискнула, но быстро сориентировалась и обняла Максима в ответ. Когда же Белов соизволил отпустить Киу, обниматься с ней полезла уже Грета. Филипп Демьянович, глядя на столь вопиющее нарушение субординации лишь махнул рукой, пробурчав под нос что-то на тему того, что «в центральном аппарате все не как у людей».

Разобравшись с ближайшими планами, Максим кратко обрисовал ситуацию Конраду Цузе, а там и пассажиры покинули Морской вокзал.

19 июля 1938 года. 14:06.

Проспект Володарского, дом 4.

Форма, которую привезла Киу для Максима и Греты, была абсолютно новой и немного непривычно выглядящей. По словам самой китаянки, уже немного разобравшейся в произошедших в стране переменах, это была новая форма, введенная для командного состава Красной армии и НКВД. По своему покрою она была полностью аналогична полевой форме из денима, но шилась из хорошей полушерстяной ткани. Поясные ремни к комсоставовской форме полагались тоже новые, кожаные с круглой латунной пряжкой, похожей на те, что в более позднее время были на парадных генеральских ремнях.

Киу, умница такая, не только погладила привезенную для товарищей форму, но и нашила на нее петлицы и нарукавные знаки, а на китель Максима - еще и прикрутила орден Красного знамени. Так что ничто не помешало Белову и Шнайдер сразу переодеться в новую форму, дополненную высокими ботинками на шнуровке и краповыми беретами.

Еще в автобусе, на котором сотрудники НКВД добрались до управления, Максим договорился с Медведем о посещении узла ВЧ-связи, поэтому, переодевшись, он направился именно туда. Доложившись начальнику узла связи и получив допуск к аппарату, Белов набрал прямой номер наркома.

- Киров на проводе, - после трех гудков прозвучала из трубки.

- Здравствуйте, Сергей Миронович, это Белов! - представился Максим.

- Здравствуйте, Максим! - судя по голосу, Киров был рад его слышать. - Как добрались?

- Без приключений, - ответил Максим. - Мы с сержантом Шнайдер успешно доставили Конрада Цузе в Ленинград.

- Замечательно! - произнес Киров. - Обустройством Цузе пусть занимаются ваши ленинградские коллеги, а вы вместе с вашей группой возвращайтесь в Москву.

- Есть, Сергей Миронович! - ответил Максим. - Если получится - возьму билеты на сегодняшнюю «Красную Стрелу»!

- Ну, настолько уж можете не торопиться, - усмехнулся Киров. - Если не сможете выехать сегодня - выезжайте завтра. Главное - не затягивайте! Мне кажется, в Москве для вас будет много работы.

- Вас понял, Сергей Миронович! - кивнул Максим.

Завершив разговор, группа «Авангард» в полном составе направилась в кабинет товарища Медведя, который критически осмотрел переодетых в форму Максима и Грету.

- Ну вот, поздравляю с возвращением к облику нормальных советских людей! - усмехнулся Филипп Демьянович. - А то разоделись, как буржуи какие-то! Какие у вас дальнейшие планы, товарищ Белов?

- Товарищ Киров приказал возвращаться в Москву, - доложил Максим. - Так что, не сегодня - завтра мы уезжаем.

- Понятно, - кивнул Медведь. - По просьбе сержанта Линь для вас троих были забронированы номера в «Октябрьской», так что я распоряжусь, чтобы вас отвезли туда. Оставите вещи, а потом узнаете насчет билетов на Московском вокзале. Это прямо напротив гостиницы.

- Я помню, товарищ Медведь, - улыбнулся Максим. - Я ведь сам ленинградец!

- Вот и хорошо, - кивнул Медведь. - Тогда ступайте, а мне еще этого вашего Цузе обустраивать, переводчика для него найти, охрану…

- Разрешите, товарищ Медведь? - спросила Грета и, получив подтверждающий кивок, продолжила: - Если будет такая возможность, найдите для него переводчицу, внешне похожую на меня.

- Думаете? - скептически поинтересовался Медведь.

- Думаю, да, - кивнула Грета. - По-моему, я ему понравилась, так что, с похожей на меня переводчицей ему будет гораздо приятнее работать. А если у них сложится что-то еще - у Конрада появится якорь, привязывающий его к Советскому Союзу.

- А вот это уже интересно! - оживился Медведь. - Спасибо за идею, товарищ Шнайдер! Ладно, ступайте, у меня еще дел полно!

20 июля 1938 года. 23:30.

Ленинград, Московский вокзал.

В гостинице «Октябрьская» для группы были выделены два номера, двухместный и одноместный. Располагались они, правда, на разных этажах, что было не совсем удобно, поскольку Грета и Киу по-прежнему считались охраной Максима, а следовательно - должны были находиться рядом с ним. Однако, в середине лета в Ленинграде было очень много туристов, так что более подходящих вариантов просто не нашлось.

Впрочем, кроме проживания на разных этажах с девушками, никаких претензий к гостинице у Максима не было, он, после четырех лет жизни в общежитии для курсантов учебного центра проекта «Хронос», был крайне неприхотлив к условиям проживания. Да и Грета с Киу в последние годы жили отнюдь не во дворцах.

Оставив в номерах вещи, группа «Авангард» отправилась на вокзал за билетами, которых на сегодняшнюю «Красную стрелу» по закону подлости не оказалось. А вот на завтрашнее число билеты имелись и группа, не желавшая иметь рядом случайных попутчиков, выкупила себе купе целиком. Платила за билеты Киу, оказавшаяся единственной, у кого были при себе советские деньги.

Приобретя билеты, группа отправилась на прогулку по городу. Грете и Киу, которые раньше никогда не были в Ленинграде, было интересно посмотреть на «Колыбель Революции», да и Максиму, хоть он перед Медведем и назвал себя ленинградцем, хотелось посмотреть, как родной город выглядел за семьдесят лет до его рождения.

В гостиницу троица вернулась только поздно вечером. Впечатлений от прогулки все трое получили массу, особенно девушки. Максим, все же, во время учебы в центре подготовки бывал на экскурсиях и неплохо представлял себе историческую часть города. Но и для него нашлось несколько сюрпризов, например, его приятно удивили малое количество машин и отменная работа общественного транспорта. Для человека родом из двадцать первого века все это казалось крайне необычным.

На следующий день прогулка по городу продолжилась. Максим с девушками посетили Петропавловскую крепость, побывали на Дворцовой площади, а во второй половине дня оказались на площади Исаакиевской.

- «Астория», - задумчиво произнесла Грета, глядя на выходящий на площадь фасад гостиницы. - Слушай, Максим, товарищ Медведь, кажется, говорил, что именно сюда заселят Конрада?

- Вроде бы да, - припомнил Белов. - Предлагаешь зайти, проведать?

- Предлагаю, - улыбнулась Грета. - Не чужой, все-таки, человек!

- Ну, пойдем! - согласился Максим.

Узнав у скучавшего за стойкой администратора, что Конрад Цузе в настоящий момент находится в номере, троица поднялась на нужный этаж, на котором дежурил сотрудник НКВД, который вначале насторожился при виде посторонних, но, увидев документы, быстро успокоился и позволил пройти к номеру.

Открывший дверь Конрад гостям явно обрадовался. Пожав руку Максиму и удостоившись поцелуя в щеку от Греты, он пригласил их в свой номер. Разглядев, во что одеты его гости, Конрад ненадолго впал в ступор. Особенно его впечатлили девушки, ведь уроженцу Германии с ее традиционным «Kinder, Küche, Kirche» женщина в военной форме казалась чем-то за гранью понимания. А тут таких женщин было целых две!

- Ну, что-то подобное я и предполагал, - наконец, произнес Конрад. - Судя по нашивкам на рукавах, вы служите в вашей тайной полиции. Скажите, могу я узнать ваши настоящие имена?

- Максим Белов, - первым представился Максим. - Максимилиан Вайс - это просто дословный перевод моего имени на немецкий язык.

- У тебя очень хорошее произношение, Максим, - похвалил его Конрад. - Я сообразил, что ты русский, только когда услышал ваш разговор с твоим начальником. А ты, Грета, тоже русская?

- Нет, я как раз немка. Гертруда Луиза Виктория Шнайдер, - девушка изобразила что-то вроде реверанса. - Ну, или Гертруда Рудольфовна Шнайдер, если на русский манер. Но ты можешь по-прежнему называть меня Гретой.

- И, кстати, позволь представить тебе нашу боевую подругу Киу Линь, - добавил Максим.

- Очень приятно, - кивнул Цузе. - Скажите, а как так получилось, что две столь прекрасные девушки пошли служить в тайную полицию?

- Это две долгие истории, Конрад, - вздохнула Грета. - И мне бы не хотелось вспоминать свою. Просто поверь, ни я, ни Киу не жалеем о том, что пошли служить в ГУГБ. И, к слову, Главное Управление Государственной Безопасности - это не совсем тайная полиция, у него заметно более обширный круг задач.

- Расскажи лучше, как ты устроился? - поинтересовался Максим, почувствовавший, что разговор уходит куда-то не туда.

- Неплохо, - понимающе улыбнулся Цузе. - Номер у меня, как видишь, вполне комфортный, а сегодня утром я побывал в Институте радиовещательного приема и акустики, где мне предстоит работать. Там весьма неплохое оборудование.

- То есть, тебе все нравится? - уточнил Максим.

- Ну, в общем, да, - подтвердил Цузе. - Хотелось бы еще ознакомиться с информацией, о которой ты говорил.

- Ознакомишься, - пообещал Максим. - Завтра мы будем в Москве, там я встречусь с товарищем Кировым и попрошу оформить тебе допуск в Особое Информационное бюро. Думаю, уже на следующей неделе тебя вызовут в Москву.

- Хорошо, - кивнул Цузе. - А то мне уже не терпится приступить к работе над новой вычислительной машиной!

Поболтав еще немного, ребята вернулись в гостиницу, где поужинали, вскоре после наступления одиннадцати часов вечера сдали ключи от номеров и отправились на вокзал.

21 июля 1938 года. 09:45.

Квартира М. И. Белова. Москва, Большой Кремлевский дворец.

О времени прибытия в Москву Максим заранее телеграфировал Николаю Виноградову, поэтому на вокзале группу «Авангард» ждала машина, которая и доставила его в Кремль. Попросив водителя подбросить девушек до общежития, Максим поднялся в свою квартиру, в которой не был без малого два года.

Квартира встретила Максима пылью и затхлым воздухом. Открыв форточки в кухне и обеих комнатах, Белов принял душ, побрился, после чего позвонил в приемную товарища Кирова и узнал о возможности попасть на прием к Сергею Мироновичу. Секретарь сообщил, что такая возможность сегодня имеется, после чего записал Максима на тринадцать часов.

Примечания:

[1] - И снова: «Бонд, Джеймс Бонд!»

[2] - Традиционное баварское платье, очень любимое в Третьем Рейхе.

[3] - Моя бедная Германия!

[4] - Потерпи немного, скоро мы освободим тебя от фашизма!

[5] - Герр Вайс, вам придется задержаться!

[6] - Что-то не так?

[7] - Не волнуйтесь, герр Вайс, это просто формальность.

[8] - Все в порядке, Конрад, это свои!

Часть третья, глава вторая. ПОДВЕДЕНИЕ ИТОГОВ.

«Жить стало лучше, товарищи,

жить стало веселее!»

Иосиф Сталин, секретарь ЦК ВКП(б).

21 июля 1938 года. 10:00.

Переговорная. Москва, улица Дзержинского, дом 2.

Двадцать первого июля тысяча девятьсот тридцать восьмого года сотрудники НКВД, работавшие в здании на площади Дзержинского, могли лицезреть не вполне обычную для данного места картину: за молодым капитаном государственной безопасности двигалась группа людей разного возраста, одетых в приличные, а порой - и дорогие костюмы. Многие из увидевших эту процессию недоумевали, что же эти люди, так похожие на ученых, забыли в самом сердце НКВД? Между тем, люди эти были физиками-ядерщиками, приглашенными на совещание к народному комиссару государственной безопасности товарищу Кирову.

Игорь Васильевич Курчатов, шагавший вместе с коллегами по коридору здания НКВД, невольно вспоминал, свой прошлый визит в данное место. Было это в ноябре тридцать шестого года, когда его, на тот момент - начальника лаборатории по изучению атомного ядра при Ленинградском Физико-Техническом Институте, вместе с директором института Абрамом Федоровичем Иоффе вызвали в НКВД. Тогда Игорь Васильевич заметно нервничал, ведь в то время еще ходили слухи о том, что в НКВД фабрикуют дела и пытают задержанных. И пусть наркомат уже полтора года возглавлял товарищ Киров, про которого работавший в Ленинграде Курчатов слышал только хорошее, неприятный осадочек все равно оставался.

На совещании у Кирова, не которое, как выяснилось, и были приглашены Курчатов и Иоффе, присутствовали также Юлий Борисович Харитон, Виталий Григорьевич Хлопин и еще несколько крупных физиков и химиков.

То совещание Курчатов запомнил на всю оставшуюся жизнь. Киров тогда объявил, что с целью углубленных исследований атомного ядра возглавляемая Курчатовым лаборатория будет заметно расширена, после чего передал в ее распоряжение несколько ящиков с документами, поручив ученым самым внимательным образом их изучить.

Полтора года ученые во главе с Иоффе и Курчатовым изучали полученные документы, не переставая удивляться их содержанию. Порой они находили в них подтверждение своих собственных идей, а иногда у них волосы вставали дыбом от того, какие ужасные ошибки они могли бы допустить, если бы не содержавшиеся в этих документах предупреждения.

Наконец, вся переданная им информация была тщательно изучена и, насколько это было возможно, проверена, и неделю назад Абрам Федорович доложил о завершении работ в Москву. Буквально на следующий день Иоффе, Курчатов и еще несколько ученых получили вызов на совещание к товарищу Кирову.

Погруженный в воспоминания Курчатов сам не заметил, как вся делегация добралась до приемной наркома. Должно быть, услышав шаги, сидевший за столом секретарь поднял глаза и внимательно осмотрел вошедших.

- Ученые? - уточнил секретарь у сопровождавшего их капитана.

- Так точно, - ответил тот.

- Одну секунду, я доложу товарищу наркому, - произнес секретарь, снимая трубку. - Товарищ Киров, прибыли товарищи ученые!

Выслушав распоряжения наркома, секретарь ответил: «Есть!», после чего встал из-за стола и открыл дверь в переговорную, находившуюся рядом с кабинетом.

- Проходите, товарищи, располагайтесь, - произнес секретарь. - Товарищ нарком сейчас подойдет!

И в самом деле, не успели ученые рассесться, как в переговорную вошел Сергей Миронович Киров, одетый, по обыкновению, в защитного цвета полувоенный френч с золотыми петлицами генерального комиссара государственной безопасности. Жестом остановив начавших было вставать при его появлении ученых, Киров занял место во главе стола.

- Здравствуйте, товарищи! - поприветствовал всех Киров. - Не буду ходить вокруг да около и сразу перейду к главному. Абрам Федорович, что вы можете сказать по поводу переданных вам документов?

- Я не знаю, товарищ Киров, откуда вы взяли эти материалы, но для нас они стали самым настоящим откровением! - возбужденно ответил Иоффе. - А еще мне стало понятно, почему вы развели вокруг них такую секретность!

На этих словах старшего товарища Курчатов непроизвольно поморщился. Сотрудники НКВД, доставившие документы в институт, заняли маленький флигель во дворе, выставили вокруг него посты и крайне настороженно смотрели на всех выходивших во двор сотрудников. Тех же, кто был допущен к работе с документами, тщательно проверяли при входе и выходе во флигель, а все документы выдавали исключительно под роспись.

Впрочем, сведения, содержавшиеся в документах, с лихвой окупали любые неудобства! По самым грубым прикидкам Курчатова, благодаря этим документам физики сэкономили лет десять работы, а скорее всего - даже больше. Ради такого прогресса можно и потерпеть постоянное присутствие в институте большого количества сотрудников НКВД!

- Значит, информация из документов подтвердилась? - уточнил Киров.

- Все проверить мы, к сожалению, не смогли, но часть полученной нами информации нам удалось подтвердить экспериментальным путем, - ответил Иоффе. - Остальное же тоже похоже на правду, по крайней мере, по нашим расчетам выходит именно так.

- Скажите, а присоединившихся к вам иностранных ученых вы ознакомили с документами? - уточнил Киров.

- Ознакомили, товарищ Киров, - кивнул Иоффе. - И они были шокированы имеющейся у нас информацией еще больше, чем мы. Если мы считали, что переданные нам документы - это результаты зарубежных исследований, добытые нашей разведкой, то товарищи Фукс[1] и Силард сообщили нам, что многое в этих документах является открытием и для них! Товарищ Киров, скажите, откуда на самом деле вы получили эти документы?

- Поверьте, Абрам Федорович, это один из тех вопросов, ответа на который лучше не знать, - покачал головой Киров. - Что ж, очень хорошо, что вы опытным путем убедились в правдивости изложенной в документах информации, а товарищи Фукс и Силард успешно встроились в ваш коллектив. Теперь вам предстоит применить полученные знания на практике. Перед вами ставятся две задачи: разработка промышленных атомных реакторов для производства столь необходимого нашей стране дешевого электричества и создание атомной бомбы. Впрочем, насколько я сумел понять, эти две задачи являются смежными.

- Простите, товарищ Киров, а нельзя ли как-нибудь обойтись без второго пункта? - поморщившись, спросил Иоффе.

- К сожалению, нет, - ответил Киров. - Идея создания атомного оружия витает в воздухе, а с сачком бегаем не мы одни, уж простите меня за подобное сравнение. И когда, скажем, у Англии или Соединенных Штатов появится атомная бомба, она должна будет иметься и у нас, просто для соблюдения паритета. Иначе кто-нибудь может и не удержаться от применения подобного оружия против нашей страны!

- Понимаю, - произнес Иоффе, а вслед за ним закивали и другие ученые.

- В таком случае, не будем больше отвлекаться на этические вопросы и перейдем к делу, - произнес Киров. - Что вам нужно для выполнения поставленных перед вами задач?

- Доложите, Игорь Васильевич? - спросил Иоффе у Курчатова после нескольких секунд переглядывания между учеными.

- Разумеется, Абрам Федорович! - кивнул Курчатов и указал на стоявшую возле стены большую черную доску на колесиках. - Разрешите, товарищ Киров?

- Прошу! - кивнул Сергей Миронович.

- Прежде всего нам нужен экспериментальный реактор, - начал Курчатов, рисуя на доске круг с буквами «ЭР» внутри. - Он необходим как для проверки информации из полученных нами документов, так и для практической отработки технических процессов. Наилучшим в настоящий момент мне кажется уран-графитовый реактор, для которого нам понадобятся, соответственно, уран в количестве ста пятидесяти - двухсот тонн, и чистый графит. - Курчатов нарисовал направленные к кругу стрелки с буквами «U» и «Гр». - Урана, насколько мне известно, у нас нет.

- У вас устаревшие сведения, товарищ Курчатов, - улыбнулся Киров. - Передав вам документы, мы предприняли несколько геологоразведочных экспедиций и нашли месторождение урана в Читинской области. Так что уран в потребном для вас количестве у нас есть.

- Вот как? Я этого не знал… - удивился Курчатов. - Что ж, это упрощает задачу. Для атомной бомбы больше подходит материал, названный в документах плутонием. Никакой информации об этом веществе в открытых источниках я не нашел, однако, в присланных нам материалах о нем говорится, как о чем-то известном. В связи с этим я хотел уточнить, а не стоит ли нам заявить об открытии этого химического элемента?

- Не стоит, - покачал головой Киров. - Незачем облегчать работу вашим западным коллегам. Пусть они его открывают, мы же просто будем с ним работать.

- Понимаю, - кивнул Курчатов. - Поскольку в природе плутоний практически не встречается, нам придется его синтезировать. Для этого, после отработки всех процессов на экспериментальном реакторе, нужно будет построить несколько промышленных реакторов, которые будут преобразовывать природный уран в обогащенный.

Курчатов нарисовал стрелку, ведущую от круга с надписью «ЭР» ко второму кругу, внутри которого он написал буквы «ПР».

- Затем, нам нужны предприятия по выделению из обогащенного урана плутония и его переработке в особо чистый металлический плутоний, - Курчатов дорисовал третий и четвертый круги с буквами «Pu» и «чистый Pu». - Имея плутоний, можно будет приступать к созданию атомной бомбы, для чего нам потребуется два конструкторских бюро, одно из которых будет заниматься совершенствованием конструкций реакторов как на уране, так и на плутонии, а второе - непосредственно разрабатывать бомбу. Также нам понадобится испытательный полигон в каком-нибудь удаленном от населенных пунктов месте.

- Благодарю за столь обстоятельный доклад, Игорь Васильевич, - кивнул Киров и еще раз внимательно осмотрел нарисованную Курчатовым схему. - Серьезный комплекс производств получается, хоть отдельный наркомат под него создавай! Думаю, что позже мы так и поступим, пока же пусть атомный проект находится в ведении, ну, скажем, Специального комитета при Совнаркоме. Скажите, товарищи, а в какой срок, по-вашему, возможно создать атомную бомбу?

Ученые вновь начали переглядываться между собой.

- В два года ведь не уложимся, Юлий Борисович? - наконец, спросил Курчатов у Харитона.

- Ни в коем случае, - покачал головой тот. - Не менее трех - четырех лет, и то, при условии надлежащего финансирования и выполнения точно в срок всех строительных работ!

- Хорошо, - не стал спорить Киров. - Пока что будем считать, что у вас есть время до лета сорок второго года. В дальнейшем скорректируем сроки в ту или иную сторону. И, Юлий Борисович, выполнение строительных работ точно в срок зависит, в том числе, и от вас! Чем раньше мы будем знать, какое оборудование производить и какие именно объекты строить, тем быстрее вы получите все необходимое для работы.

Вопрос о поиске мест для строительства указанных Игорем Васильевичем предприятий я подниму на ближайшем заседании Политбюро. Скорее всего строить их будут либо на Урале, либо где-нибудь в Сибири. Вы же пока продолжите работать в Ленинградском Физико-Техническом Институте. И в первую очередь вам необходимо подготовить список необходимых вам для работы специалистов и распределить между собой задачи. Срок - до понедельника. Ответственный - товарищ Иоффе.

- Понял вас, товарищ Киров, подумаем, - кивнул Абрам Федорович.

- В таком случае, все свободны, - кивнул Киров, заканчивая совещание.

Оказавшись в приемной, Курчатов обратил внимание на сильно загорелого молодого человека с петлицами лейтенанта госбезопасности на воротнике, сидевшего на диване и читавшего «Правду». Увидев вышедшего из переговорной Кирова, лейтенант быстро отложил газету, встал на ноги и одернул полы кителя.

Сергей Миронович заметил вставшего лейтенанта и благосклонно ему кивнул. Затем он пожал руки всем ученым, после чего давешний капитан госбезопасности проводил их на выход.

21 июля 1938 года. 13:41.

Кабинет С. М. Кирова. Москва, улица Дзержинского, дом 2.

Максим Белов сидел в приемной наркома и читал газету. Ему было назначено на тринадцать часов, но секретарь Кирова сказал, что у товарища наркома очень важное совещание, и попросил подождать. Вот Максим и ждал, изучая позавчерашний номер «Правды», взятый им с журнального столика.

Максим с любопытством прочитал статью, призывавшую «изжить второгодничество в новом учебном году», в которой его особенно зацепило то, что в недавно закончившемся учебном году в школах отсутствовали учебники истории для старших классов. Вместе с автором статьи понадеявшись, что в новом учебном году данная проблема будет решена, Максим перелистнул страницу, пытаясь найти в газете еще что-нибудь интересное.

Относительно интересной оказалась статья, озаглавленная «Доколе Центросоюз будет терпеть растратчиков?», посвященная растратам в сфере торговли в Ростовской области. Совсем же коротенькая заметка о том, как железнодорожник Павлюк загнал в озера фашистского агента, пытавшегося разобрать рельсы, своей наивностью вызвала у него улыбку.

Тут дверь переговорной открылась и из нее начали выходить люди, двое из которых сразу же привлекли к себе внимание Максима. Один из них был полным, лысеющим, имевшим массивный нос и добродушное выражение лица. Второй же был заметно моложе и обладал весьма характерной бородой. Узнав в этих двоих Абрама Иоффе и Игоря Курчатова, Максим быстро сообразил, что за важное совещание было у товарища Кирова.

При виде вышедшего следом за учеными Сергея Мироновича Максим встал с дивана и одернул китель. Киров кивком поприветствовал Максима, по очереди пожал руки всем ученым, после чего молодой человек с капитанскими петлицами повел их на выход.

- Здравствуйте, Максим! - проводив взглядом ученых, поздоровался Киров.

- Здравствуйте, Сергей Миронович! - Белов с удовольствием пожал руку наркому.

- Извините, что заставил вас ждать, Максим, - произнес Киров, открывая кабинет и приглашая Белова внутрь. - Совещание продлилось несколько дольше, чем я рассчитывал.

- Физики-ядерщики добились каких-то успехов? - поинтересовался Максим, проходя в кабинет и вешая свой краповый берет на вешалку.

- Пока только изучили переданные им материалы, - покачал головой Киров. - Практической же работой им только предстоит заняться. А как вы поняли, что это именно ядерщики? Увидели знакомые лица?

- Да, я узнал Иоффе и Курчатова, - подтвердил Максим. - Последнего, вообще, трудно не узнать, уж больно у него борода характерная!

Киров усмехнулся. Внешность у Игоря Васильевича Курчатова, и правда, была запоминающаяся. Наконец, когда Максим устроился на своем любимом месте за совещательным столом и придвинул к себе пепельницу, Киров приступил к разговору.

- Я рад, что вы вернулись из Испании живым и здоровым, Максим, - начал Киров. - Вы отлично сработали в Барселоне и в Берлине, поэтому, с учетом ваших заслуг и выслуги лет, мною было принято решение повысить вас в звании.

С этими словами Киров достал из папки и протянул Максиму лист бумаги, оказавшийся выпиской из приказа о присвоении ему внеочередного звания капитана государственной безопасности.

- Спасибо, конечно, - чуть смутился Максим. - Но, Сергей Миронович, это не слишком - из лейтенантов сразу в капитаны?

- Не слишком, - ответил Киров. - С учетом того, что для находящихся на войне выслуга лет считается год за три, вы еще в апреле прошлого года должны были получить звание старшего лейтенанта. Но, поскольку мы договорились не привлекать к вам внимания, этого не произошло. Однако, если бы звание старшего лейтенанта все-таки было вам присвоено, сейчас вам лишь немного не хватало бы выслуги для присвоения капитанского звания. А с учетом ваших действий в Испании и Германии этот срок вполне можно немного сократить. Так что, не волнуйтесь, Максим, капитанское звание вы заслужили честно!

- Служу Советскому Союзу! - встав с места, отчеканил Максим.

- Садитесь, Максим, - улыбнулся Киров. - Также в званиях повышаются и ваши подчиненные. Товарищ Линь - до младшего лейтенанта государственной безопасности, а товарищ Шнайдер - до лейтенанта. Вот, возьмите! - Сергей Миронович протянул Максиму еще пару листов. - Сами поздравите их с повышением!

- Грете тоже за операцию в Германии более высокое звание присваивается? - сообразил Максим.

- Именно так, - кивнул Киров. - Возвращаясь на свою бывшую родину, товарищ Шнайдер сильно рисковала, а любой риск во благо Советского Союза должен быть вознагражден. Также за участие в боях вам, как и многим другим, будут присуждены награды, но это будет позже, когда состоится общее награждение всех побывавших в Испании сотрудников НКВД.

- К слову о наградах, - еще в Испании Максиму пришла в голову одна интересная идея, которую он и поспешил сейчас озвучить. - Сергей Миронович, а что, если нам ввести специальную медаль для тех, кто исполнял интернациональный долг за границей?

- Неплохая мысль, - задумчиво кивнул Киров. - Нужно обязательно отметить всех участников гражданской войны в Испании, а не только тех, кто заслужил ордена. Есть предложения по поводу внешнего вида медали?

- Только общие идеи, - ответил Максим. - На аверсе медали должны быть надпись «Воин-интернационалист» и флаг страны, в которой выполнялся интернациональный долг, в данном случае - Республиканский триколор.

- Я подниму этот вопрос на заседании Политбюро, - пообещал Киров. - Сейчас же, давайте вернемся к делам. Пока что Германия ведет себя так же, как это было в вашем прошлом. В марте она присоединила к себе Австрию, а в мае произошел Судетский кризис. Если все и дальше будет продолжаться так же, как в вашей истории, то вскоре случится Мюнхенский сговор, а там и до начала Второй Мировой войны будет недалеко.

Времени на подготовку у нас остается все меньше и меньше, поэтому вам, Максим, нужно как можно скорее разобраться, в каком состоянии находятся уже внедряемые по вашему списку технологии, и что еще мы можем успеть внедрить до лета сорок первого года. Будем пока считать, что война начнется примерно тогда же, что и в вашей истории.

- Вас понял, Сергей Миронович, разберусь, - кивнул Максим.

- Также у меня есть для вас еще одно поручение, - продолжил Киров. - Товарищ Симонов разработал крупнокалиберную снайперскую винтовку и нам с товарищем Ворошиловым интересно будет узнать ваше мнение о ней. Вы, конечно, уже не курируете разработку стрелкового оружия, но все-таки эта винтовка разрабатывалась по вашему техзаданию.

- Скажите, Сергей Миронович, уместно будет пригласить товарища Симонова на полигон в Щурово, или мне самому в Ковров съездить? - уточнил Максим.

- Приглашайте, - кивнул Киров. - Боюсь, у вас не будет лишнего времени, чтобы ездить по командировкам.

- Вы правы, - согласился Максим. - Работы предстоит масса. Помимо того, что мне нужно разобраться в том, что удалось сделать Осинформбюро, нужно еще осмыслить опыт участия в боях с целью исправления ошибок в форме и снаряжении, да и просто хочется посидеть в библиотеке и почитать газеты… Нужно же мне понять, что происходило в родной стране в мое отсутствие!

- Почитайте, это будет не лишним, - одобрил Киров. - За прошедшие два года в стране многое изменилось. Только не забывайте при этом о порученных вам заданиях!

- Не забуду, Сергей Миронович! - ответил Максим, вставая с места. - Разрешите идти?

21 июля 1938 года. 15:33.

Особое Информационное бюро. Москва, Кремлевский арсенал.

Доложившись Кирову и получив целый ворох поручений, Максим отправился обратно в Кремль, но не домой, а в Особе Информационное Бюро, где его ждала встреча со старым товарищем Николаем Виноградовым.

С того дня, когда Максим с Николаем перенесли в Осинформбюро ноутбуки и принтер, в структуре этого учреждения многое изменилось. Бюро обзавелось собственным аналитическим отделом, для которого были выделены несколько дополнительных кабинетов, появились секретарши, машинистки и прочий персонал, призванный сделать работу более эффективной.

Была усилена и безопасность. Та часть арсенала, в которой размещалось Осинформбюро, была отделена от остальных помещений наглухо закрытыми железными дверьми, для сохранения исторического облика здания отделанными деревянными панелями. Перед дверьми располагался стол дежурного, которому Максим и предъявил свое удостоверение. Быстро считав спецметки и удовлетворенно кивнув, дежурный нажал на кнопку звонка.

Дверь открылась, и вышедший из нее сотрудник НКВД пригласил Максима внутрь. За дверью оказалось небольшое шлюзовое помещение, в котором из мебели присутствовал лишь стол, на котором в настоящий момент лежала какая-то книга. Еще раз проверив метки в удостоверении Белова, второй дежурный нажал кнопку звонка на внутренней двери, после чего та открылась.

«Да, серьезно тут охрану наладили, - покачал головой Максим. - Над внутренней дверью бы еще камеру повесить, а тому, кто ее открывает - телевизор поставить, чтобы он видел, что происходит в шлюзе, но на сегодняшний день это нереализуемо!»

За второй дверью обнаружился очередной дежурный, впрочем, в третий раз показывать удостоверение Максиму не пришлось. Дежурный всего лишь уточнил цель визита Белова, после чего велел молодому сержанту госбезопасности проводить его к товарищу Виноградову. Николай, как оказалось, обзавелся своим собственным кабинетом, в котором и обнаружился за распитием чая в компании Греты и Киу, с которыми Максим договорился встретиться в Осинформбюро.

- Здравствуй! - Николай появлению Максима явно обрадовался и, отставив кружку, сразу же полез обниматься.

- Привет, - хмыкнул Максим. - Как ты тут без меня?

- Ну, в начале было тяжеловато, а потом ничего, втянулся, - ответил Николай. - А когда в бюро аналитический отдел появился - так и вовсе жизнь наладилась!

- Кстати, а когда аналитический отдел создали? - поинтересовался Максим.

- А когда операцию в Каталонии начали готовить, тогда и создали, - пояснил Николай. - Нужно же было как-то объяснить товарищам, откуда мы знаем, что и когда произойдет в Барселоне! Вот и создали отдел, который легендирует информацию из будущего под аналитические прогнозы.

- Понятно… - протянул Максим.

- Ты не стой столбом, присаживайся куда-нибудь, - посоветовал Николай. - Чай будешь?

- Буду, наливай! - кивнул Белов.

- Ладно, о ваших приключениях расспрашивать не буду, уже наслышан, - произнес Николай, протягивая Максиму чашку. - Но теперь, когда ты вернулся, могу я рассчитывать на твою помощь?

- Чем смогу - помогу, - кивнул Максим. - Если, конечно, у меня не будет других поручений от товарища Кирова. Кстати, первым делом он поручил мне изучить, что вы смогли сделать за последние два года.

- Это без проблем, - хмыкнул Виноградов. - Я сделал на ноутбуке копию списка, по которому мы производили внедрение новых технологий и прямо в нем делал пометки, куда какие материалы мы отправили и каких результатов там добились. Если что-то было внедрено в производство, я дополнительно помечал, где и в каких количествах это что-то выпускается.

Замечательно! - довольно потер руки Максим. - Еще я хочу записаться в нашу библиотеку и почитать подшивки газет за последние два года. Хочу получше разобраться с тем, что же изменилось в нашей стране за последние два года.

- С этим я тебе помогу, - пообещал Николай. - У меня жена работает в нашей библиотеке, я попрошу ее подготовить для тебя подборку.

- Ты женился? Поздравляю! - улыбнулся Максим, пожимая руку приятелю. - Постой, ты говоришь, она у тебя в библиотеке работает? Уж не та ли эта девушка, с которой я тебя как-то застукал? Наташа, кажется?

- Она самая, - довольно улыбнулся Николай. - Мы еще во время моей стажировки гулять начали, а год назад - поженились!

- Молодцы! - порадовался за Николая Максим. Потом, вспомнив кое-что, полез в полевую сумку. - Грета, Киу, поздравляю вас с присвоением званий лейтенанта и младшего лейтенанта государственной безопасности! Вот, ознакомьтесь, и приведите форму в соответствие!

С этими словами Максим протянул девушкам выписки из приказа. Те несколько секунд смотрели во врученные им листы бумаги, после чего встали по стойке «Смирно».

- Служим Советскому Союзу! - хором произнесли девушки.

- Максим, а тебя что, не повысили? - поинтересовалась Киу?

- Почему не повысили? - улыбнулся Белов, в свою очередь вытягиваясь во фрунт. - Представляюсь по случаю присвоения звания капитана государственной безопасности!

- Поздравляю, Максим! - почти синхронно произнесли девушки, шагнули вперед и одновременно поцеловали Белова в обе щеки, после чего подозрительно посмотрели друг на друга.

Поболтав еще немного с Николаем и забрав из хранилища свой планшет, Максим отправился домой. По дороге он заскочил в парикмахерскую, где избавился от отросших еще в Испании и превращенных во Франции в модную прическу волос, оставив на голове лишь короткий семимиллиметровый ежик. Причесываться Максим не любил, в следствии чего и предпочитал стричься коротко.

22 июля 1938 года. 15:33.

Особое Информационное бюро. Москва, Кремлевский арсенал.

Утром следующего дня Белов, сияя свежепришитыми капитанскими петлицами, явился в Осинформбюро и принялся изучать результаты проделанной работы. Оказалось, что все, что он передал различным научно-исследовательским институтам и конструкторским бюро перед своим отъездом в Испанию, было в той или иной степени выполнено.

Наибольших успехов добились электронщики. В Нижегородской радиолаборатории на основании переданных Беловым материалом сумели разработать целый ряд малогабаритных радиоламп различного назначения, которые уже начали производить на ленинградском заводе номер двести одиннадцать пятого Главного управления Наркомата оборонной промышленности.

Не менее впечатляющих успехов добились и ученые Центральной радиолаборатории в Ленинграде. Работавший там молодой ученый Олег Владимирович Лосев еще в двадцать втором году создал кристаллический детектор. К сожалению, Лосеву не удалось до конца понять физические принципы работы его кристаллов, поэтому дальнейшие исследования по этой теме были приостановлены.

Полученные в тридцать шестом году материалы по p-n переходу стали для Лосева настоящим откровением. Проведя ряд экспериментов и убедившись в правдивости предоставленной ему информации, Лосев довольно быстро создал полупроводниковый диод, который в настоящее время малыми партиями изготавливался на заводе номер триста девяносто шесть. Пока что первые диоды выходили довольно дорогими, но, при массовом производстве они обещали стать дешевле электровакуумных диодов, что позволит нарастить производство радиостанций и радиоприемников в Советском Союзе.

Также благодаря полученным материалам Олегу Владимировичу Лосеву удалось существенно доработать изобретенный им светодиод, который он назвал «световым реле» и который запатентовал еще в двадцать седьмом году. Лосев высоко оценил возможности своего изобретения, но еще выше их оценил Максим Белов, тут же сообразивший, что светодиоды - это не только миниатюрные источники света, но и основа для коллиматорных прицелов как для самолетов, так и для стрелкового оружия.

Не подкачали и химики, не только создавшие целую линейку полиамидных волокон различного назначения, но и сумевшие добиться их производства в промышленных количествах. Так что теперь военные усиленно экспериментировали с капроновыми парашютами, которые обещали стать легче и удобнее перкалевых и шелковых, а московские модницы всеми правдами и неправдами пытались достать себе пару капроновых чулок, моментально ставших последним писком моды.

Максима же больше интересовали арамидные ткани, также изготавливавшиеся из полиамидных волокон. Он сделал себе пометку поговорить с товарищами Кировым и Ворошиловым, чтобы они поспособствовали производству арамидных тканей в как можно большем количестве.

Словом, на первый взгляд, внедрение новых технологий шло вполне благополучно, и, бегло пролистав список достигнутого, Максим отправился в библиотеку НКВД на площади Дзержинского, где его ждали подборки газет, подобранные по просьбе Николая Виноградова его супругой Наташей.

Наташа сразу вспомнила вошедшего в библиотеку Максима, хоть и видела его до этого всего один раз. Сегодня она не смутилась, как в прошлый раз, а встретила Белова вполне приветливо, все-таки сейчас он пришел в библиотеку как посетитель, а не в поисках Николая, а может - и супруг рассказал ей кое-что про своего коллегу.

- Вот, Максим, я подготовила для вас подборки газет «Правда», «Известия» и «Труд», - произнесла Наташа, выкладывая перед Беловым стопки газет. - Как же вы так умудрились утратить связь с происходящим? Вы ведь комсомолец, а значит - должны быть в курсе происходящих в стране событий!

- Ну, насчет основных событий я в курсе, - улыбнувшись, возразил Максим. - А вникать подробнее времени не было. Война все-таки…

- Понимаю, - кивнула Наташа. - Что ж, Максим, изучайте, не буду вам мешать.

Вынув из полевой сумки большой блокнот и купленную в Германии перьевую авторучку «Parker», Максим приступил к чтению газет.

Листая «Известия», Максим почти сразу наткнулся на статью о выделении из Наркомата тяжелой промышленности сразу двух народных комиссариатов - оборонной промышленности и машиностроения[3]. Случилось это восьмого декабря тысяча девятьсот тридцать шестого года, через месяц после отплытия Максима в Испанию.

Затем, уже в «Правде», Максим прочитал, что восемнадцатого февраля тридцать седьмого года, два месяца спустя после раздела наркомата тяжелой промышленности, скончался его нарком товарищ Орджоникидзе. Как было сказано в некрологе - «от паралича сердца». Максим точно не помнил точную дату смерти Орджоникидзе в его истории, помнил лишь, что она произошла примерно в эти дни.

А еще он помнил, что Орджоникидзе крайне негативно воспринимал раздел его наркомата и постоянно спорил со Сталиным по этому поводу. А учитывая, что в этот раз Наркомат тяжелой промышленности делили не на две, а сразу на три части, не удивительно, что сердце Григория Константиновича не выдержало.

Темой нескольких следующих номеров «Правды» был Восьмой Всесоюзный съезд советов, которой в этой истории проходил на полгода позже, с двадцать пятого мая по пятое июня тридцать седьмого года.

Открывал съезд «всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин. В своей вводной речи он отметил, что «Первая конституция СССР тысяча девятьсот двадцать четвертого года ознаменовала формирование нового государства, объединившего народы, однако она не могла отразить завоеваний социализма, что и надлежит сделать принятием новой конституции».

Затем на трибуну поднялся товарищ Сталин, прочитавший доклад о коренных изменениях в жизни страны. В своем докладе Иосиф Виссарионович отметил, что если в двадцать четвертом году, когда была принята первая конституция Советского Союза, страна имела отсталые промышленность и сельское хозяйство, в которых, к тому же, заметную роль играл капиталистический сектор, то к тридцать седьмому году все сильно изменилось.

Промышленность выросла в гигантскую силу, опиравшуюся на новую, современную технику, и имеющую в своем составе сильно развитые тяжелую индустрию и машиностроение. Самым же главным было то, что капитализм изгнан вовсе из сферы нашей промышленности, а социалистическая форма производства является теперь безраздельно господствующей системой в области нашей промышленности.

В области сельского хозяйства вместо океана мелких единоличных крестьянских хозяйств с их слабой техникой и засильем кулака страна получила самое крупное в мире машинизированное, вооруженное новой техникой производство в виде всеобъемлющей системы колхозов и совхозов. Кулачество было ликвидировано как класс, а сектор мелких единоличных крестьянских хозяйств с его отсталой средневековой техникой занимает теперь незначительное место, удельный вес которого в смысле размера посевных площадей составляет не более двух - трех процентов.

Касательно же товарооборота в стране, то купцы и спекулянты были полностью изгнаны из этой области. Весь товарооборот находится теперь в руках государства, кооперации и колхозов. Народилась и развилась новая, советская торговля, торговля без спекулянтов, торговля без капиталистов.

«Таким образом, полная победа социалистической системы во всех сферах народного хозяйства является теперь фактом!» - закончив доклад о переменах в экономике, товарищ Сталин перешел к описанию проекта новой конституции.

По словам Иосифа Виссарионовича, новая конституция должна была закрепить уже достигнутые завоевания социализма, социалистическую собственность на землю, леса, фабрики, заводы и прочие средства производства, а также труд, как обязанность и долг чести каждого работоспособного гражданина.

«Буржуазные конституции обычно ограничиваются фиксированием прав граждан, не заботясь об условиях осуществления этих прав, о возможности их осуществления, о средствах их осуществления, - отметил товарищ Сталин. - Проект новой Конституции не ограничивается фиксированием формальных прав граждан, а переносит центр тяжести на вопрос о гарантиях этих прав, на вопрос о средствах осуществления этих прав. Он не просто провозглашает право на труд, но и обеспечивает его законодательным закреплением факта отсутствия кризисов в советском обществе, факта уничтожения безработицы. Он не просто провозглашает демократические свободы, но и обеспечивает их в законодательном порядке известными материальными средствами».

После доклада товарища Сталина в рамках Съезда была сформулирована Редакционная комиссия из двухсот двадцати человек с самим Иосифом Виссарионовичем во главе. Несколько дней ее члены обсуждали проект новой конституции внося или отклоняя правки, предложенные как в ходе предшествовавшему съезду народному обсуждению, длившемуся почти год, так и в ходе самого съезда. И наконец, пятого июня на своем заключительном заседании съезд единогласно утвердил текст новой Конституции.

Точно также, как Конституция, принятая в истории Максима в тридцать шестом году, новая Конституция закрепляла социалистические достижения социализма, а также права и обязанности советских граждан. А вот в части государственного устройства Советского Союза в Конституции тридцать седьмого года были заметные отличия.

В этот раз товарищ Сталин, помнивший про случившийся в другой истории распад Советского Союза на пятнадцать государств, стал последовательным противником выделения из состава РСФСР новых союзных республик. Таким образом, Казахстан и Киргизия так и остались Автономными Социалистическими Советскими республиками.

Была также сохранена и Закавказская Советская Федеративная Социалистическая республика, лишившаяся, впрочем, Абхазской Автономной Советской Социалистической республики. Как и обещал товарищ Киров товарищу Лакобе, в Абхазии был устроен плебисцит, на котором абхазский народ в подавляющим большинстве своем проголосовал за вхождение в состав РСФСР.

Главным органом власти, как и в иной истории, отныне стал Верховный Совет СССР, сессии которого должны будут проходить дважды в год. Подобно иной истории выборы депутатов Верховного Совета будут проводиться путем прямого всеобщего равного и тайного голосования. А вот дальше начинались отличия.

По предложению товарища Сталина Редакционная комиссия внесла в проект Конституции поправку, согласно которой кандидатов на выборы будет выставлять не только коммунистическая партия, но и всевозможные общественные организации, причем, не взирая на их партийный статус!

«Всеобщие, равные, прямые и тайные выборы на альтернативной основе будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти!» - прокомментировал свое предложение Иосиф Виссарионович.

Это был блестящий, тщательно рассчитанный ход! Сталин еще с тридцать четвертого года задумывался о введении альтернативных выборов, но при обычных условиях принять новый избирательный закон было весьма затруднительно. Новый закон должен был быть принят за сессии Центрального Исполнительного Комитета, причем голосовать за него предстояло той самой партийной номенклатуре, которой, по этому самому закону в дальнейшем предстояло бороться на выборах с альтернативными кандидатами от народа!

Сталин отлично понимал, что, номенклатура, боясь потерять свои места в советах всех уровней, никогда не примет подобных закон, поэтому сделал «Ход конем» и предложил внести порядок проведения выборов непосредственно в текст Конституции. И на Всесоюзном съезде советов, в присутствии депутатов от рабочих и крестьян всей страны, противники альтернативных выборов ничего не смогли возразить!

Прочитав о введении в Советском Союзе всеобщих выборов на альтернативной основе, Максим не выдержал и рассмеялся, чем заработал неодобрительный взгляд от стоявшей за библиотечной стойкой Наташи.

«Подумать только, в мае тридцать седьмого года английский писатель Оруэлл втирал мне про то, что Сталин предал революцию, превратив ленинскую народную демократию в авторитарное правление, а всего месяц спустя тот же самый Сталин хитрым путем продавливает введение самых настоящих демократических выборов! - посмеиваясь, подумал Максим. - Вот уж, действительно, судьба не лишена иронии!»

Месяц спустя, с восемнадцатого по двадцатое июня, экипаж самолета АНТ-25, состоявший из Валерия Чкалова, Георгия Байдукова и Александра Белякова совершил беспосадочный перелет из Москвы в Ванкувер через Северный Полюс.

А вот про повторный трансарктический перелет экипажа во главе с Сигизмундом Леваневским на самолете ДБ-А не было ни единого упоминания. Максим так и не нашел статьи ни об успешном приземлении самолета в американском городе Фэрбанксе, что в штате Аляска, ни о пропаже самолета без вести.

Белов предположил, что Осинформбюро доложило руководству страны об исчезновении самолета в известной ему истории, после чего полет был отменен, и сделал пометку прояснить этот момент.

Почувствовав, что от избытка информации у него пухнет голова, Максим решил закончить на сегодня и отправиться домой. До своей кремлевской квартиры он решил пройтись пешком, благо что идти было недалеко, что-то около километра. Идя неспешным прогулочным шагом, Максим постоянно оглядывался по сторонам, подмечая изменения в жизни столицы.

Первое, что бросилось ему в глаза - это заметное увеличение количества автомобилей. До уровня Санкт-Петербурга две тысячи двадцать первого года, разумеется, было еще очень далеко, но все же машин было заметно больше, чем в тридцать шестом году.

Да и качественно машины заметно отличались от того, что ездило по улицам Москвы перед его отъездом в Испанию. Помимо разных вариаций на тему ГАЗ-А и «полуторки», по улицам бодро бегали новенькие ГАЗ М-1, изредка попадались и ЗИС-101, гревшие сердце Максима своими багажниками увеличенного объема, ввести которые предложил именно он.

Несколько раз мимо проехали грузовики, своими вытянутыми капотами напоминавшие послевоенные ЗИС-150, и, что характерно, все с окрашенными в уставной защитный цвет кабинами. Максим быстро сообразил, что это было сделано на случай войны, чтобы было легче мобилизовать грузовики для армейских нужд.

Но что окончательно добило Максима, так это стоявший на перекрестке явно внедорожный автомобиль, окрашенный в темно-синий цвет с красными полосами на бортах, поверх которых было написано «Милиция». Внешне внедорожник напоминал ГАЗ-69, однако был пятидверным и заметно более длинным. От удивления Максим не сразу сообразил, что года три назад он сам предлагал нечто подобное в качестве армейского автомобиля!

Второе, что сразу же бросилось в глаза Максиму - это джинсы. Если в тридцать шестом году производство денима только налаживалось, а одежда из него была экзотикой, то сейчас, два года спустя, все сильно изменилось. Использование денима в качестве основной ткани для военной формы сильно подстегнуло его производство, помимо защитного цвета ткань стали окрашивать в черный, коричневый цвета, а также в классический цвет индиго.

Первоначально швейные фабрики начали шить только классические джинсы, но позже, когда к делу подключились разнообразные артели, ситуация изменилась. Помимо прямых джинсов появились и зауженные, а также различные куртки, юбки и сарафаны.

Увидев все это Максим испытал мимолетное чувство гордости за то, что еще один его проект, пусть и не сразу, но оказался успешным.

Три дня спустя…

25 июля 1938 года. 14:21.

Москва, улица Дзержинского, дом 2.

На следующий день Грета и Киу сделали Максиму коллективный выговор за то, что вчера он ушел домой без них. Хотя сам Белов воспринимал девушек, скорее, как подруг и членов своей команды, официально они числились его охраной. Так что ему оставалось только покаяться, и в последующие вечера они сидели в библиотеке уже втроем.

И, словно по заказу, первой статьей, которую Максим, Грета и Киу прочитали вместе, была заметка о начале Японо-китайской войны, продолжавшейся в той истории с тридцать седьмого по сорок пятый года.

О том, что седьмого июля тридцать седьмого года японские войска вторглись в Китай, Киу уже знала, об этом еще в Испании рассказывали на политзанятиях. Сейчас же она узнала и об инциденте на мосту Марко Поло, во время которого, из-за мутной истории с якобы похищенным солдатом японские войска обстреляли пригород Пекина город Фэнтай, и как уже через месяц они вошли в оставленную силами Гоминьдана столицу.

Узнав же, что Чан Кайши не прислал оборонявшей мост двадцать девятой армии Гоминьдана подкреплений из-за того, что она была в основном лояльна его политическому противнику Фэн Юйсяну, Киу и вовсе заскрипела зубами. Она, конечно, и в Испании видела подобные вещи, но тут для нее это было личным.

А вот новости о заключении договора о ненападении между гоминьдановским Китаем и Советским Союзом вызвало у Киу сдержанное одобрение, равно как и заявление Чан Кайши о сотрудничестве с Коммунистической партией Китая. Она хоть и поморщилась, но признала, что подобное сотрудничество может быть полезно в борьбе с японскими оккупантами.

Одиннадцатого ноября тридцать шестого года, почти на полтора года раньше, нежели в другой истории, по инициативе товарища Сталина был созван восемнадцатый съезд Всесоюзной коммунистической партии большевиков.

Открывал партийный съезд лично Сталин, речь которого с незначительными сокращениями была приведена в «Правде».

На этот раз Иосиф Виссарионович не стал подробно, с цифрами, докладывать об успехах промышленности и сельского хозяйства, вместо этого он, сразу после приветственных слов, приступил к разъяснению делегатам политики партии.

«…Концепцию построения социализма в отдельно взятой стране партия большевиков приняла еще в тысяча девятьсот двадцать пятом году, а споры по ее поводу все не утихают. Левая оппозиция называет эту концепцию отходом от ленинских позиций, а порой и предательством мировой революции. Но так ли это на самом деле?

В нашей стране рабочий класс под руководством коммунистической партии большевиков сумел не только взять власть в свои руки, но и удержать ее, разгромив в ходе Гражданской войны реакционные силы. В других же государствах, последовавших нашему примеру, победила контрреволюция. А что это значит, товарищи?

А это значит, что в таких государствах как, например, Венгерская и Баварская советские республики, было еще недостаточно сознательного пролетариата, разделявшего коммунистические идеи и готового за до последнего сражаться за свои интересы. Перманентной революции, за которую некогда так ратовал Троцкий, не случилось.

Но это не значит, что мы должны опускать руки, товарищи! Еще товарищ Маркс предупреждал нас, что всемирная коммунистическая революция столкнется на своем пути с попытками буржуазии вернуть старые порядки, и что часть из этих попыток неизбежно окажется успешной. Но победит в конце концов тот экономический строй, который обеспечит обществу более высокий уровень хозяйства. Победа коммунизма наступит не сразу, не одним ударом, а достижением более высокой производительности труда.

Именно поэтому партия приняла ту самую программу построения социализма в отдельно взятой стране, что внутрипартийная оппозиция неоднократно называла предательством деволюции. Дескать, Маркс в своих работах говорил об отмирании государства, а мы собираемся это самое государство всецело укреплять. Что это, как не предательство?

Нет, товарищи, и я хочу прояснить этот вопрос раз и навсегда, укрепление государства ни в коем случае не является предательством революции. В своих работах Маркс писал об отмирании государства при коммунизме, до которого нам, признаться, еще очень далеко. Но не нужно думать, что, когда мы построим материальную базу коммунизма и сумеем на практике реализовать принцип «от каждого - по способностям, каждому - по потребностям», государство отомрет само собой. До тех пор, пока в мире существует хоть одно буржуазное государство - коммунистическому обществу также придется иметь свое государство со всеми его атрибутами.

Пока же мы находимся в самом начале построения социализма, мы обязаны укреплять государственную власть, стараясь, стараясь, впрочем, сделать ее как можно более народной. Именно для этого мы и ввели всеобщие, равные, прямые и тайные выборы на альтернативной основе, которые вызвали заметную волну критики…»

- А красиво товарищ Сталин перешел от идеи построения коммунизма в отдельно взятой стране к объяснению причин введения выборов на альтернативной основе! - вполголоса прокомментировала Грета.

Максим кивнул и стал читать дальше.

«Почему же многие наши товарищи критикуют выборы на альтернативной основе, неужели в них есть что-то плохое? А ответ, товарищи, очевиден. Некоторые товарищи, привыкшие работать спустя рукава, почувствовали в альтернативных выборах угрозу своему положению, почувствовали угрозу лишиться своих постов в советах всех уровней! Именно для этого мы и ввели альтернативные выборы, чтобы рабочие и колхозники на местах имели возможность заменить приспособленцев на крепких хозяйственников, не взирая на их партийную принадлежность.

Построение коммунистического общества, общества новой формации невозможно без таких же новых людей, людей образованных, ответственных, болеющих всей душой за общее дело.

Однако, я вынужден констатировать, что многие наши товарищи до сих пор полагаются на классовое чутье и полученные в ходе Гражданской войны «революционные университеты». Это неправильно. Методы, которыми велась Гражданская война, совершенно не подходят для построения крепкого, здорового государства. И, не осознавая этого, такие товарищи только вредят сами себе.

В мире капитала пролетарий бесправен и не нуждается в образовании. Наш же советский рабочий, взяв в свои руки власть, престал быть пролетарием, превратившись в правящий класс. Но без хорошего образования наш советский рабочий не способен осуществлять взятую им власть, недаром товарищ Ленин призывал всех нас учиться, учиться и учиться! И все мы, как верные ленинцы обязаны ежедневно и ежечасно учиться, развиваться и ни на мгновение не останавливаться на достигнутом!

То же я хочу сказать и о личной ответственности за свой вклад в общее дело. Это касается каждого трудящегося, но нас, членов партии, это касается в первую очередь. Ленивый и безответственный человек не может считаться полноценным коммунистом. Такие люди должны непременно подвергаться коллективной критике и осуждению.

Но, говоря о критике, я должен отметить, что горлопаны и пустобрехи нам не нужны. Если кто-то видит несправедливость, он, как коммунист, обязан обратить на нее внимание общественности, но делать это он должен, руководствуясь принципом: «Не согласен - критикуй! Критикуешь - предлагай! Предлагаешь - делай! Делаешь - отвечай!» Последний пункт, товарищи, особенно важен. Если каждый не будет отвечать за результат своих действий, никакого социализма у нас не получится…»

Про так называемый «Сталинский принцип» Максим слышал еще «там», не знал только, когда и при каких обстоятельствах он был озвучен. Он, правда, сильно сомневался, что озвучивание это во всех отношениях правильного принципа на что-то повлияет.

Однако, Максим недооценил авторитет Сталина среди рядовых коммунистов. После съезда партии в газетах «Правда» «Труд», являвшихся, соответственно, главными партийным и профсоюзным печатными органами, появился ряд заметок об обсуждениях речи Сталина. За персональную ответственность выступали, в основном рабочие, и так привыкшие работать с полной отдачей, против же ожидаемо были лентяи и алкоголики, а также разного рода приспособленцы из числа начальников, не умевшие работать иначе.

В качестве эксперимента на заводе имени Сталина был проведен эксперимент, в ходе которого заработная плата была разделена на две части - базовую и премиальную. Теперь рабочие получали ту же зарплату, что и раньше только при условии выполнения плана и минимальном количестве брака. Перевыполнение плана приветствовалось, но только при условии отсутствия брака, повышение же количества выпускаемой продукции в ущерб ее качеству строго порицалось.

Получилась интересная картина. С одной стороны, каждый рабочий теперь отвечал за результат своего труда рублем, получая при хорошей работе премию, а в случае недобросовестной работы - штраф, с другой же - на заводе все было настолько взаимосвязано, что рабочим была невыгодна даже плохая работа в других цехах. Это побуждало рабочих бороться с недобросовестными работниками по всему заводу, или же это делали их жены, не прощавшие мужьям падения их зарплат.

Особенно тяжко приходилось бригадирам и начальникам цехов, привыкшим подгонять рабочих и гнать брак ради формального перевыполнения плана. Против таких, с позволения сказать, начальников рабочие выступали сплоченным фронтом, ведь их действия сказывались на зарплатах всех членов бригады без исключения!

Не остался в стороне и Комсомол. Но комсомольцы, будучи молодыми людьми, делали основной упор на личном развитии. Максим, забежав как-то в комсомольскую ячейку ГУГБ и, наткнувшись там на невиданные им ранее плакаты «Каждый комсомолец обязан уметь управлять автомобилем!» и «Комсомолец - на самолет!», не преминул поинтересоваться у своего приятеля Борисова, где именно можно воплотить данные лозунги в жизнь?

- В Осоавиахиме, конечно, - удивленно пожал плечами Борисов, после чего не упустил случая поддеть Белова. - С вашим ростом в самолете неудобно быть в полете, ноги будут уставать - вам их некуда девать!

- Да не, самолет - это, и правда, не для меня! - рассмеялся Максим. - Я права получить хочу. Машину я водить умею, подтяну теорию - и можно будет сдавать экзамен.

- Нет ничего проще! - кивнул Петр. - Адрес автошколы я тебе подскажу. Только учти, при твоей должности вождение автомобиля - это непрофильный навык, так что обучение будет платным. Что-то вроде ста рублей, я не ошибаюсь.

- Все в порядке, деньги есть, - усмехнулся Белов. - Нет, серьезно, с моей зарплатой это не проблема.

В принципе, Максим посчитал плату за обучение вождению справедливым. Стране нужно было массово готовить шоферов, поэтому бесплатно в Осоавиахиме обучали школьников, особенно - тех, кто собирался получать рабочую профессию, работников предприятий, которым в дальнейшем предстояло работать шоферами, и будущих красноармейцев. Для автолюбителей же уроки вождения были платными, что позволяло Осоавиахиму частично компенсировать затраты на бесплатное обучение.

Помимо автовождения в Советском Союзе активно прививалась и любовь молодежи к авиации. В школах и дворцах пионеров массово открывались кружки авиамоделизма, при Осоавиахиме молодые люди активно строили и запускали свои собственные планеры, а иногда - даже и самолеты. Партия и правительство старались не ограничивать инициативу своих граждан, следя только, чтобы народные поделки не использовались для чего-либо противозаконного.

Предвоенный Советский Союз решительно и бесповоротно менялся, и с каждым днем эти перемены становились все более и более заметными.

25 июля 1938 года. 17:21.

Квартира М. И. Белова. Москва, Большой Кремлевский дворец.

Разобравшись в первом приближении с произошедшим в стране за время его отсутствия, Максим вспомнил о поручении товарища Кирова и позвонил на Ковровский инструментальный завод номер два.

- Здравствуйте, Сергей Гаврилович, это Белов из госбезопасности, - представился Максим после того, как его соединили с Симоновым. - Товарищ Киров по просьбе товарища Ворошилова поручил мне ознакомиться с вашей крупнокалиберной винтовкой и составить свое мнение о ней.

- Это замечательно, - даже сквозь трубку Максим почувствовал, что Симонов обрадовался. - Во время нашей совместной работы на полигоне вы показали себя компетентным специалистом.

- Вот на полигон я и хотел вас пригласить вместе с вашей винтовкой, - сообщил Максим. - Сколько времени вам понадобится, чтобы доставить ее в Щурово?

- Если не торопиться и подготовить все, как надо - то неделя, - ответил Симонов. - И еще, Максим Иванович, могу я привезти образцы оружия, созданные мной и другими конструкторами в инициативном порядке?

- Привозите, - согласился Максим, рассудив, что, если уж он все равно поедет на полигон изучать новую винтовку, так почему бы не посмотреть и другие образцы?

- Благодарю, Максим Иванович, - довольным тоном произнес Симонов.

- В таком случае, всего доброго, Сергей Гаврилович! Увидимся первого августа на полигоне! - заключил Максим, вешая трубку.

Примечания:

[1] - Эмиль Юлиус Клаус Фукс - немецкий физик, член коммунистической партии Германии. В 1933 году эмигрировал в Англию, а в 1943 году был включен в состав участников проекта «Манхеттен» и переехал в США.

[2] - Лео Силард - американский физик венгерско-еврейского происхождения, участник проекта «Манхэттен».

[3] - АИ. В реальной истории наркомат машиностроения был образован 22 августа 1937 года.

Часть третья, глава третья. О ПОЛЬЗЕ РАЗГОВОРОВ С НЕИЗВЕСТНЫМИ.

«Ну да, неизвестно! Подумаешь, бином Ньютона!

Умрет он через девять месяцев, в феврале будущего года,

от рака печени в клинике Первого МГУ, в четвертой палате».

Фагот, рыцарь.

Одну неделю спустя…

1 августа 1938 года. 11:11.

НИПСВО. Московская область, поселок Щурово.

Изучением произошедшего за время его пребывания в Испании Максим занимался до конца недели. В пятницу вечером он решительно прервал это занятие, решив, что в целом с ситуацией в стране он разобрался, а подробности отдельных событий можно будет выяснить и позднее. В противном случае он рисковал навсегда застрять в библиотеке!

В субботу Максим с девушками сходили в кинотеатр «Великан» на «Сорочинскую ярмарку», один из первых цветных фильмов, снятых в Советском Союзе. Несмотря на нарочитую театральность, характерную для кинофильмов этого времени, фильм понравился даже знакомому с фильмами более поздних времен Максиму, он был ярким, живым, с колоритными персонажами. Девушкам же, не столь искушенным в киноискусстве будущего, фильм понравился еще больше.

В воскресенье же вся троица из чистого любопытства отправилась на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку, торжественно открытую месяц назад[1]. А поскольку все трое были сугубо городскими людьми, свои стопы они направили в павильон «Механизация», представлявший собой огромный ангар, похожий на эллинг для дирижабля.

Внутри Максим смог поближе рассмотреть автомобили, виденные им на улицах Москвы и даже посидеть за рулем некоторых из них. Также в павильоне были представлены новые модели тракторов и даже буксируемые комбайны. Самоходные комбайны советская промышленность еще не выпускала.

«Впрочем, может быть, оно и правильно, - подумал Максим. - Учитывая, что мы не можем пока обеспечить двигателями всю технику, лучше ставить их на трактора, а не на комбайны. Трактор, если что, можно будет применить в армии, а комбайн в этом отношении будет совершенно бесполезен».

Нагулявшись, компания ожидаемо проголодалась и стала искать, где бы перекусить. Согласно плану выставки, кафе находилось на другом ее конце, недалеко от центрального входа. Зато рядом с павильоном «Механизация» находились столовая и какой-то «Павильон быстрого питания»[2]. Посчитав, что в столовой они для себя ничего нового не увидят, троица направилась в этот самый непонятный павильон.

Каково же было удивление Максима, когда он увидел, что павильон представляет из себя что-то вроде ресторанов сети «Макдональдс», виденных им в двадцать первом веке! Видел он их, правда, только на картинках, ведь ни воспитанника детского дома, ни курсанта учебного центра проекта «Хронос» никто и не думал водить по подобным заведениям.

Внутри павильона все также выглядело довольно необычно для СССР тридцать восьмого года. Особенно выделялись столики и стойки, наподобие барных, покрытых каким-то пластиком, отчего их легко было быстро протирать. Да и вообще, интерьер павильона, выдержанный в красно-бежевых тонах, выглядел непривычно ярко, чем и привлекал к себе внимание.

Кормили в данном заведении сэндвичами, названными в меню почему-то «хамбургерами»[3]. На выбор предлагались «классический» хамбургер с говяжьей котлетой, маринованным луком, соленым огурцом и кетчупом, «с сыром», «с двойной котлетой», и даже с рыбной котлетой в панировке! Также посетителям предлагался картофель по-деревенски. Запивать же все это предлагалось чаем, кофе, или же газированными напитками «Тархун», «Дюшес» и «Лимонад».

Пока стояли в очереди, успели прочитать развешанные по павильону плакаты, из которых следовало, что технологию массового приготовления «хамбургеров», как и идею заведений быстрого питания в целом, привез из Америки лично нарком пищевой промышленности Анастас Иванович Микоян. Про визит Микояна в США Максим слышал и даже вполне верил, что «хамбургеры» он привез именно оттуда, но вот наличие пластикового покрытия на столах вызывало у него некоторые сомнения. Да и картонные тарелки со стаканами, насколько он помнил, еще не получили такого распространения.

«Похоже, что без Осинформбюро здесь не обошлось!» - подумал Максим.

Хамбургеры, несмотря на непривычное уху Максима название, оказались весьма вкусными и качественными. До ужасных столовских котлет, состоявших, по воспоминаниям очевидцев, из одного хлеба и жира, здесь явно еще не дошло. Дожевывая второй хамбургер, Максим пообещал себе проследить, чтобы такое полезное дело, как кафе быстрого питания, не заглохло, а, наоборот, получило, всеобщее распространение.

Насытившись, троица отправилась в находившийся рядом павильон «Главпиво», в котором, в процессе дегустации «Жигулевского», мнение ребят об успехах отечественного пивоварения разделились. Киу, по ее словам, пившая ранее только отвратительное на вкус дешевое китайское пиво, нашла «Жигулевское» вполне приятным, а вот Максим с Гретой переглянулись и, не сговариваясь, решили, что советское пиво, конечно, ничего, но берлинское все-таки было вкуснее.

А утром понедельника, чувствуя себя вполне бодрым после хорошо проведенных выходных, Максим вызвал машину и в компании девушек отправился в Щурово.

На крыльце административного корпуса его уже ждал начальник полигона товарищ Бульба. Поздоровавшись с Иваном Ионовичем, с которым ему некогда довелось не только совместно принимать высокую комиссию, но и «запивать стресс» после ее визита, Максим отправился на стрельбище, где его ждали новые образцы оружия вместе с их создателями.

По дороге Максиму снова подумалось, что судьба не лишена иронии. Каких-то два года назад на этом же самом полигоне он демонстрировал комиссии во главе с товарищем Сталиным новое оружие, а теперь новые образцы вооружения будут демонстрировать уже ему.

К демонстрации все было готово. На столах возле огневого рубежа, как и в прошлый раз, уже были расставлены застеленные плащ-палатками столы с разложенными на них образцами. Рядом прохаживались и трое конструкторов-оружейников, из которых Максим знал только Сергея Гавриловича Симонова.

Тепло, как старого знакомого, поприветствовав Максима, Симонов представил ему Михаила Николаевича Блюма, разработавшего два года назад столь любимый Гретой револьвер, а также третьего конструктора, оказавшегося Иваном Ильичом Слостиным. Фамилия эта показалась Максиму знакомой, но он так и не вспомнил, при каких обстоятельствах он ее слышал.

- Ну, показывайте, Сергей Гаврилович, что вы натворили, - после того, как состоялось знакомство, произнес Белов.

- Давайте начнем со снайперской винтовки, разработанной по вашему заданию, а потом перейдем к инициативным разработкам нашего завода, - предложил Симонов, подводя Белова и его сопровождающих к одному из столов, на котором, поставленная на сошки, стояла крупная винтовка.

Винтовка впечатляла с первого взгляда. По прикидкам Максима, она имела длину сантиметров в сто шестьдесят пять, около тридцати из которых занимало толстое дульное устройство, визуально похожее на глушитель. Обойдя стол и рассмотрев винтовку со всех сторон, Максим обнаружил в формах ствольной коробки, рукояти и спусковой скобы виденные им ранее черты противотанкового ружья Симонова, на основе которого, судя по всему, винтовка и создавалась.

На этом сходство с противотанковым ружьем, впрочем, и заканчивалось. Ствол винтовки до самого газоотводного узла был забран в кожух, составлявший единое целое с верхней частью ствольной коробки. От смонтированной на газоотводном узле мушки и до расположенного в задней части ствольной коробки целика тянулась длинная планка Вивера, на которую был установлен оптический прицел.

Деревянный приклад выглядел заметно более массивным по сравнению с тем, что помнил Максим на противотанковом ружье. Сошки крепились к нижней части газоотводного узла и не были похожи ни на винтовочные, ни на пулеметные сошки, принятые два года назад.

- В основе винтовки лежит схема противотанкового ружья, которую вы передали мне еще в январе тридцать пятого года и на основе которой мы конструировали автоматическую винтовку, - тем временем, начал рассказывать Симонов. - Но, если в автоматической винтовке автоматика в итоге изменилась почти до неузнаваемости, то при конструировании крупнокалиберной винтовки я предпочел использовать оригинальную схему, с коротким ходом газового поршня и запиранием перекосом затвора.

Вначале мы хотели использовать схему с длинным ходом поршня, как в автоматической винтовке, но такая конструкция негативно влияла на кучность, поэтому мы вернулись к первоначальному варианту. Да и запирание перекосом затвора при крупном калибре показалось мне более надежным.

Ствол имеет длину в семьсот пятьдесят миллиметров и имеет шесть правосторонних нарезов. На ствол установлено весьма сложное дульное устройство, в разработке которого приняли участие Иван и Василий Митины. Это устройство совмещает в себе функции как дульного тормоза, так и глушителя звука выстрела.

- Вы что, винтовку еще и бесшумной сделали? - удивился Максим.

- Нет, что вы, Максим Иванович! - покачал головой Симонов. - До бесшумности нам еще, как до Луны! Однако, благодаря дульному устройству звук выстрела стал лишь немного громче такового у обычной пехотной винтовки, да и отдача снизилась до вполне приемлемого уровня.

- Ф-ф-фух, а то я уж испугался! - выдохнул Максим. - Продолжайте, Сергей Гаврилович!

- Ствольная коробка фрезерованная, жестко соединенная с закрывающим ствол защитным кожухом, - стал дальше рассказывать Симонов. - Понимаю, что это дорого и нетехнологично, но сделать ее штампованной нам не удалось. Возможно, получится в следующей модификации. При конструировании ствольной коробки и ударно-спускового механизма я опирался на опыт работы над автоматической винтовкой.

Снизу, в районе газоотводного узла, крепятся несъемные сошки оригинальной конструкции. Дело в том, что уже имеющиеся винтовочные и пулеметные сошки нам не подошли. Пулеметные - потому, что не регулируются по высоте, а винтовочные просто не выдерживают вес винтовки. Вот мы и разработали свои сошки, повышенной прочности и регулируемые по высоте.

Сверху же на ствольную коробку крепятся механические прицельные приспособления, а между ними, от мушки, находящейся рядом с газовым узлом и до диоптра, смонтированного в задней части ствольной коробки, находится длинная планка Белова для крепления оптического прицела. Мы сделали планку такой длинной, чтобы на нее можно было устанавливать как уже имеющиеся типы прицелов, так и те, что будут разработаны в будущем…

- Постойте-постойте, какая планка? - - Максим, пивший в этот момент воду из стакана, чуть не поперхнулся.

- А вы не слышали? - в свою очередь удивился Симонов. - Было решено, что «планка для установки на оружие прицелов и иных устройств» звучит слишком длинно, поэтому, по предложению товарища Федорова было решено назвать ее вашим именем. В конце концов, использовать единую планку было вашей идеей!

Пока Симонов наливал себе воду и смачивал пересохшее от долгого рассказа горло, Максим пытался переварить свалившуюся на него новость. Он и представить себе не мог, что его предложение о введении планки Вивера обернется тем, что планку назовут его именем. Такое признание его вклада в развитие отечественного вооружения было неожиданным, но вместе с тем и приятным!

- Ну что ж, будем считать, что в историю я уже вошел, - усмехнулся Максим. - Ладно, насчет конструкции винтовки я все более-менее понял. А как у нее с кучностью?

- На дальности в шестьсот метров серия из десяти выстрелов укладывается в круг диаметром тридцать сантиметров, - с готовностью ответил Симонов.

- То есть, в стандарты кучности для снайперских винтовок вы, пусть и впритык, но уложились, - удовлетворенно кивнул Максим. - Скажите, а пострелять из нее можно?

- Конечно, можно! - кивнул Симонов. - Полоса на шестьсот метров в вашем распоряжении!

Взяв со стола снаряженный магазин на десять патронов, весивший, как показалось Максиму, килограмма полтора, Белов зарядил винтовку и направился к огневому рубежу. Улегшись на заранее расстеленной плащ-палатке, он плавно оттянул затвор назад.

Выстрел оказался хоть и громким, но по ушам не бил, да отдача была хоть и ощутимой, но вполне терпимой. Максим подумал, что синяк на плече он себе точно не набьет.

Первый выстрел оказался не слишком удачным, пуля едва зацепила самый краешек круга. К четвертому выстрелу Максим более-менее пристрелялся и начал укладывать пули ближе к центру круга, но все равно, попасть даже не в десятку, а хотя бы в восьмерку ему никак не удавалось.

- Ты неправильно делаешь, - прокомментировала Киу, наблюдавшая за мишенью в бинокль. - При стрельбе нужно не лежать, как на пляже, а правильно напрягать все мышцы тела. Давай, покажу!

Пожав плечами, Максим встал с плащ-палатки, уступая место Киу. Передав Белову бинокль, девушка улеглась рядом с винтовкой, перезарядила ее и прижалась плечом к прикладу.

Несмотря на свободную форму, в которую была одета Киу, было видно, как поочередно напряглись мышцы ее предплечий, плеч, спины и бедер, превращая тело девушки в подобие жесткого станка для оружия. Пристрелялась Линь несколько быстрее Максима, уже с третьего выстрела начав класть пули в девятки и десятки.

- Вот как-то так, - довольно улыбнулась Линь, вставая с плащ-палатки и поднимая винтовку.

- Молодец, Киу! Собственно, поэтому-то снайпер в группе ты, а не я, - улыбнулся в ответ Максим. - Что скажешь про винтовку?

- Хорошая, - ответила Киу. - Постоянно я бы ее таскать не стала, но для решения некоторых задач - предпочла бы именно ее. Ей бы еще прицел помощнее, скажем, десятикратный…

- Прицел закажем, - кивнул Максим. - Поручим разработку ленинградскому Государственному Оптическому Институту. В целом же я с тобой согласен, винтовка хорошая, но предназначена для решения специфических задач. Я буду рекомендовать товарищам Кирову и Ворошилову принять ее на вооружение.

Симонов довольно улыбнулся. Ему, как конструктору было очень приятно, что его творение оценили по достоинству.

- Хорошо, Сергей Гаврилович, с винтовкой мы разобрались, - произнес Максим в то время, как Киу ставила оружие обратно на стол. - Чем еще похвастаетесь?

- По собственной инициативе мы с товарищем Блюмом разработали автоматическое дробовое ружье, которое и хотели бы вам продемонстрировать, - ответил Симонов.

В ходе учебы в центре подготовки «Хроноса» Максим не только слышал о существовании автоматических дробовиков, но и видел видеоролики со стрельбой из них. Внешне такие дробовики впечатляли своей мощью, но, насколько было известно Белову, американцы, в основном и занимавшиеся созданием подобного оружия, отказались от его дальнейших разработок. Слишком уж оно получалось узкоспециализированным. И вот, в тридцать восьмом году конструктор Симонов говорит, что он разработал автоматический дробовик!

- Неожиданно… - протянул Белов, рассмотрев дробовик поближе. - Скажите, Сергей Гаврилович, как вам такое, вообще, в голову-то пришло?

На первый взгляд оружие выглядело массивным… по-другому, пожалуй, и не скажешь. Ствольная коробка отчасти напоминала таковую у автоматической винтовки, но была заметно шире и «квадратнее». Ствол и газоотводный механизм снизу скрывало деревянное цевье с канавками под пальцы, а сверху - металлический перфорированный кожух.

Поскольку кожух, верхняя часть ствольной коробки и гребень приклада находились на одной линии, прицельные приспособления в виде мушки и диоптрического целика размещались на высоких стойках, между которых расположилась и рукоять затвора. Снизу располагалась совершенно обычная пистолетная рукоять, возле которой находился привычный Максиму по автоматической винтовке трехпозиционный переводчик-предохранитель.

- Ну, если честно, мне очень понравилась та схема противотанкового ружья, и я начал задумываться, что еще можно разработать на ее основе, - признался Симонов. - Автоматическую винтовку на ее основе я уже сделал, крупнокалиберную снайперскую - тоже, а для пистолетов-пулеметов и пулеметов она не подходит… Осталось только ружье. Этой идеей заинтересовался Михаил Николаевич, и мы приступили к работе.

Правда, в ружье мы использовали схему газоотводной автоматики с длинным ходом газового поршня, жестко соединенного с затворной рамой, как это было реализовано в автоматической винтовке, - рассказал Сергей Гаврилович. - Запирание, впрочем, я оставил перекосом затвора. Ударно-спусковой механизм вместе с переводчиком-предохранителем я тоже позаимствовал от автоматической винтовки.

Михаил Николаевич же внес в конструкцию ружья весьма оригинальный возвратный механизм, состоящий из двух пружин. Такая конструкция не только уменьшила отдачу, но сократила скорострельность до трехсот выстрелов в минуту. Также он является разработчиком барабанного магазина для этого ружья…

- Кстати, о магазине, - тут же задал вопрос Белов, во время рассказа Сергея Гавриловича вертевший дробовик в руках. - Скажите, а для чего позади приемника магазина нужна подобная направляющая?

- Понимаете, Максим Иванович, во время испытаний первых опытных образцов случалось, что при стрельбе очередями из ружья вырывало магазин, особенно - тяжелый барабанный. Вот мы и добавили в конструкцию упор, одной стороной крепящийся к приемнику магазина, а другой - к нижней части пистолетной рукоятки.

- Понятно, - кивнул Максим. - Ладно, почему вы разработали автоматический дробовик, мне более-менее ясно, а как вы представляете себе его место в системе вооружения РККА?

- Разрешите, товарищ Белов? - Блюм, ранее с Максимом не работавший, предпочел обратиться к нему официально. - Насколько я понимаю, дробовые ружья применяются во время боев в окопах, помещениях и других тесных местах. Наше с Сергеем Гавриловичем ружье предназначено для тех же целей, но, благодаря отъемным магазинам его будет гораздо быстрее перезаряжать. А с барабанным магазином на двадцать четыре патрона - еще и реже!

- Логично, - признал Максим. - А автоматический огонь?

- Тут два момента, - ответил Блюм. - На наш взгляд, в ближнем бою, когда счет идет на секунды, лучше выпустить несколько зарядов картечи очередью, но гарантированно поразить противника. Это, во-первых. А во-вторых, для нашего ружья в конструкторском бюро Таубина был разработан специальный осколочный-фугасный боеприпас. Так вот, мы считаем, что очередь такими боеприпасами, выпущенная, скажем, в окно, сработает не хуже, чем брошенная в это самое окно граната. Вот, взгляните!

Блюм протянул Максиму металлический цилиндр длиной около пяти сантиметров, один конец которого был скругленным, а другой - заужен и снабжен четырьмя сложенными лепестками, которые, вероятно, после выстрела должны будут раскрыться и стабилизировать боеприпас в полете.

«Все чудесатее и чудесатее… - подумал Максим, вертя в пальцах боеприпас. - Получается, Симонов с Блюмом не только на полвека раньше американцев создали автоматический дробовик, но и придумали боеприпас «Frag-12»? Осталось понять, что теперь делать с этими их разработками!»

- А что за заряд используется в этом боеприпасе? - уточнил Максим.

- Семь граммов морской смеси, - с готовностью ответил Блюм. - Это смесь тола, алюминия и гексогена. Гексоген - это взрывчатое вещество, которое с двадцатых годов все активнее применяется…

- Я знаю, что такое гексоген, - кивнул Максим. - Но ведь такие боеприпасы должны быть довольно дорогими, одни только складывающиеся стабилизаторы чего стоят!

- Да, боеприпасы получились весьма недешевыми, но я не сомневаюсь в их эффективности! - возразил Блюм. - Вы только представьте, насколько может возрасти огневая мощь нашей армии!

Вообще-то, Максиму хотелось сообщить товарищам конструкторам, их концепция автоматического дробовика с осколочными боеприпасами, безусловно, весьма интересная, но вот реализация ее на практике представляется ему весьма сомнительной. Но, пока Максим пытался сформулировать свою мысль так, чтобы не обидеть конструкторов, возникло обстоятельство, помешавшее ему высказать все, что он думает.

- Ich will es mir selbst![4] - за спиной Максима раздался взволнованный шепот Греты.

Обернувшись, Максим увидел, что Шнайдер не отрывает взгляда от дробовика и только что не облизывается на него.

«Ну, разумеется, - покачал головой Максим. - Грета еще в Испании показала себя поклонницей боя на коротких дистанциях и скоростной стрельбы!»

- Ну, пробуй, что с тобой поделать? - вздохнул Максим, передавая Грете ружье.

Грета приняла из рук Максима дробовик, взвесила его в руках, после чего перебросила через плечо ремень. После того, как она присоединила к оружию барабанный магазин, на лице ее расплылась довольная улыбка.

- В барабанах у нас только стандартные патроны с картечью, - счел нужным сообщить Блюм. - Осколочных боеприпасов у нас пока что мало, поэтому мы зарядили их в обычные коробчатые магазины.

- Да Грете все равно, какие там боеприпасы, ей лишь бы что-то автоматическое и с барабаном! - не удержавшись, прокомментировал Максим. - Удивительно, что она еще не попросила сделать ей автоматический револьвер…

- А можно? - тут же обернулась Грета.

- Вот зачем я это сказал? - закатил глаза Максим. - Но, вообще, можно, в годы Империалистической войны был револьвер «Веблей-Форсберри», перезаряжавшийся за счет отдачи.

- Ну-у-у, так не интересно! - протянула Грета. - Я «мельницей» быстрее стреляю!

- Вот и умница! - улыбнулся Максим. - А теперь марш испытывать дробовик!

- Есть! - резко развернувшись, Грета строевым шагом направилась к рубежу.

Первые несколько выстрелов по мишени, расположенной метрах в десяти от рубежа, Шнайдер сделала одиночными, после чего конструктор Блюм удивленно на нее посмотрел. По-видимому, он не ожидал, что девушка может так легко управляться с тяжелым дробовиком, имевшим, к тому же, ощутимую отдачу. Для Максима же ничего удивительного в этом не было, он, в отличие от Блюма, знал, что Грета при своих ста восьмидесяти шести сантиметрах роста имеет вполне развитую мускулатуру и здоровье, как у лошади.

Отстреляв десяток выстрелов по мишеням, Грета переключила дробовик на автоматический огонь. С непривычки первая очередь у нее получилась излишне длинной, отчего девушку заметно качнуло. Тогда Шнайдер убрала дробовик от плеча и остаток барабана расстреляла от пояса, быстро приноровившись отсекать короткие очереди.

- Здорово! - со счастливой улыбкой произнесла Грета, отсоединяя от ружья пустой магазин. - А можно осколочные боеприпасы попробовать?

Максим бросил ей прямой коробчатый магазин, снаряженный восьмью осколочными боеприпасами. Ловко поймав его, Грета зарядила ружье и передернула затвор. Первый же выстрел оставил в дощатом щите внушительную дыру, второй и третий - заметно расширили ее, а длинная очередь на пять оставшихся патронов - и вовсе разнесла остатки щита в щепки. Из пяти зарядов, правда, два не взорвались, но щиту и оставшихся трех хватило!

- Erstaunlich! - выдохнула Грета, опуская ствол ружья и поворачиваясь к наблюдавшему за ее стрельбой Белову. - Максим, я ведь получу эту штуку вместо старого ружья, правда?

- Посмотрим, - при виде Греты, мило хлопавшей глазами и старательно изображавшей из себя глупенькую блондинку, Максим не удержался от улыбки. - Доложу товарищу Ворошилову, что ружье имеет определенные перспективы, а дальше пусть он сам думает. Для вас же, товарищи конструкторы, у меня есть ряд замечаний, - повернувшись к Симонову и Блюму, закончил Максим.

- Слушаем вас, товарищ Белов, - подобрался Блюм.

- Во-первых, подумайте, как установить на ружье планку… хм-м-м… планку Белова, - запнувшись на непривычном названии, посоветовал Максим.

- Но зачем, товарищ Белов? - удивился Блюм. - Вы что же, хотите поставить на дробовое ружье оптический прицел?

- Сейчас в ГОИ разрабатывается коллиматорный прицел для ручного стрелкового оружия. На дробовике он будет весьма полезен, - пояснил Максим. - И, во-вторых, доведите надежность осколочных боеприпасов до приемлемого уровня и проведите их нормальные испытания.

- Сделаем, - кивнул Симонов.

Про начало работ над коллиматорным прицелом Максим узнал, когда читал про изобретение товарищем Лосевым светодиода. Что удивило Максима больше всего, что Николай Виноградов самостоятельно прочитал в базе про коллиматорные прицелы и, узнав про появление у нас рабочего светодиода, сам сообразил отправить в ГОИ задание на разработку коллиматора.

- Товарищ Слостин, вы, кажется, тоже хотели продемонстрировать нам что-то интересное? - Максим, тем временем, обратился к последнему из присутствовавших на стрельбище конструкторов.

- Да, товарищ Белов, - было заметно, что Слостин волнуется, непонятно только - от неуверенности в себе или же от того, что ему приходится демонстрировать свои разработки какому-то молодому человеку из НКВД. - Мною был разработан многоствольный пулемет, который, на мой взгляд, может значительно повысить огневую мощь Красной Армии!

- Многоствольный пулемет? - заинтересовался Максим. - Показывайте, Иван Ильич!

Слостин подвел Максима к столу, на котором, установленный на колесный станок от «Максима», стоял восьмиствольный пулемет, верхние стволы которого выступали вперед над нижними. За блоком стволов располагалась короткая ствольная коробка с широкой горловиной для ленты справа и массивным рычагом, служащим, судя по всему, для приведения оружия в боевую готовность.

Дав Максиму и его спутницам рассмотреть оружие со всех сторон, Иван Ильич повел их к рубежу, где уже был установлен второй такой же пулемет. По кивку Слостина один из инструкторов полигона зарядил в оружие стандартную металлическую ленту, принятую в тысяча девятьсот тридцать шестом году, а другой - потянул рычаг на себя, отчего блок стволов провернулся против часовой стрелки.

- Товарищ капитан государственной безопасности, пулемет конструкции товарища Слостина к демонстрации готов! - доложил один из инструкторов.

- Огонь! - скомандовал Максим.

Первые же выстрелы заставили Максима вздрогнуть. За время боев в Испании Белов неоднократно слышал, как стреляют и пулемет Дегтярева, и его знаменитый тезка - пулемет Максима, и разные экзотические модели, неведомыми путями оказавшиеся в руках республиканцев. Звук же пулемета Слостина не походил на звук ни одного пулемета. Он был похож не то на гул самолетной турбины, слышанный Максимом, когда его, вместе с другими курсантами учебного центра возили на отдых в Крым, не то на многократно усиленный вой дисковой пилы.

Гул длился недолго, всего четыре секунды, за которые пулемет успел «сожрать» полную ленту на двести патронов, а сержант-инструктор - самым натуральным образом перепилить несколько щитов для мишеней. Звуки стрельбы давно стихли, а все, присутствовавшие на стрельбище, так и стояли с открытыми ртами, находясь под впечатлением продемонстрированной мощи.

- Das ist fantastisch! - наконец, выдохнула Шнайдер.

- Нет, Грета, эту дуру в качестве личного оружия ты точно не получишь! - на всякий случай предупредил Максим немку, на что та только насмешливо фыркнула. - Впрочем, штука, и правда, получилась впечатляющей! Скажите, Иван Ильич, вы не рассматривали возможность увеличения калибра вашего пулемета?

- Нет, а зачем? - не понял Слостин.

- Иван Ильич, давайте честно, - вздохнул Максим и ненадолго замолчал, подбирая слова. Обижать неплохого конструктора и, судя по всему, хорошего человека ему очень не хотелось. - У вашего пулемета весьма интересная схема работы автоматики. Если я правильно понял, то газы, отводимые из стреляющего в данный момент ствола, двигают поршень, связанный с затвором ствола предыдущего, так?

- Все верно, товарищ Белов, - кивнул Слостин. - Но я не понимаю…

- Дослушайте, пожалуйста, - мягко перебил его Белов. - Но, при столь интересной схеме, ваш пулемет в исполнении под винтовочный патрон имеет весьма ограниченную область применения. Для пехотного оружия он обладает совершенно избыточной скорострельностью. Он вполне подойдет на роль бортового вооружения вертолетов, когда их товарищи Миль с Камовым доделают, и, пожалуй, что все. Зато, если вы увеличите калибр пулемета хотя бы до двенадцати и семи десятых миллиметра - область его применения заметно расширится. А еще ваша схема автоматики - это отличная платформа для малокалиберных зенитных систем ближнего радиуса действия!

- Я попробую, - несколько обескураженно ответил Слостин.

- Попробуйте еще поэкспериментировать с количеством стволов, - порекомендовал Максим. - Ваша система весьма перспективна, Иван Ильич, так что не опускайте руки!

- Спасибо, товарищ Белов! - воспрял духом Слостин. - Я постараюсь.

В Москву Максим возвращался в хорошем настроении. Новые образцы, пусть и нуждались еще в доработке, но уже выглядели многообещающе. Сегодня в оборону страны был заложен еще один маленький кирпичик.

2 августа 1938 года. 20:39.

Квартира С. М. Кирова. Москва, 1-й корпус Кремля.

Доложить о результатах поездки на полигон Максим смог уже следующим вечером, когда товарищ Киров пригласил его к себе в квартиру на ужин, на котором будет присутствовать также и товарищ Ворошилов. Как объяснил Сергей Миронович, собираться после службы на ужине и в неформальной обстановке обсуждать текущие дела ему и другим наркомам было удобнее, чем ездить друг к другу в наркоматы, поскольку работали все в разных местах, а жили - рядом, на территории одного Кремля.

Когда Максим вошел в квартиру Кирова, Климент Ефремович уже был там. После того, как они с наркомом обороны тепло поздоровались, Киров пригласил всех за стол. Под наваристую уху и тушеное мясо с печеной картошкой о делах предпочли не говорить, вместо этого Максим развлекал Кирова и Ворошилова байками о своих приключениях в Испании. И только когда на стол подали самовар, заварочный чайник с ароматным китайским чаем и пирожки, разговор зашел о серьезных вещах.

- Я слышал, Максим, ты вчера на полигон ездил? - спросил Ворошилов. - Что скажешь о крупнокалиберной винтовке товарища Симонова? А то крупнокалиберный пулемет, который Дегтярев по твоему техзаданию дорабатывал мы на вооружение уже приняли, с ним все сразу понятно было, а вот что такое крупнокалиберная снайперская винтовка - мы толком и не разобрались.

- Ну, что сказать… - ответил Максим. - Собственно, что я от Симонова требовал, то он и сделал. Винтовка калибра двенадцать и семь десятых миллиметра предназначена, в первую очередь, для борьбы с материальными объектами противника. Уничтожить с большой дистанции, скажем, передвижной узел радиосвязи на шасси грузовика или бронетранспортера, взорвать автоцистерну с бензином, одним выстрелом вывести из строя двигатель самолета на аэродроме - все это при помощи данной винтовки можно сделать запросто. Ну, и для ликвидации вражеских командиров она подходит просто идеально. Пуля такого калибра подранков не оставляет.

- То есть, это оружие, в первую очередь, для разведывательно-диверсионных подразделений, - заключил Ворошилов. - А против танков эту винтовку использовать можно?

- Разве что против легких, вроде немецких «Panzer I» и «Panzer II», ну, или нашего Т-26, - ответил Максим. - «Panzer IV», с его пятидесятимиллиметровой лобовой броней, винтовка точно не возьмет. Хотя… если первым выстрелом сбить у «четверки» гусеницу, а потом, когда его развернет - отстреляться в борт корпуса, в район бензобаков, или в кормовую часть башни - может и получиться. Но не гарантирую, тут, как говорится, пробовать надо!

- Жаль, конечно, что против танков она плохо применима, но все равно, штука полезная получилась, - заключил Ворошилов. - Сергей Миронович, мне кажется, что винтовку нужно запускать в серийное производство и принимать на вооружение как РККА, так и НКВД.

- Согласен, - кивнул Киров. - Нам такая винтовка точно пригодится, пускай и в ограниченных количествах.

- А что там товарищи конструкторы натворили по собственной инициативе? - поинтересовался Ворошилов. - Я слышал, они придумали что-то очень интересное?

- Тут все не так однозначно, Климент Ефремович, - сделав глоток чаю, покачал головой Белов. - С одной стороны, автоматический дробовик конструкции Симонова и Блюма, действительно, получился более эффективным уже имеющегося на вооружении ружья хотя бы из-за возможности быстрой смены магазина. А вот наличие у него режима автоматического огня кажется мне излишней. На словах возможность выпустить в противника шквал картечи выглядит очень эффектно, на практике же подобная огневая мощь представляется мне избыточной.

Про осколочный боеприпасы для дробовика я слышал еще в моем времени. На западе одно время их рекламировали чуть ли не как чудо-оружие, но до применения их в реальных военных конфликтах, насколько мне известно, дело так и не дошло.

Словом, я сперва хотел предложить выпилить из дробовика возможность автоматического огня и принять его на вооружение в самозарядном варианте, но потом все же решил поручить Симонову и Блюму провести всесторонние испытания осколочных боеприпасов. Вдруг они вопреки моим ожиданиям окажутся эффективны? И потом, если бы я сразу похоронил этот проект - Грета отгрызла бы мне голову за то, что я лишил ее такого прекрасного автоматического оружия, - решил закончить свой рассказ шуткой Максим.

- Что, твои девчонки из тебя уже веревки вьют? - рассмеялся Ворошилов. - Но ты прав, пусть испытывают, может и выйдет что хорошее. Вот только что ты будешь делать, если проект окажется бесперспективным и его закроют?

- Достану для Греты дробовик из опытной серии, - ответил Максим. - Как раз в ее случае это будет оправдано. Группа у меня маленькая, всего три человека, так что нужно пользоваться любой возможностью повысить ее боевую мощь.

- Логично, - признал Климент Ефремович. - А что насчет пулемета? Мне докладывали, что у него какая-то очень оригинальная конструкция.

- С пулеметом тоже все далеко не однозначно, Климент Ефремович, - ответил Максим. - Конструкцию товарищ Слостин, и правда, придумал весьма оригинальную. Чтобы сделать многоствольную систему на чистой автоматике - это постараться надо! Американцы, например, и в двадцать первом веке ничего подобного создать не смогли, у них все многоствольные пушки и пулеметы от электропривода работают.

Однако, несмотря на оригинальность конструкции, в нынешнем виде я считаю пулемет неприменимым. Слостин разрабатывал его как станковый пулемет для пехоты, но вот именно в пехотных подразделениях его скорострельность в три тысячи выстрелов в минуту будет откровенно избыточной. Поэтому я предложил товарищу Слостину попробовать сделать крупнокалиберный пулемет зенитку.

Дело это, конечно, небыстрое, но, если получится - то крупнокалиберные пулеметы можно будет ставить на тяжелые бомбардировщики в качестве оборонительного вооружения. Скорострельные же зенитки нам очень пригодятся несколько позже, когда у противника появятся реактивные самолеты, особенно если мы научимся наводить их по радиолокатору.

- А в твоей истории Слостин что-нибудь подобное разрабатывал? - спросил Ворошилов.

- Я, честно говоря, так и не вспомнил, что он делал в моей истории, - признался Максим. - Только сегодня, забежав в Осинформбюро, я прочитал заметку о Слостине и его пулеметах. Так вот, согласно этой заметке, позже, уже в сороковые годы, он разработал многоствольный пулемет калибра четырнадцать с половиной миллиметра.

- Думаешь, если он крупнокалиберный пулемет сделал, то и с зениткой справится? - недоверчиво уточнил Ворошилов. - А впрочем, пусть попробует! Я поговорю с наркомом оборонной промышленности Ванниковым[5], чтобы он взял товарища Слостина под свою опеку. Тогда и финансирование появится. Много, скорее всего, не дадут, но хоть какие-то средства обязательно выделят.

- Что ж, Максим, будем считать, что задачу по знакомству с новыми образцами вы выполнили, - произнес Киров. - Чем планируете заниматься дальше?

- Если не будет других поручений - продолжу осмыслять собственный испанский опыт, - ответил Максим. - Для начала постараюсь проанализировать то, в чем принимал участие или хотя бы лично видел. Скажите, Климент Ефремович, а как обстоят дела с осмыслением боевого опыта в РККА? Работа ведется?

- Обижаешь! - фыркнул Ворошилов. - Комдив Штерн еще на кораблях заставил всех красноармейцев писать отчеты об участии в боевых действиях, а их непосредственных командиров - эти отчеты систематизировать. Так что, довольно скоро мы получим подробный анализ боевых действий в Испании, с указаниями, что в оружии, снаряжении и тактике получилось хорошо, а что - не очень.

- Замечательно, - довольно улыбнулся Максим. - Позволите потом ознакомиться?

- Да на здоровье! - усмехнулся Ворошилов. - Может, присоветуешь что-то дельное!

- Да, Сергей Миронович, у меня, можно сказать личная просьба, - обратился Максим к Кирову. - Я хочу вмешаться в судьбу одного хорошего писателя, Михаила Афанасьевича Булгакова…

- Булгаков… - задумался Киров. - Это ведь он написал пьесу «Дни Турбиных»? Я помню, в двадцать шестом году ее обсуждали на Политбюро, и товарищ Сталин лично одобрил ее постановку. Я тогда только стал кандидатом в члены Политбюро…

- Да, это он, - кивнул Максим. - В моей истории он готовил постановку пьесы «Батум», посвященной молодым годам товарища Сталина. Но, когда все уже было готово, товарищ Сталин отменил постановку, сочтя ее несвоевременной. Это стало для Булгакова ударом, после чего он тяжело заболел и в марте сорокового года умер.

- И что же вы хотите предпринять, чтобы изменить судьбу товарища Булгакова? - поинтересовался Киров.

- Ну, во-первых, я хочу посоветовать ему не торопиться с постановкой «Батума», или, хотя бы сперва ознакомить с пьесой товарища Сталина. В этом случае запрет на постановку будет воспринят им не так остро, - ответил Максим.

- Ну, это вы вполне можете сделать и без моего одобрения, - заметил Киров. - А что вы предлагаете «во-вторых»?

А во-вторых, я хочу передать ему распечатку его последнего романа, который он в моей истории так и не успел закончить, - ответил Максим. - А еще я хочу предложить ему пройти курс лечения в нашем санатории.

- А почему бы ему не лечиться в санатории Союза писателей? - удивился Киров. - Уж что-что, а санатории у них отличные!

- Не в ладах он с Союзом писателей, - поморщился Максим. - Кстати в своем неоконченном романе Булгаков эту организацию крайне едко высмеял.

- Ну, хорошо, - наконец, кивнул Киров. - Одного писателя мы, конечно, вылечим, не обеднеем. Да и спасти жизнь талантливому писателю - тоже дело хорошее. Но я не понимаю, почему вы решили заняться этим лично?

- Ну, мне очень хочется прочитать «Мастера и Маргариту» в задуманном автором виде, а не под редакцией его вдовы, - ответил Максим. - Плюс, публикация романа неизбежно вызовет шквал критики, в том числе и со стороны Союза Писателей, что даст нам повод слегка встряхнуть этот гадюшник…

- Надо же, как ты их! - расхохотался Ворошилов.

- А по-другому никак, - усмехнулся Белов. - Писатели, как и, вообще, творческая интеллигенция, имеет свойство становиться оппозиционной к власти, которая, якобы не дает им самовыражаться. И если в буржуазных странах этот вопрос решается сам собой, поскольку издательства, как частные организации, сами решают, что им печатать, то мы, как государство социалистическое, не можем содержать разнообразных бездарей и антисоветчиков. И, раз уж мы публикуем книги советских писателей на народные деньги, эти самые писатели должны служить народу, а не ныть по поводу так называемой «свободы творчества»!

- Согласен, - кивнул Киров. - Хорошо, действуйте, Максим, только распечатайте, пожалуйста, роман Булгакова в двух экземплярах. Мне тоже стало интересно с ним ознакомиться!

6 августа 1938 года. 18:27.

Москва, Пионерские пруды.

Одним субботним днем, когда Солнце еще только-только начало ползти в сторону заката, на Пионерских прудах, по старинке называемых москвичами Патриаршими, гулял по аллеям один гражданин. Еще не старый, но уже и не молодой, одетый в летний серый костюм с галстуком-бабочкой и приличную фетровую шляпу, гражданин этот был среднего роста, строен и гладко выбрит.

Был это никто иной, как Михаил Афанасьевич Булгаков, врач, писатель, драматург и театральный режиссер. Гулять здесь он полюбил еще в те времена, когда жил неподалеку, на Большой Садовой улице. И хоть он уже много лет как съехал оттуда, он все равно частенько приезжал на Патриаршие, чтобы погулять по аллеям в тени зеленеющих лип.

Совершив «круг почета» по аллеям, Михаил Афанасьевич устроился на скамейке лицом к пруду и спиной к Малой Бронной улице и задумался. Мысли его занимал его роман, который он то бросал писать, сжигая при этом все черновики, то начинал снова. И даже окончательное решение озаглавить роман «Мастер и Маргарита» Булгаков принял совсем недавно.

Обдумывая сцену, в которой сотрудников зрелищной комиссии должна будет обуять «хоровая лихорадка», и пытаясь решить, как сделать эту сцену как можно более сатиричной, Михаил Афанасьевич совершенно не заметил появления на параллельной Малой Бронной аллее нового лица.

Лицо это было высоким молодым человеком лет двадцати на вид, одетым в черный костюм-тройку с такого же цвета рубашкой и галстуком. Черный берет с охотничьей кокардой в виде рожков, ружей и оленьей головы он носил лихо заломленным на правое ухо. В руке молодой человек нес совершенно новый с виду портфель из черной кожи.

Молодого человека Булгаков заметил лишь тогда, когда тот прошел мимо него и уселся на соседнюю скамью. Окинув писателя мимолетным взглядом, молодой человек повернулся к пруду и принялся наблюдать за плававшими в нем утками. Лицо его в этот момент приняло совершенно умиротворенное выражение.

Через несколько секунд Булгаков, все мысли которого занимала глава романа, и думать забыл про сидевшего по соседству молодого человека, поэтому его голос, а особенно - слова, заставили его вздрогнуть.

- Скажите, Михаил Афанасьевич, как ваше самочувствие? - безо всякого приветствия поинтересовался молодой человек.

- Что, простите? - будучи вырванным из размышлений Булгаков не сразу сообразил, о чем его спрашивают.

- Я спросил, как вы себя чувствуете, - повторил молодой человек. - Мне кажется, вам не повредит лечение в хорошем санатории.

- Простите, но я не понимаю вашего интереса к моему здоровью, - справившись с удивлением, произнес Булгаков.

- Видите ли, Михаил Афанасьевич, мне очень интересно прочитать ваш роман про Мастера и Маргариту именно в вашем, авторском виде, а не под редакцией вашей супруги, - ответил молодой человек. - И уж тем более, не в обработке всяких там редакторов, которые, разумеется, понимают авторский замысел гораздо лучше, нежели сам автор.

Последние слова молодого человека прозвучали настолько язвительно, что Михаил Афанасьевич непроизвольно усмехнулся. И только потом до него дошел смысл сказанного.

- Я не буду спрашивать вас, откуда вы узнали о моем романе, хотя я никому, кроме Лены[6], его еще не показывал, - серьезно посмотрев на молодого человека, произнес Булгаков. - Но почему вы думаете, что я не успею его закончить? Вы говорите столь уверенно, будто вам известна дата моей смерти!

- Известна, конечно, это ведь не теория струн! - усмехнулся молодой человек. - Если ничего не предпримете, то умрете вы десятого марта тысяча девятьсот сорокового года, в своей постели, окруженный женой и друзьями.

Вот тут-то Булгакова проняло по-настоящему! Несмотря на свой показной атеизм, Михаил Афанасьевич был воспитан в глубоко религиозной семье и потому - обладал религиозно-мистическим сознанием, отчего точная дата его смерти, озвученная молодым человеком, потрясла его до глубины души.

- Кто вы? - враз охрипшим голосом прошептал Булгаков. - Посланник Высших Сил или…

- Нет, что вы, я не ангел Господень и уж точно не посланник нечистого! - рассмеявшись, молодой человек полез во внутренний карман пиджака. - Я всего лишь капитан государственной безопасности!

«Капитан Белов Максим Иванович, - прочитал Булгаков в красной книжечке, предъявленной ему в раскрытом виде. - Состоит в должности особоуполномоченного при наркоме вн. дел СССР».

- Ну что, убедились, Михаил Афанасьевич? - с улыбкой поинтересовался Белов.

- Но, тогда откуда… - выдавил из себя Булгаков.

- Служба у нас такая, все про всех знать, - все так же улыбаясь, сообщил Белов.

При этих словах Булгаков слегка успокоился. Внимание со стороны НКВД было делом не самым приятным, но, по крайней мере, вполне объяснимым. Да и несколько лет назад он уже удостаивался внимания ОГПУ, причиной какового стал доклад начальника Главлита Павла Лебедева-Полянского в ЦК, в котором он назвал его повесть «Собачье сердце» «явно контрреволюционной». Тогда-то к нему и пришли с обыском, изъяв в ходе которого несколько машинописных копий повести «Собачье сердце» и личный дневник в придачу.

Когда потрясение, вызванное словами Белова, слегка отпустила Михаила Афанасьевича, он ощутил сильное желание закурить. Похлопав себя по карманам пиджака, Булгаков сообразил, что трубку, к которой он пристрастился в последние годы, он благополучно забыл дома.

- Вы курить хотите, насколько я вижу? - поинтересовался Белов, с интересом наблюдавший за его манипуляциями. - Вы какие папиросы предпочитаете?

- Ну… «Нашу марку»… - растерянно ответил Булгаков.

- Угощайтесь! - предложил Белов, доставая из кармана коробку папирос.

Булгакова, конечно, удивило, что у его случайного знакомца нашлась именно «Наша марка», но зажигалка, протянутая им следом за коробкой папирос, заинтересовала его гораздо больше. Была она сделана из какого-то большого патрона и до блеска отполирована.

- Ну так что, Михаил Афанасьевич, не надумали еще заняться своим здоровьем? - поинтересовался Белов, вслед за Булгаковым достав из коробки папиросу и закурив.

- После ваших слов о дате моей кончины - задумался, - признался Булгаков. - Вот только получить путевку в санаторий мне, боюсь, будет затруднительно. У меня, знаете ли, не самые хорошие отношения с Союзом писателей…

- Знаю, - кивнул Белов. - Поэтому я поговорил с товарищем Кировым, и он дал добро на лечение вас в одном из наших санаториев.

- Лечиться в НКВД? - неподдельно удивился Булгаков. - Это как-то неловко, что-ли… Да и что про меня подумают в том же Союзе писателей?

- А вам не все ли равно, что про вас подумают, если это поможет вам жить и творить дальше? - вопросительно поднял бровь Белов. - И потом, у меня достаточно полномочий, чтобы отправить вас лечиться принудительно. Мне не сильно нравится такой вариант, но, если понадобится - я это сделаю. Как я уже говорил, мне очень хочется прочитать роман «Мастер и Маргарита» в том виде, в котором вы его задумали!

- Ну… если вы так ставите вопрос, то я согласен, - не вполне уверенно произнес Булгаков.

- Вот и отлично! - обрадовался Белов. - В ближайшие дни вы с супругой получите путевки в один из наших санаториев. Да, у меня для вас подарок, - похлопав ладонью по портфелю, сообщил Белов. - Но прежде, чем о нем говорить, предлагаю чего-нибудь выпить. Что-то жарко сегодня!

В подтверждение своих слов молодой человек стянул с головы свой щегольский берет и промокнул платком коротко стриженные волосы.

- Я туда уже заглядывал, - сообщил Булгаков, вслед за Беловым посмотрев на пестро раскрашенную будочку с надписью «Пиво и Воды». - Нарзану у них нет, пиво привезут позже, осталась только абрикосовая, да и та - теплая!

- Гадость какая! - поморщился Белов. - Но все же лучше, чем ничего. Идемте!

Идя вслед за энергично зашагавшим в сторону будочки Беловым, Михаил Афанасьевич заметил, что народу на Патриарших особо не прибавилось. Разве что на одной из лавочек неподалеку о чем-то щебетали две необычайно красивые девицы, одна из которых была в белом платье, а другая - в красном.

Когда мимо девиц прошел Белов, те на мгновение прекратили разговор и проводили его взглядами, что с точки зрения Булгакова было абсолютно естественным. Его знакомец был высок, строен, да и вообще - наружность имел приятную. Такой, определенно, должен был нравиться женщинам.

Абрикосовая вода, которую продавщица в будочке разливала из большой бутыли дала обильную желтую пену, и в воздухе сразу же запахло парикмахерской. Поблагодарив продавщицу, Белов бесшумно опустил в стоявшую в окошке металлическую тарелочку несколько монет и отсалютовал Булгакову стаканом.

- Теперь об обещанном мной подарке, - произнес Белов, когда они с Михаилом Афанасьевичем напились и уселись на скамейку возле будочки. - В этом портфеле находится распечатка вашего романа в том виде, в котором он мог бы увидеть свет через много-много лет.

- Через много лет? - успокоившийся было Булгаков оказался вновь выбит и колеи. - Но как? Откуда?

- А вы разве не слышали, что рукописи не горят? - загадочно ответил Белов. - Берите и не спрашивайте, откуда я это взял. Надеюсь, эта распечатка поможет вам быстрее закончить и издать ваш роман. Да, и если позволите, я хочу дать вам совет…

- Слушаю вас, - произнес Булгаков, несмотря на потрясение, начавший испытывать жгучее желание вернуться домой и приступить к изучению содержимого портфеля.

- Некоторые ваши иносказания слишком сложны для массового читателя, - произнес Белов. - Я, к примеру, только после консультации у специалиста понял, что слова «в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат» сообщают читателю, что рассказ о происходившем в Ершалаиме является ложью. Большинство же читателей хорошо, если слышали о том, что был такой Понтий Пилат, а уж о том, что он были префектом, а не прокуратором, да и резиденция его находилась в Кесарии, а не в Иерусалиме - им и вовсе неизвестно.

- Пожалуй, вы правы, - произнес Булгаков, удивленный познаниями своего собеседника. - Наверное, мне стоит упростить некоторые моменты…

- Что ж, тогда не буду вас дольше задерживать, - улыбнулся Белов. - Я же вижу, как вам не терпится ознакомиться с текстом собственного романа!

Кивнув, Михаил Афанасьевич встал со скамейки, немного неловко пожал Белову руки и направился к выходу. Домой он добрался, словно в полусне. Оказавшись в своей квартире, Булгаков с головой погрузился в чтение романа, практически не реагируя на происходящее вокруг.

Максим же Белов, распрощавшись с писателем, встреча с которым также не оставила его равнодушным, еще несколько минут сидел на лавочке и задумчиво курил. Наконец, он щелчком отправил в урну окурок и направился к выходу из парка, ведущему на Малую Бронную улицу, где его ждала машина.

И хотя ни гражданин в жокейском картузе и с глумливой физиономией, ни огромный, как боров, черный кот по дороге ему не встретились, да и никакого турникета на выходе не было, Белов все равно крайне внимательно смотрел себе под ноги. Мало ли что!

Примечания:

[1] - В РИ первая ВСХВ должна была открыться 1 августа 1938 года, но, из-за того, что не уложились в сроки, открытие было перенесено на 39-й год.

[2] - АИ.

[3] - В воспоминаниях А. И. Микояна о своей поездке в США данное блюдо называется именно так.

[4] - Я хочу себе это! (Нем.)

[5] - АИ. Наркомат оборонной промышленности возглавлял сперва Моисей Рухимович, а затем - Михаил Микоян. Ванников возглавлял созданный в 1939 году наркомат вооружений.

[6] - Имеется в виду Елена Сергеевна Шиловская, третья жена М. А. Булгакова.

Часть третья, глава четвертая. КУЛЬТУРНАЯ СТРАНИЦА.

«Я говорил ему, а он: «Коктейль, коктейль!» Хиппи лохматый!»

Василий Харитонов, слесарь.

7 августа 1938 года. 06:11.

Квартира М. А. Булгакова. Москва, улица Фурманова, дом 3/5, квартира 44.

- Миша, что с тобой случилось? - требовательно спросила Елена Сергеевна Булгакова. - Со вчерашнего вчера ты сам не свой!

Вчера ее супруг, Михаил Афанасьевич Булгаков, ушел по своему обыкновению погулять на Патриаршие, а вернулся оттуда невероятно возбужденным, да еще и с каким-то портфелем в руках. Ничего толком не объяснив, Михаил Афанасьевич заперся в кабинете и принялся изучать какие-то бумаги, совершенно не реагируя ни на что вокруг. Так и не добившись от мужа ничего вразумительного, Елена Сергеевна легла спать.

Под утро сон ее потревожил какой-то шум на кухне. Встав с постели и накинув на плечи старый пуховый платок, Елена Сергеевна отправилась на кухню, чтобы увидеть, как ее супруг наливает себе коньяк, от волнения нещадно стуча горлышком бутылки по краю стакана. Проигнорировав ее вопрос, Михаил Афанасьевич залпом выпил полстакана коньяку, выдохнул, после чего взгляд его, наконец, прояснился.

- Ох, Лена, ты не поверишь, - соизволил наконец ответить Михаил Афанасьевич на вопрос супруги. - А впрочем, почему не поверишь, идем, сейчас ты все поймешь!

Схватив жену за руку, Михаил Афанасьевич повел ее в комнату, прямо к лежавшей на столе неряшливой пачке машинописных страниц. Ничего не понимающая Елена Сергеевна взяла в руки верхнюю страницу и принялась читать.

- «Да, – продолжал неизвестный гражданин, – удивительное у них настроение. Везут покойника, а думают только о том, куда девалась его голова!» - вслух прочитала Елена Сергеевна, после чего подняла на мужа удивленный взгляд. - Миша, но это же…

- Да, Лена, это полный текст моего романа, вместе с теми главами, над которыми я еще только думал, - подтвердил Михаил Афанасьевич.

- Но откуда… Миша, как к тебе попал твой же роман, если некоторые сцены ты еще даже не начал писать? - Елена Сергеевна требовательно посмотрела мужу в глаза.

- Вчера на Патриарших я познакомился с одним молодым человеком, который начал разговор с того, что поинтересовался моим здоровьем, после чего сообщил, что я должен умереть примерно через полтора года, - невесело усмехнулся Булгаков и сразу же поспешил успокоить испуганно всплеснувшую руками супругу. - Лена, не переживай, ничего страшного еще не случилось!

- Это ведь он дал тебе текст твоего романа? - Спросила Елена Сергеевна.

- Он, - подтвердил Булгаков.

- Ох, Миша… - испуганно посмотрела на мужа Елена Сергеевна. - Я бы подумала, что кто-то над тобой жестоко пошутил, а ты и поверил, но раз это сказал тот, у кого есть твой еще не написанный роман, то его слова могут быть правдой! Миша, нужно что-то делать, может быть еще поздно! Путевку в санаторий тебе не дадут, значит нужно будет срочно найти деньги, чтобы лечиться за свой счет…

- Лена, Лена, успокойся! - Михаил Афанасьевич приобнял находившуюся на грани истерики женщину за плечи. - Мой новый знакомый, который, кстати, представился сотрудником НКВД, обещал, что в ближайшие дни мне предоставят путевку в один из их санаториев!

- Он представился сотрудником НКВД? - не поверила своим ушам Елена Сергеевна. - Но зачем им заниматься твоим лечением?

- Товарищ Белов, так, по крайней мере, было написано в его удостоверении, сказал, что ему очень хочется прочитать мой роман именно в моей авторской редакции, - усмехнулся Михаил Афанасьевич. - Не знаю, почему, но я ему верю…

Елена Сергеевна веру мужа в помощь от НКВД не разделяла, но, как оказалось, совершенно напрасно. Несколько дней спустя в квартире Булгаковых раздался дверной звонок. Открывшая дверь Елена Сергеевна увидела на пороге молодого человека в форме сержанта НКВД.

- Здравствуйте, - произнес сержант. - У меня пакет для товарища Булгакова. Скажите, он дома?

- Да, проходите, - растерянно ответила Елена Сергеевна, после чего заглянула в комнату. - Миша, это к тебе!

- Добрый день, - произнес вышедший в прихожую Булгаков.

- Это вам, - произнес сержант, доставая из сумки плотный конверт, запечатанный сургучом. - Здесь путевка на двоих в санаторий и два билета до Ессентуков. Вот, распишитесь в получении! - следом за пакетом в руках Михаила Афанасьевича оказался казенного вида бланк.

- Спасибо! - искренне поблагодарил Булгаков и бросился в комнату за авторучкой.

- И еще, - произнес сержант, пряча подписанный бланк в сумку. - Товарищ Белов просил передать, что ваше лечение может затянуться не на один месяц, так что учите этот факт, когда будете собирать вещи!

15 августа 1938 года. 17:00.

Георгиевский зал. Москва, Большой Кремлевский дворец.

В один из тех дней, когда супруги Булгаковы бегали по Москве, докупая необходимые для длительного пребывания в санатории вещи, в Георгиевском зале московского Кремля чествовали красноармейцев и сотрудников НКВД, заслуживших высокие награды во время исполнения интернационального долга в Испании.

Всего через гражданскую войну в Испании прошло более двенадцати тысяч красноармейцев и командиров, из которых около полутора тысяч были удостоены различных государственных наград. Часть из них уже получила свои награды в июне тридцать седьмого и январе тридцать восьмого годов, сейчас же должна была состояться церемония награждения последних участников гражданской войны, вернувшихся на родину в июле этого года.

Еще несколько дней назад товарищ Киров сообщил Максиму, что он и его девушки были удостоены государственных наград, не сообщив, впрочем, каких именно. Для их получения группа «Авангард» и явилась в полном составе в Георгиевский зал Большого кремлевского дворца, причем, ради этого мероприятия Максиму пришлось сменить свои любимые высокие ботинки на сапоги, а краповый берет - на фуражку, казавшуюся ему весьма неудобной.

Грете и Киу тоже пришлось переодеться в форменные туфли и надеть уставные женские береты. И если Киу, прочитавшая вчера в газете о разгроме японских войск у озера Хасан, пребывала в приподнятом настроении и не обращала внимания на подобные мелочи, то Грета недовольно ворчала.

Вел церемонию награждения секретарь Президиума Верховного Совета СССР Александр Федорович Горкин, а вручал награды сам председатель Президиума Верховного Совета Михаил Иванович Калинин.

- Для присвоения звания «Герой Советского Союза» с вручением Ордена Ленина приглашаются полковник Туржанский Борис Александрович, полковник Серов Анатолий Константинович… - начал называть Горкин звания и фамилии награждаемых.

Часть выходивших была одета в темно-синюю форму военно-воздушных сил, часть в обычную, защитную, по большей части с - черными танкистскими петлицами. Впрочем, оно было и правильно, именно танкисты с летчиками были на переднем крае боев, взламывая оборону противника или же обеспечивая превосходство в воздухе.

Затем состоялось награждение Орденами Ленина, первыми для вручения которых были приглашены комдив Штерн, бригадный комиссар Абрамов и полковник Малиновский. Из сотрудников же НКВД высшей награды Советского Союза удостоились комиссар государственной безопасности второго ранга Артузов и комиссар государственной безопасности третьего ранга Эйтингтон, действовавший в Испании под именем Леонида Александровича Котова.

- Для вручения ордена Красного Знамени приглашаются… - произнес Горкин после того, как награжденные Орденом Ленина заняли свои места в зале, держа в руках обтянутые алым бархатом коробочки.

Награждаемых орденом Красного Знамени набралось несколько десятков, среди которых оказалось немало знакомых фамилий. Здесь был и дослужившийся до старшего лейтенанта Василий Сидоренко, под командованием которого Максим участвовал в штурме университетского городка, и Олег Воронов, с взводом которого группа «Авангард» ходила в разведку под Гвадалахарой, и многие другие.

Слушая многочисленные фамилии награждаемых, Максим, завороженный красотой Георгиевского зала и общей торжественностью происходящего, едва не пропустил момент, когда Горкин назвал и его собственную. И только когда Грета незаметно пихнула его в бок, он встрепенулся и вместе со всеми вышел вперед.

Затем была весьма долгая церемония награждения, во время которой товарищ Калинин вручал награжденным открытые коробочки с орденами, периодически сверяясь с каким-то списком. Что это был за список, Максим понял после того, как Михаил Иванович вручил ему коробочку с орденом, внизу которого был белый щиток с цифрой «2». Тут-то все стало и понятно, товарищ Калинин смотрел в списке, кто награждается в первый раз, а кто - повторно, чтобы знать, кому какой орденский знак вручать!

Вручив Максиму коробочку с орденом, орденскую книжку и грамоту, Калинин неожиданно крепко для своего возраста пожал ему руку, и перешел к следующему награждаемому.

- Поздравляю! - с двух сторон прошептали Максиму девушки, когда последний орден был вручен и он, вместе со всеми, вернулся на свое место.

- Спасибо! - так же шепотом ответил Максим.

Получив награду, Максим заметно расслабился, и не пропустил момента, когда для вручения ордена Красной Звезды были приглашены лейтенант Шнайдер и младший лейтенант Линь. И если Грета, услышав свою фамилию, встрепенулась и вышла вперед, то слегка пришибленную величием происходящего Киу пришлось толкать в бок уже Максиму.

- Дорогие товарищи! - подойдя к трибуне, произнес Калинин по-старчески дребезжащим голосом. - В завершение сегодняшней церемонии награждения я хотел бы еще раз поздравить вас с получением высоких наград Советского Союза!

Двадцать лет назад мы создали Красную армию и Всероссийскую чрезвычайную комиссию, предшественницу нынешнего НКВД, для защиты молодой советской республики от врагов революции. И они справились, они защитили первое в мире государство рабочих и крестьян.

Но сейчас поднимает голову новый враг, угрожающий не только нашей стране, но и всему миру, и враг этот - мировой фашизм! И когда нашим испанским товарищам понадобилась помощь в борьбе с этим новым врагом - мы, верные своему интернациональному долгу, протянули им руку помощи!

Каждый из вас честно сражался с фашистским режимом Франко, и в том, что нас вынудили уйти из Испании до победы, вашей вины нет. Да, нам не дали победить, но это не значит, что мы проиграли! Сражаясь с фашистами, вы получили бесценный опыт, и теперь, чтобы этот оплаченный кровью и жизнями ваших товарищей опыт не пропал даром, вы должны передать его другим. Чтобы, когда нам придется защищать от фашизма уже нашу родину, мы были готовы это сделать!

Начало речи Калинина награжденные встретили молчанием и хмурыми лицами, все-таки воспоминания о том, как их выставили из Испании, были еще сильны. Но по мере того, как Михаил Иванович говорил, лица красноармейцев и командиров разглаживались, и на них потихоньку появлялись улыбки. Окончание же ее и вовсе было встречено аплодисментами. Люди явно остались довольны тем, что их героизм был оценен по достоинству!

А затем был банкет. В Георгиевский зале, как по волшебству, появились столы, уставленные рядами бутылок с водкой, вином и недавно начавшим выпускаться советским шампанским, а также тарелками с бутербродами, тарталетками с салатами и икрой, и прочими закусками. Для многих из награжденных подобное изобилие казалось чем-то диковинным, да что там говорить, впечатлен был даже Максим, регулярно питавшийся в кремлевском буфете.

Тем не менее, гости довольно быстро освоились, начали подходить к столам, выпивать, закусывать и общаться. Несмотря на общую непринужденность атмосферы, было видно, что награжденным красноармейцам весьма неловко находиться рядом с майорами и полковниками, и они предпочитали праздновать своей компанией. А командиры, соответственно - своей.

Возле одного из столов Максим едва не столкнулся с коренастым мужчиной в темно-синей форме военно-воздушных сил, в котором сразу же узнал Серова.

- Поздравляю вас с высокой наградой, товарищ Серов! - произнес Максим, салютуя летчику бокалом. - Вы ее заслужили!

- Спасибо, товарищ капитан государственной безопасности… - скользнув взглядом по петлицам на воротнике Максима, ответил Серов.

- Белов, - представился Максим.

- Серов, можно просто Анатолий, - протянул руку летчик.

- Максим, - улыбнулся Белов, отвечая на рукопожатие.

- А вот скажи, Максим, тебя, если я правильно помню, наградили орденом Красного знамени? - спросил Серов. - Если не секрет, где повоевать довелось?

- Да много где! - махнул рукой Белов. - И во время Гвадалахарской операции в разведку ходить довелось, и в штурме Сарагосы поучаствовать…

- Значит, пересекались, - удовлетворенно кивнул Серов. - В Сарагосской операции я тоже участвовал.

- Так это вы разнесли аэродром под Сарагосой и лишили франкистов поддержки с воздуха? - заинтересовался Максим. - Большое вам за это человеческое спасибо!

- Ну, строго говоря, аэродром разносили наши бомбардировщики, а я с ребятами только отгонял от них вражеские истребители, - усмехнулся Серов.

- И все равно спасибо! - ответил Максим. - Если бы вы не отобрали у них превосходство в воздухе, мы бы там и завязли!

В целом, Серов оказался весьма простым в общении и весьма компанейским человеком. Максим еще немного поболтал с ним, вспомнив пару забавных моментов из своей фронтовой биографии, Серов тоже рассказал пару авиационных баек. Подобным образом общались и другие награжденные. Словом, бойцы вспоминали минувшие дни и битвы, где вместе рубились они.

И только оказавшись на пороге своей квартиры, Максима как громом поразило воспоминание, что в его истории Анатолий Серов погиб в тридцать девятом году, не дожив нескольких месяцев до рождения сына. Белов пообещал себе сделать все, чтобы на этот раз ничего подобного не произошло.

19 августа 1938 года.18:47.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

- Значит, товарищ Ворошилов, по вашему мнению, опыт боев в Испании показал, что все нововведения в красной армии были целесообразны?

- Так точно, товарищ Сталин, - подтвердил Ворошилов. - Новая форма, и в самом деле, оказалась удобной, стрелковое оружие доказало свою надежность, а тактические приемы, изложенные в новых уставах, оказались неожиданно эффективными. Так что, все нововведения, предложенные Максимом, действительно, оказались весьма полезны.

Климент Ефремович одобрительно посмотрел на Максима, который в ответ только кивнул. Поскольку в кабинете, помимо самого товарища Сталина, находились лишь товарищи Киров, Ворошилов и Белов, говорить можно было спокойно, без иносказаний.

- Однако, те же самые бои в Испании, показали, что работа по модернизации Красной Армии далека от завершения, - продолжил Ворошилов. - Армия нуждается в новых танках, более мощных артиллерийских системах и самолетах. Также нужно отработать тактику штурмовых подразделений и переучить командиров с учетом полученного в Испании боевого опыта.

- Наркомат обороны уже работает над указанными вами проблемами? - уточнил Сталин.

- Так точно, - кивнул Ворошилов. - Специальная комиссия во главе с товарищем Василевским уже закончила обобщение докладных записок, написанных красноармейцами и командирами, и сейчас занимается их анализом. Когда он будет завершен, мы начнем готовить учебную программу для курсов повышения квалификации командиров РККА.

Также отчет специальной комиссии должен помочь нам выработать новые стандарты для артиллерии. Что же касается танков и самолетов, то разработка новых машин ведется еще с тридцать шестого года.

- Сергей, когда у нас будет новый танк? - повернулся Сталин к Кирову.

- На Харьковском паровозостроительном заводе уже построили опытные образцы и сейчас занимаются их испытаниями с целью выявить недочеты конструкции, - ответил Киров. - Думаю, к сентябрю уже можно будет продемонстрировать танк приемной комиссии РККА.

- Хорошо, - пыхнул трубкой Сталин. - Сентябрь - это вполне разумный срок.

- Разрешите? - поднял руку Максим и, после одобрительного кивка Сталина, продолжил: - Сергей Миронович, проследите пожалуйста, чтобы товарищ Кошкин не устроил пробег на танках из Харькова в Москву, как он это сделал в моей истории. В тот раз это закончилось для него пневмонией со смертельным исходом. Сентябрь - это, конечно, не март-месяц, но пусть лучше танки привезут в Москву поездом, а Кошкин проживет подольше и что-нибудь еще хорошее сконструирует.

- Хорошо, Максим, я отдам распоряжению первому отделу завода, чтобы он проконтролировал этот момент, - кивнул Киров.

- Кстати, Сергей Миронович, у меня тут одна мысль появилась… - задумчиво произнес Ворошилов. - Твоя Женя еще не передумала в армию идти?

- Да какое там! - Махнул рукой Киров. - Она в этом году школу закончила, так у нее в аттестате по физике, математике и черчению круглые пятерки! Мало того, она еще и техникой увлеклась. Месяц назад возвращаюсь домой, а по всей гостиной на газетах велосипед разложен, а Женька не спеша, обстоятельно так, его смазывает. И ведь не только смазала, но и обратно его собрала! А потом мотор для него купила и самостоятельно его поставила!

- Молодец, девчонка! - оценил Ворошилов. - Я это к чему, может возьмешь ее на полигон, раз уж она так техникой заинтересовалась? Вдруг поможет ей определиться с воинской специальностью?

- Может быть, ты и прав, Климент Ефремович, - задумчиво произнес Киров.

Сергею Мироновичу очень не хотелось видеть Женю танкисткой, однако, видеть ее летчицей ему хотелось еще меньше. Так что, поразмышляв, он пришел к выводу, что дочь-танкист - это еще далеко не худший вариант. По крайней мере, она не навернется с неба на землю!

- А что у нас с самолетами? - поинтересовался Сталин. - Максим Иванович, вы, кажется, передавали в конструкторские бюро технические задания на новые самолеты?

- Передавал, - подтвердил Максим. - И техзадания, и аэродинамические схемы, и чертежи отдельных узлов. Вернувшись в Москву, я поинтересовался ходом работ по новым самолетам. По словам конструкторов, новый фронтовой бомбардировщик можно ждать не раньше лета следующего года, тяжелый же бомбардировщик будет готов не раньше сорокового года. Товарищи Туполев и Петляков явно не торопятся и работают спокойно и обстоятельно.

А вот с истребителями все далеко не так однозначно. Завод номер восемьдесят четыре доложил мне о готовности представить на испытания высотный истребитель, который они условно назвали «И-200», уже в этом году. Но, поскольку доложил мне об этом директор завода, а не конструктор Поликарпов, данная ситуация мне очень не нравится…

- Почему же? - не понял Ворошилов. - Какая разница, кто тебе доложил? Главное, что новый самолет уже в этом году пройдет первые испытания! Сразу мы его, скорее всего, не примем, наверняка ведь понадобится что-то доработать, а вот в следующем году - вполне!

- Не скажите, Климент Ефремович, - вздохнул Максим. - В моей истории тоже была подобная ситуация. Тогда руководство завода также стремилось как можно скорее выставить самолет на испытания, несмотря на то что в предназначенной для испытательного полета машине было зафиксировано около двухсот различных дефектов. Возражавшего против такой спешки товарища Поликарпова просто и без затей отстранили от подготовки к испытаниям.

Кончилось все тем, что у самолета в ходе полета заглох двигатель, что привело к гибели пилотировавшего его товарища Чкалова и прекращению работ по доводке истребителя И-180. А ведь весьма перспективный был истребитель!

- Да уж, печальная история получилась, - покачал головой Ворошилов. - А как Чкалов-то согласился испытывать самолет с такой кучей недостатков? Хотя, я, кажется, знаю, как…

- Все верно, Валерий Павлович - тот еще авантюрист! - хмыкнул Максим.

- Авантюрист товарищ Чкалов, или нет, а терять опытных летчиков-испытателей мы не можем. У нас их и так мало, - заметил Сталин. - Максим Иванович, что вы предлагаете сделать, чтобы не допустить подобных ситуаций?

- Я предлагаю действовать через режимно-секретные отделы предприятий, работающих по авиационной тематике, - подумав, ответил Максим. - Через них я хочу довести до руководства предприятий запрет на испытание имеющих дефекты машин, а также попросить их незамедлительно сообщать мне, если директора предприятий посчитают себя самыми умными и попытаются этот запрет нарушить.

- Действуйте, Максим, - одобрил Киров. - Все необходимые для этого полномочия у вас есть!

- Хорошо, держите этот момент на контроле, - произнес Сталин и обвел взглядом присутствующих. - У нас есть еще военные вопросы, которые нужно обсудить?

Максим посмотрел на Ворошилова, как бы спрашивая его: «Чем могу помочь?», на что Климент Ефремович только головой покачал. Товарищ Сталин, набивавший трубку табаком, заметил эту пантомиму и удовлетворенно кивнул.

- Ну, что ж, если вопросов больше нет, перейдем к вопросам из категории «Разное», - произнес Сталин. - Товарищ Попов, недавно назначенный вторым секретарем Московского горкома партии[1], предложил открыть в Москве заведение, которое он предложил назвать «Коктейль-Холлом» и которое должно стать своеобразным «окном на запад».

По мнению товарища Попова, подобное заведение позволит снять напряжение в верхах, дав людям, которые недолюбливают советскую власть, место для приятного времяпрепровождения, и, одновременно даст возможность органам НКВД присматривать за подобными гражданами.

Максим Иванович, вы, как человек из будущего, мыслите несколько иначе, и мне очень интересно ваше мнение по этому поводу.

- Ну, за недовольными советской властью гражданами мы и так присматриваем, - заметил Белов. - И, до тех пор, пока они держат свое недовольство при себе, мы к ним претензий не имеем. Для времяпрепровождения же тех, кто выражает свое недовольство открыто, у нас в НКВД уже есть целое управление, предоставляющее таким гражданам жилье, трехразовое питание и ежедневные сеансы трудотерапии!

Шутка Максима, хоть и отдавала определенной мрачностью, вызвала у сидящих за столом людей улыбки.

- В целом же, идея «окна на запад» мне, определенно, нравится, - продолжил Максим. - Только это должна быть сеть заведений с умеренными ценами, доступными для молодежи, а не один-единственный дорогой клуб для элиты. Тогда удастся сделать будущим поколениям своеобразную «прививку» от западных ценностей…

- Вы имеете ввиду, что зачем, к примеру, слушать западную музыку, если у нас есть своя, которая ничуть не хуже? - уточнил Киров.

- Именно так, Сергей Миронович, - подтвердил Максим.

- Максим Иванович, а что, если нам пойти чуть дальше и исполнять в таких заведениях не джаз, как предложил товарищ Попов, а музыку ближайшего будущего? - поинтересовался Сталин. - Что будет слушать молодежь, скажем, через десять лет?

- У меня, честно говоря, с музыкой в жизни не сложилось, - признался Максим. - В детском доме старшие слушали какую-то музыку, не помню уже - какую именно, но интереса у меня она тогда не вызвала. А потом я попал в центр подготовки, где и вовсе стало не до музыки.

Максим откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и попытался вспомнить то немногое, что он знал о истории музыки. Остальные же терпеливо ждали, пока он продолжит.

- По идее, в конце сороковых - начале пятидесятых в Америке должен зародиться рок-н-ролл, - наконец, произнес Максим. - И, если я правильно помню, появление этого жанра перевернуло всю мировую культуру. На ноутбуке у меня, кажется, была подобная музыка, как отечественная, так и зарубежная.

- А ты не слушал? - удивился Ворошилов. - Я бы, на твоем месте, послушал бы имеющуюся музыку просто из любопытства, особенно, если бы был лишен такой возможности в детстве!

- Негде мне было слушать, - вздохнул Максим. - До моей командировки в Испанию ноутбук находился у меня на квартире, а во Фрейлинском коридоре такая слышимость, что едва на одном конце кто-то чихнет - с другого уже доносится: «Чтоб ты сдох!»

Ворошилов с Кировым после этих слов не удержались от смеха, да и товарищ Сталин усмехнулся себе в усы.

- Хорошо, Максим, допустим, музыку вы найдете, - отсмеявшись, произнес Киров. - А как вы собираетесь передать ее композиторам и исполнителям?

- Хороший вопрос, - озадачился Максим. - Так, кажется, есть вариант! Насколько я помню, в Германии уже появились первые магнитофоны, записывающие звук на магнитную ленту. Я попрошу Николая выяснить, есть ли они в Москве, и добыть их. Мне понадобятся, минимум, две штуки, один - в Осинформбюро, а второй - для тех, кто будет потом слушать записи.

- И кому, на ваш взгляд, предстоит слушать эти записи? - поинтересовался Сталин.

- Я бы предложил Исаака Дунаевского, - ответил Максим. - Он экспериментирует с различными формами джаза, а рок-н-ролл как раз происходит от смешения разных стилей американской музыки, и от джаза в том числе. Но лучше всего будет, если вслед за Дунаевским подобную музыку подхватят и другие композиторы, в том числе и любители. Тогда рок-музыка станет по-настоящему массовой и начнет развиваться самостоятельно. А уж если нам удастся протолкнуть рок-музыку на запад до того, как она зародится там самостоятельно…

Максим живо представил себе американских стиляг, тайком слушающих запрещенную советскую музыку, и американскую же полицию, этих стиляг преследующую. Картина, нарисованная воображением Максима, оказалась настолько яркой, что сдержать смешок было выше его сил!

- Прошу прощения, - смутился Максим, заметив скрестившиеся на нем недоуменные взгляды. - Я просто представил себе, что в нашей истории не комсомол и народные дружинники будут гонять стиляг за подражание западному образу жизни, а маккартисты в Америке будут преследовать свою молодежь за увлечение советской музыкой. Мне это показалось весьма ироничным!

- И в самом деле, - усмехнулся в усы Сталин, и, в ответ на недоуменный взгляд Максима, счел нужным пояснить: - Я изучал вашу историю и знаю, кто такие стиляги и маккартисты.

- А можно пояснить для тех, кто не знает? - поинтересовался Ворошилов.

- Ну, если вкратце, то стиляги - это молодежное течение, возникшее в Советском Союзе вскоре после войны, - ответил Максим. - Отличались некоторым пренебрежением к нормам морали, демонстративной аполитичностью и большой любовью ко всему западному.

А маккартизм - это общественное течение в послевоенных США крайне правого толка, названное так в честь сенатора Маккарти. Официально маккартисты занимались поисками «коммунистической угрозы» и борьбой с «антиамериканскими гражданами». На деле же, под предлогом борьбы с коммунистами они избавлялись от конкурентов, боролись с профсоюзами и блокировали принятие прогрессивных законов, вроде законов о запрете детского труда и избирательных правах для женщин. Словом, не фашисты, конечно, но близко, близко.

- Понятно… - призадумался Ворошилов. - И ты, значит, хочешь, чтобы эти твои стиляги появились не у нас, а в США, а эти, как их там… маккартисты их гоняли? А что, и правда, забавно получится!

- Именно так, - кивнул Белов. - Победить Америку извне очень трудно, так что будем разлагать ее изнутри!

Одну неделю спустя…

27 августа 1938 года.12:07.

Квартира М. И. Белова. Москва, улица Серафимовича, дом 2, квартира 39.

Через неделю после того совещания в кабинете Сталина Максим сменил место жительства, переехав из Большого Кремлевского дворца в знаменитый Дом правительства. После маленькой, похожей на «хрущевку» квартирки во Фрейлинском коридоре просторная четырехкомнатная квартира с видом на Кремль показалась Максиму необычайно роскошной.

Официальной причиной его переселения была программа расселения Кремля, проводимая Сталиным с тысяча девятьсот тридцать шестого года, но Максима не покидало ощущение, что его переезд как-то связан с его жалобой на высокую слышимость во Фрейлинском коридоре. Как бы то ни было, Максим был не против, сам бы он и не подумал просить об улучшении своих жилищных условий, но если уж предлагают…

В новую квартиру Максим переехал только в следующую после совещания субботу. Вместе с ним смотреть новое жилье отправились девушки и Николай Виноградов, увязавшийся под предлогом помочь с вещами. Но, поскольку все вещи Максима, нажитые им за три с половиной года пребывания в СССР, спокойно уместились в двух чемоданах, Николаю, по-видимому, стало просто интересно посмотреть на элитный советский дом.

А посмотреть там было на что. Зайдя для начала к коменданту корпуса и предъявив ему ордер на заселение, Максим получил ключи, а заодно и выслушал правила внутреннего распорядка. Ну что сказать, условия проживания в элитном доме были если не казарменными, то довольно близкими к этому. Сидевшие в подъездах вахтеры в обязательном порядке регистрировали гостей и пропускали их только после предварительного звонка хозяевам квартир. Любые празднования должны были заканчиваться не позднее одиннадцати часов вечера, а для того, чтобы оставить гостя на ночь, его нужно было зарегистрировать у коменданта корпуса.

Наконец, с оформлением документов было покончено, и Максим отправился смотреть новое жилье. Дом начал впечатлять его прямо со входа. За массивными деревянными дверьми с блестящими бронзовыми ручками скрывался просторный холл с высокими лепными потолками и украшенными живописными росписями стенами. Представившись пожилому вахтеру, вся компания отправилась к лифтам, которые по слухам, раньше также управлялись вахтерами и работали только на подъем. Но Максим этого уже не застал, к моменту его появления в доме лифты уже были оборудованы кнопками, при помощи которых их можно было вызвать на любой этаж[2].

Сама квартира впечатляла не меньше. Она явно недавно ремонтировалась и была укомплектована всем необходимым для проживания, включая мебель и посуду. На кухне даже был холодильник производства американской фирмы «General Electric». Немного смущали набитые на мебель жестяные бирки с инвентарными номерами, но это, в общем-то, было сущей мелочью.

- Впечатляет… - с нотками зависти протянул Николай Виноградов, затащивший в прихожую чемоданы и теперь прохаживавшийся по комнатам. - Повезло тебе, Максим! Нам с Наташей, например, двухкомнатную квартиру выделили!

- Хочешь, поменяемся? - иронично спросил Максим. - А если серьезно, то сам ведь знаешь, что я этого не просил. Меня и квартирка во Фрейлинском коридоре устраивала.

- Да не, я не в претензии, - замахал руками Николай. - Тем более, что ты заслужил!

- Слушай, а шикарное жилье тебе выделили! - высунулась из одной комнат Киу, уже успевшая сунуть нос в каждую дверь. - Грета, а ты что молчишь?

- Видом любуюсь, - ответила Шнайдер. - Да, хорошая квартира.

Вид был, и в самом деле, хорош. Окна гостиной выходили на улицу Серафимовича, по другую сторону которой зеленел небольшой сквер. Левее же виднелись Москва-река, а на противоположном берегу ее - Кремль.

- Хорошая? Да сейчас мало кто живет лучше! - возмутился Николай. - Тебя что, совсем не впечатлило?

- Николай, я знаю, как сейчас живет советский народ, сама, если что, живу в общежитии. Так что, я понимаю, что это один из лучших вариантов, - ответила Грета, отвернувшись от окна. - Но я видела, как жили даже не богатые, а просто обеспеченные люди в Германии, да и у моей семьи был свой особняк. Так что да, квартира хорошая, но не настолько, чтобы меня впечатлить.

- Свой особняк? - заинтересовался Николай. - И большой?

- Двухэтажный, с двумя одноэтажными крыльями по бокам, - тихо ответила Шнайдер. - Весь первый этаж занимала отцовская клиника, а на втором жили мы. Интересно, заселился туда кто-нибудь, или он после погрома так и стоит пустой?

- Ваш дом разгромили, потому что твой отец сочувствовал коммунистам? - спросил Николай.

- Ну, отца, наверное, можно было считать сочувствующим, хотя коммунистам он помогал в первую очередь потому, что это были его друзья, и только потом - в силу политических симпатий. С некоторыми он дружил еще со времен Великой войны, как, например, с дядюшкой Паулем, - рассказала Грета. - Тем мартовским днем тридцать третьего года именно он встретил меня после школы, отвел в безопасное место и рассказал, что штурмовики разгромили клинику и убили моего отца и всех его пациентов.

- А твоя мама? - спросила Киу. - Ты про нее никогда не рассказывала.

- Родители развелись еще в тридцать втором году. Отец дружил с коммунистами, а мать симпатизировала Гитлеру, - поморщилась Грета. - Нет, нацистской она не была, но, как дочь офицера, она весьма болезненно воспринимала поражение Германии в Войне и последовавший за ним унизительный Версальский договор. Потому-то она и была очарована риторикой Гитлера, обещавшего отомстить за поражение и сделать Германию вновь великой.

Отец же считал, что нельзя доверять людям на полном серьезе говорит о превосходстве одной расы и неполноценности других. Для него, как для человека с медицинским образованием, абсурдность расовой теории была очевидна. На этой почве родители сперва начали ссориться, а потом и вовсе развелись, после чего мать куда-то уехала вместе с моей младшей сестренкой. Больше я о них ничего не знаю.

- У тебя есть сестра? - удивился Максим.

- Да, Элеонора, - кивнула Грета. - Ей сейчас должно быть тринадцать. Надеюсь, она не поддастся влиянию матери и не станет нацистской…

- Слушай, а как так получилось, что при разводе твою сестру забрала мать, а ты осталась с отцом? - поинтересовался Максим.

- А я всегда была папиной дочкой! - гордо сообщила Грета. - На разделе детей настояла мать. У нас с ней отношения давно были подпорчены, а Эли она еще надеялась воспитать в собственном духе. Скрепя сердце отец вынужден был согласиться.

Возникла неловкая пауза. Николай стоял с виноватым выражением лица, он, похоже, и сам не рад был, что своим вопросом разбередил у Греты старые раны. Да и Максим с Киу стояли, опустив глаза и не зная, что сказать.

- Прости, Максим, кажется, я испортила тебе новоселье, - не поднимая глаз, произнесла Грета.

- Все хорошо, - отмерев, Максим подошел к девушке и приобнял ее за плечи. - Обещаю, мы найдем твою сестру. Вот как Берлин возьмем, так сразу же и найдем!

29 августа 1938 года. 09:18.

Особое Информационное бюро. Москва, Кремлевский арсенал.

- Максим, у меня для тебя плохие новости, - сообщила Киу в понедельник, когда вся группа собралась в Осинформбюро. - За тобой следят!

- Ты уверена? - насторожился Максим.

- Доказать не смогу, но я уверена, что за тобой наблюдают, причем, внимательно так, я бы даже сказала - пристально! - ответила китаянка. - По мне они, должно быть, случайно взглядом мазнули, но мне и этого хватило, чтобы заметить.

Максим понимающе кивнул. Про способность отдельных людей чувствовать направленный на себя взгляд ему рассказывали еще в центре подготовки «Хроноса», предупредив, в частности, чтобы он ни в коем случае не смотрел в спину несостоявшемуся убийце Кирова Леониду Николаеву.

Сам Максим, впрочем, подобной способностью и от природы не обладал, и развить ее не смог, оказавшись для этого слишком толстокожим. А вот Киу, как оказалось, за годы своей бурной юности подобным умением обзавелась.

- И давно ты заметила? - поинтересовался Максим.

- Первый раз меня что-то кольнуло, когда ты встречался с этим писателем… как там его?

- Булгаковым, - подсказал Максим.

- Ну, да, с ним, - кивнула Киу. - Мы с Гретой сидели на лавочке чуть в стороне от вас, и именно тогда я почувствовала на себе чужой взгляд. Но это могло быть случайностью, поэтому я тогда промолчала. А вот вчера, когда мы ходили в ЦПКиО, я убедилась в том, что за нами наблюдают.

- Понятно… - протянул Белов.

- Максим, так ты мне веришь? - пристально глядя в глаза Белову, спросила Киу. - Что делать будем?

- Докладывать Кирову будем, - вздохнул Максим.

- Максим, а если окажется, что Киу ошиблась? - поинтересовалась Грета. - Все же беспокоить товарища Кирова из-за простых подозрений - это как-то…

- Если Киу ошиблась - это будет просто замечательно! - усмехнулся Максим. - Вот только меня учили, что лучше перебдеть, чем потом от досады грызть ногти на ногах, если, конечно, к тому времени еще останется что грызть и чем. Так что нет, Грета, подозрения там у Киу или просто догадки, но доложить об этом я обязан!

Сняв трубку, Максим набрал прямой номер товарища наркома. К сожалению, весь день Сергея Мироновича на сегодня был расписан буквально по минутам, так что принять Максима он не мог. Зато он пообещал вечером зайти в Осинформбюро.

Договорившись о встрече и повесив трубку, Максим приступил к работе по подбору песен, которым суждено будет стать первыми ласточками музыки будущего. Слежка там или нет, а поручение товарища Сталина никто не отменял!

В своем времени Максим музыку практически не слушал и собственных музыкальных предпочтений не имел, поэтому он изрядной долей опасения смотрел на лежавшую на жестком диске ноутбука папку весом в пару десятков гигабайт, которую ему предстояло изучить.

Однако, глаза боятся, а руки делают, да и прослушать ему, как оказалось, предстояло не так уж и много. Максим сразу же решил, что в качестве демонстрации он будет использовать только отечественную музыку, чем сразу же отбросил две трети содержимого папки. Затем также были отброшены советская эстрада, а также песни из кино и мультфильмов. Осталась только папка, озаглавленная как «Русский рок».

Содержимое этой папки также отсеивалось весьма быстро. Большинство известных российских рок-групп, вроде «Алисы», «Аквариума» или, например, «Агаты Кристи» совершенно не подходили Максиму, частично - из-за слишком резкого для этого времени звучания, а частично - из-за откровенно не соответствующих текущему моменту текстов. Вот если бы он попал в семнадцатый год - песни Виктора Цоя пришлись бы ко двору, а так - увы, нет.

Наконец, Максим нашел то, что искал. Как следовало из текстового файла с кратким пояснением, московская группа «Браво» и ленинградские «Секрет» и «Зоопарк» черпали свое вдохновение именно в классическом рок-н-ролле пятидесятых. Послушав на пробу несколько песен, Белов понял, что это именно то, что надо.

Занимаясь изучением жанров и стилей отечественной рок-музыки, Максим настолько увлекся, что не заметил, как наступил вечер. В реальность его вернул только Николай, сообщивший о том, что товарищ Киров ждет его в комнате приспособленной под переговорную.

- Ну, рассказывайте, что у вас случилось! - произнес Киров, когда Максим с девушками вошли в переговорную и заняли места за столом.

- Киу считает, что за мной следят, - без обиняков сообщил Максим.

- Та-а-ак… - протянул Киров. - И что же навело вас на такие мысли, товарищ Линь?

Киу подробно пересказала Кирову то, что она утром сообщила Максиму.

- Товарищ Киров, я понимаю, что это может показаться простой мнительностью, но такие вещи… э-э-э… спиной чую! - Возбужденно закончила свой рассказ Линь. - Я ведь практически треть жизни только и делала, что пряталась от полиции, сначала - в банде, а затем - вместе с китайскими коммунистами!

- Знаете, Максим, вы совершенно правильно сделали, что поставили меня в известность, - задумчиво произнес Киров. - И запомните на будущее, чутье старой подпольщицы обязательно нужно принимать во внимание, это я вам, как старый подпольщик говорю!

- Я учту, - усмехнулся Максим, взглянувший на покрасневшую от похвалы наркома Киу.

- Что ж, ситуацию я понял, будем принимать меры, - заключил Сергей Миронович. - Вы, товарищ Шнайдер и товарищ Линь, присматривайте за Максимом, а мы, тем временем, присмотрим за вами. Посмотрим, кто за вами следит и зачем.

Товарищ Киров отправился домой, да и группа «Авангард» отправился отдыхать, кто - в общежитие, а кто в свою новую квартиру на улице Серафимовича. На следующий же день работа по подбору музыки продолжилась.

Магнитофонов в Москве Николай, ожидаемо, не нашел, так что Максим занимался пока тем, что слушал композиции выбранных им коллективов и отбирал среди них те, тексты которых не содержали каких-либо иновременных «артефактов». В этом ему активно помогали Грета и Киу, слушавшие музыку вместе с ним, и иногда спрашивавшими, что значит то или иное место в тексте. Подобные вопросы были для Максима однозначными маркерами того, что песня является неподходящей, либо же, если огрехи были мелкими - что при записи нужно будет сделать имитацию помех, которая скроет нежелательные слова.

Больше всего у Максима подобралось песен группы «Браво», причем тех времен, когда вокалистом в ней был Валерий Сюткин. Эти песни показались Максиму самыми романтичными, в них были и любовь, и тяга приключениям и покорению новых вершин, и непередаваемое ощущение вечной молодости. Особенно это было заметно в песнях «Дорога в облака» и «Любите, девушки».

Хватало в песнях этого периода и песен с более простыми текстами, которые имели все шансы стать новой советской танцевальной музыкой. В качестве примера таких композиций в подборку Максима попали «Добрый вечер, Москва!» и «Стильный оранжевый галстук». Инструментальная же композиция «На танцплощадке» попала в подборку как эталонный образец новой музыки.

Более ранние песни «Браво» были на взгляд Максима несколько странными, а более поздние - слишком сосредоточенными именно на любовной лирике, впрочем, по паре песен в исполнении Агузаровой и Ленца, вроде «Верю я», «Кошек» и «Это за окном рассвет» он в свою подборку все-таки включил.

А вот группы «Секрет» и «Зоопарк» Максиму откровенно не понравились. Первая делала упор именно на любовной лирике, зачастую - с нотками грусти в конце, а у второй была слишком уж резкая для этих времен музыка, да и в текстах сквозила характерная для перестройки безнадежность. В итоге от «Секрета» в подборку Максима вошла только песня «Привет», а от «Зоопарка» - «Мажорный рок-н-ролл» и «Буги-вуги каждый день».

В последний день августа в Осинформбюро, доставили, наконец, немецкий магнитофон, причем не «K1», который просил Максим, а более новую модель «K2». Ознакомившись с прилагавшийся к магнитофону схемой, Максим поручил сотрудникам Осинформбюро сделать ее копию, а сам тем временем распечатал чертеж и схему контактов штекера TRRS, он же мини-джек на три с половиной миллиметра, после чего отправил все это в ленинградский Институт радиовещательного приёма и акустики, поручив изготовить кабель, который позволить подключить ноутбук к магнитофону.

«Интересно, как там камрад Конрад поживает? - подумал Максим, при упоминании ленинградского института тут же вспомнивший о работавшем там Конраде Цузе. - Нужно будет не забыть пригласить его в Осинформбюро и ознакомить с информацией о вычислительной технике будущего!»

Пока же в Ленинграде разбирались в чертежах и схемах, Максим начал записывать песни на пленку прямо так, через микрофон, решив не смущать композиторов высоким качеством записей. Больше всего трудностей было при записи песни «Московский бит», в которой пришлось маскировать города «Рига и Волгоград», а также упоминавшиеся в тексте неоновые фонари. Делалось это следующим образом: в нужный момент Максим уменьшал звук на ноутбуке, а Киу выкручивала на максимум громкость радиоприемника, настроенного на пустую волну, который своим шуршанием и заглушал ненужные слова.

«Зашуршать» подобным образом пришлось не только «Московский бит». В частности, во всех песнях были заглушены все упоминания рок-н-ролла. Нетрудно будет догадаться, что этим словом в текстах называется новое направление музыки, и Максим не хотел, чтобы слушатели задумывались, почему стиль песен, исполненных на русском языке, назван по-иностранному.

Записав в общей сложности две полные катушки пленки, Максим вручил их Николаю Виноградову, которому и предстояло организовать их передачу композитору Дунаевскому, а в дальнейшем - заниматься поддержкой нового музыкального направления. Сам он отнюдь не горел желанием светиться еще и в музыкальных кругах Советского Союза.

2 сентября 1838 года. 20:47.

Квартира М. И. Белова. Москва, улица Серафимовича, дом 2, квартира 39.

В новой квартире Максим обжился довольно быстро, хотя из четырех имевшихся в его распоряжении комнат от пользовался только спальней с видом на улицу Серафимовича и кабинетом. Гостиная и вторая спальня стояли закрытыми и открывались только раз в неделю, когда приходила уборщица.

На кухне Максим, не любивший, да, в общем-то, и не умевший готовить, только грел чай и варил кофе, предпочитая ужинать в имевшейся в доме столовой, где кормили ничуть не хуже, чем в кремлевском буфете.

Но все изменилось вечером второго сентября, когда в квартире Максима раздалась трель дверного звонка. Не ждавший никого в гости Максим удивился и пошел открывать. За дверью обнаружились Грета и Киу, что характерно с чемоданами.

- Максим, а мы к тебе жить, все равно у тебя одна из спален пустая стоит! - жизнерадостно сообщила Киу. - И не волнуйся, все официально, нам сам товарищ Киров ордер на проживание в твоей квартире выписал!

«Ну вот, дожился! - подумал Максим, не зная, радоваться ему от такой новости, или же за голову хвататься. - Товарищ нарком лично заботится о том, чтобы поселить со мной моих же любовниц!»

В том, что Сергею Мироновичу известно о его непростых отношениях с обеими девушками, Максим ни на минуту не сомневался.

Примечания:

[1] - АИ. В реальной истории Попов стал вторым секретарем только в ноябре 1938 года.

[2] - АИ.

Часть третья, глава пятая. БРОНЯ КРЕПКА...

«Если надо, много сделаем: и танков, и других видов вооружения!»

Дмитрий Медведев, российский политик.

5 сентября 1938 года. 12:41.

Квартира М. И. Белова. Москва, улица Серафимовича, дом 2, квартира 39.

Памятуя о взятом Комсомолом курсе на личное развитие каждого комсомольца, Максим Белов, как и планировал ранее, записался в автошколу при московской городской организации Осоавиахима и теперь, трижды в неделю, он после службы упорно постигал навыки шоферского ремесла.

Дело это оказалось не таким простым, каким оно представлялось Максиму вначале. Он ожидал, что, как в двадцать первом веке, ему предстоит выучить правила дорожного движения, после чего сдать теоретический и практический экзамены, но все оказалось гораздо сложнее. Шофер в тридцатые годы был не просто водителем, а чем-то вроде армейского механика-водителя, способного не только управлять автомобилем, но и умевшим при необходимости его починить.

Надо сказать, подобный подход к обучению был полностью оправдан, ведь поломки, особенно мелкие, были для современных автомобилей не чрезвычайным происшествием, а вполне рядовым явлением, так что умение эти поломки исправлять было для водителя крайне необходимо. Вот Максим и учился это делать, большую часть времени на занятиях копаясь в моторах, трансмиссиях и прочих автомобильных узлах.

Впрочем, руки у Максима росли из правильного места и нужным концом наружу, да и на память он сроду не жаловался, так что разбирать и собирать различные сложные механизмы у него получалось неплохо. К тому же, оказалось, что это занятие ему еще и интересно. Так что, помимо полезных навыков Максим получал от занятий еще и удовольствие, слегка омрачаемое необходимостью после занятий долго и муторно отмывать от рук смазочные материалы.

Нежелание долго отмывать руки привело Максима к ноутбуку, после чего советская химическая промышленность получила задание освоить производство чистящей пасты на основе крахмала, соды, нашатырного спирта и скипидара, а также на двадцать лет раньше начать производство стирального порошка «Новость», способного отстирывать даже застарелые пятна крови, вина и солидола.

Грета Шнайдер не собиралась отставать от своего командира в плане саморазвития, но, будучи по-немецки практичной девушкой, она решила не осваивать что-то новое, а повысить свою квалификацию, для чего записалась на фельдшерские курсы при Московском коммунистическом военном госпитале[1]. Так что теперь она регулярно ездила в Лефортово на лекции, а вечера проводила за книгами, взятыми в госпитальной библиотеке.

А вот Киу Линь оказалась единственной из членов «Авангарда», кто не записался на какие-либо курсы, предпочтя вместо этого просто служить, тем более что в дни, когда Грета пропадала в госпитале, она оставалась единственной, кто прикрывал Максиму спину.

После того, как Грета и Киу поселились в квартире Максима, заняв вдвоем свободную спальню, жизнь у него стала если не лучше, то, по крайней мере, заметно интереснее. Отнюдь не страдавший от одиночества Максим быстро начал получать удовольствие от того, что у него теперь есть приятная компания, воспринимая постоянно занятую по утрам ванную комнату, как незначительное неудобство.

Весьма забавно сложилась ситуация с готовкой. Вначале девушки в едином порыве осудили привычку Максима завтракать бутербродами, а ужинать в домовой столовой и заявили, что теперь они будут есть дома. Однако, быстро выяснилось, что нормально готовить умела только Грета, которую этому научила мать, бывшая сторонницей консервативных взглядов на место женщины в обществе. Ну, «Kinder, Küche, Kirche» и все такое. Киу могла отварить рис и нарезать бутерброды, Максим же мог еще поджарить яичницу, но не более того. Так что готовка в их маленькой коммуне прочно легла на плечи Греты. В те же дни, когда у вернувшейся с курсов Шнайдер банально не оставалось сил, чтобы готовить, ребятам приходилось временно забывать о своих принципах и идти в столовую.

На службе же, после окончания работы по подборке музыки, Максим занялся тем, что помогал товарищам из Осинформбюро с распечаткой материалов по новым технологиям, в чем у него был и свой личный интерес. На основе своего опыта боев в Испании он составил целый план дальнейшей модернизации Красной армии и теперь хотел убедиться, что у него имеются все необходимые технологии для претворения этого плана в жизнь.

24 сентября 1938 года. 09:11.

Полигон АБТУ РККА. Московская область, город Кубинка-1.

Так продолжалось до тех пор, пока Максиму не позвонил секретарь товарища Кирова и не сообщил, что Сергей Миронович приглашает его в Кубинку на демонстрацию новых моделей бронетехники для Красной армии. Разумеется, Максиму даже в голову не пришло отказываться!

Демонстрация была назначена на двадцать четвертое сентября, оказавшееся, к большой радости Максима, едва ли не первым погожим днем после двух недель постоянных дождей. Утром, в половину восьмого утра, Максим, одетый почти что по уставу и сопровождаемый Гретой и Киу, вышел из подъезда, возле которого его уже ждала машина.

Машина, закрепленная за Максимом, к слову, тоже изменилась. Если в первые дни после возвращения из Испании его, как и раньше, возили на простеньком «ГАЗ-6», являвшийся модификацией «ГАЗ-А» с кузовом типа седан, то после повышения в звании и награждения вторым орденом Красного Знамени за ним был закреплен новенький «ГАЗ-60». Автомобиль этот, автором концепции которого являлся сам Максим, был разработан на Горьковском автозаводе и выпускался в нескольких модификациях как военного, так и гражданского назначения.

Базовой моделью для армии был пятидверный автомобиль со складывающимся брезентовым верхом, в который, при необходимости, вмещалось до девяти человек. Для командного же состава выпускалась полностью закрытая модификация. Также для армейских нужд выпускался легкий артиллерийский тягач с двухместной кабиной, оснащенной складной брезентовой крышей и съемными брезентовыми дверьми, и грузовой платформой для боекомплекта.

Все армейские модификации между собой объединяли заводская окраска в уставной защитный цвет, упрощенная отделка и примитивная решетка радиатора, штампованная из железной пластины.

Гражданские же модификации обладали большим разнообразием расцветок и наличием хромированной решетки радиатора, хромированных же дверных ручек и прочей блестящей фурнитуры. Выпускались гражданские модификации как в виде пикапа с двухдверной или четырехдверной закрытой кабиной, так и в варианте пятидверного автомобиля с кузовом типа универсал. И именно такие вот внедорожники-универсалы в больших количествах начал закупать Народный комиссариат внутренних дел.

Для нужд милиции прямо на заводе автомобили красились в темно-синий цвет с красными полосами и дополнительно оснащались перегородкой, отделявшей салон от грузового отделения, приспособленного для перевозки задержанных.

Оперативный же состав ГУГБ начал получать внедорожники, быстро прозванные остряками «черными воронками», впрочем, в отличие от иной истории, это прозвище не имело какой-то совсем уж отрицательной окраски.

В настоящий момент новыми автомобилями были оснащены только московское и ленинградское управления НКВД, однако, как стало известно Максиму, товарищ Киров планировал пересадить на внедорожники весь наркомат.

Вот такой «воронок» и доставил Максима с девушками в Кубинку. Дорога заняла чуть больше часа и, по ощущениям Белова, была заметно более комфортной, чем его поездки в Щурово на старом «ГАЗ-6». Все-таки, хорошую машину горьковчане сделали!

На полигон Максим прибыл далеко не первым. На стоянке возле административного корпуса, куда направил его дежурный на КПП, уже стояли два наркомовских «Паккарда», два «Бьюика» и несколько внедорожников охраны. Рядом же с крыльцом находилась группа военных в лице наркома Обороны Ворошилова, его заместителя Буденного, начальника Автобронетанкового управления Халепского и начальника Главного Артиллерийского управления Савченко[2], что-то тихо обсуждавших с начальником полигона товарищем Илюхиным.

Завидев выбравшегося из машины Белова, Ворошилов приветственно ему кивнул и жестом предложил присоединиться к их компании.

- Здравствуй, Максим! - добродушно поздоровался с Беловым Ворошилов. - Я смотрю, ты в Испании аж на «Знамя» навоевал? Поздравляю!

- С возвращением! - Буденный, с которым Максим после Испании еще не виделся, приветственно хлопнул его по плечу. - Расскажешь потом о своих приключениях?

- Обязательно расскажу, но только про то, что можно! - улыбнулся Максим.

- А вы еще и тем, что нельзя, занимались? - хмыкнул Буденный. - Хотя, чему я удивляюсь, учитывая, в каком наркомате ты служишь!

- Ну, да, всякое бывало, - туманно ответил Максим. - Рад вас видеть, Семен Михайлович!

- Здравствуйте, товарищ Белов, - вежливо поздоровался Халепский.

С Иннокентием Александровичем Максим пересекался заметно реже, чем с Ворошиловым и Буденным, так что до обращения к друг другу по имени-отчеству у них дело не дошло. Впрочем, после демонстрации Беловым результатов работы над стрелковым оружием и, особенно - после того памятного совещания в наркомате Обороны Халепский относился к нему с явным уважением. Сам же Максим был рад тому, что Иннокентий Андреевич не только не прислонился к щербатой стенке, но и остался на должности начальника Автобронетанкового управления РККА. Все-таки, несмотря на некоторые заскоки, он показал себя весьма неплохим руководителем.

Затем Ворошилов представил Максима начальнику Артиллерийского управления РККА Савченко, который с некоторым недоумением и изрядным любопытством наблюдал, как нарком и его заместитель сердечно здороваются с каким-то капитаном госбезопасности.

- Познакомься, Георгий Кузьмич, - произнес Ворошилов. - Это тот самый товарищ Белов из НКВД, про которого я тебе рассказывал. Машины, которые мы будем сегодня осматривать, разрабатывались на основе сделанного им два года назад доклада!

- Рад знакомству, товарищ Белов! - Георгий Кузьмич Савченко, тридцатисемилетний комбриг с волевым лицом и серьезным взглядом темных глаз, едва заметно улыбнулся.

- Взаимно! - пожав протянутую руку, ответил Максим.

- Климент Ефремович, насколько я понимаю, мы ждем только Сергея Мироновича? - поинтересовался Максим.

- И товарища Сталина, - ответил Ворошилов. - Он тоже решил лично ознакомиться с новыми образцами военной техники.

- Вот как… - протянул Максим.

Поздоровавшись и обменявшись новостями, Максим отошел в сторону, чтобы покурить, не раздражая не терпевшего табачного дыма Ворошилова. И в как раз в этот момент на территорию полигона въехал «Паккард» Кирова. К удивлению Максима, следом за Сергеем Мироновичем из машины выпорхнула его семнадцатилетняя дочь Женя, одетая в коричневую кожаную курточку, защитного цвета джинсы и высокие, в тон куртке, сапоги.

Кивнув Максиму, Киров направился здороваться с Ворошиловым и другими военными, благо тех репрессий, что произошли в иной истории, здесь не случилось и отношения между армией и госбезопасностью остались вполне ровными. Женя же подошла к более близким ей по возрасту Белову и девушкам.

- Компривет! - поздоровалась Женя. - Как Испания?

- Привет! - улыбнулся Максим. - В Испании хорошо. Тепло, солнечно, если бы еще и фашистов не было - вообще было бы замечательно!

- Как я вам завидую! - протянула Женя. - Я тоже хочу с фашистами сражаться! Даже сбежать хотела…

- Так чего же не сбежала? - поддел Женю Максим.

- С моим-то папой? - скептически поинтересовалась Кирова. - Сбежишь у него!

- Понятно, - хмыкнул Максим. - Но ты не переживай, на твой век фашистов еще хватит!

- Будет война? - разом посерьезнев, тихо спросила Женя, но Максим только поднес палец к губам.

Женя понимающе кивнула, все-таки она была очень умной девочкой.

- Так, отставить разговоры, похоже, товарищ Сталин приехал! - произнес Белов, бросив взгляд в сторону ворот.

И в самом деле, на из ворот появилась целая кавалькада машин, в центре которой находился очередной черный «Паккард». Когда автоколонна остановилась на стоянке, из нескольких «ГАЗ-60» высыпались вооруженные автоматами охранники, возглавляемые лично товарищем Власиком, которые живо взяли под контроль небольшую площадь перед административным корпусом. И только после разрешающего кивка Николая Сидоровича из автомобиля выбрался сам товарищ Сталин.

С появлением на площади Иосифа Виссарионовича все как-то непроизвольно подтянулись. Женя, так и вовсе поспешила скрыться за спиной Максима, хотя, казалось, уж кому-кому, а ей точно нечего было бояться товарища Сталина, ведь она дружила с его детьми и неоднократно бывала у него в гостях.

Когда Сталин подошел к группе военных, навстречу ему вышел начальник полигона товарищ Илюхин.

- Здравия желаю, товарищ Сталин! - вскинув руку в воинском приветствии, четко произнес Илюхин. - К демонстрации новых образцов военной техники все готово. Докладывал начальник полигона подполковник Илюхин!

- Вольно, товарищ Илюхин, - добродушно кивнул Сталин. - Скажите, а каким образом будет проходить демонстрация?

- По плану у нас представление опытных образцов в ангаре, где товарищи конструкторы расскажут о разработанных ими машинах, а затем - демонстрация отдельных образцов в действии, непосредственно на полигоне, - ответил Илюхин.

- Очень хорошо, - кивнул Сталин. - Ведите, товарищ Илюхин!

- Идем! - Максим вынул Женю из-за спины и, приобняв ее за плечо, повел следом за товарищем Сталиным и другими членами комиссии.

Товарищ Илюхин привел комиссии в большой, хорошо освещенный ангар, вдоль стен которого в два ряда стояли демонстрационные образцы новой военной техники. В первом ряду, разумеется, стояли танки. Располагаясь слева и справа от широкого прохода, они своими задранными вверх стволами образовывали своеобразную арку, через которую предстояло пройти членам комиссии. Далее стояли четыре гусеничные машины с характерными клиновидными носами, а самом конце ангара, прямо в проходе, стоял колесный броневик со смотрящей вперед малокалиберной пушкой.

В центре же прохода стоял длинный стол, по обеим сторонам которого сидели люди в штатской одежде. Среди них Максим сразу же узнал Михаила Ильича Кошкина, конструктора танков с Харьковского паровозостроительного завода имени Коминтерна, и Михаила Николаевича Логинова, конструктора зенитных орудий из Москвы. Обоих он запомнил по совещанию, проходившему в наркомате Обороны в тридцать шестом году. Чуть присмотревшись, Максим узнал еще одного человека, хотя на виденных им фотографиях тот был лет на двадцать старше, после чего всерьез задался вопросом: «А что, собственно, тут делает Сергей Павлович Королев?»

Некоторое время члены комиссии ходили вокруг машин, внимательно их разглядывая. Халепский быстро закончил внешний осмотр техники и ловко залез на корпус танка, через открытые люки став осматривать его внутренности. Впрочем, еще раньше Иннокентия Андреевича на броню танка забралась Женя, которой не терпелось узнать все о новой машине. И танк изнутри она изучала так, что порой снаружи люков торчали только ее сапоги.

Глядя на такой энтузиазм, Максим вздохнул и тоже полез на броню, чтобы подстраховать подругу. Не хватало еще, чтобы она по неопытности навернулась с башни и разбила себе что-нибудь!

Наконец, комиссия удовлетворила свое любопытство, ну, по крайней мере, большая ее часть. Женю Максиму пришлось принудительно вынимать из командирского люка и спускать на пол, проделывая все это под добродушными взглядами Сергея Мироновича и Иосифа Виссарионовича. Закончив осмотр, члены комиссии собрались возле стола, за которым сидели конструкторы, чтобы узнать, что же именно они увидели.

- Что ж, товарищи конструкторы, должен признать, что ваши машины выглядят весьма грозно, - произнес Сталин, обращаясь к конструкторам. - А теперь расскажите нам, так ли они хороши, как выглядят? Начнем, пожалуй, с новых танков. Товарищи Морозов и Кошкин, вам слово!

- Наш танк, товарищи, создавался в соответствии с концепцией, изложенной товарищем Беловым на совещании, прошедшем в конце августа тысяча девятьсот тридцать шестого года, - взяв со стола простую деревянную указку, начал Кошкин. - Согласно этой же концепции, танк, получивший заводское обозначение «А-34», сразу разрабатывался в двух вариантах - стандартном, производство которого предполагается развернуть сразу после принятия танка на вооружение, и усиленном, предназначенном для противодействия более защищенным танкам противника, которые могут появиться в обозримом будущем. Отличаются они только калибром орудий, так что говорить о них по отдельности нет никакого смысла.

Согласно предложению товарища Белова, масса нового танка должна составлять тридцать пять - тридцать восемь тонн. У нас получилось тридцать шесть тонн для стандартной модификации и почти тридцать семь - для усиленной.

- Уложились, значит, - удовлетворенно кивнул Максим.

- Да, товарищ Белов, уложились, - подтвердил Кошкин. - А еще мы последовали вашему совету и отказались от подвески Кристи в пользу подвески на независимых торсионах. Это позволило нам не только расширить внутреннее пространство машины при тех же внешних габаритах, но и расположить двигатель поперек корпуса, что, в свою очередь, позволило сдвинуть башню немного назад. А это привело к улучшению баланса танка и более равномерному сцеплению гусениц с грунтом.

Раз речь зашла о корпусе, нужно сказать несколько слов и о его бронировании. Лоб корпуса сформирован из двух верхних и одной нижней плит толщиной сто миллиметров, расположенных под рациональными углами наклона. Такая схема лобовой брони, получившая у нас на заводе прозвище «щучий нос», обеспечила высокий процент рикошетирования попавших в лоб снарядов, а отказ от курсовой пулеметной турели и смотровых щелей механика-водителя придала лобовой броне дополнительную прочность.

- В смысле - отсутствие смотровых щелей? - не понял Ворошилов. - Как же тогда мехвод на дорогу смотреть-то будет?

- Через перископические приборы наблюдения, дающие механику-водителю круговой обзор, - пояснил Морозов.

- Товарищи, давайте не будем перебивать товарищей конструкторов, - предложил Сталин. - Пусть они нам сперва все расскажут, а мы потом уточним, если что-то будет непонятно. Товарищ Кошкин, про лобовую броню танка все понятно, а что у него с бортовым бронированием?

- В верхней части танка бортовая броня равна шестидесяти миллиметрам и расположена под рациональными углами наклона, - ответил Кошкин. - В нижней же части корпуса, где гусеницы, бронеплиты расположены вертикально и имеют толщину восемьдесят миллиметров. Корма сформирована из бронеплит толщиной сорок миллиметров. Толщина крыши корпуса в передней своей части достигает тридцати миллиметров, в задней же, позади башни - пятнадцати. Днище имеет толщину двадцать миллиметров.

Несколько слов нужно сказать и про башню. Если корпус сварен из катаных листов гомогенной броневой стали, то башня представляет из себя фасонную цельную отливку из гомогенной броневой стали приплюснутой каплевидной формы с толщиной стенок от двухсот миллиметров в лобовой части до шестидесяти - в кормовой и тридцати - на крыше.

В башне располагаются места трех из четырех членов экипажа. Сзади слева располагается командир, по совместительству являющийся радистом, перед ним находится наводчик, а справа, по другую строну орудия - заряжающий. Справа, чуть позади места заряжающего, в крыше башни расположен люк, а слева, между местами командира и наводчика, располагается командирская башенка овальной формы, существенно улучшающая обзор. Смотровые щели в командирской башенке забраны триплексами из многослойного поликарбоната.

Должен отметить, что все люки в танке имеют не круглую, а овальную форму и снабжены витыми пружинами, облегчающими их открывание, а также поддерживающим крышки люков в открытом положении. Как показали испытания, такая конструкция облегчает посадку экипажа в машину и высадку из нее, особенно - когда нужно экстренно покинуть горящий танк.

- Также в башне предусмотрено место для установки радиостанции, - дальше про танк продолжил рассказывать Морозов. - Но, как мне сообщили, радиостанции у нас пока что выпускаются в недостаточном количестве, поэтому полноценные приемо-передающие радиостанции временно предлагается устанавливать только на командирские машины, а на прочие танки ставить упрощенные станции, работающие только на прием.

При этих словах Ворошилов едва заметно поморщился, но промолчал. Крыть было нечем, с производством радиостанций в Советском Союзе в настоящий момент все было не очень. Впрочем, Максим рассчитывал, что в ближайшие пару лет ситуация изменится самым радикальным образом.

- Как уже говорил Михаил Ильич, танк может быть вооружен пушкой калибра семьдесят шесть или сто семь миллиметров, что является единственным отличием между двумя представленными образцами, - продолжал, тем временем, Морозов. - Оба орудия имеют длину ствола в пятьдесят пять калибров и весьма схожи по конструкции. Заменить же орудие на более мощное можно будет в любой мастерской, где имеется кран-балка.

- Да, я помню, что возможность быстрой модернизации танков обсуждалась нами на том совещании, но у меня были большие сомнения по поводу ее практической реализации, - заметил Халепский. - Значит, вам это все-таки удалось?

- Удалось, товарищ Халепский, - с гордостью в голосе ответил Морозов. - А еще я хочу заметить, что схожесть конструкций обоих орудий позволит заметно сократить время на переобучение наводчиков и заряжающих.

Помимо пушки танк также вооружен и двумя пулеметами. Один из них, спаренный с орудием, был разработан товарищем Горюновым специально как танковый и имеет стандартный винтовочный калибр в семь и девяносто две сотых миллиметра, второй же, крупнокалиберный пулемет Дегтярева, установлен на крыше башни над люком заряжающего.

Ну и последнее, что можно сказать о вооружении, это дымовые мортирки калибра восемьдесят два миллиметра, установленные с боков башни по три штуки с каждой стороны. В зависимости от типа заряда они могут создавать дымовую завесу белого или черного цвета.

- Ну, раз Александр Александрович закончил рассказ о вооружении танка, нужно немного рассказать и о его ходовой части, - вновь взял слово Кошкин, во время речи Морозова успевший выпить воды и отдышаться. - На танк установлен двенадцатицилиндровый V-образный дизельный двигатель В-2 с рабочей мощностью в шестьсот лошадиных сил. Коробка передач пятиступенчатая, в ее разработке нам оказал большую помощь товарищ Шашмурин, работающий на ленинградском заводе «Красный Путиловец»[3].

Непосредственно ходовая часть состоит из шести опорных катков с обрезиненными ободами на независимой торсионной подвеске. Ведущие колеса - задние. Гусеницы стальные, мелкозвенчатые, по семьдесят два трака в каждой. Вот, пожалуй, и все, что можно рассказать про наш новый танк. Если у кого-то остались вопросы - прошу задавать, мы с Александром Александровичем с удовольствием на них ответим.

Лично у Максима вопросов к конструкции танка не возникло. Два года назад, готовясь к совещанию, он представлял себе новый танк, как ИС-3, урезанный по всем параметрам до уровня Т-55. И то, что он видел сейчас, вполне соответствовало его ожиданиям. Хотя…

- Скажите, товарищ Морозов, а как в вашем танке обстоят дела с удобством экипажа? - поинтересовался Максим. - Я, помнится, просил вас особо обратить внимание на этот момент.

- Я помню, товарищ Белов, - ответил Морозов. - В танке предусмотрены мягкие пружинные сиденья с регулируемыми подголовниками, причем, сиденье механика-водителя расположено так, что он находится в танке в положении полулежа. Предусмотрены лампы для освещения, закрытые небьющимися плафонами из поликарбоната.

При работающем двигателе внутреннее пространство танка обогревается за счет отвода части горячего воздуха из моторного отделения. При выключенном же двигателе используется печка, работающая на дизельном топливе, при помощи которой, к слову, можно также прогреть двигатель перед стартом.

Также для улучшения условий работы экипажа нами была предусмотрена принудительная вентиляция башни, вот ее выход, закрытый защитным колпаком.

Морозов направил указку на торчавшую вверху башни короткую трубку, закрытую приплюснутой полусферической крышкой и своим видом напоминавшей гриб.

- Благодарю за ответ, товарищ Морозов, - кивнул Максим.

- Разрешите? - шагнула вперед Грета и, после кивка товарища Кирова, представилась: - Лейтенант государственной безопасности Шнайдер. Скажите, а в танке предусмотрено наличие аптечки первой помощи?

- Предусмотрено, - подтвердил Морозов. - Новая аптечка для бронетехники крепится на задней стенке отделения управления. А вот насчет ее комплектации я вам, к сожалению, не подскажу. Не специалист.

- Понимаю, - ответила Грета. - Спасибо, товарищ Морозов.

Дальше вопросы начали задавать военные, которых больше интересовали не удобство и безопасность экипажа, а более практические вопросы, вроде дальности пробега на одной заправке и вместимости боекомплекта. Морозов и Кошкин старательно отвечали. Когда же вопросы иссякли, товарищ Илюхин повел комиссию к следующей машине.

Вернее, сразу к пяти машинам, имевшим общий корпус и различавшимся только башнями и установленным в них вооружением. Слева от прохода стояли две машины с одинаковыми башнями, а справа - две машины, схожие между собой, но все же отличающиеся друг от друга формой башен и количеством установленных в них орудий. Последней же в правом ряду стояла машина, сверху было установлено нечто совсем уж непонятное.

- Дальше у нас представлены боевая машина пехоты, выполненная в двух экземплярах, а также техника, созданная на ее базе, - пояснил Илюхин. - О боевой машине пехоты лучше всего может рассказать ее главный конструктор товарищ Астров. Прошу вас, Николай Александрович!

Из-за стола поднялся худощавый мужчина лет тридцати с небольшим на вид, начавший уже, впрочем, потихоньку лысеть. Прокашлявшись, он взял со стола указку и подошел к боевой машине пехоты.

- Здравствуйте, товарищи! - поприветствовал Астров членов комиссии. - Позвольте продемонстрировать вам боевую машину пехоты, разработанную на шасси универсальной бронированной гусеничной платформы или, если сокращенно - БГП. Думаю, сперва нужно рассказать непосредственно о ней, поскольку все представленные здесь машины используют ее в качестве шасси и отличаются лишь конструкцией крыши и, в некоторых случаях, кормы.

При создании корпуса БГП я во многом опирался на свой опыт работы над плавающим танком ПТ-1. В частности, платформа унаследовала от него клиновидную носовую часть со срезанными передними углами, с тем лишь отличием, что у нее был полностью убран вертикальный бронелист со смотровыим щелями. Теперь верхний бронелист располагается под более крутым углом, а управление машиной в бою осуществляется исключительно через перископические приборы наблюдения.

Листы лобовой брони, как верхний, так и нижний, имеют толщину двадцать пять миллиметров. Бортовая броня в своей нижней части имеет толщину двадцать миллиметров, в верхней же наклонной части - пятнадцать. Корма - пятнадцать миллиметров. Крыша в своей передней части имеет толщину десять миллиметров, в средней же и задней частях она может меняться в зависимости от типа машины.

Вес платформы без вооружения составляет пятнадцать тонн. Машина оснащается харьковским восьмицилиндровым дизельным двигателем В-3 мощностью в четыреста лошадиных сил. Про скорость говорить не имеет смысла, поскольку она сильно зависит от массы машины, построенной на базе платформы, но, по нашим расчетам, шестьдесят километров в час по шоссе они должны развивать уверенно.

Для передвижения машины по воде в ее кормовой части установлены два водометных движителя…

- Постойте-постойте, товарищ Астров! - перебил конструктора Халепский. - Вы хотите сказать, что ваша боевая платформа еще и плавает?!

- Именно так, товарищ Халепский, - подтвердил Астров. - Строго говоря, задача сделать машину плавающей нам не ставилась, но я вспомнил свой экспериментальный танк ПТ-1 и не смог удержаться. Впрочем, я не стал повторять своих прошлых ошибок и вместо винтов, показавших себя крайне ненадежными, я поставил на нашу платформу более технически совершенные водометные движители.

- И как? - поинтересовался Халепский.

- Машина уверенно плавает, развивая скорость по воде до восьми километров в час, - сообщил Астров.

- Замечательно! - довольно ответил Халепский.

- Несколько слов нужно сказать и о внутреннем устройстве платформы, - продолжил Астров. - Непосредственно платформа оснащается только рабочим местом механика-водителя, все остальное оборудование устанавливается на нее при сборке конкретных машин на ее шасси. Механик-водитель располагается в машине полулежа, эту идею мы подсмотрели у наших харьковских товарищей.

- Значит, при разработке вашей платформы вы взаимодействовали с другими конструкторами? - поинтересовался Сталин.

- Так точно, товарищ Сталин, - слегка робея перед вождем, ответил Астров. - Во время работы над нашими боевыми машинами мы с товарищами Кошкиным и Грачевым несколько раз встречались и обсуждали разнообразные технические решения, выбирая лучшие из предложенных вариантов.

- Это вы правильно делали, товарищ Астров, совершенно правильно, - добродушно кивнул Сталин. - Как говорится, одна голова хорошо, а две, вернее, в вашем случае, три, еще лучше!

- Спасибо, товарищ Сталин, - с облегчением в голосе произнес Астров. - Про платформу я, вроде бы рассказал все, что мог, поэтому перейду непосредственно к боевой машине пехоты, созданной на ее шасси.

На совещании тридцать шестого года на нее предлагалось устанавливать башню по типу той, что ставится на танки БТ-7 и вооружать такой же, как у них, сорокапятимиллиметровой пушкой 20-К. Однако, когда мы перешли от разработки платформы непосредственно к работе над БМП, мы решили последовать примеру наших харьковских товарищей и заложить в нашу машину возможность для ее дальнейшей модернизации.

В итоге мы поставили на боевую машину пехоты башню увеличенного размера, по форме напоминающую главную башню танков Т-28 и Т-35, только со стенками, расположенными под рациональными углами. Толщина стенок башни при этом осталась прежней и равняется двадцати миллиметрам. Крыша башни имеет толщину десять миллиметров.

Про новую пушку, которую мы установили на нашу машину вместо 20-К, лучше меня расскажет Михаил Николаевич.

- Расскажу, - подтвердил Логинов, принимая из рук Астрова указку. - Здравствуйте, товарищи! В прошлом году мной была произведена серьезная модификация сорокапятимиллиметрового орудия образца тридцать второго года, в ходе которой ствол был удлинен с сорока пяти до шестидесяти восьми калибров, а казенная часть была переделана под гильзу с усиленным метательным зарядом. Также мной был доработан лафет, в частности, толщина его щита была увеличена с четырех с половиной до семи миллиметров.

А затем, точно также, как на основе пушки образца тридцать второго года было разработано танковое орудие 20-К, я на основе своей пушки сделал ее танковую модификацию.

«То есть, в этой истории Логинов не ограничился мелкими доработками «сорокопятки» тридцать второго года, а сразу выкатил что-то типа знаменитой М-42 из моего прошлого? Да еще и сделал ее танковую версию? - удивился Максим. - Интересно девки пляшут… Нужно будет обязательно будет убедить Климента Ефремовича принять доработанную пушку на вооружение, тогда нам будет чем встретить немцев в сорок первом году!

А еще нужно поручить Логинову разработать противотанковое орудие более крупного калибра, что-нибудь наподобие ЗИС-2. Не одному же Грабину отдуваться за всю нашу артиллерию! Да и вместо Кулика, считавшего любые противотанковые орудия калибром больше сорока пяти миллиметров избыточными, начальником Главного Артиллерийского управления сейчас является вполне вменяемый Савченко…»

- Второй вариант БМП вооружен тридцатисемимиллиметровой авиационной пушкой Нудельмана-Суранова[4], - пока Максим размышлял о судьбах отечественной артиллерии, слово вновь взял Астров. - Как мне рассказывал сам Александр Эммануилович Нудельман, он, разработав по заданию товарища Ворошилова авиационную пушку калибра двадцать три миллиметра, в инициативном порядке совместно с товарищем Сурановым разработал пушку более крупного калибра. Ну а я, узнав об этом, решил попробовать установить ее на БМП.

- И какая же из двух машин получилась лучше? - поинтересовался Сталин.

- Сложно сказать, - честно признался Астров. - По сути - это две разные машины, каждая - со своими плюсами и минусами. Та, что с сорокапятимиллиметровой пушкой - более универсальна, она вполне может поражать как танки, так и укрепления противника. Вариант же с авиационной пушкой, за счет своей скорострельности, гораздо более эффективен против пехоты противника.

В принципе, размеры башни и ее конструкция позволяют устанавливать на БМП и орудия более крупного калибра, скажем пушку миллиметров в пятьдесят семь, если таковая у нас появится. Или авиационную пушку калибра сорок пять миллиметров, товарищ Нудельман упоминал, что он хочет попробовать разработать нечто подобное. Можно даже поэкспериментировать с семидесятишестимиллиметровой пушкой, но тут придется усиливать корпус и ставить на крышу более толстый бронелист, иначе, боюсь, башню с такой пушкой может просто сорвать отдачей.

- Авиационная пушка калибра сорок пять миллиметров? - недоверчива переспросил Ворошилов. - С ума сойти, и зачем нам такое чудовище?

- Полагаю, для охоты на тяжелые бомбардировщики противника, - прокомментировал Максим.

- А это не перебор? - Ворошилов сперва скептически покосился на Белова, а потом махнул рукой. - А впрочем, пусть поэкспериментируют! Гораздо хуже будет, если окажется, что такая штука нам нужна, а ее у нас нет.

- В обоих вариантах боевая машина пехоты вооружается также спаренным с пушкой танковым пулеметом конструкции Горюнова и двумя блоками дымовых мортирок, устанавливаемых на стенки башни.

После того, как Логинов закончил, Астров предложил членам комиссии пройти к задней части БМП и, через открытые двери, продемонстрировал им внутреннее устройство машины.

- В задней части БМП располагается десантное отделение, - пояснил Астров. - Для повышения уровня защиты десанта толщина крыша корпуса в задней части увеличена до пятнадцати миллиметров. В десантном отделении находятся восемь индивидуальных сидений, расположенных в два ряда спинками к бортам. Для удобства экипажа сиденья сделаны пружинными и обтянуты парусиной.

Посадка и высадка в машину предполагается через две двери в кормовой стенке корпуса. Двери имеют толщину пятнадцать миллиметров и при высадке в боевых условиях обеспечивают пусть незначительную, но все же защиту. На случай высадки десанта на плаву или аварийной эвакуации в крыше десантного отделения предусмотрены два широких люка.

Для связи между членами экипажа боевая машина пехота оснащается таким же танковым переговорным устройством, что и новые танки. Также в башне предусмотрен кронштейн для установки радиостанции.

Вот, пожалуй, и все, что можно сказать о боевой машине пехоты, - заключил Астров. - О зенитных же системах, разработанных на шасси бронированной гусеничной платформы, лучше расскажет Михаил Николаевич Логинов, разрабатывавший орудия для них.

- Ну, строго говоря, пушки разрабатывал не я один, - заметил Логинов. - Над ними трудился весь конструкторский коллектив завода номер восемь имени Михаила Ивановича Калинина. В частности, большую роль в создании зенитных систем сыграл Борис Гавриилович Шпитальный, разработавший для них газоотводную автоматику и систему ленточного питания. Для повышения эффективности огня мы добавили в наши орудия систему принудительного жидкостного охлаждения, для чего в машине были смонтированы баки для воды или антифриза.

Теперь непосредственно о зенитных самоходных установках, получивших на заводе рабочие обозначения «Ока» и «Кама» в честь притоков Волги[5]. «Ока» представляет из себя зенитную установку со счетверенными двадцатитрехмиллиметровыми пушками, расположенными в прямоугольной башне, в которой также располагаются и три члена экипажа - командир, наводчик и установщик прицела.

Наводка орудия в штатном режиме осуществляется при помощи электрогидравлических приводов, для аварийных же ситуаций предусмотрено ручное наведение. Башня вращается на триста шестьдесят градусов, вертикальная же наводка возможна в диапазоне от минус пяти до плюс восьмидесяти пяти градусов. Наведение на цель осуществляется вручную, при помощи автоматического зенитного прицела построительного типа.

Спусковой механизм электрический, имеющий два режима огня. В штатном огонь ведется поочередно левой и правой парами орудий по пятьдесят выстрелов на каждое. Скорострельность в таком режиме достигает тысячи двухсот выстрелов в минуту, при этом экономится ресурс стволов и боекомплект. В экстренной же ситуации спуск можно перевести на огонь из всех четырех стволов одновременно.

Боекомплект установки составляет две тысячи четыреста выстрелов, по шестьсот выстрелов на ствол. Снаряды снаряжены в пятисотпатронные ленты, составляемые из кусков по десять звеньев, и укладываются в специальные ниши по бокам передней части башни. Для облегчения процесса загрузки боекомплекта в крыше башни предусмотрены специальные большие люки.

«Эх, сюда бы еще автоматическое наведение по радиолокатору! - подумал Максим. - Но, к сожалению, в ближайшие лет пятнадцать нам это не грозит, так что придется товарищам зенитчикам пока наводить орудия вручную…»

- Аналогично создана и зенитная установка со спаренными тридцатисемимиллиметровыми орудиями, - продолжал между тем Логинов. - Она точно также может вести огонь как поочередно очередями из каждого орудия, так и одновременно из двух. Скорострельность каждого орудия при этом составляет двести сорок выстрелов в минуту.

Хочу отметить, что эти две зенитные установки не являются альтернативой друг другу, а разработаны как единый комплекс противовоздушной обороны. «Ока» за счет более легкой башни быстрее наводится и лучше подходит для поражения целей на высоте от двухсот до пятисот метров, однако, высота эффективной стрельбы у нее составляет всего полторы тысячи метров. «Кама» же наводится медленнее, но способна поражать цели на высоте до трех тысяч метров.

- С технической точки зрения ваши самоходные орудия выглядят, безусловно, интересно, - произнес Савченко. - А как вы видите их боевое применение?

- Основным назначением зенитных самоходных установок я вижу сопровождение автомобильных или танковых колонн на марше, - ответил Логинов. - Имея проходимость не хуже, чем у танков, они могут двигаться в одном строю с ними и надежно прикрывать их от налетом вражеской авиации. Также они могут выполнять все те же задачи, что и обыкновенные зенитки.

- Принимается, - кивнул Савченко.

- Товарищи, у нас подготовлена еще одна машина, разработанная на шасси бронированной гусеничной платформы, - сообщил товарищ Илюхин. - Прошу вас!

- Это еще что за чудовище? - пораженно выдохнул Ворошилов, подойдя ближе.

И в самом деле, при виде следующей машины немудрено было удивиться. На уже примелькавшемся членам комиссии шасси был установлен здоровенный пакет труб, при подсчете составивший четыре ряда по десять штук в каждом.

В отличие от Максима, живо сообразившего, что именно он перед собой видит, для остальных членов комиссии конструкция была чем-то непонятным, но явно опасным. Рядом с машиной на стойках были выставлены несколько длинных снарядов, своей формой напоминавших карандаши.

- Это реактивная система залпового огня, разработанная нами в рамках темы «Метель», - сообщил вставший из-за стола плотный коренастый человек с широким лицом, после чего поспешил представиться: - Королев Сергей Павлович, начальник отдела двигателей и ракет на твердом топливе НИИ-3[6].

Королев, в отличие от Астрова держался вполне уверенно. Бояться ему было нечего, в этой истории Реактивный научно-исследовательский институт никто не называл «детищем врага народа Тухачевского», поскольку и самого несостоявшегося маршала никто врагом народа не называл.

Провальные испытания ракеты «312», во время которых Королев получил травму головы, были вовремя отменены, поэтому и обвинений в том, что тот, якобы, «проводил преступную работу по срыву отработки и сдачи на вооружение РККА новых образцов вооружения» против него никто не выдвигал. В этой истории Сергея Павловича никто не арестовывал, не угрожал отправить дочь в детский дом и не ломал ему челюсть.

Словом, в этот раз у Королева все было хорошо, и единственным, что его омрачало, было то, что он вынужден был заниматься реактивными снарядами, хотя душа его жаждала более масштабных проектов.

- А почему «Метель», товарищ Королев? - спросил Сталин.

- Не могу знать, товарищ Сталин, - по-старорежимному ответил Королев. - Под таким названием мы получили из Осинформбюро техническое задание и материалы для изучения.

Сталин бросил быстрый взгляд на Максима, который заметил это и коротко кивнул, обещая объяснить все позже.

- Ну, хорошо, товарищ Королев, пусть будет «Метель», - не стал развивать тему Сталин. - Расскажите нам поподробнее про эту машину.

- Как я уже сказал, это реактивная система залпового огня, то есть, система, стреляющая залпом из реактивных снарядов, - ответил Королев. - Сама пусковая установка представляет из себя пакет трубчатых направляющих, снабженный системами вертикальной и горизонтальной наводки, а также системой электрического запуска. Самое интересное в этой системе заключается именно в снаряде.

Реактивный снаряд калибра сто двадцать два миллиметра имеет длину две тысячи восемьсот семьдесят миллиметров и весит шестьдесят шесть килограммов. Состоит он из осколочно-фугасной головной части, содержащей шесть с половиной килограммов тротила и двухкамерного ракетного двигателя с баллистным пороховым зарядом в каждой камере. Для снаряда были разработаны два типа стабилизаторов - с малыми стабилизаторами, похожими на хвостовое оперение у торпеды, и с раскрывающимися стабилизаторами, более эффективными, но и более сложными в производстве.

- Шесть с половиной килограммов тротила? - переспросил Савченко. - Солидно! Это, получается, почти в два раза больше, чем в снаряде для стадвадцатидвухмиллиметровой гаубицы!

- Да, мощность заряда впечатляет, - согласился Ворошилов. - А как эта штука стреляет? Неужели сразу всеми сорока снарядами разом?

- Ну, не совсем разом, товарищ Ворошилов, - ответил Королев. - Отстрел всех сорока снарядов происходит за двадцать секунд. Полный залп при этом накрывает площадь в двадцать гектар… ну, плюс-минус.

- Мощно! - восхитился Ворошилов. - А дальность?

- От трех до семнадцати километров, - сообщил Королев. - Можно и ближе, но тогда будет меньше рассеивание снарядов и, соответственно, несколько ниже боевая эффективность.

- Скажите, товарищ Королев, а обязательно выстреливать сразу все сорок снарядов? - спросил Савченко. - Допустим, мне нужно выпустить всего пять?

- Можно и так, - кивнул Сергей Павлович. - Для этого всего лишь нужно отключить контакты электрозапалов от всех снарядов, кроме тех, которые вам нужны.

Подойдя к задней части машины, Королев ловко продемонстрировал приведение запалов в боевое положение и обратно. Савченко, внимательно наблюдавший за его манипуляциями, только понимающе кивнул.

- Скажите, товарищ Королев, а реактивные снаряды у вас только осколочно-фугасные, или есть и другие? - продолжал расспросы Савченко.

- В настоящий момент - только осколочно-фугасные, - ответил Королев. - Но, в принципе, конструкция позволяет устанавливать на реактивный двигатель любую боевую часть, не превышающую общих габаритов снаряда.

- Все ясно, - кивнул Савченко.

- Простите, товарищ Королев, а почему на этой машине, в отличие от всех прочих, отсутствуют водометные движители? - поинтересовался Халепский.

- Из-за размеров и веса пусковой установки центр тяжести машины оказался расположен слишком высоко, - ответил Королев. - И во время испытаний машины на плавучесть она у нас просто-напросто перевернулась. При этом пусковая установка была пустая, а сорок реактивных снарядов прибавят к ее массе еще более двух с половиной тонн, что только ухудшит ситуацию.

После этого случая мы решили отказаться от возможности плавать на этой конкретной машине и демонтировали водометы. Это, конечно, затруднит форсирование водных преград, но позволит избежать несчастных случаев.

- Понятно, - кивнул Халепский.

- Я надеюсь, экипаж во время испытаний не пострадал? - уточнил Ворошилов.

- Нет, все в порядке, - ответил Королев. - Испытания проводились на мелководье, а в машине в тот момент находился только механик-водитель, который благополучно выбрался через люк.

- Это хорошо, что все закончилось благополучно, - кивнул Ворошилов.

Наконец, комиссия остановилась возле последнего на сегодня образца военной техники, а именно - колесному броневику, разработанному на Горьковском автомобильном заводе. Рассказывать про него взялся лично его конструктор Виталий Андреевич Грачёв.

- Здравствуйте, товарищи! - поприветствовал членов комиссии Грачёв, вставая из-за стола и подходя к броневику. - Вот, демонстрирую вам боевую разведывательную машину, разработанную нашим конструкторским бюро по заданию наркомата Обороны!

- Насколько я помню, вам было поручено также разработать и бронетранспортер, - заметил Ворошилов.

- У бронетранспортера в настоящий момент имеются проблемы с трансмиссией, - признался Грачёв. - Сделать привод на все восемь колес при том, что две передние пары должны быть поворотными, оказалось весьма непросто. Но, думаю, к весне мы решим эту проблему.

- А обязательно делать поворотными две пары колес? - поинтересовался Ворошилов.

- Обязательно, товарищ Ворошилов, - ответил Грачёв. - Если сделать управляемой только одну пару - радиус разворота у бронетранспортера будет, как у паровоза!

- Товарищ Киров, а ваше Осинформбюро может как-то помочь товарищу Грачёву решить его трудности с бронетранспортером? - поинтересовался Сталин.

- Постараемся, - ответил Сергей Миронович и выразительно посмотрел на Максима. Тот только кивнул, принимая поручение.

- Хорошо, товарищ Грачёв, с бронетранспортером мы подождем до весны, - произнес Сталин. - Расскажите пока про машину, которую вам удалось сделать.

- Да, товарищ Сталин, - кивнул Грачёв. - Согласно рекомендациям товарища Белова, озвученным им на прошедшем два года назад совещании, мы не стали разрабатывать бронеавтомобиль на шасси уже имеющегося серийного автомобиля, начали разрабатывать его с нуля. Как оказалось, это было абсолютно правильным решением.

Машина построена по схеме несущего кузова, сваренного из катаных листов гомогенной броневой стали. Лобовая броня достигает в толщину пятнадцати миллиметров, бортовая - десяти. Корма и крыша имеют толщину брони в семь миллиметров.

В центральной части машины располагается одноместная башня, имеющая форму усеченного конуса с вынесенной вперед нишей под орудие. Вооружается боевая разведывательная машина двадцатитрехмиллиметровой автоматической пушкой конструкции Нудельмана и спаренным с ней пулеметом Горюнова. Снаружи на стенки башни установлены дымовые мортирки.

Сиденье стрелка располагается левее орудия и регулируется по высоте, чтобы стрелку было удобнее смотреть в прицел. В горизонтальной плоскости орудие наводится поворотом башни, осуществляемым при помощи электропривода. В вертикальной же плоскости орудие наводится вручную.

В корпусе располагаются четыре индивидуальных сиденья, два из которых находятся перед башней и два - позади нее. Левое переднее предназначено для механика-водителя, остальные - для пассажиров.

Для лучшего обзора механика-водителя в верхнем лобовом бронелисте сделаны два окошка, забранные триплексами, которые в боевой обстановке закрываются защитными шторками со смотровыми щелями. Обзор в таком случае резко уменьшится, но безопасность экипажа заметно повысится.

Посадка и высадка из машины предполагается при помощи двух дверей, находящихся в середине корпуса слева и справа от башни. Двери имеют угловую форму, при этом их нижняя часть закрывает расположенную между колесами нишу, а верхняя - приходится на наклонную верхнюю часть борта. Для удобства высадки в верхней части дверей предусмотрены маленькие окошки, закрытые триплексами.

В кормовой части машины располагаются двигатель и трансмиссия. Оба моста у машины ведущие, подвеска каждого колеса независимая, рычажно-торсионная. Такая конструкция подвески обеспечивает машине проходимость если не сравнимую с танковой, то довольно близкую к ней. Для передвижения по воде в кормовой части машины установлен водометный двигатель, в обычных условиях закрываемый защитной шторкой.

На опытных образцах мы используем дизельный двигатель НАТИ-МД-23, имеющий мощность в сто десять лошадиных сил. Проблема в том, что двигатель этот производится в весьма ограниченных количествах на Уфимском моторостроительном заводе[7]. Иных сколь-нибудь подходящих для этой машины двигателей у нас нет. Имеющиеся автомобильные моторы для этой машины слишком слабые, а танковые двигатели, наоборот - слишком мощные и тяжелые.

- Это что же получается, вы разработали машину, которую наша промышленность не сможет производить? - возмутился было Ворошилов, но был остановлен всего одним жестом товарища Сталина.

- Подождите, товарищ Ворошилов, - Сталин говорил, вроде бы, тихо, но слышно его было абсолютно всем. - Товарищ Грачёв поднял важную тему. Как сказал бы Владимир Ильич Ленин, просто архиважную тему поднял товарищ Грачёв. Двигатели в нашей стране в настоящее время, и в самом деле, производятся в недостаточном количестве и ассортименте.

Есть мнение, что, когда мы будем обсуждать принятие на вооружение новых образцов военной техники, нам нужно будет пригласить также народных комиссаров Оборонной промышленности и Машиностроения и обсудить ситуацию с производством двигателей.

- Хорошо, товарищ Сталин, обсудим! - согласился Ворошилов.

- Скажите, товарищ Грачёв, а каковы углы вертикальной наводки орудия на вашей машине? - поинтересовался Максим.

- От минус пяти до тридцати градусов, - сообщил Грачев. - Даже больше, чем у танка!

- И все равно мало, - покачал головой Максим. - Восемьдесят пять градусов, как на зенитках, я от вас не требую, но хотя бы до шестидесяти постарайтесь довести!

- Но зачем, товарищ Белов? - удивился Грачёв.

- А вот окажется ваша машина в условиях городской застройки, и что экипаж будет делать? - поинтересовался Максим.

- Вас понял, товарищ Белов, доработаем! - ответил Грачёв.

24 сентября 1938 года. 13:24.

Полигон АБТУ РККА. Московская область, город Кубинка-1.

После того, как комиссия ознакомилась с новыми образцами военной техники, товарищ Илюхин повел ее членов в столовую, располагавшуюся в отдельном здании.

Каких-либо разносолов в здешней столовой, в отличии от таковой на полигоне в Щурово, не наблюдалось, все же полигон в Кубинке был именно испытательным полигоном, своего конструкторского бюро здесь не имелось, соответственно - и снабжение тут было попроще. Но кормили здесь вполне сытно и даже вкусно. На первое был борщ на мясном бульоне, а на второе - гречневая каша с мясной подливой. Ну и чай, разумеется.

С аппетитом уплетая свою порцию, Максим нет-нет да поглядывал на других членов комиссии, невольно сравнивая их с чиновниками из его времени. И сравнение это выходило отнюдь не в пользу последних. По крайне мере российских министров у Максима не получалось представить в солдатской столовой, едящих солдатскую же пищу. А советские - вот они, сидят, наворачивают гречку так, что аж за ушами трещит!

«Пока руководство страны не отрывается от народа - все у нас будет хорошо!» - подумал Максим, допивая чай.

После обеда товарищ Илюхин повел членов комиссии на командный пункт, со смотровой вышки которого открывался отличный вид на большое поле, покрытое желтеющей по осеннему времени травой. На этом-то поле и будет проходить демонстрация новых машин.

Разумеется, в поле выпускать предполагалось не все продемонстрированные образцы. Для зенитных самоходных установок, например, просто не было мишеней. В итоге для натурных демонстраций были выбраны танк с семидесятишестимиллиметровой пушкой боевая машина пехоты с сорокапятимиллиметровым орудием. Ворошилову еще очень хотелось увидеть реактивную систему залпового огня, но против нее насмерть встал товарищ Власик, неприметной тенью всюду следовавший за Сталиным.

Демонстрация техники началась с самого интересного, а именно - с танка. По команде товарища Илюхина опытная машина, стоявшая возле командного пункта, выбралась на окружавшую поле дорогу и на приличной скорости описала по ней круг. Учитывая, что в последние пару недель активно шли дожди, отчего грунтовая дорога изрядно подмокла и покрылась жидкой грязью, зрелище получилось весьма эффектным, брызги из-под гусениц летели только так!

Зрелище впечатлило даже Максима, видевшего в интернете записи соревнований по танковому биатлону, чего уж там говорить о прочих членах комиссии! Для них средний танк пока что прочно ассоциировался с неповоротливым Т-28, и видеть, как машина весом в тридцать шесть тонн развивает скорость, доступную ранее только легким БТ, да и то - со снятыми гусеницами, было для них в высшей степени непривычно.

Затем танк свернул с дороги и выбрался на поле, демонстрируя прекрасную проходимость при движении по пересеченной местности. Благодаря удачно спроектированным широким гусеницам, танк уверенно ползал по размякшей от дождей земле, преодолевая разного рода рытвины и неглубокие овраги. Один раз он даже застрял в какой-то яме, но, побарахтавшись пару минут, успешно из нее выбрался к большому восторгу членов комиссии и особенно - Женьки Кировой, наблюдавшей за танком, прилипнув к стеклу и только что не повизгивая от восторга.

Затем настало время показать комиссии возможности вооружения нового танка, для чего в поле заранее были поставлены два танка Т-28, а также по одному БТ-5 и Т-26. И танк не подвел, продемонстрировав, что стреляет он не хуже, чем ездит. Обычным тупоголовыми снарядом с баллистическим наконечником танк легко пробивал броню среднего танка Т-28 с любой стороны и под любым углом, а осколочно-фугасным так и вовсе сорвал башню легкому Т-26.

- Товарищ Белов, и все-таки, почему «Метель»? - тихо поинтересовался Сталин у Максима, пока остальные сосредоточенно наблюдали за стрельбами.

- В послевоенном СССР была мода давать военной технике названия, зачастую - весьма забавные, - также тихо ответил Максим. - Как вам такие названия артиллерийских систем, как «Акация», «Гиацинт» и «Пион»? А тяжелая огнеметная система «Буратино» - это, по-моему, вообще, за гранью добра и зла!

- Да уж, назвать огнеметную систему в честь деревянной куклы из сказки Толстого - для этого, и правда, нужно иметь специфическое чувство юмора! - усмехнулся Сталин.

- Реактивные системы залпового огня же носили названия «Град», «Смерч», «Ураган», а также прочих природных явлений, - продолжил Максим. - Вот я, когда передавал задание в Реактивный институт, и назвал проект «Метелью». И не повторяет старые названия, и общая традиция соблюдена!

- Я вас понял, товарищ Белов, - улыбнулся Сталин. - Сделаем «Метель» официальным названием этой машины. А еще нужно будет рассказать об этой вашей традиции Климу. Пусть у нас тоже будут свои «Пионы» и «Акации». На войне тоже должно быть место юмору!

Танк, тем временем, успешно отстрелялся, после чего получил приказ вернуться на исходные позиции возле командного пункта. Илюхин же распорядился подготовить к демонстрации БМП. И тут Максима посетила неожиданная идея.

- Сергей Миронович, разрешите прокатиться на БМП в качестве десанта? - спросил Максим у товарища Кирова. - Хочу лично прочувствовать, как будет ощущать себя десант!

- Ну, что ж, попробуйте! - разрешил Киров, после чего очень тихо добавил: - И Женю с собой возьмите, а то она расстроилась, что не получилось на танке покататься!

- Добро, - также тихо ответил Максим, после чего повернулся к своим подругам. - Грета, Киу, пойдемте, покатаемся! Женька, айда с нами!

Вниз, впрочем, спустились все члены комиссии, желавшие посмотреть на вернувшийся с испытаний танк. Максиму, правда, было непонятно, на что там смотреть, ведь, кроме того, что танк оказался заляпан грязью примерно по башню, он был совершенно целым и невредимым.

Максим же, не став разглядывать танк, сразу же полез в десантное отделение БМП. В боевых машинах пехоты своего времени ему бывать не доводилось и судить об уровне их комфорта он судить не мог, зато он мог сказать, что в машине, разработанной Астровым все было сделано вполне прилично. Помимо того, что каждый десантник размещался в индивидуальном кресле с мягкими сиденьем и спинкой, для каждого был предусмотрен также подголовник с выступающими боковинами, которые должны были защитить головы бойцов от ударов даже при сильной тряске. Предусмотрены также были и пристяжные ремни, удерживавшие бойцов на своих местах.

- Товарищ лейтенант государственной безопасности, захлопните, пожалуйста дверь! - попросил Грету высунувшийся из-за перегородки механик-водитель.

Грета, забравшаяся в машину последней и сидевшая сейчас ближе всех к двери, взялась за ручку и с силой дернула ее на себя. Дверь с лязгом захлопнулась. Мехвод показал большой палец и скрылся за перегородкой.

Взревел двигатель, после чего в десантном отделении стало достаточно шумно. Говорить было можно, но только перекрикиваясь. Когда машина тронулась, ее нос резко задрался вверх, впрочем, машина очень быстро выровнялась и дальше шла настолько ровно, что Максим даже не понял, когда она съехала с дороги. И только по усилившемуся покачиванию он сообразил, что они едут сейчас по пересеченной местности.

Машина резко остановилась, клюнув носом вниз и тут же выровнявшись. Затем ее башня начала довольно шустро поворачиваться. Максим, быстро сообразивший, что сейчас будет, постарался мысленно приготовиться, но, как он не старался, резкий звук пушечного выстрела оказался для него неожиданным и заставил вздрогнуть, как впрочем и Грету с Киу. Женя же, до того на войне не бывавшая и пушечных выстрелов не слышавшая, вообще, самым натуральным образом подскочила в кресле.

Выстрелив, БМП резко рванула вперед, вновь задрав нос, а через несколько метров остановилась, снова качнув носом вниз, после чего последовал второй выстрел. А потом еще раз, и еще… В итоге, к моменту возвращения БМП на исходную Киу слегка укачало, во всяком случае, она выглядела несколько бледнее, чем обычно.

Максим задержался в машине, чтобы помочь выбраться Киу, поэтому первой десантное отделение покинула Грета. Затем из машины выбралась Женя, перед выходом украдкой потерев пятую точку.

- Что с тобой? - тихонько поинтересовался Максим, выбираясь из БМП и подавая руку Киу.

- Мне попу чем-то прищемило! - мучительно краснея, прошептала в ответ Женя.

- Бывает, - хмыкнул Максим. - Укажу в отчете на необходимость доработки сидений!

Между тем, возле БМП собрались все члены комиссии во главе с товарищем Сталиным.

- Товарищ Женя, что вы скажете о новой машине? - поинтересовался Сталин. - Вы у нас лицо незаинтересованное, и ваше мнение может быть особенно интересным.

- Здорово, товарищ Сталин! - радостно воскликнула Женя, совсем забыв, что каких-то несколько часов назад она робела в присутствии Иосифа Виссарионовича. - Ездит боевая машина плавно, сиденья удобные… ну, почти… правда, стреляет очень громко, у меня до сих пор в ушах звенит!

- Все понятно, товарищ Женя, вижу вам понравилось! - добродушно усмехнулся Сталин. - Максим Иванович, а вы что скажите?

- В целом, я соглашусь с Женей и насчет плавности хода, и насчет того, что звук выстрела резко бьет по ушам, - произнес Максим. - Отмечу только, что при резких старте и торможении машину качает то на нос, то на корму и людей с чувствительным вестибулярным аппаратом может укачивать.

- Хорошо, Максим Иванович, отразите этот момент в отчете, - кивнул Сталин.

- Есть, товарищ Сталин! - козырнул Максим, после чего повернулся к Кировой. - Учти, Женечка, в танке орудие крупнее, чем в БМП, и звук выстрела у него тоже громче. Имей это ввиду, когда будешь поступать в танковое училище!

- С чего ты взял, что я собираюсь туда поступать? - несколько наигранно, как на взгляд Максима, удивилась Женя.

- С того, что я не первый год тебя знаю, - улыбнулся Максим. - По твоему горящему взгляду понятно, что ты окончательно определилась со своей будущей воинской специальностью!

- Определилась, - призналась Женя. - Осталось только поступить!

- Поступишь, куда ты денешься! - Девушка ты крепкая, спортивная, голова у тебя, опять-таки варит… А все остальное приложится!

26 сентября 1938 года. 19:11.

Москва.

Отчет о посещении демонстрации новых образцов военной техники Максим, пока впечатления от поездки еще были свежими, набросал еще в субботу. В нем он указал и на необходимость доработать кресла, и на желательность увеличить угол подъема орудия у броневика, и на другие мелочи, на которые он обратил внимание. В понедельник же он переписал отчет набело и вечером того же дня сдал его секретарю товарища Кирова.

Других дел на Лубянке у него не было, поэтому он с девушками решил прогуляться до дома пешком, не желая упускать один из последних погожих дней. Шли они неспешным прогулочным шагом по Старой Площади, которая на самом деле не площадь, а улица.

Затем троица свернула на Варварку, и почти сразу из глубин Никольского переулка навстречу им вырулила пьяная компания, затянувшая было какую-то песню. Впрочем, они, видимо, что-то еще соображали, поскольку, увидев троих людей в форме, резко заткнулись и поспешили скрыться в ближайшей подворотне.

Максима на мгновение насторожила эта компания, все-таки пьяные в центре Москвы, да еще и в паре шагов от Старой Площади, где располагается Центральный Комитет ВКП(б) - это отнюдь не рядовое событие! Но водкой от них разило так, что Максиму уже с нескольких шагов захотелось закусить, так что он отмахнулся от подозрений, пообещав себе, впрочем, что доложит о встреченной компании ближайшему постовому.

Отойдя на несколько шагов от подворотни, в которой скрылись пьяные, Максим вдруг ощутил весьма болезненный укол под лопаткой, и судя по вскрикнувшей рядом Киу - не он один. Машинально потянувшись за спину, он нащупал в спине небольшой металлический предмет, который и вытащил, испытав при этом не самые приятные ощущения.

«Ну, надо же, а я и не знал, что такие уже делают!» - машинально подумал Максим, рассмотрев предмет, оказавшийся металлическим цилиндром с короткой толстой иглой на одном конце и пушистым хвостиком - на другом. Однако, быстро сообразив, что он сейчас держит в руках, он поспешил развернуться и достать пистолет. Но руки почему-то плохо слушались, да на ногах, как оказалось, он стоял уже нетвердо…

…Первой на мостовую осела Киу, успевшая, впрочем, подставить руки и не удариться при падении головой. Следом завалился на левый бок сам Максим. Развернуться достать пистолет при этом он успел, но вот снять его с предохранителя уже не смог, рука онемела. А в это время, что хорошо было видно Максиму, к ним уже приближались те самые пьяные, только походка у них была уж больно уверенной…

…Рядом раздались выстрелы. С огромным усилием повернув голову, он увидел как Грета, у которой чуть выше локтя краснело оперение дротика, своей любимой «мельницей» выпускает пулю за пулей в сторону «пьяных». На пятом или шестом выстреле девушка покачнулась и, выстрелив еще раз, завалилась на бок, прямо на Максима. После чего наступила темнота…

Примечания:

[1] - Ныне - Главный военный клинический госпиталь имени академика Н. Н. Бурденко.

[2] - В РИ Георгий Кузьмич Савченко возглавил Артиллерийское управление только в 1939 году, а Главным оно стало в 1940-м.

[3] - В РИ завод «Красный Путиловец» был переименован в Кировский завод 17 декабря 1934 года. Здесь же, поскольку С. М. Киров остался жив, переименования не произошло.

[4] - АИ. В РИ данная пушка была разработана только к 1943 году.

[5] - В РИ они назывались «Шилка» и «Енисей» соответственно.

[6] - До 1937 года - Реактивный научно-исследовательский институт.

[7] - АИ. В РИ этот двигатель подготовили к серийному производству только к 1939 году, а Уфимский завод передали наркомату Авиационной промышленности для выпуска более нужных авиационных моторов.

Часть третья, глава шестая. КОРИЧНЕВАЯ ЧУМА.

«Как вы назовёте это - глупостью или изменой?»

Павел Милюков, российский политик.

Одну неделю спустя…

1 октября 1938 года. 18:13.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

- Итак, товарищи, неделю назад мы побывали на демонстрации новых образцов военной техники, разработанных нашими конструкторскими бюро, - начал товарищ Сталин, когда в его кабинете собрались нарком внутренних дел Киров, нарком оборонной промышленности Ванников, нарком машиностроения Львов, нарком обороны Ворошилов, а также начальник Автобронетанкового управления Халепский и начальник Артиллерийского управления Савченко. - У нас у всех было время, чтобы обдумать увиденное, и сейчас мы должны решить, какие из новых образцов мы будем принимать на вооружение.

- На мой взгляд, все машины пригодны к принятию на вооружение, - заметил Ворошилов. - Конечно, у них есть некоторые недочеты, но их вполне можно исправить в ходе подготовки к серийному производству.

- Хорошо, тогда давайте обсудим каждую машину отдельно, - произнес Сталин. - И начнем, пожалуй, с танка. Товарищ Халепский, как, по-вашему, подходит Красной армии новый танк?

- Подходит, товарищ Сталин! - не задумываясь ответил Иннокентий Александрович. - Два года назад, когда товарищ Белов озвучивал требования к новому танку, они казались мне фантастикой! А харьковские товарищи взяли и сделали!

- Согласен с товарищем Халепским, - кивнул Ворошилов. - Я предлагаю начать производство танка с семидесятишестимиллиметровой пушкой, и, одновременно - потихоньку производить орудия калибра сто семь миллиметров и снаряды к ним. Так, не торопясь, мы подготовим задел для модернизации танков.

- Принимается, - кивнул Иосиф Виссарионович и провернулся к дежурному секретарю. - Запишите, пожалуйста: «Принять на вооружение Красной армии новый танк под обозначением…» - Сталин замолчал и взглянул на Ворошилова.

- Ну, раз заводское обозначение танка было А-34, то пусть армейское будет Т-34, - ответил Климент Ефремович, припомнив слова Белова о том, что если у Советского Союза не будет танка Т-34, то История ему этого не простит.

- «Под обозначением Т-34», - закончил Сталин. - Позже товарищ Поскребышев оформит постановление для Политбюро. Хорошо, насчет танка мы определились. А что вы думаете насчет боевой машины пехоты и других систем на ее шасси?

- БМП я предлагаю выпускать в варианте с сорокапятимиллиметровой пушкой, - произнес Ворошилов. - Я почитал про тридцатисемимиллиметровую авиационную пушку Нудельмана, и что-то она меня не впечатлила. Как авиационная она, может быть, и великолепна, но вот как наземная… у нее и мощность снаряда не та, и пробиваемость. «Сорокопятка» - она как-то внушительнее!

Что же касается остальных машин… товарищ Халепский, товарищ Савченко, вы определились, к чьему ведомству будет относиться самоходные зенитки и реактивные системы залпового огня?

- Определились, - кивнул Савченко. - Мы с Иннокентием Александровичем решили, что эти системы, хоть и построены на бронированном шасси, но все же являются артиллерией, а значит - и относиться будут к моему управлению.

- Ну, раз они будут относиться к вашему управлению - вам и отвечать! - усмехнулся Ворошилов. - Как вы считаете, целесообразно будет принять представленные системы на вооружение?

- Не готов ответить, товарищ нарком, - покачал головой Савченко. - Ходовые качества у машин отменные, это факт, но их боевых возможностей я пока не видел. Нужно провести полноценные испытания, и, если окажется, что их боевые качества соответствуют заявленным - я отвечу, что все три машины обязательно нужно принять на вооружение!

- Разумно, - вынужден был признать Ворошилов. - Вот вы и займитесь организацией испытаний!

- Есть! - кивнул Савченко.

- Так и запишем: «Боевую машину пехоты принять на вооружение РККА под обозначением БМП-1, самоходные же зенитные орудия и реактивную систему залпового огня направить на полигонные испытания», - заключил Сталин. - А что вы скажете насчет броневика?

- Хорошая вещь, - произнес Ворошилов. - Пусть товарищ Грачёв доработает угол вертикальной наводка, как Максим советовал, и можно принимать на вооружение разведывательных частей РККА!

- Не только РККА, - заметил Киров. - Мы себе тоже такие хотим!

- Тебе-то они зачем, Сергей Миронович? - удивился Ворошилов.

- Для пограничных войск, - пояснил Киров. - Сейчас у нас наблюдение за границей осуществляют конные разъезды, так вот представь, Климент Ефремович, что вместо кавалеристов вдоль границы будут ездить вот такие вот броневики!

- Да уж, мощно получится! - оценил Ворошилов. - Тогда, получается, машину стоит называть разведывательно-дозорной!

- Вот под таким названием мы и примем ее на вооружение, - кивнув секретарю, сообщил Сталин. - А теперь я хочу перейти к обсуждению вопроса, поднятого Климом неделю назад. Где мы, собственно, будем производить новые машины? Товарищ Ванников, вопрос этот, в первую очередь - к вам.

- Товарищ Сталин, я считаю, что начинать производство новых машин стоит на тех заводах, на которых их создали, - встав, начал Ванников. - То есть, танки будем производить на Харьковском паровозостроительном заводе имени Коминтерна, боевые гусеничные платформы и машины на ее шасси - на Московском заводе номер тридцать семь имени Орджоникидзе, а боевые разведывательно-дозорные машины - на Горьковском автомобильном заводе.

Затем, после того как будет освоено серийное производство машин, я предлагаю передать часть производств на другие заводы. Так, например, танки можно будет производить также на Сталинградском тракторном заводе имени Дзержинского и Челябинском тракторном заводе имени Сталина. Производство же боевых платформ можно будет развернуть на Ленинградском заводе номер сто семьдесят четыре имени Ворошилова и ленинградском же «Красном путиловце».

- Что ж, товарищ Ванников, ваша идея понятна, - кивнул Сталин. - Вы хотите, чтобы разработчики новой техники сперва сами научились ее делать, а затем наладили производство на других заводах, верно?

- Так точно, товарищ Сталин, - кивнул Ванников.

- Хорошо, - задумчиво произнес Сталин. - Скажите, а с производством новых машин могут возникнуть трудности?

- Главную трудность я вижу в обеспечении новых машин двигателями, - сообщил Ванников. - Со всем же остальным мы справимся. Бронелисты нужной толщины мы способны производить в потребных для производства техники количествах, да и литье танковых башен - дело пусть и непростое, но вполне нам посильное!

- Я вас понял товарищ Ванников, - кивнул Сталин. - Товарищ Львов, что вы можете сказать по поводу производства двигателей?

- Я внимательно изучил материалы по новым моделям бронетехники, - встал с места нарком машиностроения Виктор Константинович Львов. - Для производства всех принимаемых на вооружение образцов нам потребуется четыре разных дизельных двигателя. Харьковский В-2 для танка, их же В-3 для гусеничной платформы, НАТИ-МД-23 для броневика, и сходный с ним, но более мощный двигатель для бронетранспортера.

С производством танкового дизеля В-2 Харьковский паровозостроительный завод должен справиться, а вот с производством еще и В-3 - уже нет, даже при том, что последний представляет собой все тот же В-2, только обрезанный до восьми цилиндров. Поэтому я предлагаю развернуть дополнительное производство харьковских двигателей на челябинском и сталинградском тракторных заводах.

С дизелем НАТИ-МД-23 все еще сложнее. Он является результатом глубокой модернизации двигателя «Коджу», разработанного Ярославским Автомобильным заводом для выпускаемых им крупнотоннажных грузовиков. Производить НАТИ-МД-23 предполагается на Уфимском Моторном заводе, но товарищ Ванников настаивает на перепрофилировании данного завода под производство авиационных моторов.

- Скажите, Виктор Константинович, а нельзя ли подключить к производству двигателей ленинградский завод «Русский дизель»? - поинтересовался Киров, еще сравнительно недавно возглавлявший Ленинградский горком партии и неплохо представлявший себе состояние тамошней промышленности.

- Увы, нет, Сергей Миронович, - ответил Львов. - На «Русском дизеле» занимаются судовыми двигателями. Там просто не умеют производить компактные и легкие моторы, для них плюс-минус пара тонн веса - это несущественно…

- Жаль, - вздохнул Киров.

- А что, если совместить производство машин и двигателей под них? - предложил Ворошилов. - Ну, скажем, в Челябинске производить двигатели В-2 и танки, а в Сталинграде - двигатели В-3 и БМП. Удобно ведь получится!

- Хорошая мысль, Клим, - согласился Сталин. - Вот вы с товарищами Ванниковым и Львовым ее и обдумайте. А вы, товарищ Львов обдумайте еще вот какую мысль: что, если нам перенести производство тяжелых грузовиков из Ярославля на новый завод, ну, скажем, в Набережных Челнах, а Ярославский завод полностью переориентировать на производство дизельных двигателей?

- Неожиданное предложение, - опешил Львов. - Я подумаю…

- Подумайте, - кивнул Сталин. - Обдумайте этот момент с товарищами Ванниковым и Ворошиловым и подготовьте проект постановления. А на сегодня я предлагаю закончить. Все свободны, кроме товарища Кирова!

1 октября 1938 года. 18:57.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

Пару минут спустя, когда все, кроме Сергея Мироновича, покинули кабинет, Иосиф Виссарионович не спеша набил трубку и приступил к разговору.

- Скажи, Сергей, каково самочувствие товарища Белова и его подруг? - поинтересовался Сталин.

- В норме, - ответил Киров. - Я вчера навещал их в госпитале, так вот, Максим и товарищ Шнайдер уже вполне оправились после попытки похищения. Товарищ Линь пока испытывает некоторую слабость, но врачи говорят, что это остаточные последствия отравления и ее здоровью ничего не угрожает.

- Это хорошо, что все хорошо закончилось, - пыхнув трубкой, произнес Сталин. - А как продвигается расследование этой попытки похищения?

- Я знал, что ты спросишь об этом, поэтому захватил с собой материалы дела. - ответил Киров. - В настоящий момент картина происшествия вырисовывается следующая: вечером двадцать шестого сентября товарищ Белов, сопровождаемый товарищами Шнайдер и Линь, возвращался из наркомата домой. На Варварке группа людей, до того момента притворявшихся пьяными, атаковала Белова и его спутниц при помощи пневматических пистолетов, снаряженных дротиками с ядом парализующего действия.

По плану нападавших, они должны были быстро погрузить потерявших сознание Белова и девушек в остановившийся возле места происшествия хлебный фургон, после чего покинуть место преступления и никогда больше не интересоваться, в чем именно они участвовали. К несчастью для них, дротик попал лейтенанту Шнайдер в руку, из-за чего яд сработал медленнее, чем ожидалось, и она сумела открыть огонь по нападавшим. А там и мои сотрудники наружного наблюдения подоспели.

Фургон, и в самом деле, останавливался возле места происшествия, но его водитель, должно быть, увидел, что нападавшие убиты, после чего поспешил скрыться. В целом, я оцениваю попытку похищения как весьма грамотно подготовленную и, если бы не наружное наблюдение и способность Шнайдер стрелять из револьвера со скоростью пулемета, оно вполне могло бы пройти успешно!

- Про способности товарища Шнайдер мне уже докладывали, - усмехнулся Сталин. - А причем здесь наружное наблюдение? Твои люди, что, следили за Беловым?

- Так точно, - спокойно кивнул Киров. - Младший лейтенант Линь почувствовала слежку за Максимом, о чем сообщила мне. А я распорядился установить за ним уже наше наблюдение, чтобы узнать, кому понадобилось за ним следить. Максим, к слову, был в курсе, что за ним присматривают.

- С этим все понятно, - кивнул Сталин. - А откуда такие подробности о планах похитителей?

- Одному из нападавших, гражданину Шмакову Василию Харитоновичу, не повезло остаться в живых, - хмыкнул Киров. - В больнице Лефортовского следственного изолятора его подлечили, после чего следователям удалось его разговорить. Он-то и сообщил нам как детальный план похищения, так и адреса комнат, в которых они проживали. Свою комнату Шмаков временно предоставил водителю грузовика и его подельнику, а в комнате одного из убитых они готовились к похищению.

Впрочем, комнату Шмакова мы нашли еще до того, как тот начал давать показания. Сотрудники наружного наблюдения запомнили номер фургона, после чего он был объявлен в розыск. Довольно быстро были установлены хлебозавод, которому принадлежал автомобиль, и шофер, в тот день на нем работавший. Последний был обнаружен в Первой градской больнице с черепно-мозговой травмой и показал, что где-то за пару часов до нападения он увидел на обочине человека, копавшегося в капоте машины. Из шоферской солидарности он решил помочь, вышел из машины и получил по голове. Больше он ничего не помнит.

Сам грузовик был найден на следующий день. Жители одного из домов в Скольниках сообщили в милицию, что у них во дворе стоит брошенный хлебный фургон. Опрос жителей показал, что вечером двадцать шестого сентября фургон остановился во дворе, после чего из него выбрались два человека в рабочей одежде, поднялись в комнату Шмакова, а через несколько минут спустились вниз, но уже одетые в приличные костюмы и с саквояжами в руках, после чего скрылись в неизвестном направлении. Словесные портреты этих двоих у нас есть, так что - будем искать.

В комнате же подельника Шмакова были обнаружены пузырек с ядом, из которого снаряжались дротики, и инструкция к пистолетам на французском языке, на полях которой от руки был написан перевод. Пистолеты, и в самом деле, оказались французского производства, а вот дротики-шприцы - явно штучного изготовления. Я запросил Осинформбюро и выяснил, что серийное производство таких дротиков будет налажено в США только в пятидесятых годах.

Яд был отдан в нашу токсикологическую лабораторию, и возглавляющий ее Григорий Моисеевич Майрановский определил, что в качестве основы для него использовался тетродотоксин, содержащийся во внутренностях некоторых рыб, обитающих в юго-восточных морях. Ты про такое блюдо, как рыба фугу ничего не слышал?

- Доводилось что-то читать, - припомнил Сталин. - Ее, кажется, едят некоторые японцы, чтобы пощекотать себе нервы, поскольку, если рыба приготовлена неправильно - от нее можно и умереть…

- А если правильно - от нее сперва немеют ноги, потом руки, и, под конец - затрудняется дыхание, - продолжил Киров. - Такой эффект возникает как раз из-за тетродотоксина, содержащегося во внутренностях рыб, используемых для приготовления блюда. Майрановский утверждает, что яд содержит еще какие-то компоненты, ускоряющие его действие, но какие именно - он пока не разобрался.

- Получается, яд был получен из Японии? - уточнил Сталин.

- Не обязательно, - покачал головой Киров. - Возможно, что из Кореи или из Китая. В этих странах про яд и его свойства тоже прекрасно известно.

- А кем были Шмаков и его подельники, вы установили? - спросил Сталин.

- Уголовники, - ответил Киров. - Причем, не какая-то шпана, а серьезные люди. Деловые, как говорили при старом режиме. Про конечного заказчика похищения Шмаков ничего не знает, общался он и его подельники исключительно с теми двумя, которым он предоставил комнату. В общем, пока мы не найдем этих двоих, мы ничего не узнаем.

- Все понятно, Сергей, работайте дальше! - заключил Сталин.

5 октября 1938 года. 11:12.

Квартира М. И. Белова. Москва, улица Серафимовича, дом 2, квартира 39.

Попытка похищения на целых десять дней выбила Максима из общественной и трудовой жизни.

Вскоре после того, как он потерял сознание, присматривавшие за ним сотрудники наружного наблюдения вызвали карету скорой помощи, доставившую его и девушек в госпиталь. По иронии судьбы оказались они в том самый Московском коммунистическом военном госпитале, где Грета посещала фельдшерские курсы.

В себя Максим пришел уже на больничной койке. В голове прояснилось довольно быстро, а вот все тело покалывало так, словно он его целиком отлежал. Окончательно же его отпустило только к следующему вечеру.

Когда Максима посетил врач, он первым делом поинтересовался состоянием своих подруг и выяснил, что Грета очнулась и чувствует себя примерно также, как и он сам, а вот состояние Киу было заметно хуже. Яд оказал на нее более сильное воздействие, отчего у девушки едва не случился паралич дыхательных мышц. Сейчас ей уже полегчало, но все равно ей было трудно дышать, из-за чего она постоянно испытывала головокружение и тошноту.

- Но вы не волнуйтесь, - сказал тогда Максиму врач. - Жизни и здоровью товарища Линь ничего не угрожает. По словам товарища Майрановского, делавшего анализ яда, по мере выведения его из организма, ее состояние придет в норму!

- Майрановский? Уж не Григорий ли Моисеевич? - подозрительно уточнил Максим, а получив утвердительный кивок врача - едва не кинулся спасть подругу от этого упыря.

Дело было в том, что Максиму было прекрасно известно, кто такой Григорий Моисеевич Майрановский. Человек этот, будучи, несомненно, талантливым врачом и химиком, был начисто лишен каких-либо моральных и этических ограничений. Одни его опыты с ипритом, проводимые на людях, чего стоили!

Белов еще в тридцать пятом году довел до товарища Кирова информацию о Майрановском и его деятельности в его истории, предупредив, что таких людей, как он, необходимо держать на коротком поводке, иначе потом придется ставить их к щербатой стенке. Сергей Миронович тогда принял слова Максима к сведению, и больше к этой теме они не возвращались. Других дел хватало.

И вот, три с лишним года спустя Максим вновь услышал фамилию Майрановского, да не просто так, а в контексте отравления дорогого ему человека! Разумеется, он заволновался!

- Товарищ Майрановский в настоящее время работает в токсикологической лаборатории НИКВД, - счел нужным пояснить врач. - Именно он проводил анализ яда, которым вы с товарищем Линь были отравлены.

«Ф-ф-фух, а я уж было испугался! - облегченно выдохнул Максим. - Значит, Сергей Миронович внял моим словам и взял Майрановского под контроль!»

В больнице Максима и девушек продержали целых десять дней. Яд, оказавшийся тетродотоксином, содержащимся, в том числе, в знаменитой рыбе фугу, был для советской медицины веществом малоизвестным и неизученным, поэтому врачи предпочли понаблюдать пациентов подольше, особенно - учитывая должность одного из них.

Максим, не привыкший столь откровенно бездельничать, довольно неуютно чувствовал себя на больничной койке. Чтобы хоть чем-то себя занять, Белов начал читать газеты и сентябрьских номерах «Правды» он наткнулся на цикл статей, освещавших Судетский Кризис. Помня эту историю только в общих чертах, Максим с неподдельным интересом углубился в чтение.

Итак, после провозглашения суверенитета Чехословакии Судетские немцы утратили то привилегированное положение, которым они обладали в рамках Австро-Венгерской империи. Более того, среди них широко распространилось мнение, что они находятся под гнетом славянского населения Чехословакии. Главным распространителем подобных идей стали основанная в тысяча девятьсот тридцать третьем году Судето-немецкая партия и ее лидер Конрад Генлейн.

У Максима немедленно возникло предположение, что Генлейн, продвигавший столь удобные для Третьего Рейха идеи, щедро финансировался правительством Германии, но никаких доказательств этого он не нашел. Впрочем, косвенным подтверждением его мыслей было то, что, даже после того, как чехословацкое правительство обеспечило Судетским немцам представительства в Национальном собрании и органах местного самоуправления, а также дало возможность получать образование на родном языке, Генлейн не успокоился и продолжил требовать воссоединения Судетов с Германией.

Тринадцатого сентября вспыхнул немецкий мятеж, в ответ на который правительство Чехословакии объявило в населенных судетскими немцами районах военное положение и ввело в них войска.

На следующий день Гитлер выступил перед Рейхстагом с одиозной речью, в которой заявил, что он «хоть и хочет жить в мире с Англией, Францией и Польшей, но будет вынужден поддержать судетских немцев, если их притеснение не прекратится».

Обеспокоенный происходящим, премьер-министр Англии Невилл Чемберлен договорился о встрече с Гитлером, которая состоялась пятнадцатого сентября в резиденции фюрера Бергхоф в Баварских Альпах. Во время этой встречи Гитлер еще раз подчеркнул, что хочет только мира, но готов начать войну ради защиты своих немецких собратьев. Чемберлен же, верный своей политике умиротворения Германии ответил, что в случае войны Англия и Франция поддержат Чехословакию, но, если Гитлер гарантирует мирное разрешение конфликта - он получит все, что желает.

В качестве способа решить дело миром Гитлер предложил передать Судетскую область Германии на основе права наций на самоопределение. Чемберлена такое решение вполне устраивало, оставалось согласовать его с правительством Франции. Для проведения консультаций в Лондон вылетел Эдуар Даладье, недавно сменивший Леона Блюма на посту премьер-министра Франции.

Итог переговоров был немного предсказуем: Чемберлен и Даладье решили забыть про недавние обещания военной помощи Чехословакии в случае начала войны, предложив ее правительству вместо этого передать Германии Судетскую область и пообещав выступить гарантами ее новых границ. И, пока президент Чехословакии Эдвард Бенеш не отошел от такой невиданной щедрости, посланники Англии и Франции уведомили его, что если он не примет их предложения по урегулированию конфликта - Франция не сможет исполнить своих союзнических обязательств.

Проще говоря, Бенешу сообщили, что, в случае войны с Германией, на помощь Франции рассчитывать ему не придется. Румыния и Югославия тоже не спешили вступаться за свою союзницу по Малой Антанте, предпочтя вместо этого занять выжидательную позицию. Так вот и оказалось, что единственной страной, которая хоть что-то пыталась сделать для помощи Чехословакии, стал Советский Союз.

Девятнадцатого сентября Бенеш через советского посла в Праге интересовался позицией Советского Союза в случае военного конфликта. В ответ товарищ Сталин предложило военную помощь даже без участия Франции, но при условиях, что правительство Чехословакии официально попросит об этом Москву и что Чехословакия сама будет защищаться от германской интервенции.

Однако, правительства Польши и Румынии заявили о своем отказе пропускать через свои территории Советские войска. Президент Польши Игнаций Мосьцицкий и вовсе заявил, что немедленно объявит войну Советскому Союзу, если он попытается направить войска через польскую территорию для помощи Чехословакии. А если советские самолёты появятся над Польшей по пути в Чехословакию, они тотчас же будут атакованы польской авиацией.

В ходе чтения статей в «Правде» Максима начали посещать вопросы вроде: «А так ли нужна этому миру Польша, и не лучше ли ей после войны стать несколькими областями в составе Германской Советской Федеративной Социалистической Республики?» Впрочем, подобные решения были отнюдь не в его компетенции и он решил обсудить их со старшими товарищами.

Не остались в стороне и правительства Англии и Франции, опубликовавшие заявления, в которых говорилось, что «если чехи объединятся с русскими, война может принять характер крестового похода против большевиков. Тогда правительствам Англии и Франции будет очень трудно остаться в стороне».

Попытки Советского Союза воздействовать на Германию через Лигу Наций также не имели успеха. Англия и Франция просто заблокировали предложение Вячеслава Михайловича Молотова о коллективной поддержке Чехословакии. В ответ Молотов потребовал поднять вопрос о Германской агрессии, но и это его требование было проигнорировано.

Двадцать первого сентября президент Чехословакии Бенеш вынес высказанное в ультимативной форме предложение Англии и Франции на рассмотрение кабинета министров и правительство, возглавляемое Миланом Годжи, приняло решение о капитуляции. На следующий день в Чехословакии вспыхнула всеобщая забастовка, которая привела к падению правительства Годжи и спешному формированию временного правительства во главе с генералом Яном Сыровым, который сразу же показал себя деятельным руководителем и объявил мобилизацию.

Двадцать седьмого сентября Гитлер уведомил послов Англии и Франции о том, что действия нового правительства Чехословакии демонстрируют явное нежелания мирного разрешения кризиса, а потому завтра на территорию Судетской области будут введены Германские войска.

«Как это страшно и невероятно, что нам придется копать окопы и надевать противогазы из-за конфликта в далёкой стране между людьми, о которых мы ничего не знаем!» - патетично произнес Невилл Чемберлен на заседании парламента, после чего поспешил заверить Гитлера, что тот может получить все желаемое без войны и без промедления.

И вот, двадцать девятого сентября начались переговоры о разрешении Судетского кризиса. В статье, опубликованной в номере «Правды» от тридцатого сентября ход переговоров был изложен весьма подробно.

Итак, в Мюнхене собрались главы Германии, Англии, Франции и Италии. Что было особенно цинично, представителей Чехословакии, судьба которой, собственно, и решалась на этих переговорах, до обсуждения не допустили. Советскому Союзу в участии в переговорах также было отказано.

Помимо требований Гитлера о передаче Германии Судетской области, Чемберлен и Даладье поддержали также пожелания Польши и Венгрии получить себе по кусочку Чехословакии. В час ночи тридцатого сентября лидеры четырех держав подписали Мюнхенское соглашение, после чего в зал, где проходило заседание, была, наконец, приглашена чехословацкая делегация. Под давлением Англии и Франции представители Чехословакии вынуждены были подписать соглашение.

По итогам переговоров Германия получила Судетскую область, Польша - Тешинскую Силезию, а Венгрия - Подкарпатскую Русь.

Вернувшийся в Лондон Невилл Чемберлен прямо с трапа самолета гордо сообщил, обращаясь к встречающей его делегации: «Я принес мир вашему поколению!»

«Ну нельзя же быть настолько наивным, находясь на такой серьезной должности! - подумал Максим, аккуратно складывая газету. - Ну, ничего, гордись, пока можешь, через год тебя ожидает большой сюрприз!»

После такого чтива Максим пребывал в довольно взвинченном состоянии. Особенно его злило то, что о его страну уже второй раз за этот год вытерли ноги в Лиге Наций. Сначала - когда заставили уйти из Испании, и вот теперь - не дав ничего сделать, чтобы помочь Чехословакии.

«Очень скоро все изменится! - подумал Максим. - Мы еще, как тот пушкинский дядя, уважать себя заставим и лучше выдумать не сможем!»

Впрочем, когда Максима и его подруг, наконец, выписали из госпиталя, прокапав предварительно растворами хлорида натрия и глюкозы, он вернулся на службу с твердым намерением заняться любимым делом, а именно - разработкой различного снаряжения для Красной Армии.

Но, спокойно работать ему не дали. Едва только Максим успел связаться с несколькими конструкторскими бюро и договориться с ними о совместной работе, как в Осинформбюро позвонил начальник режимно-секретного отдела завода номер восемьдесят четыре товарищ Мурашев. По словам Мурашева директор завода товарищ Осипенко готовит опытный самолет И-200 к испытаниям несмотря на то, что самолет мало того, что недоработан, но и еще и собирался в крайней спешке.

Когда Николай Виноградов передал Максиму сообщение Мурашева, тот подавил желание выругаться, после чего набрал номер оперативного отдела ГУГБ и договорился насчет оперативной группы.

4 ноября 1938 года. 12:30.

Центральный аэродром имени М. В. Фрунзе. Москва.

Николай Николаевич Поликарпов стоял на аэродроме, кутаясь в летную кожаную куртку на меху, и заметно нервничал.

С месяц назад директор завода номер восемьдесят четыре товарищ Осипенко узнал о принятии на вооружение Красной армии целого ряда новых моделей военной техники, после чего заявил, что их завод не имеет права задерживать оснащение Военно-воздушных сил РККА новейшими моделями самолетов, и вознамерился к Седьмому ноября если не представить на государственные испытания новый истребитель, то хотя бы провести его первый полет!

Сам Поликарпов всячески возражал против подобной инициативы, говоря, что в самолете нужно полностью переделывать рулевые тяги и систему уборки шасси. Да и механизм, регулирующий шаг винта, нуждался в серьезной доработке. Но возражения Николая Николаевича Осипенко просто проигнорировал. И, что было еще хуже, опытный образец самолета строился в страшной спешке, из-за чего к его конструктивным дефектам добавились еще и производственные.

Наконец, устав от постоянных придирок Поликарпова, Осипенко попросту отстранил его от всех работ, поручив подготовку к испытаниям главному инженеру завода Рубенчику. Хорошо еще, что присутствовать на испытаниях не запретил!

Впрочем, прекрасно зная обо всех проблемах нового самолета, Осипенко затребовал в качестве летчика-испытателя не кого-нибудь, а самого товарища Чкалова, вероятно, рассчитывая мастерством пилота компенсировать недостатки машины. Поликарпов пытался поговорить с Чкаловым, убедить его отказаться от испытаний и потребовать доработать самолет, но Валерий Павлович, не только гениальный пилот, но и отчаянный авантюрист, воспринял его слова, как вызов.

Двадцать пятого октября самолет был доставлен на аэродром, а уже двадцать восьмого Чкалов провел первую рулежку самолета, во время которой несколько раз отказывали тяги руля, а еще два дня спустя, во время повторной рулежки, сломалась тяга управления газом двигателя. Но, несмотря на вышеупомянутые проблемы, Осипенко и Чкалов упорно двигались к летным испытаниям.

Наконец, первый пробный полет продолжительностью в десять - пятнадцать минут без уборки шасси был назначен на четвертое ноября. И, хоть начальник первого отдела Мурашев и шепнул Поликарпову, что он сообщил о происходящем куда следует, а значит - все закончится благополучно, Николай Николаевич все равно изрядно нервничал.

И вот, самолет выкатили на взлетно-посадочную полосу. Осталось дождаться, когда товарищ Чкалов переоденется в летное снаряжение, после чего состоится первый полет, который и определит дальнейшую судьбу его детища. Но, вместо Чкалова на полосе неожиданно появились черный внедорожный автомобиль из тех, что недавно начали поставлять в армию и НКВД, и следовавший за ним автобус ЗИС-8, окрашенный в армейский защитный цвет.

Выехавшие на полосу машины остановились прямо возле самолета и стоявших рядом с ним Осипенко, Рубенчика и Поликарпова, после чего из внедорожника ловко выбрался высокий молодой человек, одетый в черный кожаный плащ поверх формы сотрудника госбезопасности. Из открывшейся же двери автобуса стремительно выбрался десяток сотрудников НКВД в зимней форме одежды, полевом снаряжении и с автоматами в руках.

- Что все это значит? - возмутился Осипенко, стоило только молодому человеку в плаще подойти ближе. - По какому праву вы мешаете проведению испытаний?

- Здравствуйте, граждане, - не обратив внимания на повышенный тон Осипенко, поздоровался молодой человек, голосом которого, наверное, можно было азот охлаждать до жидкого состояния. - Капитан государственной безопасности Белов, особоуполномоченный при народном комиссаре внутренних дел!

Достав из кармана кителя удостоверение, Белов предъявил его Осипенко и Рубенчику.

- Что же касается вашего вопроса, гражданин Осипенко, то это я у вас хочу поинтересоваться, на основании чего вы решили выпустить на испытания самолет с… - Белов на секунду замолчал и взглянул на Поликарпова. - Николай Николаевич, сколько вы насчитали дефектов в опытной машине?

- Ну, если считать даже самые мелкие, то сто тридцать семь, - ответил Поликарпов, отметив про себя, что его товарищ капитан не стал называть гражданином, а обратился по имени-отчеству.

- Благодарю, - сухо кивнул Белов. - Итак, гражданин Осипенко, о чем вы думали, когда отправляли на испытания самолет со ста тридцатью семью дефектами? Ну, помимо того, что что вы хотели отчитаться об испытаниях к годовщине Великой Октябрьской Социалистической Революции и получить за это высокую награду?

Поликарпов едва заметно усмехнулся, увидев, что Осипенко замялся, не зная, что сказать. Признаваться в том, что он рассчитывал таким образом выслужиться, Осипенко явно не хотелось, а какого-либо другого объяснения у него не нашлось. Повисла неловкая пауза, которую прервало появление на полосе Чкалова.

- Что здесь происходит? - требовательно спросил Валерий Павлович, одетый по холодному времени года в недавно принятые овчинные штаны и такую же, как у самого Поликарпова, овчинную же куртку. Поверх летного снаряжения на нем была надета парашютная система.

- Здравствуйте, товарищ Чкалов, - поздоровался Белов, вновь доставая удостоверение. - Может, хоть вы мне объясните, как вас угораздило принять участие в этой авантюре? А то гражданин Осипенко почему-то не может выдавить из себя ни слова.

- Что значит, как меня угораздило? - возмутился Чкалов. - Вы, товарищ Белов, должно быть, не знаете, но опыт боев в Испании показал, что нашим Военно-воздушным силам срочно требуются новые истребители! И я, как опытный летчик-испытатель, делаю все возможное, чтобы новый самолет появился у нас как можно быстрее!

- Я неплохо представляю себе, что нужно нашим ВВС, - терпеливо дослушав гневную тираду Чкалова, ответил Белов. - В конце концов, на техническом задании, переданном конструкторскому бюро товарища Поликарпова из Осинформбюро, есть и моя подпись. Да и в Испании я был. А вот вы, Валерий Павлович, плохо представляете последствия своих действий.

- О чем вы, товарищ Белов? - не понял Чкалов.

- Я о том, что испытания самолета с более чем ста тридцатью недочетами и дефектами не могут пройти успешно, - пояснил Белов. - Пойдут слухи, что Поликарпов сконструировал такую невообразимую дрянь, что с ней даже сам Чкалов не справился. А если вы погибните в ходе испытаний, что вполне возможно при такой сырой машине? Нет, товарищи Киров и Ворошилов, конечно, добьются продолжения работ над истребителем, но какое отношение к нему будет у летчиков? Понимаете теперь, во что вы ввязались?

- Теперь понимаю… - Чкалов нервно расстегнул воротник куртки.

- Вот и хорошо, - кивнул Белов. - Так что, извините, Валерий Павлович, но испытания отменяются! Переодевайтесь обратно в форму и езжайте домой. Самолет будет возвращен на завод, где товарищ Поликарпов займется его доводкой. Что же касается граждан Осипенко и Рубенчика, то они арестованы по обвинению в превышении должностных полномочий и халатном отношении к службе. Товарищ лейтенант, - тут Белов повернулся к старшему из сопровождавших его сотрудников НКВД. - Проводите, пожалуйста, граждан до автобуса!

- Есть, товарищ капитан! - кивнул тот, делая едва заметный жест рукой.

- Но, позвольте… - попытался было что-то вякнуть Осипенко, когда двое сотрудников госбезопасности подхватили его под локти и мягко, но настойчиво направили к открытым дверям автобуса.

- Вам же, Николай Николаевич, надлежит оценить состояние самолета и назвать реальные сроки доведения его до готовности, - проводив взглядом Осипенко, Белов повернулся к Поликарпову. - Недели вам хватит?

- Я конечно, постараюсь, но… - замялся Поликарпов.

- Хорошо, даю вам две недели, - кивнул Белов. - Я вас не тороплю, но руководство страны должно понимать, когда наши Военно-воздушные силы смогут получить новый истребитель.

Поликарпов понимающе кивнул. Вообще-то, предварительные сроки сдачи нового истребителя были ему известны, но авантюра Осипенко поставила их под вопрос. Сейчас многое будет зависеть от нового директора завода, да и опытный образец нужно будет внимательнейшим образом изучить.

- Что ж, в таком случае, я вас покидаю, - впервые за время разговора Белов позволил себе намек на улыбку. - Всего вам доброго, товарищи!

Сев в машину, Белов захлопнул за собой дверцу. Заурчав мотором, внедорожник направился к выеду с аэродрома. Следом за ним тронулся и автобус, увозя теперь уже точно граждан Осипенко и Рубенчика в неизвестном направлении.

- Да уж, всякое в моей жизни было, но такое - в первый раз! - произнес Чкалов, провожая взглядом удаляющиеся машины.

- А ведь я вас предупреждал! - заметил Поликарпов. - И знаете, хоть и нехорошо так говорить, но, на мой взгляд, товарищ Белов был прав, когда предполагал, что вы можете погибнуть во время испытаний. Полет на настолько сырой машине мог закончиться очень плохо!

- Возможно, вы и правы, Николай Николаевич, - Чкалов был непривычно задумчив. - Но рапорт по команде я все-таки подам!

10 ноября 1938 года. 17:37.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

Максим, конечно, не рассчитывал, что его действия на аэродроме пройдут незамеченными, но и не ожидал, что они вызовут такой резонанс в верхах! И уж тем более он не думал, что отчет ему придется держать сразу перед тремя наркомами в присутствии самого товарища Сталина!

Однако, именно так все и вышло. По слухам, Борис Львович Ванников, народный комиссар оборонной промышленности, рвал и метал, узнав, что НКВД арестовало директора и главного инженера завода, относящегося к его наркомату, и требовал объяснений. Климент Ефремович Ворошилов расстроился из-за того, что принятие на вооружение уже обещанного ему новейшего истребителя откладывается на неопределенный срок, и желал знать, так ли этот самолет на самом деле плох? И только Сергей Миронович Киров, которому Максим в тот же день доложил о задержании Осипенко и Рубенчика, наоборот, всецело одобрил его действия.

В наметившийся было конфликт между наркоматами вмешался лично товарищ Сталин, и десятого ноября тысяча девятьсот тридцать восьмого года Максим Белов был вызван в его кабинет для дачи объяснений. Войдя в кабинет, Максим сразу же натолкнулся на направленные на него четыре пары глаз. И если Киров и Ворошилов смотрели на него вполне доброжелательно, то во взгляде Ванникова, вместо ожидаемого негатива, был заметен ярко выраженный интерес. Понять же настроение товарища Сталина было решительно невозможно, взгляд его желтых глаз был абсолютно непроницаем.

- Здравствуйте, товарищи! - остановившись перед столом, произнес Максим.

- Здравствуйте, Максим Иванович, - поприветствовал его Сталин. - Присаживайтесь!

Максим сел за совещательный стол, заняв место рядом с Кировым и напротив Ворошилова и Ванникова.

- Максим Иванович, мы пригласили вас для объяснения ваших недавних действий, - продолжил Сталин. - Расскажите нам, на основании чего вы арестовали директора и главного инженера завода номер восемьдесят четыре и отменили испытания чрезвычайно важного для нашей армии самолета?

Максим, смотревший в этот момент на Сталина, незаметно указал взглядом на Ванникова. Иосиф Виссарионович же в ответ слегка прикрыл глаза, давая понять, что понял вопрос.

- Вчера товарищ Кирова пригласил товарища Ванникова в Особое информационноее бюро и посвятил его в тайну вашего появления у нас, взяв с него все необходимые подписки, - добавил Сталин. - Так что в присутствии товарища Ванникова вы можете быть полностью откровенны.

- Есть, товарищ Сталин! - произнес Максим, вставая с места. - По существу же вопроса я могу доложить следующее: в тридцать шестом году на основе информации из будущего мной было составлено техническое задание на высотный истребитель-перехватчик, который по своим возможностям должен был превосходить все существующие в мире машины данного класса. Это задание было передано конструкторскому бюро товарища Поликарпова, которому, собственно, и была поручена разработка нового истребителя.

Вернувшись из Испании, я поинтересовался ходом разработок новых самолетов. Директор завода номер восемьдесят четыре гражданин Осипенко доложил мне, что самолет будет представлен на испытания уже в этом году. Меня насторожило, что докладывал мне директор завода не главный конструктор, поскольку в моей истории была одна нехорошая ситуация, случившаяся как раз с конструкторским бюро Поликарпова. Правда случилась она на заводе номер сто пятьдесят шесть…

- Постойте, товарищ Белов, но ведь сто пятьдесят шестой завод работает с Туполевским КБ, причем здесь Поликарпов? - перебил Максима Ванников.

- В той истории Туполев был арестован, и на его место был назначен Поликарпов, - пояснил Максим. - Но это сейчас не важно. Важно то, что в моей истории директор завода также решил как можно раньше выдвинуть самолет на испытания, отстранив от подготовки к ним главного конструктора. Кончилось все тем, что в ходе испытательного полета погиб товарищ Чкалов.

Я доложил о своих подозрениях товарищам Кирову, Ворошилову и Сталину, после чего через режимно-секретные отделы заводов довел до руководства предприятий приказ, прямо запрещающий испытания недоработанных машин. Однако это не помогло, и несколько дней назад начальник режимно-секретного отдела завода номер восемьдесят четыре товарищ Мурашев сообщил мне, что директор завода Осипенко готовит самолет к испытаниям, желая отрапортовать о первом полете до седьмого ноября. История начала повторяться, только на другом заводе и с другим составом участников. Видимо, судьба такая у товарища Поликарпова: как конструктор он практически гениален, а вот в борьбе с нашей бюрократией - слабоват…

Но, прошу прощения, я отвлекся. Узнав о предстоящих испытаниях, я взял оперативную группу и отправился на аэродром, где и арестовал директора завода Осипенко и главного инженера Рубенчика.

- Скажите, товарищ Белов, а обязательно было их арестовывать? - спросил Ванников. - Может быть можно было обойтись более мягкими мерами?

- А что еще было с ними делать? Выписать им бесплатные путевки в санаторий? - удивился Максим. - Эти деятели выдвинули на испытания совершенно сырой самолет, что могло не только привести к жертвам во время первого полета, но поставить под вопрос дальнейшую работу над истребителем! Два года работы могло пойти коту под хвост!

- Вы думаете, это саботаж? - поинтересовался Ванников.

- Нет, товарищ Ванников, как раз саботажа в действиях указанных граждан я не вижу, только желание выслужиться, - ответил Максим. - Впрочем, пусть в их мотивах следствие разбирается, я в этом неспециалист.

- И что с ними теперь будет? - продолжал допытываться Ванников.

- Ну, если обвинения в превышении должностных полномочий и халатном отношении к службе подтвердятся, то получат они свои «до трех лет» с последующим запретом занимать государственные должности, - пожал плечами Максим. - Если следователи найдут что-то еще - то, соответственно, больше. Меня больше интересует, какое наказание Чкалову назначить…

- А Чкалова-то за что? - возмутился Ворошилов.

- За то, что сразу не подал рапорт, товарищ нарком, - ответил Максим, в присутствии Ванникова предпочтя обратиться к Ворошилову как было принято, а не по имени-отчеству. - Доложи он сразу, что самолет сырой и совершенно не готов к испытаниям - и всей этой ситуации можно было бы избежать! Но нет, товарищ Чкалов предпочел рискнуть и продемонстрировать всем, что он способен поднять в воздух даже самый плохой самолет.

- Максим, а этот самолет и правда настолько плох, как ты говоришь? - уже спокойно поинтересовался Ворошилов.

-Товарищ нарком, а каким может быть самолет, у которого обнаружено сто тридцать девять дефектов и недочетов? - ответил Максим. - Даже если бы повезло и первый полет оказался бы удачным, при подготовке к серийному производству все эти дефекты пришлось бы исправлять, после чего получился бы практически новый самолет, который пришлось бы испытывать по новой.

- Понятно… - протянул Ворошилов.

- Подведем итоги, - произнес Сталин, до того в разговор не вмешивавшийся. - Есть мнение, что действия товарища Белова нужно признать разумными, а арест граждан Осипенко и Рубенчика - правомочным. Максим Иванович, вам есть что добавить?

- Есть, товарищ Сталин, - кивнул Максим. - Только не по данной конкретной ситуации, а вообще. В моей истории подобные случаи станут довольно распространенным явлением, особенно в позднем СССР. Для бюрократии главным будет красиво отрапортовать, а там хоть трава не расти! Нужно что-то делать, пока подобные случаи не приняли массовый характер!

- И что вы предлагаете? - поинтересовался Сталин. - Не может быть, чтобы у вас не было предложений, если не ваших лично, то придуманных вашими старшими товарищами по проекту «Хронос»?

- Есть пара идей, - признал Максим. - Товарищ Сталин, может быть, вам стоит написать статью в «Правду»? Помните, во время коллективизации вы написали статью «Головокружение от успехов», после выхода которой количество перегибов на местах значительно сократилось? Вдруг и в этом случае получится повлиять на ситуацию? К тому же, такая статья станет логичным продолжением вашей речи на Съезде, а точнее той ее части, в которой вы говорили об обязанности каждого отвечать за свои действия!

- Хорошее предложение, Максим Иванович, - одобрил Сталин. - Напомнить некоторым несознательным товарищам об ответственности никогда не помешает. А какая у вас вторая идея?

- Нам нужен новый уголовный кодекс, более жесткий, нежели действующий кодекс, принятый в двадцать шестом году, -сообщил Максим. - И было бы неплохо, если бы новый кодекс стал единым для всего Советского Союза, а не только для РСФСР.

Максим и раньше считал действующее уголовное законодательство слишком мягким, а после того, как узнал, что попытке похищения его и, что особенно важно, его подруг - окончательно в этом убедился.

- И что же вы предлагаете ужесточить в новом уголовном кодексе? - поинтересовался Сталин.

- В первую очередь я бы усилил наказание лиц, совершивших уголовные преступления повторно. Возможно даже, что вплоть до высшей меры справедливости, - ответил Максим. - Если гражданин оступился и совершил преступление - мы обязаны дать ему шанс исправиться и стать полноценным членом коллектива. Но если он этого не оценил и совершил преступление повторно - ну, что ж, он сам определил свою дальнейшую судьбу.

Применительно же к обсуждаемой сегодня ситуации, я бы усилил степень ответственности чиновников, увеличив срок запрета занимать государственные должности вплоть до пожизненного. Для чиновников это станет страшным ударом, ведь многие из них, кроме как руководить, ничего больше не умеют. Может хоть так они поймут, что погоня за показателями может привести не только к наградам и карьерному росту, но и к большим проблемам.

- То есть, ты считаешь, что нам нужно прекратить бороться за перевыполнение плана? - уточнил Ворошилов.

- В целом, да, - признал Максим. - Вернее, я не против перевыполнения плана, как такового, я за то, чтобы любое перевыполнение плана было тщательно спланировано, как бы странно это, на первый взгляд, не звучало. Иначе неизбежны перекосы в экономике, ведь для того, чтобы увеличить производство товаров в одном месте, нужно изъять ресурсы из другого. А попытка стремительно нарастить количество выпускаемой продукции неизбежно скажется на ее качестве.

- Хорошо, Максим Иванович, - произнес Сталин. - Мы поняли вашу позицию по этому вопросу. Обещаю, мы обязательно обдумаем ваши слова. А сейчас вы можете идти!

Часть третья, глава седьмая. ПОКАЗ МОД.

«Как только барыня какая обзавелась аптечкой и лечебником - кончено!»

Петр Боборыкин, российский писатель.

Полгода спустя…

23 марта 1939 года. 21:30.

Квартира М. И. Белова. Москва, улица Серафимовича, дом 2, квартира 39.

После событий на аэродроме и последовавшего за ними вызова в Кремль Максима оставили, наконец, в покое, и он смог вплотную приступить к работе над новыми образцами снаряжения. В ходе этой работы он регулярно ездил по различным конструкторским бюро и научно-исследовательским институтам, обсуждая с учеными и инженерами конструкции нового снаряжения и порой споря с ними до хрипоты.

Однако, в спорах, как известно, рождается истина, вот и новые элементы снаряжения потихоньку начали приобретать желаемый Максимом вид. Конечно, их предстояло еще испытывать, дорабатывать и снова испытывать, но начало процесса было положено.

Жизнь в Советском Союзе, между тем, шла своим чередом. Женечка Кирова поступила-таки на командный факультет Военной академии механизации и моторизации РККА имени И. В. Сталина, что Максим, то лежавший в госпитале, то гонявший администрацию завода и примкнувшего к ней Чкалова, совершенно упустил из виду и узнал об этом значительно позднее.

Зато потом он долго веселился, глядя на лица детей Сталина и других живших в Кремле товарищей, увидевших вернувшуюся на побывку Женю в полевой форме РККА с черными курсантскими петлицами. Сам-то Белов, регулярно видевший своих подруг в форме, приобрел к подобному зрелищу иммунитет, но вот Женины ровесники такой возможности были лишены. Особенно выделялся пятнадцатилетний Тимур Фрунзе, смотревший на Кирову полным обожания взглядом.

В декабре в газете «Правда» появилась статья товарища Сталина «Головокружение от успехов продолжается!», в которой Иосиф Виссарионович доступным языком разъяснял все опасности перевыполнения плана и советовал вместо попыток выдать рекордные две-три нормы постепенно наращивать производство на пять-десять процентов в год. В качестве примера того, к чему может привести подобная «штурмовщина», Сталин описал ситуацию на восемьдесят четвертом заводе и ее последствия для его руководства.

Статья товарища Сталина вызвало недоумение у руководителей как отраслей, так и конкретных предприятий, поскольку ее содержание шло вразрез с пропагандируемым ранее стахановским движением. Да и возможностей получить награду, красиво отчитавшись о перевыполнении плана, резко поубавилось. Но, как отчетливо видел Максим, постоянно бывавший на разных предприятиях, те начальники, что были поумнее, уже приняли новую политику государства.

Еще одним последствием разговора в кабинете у товарища Сталина стало создание межведомственной комиссии во главе с прокурором СССР Андреем Януарьевичем Вышинским, работавшей над созданием нового уголовного кодекса. Вошел в состав этой комиссии и Сергей Миронович Киров, сразу же запросивший у Осинформбюро все материалы по уголовному законодательству Советского Союза и получивший в ответ как чуть подчищенный уголовный кодекс РСФСР образца тысяча девятьсот шестидесятого года, так и имевшиеся на ноутбуке уголовные кодексы союзных республик.

В январе тридцать девятого года указом Президиума Верховного Совета была учреждена медаль «Воин-интернационалист», ставшая, таким образом третьей медалью Советского Союза после учрежденных в прошлом году медалей «За отвагу» и «За боевые заслуги». Представляла она собой прямоугольную колодку, обтянутую муаровой красно-желто-пурпурной лентой цветов республиканского триколора, к которой была подвешена круглая медаль стандартного для этой истории диаметра тридцать семь миллиметров[1]. На окаймленном бортиком аверсе медали был изображен красноармеец в летнем обмундировании, державший винтовку в положении «на груди», под которым была красная надпись «Испания». На реверсе же были отчеканены надпись «Испания 1936 - 1938» и номер медали.

Всего было отчеканено более двенадцати тысяч медалей, которые и были вручены всем поучаствовавшим в испанской гражданской войне, включая погибших. Последнее, насколько было известно Максиму, было предложено лично Ворошиловым и одобрено товарищем Сталиным, что сразу же заткнуло рты некоторым чиновникам, по каким-то причинам возражавшим против посмертного награждения.

Награждение было приурочено к Дню Красной армии и прошло без какой-либо особой помпы, все же медалью награждали, не орденом. Большинство участников боев в Испании, согласно плану Ворошилова и Белова, ставшее инструкторами-сверхсрочниками, наградили по месту службы. Тем, кто по каким-то причинам был демобилизован, медали вручили в военных комиссариатах по месту прописки. Ну, а группа «Авангард» получила свои награды в канцелярии ГУГБ.

В начале марта тысяча девятьсот тридцать девятого года Максим съездил в командировку в Ленинград, где посетил Центральную броневую лабораторию и Институт радиовещательного приёма и акустики. В последнем учреждении Белов встретился с Конрадом Цузе, не преминувшим напомнить об обещании познакомить его с какой-то уникальной информацией о вычислительной технике.

Максим в свою очередь напомнил Конраду о том, что после ознакомления с такой информацией возможности покинуть Советский союз у него уже не будет. Чуть подумав, Цузе с этим согласился. Так вот и вышло, что обратно в Москву Максим вернулся в компании не только Греты и Киу, но и Конрада Цузе вкупе с его переводчицей Анной Мельниковой.

Анна была высокой длинноногой блондинкой, окончившей первую ШОН и носившей петлицы младшего лейтенанта госбезопасности. С первого взгляда на нее Максим понял, что товарищ Медведь серьезно отнесся к совету Греты насчет внешности переводчицы, а звуки, доносившиеся из купе, в котором ехали Конрад и Анна, подтвердили, что она не только переводом занималась.

Дав камраду Цузе день на отдых с дороги, Максим занялся подготовкой информации, с которой он планировал ознакомить Конрада. Из-под учетной записи с правами администратора на рабочий стол гостевой учетной записи, лишенной доступа ко всем дискам, кроме своей пользовательской папки, была скопирована папка с документами, касавшимися вычислительной техники.

На следующий день Конрад Цузе сперва дал все необходимые подписки, а затем был допущен к ноутбуку. Допуск Конраду был предоставлен частичный, что подразумевало знакомство с информацией из будущего, но сокрытие «попаданческого» статуса Максима Белова.

Знакомство с ноутбуком потрясло Конрада до глубины души. Будучи по образованию строителем и архитектором, он за месяцы работы в Институте радиовещательного приема и акустики сумел разобраться не только в работе электронных ламп, но и в принципе p-n перехода, составлявшего основу полупроводников, казавшихся ему венцом научной и инженерной мысли.

И тут он увидел ноутбук. И если концепцию размещения на одном кристалле кремния сразу нескольких полупроводников, объединенных в одну схему, Конрад уловил сходу, то вот размеры подобных схем привели его в состоянии шока. Информация о том, что центральный процессор ноутбука сделан по технологии десять нанометров, никак не укладывалась в его сознании. Конраду было физически трудно вообразить столь малые величины!

- Макс, ты что, хочешь, чтобы я это повторил?! - потрясенно спросил Конрад у Белова.

- Нет, что ты! - рассмеялся Максим. - Если верить этим документам, там, откуда к нам попала эта информация, такого уровня технологий достигли только к две тысячи семнадцатому году! Так что мы до такого можем банально не дожить. Хотя… если мы начнем осваивать эти технологии на двадцать лет раньше - может, под старость мы и увидим нечто подобное.

Нам же нужны пусть и менее технологичные машины, но дешевые и в большом количестве. Нам через несколько лет нужно будет строить автоматизированную систему управления народным хозяйством и ЭВМ для этого понадобится очень много.

- Неожиданно… - протянул Конрад. - Впрочем, раз уж у вас в Советском Союзе плановое хозяйство, то вам сам Бог велел использовать для управления им вычислительные машины. Так вы сможете максимально точно вычислять потребности населения в тех или иных товарах и также точно планировать их дальнейшее производство.

- Все верно, Конрад, но, если честно, эту идею мы подсмотрели отсюда, - ответил Максим, кивнув на ноутбук. - В наше время еще мало кто осознает всю полезность вычислительных машин, несмотря на знакомство с ноутбуком и его возможностями.

- И поэтому вы планируете строить автоматизированную систему управления только через несколько лет? - спросил Конрад.

- И поэтому в том числе, - согласился Максим. - А еще потому, что пока мы не умеем производить вычислительные машины. И главное - скоро нам предстоит война с Германией, так что в ближайшие годы нам будет не до глобальных проектов!

- Ты думаешь, Германия нападет на Советский Союз? - поинтересовался Конрад.

- Ты же сам видишь, что в мире делается… - вздохнул Максим. - Гитлер обещал завоевать для немцев жизненное пространство на востоке и сейчас планомерно этим занимается!

В мире, и в самом деле, было неспокойно. После Мюнхенского соглашения Гитлер продолжал планомерно дожимать Чехословакию. В начале этого года в Прагу был направлен лично начальник СД Рейнхард Гейдрих, через своих агентов начавший провоцировать в Чехословакии антигерманские выступления. Правительство во главе с президентом Эмилем Гахой, сменившем на этом посту Эдварда Бенеша, прекрасно понимало опасность происходящего и выпустило на улицы Праги автомобили с громкоговорителями, при помощи которых призывало население к спокойствию.

Четырнадцатого марта правительство Словакии, получившей по итогам Мюнхенского соглашения самую широкую автономию, объявило о выходе из состава Чехословакии и создании независимой Словацкой республики. Премьер-министром нового государства был избран Йозеф Тисо.

Буквально в тот же день Эмиль Гаха был вызван в Берлин, где министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп сообщил ему, что необходимо приложить все усилия для сохранения спокойствия, порядка и мира в этом регионе Центральной Европы. После обещания Риббентропа начать бомбардировку Праги Гахе ничего не оставалось, кроме как согласиться на ликвидацию независимости и оккупацию страны.

Утром пятнадцатого марта Гаха связался с правительством в Праге и сообщил, что он «с уверенностью вручает судьбу чешского народа и страны в руки фюрера Германии». В тот же день Гитлер ввел на территорию Чехии оккупационные силы. Удивительно, но чешские войска даже не думали сопротивляться оккупантам. Единственным исключение оказался короткий бой за Чаянковы казармы в городе Мистек, где пулеметная рота капитана Павлика, в нарушение всех приказов, дала бой силам Вермахта.

Впрочем, никакого значимого результата на оккупацию Чехии рота Павлика не оказала, и уже вечером пятнадцатого марта Гитлер прибыл в Пражский Град, где и было объявлено о протекторате над землями Богемии и Моравии, после чего Чехословакия, разорванная на куски, перестала существовать.

- Да уж, вижу, - вздохнул Конрад, которого поведение германского правительства тоже не радовало.

- Ну вот! Сейчас Германия оккупировала чешские территории, дальше она захватит Польшу, а затем, устранив угрозу нападения Франции - придет и к нам! - сообщил Максим.

- Это вы оттуда узнали? - спросил Цузе, указав взглядом на ноутбук.

- Да нет, то, что война будет - было понятно еще с года эдак тридцать четвертого, - отмахнулся Максим. - Информация из ноутбука дала нам примерные сроки ее начала и возможность лучше к ней подготовиться.

- Скажи, Макс, а можно будет вывезти моих родителей в Советский Союз до того, как начнется война? - обеспокоенно спросил Конрад.

- Не вижу в этом ничего невозможного, - пожал плечами Максим. - Я доложу товарищу Кирову, а он уже через министерство иностранных дел и наше посольство в Германии сможет решить этот вопрос.

- Спасибо, Макс! - от души поблагодарил Конрад. - Слушай, а откуда, вообще, у вас появилось это устройство? Или это секрет?

- Да не то, чтобы секрет… в конце тридцать четвертого года на товарища Кирова было совершено покушение, после которого соответствующие органы усилили его охрану, а в доме, где он жил, был проведен тщательный обыск, - озвучил Максим официальную версию. - Вот на чердаке этого дома и был обнаружен контейнер с ноутбуком, принтером и еще всякими вещами, вроде книг и карт. Предполагаю, что те, кто отправил нам эту посылку, знали о покушении и последующем обыске, и отправили контейнер так, чтобы его обязательно нашли.

- А как ты оказался причастен к работе с этим, как ты его называешь, ноутбуком? - поинтересовался Конрад. - Прости, Макс, но, как мне кажется, с такими важными вещами должны работать более взрослые люди.

- Наоборот, Конрад, именно в силу своей молодости я и сумел довольно быстро разобраться с ноутбуком, - рассмеялся Максим. - А вот как я вообще оказался связан с этой темой… прости, друг мой, но это одна из тех вещей, которые лучше не знать!

- Ладно… - вздохнул Конрад. - Слушай, а про меня здесь что-нибудь есть?

- Что-то есть, - подтвердил Максим. - Во всяком случае, я точно знал, где именно искать тебя в Берлине. Если хочешь - могу поискать информацию про тебя, но я бы не советовал тебе с ней знакомиться!

- Почему же? - удивился Конрад.

- А зачем тебе знать, какой могла быть твоя жизнь, если с момента твоего переезда в Советский Союз она пошла совсем по-другому? - удивился Белов.

- И что же, ты даже не поинтересовался своей биографией? - поинтересовался Цузе.

- Нет, зачем? - ответил Максим, практически не соврав. - Я предпочитаю просто работать на благо своей страны, а там что получится, то и получится! Ладно, Конрад, ты знакомься с информацией о вычислительной технике, а у меня еще куча дел. Тут, постучал Белов по крышке ноутбука. - Есть еще много чего, что хотелось бы воплотить в жизнь до начала войны!

10 апреля 1939 года. 18:37.

Особое Информационное бюро. Москва, Кремлевский арсенал.

- Да-а-а, не перестаю удивляться, насколько серьезно тут пропускная система устроена! - произнес Николай Сидорович Власик, проходя в занимаемые Особым информационным бюро помещения через две двери и три поста охраны. - Даже в приемную к товарищу Сталину попасть куда легче!

- Ну, так на прием к товарищу Сталину может записаться и попасть любой, по крайней мере - теоретически, а сюда имеет доступ весьма ограниченный круг лиц, - заметил Киров. - Да и потом, Николай Сидорович, вы же прекрасно знаете, с какой информацией мы тут работаем!

- Знаю… - вздохнул Власик. - И все-таки жаль, что невозможно обеспечить товарищу Сталину такой же уровень безопасности!

Сергей Миронович только усмехнулся. В этих словах был весь Власик, который, хоть и подчинялся наркому внутренних дел, предан был только товарищу Сталину и никому больше. Николай Сидорович не только отвечал за охрану вождя, он следил за его питанием, транспортом, приглядывал за его детьми, словом - делал все, чтобы избавить Иосифа Виссарионовича от бытовых проблем и дать ему возможность спокойно работать.

Собственно, такое отношение Власика к товарищу Сталину и стало одной из причин, по которой Киров и пригласил его на демонстрацию нового снаряжения. Максим обещал какие-то новые средства защиты, и Сергей Миронович предположил, что Николаю Сидоровичу это может быть интересно.

А еще Киров хотел получить еще одно независимое мнение о представленных Беловым образцах, и Власик тут был как нельзя кстати, тем более что у них с Максимом сложились вполне уважительные отношения и придираться понапрасну Николай Сидорович не будет. А вот по существу он обязательно спросит, и не раз, товарищ Власик - он, вообще, человек дотошный.

В помещении, в обычное время являвшемся переговорной, а сейчас используемом, как выставочный зал, Белова, как ни странно, не оказалось. Зато там находились две хорошо известные товарищу Кирову девицы в форме сотрудниц госбезопасности. Едва бросив взгляд на Гертруду Шнайдер и Киу Линь, Власик едва заметно поморщился, а Сергей Миронович, прекрасно знавший причину недовольства своего подчиненного, чуть улыбнулся. Дело было в том, что Власик, возглавлявший Отдел охраны правительства Главного Управления Государственной Безопасности, считал, что Шнайдер и Линь, отвечавшие за охрану Максима, должны находиться в его подчинении, и то, что они подчинялись непосредственно Белову, нарушало его представления о правильном порядке дел.

При виде своего наркома, вошедшего в помещение в компании маршала Ворошилова и комиссара государственной безопасности третьего ранга Власика, девицы на мгновение опешили, а потом вытянулись по стойке «смирно».

- Ой! Здравствуйте, товарищи! - воскликнула сориентировавшаяся первой Шнайдер. - А Максим покурить вышел, сейчас я его позову!

Под удивленными взглядами Шнайдер взяла с одного из столов устройство размером чуть меньше кирпича, своим видом слегка напоминающее телефонную трубку.

- Максим, заканчивай курить! - нажав что-то на «трубке», громко произнесла Шнайдер. - Товарищи Киров, Ворошилов и Власик уже пришли! Прием!

- Понял тебя, Грета! Уже поднимаюсь! - донесся из «трубки» чуть искаженный помехами, но вполне узнаваемый голос Максима Белова. - Конец связи!

- Это что, радиостанция такая маленькая? - в полном обалдении спросил Власик.

- Так точно, товарищ комиссар государственной безопасности! - ответила Шнайдер. - Сейчас Максим подойдет, он расскажет вам про нее поподробнее.

Не прошло и пары минут, как в переговорную вошел Белов. Сняв с пояса радиостанцию, он положил ее на стол рядом с той, которой только что воспользовалась Шнайдер.

- Здравствуйте, товарищи! - поздоровался Максим, пожимая руки гостям. - Прошу прощения за задержку!

- Здравствуй, Максим! - улыбнулся Ворошилов. - А расскажи-ка нам, что это за чудо-радиостанция такая?

- Портативная радиостанция ближнего радиуса действия, разработанная ленинградским Институтом радиовещательного приёма и акустики, - с готовностью ответил Максим. - На открытой местности обеспечивает надежную полудуплексную связь на расстоянии до пяти километров. На пересеченной местности или в помещениях радиус действия будет, разумеется, меньше.

Рация работает на тринадцати малогабаритных лампах, - сняв заднюю крышку, Максим продемонстрировал всем вышеуказанные лампы двумя рядами установленные внутри корпуса. - Вначале мы хотели сделать рацию на полупроводниковых транзисторах, но их у нас пока изготавливают на уровне лабораторного производства. Так что пока мы сделали ее ламповой, а полупроводниковой будет портативная радиостанция следующего поколения.

Питание осуществляется от новой анодной батареи БАС-90***АИ***, разработанной на базе широко используемой батареи БАС-80, но, за счет улучшенной конструкции, ставшей несколько уже и тоньше. Одной батареи при этом хватает примерно на сутки активного использования радиостанции.

Штатная антенна у радиостанции выдвижная телескопическая, в полностью раздвинутом виде имеющая длину шестьдесят сантиметров. В сложенном виде антенна закрывается защитным колпачком. Помимо встроенной антенны к ней можно подключить и внешнюю, большей длины, что положительно скажется на дальности связи.

Также в радиостанции предусмотрен разъем для подключения головного телефона, состоящего из микрофона и наушников, либо, через входящий в комплект переходник - танкового или летного шлемофона. Последнее не является штатной функцией радиостанции, но возможность такую мы предусмотрели. Для разъемов для внешней антенны и головного телефона также предусмотрены защитные крышки.

- Я смотрю, вы с товарищами из Ленинграда серьезно подошли к вопросу! - довольно отметил Ворошилов. - Не знаю, пригодится ли нам возможность подключать к рации шлемофоны, но на снабжении РККА мы ее однозначно примем! Такая штука и полевой разведке пригодится, и артиллерийским корректировщикам. Про штурмовиков я даже не говорю, им она просто необходима! Да и вашему наркомату она, как мне кажется, будет полезна.

- Товарищ нарком, нам тоже нужны такие рации! - тут же сообщил Власик. - Как минимум, нужно обеспечить ими посты охраны Кремля и группы сопровождения первых лиц!

- Скажите, Максим, а наша промышленность сможет серийно производить такие радиостанции? - поинтересовался Киров.

- Должна, Сергей Миронович, ничего принципиально сложного в них нет, - ответил Белов. - Малогабаритные лампы мы производить научились, да и производство анодных батарей никаких особых трудностей не представляет.

- Сергей Миронович, раз уж такие радиостанции нужны и вам, и нам, предлагаю вдвоем встретиться с товарищем Ванниковым и договориться об их серийном производстве, - предложил Ворошилов, после чего повернулся к Белову. - Тебе же, Максим, спасибо за столь полезную разработку!

- Да не за что, Климент Ефремович! - улыбнулся Белов. - У меня есть еще много чего, что может вас заинтересовать! Вот, раз уж вы упомянули штурмовиков…

Максим взял со стола толстый жилет, пошитый из слегка блестящей ткани защитного цвета. Жилет, должно быть, был набит чем-то очень плотным, поскольку, когда Белов поставил его на стол вертикально, тот не упал, а так и остался стоять.

- От средств связи переходим к средствам индивидуальной защиты, - прокомментировал Максим. - Вот, познакомьтесь, товарищи, это бронежилет!

Слова Белова вызвали неподдельный интерес у товарища Ворошилова, да и Власика они явно заинтересовали.

- Насколько я припоминаю, защитные жилеты пытались делать еще в годы Империалистической войны, - с сомнением в голосе произнес товарищ Ворошилов. - Только они либо слишком много весили, либо слишком плохо защищали.

- Наш бронежилет, разработанный при участии Центральной броневой лаборатории и Головного института по проектированию предприятий искусственного волокна, более-менее совмещает неплохую защиту и разумный вес, - сообщил Максим.

- И как же вы этого добились? - скептически поинтересовался Власик.

- При помощи новых материалов, разумеется, - ответил Максим. - Защита бойца обеспечивается расположенными внахлест двухмиллиметровыми пластинами из новой спецстали, под которыми находится пакет из тридцати слоев арамидной ткани. Подобный пакет надежно защищает как от осколков, в том числе и высокоскоростных, так и от пуль, выпущенных из пистолет-пулемета в упор.

- Что еще за арамидная ткань? - удивился Ворошилов. - Никогда про такую не слышал.

- Это высокопрочная ткань, изготавливаемая из искусственных полиамидных волокон, - пояснил Максим. - Насколько я помню, Климент Ефремович, в РККА в прошлом году экспериментировали с нейлоновыми парашютами, так вот нейлон - это тоже полиамидная ткань, только более тонкая и легкая.

- Понятно, - задумчиво протянул Климент Ефремович. - И что, она и правда такая прочная?

- Как я уже сказал, пакет из стальных пластин и многослойного арамида надежно защищает от очереди из пистолета-пулемета в упор. Причем не только от нового немецкого MP-38, но и от нашего старого пистолета-пулемета Дегтярева под патрон калибра семь и шестьдесят две сотых. Проверено.

- На ком проверяли? - заинтересовался Ворошилов

- Как обычно, на свинке, - ответил Максим. - Изготовили жилет под ее габариты и провели опытный отстрел на полигоне в Щурово. После испытаний медик зафиксировал трещины в ребрах, но больше никаких серьезных повреждений не обнаружил.

- Неплохо! - признал Ворошилов. - А со свинкой что потом стало?

- На шашлыки пошла, - усмехнулся Максим. - Крайне душевно мы тогда отпраздновали День Красной армии! А заодно - и наши медали обмыли!

- В принципе, уровень защиты получился весьма неплохим, - отметил Ворошилов. - А про его устройство поподробнее расскажешь?

- Расскажу, - кивнул Белов. - Бронежилет представляет собой чехол из нейлона, более толстого и прочного чем тот, что использовался для изготовления парашютов. В грудной и спинной секциях используются стальные и арамидные бронеэлементы, в боковых же секциях, верхних частях плеч и воротнике - только арамидные. Изнутри к чехлу бронежилета пришиты специальные валики, обеспечивающие как амортизацию, так и циркуляцию воздуха между бронежилетом и телом бойца.

Надевается бронежилет через голову, после чего застегивается на три застежки, две из которых находятся по бокам в самом низу, а третья на концах ремня, расположенного в верхней части боковых секций и застегивающегося под грудью. Все застежки выполнены в виде плоских крючков, изготавливаемых из пластин из нержавеющей стали, и вполне надежно удерживают бронежилет на теле бойца.

Весит бронежилет в районе восьми килограммов, в зависимости от размера - чуть больше или чуть меньше.

- А удобство ношения? - уточнил Ворошилов.

- Ну, понятно, что лишних восемь килограммов на теле радости никому не прибавят, - хмыкнул Максим. - Но лично мне он никаких особых неудобств не доставлял. Климент Ефремович, а вы не хотите сами его примерить? Как говорится, лучше один раз попробовать, чем сто раз услышать!

- А давай! - азартно согласился Ворошилов.

- Девочки, помогите Клименту Ефремовичу! - попросил Максим.

Нарком обороны расстегнул поясной и портупейный ремень, после чего положил снаряжение на стол и начал надевать на себя бронежилет. Грете и Киу осталось лишь помочь товарищу наркому отрегулировать застежки по размеру и застегнуть крючки.

- А ничего так! - оценил Ворошилов, пройдясь по залу. - Тяжеловатый, конечно, но удобный. Нигде ничего не жмет и двигаться не мешает. Еще бы сделать так, чтобы он от винтовочной пули защищал!

- В принципе, можно, - ответил Максим. - Но не сейчас. Для этого нужны либо титановые пластины, либо - из сверхтвердой керамики, а мы пока такое не умеем. Если же делать бронежилет на стальных пластинах - он получится совершенно неподъемный!

- Скажите, товарищ Белов, а можно сделать бронежилет для скрытого ношения под одеждой? - поинтересовался Власик. - Моему отделу они бы очень пригодились.

- Можно, - подтвердил тот. - Нужно только поиграться с формами чехла и конструкцией защитных элементов, чтобы жилет плотнее прилегал к телу и был менее заметен. Можно, например, сделать его чисто арамидным, без стальных пластин. Уровень защиты, конечно, упадет, но от пистолетной пули он защитить вполне сможет.

Только, товарищ Власик, я должен вас предупредить, что бронежилет - это не панацея. Если кого-нибудь из ваших подзащитных всерьез захотят убить - его убьют, вопрос только в необходимых для этого усилиях. Бронежилет лишь повышает шанс оказаться в больнице, а не в морге.

- Оказаться в больнице, а не в морге - это уже весьма немало, - заметил Власик. - Ну так, что товарищ Белов, поможете сделать такие бронежилеты?

- Помогу, - вздохнул Максим. - Хотя лучше будет создать отдельное конструкторское бюро, которое будет заниматься разработкой новых бронежилетов, шлемов и других видов защиты. Бронежилетов, хороших и разных, нам нужно много. И для защиты первых лиц государства они нужны, и оперативные группы милиции и госбезопасности стоит оснастить жилетами, хотя бы способными уберечь от пистолетной пули и заряда картечи из дробовика. Да и женские модели бронежилетов стоит довести до ума.

- А зачем? - удивился Власик. - Женщины же ни на задержания, ни на штурм вражеских позиций не ходят!

- Ну, я знаю парочку таких, которые ходят, - усмехнулся Максим, чем вызвал смешки Кирова и Ворошилова и смущение своих подруг.

- Насчет конструкторского бюро - это хорошая мысль, Максим, - кивнул Киров. - Я подниму этот вопрос на Политбюро!

- Благодарю, Сергей Миронович! Ну, а пока такого КБ у нас нет, придется мне самому выкручиваться, - улыбнулся Белов, беря со стола глубокий полусферический шлем, предназначенный закрывать голову владельца почти до самого подбородка. - В дополнение к бронежилету я хочу представить вам штурмовой шлем «Алтын», названный в честь одного очень похожего шлема из конца двадцатого века.

Шлем изготовлен из специальной стали толщиной четыре миллиметра и усилен изнутри десятислойным арамидным подпором. Первоначально мы хотели сделать шлем титановым, как оригинальный «Алтын», но оказалось, что титан у нас производится пока в недостаточных количествах и нужен для более важных вещей. Так что пришлось переходить на сталь.

Такая толщина шлема позволяет надежно защитить голову владельца как от осколков, в том числе - и высокоскоростных, так и от пистолетных пуль. На испытаниях купол шлема выдерживал попадание из «Маузера» с пяти метров.

- А почему вы использовали именно «Маузер»? - поинтересовался Власик. - Почему, скажем, не «Парабеллум» или новый немецкий «Вальтер» P-38?

- У «Маузера» самое высокое пробивное действие, обусловленное длинным стволом пистолета, средним калибром пули и мощным пороховым зарядом, - пояснил Белов. - Собственно, поэтому же для испытаний бронежилета мы использовали старый пистолет-пулемет Дегтярева под тот же патрон, что и у «Маузера».

- Понятно, - кивнул Власик.

- Поскольку выпуск шлемов планируется далеко не самым массовым, мы решили сделать его только в одном размере, а посадку по голове регулировать при помощи подтулейного устройства, - продолжил рассказывать Максим. - Также, помимо обычного шлема мы сделали его радиофицированный вариант, предназначенный для командиров штурмовых групп.

От обычного радиофицированный шлем отличается наличием микрофона на трубчатой штанге, фиксируемой в переднем и заднем положениях, и двух динамиков, встроенных в подтулейное устройство. Снаружи шлема, в районе левого уха, монтируется кнопка тангенты, включающая при нажатии на нее микрофон, а в районе затылка - разъем для кабеля подключения шлема к уже виденной вами портативной радиостанции.

Также для шлема были разработаны забрала двух типов. Первое изготавливается из прозрачного поликарбоната и обеспечивает бойцу хороший обзор, второе же изготавливается из четырехмиллиметровой стали и дает заметно лучшую защиту, снижая при этом угол зрения.

- Ну, со стальным забралом все понятно, - заметил Ворошилов. - А от чего может защитить поликарбонат? Это же стекло, только искусственное!

- Вы не поверите, Климент Ефремович, но пакет из двух восьмимиллиметровых слоев поликарбоната с двухмиллиметровым зазором между ними может защитить даже от пули из небольшого пистолета, вроде нашего малогабаритного пистолета Токарева, - ответил Максим. - Про осколки можно даже и не говорить! К слову, визор в стальном забрале закрыт точно таким же пакетом из поликарбоната.

- Надо же… - протянул Ворошилов.

- Товарищ Белов, скажите, а недостатки у вашего шлема есть? - поинтересовался Власик. - А то вы так его расхвалили…

- Тяжелый, - признался Белов. - Даже с учетом специальных легких сталей шлем получился весом в два и восемь десятых килограмма. С забралом из поликарбоната он будет весить уже три и восемь килограмма, а со стальным, соответственно - четыре и три.

- Да, немало, - отметил Ворошилов. - Боюсь, штурмовикам будет трудно их носить, особенно в сочетании с бронежилетом!

- Так ведь шлем-то именно штурмовой, Климент Ефремович! - возразил Максим. - Никто не предлагает носить его с утра до вечера. А во время непосредственно штурмовых действий бойцы, зная, что такой шлем обеспечит им неплохие шансы на выживание, будут носить его с удовольствием!

- Ну, только если так, - согласился Ворошилов. - Скажи, а что это у тебя за последний шлем лежит? Уж больно он на нашу стандартную каску похож!

- А это она и есть, - ответил Белов. - Только доработанная. Мы усилили стандартный армейский шлем образца тридцать шестого года арамидным подпором, благодаря чему заметно увеличился уровень защиты от высокоскоростных осколков. Теперь каска выдерживает попадание стального сферического осколка диаметром шесть миллиметров, летящего со скоростью четыреста метров в секунду.

Самая прелесть в том, что для модернизации шлемов их не нужно отправлять на завод, ее вполне можно провести в полковых и дивизионных мастерских. Нужно всего лишь расклепать четыре заклепки, снять подтулейное устройство, установить подпор и смонтировать все обратно.

- Что ж, на первый взгляд такая доработка выглядит полезной, и мы обязательно рассмотрим возможность ее применения, - признал Ворошилов. - Но тут нужно исходить из того, сколько мы сможем производить этой твоей арамидной ткани и сколько ее смогут поставить РККА. Но это я уже с товарищем Ванниковым буду обсуждать.

- Понимаю, Климент Ефремович, - кивнул Белов. - Тогда от средств защиты я предлагаю перейти к средствам первой помощи. Грета, доложишь?

- Так точно, товарищ капитан! - щелкнув каблуками, ответила Шнайдер и взяла в руки небольшую поясную сумку. - Товарищи, позвольте вам представить малогабаритную аптечку. В первую очередь она предназначается для штурмовых и десантных частей, но в идеале такие аптечки стоит выдать хотя бы по одной штуке на отделение.

Аптечка предназначена для оказания первой помощи как себе, так и своим товарищам, - продолжала Грета, раскрывая подсумок, застегивавшийся, как и прочие, на кожаный ремешок, продеваемый в шлевку и застегивавшийся на шпенек. - В ее комплектацию входят одна упаковка обычного бинта шириной десять сантиметров, упаковка ваты весом пятьдесят граммов, два индивидуальных перевязочных пакета, два трубчатых резиновых жгута, пузырьки с растворами йода и аммиака, одна упаковка таблеток пантоцита для обеззараживания воды и одна упаковка таблеток фурацилина для промывки ран, один тюбик вазелина для обработки ожогов, а также садовый нож для разрезания формы на раненых и специальный волоконный карандаш[2] с несмываемыми чернилами.

Особо я хочу остановиться на обезболивающем препарате, - Расстегнув отдельный кармашек на подсумке, Шнайдер извлекла из него рыжий пенал с отформованным на крышке кругом с крестом внутри и, открыв его, продемонстрировала товарищам его содержимое. Внутри пенала в отдельных гнездах лежали десять прозрачных шприцов-тюбиков с красными колпачками на концах. - Применять его очень просто: нужно довернуть и сорвать колпачок, после чего воткнуть иглу в мышечную ткань и выдавить из тюбика препарат.

Но, я хочу обратить ваше пристальное внимание на то, что содержащийся в тюбиках промедол является производным морфина и, соответственно, относится к наркотическим средствам, вызывающем зависимость при многократном употреблении. Поскольку в нашей стране еще недавно существовала проблема с наркоманией, предупредить об этом я обязана. Лейтенант Шнайдер доклад закончила!

- При многократном? - уточнил Ворошилов. - То есть, при разовом применении никаких проблем не будет?

- Так точно, товарищ нарком, - подтвердила Грета. - Одна-две дозы, вколотые раненому во время доставки его до госпиталя никаких проблем со здоровьем не вызовут. Главное - чтобы передозировки не было.

- Так на поле боя бывает трудно уследить, когда и кому ты ввела обезболивающее! - заметил Ворошилов.

- Для этого в комплект аптечки и введен волоконный карандаш, - пояснила Грета. - После введения промедола необходимо сделать об этом пометку, лучше всего - прямо на лбу раненого. Точно также нужно отмечать и время наложения жгута, поскольку превышение времени наложения жгута может привести к началу некроза и потере конечности.

- Понятно… - протянул Ворошилов. - Товарищ лейтенант, вы можете составить пояснительную записку к этой аптечке? Уверен, врачи и фельдшеры и так все это знают, но лишнее напоминание не повредит!

- Есть, товарищ нарком! - кивнула Грета. - Сделаю!

- По опыту войны в Испании мы также немного переделали носимый запас продовольствия, - вновь взял слово Максим. - В частности, из него удалили кисель, который, вопреки моим ожиданиям, не заслужил особой любви красноармейцев. Да и количество галет немного подсократили. Вместо двух упаковок по двести граммов, мы ввели три, но по сто.

Также мы добавили в рацион брикет сладкой каши на сухом молоке, которая может быть как рисовой, так и овсяной. Суп с мясом на обед и каша с мясом на ужин остались без изменений, также, как и количество чая и сахара. Таким образом, носимый запас продовольствия потерял в весе двадцать пять граммов, приобретя при этом третий полноценный прием пищи.

- Да, я читал отчеты, - кивнул Ворошилов. - И должен признать, что три года назад я был неправ, возражая против введения в РККА носимого запаса продовольствия. Красноармейцы весьма положительно его оценили! Что ж, во время летних учений испытаем новый вариант носимого запаса продовольствия и посмотрим, что о нем скажут!

- Ну, и напоследок я хочу продемонстрировать вам специальные фальшфейеры, предназначенные как для освещения, так и для подачи сигналов, - сообщил Белов. - Также их можно использовать как источник огня, чтобы что-нибудь поджечь. Сами фальшфейеры представляют из себя толстостенные картонные цилиндры диаметром сорок и длиной сто пятьдесят миллиметров, заполненные пиротехнической смесью и снабженные терочным запалом. Цвет огня может быть красным, желтым или зеленым и обозначается цветом защитной крышки.

Выставив из-под стола белое эмалированное ведро, наполовину заполненное водой, Белов наугад взял со стола фальшфейер и приступил к демонстрации.

- Использовать фальшфейер предельно просто. Нужно сперва отогнуть проволочные ручки, а затем - с помощью кольца сорвать защитную крышку, - рассказывая, Белов проделывал описываемые им операции. - И, наконец, нужно выдернуть шнур, инициирующий запал.

Выдернув шнур, Белов дал присутствующим полюбоваться на ярко-зеленую струю пламени, возникшую на конце цилиндра, а затем бросил фальшфейер в ведро с водой. То шипел, булькал, но гореть не прекращал. Наконец, секунд через сорок, он окончательно прогорел и затих.

- Берем, пригодится! - азартно воскликнул Ворошилов.

- А на сегодня у меня все! Что успел придумать - показал! - сообщил Максим. - Товарищи Клюев и Сергеев обещали мне новый ручной огнемет, но он будет готов только к лету.

- Много ты успел, Максим, - заметил Ворошилов. - Некоторые каждую из представленных тобой вещей годами разрабатывают - и все без результата, а ты сразу кучу всего представил, причем - в виде рабочих образцов! По-хорошему, тебя за такое нужно к Сталинской премии представить!

- Так я не ради премий работаю, Климент Ефремович… - привычно ответил Максим.

- Представляй Максима к Сталинской премии, Климент Ефремович, я со своей стороны поддержу! - твердо сообщил Киров. - Вам же, Максим, я хочу напомнить, что что социализм - это когда от каждого - по способностям и каждому - по труду. Пора бы вам это запомнить и начать принимать честно заслуженные награды, как должное!

- Виноват, товарищ Киров, запомню! - вытянулся Максим.

9 июня 1939 года. 12:30.

Московский коммунистический военный госпиталь. Москва, Госпитальная площадь, дом 3.

- Максим, я не сдам! - жалобно протянула Грета. - Мне кажется, я все забыла!

«Ну, вот опять - двадцать пять! - тяжко вздохнул Белов. - Она уже четвертый экзамен сдает - и каждый раз одно и тоже!»

Дело происходило в одном из коридоров той части Московского коммунистического военного госпиталя, где располагались фельдшерские курсы, и было напрямую связано со взятым комсомолом курсом на личное развитие каждого отдельного комсомольца.

Если Максим еще в мае сдал экзамен в автошколе при Осоавиахиме и получил удостоверение шофера-любителя, то Грете предстояло учиться на фельдшера в течении двух лет, и это при том, что она уже окончила Школу особого назначения и имела специальность санинструктора, а потому - слушала сокращенный курс, из которого выли вырезаны все общеобразовательные предметы.

И вот, первый год обучения Греты подошел к своему логическому завершению, а именно - к экзаменам, которые почему-то неизменно приводили храбрую, а временами и бесстрашную девушку в паническое состояние.

- Успокойся! - прервал Максим нытье подруги. - Грета, что с тобой? Ты с фашистами в ножи сходиться не боялась, а тут трясешься, как заячий хвост!

- Фашисты не страшные, их убивать можно было! - слабо улыбнулась Шнайдер.

- Эх, ладно! - вздохнул Максим. - Давай какую-нибудь методичку, погоняю тебя!

Открыв брошюру, извлеченную Гретой из полевой сумки и оказавшуюся пособием по хирургическим и анатомическим инструментам, Максим открыл ее на произвольной странице, бегло прочитал ее и приготовился спрашивать.

- Что ты можешь рассказать об ампутационных ножах? - спросил Максим.

- Ампутационные ножи имеют длинное узкое лезвие и массивную уплощенную рукоятку, четко, как по писаному, ответила Грета. - Лезвие прямое и только в районе кончика круто изгибается в сторону острия. Обух широкий со скругленными гранями.

Различаются два основных типа ножей - большой нож ампутационный нож Лангенбека и малый нож Листона. Они имеют одинаковую форму и отличаются в основном размерами. У большого ножа длина клинка сто восемьдесят миллиметров, а у малого - сто двадцать…

- Хорошо, это ты помнишь, - удовлетворенно кивнул Максим, еще раз перелистывая страницы. - А что ты знаешь о шовном материале?

- Самый древний из используемых в настоящий момент шовный материал - это кетгут, получаемый из подслизистого слоя кишечника коров или овец, - доложила Грета. - Кетгут примечателен тем, что в течении нескольких дней самостоятельно рассасывается и не требует удаления. Помимо обычного кетгута существует еще и хромированный, обработанный солями хрома для увеличения времени рассасывания.

- Хорошо, а помимо кетгута? - уточнил Максим.

- В качестве шовного материала могут также использоваться шелковые, хлопчатобумажные и льняные нити, - продолжила Шнайдер. - Последние два вида желательно использовать исключительно для наложения швов на кожу, поскольку они обладают капиллярным эффектом и при полостном использовании могут пропустить внутрь раны внутриполостные жидкости, содержащие инфекции или токсины.

В последние же пару лет в хирургии стали использовать нейлоновые и лавсановые нити, которые по своим свойствам не уступают шелковым, но не вызывают отторжения и в перспективе могут стоить намного дешевле шелка.

- Молодец, знаешь! - кивнул Максим. - Дальше…

На экзамен вызывали по алфавиту, согласно которому фамилия Греты была где-то в самом конце списка. Так что расспрашивал подругу Максим довольно долго, раз за разом получая подробные, а главное - правильные ответы.

Со временем Белов заметил, что к их разговору прислушиваются и другие ожидавшие экзамена товарищи, послышались даже шепотки на тему, что, мол, хороший прием, надо бы взять его на вооружение. Однако Максим не стал акцентировать на этом внимание. Слушают и слушают, что ему - жалко, что ли?

- Для прохождения экзамена вызываются слушатели Чепраков, Шифрин, Шнайдер и Щукина! - объявил вышедший из кабинета секретарь экзаменационной комиссии.

Услышав свою фамилию, Грета решительно поднялась с места.

- Вот, это уже подходящий настрой! - одобрил Максим. - Halsbruch und Beinbruch![3]

- Zum Teufel![4] - обернувшись, улыбнулась Грета и строевым шагом вошла в аудиторию.

Максим же, проводив подругу взглядом, направился на лестничную площадку, где стояли урны и можно было спокойно покурить.

9 июня 1939 года. 15:41.

Московский коммунистический военный госпиталь. Москва, Госпитальная площадь, дом 3.

- Ну, как? - поинтересовался Максим, обернувшись на звук шагов и увидев спешащую к нему Грету.

- Сдала! - выдохнула Шнайдер, повиснув у Белова на шее. - На «отлично»! Теперь до сентября я свободна!

- Умница! - одобрил Максим, чмокнув девушку в удачно подвернувшуюся щечку.

- Какие у нас планы на вечер? - поинтересовалась Грета, отцепившись, наконец от Белова и встав на ноги.

- Как бы странно это не звучало, но никаких, - призадумавшись ответил Максим. - А потому - предлагаю вечером посетить «Коктейль-холл» на Горького! Мне давно интересно, что получилось из этой затеи! Идем!

Взяв подругу за руку, Максим решительно повел ее на выход. Два сотрудника госбезопасности, держащиеся за руки, должно быть, выглядели странно, но Белову на это было наплевать. Главное - что сессия у Греты, наконец, закончилась, и она больше не будет сверлить ему мозг. Да просто тому, что она сдала все экзамены на «отлично», он был искренне рад!

9 июня 1939 года. 19:48.

«Коктейль-холл». Москва, улица Горького, дом 6.

Максим Белов точно не знал, каким образом до московского горкома партии было доведено его предложение создать не одно дорогое заведение для элиты, а целую сеть коктейль-баров с умеренными ценами, однако, уже в сентябре прошлого года был организован трест «Союзкоктейль», начавший открывать подобные заведения, имевшие общее название «Коктейль-Холл».

Первый «Коктейль-Холл» открылся первого ноября на улице Горького, на том самом месте, где он и был в известной Максиму истории, а полгода спустя в ведении «Союз коктейля» было уже шесть подобных заведений в Москве, четыре - в Ленинграде, и готовились к открытию первые бары в Киеве, Ялте и Сочи.

Сам Максим, конечно, слышал про открытие «Коктейль-Холла» и собирался как-нибудь его посетить, но исполнение этого его желания постоянно откладывалось то по причине крайней занятости, то в силу иных, не зависящих от него обстоятельств. И вот, продемонстрировав товарищам новинки военной моды и проконтролировав начало выпуска некоторых из них, Белов твердо решил, что служба службой, но и отдыхать иногда тоже надо. Тем более, что был такой отличный повод!

И вот, группа «Авангард» в полном составе отправилась на улицу Горького в центральный «Коктейль-Холл» страны. Визит в подобное заведение приравнивался к походу в ресторан и считался выходом в свет, так что перед посещением «Коктейль-Холла» девушки основательно принарядились. Грета облачилась в белое атласное платье с открытыми плечами и пышным подолом чуть ниже колен, дополненным кокетливой шляпкой и белыми туфельками на каблуке вкупе с модными нейлоновыми чулками, а Киу надела алое шелковое ципао с коротким рукавом, полностью закрывавшее грудь и шею, но имевшее смелый разрез до середины бедра. Максим же, не мудрствуя лукаво надел свою любимую черную тройку с черной рубашкой и такого же цвета шелковым галстуком.

Интерьер центрального «Коктейль-Холла» не впечатлял только искушенных ходоков по ресторанам. Из прихожей, пройдя мимо закрытого по летнему времени гардероба, посетитель попадал в длинный главный зал, с одной стороны которого, там, где были окна, размещался ряд столиков на четыре места каждый, а с противоположной - находилась длиннющая барная стойка. В конце зала находилась витая лестница, ведущая на второй этаж, а между ней и стойкой - проход, ведущий во второй зал, где располагались вторая барная стойка, сцена и танцплощадка.

Второй этаж представлял собой своеобразную «крышу» над обеими барными стойками, огороженную с двух сторон. Левее и правее второго этажа таким образом оставалось свободное пространство, в котором висели хрустальные люстры. В центре второго этажа был широкий проход застланный ковровой дорожкой, по обе стороны которого стояли столики, но уже не со стульями а с мягкими диванами.

Именно на втором этаже и разместились Максим с девушками, принявшиеся, пока не начала играть музыка, изучать собравшуюся в клубе публику, которая была откровенно разной. Были и полноватые мужчины средних лет, явно - крупные чиновники, сидевшие за столиками в компании роскошно одетых дамами, и чопорно попивавшие кофе или коньяк. Были военные, в основном - моряки и летчики, сидевшие небольшими компаниями, и тоже с дамами. Они вели себя более свободно, рассказывая какие-то веселые истории и много смеясь.

Но, к большому удовольствию Максима, было и много молодых людей, причем, судя их одежде, не из «золотой молодежи», а из обычных студентов или рабочих. Было видно, что эти молодые ребята и девчата чувствуют себя немного неловко в роскошных интерьерах клуба, но быстро осваиваются, благо, что цены, как выяснил бегло просмотревший меню Максим, были, конечно, не копеечными, но и далеко не заоблачными.

Меню, надо сказать, было весьма разнообразным. Максим, кое-что почитавший в свое время про тот «Коктейль-Холл», обратил внимание, что ассортимент еды в меню был заметно шире, чем в «той» истории. Если «там» на закуску подавали только миндаль, оливки или канапе, то здесь были и разнообразные салаты, и полюбившиеся народу хамбургеры, причем последние подавались на американский манер, с гарниром из картофеля по-деревенски.

Коктейли тоже радовали своим разнообразием и, зачастую, забавными названиями. Чего только стоила «Красная шапочка», состоявшая из шампанского, мороженого и вишневого сиропа! Максим, не питавший к шампанскому особой любви, пробовать ее не стал, а вот Киу этот коктейль пришелся по вкусу. Самого же Белова не оставил равнодушным коктейль «Водица Байкальская», в который входили горькая кедровая настойка, лимонад «Байкал» и кубики льда.

Еще одной особенностью данного заведения было то, что за барной стойкой трудились исключительно молодые привлекательные женщины, официально оформленные как буфетчицы. Мужчин сюда почему-то не брали, хотя, например, в театрах вполне можно было видеть мужчин-буфетчиков.

Едва Максим с девочками успели выпить по первому коктейлю, как на сцене появился вокально-инструментальный ансамбль с крайне оригинальным названием «Юность». Играли музыканты, бывшие, и в самом деле, весьма молодыми людьми, хорошо знакомые Максиму песни группы «Браво». И весьма неплохо играли, даже несмотря на то, что вместо электрогитар ребята использовали обычные акустические, а синтезатор заменяло стоявшее на сцене пианино.

А вот танцевать под звучавшие со сцены песни молодежь не спешила. Максим сперва не мог понять причины, но потом сообразил, что люди просто не понимают, как танцевать под эти мелодии. Если свинг и другие джазовые танцы советская молодежь худо-бедно, но освоила, то танцы, подходящие под рок-н-ролл, или, как его назвали в этой реальности, «Московский бит», еще только предстояло создать.

Вот и Максим с девочками не спешили на танцплощадку. Танцевать из их троицы умела только Грета, но ее классические танцы мало подходили для звучавшей со сцены музыки. Поэтому компания предпочла просто слушать хорошие песни, время от времени заказывая себе еще по коктейлю.

Употребление коктейлей, тем более - каждый раз разных, автоматически нарушает запрет на смешивание разных напитков, поэтому к часу ночи все трое неплохо набрались и, хотя бар работал до трех, засобирались домой. На предложение Греты прогуляться пешком и немного проветриться Белов ответил категорическим отказом. От улицы Горького до квартиры было не так, чтобы близко, а идти пять километров по ночной Москве - означало, как минимум, неплохие шансы попасть в милицию. Конечно, имея при себе удостоверения сотрудников госбезопасности, можно было и отмазаться, но настолько злоупотреблять служебным положением Максим не собирался.

- И, вообще, не стоит искать приключения там, где можно обойтись и без них! - заключил Белов и, воспользовавшись стоявшим в прихожей бара телефоном, позвонил в гараж НКВД и вызвал дежурную машину, благо его должность позволяла такие вольности. Главное было не наглеть и не пользоваться этими вольностями слишком часто.

Оказавшись в холле своего дома, группа вежливо кивнула консьержке, дремавшей за своим столом, но моментально проснувшейся, едва только Максим открыл входную дверь. Еще в лифте девушки, отбросив всяческую серьезность, игриво прижались к Белову, а что происходило после того, как они переступили порог квартиры - то уже никого не касается.

Примечания:

[1] - АИ. В РИ советские медали имели разный диаметр.

[2] - Так в СССР изначально назывались фломастеры. В данном же случае имеется ввиду перманентный маркер.

[3] - Сломай ноги и шею! (нем.) Немецкий аналог русского выражения «Ни пуха, ни пера!»

[4] - К чёрту! (нем.)

Часть третья, глава восьмая. ПЕРЕГОВОРЫ И РАЗГОВОРЫ.

«Сложный был год: налоги, катастрофы,

проституция, бандитизм и недобор в армию».

Геннадий Бобков, рядовой армии РФ.

16 июня 1939 года. 16:25.

Московский коммунистический военный госпиталь. Москва, Госпитальная площадь, дом 3.

Гертруда Шнайдер, одетая по летнему времени в легкое белое платье, уверенной походкой шла по коридору военного госпиталя по направлению к кабинету начальника фельдшерских курсов, чтобы получить направление на летнюю практику.

Летняя сессия все еще продолжалась, но атмосфера в коридорах разительно отличалась от тех дней, когда экзамены сдавала она сама. Сейчас слушатели вместо того, чтобы тихо сидеть и ждать вызова на экзамен, сбивались в группы по два-три-четыре человека, один из которых листал методичку и задавал вопросы остальным.

«Похоже, рецепт пошел в массы!» - улыбнулась Грета, с теплотой вспомнив, как несколько дней назад Максим точно также опрашивал ее саму, помогая ей успокоиться и настроиться на экзамен.

Наконец, подойдя к нужному кабинету, Шнайдер постучала в дверь.

- Разрешите? - спросила Грета, дождавшись оклика и войдя внутрь.

Начальник курсов Лев Анисимович Аказеев, одетый в комсоставовский китель с петлицами капитана военно-медицинской службы, оторвался от бумаг и поднял взгляд на вошедшую.

- А, товарищ Шнайдер! Ну проходите, проходите, - протянул Аказеев. - Вот, скажите, голубушка, что вы вместе с вашим другом тут устроили? Раньше все было тихо, слушатели чинно сидели и ожидали своей очереди, а сейчас в коридорах сплошной гул стоит!

Несмотря на то, что начальник отчитывал Грету вроде бы строгим тоном, в глазах тридцатисемилетнего хирурга плясали веселые искорки. Да и на губах его была веселая улыбка.

- Простите, товарищ Аказеев, - Грета картинно потупила взгляд и шаркнула ножкой. - Просто я нервничала перед экзаменом, и Максим помог мне сосредоточиться. Мы не ожидали, что так получится, честно-честно!

- Ну, что сделано, то сделано! - Лев Анисимович не выдержал и рассмеялся. - Вы, как я понимаю, за направлением на практику?

- Так точно, товарищ Аказеев! - четко ответила Грета.

- По поводу вас поступило письмо от вашего начальника, товарища Белова, с просьбой оставить вас на практику в Москве в связи с вашей востребованностью на основном месте службы, - сообщил Аказеев. - Вы у нас числитесь на хорошем счету, поэтому практику вы будете проходить в нашем госпитале, в травматологическом отделении. Практика начнется двадцать девятого июня. Вот, возьмите направление!

- Спасибо, товарищ Аказеев! - Грета аккуратно сложила листок и спрятала его в сумочку. - Разрешите идти?

- Идите уж! - махнул рукой Лев Анисимович. - И постарайтесь, пожалуйста, больше ничего не устраивать! Хватит с нас на этот год нововведений!

Но ничего не устраивать у Греты не получилось. Стоило только ей выйти на лестничную площадку, как ее окликнули.

- Будет ли мне позволено узнать ваше имя, прекрасная незнакомка? - раздался за спиной Греты веселый молодой голос.

Обернувшись, девушка увидела группу из трех молодых людей чуть старше ее видом, куривших в углу лестничной площадки возле белой фаянсовой урны. Все трое были одеты в новенькую форму и были, судя по виду, сержантами-сверхсрочниками, также, как и она, постигавшими фельдшерскую науку.

Вопрос задал парень, сиявший самоуверенной улыбкой. В целом, для столь самоуверенного поведения у него были все основания - парень был высок, широкоплеч и, вообще, хорош собой. При других условиях такой вполне бы мог Грете понравиться… но в ее сердце было место только для одного мужчины, и оно было окончательно и бесповоротно занято!

Самодовольный вид сержанта вызвал у Греты желание слегка подшутить над ним, а чувство юмора у нее, благодаря службе в НКВД и, особенно - фельдшерским курсам, было весьма своеобразным. Поэтому она мило улыбнулась парням и извлекла из сумочки удостоверение.

- Лейтенант госбезопасности Шнайдер! - представилась Грета.

Все трое резко подтянулись, а с лица желавшего познакомиться парня разом исчезла улыбка.

- Виноват, товарищ лейтенант государственной безопасности! - оторопело произнес парень, переводя взгляд с Греты на ее фотографию в удостоверении.

- Все в порядке, ребята, просто не повезло, - все также мило улыбаясь, ответила Шнайдер, пряча удостоверение. - Удачи на экзаменах!

Настроение Греты, и так находившееся на довольно высоком уровне, улучшилось еще сильнее. Выйдя из госпиталя, девушка надела темные очки и бодро зашагала к станции метро «Бауманская». Нужно было вытаскивать Максима из Осинформбюро, а то он второй день не отрывается от ноутбука, готовя для товарища Молотова материалы по грядущим переговорам в Москве!

Идти до станции метро было около двадцати минут, зато потом до «Александровского сада» можно было добраться всего за десять! Грета, познакомившаяся с метрополитеном только в Москве, сразу же оценила его удобство, особенно, когда ей пришлось регулярно ездить на курсы в госпиталь. И в этом удобстве, как ни странно, тоже была заслуга Максима, вернее - той информации, которую он притащил из будущего!

Первый участок московского метрополитена, запущенный пятнадцатого мая тридцать пятого года, ничем не отличался от того, что был построен в прошлом Максима. Та же самая «вилка», что от «Сокольников» до «Охотного ряда» представляла собой одну линию, а потом раздваивалась на две ветки до «Смоленской» и «Парка культуры».

А вот затем план строительства метро заметно отклонился от того, что был в той истории. К тридцать восьмому году участок от «Смоленской» до «Александровского сада», так и не ставшего «Улицей Коминтерна», превратился в самостоятельную линию, с одной стороны продлившись до «Киевской», а с другой - до «Бауманской».

Первая линия московского метрополитена получила продолжение от станции «Парк Культуры имени Горького» до «Университета», а также были открыты две новые ветки - от «Театральной» до «Сокола», и от «Тургеневской» до «ВСХВ»[1]. При этом в проекты всех новых станций изначально были заложены подземные переходы, соединяющие между собой ветки, что сделало перемещение по столице еще более удобным.

Никаких билетов в московском метрополитене тоже не было. С самого начала там начали ставить автоматические турникеты, принимавшие в качестве оплаты две пятнадцатикопеечные монеты[2]. Шнайдер, впрочем, не было необходимости платить, как сотрудник органов, она имела право на бесплатный проезд на общественном транспорте.

Показав контроллеру удостоверение, Грета ступила на эскалатор и достала из сумочки «Аэлиту» Толстого. Со службой и учебой на курсах время на чтение у нее было только во время поездок в метро.

18 июня 1939 года. 18:00.

Особое информационное бюро. Москва, Кремлевский арсенал.

Максим уже четвертый день сидел в Осинформбюро, подбирая материалы по Московским переговорам тридцать девятого года и надеясь, что они помогут сделать этот год более успешным для советской дипломатии, нежели предыдущий, омраченный испанским и чехословацким провалами.

Начался тридцать девятый год, впрочем, так себе. В марте Гитлер ввел войска в Чехию, провозгласив германский протекторат над Богемией и Моравией, а еще пару дней спустя было объявлено, что независимая Словакия берется под защиту Германии. И снова Советский Союз не смог ничего сделать, чтобы этому воспрепятствовать.

Нота о непризнании германской оккупации части территории Чехословакии, отправленная Молотовым германскому министру иностранных дел Риббентропу, не возымела никакого успеха. Хуже того, наркомат иностранных дел вынужден был реорганизовать свое посольство в Чехословакии в генеральное консульство, де-факто, признав, таким образом, суверенитет Германии над оккупированными территориями.

Восемнадцатого марта Гитлер предлагает правительству Румынии заключить соглашение, согласно которому та будет поставлять Германии сельскохозяйственную продукцию, лес и, что самое главное - нефть, а также предоставит торговые льготы германским компаниям, действующим на румынской территории. Взамен Германия предлагала Румынии поставки военной техники и доступ к новейшим технологиям. И пусть предложение Гитлера выглядело как соглашение, всем было понятно, что по факту оно является ультиматумом, имеющим цель поставить румынскую экономику на службу Рейху.

Все в том же марте тридцать девятого года Германия потребовала от правительства Литвы передать ей город Клайпеду, значительную часть населения которого составляли этнические немцы. Литовцы, не имея возможности отстоять свои территории с оружием в руках, вынуждены были согласиться, после чего в Клайпеду были введены германские войска, а самому городу было возвращено историческое название Мемель.

Окрыленное успехом, правительство Германии попыталось столь же быстро решить и проблему Данцига. Двадцать первого марта Гитлер обратился к министру иностранных дел Польши Юзефу Беку с предложением проложить через польский коридор автодорогу, которая соединит Восточную Пруссию, свободный город Данциг и Померанию и которая будет пользоваться правом экстерриториальности. Также Гитлер просил разрешения селиться на прилегающих к этой автодороге землях проживающим на территории Польши немцам.

Взамен фюрер предлагал полякам признание западных границ Польши и польского коридора, которые Германия не признавала с самого тысяча девятьсот девятнадцатого года, создание польского порта в Данциге и поддержку претензий Польши на Украину. Однако, под давлением общественности, правительство Польши вынуждено было отвергнуть это предложение.

После этих событий даже до премьер-министра Англии Невилла Чемберлена дошло, что в последние годы он занимался чем-то не тем. Пока он проводил политику умиротворения Германии и гордился тем, что, подписав Мюнхенское соглашение, «принес мир вашему поколению», Гитлер вовсю пользовался поддержкой Англии для собственного усиления, и теперь начал угрожать Восточной Европе.

Тридцать первого марта во время своего выступления в палате общин Чемберлен заявляет, что, если независимость Польши окажется под угрозой, правительство Англии будет всеми находящимися в его распоряжении средствами гарантировать эту независимость.

Еще больше, чем Чемберлена, происходящее напугало премьер-министра Франции Эдуара Деладье. Карта Европы, висевшая на стене его кабинета, регулярно напоминала ему, что Англия - она от Германии далеко, да к тому же за морем, а вот Франция - совсем рядом, буквально через границу. И если начнется новая война с Германией, то вестись она будет именно на полях Франции, до сих пор изрытых воронками, оставшимися от сражений войны предыдущей.

Невилл Чемберлен был приглашен в Париж, где делегации Англии и Франции обменялись взаимными гарантиями. Англия в случае начала войны с Германией обязалась отправить во Францию две дивизии сразу, еще две дивизии - через одиннадцать месяцев, и две танковые дивизии - через полтора года.

После обмена гарантиями Англия и Франция начали ускоренно вооружаться. Во Франции в полную силу вступил закон о двухлетней обязательной воинской повинности, принятый ещё в тысяча девятьсот тридцать пятом году, но до сих пор особо не исполнявшийся.

Двадцать восьмого апреля Гитлер выступил в Рейхстаге с одиозной речью, в начале которой он перечислил все свои достижения на постах рейхспрезидента и рейхсканцлера. Затем он заявил, что хотя задачу восстановления единства германской нации ему и удалось осуществить мирным способом, но жизненное пространство на востоке, столь необходимое для ее выживания, можно получить только путем войны. В тот же день Гитлер в одностороннем порядке разорвал декларацию о неприменении силы между Германией и Польшей.

На фоне Англии и Франции, осознавших, какую фашистскую гадину они выкормили своими руками, и не понимавших теперь, как они будут с ней воевать, Испанская республика, уже третий год сражавшаяся со своими собственными фашистами, выглядела вполне героически.

После Теруэльской операции боевые действия на материке перешли в состояние позиционного тупика, зато республиканцам неожиданно для всех удалось добиться успехов на море.

Опыт Сарагосы и Теруэля наглядно показал республиканскому командованию, как нужно готовить военные операции, и адмирал Гонсалес де Убиета показал себя достойным учеником, в августе и сентябре тридцать восьмого года спланировав и успешно проведя высадки десанта на острова Форментера и Ибица. Всю зиму республиканцы укрепляли оборону этих островов, а в марте этого года - провели масштабную высадку на Майорку, после захвата которой они получили полный контроль над Балеарскими островами.

Политическая ситуация во Второй Республике также постепенно менялась в лучшую сторону. Союз умеренной части Испанской социалистической рабочей партии и Коммунистической партии Испании, не скомпрометированной в этот раз репрессиями против ПОУМ, становился все крепче, что весьма печалило социалистов неумеренных, день ото дня терявших свое политическое влияние.

Мартовского переворота тридцать девятого года также не случилось, в этой истории для него просто не было причин. Вместо череды громких поражений республика имела блестящие победы под Сарагосой и Теруэлем, а захват Балеарских островов отчетливо показал, что из помощи Советского Союза республика на что-то способна!

Да и с людьми, устроившими в той истории переворот, было не все так однозначно. Полковник Сехисмундо Касадо погиб во время авианалета в ходе наступления на Брунете, Индалесио Прието, возглавлявший антикоммунистически настроенную часть Испанской социалистической рабочей партии, еще в январе перебрался во Францию и стремительно терял политическое влияние, а генерал Хосе Миаха, приобретя славу блестящего полководца, ни о каких заговорах и не помышлял.

Однако, если в Испании дела обстояли неплохо, то в остальной Европе все было значительно хуже. Над западными странами навис призрак большой войны. Впрочем, на восточных рубежах Советского Союза дела также обстояли не самым лучшим образом.

Ночью восьмого мая отряд японских солдат численностью до взвода попыталась скрытно занять принадлежавший Монголии островок посредине реки Халхин-Гол. В ходе короткой перестрелки с монгольскими пограничниками трое японцев были убиты, а один попал в плен. С этого пограничного инцидента и началась череда боев на реке Халхин-Гол.

С двадцать второго мая в небе над Монголией начинается самая настоящая воздушная война, итоги которой сильно отличались от «той» истории. Благодаря полученному по линии НКВД описанию японских истребителей Ki-27, советские летчики не принимали их за некие устаревшие модели и относились к ним предельно серьезно. Да и за штурвалами наших самолетов оказались ветераны воздушных боев в Испании под командованием комкора Якова Владимировича Смушкевича. Так что, по итогу первых майских стычек в воздухе японцы потеряли пятнадцать истребителей вместо одного, а советские войска - только один[3].

С того же дня в районе конфликта начинают концентрироваться значительные силы. Командир пятьдесят седьмого особого стрелкового корпуса на территории Монголии комдив Фекленко направил к Халхин-Голу стрелково-пулеметный батальон неполного состава, артиллерийскую батарею и танковую роту. Туда же была направлена и отдельная рота бронеавтомобилей Монгольской народной республики.

К двадцать восьмому мая численность советско-монгольского контингента насчитывала шестьсот шестьдесят восемь штыков, двести пятьдесят шесть сабель, пятьдесят восемь пулеметов, двадцать орудий, из них - четыре стадвадцатидвухмиллиметровые гаубицы, шестнадцать броневиков различных моделей и тринадцать танков БТ-7.

Командовавший же японскими войсками полковник Ямагата имел под своим командованием тысячу шестьсот восемьдесят штыков, девятьсот сабель, семьдесят пять пулемётов, восемнадцать орудий, восемь бронемашин и три танка.

Посчитав, что значительно большее количество советских танков может быть легко компенсировано значительным превосходством в пехоте и кавалерии, двадцать восьмого мая полковник Ямагата перешел в наступление, имея цель отрезать советско-монгольские силы от переправы на западный берег Халхин-Гола и окружить.

Однако, благодаря решительным действиям советских танкистов и меткому огню артиллерийской батареи под командованием старшего лейтенанта Вахтина, план окружения советских войск был сорван. Советско-монгольские силы вынуждены были отступить, но сделали они это в полном порядке и с минимальными потерями.

На следующий же день, двадцать девятого мая, стрелково-пулеметный батальон под командованием старшего лейтенанта Быкова при поддержке танков и артиллерии провел успешное контрнаступление, отбросив японцев на исходные позиции.

Это сражение, хоть и было, по армейским меркам, далеко не самым значительным, вызвало довольно крупный скандал в Наркомате Обороны. Начальник политуправления РККА Лев Захарович Мехлис возмутился фактом отступления советских войск и потребовал строго наказать как старшего лейтенанта Быкова, отдавшего приказ об отступлении, так и комдива Фекленко, допустившего среди своих подчиненных «столь вопиющее падение боевого духа».

Спорить с таким человеком, как Мехлис, было трудно, поэтому нарком обороны Ворошилов предпочел собрать комиссию для оценки действий старшего лейтенанта Быкова. На заседании Лев Захарович с фанатичным огнем в глазах клеймил Быкова, как труса, утверждая, что настоящий красноармеец, вооруженный идеями марксизма, всегда должен быть готов отдать жизнь за свою родину. А если он проявил малодушие и предпочел отступить - он никто иной, как предатель, заслуживающий самого сурового наказания, равно как и его подчиненные, также поддавшиеся трусости и бежавшие с поля боя!

Оппонировал Мехлису комбриг Василевский, в тридцать пятом - тридцать шестом годах входивший в состав специальной комиссии, занимавшейся осмыслением уставов из будущего и выработкой на их основе новых уставов для РККА. Выслушав эмоциональное выступление Мехлиса, Александр Николаевич абсолютно спокойно объяснил присутствующим разницу между бегством с поля боя и отступлением, которое, согласно уставу, является вполне обычным тактическим приемом. И добавил, что действия старшего лейтенанта Быкова являются именно тактическим отступлением, имевшим цель избежать угрозы окружения.

Точка зрения Василевского была полностью поддержана и Ворошиловым, отметившим, что на следующий после отступления день старший лейтенант Быков нанес противнику решительный контрудар, так что о бегстве его подразделения с поля боя и речи быть не может. А еще благодаря своим действиям товарищ старший лейтенант избежал значительных потерь как среди красноармейцев, так и среди монгольских союзников, на что Климент Ефремович также обратил внимание Мехлиса.

По итогам заседания комиссии было принято решение досрочно присвоить товарищу Быкову очередное звание капитана и наградить его орденом Красной Звезды. Комдиву Фекленко же повезло меньше. Обвинения в моральном разложении подчиненных с него были сняты, однако, он все равно был отстранен от должности за потерю управления и незнание обстановки, что было обстоятельно изложено в докладе комдива Жукова, с мая-месяца находившегося в Монголии с инспекцией.

Сменил должность и сам Лев Захарович Мехлис. За непонимание новой политики партии и правительства по вопросам ведения боевых действий Мехлис был снят с должности начальника политуправления РККА, а его место занял Александр Сергеевич Щербаков, уже успевший заслужить огромный авторитет в ЦК ВКП(б).

Сам же Лев Захарович был назначен на должность председателя Комитета Государственного контроля при Совнаркоме СССР, реорганизованного из Комиссии советского контроля. На этой должности его бескомпромиссность была более, чем к месту, а учитывая, что заместителем его стала не менее жесткая и требовательная Розалия Землячка, до того, собственно, и возглавлявшая Комиссию советского контроля, можно было не сомневаться, что решения Совнаркома будут исполняться точно и в срок.

Комиссия партийного контроля при ЦК ВКП(б) также была реорганизована в Комитет, что только придало веса данному учреждению. Главой комитета остался Николай Михайлович Шверник[4].

Вскоре после этого Михаил Иванович Калинин предложил создать Комитет народного контроля при Верховном Совете СССР. На заседании президиума Верховного Совета предложение Калинина было единогласно поддержано, после чего главой новоиспеченного комитета был назначен Всеволод Николаевич Меркулов, до того являвшийся членом ЦК КП(б) ЗСФСР[5].

Таким образом все три органа власти Советского Союза обзавелись своими собственными контрольными органами.

На должность же командира пятьдесят седьмого особого стрелкового корпуса вместо отозванного в Москву Фекленко был назначен энергичный сорокадвухлетний комдив Георгий Константинович Жуков. Осуществлять же общую координацию советских и монгольских сил предстояло командарму Григорию Михайловичу Штерну, после Испании считавшемуся одним из лучших советских полководцев и отлично умевшему выстраивать отношение с союзными войсками.

Назначению Жукова предшествовал обстоятельный разговор Климента Ефремовича с Максимом Беловым. Прежде, чем рекомендовать будущего маршала на эту должность, Ворошилов запросил в Осинформбюро справку по нему и получил в ответ весьма неоднозначный ответ.

Признавая за Жуковым несомненный полководческий талант, его современники также отмечали способность Георгия Константиновича оскорбить или даже унизить подчиненного, а также его крайнее самолюбие, переходящее порой в чувство собственной непогрешимости. По итогу, обсудив с Максимом кандидатуру Жукова, Ворошилов решил все же проверить его в деле, одновременно поручив комиссару пятьдесят седьмого корпуса составить на него подробнейшую характеристику.

Приняв командование корпусом двенадцатого июня, Жуков сразу же развернул бурную деятельность. Совместно с начальником штаба комбригом Михаилом Богдановым он составил новый план действий, заключавшийся в ведении активной обороны с последующим решительным контрнаступлением. План был одобрен и к району боевых действий начали перебрасываться необходимые подкрепления.

И так уж совпало, что в эти дни затишья Англия и Франция обратились к Советскому Союзу с предложением о переговорах, имеющих цель ограничить дальнейшую германскую агрессию.

Собственно, это была не первая попытка организации подобных переговоров. Еще восемнадцатого марта Вячеслав Михайлович Молотов через английского посла в Москве выдвинул предложение созвать конференцию, на которой Советский Союз, Англия, Франция, Польша, Румыния и Турция смогли бы выработать единую позицию по вопросам совместных действий против Германии в случае ее нападения на одну из вышеуказанных стран.

Однако, английская сторона тогда сочла подобное предложение преждевременным, предложив в ответ ограничиться совместной декларацией Англии, Франции, Советского Союза и Польши о заинтересованности названных стран в сохранении независимости и территориальной целостности государств Восточной и Юго-Восточной Европы.

Двадцать восьмого апреля, после слов Гитлера о том, что необходимое Германии жизненное пространство на востоке может быть получено только военным путем, Чемберлен обратился к руководству Советского Союза с предложением дать Польше такие же гарантии независимости, какие дал он сам. В ответ Молотов предложил заключить англо-франко-советский договор, предусматривающий любую помощь, включая военную, всем восточноевропейским государствам в случае агрессии против них.

И только четырнадцатого июня правительство Англии приняло решение пойти на переговоры. Опасаясь любых договоренностей между Германией и Советским Союзом, Чемберлен направил английскому послу в Москве Уильяму Сидсу инструкции, предписывающие согласиться на обсуждение пакта о взаимопомощи и гарантиях государствам, которые подвергнутся военной агрессии.

По поводу начала переговоров в Кремле было созвано совещание, на которое был приглашен и Максим Белов. Как сказал Сергей Миронович, товарищу Сталину интересно мнение Максима, являющегося человеком из будущего и имеющего порой довольно нестандартный взгляд на вещи.

На подготовку к совещанию у Максима ушло четыре дня, за которые он успел перелопатить как значительную часть документов, связанных с Московскими переговорами, так и отзывы о них современников, вроде статей Владимира Потемкина и Андрея Жданова.

Бросив взгляд на часы, Максим увидел, что уже шесть часов вечера, после чего решительно закрыл ноутбук. До совещания оставался всего час, и подготовиться лучше, чем сейчас, Белов просто не успевал. Зато он вполне успевал забежать в кремлевский буфет и перекусить.

18 июня 1939 года. 18:00.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

В кабинет товарища Сталина Максим явился последним несмотря на то, что прибыл за пять минут до назначенного времени. За длинным совещательным столом уже сидели товарищи Киров, Ворошилов, Молотов и еще один полноватый черноволосый мужчина с усами, в котором Максим, пусть и не сразу, но узнал Андрея Александровича Жданова, того самого, чью статью он недавно читал.

- Здравствуйте, товарищи! - остановившись перед столом, поприветствовал присутствующих Белов. - Прошу прощения, что заставил ждать!

- Вы не опоздали, Максим Иванович, так что все в порядке, - кивнул Сталин. - Присаживайтесь!

Не задумываясь, Максим устроился в Кресле на той стороне стола, где уже сидели Киров и Ворошилов. И получилось, что по правую руку от Сталина оказались представители силовых структур, а по левую - дипломат Молотов и Жданов, роль которого в данном совещании Белов пока что не определил.

Дело было в том, что товарищ Жданов занимал одновременно сразу несколько ответственных постов. Помимо должности первого секретаря Ленинградского обкома партии он еще был и начальником Управления Агитации и Пропаганды ЦК ВКП(б), а также являлся одним из членов Исполнительного Комитета Коминтерна. Оставалось лишь понять, в качестве кого Андрей Александрович присутствовал на совещании.

- Итак, пару слов о том, почему я вас сегодня пригласил, - произнес Сталин. - Несколько дней назад в наркомат иностранных дел обратился английский посол Уильям Сидс с предложением обсудить договор о гарантиях независимости и целостности государств Восточной Европы, проект которого товарищ Молотов предложил еще в апреле.

Нам кажется, что заключение такого договора будет весьма выгодным для нас. Просто очень выгодным может быть такой договор. И нам, Максим Иванович, очень интересно ваше мнение о том, что нам делать, чтобы переговоры прошли успешно, и как поступить, если они все же сорвутся.

Все присутствующие знают, что вы из будущего, так что вы можете говорить совершенно свободно. Да, и товарищ Жданов тоже, - кивнул Сталин, заметив удивленный взгляд Максима. - Он, похоже, не вполне поверил в вашу историю, но, я надеюсь, это не помешает ему отнестись к вашим словам со всем вниманием.

- Не помешает, товарищ Сталин! - поспешил заверить вождя Жданов.

- А чтобы товарищу Жданову было легче поверить в происхождение Максима, мы можем устроить ему экскурсию в Осинформбюро, - предложил Сергей Миронович. - Думаю, увидев оборудование из будущего, он убедится, что все рассказанное ему является правдой.

- Об этом позже, - ответил Сталин. - Пока же вернемся к вопросу о переговорах. Товарищ Молотов, вам слово!

- Благодарю, товарищ Сталин! - кивнул Молотов. - Товарищ Белов, скажите, как вы оцениваете вероятность успеха данных переговоров?

- Судя по тому, что мне известно о том, как эти переговоры проходили в моей истории - как крайне низкую, - ответил Белов.

- Почему вы так считаете? - удивился Жданов. - То, что англичане сами предложили нам обсудить проект договора, должно означать, что они заинтересованы в его подписании!

- Тут не все так просто, товарищ Жданов, - вздохнул Максим, понимая, что Андрей Александрович совсем недавно узнал о существовании информации из будущего и просто не успел с ней ознакомиться. - Тем же англичанам в моем прошлом нужен был не подписанный договор, а сам факт переговоров, как рычаг давления на Гитлера. В Лондоне рассчитывали на то, что угроза войны одновременно с Англией, Францией и Советским Союзом заставит Германию воздержаться от дальнейшей экспансии и пойти на урегулирование отношений.

Французы были настроены более решительно, но и их больше интересовало предотвращение возможного советско-германского сближения, нежели заключение полноценного военного союза. А еще они очень хотели втянуть Советский Союз и Польшу в войну с Германией, чтобы отвлечь ее от нападения на Францию.

Также Англия и Франция не желали заключать равный союзный договор с четко прописанными гарантиями. Они стремились сделать формулировки договора как можно более широкими и расплывчатыми, чтобы в любой момент иметь возможность отказаться от своих обязательств. Отчасти это было продиктовано тем, что после Империалистической и Советско-Польской войн у Англии и Франции сложилось довольно низкое мнение о наших военных возможностях, поэтому они хотели иметь возможность в случае чего сепаратно выйти из войны.

А еще Англия опасалась того, что после заключения союзного договора страны Восточной Европы, настроенные, по большей части, антисоветски, перейдут на сторону Германии.

Ну, и наконец, для достижения договоренности от Англии и Франции требовалось признание Советского Союза великой мировой державой, что, по мнению английских и французских политиков, могло привести к расколу Европы на политические блоки и только ускорить начало войны.

- Какой роскошный клубок противоречий! - с каким-то даже восхищением покачал головой Вячеслав Михайлович.

- И это только то, что касается непосредственно трех договаривающихся сторон, - усмехнулся Максим. - Страны, которым мы, согласно договору, хотим предложить гарантии безопасности, тоже прибавят проблем. Страны Прибалтики и Финляндия откажутся от советских гарантий безопасности, предпочтя заключить с Германией договоры о ненападении. Польша и Румыния же, уже в ходе военных переговоров, категорически откажутся пропускать через свою территорию советские войска, без чего военный союз против Германии терял всякий смысл.

- Будут еще и военные переговоры? - заинтересовался Ворошилов.

- В моей истории были, - подтвердил Максим. - И в моей истории они также провалились. Вы, Климент Ефремович, в ходе переговоров совершенно справедливо интересовались конкретными военными вопросами, вроде сроков мобилизации, а англичане и французы считали эти сведения секретными и отказывались их вам сообщать в отсутствие союзного договора. В общем, так и не договорились…

- Понятно… - протянул Ворошилов. - Впрочем, тут я не могу их винить, я бы и сам не стал разглашать подобные сведения никому, кроме самых надежных союзников.

- А таковых у нас в настоящий момент не имеется, - заключил Сталин. - Спасибо за крайне емкий доклад, Максим Иванович. Некоторые моменты грядущих переговоров, вроде нежелания потенциальных союзников заключать равный договор и использовать переговоры как способ давления на Германию мы с товарищем Молотовым и сами просчитали, но вы указали нам на моменты, которые остались для нас незамеченными. Скажите, а что, на ваш взгляд, можно сделать, чтобы переговоры все-таки состоялись?

- Для начала нам нужно определиться, хотим ли мы заключить союзный договор с Англией и Франций? - заметил Максим. - Или же мы заранее соглашаемся на подписание пакта о ненападении и начало войны году в сорок первом?

- Как можно заранее согласиться на войну, тем более - с Германией? - взвился Жданов. - Товарищ Сталин, как вы можете слушать этого мальчишку, не имеющего представления о войне?!

- Я, к сожалению, представляю себе, что такое война, - со вздохом произнес Белов. - За два года в Испании, знаете ли, насмотрелся. И воевать мне совершенно не хочется. Беда только в том, что далеко не все в этом мире зависит от моих хотелок.

К примеру, мое желание видеть Красную армию сильнейшей армией в мире полностью совпадает с устремлениями товарищей Сталина и Ворошилова, что дает мне возможность заниматься разработками новых образцов оружия и снаряжения. А вот желание Гитлера обрести для Германии жизненное пространство на востоке с моими желаниями никак не совпадает, однако, как-то изменить это я не в состоянии.

Гитлер обязательно постарается воплотить свои стремления в реальность, так что война начнется в любом случае. Вопрос только - в каком году это произойдет, и каким будет соотношение сил, учитывая, что мы все так же сможем рассчитывать только на свою промышленность, а Германия - уже на промышленность половины Европы.

Я прояснил свою точку зрения, товарищ Жданов?

- Прояснили, товарищ Белов, - пробурчал Андрей Александрович. - Извините…

- Слушайте, а может мы этого Гитлера того? - поинтересовался Ворошилов. - Ну, чтобы он не стремился ко всяким глупостям?

- Не поможет, - покачал головой Киров. - Мы такой вариант уже просчитывали. Ликвидировать Гитлера в принципе реально, но на его место встанет Геринг. Или Гесс. Или еще кто-нибудь. Там нужно всю их нацистскую партию зачищать, включая руководителей первичных ячеек, а вот на такую спецоперацию мы точно не способны!

- Ну, раз не способны, то и говорить об этом не стоит, - заключил Сталин. - Между тем, товарищ Белов поднял очень важный вопрос. Лично мне кажется, что попытаться заключить союзный договор все-таки стоит. Это может дать нам больше времени на подготовку к войне, и, к тому же, наличие хоть каких-то союзников все же лучше, чем их полное отсутствие. Товарищ Молотов, товарищ Ворошилов, что вы скажете по этому поводу?

- Нужно пробовать, товарищ Сталин, - произнес Молотов. - Если есть шанс избежать войны - нужно попытаться им воспользоваться!

- Согласен, - решительно поддержал Молотова Ворошилов. - Товарищ Ванников обещал мне, что при нынешнем состоянии промышленности мы сможем полностью вооружить Красную Армию новыми оружием и техникой примерно к лету сорок третьего года. Если удастся оттянуть войну хотя бы до этого момента - будет просто замечательно!

- Хорошо, - кивнул Сталин. - Значит, мы всеми силами стараемся подписать союзный договор, а если не получится - действуем так же, как в той истории. Максим Иванович, как по-вашему, что нам нужно делать, чтобы договор все-таки был подписан?

- Идти на уступки, товарищ Сталин, - ответил Максим, открывая полевую сумку и доставая из нее несколько соединенных скрепкой листов. Один лист Максим передал Сталину, еще один - Молотову, последний же лист он оставил себе. - Вот список моментов, по которым у нас были расхождения во взглядах с англичанами и французами.

- В целом разногласия понятны, товарищ Белов, - кивнул Молотов, бегло пробежав глазами список. - И на какие же уступки вы предлагаете пойти? Давайте прямо по пунктам.

- Хорошо, товарищ Молотов, - согласился Максим. - Итак, пункт первый. Англичане не хотели публиковать в тексте договора список стран, которым будут предоставлены гарантии независимости, полагая, что это может привести к политическим осложнениям. Предложите им перенести список стран в секретную часть договора. В конце концов, только наших стран касается, кого именно мы готовы защищать!

- Согласен, - кивнул Молотов. - Тем более, что согласно вашему списку, англо-французская сторона, в конце концов, согласилась на такой вариант. А как быть с тем, что англичане возражали против предоставления гарантий Финляндии и странам Прибалтики?

- Не хотят предоставлять гарантии - ну и чёрт с ними! - отмахнулся Максим. - Литва, Латвия и Эстония в следующем году сами запросятся в состав Советского Союза, а с Финляндией нам, вполне возможно, придется воевать, так что гарантировать ее территориальную целостность не имеет для нас никакого смысла. Так что, соглашайтесь, выторговав предварительно уступки по другим пунктам.

Дальше у нас идет запрет на заключение сепаратного мира, - сверившись со списком продолжил Максим. - Вот тут нужно стоять насмерть. Этот пункт, конечно, не гарантирует, что нас не бросят один на один с Германией, но, все же, несколько снижает подобную вероятность. Впрочем, с учетом того, что в этой истории мы показали себя в Испании гораздо результативнее, чем в моем прошлом, да и на Халхин-Голе дела идут заметно лучше, чем тогда, возможно, что англичане будут не так сильно возражать против этого пункта.

- Хорошее же у тебя мнение о наших возможных союзниках, - усмехнулся Ворошилов.

- Таких союзников в мешках надо топить, как котят! - буркнул Максим. - Сами фашистов откормили, а теперь спохватились!

- Так-то вы правы, Максим Иванович, но, как вы сами же недавно сказали, повлиять на это мы никак не могли, - заметил Сталин. - Так что, будем работать с тем, что есть. Следующим пунктом идет одновременное вступление в силу политического и военного соглашений.

- Тут, на мой взгляд, нужно сперва заключить полноценный союз с четко прописанными обязательствами и гарантиями, а уже потом приступать к переговорам о военном сотрудничестве, - ответил Максим. - А то получится так же, как я только что рассказывал товарищу Ворошилову, когда военные представители трех стран не могли ничего толком сообщить друг другу из-за секретности.

- Согласен, - кивнул Молотов. - И остается последний пункт о косвенной агрессии…

- Я, если честно, не совсем разобрался в формулировках этого пункта, - признался Максим. - Товарищ Молотов, не могли бы пояснить его простыми словами?

- Ну, давайте посмотрим, - поправив пенсне, Вячеслав Михайлович склонился над лежавшим перед ним листом. - Значит, мы в вашем прошлом настаивали на том, что под косвенной угрозой понимается, что «какое-либо государство под угрозой силы или без таковой угрозы предоставит свои территорию и силы для агрессии против одной из договаривающихся сторон». Англичане же с французами настаивали на том, чтобы убрать из формулировки слова «без таковой угрозы».

Все понятно, товарищ Белов. Вот, представьте, что, скажем, Польша, даст свое согласие на сосредоточение германских войск для нападения на Советский Союз. Мы в такой ситуации хотели иметь возможность нанести удар первыми, а наши партнеры по переговорам настаивали на том, что, если согласие на ввод войск было дано добровольно, мы не имеем права нападать на Польшу.

- Теперь понятно, товарищ Молотов, спасибо, - кивнул Максим. - Ну, тут я даже не знаю, что посоветовать. С одной стороны, возможность нанести превентивный удар заметно расширит наши оборонительные возможности, а с другой, Англия и Франция боятся, что мы пойдем завоевывать Прибалтику, мотивируя это потенциальной угрозой.

- Скажите, товарищ Белов, а почему, на ваш взгляд, наши партнеры по переговорам так уверены, что мы пойдем завоевывать Прибалтику? - удивился Жданов. - Мы, вроде бы, не давали повода так думать?

- Каждый судит по себе, товарищ Жданов, - пожал плечами Максим. - Вот и англичане с французами убеждены, что мы пойдем захватывать соседние страны и сразу же устанавливать в них коммунизм, поскольку они сами именно так насаждали свои порядки в колониях. А поверх этих убеждений прекрасно ложатся не забытые еще идеи Троцкого о перманентной революции.

Убедить англичан и французов в том, что мы всерьез отказались от экспорта революции и перешли к построению социализма в отдельно взятой стране у нас не получится, даже если товарищ Молотов им зуб даст и мамой поклянется. Да и не нужно это, учитывая, что нам, вполне возможно, придется военным путем отодвигать советско-финскую границу подальше от Ленинграда. Так что, если мы всерьез хотим заключить договор, придется нам соглашаться на английское определение косвенной угрозы.

Вот, наверное, и все, что я могу сказать по поводу политических переговоров. В военных же переговорах все будет зависеть от того, сможем мы заключить союз, или нет.

- Благодарю за столь подробный анализ, товарищ Белов, - кивнул Молотов. - А что, по-вашему мнению, нам следует делать, если мы поймем, что подписание договора не состоится?

- Примерно то же самое, что и в моей истории, - ответил Максим. - До последнего демонстрировать свое желание все-таки заключить союз, а затем приглашать в Москву Риббентропа и подписывать с ним пакт о ненападении. Ну, и постараться представить этот пакт в более выгодном для нас свете.

- Что вы имеете ввиду, Максим Иванович? - поинтересовался Сталин.

- После подписания с Германией договора о ненападении западные страны будут громко возмущаться тем, что Советский Союз осмелился предпочесть какие-то собственные интересы «общему делу защиты западных демократий», - ответил Максим. - Было бы неплохо дать понять населению этих стран, почему мы поступили именно так, а не иначе.

- И что вы предлагаете для этого сделать? - спросил Сталин.

- Было бы очень неплохо освещать ход переговоров в прессе, причем не только в нашей, но также в английской и французской, - предложил Максим. - Пусть английский и французский народ увидят, что их правительства сделали все, чтобы уклониться от подписания договора, несмотря на все наши уступки!

- Неплохая идея, - кивнул Сталин. - Товарищ Жданов, Коминтерн может помочь нам организовать подобные публикации?

- Может, - уверенно кивнул Жданов. - В «Таймс» или «Фигаро», конечно, пропихнуть нужные нам статьи у нас не получится, но в коммунистические и профсоюзные издания - запросто. Возможно, получится организовать публикации и в некоторых буржуазных изданиях.

- Хорошо, товарищ Жданов, держите этот момент на контроле, - распорядился Сталин. - Максим Иванович, у вас есть еще предложения?

- Есть, товарищ Сталин, - кивнул Белов. - Нужно понимать, что договор с Германией не превратит нас ни в друзей, ни в союзников, мы просто обязуемся друг на друга не нападать. Поэтому не нужно прекращать антифашистскую пропаганду, и, в частности - снимать с проката фильм «Александр Невский».

Также нужно будет свести к минимуму официальные мероприятия с участием одновременно Красной армии и Вермахт. Так мы сможем снизить количество разговоров о совместных парадах, и о союзе с фашистами в целом. Хотя говорить все равно будут, совсем этого избежать не получится!

Ну, и еще один момент, но уже, скорее, для товарища Жданова. В той истории, после присоединения к Советскому Союзу Западной Украины и Западной Белоруссии, агитационная работа на этих территориях была развернута совершенно неправильно. Тогда агитаторы напирали на воссоединение русского народа, что работало из рук вон плохо…

- Почему же так вышло? - удивился Жданов.

- Видите ли, жители этих земель кто с пятнадцатого, а кто и с тринадцатого века являлись подданными других государств. Сперва - Польши и Литвы, затем - объединенной Речи Посполитой, а с восемнадцатого века - Австрии. И многие из них за это время просто перестали воспринимать себя, как русских.

Так что, вместо разговоров о единстве русского народа, лучше будет напирать на то, что раньше жители этих земель считались людьми даже не второго, а третьего сорта, а теперь они станут полноценными советскими гражданами, такими же, как все.

- Я вас понял, товарищ Белов, - кивнул Жданов.

- Что ж, спасибо, Максим Иванович, - кивнул Сталин. - Мы обязательно учтем ваши рекомендации при планировании наших дальнейших действий. А на сегодня я предлагаю закончить. Спасибо, товарищи, все свободны!

Три недели спустя…

12 июля 1939 года. 17:47.

Зал заседаний Политбюро ЦК ВКП(б). Москва, Сенатский дворец Кремля.

На следующий день после совещания товарищ Молотов сообщил послам Англии и Франции о готовности начать переговоры по вопросам безопасности, независимости и территориальной целостности стран Восточной Европы.

Переговоры начались пятнадцатого июня, и проходили в здании Народного комиссариата иностранных дел. Англию и Францию на переговорах представляли послы этих стран Уильям Сидс и Поль Наджиар, а советскую сторону - нарком иностранных дел Вячеслав Молотов.

С первых же минут Молотов занял на переговорах главенствующую позицию и в дальнейшем удерживал ее до самого конца. Сидс и Наджиар планировали взять за основу договора апрельский проект Молотова, но Вячеслав Михайлович предложил новый вариант договора, предусматривавший совершенно однозначно прописанные обязательства всех договаривающихся сторон.

Согласно новому проекту Молотова договор вступал в силу при нападении одной из европейских держав на одну из договаривающихся сторон, или при нападении одной из европейских держав на одну из тех стран, которым настоящим договором будут гарантированы независимость и территориальная целостность, или же в случае, когда одна из договаривающихся сторон, предоставляя помощь третьей европейской стороне, окажется вовлечена в войну. Первоначально вместо «одной из европейских держав» в тексте представленного Молотовым проекта была прямо указана Германия, но по просьбе Сидса Вячеслав Михайлович согласился сменить формулировку на более нейтральную.

Эта уступка оказалась единственной, которую Сидс и Наджиар получили бесплатно. Каждая последующая уступка стоила французу и англичанину немалых нервов и согласия по другим пунктам договора. Так, например, за отказ предоставить гарантии территориальной целостности Финляндии и странам Прибалтики Молотов выторговал однозначный запрет на заключение сепаратного мира. Наджиар, по-видимому, тоже не вполне доверявший англичанам, в этом вопросе был полностью на стороне Молотова, так что Сидса они дожимали уже вдвоем.

К началу июля все основные пункты договора были согласованы, даже пункт о косвенной агрессии, являвшийся основной причиной споров в той истории. Здесь же Молотов принял английское определение косвенной агрессии в обмен на согласие англичан включить в договор список стран, чья безопасность будет гарантирована этим самым договором. Чуть позже он, впрочем, подсластил англичанам пилюлю, согласившись перенести этот список в секретную часть договора.

К восьмому июля все пункты договора были согласованы, о чем Вячеслав Михайлович и доложил на состоявшемся двенадцатого числа заседании Политбюро.

- …таким образом, проект союзного договора согласован по всем пунктам и готов к подписанию, - завершил Молотов свой доклад. - Вот только господа Сидс и Наджиар почему-то не спешат это делать, ссылаясь на необходимость консультаций со своими правительствами.

- Товарищ Молотов, а чем, на ваш взгляд, объясняется подобная медлительность? - поинтересовался Михаил Иванович Калинин.

- Разрешите, я отвечу? - произнес Киров. - По имеющимся у меня данным, подобная медлительность англичан обусловлена тем, что они с самого начала не собирались подписывать данный договор. У меня есть пара заявлений министра иностранных дел Великобритании Эдуарда Галифакса, сделанных буквально на днях.

Вот, к примеру, на заседании внешнеполитического комитета британского парламента он произнес следующие слова: «Наша цель заключается в том, чтобы предотвратить установление Россией каких-либо связей с Германией, а не заключить с ней союз, поэтому в дальнейшем нам придется сорвать переговоры, либо же заключить крайне ограниченный пакт!» - процитировал Киров. - А буквально два дня назад, во время своего доклада премьер-министру Чемберлену Галифакс произнес следующие слова: «Поскольку русские неожиданно быстро согласовали все пункты договора, мы будем настаивать на том, чтобы до его подписания провести военные переговоры, которые неизбежно затянутся на очень долгое время».

На Сергее Мироновиче скрестились уважительные, но вместе с тем и обеспокоенные взгляды членов Политбюро. Каждый думал над тем, что если Киров способен узнать, о чем докладывал Галифакс Чемберлену, то что же ему известно о каждом из них? И только товарищ Сталин едва заметно улыбался в усы, наблюдая за происходящим.

- Вот, значит, как… - протянул Калинин. - Похоже, товарищ Молотов, вам придется сильно постараться, чтобы добиться подписания этого договора!

- Похоже на то, - кивнул Молотов. - И, в связи с высокой занятостью на посту наркома иностранных дел, я прошу освободить меня от должности председателя Совета Народных Комиссаров!

Заявление Молотова было встречено с некоторым недоумением. Хоть в Политбюро образца тридцать девятого года и собрались люди, ставившие интересы страны гораздо выше своих собственных, даже для них добровольный отказ от столь высокой должности казался чем-то немыслимым.

- Хорошо, товарищ Молотов, - после паузы произнес Сталин. - Мы принимаем вашу отставку. Таким образом, на повестке дня встает вопрос о назначении нового председателя Совнаркома. И, в связи с особой важностью этого вопроса, я предлагаю обсудить его незамедлительно, вне плана сегодняшнего заседания.

- Мне кажется, занять пост председателя Совнаркома должен товарищ Сталин! - сразу же заявил Микоян. - Никто лучше него не справится с такой ответственностью!

- Извините, товарищи, но я вынужден взять самоотвод, - встав с места, произнес Сталин. - Объясню, почему. В нашей стране, фактически, имеются три высшие должности. Это председатель президиума Верховного Совета СССР, председатель Совнаркома и секретарь ЦК ВКП(б). В настоящее время три эти должности занимают три разных человека, и, как мне кажется, так должно оставаться и дальше. Более того, я считаю, что товарищ, занимающий одну из этих должностей, не должен совмещать ее с какой-либо другой должностью! По крайней мере, в мирное время.

- Тогда кто должен занять этот пост? - спросил Калинин.

- А этот вопрос я бы хотел задать товарищу Молотову, - ответил Сталин. - Вячеслав Михайлович, а кого сами вы предложили бы на ваше место?

- Я бы предложил товарища Кагановича, - чуть подумав, произнес Молотов. - Являясь моим первым заместителем, он показал себя с самой лучшей стороны, да и к его деятельности на посту наркома Путей Сообщения у меня претензий нет.

- Хорошо, товарищ Молотов, ваша позиция понятна, - кивнул Сталин. - Есть еще желающие высказаться?

- Поддержу товарища Молотова, - коротко сообщил Киров.

- Хотел бы голосовать за Сталина, но придется - за Кагановича! - с усмешкой произнес Ворошилов.

Остальные члены Политбюро также поддержали кандидатуру Кагановича. Лазарь Моисеевич отличался невероятной трудоспособностью и крайней въедливостью, что обещало сделать работу наркомов еще более эффективной.

- Что ж, я тоже поддерживаю предложение товарища Молотова, - Сталин, как обычно высказался последним. - Поздравляю вас с назначением, товарищ Каганович!

- Благодарю за оказанное доверие, товарищи! - встав со своего места, произнес Каганович. - И, в связи с назначением на должность председателя Совнаркома, я прошу освободить меня от должности наркома Путей Сообщения и назначить на мое место товарища Арутюнова Баграта Николаевича, в настоящее время являющегося моим первым заместителем.

Каганович, как мало кто, умел «держать нос по ветру», конкуренцию в этом умении ему мог составить только Микоян. И, услышав мнение товарища Сталина о том, что председатель Совнаркома не должен совмещать свою должность с какой-либо другой, Лазарь Моисеевич поспешил его поддержать.

Предложение Кагановича было принято большинством голосов. Арутюнова многие знали, как опытного руководителя, много сделавшего для развития железнодорожного транспорта в Закавказье.

- Что ж, предлагаю считать вопрос о кадровых перестановках решенным вернуться к повестке дня, - произнес Сталин. - Товарищ Ворошилов, что у нас происходит в Монголии?

Полтора месяца спустя…

21 августа 1939 года. 09:35.

Особое Информационное бюро. Москва, Кремлевский арсенал.

В Монголии, тем временем, недолгое затишье сменилось возобновившимися боевыми действиями.

Двадцатого июня произошло воздушное сражение над озером Буир-Нур, в ходе которого наши летчики сбили более тридцати японских машин, потеряв при этом всего десять. В ответ японцы совершили массированный авианалет по советским аэродромам, уничтожив в общей сложности двадцать две машины, а также убив и ранив тридцать одного летчика.

По итогам японского налета на наши аэродромы были сделаны оргвыводы, многие командиры лишись своих должностей, а противовоздушная оборона аэродромов была усилена. С тех пор японцам не удавалось достичь сколь-нибудь значимых успехов в воздухе.

В ночь со второго на третье июля ударная группировка генерала Кобаяси форсировала реку Халхин-Гол и после ожесточённого боя захватила на её западном берегу гору Баин-Цаган, находящуюся в сорока километрах от маньчжурской границы. Сразу же после этого японцы сосредоточили здесь свои главные силы и стали возводить эшелонированную оборону, планируя в дальнейшем ударить в тыл оборонявшихся на восточном берегу реки Халхин-Гол советских войск, отрезать и в дальнейшем уничтожить их.

На восточном берегу Халхин-Гола также начались ожесточённые бои. Японцы, наступая силами двух пехотных и двух танковых полков против полутора тысяч красноармейцев и двух монгольских кавалерийских дивизий общей численностью в три с половиной тысячи всадников, первоначально добились успеха. Жуков же, не дожидаясь подхода пехотного прикрытия, бросил в бой прямо с марша находившуюся в резерве одиннадцатую танковую бригаду комбрига Яковлева и восьмой монгольский бронедивизион, оснащённый бронеавтомобилями БА-6 с сорокапятимиллиметровыми пушками. Вскоре их поддержала еще и седьмая мотоброневая бригада.

Решение бросить в бой бронетехнику без поддержки пехоты было, конечно, авантюрой из авантюр, нарушающей, к тому же, все возможные уставы. Однако, своими действиями товарищ Жуков сумел выручить находящиеся под ударом советские войска. В последствии командарм Штерн, признал решение Жукова единственно верным, о чем и дорожил в Москву.

И пусть советские войска были вынуждены отойти к реке, значительно сократив размер своего восточного плацдарма, но и японским войскам не удалось развить успех и отрезать оборонявшиеся советские части с целью окружить их и уничтожить. Более того, уже японские войска на горе Баин-Цаган оказались в полуокружении.

К вечеру четвертого июля японцы удерживали только вершину горы, представлявшую собой узкую полоску местности в пять километров длиной и два километра шириной, а на следующий день японские войска начали покидать свои позиции. Чтобы задержать отступление и заставить солдат драться до последнего, по приказу японского командования был взорван единственный понтонный мост через Халхин-Гол. Однако, отступление японцев приобретало все более и более массовый характер.

По итогам боев за гору Баин-Цаган японцы потеряли убитыми более десяти тысяч солдат и офицеров, а также лишились почти всех танков и большей части артиллерии. Переправляться на западный берег реки Халхин-Гол они больше не рисковали.

После сражения за Баин-Цаган вновь наступило затишье. Отдельные стычки, конечно, происходили, но в целом все было спокойно. Японцы зализывали раны и ожидали подкреплений, Жуков же со своим начальником штаба Богдановым начали готовить план генерального наступления.

Первоначальный план Жукова имел цель выбить японские войска с территории Монголии, но просуществовал он ровно до того момента, как Георгий Константинович доложил о нем командарму Штерну. В довольно мягкой форме отчитав Жукова за незнание новейших приемов ведения войны, Григорий Михайлович пояснил, что вражеские войска нужно брать в котел и принуждать к сдаче или уничтожать, тут уж как получится. Если же просто выбить их с монгольской территории, как предложил Жуков - они могут вернуться вновь, только уже более злыми и опытными, чем раньше.

Григорий Михайлович Штерн был способным учеником и все испанские уроки он выучил на «отлично».

По ходившим в пятьдесят седьмом особом стрелковом корпусе слухам, Жуков покинул кабинет Штерна багровым от злости. Но, как бы то ни было, уже на следующий день они с Богдановым приступили к разработке нового плана наступательной операции, среди требований к которой был разгром японских войск на территории Монголии, без переноса боевых действий в Манчжурию. Требование это было продиктовано лично товарищем Сталиным, не желавшим превращать боестолкновение в Монголии в долгую затяжную войну.

Девятнадцатого июля пятьдесят седьмой особый армейский корпус был преобразован в первую армейскую группу, численность которой всего за месяц достигла пятидесяти семи тысяч человек, пятьсот сорок два орудия и миномета, четыреста девяносто восемь танков, триста восемьдесят пять бронемашин и пятьсот пятнадцать боевых самолётов.

Все время подготовки к генеральному наступлению с противником активно велась радиоигра. Зная, что японцы ведут активную радиоразведку, советский штаб регулярно устраивал ложные сеансы радиопереговоров, в ходе которых речь велась исключительно о строительстве оборонительных сооружений и подготовке к осенне-зимней кампании. Радиообмен в таких случаях велся пусть и на непростом, но вполне посильном для японских дешифровщиков коде.

Генерал Рюхэй Огису тоже не сидел на месте и точно также готовился к наступлению. К середине августа в его распоряжении было порядка семидесяти пяти тысяч человек, пятисот артиллерийских орудий, ста семидесяти танков и трехсот десяти самолетов.

Огису планировал начать наступление двадцать четвертого августа. Узнав об этом, советские войска решили нанести японцам упреждающий удар. По плану Жукова и Богданова советское контрнаступление должно начаться двадцатого июня.

В то время, как советские и японские командиры еще только готовились к наступлению, в Москве товарищ Молотов уже вовсю сражался с английским и французским послами, по-прежнему не спешившими подписывать уже согласованный союзный договор, но и не торопившимися отказываться от его подписания.

Вместо этого, как и предупреждал товарищ Киров, англичане предложили начать еще и военные переговоры, чтобы затем одновременно подписать и союзнический договор, и военное соглашение. Не сумев убедить Уильяма Сидса в том, что военные переговоры потребуют обмена секретными сведениями, что возможно только между союзниками, Молотов посовещался со Сталиным и Ворошиловым, после чего согласился на предложение английского посла. В конце концов, военные переговоры могли создать иллюзию прогресса в переговорах политических, что могло подтолкнуть Германию к заключению пакта о ненападении.

Поворчав для приличия, Климент Ефремович со всей ответственностью подошел к военным переговорам. Правда, во время первого же заседания выяснилось, что адмирал Реджинальд Дракс, представлявший английскую сторону, не имел никаких письменных подтверждений своих полномочий. Однако, несмотря на это, переговоры продолжились.

Всего с тринадцатого по семнадцатое августа состоялось пять заседаний, в ходе которых стороны обменялись своими планами на случай Гитлеровской агрессии. К удивлению Ворошилова, генерал Томас Хейвуд, входивший в состав английской миссии, сообщил, что в случае нападения Германии на Францию Англия незамедлительно отправит на помощь французам две пехотные дивизии. Это объявление повеселило Климента Ефремовича, но он постарался этого не показать.

В ответ Ворошилов объяснил, что в случае нападения на Францию Советский союз ничем не сможет ей помочь, поскольку и Польша, и Румыния отказываются пропускать Красную армию через свои территории. В случае же оккупации одной из вышеупомянутых стран, Советский Союз готов вести войну с Германией на их территории, при условии, что Франция и Англия будут наступать на Германию с запада.

Своим последним заявлением Ворошилов привел англичан и французов в замешательство. С одной стороны, идея зажать Германию между двумя фронтами в случае оккупации Польши или Румынии им нравилась, а с другой - позволять красным освободить одну из этих стран и, тем самым, заметно усилить там свое влияние казалось им немыслимым!

Обо всем этом Максим Белов узнавал урывками, в те моменты, когда у него появлялось свободное время. В июле он присутствовал на первом полете истребителя И-200, который Поликарпов наконец-то довел до ума. На испытания фронтового бомбардировщика Ту-2, состоявшиеся в июне-месяце, Максим не поехал, хотя, в принципе, имел на это право, а вот на первом полете истребителя захотел поприсутствовать. В конце концов, для создания этой машины он не только предоставил Поликарпову эскизы и аэродинамические схемы, но и арестовал директора завода вкупе с главным инженером!

Первый полет прошел, как по маслу. Самолет, в конструкции которого Поликарпов буквально вылизал каждую мелось легко оторвался от земли и взмыл в небо. Правда, Чкалов, и в этот раз назначенный испытателем новой машины, вместо того чтобы просто сделать «коробочку» вокруг аэродрома, как это было предусмотрено планом полета, принялся проделывать на неиспытанном еще самолете фигуры высшего пилотажа. Сам Максим в высшем пилотаже разбирался слабо, но «бочку» он опознал уверенно, после чего ощутил острое желание арестовать товарища Чкалова за хулиганство.

Впрочем, все прошло благополучно и после получасового полета Чкалов уверенно посадил машину на полосу. Когда Валерий Павлович выбрался из машины и направился к наблюдавшим за полетом высшим командирам РККА, на лице его была счастливая улыбка, мгновенно увядшая после того, как он наткнулся на «полный доброты и понимания» взгляд Максима.

Впрочем, на этот раз Максим ничего не сказал. На аэродроме присутствовали товарищи Ворошилов и Алкснис, им и разбираться со своим воздушным хулиганом.

Тогда же, в июле, Максима посетила мысль, что он уже три года, как не был в отпуске. Ну, или два, если считать за отпуск те две недели, что они с Гретой провели в Ницце перед поездкой в Германию. Осознав это, Максим незамедлительно направился в профком добывать путевки на всю группу. Затем Максим и его девушки написали заявление на отпуск сразу за два года и уже вечером двадцать третьего июля, на следующий день после окончания у Греты практики, троица уже сидела в отдельном купе поезда «Кавказ», мчавшего их в Кисловодск.

В дороге Грета много рассказывала о своей практике в травматологии, начиная от того, как она в первые дни катала шарики из ваты, которые используются для остановки кровотечения, обработки ран и прочих нужд, до описания особо сложных случаев.

Когда же она рассказала о том, как они долго и мучительно накладывали гипс на сложный перелом бедра, пытаясь зафиксировать каждый обломок кости в правильном положении, Максим вспомнил, что когда-то видел картинки медицинского аппарата, состоявшего из спиц и колец, предназначенного для подобных целей, после чего сделал пометку в блокноте найти в ноутбуке информацию по этому аппарату[6].

В Кисловодске, где у НКВД был свой собственный «Санаторий-отель» группа провела четыре замечательные недели, хорошо питаясь и подвергая себя лечебным процедурам вроде нарзанных ванн.

В воскресенье двадцатого августа Максим с девушками, отдохнувшие и загоревшие, вернулись в Москву. На следующий день, зайдя в Осинформбюро, Белов узнал от Николая те новости, о которых не пишут в газетах. Среди этих новостей Максима больше всего заинтересовала информация о том, что послезавтра, двадцать третьего августа, в Москву должен прибыть министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп.

Примечания:

[1] - В настоящее время - «ВДНХ»***

[2] - Эксперименты с автоматическими турникетами в СССР начались в 1935 году, одновременно с пуском метро.

[3] - В РИ соотношение потерь было с точностью до наоборот.

[4] - АИ. В РИ главой Комиссии партийного контроля с 1939 года был А. А. Андреев.

[5] - АИ. В РИ - ЦК КП(б) Грузии.

[6] - Автор, в отличие от Максима помнит, что данное устройство называется аппаратом Илизарова и было изобретено в 1952 году.

Часть третья, глава девятая. ДЕНЬ ЗНАНИЙ.

«Поляки - отчаянный народ, они готовы

повеситься, чтобы только досадить России».

Сергей Караганов, политолог.

23 августа 1939 года. 13:00.

Кабинет В. М. Молотова. Москва, улица Большая Лубянка, дом 5.

Двадцать третьего августа в тринадцать часов по московскому времени на Центральном аэродроме имени М. В. Фрунзе приземлились два пассажирских самолета «Фокке-Вульф» Fw-200, доставившие в Москву немецкую делегацию во главе с министром иностранных дел Германии Иоахимом фон Риббентропом.

Поскольку в этот раз к прибытию германского министра готовились гораздо тщательней, никаких непредвиденных случайностей вроде обстрела его самолета советскими зенитчиками под Великими Луками не произошло. Да и немецкие флаги, которым полагалось висеть на аэродроме рядом с советскими, были заготовлены заранее, так что не пришлось одалживать их на «Мосфильме»[1].

На аэродроме немецкую делегацию, прибывшую на двух самолетах, встречали германский посол в СССР Фридрих-Вернер фон дер Шуленбург, первый заместитель наркома иностранных дел Владимир Петрович Потемкин и начальник первого отдела ГУГБ Николай Сидорович Власик. После обмена рукопожатиями, члены германской делегации были доставлены в германское посольство, дабы иметь возможность немного отдохнуть и привести себя в порядок после долгого перелета.

В три часа пополудни дипломаты сели в предоставленные НКВД автомобили и были доставлены в наркомат Иностранных дел, где их сразу же проводили в кабинет товарища Молотова. К большому удивлению Риббентропа, в кабинете их встретил не только Вячеслав Михайлович, но и товарищ Сталин. Риббентроп, отлично знавший, что Сталин не любит встречаться с иностранными дипломатами, расценил его присутствие как знак серьезного отношения к предстоящим переговорам.

Переговоры начались полчаса спустя, после обмена приветствиями и обязательных в таких случаях общих фраз. И как же они отличались от той вялотекущей говорильни, что происходила между Молотовым и послами Англии и Франции! На этот раз переговоры вели люди, четко понимавшие, что они хотят. Риббентропу же нужно было как можно скорее подписать договор о ненападении, ведь дата вторжения в Польшу уже была назначена и не могла быть подвергнута корректировке, ведь иначе Вермахт мог не успеть завершить польскую кампанию до начала осенних дождей. Советская же сторона была прекрасно осведомлена о стесненности Германии в сроках и собиралась воспользоваться ей, чтобы получить в ходе переговоров максимальную выгоду, благо то, до каких пределов можно давить на немцев, Сталин и Молотов тоже хорошо понимали.

Основной текст договора о ненападении был скорректирован и согласован достаточно быстро, благо ничего сложного в нем не было. В семи статьях, занимавших всего два машинописных листа, говорилось, что Германия и Советский Союз обязуются воздерживаться от агрессии в отношении друг друга как самостоятельно, так и совместно с другими странами и что в случае, если одна из договаривающихся стран подвергнется нападению третьей страны, другая договаривающаяся сторона ни в какой форме не будет поддерживать эту страну. Обе стороны обязывались оставаться в контакте и информировать друг друга о вопросах, затрагивающих их общие интересы, а в случае возникновения споров и конфликтных ситуаций - решать их путем переговоров или, в случае необходимости, путем создания комиссий по урегулированию конфликтов.

Некоторые сложности возникли при согласовании секретного протокола о разграничении сфер интересов, без которого, по словам товарища Сталина, вся затея с подписанием договора о ненападении теряла всякий смысл. В этой истории советская сторона не стала стесняться и помимо Латвии с Эстонией сразу включила в сферу своих интересов еще и Литву, разумеется, без бывшего Клайпедского, а ныне - Мемельского уезда, присоединенного в настоящий момент к Германии. В Польше Советский Союз считал зоной своих интересов земли восточнее рек Нарев, Висла и Сан, а также с пониманием относился к желанию Литвы вернуть себе город Вильно с прилегающими к нему территориями. И, наконец, на юге Советский Союз включал в сферу своих интересов Бессарабию.

После того, как позиции сторон были определены, Риббентроп попросил сделать в переговорах паузу и, вместе с остальными членами германской делегации, отбыл в германское посольство. Там он отправил секретную телеграмму в Берлин, в которой сообщил об успешном продвижении переговоров. Единственным препятствием к подписанию договора Риббентроп назвал требование Сталина включить в сферу советских интересов Литву.

Гитлера, однако, требования Советского Союза вполне устраивали, все равно в ходе обретения жизненного пространства на Востоке он собирался присоединить страны Прибалтики к Рейху. Поэтому он с легкостью согласился на включение Литвы в сферу советских интересов Литву, о чем и проинформировал Риббентропа, а тот, соответственно - товарища Сталина.

В десять часов вечера того же двадцать третьего августа советская и германская делегации вновь собрались в кабинете товарища Молотова в здании наркомата Иностранных дел. После того, как тексты договора и секретного протокола к нему были отпечатаны на русском и немецком языках, а советский и германский переводчик подтвердили идентичность обоих текстов, договор был подписан. С германской стороны подписи на договоре и секретном протоколе к нему поставил министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп, с советской - народный комиссар иностранных дел Вячеслав Молотов.

В честь подписания договора в кабинете Молотова состоялся небольшой банкет. После первых бокалов шампанского, поднятых за достигнутое взаимопонимание, между Сталиным и Риббентропом состоялся короткий обмен мнениями о политической обстановке в мире.

- Нам очень жаль, что столкновение интересов Советского Союза и Японии привело к боевым действиям, грозящим перерасти в объявление войны, - сообщил Риббентроп. - И мы, имея весьма хорошие отношения с Японией, можем помочь уладить разногласия между ней и Советским Союзом.

- Если Япония хочет войны, она ее получит, - спокойно ответил Сталин. - Советский Союз готов к войне. Но если Япония предпочтет мир - это будет намного лучше! Мы считаем полезной помощь Германии в деле улучшения советско-японских отношений, но мы не хотим, чтобы у японцев создалось впечатление, что инициатива этого исходит от Советского Союза.

- Понимаю вас, господин Сталин, - кивнул Риббентроп. - Для вас было бы лучше, если бы Германия выступила инициатором переговоров между Японией и Советским Союзом.

- Именно так, - подтвердил Сталин. - Советский Союз всегда готов к мирным переговорам на равных, но не будет выступать просящей стороной, давая преимущество партнеру по переговорам.

- Но все же именно ваша страна выступила инициатором мирных переговоров с Англией и Францией и, тем самым, оказалась именно в роли просящей стороны, - заметил Риббентроп. - Нет ли здесь противоречия с вашими словами.

- Ни в коей мере, - едва заметно улыбнулся Сталин. - Наше предложение о мирных переговорах было отвергнуто английской стороной, заявившей, что подобные переговоры в настоящий момент преждевременны. А в июне уже англичане и французы предложили нам заключить мирный договор, вот только в последний момент начали тянуть с его подписанием.

- А может это и к лучшему? - поинтересовался Риббентроп. - По правде говоря, нахождение социалистического государства на стороне западных демократий представляется мне довольно противоестественным!

- Возможно, вы и правы, господин Риббентроп, - кивнул Сталин. - Но ради мира в Европе и недопущения новой большой войны мы готовы были пойти даже на такой противоестественный союз. Вот только наши партнеры по переговорам этого не оценили…

- И тем самым показали всему миру свои истинные намерения! - поддержал Риббентроп. - Однако, смею вас заверить, что ни у Германии, ни у Италии нет ничего общего с капиталистическим Западом!

«Не считая того, что ваш режим привел к власти и теперь откармливает своими кредитами тот самый капиталистический Запад, - подумал товарищ Сталин с той же едва заметной улыбкой на лице. - А так да, ничего общего!»

- И поэтому я хочу поднять тост за то, чтобы немецкий народ и дальше не имел ничего общего с капиталистическим Западом! - произнес Сталин, поднимая бокал. - Чтобы он и дальше оставался таким же трудолюбивым и доброжелательным по отношению к нам, жителям Советского Союза!

«И вместе с нами строил бы светлое коммунистическое будущее!» - уже про себя закончил Сталин.

Произносить же тосты за здоровье Гитлера и Гиммлера, что бы в «той» истории ни писал об этом гражданин с говорящей фамилией Солженицын, Иосифу Виссарионовичу и в голову не пришло.

24 августа 1939 года. 07:13.

Союз Советских Социалистических Республик.

Банкет закончился только около пяти часов утра, а буквально пару часов спустя из-под типографских станков вышел очередной номер газеты «Правда», вызвавший в народе повышенный интерес.

По пути на работу люди неизбежно проходили мимо киосков «Союзпечати» и газетных витрин, где их взгляды неизбежно цеплялись за свежий номер газеты «Правда», на первой полосе которого была напечатана фотография товарищей Сталина и Молотова в одном ряду с германским министром иностранных дел Риббентропом. К фотографии прилагался заголовок «Заключение советско-германского договора о ненападении», еще сильнее привлекавший внимание к газете.

Граждане выстраивались в очередь, чтобы приобрести газету, иные же сбивались в группы вокруг витрин. Всем не терпелось узнать, что же скрывается за столь необычным заголовком! А за заголовком, вернее, под ним, располагался, собственно, текст договора, разумеется, без секретного протокола, читая который многие приходили в недоумение, мол, как же так, мы годами осуждали фашизм и даже сражались с ним в Испании, а теперь заключаем с фашистской Германией мир? Это что же такое происходит, товарищи?

А что происходит, разъясняла статья товарища Сталина, напечатанная там же, на первой полосе[2]. Статью эту Иосиф Виссарионович написал заранее, а уже ночью, вместе с текстом подписанного договора о ненападении, она была отправлена в типографию газеты «Правда».

В своей излюбленной манере разжевывать мысли так, чтобы они стали ясны даже малограмотным людям, товарищ Сталин объяснял, что внешняя политика Советского Союза всегда исходила из стремления добиться мира во всем мире, и что в соответствии с этой политикой СССР ведет работу по укреплению деловых и экономических связей со всеми странами, придерживающимися таких же взглядов. И, таким образом, договор о ненападении, заключенный между СССР и Германией, полностью соответствует внешней политике Советского Союза и направлен на укрепление деловых и торговых отношений между этими странами.

При этом, хоть напрямую об этом не было сказано ни единого слова, через всю статью красной нитью проходила мысль товарища Белова о том, что пакт о ненападении не делает Советский Союз и Германию ни друзьями, ни союзниками, просто две страны договорились друг на друга не нападать. И что договор договором, но расслабляться все же не стоит.

Статья товарища Сталина резко снизила градус непонимания среди населения, а уже со следующего дня к разъяснительной работе подключились и партийные органы всех уровней, получившие от Центрального комитета ВКП(б) надлежащие инструкции.

25 августа 1939 года. 11:30.

Кабинет В. М. Молотова. Москва, улица Большая Лубянка, дом 5.

В то же самое время состоялась встреча товарища Молотова с английской и французской делегациями, положившая конец Московским переговорам. На встречу, как обычно проходившую в кабинете Вячеслава Михайловича в наркомате иностранных дел, помимо послов были также приглашены и представители военных делегаций. С советской же стороны присутствовал также Климент Ефремович Ворошилов.

- Господин Молотов, я должен сообщить вам, что правительство Великобритании возмущено действиями Советского Союза! - сразу после приветствия заявил английский посол Уильям Сидс. - Как получилось, что вместо заключения союза, способного остановить германскую агрессию и установить мир в Европе, вы подписали с Германией договор о ненападении?

- Мы пошли на подписание договора о ненападении между Германией и Советским Союзом исключительно по причине того, что дальнейшие переговоры о заключении англо-франко-советского союзного договора видятся нам бесперспективными, - ответил Молотов. И, выдержав паузу, добавил: - Впрочем, вы ведь изначально планировали сделать их таковыми, не так ли, господин Сидс?

- Я не понимаю вас, господин Молотов, - с непроницаемым лицом заявил англичанин.

- Ну как же, господин Сидс! - с укоризной в голосе произнес Молотов. - Разве министр иностранных дел Великобритании господин Галифакс не заявлял, что ваша цель «заключается в том, чтобы предотвратить установление Россией каких-либо связей с Германией, а не заключить с ней союз»? Это было на заседании внешнеполитического комитета британского парламента, четвертого июля, если я не ошибаюсь. И именно поэтому вы, господин Сидс, настояли на одновременном проведении военных переговоров, изначально обреченных на провал.

- Скажите, господин Молотов, почему вы назвали военные переговоры изначально обреченными на провал? - поинтересовался генерал Айме Думенк, возглавлявший французскую военную делегацию.

- Разрешите, я отвечу, товарищ Молотов? - поинтересовался Ворошилов. - Я не буду в очередной раз повторять, что Советский Союз не готов обсуждать свои оборонные возможности ни с кем, кроме союзников, я скажу о другом. Англия и Франция так и не смогли добиться от Польши и Румынии разрешения прохода Красной Армии через свои территории, без чего военный союз теряет всякий смысл.

Подобно тому, как английские и американские войска в прошлой войне не смогли бы действовать совместно с армией Франции, если бы не имели возможности оперировать на ее территории, так и Красная Армия не сможет взаимодействовать с английскими и французскими войсками, если она не будет пропущена на территорию Польши и Румынии. Без разрешения на проход через польскую и румынскую территорию ни о каком взаимодействии не может быть и речи, именно поэтому товарищ Молотов и назвал военные переговоры обреченными на провал…

- Я понял вашу точку зрения, господин Ворошилов, - кивнул Думенк.

- А поскольку английская сторона настаивает на единовременном вступлении в силу военного и политического соглашений, переговоры и зашли в тупик, - продолжил Молотов. - И советское правительство, осознав невозможность обеспечить мир и безопасность во всей Европе, приняло решение обезопасить от войны хотя бы свою страну, для чего и подписало с Германией договор о ненападении.

- То есть, вы предпочли свои собственные интересы общему делу защиты демократического миропорядка, - констатировал Сидс. - В таком случае, господин Молотов, нам остается только покинуть эту встречу!

Произнеся эти слова, Уильям Сидс встал и принялся складывать в папку лежавшие перед ним документы. Его примеру последовали адмирал Дракс и другие члены английской делегации. Пару минут спустя англичане с гордо поднятыми головами покинули кабинет.

- Ну, баба с возу - кобылой меньше! - вполголоса прокомментировал Ворошилов уход англичан и, покосившись на переводчика, еще тише добавил: - Это переводить не надо!

- Должен заметить, господа, что французское правительство не имело намерения заводить переговоры в тупик, - с нотками вины в голосе сообщил французский посол Поль Наджиар. - Напротив, нам бы очень хотелось заключить союзный договор с вашей страной. Но в случае войны Франция будет сильно зависеть от помощи со стороны Англии, поэтому мы вынуждены следовать их политической линии.

- Я понимаю вас, господин Наджиар, - кивнул Молотов. - Однако, советское правительство в первую очередь интересует судьба своей страны, также, как правительство господина Деладье прежде всего волнуют интересы Франции. И руководствуясь интересами своих держав, ваше правительство выбрало следовать английским политическим курсом, а наше - заключить с Германией договор о ненападении. И только время покажет, правы мы были или ошибались.

- Все так, господин Молотов, - подтвердил Наджиар. - Вот только может случиться так, что за наши ошибки придется расплачиваться не только нашим странам, но и другим, таким, как Польша. Скажите, Советский Союз мог бы оказать ей военную помощь, скажем, поставками техники?

- Это возможно, - ответил Молотов. - Но только при условии, что подобные поставки будут осуществлены до нападения Германии на Польшу и вступления в силу советско-германского договора о ненападении.

- Но ведь, по нашим сведениям, Германия собирается совершить нападение на Польшу уже в ближайшие дни! - воскликнул Наджиар. - За это время невозможно даже согласовать вопрос о поставках!

- Отказ пропустить советские войска на свою территорию - это пример выбора, о котором я только что говорил, - заметил Молотов. - И мне остается лишь надеяться, что Англия и Франция до конца исполнят свои обязательства перед Польшей и встанут на ее защиту.

- Что ж, в таком случае переговоры можно считать завершенными, - произнес Наджиар, начиная собирать документы. - Всего доброго, господин Молотов, господин Ворошилов!

Когда французы ушли, Вячеслав Михайлович снял трубку аппарата ВЧ-связи и позвонил в Ленинград.

- Андрей Александрович, здравствуйте, это вас товарищ Молотов беспокоит! - произнес Вячеслав Михайлович, услышав в трубке голос Жданова. - Переговоры с англичанами и французами можно официально считать завершенными. Пора приступать к правильному их освещению в английской и французской прессе!

1 сентября 1939 года. 04:30.

Польша.

Неделя, последовавшая за подписанием договора о ненападении между Германией и СССР, оказалась полна самых разнообразных политических событий.

Двадцать пятого августа стало известно об окончательном провале Московских переговоров. Поняв, что втянуть Советский Союз в войну с Германией не удалось, Верховный совет национальной обороны Франции принял решение, что военные меры против Германии будут предприняты только в случае ее нападения на Францию, что по факту означало отказ от любой военной поддержки Польши.

Опасаясь, что польское правительство, лишившееся защиты со стороны Франции, не выдержит германского давления и пойдет на уступки, Невилл Чемберлен поспешил подписать договор о взаимопомощи между Польшей и Великобританией. Договор был подписан днем двадцать пятого августа, а вечером того же дня о нем стало известно Гитлеру.

Подписание польско-английского договора вкупе с заявлением Италии об отказе участвовать в новой мировой войне вынудило Гитлера отложить нападение на Польшу, уже запланированное на раннее утро двадцать шестого августа. Фюреру нужно было потянуть время и ослабить бдительность Великобритании, и в этом ему неосознанно помог Чемберлен, несмотря ни на что остававшийся верным своей политике умиротворения Германии.

Двадцать восьмого августа Чемберлен порекомендовал Гитлеру начать прямые переговоры с Польшей, пообещав повлиять на поляков и убедить их пойти на уступки. На следующий день Германия дала согласие на переговоры на условиях передачи Германии вольного города Данцига, плебисцита в «польском коридоре» и гарантии новой польско-германской границы Италией, Англией, Францией и Советским Союзом.

После получения списка условий, на которых Германия была готова начать переговоры, Чемберлен, однако, не уведомил о них польскую сторону, надеясь затянуть переговоры на как можно больший срок. Вечером тридцатого августа англичане уведомили Берлин об одобрении прямых польско-германских переговоров, которые должны будут начаться несколько позже. Польская же сторона лишь тридцать первого числа узнала как о самом факте переговоров с Германией, так и о выставленных ей условиях.

Польское правительство было убеждено, что их страна находится под надежной защитой Великобритании, и было крайне удивлено тому, что их защитники рекомендуют им не только начать переговоры с Германией, но и пойти на уступки, в том числе и территориальные.

Польский посол в Германии Юзеф Липский, до того упорно отказывавшийся вставать с постели и обсуждать возможность мирного урегулирования польско-германского конфликта, под давлением англичан все же позвонил Риббентропу и попросил о встрече. Риббентроп, однако, заявил, что встреча будет возможна лишь в том случае, если Липский будет присутствовать на ней в качестве полномочного представителя Польши, а не в своей обычной роли посла.

Да и не было в этой встрече никакой нужды, ведь еще ранним утром тридцать первого августа Адольф Гитлер подписал директиву, устанавливавшую новой датой нападения на Польшу четыре часа сорок пять минут первого сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года.

Итак, вопреки всем попыткам Англии и Франции избежать войны, а может - и благодаря им, решение о нападении на Польшу было принято. Гитлеру, однако, хотелось, чтобы грядущая война не вышла за рамки локального конфликта, для чего еще летом тридцать девятого года была разработана операция «Гиммлер», названная по имени своего автора, рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Суть этой операции заключалась в организации ряда провокаций на польско-германской границе, которые должны были выставить Польшу агрессором и дать Германии формальный повод к войне.

В рамках этой операции группа сотрудников СС, возглавляемая штурмбанфюрером СС Альфредом Науйоксом, совершила нападение на радиостанцию в городе Глайвице, что в десяти километрах от польско-германской границы.

Эсэсовцы, переодетые в польскую форму, ворвались в помещение радиостанции и под угрозой оружия загнали всех ее работников в подвал. Затем Науйокс подошел к микрофону и достал из кармана листок с заранее написанным «польским воззванием».

- Внимание! Говорит Глайвиц! Радиостанция в руках Комитета польской свободы! Дорогие братья-поляки! Пришло время вернуть Силезию Польше! Объединяйтесь в отряды, беритесь за оружие и восставайте против немецких оккупантов! Скоро на эти земли придет наше доблестное Войско польское, и каждый убитый вами немец, каждая организованная вами диверсия облегчит ему задачу по изгнанию оккупантов с нашей исконной земли!

К тому моменту, когда Альфред Науйокс закончил читать свое «воззвание», возле радиостанции остановились два грузовика, которые привезли из концлагеря Дахау нескольких заключенных, накачанных снотворным и переодетых как в форму Войска польского, так и немецких пограничников. С ними же приехали и эсэсовцы, изображавшие пограничников.

Состоялась короткая «перестрелка», в ходе которой Науйокс со своими людьми расстреляли заключенных, одетых пограничниками, а эсэсовцы-пограничники - тех заключенных, что изображали поляков. Затем Науйокс со своими людьми покинули радиостанцию, а «пограничники» освободили из подвала запертых там работников.

Со стороны все выглядело так, будто поляки перешли границу и захватили радиостанцию, а немецкие пограничники их догнали и уничтожили, понеся при этом потери. По аналогичным сценариям были организованы нападение на таможенный пункт в Хохлиндене, лесничество в Питшине и других местах. Всего за вечер тридцать первого августа произошло четырнадцать подобных провокаций.

Повод для войны был создан, и, в полном соответствии с планом «Вайс», утро первого сентября началось с того, что четыре часа тридцать минут силы Люфтваффе без объявления войны нанесли массированный удар по польским аэродромам.

Десять минут спустя учебный корабль «Шлезвиг-Гольштейн» открыл огонь по фортам, защищавшим польский военно-транзитный склад на полуострове Вестерплатте, что возле города Данцига. Первые выстрелы этого старого броненосца стали для находившихся в городе частей СС сигналом к началу штурма так называемой «польской почты»[3].

Еще по условиям Версальского договора, согласно которому Данциг приобрел статус вольного города, находящегося под протекторатом Лиги Наций, Польша получила право организации в городе собственных почтовой, телефонной и телеграфной служб.

Польская почтовая служба в Данциге была создана в тысяча девятьсот двадцать первом году и разместилась в здании бывшего военного госпиталя на площади Яна Гевелия. Помимо, собственно, почтовых функций, здание почтамта служило также резидентурой польской разведки и играло важную роль в планах генерала Тадеуша Кутшебы по захвату Данцига.

Согласно плану Кутшебы, польское население Данцига должно было устроить восстание, поддержанное гарнизоном, охранявшим склад на Вестерплатте, а также сотрудниками почты, большая часть которых была набрана либо из резервистов, либо из членов «Стрелецкого союза», имевших военную подготовку. И пусть план этот так и не был реализован, на должности почтальонов по-прежнему брали исключительно людей с военной подготовкой.

Германия тоже готовилась к захвату Данцига, но делала это гораздо более планомерно и обдуманно. Вдобавок к уже имеющимся в городе частям СС в город был тайно переброшен третий батальон четвертого полка СС «Остмарк», помимо штатного вооружения имевший также несколько австрийских бронемашин. Позже под видом вспомогательной полиции был сформирован еще один батальон СС.

После обострения польско-германских отношений поляки быстро поняли, к чему все идет, и начали готовиться к обороне. Двадцать восьмого числа в здание были тайно доставлены три ручных пулемета Браунинга, несколько пистолетов и карабинов, а также значительное количество гранат. В ожидании нападения почтовые работники начали ночевать в здании почтамта, держа при этом оружие наготове. Ранним утром первого сентября в здании находилось сорок семь сотрудников, десяток человек, присланных на усиление из Гдыни и Быдгоща, а также пожилой сторож Ян Пипка, его жена Малгожата, работавшая уборщицей, и их приемная дочь, десятилетняя Эрвина Бажеховска.

Сразу же после начала обстрела Вестерплатте из окна примыкавшего к почтамту здания Комиссариата полиции была брошена бомба, разворотившая заднюю часть ограды, и в пролом сразу же бросились две штурмовые группы, попытавшиеся с ходу ворваться в здание. Третья группа взорвала ворота со стороны улицы Сукенничей. И хотя немцам удалось высадить дверь почтамта и ворваться в посылочный зал, огонь из винтовок и ручных пулеметов вынудил их отступить.

Затем защитники услышали подозрительный стук со второго этажа. Оказалось, что немцы пробили стену Комиссариата полиции и попытались проникнуть в почтамт через пролом. Командовавший обороной подпоручик Конрад Гудерский при помощи гранат и огня из двух пистолетов сумел отразить попытку штурма, но и сам вскоре скончался от полученных ран. Руководство обороной принял субдиректор почтового департамента Альфонс Флисыковский.

Через час после начала обстрела Вестерплатте и первой попытки штурма почтамта части Вермахта перешли границу и начали продвижение вглубь польской территории. Наступлению предшествовало радиообращение Гитлера к солдатам.

- Солдаты немецкой армии! Польское государство отказалось от мирного урегулирования конфликта, как это предлагал сделать я, и взялось за оружие! - произнес фюрер. - Чтобы прекратить это безумие, у меня нет другого выхода, кроме как отныне и впредь силе противопоставить силу!

Согласно плану «Вайс», наступать силы Вермахта должны были на всем протяжении польско-германской границы, а также с территорий Моравии и Словакии.

Третья и четвертая армии, объединенные в группу армий «Север» под общим командованием Морица фон Бока, выступили, соответственно, из Восточной Пруссии и Померании.

При этом левый фланг третьей армии Георга фон Кюхлера наступал на Млаву и Пшасныш, имея конечную цель разгромить польскую армию «Модлин» и двигаться на Варшаву, а правый двигался от низовьев реки Дрвенца, чтобы соединиться с частями четвертой армии восточнее города Хелмно и окружить защищавшую «польский коридор» армию «Поморье».

Четвертая армия Гюнтера фон Клюге также наносила удар по двум расходящимся направлениям. Основные силы, двигавшиеся через Члухов навстречу силам третьей армии, должны были захватить мост через Вислу возле Хелмно, а первый армейский корпус осуществлял вспомогательный удар на Гдыню - главную базу военно-морского флота Польши.

На юге и юго-востоке действовали германская группа армий «Юг», находившаяся под командованием Герда фон Рундштедта и включавшая в себя восьмую, десятую и четырнадцатую армии, а также словацкая армия «Бернолак».

Восьмая и десятая армии имели задачу ударом с двух сторон разгромить польскую армию «Лодзь», после чего восьмая армия Йоханнеса Бласковица должна была захватить собственно город Лодзь, а Вальтер фон Рейхенау со своей десятой армией - наступать на Варшаву с юга.

Три левофланговых корпуса четырнадцатой армии Вильгельма Листа по сходящимся направлениям наступали на Краков, правый же фланг совместно со словацкими частями осуществлял вспомогательные наступления на Новы-Сонч и Дукельский перевал.

Всего в наступлении на Польшу Германия задействовало порядка полутора миллионов солдат и офицеров, шесть тысяч орудий, две с половиной тысячи танков и тысячу триста самолетов.

Противостоявшее германской армаде Войско польское к первому сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года насчитывало более миллиона человек, объединенных в шесть армий - «Карпаты», «Краков», «Лодзь», «Модлин», «Познань» и «Поморье».

Однако, будучи весьма внушительным в количественном смысле, качественно Войско польское заметно уступало Вермахту. Находясь под влиянием французской военной мысли, польская армия развивалась значительно медленнее германской, после же смерти маршала Пилсудского в тридцать пятом году развитие это и вовсе прекратилось.

Вооружение польской армии, хоть и имелось в достаточном количестве, на значительную часть состояло из устаревших моделей. Так, например, из двухсот двадцати имевшихся на вооружении танков шестьдесят семь представляли из себя «Рено» FT-17 времен Первой Мировой войны, а остальные являлись немногим более современными «Виккерсами-шеститонными» как английского, так и местного польского производства. «Виккерсы» были весьма неплохими машинами для конца двадцатых годов и производились, в частности, в Советском Союзе под обозначением Т-26, однако к тридцать девятому году они весьма и весьма устарели. Более современных танков, вроде советских Т-28 или хотя бы БТ-7, у поляков не было.

Зато у них было шестьсот пятьдесят танкеток TK и TKS. Эти двухместные машинки с противопульным вооружением и одним-единственным пулеметом планировалось использовать для разведки и поддержки пехоты в наступлении, хотя последнее было возможно только в тех случаях, когда у противника полностью отсутствовали бронетехника и артиллерия. Против танков и бронеавтомобилей танкетки были полностью бессильны, поэтому в тридцать девятом году поляки начали заменять в них пулеметы на двадцатимиллиметровые автоматические пушки, успев, впрочем, перевооружить таким образом всего двадцать четыре машины.

Похожая ситуация была и остальными видами вооружения. Ручные пулеметы Браунинга значительно уступали немецким MG-34 по огневой мощи, а станковые «Максимы» - по мобильности. Полевая артиллерия хоть и насчитывала более тысячи восьмисот орудий, но состояла из французских пушек образца тысяча восемьсот девяносто седьмого года и русских трехдюймовок образца тысяча девятьсот второго года, переделанных под французский боеприпас. Тяжелая артиллерия была относительно современной, однако и там встречались такие архаичные орудия, как, например, чешские стамиллиметровые гаубицы образца четырнадцатого года.

Авиация Войска польского насчитывала более восьмисот самолетов всех типов, среди которых было тридцать шесть прекрасных двухмоторных бомбардировщиков PZL.37 «Лось», значительно превосходивших немецкие машины данного класса, и двести двадцать четыре одномоторных бомбардировщика PZL.23 «Карась», вполне сопоставимых с немецкими «Юнкерсами» Ju.87. А вот с истребителями у поляков все было далеко не так радужно. Основной польский истребитель PZL.11 не выдерживал никакого сравнения с немецким «Мессершмиттом» Bf.109.

Помимо технического отставания, слабым местом поляков являлись и планы ее главнокомандующего, маршала Эдварда Рыдз-Смиглы, который хотел не только удержать всю территорию Польши, но и провести наступление на Восточную Пруссию. Прими он предложение своего начальника Главного штаба Вацлава Стахевича отступать на восток и встречать врага на заранее подготовленной линии обороны, полякам, возможно, удалось бы остановить немецкий блицкриг и вынудить Вермахт вести позиционную войну.

Однако история не знает сослагательного наклонения, вернее, знает, но не в этом случае. И получилось в итоге то, что получилось. Польские войска оказались растянуты по линии фронта протяженностью порядка тысячи шестисот километров, а Вермахт, несмотря на ожесточенное сопротивление, начал свое продвижение в глубь польской территории.

Одновременно с наступлением сухопутных сил, Люфтваффе приступило к бомбардировке польских городов. Первым под удар попал Велюнь, в результате бомбардировки разрушенный почти полностью. Чуть позже аналогичным налетам подверглись Гдыня, Лодзь, Ченстохова и Краков, досталось даже находившемуся в глубине польской территории Гродно. Была также предпринята попытка авианалета на Варшаву, однако поляки, еще накануне перебросившие часть своих истребителей на полевые аэродромы и тем самым сохранившие их, сумели защитить свою столицу. Другим польским городам повезло гораздо меньше.

В полдень того же дня состоялась чрезвычайная сессия рейхстага, на которой Адольф Гитлер собирался выступить с речью, в которой он планировал представить войну вынужденной мерой, начать которую его, разумеется, заставила польская сторона.

Поскольку здание Рейхстага серьезно пострадало во время пожара тридцать третьего года, сессии немецкого парламента проходили в находящейся на противоположной стороне Кёнигсплац Кролль-опере, имевшей удобное расположение и вместительный зал.

Берлинская полиция ожидала, что на пути в Кролль-оперу Гитлера встретит восторженная толпа, и, чтобы она не помешала фюреру, по периметру Кёнигсплац были установлены заграждения и выставлены патрули. Однако к площади пришла лишь горстка людей, основная же часть берлинцев казалась апатичной и не испытывающей по поводу начала войны ни малейшего энтузиазма.

Для выступления перед рейхстагом Гитлер, вместо своего любимого кителя песочного цвета, надел серую форму, подобную офицерской, на которой были закреплены железный крест и черный знак за ранение.

- Депутаты германского Рейхстага! - Гитлер начал свою речь немного неуверенно, как, впрочем, это у него обычно и бывало. - В течение долгого времени мы страдали от ужасной проблемы, проблемы, созданной Версальским диктатом, которая усугублялась, пока не стала невыносимой для нас. Я говорю сейчас о проблеме Данцига и так называемого польского коридора!

Данциг был, есть и будет германским городом. Польский коридор был, есть и будет германской землей. Данциг был отнят у нас, коридор был аннексирован Польшей. Как и на других германских территориях на востоке, со всеми немецкими меньшинствами, проживающими там, обращались всё хуже и хуже. Более миллиона человек, будучи немцами по крови, были отрезаны от их родины!

Я пытался мирным путем изменить это невыносимое положение! Пусть и с большим трудом, но мне удалось добиться мирного урегулирования вопросов с Австрией, с Судетской областью, с Богемией и Моравией. Точно также я пробовал решить проблему Данцига и коридора, предлагая мирное обсуждение проблем.

В разговоре с польскими государственными деятелями я обсуждал идеи, с которыми вы знакомы по моей последней речи в Рейхстаге. Никто не может сказать, что это было невежливо или что это было недопустимое давление. Я сформулировал германские предложения и должен уверить вас, что не было на свете ничего более скромного, чем эти предложения! Но они были отвергнуты.

Я сделал еще одну попытку, согласившись на то, чтобы британское правительство помогло Германии и Польше начать переговоры. Я готовился к этим переговорам, два дня кряду я сидел со своим правительством и ждал, сочтет ли возможным Польша послать полномочного представителя, или не сочтет. Но польское правительство лишь проинформировало нас, что все еще раздумывает, подходят ли ему британские предложения о переговорах, или нет!

С каждой новой фразой неуверенность Гитлера отступала, а в глазах его все сильнее разгорался фанатичный огонь. Наконец, запыхавшись, фюрер замолчал и потянулся к заранее наполненному стакану с водой.

- Впрочем, по-другому и быть не могло, - выпив воды и немного успокоившись, продолжил Гитлер. - Ведь в то время, как Великобритания предлагала нам свое посредничество, в Польше началась мобилизация, сопровождаемая большим количеством злодеяний! Только прошлой ночью было четырнадцать пограничных инцидентов, три из которых были весьма серьезными. До сегодняшнего утра мы отвечали им огнем, теперь бомбам мы противопоставим бомбы.

Вот уже шесть лет, как я непрестанно укрепляю наши вооруженные силы! Сегодня они снаряжены лучше, чем когда-либо в нашей истории, и моя вера в них непоколебима. И поэтому я снова надел форму, которая была для меня дорога и священна, и не сниму ее до тех пор, пока не будет одержана победа, ибо поражения я не переживу!

Будучи сам готов в любой момент отдать свою жизнь за мой народ и за Германию, я требую того же от каждого германца. Не имеет никакого значения, выживем ли мы сами, важно лишь, чтобы жил наш народ, чтобы жила Германия!

Когда Гитлер замолчал, тишина была ему ответом. Затем в разных частях зала начали раздаваться аплодисменты, сначала довольно жидкие, а затем все более и более громкие. Минуту спустя фюреру аплодировал уже весь зал.

Речь Гитлера, впрочем, не возымела ожидаемого результата. Послы Англии и Франции, действуя по поручению своих правительств, поспешили вручить Риббентропу ноты с требованиями прекратить все враждебные действия и вывести войска из Польши. Разумеется, эти ноты были проигнорированы.

В то же самое время Дания, Эстония, Финляндия, Латвия, Норвегия и Швеция немедленно заявляют о своём нейтралитете. И даже такие близкие Германии в политическом смысле государства, как Италия, Испания и Португалия, поспешили сообщить о своем невмешательстве в войну.

Франклин Рузвельт также объявил о нейтралитете Соединенных Штатов Америки, одновременно призвав все вовлеченные в конфликт державы воздержаться от бомбардировок гражданских объектов и городов. Гитлер поспешил заверить американского посла Александра Кирка, что люфтваффе будет атаковать только военные объекты. Обещания выполнить просьбу Рузвельта дали также Невилл Чемберлен и польский посол в Соединенных Штатах Ежи Потоцкий.

В Лондоне было срочно созвано заседание Палаты Общин, на котором премьер-министр Великобритании Чемберлен потребовал принятия чрезвычайного военного бюджета. Когда же бюджет был подписан, военный министр Лесли Хор-Белиша издал приказ о начале всеобщей мобилизации.

В рамках операции под кодовым названием «Крысолов» начинается переселение части населения Англии из городов в сельскую местность. В первую очередь переселялись женщины с детьми дошкольного возраста, подростки, старики и инвалиды. Также массово эвакуировали учителей, справедливо считая, что их, как людей, во многом ответственных за будущее нации, обязательно нужно уберечь.

В Данциге защитники польской почты продолжали держать оборону, раз за разом отражая атаки эсэсовцев, и это при том, что у штурмующих имелись бронеавтомобили и три артиллерийских орудия. И даже после того, как немецкие саперы обрушили стену почтамта, под прикрытием бронеавтомобилей заложив под нее в общей сложности шестьсот килограммов взрывчатки, защитники почты не сдались, а укрылись в подвале, продолжая держать оборону.

Выкурить их эсэсовцам удалось только после того, как по приказу командовавшего штурмом полицейского коменданта Вилли Бетке в подвал была закачана полная цистерна бензина, подожженная затем ручной гранатой. Пятеро защитников сразу же погибли в огне, остальные, сумевшие укрыться от огня в обширных подвалах, решили капитулировать.

Первым подвал покинул директор почтового департамента Ян Михонь, которого застрелили несмотря на белый флаг в его руках. Выбравшегося вслед за ним коменданта здания Юзефа Вонсика заживо сожгли из огнемета. И только потом защитникам почтамта разрешили сдаться в плен.

Утром следующего дня гауляйтер[4] Данцига Альберт Фостер, незадолго до начала войны избранный государственным руководителем города, подписал закон о воссоединении Данцига с Великогерманским Рейхом. В тот же день же день присоединение города к Третьему Рейху было законодательно оформлено на заседании Рейхстага.

Третьего сентября в девять часов утра английский посол в Германии Невилл Гендерсон вручил Риббентропу ультиматум, гласивший, что, если военные действия между Германией и Польшей не прекратятся до одиннадцати часов того же дня, Великобритания вступит в войну. Германия на ультиматум не отреагировала, а Гендерсон вместе с другими сотрудниками британского посольства были задержаны Гестапо.

Пятнадцать минут спустя после окончания срока ультиматума Невилл Чемберлен объявил Германии войну. Вместе с метрополией в войну вступили также Индия, Ньюфаундленд, Австралия и Новая Зеландия. Из всех британских колоний и доминионов нейтралитет сохранили только Канада и Южно-Африканский Союз.

В полдень уже Франция выдвинула Германии ультиматум, содержание которого было практически идентично британскому. Выслушав требования французского посла Робера Кулондра вывести войска из Польши под угрозой войны с Францией, Риббентроп поспешил обвинить правительство Деладье в стремлении развязать агрессивную войну с Германией, признав при этом, что Германия не намерена прекращать военные действия.

В семнадцать часов, после истечения срока действия ультиматума, Риббентроп вновь встретился с Кулондром и подтвердил, что военные действия против Польши будут продолжены.

- Тогда я должен сообщить вам, что с сегодняшнего дня французское правительство будет вынуждено приступить к исполнению своих обязательств перед Польшей! - заявил тогда Кулондр.

- В таком случае именно Франция станет виновна в том, что война между Германией и Польшей станет мировой, - заметил Риббентроп.

- Об этом рассудит История! - возразил Кулондр, после чего развернулся и с гордо поднятой головой покинул кабинет Риббентропа.

4 сентября 1939 года. 11:00.

Ухтомский аэродром. Московская область, город Люберцы.

Сообщение о начале войны вызвало среди советских граждан некоторое беспокойство, ведь бои шли не где-нибудь далеко, а на территории граничащей с Советским Союзом Польши. Многие беспокоились, что Германия, заняв польские земли, не остановится и продолжит свой поход уже на территорию СССР. Конечно, всем было известно про договор о ненападении, но Германия все же была фашистским государством и полного доверия к ней не было.

Капитан Белов следил за развивавшимися на Западе событиями со сдержанным интересом. После июньского совещания к обсуждению политических вопросов его больше не привлекали, так что, вернувшись из отпуска, он спокойно занимался подготовкой пакета документов для Королева. А второго сентября Максим получил приглашение посетить в качестве представителя Осинформбюро демонстрацию нового вертолета, после чего ему стало и вовсе не до происходящего в Польше.

Максим честно признавал, что три года назад он отправлял в ОКБ по винтокрылым аппаратам материалы по первым серийным вертолетам с расчетами на то, что для работавших там Камова и Миля эти документы станут отличной теоретической базой, изучив которую они когда-нибудь в будущем начнут конструировать вертолеты. Вышло же так, что будущее наступило гораздо раньше, чем он предполагал.

Получив приглашение на демонстрацию, Максим полез в имевшуюся на ноутбуке «шпаргалку», чтобы узнать, а как обстоят дела с вертолетостроением в других странах, после чего обнаружил, что четырнадцатого сентября должен состояться полет первого вертолета конструкции Игоря Ивановича Сикорского, разработанного и построенного им в США.

Максим подумал было, что кто-то опять решил «догнать и перегнать Америку», но, внимательно изучив отчет ОКБ по винтокрылым аппаратам, понял, что это не так. Первый взлет вертолета на привязи и первые экспериментальные полеты были проведены еще месяц назад, так что близость дат полетов советского и американского вертолета выходила не более чем совпадением.

Демонстрация вертолета должна была проходить на Ухтомском аэродроме в подмосковном городе Люберцы, куда утром четвертого сентября и отправился Максим. К моменту его приезда на аэродроме уже собрались нарком машиностроения Львов, нарком Обороны Ворошилов и командующий ВВС РККА Алкснис. Ожидали только товарища Сталина, который, впрочем, вскоре подъехал в сопровождении товарища Власика и двух внедорожников с охраной.

После того, как все, приглашенные на демонстрацию, собрались, начальник аэродрома повел их на взлетную полосу, где, помимо уже готовой к полету машины, прибывших ожидали и ее конструкторы, внешне казавшиеся полной противоположностью друг другу. Николай Ильич Камов, мало похожий на себя с более поздних фотографий, в настоящий момент был стройным молодым человеком с суровым выражением лица, а вот Михаил Леонтьевич Миль уже сейчас выглядел чуть полноватым и добродушным человеком.

Рядом с конструкторами стояли и готовые к демонстрационному полету летчики-испытатели Александр Алексеевич Ивановский и Дмитрий Александрович Кошиц, одетые в повседневную форму ВВС и кожаные куртки на меху.

- Здравствуйте, товарищи! - завидев вышедших на полосу гостей, Камов шагнул вперед и поспешил их поприветствовать.

- Здравствуйте, товарищи конструкторы, - кивнул Сталин. - Рассказывайте, что за чудо-машина у вас получилась? А то мне докладывали, что у вас получился какой-то уникальный летательный аппарат, которого еще никто не строил!

- Ну, насчет того, что машины, подобные нашей, никто не строил - это заблуждение, товарищ Сталин, - заметил Камов. - Первые образцы геликоптеров или, как их назвали в переданных нам для изучения документах, «вертолетов» еще до революции строил небезызвестный Игорь Иванович Сикорский. Но его машины были в чистом виде экспериментом, доказывавшим принципиальную возможность подъема в воздух машины при помощи несущего винта.

В тридцатом году наш конструктор Алексей Михайлович Черемухин построил первый советский вертолет, который уже был пилотируемым и имел автомат перекоса, позволявший использовать несущий винт не только для подъема, но и для движения.

Так что, товарищ Сталин, наш вертолет если и можно назвать первым, то только в смысле того, что он вышел за рамки экспериментального образца и вполне пригоден для решения практических задач.

- И какие же задачи способен решать ваш… э-э-э… вертолет? - поинтересовался Алкснис.

- Представленный перед вами вертолет является пассажирским и способен перевозить от четырех до шести человек, - ответил Камов.

Вполуха слушая разговор, Максим сосредоточенно рассматривал вертолет. Машина, окрашенная в уставной защитный цвет, была красива и больше напоминала советский вертолет Ми-2 начала шестидесятых годов. Такой же вытянутый фюзеляж с высокой надстройкой сверху и длинной хвостовой балкой сзади.

- В таком случае, расскажите о вашем вертолете поподробней! - попросил Алкснис.

- Фюзеляж нашего вертолета построен по схеме усиленного монокока, в котором нагрузки несут как внешняя обшивка, так и силовой каркас, - начал рассказывать Камов. - В передней части фюзеляжа находится двухместная кабина, в левой части которой располагается кресло пилота, а в правой - место штурмана. Для входа в кабину с обеих сторон предусмотрены двери.

Для улучшения обзора и облегчения посадки, помимо панорамных окон в передней части фюзеляжа, предусмотрены также два боковых окна в нижней части кабины. Для остекления используются листы поликарбоната, которым легче придать нужную форму, нежели стеклянным.

Позади кабины расположен пассажирский салон с двумя диванами, на каждом из которых может поместиться от двух до трех человек. Диваны расположены поперек фюзеляжа, таким образом, часть пассажиров будет размещаться по направлению движения, а часть - против него. Для входа и выхода пассажиров с обеих сторон вертолета предусмотрены двери.

Должен отметить, что все двери снабжены резиновыми уплотнителями, исключающими сквозняки. Салон при этом оборудован системой вентиляции, работающей как в режиме обогрева салона теплым воздухом от двигателя, так и в режиме охлаждения забортным воздухом.

Позади салона располагается хвостовая балка с управляемым оперением, уравновешивающая вертолет в воздухе. Также на ней установлен трехлопастной рулевой винт.

- Поверх фюзеляжа располагается высокая надстройка моторного отсека, в котором располагается вертолетная модификация двигателя АШ-83, отличающаяся от стандартной новым угловым редуктором, - продолжил рассказ о вертолете Михаил Леонтьевич Миль. - Двигатель приводит в движение четырехлопастной несущий винт диаметром пятнадцать метров.

Шасси трехопорное неубирающееся, состоит из двух пирамидальных главных опор и двухколесной передней опоры с рычажной подвеской. На стойках шасси установлены однокамерные жидкостно-газовые амортизаторы. Для зимних условий нами с товарищем Камовым было разработано также лыжное шасси.

Вот, пожалуй, и все, что можно рассказать о нашем вертолете.

- Ну что ж, в общих чертах все понятно, - кивнул Алкснис. - Теперь бы еще в действии ваш вертолет увидеть!

- Нет ничего проще, товарищ Алкснис! - ответил Камов. - Товарищи, - повернулся он к летчикам-испытателям, - приступайте к демонстрационному полету!

- Есть! - ответили летчики и направились к вертолету, застегивая на ходу куртки.

Оказавшись возле машины, Ивановский и Кошиц сноровисто, явно не в первый раз, забрались в вертолет, где сняли с себя пилотки, надели невиданные ранее никем из присутствующих сферические шлемы, окрашенные в защитный цвет, и надвинули на глаза затемненные светофильтры. Камов тем временем попросил всех отойти в сторону от взлетной площадки.

- Это что за шлемы такие необычные? - услышал Максим озадаченный голос товарища Ворошилова.

- Новая разработка НИИ ВВС, товарищ нарком, - пояснил Алкснис. - ЗШ-1 называется. Сейчас они разрабатывают улучшенную модель шлема для высотных самолетов, укомплектованную кислородной маской.

- Надо же… - почему-то покосившись на Максима, протянул Климент Ефремович.

- Может, покатаемся? - поинтересовался Максим у девушек, кивнув в сторону вертолета.

- Ты серьезно? - обеспокоенно спросила Киу. - Нет, если очень нужно, я, конечно, согласна, просто… меня и в БМП-то слегка укачало, а уж что со мной будет в вертолете?

- Да шучу я, - поспешил успокоить подругу Максим. - К тому же нам никто не позволит летать на не до конца проверенной машине! Вот видишь! - добавил он, когда Власик, очевидно, слышавший весь разговор, обернулся и показал ему внушительный кулак.

- Максим, не пугай Киу, - укорила Максима Грета.

Тем временем летчики получили разрешение на взлет. Зарокотал двигатель, лопасти сдвинулись с места и меньше чем через минуту они уже визуально слились в один полупрозрачный круг, издавая не слышанный никем ранее хлопающий звук.

- А почему звук такой странный? - поинтересовался Алкснис. - Я много летал на самолетах, но такое слышу впервые!

- Видите ли, товарищ Алкснис, концы лопастей несущего винта двигаются со сверхзвуковой скоростью, отсюда и звук такой необычный.

- Понятно, - кивнул Яков Иванович.

Вертолет тем временем оторвался от земли и, набрав высоту порядка ста метров, завис в воздухе. Всего демонстрационный полет продолжался минут пятнадцать, за которые вертолет сперва сделал круг вокруг аэродрома на небольшой высоте, а затем поднялся выше и сделал еще один круг. По словам Алксниса, бывшего довольно опытным летчиком, на втором круге вертолету удалось подняться на высоту около полутора тысяч метров.

Затем вертолет завис над площадкой и плавно начал снижаться. Наконец колеса шасси коснулись земли и, мягко качнувшись на амортизаторах, вертолет приземлился.

Дождавшись, пока винт окончательно остановится, пилоты покинули машину и строевым шагом направились к делегации.

- Товарищ маршал Советского Союза, демонстрационный полет прошел согласно утвержденного плана! Полет прошел в штатном режиме, неисправностей в работе машины выявлено не было! - отрапортовал Кошиц, обращаясь к Ворошилову, как старшему из присутствующих на аэродроме военных. - Докладывал командир экипажа подполковник Кошиц!

- Вольно, товарищ подполковник! - довольно улыбнулся Ворошилов. - То, что неисправностей не было, это хорошо. А что лично вы можете сказать об этой машине?

- Отличная машина, товарищ маршал! - не задумываясь, ответил Кошиц. - По сравнению с автожирами, на которых мне доводилось летать раньше, это просто небо и земля! Тут и кабина удобная, и теплый салон на шесть пассажиров, и сесть можно на любом пятачке! Еще бы грузовой вариант сделать - огромная польза для народного хозяйства бы вышла!

- Спасибо, товарищ подполковник! - кивнул Климент Ефремович. - Товарищи пилоты, вы можете быть свободны!

- А нам с товарищами конструкторами стоит обсудить возможности применения столь замечательной машины, - заметил Сталин. - Товарищ Камов, товарищ Миль, где мы можем это сделать?

Подходящее место нашлось в основном здании аэродрома, в помещении, где обычно проводился инструктаж пилотов. Столы, располагавшиеся в два ряда подобно школьным партам, споро составили в один большой стол, за которым все участники совещания расселись лицом друг к другу.

- Прежде всего, товарищи конструкторы, от лица всего советского народа я хочу поблагодарить вас за проделанную работу! - начал товарищ Сталин. - Я верю, что наличие подобной машины может принести большую пользу народному хозяйству. Но все же, хотелось бы понять, на что, кроме перевозки пассажиров, способен ваш вертолет?

- Разрешите? - поднял руку Миль. - Сейчас мы с Николаем Ильичом работаем над более универсальной модификацией вертолета, у которой вместо двух пассажирских дверей будет всего одна, расположенная в задней части фюзеляжа. Такая модификация может быть использована как в качестве чисто грузовой машины, например, для снабжения геологических партий, находящихся в труднодоступных местах, так и в качестве санитарной, в салоне которой вдоль бортов будут располагаться двухуровневые кронштейны для носилок, а в центре - место для сопровождающего медработника.

- Скажите, товарищ Миль, а почему вы сразу не сделали такую трехдверную модификацию? - поинтересовался Алкснис.

- Видите ли, для пассажирской модификации оказалось более выгодным именно поперечное расположения диванов, - пояснил Миль. - Чтобы расположить их вдоль бортов потребовалось бы расширять фюзеляж, что негативно сказалось бы на аэродинамических свойствах вертолета. Поэтому мы и сделали пассажирский вариант четырехдверным.

- Понятно, - кивнул Алкснис. - Скажите, а какой груз сможет взять на борт ваш грузовой вертолет и на какое расстояние он сможет его доставить?

- Вертолет при полной заправке может поднять тысячу сто килограммов груза и доставить их на расстояние в четыреста километров, - с готовностью пояснил Миль. - На грузовой модификации мы также планируем предусмотреть возможность подвески внешних топливных баков, что позволит увеличить дальность полета за счет снижения веса доставляемого груза.

- Неплохо! - оценил Алкснис. - Товарищ Ворошилов, мне кажется, что нам в РККА тоже пригодятся такие машины!

- Согласен, - кивнул Климент Ефремович. - Пусть и ограниченно, но пригодятся! Скажите, товарищи конструкторы, а о боевом применении вашего вертолета вы не думали?

- Если честно, то нет, пока не думали, - покачал головой Камов. - Но подумаем!

- Разрешите? - поднял руку Максим и, после одобрительного кивка Ворошилова, встал с места. - Попробую подкинуть товарищам конструкторам идею боевого применения вертолета.

- Слушаю вас, товарищ Белов, - заинтересовался Камов.

- Вот смотрите, товарищ Миль сказал, что максимальная грузоподъемность вертолета составляет тысячу сто килограммов, так? - начал Максим. - Давайте для простоты примем вес двух пилотов за двести килограммов, и тогда у нас останется девятьсот килограммов под вооружение, что весьма немало.

Вооружение можно устанавливать на те самые крепления, на которые товарищ Миль предлагал подвешивать дополнительные топливные баки. Это могут быть как блоки реактивных снарядов, так и автоматические пушки либо крупнокалиберные пулеметы. Боезапас для последних можно разместить в салоне и подавать через ведущие наружу рукава. В итоге может получиться легкий и очень маневренный штурмовик.

- Хм-м-м... - переглянувшись с Милем, протянул Камов. - Действительно, интересный вариант. Нужно, конечно, будет все тщательно просчитать, но на первый взгляд ваше предложение кажется мне вполне реальным. Спасибо, товарищ Белов!

- Да не за что, - улыбнулся Максим. - Кстати, еще один совет. Пообщайтесь с конструктором Слостиным, работающим на Ковровском инструментальном заводе. Он работает над созданием линейки многоствольных пулеметов, отличающихся очень высокой скорострельностью. Что-то подобное вполне может вам подойти в качестве вооружения для вертолета.

- Спасибо, товарищ Белов, мы воспользуемся вашим советом, - кивнул Камов.

«А мне, похоже, нужно будет подготовить еще один пакет материалов для Королева!» - подумал Максим.

- У нас остались еще вопросы, которые необходимо обсудить? - спросил Сталин. - Товарищ Алкснис, вопрос в первую очередь к вам, как главному специалисту по авиации среди присутствующих.

- Да вроде нет, товарищ Сталин, - ответил Яков Иванович. - Разве что… Товарищи, я в ближайшие дни отправлю к вам сотрудников журнала «Вестник воздушного флота». Будьте добры, дайте им возможность сделать хорошие фотографии вертолета и вкратце о нем расскажите!

- Вы уверены, что стоит публиковать сведения о машине, имеющей военное применение? - уточнил Ворошилов. - Хотя… может быть, вы и правы. Пусть наши граждане испытают гордость за достижения нашей промышленности!

- Максим Иванович, а что вы думаете по этому поводу? - поинтересовался Сталин.

- Я, пожалуй, поддержу товарища Алксниса, - подумав, ответил Белов. - Военное применение вертолета в настоящий момент существует только в виде наших сегодняшних рассуждений, так что о секретности пока говорить рано. Так что, информацию о нашей новой разработке вполне можно и опубликовать, без особых технических подробностей, разумеется.

Тут есть еще один момент. По нашим сведениям, в ближайшие пару недель должен состояться первый полет американского вертолета, разработанного русским эмигрантом Сикорским. Вертолет этот представляет собой ферменную конструкцию вроде тех, что в тридцатом году строил Черемухин.

Так вот, если нам удастся добыть фотографии этого аппарата, в одном из следующих номеров можно будет опубликовать сравнительную статью о вертолетах у нас и у них. У них, по сути, экспериментальный уродец, какие мы строили еще десять лет назад, а у нас - полностью функциональная машина, пригодная к применению в народном хозяйстве. И публиковать эту статью стоит не только в «Вестнике воздушного флота», но и других научно-популярных журналах, таких как «Наука и жизнь» и «Техника - Молодежи». Так мы расскажем о наших успехах на ниве вертолетостроения более широкой аудитории, а заодно - и американцам нос утрем!

- Вы думаете, что американцы читают советские журналы? - скептически поинтересовался Камов.

- Большую часть информации разведчики добывают из открытых источников, товарищ Камов, - ответил Белов. - А наличие в Советском Союзе американских агентов сомнения не вызывает. Так что, да, я уверен, что американцы узнают о нашем вертолете, а поскольку они считают нас отсталыми и практически дикарями - такая новость собьет с них спесь, после чего с ними будет легче сотрудничать.

Примечания:

[1] - По утверждению посла США в СССР Ч. Боулена, флаги со свастикой, вывешенные при встрече Риббентропа, были позаимствованы на киностудии «Мосфильм», где их использовали как реквизит на съёмках антифашистских фильмов.

[2] - А.И. Автора статьи в нашей истории мне установить не удалось.

[3] - Одной из обязанностей отрядов СС служила охрана партийных объектов, а поскольку в Данциге существовало отделение НСДАП, нет ничего удивительного, что в городе присутствовали и части СС.

[4] - Гауляйтер - руководитель регионального отделения НСДАП.

Часть третья, глава десятая. ПОСЛЕДНИЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ.

«Советский Союз с кем хочет, с тем и граничит!»

Леонид Брежнев. Генеральный секретарь ЦК КПСС.

5 сентября 1939 года. 15:33.

Особое Информационное бюро. Москва, Кремлевский арсенал.

В отличие от советского народа, правительство СССР восприняло начало Второй Мировой войны с абсолютной серьезностью. На восьмое сентября было назначено совещание, на которое были приглашены нарком Внутренних дел Киров, нарком Иностранных дел Молотов, нарком Обороны Ворошилов и начальник Генерального штаба РККА Шапошников.

В процессе подготовки к совещанию капитан Виноградов получил задание подготовить для его участников справочные материалы как по Польской войне, так и по заключительному этапу боев на Халхин-Голе. Максиму же Белову было выдано персональное поручение - он должен был ознакомить с информацией из будущего товарища Шапошникова.

О самом факте существования информации из будущего Шапошникову было известно еще с декабря того самого тридцать четвертого года, когда товарищ Ворошилов передал ему комплект уставов, разработанных двадцать пять лет тому вперед. Сейчас же Сталин и Ворошилов решили познакомить Бориса Михайловича и с источником этой информации.

Дату своей смерти, озвученную в ходе ознакомления с кратким курсом истории СССР, Шапошников воспринял вполне спокойно, все же он знал о своей болезни и понимал, что она неизлечима. Борис Михайлович только посетовал, что не увидит парад Победы на Красной площади. А вот информация о распаде Советского Союза в девяносто первом году привела его в состояние полной растерянности.

- Как же это так вышло, голубчик? - только и смог произнести будущий маршал.

- А вот так и вышло, - вздохнул Белов. - Как в той истории товарища Сталина не стало, так все и покатилось. Но теперь мы знаем, кто виноват, и примерно понимаем, что нужно делать, чтобы этого не допустить.

- Надеюсь, у вас это получится, - улыбнулся Шапошников.

В настоящий же ужас Бориса Михайловича привело число потерь в грядущей Великой Отечественной войне. Информация о двадцати семи миллионах погибших просто не укладывалась у него в голове.

- Поверить не могу! - покачал головой Шапошников. - Зато я теперь понимаю, почему товарищ Ворошилов столь интенсивно занимается реформированием Красной армии. Он ведь ознакомлен с этой информацией?

- Ознакомлен, - кивнул Максим. - И товарищ Ворошилов, и товарищ Буденный в курсе, насколько тяжелой будет война, и делают все возможное, чтобы выиграть ее с минимальными потерями. А я в меру своих сил им в этом помогаю.

- Постойте, товарищ Белов, так это вам мы обязаны новым комплексом стрелкового оружия и новыми моделями танков и самолетов? - сообразил Шапошников. - А я все не мог понять, как нашим конструкторам удалось сделать их настолько совершенными!

- Ну, если разработку стрелкового оружия еще можно поставить мне в заслугу, поскольку я курировал ее по линии НКВД и активно принимал участие в обсуждениях будущих образцов, - признал Максим. – То в отношении танков и самолетов мое участие ограничивается формулированием концепции новых моделей, все остальное сделали наши конструкторы.

- Не скромничайте, товарищ Белов, грамотно сформулированная задача - это половина результата! - улыбнулся Шапошников, после чего пожал Максиму руку. - Спасибо вам за то, что вы делаете все возможное для нашей победы! Жаль только, я до нее не доживу…

- Кто знает, товарищ Шапошников, может и доживете, - возразил Максим, на что Борис Михайлович только грустно улыбнулся.

Максим не стал развивать тему и говорить Шапошникову о том, что в Советском Союзе уже ведутся работы по синтезу стрептомицина, антибиотика, способного бороться с туберкулезом. Неизвестно, когда работа над препаратом будет завершена и не будет ли для Бориса Михайловича слишком поздно. Не стоило дарить человеку ложную надежду.

Сам Белов на совещание приглашен не был, что его, впрочем, ни капельки не огорчило. У него и своих дел хватало.

8 сентября 1939 года. 17:00.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

- Здравствуйте, товарищи! - поприветствовал всех Сталин, когда приглашенные на совещание собрались в его кабинете и заняли свои места. - Поскольку все присутствующие посвящены в тайну наличия информации из будущего, вы можете говорить совершенно свободно, без иносказаний.

Как вам всем известно, неделю назад войска фашистской Германии вторглись в Польшу, а значит - и нам в ближайшее время предстоит сделать то же самое. Все вы должны понимать, что вопрос советского вторжения в Польшу и присоединения ее восточных земель к территории Советского Союза - это вопрос необходимости, а не нашего желания. Либо мы отодвигаем границу с Германией на запад, либо Германия захватывает Польшу целиком и выходит к нашим нынешним границам, что даст ей преимущество при нападении на нашу страну.

О том, как развивались события в Польше в тот раз, вы могли узнать из подготовленной для вас Осинформбюро краткой справки. Теперь же мы должны решить, как нам занять восточные территории Польши более эффективно и главное - с меньшими репутационными потерями. Однако, прежде чем приступить к обсуждению ситуации с Польшей, хотелось бы понять, как у нас обстоят дела на востоке. Клим, доложи нам о ситуации в Монголии!

- Есть! - встал со своего места Климент Ефремович. - В соответствии с разработанным комдивом Жуковым и полковником Богдановым планом, утро двадцатого августа началось с массированного авианалета с использованием ста пятидесяти трех бомбардировщиков, прикрываемых сотней истребителей.

Затем был артиллерийский обстрел, после которого в наступление пошли сухопутные силы. Судя по всему, для генерала Огису наше наступление оказалось полной неожиданностью, благодаря чему наши войска смогли довольно быстро подавить японскую оборону на флангах. В центре же, где у японцев были хорошо укрепленные позиции, за первый день наступления советско-монгольским войскам удалось продвинуться не более, чем на километр.

Впрочем, японцы быстро пришли в себя и уже на следующий день начались ожесточенные оборонительные бои. В тот же день был отражен массированный авианалет на советские аэродромы с использованием сорока одного бомбардировщика и восьмидесяти восьми истребителей. На перехват было поднято сто восемьдесят восемь советских истребителей. В ходе воздушного сражения японцы потеряли тринадцать бомбардировщиков и двадцать два истребителя, наши же потери составили всего пять самолетов.

С двадцать второго по двадцать пятое августа наши бомбардировщики совершили порядка четырехсот вылетов, сбросив на противника около двухсот тонн бомб. Истребителями же за эти дни было сбито более семидесяти японских самолетов.

К вечеру двадцать шестого августа бронетанковые и механизированные части Южной и Северной групп советско-монгольских войск соединились и завершили полное окружение шестой армии генерала Огису, после чего началось ее дробление отсекающими ударами и уничтожение по частям.

Надо сказать, что японцы предприняли несколько попыток помочь окруженной шестой армии, так, например, полки четырнадцатой пехотной бригады Квантунской армии, подошедшие из Хайлара к монгольской границе, вступили в бой с восьмидесятым стрелковым полком, прикрывавшим границу. Однако японские полки так и не смогли пробиться к окруженной группировке и были вынуждены отступить на территорию Маньчжоу-Го. После двадцать восьмого августа все попытки деблокировать шестую армию прекратились.

С двадцать девятого августа по четвертое сентября было еще несколько мелких столкновений. По состоянию на сегодняшний день все боевые действия на суше прекращены, однако бои в воздухе по-прежнему продолжаются.

По сути, товарищ Сталин, войну мы уже выиграли. Японские самолеты еще могут причинить нам немало хлопот, но авиацией войны не выигрывают.

Закончив доклад, Климент Ефремович наполнил стакан водой и сделал пару глотков, смачивая пересохшее горло.

- Это очень хорошо, Клим, что мы уже выиграли эту войну, - с нотками ехидства в голосе произнес Иосиф Виссарионович. - Но окончательное завершение войны наступит только с подписанием мирного договора или хотя бы перемирия. И нам бы очень хотелось понять, когда завершатся боевые действия на востоке и мы сможем начать их на западе.

- По имеющимся у Осинформбюро данным, Япония запросит перемирия только пятнадцатого сентября, каковое и будет подписано на следующий день, - сообщил Молотов. - Окончательное же соглашение об урегулировании конфликта будет подписано только в сорок втором году.

- Это что же, получается, нам еще неделю ждать перемирия? - возмутился Ворошилов. - Вячеслав Михайлович, а что, если нам поторопить японцев?

- Ни в коем случае, - покачал головой Молотов. - Если мы первыми предложим заключить перемирие, мы, таким образом, выступим в качестве просящей стороны, что даст японцам моральное право потребовать некоторые уступки. Нет, Климент Ефремович, мирная инициатива должна исходить исключительно от японской стороны!

- Вот как… - протянул Ворошилов.

- Хорошо, раз Япония должна запросить мира пятнадцатого числа, предлагаю установить предварительной датой наступления на Польшу шестнадцатое или семнадцатое сентября, - произнес Сталин. - Клим, тебе с товарищем Шапошниковым за это время нужно будет проработать план наступления.

- Успеем, Борис Михайлович? - поинтересовался Ворошилов.

- Должны, - уверенно кивнул Шапошников, чья карьера штабиста началась еще в Главном штабе Русской императорской армии. - Если вы сегодня отправите вызов товарищам Тимошенко и Рокоссовскому, завтра они самолетами прибудут в Москву. Два-три дня уйдет на выработку плана, после чего у них останется время, чтобы проконтролировать подготовку частей своих округов к выступлению.

- Добро, Борис Михайлович, - кивнул Ворошилов. - Сразу же после совещания вызову товарищей в Москву.

- Очень хорошо, что что вы успеете подготовиться, - произнес Сталин. - А как вообще обстоят дела на польско-германском фронте?

- А примерно так, как и в тот раз, - усмехнулся Ворошилов. - Германцы теснят поляков по всем фронтам.

Пятого сентября силы третьей и четвертой армий Вермахта, наступая с двух сторон из Восточной Пруссии и Померании, рассекли надвое польскую армию «Поморье» и перерезали «Польский коридор». Большая часть армии «Поморье» оказалась внутри коридора и вечером того же дня капитулировала.

В Силезии силы четырнадцатой армии пробили польскую оборону на стыке армий «Краков» и «Карпаты» и шестого сентября заняли город Краков. Десятая же армия Вермахта прорвала оборонительные рубежи в районе Ченстоховы на стыке армий «Лодзь» и «Краков».

По состоянию на сегодняшний день передовые части десятой армии Вермахта подошли к реке Пилица, оказавшись, таким образом, в шестидесяти километрах от польской столицы, а силы третьей армии захватили плацдарм на реке Нарев, поставив под угрозу окружения польские войска в районе Варшавы, - замолчав, Климент Ефремович сделал еще пару глотков воды.

- Должен отметить, что седьмого сентября Главный Штаб Польши переместился из Варшавы в Брест-над-Бугом, а польское правительство во главе с президентом Мосьцицким бежало в Люблин, - заметил Киров. - Сведения об этом были получены из Осинформбюро и были подтверждены нашей резидентурой в Варшаве.

- Спасибо, Сергей, - кивнул Сталин. - Скажите, товарищи, как так вышло, что Войско польское, считавшееся второй по силе армией Европы[1], терпит одно поражение за другим?

- Видите ли, в чем дело, товарищ Сталин, - начал Шапошников. - Польша до этого года вообще не собиралась воевать с Германией и рассматривала в качестве своего противника исключительно Советский Союз. Причем не тот Советский Союз, который есть сейчас, а тот, который был в двадцатом году, во времена советско-польской войны.

И только после того, как Германия заявила о своих претензиях на «Польский коридор» и расторгла договор о ненападении, в польском генеральном штабе задумались о возможности войны с Германией. При этом, в спешно разработанном плане обороны на случай войны с Германией ключевая роль отводилась помощи союзников, в первую очередь - французов.

Что же касается того, что Войско польское является сильнейшей армией после Вермахта, то тут имеет место обычная пропаганда. Польская армия, конечно, весьма многочисленна, однако ее техническое оснащение заметно хуже, чем у французской или английской армий.

- Спасибо, товарищ Шапошников, - кивнул Сталин. - И как помогли Польше союзники? - поинтересовался он, не скрывая иронии в голосе.

- Третьего сентября правительства Англии и Франции выдвинули Германии ультиматумы с требованиями прекратить военные действия и вывести войска с территории Польши. - ответил Молотов. - Когда же эти ультиматумы были отклонены, Англия и Франция объявили Германии войну. Вечером того же дня в проливе Ла-Манш германская подводная лодка потопила британский лайнер «Атения». На следующий день военно-воздушные силы Великобритании провели бомбардировку Вильгельмсхафена.

Во Франции еще второго сентября началась мобилизация, однако проходит она довольно вяло. Значительное число французов узнало из газет о причинах провала англо-франко-советских переговоров и не желает собственной кровью расплачиваться за глупость своего правительства. В то же время Французская Коммунистическая партия заявила о своей приверженности национальной обороне, а французские коммунисты массово вступают в армию в качестве добровольцев.

Седьмого сентября части французской армии перешли немецкую границу в Сааре и вклинились в предполье линии Зигфрида. Удивительно, но вместо того, чтобы оказывать французам сопротивление, германцы предпочли эвакуировать из Саара мирное население.

- В этом нет ничего удивительного, товарищ Молотов, - моментально просчитав ситуацию, сообщил Шапошников. - Прямо сейчас французы не готовы к штурму такого серьезного оборонительного рубежа, как линия Зигфрида, и германское командование прекрасно это понимает. Германцам сейчас нужно как можно быстрее разгромить Польшу, а не вести войну на два фронта. А если им удастся захватить Польшу до того, как французы окажутся готовы к полноценной войне, никакого французского наступления может и не быть.

- Примерно так в «той истории» все и случилось, - заметил Киров. - Французский главнокомандующий Морис Гамелен планировал попробовать линию Зигфрида на прочность семнадцатого сентября, однако двенадцатого числа на англо-французском совещании в городе Аббевилле было принято решение отменить наступление в силу его нецелесообразности.

- И это все, что нужно знать о ценности англичан и французов как союзников, - фыркнул Ворошилов. - И мы еще хотели заключить с ними военный союз!

- Все верно, Клим, союзники они крайне ненадежные, - согласился Сталин. - И, тем не менее, вполне вероятно, что нам в будущем придется с ними сотрудничать. Пока же я предлагаю перейти к конкретным задачам.

Товарищ Молотов, готовьтесь к переговорам с Японией. Когда они обратятся к вам с предложением о перемирии, постарайтесь добиться от них полноценного соглашения об урегулировании всех территориальных споров между Японией, Монголией и Советским Союзом.

- Понял, товарищ Сталин! - кивнул Молотов. - Приложу все усилия!

- Хорошо. Теперь товарищи Ворошилов и Шапошников, - продолжил Иосиф Виссарионович. - Вам предстоит в кратчайшие сроки разработать план молниеносного разгрома польских войск и занятия территорий восточнее рек Нарев, Висла и Сан. По вопросам взаимодействия Красной Армии и пограничных войск обращайтесь к товарищу Кирову.

- Есть! - кивнул Ворошилов. - Я сегодня же отправлю вызов товарищам Тимошенко и Рокоссовскому, завтра утром мы с Борисом Михайловичем набросаем предварительный план, а послезавтра уже вчетвером займемся его детальной проработкой!

- В таком случае, сегодняшнее совещание я предлагаю считать закрытым, - заключил Сталин. - Все свободны!

10 сентября 1939 года. 16:11.

Генеральный штаб РККА. Москва, улица Знаменка, дом 19-21.

В старинном особняке, построенном на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков по заказу генерала Степана Апраксина, а в двадцатом - занимаемом Генеральным штабом РККА, вот уже второй день кипела работа. Помимо народного комиссара внутренних дел Ворошилова и начальника Генерального штаба РККА Шапошникова в работе принимали участие вызванные в Москву командующий Киевским особым военным округом командарм Семен Тимошенко и командующий Белорусским особым военным округом командарм Константин Рокоссовский, с которым в этой истории судьба обошлась гораздо мягче.

Сергей Миронович Киров накрепко запомнил слова Максима Белова о том, что репрессии должны быть точечными, поэтому вместо «Большого террора», имевшего место в той истории, здесь уже пятый год велась планомерная и аккуратная чистка общества от вредителей и прочих врагов народа. Разумеется, эта чистка не миновала и Рабоче-крестьянскую красную армию.

И вот, в ходе проверки в Забайкальском военном округе, проходившей весной тридцать восьмого года, начальник штаба округа командарм Михаил Дмитриевич Великанов показал, что Рокоссовский является японским шпионом, завербованным еще в тридцать втором году во время встречи с начальником японской военной миссии в Харбине Мититаро Комацубарой.

Обвинение это хоть и отдавало некоторой абсурдностью, однако, нуждалось в проверке, и комдив Рокоссовский, командовавший в тот момент пятым кавалерийским корпусом во Пскове, был вызван в Ленинградское управление НКВД[2] для дачи показаний. Этим вызовом все и ограничилось, никаких обвинений Рокоссовскому предъявлено не было, и он спокойно продолжил службу.

Впрочем, во Псков вернуться ему было не суждено. Нарком Обороны Ворошилов также занимался чисткой РККА, снимая с должностей слабых командиров и заменяя их более опытными. В ходе этих перестановок командующий Белорусским особым военным округом командарм Белов был возвращен на должность командующего Московским военным округом, а на его место был назначен не Михаил Ковалев, в той истории крайне слабо проявивший себя во время Финской войны, а Рокоссовский, которому, для соответствия должности, было присвоено звание командарм.

Если в «той истории» командующим округами были спущены директивы о наступлении на Польшу с указаниями, какая группа войск в каком направлении должна действовать, то в этот раз товарищам Тимошенко и Рокоссовскому всего лишь «нарезали» зоны ответственности и ключевые цели, оставив тактические вопросы на их усмотрение.

И Тимошенко с Рокоссовским не подвели! Зная оперативную обстановку гораздо лучше Ворошилова и Шапошникова, они довольно быстро и толково определили, какими силами на каком направлении действовать.

Было принято решение о формировании двух фронтов - Белорусского и Западного, граница между зонами ответственности которых должна была пролегать от устья реки Словечна по линии Домбровица - Влодава - Коцк, и далее - по реке Вепрш.

Согласно плану командарма Рокоссовского, войска Белорусского фронта должны быть сгруппированы в четыре армейские группы.

Полоцкая группа под командованием комдива Василия Ивановича Кузнецова должна была сосредоточить свои силы в районе Ореховно и Березино, имея задачу выйти на линию фронта Шарковщизна - Дуниловичи - Куренец, овладеть районом Свиянцы - Михалишки, а затем - взять город Вильно.

Минская группа, командовать которой предстояло Якову Тимофеевичу Черевиченко, должна была наступать от Изяславля на Ошмяны и Лиду, а затем разделиться на две группы, одна из которых должна будет оказывать содействие Полоцкой группе под Вильно, а другая - наступать на Гродно.

Комкору Ивану Васильевичу Болдину и его Дзержинской группе предстояла сосредоточить войска в районе Кайданова и наступать на Волковыск.

И, наконец, Слуцкая группа под командованием комдива Василия Ивановича Чуйкова должна была наступать от Тимковичей на Барановичи, и впоследствии выйти на линию Снов - Жиличи.

Войска Западного фронта по замыслу Семена Константиновича Тимошенко должны были действовать тремя группами.

Каменец-Подольская группа под командованием командарма Ивана Владимировича Тюленева должна была отрезать польские войска от румынской границы и выйти на реку Стрыпа, после чего наступать в направлении Стрый - Дрогобыч.

Волочиской группе, командиром которой был назначен комкор Филипп Иванович Голиков, предстояло выйти в район Буск - Перемышляны - Бобрка, имея дальнейшей целью взятие Львова.

Последней, Шепетовской группе и ее командиру комдиву Ивану Герасимовичу Советникову надлежало наступать от Новоград-Волынска на Ровно и Дубно, после чего закрепиться в районе Луцка и наступать на Владимир-Волынск.

Борис Михайлович Шапошников, глядя на все новые и новые стрелки, появлявшиеся на карте района боевых действий, мог только одобрительно качать головой. План кампании отличался крайней продуманностью, так что ему, по сути, оставалось лишь гарантировать снабжение фронтов продовольствием и боеприпасами.

Для повышения эффективности наступления командарм Тимошенко предложил использовать новые танки и боевые машины пехоты, чему сразу же воспротивился нарком Ворошилов, заявивший, что не следует раньше времени демонстрировать новую технику. Шапошников, считавший, что для ослабленной Вермахтом Польши будет вполне достаточно хоть и устаревших по советским меркам, но все еще неплохих танков БТ-7 и Т-28, поддержал Климента Ефремовича.

Одиннадцатого сентября, после устранения мелких шероховатостей, товарищи Ворошилов и Шапошников подписали план кампании, после чего Рокоссовский и Тимошенко отбыли в свои военные округа готовить войска к наступлению.

11 сентября 1939 года. 10:30.

Особое Информационное бюро. Москва, Кремлевский арсенал.

В то самое время, когда военные спорили о целесообразности применения уже существующих образцов военной техники, Максим Белов создавал для Красной армии новое вооружение, для чего и пригласил в Осинформбюро Сергея Павловича Королева.

В оговоренный день Белов прислал за Королевым машину, которая и доставила его на территорию Кремля. Будучи впечатленным предпринятыми в Осинформбюро мерами безопасности, Сергей Павлович сам не заметил, как оказался в переговорной, где его уже ждал Максим.

- Здравствуйте, товарищ Королев, проходите! - поздоровался Белов и поспешил представиться: - Максим Иванович Белов, заместитель начальника Особого информационного бюро.

- Ну, меня, как я полагаю, вы знаете, - произнес Королев, с сомнением окинув взглядом одетого повседневную форму сотрудника НКВД Максима.

Несмотря на то, что в этой истории Королев избежал каких-либо репрессий, он, как и многие другие представители технической интеллигенции, откровенно недолюбливал сотрудников НКВД. Однако, отметив про себя два ордена красного знамени на груди Белова, Сергей Павлович все же пожал протянутую ему руку.

- Знаю, - усмехнулся Максим. - Прежде, чем передавать вам в работу тему «Метель», я потрудился навести о вас справки.

- Постойте, я вас вспомнил! - сообразил Королев. - Вы ведь были на демонстрации военной техники в прошлом году! Так, значит, это от вас к нам поступило техническое задание на разработку «Метели»? Никогда бы не подумал, что вы имеете отношение к разработкам вооружения… Простите, товарищ Белов, просто вы так молодо выглядите… - Королев, похоже, сам смутился своих слов.

- Я много к чему имею отношение, всего и не упомнишь… - ничуть не обидевшись, хмыкнул Белов. - А молодость - это такой недостаток, который со временем сам пройдет. Впрочем, речь сейчас не обо мне. Присаживайтесь, Сергей Павлович, и расскажите, как идет работа над темой «Суховей»?

Под шифром «Суховей» скрывался проект тяжелой огнеметной системы, наподобие комплекса «Буратино» из прошлого Максима.

- Мы работаем, - обтекаемо ответил Королев. - Вначале мы просто хотели сделать зажигательную боевую часть для реактивного снаряда к «Метели», но быстро поняли, что не сможем поместить в ее объем необходимое количество огнесмеси. Тогда мы приступили к разработке нового снаряда калибра двести сорок миллиметров.

Двигательную часть реактивного снаряда и двенадцатизарядную пусковую установку к нему мы сделали, Проблема пока с боевой частью. Огнесмесь на основе окиси этилена нам химики сделали, трудность в том, чтобы добиться срабатывания двух детонаторов с точным временным интервалом.

- Проблему понял, - кивнул Максим. - Подумаю, чем можно вам помочь. А пока вот, взгляните!

- Что это? - заинтересовался Королев, открывая протянутую ему папку.

- Авиационные реактивные снаряды калибра пятьдесят семь и восемьдесят миллиметров, - пояснил Максим. - И что, пожалуй, более важно, пусковые установки для них.

Реактивные снаряды, на взгляд Королева, не являлись чем-то принципиально новым, и отличались от уже имевшихся только раскрывающимися стабилизаторами и заметно большей длиной. Так, например, восьмидесятимиллиметровый снаряд имел длину тысяча пятьсот шестьдесят шесть миллиметров против шестисот у состоявшего на вооружении РС-82. Пятидесятисемимиллиметровый снаряд был, конечно, заметно короче, но тоже имел схожее соотношение длины к калибру.

С такой большой длиной снаряда все было, общем-то, понятно. Больше длина - больше взрывчатого вещества в боевой части и больше топлива для запуска потяжелевшего снаряда. А вот для чего нужны были складывающиеся стабилизаторы - Королеву было решительно не понятно.

А вот пусковые установки Королева заинтересовали. Для пятидесятисемимиллиметровых снарядов были предложены варианты пусковых установок на восемь, шестнадцать и тридцать две ракеты, для восьмидесятимиллиметровых - на семь и на двадцать. Все блоки имели цилиндрическую компоновку и были заключены в обтекаемые корпуса. Заодно нашелся ответ на вопрос о стабилизаторах. Чтобы уместить такое количество снарядов в довольно небольшом объеме - их о обязательно нужно было сделать складывающимися!

- Ну, со снарядами мне все более-менее понятно, - заключил Королев, оторвавшись от папки и подняв взгляд на Белова. - А для чего такие необычные пусковые установки для них?

- Тут два момента, - ответил Белов. - Первый, он же - главный, заключается в том, что такие пусковые блоки можно снаряжать заранее, а потом подвешивать к самолетам за обычные бомбодержатели. Представляете, насколько сократится время подготовки машин к вылету?

- Резонно, - признал Королев. - А второй момент?

- Несколько дней назад состоялась демонстрация вертолета, - сообщил Максим. - Не слышали?

- Честно признаться - нет, - озадаченно покачал головой Королев.

- Ну, теперь услышали, - произнес Белов. - Так вот, сразу после демонстрации состоялось осуждение боевого применения вертолета. Стандартные направляющие для реактивных снарядов ему не очень подходят, а вот такие сравнительно компактные блоки - вполне! Я «на коленке» прикинул, что блок на тридцать два пятидесятимиллиметровых снаряда должен весить что-то около двухсот пятидесяти килограмм, а значит на вертолет можно будет повесить два таких блока и еще для пулеметов грузоподъемности хватит.

- Понятно… - протянул Королев.

- Ну что, Сергей Павлович, возьметесь? - спросил Белов.

- Возьмусь, что еще остается, - безо всякого энтузиазма ответил Королев.

- Сергей, Павлович, мне прекрасно известно, что вам не очень интересно возиться с реактивными снарядами, - усмехнулся Белов. - Я знаю, что вы хотите строить большие ракеты, которые можно хоть в космос запустить, хоть в Америку. Но в настоящий момент приходится заниматься тем, что нужно, а не тем, что интересно.

Впрочем, не переживайте, будут вам еще большие ракеты. Пока же вот, возьмите в качестве информации к размышлению.

Максим протянул Королеву еще одну папку, заметно более тонкую, чем предыдущая. Собственно, именно ради этой папки он и приглашал в Осинформбюро Королева, а информацию о реактивных снарядах он решил добавить уже позже, после того как побывал на демонстрации вертолета.

- Это проект немецкой ракеты «Фау-2», существующей в настоящий момент исключительно в голове ее конструктора, Вернера фон Брауна, - пояснил Белов. - Ракета довольно перспективная, вот только точность у нее чуть лучше, чем «в ту сторону». Если сможете придумать, как ее улучшить - создадим специально под вас конструкторское бюро и выделим финансирование.

- Я подумаю, - с гораздо большим интересом в голосе пообещал Королев. - Постойте, вы сказали, что ракета пока еще существует только в голове у ее конструктора? Но как тогда…

- Не спрашивайте, - отмахнулся Белов. - Это как раз те знания, от которых многие скорби. Работайте, и не думайте, где мы это взяли.

- Я вас понял, товарищ Белов, - несмотря на слегка насмешливый тон молодого человека, Королев отнесся к его словам совершенно серьезно. - Скажите, могу я в ходе изучения ракет консультироваться с коллегами? А то сам я не большой специалист в ракетах на жидком топливе.

- Консультируйтесь, конечно! - кивнул Белов.

- В таком случае, я пойду? - спросил Королев, внутренне желавший поскорее оказаться у себя в кабинете и приступить изучению несуществующей пока ракеты. - Или у вас есть что-то еще?

- Нет, на сегодня у меня все, - улыбнулся Белов, прекрасно понявший нетерпение Королева. - Подождите секунду, я распоряжусь, чтобы вас отвезли обратно в ваш НИИ. - добавил он, снимая трубку со стоявшего в углу телефона.

«Не знаю уж, откуда этот Белов добыл чертежи несуществующей еще ракеты, - размышлял Королев, сидя на заднем сиденье принадлежавшего НКВД внедорожного автомобиля. - Но они, и в самом деле, могут стать первым шагом к космической ракете. Надо бы поскорее их изучить. И, пожалуй, нужно будет привлечь к изучению Валентина Глушко, он неплохо разбирается в ракетных двигателях на жидком топливе!»

16 сентября 1939 года. 18:00.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

Сентябрь тридцать девятого года для народного комиссара иностранных дел Молотова выдался неожиданно трудным.

Еще пятого сентября польский посол Вацлав Гжибовский обратился к нему с просьбами о снабжении Польши военными материалами и транзите военных грузов из Англии и Франции через территорию Советского Союза. Вячеславу Михайловичу пришлось долго объяснять послу, что все торговые договоренности с Польшей остаются в силе, а вот о транзите грузов не может быть и речи, поскольку любая подобная помощь будет выглядеть как нарушение договора о ненападении между Германией и СССР.

По итогам встречи Гжибовский и Молотов остались чрезвычайно недовольными друг другом. Польский посол – отказом войти в положение его несчастной родины и сделать все для ее спасения, а Вячеслав Михайлович – наглостью поляков, сперва отвергнувших предложение гарантий суверенитета со стороны Советского Союза и отказавшихся пропускать Красную армию через свою территорию, а теперь просящих о помощи.

Затем было то самое совещание, через два дня после которого уже германский посол Вернер фон дер Шуленбург обратился к Вячеславу Михайловичу с вопросом, может ли Германия рассчитывать на помощь Советского Союза в захвате Польши?

- Мы рассчитываем разгромить польскую армию в течение двух или трех недель, - сообщил Шуленбург. - Затем мы будем удерживать под нашим контролем ту территорию, которая была определена в Москве как сфера германских интересов. Разумеется, мы будем вынуждены продолжать боевые действия против тех польских частей, которые будут находиться на территории, принадлежащей к сфере интересов Москвы.

Весьма желательно, чтобы Красная армия выступила против польских вооруженных сил в районе советских интересов и со своей стороны оккупировали эту территорию. По нашему мнению, это было бы не только облегчением для нас, но и соответствовало бы как духу московских соглашений, так и интересам Советского Союза!

Молотову несложно было понять, что дело тут не в облегчении для Германии и даже не в советских интересах. Потратив вместо трех недель четыре или пять, германская армия легко разгромила бы Войско польское и оккупировала бы всю территорию Польши. Нет, интерес Германии заключался в том, что, если Советский Союз займет часть польской территории, он, таким образом, как бы разделит с Германией ответственность за оккупацию Польши в глазах Англии и Франции!

- Я соглашусь, что занятие польских территорий, находящихся в зоне наших интересов, вполне отвечает интересам Советского Союза, - сообщил Молотов, никак не демонстрируя, что он понял замысел германского посла. – Однако, в настоящий момент Красная армия не готова к наступлению.

К тому же, нам нужен благовидный повод для начала интервенции, чтобы не выглядеть агрессором в глазах общественности. Идеальным поводом будет падение Варшавы, после которого можно будет говорить о крахе польской государственности. В таком случае мы сможем ввести на территорию Польши войска для защиты проживающих там белорусов и украинцев.

- Понимаю вас, господин Молотов, - кивнул Шуленбург. – И прошу вас сообщить мне о сроках готовности Красной армии, когда они будут определены. Это бы очень помогло нам при планировании наших дальнейших действий.

Заверив германского посла в том, что он узнает о сроках наступления Красной армии сразу же после товарища Сталина, Молотов получил короткую передышку. Но длилась она недолго, ведь уже пятнадцатого сентября о приеме попросил японский посол Сигэнори Того. На приеме Того обратился к японскому правительству с просьбой о прекращении боевых действий на монгольско-маньчжурской границе.

Будучи предупрежденным товарищем Сталиным, Вячеслав Михайлович не стал соглашаться на просьбу японского посла, выкатив ему вместо этого ряд встречных требований, заключавшихся в признании Японией существовавшей на момент января тысяча девятьсот тридцать девятого года границы между Монголией и Маньчжоу-Го, а также заключении советско-японского пакта о нейтралитете.

Не ожидавший такого ответа Того вынужден был сообщить, что передаст своему правительству советские условия, и удалиться. На Молотова после его слов посол смотрел полным уважением взглядом. Японцы всегда уважали твердую волю, а Вячеслав Михайлович именно ее и продемонстрировал, чем и заработал уважение японского посла.

Вечером того же дня германского посла Шуленбурга в своем кабинете принял товарищ Сталин. В присутствии товарищей Молотова и Ворошилова он сообщил Шуленбургу, что части Белорусского и Киевского военных округов передислоцированы в места сосредоточения, а в шесть часов утра следующего дня они перейдут советско-польскую границу на всем ее протяжении от Полоцка до Каменец-Подольска.

- В связи с наступлением Красной армии на Польшу я хочу предложить Германскому командованию отвести вырвавшиеся вперед части Вермахта на линию Белосток - Брест - Львов, - произнес Сталин. - Так мы сможем избежать неприятных инцидентов, способных подпортить отношения между нашими странами.

- Это весьма разумное предложение, - заметил Шуленбург. - Только я боюсь, что оставшихся до выступления вашей армии часов может оказаться недостаточным для его согласования с нашим командованием.

- Мы можем перенести вступление Красной армии в Польшу с шестнадцатого на семнадцатое сентября, - сообщил Сталин. - Этого времени будет достаточно?

- Безусловно! - кивнул Шуленбург. - Я сегодня же передам ваше предложение господину Риббентропу, а завтра утром с господином Ворошиловым свяжется наш военный атташе господин Кёстринг, который и займется согласованием всех вопросов, касающихся взаимодействия частей Вермахта и Красной армии на линии соприкосновения.

- Хорошо, господин Шуленбург, так и поступим, - согласился Сталин.

17 сентября 1939 года. 03:00.

Кабинет В. М. Молотова. Москва, улица Большая Лубянка, дом 5.

Ранним утром семнадцатого октября польский посол Вацлав Гжибовский был поднят с постели и срочно вызван в Наркомат иностранных дел, где был встречен заместителем наркома Владимиром Петровичем Потемкиным.

- Господин Потемкин, в чем причина столь срочного вызова? - поинтересовался Гжибовский, изо всех сил подавляя желание зевнуть.

- От лица наркома иностранных дел товарища Молотова я должен зачитать вам ноту советского правительства! - сообщил Потемкин.

Достав из паки лист бумаги, Владимир Петрович поднес его поближе к глазам и приготовился читать.

- Господин посол! - начал Потемкин. - Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность польского государства. В течение десяти дней военных операций Польша потеряла все свои промышленные районы и культурные центры. Варшава, как столица Польши, не существует больше. Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это значит, что польское государство и его правительство фактически перестали существовать. Тем самым прекратили своё действие договора, заключенные между Советским Союзом и Польшей.

Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для Советского Союза. Поэтому, будучи доселе нейтральным, советское правительство не может более нейтрально относиться к этим фактам.

Советское правительство не может также безразлично относиться к тому, чтобы единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, остались беззащитными.

Ввиду такой обстановки советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии.

Одновременно советское правительство намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью.

Примите, господин посол, уверения в совершенном к Вам почтении. Народный Комиссар Иностранных дел СССР Вячеслав Молотов.

По мере чтения глаза польского посла все сильнее расширялись, а рот - открывался. Так он и стоял до тех пор, пока Владимир Петрович не закончил читать и не решил налить себе воды. Звон стекла привел Гжибовского в чувства, после чего удивление на его лице сменилось возмущением.

- Господин Потемкин, данный документ является оскорбительным как для меня, так и для всей моей страны! - воскликнул Гжибовский. - Да, правительство оставило Варшаву, но это не повод говорить, что его больше не существует! Нет, я решительно отказываюсь считать этот гнусный пасквиль официальной нотой!

- Вне зависимости от вашего мнения, этот документ является нотой советского правительства, - отставив стакан, произнес Потемкин. - И отказываясь ее принять, вы берете на себя всю ответственность за судьбу вашей страны.

- Хорошо, господин Потемкин, я уведомлю мое правительство о содержании этой бумаги, - пошел на попятную Гжибовский.- Однако, я по-прежнему отказываюсь считать ее официальным документом!

- Как вам будет угодно, господин Гжибовский! - вежливо наклонил голову Потемкин.

Гжибовский не знал, что, пока он беседовал с заместителем наркома, другой экземпляр ноты был доставлен в польское посольство и вручен под роспись его секретарю. Не знал он и о том, что в это самое время в Изяславле, Тимковичах и других приграничных городах красноармейцы спешно облачались в форму, а сонные мехводы и техники в последний раз проверяли моторы своих танков.

Польский поход Красной армии начался.

Примечания:

[1] - Исторический факт. В 1939 году польская армия считалась второй по силе европейской армией после Вермахта.

[2] - Псков в 1938 году входил в состав Ленинградской области.

Часть третья, глава одиннадцатая. ПЯТЫЙ РАЗДЕЛ ПОЛЬШИ.

«Горе побежденным!»

Бренн, вождь галлов.

17 сентября 1939 года. 20:30.

Московский телевизионный центр. Москва, улица Шаболовка, дом 37.

Утром семнадцатого сентября части Красной армии пересекли границу и начали продвижение вглубь польской территории.

Польские пограничники в массе своей не торопились оказывать наступающим красноармейцам сколь-либо организованного сопротивления, предпочитая ему неорганизованное отступление на запад.

Были, впрочем, и исключения, вроде стычки на правом фланге Западного фронта между передовыми частями шестидесятой стрелковой дивизии РККА и отрядом польской пограничной стражи. В ходе короткого боестолкновения красноармейцы потеряли одного бойца убитым и одного раненым, а противник - пятерых человек убитыми и ранеными, после чего весь оставшийся отряд в количестве восьмидесяти трех солдат и офицеров сдался в плен.

Солдаты Войска польского же вели себя по-разному. Те подразделения, что были переформированы из разбитых германцами и отступивших на восток частей, не желали вновь попасть под каток боевой машины, только на этот раз - Красной армии. Такие подразделения либо сразу разбегались, либо оказывали формальное сопротивление, после чего спешили сдаться в плен.

А вот солдаты оперативной группы «Полесье», которым не довелось еще прочувствовать на своих шкурах всю мощь Вермахта, были полны решимости оказать достойный отпор Красной армии. Однако группа «Полесье», насчитывавшая около двадцати тысяч штыков и сабель, дислоцировалась в районе города Ковеля и могла лишь несколько замедлить наступление Шепетовской группы на Луцк. На других участках фронтов сопротивление поляков было гораздо слабее.

Немало проблем Войску польскому доставило и местное украинское, белорусское и еврейское население, сразу после вступления Красной армии в пределы Польши начавшее формировать партизанские и повстанческие отряды и самостоятельно действовать против польских властей.

В небольшом городке Скиделе так и вовсе произошло самое настоящее восстание, оказавшееся, как это часто бывает, довольно спонтанным.

Услышав по радио о начале освободительного похода, в Скидель потянулись бывшие члены Коммунистической партии Западной Белоруссии, комсомольцы и революционный крестьянский актив. На квартире бывшего члена КПЗБ Моисея Лайта собрались подпольщики Борис Олех, Михаил Литвин, Георгий Шагун и другие. Литвин предложил подготовить флаги и организовать народ, чтобы торжественно встретить Красную Армию.

Однако, пока подпольщики готовились встречать освободителей, простой народ начал действовать. Откуда-то с улицы раздался крик: «Полицию бьют!», подпольщики выскочили из квартиры и бросились на площадь. Успели они вовремя, как раз чтобы увидеть, как у местного полицейского отбирают карабин. Затем кто-то потребовал разоружить полицию.

К чести белорусских коммунистов, они не растерялись и быстро возглавили народ. К вечеру восставшие, число которых уже достигло нескольких сотен человек, разоружили полицию в самом Скиделе и соседней с ним Сикорице, захватили власть в деревнях Лунна и Лауна, а также взяли под контроль железнодорожный мост через Котру.

К вечеру семнадцатого сентября Красная армия продвинулась вглубь польской территории на семьдесят, а местами - и на сто километров, овладев при этом такими населенными пунктами, как Барановичи, Ровно и Тарнополь.

Тем же вечером Вячеславу Молотову предстояло выступить по радио с обращением, объясняющим причины ввода советских войск на территорию Польши, для чего он отправился на Шаболовку, где возле Шуховской башни располагалась новая радиостанция имени Коминтерна, а с тридцать шестого года - еще и Московский телевизионный центр.

Первая опытная телепередача вышла в эфир девятого марта тысяча девятьсот тридцать седьмого года, а ровно два года спустя телевещание стало регулярным. Телепередачи выходили четыре раза в неделю по два часа, принимать которые могло более сотни телевизоров ТК-1. Ленинградский завод «Коминтерн», выпускавший эти телевизоры, обещал со следующего года начать выпуск нового, более совершенного аппарата, но не разглашал, каким именно он будет.

В половине девятого Молотов уже сидел перед микрофоном рядом с ведущим, положив перед собой лист с текстом обращения.

- Товарищи! - произнес Вячеслав Михайлович после того, как отзвучали позывные Всесоюзного радио, исполненные на вибрафоне первые аккорды песни «Широка страна моя родная», а диктор объявил о том, что сейчас состоится обращение товарища Молотова к гражданам Советского Союза. - Граждане и гражданки нашей великой страны!

События, вызванные польско-германской войной, показали внутреннюю несостоятельность и явную недееспособность польского государства.

Прошло каких-нибудь две недели, а Польша уже потеряла все свои промышленные очаги, потеряла большую часть крупных городов и культурных центров. Нет больше и Варшавы, как столицы польского государства. Польское государство и его правительство фактически перестали существовать. В силу такого положения заключенные между Советским Союзом и Польшей договора прекратили своё действие.

В Польше создалось положение, требующее со стороны Советского правительства особой заботы в отношении безопасности своего государства. Польша стала удобным полем для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Советское правительство до последнего времени оставалось нейтральным. Но оно в силу указанных обстоятельств не может больше нейтрально относиться к создавшемуся положению.

От советского правительства нельзя также требовать безразличного отношения к судьбе украинцев и белорусов, проживающих в Польше и раньше находившихся на положении бесправных наций, а теперь и вовсе брошенных на волю случая. Советское правительство считает своей священной обязанностью подать руку помощи своим братьям-украинцам и братьям-белорусам, населяющим Польшу.

Ввиду всего этого правительство СССР вручило сегодня утром ноту польскому послу в Москве, в которой заявило, что советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии.

Советское правительство заявило также в этой ноте, что одновременно оно намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью.

Вместе с тем советское правительство передало копию своей ноты на имя польского посла всем правительствам, с которыми СССР имеет дипломатические отношения, и при этом заявило, что Советский Союз будет проводить политику нейтралитета в отношении всех этих стран.

Правительство выражает твердую уверенность, что наша Рабоче-Крестьянская Красная армия покажет и на этот раз свою боевую мощь, сознательность и дисциплину, что, выполняя свою великую освободительную задачу, она покроет себя новыми подвигами, героизмом и славой.

Правительство обращается также к гражданам Советского Союза со следующим разъяснением. В связи с призывом запасных среди наших граждан наметилось стремление накопить побольше продовольствия и других товаров из опасения, что будет введена карточная система в области снабжения. Правительство считает нужным заметить, что оно не намерено вводить карточной системы на продукты и промтовары, даже если вызванные внешними событиями государственные меры затянутся на некоторое время. Боюсь, что от чрезмерных закупок продовольствия и товаров пострадают лишь те, кто будет этим заниматься и накоплять ненужные запасы, подвергая их опасности порчи. Наша страна обеспечена всем необходимым и может обойтись без карточной системы в снабжении.

Наша задача теперь, задача каждого рабочего и крестьянина, задача каждого служащего и интеллигента, состоит в том, чтобы честно и самоотверженно трудиться на своем посту и тем самым оказать помощь Красной армии!

Что же касается бойцов нашей славной Красной армии, то я не сомневаюсь, что они выполнят с честью и со славой свой долг перед родиной!

Закончив свое обращение, Вячеслав Михайлович сделал глоток чая из стоявшего перед ним стакана.

Граждане Советского Союза слушали выступление Молотова в прямом эфире, весь остальной мир же услышит его только на следующий день, когда оно будет переведено на тринадцать языков и передано по каналам Московского радио.

17 сентября 1939 года. 20:37.

Польско-румынская граница.

Судьба подчас бывает не лишена иронии.

И в настоящий момент ирония судьбы заключалась в том, что в то самое время, когда из всех радиоприемников Советского Союза звучал голос товарища Молотова, польское правительство во главе с президентом Игнацием Мосьцицким и премьер-министром Фелицианом Славой-Складковским перешло польско-румынскую границу возле города Куты, намереваясь в дальнейшем переправиться во Францию.

Ранним утром следующего дня в Румынию бежал и главнокомандующий Войска польского Эдвард Рыдз-Смиглы вместе со всем генеральным штабом, что было весьма болезненно воспринято всем польским обществом и, в частности, командующим польским пограничным гарнизоном в Кутах полковником Стефаном Собоневским.

- Ты с ума сошел! - закричал Собоневский, когда комиссар городской полиции сообщил ему о приближении к границе колонны автомашин главнокомандующего. - Гетман никогда не покидает свою армию! Я прикажу вам пойти на военный суд за сеяние паники!

Однако, когда Собоневский вышел на балкон, он, к своему ужасу, понял, что комиссар говорил чистую правду. К пограничному посту и в самом деле приближалась колонна автомобилей, в одном из которых сидел маршал Рыдз-Смиглы!

Когда автомобили проехали через пограничную заставу и оказались на территории Румынии, Собоневский достал сигарету и, совершенно не чувствуя вкуса, в несколько быстрых затяжек ее выкурил. Спустившись вниз, он подозвал адъютанта.

- Бегство правительства еще как-то можно объяснить, но уж если главнокомандующий покидает страну, значит, надежды больше нет. Польша обречена! - ни к кому конкретно не обращаясь, произнес Собоневский. - Объявляйте построение! Мы, по примеру нашего маршала, уходим в Румынию! - отдав приказ адъютанту, полковник повернулся к комиссару полиции. - Если сумеете собраться быстро, вы можете отправиться с нами!

Более наглядного подтверждения слов Молотова трудно было придумать!

Эвакуироваться во Францию польскому правительству, впрочем, не удалось. Французы не просто отказали Мосьцицкому сотоварищи во въезде в свою страну, нет, французский министр иностранных дел Даладье вместе со своим германским коллегой Риббентропом еще и надавили на администрацию Тэтэреску и потребовали от нее интернирования польского правительства.

Подобное единодушие Франции и Германии объяснялось неожиданным совпадением интересов двух стран. Сидящее во Франции легитимное польское правительство могло помешать Германии быстро закончить войну с Польшей, французы же не горели желанием принимать у себя авторитарное и антидемократически настроенное польское правительство. Да и лишний раз провоцировать Гитлера французам тоже не хотелось.

Советский Союз в этой истории никаких требований Румынии не выдвигал. Согласно официальной позиции советского правительства, польское правительство утратило свою легитимность в момент утраты большей части территории своей страны, что и было отражено как в ноте, врученной польскому послу, так и в обращении Молотова к населению Советского Союза.

По факту же товарищ Сталин просто посчитал, что незачем давить на Румынию самим, когда то же самое с успехом сделают Франция и Германия.

27 сентября 1939 года. 14:00.

Кабинет В. М. Молотова. Москва, улица Большая Лубянка, дом 5.

Стремительность отдельных механизированных подразделений Красной армии уже на следующий день вышла им боком. Далеко не идеально работающие тыловые службы просто не сумели обеспечить топливом вырвавшиеся вперед части.

В итоге часть танков и бронеавтомобилей заправили горючим, слитым с других машин, и, присовокупив к боеготовой технике кавалерийские подразделения, получили мобильные группы, способные продолжать наступление. К вечеру восемнадцатого числа передовые части сотой стрелковой дивизии заняли Крево, а подвижные части третьей и одиннадцатой армий Белорусского фронта достигли Вильно.

Поскольку Польша не находилась в состоянии войны с Советским Союзом, командующий виленским гарнизоном полковник Ярослав Окулич-Казарин отдал приказ не открывать огонь по подошедшим к городу советским танкам.

В двадцать часов Окулич-Казарин приказал тыловым, а затем и боевым частям польской армии покинуть Вильно и отступать в Литву. Однако после отъезда Окулич-Казарина из города командование гарнизоном взял на себя подполковник Тадеуш Подвысоцкий, расценивший приказ об отступлении как измену и приостановивший отвод войск.

Штурм Вильно состоялся на следующий день. Помимо частей виленского гарнизона, чье отступление в Литву было остановлено подполковником Подвысоцким, на защиту города встали получившие оружие молодые поляки, оказывавшие наиболее яростное сопротивление.

Город штурмовали одновременно с юга и с запада. Чтобы затруднить продвижение советских войск вглубь города, обороняющиеся активно возводили баррикады, а для борьбы с танками, действовавшими без поддержки пехоты, использовали бутылки со смесью бензина с машинным маслом, которые еще никто не называл «коктейлями Молотова».

Однако, несмотря на все попытки сопротивления, к полудню части Красной армии заняли городской вокзал. К восемнадцати часам вечера сопротивление поляков было сломлено и началась массовая сдача в плен. К утру двадцатого сентября в отдельных местах продолжали греметь выстрелы, но в целом обстановка в городе была спокойной.

При штурме Вильно Красная армия потеряла пятнадцать человек убитыми и двадцать пять ранеными, было невозвратно потеряно пять танков и четыре бронемашины. Потери поляков пока еще устанавливались, но уже можно было сказать, что в плен сдалось порядка десяти тысяч солдат и офицеров.

Очистка города и его окрестностей от польских войск будет продолжаться до двадцать третьего сентября. В качестве трофеев Красной армии достанется в общей сложности девяносто семь паровозов, восемьдесят три вагона с продовольствием, сто семьдесят два - с овсом и шесть - с боеприпасами, а также девять цистерн с бензином и две - со спиртом.

Утром девятнадцатого сентября из Гродно в Скидель был направлен эскадрон польских улан при поддержке пехоты. При активной помощи лояльно настроенного населения город был взят. В ходе штурма поляки вели беспорядочный огонь и, не раздумывая, метали гранаты, в результате чего центральная часть города выгорела почти полностью, а попавшиеся под руку жители получили ранения различной тяжести.

С восставшими поляки также не церемонились. Участники восстания были подвергнуты жестоким издевательствам. Им выкалывали глаза, вырывали языки, вырезали на теле красные звезды. Комсомольца Почимка Лазара на мелкие куски изрубили саблями. Родственников жертв под угрозой смерти заставляли смотреть на совершаемые зверства.

Тех, кто поддерживал восстание, не принимая в нем непосредственного участия, поляки швыряли на землю, сапогами прижимали их лицом к земле и заставляли ее целовать, приговаривая при этом: «Целуйте, жиды-коммунисты, польскую землю, она никогда не будет вашей!»

Расправу над мирным населением остановил летучий отряд капитана Чернявского, отправленный на разведку командиром наступавшей на Гродно моторизованной группы комбригом Розановым. Обнаружив в Скиделе польский отряд, Чернявский, имевший в своем распоряжении два танка и два бронеавтомобиля, не задумываясь, принял решение об атаке.

Разделив отряд надвое, Чернявский атаковал поляков сразу с севера и с востока. Пытаясь остановить танки, поляки подожгли деревянный мост через реку Скиделянку, однако советские танкисты решительно направили свои машины прямо в огонь, успев проскочить по горящему мосту прежде, чем тот рухнул.

Оказавшись под прицелами пушек и пулеметов, польские солдаты и жандармы поспешили сдаться. Расправа над жителями Скиделя была прекращена, однако к моменту вмешательства советских войск двадцать шесть человек были зверски убиты и еще около сотни избиты или изувечены. Сам капитан Чернявский впоследствии будет рассказывать, что ему стоило неимоверных усилий удержать своих танкистов от немедленной расправы над поляками.

Несмотря на провал Скидельского восстания и чудовищные последствия для его участников, была от него и ощутимая польза. Для подавления восстания поляки были вынуждены стянуть к Скиделю наиболее боеготовые части, что позволило Красно армии уже к вечеру девятнадцатого сентября выйти к границам Гродно, а на следующий день - овладеть им.

К вечеру двадцатого сентября Красная армия вышла на оговоренную секретным протоколом к советско-германскому договору о ненападении линию разграничения, после чего приступила к ликвидации оставшихся польских очагов сопротивления. Исключения составляли Брест-над-Бугом, захваченный Вермахтом еще до договоренности об отводе германских войск за линию разграничения, и Львов, все еще оборонявшийся от германских войск.

Силы Вермахта достигли Львова еще двенадцатого сентября. Тогда же отдельные части девяносто восьмого горно-егерского полка Фердинанда Шёрнера ворвались в город, однако полякам удалось отразить первый удар.

В тот же день окончательно сформировалось руководство Группы обороны Львова, возглавил которую отставной генерал Францишек Сикорский. Штаб группы составили тридцать шесть офицеров, группа унтер-офицеров, а также гражданские чиновники, в распоряжении которых на двенадцатое сентября было одиннадцать пехотных батальонов, сформированных по большей части из резервистов, пять артиллерийских батарей трехдюймовых орудий и кавалерийский дивизион.

Шёрнер же, столкнувшись со столь ожесточенным сопротивлением, предпочел не продолжать попытки штурма города, а взять его вместо этого в осаду. К вечеру двенадцатого сентября Львов был окружен германскими войсками с севера, запада и востока.

Тринадцатого сентября Вермахт в ходе ожесточенного сражения захватил Кортумову гору, располагавшуюся на западе Львова и открывавшую германцам отличную возможность для артиллерийских обстрелов всего города. Отбить гору поляки так и не смогут.

В последующие дни обстановка вокруг Львова принципиально не менялась. Поляки подтягивали во Львов подкрепления, накапливая войска для контрнаступления, Шёрнер же продолжал держать осаду самого города и захватывать населенные пункты в его окрестностях, перерезая полякам пути снабжения.

В ночь с восемнадцатого на девятнадцатое сентября ко Львову подошли части Волочиской армейской группы, обстрелявшие польские баррикады, прикрывавшие подступы к львовскому району Лычаков, и занявшие городок Винники. С прибытием Красной армии кольцо окружения вокруг Львова, наконец, замкнулось.

Девятнадцатого сентября советское командование предложило польскому командованию провести переговоры о сдаче города. Встреча состоялась в Винниках, однако прибывшие на переговоры польские офицеры не стали даже выслушивать предложение о капитуляции.

В тот же день Вермахт начал передавать позиции вокруг Львова частям красной армии.

Повторные переговоры состоялись двадцать первого сентября на Лычаковской улице. Советскую сторону на этих переговорах представлял лично комкор Голиков, польскую - командующий всеми войсками Львовского воеводства Владислав Лагнер.

В ходе переговоров Голиков пообещал, что в случае капитуляции Львова его жителям будут гарантированы безопасность, неприкосновенность частной собственности и возможность выехать в нейтральные страны, а с военными будут обращаться как с военнопленными, в полном соответствии с Гаагской конвенцией.

Весь вечер Лагнер обдумывал предложение Советского Союза. Собрав совещание и обсудив на нем положение города и возможности дальнейшей обороны, он пришел к выводу, что продолжение боевых действий вызовет лишь большие потери мирного населения и разрушение города.

На следующий день он подписал приказ о сдаче города.

Тогда же, двадцать второго сентября, состоялась передача Бреста-над-Бугом и Брестской крепости советской стороне. В десять часов утра нацистский флаг, развевавшийся над крепостью в течение пяти суток, был спущен под звуки военного марша, и части семьдесят шестого пехотного полка Вермахта покинули крепость.

В шестнадцать часов девятнадцатый армейский корпус торжественно, со знаменами и военным оркестром, промаршировал перед трибуной, на которой стояли как немецкие офицеры во главе с командующим корпусом Хайнцем Гудерианом, так и советские командиры, в том числе и командующий двадцать восьмой отдельной танковой бригады РККА Семен Кривошеин.

Пройдя мимо трибуны, части девятнадцатого корпуса направлялись на запад и покидали город, с востока же в него входили части Красной армии. К вечеру город был под контролем спешно созданной советской военной администрации.

28 сентября 1939 года. 13:32.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

Двадцать седьмого сентября в Москву на переговоры вновь прибыл министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп. В восемнадцать часов по Москве его самолет приземлился на Центральном аэродроме, а в двадцать два часа состоялась его первая встреча с товарищами Сталиным и Молотовым.

- Господин Сталин, - произнес Риббентроп после положенных по дипломатическому протоколу фраз. - Прежде, чем приступить к разговору об окончательной границе между Германией и Советским Союзом, я должен передать вам просьбу моего правительства о территориальных уступках.

Моя страна испытывает сильную нехватку нефти и леса, в связи с чем, от лица моего правительства, я прошу у вас уступить Германии нефтеносные районы в верхнем течении реки Сан, а также район Белостока и Августова, где располагаются обширные лесные массивы.

- Боюсь, господин Риббентроп, что о передаче земель на юге не может быть и речи, - покачал головой Сталин. - Эти территории уже обещаны Украинской Советской Социалистической республике, и я не могу отнять их у нее. Однако, мы можем предложить Германии значительные поставки нефти в обмен на необходимые нам промышленные товары.

- Понимаю, - по лицу Риббентропа было видно, что он не очень доволен ответом, но более он никак этого не проявил. - А Августов и Белосток?

- Это обсуждаемый вопрос, - ответил Сталин. - Завтра мы обсудим его на заседании Политбюро и к следующей встрече я буду готов дать вам свой ответ.

На том первая встреча и завершилась. На следующий день состоялось внеочередное заседание Политбюро, на которое в качестве консультанта по военным вопросам был приглашен также командарм Шапошников.

- Итак, товарищи, - начал Сталин. - Вчера вечером германский министр иностранных дел Риббентроп, прибывший для переговоров о новой государственной границе, попросил Советский Союз о территориальных уступках. В передаче Германии верховья реки Сан я отказал сразу, а на вопрос о передаче лесов в районе Августова и Белостока пообещал ответить после обсуждения. И теперь я хочу услышать ваше мнение по этому поводу.

- Если говорить в общем, то я считаю возможным пойти на определенные территориальные уступки, - произнес Молотов. - Но мы ведь исходим из того, что в ближайшие годы нам предстоит воевать с Германией. Не получится ли так, что, предавая Германии эти территории, мы отдадим ей удобный плацдарм для нападения на нашу страну?

- Товарищ Шапошников, что скажете? - поинтересовался Сталин. - Не повредит ли передача этих территорий Советскому Союзу?

- Не повредит, товарищ Сталин, - уверенно ответил Борис Михайлович. - Августовские леса представляют собой обширный хвойный лес, труднопроходимый для пехоты и почти непроходимый для техники. Потому не принципиально, кому он будет принадлежать на момент начала войны, наступление противника через этот лес я считаю практически невозможным.

- Это очень хорошо, что вы считаете наступление через эти леса невозможным, товарищ Шапошников, - кивнул Сталин. - Итак, повторю свой вопрос, пойдем мы на территориальные уступки Германии?

- По имеющимся у меня сведениям, в Верховном командовании Вермахта крайне недовольны передачей нам Бреста и отступлением от Львова, - заметил Киров. - Германские генералы воспринимают это как позорную капитуляцию. Мне кажется, сейчас будет полезно их успокоить, пойдя на некоторые уступки.

- Если это причинит нам вреда, то можно и уступить, - согласился Ворошилов. - Только вот отдавать им огромный лес целиком… не жирно им будет?

- Размер уступок еще подлежит обсуждению, Клим, - пояснил Сталин. - Сейчас меня интересует принципиальное решение по данному вопросу.

- Ну, в таком случае, я не против, - сообщил Ворошилов.

Решение о передаче Германии части Августовских лесов было принято большинством голосов, против высказались лишь товарищи Андреев и Каганович. Когда члены Политбюро стали расходиться, Киров слегка задержался.

- Товарищ Сталин, у тебя есть несколько минут? - поинтересовался Сергей Миронович.

- Несколько минут у меня есть, - кивнул Сталин, бросив взгляд на настенные часы. - У тебя что-то серьезное?

- Это как посмотреть, - ответил Киров.

- Хорошо, идем, - указал Сталин на дверь. - Поговорим в кабинете.

Пройдя через дверь, отделявшую зал заседаний Политбюро от кабинета Сталина, Сергей Миронович и Иосиф Виссарионович уселись за совещательным столом друг напротив друга.

- Итак, Сергей, я тебя слушаю, - произнес Сталин, взяв в руки трубку и начав набивать ее табаком.

- Помнишь прошлогоднюю попытку похищения Максима Белова? - спросил Киров. - Мы, наконец, узнали, кто был его заказчиком.

- Вот как? - заинтересовался Сталин. - И кто же это был?

- Военный атташе при польском посольстве полковник Константы Зборовский, - ответил Киров. - Уже после попытки похищения Максима мы установили, что он не просто военный атташе, но еще и кадровый сотрудник польской разведки. Но, поскольку Зборовский пользовался дипломатическим иммунитетом, никаких мер, кроме наружного наблюдения, мы в его отношении предпринять не могли.

И лишь когда наши войска вошли в Польшу, а товарищ Молотов объявил о несостоятельности польского государства, мы арестовали полковника Зборовского.

И тут-то начинается самое интересное!

В ходе допросов выяснилось, что Зборовский не только являлся кадровым разведчиком, что, в общем-то, нормально для дипломата, но еще и подрабатывает в так называемом Бюро Целлариуса. Это особое подразделение германской военной разведки, работающее в странах Прибалтики и Финляндии.

По предоставленной мне Осинформбюро информации, в «той истории» это подразделение было создано фрегаттен-капитаном Александром Целлариусом только в тридцать девятом году. У нас же оно появилось на год раньше, почти сразу после вывода советских войск из Испании. И именно из этого бюро Зборовский получил задание организовать похищение Максима.

- Значит, германская разведка на год раньше создала свое разведывательное подразделение вблизи советских границ, и это подразделение организовало похищение товарища Белова, - раскурив трубку, задумчиво произнес Сталин. - И что из этого следует, товарищ Киров? А следует из этого то, что господин Канарис воспринимает нас гораздо серьезнее, чем в «той истории», а еще то, что он, как минимум, подозревает о роли товарища Белова в наших успехах.

- Я пришел к таким же выводам, - кивнул Киров.

- И что ты собираешься в данной ситуации предпринять? - поинтересовался Сталин.

- Уже предпринимаем, - ответил Киров. - Иностранный отдел собирает информацию по Бюро Целлариуса. Если установим их агентов, начнем поставлять им тщательно подготовленную дезинформацию.

- Хорошо, - кивнул Сталин. - А что насчет товарища Белова?

- Наружное наблюдение с него никто не снимал, - сообщил Киров. - Людей к нему я распорядился приставить надежных, если что - помогут.

- Хорошо, Сергей, присматривай за товарищем Беловым, - произнес Сталин. - Даже если забыть о ценности товарища Белова, мы должны позаботиться о нем хотя бы из благодарности за то, что он уже для нас сделал!

С последним утверждением Киров был полностью согласен. Если бы не Максим, он бы уже без малого пять лет отдыхал возле кремлевской стены.

29 сентября 1939 года. 05:00.

Кабинет В. М. Молотова. Москва, улица Большая Лубянка, дом 5.

Вечером двадцать восьмого сентября состоялась вторая и заключительная часть переговоров о новой государственной границе. Советскую сторону на этих переговорах представляли товарищи Сталин, Молотов и Шапошников, а германскую — Иоахим фон Риббентроп и несколько представителей германского министерства иностранных дел.

После приветственных фраз началось обсуждение линии новой государственной границы, в ходе которого Сталин сообщил Риббентропу о готовности перенести на юг границу в Августовском лесу. Советская сторона также отказывалась от территорий в междуречье Нарева и Буга восточнее линии Остров — Остроленка, германцы же передвинули границу на север в районе Равы-Русской. Долгие споры вызвал вопрос Перемышля, отошедшего в конечном итоге советской стороне.

Переговоры затянулись до глубокой ночи. Лишь в пять часов утра двадцать девятого сентября Сталин и Риббентроп подписали карту с нанесенной на нее линией границы, после чего уже Молотов с Риббентропом подписали договор о границе между Германией и Советским Союзом.

Помимо договора был также подписан и конфиденциальный протокол, регламентировавший обмен захваченными сторонами польскими военнопленными, а также перемещение польских граждан между зонами ответственности.

Согласно протоколу, советская сторона должна была рассортировать захваченных в плен польских солдат и офицеров по месту жительства, после чего тех, кто проживал на присоединенных к Советскому Союзу территориях, отправить по домам, прочих же отправить в Германию. Германская сторона должна была поступить аналогичным образом.

Бывшие же польские граждане получали право самостоятельно решать, на чьей территории они хотят жить. Принять решение и, при желании, переехать они могли до конца тысяча девятьсот сорокового года.

29 сентября 1939 года. 16:30.

Кабинет Л. М. Кагановича. Москва, Сенатский дворец Кремля.

В то время, пока нарком иностранных дел Вячеслав Молотов отсыпался после переговоров, его приемник на посту председателя Совета народных комиссаров Лазарь Каганович задумчиво смотрел на лежавшую на его столе докладную записку и не совсем понимал, что ему с ней делать.

Документ этот был написан еще на имя Молотова и зарегистрирован в секретариате Совнаркома в июне сего года. Но Вячеслав Михайлович в тот момент был полностью погружен в англо-франко-советские переговоры, и ему было не до докладных записок. В июле же он и вовсе оставил пост председателя Совнаркома.

Сменивший Молотова Каганович первое время был занят приемом дел у своего предшественника и до докладной записки добрался тоже далеко не сразу. Вот так и вышло, что документ, поступивший в июне, оказался рассмотрен только в сентябре.

Рассмотрение документа осложнялось еще и тем, что его текст изобиловал множеством специфических терминов, не вполне понятных Кагановичу. Суть же докладной записки, подписанной доктором биологических наук Исааком Израилевичем Презентом и завизированной президентом Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук Трофимом Денисовичем Лысенко, заключалась в том, что Вавилов и его приспешники, продвигая свои заведомо враждебные буржуазные теории, ведут тем самым борьбу против теорий и работ Лысенко, имеющих решающее значение для сельского хозяйства Советского Союза.

Каких-нибудь пять лет назад подобная записка легко стала бы поводом для ареста как самого Вавилова, так и его сторонников, однако с тех пор, как пост народного комиссара внутренних дел занял товарищ Киров, многое поменялось.

Каганович напрасно считал, что Киров не обладает достаточной жесткостью для должности наркома внутренних дел. При всем своем внешнем добродушии Сергей Миронович сумел вывести работу вверенного ему наркомата на весьма высокий уровень. Шпионы обезвреживались, преступники ловились - и все это практически незаметно для народа! Лишь изредка Киров настаивал на публичных процессах, и чаще всего это были дела, связанные с вредительством и саботажем, вроде дела Харьковского паровозостроительного завода тридцать шестого года.

И хоть Каганович по-прежнему был не согласен с тем, что репрессии должны быть точечными, он даже не пытался как-либо повлиять на Кирова и заставить его действовать жестче. Давить на человека, пользовавшегося безоговорочной поддержкой товарища Сталина и обладавшего какой-то невероятной осведомленностью по самым разным вопросам, было не самым разумным решением. Вместо этого Лазарь Моисеевич, как опытный аппаратчик, предпочитал поддерживать с Сергеем Мироновичем ровные товарищеские отношения.

Сняв трубку с телефонного аппарата, Каганович набрал прямой номер Кирова.

- Алло, товарищ Киров? Это вас Каганович беспокоит! - поздоровался Лазарь Моисеевич.

- Здравствуйте, товарищ Каганович! - ответил Киров. - Чем могу помочь?

- Скажите, вы не могли бы ко мне подъехать? - спросил Каганович. - У меня возник один вопрос, и мне кажется, что вы можете помочь мне в нем разобраться!

- Через час вас устроит? - уточнил Сергей Миронович.

- Вполне! - согласился Каганович. - Жду!

29 сентября 1939 года. 17:25.

Кабинет Л. М. Кагановича. Москва, Сенатский дворец Кремля.

Киров явился в кабинет Кагановича за пять минут до назначенного времени. Потратив несколько минут на приветствия и общие фразы, Лазарь Моисеевич перешел к делу.

- Вот, прочтите, товарищ Киров, - произнес Лазарь Моисеевич, протягивая Сергею Мироновичу докладную записку. - Эта докладная записка поступила в Совнарком еще в июне, но так уж вышло, что ознакомился с ней я только сегодня. И, судя по ее содержимому, упомянутых в ней товарища Вавилова и его единомышленников нужно немедленно арестовать!

- Позвольте, - Киров взял в руки бумагу и бегло пробежал ее глазами, выхватывая из ключевые моменты.

«Хору капиталистических шавок от генетики в последнее время начали подпевать и наши отечественные морганисты. Вавилов в ряде публичных выступлений заявляет, что «мы пойдём на костёр», изображая дело так, будто бы в нашей стране возрождены времена Галилея. Вавилов и вавиловцы окончательно распоясались, и нельзя не сделать вывод, что они постараются использовать международный генетический конгресс для укрепления своих позиций и положения…

Если судить по той агрессивности, с которой выступают Вавилов и его единомышленники, то не исключена возможность своеобразной политической демонстрации «в защиту науки» против её «притеснения» в Советской стране. Конгресс может стать средством борьбы против поворота нашей советской науки к практике, к нуждам социалистического производства, средством борьбы против передовой науки…» - строки из заключительной части записки были особо отмечены Сергеем Мироновичем.

- Если честно, данный документ похож скорее на донос, чем на докладную записку, - прокомментировал Киров.

- Да, что-то, похожее на донос, определенно, есть, - согласился Каганович. - Но все же это официальный документ, подписанный, к тому же, уважаемыми учеными. Мы просто обязаны принять меры!

- Меры мы обязательно примем, - пообещал Киров. - Что же касается уважаемых ученых, то имя товарища Презента мне раньше не встречалось, а вот про товарища Лысенко я что-то слышал, причем довольно нелицеприятное… Вот что, товарищ Каганович, вы позволите сделать пару звонков?

- Пожалуйста… - удивленный внезапной сменой темы, ответил Лазарь Моисеевич и указал рукой на телефон.

- Благодарю, - кивнул Сергей Миронович, снимая трубку и набирая номер. - Алло, Александр Николаевич? Киров на проводе! Да, будьте добры!

Даже не слыша реплик собеседника Кирова, Каганович легко сообразил, что тот звонит Сталину.

«Неужели вопрос с Вавиловым настолько серьезный, что требует вмешательства лично Сталина?» - недоуменно подумал Каганович.

- Здравствуй, товарищ Сталин! - после паузы произнес Киров. - Тут у товарища Кагановича один интересный вопрос образовался, и я подумал, что стоит посвятить его в тайну Осинформбюро. Да, с раскрытием информации об источнике. Да, товарищ Сталин, я думаю, что это будет полезно товарищу Кагановичу, во всяком случае, товарищ Молотов, будучи председателем Совнаркома, активно запрашивал в Осинформбюро информацию. Само собой, я проконтролирую, чтобы товарищ Каганович дал все необходимые подписки! До свидания! - повесив трубку, Сергей Миронович посмотрел на Кагановича. - Ну вот, товарищ Сталин разрешил ознакомить вас с источником информации, на основании которой принимаются особо важные государственные решения.

- И что же это за источник? - спросил сгорающий от любопытства Каганович.

- Не здесь, - покачал головой Киров. - Данный вопрос я готов обсуждать в кабинете товарища Сталина, в моем собственном кабинете и на территории Осинформбюро. Все прочие места я считаю недостаточно надежными. Сейчас я сделаю еще один звонок и мы с вами отправимся в Осинформбюро.

- Все настолько серьезно? - спросил Каганович.

- Более чем, - кивнул Киров, вновь снимая трубку. - Алло, Максим? Здравствуйте, это Сергей Миронович! Вы не могли бы подойти в Осинформбюро? Нам с товарищем Кагановичем нужен ваш совет. Хорошо, Максим, до встречи! - закончив разговор, Сергей Миронович повесил трубку. - Ну вот, товарищ Каганович, нужный нам товарищ подойдет минут через сорок пять, я как раз успею ввести вас в курс дела. Идемте!

29 сентября 1939 года. 18:19.

Особое информационное бюро. Москва, Кремлевский арсенал.

- Даже не знаю, во что мне труднее поверить, - покачал головой Каганович. - В то, что существует источник информации из будущего, или же в то, что вы с товарищем Сталиным так легко решили ему довериться!

- Ну, пока что большая часть сведений из будущего соответствует действительности, - заметил Киров. - Некоторые же расхождения объективно обусловлены внесёнными нами изменениями в историю.

В это время в дверь переговорной, где сидели Киров и Каганович, постучали.

- Разрешите? - поинтересовался заглянувший в переговорную молодой человек.

- Да, Максим, заходите! - ответил Киров. - Вот, познакомьтесь, товарищ Каганович, это тот самый Максим Белов, про которого я вам только что рассказывал!

- Здравствуйте, товарищ Каганович, - вежливо кивнул Белов. - Здравствуйте, Сергей Миронович! - пожал он руку Кирову.

Пока Белов пристраивал на вешалку кожаный плащ и краповый берет, Каганович вовсю его рассматривал. В конце концов, не каждый же день увидишь человека из будущего!

Гость из будущего оказался высоким молодым человеком лет двадцати на вид. Одет он был в повседневную форму сотрудника НКВД, придававшую ему весьма серьезный вид, усиленный к тому же двумя орденами Красного Знамени и нагрудной кобурой с крупным пистолетом внутри.

- Так вот вы какой, товарищ Белов, - произнес, наконец, Лазарь Моисеевич. - А выглядите неплохо, по-боевому! Скажите, а как вы в столь молодом возрасте заслужили целых два ордена Красного Знамени?

- Первый орден я получил за разработку комплекса пехотного снаряжения, а второй - по совокупности заслуг в Испании, - ответил Белов.

- Вот как? - заинтересовался Лазарь Моисеевич. - А…

- Товарищ Каганович, я думаю, у вас еще будет возможность пообщаться с Максимом и задать ему интересующие вас вопросы, - мягко перебил Кагановича Киров. - А сейчас давайте все-таки вернемся к вопросу, ради которого мы здесь собрались. Присаживайтесь, Максим, и взгляните на один любопытный документ!

Каганович достал из папки докладную записку и протянул ее Белову.

Едва только взглянув на шапку документа, Белов едва заметно поморщился. Читал он быстро, но по его сосредоточенному выражению лица было ясно, что он не просто просматривает текст, а тщательно усваивает содержащуюся в нем информацию.

- Сожгите, - произнес Белов, брезгливо, словно дохлую крысу, кладя документ на стол.

- Боюсь, это невозможно, - сообщил Каганович, удивленный реакцией молодого человека. - Это официальный документ, и…

- Лысенко сожгите, - пояснил Белов. - Документ оставьте.

- Все настолько серьезно? - спросил Киров, не дав возмутившемуся Кагановичу произнести ни слова. - Максим, сколько я вас знаю, вы были противником крайних мер…

- Ну, насчет «сжечь» я, пожалуй, погорячился, - признал Белов. - А вот посадить его лет на десять определенно стоит! Мало кто принес советской науке столько вреда, сколько Трофим Денисович Лысенко!

- И у вас есть подтверждающие это сведения? - уточнил Каганович.

- Информация о Лысенко у нас должна быть, - ответил Белов. - Одну минуту, я принесу запасной ноутбук!

Белов вышел из переговорной и через несколько минут вернулся с ноутбуком подмышкой. Воткнув вилку блока питания в розетку, он открыл крышку ноутбука и нажал кнопку включения. Через пару секунд на экране засветился четырехцветный флажок Microsoft.

- Максим, если я ничего не путаю, раньше для включения ноутбука вы пользовались настольным трансформатором, - заметил Киров.

- Мы установили в электрощитовой стационарный трансформатор и развели по некоторым помещениям сеть на двести двадцать вольт, - ответил Белов. - Так, сейчас найду, что у меня есть на Лысенко…

Вооружившись мышкой, Белов принялся листать папки в поисках нужной статьи.

- Вот, нашел! - удовлетворенно кивнул Белов, открывая нужный файл. - Итак, Трофим Денисович Лысенко, родился двадцать девятого сентября тысяча восемьсот девяносто восьмого года. Так, это не интересно…

Вот… В двадцать пятом году Лысенко окончил Киевский сельскохозяйственный институт по специальности «агрономия», после чего был направлен на селекционную станцию в городе Гянджа. Ему была поставлена задача по выращиванию в Азербайджане бобовых культур с целью их последующего запахивания в почву в качестве «зеленых удобрений».

Тут Лысенко просто повезло. Зима была мягкой, и высаженный им горох выжил. Зато, когда в Гянджу приехал корреспондент «Правды», Лысенко по полной использовал представившийся шанс. Впечатленный общением с молодым агрономом журналист написал о нем крайне хвалебную статью, в которой назвал его «босоногим профессором».

Там же, в Гяндже, Лысенко начинает работу по так называемой яровизации, то есть контролируемому охлаждению семян перед посевом с целью сократить сроки вегетации растений и обеспечить их вызревание в более холодном климате. Первоначально его в этом поддерживал Николай Иванович Вавилов, который видел в яровизации способ синхронизации цветения различных видов растений, что было необходимо ему для опытов по перекрестному опылению.

Лысенко же видел в яровизации способ повышения урожайности зерновых, утверждая, что этот прием позволит получить всходы на четыре-пять дней раньше обычного. Не дожидаясь проверки, Лысенко приступил к внедрению метода яровизации в колхозах.

Массовое внедрение яровизации окончилось неудачей. Основными причинами провала было отсутствие точных методик для различных сортов и разных регионов страны. Но, поскольку для сбора данных использовались рассылаемые по колхозам анкеты, Лысенко мог фабриковать данные, замалчивать неудобные для него результаты и говорить о яровизации как о небывалом успехе.

Затем Лысенко переводят в Одессу, где он занимается выведением новых сортов пшеницы ускоренным методом. Свойства гибридов в первом поколении весьма нестабильны, именно поэтому опытные селекционеры выводят новые сорта в среднем за десять-двенадцать лет.

Собственно, селекционеры и выступали против ускоренного метода, но тогдашний нарком земледелия Яков Аркадьевич Яковлев потребовал «прекратить играть в науку и повернуться лицом к требованиям социалистического сельского хозяйства». Кончилось все предсказуемо: всходы полученных ускоренным методом сортов оказались неравномерны, а зерна - плохого качества. Лысенко пообещал быстро исправить недостатки новых сортов, да только воз и ныне там.

Впрочем, были у Лысенко и реальные успехи. Именно он предложил методику чеканки растений, которая заключалась в обрезании побегов в определённый период их роста, что ускоряет переход растений к плодоношению. Методика эта используется и в двадцать первом веке.

В тридцать шестом году на выездной сессии ВАСХНИЛ Лысенко вступил в дискуссию с Вавиловым, в ходе которой отрицал как общетеоретические знания своих оппонентов, так и их практическое воплощение в селекционной работе.

Не имея познаний в области генетики, позволявших на равных дискутировать с Вавиловым и другими учеными, Лысенко начал обвинять своих оппонентов в пособничестве мировому империализму, приверженности лженаучным буржуазным теориям, вредительстве и прочих грехах.

К борьбе Лысенко с генетиками можно отнести и запрет на участие советских ученых в седьмом международном генетическом конгрессе в Эдинбурге, упомянутом в данном… э-э-э, документе, - было видно, что Белову хотелось сказать другое слово, но он сдержался. - А ведь если бы этим летом наши ученые во главе с Вавиловым приняли участие в конгрессе, это показало бы всему миру, что советская наука развивается на одном уровне с ведущими державами!

Кончиться это противостояние должно тем, что в сороковом году, после череды доносов, Вавилов будет арестован и… - тут Белов прервался и открыл другой файл. - Вот, нашел… В «той истории» Николай Иванович Вавилов умер в саратовской тюрьме в тысяча девятьсот сорок третьем году.

Вернувшись к статье про Лысенко, Белов быстро пролистал ее до конца, по диагонали просматривая ее содержимое.

- Про послевоенные подвиги Лысенко нужно читать? - уточнил Белов. - Там тоже много чего интересного.

- Не нужно, - покачал головой Киров. - Будущие подвиги гражданина Лысенко к делу не пришьешь, так что не стоит и тратить на них время. Хотя, распечатайте мне эту статью, я с ней потом ознакомлюсь!

- Сделаем, Сергей Миронович! - кивнул Белов.

- Товарищ Белов, исходя из прочитанного вами выходит, что Лысенко без малого пятнадцать лет обманывал руководство страны? - спросил Каганович, все еще относившийся к информации из будущего с определенным недоверием.

- Получается, что так, - кивнул Белов. - Впрочем, есть у меня мысль, почему так вышло…

- И почему же, по-вашему, так получилось? - заинтересовался Каганович.

- Дело в том, что неспециалисту очень трудно оценить потенциал генетических исследований, - ответил Белов. - Для непосвященных генетика - это нечто непонятное, что-то, что требует многих лет исследований, причем без гарантии полезных результатов.

Лысенко же предлагал простые решения, обещавшие быстро решить все проблемы сельского хозяйства. Понятно, что руководство страны отдавало предпочтение тому, кто обещает решение быстро и недорого, а не тем, кто предлагает долгие исследования с неясными перспективами.

Я, конечно, тоже хорош! Вспомни я про Лысенко году в тридцать пятом и доложи Сергею Мироновичу - все могло бы быть гораздо проще…

- То, что вы, Максим, не вспомнили про Лысенко раньше - это, конечно, плохо, но кроме вас в НКВД еще много людей работает, и никто из них ничего не заметил, - возразил Белову Киров. - Так что все мы в данной ситуации хороши!

- Самокритика, товарищи, это, конечно, прекрасно, но что мы теперь будем со всем этим делать? - спросил Каганович.

- В армии, насколько мне известно, спрашивать обычно начинают с младших по званию, - усмехнулся Киров. - Максим, у вас есть идеи?

- Давайте используем докладную записку как повод начать расследование, - подумав, предложил Белов. - Сперва вызовем для беседы Вавилова и некоторых его единомышленников, установим, что в записке содержатся факты клеветы и оговоров уважаемых ученых, после чего займемся уже Лысенко, Презентом и прочими их соратниками.

- Допустим, - кивнул Киров. - Под это дело мы заодно установим факты мошенничества и подтасовок со стороны Лысенко, после чего его можно будет арестовывать.

- Арест Лысенко может вызвать возмущение в научных кругах, - возразил Белов. - А его сторонники могут выставить его мучеником, пострадавшим в результате происков наймитов мирового империализма, ну, или как там еще они клеймят своих оппонентов. Надо нам такое счастье?

На мой взгляд, Лысенко нужно сперва вывести на чистую воду, причем так, чтобы это признало большинство наших ученых, и только потом принимать в отношении него какие-то меры.

- Значит, после сбора доказательств нужно организовать публичную дискуссию, на которую пригласить как сторонников Лысенко, так и его противников! - осенило Кагановича. - И пусть он публично ответит на каждый пункт обвинений.

- А еще нужно потребовать, чтобы Лысенко публично развенчал теории, которых придерживаются Вавилов и его сподвижники, - добавил Белов. - Научно, замечу, развенчал, а не как обычно, при помощи идеологических штампов. Кстати, факт использования марксистско-ленинской риторики в целях унижения своих оппонентов также можно поставить ему в вину, как вредящий не только советской генетике, но и коммунистической идее в целом!

- Интересная идея, Максим! Мы ее обязательно используем, - кивнул Киров. - Что ж, план действий мы наметили, думаю, на сегодня пора заканчивать. Мне еще товарищу Сталину обо всем этом докладывать, а ведь он тоже в свое время поверил Лысенко и всячески поддерживал его начинания! Мне трудно даже представить, как он воспримет новость, что его много лет обманывали…

2 октября 1939 года. 18:45.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

- Вот, значит, как, - произнес Сталин крайне спокойным тоном, за которым скрывалась тщательно сдерживаемая злость. - Значит, товарищ Лысенко, которого мы так поддерживали и на которого возлагали столько надежд, на самом деле всего лишь самый обычный авантюрист и карьерист?

- Из имеющихся у Максима документов выходит, что так, - подтвердил Киров. - Точно же я смогу тебе ответить на этот вопрос только после проведения тщательной проверки.

- Действуй, Сергей, - распорядился Сталин. - И пусть твои сотрудники тщательно документируют каждый факт обмана или подтасовок, даже самый мелкий. Я знаю, ты не любишь публичные процессы, но в данном случае подобный процесс просто необходим. Мы должны показать, что никто не может безнаказанно обманывать партию и правительство, тем более настолько долгое время!

- Сделаю, - кивнул Киров.

Для расследования деятельности Лысенко на селекционные станции в Гяндже и в Одессе были отправлены сотрудники госбезопасности, причем не из местных управлений, а из центрального аппарата. На местные кадры Киров в данном случае предпочел не полагаться.

Чтобы уточнить список колхозов и совхозов, в которых проводились работы по яровизации, якобы дававшие высокие урожаи, были подняты подшивки журнала «Бюллетень яровизации», редактором которого был сам Лысенко и в котором публиковались результаты его работ. Предстояла долгая и кропотливая работа по сравнению победных реляций Лысенко с данными о реальной урожайности на местах.

Также на Сергея Мироновича свалилась еще и задача по организации охраны новой государственной границы. С четвертого октября начался отвод частей Красной армии на восток, и до его завершения пограничникам предстояло обустроить пограничные заставы, установить пограничные столбы и организовать контрольно-следовые полосы.

В лагерях военнопленных и интернированных в Катыни, Тарнополе и других городах сотрудники НКВД приступили к сортировке контингента, чтобы определить, кого отправить домой, а кого передать Германии. А чтобы избежать обвинений в массовых убийствах польских солдат и офицеров сотрудниками НКВД, как это произошло в «той истории», Киров с одобрения Сталина пригласил в лагеря наблюдателей от Лиги Наций и Международного Красного Креста.

В Генеральном штабе РККА началась работа по осмыслению полученного во время польского похода опыта, что уже привело к появлению директив «О необходимости выдерживания темпов продвижения», составленной по итогам первых дней наступления, когда вырвавшиеся вперед части отрывались от тылов и оставались без топлива, и «О недопущении использования в бою танков без пехотного сопровождения», являвшейся осмыслением сражения за Вильно.

Не до отдыха было и наркому иностранных дел Молотову. Стоило ему немного отдохнуть от переговоров с Риббентропом, как к нему обратился японский посол Сигэнори Того с предложением обсудить условия урегулирования советско-монгольско-японского конфликта, выдвинутые им еще пятнадцатого сентября. На то, чтобы «дозреть» до переговоров, японцам потребовалось более двух недель.

Для участия в переговорах в Москву прибыл лично министр иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуока. Вначале японцы не хотели признавать границу между Монголией и Маньчжоу-Го по состоянию на январь тысяча девятьсот тридцать девятого года, ссылаясь на более старые карты, но Молотов все же сумел их «дожать».

После соглашения о границе между Монголией и Маньчжурией по предложению советской стороны был заключен пакт о нейтралитете между Советским Союзом и Японской империей.

Пакт о нейтралитете был подписан четвертого октября, а уже на следующий день части шестой армии генерала Огису, более месяца сидевшие в окружении, были отконвоированы на территорию Маньчжоу-Го. К началу октября погода в Монголии заметно испортилась, по ночам бывали и заморозки, так что протяни японцы с переговорами еще неделю-другую, и среди японских солдат начался бы самый натуральный мор.

Словом, работы всем хватало.

Однако все когда-нибудь заканчивается, закончилась и советско-польская война. К шестнадцатому октября красноармейцы вернулись в пункты постоянной дислокации, а пограничные войска приступили к охране границы.

В Брест-над-Бугом, после вхождения в состав Белоруссии ставший просто Брестом, был направлен комдив Карбышев, лучший в Советском Союзе специалист по военно-инженерному делу. Ему предстояло провести оценку укреплений Брестской крепости и выработать рекомендации по их модернизации, а в дальнейшем - разработать план линии укреплений на всем протяжении советско-германской границы.

С перемещением границы на запад укрепление бывшей советско-польской границы и не думало останавливаться, более того, на строительство оборонительных сооружений были переброшены дополнительные рабочие и техника. По замыслу верховного главнокомандования эти укрепления должны стать второй линией обороны от германского вторжения.

В Монголию сразу же после подписания соглашения об урегулировании территориальных споров с Маньчжоу-Го с рабочим визитом был отправлен нарком пищевой промышленности Микоян. В задачу Анастаса Ивановича входило заключить с товарищем Чойбалсаном договор о поставках в Советский Союз большого количества говядины, баранины и конины в течение последующих пяти лет.

Таким образом, к октябрю тридцать девятого года на восточных рубежах Советского Союза наступил мир, а западные границы были отодвинуты от столицы страны и республиканских центров. Теперь предстояло отодвинуть границу и от Ленинграда, но товарищ Сталин, знакомый с событиями «той истории», предполагал, что и в этот раз это будет непросто.

Часть третья, глава двенадцатая. ПОВОД К ВОЙНЕ.

«Мы будем преследовать террористов везде.

В аэропорту - в аэропорту. Значит, вы уж меня извините,

в туалете поймаем, мы и в сортире их замочим, в конце концов!»

Владимир Путин, российский политик.

Две недели спустя...

16 октября 1939 года. 18:31.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

Вечером шестнадцатого октября товарищ Сталин собрал в своем кабинете совещание, на которое, помимо товарищей Кирова, Ворошилова и Молотова, пользовавшихся особым доверием вождя и являвшихся постоянными участниками обсуждения всех ключевых политических вопросов, был также приглашен и капитан государственной безопасности Белов. На повестке дня стоял финляндский вопрос.

- Здравствуйте, товарищи! - поприветствовал Иосиф Виссарионович всех присутствующих. - Я собрал вас для того, чтобы обсудить с вами вопрос обеспечения безопасности Ленинграда в грядущей войне. Отодвинуть Ленинград от границы мы не можем, поэтому нам необходимо отодвинуть границу от Ленинграда. Товарищ Молотов, доложите, пожалуйста, товарищам положение дел на сегодняшний день!

- Да, товарищ Сталин, - встав с места, Вячеслав Михайлович открыл лежавшую перед ним папку. - Первая попытка заключить советско-финляндский оборонительный договор была предпринята Борисом Аркадьевичем Рыбкиным еще в апреле прошлого года, сразу после аншлюса Австрии. Товарищ Рыбкин сообщил финляндскому министру иностранных дел Эйно Холсти, что советское правительство уверено в скором нападении Германии на Советский Союз, частью которого будет фланговый удар через территорию Финляндии.

Рыбкин также предупредил, что если Финляндия позволит немцам использовать свою территорию для нападения на Советский Союз, Красная армия нанесет по ее территории превентивный удар. С другой стороны, если финны окажутся готовы оказать Германии решительное сопротивление, то Советский союз окажет им всестороннюю военную и хозяйственную помощь.

В течение последующих пяти месяцев товарищ Рыбкин неоднократно встречался как с премьер-министром Финляндии Аймо Каяндером, так и с финским министром финансов Вяйнё Таннером, пытаясь убедить их в обоюдной выгоде подписания оборонительного договора. Но все его усилия оказались тщетными, в августе тридцать восьмого года правительство Финляндии ответило на предложение Рыбкина решительным отказом.

В следующем году было предпринято еще несколько попыток заключить с Финляндией оборонительный союз, последняя из которых состоялась пятого октября. И снова финны ответили отказом, ссылаясь на то, что Финляндия не может заключить подобный союз, поскольку он противоречит ее политике полного нейтралитета, а Советский Союз уже заключил с Германией пакт о ненападении и теперь может не опасаться агрессии с ее стороны.

- Красиво они использовали пакт о ненападении, чтобы отказать нам в заключении союза, - прокомментировал Максим. - И не объявишь ведь о нашей уверенности в том, что Германия его нарушит…

- Не без этого, - кивнул Молотов. - Как бы то ни было, но, не сумев заключить оборонительный союз, мы приняли решение обсудить возможность обмена территориями. Делегация, возглавляемая вполне разумным и не страдающим русофобией политиком Юхо Кусти Паасикиви, прибыла в Москву двенадцатого октября.

В ходе переговоров, проходивших с двенадцатого по четырнадцатое октября, мы предложили финнам отодвинуть границу от Ленинграда на девяносто километров, передать Советскому Союзу острова Гогланд, Лаавансаари, Тютярсаари и Сейскари, а также сдать нам в аренду на тридцать лет полуостров Ханко для организации военно-морской базы. Взамен мы предложили передать Финляндии часть Карелии площадью вдвое больше той, что мы получим от финской стороны, а также пообещали не возражать против вооружения Финляндией Аландских островов.

Во время доклада Молотова Максим, перед совещанием освеживший в памяти события советско-финляндской войны из «его истории», поглядывал в лежавший перед ним лист с заметками и кивал, видя совпадения между тем, что было тогда и что происходит сейчас.

На этом первый этап переговоров и завершился, - тем временем закончил свой доклад Молотов. - Второй этап переговоров, во время которого финская сторона должна будет дать ответ на наши предложения, должен начаться третьего ноября.

- Не согласятся, - покачал головой Максим. - Финны согласятся передать нам только цепочку островов, тянущуюся вдоль основного фарватера в Финском заливе, и ближайшие к Ленинграду территории восточнее Териоков, а сами при этом будут добиваться советско-финляндского торгового соглашения и права милитаризации Аландских островов.

- Да, товарищ Белов, я читал о том, что в вашей истории нам не удалось достигнуть желаемых результатов, - кивнул Вячеслав Михайлович. - И, похоже, что в этот раз результат окажется тем же самым. Милитаризация Аландских островов - слишком высокая цена за столь незначительные территориальные уступки.

- Я не могу понять, а что, собственно, финнам не нравится? - произнес Ворошилов. - На мой взгляд, обменять часть своей территории на вдвое большую по площади - это вполне себе неплохой вариант!

- Тут все непросто, Климент Ефремович, - вздохнул Максим, перед совещанием внимательно изучивший перипетии советско-финляндских отношений. - У того, что финны ответили отказом на наше предложение, есть как объективные, так и субъективные причины. Объективная заключается в том, что предложенная финнам земля в Карелии, несмотря на вдвое большую площадь, является значительно менее ценной, нежели та, которую мы просим у них взамен. Субъективная же причина заключается в антирусских настроениях значительной части финского населения, за что нужно сказать спасибо нашим царям-батюшкам. Вырастили врагов на наши головы!

- Как это? - не понял Ворошилов.

- Александр Первый присоединил Финляндию, бывшую ранее шведской провинцией, в тысяча восемьсот девятом году, после чего превратил ее в автономное Великое княжество Финляндское. Ему, видите ли, хотелось иметь в составе империи свою маленькую карманную Европу!

За последующие сто лет бывшая шведская провинция превратилась практически в автономное государство, имеющее свою конституцию, свои законы и свой парламент, в смысле - сейм. Собранные в Великом княжестве налоги не поступали в российский бюджет, а шли исключительно на местные нужды. Государственным языком до тысяча восемьсот шестьдесят третьего года оставался шведский, потом такой же статус получил и финский язык. Что там говорить, между Великим княжеством Финляндским и Российской империей даже своя граница с таможней была!

Дворяне и промышленники, проживавшие на территории Великого княжества Финляндского, были в подавляющем большинстве своем шведами. Вот они-то, вместе с примкнувшей к ним тонкой прослойкой местной финской интеллигенции, и насаждали в Финляндии антирусские настроения, в чем и добились значительных успехов. Русские для значительной части финнов являются врагами, и совсем неважно, что Российской империи вот уже более двадцати лет как не существует.

- Понятно... - протянул Ворошилов.

- Значит, Максим Иванович, вы считаете, что мирным путем отодвинуть границу от Ленинграда у нас не получится? - поинтересовался Сталин.

- Я думаю, что нет, - подтвердил Максим. - Господа Маннергейм и Паасикиви, как люди вполне трезвомыслящие, будут настаивать на поисках компромисса, но финский парламент упрется рогом и категорически откажется идти на территориальные уступки.

- Значит, придется решать этот вопрос военным путем, - заключил Сталин. - Положение, когда граница находится всего в тридцати километрах от Ленинграда, является для нас недопустимым. Максим Иванович, у вас есть что сказать по этому поводу?

- Есть, товарищ Сталин, - кивнул Максим. - На мой взгляд, в ходе войны нам придется решить две противоположные задачи. С одной стороны, нам нужно разгромить финнов с наименьшими потерями, а с другой - продемонстрировать нашу слабость.

- Это еще зачем? - возмутился Климент Ефремович.

- В моей истории после советско-финляндской войны Гитлер назвал Советский Союз колоссом на глиняных ногах, - сообщил Максим. - Будучи уверенным в нашей слабости, он отдал приказ о нападении на нашу страну сразу же, как только почувствовал себя готовым.

Здесь же мы уже вполне успешно показали себя в Испании, причем не только как хорошие бойцы, но и как учителя. Да, наши советники помогали республиканцам готовить Теруэльскую наступательную операцию, но провели они ее самостоятельно. А во время захвата Балеарских островов они уж точно обошлись без нашей помощи! Да и в Монголии Жуков вполне успешно окружил и взял в котел японскую армию.

Так что, даже если сам Гитлер и пребывает еще в иллюзиях относительно слабости неполноценных с его точки зрения славян, то генералы, сидящие в Верховном командовании вермахта, наверняка уже поняли, что мы в военном отношении далеко не олени. И они вполне могут убедить своего фюрера не спешить и подготовиться к войне с нами гораздо тщательнее, что грозит нам дополнительными трудностями. Мы, конечно, тоже потратим появившееся время на подготовку, но у Германии в этом плане будет несравнимо больше возможностей.

- В пользу того, что германских генералов всерьез заинтересовали наши военные успехи, говорит тот факт, что особое подразделение военной разведки, известное также как Бюро Целлариуса, у нас было создано на год раньше, чем в «тот раз», то есть практически сразу после вывода наших войск из Испании. Да и в сферу интересов данного бюро, помимо Финляндии и стран Прибалтики, теперь входит еще и Советский Союз, - сообщил Киров. - Так что я поддерживаю предложение Максима насчет того, что нам нужно дезинформировать противника и продемонстрировать ему нашу мнимую слабость.

- Весьма удачно в этом плане сложилось, что общую координацию советских и монгольских войск в районе Халхин-Гола осуществлял тот самый товарищ Штерн, что командовал нашими войсками в Испании, - заметил Максим. - А вот в Польше его не было, и, судя по отчетам, с которыми я ознакомился, командиры там регулярно совершали ошибки.

- То есть, Максим Иванович, вы предлагаете сделать вид, что у нас есть один умный командарм Штерн с парой неплохих командиров помельче, вроде того же Жукова, а все остальные, как вы выразились - олени? - усмехнулся Сталин, моментально просчитавший предложение Белова.

- Вроде того, товарищ Сталин! - кивнул Максим.

- Клим, как ты считаешь, возможно ли воплотить предложение товарища Белова в жизнь? - спросил Сталин у Ворошилова.

- Ну, если нужно просто насовершать ошибок - достаточно назначить на руководящие должности посредственных командиров, - усмехнулся Климент Ефремович. - А вот если нужно именно показать некомпетентность, избежав при этом реальных проблем - тут постараться надо! Поручу этот вопрос товарищу Шапошникову, пусть он подберет какие-нибудь глупости, допущенные во время разных учений, и подумает, как бы подостовернее их разыграть. Меня, если честно, больше волнует, как нам разгромить финнов с минимальными потерями.

- Как это ни странно, война с Финляндией может быть как крайне тяжелой, так и весьма легкой, - улыбнулся Максим. - Финны отстроили вдоль границы весьма серьезную линию укреплений, прорыв которой неизбежно будет сопряжен с большими потерями. Но у меня на ноутбуке есть подробная карта этих укреплений, при помощи которой наш генеральный штаб сможет нащупать слабые места обороны, на которых необходимо будет сосредоточить усилия. А уж после прорыва линии Маннергейма дорога на Хельсинки окажется практически свободной.

- И в самом деле просто, если все тщательно подготовить, - вынужден был признать Ворошилов. - Сразу же после получения от вас карты поручу Шапошникову начать подготовку плана финской кампании!

- Карта будет у вас завтра, максимум - послезавтра, - пообещал Максим.

- Отлично! - довольно кивнул Ворошилов.

- Скажите, товарищ Молотов, а если мы объявим мобилизацию и начнем сосредотачивать войска на границе - это может сделать финнов более сговорчивыми? - спросил Сталин.

- Сложно сказать, - подумав, ответил Молотов. - Финны могут испугаться, а могут и нет, но, в любом случае, западная пресса выставит нас агрессорами. Мне кажется, будет лучше, если мы начнем сосредотачивать войска подальше от границы, но так, чтобы иметь возможность быстро выдвинуть их на позиции для наступления... Простите, я не военный, не знаю, как это правильно сказать.

- Я вас понял, товарищ Молотов, - улыбнувшись, кивнул Ворошилов.

- Раз уж речь зашла о мнении других стран, нам нужно озаботиться достойным поводом к войне, - заметил Максим. - В прошлый раз поводом к войне стал обстрел из пушек советской приграничной деревеньки Майнила. История это откровенно мутная. Честно говоря, данный инцидент был выгоден именно нам, как повод для начала войны, и совсем невыгоден финнам. Были даже персонажи, вроде Хрущева, писавшие в своих мемуарах, что присутствовали на обсуждении данной провокации.

Правда это или нет, доподлинно неизвестно, но в моем времени весь мир был убежден, что обстрел Майнилы является советской операцией, проведенной под чужим флагом, а расследование этого инцидента было сфабриковано с целью создания формального повода для нападения на Финляндию. Мне лично, однако, не хочется верить в то, что мы пошли на обстрел из пушек собственной деревни, чтобы начать войну с Финляндией.

Как бы там ни было на самом деле, но Майнильский инцидент кажется мне достаточно слабым поводом для начала войны, тем более, что в этой истории его вполне может и не быть.

- Не случится этого инцидента - значит, случится какой-нибудь другой, - произнес Киров. - За последние три года на советско-финляндской границе произошло, как минимум, шесть конфликтных ситуаций с применением оружия. То финны застрелят совершавшего обход советского пограничника, то они перейдут границу и окажут вооруженное сопротивление при задержании…

Последний инцидент случился буквально вчера вечером в районе Белоострова. В тот самый момент, когда автомобили с финляндской делегацией пересекали границу, финны непонятно с чего дали по нашим пограничникам пулеметную очередь, и только по счастливой случайности никто пострадал.

Так что, я согласен с Максимом, что подобный инцидент не может считаться достаточным поводом для начала войны, и нам нужно придумать что-нибудь более серьезное, - заключил Сергей Миронович, обращаясь уже к Сталину.

- Я понял вашу позицию, товарищи чекисты, - усмехнулся Сталин. - И, чтобы товарищ Белов не мучился сомнениями, мы не будем устраивать никаких обстрелов своей территории. Но, в таком случае, вопрос о том, как нам начать войну с Финляндией, если переговоры не увенчаются успехом, остается открытым. Какие будут предложения, товарищи?

В кабинете повисла тишина. Все присутствующие задумались над вопросом вождя.

- Нужно устроить такую политическую провокацию, на которую финны ответят однозначной военной агрессией, - задумчиво произнес Молотов. - Вот только ума не приложу, что это могло бы быть…

- Маннергейма у них, что ли, украсть? - тихо пробормотал Максим, однако был услышан.

Выражения лиц всех присутствовавших, чьи взгляды скрестились на Максиме, колебались от заинтересованных до недоверчивых.

- Ну, допустим, мы выкрадем господина Маннергейма, - наконец произнес Сталин. - А что вы предлагаете сделать с ним потом?

- Ну-у-у… осудить за преступления, совершенные в годы гражданской войны, и приговорить к высшей мере, - поняв, что идея, пришедшая ему в голову «в порядке бреда» и непроизвольно высказанная вслух, всерьез заинтересовала руководство страны.

- Скандал, конечно, будет знатный, - покачал головой Молотов. - Но можно не сомневаться, что такого финны нам точно не простят!

- Максим, а это вообще возможно? - поинтересовался Ворошилов. - Все-таки, Маннергейм - далеко не последний человек в Финляндии!

- В настоящий момент он возглавляет комитет обороны Финляндии, - сверившись со своими заметками, сообщил Белов. - И да, из Хельсинки его похитить будет нереально. Но ведь должен же он периодически покидать столицу!

Я, честно говоря, не в курсе подробностей личной жизни Маннергейма, но, может, у него дача есть или еще какая-нибудь загородная резиденция, куда он ездит отдыхать по выходным. А в его служебные обязанности входит инспекция воинских частей и гарнизонов. Вот во время одной из таких поездок его и можно будет захватить!

- Знаете, Максим Иванович, ваше предложение выглядит настолько наглым, что вполне может сработать, - произнес Сталин. - Вот вам, в случае провала переговоров, мы и поручим операцию по захвату маршала Маннергейма и доставке его в Советский Союз для суда.

Когда-то давно, когда Сталин поручил Максиму курировать разработку нового стрелкового оружия, он откровенно опешил, не чувствуя себя готовым к подобной ответственности. Однако, за прошедшие с тех пор пять лет у Максима заметно прибавилось уверенности в себе, а еще он понял, что товарищ Сталин отлично разбирается в людях и никогда не ставит перед ними непосильных задач.

- Есть, товарищ Сталин! - спокойно подтвердил получение приказа Максим.

- Хорошо, - кивнул Иосиф Виссарионович. - Клим, на тебе подготовка к войне. Подготовь приказ о мобилизации резервистов и начинай сосредотачивать войска на территории граничащих с Финляндией областей. Как сказал Вячеслав Михайлович, не прямо на границе, но так, чтобы их можно было быстро выдвинуть на исходные позиции для нападения.

Сергей, переведи патрулирование советско-финляндской границы на усиленный режим. Нужно сделать так, чтобы в следующий раз финны трижды подумали, стоит ли им обстреливать советских пограничников, или все же не надо.

- Сделаю, товарищ Сталин, - кивнул Киров. - К нам как раз поступила очередная партия новых боевых разведывательно-дозорных машин. Направлю их патрулировать особо проблемные участки границы и отдам приказ отвечать огнем на любую стрельбу с той стороны.

- Жестко, - усмехнулся Ворошилов.

- Зато доходчиво, - в тон ему ответил Киров.

- Хорошо, Сергей, так и поступи, - кивнул Сталин. - А ты, Вячеслав Михайлович, продолжай заниматься переговорами. Даже если нам не удастся договориться, переговоры должны пройти по всем правилам. Мировое сообщество должно видеть, что мы сделали все, чтобы разрешить ситуацию мирным путем.

Все, товарищи, за работу!

4 ноября 1939 года. 17:00.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

Второй этап переговоров с финнами закончился также, как и в известной Максиму Белову истории. Несмотря на призывы маршала Маннергейм к поиску компромисса, правительство Финляндии, возглавляемое президентом Кюёсти Каллио, оказалось решительно возражало против обмена территориями.

Немаловажную роль в данном решении сыграло мнение финского народа, усилиями министра иностранных дел Финляндии Юхо Эркко настроенное отнюдь не в пользу принятия каких-либо компромиссных соглашений с Советским Союзом.

Не помогла даже готовность товарища Сталина пойти на уступки и вместо аренды полуострова Ханко купить его или же арендовать у Финляндии иные прибрежные острова. И хоть министр финансов Финляндии, социал-демократ Вяйнё Таннер говорил, что эти предложения открывают путь к достижению договоренности, правительство Финляндии стояло на своем.

Концентрация частей РККА на территориях Ленинградской и Мурманской областей, а также Карельской Автономной Советской Социалистической Республики также не оказала влияния на ход переговоров. Кюёсти Каллио был убежден, что Советский Союз не посмеет напасть на нейтральную Финляндию, и посчитал увеличение численности советских войск на приграничных территориях обычным средством политического давления, на которое можно не обращать внимания.

Утром четвертого ноября финская делегация покинула Москву, А вечером того же дня товарищ Молотов докладывал товарищу Сталину о провале переговоров.

- Мы, гражданские люди, не достигли никакого прогресса, - заключил свой доклад Молотов. - Теперь, как мы обсуждали ранее, слово должно быть предоставлено военным.

- Все так, Вячеслав Михайлович, - пыхнув трубкой, кивнул Сталин. - Как бы мне ни хотелось этого избежать, но отодвигать границу от Ленинграда нам придется военным путем.

- Клим! - обратился Иосиф Виссарионович к Ворошилову. - Продолжай наращивать войска в граничащих с Финляндией областях. У тебя еще есть время, чтобы подготовиться к войне самым лучшим образом.

- Есть! - кивнул Ворошилов.

- Теперь ты, Сергей, - перевел Сталин взгляд на Кирова. - Усиль наблюдение за границей. Мы должны точно знать, куда финны нанесут удар после запланированной нами провокации. Мы должны выиграть эту войну с минимальными потерями.

- Приложу все возможные усилия, - пообещал Сергей Миронович.

- И помогите товарищу Белову всем, что потребуется ему для выполнения его задания, - поручил Сталин обоим наркомам.

На следующий день после этого разговора капитан Белов был официально назначен ответственным за операцию по захвату маршала Маннергейма и доставку его в Советский Союз, а Иностранный отдел Главного управления государственной безопасности и Разведывательное управление Рабоче-крестьянской Красной армии принялись отчаянно рыть носом, изыскивая возможность для проведения данной операции.

По договоренности товарищей Кирова и Ворошилова, именно тот наркомат, что первым обнаружит необходимую информацию, и предоставит товарищу Белову своих людей, а поскольку участие в подобной операции - это и новые звания, и новые награды, разведки обоих наркоматов старались от всей души!

8 ноября 1939 года. 09:30.

Разведывательное управление РККА. Москва, Гоголевский бульвар, дом 6/7.

Видя, что количество советских войск на территории граничащих с Финляндией областей продолжает расти даже после завершения переговоров, Кюёсти Каллио понял, что это не средство политического давления, а нечто большее. И пусть ему по-прежнему не очень верилось в возможность нападения Советского Союза на Финляндию, он предпочел не рисковать.

Финляндия начала готовиться к обороне. Было принято решение эвакуировать мирное население из приграничных районов, а число дивизий, расквартированных на Карельском перешейке, увеличилось с трех до семи.

Главой комитета обороны Финляндии Карлом Густавом Эмилем Маннергеймом была запланирована большая инспекция оборонительных рубежей. Пятнадцатого ноября он планировал прибыть в Выборг на смотр тамошнего гарнизона, а в течение последующих двух недель он собирался объехать с проверкой линию укреплений, на очередное усиление которой он летом этого года с большим трудом выбил финансирование.

График инспекции Маннергейм подписал поздно вечером седьмого ноября, а уже утром восьмого он стал известен начальнику Разведывательного управления РККА армейскому комиссару Яну Берзину, с тридцать шестого года являвшемуся бессменным руководителем советской военной разведки[1].

Сразу же после получения данной информации Берзин, в строгом соответствии с приказом товарища Ворошилова, сообщил об этом капитану государственной безопасности Белову.

Новость о том, что информация о местонахождении Маннергейма в ближайшие дни была, наконец, получена, весьма обрадовала Максима, поспешившего договориться с Берзиным о встрече. Ян Карлович предложил ему приезжать в любое время, после чего Белов сразу же вызвал машину и направился на Гоголевский бульвар, где в старинном двухэтажном особняке и располагалось, собственно, Разведывательное управление Красной армии.

В особняке Белова уже ждали, и едва он вошел и предъявил удостоверение сотрудника НКВД, как его тотчас же провели в кабинет начальника, где помимо самого Берзина находился также крепкого телосложения мужчина с массивной челюстью и полковничьими петлицами на воротнике.

- Здравствуйте, товарищ капитан государственной безопасности, проходите, - приветственно кивнул Максиму Берзин. - Познакомьтесь, это командующий бригадой особого назначения Разведывательного управления РККА полковник Старинов Илья Григорьевич.

- Рад знакомству, товарищ полковник! - поздоровался Максим с главным диверсантом Советского Союза.

- Взаимно, - хмыкнул Старинов, окинув взглядом награды на груди Белова. - Я смотрю, товарищ капитан, вы тоже в Испании побывали? - с промелькнувшими в голосе нотками уважения поинтересовался полковник.

- Побывал, - кивнул Максим, бросив взгляд на такую же медаль на груди у Старинова. - Как вместе с добровольческой бригадой прибыл в Испанию, так до самого вывода советских войск там и пробыл.

- Товарищи, сейчас не время предаваться воспоминаниям, - заметил комиссар Берзин. - Товарищ Белов, нарком Ворошилов поручил мне оказать вам всестороннюю поддержку в операции по захвату финского маршала Маннергейма. Нам удалось установить график его перемещений. Утром пятнадцатого ноября он отправляется в Выборг...

Берзин подробно, по дням изложил план Маннергейма по инспекции приграничных укрепрайонов, показывая на карте упоминаемые им места.

- Что скажете, товарищ капитан? - поинтересовался Берзин, закончив доклад. - И давайте без чинов, просто по имени-отчеству!

- Согласен, Ян Карлович, - кивнул Максим и еще раз окинул взглядом карту с нанесенным на нее маршрутом, - Брать Маннергейма нужно до того, как он доберется до Выборга. После это будет сделать проблематично, слишком уж много вокруг него будет войск.

- По пути в Выборг он наверняка будет с охраной, - заметил Старинов.

- Безусловно, - кивнул Максим. - Но он, насколько я понимаю, на машине поедет, так что вряд ли с ним будет больше двух грузовиков с солдатами. А это уже вполне решаемая проблема...

- Угу, при помощи грамотно организованной минной засады, например, - хмыкнул Старинов. - Хорошо, Максим Иванович, допустим, группа захвата проберется к месту засады. Допустим, ей удастся перебить охрану и захватить Маннергейма. А как, по-вашему, она будет эвакуироваться? При наличии пленника это будет непросто.

- Попрошу пограничников выделить для операции патрульный катер, - ответил Белов. - Ну, и место для засады будем подбирать так, чтобы можно было как можно быстрее добраться до берега Финского залива.

- А что, вполне рабочая идея! - одобрил Старинов. - Сколько людей вам понадобится для выполнения задания?

- Думаю, оптимальной будет группа бойцов из десяти, - помолчав, ответил Максим. - Так и огневая мощь у группы получится довольно высокой, и мобильность на уровне. Десять человек, в случае чего, легко поместятся в одном грузовике.

Я плюс мои девочки - это уже трое, так что с вас семь человек, желательно - во главе с толковым командиром. Таким, который будет понимать, что делать, и, при необходимости, сможет дать дельный совет.

- Ваши девочки? - неподдельно удивился Илья Григорьевич.

- Да, две сотрудницы НКВД, которые формально считаются моей охраной, а по факту - являются моей маленькой боевой группой, - счел нужным пояснить Максим. - Бойцы они обстрелянные, все же Испанию вместе со мной прошли, правда, похищать маршалов нам пока что не доводилось.

- Тогда, может быть, будет лучше поручить операцию нашим людям? - предложил Старинов.

- Не получится, - покачал головой Максим. - За результат операции отвечаю я, поэтому и возглавлять группу придется мне. Потому я и прошу у вас толкового командира, чтобы мог помочь там, где я могу ошибиться.

- Хорошо, будет вам такой командир, - кивнул Старинов. - Когда договоритесь с пограничниками насчет катера - позвоните мне, я вас познакомлю.

- Договорились, - согласился Максим.

Сразу после Разведуправления РККА Максим отправился на Лубянку, где сразу же попал к товарищу Кирову. Записываться на прием времени категорически не было, поэтому Максим перебросился парой слов с секретарем наркома, после чего ловко ввернулся между посетителями.

Выслушав краткий доклад Максима о будущих перемещениях маршала Маннергейма и первых набросках плана по его захвату, Киров одобрительно кивнул, после чего сделал короткий звонок начальнику Главного управления пограничной охраны НКВД комдиву Соколову и попросил того оказать капитану госбезопасности Белову всю необходимую помощь.

Затем Киров снял трубку аппарата ВЧ-связи и позвонил в Ленинград Андрею Александровичу Жданову, являвшемуся, помимо должности первого секретаря Ленинградского горкома партии, еще и одним из членов Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала.

Когда Жданов ответил на звонок, Сергей Миронович в общих чертах описал ему ситуацию и попросил найти в Финляндии надежных людей, которые смогут помочь капитану Белову в выполнении его задания. Жданов, регулярно помогавший по линии Коминтерна иностранному отделу НКВД, пообещал таких людей найти.

9 ноября 1939 года. 12:13.

Расположение 1-й Отдельной бригады СпН. Московская область, поселок Нахабино.

Утром следующего дня Максим созвонился со Стариновым, после чего отправился в поселок Нахабино, возле которого базировалась Первая отдельная бригада уже не особого, а специального назначения. Исходя из необходимости боевого слаживания с обещанными Стариновым людьми, в Нахабино группа «Авангард» поехала в полном составе, прихватив с собой также все оружие и снаряжение.

В кабинете Старинова, в котором, после проверки документов, оказались Максим со своими спутницами, помимо хозяина находился еще один человек, присутствие которого оказалось для него неожиданным.

- Здравствуйте, товарищ Белов, - поприветствовал Максима Старинов. - Это, как я понимаю, и есть ваша боевая группа, которую вы вчера упоминали?

- Так точно, товарищ полковник, - кивнул Максим. - Разрешите представить лейтенанта госбезопасности Шнайдер и младшего лейтенанта госбезопасности Линь!

Грета и Киу при словах Максима вытянулись по стойке смирно и синхронно выполнили воинское приветствие.

- Вольно, - кивнул Старинов, окинув девушек цепким взглядом. - А ничего так выглядите, по-боевому! Товарищ Белов, вы вчера просили толкового командира, так вот, я вам такого нашел. Познакомьтесь, это старший лейтенант Воронин, командир одной из наших разведывательно-диверсионных групп. Между прочим, «испанец», как и вы!

- Мы знакомы, - улыбнулся Максим. - Здравствуй, Олег, рад тебя видеть!

- Взаимно, - кивнул Воронин, пожимая руку Белову.

- Товарищ старший лейтенант, с этого момента вы и ваша группа поступаете в распоряжение капитана государственной безопасности Белова для выполнения задания особой важности! - сообщил Старинов Олегу.

- Есть, товарищ полковник! - козырнул тот.

- В таком случае, вы свободны, - сообщил Старинов. - Всю необходимую информацию товарищ Белов до вас доведет!

Козырнув полковнику, Белов, Шнайдер, Линь и Воронин покинули кабинет, после чего Олег повел своих знакомых в одну из комнат, предназначенных для инструктажа разведгрупп.

- Ну, рассказывай, Олег, как жил, как служил, - произнес Максим. О делах в коридорах штаба он говорить не собирался, вот и решил поинтересоваться судьбой своего фронтового приятеля. - А то мы с тобой крайний раз пересекались два года назад под Сарагосой.

- Ну, что сказать... - протянул Воронов. - После победы под Сарагосой наша бригада в боях больше не участвовала, а потом, как ты помнишь, нас и вовсе из Испании выставили...

- Помню, - скривился Максим.

- По возвращении в Советский Союз, я, как и другие командиры, занимался тем, что опрашивал своих ребят на тему того, что им понравилось, ну, или не понравилось, в снаряжении и тактике, а потом писал на основе их слов подробный рапорт, - рассказал Олег и добавил: - Отзывы, кстати, в основном были положительные.

Затем, уже после награждения, нашу добровольческую бригаду имени Коминтерна расформировали, а мне накинули еще одну звездочку в петлицы и направили в еще только формируемую бригаду специального назначения на должность командира разведывательно-диверсионной группы. С тех пор я много тренируюсь со своими бойцами и осваиваю различные полезные навыки.

- То есть, не скучаешь? - улыбнувшись, уточнил Максим.

- Не успеваю, - рассмеялся Олег. - Что удивительно, людей в моем подчинении стало меньше, а работы - больше! Ну, а ты как?

- Примерно также, как и ты, - хмыкнул Максим. - Помимо того, что я особоуполномоченный при наркоме внутренних дел, меня еще назначили заместителем Особого Информационного бюро. Проблем в жизни стало гораздо больше, но ничего, пока справляюсь!

- Понятно... - с выражением полного обалдения на лице протянул Олег и замолчал.

Максим тоже замолчал, давая приятелю время, чтобы переварить услышанное. В конце концов, не каждый день узнаешь, что человек, с которым ты ходил в разведку занимает такие высокие посты! Так, в полной тишине, они и добрались до комнаты, используемой для инструктажей.

- Так, товарищ капитан государственной безопасности, рассказывай, зачем тебе понадобилась разведывательно-диверсионная группа? - закрыв дверь в комнату, спросил Олег. - Учитывая твои должности, я что-то сомневаюсь, что задание будет простым.

- Правильно понимаешь, - усмехнулся Максим. - Нужно будет смотаться в Финляндию и привести оттуда господина Маннергейма.

- Них… простите, ничего себе! - покосившись на сопровождавших Максима девушек, Олег пусть и с трудом, но все же удержался от ругательства, на что Киу укоризненно покачала головой, а Грета только насмешливо фыркнула. После посещения фельдшерских курсов смутить ее было невозможно. - И какой план?

- Пока что никакого, - признался Максим. - Есть понимание, где Маннергейм будет в ближайшие дни и отдельные мысли по поводу того, как все это провернуть. И я, честно говоря, рассчитывал, что ты поможешь мне собрать все это в нормальный план.

- Ну, хорошо, давай я сейчас соберу своих ребят и ты поделишься с нами всей имеющейся у тебе информацией, - предложил Воронин. - А потом мы все вместе покумекаем, как все провернуть.

Несколько минут спустя в комнате собралась вся группа Воронина, состоявшая из восьми человек, включая его самого. Ребята Максиму понравились, все были в возрасте двадцати двух - двадцати пяти лет, ростом чуть выше среднего, жилистые и сразу видно, что выносливые. Некоторых из них, тех, кто постарше, Максим помнил еще по Испании.

- Итак, ребята, позвольте вам представить капитана государственной безопасности Белова, - произнес Воронин. - Для выполнения задания особой важности наша группа о поступает в его распоряжение.

- Сразу хочу сказать, что задание действительно является особо важным, - начал Максим. - Думаю, ни для кого не секрет, что в ближайшие годы нас ждет большая война с Германией, и, чтобы встретить ее на более выгодных условиях, нам нужно отодвинуть государственную границу как можно дальше от крупных промышленных центров.

Завершившийся пару месяцев назад Польский поход позволил нам отодвинуть границу от Минска, Киева и Харькова, теперь же нам предстоит обезопасить Ленинград. Не дело, когда второй по промышленному потенциалу город страны находится на расстоянии одного дневного перехода до границы!

Начиная с прошлого года мы вели с финским правительством переговоры об обмене прилегающих к Ленинграду территорий на значительно большие по площади земли в Карелии, но несколько дней назад финны в очередной раз ответили нам отказом, утверждая, что Финляндия является полностью нейтральным государством и что Советский союз может не опасться нападения со стороны финской границы.

Нас такое положение дел не устраивает, так что вопрос о ленинградской границе придется решать военным путем.

- Разрешите, товарищ капитан? - поднял руку один из бойцов. - А не получится ли так, что, потеряв часть земель, Финляндия перестанет быть нейтральной и примкнет к Германии в войне против нас?

- Хороший вопрос, - одобрительно кивнул Максим. - Вполне вероятно, что так оно и будет, вот только я сомневаюсь, что после нападения Германии на Советский Союз Финляндия останется нейтральной. Стоит Гитлеру пообещать финнам воплотить их мечту о Великой Суоми до Урала, как они с радостным визгом побегут воевать против нас.

Я ответил на ваш вопрос, товарищ сержант?

- Так точно, товарищ капитан, ответили! - кивнул сержант. - Спасибо!

- Итак, политическая обстановка на сегодняшний день выглядит так, как я описал, теперь о нашей с вами непосредственной задаче, - продолжил Максим. - Нам нужно развязать войну с Финляндией, но не выглядеть при этом агрессорами в глазах мирового сообщества. Это значит, что мы должны сделать так, чтобы именно финны напали на нашу страну, а не наоборот.

Для провокации Финляндии на военную агрессию нам предстоит захватить маршала Густава Маннергейма и доставить его в Советский Союз для суда за его преступления, совершенные в годы Гражданской войны.

Разведчики принялись переглядываться, взглядами спрашивая друг друга, все ли правильно они услышали? Белов же молчал, давая бойцам осознать сказанное.

- Задание, конечно, непростое, но при должной подготовке выполнимое, - произнес Олег Воронин, прервав молчание. - Максим, ты говорил, что у тебя есть сведения о том, где Маннергейм будет находиться в ближайшее время?

- Есть, - кивнул Максим. - Пятнадцатого ноября он отправится из Хельсинки в Выборг на смотр тамошнего гарнизона, после чего поедет инспектировать линию приграничных укреплений.

- Брать его можно только на пути в Выборг, - произнес один из бойцов, подтвердив, таким образом, собственные мысли Максима. - С ним, ясное дело, будет охрана, но ее же не батальон будет!

- Думаю, что один или два грузовика с солдатами, - прокомментировал высказывание Максим. - То есть, одно или два отделения, максимум - до взвода.

- Если грамотно организовать засаду - справимся! - уверенно произнес другой боец. - Пулемет, гранатомет - и они даже из грузовиков выпрыгнуть не успеют! После чего останется только взять этого финна тепленьким!

- Во-первых, он не финн, а швед, - заметил Максим. - А во-вторых, не слишком ли вы разогнались? Машину кто-нибудь водить умеет?

- Нас учили, - нестройно ответили бойцы. - Так что, товарищ капитан, кто лучше, а то хуже, но все умеем!

- Отлично, тогда давайте немного пофантазируем, - предложил Максим. - Представьте себя на месте водителя, везущего чрезвычайно важного пассажира. Ну, предположим, кого-то уровня наркома. Вы едете по дороге, перед вами грузовик с охраной, позади - машина со свитой и второй грузовик. И вот откуда-то справа передний грузовик начинают, ну, скажем, расстреливать из пулемета. Ваши действия?

- Объехать грузовик слева, и педаль газа в пол! - после недолгих размышлений сообщил один из бойцов. - Тогда, может, и вытащу товарища наркома из засады!

- Значит, надо вывести из строя его машину! - сообразил другой разведчик. - Но так, чтобы его самого не повредить.

- Двигатель ему прострелить! - предложил третий. - Вот только тут снайпер нужен, а у нас в группе его нет…

- У меня есть, - сообщил Максим и повернулся к китаянке. - Киу, сможешь попасть в двигатель движущейся машины?

- Попасть-то я, допустим, попаду, - ответила Линь. - Вот только я не уверена, что пуля из снайперской винтовки гарантированно выведет двигатель из строя.

- Товарищ младший лейтенант, а если не из обычной винтовки, а из крупнокалиберной? - предложил один из разведчиков. - Мы проверяли на списанной машине, двигатель после попадания из такой штуки восстановлению не подлежит. Так что, если справитесь…

- Не сомневайтесь - справлюсь! Мне уже доводилось стрелять из крупнокалиберной винтовки, - ответила китаянка и задумалась. - Да, так можно будет остановить машину, - решительно кивнула она.

- Ну, значит, у нас все получится! - заулыбались бойцы.

- Уверены? - ехидно поинтересовался Воронин. - Скажите, а почему никто не спросил, как мы попадем на территорию Финляндии и как мы будем оттуда выбираться, особенно - с ценным пленником?

- Э-э-э... и правда... - замялись бойцы под укоризненным взглядом своего командира.

- Не волнуйтесь, все учтено, - сообщил Максим. - Проникновение в Финляндию нам обеспечит Коминтерн. Пока не знаю, как именно, но товарищ Жданов обещал все организовать. Эвакуироваться же мы будем на «мошке».

- На чем? - не поняли разведчики.

- Малый охотник за подводными лодками МО-4, в просторечии - «мошка», - пояснил Белов. - Неплохой кораблик, может, не самый быстрый, но зато поместимся на нем все, да и вооружение у него кое-какое имеется.

У нас есть договоренность с Главным управлением пограничных войск, так что, в день операции один такой кораблик будет дежурить в нейтральных водах вблизи места проведения операции. Такой способ эвакуации, конечно, накладывает определенные ограничения на выбор места захвата, но лучше уж так, чем тащиться черт знает сколько километров до нашей границы по вражеской территории.

- Это точно! - согласились разведчики.

- Хорошо, раз с проникновением и эвакуацией у нас вопрос решен, давайте прикинем место операции и распределим роли! - предложил Олег.

15 ноября 1939 года. 10:18.

Коммуна Порвоо, близ деревни Креппелбю.

В расположении бригады специального назначения группа задержалась на три дня. После обсуждения плана операции Воронин отвел Киу на склад вооружения, где она получила крупнокалиберную снайперскую винтовку, после чего тут же отправилась на стрельбище.

Следующие два дня группа провела на полигоне, стремясь добиться хоть какого-то слаживания. Наконец, двенадцатого ноября всю группу отвезли в аэропорт, откуда пассажирский «Дуглас» доставил ее в Ленинград.

Товарищ Жданов не подвел и через Коминтерн организовал переход разведчиков на сопредельную территорию в самом лучшем виде. Тринадцатого ноября двумя группами через границу ушли Воронин со своими людьми, а ранним утром четырнадцатого ноября в Финляндии оказались и Максим с девушками.

Путь от границы до места проведения операции для «Авангарда» оказался сопряжен с некоторыми трудностями. Из-за довольно экзотической для этих мест внешности Киу сесть на поезд и доехать до Порвоо не представлялось возможным, слишком уж китаянка привлекала к себе внимание!

Поэтому Максиму с девочками пришлось сперва трястись в кузове старенького и уже изрядно побитого жизнью грузовика, принадлежавшего встретившему группу молодому финну по имени Вилли, а затем совершить двухчасовую прогулку по лесу. В конце пути ребят ждал другой грузовик, аккурат к вечерним сумеркам доставивший их на небольшую лесную сторожку, где уже собрались остальные члены группы.

Тут-то и пригодились те самые носимые запасы продовольствия, разработке и совершенствованию которых Белов посвятил определенную долю своего времени. Благодаря наличию при себе подобных запасов, группа, собравшаяся, наконец, вместе, вечером сварила себе наваристый борщ с тушенкой, а ранним утром следующего дня Грета и Киу, собрав у остальных бойцов брикеты концентрированной каши, накормили их аппетитной перловкой с говядиной.

Позавтракав, бойцы уничтожили следы своего пребывания в сторожке, после чего лесник, бородатый неразговорчивый мужик по имени Тойво, повел их на место, выбранное в качестве засады, не забыв прихватить с собой винтовку Мосина, судя по граненой затворной коробке, еще царских годов выпуска.

Захват Маннергейма было решено провести северо-восточнее Креппелбю, деревеньки столь маленькой, что ее и не на всякой карте отыщешь! Дорога в этом месте делала поворот, что должно было вынудить машины Маннергейма и его сопровождающих снизить скорость и облегчить Киу стрельбу.

Потянулось томительное ожидание. Минуты объединялись в часы, а цель все не появлялась. Наконец, когда стрелка часов перешагнула десятичасовую отметку, с запада донеслись звуки моторов, отчетливо слышимые в утренней тишине.

- Едут, - заслышав урчание двигателей, шепнул старший лейтенант Воронин, взявший на себя роль прикрытия и второго номера снайперской пары.

- Слышу, - встрепенувшись и прильнув щекой к прикладу крупнокалиберной снайперской винтовки, ответила Киу.

Разглядывая через прицел приближающуюся к ней автоколонну, она подумала, что Максим был излишне пессимистичен, когда прикидывал количество сопровождавших Маннергейма людей.

Машин оказалось всего три. Средних размеров легковой автомобиль, сверкавший хромом и лаком черный «Мерседес-Бенц» и замыкавший процессию небольшой тентованный грузовик, по размерам похожий на родную советскую полуторку.

- Стреляй, что ты медлишь! - прошипел Воронин, наблюдая в бинокль, как первая машина начинает поворачивать, переставая заслонять собой «Мерседес» Маннергейма.

- Рано! - не отрываясь от прицела, прошептала в ответ Киу.

Лишь дождавшись, пока заходящий на поворот «Мерседес» не окажется под углом к линии прицеливания, Киу медленно выдохнула и плавно нажала на спусковой крючок. Затем приняла поправку и снова выстрелила.

С такими аргументами, как две пули полудюймового калибра, прошивающие двигатель насквозь, не справится никакое немецкое качество. Проехав еще несколько метров, «Мерседес» остановился. Следом, чтобы не врезаться в машину начальства, затормозил и грузовик.

Выстрелы Киу стали сигналом для всех остальных. Стоило грузовику остановиться, как по нему заработали две автоматические винтовки, длинными очередями прошившие тент сразу над деревянным бортом. Выпрыгнуть из грузовика не удалось ни одному солдату.

В ехавшей вперед головной машине, должно быть, услышали выстрелы, поскольку она сперва затормозила, а затем задним ходом поспешила вернуться. Однако сделать ей это помешал выстрел из недавно поступившего на вооружение РККА ручного противотанкового гранатомета, мастерски произведенный сержантом Криволапенко. Вообще, гранатомет брали с собой, чтобы вывести из строя едущий первым грузовик с солдатами, но и так неплохо получилось.

Вопреки неблагозвучной фамилии, сержант обладал острым глазом и прямыми руками, так что осколочно-фугасный заряд он всадил так, что тот влетел в окно передней двери автомобиля и сдетонировал от столкновения с дверью на противоположной стороне. Даже если в машине кто-то и выжил, оказать какое-либо сопротивление он явно не сможет.

К «Мерседесу» же бросилась группа захвата, состоявшая из Максима, Греты и двух бойцов Воронина. Распахнув заднюю дверь роскошного автомобиля, они обнаружили ничего не соображавшего Маннергейма, судорожно сжимавшего в руке пистолет.

Судя по забрызганному кровью салону, Киу решила подстраховаться и застрелила водителя «Мерседеса», выстрелом из крупнокалиберной винтовки начисто снеся тому голову. Подобных кровавых зрелищ пожилому маршалу не доводилось видеть вот уже более двадцати лет, так что неудивительно, что оно привело его в состояние шока.

Как бы то ни было, но Карл Густав Маннергейм был извлечен из машины, избавлен от пистолета и закован в наручники. Неподалеку звучали одиночные выстрелы, это бойцы проводили контроль. Впрочем, вскоре они стихли, и на дороге вновь установилась тишина, нарушаемая только треском горящего автомобиля.

- Цель захвачена, - произнес Максим в гарнитуру портативной радиостанции. - Всем собраться возле автомобиля Маннергейма!

Вокруг Максима, Греты и двух бойцов, державших под локти пленного маршала, начали собираться остальные участники операции. Одной из последних прибежала Киу, сопровождаемая запыхавшимся Ворониным, помимо собственного автомата тащившим еще и ее винтовку.

- Да, недурно погуляли, - неловко пошутил Воронин, но тут же посерьезнел. - Бойцы, доложить о потерях!

Потерь, к большому удовольствию как Воронина, так и Белова, не было. Ни убитых, ни даже раненых.

- Вот и хорошо, - удовлетворенно кивнул Максим. - Товарищ сержант, вызывайте транспорт! - приказал он сержанту-радисту. Окинув взглядом пленного, Белов повернулся к немке. - Грета, у тебя в аптечке найдется что-нибудь, чтобы привести Маннергейма в себя? Ну, чтобы он хотя бы ногами мог нормально передвигать?

- Найду, - пообещала Грета, открывая клапан висевшей у нее на поясе аптечки.

- Есть связь, товарищ капитан! - сообщил радист, протягивая Максиму наушники.

- Мошка, здесь Странник, - стянув на шею гарнитуру портативной рации и надев наушники, произнес Максим. - Цель захвачена, запрашиваю эвакуацию по первому варианту! Прием!

- Странник, здесь Мошка! - ответил ему чуть искаженный помехами голос. - По первому варианту, понял тебя! Будем на точке в течение часа! Прием!

- Понял тебя, Мошка! Конец связи! - закончив разговор, Максим вернул наушники радисту.

Грета тем временем нашла в аптечке ампулу с раствором аммиака. Отломив кончик, она поднесла ее к носу Маннергейма. От резкого неприятного запаха тот поежился, после чего его взгляд приобрел осмысленное выражение.

- Vad händer? - произнес Маннергейм, в голос которого стремительно возвращались властные нотки. - Vem fan är du?![2]

Языка, на котором был задан вопрос, Максим не знал, но о его содержании догадаться было не сложно. О чем может спросить человек, пришедший в себя и обнаруживший, что его охрана перебита, а сам он закован в наручники?

- Мы бойцы Красной армии и сотрудники органов Государственной безопасности Советского Союза! - сообщил Максим, надеясь, что маршал не забыл еще русского языка. - Добро пожаловать в плен!

- Что? Русские? - неподдельно удивился Маннергейм. - Но о каком плене вы говорите? Разве Россия воюет с Финляндией?

- Простите, но нам сейчас не до разговоров, - прервал Маннергейма Максим. - Нужно бежать!

И они побежали.

До точки эвакуации по первому варианту, находившейся в бухте неподалеку от хутора Калакс, что в десяти километрах южнее места засады. В режиме марш-броска разведгруппа могла бы добраться до места минут за пятьдесят, но из-за маршала Маннергейма это было невозможно. Да и лесник Тойво, которого обязательно нужно было эвакуировать из Финляндии, заметно замедлял группу.

В итоге двигались «Волчьим скоком», чередуя быстрый шаг и бег трусцой, благодаря чему смогли добраться до точки эвакуации за семьдесят пять минут. Лесника Тойво во время бега подхватывали под локти двое бойцов, помогая ему двигаться быстрее, ну а Маннергейма и так постоянно держали точно таким же способом.

У дощатого причала, предназначенного для рыбацких баркасов, стоял серый боевой катер без флагов или иных знаков, обозначающих его принадлежность, однако не узнать «Мошку» было невозможно.

- Все на борт, быстро! - рявкнул свесившийся с леера молодой моряк с петлицами старшего лейтенанта.

Первыми на катер забрались двое разведчиков, которым с рук на руки передали все также закованного в наручники Маннергейма и лесника Тойво, затем погрузились и остальные. Последним на борту оказался Максим, кивком подтвердивший командиру катера, что все на месте.

Максим таки не узнал, видел ли кто-нибудь их погрузку на катер, или же нет. В любом случае, приближаться к вооруженной до зубов разведгруппе и катеру, с борта которого матрос пристально осматривал окрестности через прицел крупнокалиберного пулемета, никто не решился.

После того, как старший лейтенант загнал всех в рубку, в которой моментально стало тесно, катер на всех своих двадцати шести узлах скорости помчался к выходу из бухты.

В безопасном нутре катера все расслабились и принялись заниматься кто чем. Грета достала из сухарной сумки пачку галет и принялась задумчиво их грызть, кто-то по приобретенной еще в Испании привычке использовал свободную минуту, чтобы набить магазины к оружию, кто-то задремал.

Не до отдыха только маршалу Маннергейму, догадывавшемуся, что в Советском Союзе его не ждет ничего хорошего, двум разведчикам, не спускавшим с него глаз, и леснику Тойво, сверлившему маршала ненавидящим взглядом.

Больше двадцати лет назад сын и невестка Тойво были убиты в Выборге подручными Маннергейма, и вот теперь он сидел прямо перед ним, скованный и беззащитный! Как же Тойво хотелось достать из ножен на поясе пуукко и всадить его в сердце этой твари! Но Тойво держал себя в руках, не сомневаясь, что там, в Советском союзе, он получит по заслугам.

Окинув взглядом рубку, Максим посмотрел на часы. Было двенадцать часов дня. Вся операция, от занятия позиций до эвакуации, заняла чуть более двух часов. А через каких-то четыре с половиной часа они прибудут в Кронштадт.

Примечания:

[1] - В РИ Ян Берзин был арестован в 1938 году по обвинению в «троцкистской антисоветской террористической деятельности» и в том же году был расстрелян.

[2] - Что происходит? Кто вы, черт возьми, такие?! (Шведский).

Часть третья, глава тринадцатая. ФИНЛЯНДИЯ ХОДИТ ПЕРВОЙ.

«Женя, а когда же мы будем охотиться?»

Райво Хаапасало, финский студент.

18 ноября 1939 года. 08:23.

Союз Советских Социалистических Республик.

Утром восемнадцатого ноября граждане Советского Союза, купившие свежие выпуски газет, с удивлением обнаружили в них статьи, посвященные событиям Гражданской войны в Финляндии.

Суть этих статей сводилась к тому, что финны не оценили доброго отношения к ним со стороны Советской Российской Республики и, едва обретя независимость, обратили оружие против проживавшего на территории Финляндии русского населения.

Особое внимание было уделено так называемой Выборгской резне как наиболее яркому проявлению черной неблагодарности финнов. Тогда, в апреле тысяча девятьсот восемнадцатого года, взявшие Выборг войска Маннергейма устроили самую настоящую этническую чистку, расстреляв и переколов штыками более трех тысяч человек. А ведь самым младшим из жертв белофиннов было по двенадцать-тринадцать лет!

На следующий день в советских газетах вышла статья, посвященная человеку, командовавшему белофиннами во время этой чудовищной резни. В этой статье автор полностью развенчивал миф о Маннергейме как человеке, верном престолу и отечеству. И если вопроса о верности престолу автор особо не касался, то с верностью отечеству, по его мнению, у Густава Карловича все было печально.

«Если бы Маннергейм в семнадцатом году вступил в Белую армию и сражался за единую и неделимую Россию, тогда можно было бы говорить о его патриотизме, пускай и ложно им понятом, - говорилось в статье. - Или же он мог присоединиться к Красной армии, как это сделали генералы Брусилов и Маниковский. Однако Маннергейм предпочел другой путь…»

Со слов автора статьи выходило, что финский швед Маннергейм никогда не любил Россию, но, пока власть в ней была сильна, предпочитал верно служить русскому царю. Так ему было выгоднее. А вот когда власть ослабла, он продемонстрировал свою истинную националистическую сущность и ненависть к русским людям.

Справедливости ради нужно сказать, что автор статьи не стал приписывать Маннергейму приказа убивать русских людей в Выборге, отметив при этом, что никто из его солдат и офицеров не понес никакой ответственности за учиненную ими резню. Не забыл автор упомянуть и тот факт, что одними из первых жертв белофиннов стали офицеры Русской Императорской армии, надеявшиеся на помощь и защиту со стороны Маннергейма, их, как им казалось, собрата по оружию.

Статьи, снабженные немногими сохранившимися с тех времен фотографиями, вызывали у читавших их советских граждан праведный гнев, притупляемый, впрочем, непониманием того, а зачем, собственно, вспоминать об этом более чем через двадцать лет?

Лишь двадцать пятого ноября, когда в газете «Правда» вышла статья о том, что Выборгский мясник Маннергейм был доставлен сотрудниками соответствующих органов на территорию СССР, где был осужден за военные преступления, совершенные им в годы гражданской войны, и расстрелян во внутренней тюрьме НКВД, все встало на свои места.

Максим Белов, как и положено человеку, занимавшему довольно высокое положение в советской системе, в обязательном порядке читал газету «Правда». И, ознакомившись со статьями о Выборгской резне, он смог по достоинству оценить работу товарища Жданова и его Управления Агитации и Пропаганды. После этих статей суд над Маннергеймом и его казнь воспринимаются советскими гражданами как восстановление справедливости, что крайне важно для русского человека.

И теперь любые агрессивные действия, совершенные финнами в ответ на захват Маннергейма, вызовут у советских людей ту самую, еще не воспетую в песне, «ярость благородную», а мысль о захватнических целях грядущей советско-финляндской войны даже не закрадется в их головы. В кои-то веки советская пропаганда сработала на «отлично»!

Двадцать седьмого ноября в газете «Красная Звезда» была опубликована заметка о вручении более чем пятидесяти семи тысячам красноармейцев и командиров медали «Воин-интернационалист» с монгольским флагом на аверсе.

А вот о чем в газетах не писали, так это о состоявшейся на следующий день церемонии награждения, проходившей в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. За операцию по захвату военного преступника Маннергейма трое сотрудников госбезопасности, восемь бойцов спецназа разведки и один финский лесник были торжественно награждены орденами Красной Звезды.

Но известно об этом было только узкому кругу посвященных.

29 ноября 1939 года. 15:41.

Кабинет К. Каллио. Хельсинки, Президентский дворец.

В Хельсинки же тем временем царили совершенно иные настроения.

Пропажу Маннергейма обнаружили примерно в полдень. Когда маршал не прибыл в Вийпури, комендант гарнизона заволновался и сделал запрос в Хельсинки. Там сперва подтвердили, что Маннергейм выехал в Вийпури, а затем тоже заволновались и отправили по маршруту его следования патруль, который и обнаружил кортеж маршала и тела сопровождавших его лиц.

Началось расследование. Осмотр места засады дал лишь большое количество гильз от немецких винтовочных патронов, да три пули крупного калибра, одну из которых нашли в стволе дерева метрах в трехстах. Зато, пройдя по ведущим на юг следам, егеря вышли к хутору Калакс, жители которого и сообщили, что видели у причала какой-то корабль, на который грузились какие-то люди, по виду напоминавшие солдат.

По всему выходило, что маршал Маннергейм был похищен, и что похитители скрылись именно на этом самом корабле. Но что это был за корабль, оставалось загадкой. Очень хотелось обвинить во всем русских, но без доказательств делать это было чревато.

Доказательства появились только двадцать седьмого ноября, когда министр иностранных дел Юхо Эркко, в силу должности обязательно изучавший иностранную прессу, в том числе и советскую, прочитал перевод статьи в газете «Правда», из которой и узнал о казни Маннергейма. Эркко немедленно позвонил президенту и потребовал от него созвать совещание, которое и состоялось двадцать девятого ноября.

Совещание проходило в кабинете президента Финляндии, располагавшемся на третьем этаже роскошного дворца, построенного когда-то для богатого гельсингфорсского купца Юхана Хейденштрауха. Позже дворец был преобразован в императорскую резиденцию, а после провозглашения независимости Финляндии превратился в Президентский дворец.

В настоящий момент в кабинете, помимо президента Кюёсти Каллио и министра иностранных дел Юхо Эркко, присутствовали также недавно вернувшийся из Москвы Юхо Паасикиви и, в качестве особого гостя, прибывший с официальным визитом в Финляндию министр иностранных дел Великобритании Эдуард Вуд, первый граф Галифакс.

Эдуард Вуд также читал советские газеты, и стоило ему узнать о казни Карла Густава Маннергейма, как он немедленно поручил английскому посланнику в Хельсинки договориться о его официальном визите в Финляндию. Поскольку реакция финляндского правительства на это известие была абсолютно предсказуема, граф Галифакс собирался воспользоваться удачно сложившейся ситуацией и задействовать финнов в своей политической интриге.

- Эти чёртовы красные перешли все границы! - заявил Эркко, взяв со стола газету «Правда» с прикрепленными к ней машинописными страницами с переводами статей на финский язык. - Они не только подло выкрали и убили нашего дорогого маршала, но и откровенно гордятся этим! Вот посмотрите, что они пишут в своей гнусной газетенке! «Выборгский мясник получил по заслугам!»

Юхо Эркко раздраженно бросил газету на стол.

- Я вполне понимаю ваше негодование, господин Эркко, - произнес президент Каллио. - Совершенно очевидно, что таким образом красные мстят финскому народу за его нежелание отдавать им часть нашей территории. Но сейчас нам нужно решить, как реагировать на их поступок.

- Между прочим, если бы господин Эркко не прикладывал столько усилий, настраивая наше общество против любых компромиссных решений, итог переговоров мог бы быть иным, - заметил Паасикиви.

- Если бы мы передали русским часть наших территорий, мы бы продемонстрировали всему миру нашу слабость! - возразил Эркко.

Взамен передаваемых территорий близ Ленинграда русские предлагали нам земли в Карелии вдвое большей площади, - возразил Паасикиви. - А еще они обещали нам свое согласие на милитаризацию Аландских островов и военную поддержку в случае войны с Германией.

Господин Каллио, я прошу вас вернуться к переговорам с Советским Союзом, пока не стало слишком поздно! Согласившись на предложение Сталина, мы получим и землю в Карелии, и полезного нам союзника. А за похищение маршала Маннергейма мы в ходе переговоров можем потребовать от них дополнительных уступок!

- Ни о каком возврате к переговорам не может быть и речи, господин Паасикиви, - ответил Каллио. - После совершенного русскими злодеяния говорить с ними мы будем только на языке оружия!

- Вы что же, собираетесь объявить войну Советскому Союзу? - потрясенно воскликнул Паасикиви. - Одумайтесь, господин Каллио, и прикиньте, сколько времени наша армия сможет продержаться против русских? Покойный маршал Маннергейм, помнится, говорил что-то о двух неделях...

- В словах маршала Маннергейма есть резон, но только в том случае, если речь идет о полноценной войне, ведущейся по всем правилам, - заметил Эдуард Вуд, до сего момента с вежливым интересом наблюдавший за шедшим в кабинете спором. - Но вам ведь не обязательно воевать со всей Россией разом, не так ли?

- Что вы имеете в виду, господин Вуд? - не понял Каллио.

- Стремительный марш-бросок на Петербург, в ходе которого патриоты Финляндии немного в нем порезвятся, станет отличным ударом возмездия за то, что русские сделали с маршалом Маннергеймом, - пояснил свою мысль граф Галифакс. - А затем вы укроетесь за линией укреплений и будете с улыбкой наблюдать, как беснуется русский медведь, не способный до вас добраться!

Каллио и Эркко переглянулись. В таком виде война с русскими начинала им нравиться.

- Допустим, вы правы, господин Вуд, - сообщил Эркко. - Но не сможем же мы вечно сидеть в обороне?

- Это и не потребуется, - ответил Галифакс. - Вам достаточно будет продемонстрировать свою решимость и продержаться хотя бы пару месяцев. Затем вы обратитесь к правительству Великобритании за военной помощью и, разумеется, получите ее. В Балтийское море войдет английская эскадра и, под угрозой обстрела Петербурга, вынудит русских прекратить войну.

- Было бы лучше, если бы вы полностью снесли этот проклятый город! - пробурчал Эркко. - Река Нева была бы лучшим местом для границы на Карельском перешейке![1]

- В зависимости от поведения русских возможен и такой вариант, - обтекаемо ответил Вуд.

- Это очень интересное предложение, - заявил Каллио. - Думаю, парламент поддержит его, особенно если оно будет подкреплено пакетом финансовой помощи!

- Разумеется, господин Каллио, - вежливо улыбнулся Вуд.

На следующий день Каллио вынес предложение о войне с Советским союзом на голосование. Юхо Паасикиви, будучи разумным и умеренным политиком, до самого конца пытался отговорить правительство и парламент от этой авантюры. Но все было бесполезно, парламент, после похищения Маннергейма находившийся где-то посередине между обмороком и истерикой, подавляющим большинством голосов поддержал предложение президента «о начале военных действий против Большевистской России».

Эдуард Вуд, сразу же после заседания финского парламента улетевший в Лондон, был доволен. Разумеется, отправлять Королевский Военно-морской флот в Финский залив он не собирался, тем более, что это было не в его компетенции. Целью министра иностранных дел Великобритании было спровоцировать военный конфликт между Финляндией и Советским Союзом, ну а дальше - «проблемы индейцев шерифа не волнуют», как говорят их заокеанские «кузены».

Граф Галифакс считал скрытность, проявленную русскими в ходе состоявшихся летом этого года военных переговоров, нежеланием демонстрировать слабость их армии. И ему очень хотелось, чтобы слабость русских увидел весь мир, и в первую очередь - Германия, с которой Англия находилась в состоянии войны.

После разгрома Польши боевые действия на французско-германской границе прекратились, однако, по мнению Имперского Генерального штаба, они должны будут возобновиться вновь. И Вуду очень хотелось, чтобы Гитлер вместо Франции напал на Советский Союз, давая «лягушатникам» время на подготовку к обороне и избавляя доблестных английских солдат от необходимости их защищать.

1 декабря 1939 года. 19:00.

Особое Информационное бюро. Москва, Кремлевский арсенал.

Даже если советскому руководству и были известны подробности голосования в финском парламенте, Максиму о них никто не докладывал. Да и его самого они не очень-то и интересовали, у него были другие проблемы.

В Осинформбюро перестал работать ноутбук. Как рассказал Николай Виноградов, с утра пораньше сообщивший Белову «радостную» новость, вчера вечером лаборант, занимавшийся переносом информации с ноутбука на бумагу, выключил его, как обычно, а утром тот просто не включился.

Максим не был специалистом по ремонту электроники, тем более - такой сложной, но все же поспешил в Осинформбюро, чтобы осмотреть ноутбук. Обнаружив, что не только нажатие кнопки включения не вызывает в нем никакой реакции, но даже индикатор подключения зарядного устройства гореть отказывается, Белов предположил, что в ноутбуке накрылся контроллер питания, починить который он был не в состоянии.

Все, что после этого оставалось Белову - это подключить к принтеру запасной ноутбук, а старый убрать в сейф до тех времен, когда будет понятно, что с ним делать. То ли когда-нибудь в будущем уничтожить вместе с другими артефактами из будущего, то ли разобрать на запчасти и некоторые из них передать в разные КБ в качестве образцов.

- Слушай, а чего он так быстро сломался? - поинтересовался расстроенный поломкой Виноградов после того, как работа Осинформбюро была восстановлена, а сам вместе с Максимом и сопровождавшими того девушками устроились с чаем у него в кабинете.

- Николай, производители обычно дают на ноутбуки гарантию в два года, максимум - в три, - вздохнув, принялся объяснять Максим. - Наш же пять лет проработал, причем последние три с половиной года - по шестнадцать часов в день! Лаборанты ведь в две смены материалы печатают.

- Ну, если смотреть с такой точки зрения - то да, пять лет - это немалый срок, - протянул Николай. - Надо же, как быстро время летит! Вроде бы мы только недавно начали этим заниматься - а выходит, что уже пять лет прошло!

- Ну да, как-то так, - согласился Максим, после чего замолчал и скосил взгляд на висевший на стене отрывной календарь. - А еще выходит, что у меня сегодня юбилей... Ровно пять лет, как я оказался в этом времени! - удивленно закончил он.

- А ведь и правда! - прикинув что-то на пальцах, просиял Виноградов. - Мы ведь именно первого декабря впервые пересеклись, вскоре после покушения на товарища Кирова!

- На товарища Кирова покушались? - заинтересовалась Киу.

- Да, в моей истории он был убит первого декабря тысяча девятьсот тридцать четвертого года прямо в коридоре ленинградского городского комитета партии, - сообщил Максим. - А предотвращение его убийства было первым, что я сделал, оказавшись в этом времени.

- Ты нам об этом не рассказывал! - с укоризной в голосе заметила Грета.

- Разве? - в свою очередь удивился Белов. - Ну, значит, сейчас расскажу.

Началась вся эта история еще «там». К октябрю двадцать первого года наша подготовка уже завершилась, а приказа на заброску все не поступало и не поступало. Вот, чтобы нас чем-то занять, нам и поручили разработать собственный план операции по заброске в прошлое с максимально быстрым выходом на правительство Советского Союза.

Мой план как раз и заключался в том, чтобы предотвратить убийство Сергея Мироновича и уже с его помощью выйти на товарища Сталина. План понравился руководителю проекта «Хронос» полковнику Ершову, что, как я понимаю, и стало одной из причин того, что в прошлое отправили именно меня.

В тридцать четвертый год меня отправили буквально за несколько минут до покушения, открыв проход прямо в уборную на третьем этаже ленинградского горкома партии...

- А я-то все гадал, как ты в Смольном оказался! - не удержался Виноградов. - А все просто оказалось!

- Ну, для меня все и правда оказалось просто, - хмыкнул Максим. - А вот профессор Клейн, я думаю, был бы по этому поводу несколько иного мнения.

Как бы там ни было, вышел я из уборной на лестничную площадку, и тут мимо меня Сергей Миронович прошел. А следом за ним - и гражданин Николаев. Поскольку доказать намерения Николаева совершить убийство я не мог, пришлось обезвреживать его уже после того, как он достал «наган». Выстрелить он, кстати, сумел, только не в Сергея Мироновича, а в потолок.

- Рискованно, - покачала головой Грета. - Разве нельзя было оказаться в прошлом чуть раньше и сообщить о готовящемся покушении как самого товарища Кирова, так и соответствующие органы?

- Не получилось бы, - вместо Максима произнес Николай. - Прежде чем что-то предпринимать, Максима бы задержали и долго мурыжили бы на допросах, выясняя, кто он такой и откуда знает о готовящемся покушении, которое за это время вполне могло бы и состояться.

- А мне потом еще и соучастие бы приписали, - хмыкнул Максим.

- Вполне могли бы, - кивнул Виноградов. - При Ягоде всякое бывало, не зря его сперва сняли с должности, а потом и расстреляли. Так что нет, Грета, несмотря на риск, другого выхода у Максима не было, тем более - если стояла задача не только предотвратить покушение, но и заявить о себе.

- И как, получилось заявить? - поинтересовалась Киу.

- Получилось, - подтвердил Максим. - Когда Николаева скрутили, я предложил Сергею Мироновичу поговорить у него в кабинете, где продемонстрировал ему планшет и вкратце рассказал о событиях ближайшего и не очень будущего. Сергей Миронович мне поверил и позвонил товарищу Сталину, рассказав ему о покушении и пригласив в Ленинград. Ну, а дальше состоялось мое знакомство с товарищем Сталиным и предъявление доказательств моего иновременного происхождения уже ему.

Вот так, собственно, и была выполнена задача по выходу на контакт с правительством Советского Союза. Ну, а о том, что было дальше, вы в общих чертах знаете.

- А Николай во всей этой истории где? - поинтересовалась Грета.

- А я в то время служил в ленинградском управлении НКВД в должности оперуполномоченного и сразу после покушения был привлечен к охране дома, в котором проживал товарищ Киров. Там-то мы с Максимом и пересеклись.

- Поня-я-ятненько, - протянула Киу. - Максим, а тебе не кажется, что такую дату стоит как-то отметить?

- Пожалуй, что можно, - согласился Белов.

- «Коктейль-Холл»? - предложила Грета.

- Согласен! - поддержал предложение Максим. - Николай, ты с нами?

- Не могу, меня жена с маленьким Ванькой дома ждут! - развел руками Виноградов, буквально пару месяцев назад ставший отцом.

- Понимаю, - кивнул Максим, как мало кто иной понимавший ценность семьи.

Допив чай, Максим с девушками ушли. Виноградов же вызвал машину и отправился на доклад к Сергею Мироновичу Кирову. Вся работа Осинформбюро была строго засекречена, а потому докладывать о таких вещах, как поломка ноутбука, нужно было исключительно лично.

Выслушав доклад Виноградова, подкрепленный словами Максима о сроках работы ноутбука, Сергей Миронович только руками развел. Поломка явно относилась к вещам, которые невозможно было ни предугадать, ни предотвратить.

После же того, как Виноградов упомянул в разговоре о том, что сегодня исполнилось ровно пять лет с появления Максима в этом мире, Киров непроизвольно потер затылок и подумал, что и у него сегодня есть повод отпраздновать. В конце концов, пять лет без пули в голове - это дата, вполне достойная, чтобы ее отметить!

2 декабря 1939 года. 20:00.

Главная ставка финской армии. Миккели, Ристимяенкату, дом 4.

Главнокомандующий вооруженными силами Финляндии генерал-лейтенант Хуго Эстерман сидел в своем кабинете и изучал полученные за день доклады о подготовке финской армии к войне с большевистской Россией, периодически делая пометки в блокноте.

Мобилизация финской армии, объявленная вскоре после провала переговоров в Москве, завершилась ко второму декабря. Начатая как мера защиты против возможного советского наступления, на поздних своих этапах она приобрела совсем иные цели.

Всего финны поставили под ружье двести пятьдесят тысяч человек, составивших девять дивизий, пять бригад, тридцать три отдельных батальона, двадцать три отдельные роты, а также четыре отдельных артиллерийских дивизиона и пять отдельных батарей. Было в составе финской армии и два бронепоезда.

Организационно финские части были сведены в четыре армейских корпуса, три из которых составляли так называемую Армию Перешейка, командующим которой был назначен генерал-лейтенант Эрик Хейнрикс.

Местом своей ставки Хейнрикс выбрал город Вийпури, до обретения Финляндией независимости на шведский манер именовавшийся Выборгом. Неподалеку был расквартирован и находившийся в резерве первый армейский корпус, состоявший из шестой и девятой дивизий, танкового батальона, имевшего на вооружении тридцать два английских танка «Vickers Mk.E», одного егерского, одного самокатного и восьми пехотных батальонов, дополненных тремя отдельными саперными ротами.[2]

Второй армейский корпус, входивший в армию перешейка, стоял между Финским заливом и рекой Вуоксой, состоял из четвертой, пятой и одиннадцатой дивизий, первой кавалерийской бригады, двух егерских и шести пехотных батальонов и трех артиллерийских дивизионов. Также в состав второго корпуса входили батальон самокатчиков на велосипедах, две танковые роты, укомплектованные французскими танками «Renault FT», одна моторизованная, пять пограничных и пять саперных рот.

Третий же корпус в составе армии перешейка имел в своем составе восьмую и десятую дивизии, третью пехотную бригаду, четвертый егерский и шестой отдельный пехотный батальоны, четвертый отдельный артиллерийский дивизион, три пограничные и три саперные роты.

Севернее Ладожского озера, в районе озера Колласъярви, дислоцировался четвертый армейский корпус, состоявший из двенадцатой и тринадцатой дивизий, двух самокатных и четырех пехотных батальонов, одной отдельной артиллерийской батареи, одной пограничной и двух саперных рот.

Самый север же советско-финляндской границы прикрывали сводные группы «Северная Карелия» и «Лапландия», каждая из которых включала в себя три пехотных батальона, пограничную роту и отдельную артиллерийскую батарею.

Отложив в сторону последний доклад, Хуго Эстерман еще раз пробежался взглядом по своим заметкам и пришел к выводу, что подготовиться к войне лучше, чем сейчас, финская просто не сможет. А значит, начинать наступление нужно как можно скорее, ведь каждый день промедления играет на руку русским!

3 декабря 1939 года. 21:00.

Ленинградский военный округ.

Советский Союз начал готовиться к войне раньше Финляндии, и делал это не менее основательно.

К пятнадцатому ноября на территории Ленинградского военного округа было сформировано пять армий, насчитывавших в общей сложности четыреста двадцать пять тысяч красноармейцев и красных командиров при двух тысячах танков и тысяче самолетов.

Шестнадцатого ноября совместным постановлением Совета Народных Комиссаров и Центрального комитета ВКП(б) была создана Ставка Верховного командования, коллегиальный орган, предназначенный для осуществления стратегического руководства всеми вооруженными силами Советского Союза.

В состав Ставки вошли нарком обороны Климент Ворошилов, начальник Генерального штаба РККА Борис Шапошников, нарком Военно-морского флота Николай Кузнецов и нарком внутренних дел Киров. Последний был введен в состав по рекомендации товарища Ворошилова, посчитавшего, что нарком, в подчинении которого находятся весьма многочисленные пограничные и внутренние войска, тоже должен присутствовать среди членов Ставки.

Председателем же новосозданного органа стал товарищ Сталин, поскольку уверенно координировать совместную работу трех силовых наркоматов и генерального штаба мог только человек, обладавший авторитетом Иосифа Виссарионовича.

В первые же дни после своего образования Ставка продемонстрировала свою эффективность. Первоначально Ворошилов предполагал, что каждая из пяти сформированных армий будут действовать каждая на своем направлении, отчитываясь непосредственно перед Ставкой, но идея эта была мягко раскритикована Шапошниковым, считавшим, что для успешного ведения боевых действий необходимо единое командование, для чего нужно объединить все армии в единый Северо-западный фронт.

В ходе обсуждения этой мысли члены Ставки вспомнили успешный опыт недавней польской кампании и решили, что два фронта с меньшими зонами ответственности будут эффективнее одного, после чего было принято решение о формировании Ленинградского и Карельского фронтов.[3]

Командовать Ленинградским фронтом, в зону ответственности которого входил исключительно Карельский перешеек, был назначен командарм Рокоссовский. Константин Константинович неплохо показал себя в Польше, поэтому нарком Ворошилов и начальник генерального штаба Шапошников, посовещавшись, приняли решение продвинуть столь перспективного командира и назначить его на должность командующего фронтом.

В состав Ленинградского фронта входили две армии.

Седьмая армия, командующим которой с самого начала был назначен командарм Кирилл Афанасьевич Мерецков, дислоцировалась на берегах озера Сестрорецкий разлив и имела в своем составе девять стрелковых дивизий, три танковые бригады и шестнадцать отдельных артиллерийских полков. Приданные армии авиационные части включали в себя двенадцать авиаполков различного назначения, в общей сложности насчитывавшие более шестисот самолетов![4]

Седьмая армия была самой многочисленной и укомплектованной наибольшим количеством артиллерии и авиации, но и задачи перед ней были поставлены соответствующие. Именно седьмой армии предстояло сперва отразить удар финнов, который, по убеждению советского генштаба, будет нанесен именно на карельском перешейке, а затем прорвать линию финских укреплений.

Тринадцатая же армия, командовал которой комкор Филиппа Алексеевича Парусинова, сосредоточила свои силы в северной части Карельского перешейка, а ее штаб располагался в поселке Ладожское Озеро. В нее входили девять стрелковых дивизий, три артиллерийских полка, два отдельных артиллерийских дивизиона, одна танковая бригада и один кавалерийский полк. Авиационная поддержка у тринадцатой армии была поскромнее, чем у седьмой - всего пять авиаполков.[5]

Севернее, от берегов Ладожского озера и до самого полуострова Рыбачий, растянулся Карельский фронт, командовать которым предстояло командарму Тимошенко. Изучив биографию Семена Константиновича, Ворошилов пришел к выводу, что тот является одним из наиболее компетентных командиров, действовавших в годы Великой Отечественной войны, и принял решение назначить его командующим фронтом.

В распоряжении Тимошенко было три армии, располагавшиеся на линии фронта протяженностью более тысячи километров.

Севернее всех дислоцировалась четырнадцатая армия, командовал которой комдив Валериан Александрович Фролов. В его распоряжении имелись одна горнострелковая дивизия, две обычные стрелковые, четыре артиллерийских полка, два из которых были гаубичными, и два отдельных танковых батальона.

Казалось бы, зачем формировать целую армию против двух финских группировок по три батальона каждая? Но дело было в том, что основной задачей четырнадцатой армии было прикрытие северных границ Советского Союза от англо-французского десанта. И пусть маршал Ворошилов и командарм Шапошников знали, что в «той истории» никакого десанта не было, они предпочли подстраховаться. Испания и Халхин-Гол показали, что эта история порой идет совсем другим путем.

Южнее, на территории Северной Карелии, заняла позиции девятая армия, командующим которой был назначен комкор Василий Иванович Чуйков. В его распоряжении было три стрелковых три стрелковых корпуса, две танковые бригады и шесть артиллерийских дивизиона.

И, наконец, в районе Петрозаводска дислоцировалась восьмая армия, которой была нарезана не менее значимая задача, чем седьмой, а именно - остановить возможную попытку четвертого армейского корпуса Финляндии обойти Ладожское озеро и атаковать Ленинград с северо-восточного направления. Для выполнения этой задачи в состав восьмой армии были включены шесть дивизий, одна танковая бригада и два авиаполка.

Командовать же данной армией было поручено легендарному командарму Григорию Михайловичу Штерну, за успешное командование советскими и монгольскими войсками при Халхин-Голе получившему звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».

Борис Михайлович Шапошников предполагал, что наступление начнется после того, как в Хельсинки станет точно известно о судьбе маршала Маннергейма, поэтому, начиная с двадцать пятого ноября, силы Ленинградского и Карельского фронтов были приведены в состояние повышенной боевой готовности.

Над Карельским перешейком, недосягаемые ни для зенитных орудий, ни для самолетов, летали первые высотные разведчики, построенные на базе совсем недавно принятого на вооружение фронтового бомбардировщика ТУ-2. На земле работали группы фронтовой разведки, посильную помощь которым оказывали пограничные войска при Ленинградском, Карельском и Мурманском военных округах, приказом Кирова подчиненные командующим соответствующими фронтами.

4 декабря 1939 года. 05:20.

Ленинградская область, город Сестрорецк.

Как бы тщательно Генеральный штаб РККА ни готовился к отражению нападения Финляндии, обстрел Сестрорецка оказался для него неожиданным.

Стремясь минимизировать потери среди мирных граждан, советское правительство постаралось по максимуму эвакуировать жителей приграничных населенных пунктов. И если для эвакуации жителей деревень и поселков вроде Васкелово или, скажем, Красноострова[6] не было никаких препятствий, то с Сестрорецком все обстояло несколько сложнее.

Расположенный в городе завод производил не только разнообразный инструмент, но и станки, и даже дифференциальные анализаторы - механические вычислительные машины, пусть и весьма сложные в производстве, однако заменявшие собой труд сорока счетных работников. И останавливать работу завода на неопределенный срок очень не хотелось.

В связи с этим было принято решение провести частичную эвакуацию города. В полном составе были эвакуированы две школы и фабрично-заводское училище, а отдыхавшие и лечившиеся на Сестрорецком курорте, равно как и его персонал, получили путевки в различные лечебно-оздоровительные учреждения страны. Фактически к первому декабря в Сестрорецке работали только завод, больница и городское управление НКВД, в подчинение которого входили также милиция и пожарная охрана.

И вот четвертого декабря за час до рассвета на дома со спящими рабочими обрушились первые снаряды крупного калибра. Дома в Сестрорецке были в массе своей деревянными и легко разрушались фугасными снарядами крупного калибра, хороня своих жителей под обломками.

Многие из разбуженных грохотом взрывов людей выскакивали из своих домов, зачастую в одном исподнем, и метались по улицам, не зная, куда им бежать. Кричали раненые, задетые разлетавшимися во все стороны обломками домов, что только усиливало царившую на улицах панику.

Надо сказать, что местные органы, предупрежденные о возможном нападении со стороны Финляндии и находившиеся в состоянии повышенной готовности, сработали наилучшим образом. Пожарные оперативно тушили горящие дома, правоохранительные органы при поддержке бригад содействия милиции быстро наводили порядок и направляли людей на завод, за крепкими стенами которого вполне можно было переждать обстрел, а спешно разбуженный председатель горисполкома принялся названивать в Ленинград, дабы сообщить о происходящем.

Однако первыми об обстреле сообщили пограничные разъезды на боевых разведывательно-дозорных машинах, патрулировавшие границу близ Сестрорецка. Быстро сопоставив доносившуюся с северо-запада канонаду с разрывами снарядов на окраине Сестрорецка, пограничники доложили о происходящем на заставу, откуда их доклады по команде ушли в управление пограничных войск при Ленинградском военном округе, временно подчиненное командованию Ленинградским фронтом.

И пока начальник штаба Ленинградского фронта комкор Иван Васильевич Смородинов докладывал об обстреле Сестрорецка в Ставку, командующий фронтом Рокоссовский, в последние дни буквально ночевавший в штабе, отдал приказ о приведении седьмой и тринадцатой армий в полную боевую готовность.

Управление пограничных войск при Ленинградском военном округе же получило приказ о проведении разведки боем и уничтожении артиллерийских батарей, ведущих обстрел Сестрорецка. Когда приказ, спущенный по команде, дошел до разъездов, несколько бронеавтомобилей, рыкнув дизелями, пересекли границу и направились на поиск финских орудий.

Обнаружить их повезло разъезду лейтенанта Ибрагимова, направившему свою машину на звук выстрелов и вскоре обнаружившему чуть южнее Коуккулы [7] батарею ста двадцатидвухмиллиметровых орудий образца тысяча девятьсот девятого года, изготовленных на заводах Круппа по заказу Русской армии, а после семнадцатого года частично оказавшихся в Финляндии.

Объехав батарею с востока и приблизившись к ней на дистанцию в полкилометра, лейтенант Ибрагимов отдал приказ на открытие огня из автоматической пушки.

Стрелок в его экипаже был что надо, первой же очередью он прошелся по расчетам финских гаубиц, превратив их в кровавый фарш. Не останавливаясь на достигнутом, стрелок «причесал» и сами орудия, и сложенные позади их снарядные ящики.

Приказав прекратить огонь, лейтенант Ибрагимов высунулся из люка и несколько секунд любовался дымящимися воронками, в которых при большом желании можно было разглядеть искореженные куски стали. Удовлетворенно улыбнувшись, Ибрагимов скрылся в люке и приказал возвращаться на советскую территорию. Все произошло настолько быстро, что финны опомнились только когда батарея была уже уничтожена.

В это самое время части седьмой армии готовились к отражению нападения. На всем протяжении оборонительного рубежа Сестрорецкий разлив - Сертолово - Токсово пехота занимала свои места в окопах, танкисты прогревали моторы своих машин, а артиллеристы выкатывали орудия на позиции и вскрывали снарядные ящики.

В воздухе уже кружились самолеты-разведчики, а возле взлетно-посадочных полос аэродромов выстраивались ряды истребителей и бомбардировщиков, готовых в любой момент подняться в воздух и оказать поддержку сухопутным силам.

С задержкой буквально в несколько минут аналогичная подготовка к отражению нападения началась и на Карельском фронте. Конечно, Генеральный штаб предполагал, что наступление основных сил финской армии произойдет в зоне ответственности Ленинградского фронта, но командарм Тимошенко не собирался ждать милостей от судьбы и готовился встречать врага во всеоружии.

Согласно разработанным еще маршалом Маннергеймом военным доктринам, финское наступление началось с бомбардировки. Восемнадцать британских бомбардировщиков «Bristol Blenheim» со свастиками на крыльях поднялись в воздух, намереваясь сбросить на позиции Красной Армии восемь тонн бомб.

Штаб седьмой армии немедленно отдал приказ поднять в небо истребители, те просто не успевали вылететь на перехват, и финским скоростным бомбардировщикам удалось успешно отбомбиться по советским позициям, уничтожив две артиллерийские батареи и нанеся потери пехоте, которые еще только предстояло оценить. И пусть, хоть и с опозданием, но все же подоспевшие истребители сумели сбить шесть возвращавшихся на аэродром финских самолетов, утешением это было слабым.

На земле же все было с точностью до наоборот.

Две танковые роты, двигавшиеся в авангарде финского наступления, были выбиты в первые же минуты боя. Французские танки «Рено», производство которых началось еще в годы Империалистической войны, ничего не могли противопоставить огню сравнительно противотанковых «сорокопяток» и их «сестер», установленных в башнях танков БТ-7.

Шедшую же следом за танками пехоту встретили проверенной временем шрапнелью из трехдюймовых орудий и массированным пулеметным огнем. А вернувшиеся на второй заход бомбардировщики на этот раз получили жесткий отпор, и никакое истребительное прикрытие им не помогло.

Словом, решительное наступление второго корпуса Армии Перешейка на Ленинград было остановлено и переросло в позиционный тупик. Попытка же третьего армейского корпуса обойти позиции седьмой армии севернее была пресечена решительными действиями комкора Парусинова, встретившего финнов в районе Матоксы.

В северной части Карельского перешейка очень много лесов и довольно мало дорог, и третий корпус, который, по замыслу его командира Пааво Тайвелы, должен был пройти через Васкелово на Матоксу, а затем повернуть на Токсово и нанести удар по правому флангу седьмой армии, оказался отличной мишенью для советской авиации.

В то время как самолеты пятнадцатой скоростной бомбардировочной авиационной бригады наносили удары по арьергарду третьего корпуса, его передовые части, достигшие Матоксы, наткнулись на мощный заслон, прорвать который они, при недостатке тяжелой артиллерии и полном отсутствии танков, оказались не в состоянии.

Таким образом, уже к девяти часам утра и командующему Армией Перешейка Эрику Хейнриксу, и главнокомандующему финской армией Хуго Эстерману стало понятно, что вместо стремительного наступления на Ленинград финнам предстоят несколько дней изматывающих позиционных боев с последующим отступлением за линию Маннергейма.

4 декабря 1939 года. 09:30.

Кабинет В. М. Молотова. Москва, улица Большая Лубянка, дом 5.

Лишь два с половиной часа спустя после начала вторжения финский посол Аарно Юрьё-Коскинен явился на прием к наркому иностранных дел Молотову, чтобы вручить ему ноту об объявлении войны.

Согласно данному документу, причинами для начала войны были указаны «вероломное и преступное похищение и последующее убийство национального героя Финляндии Карла Густава Маннергейма, откровенно враждебная Финляндии риторика в советской прессе и сосредоточение возле советско-финляндской границы крупных соединений Красной Армии».

К этому моменту Вячеслав Михайлович был уже проинформирован и об обстреле Сестрорецка, и о последовавшем за ним вторжении финских войск на территорию Советского Союза. Поэтому визит финского посла не стал для него неожиданностью, да и по поводу содержания ноты ему было что сказать.

- Господин посол, учитывая все обстоятельства, каждый пункт данной ноты вполне может быть оспорен, - ознакомившись с документом, заметил Молотов. - Для нас господин Маннергейм являлся не национальным героем, а военным преступником, получившим за свои действия единственно возможный приговор. События сегодняшнего утра наглядно показали, что размещение советских войск возле границы с Финляндией было правильным решением. Что же касается «враждебной Финляндии риторики», то таковая не может считаться достаточным поводом для объявления войны, какой бы неприятной для вас она ни была.

Однако, поскольку нота об объявлении войны была вручена вами уже после фактического начала боевых действий, я не вижу причин как-либо обсуждать ее содержимое. Вместо этого я предпочту считать формальности соблюденными, а войну между Финляндией и Советским Союзом - официально объявленной.

Мною уже отдано распоряжение об отзыве из Финляндии наших политических и хозяйственных представителей в течение сорока восьми часов. Финскому посольству, господин Юрьё-Коскинен, предстоит в тот же срок покинуть Советский Союз.

- Но… - по растерянному лицу финского посла было понятно, что он ожидал от Молотова совсем иной реакции. - А как же переговоры… уступки?

- О, не волнуйтесь об этом! - улыбнулся Вячеслав Михайлович. - Когда мы сочтем необходимым приступить к переговорам, мы найдем способ уведомить вас об этом!

После этих слов финский посол закаменел лицом и, не проронив ни слова, развернулся и покинул кабинет.

Примечания:

[1] - В реальности что-то подобное говорил президент Финляндии Ристо Хейкки Рюти в 1941-м году, но Юхо Эркко придерживался похожих взглядов.

[2] - АИ. 1-й армейский корпус был сформирован только в 1940-м году.

[3] - АИ. В реальной истории был именно Северо-западный фронт, сформированный 1 января 1940 года.

[4] - АИ. Первоначально 7-й армией командовал командарм В. Ф. Яковлев, после неудачного начала наступления 9 декабря замененный на К. А. Мерецкова.

[5] - АИ. 13-я армия была сформирована 25 декабря 1939 года на основе оперативной группы комкора В. Д. Грендаля, который и был ее первым командующим. Ф. А. Парусинов сменил его только в марте 1940 года.

[6] - В 20-е - 30-е годы Белоостров назывался именно так.

[7] - Ныне - Репино.

Часть третья, глава четырнадцатая. ЗЕЛЕНЫЕ ТЮЛЬПАНЫ.

«И где ни покажутся - там обязательно или углем

черную кошку нарисуют, или котенка подбросят».

Григорий Ушивин, фотограф.

17 декабря 1940 года. 07:33.

Ленинградский фронт.

Больше недели финны пытались прорвать советский оборонительный рубеж на Карельском перешейке.

Понеся чувствительные потери третий корпус армии Финляндии вынужден был отступить в район Васкелово, части же тринадцатой армии закрепились как севернее, так и южнее Матоксы, замкнув линию обороны и, вместе с седьмой армией, образовав сплошную линию фронта от Финского залива до Ладожского озера.

Тем не менее, Хуго Эстерман, бывший довольно низкого мнения о возможностях Красной Армии, не спешил отводить финские войска за линию Маннергейма, после известия о казни всенародно любимого маршала, ставшую называться так совершенно официально. Вместо этого он приказал командующему Армией Перешейка генерал-лейтенанту Хейнриксу продолжать штурм, а командующему четвертым армейским корпусом генерал-лейтенанту Вольдемару Хёклунду - передислоцироваться в район озера Койтере, чтобы создать угрозу одновременно и восьмой, и девятой армиям Карельского фронта.

Впрочем, после семи дней боев Эстерман вынужден был усомниться в правильности своих решений. Хоть русские и не спешили переходить в контрнаступление, оборону они держали крепко, нанося финской армии серьезные потери артобстрелами и авианалетами.

Финнам же и ответить на это было особенно нечем. В первый же день боев лишившись всех своих бомбардировщиков, финская армия могла полагаться лишь на артиллерийские орудия, которых у нее было не так уж и много.

Словом, после десяти дней боев на Карельском перешейке Эстерман отдал приказ генералу Хейнриксу отвести войска сперва за советско-финскую границу, а затем - и за линию Маннергейма.

К семнадцатому декабря приказ Эстермана был выполнен, а уже на следующий день русские вылезли из своих окопов, но лишь для того, чтобы через три дня, пробравшись сквозь Карельские леса, упереться в линию финских ДОТов, наткнуться на плотный пушечно-пулеметный огонь и поспешно отступить от нее на несколько километров, где и начать возводить полевые укрепления.

В дальнейшем русские даже не пытались штурмовать финские укрепления, ограничиваясь отправкой разведывательных групп, уточнявших расположение отдельных дотов и периодически резавшихся с финскими патрулями. Поведение русских пусть и не сразу, но все же убедило Эстермана в том, что слова о неприступности линии Маннергейма вполне соответствуют действительности, о чем он и доложил президенту.

Президент Финляндии Кюёсти Каллио был весьма доволен услышанным, ведь все происходящее полностью соответствовало предложенному господином Вудом плану войны с большевиками. Теперь финнам оставалось лишь удерживать русских на линии Маннергейма и ждать помощи от союзников.

23 декабря 1939 года. 20:51.

Карельский фронт.

В отличие от Ленинградского фронта, где финны своим наступлением сами предоставили Красной Армии отличную возможность продемонстрировать свою мнимую нерешительность, в зоне ответственности Карельского фронта они границу не переходили, и командарму Тимошенко пришлось самостоятельно выискивать возможности для демонстрации собственной слабости.

Поначалу «промахи» красных командиров были довольно незначительными. То батальон во время передислокации выйдет не туда и будет вынужден драпать от финской пограничной роты, то артиллерийская батарея вместо финских позиций обстреляет приграничную деревню, из которой давно были эвакуированы все жители.

Крупные же «ошибки» тоже допускались, и готовили их довольно тщательно. Так, например, сто тридцать девятая дивизия восьмой армии командарма Штерна предприняла попытку наступления и даже сумела захватить Питкяранту, но попала в окружение.

Силами восемнадцатой дивизии и тридцать четвертой танковой бригады сто тридцать девятую дивизию удалось деблокировать и с минимальными потерями вывести в тыл, однако Питкяранту пришлось оставить.

Впрочем, бывало и так, что операция, задуманная для демонстрации мнимой глупости и нерешительности красных командиров, обернулась вполне натуральной трагедией.

Командующий Карельским фронтом Тимошенко и командующий девятой армией Чуйков разработали план, согласно которому сорок четвертая дивизия имитирует наступление на город Оулу, находящийся на берегу Ботнического залива, с целью «разрезать» Финляндию напополам.

В реальности же Тимошенко и не думал строить настолько амбициозных планов, прекрасно понимая невозможность их исполнения. О захвате Оулу как о цели наступления финны должны будут узнать из радиоперехвата, осуществлять который им негласно помогали англичане, реальными же целями операции были захват приграничной коммуны Суомуссалми с последующим стремительным отступлением от финских войск, направленных на отражение наступления.

По мнению Тимошенко и Чуйкова, подобная операция должна была создать у всех заинтересованных лиц впечатление, что русские только и могут, что хвалиться и делать громкие заявления, убегая от хоть сколько-нибудь сопоставимых сил противника. В действительности же все оказалось гораздо печальнее.

Части сорок четвертой дивизии без особых усилий разгромили защищавший Суомуссалми батальон корпуса охраны границы и заняли коммуну, после чего комдив Виноградов, ни с кем не посоветовавшись, принял решение и в самом деле наступать на Оулу, для чего выдвинулся на запад, в сторону коммуны Пуоланка.

Из Суомуссалми в Пуоланку вела всего одна дорога, мало того, что имевшая ширину всего четыре метра, так еще и проложенная через лес. Поэтому сорок четвертая дивизия, имевшая в своем составе пятнадцать тысяч человек, сорок танков, сто двадцать орудий, а также сотни грузовиков и тысячи лошадей, растянулась по пути более чем на двадцать километров, представляя собой идеальную цель для засады.

И финны не упустили подобной возможности. Для начала командующий двенадцатой дивизией генерал-лейтенант Ялмар Сииласвуо выбил из Суомуссалми оставленный Виноградовым заслон, отрезав, таким образом, сорок четвертую дивизию возможности от всех путей снабжения. Затем он выставил на пути советских войск заслон, заперев их на дороге, после чего нанес им несколько фланговых ударов. При этом сложный рельеф не позволял Виноградову ни нормально перегруппироваться для обороны, ни использовать свое превосходство в танках и артиллерии.

Узнавший о случившемся комкор Чуйков в первый момент выдал тираду, если и уступавшую по своей насыщенности Большому Петровскому Загибу, то совсем незначительно. Переведя дух и успокоившись, он отдал приказ о деблокировании сорок четвертой дивизии силами Особого корпуса комдива Шмырева.

К тому времени, как части корпуса, состоявшего из пятьдесят четвертой и сто шестьдесят третьей стрелковых дивизий, добрались до позиций сорок четвертой дивизии, финны уже успели разбить ее на четыре части, взяв каждую из них в котел.

Когда же советские войска вторично взяли Суомуссалми, разблокировав путь к отступлению, одними из первых, кто вышел из окружения, оказались командиры сорок четвертой дивизии в лице комдива Виноградова, начальника штаба дивизии полковника Волкова и начальника политотдела дивизии Пахоменко.

Самоуверенность Виноградова, решившего, что он силами своей дивизии сможет взять Оулу, обошлась Красной Армии в три тысячи убитыми, полторы тысячи ранеными и порядка двух тысяч пропавшими без вести. Материальные потери составили порядка пяти тысяч винтовок, трехсот пятидесяти пулеметов, из которых около сотни тяжелых, двести шестьдесят грузовиков и многое другое.

Виноградов, Волков и Пахоменко были приговорены военным трибуналом девятой армии к расстрелу, каковой приговор двадцать пятого декабря и был приведен в исполнение перед строем дивизии.

Совсем по-другому обстояли дела в Заполярье.

Имея в противниках две группы по три батальона каждая, трудно было демонстрировать неудачи, поэтому командующий четырнадцатой армией комдив Валериан Александрович Фролов действовал иначе. Вместо демонстративных ошибок, он вполне успешно выполнял поставленные перед ним задачи, но делал это, используя гораздо больше войск, чем это реально было необходимо.

Так, например, для захвата полуостровов Рыбачий и Средний Фролов использовал два квартировавших на них полка, хотя на той части этих полуостровов, что принадлежали Финляндии, силы противника насчитывали что-то около двух рот.

А на поселок Петсамо[1], обороняемый группой «Лапландия», состоявшей из трех пехотных батальонов,пограничной роты и артиллерийской батареи, была брошена сто четвертая горнострелковая дивизия, усиленная к тому же отлично знавшими эти места пограничниками.

В итоге уже к вечеру шестого декабря советские войска заняли Петсамо. На следующий день началась переброска в район Петсамо частей пятьдесят второй стрелковой дивизии, продолжавшаяся до пятнадцатого декабря.

Шестнадцатого декабря наступление Красной Армии продолжилось. И хотя финны и пытались задержать советские войска, минируя дороги и устраивая на них завалы, остановить продвижение пятьдесят второй дивизии они были не в состоянии.

К двадцать второму декабря финны оставили деревню Наутси, утратив таким образом все территории к западу от финско-норвежской границы. А на следующий день комдив Фролов получил приказ прекратить наступление и удерживать уже занятые территории.

Приказ этот сильно опечалил Валериана Александровича, уже прикидывавшего, как он будет наступать сперва на Инари, а затем на север до самого Рованиеми и возьмет, таким образом, под контроль всю Лапландию. Теперь же на этих планах можно было ставить крест.

С другой же стороны, Фролову больше не придется изображать безграмотного командира и наступать силами дивизии там, где хватило бы и усиленного полка, что крайне не нравилось Валериану Александровичу, желавшему побеждать не числом, а умением.

Один месяц спустя...

25 января 1940 года. 19:30.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

К началу января ситуация на фронтах советско-финляндской войны стабилизировалась.

Советские войска оставили попытки продвижения вглубь территории противника и сосредоточились на удержании уже достигнутых рубежей, финны же, не имевшие достаточного количества танков и артиллерийских орудий для полноценного контрнаступления, перешли к партизанской тактике ведения войны.

А пока финские войска партизанили в карельских лесах, с переменным успехом совершая налеты на советские позиции, среди членов финского правительства в Хельсинки царило настроение, близкое к панике. А привела их в подобное состояние нота министра иностранных дел Великобритании Эдуарда Вуда, в которой говорилось, что партия из одиннадцати истребителей «Hawker Hurricane» является последней, и что больше Великобритания не может оказывать Финляндии военную помощь.

Отказ Великобритании оказывать в дальнейшем военную помощь подразумевал также, что никакая английская эскадра в Балтийское море не войдет и Советский Союз к заключению мира с Финляндией на выгодных условиях не принудит. И по всему выходило, что финнам теперь придется заканчивать эту войну, полагаясь исключительно на собственные силы.

Президент Каллио и министр иностранных дел Эркко безуспешно искали причины, по которым Великобритания отказалась от ранее взятых на себя обязательств по оказанию помощи Финляндии, но так и не смогли их найти. Между тем, данное решение проистекало из разговора товарища Молотова с британским послом Уильямом Сидсом, состоявшегося в наркомате иностранных дел двадцать второго декабря тысяча девятьсот тридцать девятого года.

- Господин Сидс, я пригласил вас, чтобы от лица советского правительства выразить наше недовольство военной помощью, которую Великобритания оказывает Финляндии, - сообщил Вячеслав Михайлович послу.

- Но позвольте, господин Молотов, оказание военной помощи Финляндии - это вопрос, касающийся исключительно наших стран! - возразил Сидс.

- Это, безусловно, так, - кивнул Молотов. - Но, тем не менее, вы оказываете помощь стране, находящейся в состоянии войны с Советским Союзом. Полагаю, вы легко поймете наше недовольство, ведь Великобритания и сама в настоящий момент находится в состоянии войны, и вашему правительству, как я полагаю, не хотелось бы, чтобы какая-либо держава помогала враждебному вам государству.

- Господин Молотов, неужели ваше правительство всерьез рассматривает возможность оказания военной помощи Германии? - неподдельно удивился Сидс, по-своему истолковавший намек Молотова. - Это ведь не в ваших интересах!

- Нет, что вы, ни о какой военной помощи не может быть и речи! - ответил Вячеслав Михайлович. - Тем более, что Германия в ней и не нуждается. Господин Сидс, вы что-нибудь слышали об операции «Морской Лев»?

- Боюсь, что нет, господин Молотов, - Уильям Сидс крепко задумался, но так и не припомнил данного названия. - Вы меня не просветите?

- Охотно, - улыбнулся Вячеслав Михайлович. - Операция «Морской Лев» - это план десантной операции на Британские острова, которую Верховное командование Вермахта планирует провести летом тысяча девятьсот сорокового года, сразу же после захвата плацдарма на территории Франции.

- Летом сорокового года? - удивился Сидс. - Но, господин Молотов, армия Франции весьма многочисленна и прекрасно оснащена, неужели вы думаете…

- Господин Сидс, - хоть это было и невежливо, но в данный момент Вячеслав Михайлович счел возможным перебить английского посла. - Вам не хуже меня известно, что весной, когда Вермахт возобновит наступление, Франция не продержится и двух месяцев! Вот, взгляните!

Молотов протянул Сидсу извлеченный из папки лист плотной ватманской бумаги с весьма детальным карандашным рисунком корабля совершенно необычных очертаний, в котором любой современник капитана Белова уверенно опознал бы десантный корабль на воздушной подушке проекта «Зубр».

Уильям Сидс отношения к флоту не имел и не мог в полной мере понять, что именно он видит на рисунке. Зато он вполне оценил детализацию, с которой был прорисован корабль, после чего пришел к выводу, что видит перед собой изображение реального советского проекта, а не просто некий абстрактный рисунок.

- Что это? - оторвав взгляд от рисунка, поинтересовался Сидс.

- Это эскиз десантного корабля, разработанного в одном из наших конструкторских бюро, - пояснил Молотов. - Согласно проекту, такой корабль должен двигаться со скоростью пятьдесят узлов, перевозить либо два средних танка, либо два легких и пятьдесят человек десанта, и иметь возможность высаживать его даже на необорудованное для этого побережье.

К сожалению, при текущем состоянии нашей промышленности мы не сможем строить такие корабли самостоятельно, и нам придется заказывать их в Германии. А поскольку корабли, по нашим подсчетам, обойдутся нам довольно дорого, мы хотим предложить немцам лицензию на их производство в обмен на существенную скидку.

Уильям Сидс только зубами скрипнул. В сочетании с рассказом Молотова об операции «Морской Лев» намек получался более чем прозрачным. Побережье Британских островов прикрывал довольно мощный Флот Канала, из-за чего высадка десанта для Германии представляла весьма трудную, почти невыполнимую задачу.

Описанные Молотовым корабли, способные высаживать десант даже на неподготовленных для этого участках побережья, избавляли немцев от необходимости высаживаться в порту, а скорость в пятьдесят узлов давала им неплохие шансы прорваться сквозь заслон, выставленный флотом Его Величества.

И, что самое главное, русских при этом никак не получится обвинить в оказании Германии военной помощи, ведь речь будет идти исключительно о промышленном сотрудничестве. Конечно, Сидс еще поручит доверенным людям узнать как можно больше об этом корабле, но в первом приближении ситуация выглядела весьма и весьма неблагоприятной.

- Однако, я прошу меня простить, господин Сидс, - дав Сидсу время обдумать увиденное и услышанное,повинился Молотов. - Я пригласил вас, чтобы вручить ноту протеста, а сам вместо этого стал рассказывать вам о недостатках нашей промышленности. Вот, прошу принять!

- Скажите, господин Молотов, могу я забрать этот рисунок? - бегло просмотрев ноту и убрав ее в папку, поинтересовался Сидс.

- Боюсь, что нет, - покачал головой Вячеслав Михайлович. - Мне, в общем-то, и показывать вам его не стоило. Надеюсь, меня за это не расстреляют!

Молотов улыбнулся, показывая, что его последние слова были всего лишь шуткой.

- Очень жаль, - вежливо улыбнулся Сидс, с явным сожалением возвращая Молотову рисунок. - В таком случае, разрешите откланяться!

- Всего доброго, господин Сидс! - попрощался Молотов.

Вечером того же дня Вячеслав Михайлович докладывал о беседе с английским послом товарищу Сталину.

- Отлично, Вячеслав Михайлович, - одобрительно кивнул Сталин. - Вы отлично провели дезинформацию противника. Можно даже сказать, что образцово-показательно провели!

- Если честно, товарищ Сталин, я не уверен, что Сидс мне поверил... - заметил Молотов.

- Не сомневайтесь, Вячеслав Михайлович, поверил, - прокомментировал присутствовавший в кабинете Киров. - Вся британская агентура, завязанная на посольство, пришла в движение. Уже завтра они начнут землю носом рыть, пытаясь хоть что-нибудь узнать об этом корабле.

- А ты будешь за этим внимательно наблюдать и отслеживать, через кого британцы будут пытаться что-то узнать, так ведь? - усмехнулся Сталин.

- Разумеется, - кивнул Киров. - Кое-что узнать англичанам, правда, придется позволить, для придания достоверности вброшенной им Вячеславом Михайловичем дезинформации. Как минимум, им должно стать известно, что проект десантного корабля на воздушной подушке и в самом деле существует. Главное, чтобы они не узнали о том, что необходимых для него газотурбинных двигателей нет не только у нас, но и немцев!

- Меня, если честно, немного смущает упоминание операции «Морской Лев», - признался Молотов. - Насколько я понял из материалов Осинформбюро, план высадки десанта на Британские острова немцы начнут разрабатывать только в июне следующего года. Не покажется ли англичанам странным, что нам известно о данном плане, а им - нет?

- Когда о вашем разговоре станет известно Стюарту Мензису, он задаст себе тот же вопрос, - хмыкнул Киров. - После чего он начнет трясти своих агентов в Германии, требуя узнать от них об операции «Морской Лев» все, что только можно, и отвлекая их от работы. А поиски черной кошки в темной комнате - это занятие, которым можно заниматься довольно долго. И чем дольше он будет это делать, тем дольше ему будет не до нас. Вести разведывательную деятельность на территории Советского Союза англичане, конечно, не прекратят, но заниматься ей они будут по остаточному принципу.

- Получается, Сергей Миронович, мы с вами одним выстрелом убили даже не двух, а целых трех английских зайцев? - спросил Молотов. - И дезинформацию вбросили, и разведывательную сеть, пусть и частично, но вскрыли, и активность английской разведки в целом уменьшили...

- Да, Вячеслав Михайлович, крайне удачная у нас с вами операция получилась, - с самым довольным видом согласился Киров. - Всегда бы так!

О том, что подумал Эдуард Вуд после того, как ему стало известно содержание разговора посла Сидса с наркомом Молотовым, и что именно он потом докладывал премьер-министру Великобритании Чемберлену, не было известно даже Кирову. Однако, судя по тому, что с начала января все поставки британского вооружения в Финляндию прекратились, англичане вполне поверили вброшенной им дезинформации.

Весь январь, пока на фронтах финляндской войны продолжалось вялотекущее противостояние, советские командующие приводили армии и дивизии в порядок, доводя их численность и оснащение до полного соответствия штатам. В Генеральном штабе же в это самое время прорабатывались различные варианты наступления с решительными целями. И, наконец, двадцать пятого января тысяча девятьсот сорокового года состоялось заседание Ставки, на которое были вызваны также товарищи Рокоссовский и Тимошенко.

- Итак, товарищи, - открыл заседание товарищ Сталин. - Вот уже месяц мы не предпринимаем на фронтах советско-финляндской войны каких-либо наступательных действий, ограничиваясь лишь их имитацией. Иногда, впрочем, такие имитации наступлений с последующим отходом наших войск оборачивались вполне реальными поражениями, - тут Иосиф Виссарионович бросил взгляд на командарма Тимошенко. - Однако, я полагаю, что прошедшего месяца достаточно для того, чтобы показать всем заинтересованным нашу нерешительность и некомпетентность в военных вопросах. Пора переходить к наступлению, товарищи!

- Товарищ председатель Ставки верховного командования! - встав со своего места, начал Шапошников. - Генеральным штабом РККА был разработан план наступательной операции, целью которой является прорыв линии укреплений на Карельском перешейке с последующим овладением городом Вийпури.

- Это хорошо, товарищ Шапошников, что вы разработали план операции, - кивнул Сталин. - А как вы собираетесь прорывать линию Маннергейма?

- Разрешите, я отвечу, товарищ Сталин? - произнес Ворошилов.

- Прошу! - кивнул Иосиф Виссарионович.

- Сразу после демонстрации новых образцов военной техники, состоявшейся в тридцать восьмом году, Осинформбюро передало нескольким конструкторским бюро проекты самоходных артиллерийских систем, - начал Климент Ефремович. - На основе одного из таких проектов на ленинградском заводе «Красный Арсенал» под руководством товарища Шавырина была разработана артиллерийская система особой мощности.

В настоящий момент изготовлено четыре единицы данной системы, которые находятся на испытаниях и демонстрируют весьма впечатляющую эффективность. Мы с товарищем Шапошниковым предлагаем направить эти машины в распоряжение седьмой армии в качестве артиллерийской батареи особой мощности.

- Хорошо, Клим, если эти машины так хороши, как ты говоришь, отправим их товарищу Мерецкову для проведения войсковых испытаний. Так мы сможем избежать бюрократических проволочек, связанных с принятием их на вооружение…

30 января 1940 года. 08:37.

Железнодорожная станция «Красноостров».

Командарм Кирилл Афанасьевич Мерецков сидел в буфете вокзала станции «Красноостров» и пил горячий чай. Эшелон, который должен был прибыть из Ленинграда ровно в восемь часов утра, задерживался.

Наконец, с запозданием более чем на полчаса, снаружи раздался паровозный гудок, сообщавший о приближении поезда. Отставив стакан с недопитым чаем, Мерецков вышел на платформу.

Состав, который тянули два тяжелых грузовых паровоза серии ФД, замер у платформы, которую тут же заволокло стравливаемым из машин паром. Состоял он из двух пассажирских вагонов, нескольких крытых товарных и уходящей вдаль вереницы открытых платформ, на которых стояло что-то большое, скрытое от посторонних глаз брезентом.

Из первого вагона вышла весьма колоритная компания, включавшая в себя четверых командиров с черными артиллерийскими петлицами, высокого молодого человека и двух таких же высоких девушек, а также нескольких гражданских, кутавшихся в свои пальто от внезапно подувшего с залива холодного ветра.

- Здравия желаю, товарищ командарм! - старший из артиллеристов с капитанскими звездочками на петлицах шагнул вперед и лихо вскинул руку к фуражке, которую он носил вместо положенной по уставу зимней шапки. - Капитан Москвин, командир минометной батареи особой мощности! Разрешите вам представить заместителя командира батареи и командира первого огневого взвода старшего лейтенанта Петрова, замполита батареи политрука Васильева и командира взвода управления лейтенанта Морошко!

- Капитан госбезопасности Белов, прибыл в качестве представителя Осинформбюро, - в свою очередь отрекомендовался молодой человек. - Со мной лейтенант госбезопасности Шнайдер и младший лейтенант госбезопасности Линь! Также я хочу представить конструкторов самоходных минометов особой мощности товарищей Николая Александровича Астрова и Бориса Ивановича Шавырина!

- Вольно, товарищи! - кивнул Мерецков. - Товарищ капитан, отдайте все необходимые распоряжения о начале разгрузки, после чего милости прошу в мой штаб! Мне, знаете ли, очень интересно, что за чудо-оружие вы привезли!

- Есть, товарищ командарм! - козырнул Москвин.

30 января 1940 года. 11:26.

Штаб 7-й армии. Ленинградская область, поселок Красноостров.

После разгрузки, занявшей порядка двух часов, капитан Москвин вместе с конструкторами отправился в штаб седьмой армии, располагавшийся в здании эвакуированной средней школы номер восемь. Вместе с ними туда направилась и группа «Авангард».

- Итак, товарищи, расскажите мне о машинах, которые вы привезли, - произнес Мерецков, когда приехавшие из Ленинграда товарищи оказались в его кабинете.

- Позвольте я начну, товарищ Мерецков, - произнес Шавырин. - В октябре тридцать восьмого года специальное конструкторское бюро номер четыре получило задание на разработку миномета калибра двести сорок миллиметров, причем как в буксируемом, так и в самоходном вариантах.

Уже в самом начале работ над минометом мы столкнулись с проблемой его заряжания, ведь из-за массы мины и длины ствола использовать классическую схему заряжания с дульной части было невозможно. Но тут нам помогли товарищи из Осинформбюро, передавшие нам схему, при которой ствол приводится в горизонтальное положение, а мина заряжается с казенной части. Дальнейшая разработка миномета была делом техники.

Кстати, товарищ Белов, не удовлетворите мое любопытство, откуда вы взяли такую необычную схему миномета?

- Увы, Борис Иванович, не удовлетворю, - улыбнувшись, развел руками капитан Белов. - К нам в Осинформбюро стекается информация из совершенно разных источников. Там и разведданные, и различные предложения конструкторов-любителей, и многое другое… Мы только обобщаем полученную информацию и передаем ее тем, кто в ней нуждается. Вы лучше расскажите про характеристики вашего миномета!

- Да, конечно! - спохватился Шавырин. - Миномет, как я уже сказал, имеет калибр двести сорок миллиметров и длину ствола в двадцать один калибр. Для стрельбы используются фугасные мины массой сто тридцать килограммов, содержащие тридцать два килограмма взрывчатого вещества. Дальность стрельбы варьируется от восьмисот метров до восьми километров.

- Впечатляет! - признал Мерецков.

- Мы старались! - улыбнулся Шавырин. - Про самоходную же модификацию нашего миномета, я думаю, лучше расскажет Николай Александрович.

- Расскажу, - кивнул Астров. - Должен признаться, что со времен демонстрации военной техники в сентябре тридцать восьмого года мне пришлось пересмотреть заметно пересмотреть концепцию единой бронированной платформы. Сама идея такой платформы по-прежнему кажется мне перспективной, но вот решение строить на ее основе и Боевую машину пехоты, и самоходные артиллерийские установки оказалось ошибочным.

- Почему же? - заинтересовался Белов.

- Во-первых, недостаточная прочность корпуса, - начал перечислять Астров. - Даже для зенитных установок по итогам испытаний пришлось усиливать корпус, про «Метель» и говорить нечего! Да и водометный движитель, весьма полезный для боевой машины пехоты, оказался излишним для самоходных артиллерийских систем, инцидент, случившийся во время испытаний все той же «Метели», наглядно это подтвердил.

Словом, мы перекомпоновали бронированную гусеничную платформу, увеличив толщину бортов и добавив внутрь корпуса усиливающий каркас. Увеличившаяся масса платформы потребовала доработки ходовой части, в частности - более широких гусениц. Двигатель остался прежним, мощностью четыреста лошадиных сил.

- Понятно, - кивнул Белов. - То есть, БМП у нас теперь отдельно, а самоходные артиллерийские установки - отдельно. Это, конечно, несколько хуже, чем мы планировали в тридцать шестом году, но тоже неплохо. А теперь расскажите непосредственно о самоходном миномете.

- Для самоходного миномета была разработана специальная рама, крепящаяся к кормовому листу броневого корпуса, - сообщил Астров. - Перевод ствола и опорной плиты из походного положения в боевое осуществляется при помощи гидравлических приводов.

Поскольку экипаж самоходного миномета составляет всего пять человек, для рационального использования свободного пространства внутри корпуса была разработана автоматизированная боеукладка, состоящая из двух барабанов, расположенных на одной оси. Каждый барабан при этом содержит по восемь мин.

Для заряжания ствол миномета приводится в горизонтальное положение, после чего мина из одного из барабанов подается на направляющие. Расчет миномета устанавливает в нее взрыватель и пороховой заряд, после чего механизированный досылатель с цепным приводом отправляет мину в ствол. Тот приводится обратно в вертикальное положение, после чего миномет становится готовым к выстрелу. Выстрел осуществляет наводчик при помощи специального выносного пульта.

- И сколько времени занимает данная процедура? - поинтересовался Мерецков.

- Во время полигонных испытаний расчеты достигли скорострельности в один выстрел за семьдесят пять секунд, товарищ командарм! - тут же доложил капитан Москвин.

- А после того, как мины в боеукладке закончатся? - уточнил Мерецков. - Шестнадцать мин, это, конечно, не мало, но и не так уж много.

- После исчерпания внутренней боеукладки возможно заряжание миномета «с грунта», для чего на корпусе установлена специальная ручная лебедка, - пояснил Москвин. - С помощью этой же лебедки осуществляется загрузка мин в боеукладку.

Мерецков молча кивнул, принимая объяснение.

- Думаю, мне стоит лишь добавить, что в качестве оборонительного вооружения на самоходный миномет установлен пулемет системы Горюнова, расположенный сверху вращающейся командирской башенки, - добавил Астров.

- Что ж, товарищи конструкторы, вашу машину я в общих чертах представил, - отпив чаю произнес Мерецков. - А так ли она хороша, как вы ее описываете, может показать только боевое применение. Товарищ капитан, - обратился он к Москвину. - Расскажите теперь о составе вашей батареи.

- Основу батареи самоходных минометов особой мощности составляют два огневых взвода по два миномета в каждом, - начал Москвин, как и многие артиллеристы, говоривший немного громче, чем это было необходимо. - Во взвод управления батареей входят отделение разведки при двух Боевых разведывательно-дозорных машинах и отделение связи, укомплектованное тремя передвижными радиостанциями, установленными на автомобилях ГАЗ-60. Также в составе батареи имеется взвод боевого питания на четырех тяжелых артиллерийских тягачах АТ-Т «Сталинец».

Личный состав батареи с учетом хозяйственного и санитарного отделений насчитывает девяносто три человека при четырех самоходных минометах, четырех артиллерийских тягачах, двух БРДМ, десяти легковых автомобилях ГАЗ-60, двух грузовиках ЗИС-15 и одной полевой кухне.

- Изрядно! - покачал головой Мерецков. - Скажите, товарищ капитан, а такое количество техники, оно и в самом деле необходимо? Особенно меня смущают десять легковых автомобилей!

- Поскольку батарея самоходная, личный состав должен не отставать от на марше от минометов, - пояснил Москвин. - Отсюда и такое количество техники.

- К тому же текущая комплектация является результатом теоретических расчетов потребностей батареи в технике, - добавил Белов. - По результатам боевых испытаний она может измениться в ту или иную сторону.

- Понимаю, - кивнул командарм. - Товарищ Москвин, что вам нужно для начала работы?

- Позиция, товарищ командарм, - ответил Москвин. - Просторная поляна в пяти-шести километрах от линии Маннергейма.

- Найдем, - пообещал Мерецков.

5 февраля 1940 года. 09:03.

Советская артиллерийская позиция. Карелия, северо-восточнее Каукъярви.

В рассветные часы пятого февраля на поляне, затерянной среди карельских сосен, наблюдалась повышенная активность советских войск.

Два дня разведчики седьмой армии искали подходящее для размещения батареи самоходных минометов место, и еще сутки ушли на оборудование огневой позиции. К вечеру четвертого февраля все было, наконец, готово, а уже утром следующего дня на позиции закипела работа.

Между деревьями стояли несколько больших штабных палаток, поверх которых, для пущей маскировки, были растянуты маскировочные сети. В одной из них вокруг застеленного картой стола собрались капитан Москвин с командирами огневых взводов, занимавшиеся расчетом параметров стрельбы для наводчиков. Чуть в стороне, чтобы не мешать людям работать, разместились и капитан Белов со своими людьми.

В соседней палатке расположился командарм Мерецков со своими адъютантами и иными сопровождавшими его лицами. Будучи человеком крайне обстоятельным, Кирилл Афанасьевич посчитал необходимым лично присутствовать при первом боевом применении новых минометов, дабы иметь возможность лично доложить высшему руководству об их боевой эффективности.

В палатках жарко горели буржуйки, на которых грелись большие, чуть закопченные чайники, а чуть в стороне разместилась полевая кухня, вокруг которой уже суетились повара, занятые приготовлением обеда. Словом, работа велась в настолько комфортных условиях, насколько это вообще было возможно в поле.

Еще дальше, также под растянутыми между деревьями маскировочными сетями, прятались загруженные минометными минами артиллерийские тягачи, а на самой же поляне, расположенные попарно, стояли пугающего вида самоходные минометы СМ-240. Не хватало только боевых разведывательно-дозорных машин, но они уже убыли поближе к линии финских дотов, чтобы подготовиться к корректировке огня минометов.

Наконец расчеты были завершены, и вышедший из палатки старший лейтенант Петров раздал командирам минометов своего огневого взвода листки с данными для стрельбы. Вокруг стоявших на поляне минометов все сразу же пришло в движение.

Под заинтересованными взглядами высыпавшихся из палаток людей два миномета, стоявшие, что те избушки, к финнам задом, а к советской стороне передом, начали медленно поднимать стволы, переводя их из походного положения в боевое.

Когда опорные плиты коснулись земли, настало время операторов автомата заряжания, один из которых приводил ствол в положение для заряжания и подавал мину из боеукладки на лоток, а второй сноровисто вкручивал в нее взрыватель и запускал досылатель, отправлявший ее в ствол.

Капитан Белов, во время всего процесса заряжания не отрывавший взгляда от своих командирских часов, удовлетворенно кивнул. Расчеты минометов управились даже быстрее указанных ранее капитаном Москвиным семидесяти пяти секунд.

- Первому миномету, пристрелочный выстрел! - громко скомандовал старший лейтенант Петров после того, как наводчики установили прицелы в соответствии с полученными ранее данными, а командиры расчетов доложили о готовности минометов к стрельбе. - Огонь!

В тот момент, когда с губ Петрова сорвалась последняя команда, а из минометного ствола вырвалось пламя, под ногами у всех собравшихся самым натуральным образом вздрогнула земля.

Звук выстрела, к удивлению наблюдавшего за стрельбой Максима Белова, оказался при этом сравнительно негромким. Во всяком случае, он показался ему не сильно громче выстрела из пехотного трехдюймового орудия, при стрельбе из которых ему доводилось присутствовать еще в Испании.

- Впечатляет! - услышал Максим слова Мерецкова.

- Второму миномету, пристрелочный выстрел! - выждав минуту, скомандовал Петров. - Огонь!

В то же самое время…

5 февраля 1940 года. 09:04.

ДОТ SJ4 «Poppius». Карелия, западнее озера Суммаярви.

С того момента, как наступление советских войск наткнулось на линию Маннергейма и замерло, прошло безмалого два месяца, весьма негативно сказавшиеся на состоянии финской армии.

Экономика маленькой и, в общем-то, небогатой Финляндии оказалась не готовой к ведению длительной войны. К январю сорокового года снабжение солдат продовольствием заметно ухудшилось, а сами солдаты, которых не тревожили ни обстрелы, ни вражеские вылазки, впали в хамское расслабление и несли службу спустя рукава.

Вот и сейчас солдаты, составлявшие гарнизон ДОТа «Поппиус», вместо того, чтобы находиться на положенных по уставу пулеметных позициях, сидели в казарме и травили байки.

- Всем известно, что русские питаются травой, поскольку хлеб у них только для комиссаров, которые все поголовно жиды! - под общий смех разглагольствовал рядовой Эйно Какинен, весельчак, балагур и вообще душа компании. - А знаете, почему они больше не по нам не стреляют? Они как-то попробовали и до сих пор гадают, как же это снаряд без крыльев летит?

Новый взрыв смеха был ему ответом. Всем было понятно, что Какинен изрядно преувеличивает, но его немудреные шутки крайне удачно ложились на финскую пропаганду, выставлявшую русских вечно голодными дикарями, которых комиссары толпами гонят на убой, что удержаться от смеха было невозможно.

- А еще что расскажешь? - выкрикнул кто-то из солдат.

- Еще, говорите? - усмехнулся Эйно. - Ну, слушайте...

Выдать очередную шутку Какинену помешал раздавшийся снаружи мощный взрыв, от которого с потолка казармы посыпалась цементная крошка. Повскакивав с коек и спешно надев поясные ремни, солдаты бросились к своим позициям.

Из пулеметных амбразур на верхнем ярусе дота открывался отличный вид на воронку диаметром не менее семи метров и непонятно какой глубины. Финны недоуменно переглядывались, совершенно не понимая, что за оружие могло проделать такую дыру в насквозь промерзшей земле?

Словно отвечая на их невысказанный вопрос, откуда-то сверху с оглушительным свистом прилетела минометная мина, упавшая левее воронки и несколько ближе к ДОТу. Громыхнул взрыв, фонтаном взметнулись вверх комья земли, с хрустом упала вывернутая из земли сосна.

- Похоже, русские догадались, как снаряд без крыльев летит, - встряхнув ошарашенного увиденным Эйно, произнес капрал Корпела. Рядового Какинена он откровенно недолюбливал. - И это они пока что пристреливаются, а скоро и попадать начнут!

Капрал Корпела словно в воду глядел. Из второй пары мин, прилетевших с советской стороны, одна взорвалась в паре метров от амбразуры, а вот вторая ударила прямо в купол ДОТа, от чего тот вздрогнул так, что многие из солдат попадали на пол каземата, не устояв на ногах.

- Отставить разговоры! - прикрикнул на подчиненных лейтенант Ахонен, до сего дня сквозь пальцы смотревший на их халатное отношение к службе. - Все по местам, после обстрела возможна попытка штурма!

- Ишь как заговорил! - тихо, чтобы Ахонен не услышал, произнес Эйно Какинен, поднимаясь на ноги и потирая ушибленное при падении колено. - Еще вчера он пьянствовал, запершись в своей комнатушке, а сегодня, видите ли, про службу вспомнил!

- За пулемет, придурок! - рявкнул капрал Корпела, сопроводив приказ смачным подзатыльником. Последнее он проделал при полном попустительстве лейтенанта, демонстративно смотревшего в другую сторону.

5 февраля 1940 года. 09:12.

Советская артиллерийская позиция. Карелия, северо-восточнее Каукъярви.

- Товарищ старший лейтенант, получены корректировки от разведывательного взвода! - доложил подбежавший к Петрову связист. - Первым орудием есть накрытие, второму нужно принять следующие поправки...

Петров бегло просмотрел листок и протянул его наводчику второго в огневом взводе миномета. Тот козырнул и бегом бросился к своей машине.

- Готов! Готов! - через несколько секунд доложили командиры минометов.

- Триста! Тридцать! Три! - скомандовал Петров, и два миномета грохнули залпом...

Командарм Мерецков был доволен увиденным. Нужно быть по-настоящему хорошим артиллеристом, чтобы нащупать цель уже после второго пристрелочного выстрела. И даже неуставная команда, использованная старшим лейтенантом Петровым вместо положенного: «Огневой взвод, огонь!», не испортила его общего впечатления. Да и знал Кирилл Афанасьевич о значении этих цифр, старшие товарищи, воевавшие еще в Империалистическую, рассказывали.

Позже, когда минометы полностью исчерпают свои боеукладки и отползут под сосны на перезарядку, а товарищ Мерецков получит возможность полюбоваться на работу второго огневого взвода, он отметит в своем блокноте, что «командный и рядовой состав батареи грамотен, хорошо обучен и имеет высокий боевой дух».

Пускай официальным наблюдателем за боевыми испытаниями и являлся товарищ Белов, но Кирилл Афанасьевич считал, что и ему необходимо написать свой рапорт, в котором отразить не только боевые возможности самих минометов, но и эффективность работы батареи в целом. А заметки, которые он непрерывно делал в блокноте, помогут сделать его рапорт максимально объективным.

20 февраля 1940 года. 08:30.

Штаб 7-й армии. Ленинградская область, поселок Красноостров.

Вскрытие линии финских укреплений между деревней Сумма и озером Муоланъярви[2] продолжалось десять дней.

На следующий день после демонстрационных стрельб, в ходе которых ДОТ «Поппиус» был перемешан с мерзлой карельской землей, к уничтожению укреплений присоединились также и тяжелые двухсоттрехмиллиметровые гаубицы Б-4, после чего процесс пошел заметно быстрее. Минометы своими статридцатикилограммовыми минами обрушивали своды казематов, а гаубицы, зачастую выставляемые на прямую наводку, разрушали все остальное.

После того, как артиллерия заканчивала свою работу, вперед выдвигались танки Т-28, под прикрытием которых саперы взрывали бетонные надолбы, расчищая путь для советской техники.

В то же самое время командование Ленинградского фронта готовило генеральное наступление на Вийпури, имея ввиду после овладения им продолжить наступать уже на Хельсинки.

Основное наступление должна была осуществлять седьмая армия командарма Мерецкова, для усиления которой с Карельского фронта была переброшена сто двадцать вторая стрелковая дивизия под командованием комбрига Петра Семеновича Шевченко.

Тринадцатой армии комкора Парусинова предстояло действовать на вспомогательном направлении и не дать третьему корпусу Армии Перешейка ударить во фланг седьмой армии. Восьмой же армии командарма Штерна предстояло связать боем четвертый финский корпус и не позволить ему прийти на помощь сражавшимся на Карельском перешейке войскам.

Утро пятнадцатого февраля началось с массированного артобстрела. Еще до рассвета несколько батарей стадвадцатидвухмиллиметровых гаубиц тщательно «причесали» участок линии обороны между Суммой и Муоланъярви, начисто сметя все временные укрепления, возведенные финнами позади разрушенных дотов.

Затем, при поддержке танков, в прорыв вошли дивизии седьмой армии. Сто двадцать третья дивизия сразу же взяла под контроль участок прорыва и заняла область вокруг деревни Сумма, а части сто тридцать шестой дивизии закрепились между озерами Муоланъярви и Яюряпянярви[3], после чего нанесли удар с тыла по финским укреплениям, расширяя, таким образом, область прорыва.

Испытываемый финнами снарядный голод привел к тому, что части второго корпуса Армии Перешейка не смогли остановить прорыв советских войск и были вынуждены отступить на свои старые позиции в районе железнодорожной станции Хонканиеми. Оказавшись неспособным вести боевые действия традиционным способом, командир второго корпуса генерал-лейтенант Эквист сделал ставку на партизанскую тактику.

Заметно увеличившиеся в количестве отряды лыжников, буквально заполнившие окрестные леса, то и дело обстреливали двигавшиеся по немногочисленным карельским дорогам советские части. Порой они просачивались в тыл для нападения на военные объекты, принимавшие порой совершенно чудовищные формы. На последствия одного такого нападения капитану госбезопасности Белову довелось «полюбоваться» лично.

После вскрытия линии Маннергейма Максиму, отправленному на Ленинградский фронт для наблюдения за ходом полевых испытаний самоходных минометов, стало откровенно нечего делать. Для минометов, за форму дульной вспышки уже получивших от кого-то поэтическое прозвище «Тюльпан», просто не было достойных их целей.

Отзывать же его в Москву при этом никто не спешил, вот Максим и маялся бездельем, утешая себя тем, что нужно пользоваться возможностью подышать свежим карельским воздухом. И потому приглашение от начальника Особого отдела седьмой армии у него большой интерес. Максим сомневался, что такой занятой человек, как майор государственной безопасности Аким Владимирович Базилевич, позовет его просто попить чаю.

- Здравия желаю, Аким Владимирович, - постучавшись и дождавшись приглашения войти, поздоровался Максим.

Поскольку напрямую начальнику Особого отдела Белов не подчинялся, да и разница в званиях у них была небольшой, Максим с Базилевичем как-то сразу перешли на неформальный стиль общения.

- И тебе не хворать! - пожимая Белову руку ответил Базилевич. - Просьба у меня к тебе есть!

- Слушаю, - тут же заинтересовался Белов.

- Этой ночью белофинны совершили нападение на наш передовой военный госпиталь в Кивенаппе[4], - со вздохом сообщил Базилевич. - Полчаса назад сообщение поступило…

- В Кивенаппе? - удивился Максим. - Насколько я знаю, финны сейчас сидят за линией Маннергейма, а Кивенаппа от нее весьма далеко!

- В том-то и дело, - кивнул Базилевич. - В основном финны атакуют либо наши войска на марше, либо обозы. А чтобы так далеко от линии соприкосновения, да еще и госпиталь - такого еще не было!

В настоящий момент следственная группа, состоящая из следователей военной прокуратуры, сотрудников Особого отдела НКВД и политработников, готовится к выезду на место происшествия. И я хочу попросить тебя присоединиться к этой группе.

Сам я поехать не могу, а мой заместитель товарищ Чиганов всего лишь лейтенант. У тебя же и звание повыше, и должность - целый особоуполномоченный при наркоме внутренних дел! Одно твое присутствие придаст дополнительный вес представителям НКВД в группе!

- Не вопрос, Аким Владимирович, если нужно - значит, съезжу! - сразу же согласился Максим. - Но только при условии, что в группе найдется место для трех человек, потому, что если я сунусь туда без сопровождения - мне потом товарищ Киров по голове настучит!

- Как ты выражаешься, не вопрос! - усмехнулся Базилевич. - Добавим для вас еще одну машину! Спасибо, Максим Иванович!

Для выделения дополнительной машины Базилевичу понадобился всего один звонок. А вот лейтенант Анатолий Андреевич Чиганов отнюдь не обрадовался тому, что в состав следственной группы включили Белова и его сопровождающих. Как подозревал сам Максим, он просто завидовал тому, что Белов в двадцать один год был уже капитаном госбезопасности, а Чиганов к своим тридцати дослужился только до лейтенанта.

Однако лейтенант Чиганов был банально поставлен перед фактом и вскоре Максим уже сидел на заднем сиденье внедорожного «Газика» армейского образца, окрашенного в защитный цвет и имевшего складную брезентовую крышу, из-за чего внутри было немного прохладно.

Поскольку Максим в Кивенаппе воевать не собирался, свое вооружение он ограничил пистолетом в привычной нагрудной кобуре, надетой поверх шинели. А вот его подруги, помимо прочего, официально являвшиеся его охраной, себя не ограничивали и вооружились по полной программе.

Киу, вместо любимой снайперской винтовки на этот раз выбравшая пистолет-пулемет, уселась с рядом с Максимом на заднее сиденье и украдкой показала Грете язык. Та изобразила на мгновение обиженную гримасу и забралась на переднее сиденье, поставив между коленей автоматический дробовик с барабанным магазином, который она все ж таки получила в качестве личного оружия.

Водитель внедорожника был явно непривычен к подобным зрелищам и все сорок минут, что длилась поездка, то и дело косил взгляд на странных девиц, увешанных оружием с ног до головы.

Госпиталь располагался в старинном здании сложной формы, окрашенном в желтый цвет. В настоящий момент и само здание, и окруженный забором двор были окружены стоявшими в оцеплении красноармейцами.

Несмотря на относительную удаленность от линии фронта госпиталь охранялся, и первым, что увидели выбравшиеся из автомобилей члены следственной группы, были тела часовых, окруженные бурыми пятнами крови, отчетливо видимыми на припорошенном снегом дворе. Внутри же все было куда как страшнее.

Если вахтера и стоявшего у входа часового финские диверсанты просто зарезали, то остальных пациентов и работников госпиталя убивали с особой жестокостью и какой-то садистской фантазией. Жертвам выкалывали глаза, вспарывали животы, вырезали на теле пятиконечные звезды… и все это, судя по искаженным от боли лицам, проделывали с еще живыми людьми! Особо досталось работавшим в госпитале женщинам, врачам и медсестрам, которых финские упыри сперва насиловали, а потом целенаправленно уродовали, отрезая им груди и разрезая рты, делая ужасающие своим видом «улыбки до ушей».

Заглянув в пару палат, Киу судорожно сглотнула, а затем, зажав рот, бросилась на улицу, где, судя по звукам, ее мучительно вырвало. Грета, за время практики в госпитале повидавшая много разных неприятных вещей, продержалась дольше, но к концу осмотра приступ тошноты накрыл и ее.

Максим же оказался покрепче, однако, заглядывая в палаты и кабинеты, и везде видя изуродованные тела с выражением ужаса на лицах, концу осмотра он впал состояние ступора, да, собственно, и не он один. Когда группа собралась в одном из коридоров, все ее члены потерянно молчали, не в силах выдавить ни слова.

- Вот же с-с-суки… - наконец, процедил один из политработников, после чего достал из кармана шинели фляжку и сделал глоток.

Лейтенант госбезопасности Чиганов покосился на говорившего и молча протянул в его сторону руку. Тот также молча вложил в нее фляжку, которая, после того, как Чиганов к ней приложился, пошла по рукам.

Максим тоже глотнул из фляжки, в которой, как оказалось, содержался коньяк. В животе словно зажегся огонек, сразу же согревший все тело. Тиски, сжимавшие сердце, медленно разжались, да и способность мыслить потихоньку вернулась.

- Кто первым обнаружил… это? - глухим голосом спросил Чиганов.

- Я, - после паузы ответил командир, до того момента с безучастным видом сидевший на лавочке в коридоре. - Капитан Маргелов, командир Отдельного разведывательного батальона пятьсот девяносто шестого полка!

Услышав знакомую фамилию, Максим, уже более-менее пришедший в себя, внимательно посмотрел на говорившего и через несколько секунд признал в мужчине лет тридцати с небольшим легендарного «дядю Васю» - человека, создавшего Воздушно-десантные войска в том виде, в котором они существовали и в начале двадцать первого века.

«Эх, встретиться бы нам при других обстоятельствах! - подумал Максим. - Ну, ничего, Василий Филиппович, я по поводу тебя докладную Ворошилову накатаю, будешь у него ВДВ реорганизовывать на пятнадцать лет раньше!»

- Рассказывайте, товарищ капитан! - тем временем, приступил к опросу Чиганов.

- Да, в общем, нечего особенно рассказывать, - ответил Маргелов. - Семнадцатого февраля в ходе наступления сто двадцать второй дивизии на Кямярю наш полк подвергся массированному обстрелу из леса. Мой лыжный батальон помог отбить нападение, но тоже понес потери. Сегодня, вот, выдалось свободное время, и мы со старшиной решили съездить навестить наших ребят. Приехали, а тут…

Я сразу же доложил о произошедшем в комендатуру, - продолжил Маргелов, хотя было видно, что слова даются ему нелегко. - Комендант сразу же отправил бойцов в оцепление, а мне приказал дождаться вас.

- Понятно, - кивнул Чиганов. - Значит, в госпитале лежали красноармейцы из вашего батальона? Я понимаю, что это трудно, но я прошу вас помочь с опознанием убитых.

- Помогу, - кивнул Маргелов, после чего тяжело вздохнул. - Только… тут не только мои ребята лежали. Насколько я знаю, в этот госпиталь свозили всех раненых из нашего полка.

- Понял, - кивнул Чиганов. - Значит, вызовем для опознания других командиров из вашего полка. Сообщить о гибели каждого красноармейца - наша прямая обязанность! - затем он повернулся к членам следственной группы. - Все тщательно сфотографировать и запротоколировать! Я в комендатуру, буду договариваться об оправке тел убитых в Ленинград! И, товарищ Белов, можно вас на минутку?

Максим хоть и удивился, но вышел на улицу вслед за лейтенантом и вопросительно на него посмотрел.

- Товарищ капитан, я прошу вас не рассказывать товарищу Базилевичу о том, что мы употребляли коньяк, - попросил Чиганов. - Вам по этому поводу он ничего не скажет, а вот мне выговор влепит.

- Не буду, - совершенно искренне согласился Максим. - Я сам еще не до конца в себя пришел, и это при том, что в Испании я имел возможность полюбоваться на зверства фашистов…

- Спасибо, товарищ Белов, - кивнул Чиганов и направился к выходу со двора.

Одну неделю спустя…

26 февраля 1940 года. 09:11.

Карельский перешеек, близ пристанционного поселка Хонканиеми.

Чтобы остановить наступление советских войск на Вийпури, командующий Армией Перешейка генерал Хейнрикс решил задействовать части первого армейского корпуса, до того момента находившегося в резерве.

Силами шестой дивизии и единственного оставшегося в его распоряжении танкового батальона Хейнрикс планировал отбить занятый советскими войсками полустанок Хонканиеми[5], через который по железной дороге осуществлялось снабжение остановившейся неподалеку сто двадцать второй дивизии.

В соответствии с новейшими тактическим решениями, первыми в атаку четвертая танковая рота, укомплектованная двенадцатью английскими танками «Vickers Mk.E». На встречу им выдвинулась рота советских танков Т-26 под командованием капитана Василия Сергеевича Архипова.

Встречный танковый бой состоялся возле пристанционного поселка Хонканиеми. Казалось бы, условия были равными, ведь наши Т-26 были лицензионными копиями английских «Виккерсов», вот только в башнях советских танков стояли сорокапятимиллиметровые пушки, позволявшие поражать машины противника с заметно большей дистанции, нежели тридцатисемимиллиметровые финские орудия.

Вскоре финны потеряли семь танков из двенадцати, что, с учетом двух не доехавших до поля боя по причине поломок машин, позволяло говорить об уничтожении танковой роты. Потери советской стороны в этом сражении составили три танка, подлежавших, впрочем, восстановлению.

Наступавшая следом за танками шестая дивизия первого финского корпуса до этого момента еще не участвовала в боях и не несла потерь, а значит - была полностью укомплектована личным составом, а служившие в ней солдаты были здоровы и хорошо экипированы. Вот только боевого опыта у них не было, и, когда на шестую дивизию с двух сторон обрушились сто двадцать вторая и сто двадцать третья стрелковые дивизии РККА, результат оказался предсказуемым.

Поначалу финны сражались храбро и решительно, но вскоре красноармейцы, прошедшие уже не одно сражение и неоднократно терявшие товарищей, сломили их боевой дух. Понеся значительные потери, финны предприняли попытку отступить, превратившуюся вскоре в паническое бегство с поля боя.

Попытка контрнаступления, предпринятая генералом Хейнриксом, таким образом, полностью провалилась.

1 марта 1940 года. 16:00.

Сестрорецкий курзал.Ленинградская область, город Сестрорецк.

После сражения под Хонканиеми оказалось, что нападение финских диверсантов на советский госпиталь получило весьма неожиданные последствия.

Терентий Фомич Штыков, второй секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) и член Военного совета седьмой армии, изучал рапорты командиров полков и дивизий, участвовавших в сражении при Хонканиеми, и заметил одну странность, для прояснения которой он вызвал в штаб армии командира пятьсот девяносто шестого полка подполковник Данилов.

- Товарищ подполковник, поясните мне один момент, - после положенных приветствий обратился к Данилову Штыков. - Из вашего рапорта следует, что ваш полк, единственный, между прочим, из двух дивизий, не захватил в плен ни одного финского солдата. Вы проявили небрежность при написании рапорта, или…

- Нет, товарищ член Военного совета, не проявил, - ответил Данилов. - Наш полк, действительно не захватил ни одного пленного.

- Как же так вышло? - удивился Штыков.

- После того, как командиры полка побывали на опознании убитых в госпитале в Кивенаппе бойцов, они рассказали красноармейцам об увиденном, - пояснил Данилов. - В тот же день общим советом красноармейцев и командиров полка было принято решение финнов в плен не брать.

От этих слов, произнесенных, к тому же, тоном абсолютно уверенного в своей правоте человека, товарищ Штыков даже как-то опешил. В итоге подполковник Данилов был отправлен под арест, а доклад о действиях пятьсот девяносто шестого полка отправился наверх, к первому секретарю Ленинградского обкома ВКП(б) и члену Военного совета Ленинградского фронта Андрею Александровичу Жданову.

Разбор действий подполковника Данилова состоялся в курзале эвакуированного еще осенью Сестрорецкого курорта, по состоянию на первое марта - в глубоком тылу. Для участия в заседании из Ленинграда, помимо Жданова, прибыл командующий Ленинградским фронтом командарм Рокоссовский. А по поручению товарища Кирова в Сестрорецк прибыл и Максим Белов.

- А вы о чем думали? - выслушав объяснения подполковника Данилова, Жданов повернулся к комиссару полка Черновскому. - Почему вы не убедили командиров и красноармейцев в недопустимости подобных действий? Вы, вообще, понимаете, что при вашем попустительстве полк совершил военное преступление?!

- Я думал об Ане Васильевой, которая работала врачом в том госпитале и которая за два дня до случившегося согласилась стать моей женой, - ответил Черновский, довольно молодой мужчина с совершенно седыми волосами. - И когда в полк принял решение не брать финнов в плен, я всецело его поддержал! Только так с этими тварями и нужно поступать!

Начав говорить спокойным и даже отрешенным тоном, к концу своей речи Черновский сорвался на крик.

- Уведите, - распорядился Рокоссовский. - Да уж, не уследили вы за моральным обликом своих подчиненных! - покачал он головой, посмотрев на командующего сто двадцать второй дивизией Петра Семеновича Шевченко.

- Виноват, товарищ командарм! - согласился Шевченко. - Готов понести наказание!

- О наказаниях всех виновных поговорим позже, - отрезал Жданов. - Сейчас важнее понять, что теперь с этим делать! Если западные газетчики узнают о произошедшем, они такую шумиху поднимут! А ведь они узнают… твою мать, это ж надо было такое натворить!

- Если скандала не избежать - нужно действовать на опережение, - подал идею Максим. - Товарищ Жданов, вы можете устроить публикацию статьи о зверствах финнов в зарубежных изданиях? Причем обязательно с фотографиями! Только не самыми страшными, таким, которые можно неподготовленным людям показывать.

- Неплохая мысль, вполне можно будет попробовать… - было видно, что идея Жданову, что называется, «зашла». - Всех проблем это, конечно не снимет, но и однозначно виновными нас выставить уже не получится. Я обязательно доведу ваше предложение до товарища Сталина!

«Угу, и, как доложивший, постараешься получить все «плюшки»! - мысленно усмехнулся Максим, за годы проведенные возле высших эшелонов власти уже кое-чему научившийся. - Ну, попробуй, а я, в свою очередь, сразу, как только доберусь до узла связи донесу свое предложение до Сергея Мироновича, а там посмотрим, кто доложит Сталину раньше!»

Хоть Максим и был практически бессребренником, он отлично понимал, что ему нужно не просто эффективно работать, но и регулярно демонстрировать свои успехи, иначе его ототрут в сторону, после чего он потеряет возможность влиять на происходящее в стране и не сможет выполнить задачу по сохранению Советского Союза в его нынешнем виде.

5 марта 1940 года. 03:30.

Вийпури.

После разгрома под Хонканиеми в распоряжении генерала Хейнрикса остались фактически только девятая стрелковая дивизия первого корпуса, две танковые роты да батальон самокатчиков. Второй корпус, принявший на себя основную тяжесть боев последнего месяца, был практически небоеспособен, а третий корпус связала боями тринадцатая армия комкора Парусинова, так что рассчитывать на него было бессмысленно.

Силы же седьмой армии тем временем неспешно, чтобы не допустить отставания тыловых частей, продвигались вдоль побережья Финского залива и к четвертому марта достигли границ города Вийпури. Остаток дня были потрачены на отдых и приведение в порядок снаряжения, а ранним утром пятого марта начался штурм.

Все эти дни финны возводили на улицах города баррикады и превращали нижние этажи домов в укрепленные огневые точки, но у Красной армии имелся изрядный опыт боев старинных европейских городах, полученный ей в Испании и Польше.

Огромную роль в штурме Вийпури сыграли созданные по заданию Максима Белова портативные радиостанции, к сороковому году уже начавшие поступать в войска. С их помощью на каждую преграждавшую путь баррикаду красные командиры вызывали минометный обстрел, а если огонь велся из здания - вызывался танк Т-28, безо всяких сантиментов всаживавший в окно осколочно-фугасный снаряд.

Действуя таким образом, к вечеру пятого марта советские войска овладели практически всем городом, оборону держали лишь части засевшие в Выборгском замке. Во дворе замка финны разместили несколько гаубиц, обстреливавших советские войска, а из бойниц башни святого Олафа работали снайперы и расчеты противотанковых ружей.

Не желая терять людей во время прямого штурма замка, командарм Мерецков решил задействовать самые тяжелые из имевшихся у него аргументов и утром следующего дня «Тюльпаны» вновь сказали свое веское слово. Наводчики батареи капитана Москвина показали класс, уложив несколько мин аккурат во двор замка. Оценив мощность взрывов, защитники замка сочли за лучшее капитулировать.

К полудню шестого марта над башней святого Олафа уже развивалось красное знамя, а перед седьмой армией открылась прямая дорога на Хельсинки.

Примечания:

[1] - В настоящее время - поселок городского типа Печенга в Печенгском районе Мурманской области.

[2] - В настоящее время - озеро Глубокое.

[3] - В настоящее время озеро Больше Раковое.

[4] - В настоящее время - поселок Первомайское Выборгского района Ленинградской области.

[5] - В настоящее время - поселок Лебедевка Выборгского района Ленинградской области.

Часть третья, глава пятнадцатая. КАЖДОМУ СВОЕ.

«И она не будет ждать милости от природы. Она возьмет от природы все, что ей нужно для полного счастья, то есть для удовлетворенности. Материально-магические силы сами извлекут из окружающей природы все ей необходимое. Счастье данной модели будет неописуемым!»

Амвросий Выбегалло, профессор.

7 марта 1940 года. 17:30.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

После взятия Вийпури советскому правительству стало окончательно ясно, что войну, в целом, Советский Союз уже выиграл. Осталось лишь понять, как закончить ее с максимальной для страны выгодой.

Для выработки решения по данному вопросу вечером седьмого марта в кабинете товарища Сталина состоялось совещание, на которое были приглашены нарком внутренних дел Киров, нарком иностранных дел Молотов, нарком обороны Ворошилов, начальник Генерального штаба Шапошников, начальник политуправления РККА Щербаков и начальник управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Жданов.

- ...Таким образом, седьмая армия в настоящий момент заняла позиции как вокруг Вийпури, так и в самом городе, - докладывал Шапошников. - Командарм Мерецков просит перед продолжением наступления дать ему два дня для отдыха личного состава.

- Товарищ Шапошников, как, по-вашему, мы можем дать товарищу Мерецкову эти два дня? - поинтересовался Сталин.

- Можем, товарищ Сталин, - уверенно ответил Борис Михайлович. - В ходе взятия Вийпури седьмая армия истратила значительное количество боеприпасов, и нам требуется время для их восполнения. А пока в Вийпури разгружаются эшелоны с боеприпасами и продовольствием, красноармейцы вполне могут отдохнуть.

- Разрешите? - подал голос Молотов и, после разрешающего кивка Иосифа Виссарионовича, встал с места. - Сегодня утром из шведского посольства мне передали письмо министра иностранных дел Финляндии Юхо Эркко, в котором он предлагает нам начать мирные переговоры.

Товарищ Сталин, не лучше ли будет вместо наступления на Хельсинки пригласить в Москву финских представителей и в как можно более короткий срок приступить к переговорам? На мой взгляд, у нас сейчас достаточно сильная позиция, чтобы заключить мир на выгодных для нас условиях!

- Нет, Вячеслав Михайлович, есть мнение, что еще рано начинать переговоры с Финляндией, - покачал головой Сталин. - Нужно дать понять миру, что любое нападение на Советский Союз рано или поздно закончится тем, что мы придем в столицу напавшей на нас страны и спросим с ее правительства самым строгим образом.

Передайте финской стороне, что мирные переговоры между нашими странами возможны исключительно после подписания акта о капитуляции Финляндии. А чтобы господа Каллио и Эркко не тянули с принятием решения, седьмая армия товарища Мерецкова продолжит наступление на Хельсинки.

- Товарищ Сталин, - поднял руку Жданов. - Я уверен, что после того, как мы потребуем от Финляндии капитуляции, буржуазная пресса не преминет выставить нас агрессорами и измазать самой черной краской. Наверняка еще и историю с этим чёртовым полком приплетет!

- Товарищ Жданов, а что такого особенного совершили красноармейцы пятьсот девяносто шестого полка? - поинтересовался Сталин. - Они не убивали гражданское население Финляндии или солдат, уже находящихся в плену, они просто игнорировали слова финских солдат о сдаче, делая это, замечу, в условиях боя.

На мой взгляд, подобные действия не только вполне понятны и естественны, они еще наглядно показывают, что может случиться, если наш враг вздумает нарушить общепринятые правила ведения войны. Что же касается западной прессы, то они будут поливать нас грязью вне зависимости от наших действий.

Но мы отвлеклись. Товарищ Жданов, вы начали говорить о реакции буржуазной прессы на наши действия...

- Да-да, товарищ Сталин, - вновь поймав утраченную было мысль, продолжил Жданов. - Есть предложение...

- И я даже догадываюсь, чье именно, - ехидно вставил Киров.

- Так вот, есть предложение в ответ на злобствования буржуазной прессы опубликовать в зарубежных газетах статьи о зверствах белофиннов, снабженные соответствующими фотографиями, - недовольно зыркнув на Сергея Мироновича, закончил Жданов.

- Это хорошая идея, - согласился Сталин. - Это очень хорошая идея, товарищ Жданов, кто бы вам ее не подсказал. Займитесь этим вопросом и постарайтесь, чтобы все получилось не хуже, чем летом прошлого года, когда подобными публикациями в зарубежных газетах мы отразили все обвинения в срыве переговоров с Англией и Францией.

- Сделаю, товарищ Сталин! - кивнул Жданов.

Утром восьмого марта Вячеслав Михайлович Молотов все так же, через шведское посольство, довел до министра иностранных дел Финляндии требование капитуляции, а десятого числа седьмая армия начала наступление на Хельсинки.

Как и было предсказано на совещании, в английской, французской и даже германской прессе появились статьи, авторы которых, словно пытаясь перещеголять друг друга, стремились выставить русских тупыми, но воинственными дикарями, злобность и кровожадность которых жидобольшевики используют для того, чтобы уничтожить весь цивилизованный мир. Статьи в респектабельных буржуазных изданиях, разумеется, отличались более корректными формулировками, но общий посыл в них содержался точно такой же.

Однако, товарищ Жданов был готов к подобному развитию событий. По каналам Коминтерна узнав даты публикаций статей, он организовал все так, что в тот же самый день, когда на страницах «Таймс» и «Фигаро» появились статьи, призывающие к сочувствию несчастным финнам, из последних сил сопротивляющимся русской агрессии, в более мелких газетах вышла статья «Кого вы защищаете», снабженная настолько качественными фотографиями, насколько вообще была способна полиграфия тех лет.

Статья эта произвела эффект разорвавшейся бомбы. Публиковать в газетах настолько натуралистичные фотографии было как-то не принято, поэтому впечатление на читавших газеты они производили самое гнетущее. Мнения европейцев по поводу советско-финляндской войны незамедлительно разделились, кто-то так и остался на стороне Финляндии, но многие начали сочувствовать уже Советскому Союзу.

Словом, можно было сказать, что и на информационном поле нами была одержана пусть и не большая, но решительная победа!

20 марта 1940 года.

Свердловский зал. Москва. Сенатский дворец Кремля.

Тринадцатого марта председатель Совнаркома Каганович утвердил списки лауреатов Сталинской премии за прошедший, тысяча девятьсот тридцать девятый год.

В этой реальности Сталинская премия была учреждена на пять лет раньше и имела ряд отличий по сравнению с той премией, что существовала в прошлом Максима. Так, например, премия за выдающиеся достижения в области литературы появилась одновременно с остальными, а не была учреждена годом позже, да и знак лауреата Сталинской премии в виде медали с профилем Иосифа Виссарионовича в этой истории стал вручаться с самого начала.

Как и в иной истории, соискатели премии представляли свои работы в один из двух специально созданных комитетов при Совнаркоме: либо в комитет по Сталинским премиям в области науки, военным знаниям и изобретательству, либо же в комитет по Сталинским премиям в области литературы и искусства, только в этот раз делать это они могли не до первого октября, а до тридцатого декабря.

В течение последующих двух месяцев члены комитетов изучали выдвинутые на соискание работы и составляли списки лауреатов, которые первого марта ложились на стол председателя Совнаркома. Тот, при необходимости, корректировал эти списки, подписывал их, после чего назначал дату церемонии присуждения премии, проходившей обычно во второй половине марта.

Тысяча девятьсот сороковой год не стал исключением. Двадцатого марта в Свердловском зале Сенатского дворца Кремля состоялась торжественная церемония присуждения премий имени Сталина, на которую, помимо самих лауреатов, были приглашены члены их семей и иные гости. Присутствовал на церемонии и выбравшийся, наконец, из карельских лесов Максим Белов.

Среди отличившихся в минувшем году были и академик Петр Леонидович Капица, опубликовавший научную работу с таким названием, что его и прочитать было трудно, не то, что выговорить, и академик Алексей Николаевич Крылов с его работой «Основания теории девиации компаса».

Из людей творческих в этом году были отмечены режиссер Михаил Ильич Ромм, снявший фильм «Ленин в 1918 году», и актер Борис Васильевич Щукин, исполнивший в данном фильме главную роль. Последний, к сожалению, получил вполне заслуженную им награду уже посмертно.

Но что особенно обрадовало Максима, так это вручение премии первой степени Павлу Феликсовичу Здродовскому, Владимиру Александровичу Барыкину и Андрею Степановичу Груденкову - коллективу ученых из Всесоюзного института экспериментальной медицины имени А. М. Горького, создавшему «новую эффективную методику лечения туберкулеза».

За этой крайне расплывчатой формулировкой скрывается разработка антибиотика стрептомицина и технологии его промышленного получения. Максиму об этом было прекрасно известно, поскольку Осинформбюро, по линии которого в ВИЭМ было отправлено задание на разработку стрептомицина, всегда очень внимательно отслеживало, как продвигаются порученные им работы. Оттуда же Максим знал, что препарат уже проходит клинические испытания и демонстрирует высокую эффективность при лечении туберкулеза.

После того как всем лауреатам премии были вручены папки с дипломами и коробочки со знаками премии, стулья были сдвинуты к стенам, в зале появились уставленные напитками и закусками столы, и начался фуршет.

Задерживаться на фуршете Максим не собирался, поскольку пить он не любил, налегать на закуски не собирался, да и поговорить на данном мероприятии ему было особо-то и не с кем. Поэтому он из вежливости выпил бокал шампанского, закусил его маленьким бутербродиком с черной икрой и направился к выходу из зала, возле которого его и отловил смутно знакомый сотрудник госбезопасности из управления товарища Власика, предложивший ему следовать за собой.

Сотрудник госбезопасности отвел Максима в кабинет товарища Сталина, располагавшийся здесь же, в Сенатском дворце. В кабинете, помимо его хозяина, находились также и товарищи Киров и Ворошилов, встретившие Максима добродушными улыбками.

- Здравствуйте, Максим Иванович, проходите, - произнес Сталин.

- Здравствуй, Максим, с возвращением! - поприветствовал Белова Ворошилов. - Как тебе Карелия?

- Холодно, - с улыбкой ответил Максим. - Зимнюю форму мы, конечно, хорошую разработали, но, похоже, кое-что нужно будет доработать.

- Нет предела совершенству, да? - рассмеялся Климент Ефремович. - Изложи свои мысли в докладной записке на мое имя. Нам вскоре предстоит серьезный анализ этой войны, так что твои идеи тоже рассмотрим!

- Сделаю, - кивнул Максим.

- Товарищи, мы с Сергеем вам не мешаем? - ехидно заметил Сталин, и Максим с Ворошиловым тут же умолкли. - За значительный вклад в оборону Союза Советских Социалистических Республик и по представлению наркома обороны товарища Ворошилова вам присуждается Сталинская премия первой степени.

Однако, поскольку вы являетесь секретоносителем высшего уровня, вручить вам диплом лауреаты было решено не на общей церемонии, а в моем кабинете, в кулуарной, так сказать, обстановке.

Поздравляю вас, товарищ Белов!

- Служу Советскому Союзу! - отчеканил Максим, принимая из рук Иосифа Виссарионовича папку с дипломом и коробочку с медалью.

- Поздравляю, Максим! - произнес Киров, пожимая Белову руку.

- Уже знаешь, как премию тратить будешь? - поинтересовался Ворошилов.

Вопрос заставил Максима крепко задуматься. В принципе, жил он сейчас заметно лучше, чем большинство граждан Советского Союза, имея все, что было необходимо, и даже кое-что сверх того.

- Даже не знаю, - так ничего и не придумав, ответил Максим. - Я, в общем-то, и на всем казенном себя неплохо чувствую. Квартира у меня хорошая, автомобиль, опять же, служебный... дачи, конечно, нет, но мне проще путевку в санаторий взять, так отдыхать получается и проще, и комфортнее.

- Что, неужели совсем ничего не нужно? - заинтересовался Ворошилов. - А то наши чиновники постоянно что-то хотят, им чего ни дай - все мало!

- Ну-у-у, разве что телевизор куплю, чтобы не отставать от прогресса, - предположил Максим и рассмеялся от пришедшей в голову мысли. - Забавно, в мое время среди людей, считавших себя продвинутыми, смотреть телевизор считалось делом почти что неприличным, а сейчас это самая передовая вещь, какую только можно представить!

- Ну, некоторое, весьма ограниченное число людей, может представить себе и не такое, взять хотя бы ваш ноутбук, - заметил Киров. - Но да, из хоть сколько-нибудь доступной населению техники телевизор является самой современной. Ну хорошо, купите вы телевизор, а остальную часть премии куда?

- Пусть пока лежит, - решил Максим. - А там или появятся идеи, куда их потратить, или с началом войны построю на них именной танк и подарю его Женьке, то-то она обрадуется!

- Да уж, танков ей еще никто не дарил! - рассмеялся Сергей Миронович. - Что ж, Максим, я рад, что деньги вас не испортили. Так держать, как говорили мои знакомые моряки!

22 марта 1940 года. 10:00.

Кабинет В. М. Молотова. Москва, улица Большая Лубянка, дом 5.

Требование о капитуляции, выдвинутое товарищем Молотовым от лица советского правительства, привело руководство Финляндии в состояние крайнего замешательства.

Юхо Эркко, еще в декабре прошлого года сложивший с себя полномочия министра иностранных дел, отнюдь не утратил своего политического влияния, да и его резко антисоветские взгляды никуда не делись. Будучи членом весьма влиятельной Национальной прогрессивной партии, Эркко регулярно выступал перед парламентом, громогласно заявляя, что никаким большевикам не подавить стремление финского народа к свободе и что доблестная финская армия до последней капли крови будет отстаивать независимость своей страны.

Вот только отстаивать независимость Финляндии было особо-то и нечем. Второй и третий корпуса понесли значительные потери и представляли собой отряды непонятной численности, из которых, если по-хорошему, нужно было заново формировать полки и дивизии. Из двух дивизий первого корпуса шестая была разгромлена под Хонканиеми, а бойцы девятой, увидев, что стало с их боевыми товарищами, отнюдь не рвались в бой. Четвертый же корпус находился значительно севернее и повлиять на обороноспособность столицы никак не мог.

Между тем, седьмая армия планомерно наступала на столицу Финляндии. Командарм Мерецков щадил вверенных ему бойцов, следя, чтобы во время суточных переходов они проходили не более двадцати пяти - двадцати семи километров вместо положенных по уставу тридцати, и через каждые три дня марша давая им сутки отдыха.

Будучи проинформированным о том, что его главной задачей является оказание давления на правительство Финляндии, Мерецков стремился в первую очередь избежать маршевых потерь и отставания обоза, ну и сделать так, чтобы к штурму Хельсинки, если он все же состоится, его бойцы приступили отдохнувшими и полностью боеспособными. Командующий Ленинградским фронтом Рокоссовский, до которого осторожный и обстоятельный Кирилл Афанасьевич довел свои соображения, полностью их одобрил.

Таким образом, к двадцать первому марта седьмая армия остановилась на суточный отдых в двенадцати километрах от Хельсинки, а президент Каллио, осознавший, наконец, что советские войска стоят в менее чем половине суточного перехода от столицы и если не завтра, то послезавтра начнут ее штурмовать, подписал в этот день пакт о капитуляции Финляндии.

Когда об этом было объявлено по радио, страна впала в состояние шока, ведь официальная финская пропаганда не спешила сообщать населению о поражениях на Карельском перешейке, наоборот, предпочитая рассказывать о стабильном положении дел в районе северной Карелии, где части Красной армии так и топтались возле границы.

В результате финское общество раскололось на две части. Одни придерживались взглядов Юхо Эркко и его товарища по партии, премьер-министра Ристо Рюти, продолжавших твердить о предательстве национальных интересов Финляндии, другие же, в особенности родственники погибших и находящихся в плену солдат, соглашались с носителями более умеренных взглядов, еще до начала войны говоривших о необходимости поиска компромиссов в отношениях с Советским Союзом.

Но, как бы то ни было, пакт о капитуляции был подписан, а уже двадцать третьего марта финская делегация прибыла в Москву для заключения мирного договора. Возглавлял делегацию лично премьер-министр Финляндии Ристо Рюти, который хоть и придерживался откровенно антисоветских взглядов, однако был реалистом и понимал, что войну нужно заканчивать именно сейчас, пока еще можно ограничиться территориальными уступками.

Помимо Рюти в финскую делегацию вошли также опытный дипломат и бывший министр иностранных дел Каарле Вяйнё Войонмаа и представитель Главного полевого штаба при кабинете министров генерал Карл Рудольф Вальден. Также по личному распоряжению президента в состав делегации был включен Юхо Кусти Паасикиви, довольно умеренный политик, имевший к тому же опыт переговоров с Советским Союзом.

С советской стороны переговоры ожидаемо возглавил народный комиссар иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов, а помогали ему в этом нелегком деле Александр Михайлович Василевский, представлявший Генеральный штаб, и Андрей Александрович Жданов, направленный на переговоры от Политбюро.

Первым делом, еще до начала основных переговоров, советская делегация потребовала от генерала Вальдена выдачи тех, кто участвовал в нападении на госпиталь в Кивенаппе. Финны пробовали против этого возражать, но товарищ Молотов заметил, что отказ будет приравнен к укрывательству военных преступников и только усугубит положение финской делегации. Финны все осознали и взвод лыжников во главе с лейтенантом Вилле Мякиненом были переданы Советскому Союзу и доставлены в Ленинград.

Затем начались собственно переговоры, в ходе которых Вячеслав Михайлович Молотов не преминул воспользоваться заметно более сильной позицией Советского Союза, нежели это было в «тот раз», и стребовать с Финляндии несколько больше.

В результате на севере вместо присоединения к советской территории финских частей полуостровов Рыбачий и Средний мы получили всю финскую часть Лапландии к востоку от финско-норвежской границы. Отныне Финляндия на севере граничила исключительно со Швецией.

В Карелии же Советский Союз получил не только города Вийпури и Сортавала, но и Лаппенранту, все три, разумеется, с прилегающими к ним территориями. Таким образом, новая советско-финляндская граница прошла по восточной линии Сайменских озер, уперевшись в Финский залив чуть восточнее города Котки, а на территории Советского Союза оказалось не только Ладожское озеро, но и Сайменский канал, что должно было стать весьма ощутимым ударом по финской экономике.

Также финны были вынуждены передать советской стороне полуостров Ханко и острова Гогланд, Лаавансаари, Тютярсаари и Сейскари, благодаря чему Советский Союз смог взять под контроль акваторию Финского залива.

Помимо передачи Советскому Союзу части территорий, Финляндию обязали выплатить и контрибуцию в размере восьмисот миллионов марок золотом, что примерно соответствовало двумстам шестидесяти миллионам рублей. Сумма была не то, чтобы большой, но совсем обойтись без контрибуции было никак невозможно. На примере Финляндии руководство страны хотело продемонстрировать последствия нападения на Советский Союз.

Ну и в качестве своеобразной «вишенки на торте», советская делегация потребовала от Финляндии ограничить численность армии тридцатью тысячами человек, что было даже меньше ее численности до начала предвоенной мобилизации, а также распустить Шюцкор.

Разумеется, Молотов и Василевский прекрасно понимали, что в случае войны с Советским Союзом в качестве союзника Германии никто не помешает финнам вернуть в армию демобилизованных ветеранов и поставить в строй обученных военному делу членов Шюцкора, но это не только будет заметно и станет еще одним пунктом договора, который финны нарушат.

Премьер-министр Финляндии Ристо Рюти сперва пытался смягчить условия договора, но после того, как Александр Михайлович Василевский с доброй улыбкой напомнил ему, где именно в настоящий момент стоят части седьмой армии, он поник, после чего договор, наконец, был подписан.

Советско-финляндская война завершилась однозначной победой Советского Союза. Начался планомерный вывод частей седьмой и тринадцатой армий с территории Финляндии. Генеральный штаб же приступил к подведению итогов только что отгремевшей войны.

Так же, как и после Испании, Монголии и Польши, сержантам, командовавшим отделениями, было поручено опросить подчиненных им красноармейцев на тему, что в армии было хорошо, а что не очень. Затем рапорты сержантов обобщались командирами взводов, рот и так далее, вплоть до командующих армиями. Такая система опросов давала генштабистам отличную обратную связь и позволяла посмотреть на недостатки армии, что называется, «снизу».

Созданная при Генеральном штабе аналитическая группа тщательно изучала рапорты командиров всех уровней, и, отдельно - отчеты политруков, комиссаров и особистов, дававшие зачастую особый, непредвзятый взгляд со стороны. По итогам всестороннего анализа боевых действий был составлен доклад, который и был зачитан заместителем начальника генштаба Василевским на расширенном заседании ставки.

Из доклада выходило, что Красная армия в настоящий момент готова к большой войне на твердое «хорошо». Командиры, особенно высшего уровня, перестали в большинстве своем действовать нахрапом и стремиться приурочить победу к той или иной памятной дате, предпочитая вместо этого следовать заранее разработанным планам.

В качестве примера подобного грамотного планирования Василевский привел действия командарма Мерецкова, предпочитавшего порой снизить скорость марша своих войск ради недопущения отставания обоза и других тыловых частей. В результате таких действий его войска всегда оказывались обеспечены провиантом, топливом и боеприпасами.

Другим примером хорошо продуманной операции Василевский назвал взятие города Вийпури, к моменту чтения доклада, уже вновь ставшего Выборгом. Именно высочайший уровень взаимодействия между пехотой, танками и артиллерией, достигнутый в ходе данной операции и позволил взять город быстро и с минимальными потерями.

Говоря об уровне материального оснащения, Василевский крайне положительно отозвался о портативных радиостанциях, благодаря которым, собственно, и было достигнут впечатливший всех высокий уровень взаимодействия частей под Вийпури. Также похвалы удостоились и малогабаритные аптечки, которые с начала сорокового года стали выдавать штурмовым подразделениям. Перевязочные материалы и эффективные обезболивающие препараты из этих аптечек спасли жизни многих красноармейцев.

В докладе также отмечались надежность стрелкового оружия, прекрасно работавшего в суровых зимних условиях, и особенно - оснащенность пехотных частей автоматическим оружием. На отделение из одиннадцати человек приходился один пулемет и два пистолета-пулемета, или, если речь шла о штурмовых подразделениях - два пистолета-пулемета и две автоматических винтовки, благодаря чему части Красной армии на голову превосходили финнов по плотности огня.

Положительно была оценена и зимняя форма одежды, принятая еще в тридцать шестом году. До того не представлялось возможности оценить ее в реальных боевых условиях, а тут таковая возможность появилось. И шинели с подстежкой из искусственного меха и зимние шапки ушанки с честью выдержали испытания и аномально холодной зимой, и ледяными ветрами, дувшими как с Финского залива, так и с Ладожского озера.

Однако, и недостатков в докладе было отмечено немало. Так, например, шинель, будучи весьма теплой, оказалась довольно неудобной для передвижения по снегу, даже с пристегнутыми к поясу полами, потому-то фронтовые разведчики и предпочитали во время выходов за линию фронта надевать ватные куртки. Да и скопированный с немецкой шинели образца сорок второго года широкий воротник, даже будучи поднятым и застегнутым на специальный хлястик, плохо защищал от ветра.

В плане вооружения было отмечено практически полное отсутствие огнеметов. Еще летом прошлого года ранцевый огнемет, разработанный товарищами Клюевым и Сергеевым, успешно прошел испытания и был принят на вооружение, однако, в войска попало всего несколько единиц, продемонстрировавших потрясающую эффективность, особенно при штурме ДОТов и других фортификационных сооружений.

То же можно было сказать и о ручных противотанковых гранатометах, также принятых на вооружение, однако, имевшихся в частях РККА в каких-то смешных количествах. И пусть на минувшей войне особой потребности в ручных противотанковых средствах не наблюдалось, в самом ближайшем будущем они будут крайне востребованы, что бы не говорили по этому поводу некоторые скептики.

Да и с дисциплиной у красных командиров все было хоть и неплохо, но далеко не идеально, взять, например, тот случай, когда командующий сорок четвертой дивизией Виноградов вместо того, чтобы изобразить наступление и отступить при столкновении с финскими войсками, самовольно принял решение наступать всерьез, в результате чего завел дивизию в западню.

В заключении Василевский озвучил ряд требований и предложений по улучшению Красной армии, сформулированных по итогам анализа боевых действий в Монголии, Польше и Финляндии.

Так, например, народному комиссару оборонной промышленности Ванникову было выдвинуто требование наладить производство огнеметов в количестве, необходимом для оснащения каждого отделение штурмовых частей одним экземпляром данного оружия. Ручных гранатометов от «оборонки» требовали больше, чтобы создать по гранатометному расчету сперва в каждом взводе частей первого эшелона, а в дальнейшем - в каждом отделении всей Красной армии. Услышав последний пункт, Ванников только пот со лба утер.

Были также предложения увеличить количество ручных пулеметов в отделениях до двух, а также доработать шинель, оснастив ее воротником из искусственного меха, как это было сделано на ватных куртках, но данные предложения еще нужно было тщательно обдумать.

Но, если все вопросы новых видов вооружения и экипировки упирались лишь в финансовые и промышленные возможности государства, то с исправлением недостатка дисциплины и опыта у красных командиров все было гораздо сложнее. Тут могли помочь только курсы повышения квалификации, программу для которых уже начали готовить.

Словом, Красную армию ждал очередной виток изменений, начавшийся с введения указом Президиума Верховного Совета генеральских и адмиральских званий.

Инициатором введения новых званий был лично нарком обороны Климент Ефремович Ворошилов, посчитавший, что это позволит избежать путаницы в случаях, когда, например, командира дивизии в звании комбрига именуют не комбригом, а комдивом, причем, не только при устном обращении, но и в приказах. Правда, в этой истории, чтобы не ломать стройную систему званий, созданную в тридцать пятом году, он предложил ввести всего три генеральских звания вместо четырех.

Некоторым из членов Президиума Верховного Совета предложение Ворошилова показалось идеологически неправильным, так как, по их мнению, означало отказ от революционных завоеваний и возвращение к царским порядкам. Возникший было спор быстро пресек председатель президиума товарищ Калинин, обратившийся за разъяснением этого момента к главе партии большевиков товарищу Сталину.

Иосиф Виссарионович рассудил, что содержание всегда преобладает над формой и что суть красного командира не изменится от того, что его назовут генералом, наоборот, со временем должно измениться значение слова «генерал». После этого разъяснения все споры быстро утихли, и двадцатого апреля Указ о введении новых званий был подписан.

Не стоит, однако, думать, что после подписания указа все комдивы стали генерал-майорами, а командармы - генерал-полковниками. Была объявлена переаттестация высшего командного состава, а для ее проведения - создана специальная комиссия, которая, собственно, и определяла, присвоить тому или иному командиру звание, соответствующее его текущему, либо же изменить его в большую или меньшую сторону.

Так, например, Валериан Александрович Фролов, начавший советско-финляндскую войну в звании комдива, а в конце декабря ставший комкором, по итогам переаттестации получил звание генерал-полковника, что соответствовало старому званию командарма. Впрочем, это было логично, ведь именно армией в этой войне Фролов и командовал, причем, весьма и весьма успешно.

А вот Василию Ивановичу Чуйкову по итогам переаттестации было присвоено звание генерал-лейтенанта, что вполне соответствовало его старому званию комкора. Несмотря на то, что он, как и Фролов, командовал армией, ему припомнили разгром сорок четвертой дивизии и более высокое звание решили не присваивать.

Одновременно с указом в введении новых званий двадцатого апреля Президиум Верховного Совета подписал указ о присвоении Константину Константиновичу Рокоссовскому, Семену Константиновичу Тимошенко, Борису Михайловичу Шапошникову и Григорию Михайловичу Штерну звания Маршалов Советского Союза, а Николаю Герасимовичу Кузнецову - вновь вводимого звания Адмирала Советского Союза.

Таким образом, к первому мая сорокового года в стране стало на четверых маршалов больше, а с учетом адмирала Кузнецова, чье звание приравнивалось к маршальскому - то на все пять. И все они, сияя золотыми петлицами на парадных белых кителях, присутствовали на первомайском параде, командовал которым маршал Буденный, а принимал - маршал Ворошилов.

На следующий день после парада маршал Шапошников лег на лечение в санаторий наркомата обороны «Архангельское», располагавшийся в бывшем подмосковном имении князей Юсуповых. Благодаря появлению стрептомицина лечение туберкулеза стало возможным, и, хотя у Бориса Михайловича болезнь находилась в тяжелой форме, не воспользоваться шансом на излечение, чтобы подольше прослужить своей стране, он не мог. Во время же его отсутствия исполнять обязанности начальника Генерального штаба предстояло генерал-майору Василевскому.

Командиры более младшего уровня тоже не были обделены званиями и наградами. Так капитан Маргелов, по поводу которого Максим Белов накатал-таки докладную записку товарищу Ворошилову, очень удивился, когда получил приказ явиться за новым назначением в управление ВВС Ленинградского военного округа. Василий Филиппович даже думал, что это какая-то ошибка, ведь где он, и где авиация?

Впрочем, когда он явился в управление ВВС, все встало на свои места. Оказалось, что служить ему предстоит в должности командира учебного парашютного батальона третьей авиадесантной бригады особого назначения, базировавшейся в пригородном Пушкине.

Бригада особого назначения - это было для Маргелова уже понятнее, все-таки в финскую войну он командовал отдельным разведывательным батальоном. Правда, с парашютом ему прыгать еще не доводилось, но Маргелов подумал, что навряд ли труднее, чем воевать с финнами в карельских лесах! Да и прилагавшиеся к новой должности майорские петлицы приятно грели ему душу!

Капитан Москвин был также повышен в звании и назначен командовать только что созданным отдельным дивизионом самоходных минометов особой мощности, подчиненном непосредственно Ставке Верховного командования. В дивизион теперь будут входить три батареи по четыре миномета в каждой, а также по одному тяжелому артиллерийскому тягачу для подвоза боеприпасов и много другой техники.

Забот у теперь уже майора Москвина должно стать примерно в три раза больше, чем раньше, но он особенно по этому поводу не унывал. Справился он с батареей, значит - справится и с дивизионом, не может же он подвести Ставку и лично товарища Сталина!

Максима же Белова сразу после получения Сталинской премии товарищ Киров капитально подключил к подготовке процесса, обещавшего стать не менее громким, чем дело Промпартии тридцатого года.

Что же касается финских лыжников и их командира, то они были осуждены военным трибуналом Ленинградского военного округа и повешены во дворе ленинградской тюрьмы «Кресты». Способ казни был подсмотрен в описании Нюрнбергского трибунала, обнаруженном в документах на ноутбуке и предложен товарищем Кировым на одном из заседаний Политбюро. Предложение было принято единогласно и с тех пор повешение стало единственным способом казни для военных преступников.

21 мая 1940 года: 11:22.

Центральный дом ученых. Москва, улица Пречистенка, дом 16.

Трофим Денисович Лысенко, академик и президент Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина, сидел на заднем сиденье своего служебного автомобиля, что вез его в Дом ученых. Дискуссия, начало которой было назначено на сегодняшний полдень, изрядно беспокоила Лысенко, всем своим нутром ощущавшего, что его положение, прежде казавшееся непоколебимым, в последнее время зашаталось.

Трофим Денисович даже мог назвать время, когда это началось. Июнь прошлого года. Именно тогда докладная записка на имя председателя Совнаркома Молотова, составленная его верным сторонником Исааком Израилевичем Презентом и завизированная им самим, не получила ожидаемого отклика. Товарищ Молотов, казалось, просто не заметил ее!

Позже сменивший Молотова на посту предсовнаркома Каганович вроде бы дал записке ход, но результат оказался совсем не таким, на который рассчитывал Лысенко. Вместо того, чтобы немедленно арестовать этих «поклонников Вейсманизма-Менделизма», как Трофим Денисович даже в мыслях своих называл Вавилова и его сторонников, сотрудники НКВД побеседовали с ними и отпустили!

Хуже того, после Вавилова и его сторонников на беседу в НКВД вызвали сперва Исаака Израилевича, а затем и его самого! Сотрудник госбезопасности, с которым довелось беседовать Лысенко, крайне вежливо, но при этом настойчиво интересовался у него, можно считать ли его визу на докладной записке товарища Презента попыткой оклеветать уважаемых советских ученых, либо же имела место обыкновенная ошибка.

В тот раз Трофиму Денисовичу удалось отговориться тем, что он поддержал мнение своего коллеги товарища Презента, не до конца разобравшись в ситуации. На этом беседа, собственно, и закончилась, после чего Лысенко отпустили, предупредив, впрочем, что его могут вызвать для уточнения некоторых вопросов. Позже из разговора с Презентом Лысенко узнал, что тому также удалось отговориться тем, что свою докладную записку он составлял на основании слухов, и если его и можно в чем-то винить, то только в проявлении излишней бдительности.

И хотя все для Лысенко закончилось вроде бы благополучно, визит в НКВД вкупе с обещанием повторного вызова в данное учреждение произвели на него невероятное впечатление. Привыкнув к тому, что поддержка лично товарища Сталина делает его практически неприкасаемым, Лысенко внезапно обнаружил, что на самом деле все обстоит несколько иначе.

Данное открытие на пару дней выбило Трофима Денисовича из колеи, а затем он собрался с мыслями и предпринял попытку упрочнить свое положение, для чего решил позвонить товарищу Сталину. Дозвониться ему, что удивительно, удалось почти сразу.

- Я вас слушаю, товарищ Лысенко, - услышал Трофим Денисович хорошо знакомый голос с едва заметным акцентом.

- Здравствуйте, товарищ Сталин! - поздоровался Лысенко. - Я прошу вас оградить меня от нападок со стороны НКВД! Когда я начинаю думать, что меня могут повторно вызвать на допрос, мне становится трудно работать. У меня буквально руки опускаются!

- Вам не нужно бояться НКВД, товарищ Лысенко, - добродушным тоном сообщил Сталин. - Товарищ Киров крайне справедливый человек, он обязательно во всем разберется. Работайте спокойно!

Лысенко, собственно, и пугало то, что товарищ Киров во всем разберется. Слухи об эффективности работы НКВД под его руководством достигли даже Трофима Денисовича. Однако признаться в этом товарищу Сталину он не мог. Все, что ему оставалось, это поблагодарить Иосифа Виссарионовича и повесить трубку.

Ни на какую повторную беседу, впрочем, Лысенко никто не вызывал, и он уже поверил было, что эта история с докладной запиской окончательно забылась. Однако месяц назад ему позвонили из секретариата товарища Сталина, что двадцать первого мая состоится научная дискуссия между сторонниками генетической теории Вавилова и его собственной теории мичуринской агробиологии, и что председательствовать на этой дискуссии будет лично товарищ Сталин. Новость эта стала для него настоящим ударом!

Чтобы обеспечить себе преимущество во время дискуссии, Лысенко постарался сделать так, чтобы Вавилов и его соратники узнали о намечающейся дискуссии как можно позже и не сумели должным образом подготовиться, однако вскоре выяснилось, что Вавилову, точно так же, как и ему самому, сообщили о дате дискуссии из секретариата товарища Сталина.

Тогда Лысенко решил попытаться создать себе численное превосходство среди академиков ВАСХНИЛ и попробовал записаться на прием к товарищу Сталину, дабы, пользуясь, как ему тогда казалось, его безоговорочной поддержкой, протолкнуть на должности академиков группу своих сторонников. Но когда бы он ни звонил в приемную Сталина, товарищ Поскребышев неизменно отвечал ему, что товарищ Сталин очень занят и в ближайшие дни не сможет его принять.

Так товарищ Лысенко и метался до самого сегодняшнего утра, когда пришла пора ехать в Центральный дом ученых, в Большом зале которого и должна была проходить дискуссия. И когда его автомобиль уже ехал по Пречистенке, беспокойство Трофима Денисовича по поводу его пошатнувшегося положения сменилось азартом. Пусть ему заранее не удалось добиться преимущества, с ним еще оставались его навыки демагога и понимание того, что желают слышать партийные вожди, а значит, он еще сможет разгромить своих оппонентов!

Когда Лысенко вошел в Большой зал, все уже было готово к дискуссии. На сцене уже стояли расположенные буквой «П» столы, с левой стороны которых располагались места для «вавиловцев», а с правой - для сторонников мичуринской агробиологии. Места же по центру предназначались для президиума в лице товарища Сталина и тех, кого он сочтет нужным пригласить. На столах уже были установлены микрофоны, стояли стаканы и бутылки с минеральной водой.

За левой стороной стола уже сидели сам Николай Иванович Вавилов, Георгий Дмитриевич Карпеченко, Григорий Андреевич Левицкий, Леонид Ипатьевич Говоров, Константин Андреевич Фляксбергер и Николай Васильевич Ковалев. Все - известные и заслуженные ученые. С правой же стороны собрались его собственные сторонники - Исаак Израилевич Презент, Ольга Борисовна Лепешинская, Всеволод Николаевич Столетов, Марк Борисович Митин и Петр Васильевич Макаров.

Проход делил зрительный зал на две стороны, и, как заметил шагавший к сцене Лысенко, зрители, многих из которых он знал лично, предпочли занять места согласно своим научным пристрастиям. Трофиму Денисовичу в тот момент подумалось, что нужно обязательно сфотографировать левую сторону зрительского зала, чтобы потом знать, кого из присутствующих сегодня понизить в должности или даже изгнать из ВАСХНИЛ.

Исаак Израилевич Презент заботливо отодвинул стул, и Лысенко занял свое место во главе стола. Пару минут спустя из-за кулис вышли члены президиума во главе с товарищем Сталиным. Помимо Иосифа Виссарионовича за столом оказались нарком внутренних дел Сергей Миронович Киров, председатель комитета партийного контроля Николай Михайлович Шверник, президент Академии наук Владимир Леонтьевич Комаров и специально приглашенный из Ленинграда директор института физиологии имени И. П. Павлова Леон Обгарович Орбели.

Такой состав президиума отнюдь не обрадовал Лысенко. Комаров и Орбели были крайне уважаемыми учеными, таким мозги трескучими марксистскими лозунгами не запудришь! Да и Киров со Шверником люди хоть и справедливые, но больно уж въедливые.

- Здравствуйте, товарищи ученые! - с приветственным словом обратился товарищ Сталин к собравшимся. - Мы собрались сегодня, чтобы поставить точку в споре между сторонниками школы классической генетики и школы мичуринской агробиологии, который давно уже перестал быть исключительно научным. Дошло до того, что некоторые представители этих школ уже начали писать доносы на своих оппонентов.

Эти слова очень не понравились Лысенко, поскольку он усмотрел в них неприкрытый намек на себя и некоторых своих соратников. Вавилов и другие «вейсманисты-менделисты», насколько он знал, доносов не писали, считая это ниже собственного достоинства.

- Поскольку именно сторонники мичуринской агробиологии выступают против сторонников так называемой классической генетики, а не наоборот, первое слово представляется именно им, - тем временем продолжил товарищ Сталин. - Товарищ Лысенко, прошу вас!

- Здравствуйте, дорогие товарищи! - встав, произнес Трофим Денисович. - Я хочу поблагодарить партию, правительство и лично товарища Сталина за возможность вывести, наконец, на чистую воду сторонников теорий Вейсмана, Менделя и Моргана! Последователи этих империалистических теорий являются безусловными врагами как нашего советского государства, так самой и идеи построения коммунизма!

Истинная, мичуринская генетика, в силу своей неудобности, не имела ни малейшего шанса зародиться при капитализме, поэтому там была создана своя, буржуазная генетика, предназначенная для обслуживания правящего класса, а потому включающая в себя много ложных понятий, не соответствующих объективной действительности!

Мы не должны забывать, что любая наука является классовой, и лучшим примером этой классовости являются непримиримые противоречия между буржуазной генетикой и диалектико-материалистической мичуринской биологией! И именно в силу своей классовой чуждости буржуазная генетика должна быть отвергнута советской наукой!

Лысенко замолчал и потянулся к стакану, заботливо наполненному кем-то из его коллег. Промочив горло, он окинул взглядом президиум, пытаясь понять, произвели ли его слова о классовых противоречиях в науке должное впечатление на его членов.

- Товарищ Лысенко, поясните, пожалуйста, что именно вы подразумеваете под понятием «буржуазной науки»? - воспользовавшись паузой, поинтересовался академик Орбели. - Это наука, созданная в буржуазном обществе, или же наука, законы который действуют только на представителей класса буржуазии?

- Разумеется, товарищ Орбели, я имею в виду науки, созданные в буржуазном обществе и обладающие всеми присущими этому обществу пороками! - проигнорировав смешки, прозвучавшие с правой стороны зрительского зала, ответил Лысенко. - Вы только послушайте, что утверждают эти поклонники буржуазной генетики! По их мнению, все свойства любого организма, в том числе и человека, роковым образом, фатально предопределены теми генами, которые он получает от своих родителей при слиянии яйца с живчиком, то есть в момент оплодотворения.

Какой же из этого следует вывод? А такой, что своими теориями вейсманисты-морганисты обосновывают разделение людей на расу господ и расу рабов, подводят теоретическую основу под расистские измышления империалистов и стремятся оправдать политику истребления народов и колониального гнета! Что это, как не доказательство буржуазности их теории?

- То, что вы говорите, товарищ Лысенко, заучит довольно неприятно, учитывая, что нам известна одна европейская страна, где подобная расовая теория возведена в ранг государственной идеологии, - произнес Сталин. - Однако, вы ничего не упомянули о доказательствах теории Вейсмана и Менделя. Скажите, существуют ли научные факты, подтверждающие либо опровергающие данную теорию?

- Сама идея того, что все свойства организма зависят исключительно от содержащихся в хромосомах генах, противоречит работам товарища Мичурина об изменении строения тела под влиянием условий внешней среды! - запальчиво ответил Лысенко. - Согласно теории Вейсмана-Моргана, превращение одних видов в другие невозможно, между тем отрицать, что пшеница при определенных условиях способна порождать зерна ржи, значит отрицать практический опыт!

- А если осла раскормить, сможет ли он под воздействием внешней среды переродиться в академика ВАСХНИЛ? - прозвучал выкрик из зала, встреченный одобрительными смешками.

- А почему, говоря о работах товарища Мичурина, вы не упоминаете о том, что он, в ходе опытов, направленных на опровержение теории Менделя, напротив, убедился в ее истинности? - пока Лысенко оглядывал зал, пытаясь найти автора выкрика, ему задал вопрос президент академии наук Комаров. - Выходит, вы опираетесь на те работы товарища Мичурина, которые он сам в поздние годы признавал ошибочными?

Ответа на этот вопрос у Трофима Денисовича не было. Он и в самом деле игнорировал поздние работы Мичурина, как и многие другие вещи, не укладывавшие в его теорию агробиологии, но не признаваться же ему в этом?

- Хорошо, товарища Лысенко мы выслушали, - прервал возникшую было неловкую паузу товарищ Сталин. - Теперь мы должны предоставить слово противоположной стороне. Товарищ Вавилов, расскажите нам, почему вы придерживаетесь идей господ Вейсмана, Менделя и Моргана, и почему отрицаете мичуринскую агробиологию товарища Лысенко?

- Товарищ Сталин, для начала я хотел бы опровергнуть слова товарища Лысенко о классовости науки, - вставший со своего места Вавилов казался полной противоположностью выступавшего ранее Лысенко. Он и выглядел гораздо солиднее, и говорил степенно, безо всякой патетики. - Наука, если она, конечно, настоящая, занимается исключительно установлением фактов, а то, как установленный факт будет использоваться на практике, это уже совсем другой вопрос.

Исходя из того, что нам уже известно о генах, говорит о том, что понимание того, какой ген в организме за что отвечает, даст нам не только возможность заниматься селекцией растений и животных на принципиально новом научном уровне, но и позволит лечить болезни, ранее считавшиеся неизлечимыми. Разумеется, для достижения подобных результатов потребуется еще не один год исследований, но оно, безусловно, того стоит!

Что же касается моего отрицания мичуринской агробиологии, то существует ряд критериев, по которым теория может считаться научной, и многим из них теория товарища Лысенко не соответствует.

Так, например, мичуринская агробиология противоречит принципу соответствия, согласно которому ни одна теория не должна входить в конфликт с уже доказанными и проверенными положениями науки. Так, например, агробиология широко опирается на теорию самозарождения клеток из неклеточного вещества, что противоречит принципу Рудольфа Вихрова «Каждая клетка - из клетки».

Также теория агробиологии противоречит принципу рациональности, ведь если каждая особь изменяется под воздействием внешней среды и передает приобретенные признаки своему потомству, то как можно объяснить существование биологических видов, как стабильных репродуктивно изолированных единиц?

Когда Вавилов замолчал, на несколько секунд воцарилась тишина, а затем зал взорвался аплодисментами. Лысенко только зубами скрипнул, поскольку наукообразные слова Вавилова, произнесенные к тому же спокойным уверенным тоном, звучали гораздо убедительнее наполненной политической риторики речи самого Трофима Денисовича.

Сидевшая рядом с Лысенко Ольга Борисовна Лепешинская тоже не удержалась от того, чтобы бросить на Вавилова неприязненный взгляд, ведь его слова о теории зарождения клеток из неклеточного материала были камнем в ее огород.

- Итак, товарищи, мнение сторон мы услышали, - подытожил Сталин. - Возможно, у кого-то есть вопросы к докладчикам?

- У меня есть вопросы к товарищу Лысенко, - произнес Киров, вставая и раскрывая лежавшую перед ним папку. - Трофим Денисович, из ваших статей в журнале «Яровизация» следует, что прибавка урожая от яровизации зерновых составляет один-два центнера с гектара, что при средней урожайности по Украине в двенадцать-семнадцать центнеров с гектара дает прирост от шести до семнадцати процентов.

Однако, по данным, полученным Комитетом по хлебозаготовкам от председателей колхозов, участвовавших в вашей программе яровизации, никакого хоть сколько-нибудь заметного прироста урожая от нее не наблюдалось. А академик Петр Никифорович Константинов, по моей просьбе анализировавший эти данные, считает, что в среднем прирост урожая после яровизации составляет четыре сотых процента, что можно считать статистической погрешностью.

Товарищ Лысенко, как вы можете объяснить подобное расхождение в цифрах?

- Не могу ответить на ваш вопрос, товарищ Киров, - стараясь скрыть нервозность, ответил Лысенко. - Сбор данных о результатах яровизации проводился методом рассылки по колхозам анкет, так что могу лишь предположить, что некоторые председатели колхозов указывали в анкетах завышенные данные.

- Да, такое возможно, - кивнул Киров. - Хотя, казалось бы, зачем им скрывать данные о росте урожая от комитета по хлебозаготовкам и одновременно сообщать их вам, зная при этом, что они будут опубликованы в научном журнале? Но это вопрос отдельный, так что не будем сейчас на нем заостряться.

А вот на чем мне хотелось бы заострить свое внимание, так это на вашей работе в Одессе. Скажите, товарищ Лысенко, для чего вы дали обещание вывести новый, особо урожайный сорт пшеницы за два с половиной года?

- Я действовал в соответствии со словами тогдашнего наркома земледелия товарища Яковлева о «необходимости прекратить играть в науку и повернуться лицом к требованиям социалистического сельского хозяйства»! - старательно изобразив голосом возмущение, заявил Лысенко.

- За свои необоснованные, а порой и вредительские требования гражданин Яковлев уже понес заслуженное им наказание, - заметил Киров. - Но неужели вы, будучи академиком ВАСХНИЛ, не знали, что свойства гибридов в первом-втором поколении весьма нестабильны и именно поэтому выведение новых сортов растений занимает обычно десять-двенадцать лет?

- Я всегда утверждал, что, если вы хотите получить определенный результат, вы его обязательно получите! - заявил Лысенко. - Страна отчаянно нуждалась в новых сортах яровой пшеницы, поэтому я и пообещал дать ей эти сорта в самые кратчайшие сроки. И, прошу заметить, что обещание это было выполнено мной в полном объеме!

- Ну, насчет полноты выполнения вами вашего обещания я бы поспорил, - возразил Киров. - Новый сорт пшеницы вы действительно получили, вот только, согласно отчетам участников выездной сессии ВАСХНИЛ, всходы данного сорта отличались неравномерностью, а зерна - повышенной мучнистостью, из-за чего плохо подходили для выпечки хлеба.

Вы обещали в кратчайшие сроки исправить недостатки выведенного вами сорта пшеницы, однако вместо этого распорядились выделить участок и засеять его пшеницей вашего сорта для выработки семенного фонда. И если вашу попытку вывести новый сорт ускоренным методом еще можно счесть окончившимся неудачей экспериментом, то вот засев семенных участков зерном низкого качества кажется мне, по меньшей мере, нецелевым использованием земельных и трудовых ресурсов.

- Товарищ Киров, семенной фонд был необходим мне для продолжения работ над улучшением нового сорта! - отвечая или, вернее, оправдываясь, Лысенко то и дело бросал взгляды на товарища Сталина, прося его прекратить этот допрос. Заметивший это Иосиф Виссарионович же отвечал ему вопросительным взглядом, показывая, что ему тоже интересно, что он ответит.

- По мнению академика ВАСХНИЛ Петра Ивановича Лисицина, для продолжения работ вам было вполне достаточно тех семян, что уже были вами получены, - заглянув в лист перед собой, сообщил Киров. - Но раз вам было нужно больше семян, значит, нужно. Следующий вопрос...

...Домой Трофим Денисович Лысенко ехал в крайне подавленном состоянии. Своими провокационными вопросами Киров вытащил наружу практически все его неблаговидные поступки, причем сделал это не в кулуарной обстановке, а прямо на глазах у большинства академиков ВАСХНИЛ и многих других ученых!

Но это было бы еще полбеды, настоящая же беда состояла в том, что товарищ Сталин, на чью поддержку в последние годы Лысенко привык рассчитывать, ничего не сказал по этому поводу, предпочтя молча наблюдать за его унижениями.

Да и судя по разговорам, услышанным Трофимом Денисовичем в коридорах Дома ученых, те, кто еще утром безоговорочно поддерживали как его самого, так и его идеи, после дискуссии были настроены уже не так лояльно. Лысенко поймал себя на мысли, что не удивится, если узнает, что его сторонники наперегонки побежали каяться в своих научных заблуждениях.

Сам он, во всяком случае, именно так бы и поступил.

12 июня 1940 года. 22:15.

Театр Сатиры. Москва, 1-я Брестская улица, дом 1/29.

Дискуссия, состоявшаяся в Доме ученых, широко освещалась в прессе, изрядно потеснив предыдущую сенсацию - появление на полках книжных магазинов столицы романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита».

Все те восемь месяцев, что писатель провел в различных санаториях Наркомата внутренних дел, он не прекращал работать над врученным ему капитаном Беловым текстом романа из будущего, старательно вымарывая из него ту отсебятину, что напихали в него неведомые редакторы из будущего.

По возвращении в Москву работа над романом продолжилась, завершившись лишь к апрелю сорокового года. Чистовая рукопись была отдана машинистке, перепечатавшей ее в пяти экземплярах, с одним из которых Булгаков и отправился в издательство «Художественная литература». И в тот самый момент, когда Михаил Афанасьевич переступил порог кабинета главного редактора, сумма накопившихся в «этой истории» изменений достигла критической отметки.

Первоначально главный редактор «Художественной литературы» Александр Антонович Кипяткевич не выразил особого желания публиковать роман Булгакова, известного своими неоднозначными отношениями как с Союзом писателей, так и с Советской властью в целом, а узнав от автора краткое содержание романа, собрался уже и вовсе отказать ему в публикации. Но перед тем, как он это сделал, в его кабинет зашел исполняющий обязанности директора издательства Петр Иванович Чагин.

Когда-то давно, в далеком тысяча девятьсот двадцать первом году, Чагин был отправлен на партийную работу в Азербайджан, где уже на следующий год был избран вторым секретарем Коммунистической партии Азербайджана, став, таким образом, заместителем Сергея Мироновича Кирова. Знакомство их продолжилось сперва в Ленинграде, в котором оба они оказались в двадцать шестом, а затем, после того как Сергей Миронович был назначен наркомом внутренних дел и перебрался в столицу, и в Москве.

Увидев в кабинете главного редактора Булгакова и узнав о цели его визита, Чагин припомнил, что во время одной из встреч Киров упоминал и самого писателя, и его роман, находившийся тогда в процессе мучительного рождения. И сейчас, узнав, что роман дописан и готов к печати, Чагин прямо из кабинета Кипяткевича позвонил своему старому знакомому, дабы уточнить, что ему делать.

Сергей Миронович, хоть и был в тот момент по самую маковку загружен подготовкой к дискуссии, живо вспомнил и просьбу своего особоуполномоченного, и распечатанный им роман, который он сперва с удовольствием прочитал сам, а затем отнес товарищу Сталину. И, памятуя о том, что Иосифу Виссарионовичу роман понравился, Киров посоветовал Чагину его издать, что тот и сделал, на глазах удивленного до невозможности Кипяткевича написав на титульном листе резолюцию «В печать!».

Ну и, наконец, Максим Белов, узнавший о скором выходе романа от Сергея Мироновича, потрудился приобрести его в первый же день появления его на прилавках. Цепочка знакомств, позволившая книге появиться на свет, наконец замкнулась.

Роман «Мастер и Маргарита», изданный, в соответствии с пожеланием автора, в двух томах, увидел свет тринадцатого мая. Случилось это за два дня до сорокадевятилетия Михаила Афанасьевича, и вид его нового романа на прилавках стал для него лучшим подарком!

Нужно отметить, что авторская версия книги понравилась Максиму куда сильнее, чем прочитанная несколько лет назад версия семьдесят третьего года, и главную роль, на его взгляд, тут сыграл тщательно отшлифованный текст, буквально пропитанный тем непередаваемым булгаковским слогом, повторить который не смогли ни супруга писателя, ни более поздние редакторы.

Роман по достоинству оценил не только Максим, книги сметали с прилавков быстрее, чем горячие пирожки. Помимо несомненных литературных достоинств романа, подобный интерес к нему был вызван еще и неоднозначными отношениями Булгакова с советской властью, ранее изрядно портившими ему жизнь, а в этот раз сработавшими лучше любой рекламы.

Чагин, из осторожности распорядившийся выпустить роман небольшим тиражом всего в тридцать тысяч экземпляров, уже подумывал о втором, большем по объему издании, но в этот момент в различных литературных изданиях, вроде «Нового мира» и «Литературной газеты», появился ряд статей, содержавших разгромную критику романа, быстро перешедшую в откровенную травлю самого писателя.

Первой вышла статья литературного критика Леопольда Авербаха. Занимавшая целую полосу в «Литературной газете», она была настолько пропитана ядом, что было удивительно, как он еще не капал со страниц! В частности, в статье содержались пассажи вроде: «...Пользуясь беспечностью главного редактора «Художественной литературы», злостный антисоветчик Булгаков предпринял попытку свести на нет всю ведущуюся партией и правительством работу по борьбе с религией!»

Отметился в критике романа также писатель и журналист Осаф Литовский. Этот, впрочем, больше напирал на то, что «автор, типичный декадент, преисполненный мизантропией и злобой на всех людей, в своем романе занимается очернительством Союза писателей, а также советских театров и других учреждений!» В конце статьи Литовский делал вывод, что «Задача организованного читателя и советской критики - дать отпор булгаковщине, бесцеремонно лезущей в нашу советскую литературу!»

Максим Белов в это время занимался подготовкой обвинительных материалов на академика Лысенко и о происходящем в литературном мире узнал лишь после того, как в «Комсомольской правде» перепечатали статью Авербаха.

- М-да, правду говорят, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным... - протянул Максим, бросив «комсомолку» на журнальный столик. - Вот так посоветуешь руководству страны проводить репрессии точечно, не затрагивая родственников осужденных, а эти родственники потом вон что пишут!

- Да уж, мерзкая статейка, - прокомментировала Грета, пробежав газетную полосу глазами. - А этот Авербах - он кто?

- Это старший брат Иды Авербах, жены Генриха Ягоды, бывшего наркома внутренних дел, - пояснил Максим. - И, что характерно, если Ида после расстрела мужа предпочла уехать к семье в Ленинград и тихо работать простым следователем, то этот остался в Москве и даже места своего не потерял!

- Такие не тонут! - припечатала Киу.

- И то верно... - вздохнул Максим.

Но если Максима разгромные статьи в газетах разозлили, то товарища Чагина они откровенно напугали. Он даже позвонил Кирову и спросил, не допустили ли они ошибки, опубликовав роман Булгакова. Киров поспешил уверить Петра Ивановича, что все в порядке и что происходящее находится на контроле у самого товарища Сталина. Чагина такая новость пусть и не до конца, но все же успокоила.

Союз же писателей успокаиваться и не думал. Дело дошло до того, что на вечер третьего июня было назначено заседание, на котором планировалось составить коллективную петицию с требованием запретить роман Булгакова и изъять его из продажи, после чего отправить ее председателю Совнаркома Кагановичу. Но буквально за несколько часов до заседания в утренних выпусках газет «Правда» и «Известия» появилась обширная статья, скромно подписанная «И. Сталин».

«Роман «Мастер и Маргарита», вышедший недавно из-под пера талантливого писателя Михаила Афанасьевича Булгакова, с первого же дня стал причиной громкого скандала, - писал Иосиф Виссарионович. - В чем только не обвиняли писателя: и в религиозной пропаганде, и в клевете на советское общество, и даже в сатанизме! Так что же на самом деле написано в наделавшем столько шума романе?

Ключевой фигурой романа является Сатана, для своего появления в Москве принявший образ профессора черной магии Воланда. Многие недобросовестные критики, заметившие, что от действий Воланда и его свиты пострадали только мошенники, жулики и нечистые на руку чиновники, сочли его положительным персонажем, что стало для них поводом обвинить автора в сатанизме.

Это, товарищи, полная чушь. Сатана, являясь по сути своей абсолютным злом, стремится только к одному: отвернуть человечество от света и погрузить его в царство греха. А вредит он исключительно людям непорядочным только потому, что только такие люди с нечистой совестью и находятся в его власти, на людей честных он никак повлиять не может.

Итак, Воланд стремится отвернуть людей от истины. Что же он предпринимает для достижения своей цели? Он создает своего рода ложное Евангелие, в котором и сам Иисус Христос, и его учение представляются в самом дурном свете. Однако, являясь по своей природе бестелесным духом, сам Воланд ничего создать не может, поэтому он вдохновляет на написание романа некоего историка, явленного в произведении товарища Булгакова под именем Мастера.

И Мастер пишет роман, главным героем которого является Понтий Пилат. Иешуа же Га-Ноцри, под именем которого, без всякого сомнения, выведен Иисус Христос, представлен в романе фигурой не только второстепенной, но и весьма неприятной.

Нужно отметить, что реальный Понтий Пилат занимал должность префекта, а резиденция его располагалась в городе Кесария, что весьма далеко от Иерусалима. Таким образом, назвав своего героя прокуратором и поместив его во дворец царя Ирода, товарищ Булгаков дает читателю понять, что все, что Мастер написал в своем романе, является лживым.

Тут еще важно отметить, в какое время происходит действие романа. Точный год автор не указывает, но из сцены разговора Воланда с Левием Матвеем можно понять, что события романа происходят после тысяча девятьсот тридцать первого года. Разговор этот происходит на террасе дома Пашкова, с которой открывается отличный вид на разрушенный храм Христа Спасителя.

И если год, в котором развиваются события романа, мы можем только угадывать, то с днями все гораздо понятнее. Действие разворачивается во время Страстной Седьмицы, предшествующей христианскому празднику Пасхи. И чем же занимаются жители столицы в эти дни?

Вместо того, чтобы молиться и соблюдать строгий пост, одни жители столицы отчаянно делят дачи и гуляют в ресторане, а другие идут в варьете на сеанс черной магии, где едва не убивают друг друга из-за стремления получить модное платье или падающий с потолка червонец.

И казалось бы, общество, разрушившее храм, общество, уже отринувшее Бога, погрязшее в мещанстве и падкое на все красивое, должно с радостью принять роман Мастера и с радостью пасть в объятья Сатаны. Но вместо этого роман остается неизданным, а его автор заканчивает свой путь в клинике для душевнобольных.

Так что же помешало Воланду воплотить его планы в реальность? А помешали ему не партия, не милиция и не органы государственной безопасности, помешала ему наша советская критика, не позволившая роману Мастера увидеть свет! Сам советский народ в лице литературных критиков встал на пути зла!

Вот о чем на самом деле эта книга, товарищи!»

Дочитав до этого момента, Максим отложил газету и вышел на черную лестницу, чтобы перекурить и уложить в голове только что им прочитанное. Такой трактовки сюжета «Мастера и Маргариты», да еще и в изложении товарища Сталина, он никак не ожидал! Впрочем, Максим быстро вспомнил, что товарищ Сталин имел семинарское образование, а значит, должен был понимать религиозные отсылки Булгакова получше многих других.

«Мы, конечно, можем покритиковать товарища Булгакова за его религиозные убеждения, - вернувшись, продолжил читать статью Максим. - Однако, поскольку заложенные в роман идеи абсолютно правильны и применимы как к христианскому учению, так и к нашей коммунистической идеологии, мы не будем придираться к форме, в которой они изложены.

Так какие же выводы мы можем сделать из романа товарища Булгакова?

Самой главной идеей романа является то, что, только сплотившись, наш советский народ сможет защитить нашу страну от любого врага, будь то мифический Сатана или же мировая буржуазия. Если же народ останется безучастным, то и милиция, и органы государственной безопасности окажутся бессильны перед врагом!

Вторая, не менее важная мысль заключается в том, что пока мы не искореним в себе мещанство и склонность к бессмысленному накопительству, социализм и, тем более, коммунизм нам не построить. Мещанин готов забыть про любую, даже самую правильную идею, ради одной только возможности есть повкуснее и спать послаще.

Также в романе содержится предупреждение карьеристам, взяточникам и прочим нечистым на руку чиновникам. Именно таких людей наши враги постараются использовать в своих целях. Когда же они окажутся не нужны, их просто бросят, оставив дожидаться заслуженного ими наказания.

Тем же творческим людям, что готовы идти на сотрудничество с врагами, рассчитывая взамен обрести признание за границей, стоит не забывать о судьбе Мастера, получившего от Воланда уютный домик и вечность в обществе любимой женщины. Он стал волен писать все, что его душе угодно, но кто, кроме Маргариты, будет читать его книги?

Подводя итог, можно сказать, что вольно или невольно, но товарищу Булгакову удалось написать настолько социалистический роман, насколько это вообще возможно, и никакой религиозной пропаганды и, особенно, сатанизма в нем не содержится.

А тех товарищей, что обвиняли его в очернительстве советских учреждений, хочется попросить не путать сатирическое описание недостатков нашего общества с очернительством и, тем более, антисоветчиной. Иначе органам внутренних дел придется проверить, действительно ли в романе товарища Булгакова содержится клевета на их учреждения?»

После выхода статьи товарища Сталина весь Союз писателей, до того момента бурливший, словно кипящий котел, резко затих. На вечернем заседании вместо того, чтобы писать жалобу, писатели тихими голосами обсуждали, что теперь делать. По агентурным данным, а в Союзе писателей в НКВД «барабанил» примерно каждый пятый, писатели решили на время затаиться и подождать, пока гроза не пройдет мимо.

Из тех же агентурных сообщений было известно, что после выхода статьи Сталина в Союз писателей стали звонить из театров и других учреждений и требовать прекратить издавать свои статьи, пока НКВД и в самом деле не пришло к ним с проверками. В НКВД все эти учреждения «взяли на карандаш», но проверяющих отправлять не стали, решив подождать, пока работающие в них чиновники не расслабятся.

Больше же всех статья товарища Сталина удивила самого Булгакова. Из этой статьи выходило, что он, мысленно остававшийся в той, рухнувшей в семнадцатом году России и даже называвший себя порой антисоветским писателем, написал самое что ни на есть советское произведение? Значило ли это, что он, незаметно для себя, принял советскую власть и превратился в советского писателя? Эту мысль Михаилу Афанасьевичу еще предстояло хорошенько обдумать.

Впрочем, после статьи товарища Сталина писателю было не до рефлексий. Тираж второго издания «Мастера и Маргариты» составил уже триста тысяч экземпляров, что сулило писателю неплохие авторские отчисления, да и его пьесы вновь начали ставить, что тоже положительно сказалось на его достатке. Привыкший жить впроголодь, Михаил Афанасьевич в кои-то веки почувствовал себя обеспеченным человеком.

На одну такую постановку и отправились однажды Максим Белов и его подруги. Грета, наконец, закончила фельдшерские курсы, а такое дело обязательно нужно было как-то отметить. Праздновать в «Коктейль-холле» было сочтено банальным, в конце концов, там уже отмечали окончание Гретой первого года обучения. В конечном итоге было решено сходить в театр, тем более что ни Максим, ни Киу до того в театрах никогда не были. Грета же несколько раз была в оперном театре в родном Ганновере, в советских же театрах ей бывать также не доводилось.

Решено было сходить в Театр Сатиры, где в ближайшие дни должна была состояться премьера Булгаковского «Иван Васильевич». Ради данного мероприятия Максим счел возможным потратить некоторую часть премии на посещение Соломона Израилевича Розенталя - портного, у которого он еще с тридцать пятого года шил костюмы.

Соломон Израилевич сперва запричитал что-то на тему: «Ой-вэй, вы таки прямо без ножа режете старого еврея!», однако согласился в кратчайшие сроки пошить, или, как он старомодно выражался, «построить» для девушек достойные их красоты вечерние платья, а для Максима - новый черный костюм-тройку. Он же подсказал Максиму места, где девушки смогут приобрести соответствующие платьям туфли и ювелирные украшения.

Таким образом, в театр Максим с девушками явились при полном параде, и если о достатке самого Белова можно было судить лишь по качеству пошедшей на костюм ткани и мастерству портного, то его спутницы просто блистали! Причем украшения они ухитрились подобрать себе сравнительно скромные, не уподобляясь тем самым мещанам, которых высмеивал Булгаков и осуждал Сталин.

Сам спектакль Максиму не понравился. Нет, пьеса была написана весьма остроумно, да и актеры играли просто отлично, но после виденной еще в детстве великолепной экранизации Леонида Гайдая театральная постановка показалась Белову скучноватой. А вот девушкам постановка понравилась, тем более что они уже достаточно времени прожили в Советском Союзе, чтобы понимать, что именно в своей пьесе высмеивал Булгаков.

А вот что стало для Белова приятным сюрпризом, так это присутствие на премьере самого Михаила Афанасьевича, задержавшегося после спектакля, чтобы пообщаться с поклонниками. Желавших пообщаться, впрочем, было не слишком много, поскольку все помнили, что еще недавно писатель считался опальным, а потому осторожничали и не спешили к нему подходить.

- Добрый вечер, Михаил Афанасьевич! - Максим, которому после проявленного в судьбе писателя участия бояться было уже нечего, решил подойти к нему на пару слов.

Должно быть, голос Максима что-то напомнил Булгакову, поскольку тот вздрогнул и резко повернулся в его сторону. Увидев Белова, впрочем, писатель вполне по-доброму улыбнулся.

- Здравствуйте, товарищ Белов, - поприветствовал Максима Булгаков. - Рад видеть вас на сегодняшней постановке. Как вам спектакль?

- Замечательно, - постаравшись, чтобы его голос прозвучал искренне, ответил Максим. - Актеры сегодня были на высоте. И я рад, что ваши пьесы вновь начали ставить!

- Это всё из-за той статьи в «Правде», - признался Булгаков. - Я, честно говоря, сильно удивился, когда ее прочитал. Мне показалось даже, что товарищ Сталин понимает меня лучше, чем я сам!

- Вполне возможно, - кивнул Максим. - Товарищ Сталин вообще прекрасно разбирается в людях.

- Скажите, товарищ Белов, а вы уже исполнили свое желание прочитать мой роман в том виде, в котором он был задуман? - поинтересовался Булгаков.

- Успел, - рассмеялся Максим. - Уже и купил, и прочитал. И знаете, Михаил Афанасьевич, он мне понравился заметно больше, нежели тот черновик!

- Приятно слышать, - в свою очередь улыбнулся писатель, после чего посмотрел на миловидную женщину лет сорока на вид, что стояла рядом с ним и с недоумением слушала разговор. - Однако, прошу прощения! Товарищ Белов, позвольте вам представить мою супругу, Елену Сергеевну Булгакову. Лена, это товарищ Белов, тот самый человек, со встречи с которым и начались все перемены в нашей жизни!

- Ой, здравствуйте! - сообразив, наконец, кого она видит перед собой, улыбнулась женщина. - Я так благодарна вам и за лечение Миши, и за вашу помощь в написании его последнего романа! Если бы не вы...

От избытка чувств Елена Сергеевна сбилась с речи и только руками всплеснула.

- Рад был помочь, - улыбнулся Максим. - И, Елена Сергеевна, давайте на армейский манер назовем этот роман крайним. Мне хочется думать, что последний роман у Михаила Афанасьевича еще впереди!

- Ваши бы слова, да Богу в уши, - усмехнулся Булгаков. - Кстати, товарищ Белов, мы с труппой собираемся отметить премьеру моей пьесы, и я приглашаю вас к нам присоединиться!

- Я бы с удовольствием, Михаил Афанасьевич, но будет ли это удобно? - поинтересовался Белов. - Насколько мне известно, ваша творческая братия боится нашего ведомства как огня!

- Не беспокойтесь об этом, товарищ Белов, - твердо ответил Булгаков. - В этом театре всем известно, что именно ваше ведомство помогло мне с лечением, и, как вы можете видеть, никто не брезгует из-за этого со мной общаться.

- Ну, раз так, то я принимаю ваше приглашение, - кивнул Белов. - И хочу вам представить моих коллег Гертруду Шнайдер и Киу Линь. Это, как говорил один ваш персонаж, моя свита, и свита эта требует места! - с улыбкой представил он девушек.

- Что ж, в таком случае мне ничего не остается, кроме как пригласить вас троих, - рассмеялся Булгаков.

И, Михаил Афанасьевич, не стоит обращаться ко мне так официально, - добавил Белов. - Меня зовут Максим Иванович, впрочем, лучше называйте меня просто по имени, даже без отчества!

12 июня 1940 года. 22:50.

Ресторан «Астория». Москва, улица Горького, дом 10.

Праздновать премьеру писатель и артисты театра Сатиры отправились в ресторан «Астория», располагавшийся на первом этаже одноименной гостиницы в нескольких кварталах от театра.

Несмотря на то, что Максим никогда раньше не был в данном ресторане, его интерьер показался ему знакомым. Это сперва вызвало у него удивление, но вскоре он сообразил, что видел его в одном широко известном фильме. Именно в этом ресторане милиционеры Жеглов и Шарапов устраивали засаду на Фокса.

В ресторане актерская братия была людьми известными, все же не раз и не два они здесь что-то праздновали. Поэтому, едва завидев знакомые лица, да еще и в компании с резко ставшим известным писателем Булгаковым, метрдотель «Астории» принял меры для обеспечения культурного отдыха всей честной компании. По одному его жесту несколько столов были составлены в один длинный стол, на котором столь же быстро появились разнообразные напитки и закуски. И вскоре вся компания уже гуляла.

По мере употребления спиртных напитков празднество распалось на группы по интересам. Максим, даже не собиравшийся скрывать свое место службы, быстро нашел общий язык с режиссером Николаем Михайловичем Горчаковым, бывшим, по совместительству, еще и художественным руководителем театра Сатиры. Прослуживший в Красной армии всю Гражданскую войну, Горчаков вполне лояльно относился к силовым структурам вообще и к НКВД в частности.

Подсказать уже опытному режиссеру Максиму было нечего, в искусстве он разбирался довольно слабо. Поэтому он предпочел просто поболтать с умным человеком, любившим и умевшим, к тому же, рассказывать истории. А разного рода баек за годы служения в театре Горчаков знал немало.

- Скажите, Максим, откуда вам стало известно о болезни Миши? - тихо произнесла Елена Сергеевна Булгакова, оказавшаяся рядом с Беловым, стоило лишь Горчакову отлучится в уборную. Женщина заметно волновалась и нервно теребила в руках сумочку. - И откуда у вас взялся черновик романа с главами, над которыми он даже и не начинал еще работать?

- Простите, Елена Сергеевна, но я не могу удовлетворить вашего любопытства, - так же тихо ответил Максим. - Могу только сказать, что у Михаила Афанасьевича и правда были все шансы умереть в тот день, который я ему назвал.

- Вы что же, способны заглядывать в будущее? - очаровательно округлив глаза от удивления, прошептала Елена Сергеевна.

- Вот видите, вы сами придумали отличную версию, прекрасно объясняющую все произошедшее, - улыбнулся Белов. - Правду же я вам в любом случае не скажу, поскольку она относится к тем самым знаниям, которые рождают многие скорби.

Елене Сергеевне только и оставалось, что вздохнуть и уйти ни с чем.

Сам же Михаил Афанасьевич с явным интересом беседовал с Гретой и Киу. Будучи человеком, подвергавшимся обыскам, он имел все основания недолюбливать НКВД, однако знакомство с капитаном Беловым и последующее лечение в санаториях органов госбезопасности заметно переменило его отношение к этому учреждению. Сегодня же он узнал, что в нем служат не только держиморды, как ему думалось раньше, но и прекрасные молодые девушки, и вполне естественно, что ему стали интересны причины, приведшие их на службу в органы.

Киу за последние годы ознакомилась с биографиями многих известных революционеров, после чего перестала стесняться своего преступного прошлого и стала относиться к нему спокойно и даже с определенной долей иронии. Вот и сейчас она весело рассказывала писателю о том, как уличная воровка сперва прониклась коммунистическими убеждениями, а затем отправилась в Советский Союз и стала сотрудницей НКВД.

- Не жалеете, что переехали в Советский Союз? - поинтересовался Булгаков.

- Ни капельки! - улыбнулась Киу. - Знали бы вы, какой кошмар сейчас творится в Китае! На фоне тамошней нищеты и коррупции Советский Союз, со всеми его проблемами, кажется просто сказкой! А еще мне очень приятно, что здесь никто не считает меня существом второго сорта, в отличие от наводнивших Китай лаоваев, что смотрят на китайцев, как на грязь под ногами!

К тому же, когда придет время, я собираюсь вернуться на родину, только уже в качестве опытного бойца, способного внести достойный вклад в борьбе Коммунистической партии за свободу китайского народа!

- Рад, что вам у нас нравится, - улыбнулся Булгаков. - А вы, Грета, что вас привело в НКВД?

- Когда фашисты убили моего отца, его знакомые нашли способ отправить меня в Советский Союз, - ответила Грета. - И Советский Союз меня принял. Мне дали крышу над головой, дали возможность закончить школу, и, когда товарищ Киров объявил комсомольский призыв в ряды НКВД, я просто не смогла остаться равнодушной!

Следующим утром Михаил Афанасьевич признается супруге, что разговор с этими необычными девушками помог ему разобраться в себе. Если уж они, будучи иностранками, всей душой болеют за Советский Союз и социалистический строй, то ему, природному россиянину, пришло время расстаться со своими антисоветскими взглядами и принять существующий режим.

Для Максима вечер также прошел с немалой пользой. До этого он воспринимал творческую интеллигенцию Советского Союза через призму семидесятых-восьмидесятых годов, считая ее рассадником диссидентства и антисоветчины. Разговор же с Горчаковым позволил ему увидеть, что в сороковом году люди творчества были гораздо более лояльны советской власти и привело его к мысли, что нужно будет обязательно проследить, чтобы наша интеллигенция не загнила, как это бывает с ананасами.

Словом, празднование премьеры прошло с большой пользой для всех участников.

Часть третья, глава шестнадцатая. ПОХИЩЕНИЕ ЕВРОПЫ.

«Слава Богу, что нам больше не придется рисковать

своими истребителями, отправляя их через Ла-Манш!»

Хью Даудинг, главный маршал авиации Великобритании.

22 июня 1940 года. 22:18.

Резиденция А. Гитлера «Бергхоф». Баварские Альпы, поселок Оберзальцберг.

В те самые дни, когда в Доме ученых разворачивалась дискуссия между сторонниками классической генетики и мичуринской агробиологии, а в советских газетах кипели страсти по Булгакову, в Европе прогремела Шестинедельная война, в ходе которой силы Вермахта разгромили сперва Нидерланды и Бельгию, а затем и Францию.

Если раньше перед началом военных кампаний Германия выдвигала своим жертвам территориальные и политические претензии, дабы придать своим действиям видимость законности и избежать войны с Англией и Францией, то теперь, когда она уже находилась в состоянии войны с этими странами, Гитлер решил, что в соблюдении приличий более нет необходимости. Поэтому ранним утром десятого мая силы Вермахта перешли голландскую и бельгийскую границы, и только несколько часов спустя послам подвергшихся нападению государств были вручены ноты с объявлением войны.

Голландия капитулировала на пятый день боев с силами Вермахта, Бельгия же продержалась целых двадцать два дня, что было на четыре дня больше, чем в известной Максиму Белову истории.

Подобное расхождение в датах объяснялось тем, что премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен все же провел дополнительную мобилизацию, что позволило ему увеличить численность Британских Экспедиционных сил до четырех корпусов, сведенных в две армии.

Конечный результат, впрочем, остался прежним. Пусть не двадцать восьмого мая, а первого июня, но король Бельгии Леопольд Третий подписал акт о безоговорочной капитуляции, англо-французские силы оказались прижаты к Ла-Маншу в районе Дюнкерка, а Британское Адмиралтейство было вынуждено срочно разрабатывать план операции «Динамо», чтобы эвакуировать их оттуда, а Верховное командование Вермахта получило возможность приступить к завоеванию Франции.

Надо сказать, что после того, как в течение трех недель были разгромлены голландские и бельгийские войска, а также Британские Экспедиционные силы и самая боеспособная часть французской армии, французами овладели пораженческие настроения, а боевой дух Вермахта, напротив, был высок как никогда. При таком моральном превосходстве германских войск окончательный разгром Франции становился вопросом самого ближайшего времени.

И это и в самом деле оказалось так. Пятого июня германцы перешли в решительное наступление, а уже четырнадцатого они вошли в оставленный без боя Париж, из которого в Бордо в полном составе и во главе с премьер-министром Полем Рейно бежало французское правительство.

Девятнадцатого июня силы Вермахта форсировали Луару, последний рубеж на пути в южную Францию. Перед правительством, которое на тот момент возглавлял сместивший Поля Рейно маршал Анри Филипп Петен, встал выбор между бегством в колонии с последующим продолжением сопротивления и безоговорочной капитуляцией, и большинством голосов победило решение о капитуляции. В тот же день предложение о переговорах было отправлено германской стороне, однако та, желая занять больше территорий, дала свое согласие на переговоры лишь двадцать первого июня.

И вот, двадцать второго июня тысяча девятьсот сорокового года состоялась встреча Адольфа Гитлера и генерала Шарля-Леона-Клемана Хюнтцигера, по итогам которой и был подписан акт о капитуляции Франции. Случилось это в том же самом Компьенском лесу и в том же самом салон-вагоне, в котором в тысяча девятьсот восемнадцатом году германская делегация подписывала Компьенское перемирие. Гитлер сполна отплатил французам за унижение Германии в той войне!

После подписания перемирия Гитлер вылетел в свою резиденцию Бергхоф, где его уже ожидали прибывшие из Берлина глава Верховного командования Вермахта генерал-полковник Вильгельм Кейтель, начальник штаба оперативного руководства генерал-майор Альфред Йодль, начальник управления разведки и контрразведки адмирал Вильгельм Канарис и начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал-лейтенант Франц Гальдер.

- Победа, господа! - патетично воскликнул фюрер, с самым довольным видом шлепнув по столу папкой с актом капитуляции Франции. - Наш доблестный Вермахт в очередной раз продемонстрировал всему миру превосходство арийской расы!

- Поздравляю, мой фюрер! - произнес Кейтель, заглянув в папку. - Безусловно, нам придется еще потрудиться, разместить на территории Франции оккупационные войска, разоружить ее армию и флот, а также встроить ее промышленность и сельское хозяйство в экономику Рейха.

- Это уже мелочи, Вильгельм, - отмахнулся Гальдер. - Главное, что после подписания этого акта французы прекратят организованное сопротивление нашему доблестному Вермахту! Да и англичане, которые не любят и не умеют воевать своими силами, будут вести себя поспокойнее!

- Все именно так, как вы и говорите, мой дорогой Франц! - Присоединение завоеванных территорий к Рейху - это уже рутина, с которой справятся и командующие войсками на местах. Поэтому оставим эту работу Кюхлеру, Боку и Рундштедту. Вам же четверым, раз уж мы столь успешно завершили войну в Европе, предстоит приступить к разработке плана войны против России!

- Мой фюрер, а как же Англия? - спросил Канарис.

- Мы не готовы сейчас воевать с Англией, - ответил Гитлер. - Наш флот уступает по силе английскому, а наши доблестные Люфтваффе пока не готовы к завоеванию господства в небе над Англией.

В то же самое время, все надежды Англии на победу зиждутся исключительно на помощи России и Соединенных Штатов Америки. Если разгромить Россию - наши японские союзники невероятно усилятся за счет территорий юго-восточной Азии, а значит - и Соединенным Штатам станет не до помощи англичанам.

Подобная логика событий означает для нас только одно - после разгрома России мы должны быть готовы к немедленному нападению на Англию! Поэтому вам, господа, предстоит разработать план молниеносной десантной операции на острова, называться которая будет… ну, скажем, «Морской Лев»!

- Мой фюрер, - нерешительно подал голос адмирал Канарис. - По имеющимся у меня данным, англичане убеждены, что у нас уже готов план высадки на их острова, причем называется он именно «Морской Лев»! И именно из-за этих убеждений они в самый последний момент удвоили численность своих экспедиционных сил в Европе!

- Что?! - поперхнулся Гитлер, в это время пивший воду из хрустального стакана. - Канарис, вы не ошибаетесь?

- Нет, мой фюрер, - покачал головой Канарис. - Более того, мои агенты сообщают, что информацию о якобы существующем у нас плане «Морской Лев» англичанам сообщил русский народный комиссар Молотов.

- Русские? - вытаращился на Канариса Гитлер. - Но как, черт вас дери?

- Я вполне допускаю, что русским для чего-то потребовалось дезинформировать англичан, - задумчиво произнес Йодль. - В таком случае, они вполне могли придумать якобы существующий у нас план. Но вот его название… откуда русским знать, как вы назовете план операции против англичан?

- Может, это просто совпадение? - предположил Канарис.

- Не имеет значения, совпадение это или нет, - проворчал Гитлер. - Когда мы разобьем Россию и обретем для себя жизненное пространство на востоке, все это будет уже неважно! А потому, господа, приступайте к разработке операции по захвату России! Завоевывать ее нужно как можно скорее!

- Операция против России будет иметь смысл только в том случае, если одним ударом разгромим все государство целиком, - заметил Гальдер. - Захвата какой-то части территории будет недостаточно, а остановка боевых действий на зиму будет таит в себе нешуточную опасность. Поэтому лучше будет подождать, чтобы потом гарантированно уничтожить Россию.

- Вы правы, мой добрый Франц, - кивнул Гитлер. - Хорошо, пусть операция против России начнется в мае следующего года и продлится пять месяцев. Против славянских унтерменшей данного срока будет более чем достаточно! И пусть операция называется «Барбаросса», в честь великого германского императора-крестоносца! Все, господа, вы свободны!

Генералы покинули кабинет, а Гитлер, проводив их взглядом, опустился в кресло. Новости, принесенные Канарисом, полностью испортили то триумфальное настроение, в котором фюрер пребывал до начала совещания.

5 июля 1940 года. 16:18.

Зал заседаний Политбюро ЦК ВКП(б). Москва, Сенатский дворец Кремля.

Пока германские генералы только обдумывали план войны с Советским Союзом, советское правительство активно к ней готовилось, в частности, продолжая отодвигать границы на Запад.

Двадцать шестого июня минувшего тысяча девятьсот сорокового года товарищ Молотов вручил румынскому посланнику Георге Давидеску ультиматум, содержащий требования вернуть Советскому Союзу Бессарабию, отторгнутую у России в годы Гражданской войны. Также, в качестве компенсации, Советский Союз потребовал от Румынии передать ему Буковину, причем, в отличие от «другой истории», всю целиком, а не только ее северную часть.

На следующий день румынское правительство объявило всеобщую мобилизацию, однако войны между Румынией и Советским Союзом так и не случилось. Правительства Германии, Италии, Греции, Югославии и даже Турции настоятельно порекомендовали королю Румынии Каролю Второму удовлетворить требования советского правительства. Двадцать восьмого июня правительство Румынии ответило согласием на советский ультиматум и распорядилось вывести войска из Бессарабии, Буковины и района Герца.

Поскольку советско-румынский конфликт разрешился мирным путем, в операции по взятии под контроль новоприобретенных земель был задействован лишь ограниченный контингент войск Южного фронта, сформированного на случай полноценной войны с Румынией.

Двадцать восьмого июня тысяча девятьсот сорокового года части Южной группы войск, состоявшая из пяти танковых бригад, трех кавалерийских корпусов и десяти стрелковых дивизий, перешла старую советскую границу. Командовавшему Южной группой войск генерал-лейтенанту Георгию Константиновичу Жукову было особо предписано следить за внешним обликом своих бойцов. Все красноармейцы должны были быть побриты, подтянуты и одеты в опрятную чистую летнюю форму одежды. Всех плохо одетых было приказано оставить в тылу и в Бессарабию не вводить.

В течение дня Южная группа войск заняла города Черновцы, Хотин, Кишинев и Аккерман. И во всех населенных пунктах, куда входили части Красной армии, немедленно налаживалась караульная служба, а все имущество, оставленное румынскими войсками, государственными учреждениями и помещиками, незамедлительно бралось под охрану.

Местное население, по большей части состоявшее из молдован, украинцев и русских, с большим энтузиазмом приветствовало Красную армию. Жители жаловались на прежнюю власть, проводившую политику румынизации населения, искренне радовались возможности свободно разговаривать на родных языках и выражали свое восхищение видом советской военной техники и демократичностью красных командиров, с которыми, в отличие от румынских господ офицеров, запросто можно было поговорить.

А вот румынское население смотрело на входящие в города и села части Красной армии кто с подозрением, а кто и с большим страхом. Некоторые так и вовсе просили отступающие румынские части забрать их с собой. Советские войска, впрочем, никак не препятствовали уходу таких граждан на территорию Румынии, подобные люди Советскому Союзу были совершенно не нужны.

Двадцать девятого июня в Кишиневе состоялся стихийный митинг, в котором приняли участие как жители самого города, так и окрестных сел и деревень. Перед стотысячной толпой выступили как уроженец Бессарабии маршал Семен Константинович Тимошенко, так и председатель Бессарабского военно-революционного комитета товарищ Бурлаченко.

К вечеру того же дня основные силы Красной армии и пограничных войск НКВД достигли левого берега реки Прут, по руслу которой должна была проходить новая советско-румынская граница. Заняв все мосты и переправы, пограничники немедленно установили посты для осмотра уходивших румынских войск. Подобный осмотр был необходим для изъятия у румынских солдат имущества, незаконно захваченного у местного населения.

Верховный Совет Советского Союза не стал дожидаться августа-месяца и уже второго июля принял постановление о выделении Молдавской Автономной Советской Социалистической республики из состава Украины и образовании на ее основе новой Молдавской Советской Социалистической республики, в состав которой и вошла большая часть новоприобретенных земель. Украинской СССР при этом в качестве компенсации были прирезаны Аккерманский, Измаильский и Хотинский уезды Бессарабии.

Сразу же после учреждения в Молдавскую ССР было направлено порядка двух тысяч опытных партийных работников, целью которых было обеспечение перехода местных коммунистов, ранее относившихся к коммунистическим партиям Бессарабии и Румынии, в состав ВКП(б).

Сотрудникам НКВД, направленным товарищем Кировым на службу в новую республику, предстояло в срочном порядке организовать охрану новой государственной границы и наладить работу советской милиции. Да и со шпионами, которых, вне всякого сомнения, изрядно оставила румынская Сигуранца, тоже нужно было что-то решать.

Наркомат обороны же занимался включением территорий новосозданной советской республики в состав Одесского военного округа. На территории Молдавии предстояло разместить гарнизоны, предварительно подобрав для них подходящие места, организовать склады продовольствия, топлива и иного военного имущества, наладить снабжение красноармейцев всем необходимым.

И пусть с момента образования Молдавии прошла всего неделя, товарищ Сталин не преминул поинтересоваться у наркомов Кирова и Ворошилова первыми успехами. Случилось это на расширенном заседании Политбюро, которое собралось по настоятельной просьбе Климента Ефремовича и на которое он пригласил заместителя начальника Генерального штаба Василевского, начальника Главного Разведывательного управления Берзина и Адмирала Советского Союза Кузнецова.

- Итак, товарищи, что вы успели сделать для включения новых земель в состав Советского Союза? - спросил Иосиф Виссарионович.

- На сегодняшний день граница между Советским Союзом и Румынией находится полностью под нашим контролем, - переглянувшись с Ворошиловым, Киров начал докладывать первым. - Все мосты и переправы через реки Прут и Дунай взяты под охрану, а таможенные посты начали свою работу.

С организацией же на территориях Бессарабии и Буковины работы милиции и органов государственной безопасности все обстоит сложнее. Хотя определенное количество сотрудников румынской полиции из числа местных жителей и выразило желание продолжить службу в советской милиции, до установления в Бессарабии истинно советского правопорядка еще очень и очень далеко.

- Товарищ Киров, а разумно ли привлекать к работе бывших полицейских, ранее помогавших румынской буржуазии угнетать трудовое население? - спросил Жданов. - Ведь среди них наверняка окажется немало шпионов!

- Описанных вами людей в румынской полиции, безусловно, было немало, - ответил Киров. - Однако, хватало в ней и тех, кто пошел служить в полицию с искренним намерением поддерживать закон и порядок. Вот таких-то людей мы с радостью приветствуем в рядах милиции.

Что же касается шпионов, диверсантов и прочих вражеских агентов, то в Бессарабии сейчас активно работают контрразведчики из четвертого особого отдела ГУГБ. Заодно и опыт работы в поле получают, будет потом из кого фронтовую контрразведку создавать.

- Хорошо, Сергей, я понимаю, что работу милиции невозможно быстро наладить, - кивнул Сталин. - Главное, что удалось своевременно обеспечить безопасность границы. Клим, а ты что скажешь?

- В настоящее время части Южной группы войск обживают оставленные румынами гарнизоны, - ответил Ворошилов. - Не все они по своему расположению нам подходят, но других вариантов у нас просто нет. Также красноармейцы помогают сотрудникам НКВД в патрулировании населенных пунктов, пока те не наладили работу милиции.

- Это хорошо, что вы активно помогаете товарищам из НКВД, - едва заметно улыбнулся Сталин. - Что ж, для первой недели вы проделали большую работу, товарищи. Продолжайте в том же духе. Мы точно не знаем, не знаем, когда начнется война, поэтому нам нельзя терять время.

А теперь я предлагаю перейти к тому вопросу, ради которого ты, Клим, и попросил собрать сегодняшнее заседание.

- Вот как раз сведениями о грядущей войне я и хотел бы поделиться, - произнес Ворошилов. - Но будет лучше, если эти сведения изложит начальник Главного Разведывательного управления товарищ Берзин.

- Хорошо, Клим, мы готовы выслушать товарища Берзина, - кивнул Сталин.

- Здравствуйте, товарищи, - произнес Берзин, вставая с места и одергивая китель. - По сведениям, полученным возглавляемым мной Главным Разведывательным управлением, двадцать второго июня Гитлер отдал приказ о начале разработки плана войны с Советским Союзом!

Часть присутствующих в зале членов Политбюро уже имела допуск к информации из будущего, а потому сообщение о начале подготовки Германии к войне не вызвало у них удивления. Другие же, в том числе и кандидаты в члены Политбюро, могли предполагать, что будет война, или же быть твердо в этом уверенными, но без официального подтверждения все их догадки оставались лишь догадками. Собственно, именно для того, чтобы иметь возможность официально объявить о грядущей войне, товарищ Ворошилов и пригласил на заседание Берзина.

- Сведений о том, что Гитлер распорядился начать подготовку к войне, нашей Службе внешней разведки не поступало, но по анализу косвенных признаков мы пришли к выводу, что такая подготовка уже началась, - сообщил Киров.

- Это очень важные сведения, товарищи, - произнес Сталин. - Скажите, а вам удалось узнать только о самом факте начала подготовки плана нападения на нашу страну, или же у вас есть и более конкретные данные?

- Нам известно, что Гитлер хотел напасть на нашу страну уже этим летом, но его генералы посоветовали перенести начало войны на следующий год, чтобы иметь больше времени и разгромить нашу страну одним ударом. На этом у меня все, товарищ Сталин! - доложил Берзин.

- Если данную информацию независимо друг от друга получили и Военная разведка и Служба внешней разведки ГУГБ, то у меня нет причин в ней сомневаться, - произнес Каганович. - Мне только непонятна такая поспешность Гитлера. Я понимаю, что Франция уже капитулировала, но ведь нужно проделать большую работу, чтобы достичь контроля над оккупированными территориями!

- Упомянутая вами работа по оккупации Франции и разоружению ее армии и флота является рутиной, совершенно не требующей участия Верховного командования, - пояснил Василевский. - Вот Гитлер и нашел для Кейтеля и Гальдера задачу, соответствующую их талантам.

- Тем более, что со флотом у них уже вышла промашка, - заметил Ворошилов, после чего Киров, Жданов и Кузнецов понимающе заулыбались, и даже товарищ Сталин едва заметно усмехнулся в усы.

- Я, должно быть, упустил этот момент, - признался всесоюзный староста Калинин. - Не расскажите мне, что за история произошла с французским флотом?

- Товарищ Кузнецов, расскажите, пожалуйста, эту историю, - попросил Сталин.

- Охотно, товарищ Сталин! - ухмыльнулся адмирал Кузнецов. - Начать нужно с того, что французские моряки, в отличие от солдат, чувствовали себя вполне боеспособными и не желали сдаваться без боя. В слова месье Петена о том, что Германия требует только разоружения и не собирается использовать французские корабли в военных целях, они тоже не верили. Чтобы прагматичные боши да отказались от хороших кораблей?

И вот, командующий Рейдерским соединением военно-морского флота Франции вице-адмирал Марсель-Бруно Женсуль узнает о капитуляции Франции и условиях, на которых она была подписана. Не став дожидаться, пока боши оккупируют Брест и начнут разоружать его корабли, он вывел свое соединение в море с целью перевести их на базу Мерс-эль-Кебир в Алжире.

- Простите, а что такое Рейдерское соединение и что оно из себя представляет? - поинтересовался Калинин.

- Рейдерское соединение представляет собой специальную эскадру, сформированную после вступления Франции в войну специально для действий на германских коммуникациях в Северном море, - пояснил Кузнецов. - В ее состав вошли два новейших линкора типа «Дюнкерк», два линкора типа «Бретань», построенных еще в годы прошлой войны, гидроавианосец «Командан Тест» и шесть лидеров трех разных типов. Словом, хорошая такая эскадра получилась, зубастая!

- Все понятно, товарищ Кузнецов, спасибо! - кивнул Калинин.

- Ну, в общем, вывел адмирал Женсуль свое соединение в Атлантику, а на следующий день обнаружил на столе в своей каюте пакет, содержащий письмо от Коминтерна и черновики английской операции «Катапульта». Товарищ Киров рассказал мне о некоторых деталях данной операции, так вот суть ее заключается в захвате или затоплении тех французских кораблей, которые не перейдут на английскую службу или не перебазируются в нейтральные порты, под которыми подразумеваются исключительно порты самой Англии или же США.

В реальности английских планов адмирал даже не усомнился, в конце концов, такие действия вполне в духе «просвещенных мореплавателей». А затем адмиралу пришлось делать выбор. Он мог вернуться в Брест, где германцы разоружат его корабли, а позже и вовсе заберут их себе, или же он мог продолжить следовать в Мерс-эль-Кебир, где ему предстояла стычка с английской эскадрой с неясными для него перспективами. Вариант с перебазированием в нейтральный порт выглядел для адмирала как передача кораблей, только не германцам, а англичанам или американцам.

В письме же от Коминтерна адмиралу предлагалось направить свои корабли в такие нейтральные порты, как Картахена, Валенсия и Барселона. Как говорилось в письме, после своей капитуляции та Франция, что подписывала соглашение о невмешательстве в Гражданскую войну в Испании, исчезла, и поэтому ничто не мешает адмиралу Женсулю и его подчиненным отправиться во Вторую республику в качестве добровольцев-интернационалистов.

Обдумав все варианты, месье Женсуль решил, что испанский является для него самым лучшим. И с фашистами можно будет продолжить воевать, и присягу нарушать не придется, и даже условие англичан о перебазировании в нейтральные порты формально будет выполнено!

Травить байки адмирал Кузнецов, как и положено хорошему моряку, любил и умел, поэтому по мере его рассказа улыбаться начали уже все присутствовавшие.

- Вот интересно, а что по этому поводу подумал Петен? - произнес Ворошилов.

- Говорят, характеризуя действия адмирала Женсуля, маршал Петен непроизвольно перешел на армейский диалект французского языка, - под общий смех сообщил Киров. - Зато позже, после начала операции «Катапульта», Петен одобрил его решение, но сделал это в узком кругу и очень тихо, чтобы германцы его не услышали.

- Получается, англичане все-таки атаковали французские корабли? - поинтересовался Калинин.

- Атаковали, - кивнул адмирал Кузнецов. - К сожалению, остальные командующие военно-морскими соединениями Франции оказались не столь благоразумны, как адмирал Женсуль, и не поверили предупреждению от Коминтерна. И третьего июля те французские корабли, что находились в Портсмуте и Плимуте были захвачены англичанами, эскадру, стоявшую в Александрии, под угрозой затопления англичане вынудили привести в полную небоеготовность, а эскадра, базировавшаяся на Дакар, подверглась нападению англичан, в ходе которого был уничтожен новейший французский линкор «Ришелье».

Новость о том, что адмирал Женсуль привел свои корабли не в Мерс-эль-Кебир, а в Испанию, оказалась для англичан настолько неожиданной, что они решили перенести нападение на его соединение на восьмое июля. Но к этому времени в испанские порты перебазировались из Тулона главные силы французского флота, а это еще один линкор типа «Бретань», четыре тяжелых и три легких крейсера, а также шестнадцать эсминцев и четырнадцать миноносцев. А сражаться с такими силами англичане оказались не готовы.

- Хочу заметить, что после нападения на французские корабли маршал Петен разорвал все дипломатические отношения с Англией, - добавил Молотов. - А на территории Франции развернулась самая настоящая антибританская кампания, которую единодушно поддерживают и правительство Петена, и германские оккупационные власти.

- И это, в общем-то, все, что нужно знать об англичанах, как о союзниках, - заключил Сталин. - Товарищ Кузнецов, спасибо, что просветили ранее не знакомых с данной историей товарищей, но сейчас нам нужно вернуться к вопросу о начале подготовки Германии к войне с Советским Союзом.

- Разрешите? - поднял руку Александр Михайлович Василевский, замещавший находившегося на лечении маршала Шапошникова. - Осмелюсь предположить, что если германцы планируют начало наступления в следующем году, то оно произойдет не раньше начала мая, когда прекратится весенняя распутица и дороги станут проходимы для германской техники.

- Звучит похоже на правду, - кивнул Ворошилов. - Значит, что-то около девяти-десяти месяцев на подготовку у нас еще остается…

- И нам, товарищи, никак нельзя потратить эти месяцы впустую, - негромко, но внушительно произнес Сталин. - За оставшиеся месяцы мы должны закончить укрепление новых границ Советского Союза, превратить старую границу во вторую линию обороны и, насколько это возможно, перевооружить нашу армию современными оружием и техникой.

Ты, Клим, как-то говорил, что при наших промышленных возможностях полное перевооружение армии завершится к лету сорок третьего года, но, раз уж у нас нет возможности ждать до этого момента, нужно перевооружить хотя бы части первого эшелона и создать хоть какой-то мобилизационный запас.

- Приложим все возможные усилия, товарищ Сталин! - решительно кивнул Ворошилов.

- И вот что еще, Клим, обрати внимание, насколько эффективными во время захвата Голландии оказались германские парашютные десанты, - добавил Сталин. - Есть мнение, что нам нужно уделить больше внимания такому полезному и нужному инструменту, как десантные войска.

- Уделим, товарищ Сталин! - вновь кивнул Ворошилов, после чего повернулся к Кирову. - Сергей Миронович, у твоего Осинформбюро, случайно, нет никакой полезной информации по этому поводу?

- Озадачу товарищей Виноградова и Белова, - пообещал Киров.

- Спасибо, Сергей Миронович! - ответил Ворошилов. - А проверять новые решения на практике будем в третьей авиадесантной бригаде особого назначения, один из учебных батальонов которой преобразуем в экспериментальный. Есть там один комбат, которого мне рекомендовали как весьма перспективного командира. Вот ему поручим создание воздушно-десантных войск нового типа!

- Хорошо, этот вопрос вы сами решите, - удовлетворенно произнес Сталин. - А теперь расскажите мне, что у нас со странами Прибалтики?

- Благодаря работе местных коммунистов и помогающих им сотрудников Коминтерна население Латвии, Литвы и Эстонии относится к нам вполне благожелательно, - сообщил Жданов. - А вот правительства этих стран и буржуазные классы, на которые они опираются, относятся к нам резко негативно и все больше посматривают в сторону Германии.

- Четырнадцатого июня я выдвинул правительствам Литвы, Латвии и Эстонии ультиматум, в котором потребовал от них, сформировать такие правительства, которые смогут обеспечить соблюдение заключенных с нами соглашений, - добавил Молотов. - Правительства этих стран ультиматумы приняли, и, насколько мне известно, в настоящее время в странах Прибалтики идет подготовка к парламентским выборам.

- Хорошо, -кивнул Сталин. - Товарищ Жданов, держите это дело на контроле. Если будет необходимо, товарищ Молотов обеспечит вам дипломатическую поддержку, а товарищ Ворошилов - силовую.

На этом все. За работу, товарищи, и помните, что времени у нас все меньше и меньше!

19 июля 1940 года. 13:30.

3-я авиадесантная бригада особого назначения. Ленинградская область, город Пушкин.

Поручением помочь наркомату обороны в повышении эффективности воздушно-десантных войск Максим Белов занимался лично.

Посидев пару дней в Осинформбюро, он распечатал толстую пачку документов, часть из которых отправилась на разные производственные объединения, вроде секции спецпошива московской фабрики «Большевичка» и Центрального научно-исследовательского института металлургии и брони, созданного на базе Центральной броневой лаборатории по инициативе товарищей Кирова и Ворошилова в тридцать девятом году.

Затем Максим отправился на прием к товарищу Кирову, где доложил о проделанной им работе, после чего попросил разрешения отправиться в Ленинград и лично пообщаться с командующим экспериментальным батальоном третьей авиадесантной бригады особого назначения майором Маргеловым. Ну, а заодно - и просто погулять по родному городу в счет положенных ему двух недель отпуска.

Сергей Миронович свое разрешение дал, и уже вечером шестнадцатого июля Белов со своими подругами и оставшейся частью распечатанных им документов отправился в Ленинград. Первый день после приезда все трое отсыпались, на второй они сходили в Эрмитаж, а на третий - отправились в расположение третьей авиадесантной бригады особого назначения.

Дежурный по штабу батальона, очевидно, был предупрежден о визите гостей из НКВД, поскольку, едва взглянув на их удостоверения, он велел посыльному проводить их в кабинет командующего батальоном.

- Здравствуйте, товарищи! - Василий Филиппович, работавший с документами, встал из-за стола и подошел к вошедшим. - Командующий экспериментальным парашютным батальоном майор Маргелов!

- Капитан государственной безопасности Белов, - в свою очередь представился Максим. - Со мной лейтенант госбезопасности Шнайдер и младший лейтенант госбезопасности Линь.

- Проходите, присаживайтесь! - предложил Маргелов. - Товарищ капитан госбезопасности, о вашем визите меня предупредил лично товарищ Ворошилов, приказавший мне обсудить с вами вопросы, связанные с реформированием вверенного моему командованию батальона, но я не совсем понимаю, чем вы можете мне в этом помочь?

- Я объясню, - сообщил Максим. - Только давайте сразу по-простому, без чинов, а еще лучше - на «ты» и по именам!

- Ну-у-у... Хорошо, - немного обалдев от такой демократичности сотрудников НКВД, протянул Маргелов. - Василий!

- Максим, - пожав Маргелову руку, представился Белов. - Со мной, соответственно, Грета и Киу!

- Я вас вспомнил! - сообщил Василий, чье лицо, напряженное с момента появления гостей в кабинете, наконец облегченно расслабилось. - Вы приезжали в госпиталь в Кивенаппе после того, как…

- Приезжали, - кивнул Максим. - Только это не та история, которую хочется вспоминать. Теперь, что касается твоего вопроса…

После того, как германцы наглядно показали, насколько эффективными могут быть парашютные десанты, было решено, что нам необходимо реформировать десантные войска, чтобы иметь возможность использовать их ничуть не хуже наших противников. За информацией по десантным войскам разных стран товарищ Ворошилов обратился в Особое информационное бюро при наркоме внутренних дел, заместителем начальника которого я, собственно, и являюсь...

- Что за бюро такое? - заинтересовался Маргелов. - Никогда про него не слышал...

- А его присутствие хоть и не является тайной, но особо не афишируется, - хмыкнул Максим. - Занимаемся мы, как можно догадаться из названия, систематизацией и анализом информации, в том числе - и технической.

После просьбы товарища Ворошилова мы проанализировали всю доступную нам информацию о германских и американских десантных войсках, после чего сформулировали технические задания на новые виды снаряжения, опытные образцы которых в настоящее время изготавливаются.

- Это многое объясняет, - кивнул Маргелов. - А что за новые образцы?

- Сейчас расскажу, - отозвался Максим, открывая портфель и передавая Маргелову несколько скрепленных листов бумаги. - Итак, для начала вот тебе проект нового стального шлема, разработанного специально для воздушно-десантных войск.

Вот, смотри, форму купола шлема мы сделали близкой к полусферической. Это, конечно, снизило практическую толщину металла на пути пуль и осколков, но арамидный подбой должен компенсировать уровень защиты. Новый же подшлемник должен придать шлему хороший уровень противоударной защиты.

- Это дело, - одобрил Маргелов. - А то мне рассказывали, что во время испытаний на манекенах бывало так, что парашют при раскрытии за края каски цеплялся. Потому и прыгаем сейчас в матерчатых прыжковых шлемах, а это неправильно. Десантникам, скорее всего, предстоит сражаться с превосходящим по численности противником, поэтому оставаться без защиты им никак нельзя.

- Мы в Осинформбюро тоже так подумали, - кивнул Максим. - Поэтому, помимо шлемов, пришлем тебе еще и бронежилеты на весь батальон. Ты только определись, сколько тебе нужно жилетов первого размера, а сколько - второго!

- Это будет просто замечательно! - обрадовался Маргелов, рассматривая рисунок шлема. - Да и каски эти, судя по описанию, выглядят неплохо…

- Опытные образцы уже изготавливаются и в ближайшее время будут тебе доставлены. - ответил Максим. - Если понравятся - запустим их в серийное производство. А пока идем дальше.

По моей просьбе в Спецпошиве разработали новый рюкзак увеличенного размера, предназначенный заменить одновременно и пехотный рюкзак, и продуктовую сумку. Но главное в нем другое. Новый рюкзак все также пристегивается к лямкам ременно-плечевой системы, но сделать это можно двумя способами. Первый - стандартный, когда рюкзак находится возле лопаток, а второй - когда он находится гораздо ниже, в районе ягодиц.

- Погоди, ты хочешь сказать, что десантник вот так вот низко пристегивает рюкзак, а потом сверху надевает парашют? - сразу же сообразил Маргелов. - Беру, не задумываясь!

- И последнее на сегодня из снаряжения - это зимняя куртка на искусственном меху, - сообщил Максим. - Не в шинелях же вам прыгать!

- Это да, шинель хороша для пехоты, особенно в окопах, а для выполнения специальных задач она плохо подходит, - согласился Маргелов. - В Финляндии, например, мы на лыжах в ватниках бегали. Я думал, что и прыгать мы в них же будем, но, если будет специальная удобная куртка - это будет гораздо лучше!

- Вот зимой попробуете, и решите, какой вариант лучше, - кивнул Максим. - А теперь самое интересное! От индивидуального снаряжения десантников мы переходим к средствам огневой поддержки. Вот, взгляни!

Маргелов посмотрел на рисунок какой-то пушки и не сразу понял, что в ней такого особенного. А потом сообразил, что под станинами, практически под сошниками, располагается третье колесо, а сразу над ним - штанга с рулем.

- Это что, получается, такая пушка сама ездит, что ли? - недоверчиво посмотрел на Белова Маргелов.

- Именно так, - довольный произведенным эффектом, подтвердил Максим. - С этой пушкой, вообще, целая эпопея связана! Задание на разработку противотанковой пушки калибра пятьдесят семь миллиметров было выдано конструкторскому бюро завода номер восемь во главе с товарищем Логиновым еще в конце тридцать восьмого года, вскоре после демонстрации новой военной техники.

Логинов пушку разработал, но, когда встал вопрос о запуске ее в производство, на дыбы встал заместитель начальника Главного артиллерийского управления генерал-майор Кулик, критиковавший орудие за «чрезмерную бронепробиваемость» и даже требовавший арестовать конструкторское бюро завода номер восемь за «ненужную трату средств, потраченных на разработку никому не нужного оружия».

Короче, договорился он до того, что его сняли с должности заместителя начальника ГАУ и отправили в распоряжение отдела кадров РККА, в каковом состоянии он и пребывает по сей день.

- Сурово, - покачал головой Маргелов. - А что, пушка и правда обладает избыточной бронепробиваемостью?

- Правда, - кивнул Максим. - Только это сегодня она избыточная, а через пару лет - будет в самый раз. Так что правильно Кулика сняли, дай ему волю - и он нам всю противотанковую артиллерию загубит!

В общем, Кулика сняли, а пушку запустили в производство, правда, пока в мелкосерийное. Но история на этом не закончилась. Нам в Осинформбюро попал один проект по переделке обычной пушки в самодвижущуюся, и мы, после небольшой доработки, отправили его на завод номер восемь. Логинов, правда, к тому моменту уехал в санаторий лечить туберкулез, так что самодвижущуюся пушку разрабатывали, в основном, его помощники.

На левую станину они установили колесо от «Эмки» с рулевым управлением. В средней части разместили зарядный ящик, поверх которого установили сиденье со спинкой для двух человек. Справа возле щита - двигатель от мотоцикла, а в передних частях станин - топливные баки общим объемом на сорок литров.

Нужно сказать, что мы в Осинформбюро всегда отслеживаем судьбу переданных нами в конструкторские бюро проектов, и, когда товарищ Киров поручил Мне подобрать для тебя полезную информацию, я вспомнил про это порождение сумрачных советских гениев и подумал, что оно может быть вам полезно. Техники для буксировки обычных пушек у вас нет, так что самодвижущаяся пушка вам вполне подойдет. Да и пятьдесят семь миллиметров - это вполне неплохой калибр!

- Да, за неимением возможности десантировать боевые машины пехоты и грузовики для буксировки обычных орудий, это будет вполне приемлемым вариантом, - согласился Маргелов. - Десантировать ее, как я понимаю, предполагается планерным способом?

- Ну да, других вариантов пока нет, - подтвердил Максим. - Товарищ Бартини, конечно, проектирует транспортный самолет с кормовым люком, только непонятно, когда он закончит и что в результате у него получится. В порядке бреда была высказана идея запихнуть пушку в бомбовый отсек тяжелого бомбардировщика и сбросить ее оттуда, но мы не будем рассматривать ее всерьез!

- Да, это уже перебор! - расхохотался Маргелов. - Спасибо, Максим! Идей насчет снаряжения ты мне подкинул немало, а с боевой и тактической подготовкой десантников я и сам разберусь, кое-какой опыт имеется. Я еще сделаю советские десантные войска лучшими в мире!

- Не сомневаюсь, - улыбнулся Максим, прекрасно знавший, что Маргелову вполне по силам выполнить данное обещание. - Слушай, Василий, просьба у меня к тебе есть. Можно будет нам пройти в твоем батальоне курс парашютной подготовки?

- Почему бы и нет? - пожал плечами Маргелов. - Прыжки у нас по плану начинаются с двадцать девятого числа, до начала как раз успеете подготовиться. Инструктора, который преподаст теорию, я вам выделю.

- Тогда договорились! - довольно улыбнулся Максим.

Покидая штаб батальона, Максим не мог не обратить внимания на то, что в здании находится несколько больше десантников, чем раньше.

«Это что же, они решили, что мы приехали арестовывать Василия, и приготовились его отбивать? - сообразил Максим. - Надо же, как они любят своего командира, а ведь он всего несколько месяцев как заступил на эту должность!»

2 августа 1940 года. 13:30.

3-я авиадесантная бригада особого назначения. Ленинградская область, город Пушкин.

Прыгать с парашютом Максиму понравилось.

Занятия для группы «Авангард» начались в следующий понедельник, когда присланный Маргеловым старшина-сверхсрочник лет тридцати на вид начал преподавать Максиму и девочкам необходимые теоретические знания, такие как устройство парашюта, правила его эксплуатации и особенности применения при различных погодных условиях.

После теоретических занятий начиналось освоение теории на практике. Дважды в день Максим, Грета и Киу под внимательным взглядом всё того же старшины укладывали новые парашюты образца тридцать восьмого года, обладавшие куполом квадратной формы со срезанными углами и оснащенные как вытяжным фалом, так и прибором автоматического раскрытия на заданной высоте.

Затем группа перемещалась на тренировочную площадку, где были построены деревянные макеты фюзеляжа самолета Ли-2. Упражнение заключалось в том, чтобы после включения оператором тренажера красной лампочки встать, пристегнуть вытяжной фал к натянутому вдоль «фюзеляжа» тросу и подойти к двери в хвостовой его части, а после включения зеленой - совершить прыжок наружу с высоты около полутора метров.

Такие занятия продолжались до самой пятницы, когда старшина принял у «Авангарда» зачет по теории и допустил их к прыжкам. Выходные группа провела в прогулках по Пушкину, во время которых Максим, с одной стороны, неприятно удивился обшарпанному виду дворцов, выглядевших гораздо хуже, нежели летом две тысячи девятнадцатого года, а с другой - впечатлился свободе отдыхавших в парках людей, спокойно купавшихся в Большом пруду. В двадцать первом веке подобное было запрещено!

А на следующий день состоялся первый в жизни Максима, Греты и Киу прыжок с парашютом.

Прыжки в экспериментальном парашютном батальоне майора Маргелова совершались с самолетов Ли-2, являвшихся копиями американских «Douglas» DC-3, только построенных из советских материалов с советскими же двигателями. Максим, которому по итогам взвешивания предстояло прыгать вторым, занял свое место в носовой части самолета, почти что дальше всех от двери, и с самого взлета вполглаза присматривал за Киу, которая, как он отлично помнил, была склонна к укачиванию. Но, насколько он мог разглядеть, находясь в полутемной кабине самолета, китаянка чувствовала себя вполне сносно.

Наконец, самолет набрал необходимую высоту, и в кабине загорелась красная лампочка, призывающая приготовиться к десантированию. Сидевший напротив Максима крупный парень встал, пристегнул карабин вытяжного фала к тросу и направился к двери. Следом за ним направился и Максим.

Красный свет в кабине сменился зеленым. Парень перед Максимом подошел к открытой двери, упер ступню в левый нижний угол двери, затем бросил взгляд наружу... и дернулся было обратно в кабину.

Однако знакомый Максиму старшина не дал ему такой возможности. Бросив быстрый, но внимательный взгляд на карабин вытяжного фала, он громко произнес: «Пошел!», после чего вытолкнул десантника из самолета.

Максим, прыгавший следом, точно также встал в дверном проеме, стараясь смотреть куда угодно, только не вниз. И, услышав команду, он резко выдохнул и, оттолкнувшись от порожка, решительно вышел из самолета.

Дальше было несколько секунд свободного падения, за которые душа Максима успела уйти в пятки, а потом был резкий рывок за плечи, сообщивший ему, что парашют благополучно раскрылся. Теперь ему оставалось лишь не делать резких движений и наслаждаться видом, который с полукилометровой высоты открывался просто великолепный!

К сожалению, спуск завершился несколько быстрее, нежели того хотелось Максиму. Пусть и несколько жестковато, но он успешно приземлился на ноги, погасил купол парашюта и принялся ожидаться девушек, прыгавших в конце верхней половины списка.

Грета спустилась строго по наставлению, а вот Киу приземлиться на ноги не смогла. Подбежав к подруге, Максим помог ей подняться на ноги, после чего внимательно посмотрел ей в лицо, ожидая увидеть, что ее опять укачало. Но нет, признаков нездоровой бледности у девушки не наблюдалось, да и вообще выглядела она довольней, чем сиамский слон под водопадом.

- Ты как? - на всякий случай уточнил Максим.

- Здорово! - расплылась в улыбке Линь. - В самолете меня слегка замутило, а потом я еще вниз посмотрела, так мне совсем нехорошо сделалось! Ну, думаю, всё, сейчас меня вытошнит прямо там, потом позора не оберешься! А потом меня старшина из самолета вытолкнул! Не успела я испугаться, как парашют раскрылся, и тошнота сразу прошла! И сразу так хорошо сделалось… ты не представляешь!

- Представляю, - улыбнулся Максим. - Я, если помнишь, за несколько человек до тебя прыгал!

После первого прыжка очень хотелось прыгнуть еще раз, но инструктор, встречавший десантников на земле, объяснил, что это можно будет сделать только через день и что нужно подождать, пока первые впечатления улягутся. После чего, расстроенные в лучших чувствах, бойцы «Авангарда» сгребли парашюты в охапку и потопали в расположение.

Через день Максим с девушками совершили уже два прыжка, на следующий - еще два, а там наступило второе августа, когда, аккурат ко Дню десантника, в расположение экспериментального батальона доставили заказанные Максимом подарки.

- Слушай, а удобная вещь! - заявил Василий Маргелов, выбравший из присланных зимних курток подходящую ему по размеру и сейчас самым довольным видом в ней расхаживавший. - На днях обязательно попробую в ней прыгнуть!

Куртка и в самом деле была замечательной. Сшитая из прекрасно выделанной овчины и покрытая снаружи защитного цвета денимом, она совершенно не стесняла движений, а пять наружных карманов делали ее весьма практичной в полевых условиях.

Помимо курток в расположение батальона была доставлена экспериментальная партия из сорока десантных рюкзаков и такое же количество новых стальных шлемов, по десять штук каждого из четырех размеров. И все это предстояло испытать!

В общем, группа «Авангард» задержалась в Ленинграде еще на две недели, в ходе которых они совершали прыжки и в новых шлемах, и в новых куртках, а под конец так и вовсе освоили десантирование в полной выкладке, с оружием, снаряжением и новыми рюкзаками. Максим еще подумал, что такие рюкзаки вместе с зимними куртками стоит включить в снаряжение его группы.

Но, как бы ни было приятно проводить время в родном для Максима Ленинграде, пора было возвращаться в Москву. Работы еще было полно, и никто, кроме Максима, ее не выполнит.

20 августа 1940 года. 11:29.

НИИТМиВТ. Москва, Ленинский проспект, дом 51.

- Ну и как, Максим, напрыгались? - поинтересовался Киров после того, как Белов подробно доложил ему о результатах своей поездки в Ленинград.

- Так точно, Сергей Миронович! - довольно ответил Максим. - По двадцать прыжков с девочками совершили!

- Молодцы! - кивнул Киров. - Не знаю уж, пригодится вам это в будущем или нет, но для саморазвития это, в любом случае, полезно. Что ж, задачу помочь развитию советских воздушно-десантных войск вы, будем считать, выполнили, так что получайте новое задание.

Ваш протеже Конрад Цузе доложил о создании какой-то невероятной вычислительной машины, поэтому вам предстоит съездить в Научно-исследовательский институт точной механики и вычислительной техники и посмотреть на эту машину в действии. Думаю, что вы, с вашими знаниями из будущего, разберетесь в этом лучше меня.

- Сделаю, Сергей Миронович! - кивнул Максим.

Научно-исследовательский институт точной механики и вычислительной техники был основан в октябре тысяча девятьсот тридцать девятого года после знакомства председателя Совнаркома Кагановича с вычислительной техникой из двадцать первого века. По достоинству оценив возможности ноутбука, Лазарь Моисеевич выдвинул предложение о создании научно-исследовательского института, занимающегося данным направлением.

Директором института был назначен доктор технических наук Николай Григорьевич Бруевич, которому в апреле этого года было присвоено звание генерал-лейтенанта инженерно-технической службы.

В новый НИИ был приглашен профессор Московского энергетического института Сергей Алексеевич Лебедев, которому было настоятельно рекомендовано взять в качестве лаборанта перспективного студента его института Башира Искандаровича Рамеева. Из Энергетического института Академии Наук был переведен Исаак Семенович Брук. Заведующим же лабораторией номер один, занимавшейся непосредственно вычислительной техникой, был назначен переведенный из Ленинграда Конрад Эрнст Отто Цузе.

Ученые были весьма удивлены как родом занятий научно-исследовательского института, в котором им отныне предстояло работать, так и тем, что начальником лаборатории, занимающейся вычислительной техникой, назначен человек, не имеющий профильного образования и вообще искренне ненавидящий считать. Впрочем, быстро выяснилось, что отсутствие образования у Конрада Цузе вполне компенсируется самообразованием и, что самое главное, уже имеющимся опытом конструирования вычислительных машин. Ученые, наконец, приняли Цузе за своего, после чего дело пошло на лад.

Цузе довольно быстро набросал сперва принципиальную, а потом и подробную схему вычислительной машины, которую группа ученых под руководством Лебедева и воплотила на имевшейся в Советском Союзе элементной базе.

Все это Максиму рассказал лично директор института Бруевич по пути до дверей лаборатории номер один.

За дверьми Белова и его спутниц встретила та непередаваемая атмосфера, что встречается лишь там, где люди искренне наслаждаются своей работой. Молодые лаборанты и лаборантки что-то энергично писали, периодически вскакивая и бегая к аппаратам, набивавшим результаты их трудов на старую кинопленку, использующуюся в качестве перфоленты. В углу невесть где добытый лаборантами магнитофон негромко играл что-то новомодное, что в прошлом Максима называлось рок-н-роллом, а здесь - московским битом.

Управлял же всем этим хаосом невысокий коренастый человек в сером костюме и толстых очках, который обернулся на звук открываемой двери и искренне обрадовался, увидев входящего в лабораторию Максима.

- Здравствуй, Макс! - поприветствовал Цузе Белова. - Фрау Грета, фрау Киу!

- Привет, Конрад! - поздоровался в ответ Белов. - Я смотрю, ты уже по-русски заговорил?

- Пока что не очень хорошо, - покачал головой Цузе. - Фрау Анна мне помогает.

Максим бросил короткий взгляд на младшего лейтенанта госбезопасности Анну Мельникову, высокую блондинку, с его появлением застывшую по стойке смирно.

- Вольно! - кивнул Максим переводчице, и та отмерла.

- Товарищ Цузе, товарищ Белов приехал по поручению товарища Кирова, чтобы ознакомиться с нашей вычислительной машиной! - сообщил Бруевич.

- Sehr gut! - обрадовался Цузе. - Следовать за мной!

Быстрым шагом Конрад повел Максима в соседнюю комнату, посреди которой располагался большой полукруглый стол с клавиатурами и рядами тумблеров, кнопок и индикаторов. За столом сидели два молодых человека и одна девушка, все трое - в белых лабораторных халатах.

- Вот, Макс, это и есть наша вычислительная машина! - гордо произнес Цузе.

- Такая небольшая? - удивилась Грета, глядя на стол. - Насколько я помню, твоя первая машина в Берлине была больше!

- Нет, Грета, ты сейчас смотреть на пульт управления, а сама машина - она вот! - рассмеялся Цузе, обведя рукой комнату. - Вот, представляю вам разработанную нами вычислительную машину!

- Впечатляет! - признала Грета, оглядывая стоявшие вдоль двух стен ряды шкафов с прозрачными стеклянными дверцами, внутри которых виднелись ряды горизонтально расположенных печатных плат, подсвеченных мигающими на них индикаторами.

- Да, выглядит внушительно! - согласился Максим.

- Она не просто выглядит внушительно, Макс, - заявил Конрад. - Она есть шедевр инженерный мысль!

- Вот как? - приподнял бровь Белов. - Ну, тогда рассказывай, что в ней такого шедеврального?

- Нужно начать с того, что при создании этой вычислительной машины мы решили полностью отказаться от электронных ламп и использовать только полупроводниковые элементы, - начал Цузе. - Нам потребовалось четыре тысячи триодов и пять тысяч диодов.

- Это, товарищ Цузе, между прочим, все полупроводниковые элементы, выпущенные заводом «Светлана» за февраль-месяц, - заметил Бруевич.

- Ничего страшного, - сообщил Максим. - Зато вычислительная машина, созданная полностью на полупроводниковых элементах, будет лучшим обоснованием для увеличения их выпуска. А то уже начинаются высказывания, что полупроводники пригодны исключительно для использования в слуховых аппаратах!

- Понимаю, - кивнул Бруевич. - Простите, товарищ Цузе, мы вас перебили! Продолжайте, пожалуйста!

- Тактовая частота арифметико-логического устройства равняется восемь килогерц, - продолжил Цузе. - Тут нужно пояснить, что тактовая частота не равняться количеству операций в секунду, некоторые операции машина выполнять за несколько тактов.

Память мы сделали на магнитных барабанах по типу того, что был разработан Густавом Таушеком восемь лет назад. Объем ее равняется тысяче двадцати четырем машинным словам по тридцать два бита в каждом.

- Бита? - уточнил Максим.

Обладая знаниями по информатике на уровне школьной программы двадцать первого века, Максим отлично знал, что такое бит, однако в присутствии посторонних не задать этот вопрос он не мог.

- Битом я назвать минимальная ячейка памяти, которая может принимать значения нуль либо единица, - все поняв правильно, пояснил Конрад. - А машинное слово - это такое количество бит, которое машина обрабатывать одновременно. Тысяча двадцать четыре машинных слова - это весьма и весьма немало.

- Понятно, - кивнул Максим. - А как вы испытывали вашу ЭВМ, если она совершенно новая и практических задач для нее пока что нет?

- Я нашел для нее такие задачи, - сообщил Бруевич. - Через свои знакомства в РККА я предложил уточнить баллистические таблицы для крупнокалиберной гаубицы М-10 и гаубицы-пушки МЛ-20.

- И как результат? - заинтересовался Максим.

- Нам потом начальник Главного артиллерийского управления товарищ Савченко благодарственное письмо прислал! - похвастался Бруевич. - По итогам учений оказалось, что при стрельбе по уточненным нами таблицам точность огня повышается на восемь процентов!

- Замечательно! - обрадовался Белов. - Когда буду писать отчет о визите к вам, обязательно отмечу, что вы уже перешли от стадии экспериментов к практической работе и добились в ней вполне конкретных успехов. Если мой отчет уйдет выше товарища Кирова, он может стать еще одним подтверждением правильности решения о развитии вычислительной техники.

И, кстати, а как ваша вычислительная машина называется? Нужно же мне будет как-то обозначить ее в отчете.

- По документам она проходит просто как опытная ЭВМ, - сообщил Бруевич.

- Понятно, - покачал головой Белов. - Тогда предлагаю назвать ее «Алдан».

- Ну-у-у, в общем-то, можно, - несколько неуверенно ответил Бруевич. - А что за название такое необычное? Что оно означает?

- Я на это слово в какой-то книжке наткнулся, и мне оно понравилось, - признался Максим.

- Согласен, - кивнул Конрад. - Только правильнее будет назвать нашу ЭВМ «Алдан-0»!

- Почему «ноль»? - не понял Бруевич. - Это наша первая разработка, так что называться она тогда должна «Алдан-1»!

- Nein! - категоричным тоном произнес Цузе. - Номер один она получит, когда мы запустим ее в серийное производство, а до тех пор - «ноль»!

Бруевич на это только рукой махнул. Было видно, что спорить этим двоим далеко не впервой, но, поскольку в настоящий момент речь не шла о каком-то жизненно важном вопросе, Бруевич предпочел не развивать тему. Чуть позже он написал приказ о присвоении опытной электронно-вычислительной машине обозначения «Алдан-0», после чего визит Максима подошел к концу.

21 августа 1940 года. 11:47.

Квартира М. И. Белова. Москва, улица Серафимовича, дом 2, квартира 39.

К отчету о поездке в НИИ точной механики и вычислительной техники Максим приступил только на следующий день.

Настроение у него было превосходное, поскольку в утренней «Правде» он увидел большую, на целый разворот, статью, посвященную завершению дела «мичуринцев». К удивлению Максима, главным обвиняемым по этому делу оказался не Трофим Денисович Лысенко, а его ближайший помощник Исаак Израилевич Презент.

Как установило следствие, именно Презент, являвшийся автором нескольких работ по марксистской методологии науки, и был настоящим идеологом травли сторонников классической генетики, а Лысенко, известный как своим тщеславием, так и дремучестью, выступал для Исаака Израилевича своеобразным тараном, открывавшим для него любые двери.

По итогам следствия Презенту были предъявлены обвинения во вредительстве в областях науки и сельского хозяйства, рассмотрев которые, суд приговорил Исаака Израилевича к двадцати годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительно-трудовом лагере близ города Котлас, что в Архангельской области.

К Лысенко же, учитывая все обстоятельства, суд счел возможным проявить снисхождение. Трофим Денисович остался на свободе, лишившись при этом всех наград, званий и ученых степеней, за исключением честно полученного им диплома об окончании Киевского Сельскохозяйственного института. С этим-то дипломом Лысенко и был направлен работать агрономом на Красноуфимскую клеверную селекционную станцию.

Все эти новости и привели Максима в весьма благодушное настроение. И пусть все оказалось не совсем так, как ему думалось ранее, главное, что никто больше не назовет генетику «продажной девкой империализма».

«А я сейчас постараюсь избавить от обвинений в продажности еще и кибернетику!» - подумал Максим, откладывая газету и направляясь в свой домашний кабинет. Пора было приступать к написанию отчета.

25 августа 1940 года. 14:18.

Зал заседаний Политбюро ЦК ВКП(б). Москва, Сенатский дворец Кремля.

Присоединить Литву, Латвию и Эстонию к Советскому Союзу, учитывая их плачевное состояние на сороковой год, оказалось весьма несложно.

Тут нужно пояснить, что в момент образования прибалтийских республик их правительства были сформированы в подавляющем большинстве своем из представителей национальных интеллигенций, слабо разбиравшихся как в экономике, так и в политике.

Экономику своих государств правительства Латвии, Литвы и Эстонии предпочли строить на привлечении французских кредитов и английских товаров, вследствие чего они не только не создали собственной национальной промышленности, но и угробили те немногие предприятия, что достались молодым республикам в наследство от Российской Империи.

Политическое состояние прибалтийских государств оказалось еще более интересным. И Литва, и Латвия, и Эстония были учреждены как парламентские республики, однако к тридцать четвертому году в этих странах произошла череда военных переворотов, установивших в них диктаторские режимы.

Чем хуже становилась экономическая и политическая обстановка, тем с большим интересом простые литовцы, эстонцы и латыши смотрели на стремительно развивавшийся Советский Союз и думали, что было бы неплохо и им жить так же. Эти мысли активно поддерживались местными коммунистами, после государственных переворотов привычно ушедших в подполье. Впрочем, коммунистам было не привыкать вести агитацию, находясь на нелегальном положении.

С началом Второй Мировой войны положение прибалтийских республик только усугубилось. Вступившие в войну Англия и Франция больше не могли поддерживать их своими кредитами. И в сложившихся условиях правительства стран Прибалтики начали рассматривать возможность сотрудничества с Советским Союзом.

В Советском Союзе, благодаря хорошо поставленной работе Службы внешней разведки, прекрасно знали о царивших в Прибалтике настроениях, и уже осенью тридцать девятого года товарищ Молотов заключил с Латвией и Эстонией пакты о взаимопомощи, предусматривавшие, среди прочего, размещение на территории этих стран советских воинских контингентов для защиты их от возможной агрессии со стороны Германии. С Литвой был заключен несколько иной договор, в котором размещение советских войск на ее территории увязывалось с передачей города Вильно и Виленского края.

Местные коммунисты и на этот раз не сплоховали, и входящие на территории прибалтийских республик части Красной армии местные жители встречали с цветами, красными флагами, что вызвало самый настоящий ужас у тамошних диктаторов и их прихлебателей. В этот-то момент и начала складываться та ситуация, при которой простой народ с теплотой относился к Советскому Союзу, а правящие круги смотрели в сторону Германии, считая, что германская оккупация будет для них предпочтительнее установления советской власти.

Руководство Советского Союза не могло допустить подобного развития событий, и четырнадцатого июня тысяча девятьсот сорокового года нарком иностранных дел Молотов выдвинул Латвии, Литве и Эстонии ультиматум с требованием сформировать новые правительства, способные честно выполнять договоры о взаимопомощи.

Вскоре после ультиматума Молотова в прибалтийских республиках начались массовые демонстрации, организованные местными коммунистами при активной поддержке партийных работников, присланных из Советского Союза. Армия, полиция и местные националистические организации активно пытались их разогнать, но введенные в столицы части Красной армии обеспечили демонстрантам надежную защиту.

В итоге прибалтийские диктаторы были вынуждены сперва сформировать новые кабинеты министров, а затем объявить внеочередные выборы в парламенты. И благодаря тому, что после запрета всех партий только коммунисты сумели сохранить четкую организационную структуру своих партий, именно они в результате и составили парламентское большинство.

В конце июля парламенты прибалтийских республик объявили об установлении в своих странах советской власти, после чего обратились к советскому правительству с просьбами о включении их республик в состав СССР, каковые просьбы и были удовлетворены на августовской сессии Верховного Совета Советского союза.

Судьба прибалтийских диктаторов при этом сложилась по-разному. Константин Пятс еще до включения Эстонии в состав Советского Союза написал прошение о сложении с себя президентских полномочий и, после его удовлетворения, вместе с семьей был депортирован в Ленинград, где ему была предоставлена пятикомнатная квартира со всеми удобствами. Карлис Улманис, совмещавший полномочия президента и премьер-министра Латвии, был депортирован в Ворошиловск и, неожиданно для всех, устроился работать агрономом в одном из колхозов.

А вот с президентом Литвы Анастасом Сметоной обошлись далеко не так мягко. Из имевшихся в ноутбуке материалов было известно, что он сбежит в Германию, а оттуда переедет в Швейцарию, где задним числом подпишет акты, готовившие почву для создания Литовского правительства в изгнании. Не желая подобных проблем, сотрудники НКВД организовали Сметоне автомобильную катастрофу, произошедшую недалеко от литовско-германской границы. Как говорится, вот и все об этом человеке.

В новообретенных советских республиках же закипела работа. Требовалось укрепить границу между Литовской ССР и Германией, преобразовать национальные армии в части РККА, наладить работу милиции и органов госбезопасности. Обо всем этом и докладывал товарищ Жданов на очередном заседании Политбюро.

- Хорошая работа, товарищ Жданов, - кивнул Сталин, заслушав доклад. - От лица партии и правительства выношу благодарности и вам лично, и всем, кто принимал участие в этой операции. Теперь же я предлагаю перейти к вопросу, который предлагал обсудить товарищ Киров. Сергей, мы тебя слушаем.

- Благодарю, - встал с места Сергей Миронович. - Начать нужно с того, что для повышения эффективности работы вверенного мне наркомата я подумал об удалении из его структуры управлений, не соответствующих его основным задачам…

- Простите, товарищ Киров, а какие задачи НКВД вы считаете основными, и какие управления, по-вашему, не вписываются в его структуру?

- Основными задачами НКВД я считаю разведывательную и контрразведывательную работу, охрану правопорядка, к которой можно отнести и содержание заключенных, а также охрану государственных границ и особо важных объектов, - ответил Киров. - Таким образом, в структуру НКВД, на мой взгляд, не вписываются Главное управление пожарной охраны, Главное управление шоссейных дорог, Главное управление строительства на Дальнем Севере и Главное управление особого строительства.

- Хм-м-м… - протянул Каганович. - Ваше предложение не лишено логики. Ну, допустим, управление шоссейных дорог можно будет передать наркомату путей сообщения, строительные управления - объединить в Спецкомитет по строительству при Совнаркоме, а вот что делать с управлением пожарной охраны?

- Я тоже долго думал над этим вопросом, - признался Киров. - Но однажды, во время разговора с Климентом Ефремовичем выяснилось, что в его наркомате тоже есть подобные лишние подразделения.

- Да, есть такое, - подтвердил Ворошилов. - Силы местной противовоздушной обороны называется. В задачи этой структуры входят работа по светомаскировке, оповещение населения о воздушном нападении и организация эвакуации его в бомбоубежища, оказание первой медицинской помощи и тому подобное. При этом местная противовоздушная оборона является полугражданской организацией, которая плохо вписывается в структуру наркомата обороны.

Вот у нас с Сергеем Мироновичем и возникла идея создать специальный наркомат, куда на правах главных управлений включить его пожарную охрану, мои местные силы противовоздушной обороны, а еще добавить к ним горноспасательную службу и еще что-нибудь подобное.

- А что, вполне рабочее предложение! - переглянувшись со Сталиным, сообщил Каганович. - А как вы предлагаете назвать новый наркомат?

- Народный комиссариат по чрезвычайным ситуациям, - ответил Киров.

- Хорошо, так мы его и назовем, - кивнул Сталин. - Проект постановления вы уже подготовили?

- Разумеется, - подтвердил Киров, доставая из папки лист бумаги.

Бегло просмотрев проект, Сталин передал его Кагановичу. Тот изучил его гораздо более внимательно, после чего достал из кармана самопишущую ручку и поставил на нем свою подпись.

Часть третья, глава семнадцатая. НАКАНУНЕ.

«Ты славно раскроил, сын мой,

теперь попробуй сшить!».

Екатерина Медичи, королева Франции.

Полгода спустя...

12 марта 1941 года. 23:55.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

Вечером двенадцатого марта товарищ Сталин сидел в своем кабинете и подводил итоги многолетней подготовки к грядущей войне с Германией.

Иосиф Виссарионович отлично помнил, как шесть с половиной лет назад он сидел в кабинете ленинградской квартиры Сергея и слушал рассказ шестнадцатилетнего подростка о грядущих событиях. О том, что война с Германией неизбежна, он понимал и до знакомства с Максимом Беловым, но по мере того, как его рассказ становился реальностью, это понимание трансформировалось в уверенность.

Все было именно так, как и рассказывал товарищ Белов. И Мюнхенский сговор произошел, и война с Финляндией случилась, пусть и не совсем так, как об этом рассказывал Максим, и Голландия с Бельгией были разгромлены в считанные дни. А после капитуляции Франции товарищу Сталину стало окончательно ясно, что следующей жертвой германской агрессии станет именно Советский Союз.

Знакомство Иосифа Виссарионовича с Максимом Беловым привело к интенсификации подготовки к войне, и сейчас, когда до ее начала оставались считанные месяцы, товарищ Сталин сидел в своем кабинете и подводил итоги проделанной работы, определяя, что уже сделано, а что еще можно успеть доделать.

Границы Советского Союза были настолько отодвинуты на запад от промышленных центров, насколько это, в принципе, было возможно. Правда, в результате данного процесса Финляндия и Румыния превратились из нейтральных государств в союзников гитлеровской Германии, но у товарища Сталина были большие сомнения насчет того, что эти государства удержались бы от присоединения к Германии в ее походе на восток, даже если бы Советский Союз не предпринимал в их отношении каких-либо действий.

Несмотря на сдвиг границы на запад, старую границу продолжали укреплять. Ударными темпами достраивалась и модернизировалась линия укреплений, в «иной истории» называемая порой «Линией Сталина». Генерал-лейтенант инженерных войск Дмитрий Михайлович Карбышев сбился с ног, размечая на местности вторую линию ДОТов, дабы превратить разработанную в двадцатые годы линию обороны во что-то более или менее современное.

Красная армия за минувшие годы претерпела радикальные изменения, пусть не всегда видимые постороннему взгляду. Фактически, мировая общественность увидела только преобразившуюся пехоту, получившую новую форму, оружие и снаряжение, все же остальное осталось для нее за кадром.

Между тем, в Советском Союзе активно производились новые танки Т-34, боевые машины пехоты БМП-1 и доведенные к сороковому году до ума бронетранспортеры БТР-40. Только в боевых действиях они пока что не применялись, а направлялись исключительно в мотострелковые и танковые подразделения, расположенные на некотором удалении от границы.

В вопросах артиллерии также наблюдался относительный порядок. Главное Артиллерийское управление РККА сумело избавиться от значительной части устаревших орудий и боеприпасов к ним, частично поставив их Испанской республике, а частично продав Монголии и гоминьдановскому Китаю.

По мере избавления от разнообразного старья, в тогда еще просто Артиллерийском управлении начал формироваться минималистичный, но при этом достаточный комплекс артиллерийских систем от батальонного до армейского уровня.

Вместо старых «сорокопяток» 19-К, еще во время испанской кампании окончательно ушедших с полкового на батальонный уровень, стрелковые батальоны получили новые сорокапятимиллиметровые пушки Логинова образца тридцать восьмого года, те самые, на основе которых были сделаны орудия для БМП-1.

Пусть и ограниченной серией, но уже выпускались пятидесятисемимиллиметровые орудия, разработанные все тем же Логиновым и получившие обозначение ЗИС-2. Часть из них выполнялась в самодвижущемся варианте и поступала на вооружение воздушно-десантных войск, а часть отправлялась на склады, чтобы быть извлеченными оттуда в нужное время. К тому моменту, когда германцы начнут производить танки, с броней которых не смогут справиться «сорокопятки», у нас уже будет, чем их встретить.

Место основного полкового орудия заняла пушка Грабина, разработанная им на основе его же собственного танкового орудия и принятая на вооружение под обозначением ЗИС-3.

На дивизионном уровне правили бал стасемимиллиметровые пушки, также разработанные Грабиным на основе танкового орудия, получившие обозначение М-60. Пару же им составляли стадвадцатидвухмиллиметровые гаубицы М-30.

Ну а на высших уровнях, то есть на корпусном и армейском, царили стадвадцатидвухмиллиметровые пушки А-19, стапятидесятидвухмиллиметровые пушки-гаубицы МЛ-20 и гаубицы М-10. МЛ-20, при всех их неоспоримых достоинствах, были весьма дорогими и сложными в производстве, поэтому в пару к ним была принята более простая и технологичная М-10.

Имелась еще и артиллерия особой мощности, находившаяся в непосредственном подчинении Ставки Главного Командования. Представлена она была довольно значительным количеством двухсоттрехмиллиметровых гаубиц Б-4 и незначительным пока - двухсотсорокамиллиметровых минометов М-240 «Тюльпан» как в буксируемом, так и в самоходном вариантах.

Самоходная артиллерия, помимо уже освоенных в производстве зенитных установок «Ока» и «Кама», реактивных системам «Метель» и «Суховей», а также минометов «Тюльпан-С», была представлена выдвинутыми на испытания самоходной стадвадцатидвухмиллиметровой пушкой СП-122 «Незабудка» и самоходной стапятидесятимиллиметровой пушкой-гаубицей СПГ-152 «Акация».

Оба этих орудия были сконструированы на шасси универсальной бронированной гусеничной платформы БГП-2, разработанной конструктором Астровым после того, как первая версия этой платформы оказалась неподходящей для установки на нее двухсотсорокамиллиметрового миномета. Теперь на шасси первой модели платформы строились только боевые машины пехоты, а все самоходные артиллерийские установки разрабатывались исключительно на второй версии.

Самоходная пушка СП-122 «Незабудка» представляла собой стадвадцатидвухмиллиметровое орудие А-19 образца тридцать первого года, открыто установленное на корпус боевой платформы. Для гашения отдачи весьма мощного орудия ствол пушки был снабжен развитым дульным тормозом, а шасси - опорной плитой, опускаемой на землю во время приведения установки в боевое положение.

Со стапятидесятидвухмиллиметровой гаубицей пушкой все было еще интереснее. Астрову сотоварищи удалось воплотить в жизнь крайне трудное в это время решение, а именно - запихнуть пушку-гаубицу МЛ-20 в пусть и противопульную, но все же полностью закрытую башню! Прямо, как на оригинальной «Акации» родом из конца шестидесятых годов. Ствол орудия был снабжен эжектором, заметно снижавшим уровень загазованности внутри башни.

Обе самоходные установки получились просто замечательными, однако, их производство было налажено только в начале зимы, так что рассчитывать на их массовое применение на начальном этапе войны было нельзя.

Зато с чем все обстояло просто замечательно, так это с авиацией. Арест директора и главного инженера завода номер восемьдесят четыре, произведенный товарищем Беловым два года назад, наглядно продемонстрировал всем, что государство шутить не намерено. Конструкторы прониклись, после чего работа над новыми самолетами пошла заметно быстрее.

В июне тридцать девятого года конструкторское бюро Андрея Николаевича Туполева выставило на испытания фронтовой бомбардировщик Ту-2, а в августе сорокового года - тяжелый бомбардировщик Ту-7, более известный в «иной истории» как Пе-8. Благодаря новым двигателям и улучшенному фюзеляжу максимальная бомбовая нагрузка этого самолета увеличилась до семи тонн, а практическая дальность полета - до четырех тысяч километров. После исправления незначительных огрехов оба самолета были приняты на вооружение ВВС РККА, а конструкторское бюро Туполева приступило к разработке нового стратегического бомбардировщика, который, согласно техническому заданию, должен был быть способен доставить десять тонн бомбовой нагрузки на расстояние в десять тысяч километров.

В августе того же года Николай Николаевич Поликарпов продемонстрировал свой высотный истребитель-перехватчик И-200, излеченный, наконец, от всех «детских болезней», а уже следующей весной на испытания поступил фронтовой истребитель Як-7 разработки конструкторского бюро Александра Сергеевича Яковлева. Самолет этот был примечателен своей способностью нести самое разнообразное вооружение, в теории - даже находившуюся в разработке сорокапятимиллиметровую авиационную пушку.

Той же весной впервые поднялся в воздух и штурмовик Ил-2, в который по рекомендации Осинформбюро товарищ Илюшин внес столько доработок, что его творение стало больше похоже на Ил-10, появившегося в «той истории» на заключительном этапе войны.

Экипаж самолета, состоявший из пилота и кормового стрелка, размещался в бронекапсуле, толщина которой варьировалась от четырех до двенадцати миллиметров. Основным вооружением самолета были две двадцатитрехмиллиметровые пушки Нудельмана, точно такие же, как и пушки, устанавливавшиеся на бронетранспортеры и боевые разведывательно-дозорные машины. Кормовое вооружение состояло из крупнокалиберного пулемета Березина.

Дополнительно под крылья самолета могли устанавливаться блоки реактивных снарядов на тридцать два снаряда калибра пятьдесят семь миллиметров или же на семь восьмидесятимиллиметровых снарядов. В качестве альтернативы блокам реактивных снарядов самолет мог нести до пятисот килограммов бомб.

В качестве же транспортных и десантных самолетов предполагалось использовать специальные модификации пассажирских самолетов Ли-2 и Ли-4, являвшиеся, соответственно, лицензионной версией самолета Douglas DC-3 и цельнотянутой копией Douglas DC-4.

Разработкой новых видов вооружения для бомбардировщиков занималось созданное в тридцать девятом году ОКБ-301, начальником которого был назначен конструктор Семён Алексеевич Лавочкин. Когда Максим Белов распределял задания на разработку самолетов, фронтовой истребитель он поручил разрабатывать Яковлеву, оставив, таким образом, Лавочкина не у дел. Поэтому, получив назначение в ОКБ-301, изнывавший от безделья Семён Алексеевич с огромным энтузиазмом приступил к работе.

Под руководством Лавочкина и при посильной помощи Осинформбюро, Института радиовещательного приема и акустики и НИИ-3, ранее называвшегося Реактивным институтом, была создана целая линейка управляемых фугасных, бронебойных и бетонобойных авиабомб массой от одной до двух с половиной тонн.

Все разработанные бомбы имели крестообразное оперение в центральной части корпуса и хвостовое оперение прямоугольной коробчатой формы. Для придания бомбе дополнительной скорости во время планирования в ее хвостовую часть был установлен твердотопливный реактивный ускоритель. Управлялась бомба при помощи установленного в нее радиоприемника и установленного в самолете-носителе радиопередатчика.

Товарищу Сталину было понятно, что при нынешних возможностях радиоэлектронной промышленности наладить массовый выпуск подобных бомб будет невозможно, но, по его мнению, это и не требовалось. Подобный высокоточный инструмент имело смысл применять исключительно по особо важным целям.

Велись разработки и более серьезного оружия. Закончив работу над реактивными системами залпового огня и блоками авиационных реактивных снарядов, Сергей Павлович Королев с головой ушел в изучение переданных ему чертежей ракеты «Фау-2», подключив к работе специалиста по реактивным двигателям Валентина Петровича Глушко. Пока что их работа носила теоретический характер, но имелись неплохие шансы, что средства доставки ядерных боеприпасов появятся у нас несколько раньше, чем это случилось в «той истории».

Да и над созданием этих самых ядерных боеприпасов работа велась. Буквально сегодня утром курировавший атомный проект Киров отправился на расположенное в Челябинской области производственное объединение «Маяк», где советские ученые во главе с товарищем Курчатовым готовили к запуску первый в мире промышленный реактор. Если пуск пройдет успешно, на «Маяке» начнется наработка оружейного плутония, столь необходимого для создания атомной бомбы.

Однако и Сталин, и Ворошилов отлично понимали, что хорошая материальная база - это не более чем половина военных успехов, вторая же половина кроется в высоком уровне дисциплины и грамотных командирах. И над укреплением дисциплины также велась непрерывная работа.

По инициативе маршала Ворошилова в Красной армии был введен уставной язык. По мнению Климента Ефремовича, подобная формализация общения между красноармейцами и их командирами должна будет улучшить взаимопонимание при отдаче приказов и получении докладов, а также укрепить военную иерархию.

В целях укрепления командной вертикали было принято постановление о единоначалии в армии. Политруки и комиссары, ранее имевшие полномочия, почти не уступавшие командирским, были понижены до уровня заместителей командира по политической части. Отныне их уделом было проведение политзанятий и надзор за дисциплиной, возможности же вмешиваться в приказы командиров у них больше не было.

На армейском и фронтовом уровнях были также упразднены военные советы, а их члены превратились во все тех же заместителей по политической части и получили звания армейских и фронтовых комиссаров. Соответственно, и вместо партийных чиновников высоких рангов, ранее назначаемых членами военных советов, на должности замполитов командующих армиями и фронтами стали назначать служащих Политического управления РККА. Партийцы, посчитавшие данные изменения покушением на свои полномочия, начали было возмущаться, но были резко одернуты лично товарищем Сталиным.

А вот с грамотными командирами все было гораздо сложнее.

По итогам анализа наиболее успешных командиров Великой Отечественной войны Осинформбюро пришло к выводу, что успешными они стали, только набравшись опыта в ходе этой самой войны. Аналитики Осинформбюро, конечно, подготовили для товарищей Ворошилова и Шапошникова список перспективных командиров, к которым стоило бы присмотреться повнимательнее, но это был, скорее, задел на будущее.

А пока нарком обороны и начальник Генерального штаба занимались, в основном, тем, что снимали с должностей тех, кто в «иной истории» проявил себя как негодный командир, трус или предатель.

Так, например, совсем иначе сложилась судьба Андрея Андреевича Власова, чье имя в известной капитану Белову истории стало синонимом слова «предательство». В сороковом году, в звании генерал-майора, он был назначен на должность командующего тридцать девятой стрелковой дивизией, базировавшейся в городе Дальнегорске, что километрах трехстах к северу от Владивостока. Расстреливать Власова пока что было не за что, а сдаться немцам, находясь в тех краях, для него будет весьма и весьма затруднительно.

Дмитрий Григорьевич Павлов, в «той истории» полностью проваливший оборону на Западном фронте, на этот раз оказался в должности заместителя начальника Главного автобронетанкового управления Красной армии, не поднявшись в чинах выше генерал-лейтенанта. В танках и особенностях их применения Павлов разбирался неплохо, так что в должности заместителя Халепского он будет вполне на своем месте.

Досталось «на орехи» даже легендарному Валерию Павловичу Чкалову. Случилось это еще в тридцать девятом году, вскоре после повторных испытаний истребителя И-200. Увидев, как Чкалов вместо простого полета вокруг аэродрома проделывает фигуры высшего пилотажа, Ворошилов понял, что выволочка, сделанная Максимом Беловым, не пошла впрок и что этот воздушный авантюрист обязательно или убьется, или покалечится.

Обсудив ситуацию с товарищем Алкснисом, Климент Ефремович отправил Чкалова в Качинскую Краснознаменную военную авиационную школу имени Мясникова на должность главного инструктора только что созданных курсов повышения квалификации пилотов. И Чкалов, никогда не боявшийся рисковать собственной жизнью, подошел к обучению летчиков со всей возможной ответственностью.

Но никакая армия, даже вооруженная самым лучшим оружием и возглавляемая самыми опытными командирами, будет небоеспособна, если за ее спиной не будет надежного тыла. И советское правительство приложило все возможные усилия, чтобы таковой тыл построить.

В тридцать шестом году поисковая экспедиция под руководством Ивана Михайловича Губкина была отправлена в Башкирскую АССР, где повторилась история, произошедшая год назад при поисках Ромашкинского нефтяного месторождения. Стоило экспедиции прибыть в указанный район и приступить к бурению, как уже первая же скважина дала результат. Шкаповское нефтяное месторождение было обнаружено.

Столь быстрое обнаружение нефтеносного слоя только укрепило слух, что Губкин, якобы, способен видеть сквозь землю. Сам же Иван Михайлович прекрасно понимал, что его чутье на нефть тут ни при чем, просто Главное геолого-разведывательное управление давало ему координаты поисков с такой точностью, что все получалось как по волшебству.

Губкин, конечно, предпринял попытку узнать источник столь точных сведений, чтобы использовать его себе на пользу. Однако, выяснить ему удалось лишь то, что этот источник как-то связан с Особым информационным бюро при наркоме внутренних дел. Копать дальше Иван Михайлович не стал, решив для себя, что не очень-то ему и любопытно, откуда происходят эти сведения, главное - что они есть и используются на благо Родины!

В последующие пару лет Главное геолого-разведывательное управление без перерывов гоняло как Губкина, так и его коллег по Татарстану и Северному Кавказу, в результате чего было открыто еще несколько довольно крупных месторождений нефти. Было обнаружено также и Самотлорское месторождение, но его, из-за сложностей транспортировки нефти, пока не спешили разрабатывать. Но даже и без него нефти в Советском Союзе стало хоть залейся!

К сожалению, в погоне за нефтью ни геолого-разведывательное управление, ни коллеги не обратили внимание на состояние здоровья товарища Губкина. Его немолодой уже организм не выдержал подобного темпа работы, и двадцать первого апреля тридцать девятого года Ивана Михайловича не стало.

Еще в тридцать восьмом году после демонстрации новых образцов военной техники выяснилось, что производить ее мы можем в весьма ограниченных количествах. Не хватало многих вещей и, в первую очередь, дизельных двигателей. Для исправления данного положения было принято решение о модернизации оборонной промышленности.

Параллельно встал вопрос о переносе предприятий оборонной промышленности из западных регионов страны в районы Урала и Западной Сибири. Перенос границ Советского Союза на запад на тот момент был делом неопределенным, поэтому удаление оборонных производств было совершенно необходимо для обеспечения независимости страны.

Решение данных вопросов было поручено народному комиссару оборонной промышленности Борису Львовичу Ванникову, который, всесторонне изучив ситуацию, избрал для ее исправления комплексный подход.

Для предприятий, подчиненных наркомату оборонной промышленности, начали строить новые производственные площадки на Урале и в Сибири. Ударными темпами возводились корпуса под новые цеха, к которым сразу же подводились электричество и водопровод, строилось жилье для рабочих и инженеров. Станки для новых цехов закупались в Германии и Соединенных Штатах Америки за золото, добыча которого, начиная с тысяча девятьсот тридцать пятого года, также значительно увеличилась.

Одновременно с помещениями для новых цехов строились и корпуса второй очереди, в которые предполагалось эвакуировать производства с основных площадок заводов. Делать это, однако, предполагалось только после того, как новые цеха будут запущены и начнут давать продукцию.

Участки под новые цеха подбирались, по возможности, как можно ближе к заводам схожего профиля, чтобы в дальнейшем иметь возможность объединить несколько производственных площадок в единые комплексы, заточенные под выпуск определенных видов продукции.

Так, например, в Нижнем Тагиле вокруг Уральского вагонного завода имени Ф. Э. Дзержинского строились будущие цеха Харьковского паровозостроительного завода, ленинградского завода «Красный Путиловец», Мариупольского броневого и Бежицкого сталелитейных заводов. В случае объединения эти площадки превратятся в мощнейший комплекс по производству танков.

Производственные мощности опытно-конструкторского бюро номер триста один, возглавляемого Семеном Алексеевичем Лавочкиным, решено было разместить в Новосибирске, неподалеку от Новосибирского авиационного завода. А воронежский авиационный завод номер восемнадцать и московский завод номер один имени Сталина получили новые площадки в городе Куйбышеве.

Ярославский автомобильный завод получил новую площадку в городе Набережные Челны, куда планировалось полностью перенести производство тяжелых грузовых автомобилей, оставив в Ярославле исключительно производство двигателей. Для Горьковского автомобильного завода и завода имени Сталина строились новые цеха в Ульяновске, а эвакуировать производственные мощности последнего планировалось в город Миасс Свердловской области.

К весне сорокового года корпуса для новых цехов были построены, коммуникации - подведены, а оборудование - доставлено. И с оборонных заводов на новые площадки поехали сопровождаемые инженерами бригады рабочих, которым предстояло сперва смонтировать новое оборудование, а затем и наладить производство.

Год спустя, когда новые цеха начали давать продукцию, у товарища Ванникова уже был готов план эвакуации старых цехов оборонных предприятий на новые площадки. Вот только выполнять данный план предстояло уже новому наркому, молодому, но крайне перспективному генерал-лейтенанту Дмитрию Федоровичу Устинову. Сам же Борис Львович был назначен председателем Специального комитета при Совнаркоме.

Иосиф Виссарионович отложил красный карандаш, которым он делал пометки в отчетах. В целом, Советский Союз казался готовым к войне, но дьявол, как известно, кроется в деталях, и вот детали-то эти в самое ближайшее время и нужно будет обсудить, сперва в узком кругу посвященных в информацию из будущего, а затем и в более расширенном составе.

«На „Маяк“ Сергей прибудет завтра утром, - прикинул товарищ Сталин. - А в Москву он должен вернуться послезавтра вечером. С учетом одного дня на разные непредвиденные обстоятельства, совещание мы назначим на шестнадцатое число».

13 марта 1941 года. 09:42.

Литерный поезд С. М. Кирова. Где-то между Челябинском и Озерском.

Работы у Сергея Мироновича Кирова было столько, что он сам с трудом понимал, как ему удавалось еще и спать. Даже в дороге он не мог позволить себе расслабиться и отдохнуть, вместо этого сидя в своем купе и работая с документами.

Оптимизация структуры НКВД повысила эффективность работы самого наркомата, но отнюдь не уменьшила объем работы его наркома. А ведь был еще Специальный комитет по использованию атомной энергии, председателем которого также являлся Сергей Миронович.

Специальный комитет был образован по инициативе Сергея Мироновича сразу после июньского совещания, во время которого физикам было поручено приступить к созданию атомного реактора и атомной же бомбы. Председателем комитета был назначен сам Киров, его заместителем по науке - Игорь Васильевич Курчатов, а заместителем по инженерно-промышленной части - Борис Львович Ванников.

На кандидатуре последнего Киров остановился после того, как изучил «другую историю» атомного проекта и узнал, что «там» товарищ Ванников как раз и был сперва заместителем председателя Специального комитета, а затем - заместителем министра среднего машиностроения, под каковым названием скрывалось министерство, отвечающее за атомную промышленность и производство ядерного оружия.

Надо сказать, что о своем выборе Киров ни разу не пожалел. Товарищи Ванников и Курчатов составили слаженный тандем, в котором Игорь Васильевич отвечал за решение научных задач, а Борис Львович - за координацию технических работ и срочное исполнение заказов промышленными предприятиями. Как у наркома оборонной промышленности, у Ванникова для этого были все возможности.

После того, как товарищ Курчатов доложил о том, что промышленный оружейный реактор построен и проходит последние проверки перед запуском, Сергей Миронович принял решение назначить товарища Ванникова председателем Спецкомитета, а самому остаться лишь куратором атомного проекта по партийной линии. Поскольку свое решение он заранее согласовал с товарищами Сталиным и Кагановичем, на заседании Политбюро оно было принято большинством голосов.

Сам Борис Львович отнюдь не обрадовался такому повороту в своей карьере. Впрочем, тут нужно отдать ему должное, его недовольство было вызвано беспокойством за судьбу ранее возглавляемого им наркомата, а не личными карьерными амбициями.

- Сергей Миронович, я все понимаю, - сказал тогда Ванников Кирову. - Вам нужно было снять с себя часть нагрузки, чтобы эффективнее управлять наркоматом внутренних дел, поэтому вы и предложили назначить меня председателем Спецкомитета. Я понимаю всю важность этого направления, поэтому и не возражаю против этого назначения, пусть оно и означает для меня понижение в должности. Однако, разумно ли накануне войны менять главу наркомата оборонной промышленности? Может, лучше было бы меня оставить наркомом, а на должность председателя Спецкомитета подобрать кого-нибудь другого?

- Некого нам подобрать на должность председателя, - вздохнул Киров. - Вы, Борис Львович, по крайней мере, уже два года варитесь в этой теме и более-менее в ней разбираетесь. Да и с товарищем Курчатовым вы отлично сработались.

Что же касается товарища Устинова, то я бы с удовольствием назначил его наркомом еще в тридцать седьмом году, но тогда он был всего лишь инженером, не готовым к такой ответственности. Сейчас же, когда он поработал и заместителем главного конструктора, и директором завода, он, на мой взгляд, вполне дозрел до должности наркома.

Если вы мне не верите, то после возвращения обратитесь в Осинформбюро и почитайте, какие должности товарищ Устинов занимал с сорокового по восемьдесят четвертый года.

- Да нет, Сергей Миронович, я вам верю, - покачал головой Ванников. - Я просто за судьбу наркомата беспокоюсь. Я же несколько лет выстраивал его работу! Но, если вы уверены, что товарищ Устинов справится…

- Справится, не сомневайтесь, - кивнул Киров. - И, Борис Львович, не рассматривайте ваше новое назначение как понижение в должности. Когда мы начнем строить атомные реакторы серийно, Спецкомитет будет преобразован в народный комиссариат по атомной энергетике, ну, или среднего машиностроения, не знаю уж, как он в этот раз будет называться.

Так что, считайте, что вы создаете новый наркомат, который вам же в дальнейшем и предстоит возглавить!

После того разговора Ванников окончательно успокоился и начал быстро, но обстоятельно передавать дела по наркомату оборонной промышленности Устинову и одновременно принимать дела по Спецкомитету у Кирова.

Отвлекшись на минуту от работы, Киров позвал проводника, спросил у него горячего чаю и бутербродов, после чего пододвинул к себе очередной документ, оказавшийся отчетом Службы внешней разведки об успешно проведенной операции на территории Соединенных Штатов Америки.

В последний год Службе внешней разведки на американском континенте неизменно сопутствовал успех. Весной прошлого года ее сотрудники успешно завербовали и переправили в Советский союз Роберта Оппенгеймера, грамотно выбрав момент, когда тот закончил публиковать цикл статей по астрофизике и временно оказался не связан с какими-либо заметными исследованиями.

Да и в целом, Оппенгеймер, в отличие от некоторых своих друзей, пока еще не был широко известным ученым, поэтому то, что он покинул Соединенные Штаты, будет замечено далеко не сразу.

Затем начальник Службы внешней разведки Абрам Аронович Слуцкий и его заместитель Артур Христианович Артузов мастерски провели операцию по ликвидации старого врага Советского Союза Льва Троцкого. Под видом американского журналиста Фрэнка Джексона к цели был подведен испанский коммунист и сотрудник НКВД Хайме Рамон Меркадер.

«Джексон» демонстрировал большой интерес к взглядам Троцкого на Мировую революцию и даже вступил в Социалистическую рабочую партию США, являвшуюся в то время одной из секций Четвертого Интернационала. В Мексику же он прибыл якобы для того, чтобы написать правдивую книгу об идейном вдохновителе истинно Коммунистического интернационала, противопоставлявшего себя предавшему революционные идеалы Сталину.

Мастерски сыграв на тщеславии Троцкого, Меркадер стал бывать в его доме, расспрашивая того о его революционном пути. Лев Давидович буквально соловьем разливался, рассказывая о своем вкладе в Революцию и победу в Гражданской войне!

Наконец, двадцатого августа сорокового года состоялось последнее интервью, в ходе которого «Фрэнк Джексон» незаметно капнул в кофе Троцкому некий препарат, синтезированный Григорием Моисеевичем Майрановским и переданный Меркадеру перед началом операции. Состав этого препарата остался для Меркадера неизвестным, однако его применение привело к тому, что двенадцать часов спустя сердце Троцкого остановилось. Лев Давидович умер в своей постели двадцать первого августа в половине пятого утра.

Покинув дом Троцкого, «Фрэнк Джексон» бесследно исчез, а два месяца спустя в одно из издательств Нью-Йорка была прислана его рукопись, озаглавленная как «Демон Революции. Подлинная история». В приложенном к рукописи письме «журналист» сообщал, что из-за трагического совпадения его последнего интервью со скоропостижной кончиной товарища Троцкого он вынужден скрываться, опасаясь обвинений в его убийстве со стороны как мексиканской, так и американской полиции. Однако, не желая, чтобы его работа пропала втуне, он присылает в издательство свою рукопись, написанную по итогу бесед с товарищем Троцким. Ознакомившись с текстом, издатель подумал, что такая книга обязательно станет бестселлером, и распорядился немедленно ее напечатать.

На самом деле книгу о Троцком написала специально созданная группа сотрудников Управления Агитации и Пропаганды ЦК ВКП(б), а окончательную редакцию и перевод на английский язык выполнял сотрудник Коминтерна, американец по происхождению. Таким образом, ни у кого не возникло сомнений, что книгу написал именно американский журналист Фрэнк Джексон.

Текст же книги представлял покойного Льва Давидовича Троцкого в самом неприглядном виде, и это при том, что, как и обещал «Фрэнк Джексон», она была абсолютно правдива. Все упомянутые в ней факты при желании легко можно было проверить. Изданная многотысячным тиражом, она внесла серьезный раскол в троцкистское движение.

И вот совсем недавно Служба внешней разведки порадовала товарища Кирова еще одним успехом. Первого марта этого года был убит сенатор от штата Миссури Гарри Трумэн. Когда его автомобиль остановился на светофоре, окна стоявшего рядом «Кадиллака» опустились, и по машине сенатора был открыт огонь из двух автоматов Томпсона. От многочисленных попаданий сенатор скончался на месте, однако, к большому удивлению следствия, ни водитель, ни сидевший на переднем сиденье охранник не пострадали.

С первых же минут расследования сотрудники ФБР столкнулись с тем, что они совершенно не понимают мотивов убийства. Картина преступления, восстановленная со слов водителя и охранника Трумэна, наводила на мысль о действиях мафии, однако достоверно установить факт причастности к убийству какой-либо из мафиозных семей следствию не удалось. Да и непонятно было, зачем мафиозо убивать сенатора?

По другой версии убийство было Трумэна связано с его инициативой по созданию комитета для расследования хода выполнения Национальной программы обороны. Мол, опасаясь выявления фактов нецелевого расходования бюджетных средств и коррупции при заключении военных заказов, чиновники из Министерства обороны США решили сорвать создание комитета путем ликвидации автора данной инициативы.

И никому даже в голову не могло прийти, что истинными причинами убийства являлись будущее президентство Трумэна и его резко антисоветская позиция, которые в совокупности приведут мир к состоянию Холодной войны.

«Да и атомных бомбардировок японских городов при отсутствии Трумэна может и не произойти, - подумал Киров, дочитав отчет. - Японцы нам, конечно, не друзья, но подобной участи они не заслуживают!»

Сергей Миронович написал на отчете резолюцию о представлении всех участников ликвидации Трумэна к государственным наградам, после чего положил его в папку, которую, в свою очередь, убрал в портфель. А тут и проводник принес заказанные им чай и бутерброды. До Озерска оставалось еще около получаса, так что у Кирова было достаточно времени, чтобы перекусить.

13 марта 1941 года. 13:00.

Завод №817. Челябинская область, южный берег озера Кызыл-Таш.

Город Озерск был заложен первого сентября тысяча девятьсот тридцать восьмого года, вскоре после того, как товарищ Киров, не мудрствуя лукаво, предложил построить будущий центр советской атомной промышленности на севере Челябинской области, на том же самом месте, где он и был построен в иной истории.

Одновременно с будущим городом началось строительство комплекса предприятий, на которых должны были работать его будущие жители. Первым был построен завод железобетонных изделий, которому предстояло обеспечивать материалами многочисленные стройки.

Чуть в стороне от будущего города, на южном берегу озера Кызыл-Таш, был размечен котлован для будущего реактора, имевший размеры восемьдесят на восемьдесят метров на плоскости и пятьдесят четыре метра в глубину. Реактору и строящемуся вокруг него заводу по производству оружейного плутония предстояло стать первыми предприятиями будущего производственного объединения «Маяк».

Город и завод росли буквально не по дням, а по часам, ведь все работы вело Главное управление особого строительства, входившее тогда в структуру НКВД, а у товарища Кирова не забалуешь! Так что к уже к сентябрю сорокового года здание реактора было завершено, после чего, для руководства работами по монтажу оборудования, на объект прибыла группа физиков-ядерщиков во главе с Игорем Васильевичем Курчатовым.

При закладке город был назван Челябинском-40, но его жители, первоначально состоявшие из строителей завода, сразу же прозвали его Озерском, из-за нескольких окружавших его озер. А в сороковом году, после обращения главы горсовета в Президиум верховного совета РСФСР, название Озерск было утверждено официально.

Литерный поезд Кирова прибыл на вокзал Озерска в одиннадцать часов двадцать минут. Выйдя из вагона, Сергей Миронович увидел, что его уже ожидает делегация по встрече во главе с председателем Спецкомитета Ванниковым.

Тепло поздоровавшись с Борисом Львовичем, Киров сел в предложенный ему ЗиС-101. Дорога от вокзала к заводу номер восемьсот семнадцать пролегала через центр города, который Сергей Миронович внимательно рассматривал из окна автомобиля.

- Я смотрю, город развивается, - заметил Киров.

- Да, Сергей Миронович, - подтвердил Ванников. - Хоть вы и выделили Главное управление особого строительства из состава вашего наркомата, но его по-прежнему возглавляет товарищ Лепилов, а у городской администрации с ним сложились вполне рабочие отношения. Вот они и занимаются благоустройством города. Уже построили дворец культуры, библиотеку и школу на четыреста учащихся, а сейчас достраивают здание городской больницы.

- Всё правильно товарищи делают, - одобрил Киров. - Здесь, в Озерске, куется основа стратегической безопасности Советского Союза, и люди, которые этим занимаются, должны жить и работать в комфортных условиях. Так что, Борис Львович, помогите, пожалуйста, местному горсовету в вопросе благоустройства города, а в случае возникновения каких-либо трудностей - обращайтесь ко мне. Постараюсь помочь.

- Хорошо, Сергей Миронович, - кивнул Ванников.

Автомобиль, тем временем, въехал на территорию завода. На проходной Кирова и Ванникова встретил лично Курчатов, который и устроил для Сергея Мироновича экскурсию по предприятию.

- Товарищ Киров, вам нужно переодеться! - перед входом в реакторный зал сообщил Курчатов, передавая извлеченный из шкафа объемный бумажный пакет с надписью «Стерильно».

- Прямо-таки необходимо? - удивился Сергей Миронович.

- Товарищ Киров, вы же еще в тридцать восьмом году настаивали на принятии строгих мер безопасности, вот мы их и принимаем! - ответил Курчатов. - Комбинезон, который вы держите в руках, изготовлен из лавсановой ткани и обязателен для всех, кто находится в непосредственной близости от реактора, за исключением работающих в активной зоне. Там применяются совсем другие костюмы, из термостойкой арамидной ткани со свинцовой резиной под ней. После каждой смены все костюмы в обязательном порядке отправляются на дезактивацию.

- Я вас понял, товарищ Курчатов, - кивнул Киров. - Что ж, не будем нарушать собственные требования!

Без дальнейших возражений Киров разделся до исподнего, после чего натянул на себя комбинезон из гладкой белой ткани со стянутыми резинками манжетами на концах рукавов и штанин. На ноги он надел сменную обувь, напоминающую кеды, только с более высокими голенищами, поверх которых очень удобно было натягивать манжеты штанин.

- Вот, товарищ Киров, возьмите! - уже переодевшийся в рабочий комбинезон Курчатов подошел к стоявшему возле выхода из раздевалки ящику, в отдельных ячейках которого находились серебристые предметы, по форме и размеру напоминавшие обычные авторучки. Достав одну такую «ручку», Игорь Васильевич протянул ее Сергею Мироновичу. - Это индивидуальный дозиметр, обязательный к ношению всеми сотрудниками и посетителями!

Пожав плечами, Киров сунул дозиметр в нагрудный карман комбинезона. Курчатов и Ванников проделали тоже самое, после чего Игорь Васильевич повел Кирова в просторный зал, на полу которого располагалась толстая стальная крышка со множеством маленьких люков, в один из которых в настоящий момент была вставлена оканчивающаяся воронкой труба.

Возле трубы работали двое лаборантов, одетые в уже знакомые Сергею Мироновичу комбинезоны, только дополненные респираторами и резиновыми перчатками. Лаборанты доставали из деревянного ящика со множеством ячеек небольшие блестящие цилиндры и по одному опускали их в воронку.

- Вот она, наша «Аннушка»! - гордо произнес Курчатов, обводя рукой зал.

- Кто, простите? - не понял Киров.

- По документам реактор проходит под обозначением «А-1», ну а мы ласково прозвали его «Аннушкой», - пояснил Курчатов.

- Понятно! - усмехнулся Киров. - Скажите, товарищ Курчатов, а что делают эти товарищи?

- Заканчивают загрузку реактора, - пояснил Игорь Васильевич. - В качестве топлива для реактора используются урановые блоки в алюминиевой оболочке. При помощи этой воронки блоки помещаются в технические каналы, по которым они попадают в активную зону реактора, которая располагается в шахте под этой крышкой на глубине в пятьдесят четыре метра.

- И много таких блоков нужно поместить в реактор? - спросил Киров.

- Восемьдесят пять тысяч сто штук, - ответил Курчатов. - Всего в реакторе тысяча сто пятьдесят каналов, в каждый из которых помещается по семьдесят четыре урановых блока.

- Я так понимаю, загрузка реактора - процесс небыстрый? - предположил Киров.

- Не без этого, - согласился Курчатов. - И это при том, что мы последовали рекомендациям из переданных вами документов и сделали реактор с вертикальными каналами, в которые можно просто опускать урановые блоки. Представляете, сколько мороки было бы, если бы каналы были горизонтальными?

- Да уж, - покачал головой Киров, живо представив себе процесс заталкивания шомполом урановых цилиндров в горизонтальные каналы.

- А еще, на основании тех же документов, более тщательно подошли к конструированию системы водоснабжения реактора, - продолжил Курчатов. - Это должно позволить нам избежать спекания урановых блоков с графитом, или «козла», как мы называем подобные ситуации.

- Товарищ Курчатов! - позвал Игоря Васильевича один из лаборантов. - Мы закончили!

- Спасибо, Копытин! - кивнул Игорь Васильевич.

Киров, тем временем, подошел поближе к крышке реактора, наблюдая, как лаборанты достают из канала трубу с воронкой и вставляют на его место заглушку.

- Что ж, товарищ Киров, реактор готов к запуску, - сообщил Курчатов. - Предлагаю пройти в зал управления!

- Идемте, - кивнул Сергей Миронович.

Поднявшись по железной лестнице наверх, Киров оказался в зале, посередине которого находился пульт управления, стена напротив которого была заполнена приборами, среди которых Сергей Миронович, ознакомившийся с ядерной физикой на уровне школьной программы из будущего, смог определить только датчики давления и температуры.

Оказавшись в зале, Курчатов встал позади сидевших за пультом лаборантов, чтобы хорошо видеть приборы на стене, Кирову же Борис Львович Ванников предложил встать возле стены, дабы не мешать ученым работать.

- Ну что ж, начнем, благословясь, - решительно выдохнув, произнес Курчатов. - Поднять первый поглощающий стержень!

- Первый поглощающий стержень поднят! - где-то через минуту доложил стоявший рядом с Курчатовым Георгий Николаевич Флеров. - Критическое состояние почти набрано!

- Георгий Николаевич, проверьте все посты! - распорядился Курчатов.

- Да, сейчас! - кивнул тот, снимая телефонную трубку.

Из разговора Флерова с диспетчером Киров понял, что Георгий Николаевич интересуется уровнем температуры в реакторе, дальнейшая же часть разговора изобиловала специальными терминами и осталась для него непонятной.

- Все хорошо, Игорь Васильевич! - положив трубку, сообщил Флеров. - Судя по всем параметрам, началось!

Курчатов несколько секунд вглядывался в приборы, после чего повернулся к Сергею Мировичу.

- Товарищ Киров, цепная реакция пошла! - расплываясь в улыбке, сообщил Игорь Васильевич. - Реактор начал работать, и его мощность непрерывно растет! У нас все получилось!

- Поздравляю, товарищ Курчатов! - улыбнулся Киров, которому, должно быть, передалась радость Игоря Васильевича. - Готовьте список на награждение!

- Давайте повременим с награждением до тех пор, пока не выведем реактор на расчетную мощность, - успокоившись, ответил Курчатов. - Такого до нас еще никто не делал, поэтому мощность мы будем поднимать постепенно.

- Хорошо, - согласился Сергей Миронович. - А сейчас я вынужден вас покинуть. Товарищ Курчатов, вы меня не проводите?

- Да, конечно, - кивнул Курчатов и повернулся $[к](с) сидящим за пультом управления людям. - Георгий Николаевич, вы сегодня за старшего смены! Напоминаю вам, что в случае прекращения поступления воды в реактор произойдет взрыв! Поэтому ни в коем случае не допускайте остановки подачи воды, а если это все же случится - немедленно глушите реактор!

- Есть, товарищ Курчатов! - отозвался Флеров.

Курчатов покинул зал управления. Киров последовал за ним, и, уже спускаясь по лестнице, услышал из-за двери многоголосый восторженный рев. Это оставшиеся в зале товарищи, стеснявшиеся, должно быть, давать волю чувствам в присутствии начальства, бурно радовались успеху.

Перед раздевалкой Курчатов попросил у Сергея Мироновича дозиметр.

- Порядок, товарищ Киров, - посмотрев на нить, видневшуюся в окошке дозиметра, произнес Курчатов. - Доза облучения в пределах допустимой нормы.

16 марта 1941 года. 18:00.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

Подведение итогов подготовки к большой войне товарищ Сталин решил провести в несколько этапов, сперва обсудив состояние дел в узком кругу людей, ознакомленных с информацией из будущего, а уже потом вести разговоры на эту тему на заседаниях Политбюро и ставить задачи генералам и маршалам.

Шестнадцатого марта в его кабинете собрались председатель Совнаркома Каганович, нарком внутренних дел Киров, нарком иностранных дел Молотов и начальник отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Жданов, являвшийся одновременно и одним из секретарей Исполнительного комитета Коминтерна.

Сторону военных на обсуждении представляли нарком обороны Ворошилов, его заместитель Буденный и начальник Генерального штаба Шапошников, а промышленность - новый нарком оборонной промышленности Устинов и его предшественник Ванников, все еще передававший дела своему преемнику.

И, разумеется, на разговор был приглашен капитан госбезопасности Максим Белов, в последние дни пропадавший в Осинформбюро в поисках ответов на список вопросов, переданный ему из секретариата товарища Сталина.

В день совещания Максим прибыл в Сенатский дворец несколько раньше назначенного времени, намереваясь отловить товарища Ворошилова и обсудить с ним один щекотливый вопрос.

- Климент Ефремович, можно вас на пару слов? - завидев вошедшего маршала, Белов поспешил его перехватить.

- Да, Максим, слушаю тебя, - кивнул Ворошилов.

- Я хотел поговорить с вами насчет товарища Буденного, - кивком головы предложив отойти в сторону, начал Белов. - В моей истории в самом начале войны он был назначен командующим Юго-западным направлением, включавшим в себя Юго-западный и Южный фронты, и со своими обязанностями откровенно не справился. При всем моем уважении к Семену Михайловичу, командовать фронтами и направлениями - это не его.

- Значит, говоришь, не справился Семен с командованием направлением? - задумчиво произнес Ворошилов. - Хорошо, учтем. Вот только что тогда с ним делать? В наркомате ведь он не усидит, либо добьется назначения на фронт, либо так сорвется…

- Значит, нужно сразу дать Семену Михайловичу такую должность, которая лучше всего ему подойдет, - сообщил Максим. - Насколько я помню родную историю, в годы Гражданской войны у него отлично получалось вести маневренную войну. Вот пусть он этим и занимается, только на новом техническом уровне! Поручите ему сформировать конно-механизированный корпус и при первой возможности запустите германцам в тыл. Семен Михайлович там такого шороху наведет, что выжившие немцы до конца своих дней будут вздрагивать, заслышав цоканье копыт!

- О да-а-а… - представив, должно быть, описанную Беловым картину, Климент Ефремович даже зажмурился от удовольствия. - Семен может! Что ж, Максим, спасибо тебе за идею!

- Да не за что! - ответил Белов. - Я сам не хочу допускать разгрома Юго-западного направления, которое приведет к сдаче Киева. Так что пусть Семен Михайлович занимается рейдами по тылам противника, это у него хорошо получается, а направлением командует тот, кто сможет его удержать. Впрочем, я лично не уверен, что нам нужны такие органы стратегического руководства, как направления. Может, лучше будет, если фронты останутся в непосредственном подчинении Ставки?

- Мы с товарищем Шапошниковым обсудим этот момент, - пообещал Ворошилов. - Идем, Максим, а то на совещание опоздаем!

В кабинет товарища Сталина Белов с Ворошиловым вошли в числе первых. Сергей Миронович, увидев их вместе, бросил на Максима заинтересованный взгляд, но никак это не прокомментировал. В течении последующих нескольких минут подтянулись и остальные участники совещания.

- Здравствуйте, товарищи! - поприветствовал всех Сталин. - Сегодня мы собрались здесь для того, чтобы понять, почему в иной истории начало войны обернулось для нас чередой поражений, и как нам избежать подобной ситуации в истории нынешней.

Товарищ Устинов, вы среди посвященных в тайну информации из будущего человек новый, скажите, вы ознакомились с информацией, полученной нами из будущего?

- Ознакомился, товарищ Сталин, - произнес Устинов. - Правда, мне до сих пор с трудом верится, что все это правда… А еще я понял, как мои ошибки тогда привели к перебоям с боеприпасами, и даю слово, что на этот раз я ничего подобного не допущу!

- Хорошо, товарищ Устинов, мы обязательно запомним ваши слова, - кивнул Сталин. - А теперь перейдем непосредственно к теме нашего совещания. Максим Иванович, что вы можете нам сказать о причинах катастрофы сорок первого года, случившейся в вашей истории?

- Там целый комплекс причин, товарищ Сталин, - встав со своего места, начал докладывать Максим. - Тут вам и пренебрежение разведкой, и некомпетентность некоторых командующих фронтами, и низкий боевой дух, вызванный неправильной агитационной работой…

- И что же, по-вашему, было неправильным в агитационной работе, товарищ Белов? - с трудом скрывая возмущение, поинтересовался Жданов.

- Раз уж товарищ Жданов задал нам этот вопрос, давайте с него и начнем, - произнес Сталин. - Максим Иванович, что вы имели в виду, говоря о неправильной агитационной работе?

В начале войны считалось, что немецким рабочим и крестьянам незачем воевать со своими советскими братьями по классу, и что с началом войны они поднимут восстание и свергнут правящую ими фашистскую верхушку, - ответил Максим. - Однако, поскольку национальное сознание немцев оказалось гораздо сильнее классового, данная идея оказалась совершенно несовместимой с реальностью.

- Я вас понял, товарищ Белов, - уже более спокойно кивнул Жданов. - И что вы можете предложить на замену?

- С первых же дней войны начать объяснять красноармейцам, что наши немецкие братья по классу либо сидят по тюрьмам и лагерям, либо уже похоронены в безымянных могилах на тюремных кладбищах, - ответил Максим. - А тот же немецкий рабочий, пришедший с оружием в руках на нашу землю и мечтающий о поместье на Украине и послушных славянских рабах, нам никакой не брат, а, напротив, враг смертельный. И он должен быть или уничтожен, или оказаться в плену, откуда он выйдет не раньше, чем своими руками восстановит всё порушенное им и его кригскамрадами!

- У вас совершенно правильный взгляд на ситуацию, Максим Иванович, - не дав Жданову сказать и слова, сообщил Сталин. - Возможно, вы можете посоветовать нам еще что-нибудь?

- Пожалуй, что да, могу, - бросив взгляд на лежавший перед ним листок, ответил Максим. - В первый же день войны нужно разбросать над немецкими позициями листовки, в которых как на немецком, так и на языках их союзников будет сказано, что в случае, если солдаты какого-либо полка допустят жестокое обращение с мирным населением, то весь личный состав данного полка будет считаться военными преступниками, и, соответственно, в плен их брать никто не будет!

- Думаете, немцы в это поверят? - скептически поинтересовался Жданов.

- Ну, сразу они, конечно, не поверят, - согласился Максим. - А вот когда мы и правда уничтожим пару полков, не беря пленных…

- Товарищ Белов, а вы представляете себе, какая шумиха в зарубежной прессе поднимется, если мы начнем поступать так, как вы сейчас предлагаете? - поинтересовался Жданов.

- Представляю, - кивнул Максим. - Но, выбирая между скандалом в иностранной прессе и жизнями советских граждан, я определенно предпочту последнее!

- Товарищ Жданов, в ваших словах насчет облика Советского Союза в иностранной прессе есть определенный резон, но и товарищ Белов по-своему прав, - прервал намечавшуюся перепалку Сталин. - Так что, давайте обсудим его предложение отдельно, а сейчас вернемся к обсуждению текущих вопросов.

Максим Иванович, вашу критику ведущейся в настоящий момент агитационной работы мы услышали и приняли к сведению, поэтому давайте перейдем к вопросу о разведке. Что в «той истории» с ней было не так?

- Я не буду ничего говорить про то, что наша разведка не смогла точно установить дату начала войны, поскольку сделать это было совершенно нереально, - начал Максим. - А вот с подсчетом размещенных в Польше дивизий Вермахта наша разведка откровенно не справилась…

- Простите, товарищ Белов, а почему вы считаете, что установить дату начала войны было невозможно? - поинтересовался Каганович.

- Потому что германцы сами не знали ее до последнего момента, - ответил Максим. - Первоначально в плане «Барбаросса» начало войны было назначено на пятнадцатое мая, затем его перенесли на пятнадцатое июня, а еще позже - на двадцать второе. Отследить подобный перенос дат - само по себе дело непростое, но еще сложнее - сделать это оперативно, ведь если генеральный штаб узнает дату начала войны всего за пару дней до начала наступления, это ему слабо поможет…

- Ну, строго говоря, даже такая информация принесет нам некоторую пользу, - заметил маршал Шапошников, после длительного лечения в санаториях выглядевший гораздо лучше, чем раньше. - Но, в целом, вы правы. Если мы узнаем дату наступления за пару дней до его начала, у нас совершенно не будет времени на подготовку. Так, значит, двадцать второе июня?

- Так было в моей истории, а что будет на этот раз - я сказать не могу, - ответил Максим. - Дату начала войны будет утверждать лично Гитлер, и черт его знает, что придет в голову этому бесноватому!

- Я вас понял, товарищ Белов, - серьезно кивнул Шапошников. - И Главное разведывательное управление, и, я уверен, Служба внешней разведки НКВД, приложат все усилия, чтобы своевременно узнать дату начала войны. А теперь давайте вернемся к расквартированным в Польше дивизиям!

- Да, конечно, - кивнул Максим. - Наша разведка сообщала, что в ноябре сорокового года на территории Польши вблизи советской границы находятся семьдесят восемь дивизий Вермахта, между тем их там было всего двадцать пять.

Данная ошибка очень дорого нам обошлась, поскольку в апреле сорок первого года наша разведка насчитала в Польше уже семьдесят дивизий, хотя на самом деле их стало сорок три. Исходя из этих неверных сведений, Генеральный штаб посчитал, что германцы вывозят свои войска на родину, хотя на самом деле все обстояло строго наоборот.

- А сколько дивизий располагалось в Польше на момент начала войны? - спросил Шапошников.

- К пятнадцатому мая вблизи советской границы находилось шестьдесят шесть дивизий, а к первому июня - восемьдесят одна, - сверившись с листком, ответил Максим. - Но, повторюсь, так было в известном мне прошлом. Сколько дивизий будет на этот раз - нашим разведывательным службам придется устанавливать самостоятельно.

- Установим, - пообещал Шапошников.

- Максим Иванович, вам есть что добавить по поводу работы разведки? - спросил Сталин.

- Есть, товарищ Сталин, - кивнул Максим. - Наши разведслужбы в моем прошлом так и не смогли вскрыть направление главного удара. Из-за высокой концентрации войск в южной части Польши и Генеральный штаб, и вы лично были уверены, что главный удар будет нанесен по Украине, между тем как на самом деле он был нанесен по Белоруссии. Группа армий «Центр» наступала по направлению Минск - Смоленск - Москва.

- Раз вы упомянули группу армий «Центр», то, полагаю, были и другие группы? - спросил Шапошников.

- Были, - подтвердил Максим. - Группа армий «Север» двигалась через Прибалтику на Ленинград и совместно с финскими войсками взяла его в блокаду, а группа армий «Юг» вместе с румынскими союзниками Гитлера наступала на Киев, имея цели сперва прибрать к рукам плодородные территории Украины, а затем двинуться на Кавказ и в Поволжье, чтобы получить доступ к имевшейся на данных территориях нефти.

- Всё понятно, товарищ Белов, - кивнув, Шапошников сделал пометку в блокноте. - Товарищ Сталин, раз уж мы коснулись немецких групп армий, может нам стоит перейти к обсуждению противодействия им?

- Пожалуй, что стоит, - кивнул Сталин. - Максим Иванович, каким образом была устроена Советская оборона в первые дни войны?

- Двадцать второго июня на западной границе Советского Союза было создано три фронта, - еще раз сверившись со своими записями, ответил Белов. - Северо-западный фронт был сформирован на базе Прибалтийского особого военного округа и проходил по границе Литовской ССР и Польши. Западный фронт, сформированный на базе Западного особого военного округа, проходил по границе Белоруссии и Польши. И, наконец, Юго-западный фронт, основу которого составили части Киевского особого военного округа, пролегал по границе Украины с Польшей, Венгрией и Румынией.

Двадцать четвертого июня для противодействия финским союзникам Гитлера был создан Северный фронт, проходивший по Советско-Финляндской границе. Впрочем, уже двадцать седьмого августа он был разделен на Ленинградский и Карельский фронты. А двадцать пятого июня на базе Одесского военного округа был сформирован Южный фронт, проходивший по границе Молдавской ССР и предназначенный для отражения наступления румынских войск.

Затем будут сформированы и другие фронты, такие как Брянский и Закавказский, но это будет уже позже, в качестве ответа на продвижение немецких войск вглубь советской территории.

- Знаете, а описанные вами шесть фронтов, сложившиеся к концу августа, нравятся мне гораздо больше, чем описанная вами ситуация на начало июня, - заметил Шапошников. - Думаю, именно ее мы и примем за основу нашей обороны. Скажите, а кто, по-вашему, должен командовать описанными вами фронтами?

- Думал, товарищ Шапошников, - кивнул Максим. - Я подготовил список командиров, пригодных, на мой взгляд, к командованию фронтами, но должен подчеркнуть, что это исключительно мое видение ситуации. Вы, как начальник Генерального штаба, знаете наших командиров лучше меня, а потому можете иметь в их отношении иное мнение.

- Разумеется, товарищ Белов, - согласился Шапошников. - И все же, ваше мнение мне очень интересно. Давайте начнем с Карельского фронта и пойдем с севера на юг!

- На Карельский фронт у меня только одна кандидатура, - ответил Максим. - Это генерал-полковник Валериан Александрович Фролов, который командовал Карельским фронтом в Финскую войну, а в «моей истории» еще и командовал этим же фронтом с сорок первого по сорок четвертый года, своими действиями сковывая половину финской армии и весьма внушительные германские силы.

- Что ж, соглашусь с вами, товарищ Фролов весьма грамотный и умелый командир, - кивнул Шапошников. - А кого вы можете посоветовать назначить командующим Ленинградским фронтом?

- Я думаю, что генерал-полковника Мерецкова, - ответил Максим. - Он, конечно, страдает порой излишней осторожностью, но командир неплохой. А если мы сумеем удержать Западный фронт и не подпустить германцев к Ленинграду, Мерецков вполне сможет повторить свой поход на Хельсинки и на этот раз взять его. Дорогу он уже знает!

В ответ на шутку Максима Вячеслав Михайлович Молотов едва заметно усмехнулся, так как отлично помнил, какое влияние советские войска, стоявшие в половине дневного перехода от финской столицы, оказали на успех мирных переговоров с Финляндией.

- Особенность Финляндии в том, что все ее коммуникации крепко завязаны на Хельсинки, - тем временем продолжил Максим. - Стоит его захватить, и страна распадется на западную, восточную и северную части, которые можно будет добить по отдельности, после чего финские коммунисты при поддержке Коминтерна смогут приступить к созданию Финляндской советской социалистической республики в составе Советского Союза.

- Вы предлагаете присоединить Финляндию к Советскому Союзу? - удивился Жданов. - Нет, идея, конечно, заманчивая, но как быть с декларируемым еще товарищем Лениным правом наций на самоопределение?

- Право наций на самоопределение - это прекрасно, но зачем давать его тем, кто самоопределяется при этом против нас, как те же финны? - ответил Максим. - Нет уж, погуляли двадцать пять лет - и будет им!

- Предложение насчет присоединения Финляндии к Советскому Союзу, безусловно, интересное, и мы обязательно будем иметь его в виду, - заметил Сталин. - Но у меня нет пока уверенности, что мы сможем его в полной мере реализовать. К тому же, как сказал Максим Иванович, нам для этого нужно удержать Прибалтику и не подпустить немцев к Ленинграду.

- Да, товарищ Белов, давайте вернемся к вопросу о командующих фронтами, - произнес Шапошников. - Раз Северо-западный фронт, по вашим словам, приобретает такое важное значение, то и командовать им должен крайне опытный человек. У вас есть подходящая кандидатура?

- Есть, - кивнул Максим. - Это маршал Штерн, которого я считаю самым опытным командиром стратегического уровня, имеющимся у нас на сегодняшний день.

- Принимается, - кивнул Шапошников. - Тогда идем дальше на юг. Кого бы вы предложили на должность командующего Западным фронтом? Насколько я помню вашу историю, у вас этим фронтом командовал генерал-полковник Павлов, совершивший, пожалуй, все ошибки, какие только было возможно.

- Ну, Павлова мы уже задвинули в Автобронетанковое управление РККА, - заметил Ворошилов. - В танках он разбирается неплохо, так что пусть ими и занимается!

- Это просто замечательно, что генерала Павлова задвинули в Автобронетанковое управление, - искренне обрадовался Максим. - А командование Западным фронтом я предлагаю поручить маршалу Рокоссовскому. Он командовал Западным особым военным округом в тридцать восьмом - тридцать девятом годах, а в прошлом году, после окончания Финской войны, вернулся на эту же должность и занимает ее по сей день. С округом он уже неплохо знаком, да и талантами его судьба не обделила, так что, на мой взгляд, это самая подходящая кандидатура!

- Да, пожалуй, - задумчиво кивнул Шапошников. - Про товарища Рокоссовского я читал только хорошее. Тогда переходим к Юго-западному фронту.

- Насколько мне известно, Киевским особым военным округом в настоящее время командует генерал-полковник Жуков? - уточнил Максим и, после кивка Ворошилова, продолжил: - Вот пусть он и командует Юго-Западным фронтом. Командир он хороший, а если бы не его тяжелый характер, был бы вообще идеальным! Но что есть, то есть.

- Ему нужно назначить фронтового комиссара хорошего, такого, чтобы мог его вовремя осадить, - заявил Жданов.

- Думаю, политуправление РККА сможет подобрать на эту должность подходящую кандидатуру, - согласился Сталин.

- Главное, чтобы это был не Хрущев! - заметил Максим. - Хотя… если будет гарантия, что он этого назначения не переживет, то и Хрущева можно!

- Гражданин Хрущев по-прежнему возглавляет Московский горком партии, и, хотя он и рвется занять более высокую должность на Украине, мы его пока никуда переводить не собираемся, - заметил Сталин. - Не волнуйтесь, Максим Иванович, мы помним, какую роль этот человек сыграл в разрушении Советского Союза, и обязательно примем в отношении него меры. Только это случится не сегодня.

- Понимаю, товарищ Сталин, - кивнул Максим. - Тогда нам остается только обсудить Южный фронт. Я предлагаю назначить на должность командующего этим фронтом маршала Тимошенко, усилив его генерал-майором Малиновским в качестве начальника штаба. С Малиновским я знаком еще с Испании и могу сказать, что как командир поля боя он, может быть, и среднего уровня, а вот начальник штаба из него выйдет просто замечательный!

- Спасибо за рекомендации, товарищ Белов, - кивнул Шапошников. - Не могу обещать, что на должности командующих фронтами будут назначены именно названные вами люди, но я самым внимательным образом рассмотрю их кандидатуры.

- Как я уже говорил, в штабных делах вы разбираетесь куда лучше меня, и все мои предложения - это мое личное мнение, - ответил Белов.

- А как же я? - возмутился маршал Буденный. - Максим, ты почему для меня фронта не оставил?

- После того, как мы определимся с командующими фронтами, мы будем объединять их в направления, - сообщил Шапошников. - И вас, товарищ Буденный, мы и назначим командовать одним из таких направлений.

- Борис Михайлович, у меня есть сомнения насчет необходимости создания направлений, - заметил Ворошилов, повторяя слова Максима. - Давайте мы с вами отдельно обсудим, нужны ли нам такие органы стратегического руководства, или лучше будет оставить фронты в непосредственном подчинении Ставки?

- Хорошо, Климент Ефремович, - согласился Шапошников.

- Для тебя же, Семен, у меня есть особое предложение, - продолжил Ворошилов. - Скажи, как ты смотришь на то, чтобы возродить Первую конную армию, только в современном конно-механизированном виде?

- Это дело! - тут же оживился Буденный. - Конницей командовать - это я завсегда!

- Ну, допустим, Клим, возродим мы Первую конную, - внимательно посмотрев на Ворошилова, произнес Сталин. - А как ты предлагаешь применять подобное подразделение?

- В первую очередь - для глубоких рейдов по тылам противника, - ответил Ворошилов. - Также подобное мобильное подразделение можно использовать для ударов во фланг или тыл противника во время крупных сражений.

- Ну хорошо, возрождайте, - согласился Сталин. - Лишней такая конно-механизированная армия точно не будет.

- Семен, в течение недели подготовь на мое имя рапорт с указанием необходимого тебе личного состава и техники, - распорядился Ворошилов. - Ты еще в тридцать седьмом году занимался вопросом создания конно-механизированных подразделений, так что должен понимать, что к чему!

- Занимался, - подтвердил Буденный. - И все наработки у меня сохранились. Нужно будет только заново пересчитать потребности в технике, поскольку с тех пор у нас появилось много новых моделей. Но это я быстро сделаю!

- Что ж, раз вопрос с назначением для Семена мы успешно решили, предлагаю послушать Максима Ивановича, - произнес Сталин. - Мне кажется, ему еще есть что добавить.

- Есть, товарищ Сталин, - кивнул Максим. - Я хочу обратить внимание товарищей Ворошилова и Шапошникова еще на пару моментов. Во-первых, нужно отучить наших командиров воевать по карте…

- Это, прости, как? - не понял Ворошилов.

- Ну вот видит командир на карте знак дивизии и нарезает ей задачи, соответствующие дивизии, совершенно не учитывая, что после предыдущих боев личного состава в ней что-то около полка.

Или, например, командир видит, что местность на карте помечена как непроходимая, и не отправляет туда разведку, чтобы убедиться, что это и в самом деле так. Между тем лето 1941 года в моей истории выдалось аномально жарким, из-за чего многие непроходимые места, вроде тех же Припятских болот, перестали таковыми являться.

В итоге разведка не проведена, оборона не организована, а германцы, пройдя через якобы непроходимую местность, наносят сокрушительный фланговый удар. И всё потому, что командир поверил карте и не стал проверять, как нанесенные на нее данные соотносятся с действительностью.

- Понятно, Максим, - кивнул Ворошилов. - Мы с товарищем Шапошниковым обязательно займемся этим вопросом. А что у тебя во-вторых?

- А, во-вторых, мне хотелось бы указать на недостаточное понимание нашими командирами важности полевой фортификации, - ответил Максим. - Бывало стоит полк или, скажем, дивизия, а ее командир думает: «Зачем, мол, окапываться, если послезавтра идти в наступление?» А на следующий день в атаку идут уже германцы, но нашим бойцам приходится встречать их в чистом поле.

Словом, если какая-либо часть остается на одном месте дольше, чем необходимо для привала на прием пищи, она просто обязана начать окапываться! Должны быть отрыты окопы, размечены сектора стрельбы для пушек и пулеметов, ну и все прочее, что положено делать в подобных случаях.

- Это очень важное замечание, товарищ Белов, - кивнул Шапошников. - Спасибо, что обратили внимание на этот момент!

- Максим Иванович, а что вы можете сказать о военной промышленности? - спросил Сталин.

- С военной промышленностью, благодаря своевременному началу создания новых заводских площадок на Урале и в Сибири, у нас все гораздо лучше, чем было в «той истории», - ответил Максим. - Тогда на начальном этапе войны у нас были перебои с боеприпасами, но товарищ Устинов уже пообещал, что учтет свои ошибки и ничего подобного не допустит, а я, с учетом того, что мне о нем известно, склонен ему верить.

Устинов, явно не ожидавший от Белова подобной поддержки, внимательно на него посмотрел и благодарно кивнул.

- Это хорошо, что вы верите в товарища Устинова, - кивнул Сталин. - Мы тоже о нем многое знаем, а потому верим тому, что он нам обещал. У вас есть что добавить, или мы можем заканчивать сегодняшнее обсуждение?

- Есть, товарищ Сталин, - ответил Максим. - Последнее, на что я хочу обратить ваше внимание, это наши возможные союзнические отношения с Великобританией и Соединенными Штатами Америки.

- Вот как? - оживился Молотов, слегка заскучавший во время обсуждения многочисленных военных вопросов. - Я вас внимательно слушаю!

- Товарищ Молотов, если Советский Союз присоединится к Антигитлеровской коалиции, а Соединенные Штаты распространят на нас свою программу Ленд-лиза, вам необходимо будет завести команду высокопрофессиональных юристов, - сообщил Максим. - Любое соглашение, даже если оно будет касаться поставки нам одного коробка спичек, должно быть задокументировано, с самым точным указанием взаимных обязательств и санкций за их неисполнение. По-другому с этими людьми разговаривать невозможно.

В моей истории у товарища Сталина сложились весьма неплохие отношения с президентом Рузвельтом, и очень многое держалось на их личных договоренностях. Но незадолго до конца войны Рузвельт умер, а вместе с ним канули в Лету и все заключенные с ним соглашения. Поэтому все соглашения с англичанами и американцами должны быть оформлены если не в виде договоров, то хотя бы в форме меморандумов. На этом у меня все!

- Что ж, Максим Иванович, вы дали нам всем очень богатую пищу для размышлений, - заключил Сталин. - Я предлагаю на этом завершить наше сегодняшнее обсуждение и взять паузу, чтобы обдумать все сказанное. Через несколько дней мы продолжим обсуждать вопрос подготовки к войне на заседаниях Политбюро и Президиума Верховного совета. Всем спасибо, товарищи, все свободны!

26 марта 1941 года.

Свердловский зал. Москва, Сенатский дворец Кремля.

Двадцать шестого марта состоялось уже ставшее традиционным вручение Сталинских премий, на котором Максим, как лауреат этой самой премии, вынужден был присутствовать.

По его мнению, самым главным на церемонии сорок первого года стало вручение премии первой степени Зинаиде Виссарионовне Ермольевой и Тамаре Иосифовне Балезиной. Эти талантливые сотрудницы Всесоюзного института экспериментальной медицины сумели не только получить первый в Советском Союзе пенициллин, но и организовать его опытное производство на двух московских заводах.

Также Максим отметил награждение премией первой степени работы братьев Абрама Исааковича Алиханова и Артема Исааковича Алиханьяна по исследованию радиоактивности, которую они писали с тысяча девятьсот тридцать шестого года. В свете перехода атомного проекта в практическую стадию, подобные работы были очень важны для советской науки.

После окончания церемонии награждения Максим, неожиданно для себя, был приглашен в кабинет товарища Сталина, где, за закрытыми дверьми, ему была присуждена вторая Сталинская премия первой степени, на этот раз - за существенный вклад в развитие культуры и искусства Советского Союза.

Товарищ Сталин высоко оценил участие Максима в появлении такого музыкального направления, как Московский бит, с каждым годом набиравшего все большую и большую популярность среди молодежи.

Три месяца спустя…

14 июня 1941 года. 22:00.

Брестская крепость.

Как ни старались Служба внешней разведки НКВД и Главное разведывательное управление Генерального штаба, установить точную дату нападения Третьего Рейха на Советский Союз им не удалось. Когда пятнадцатого мая нападение не состоялось, стало понятно, что произойдет оно в июне, но будет это двадцать второго числа или же в какой-то другой день, оставалось неясным.

Понимая, что каждый день промедления только усиливает Вермахт, было принято решение использовать эмоциональную неустойчивость Гитлера и спровоцировать его на нападение, для чего первого июня тысяча девятьсот сорок первого года в Западном особом военном округе начались масштабные военные учения «Запад-41».

Поскольку учения проходили в непосредственной близости от германской границы, на них в качестве наблюдателей присутствовал генерал-полковник Гейнц Гудериан, указал в своем докладе крайне низкий уровень подготовки Красной армии. По его словам, из-за того, что боеприпасы и топливо находились на складах, расположенных на изрядном расстоянии от расположений танковых частей, приведение танков в боевую готовность заняло непозволительно долгое время. Также Гудериан отметил низкий уровень подготовки командиров, не знавших порой, где находятся предназначенные для них позиции.

Доклады Гудериана о ходе учений, ежедневно отправляемые им в Генеральный штаб сухопутных войск, вполне соответствовали выводам Верховного командования о том, что в Красной армии есть малочисленное, но хорошо подготовленное ядро, которое Советский Союз и применяет в операциях, направленных против сравнительно слабых государств, вроде Польши и Румынии, а остальная часть красноармейцев представляет из себя обычных мужиков в форме, плохо обученных и слабо организованных.

На самом же деле все обстояло совсем не так. Маршалы Шапошников и Рокоссовский похудели и осунулись, составляя план учений. Нужно ведь было не просто провести учения так, чтобы продемонстрировать германцам слабость нашей армии, но и сделать это максимально правдоподобно, чтобы даже у таких опытных штабистов, как Кейтель и Гальдер, не возникло даже мысли об инсценировке. А заодно, пользуясь тем, что что все внимание Вермахта в момент учений было приковано к западной Белоруссии, маршал Ворошилов через территории Прибалтики и Украины смог незаметно перебросить ко второму рубежу обороны новые танки и артиллерийские орудия.

В рамках продолжения операции по дезинформации противника, сразу после окончания учений в Западный ОВО была отправлена комиссия для расследования причин их провала. И, хотя само расследование и было фиктивным, комиссия была самой настоящей, для пущей достоверности в качестве наблюдателя от НКВД в нее был включен даже особоуполномоченный при наркоме внутренних дел капитан госбезопасности Белов.

И вот Максим, вместе с Гретой и Киу уже неделю находившийся в Бресте, неожиданно для себя обнаружил, что заниматься имитацией бурной деятельности для него гораздо труднее, чем выполнять самые сложные задания партии и правительства. Да даже сгонять в Финляндию и притащить оттуда маршала Маннергейма ему казалось более простой задачей, чем с важным видом ходить по Брестской крепости и донимать товарищей красных командиров изображающими допрос бессмысленными разговорами!

Радовало его лишь то, что уже послезавтра утром он сядет на поезд, а вечером уже будет в Москве, где в преддверии большой войны ему будет чем заняться. С этой жизнеутверждающей мыслью пятничным вечером Максим и завалился спать.

15 июня 1941 года. 04:04.

Брестская крепость.

Максим так и не понял, разбудили ли его близкие разрывы снарядов, раздававшиеся где-то снаружи, или же настойчивый стук в дверь номера гостиницы для командного состава, в которой он жил с момента своего прибытия в Брест.

Не до конца еще проснувшись, Максим сунул ноги в тапочки и, как был в трусах и майке, пошел открывать. За дверью обнаружился вестовой, совсем еще молоденький лопоухий парнишка в новой, еще необмятой форме.

- Товарищ капитан государственной безопасности, просыпайтесь! - торопливо проговорил вестовой, тем не менее выговорив звание Белова без сокращений. - Война началась!

«Ну хоть не придется очередной день дурью маяться!» - облегченно подумал все еще не до конца проснувшийся Максим. Когда же до него дошел смысл слов красноармейца, его словно разряд тока прошиб, после чего всю сонливость как рукой сняло!

- Война началась? - подобравшись, переспросил Белов. - Когда?

- Минут пять назад немцы начали обстреливать Брест, товарищ капитан государственной безопасности! - ответил вестовой. - Товарищ генерал-майор собирает всех командиров в своем штабе!

Под товарищем генерал-майором вестовой, очевидно, подразумевал Ивана Сидоровича Лазаренко, бывшего в этой истории не командиром сорок второй стрелковой дивизии, а комендантом всей Брестской крепости. Как на взгляд Максима, это было совершенно правильно, поскольку без единоначалия оборону такого важного узла обороны было не построить.

- Разрешите идти, товарищ капитан государственной безопасности? - спросил вестовой. - Мне нужно оповестить еще нескольких товарищей!

- Идите, - кивнул Максим, закрывая дверь.

«Ну что ж, посмотрим, чего стоили все эти годы работы! - подумал Максим, торопливо одеваясь. - Нет, ну что за черт! Почему, чтобы мы ни делали, война все равно начинается для нас внезапно!»

Часть четвертая. ЗА ДНЕПРОМ ЗЕМЛИ НЕТ. Глава первая. НЕДОБРОЕ УТРО.

«Настоящая война всегда начинается вдруг».

Дракон, правитель Вольного города.

15 июня 1940 года. 04:05.

Штаб 86-го пограничного отряда. Белостокский район, город Августов.

Несмотря на ранний час, начальник восемьдесят шестого Августовского пограничного отряда майор Гурий Константинович Здорный давно уже был на ногах. Война, о возможности которой так много в последнее время говорил замполит отряда, батальонный комиссар Иван Георгиевич Герасименко, началась, и пограничникам предстояло встретить ее первыми.

Первое происшествие произошло в половине первого ночи, когда майор Здорный еще спал. Сержант Сорокин, который вместе с двумя рядовыми находился в секрете, услышал в приграничных кустах какой-то подозрительный шум. Сержант отправил подчиненных проверить источник шума, а когда те приблизились, из кустов по ним начали стрелять. Сорокин, находившийся чуть в стороне и страховавший своих бойцов, открыл по кустам огонь и в несколько очередей уложил обоих стрелков.

После того как застреленные Сорокиным «подкустовые выползни» были опознаны как германские солдаты, об инциденте было доложено начальнику штаба отряда капитану Ивану Александровичу Янчуку.

Накрученный замполитом Янчук немедленно предположил, что данное происшествие является провокацией, имеющей цель отвлечь силы одиннадцатой заставы от наиболее ответственного левого фланга, через который проходило шоссе из германских Сувалок на Августов и далее - на Белосток. Придя к таким выводам, он незамедлительно привел одиннадцатую заставу в состояние повышенной боеготовности, а для надежной охраны левого фланга ее участка выслал резервную группу третьей комендатуры при двух разведывательно-дозорных машинах. Еще одна машина ушла на правый фланг, где, собственно, и произошла провокация.

Отдав все необходимые распоряжения, Янчук отправил вестового разбудить майора Здорного, так что все последующие происшествия Гурий Константинович наблюдал уже самолично.

Следующий пограничный инцидент произошел два часа спустя: два отряда по полтора десятка германских солдат, переодетых в красноармейскую форму, пересекли границу и вышли к шестой и седьмой заставам.

Возле шестой заставы немецкий отряд был встречен пограничным дозором, патрулировавшим территорию вокруг заставы. Старшему дозора, сержанту Нестеренко, сразу же бросилось в глаза, что все красноармейцы были одеты, что называется, с иголочки, чего просто не могло быть. Новая форма могла быть выдана взамен пришедшей в негодность одному, ну, максимум, двум красноармейцам, но чтобы в совершенно новое обмундирование были одеты сразу полтора десятка - такого в Красной армии не бывает.

Нужно было как-то проверить этих красноармейцев, но как это сделать? Пытаясь найти ответ на свой вопрос, Нестеренко подошел к красноармейцам, представился по всей форме и потребовал предъявить документы, которые тоже оказались совершенно новыми, хотя тот же сержант был призван в армию еще полтора года назад, и за это время его красноармейская книжка должна была хоть немного, но истрепаться.

В этой же книжке Нестеренко неожиданно увидел способ проверки, ведь в ней было сказано, что сержант, как и сам Нестеренко, был призван в армию районным военкоматом города Харькова.

- Так вы, получается, харьковчанин, товарищ сержант? - поинтересовался Нестеренко.

- Да, я из Харькова, а что? - ответил тот.

«Тю! Либо этот пассажир приезжий, либо он гонит! - насторожился Нестеренко, не услышав в словах собеседника характерных харьковских словечек. - Надо проверять его дальше!»

- Так мы с вами, получается, земляки! - притворно обрадовался Нестеренко. - А вы где жили?

- На Ленина, двадцать второй дом, - неохотно ответил сержант.

- Это который на углу с Авророй? - уточнил Нестеренко.

- Да, он, - подтвердил сержант.

Дом с подобными координатами в Харькове не мог существовать просто физически, поскольку проспект Ленина и улица Крейсера «Аврора» находятся в совершенно разных районах! Получается, сержант врет о том, что он с Харькова!

Должно быть, выводы Нестеренко отразились у него на лице, поскольку сержант на мгновение напрягся, а затем начал сдергивать с плеча винтовку. Но прежде чем ему это удалось, носок сапога Нестеренко с противным чавканьем вошел ему в пах, отчего он сложился пополам, после чего пограничник вскинул свой автомат и открыл огонь по теперь уже точно липовым красноармейцам.

Пару мгновений спустя место стрельбы осветил прожектор, а к автомату Нестеренко и винтовкам его подчиненных присоединился установленный на вышке пулемет. При таком подавляющем огневом превосходстве ликвидация отряда противника была делом нескольких секунд. По итогам боестолкновения один пограничник получил ранение в руку, а из нападавших в живых остался лишь «сержант», обезвреженный молодецким ударом Нестеренко.

На седьмой же заставе переодетых красноармейцами диверсантов приняли за своих, благодаря чему те смогли подойти к самому контрольно-пропускному пункту, застрелить пулеметчика на вышке и прорваться на территорию заставы. Однако благодаря превосходству в автоматическом оружии пограничникам, пусть и с потерями, но удалось отбить нападение и заставить противника отступить.

О нападении на пограничные заставы было немедленно сообщено коменданту второй комендатуры капитану Мягкому, который тотчас же доложил о происшествии майору Здорному. Гурий Константинович, поняв, что это уже не просто провокации, привел в состояние повышенной готовности все заставы своего отряда и незамедлительно доложил о происходящем в штаб Западного пограничного округа.

Тем временем захваченного в ходе попытки нападения на шестую заставу диверсанта доставили для допроса в Липск, где располагалась вторая комендатура, и где, помимо ее коменданта Мягкого, в настоящее время находился замполит отряда Герасименко.

На допросе тот первое время держался стойко, но затем все же «раскололся». Из его показаний следовало, что в самые ближайшие часы германские войска нападут на Советский Союз, а отряды, подобные тому, который он возглавлял, должны были уничтожить пограничные заставы, давая Вермахту возможность продвинуться вглубь советской территории, не поднимая тревоги и не встречая сопротивления.

Герасименко немедленно позвонил в Августов и доложил Здорному полученные в результате допроса сведения. Тот немедленно передал их в управление пограничных войск НКВД Белорусского пограничного округа. Очень скоро информация дошла до начальника пограничных войск управления пограничных войск НКВД Белорусского пограничного округа генерал-лейтенанта Богданова, который немедленно связался с командованием Западного военного округа. Но было уже поздно.

В тот самый момент, когда Иван Александрович Богданов звонил в штаб Западного ОВО, германские бомбардировщики вторглись в воздушное пространство Советского Союза, а на заставы Августовского пограничного отряда обрушились первые минометные залпы.

С того момента прошел уже час, и все это время Здорный руководил обороной. Заставы держались стойко, сдерживая наступление немецко-фашистских войск, но численное превосходство противника делало свое дело. К половине пятого утра семь из двадцати застав Августовского пограничного участка перестали отвечать...

15 июня 1941 года. 05:00.

Штаб 79-го пограничного отряда. Измаильская область, город Измаил.

На территории Молдавского пограничного округа обстановка складывалась по несколько иному сценарию, но, в конечном итоге, оказалась не менее напряженной, чем на других участках границы.

В отличие от немцев, до самого последнего момента не допускавших никаких пограничных инцидентов, румыны устраивали провокации с завидной регулярностью. Только за июнь пограничники задержали порядка семисот нарушителей, а однажды даже были задержаны два катера, на которых румынские солдаты и офицеры пытались пересечь границу и высадиться на советский берег.

Обстрел пограничных застав с румынской территории начался в половине пятого, на час позже, чем на других участках границы. К этому времени информация о нападении на заставы уже успела дойти до начальника Главного управления пограничных войск НКВД Соколова, который немедленно отдал приказ поднять в ружье все заставы от Черного моря до Баренцева. Так что начало обстрела не стало для пограничников Молдавского округа неожиданным.

Но готовность не сильно облегчала участь пограничников. Граница между Советским Союзом и Румынией проходила по рекам Прут и Дунай. Многие заставы располагались на островах, а «гордые потомки даков и римлян» не торопились наводить переправы под огнем пулеметов пограничников и автоматических пушек БРДМ. Вместо этого они продолжали утюжить заставы артиллерией.

Особенно трудно пришлось пограничникам семьдесят девятого Измаильского отряда. Румыны привели к позициям отряда речные мониторы «Ардеал» и «Буковина», которые принялись с близкого расстояния расстреливать заставы из своих стадвадцатимиллиметровых орудий, используя при этом зажигательные боеприпасы.

Вскоре первая застава, располагавшаяся в районе впадения Прута в Дунай, уже пылала. Пограничники под командованием начальника заставы старшего лейтенанта Александра Григорьевича Плотникова вынуждены были покинуть расположение и рассредоточиться по прибрежным укреплениям. Мосты через Прут, входившие в зону ответственности заставы, нужно было удержать любой ценой!

Речные мониторы хоть и были сравнительно небольшими кораблями полным водоизмещением всего в шестьсот пятьдесят тонн, однако у пограничников не было средств для борьбы с ними. Автоматические пушки БРДМ не имели ни малейшего шанса пробить их броню.

Когда начальнику Измаильского пограничного отряда подполковнику Савве Игнатьевичу Грачеву доложили о появлении в акватории Прута мониторов, он немедленно связался со штабом Дунайской военной флотилии, базировавшейся на Измаил. Выслушав Грачева, начальник штаба флотилии капитан первого ранга Виссарион Виссарионович Григорьев немедленно приказал поднять по тревоге уже советские мониторы класса «Железняков» и уничтожить корабли противника.

Вызвав подкрепление, Грачев позвонил начальнику Управления пограничных войск Молдавского пограничного округа генерал-майору Никольскому, который одобрил все принятые решения и пообещал доложить о происходящем наверх.

Теперь пограничникам оставалось только держать оборону под огнем противника и ждать прихода советских кораблей…

15 июня 1941 года. 05:30.

Кабинет В. М. Молотова. Москва, улица Большая Лубянка, дом 5.

Получив доклад генерал-лейтенанта Богданова и отдав все необходимые распоряжения, начальник Главного управления пограничных войск Соколов немедленно доложил о происходящем наркому внутренних дел Кирову, а благодаря налаженным связям между командованиями пограничных и военных округов, в то же самое время о начале боевых действий на границе маршал Рокоссовский доложил наркому обороны Ворошилову. Так что товарищу Сталину Сергей Миронович и Климент Ефремович принялись названивать практически одновременно.

Первым дозвониться удалось Ворошилову. Выслушав того, Сталин велел дежурному секретарю разбудить всех наркомов и назначить на половину седьмого совещание, на которое пригласить товарищей Ворошилова, Кирова, Молотова и Шапошникова.

Таким образом, в пять часов утра Вячеслав Михайлович Молотов уже находился в своем кабинете в здании Наркомата иностранных дел и, чтобы придать мыслям хоть какую-то ясность, пил крепкий кофе. За этим занятием его и застал звонок из германского посольства.

Будучи уже осведомленным о начале боевых действий, Молотов сразу понял, что может означать подобный звонок. И он не ошибся. Секретарь германского посольства попросил его как можно скорее принять германского посла Шуленбурга. Назначив встречу на половину шестого, Вячеслав Михайлович повесил трубку и попросил секретаря сварить еще кофе.

К тому моменту, когда Вернер фон Шуленбург, гладко выбритый, в безупречном сером костюме и с красной папкой подмышкой, вошел в его кабинет, Вячеслав Михайлович допил вторую чашку кофе и, наконец, почувствовал себя вполне бодрым.

- Доброе утро, господин Молотов! - поздоровался посол.

- Утро перестало быть добрым полтора часа назад, господин Шуленбург, - сухо заметил Вячеслав Михайлович.

- Да, господин Молотов, это и правда так, - на мгновение в глазах германского посла мелькнуло виноватое выражение. - Я, как сторонник внешнеполитического курса канцлера фон Бисмарка, всегда был противником войны с Советским Союзом, но решения, как вы понимаете, принимаются отнюдь не на моем уровне.

- Понимаю, - кивнул Молотов. - Однако, давайте перейдем к делу!

- Хорошо, - согласился Шуленбург, переходя на официальный тон. - Я попросил принять меня для того, чтобы зачитать вам ноту Министерства иностранных дел Германии о начале войны против Советского Союза!

- Я готов вас выслушать, господин посол, - так же официально ответил Молотов.

- Когда правительство Рейха обратилось к Советскому правительству с предложениями мира и дружбы, оно отдавало себе отчет в том, что достигнуть взаимопонимания с государством, возглавляемым партией, являющейся секцией Коминтерна, будет непросто, - открыв папку, начал зачитывать ноту Шуленбург. - Однако, Германское правительство все же ожидало, что достижение взаимопонимания между Германией и Россией, между издавна считавшимися родственными народами, станет надежной защитой от дальнейшего распространения коммунистических идей международного еврейства в Европе.

Исходя из этих ожиданий, двадцать третьего августа тысяча девятьсот тридцать девятого года министр иностранных дел Германии и подписал договор о ненападении между Германией и Советской Россией.

К сожалению, очень скоро выяснилось, что правительство рейха сильно ошиблось в своих предположениях. Ведомая возникшим у нее чувством безнаказанности, Москва начала оккупацию и большевизацию земель, относившихся, согласно русско-германскому договору, к ее сфере интересов.

В июле тысяча девятьсот сорокового года политика России в отношении Прибалтийских государств стала носить откровенно враждебный характер. Предъявив этим государствам ультиматумы, Советский Союз заставил их сформировать у себя большевистские правительства, при помощи которых позднее включил их в свой состав, подойдя таким образом непосредственно к границе Восточной Пруссии.

Одновременно с присоединением Прибалтийских государств последовало сосредоточение первых крупных сил Красной Армии во всем северном секторе плацдарма Советской России против Европы.

Затем, двадцать четвертого июня тысяча девятьсот сорокового года правительство рейха получило сообщение Советского правительства о том, что оно полно решимости силой решить бессарабский вопрос. При этом сообщалось, что советские притязания распространяются также и на Буковину, бывшую старой австрийской коронной землей, никогда России не принадлежавшей и относимой правительством Германии к зоне своих интересов.

Но, не желая нарушать мир между Германией и Россией, правительство Рейха посоветовало румынскому правительству пойти на уступку и рекомендовало ему отдать Советской России Бессарабию и Буковину, и эти территории были тотчас аннексированы Советским Союзом, большевизированы и этим самым фактически разорены.

С этого момента политика Советской России стала приобретать все более и более антигерманский характер. В то время, когда Германия основное внимание уделяла французской кампании, русское командование начало систематическую переброску крупных контингентов войск к восточной границе рейха, сосредотачивавшихся у границ Восточной Пруссии и генерал-губернаторства.

Последней каплей, переполнившей терпение Германского правительства, стали военные учения, которые Красная армия устроила в непосредственной близости от германской границы. По мнению правительства Германии, данные учения являются неопровержимым доказательством агрессивных намерений Советского Союза.

Опираясь на вышеизложенные факты, Германское правительство вынуждено заявить, что Советское правительство, вопреки своим обязательствам, действует против Германии, предав и нарушив все заключенные между нашими странами договоры и соглашения. Большевистская Москва, чья ненависть к национал-социализму оказалась сильнее политического разума, готовится нанести удар в спину Германии, ведущей борьбу за свое дальнейшее существование.

Правительство Германии не может безучастно относиться к подобной угрозе на восточной границе Рейха, поэтому фюрер отдал приказ германским вооруженным силам ликвидировать эту угрозу. Немецкий народ осознает, что его целью в предстоящей борьбе является не только защита отечества, но и спасение мировой цивилизации от смертельной опасности большевизма и расчистка дороги к подлинному расцвету Европы.

Слушая ноту германского правительства, Вячеслав Михайлович поймал себя на мысли, что он даже восхищается тем, насколько ловко те умудрились вывернуть факты в нужную им сторону и выставить Советский Союз агрессором, готовившим вероломное нападение на мирную Германию.

- Согласно протоколу, зачитанная вами нота подразумевает ответ с объяснениями или оправданиями по всем изложенным в ней тезисам, - произнес Вячеслав Михайлович после того, как посол захлопнул папку и сделал глоток воды, смачивая пересохшее от долгого чтения горло. - Однако, поскольку зачитали вы ее уже после фактического объявления войны, я считаю, что в ответе нет никакой необходимости.

- Вы правы, господин Молотов. - вынужден был согласиться Шуленбург. - В сложившихся обстоятельствах зачитанная мной нота является не более чем формальностью, и теперь, когда она выполнена, я полагаю, что мне стоит вернуться в посольство.

- Совершенно верно, - кивнул Молотов. - И предупредите, пожалуйста, всех ваших служащих, что им не стоит покидать посольство, поскольку тем из них, кто будет обнаружен вне его территории, будет немедленно предъявлено обвинение в шпионаже.

- Я предупрежу, - произнес Шуленбург. - Полагаю, в самое ближайшее время нас интернируют?

- Разумеется, - подтвердил Вячеслав Михайлович. - А затем, мы будем договариваться об обмене вас на наших дипломатов, находящихся в данный момент в Берлине.

- Я понимаю, - кивнул посол. - Господин Молотов, лично мне очень жаль, что дело дошло до войны между нашими странами. Всего доброго!

- До свидания, господин Шуленбург! - ответил Молотов, пожав на прощание руку послу. Война войной, а дипломатические приличия должны были быть соблюдены, да и просто по-человечески посол был ему симпатичен.

После того, как Шуленбург ушел, оставив на столе папку, Вячеслав Михайлович позвонил товарищу Сталину и вкратце пересказал ему содержание разговора. Иосиф Виссарионович внимательно выслушал Молотова и велел как можно скорее быть в его кабинете.

15 июня 1941 года. 06:15.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

Иосиф Виссарионович Сталин сидел за своим столом и курил трубку. За совещательным столом перед ним сидели товарищи Киров, Ворошилов и Шапошников. Выражения лиц у всех собравшихся были мрачными, сосредоточенными, но ничуть не растерянными.

После стольких лет подготовки к войне ее начало не стало ни для кого неожиданным. Растерянность же, если у кого и возникла, была вызвана не самим фактом начала войны, а тем, что началась она раньше ожидаемого срока. Однако к тому моменту, когда вызванные на совещание товарищи собрались за столом в кабинете Сталина, она уже сменилась мрачной решимостью сделать всё, чтобы война закончилась быстрее и с меньшими потерями, нежели это было в той истории.

- Что скажете, товарищи? - выпустив изо рта тонкую струйку сизого дыма, спросил Иосиф Виссарионович.

- Ну что сказать… Похоже, перемудрили мы с этими учениями, - произнес Ворошилов. - Мы рассчитывали, что Гитлер, увидев, какой бардак у нас творится на западном направлении, захочет получше подготовиться к нападению, а он, наоборот, решил с ним не тянуть! Правильно Максим говорил, невозможно понять, что придет в голову этому бесноватому!

- А еще, как мне кажется, мы сильно привязались к словам товарища Белова о том, что нападение состоится двадцать второго июня, хотя он неоднократно подчеркивал, что так было в его истории, а здесь всё может быть по-другому, - добавил Шапошников. - В итоге, предполагая, что у нас еще есть неделя в запасе, мы несколько расслабились, отчего нападение германцев на неделю раньше и стало для нас неожиданным.

Тем не менее нельзя сказать, что нападение германских войск застало нас врасплох. К подобному развитию событий мы начали готовиться сразу после завершения учений. Поэтому наши самолеты, хоть и регулярно появлялись на основных аэродромах, в основном базировались на запасных, а артиллерия и танки находились в состоянии частичной боеготовности.

- Это очень хорошо, товарищ Шапошников, что вы начали готовиться к нападению, - кивнул Сталин. - И насколько же эффективными оказались принятые вами меры?

- Результаты двоякие, товарищ Сталин, - ответил Шапошников. - С одной стороны, размещение самолетов на резервных аэродромах уберегло их от уничтожения, а также позволило им вполне успешно противодействовать германским фронтовым бомбардировщикам.

Так, например, в три часа утра германские бомбардировщики вторглись в воздушное пространство Советского Союза, совершив попытку запереть Черноморский флот в базе при помощи минных постановок с воздуха.

Контр-адмирал Елисеев отдал приказ поднять в воздух истребители, а после того, как германские самолеты дважды проигнорировали требование сменить курс и покинуть наше воздушное пространство, приказал их сбить. В ходе короткого воздушного боя все германские бомбардировщики были уничтожены.

С другой же стороны, располагаясь на резервных полосах, наши самолеты оказались отрезаны от складов топлива и боеприпасов, привязанных к основным аэродромам. В итоге, без возможности своевременной заправки и загрузки боеприпасами, наша авиация оказалась неспособна в полной мере отразить вражеские налеты на Минск, Киев и другие города.

- Хорошо, - кивнул Сталин. - Вернее, хорошего мало, но тут уж ничего не поделаешь. Каждое действие имеет свои последствия. А адмирала Елисеева за столь грамотные и решительные действия нужно наградить. Клим, подготовь приказ о награждении как товарища Елисеева, так и летчиков, отражавших германское нападение.

- Сделаю, товарищ Сталин, - кивнул Ворошилов.

- На суше первый удар германских войск приняли на себя войска пограничной охраны, - вместо Шапошникова продолжил Киров. - Благодаря их мужеству и решительности германский план по мгновенному прорыву границы и стремительному рывку вглубь нашей страны оказался сорван.

- А еще я хочу отметить генерал-лейтенанта Богданова, наладившего крепкие рабочие отношения с маршалом Рокоссовским, - добавил Ворошилов.- Благодаря этому мы с товарищем Шапошниковым узнали о боях на границе почти одновременно с Сергеем Мироновичем.

- Это хорошо, что наши пограничники так плотно взаимодействуют с военными, - одобрительно кивнул Сталин. - А какова обстановка на текущий момент, все же с момента начала боевых действий прошло уже более двух часов?

- Поступающие к настоящему моменту сведения обрывочны и неполны, - вздохнул Шапошников. - Пока лишь понятно, что Вермахт и их союзники в большей своей части топчутся на границе. Наша артиллерия приведена в боевую готовность и активно ведет контрбатарейную борьбу.

На Ленинградском и Карельском фронтах пока все тихо, но, по имеющимся у меня сведениям, финны в настоящий момент проводят скрытую мобилизацию, что займет у них, по меньшей мере, несколько дней, а то и недель. Также у нас есть сведения о перебазировании частей Люфтваффе на финские аэродромы.

Вот, собственно, и все, что я могу доложить на текущий момент.

- Сведения и правда весьма обрывочные, - покачал головой Сталин. - Но я рассчитываю, что к вечернему заседанию Ставки у вас появится более точная информация о происходящем.

В этот момент в кабинет вошел Молотов, которого Сталин велел пропустить к нему сразу же, как только он появится.

- Значит, Германия все же объявила нам войну, Вячеслав Михайлович? - поднял взгляд на вошедшего Сталин.

- Именно так, товарищ Сталин! - ответил Молотов, ставя на стол портфель. - Час назад германский посол Шуленбург зачитал мне ноту об объявлении войны Советскому Союзу!

Достав из портфеля папку, Молотов протянул ее Сталину. Во время чтения находившегося в папке текста ноты Сталин нахмурился, а затем молча передал папку Кирову.

- Да уж, ловко они все вывернули наизнанку! - восхитился Киров, ознакомившись с нотой, после чего передал ее Ворошилову.

- Итак, пусть и с запозданием, но война объявлена нам официально, - подытожил Сталин. - Теперь нужно сделать все, чтобы в этой войне победить. И не просто победить, товарищи, но стать по итогам войны главными выгодоприобретателями. А еще нам предстоит оповестить о начале войны граждан Советского Союза, для чего нам с вами, Вячеслав Михайлович, нужно подготовить соответствующее ситуации обращение.

- Мне кажется, что последним пунктом я могу вам помочь, - заметил Киров. - Товарищ Сталин, разреши сделать один звонок?

Иосиф Виссарионович кивнул и пододвинул к Кирову телефонный аппарат.

- Осинформбюро, дежурный лейтенант госбезопасности Петров, - сняв трубку и набрав номер, услышал Киров сонный голос.

- Киров на проводе, - представился Сергей Миронович. - Товарищ лейтенант, немедленно найдите в источнике текст выступления товарища Молотова от двадцать второго июня этого года и текст выступления товарища Сталина от… В общем, первое выступление товарища Сталина после начала войны!

- После начала войны… - все также сонно повторил лейтенант, явно записывая поручение. А потом, словно встрепенувшись, совсем уже другим голосом спросил: - Товарищ нарком, это что же - началось?

- Началось, товарищ лейтенант, - подтвердил Киров. - Как только найдете указанные тексты, распечатайте их и немедленно отправьте с курьером в кабинет товарища Сталина!

- Есть, товарищ нарком! - ответил Петров. - Через несколько минут все будет готово!

- Ну вот, - повесив трубку, произнес Киров. - В самое ближайшее время тебе, товарищ Сталин, доставят тексты ваших с Вячеславом Михайловичем выступлений из «той истории». Думаю, они помогут вам составить подходящее воззвание к народу.

- Спасибо, Сергей! - кивнул Сталин. - Мы с товарищем Молотовым займемся этим сразу же после получения этих документов. Пока же тебе, Клим, нужно составить проекты постановлений о начале мобилизации и объявлении в стране военного положения. Как только они будут готовы - отправь их товарищу Калинину.

Товарищ Шапошников, к вечеру я жду от вас подробного доклада об итогах первого дня войны. На этом все, товарищи, все, кроме Вячеслава Михайловича, могут быть свободны!

15 июня 1941 года. 06:15.

Кабинет И. В. Сталина. Москва, Сенатский дворец Кремля.

Сотрудники московского центра телерадиовещания прибыли в Кремль в районе десяти часов утра. С учетом того, что вызов в Сенатский дворец исходил не откуда-нибудь, а из секретариата товарища Сталина, возглавить группу сотрудников решил лично начальник центра Александр Петрович Щетинин.

Проехав через Боровицкие ворота и оставив автомобиль на Сенатской площади, телевизионщики поднялись в приемную товарища Сталина, где Александр Николаевич Поскребышев доложил об их прибытии Сталину, а затем пригласил их в кабинет.

- Здравствуйте, товарищи, присаживайтесь! - поприветствовал Сталин работников микрофона. Дождавшись, пока все прибывшие займут места за совещательным столом, Иосиф Виссарионович продолжил: - Я пригласил вас по чрезвычайно важной причине. Сегодня утром фашистская Германия совершила нападение на Советский Союз.

Сталин замолчал, давая собравшимся осознать страшный смысл своих слов. И совершенно правильно, поскольку его гости начали переглядываться между собой, словно спрашивая друг у друга, все ли правильно они расслышали.

- Товарищ Сталин, это что же - война? - ахнула молодая женщина, уставив на Иосифа Виссарионовича полный испуга взгляд.

- Да, товарищ... - кивнул Сталин и замолчал, внимательно посмотрев на собеседницу.

- Генкина, - представилась та. - Анна Абрамовна Генкина, звукооператор.

- Вы все правильно поняли, товарищ Генкина, - произнес Сталин. - Это действительно война, и нам необходимо как можно скорее сообщить о ее начале нашим гражданам.

Нами с товарищем Молотовым подготовлен текст обращения к гражданам Советского Союза. Это обращение уже сегодня должно прозвучать по радио, оповещая советский народ о начале войны.

- Товарищ Сталин, если прямо сейчас записать ваше обращение на магнитофон, то мы сможем пустить его в эфир уже в начале двенадцатичасового выпуска новостей! - сообщил Щетинин.

- Очень хорошо, товарищи, - кивнул Сталин. - Тогда давайте приступим.

- Степа, Илья, - повернулся Щетинин к своим подчиненным. - Принесите магнитофон из машины!

Кивнув, молодые люди покинули кабинет. Через несколько минут они вернулись, с натугой таща обшитый черным кожзаменителем ящик, являвшийся германским магнитофоном модели «K3», штатно укомплектованным угольным микрофоном, а также встроенными усилителем и динамиками, что делало его пригодным для мобильного использования.

- Вот... - выдохнул Степа, вместе с Ильей водружая ящик на стол. - Принесли, Александр Петрович!

- Отлично! - кивнул тот.

- Товарищ Щетинин, мы будем записывать обращение прямо в моем кабинете или лучше будет подобрать для этого другое помещение?

- Анечка? - Щетинин переадресовал вопрос Генкиной.

- В вашем кабинете хорошая акустика, товарищ Сталин, так что можно записывать прямо здесь, - ответила Анна Абрамовна, открывая крышку магнитофона и доставая из-под нее выносной микрофон. - Только будет лучше, если вы пересядете за совещательный стол, тогда запись получится более четкой.

- Хорошо, - согласился Иосиф Виссарионович. - И не нужно нервничать, товарищ Генкина, товарищ Сталин совсем не страшный, - добавил он, заметив волнение женщины. - Спокойно делайте свою работу.

Неуверенно кивнув, Анна Абрамовна обошла кабинет по периметру, постоянно повторяя: «Проверка слышимости! Как меня слышно?» Наконец она остановилась перед одним из стульев, стоявшим перед совещательным столом.

- Вот, товарищ Сталин, - произнесла Генкина, указывая на стул. - Если вы будете зачитывать обращение с этого места, эхо будет минимальным, а качество записи, соответственно, наилучшим!

- Вы это вот так, по голосу, определили? - удивился Иосиф Виссарионович.

- У меня абсолютный слух, товарищ Сталин, - смущенно призналась Анна. - Мама хотела, чтобы я в консерваторию поступила, но я отказалась и в итоге стала работать на радио.

- Хорошо, товарищ Генкина, - кивнул Сталин, пересев на указанный стул и выложив перед собой лист с текстом обращения, составленного им совместно с Молотовым. Анна поставила перед Сталиным микрофон, а сама села с другой стороны стола рядом с магнитофоном.

- Вы готовы, товарищ Сталин? - спросила Анна Абрамовна.

- Да, товарищ Генкина, готов, - кивнул Иосиф Виссарионович, пробежав глазами по тезисам своего обращения.

- Тогда начинаем! - произнесла Анна и включила запись.

- Граждане и гражданки Советского Союза! - выдержав небольшую паузу, начал Иосиф Виссарионович. - Братья и сестры...

Пока Иосиф Виссарионович зачитывал обращение, телевизионщики сидели не шевелясь и даже дышать старались через раз. И дело было не в том, что они опасались испортить запись посторонними звуками, просто они попали под впечатление от слов Иосифа Виссарионовича. И вроде бы ничего такого в его словах не было, обычное обращение к народу, зачитанное ровным спокойным тоном, однако цепляло оно так, что у телевизионщиков мурашки вдоль позвоночника строем забегали.

Когда Иосиф Виссарионович замолчал, Анна Абрамовна оторвала взгляд от магнитофона и вопросительно на него посмотрела. Получив утвердительный кивок, она остановила запись.

- Ну что скажете, товарищи, получилась у нас запись? - поинтересовался Иосиф Виссарионович.

- Сейчас узнаем, товарищ Сталин, - ответила Генкина, вновь начиная волноваться.

Перемотав ленту, Анна переключила магнитофон на воспроизведение, и через несколько секунд из динамиков послышались слова: «Граждане и гражданки Советского Союза...».

- Все отлично, товарищ Сталин! - с явным облегчением в голосе сообщил Александр Петрович. - Запись качественная, лучше на сегодняшний день и быть не может!

- Очень хорошо, товарищ Щетинин, - кивнул Иосиф Виссарионович. - Тогда я жду, что данное обращение прозвучит сегодня во время полуденного эфира. А сразу после него поставьте вот эту запись.

- Что это, товарищ Сталин? - поинтересовался Щетинин, принимая коробку с магнитофонной лентой.

- Это, товарищ Щетинин, песня, записанная специально к началу войны и самым лучшим образом отвечающая сегодняшней ситуации, - пояснил Иосиф Виссарионович. - Послушайте ее перед эфиром, и вы сами все поймете. А теперь ступайте, товарищи, у вас еще очень много работы.

15 июня 1941 года. 12:00.

Брестская крепость.

Обстрел Брестской крепости продолжался уже более семи часов.

Обстановка внутри крепости была хоть и тяжелой, но все же не такой критичной, как в «той истории». На этот раз крепость была лучше подготовлена к обороне, гарнизон ее пребывал в состоянии повышенной боевой готовности, да германцы допустили большую ошибку, начав обстрел с городских кварталов.

С первыми же разрывами снарядов красноармейцы, проживавшие в казармах Северного городка, были подняты по тревоге и укрылись в подземных казематах, из которых по подземным переходам они рассредоточились по окружавшим крепость ДОТам. И к тому моменту, когда германские снаряды начали падать непосредственно на территорию Северного городка, в казармах уже никого не было.

Для обстрела цитадели, по непонятной советскому командованию причине, германцы использовали зажигательные реактивные снаряды, которые хоть и вызывали пожары в находившихся поблизости хозяйственных постройках, не причиняли сколь-нибудь заметного вреда толстым кирпичным стенам самой цитадели.

Полковой комиссар Ефим Моисеевич Фомин, являвшийся заместителем командующего гарнизоном Брестской крепости по политической части, сидел в своем кабинете и составлял план дальнейшей работы с личным составом. Пускай сегодня настроение красноармейцев было приподнятым, но Фомин достаточно долго служил в Красной армии и понимал, что все изменится, когда крепость возьмут в осаду. И тогда ее защитникам придется сражаться до последнего, чтобы дать руководству страны время для мобилизации и подготовки к контрнаступлению, а ему самому нужно будет найти слова, способные мотивировать красноармейцев на этот подвиг.

И тут, словно отвечая на крутившиеся в голове комиссара Фомина мысли, стоявший на его столе радиоприемник сообщил, что в полдень в эфире прозвучит обращение товарища Сталина к советскому народу. Фомин немедленно связался с генералом Лазаренко и, согласовав вопрос, позвонил в радиорубку и распорядился вывести радиотрансляцию на систему оповещения крепости.

И вот ровно в двенадцать часов по московскому времени, после того как отзвучали первые аккорды песни «Широка страна моя родная», являвшиеся позывными радио Москвы, из динамиков зазвучал громкий, хорошо поставленный голос Юрия Левитана.

«Внимание! Говорит Москва! - произнес Левитан. - Обращение секретаря Центрального комитета Всесоюзной коммунистической партии большевиков Иосифа Виссарионовича Сталина!

Граждане и гражданки Советского Союза! - после нескольких секунд тишины в эфире зазвучал другой голос, прекрасно известный каждому, кто вообще слушал радио. - Братья и сестры!

Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу и без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбардировке Житомир, Киев, Севастополь и другие города. Налеты вражеских самолетов и артиллерийские обстрелы были совершены также и с румынской территории.

Нападение на нашу страну было совершено несмотря на то, что между Советским Союзом и Германией был заключен договор о ненападении и советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора, а германское правительство не могло предъявить ни одной претензии к Советскому Союзу. Поэтому вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на фашистское правительство Германии.

Уже после совершившегося нападения германский посол Шуленбург сделал народному комиссару иностранных дел товарищу Молотову заявление от имени своего правительства о том, что германское правительство решило выступить войной против СССР в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы.

Вы можете спросить меня, как могло так случиться, что, несмотря на заключенный договор о ненападении, Германия все же напала на Советский Союз? И не допустило ли советское правительство ошибки, пойдя на заключение пакта о ненападении с такими вероломными людьми, как Гитлер и Риббентроп? Вопрос этот очень важный и нуждается в развернутом ответе.

В своей книге «Моя борьба», вышедшей в еще в тысяча девятьсот двадцать шестом году, Гитлер писал о необходимости завоевания жизненного пространства на Востоке, то есть на территориях Польши и Украины. Когда же он в тысяча девятьсот тридцать четвертом году совместил в себе должности рейхспрезидента и рейхсканцлера, став, таким образом, фюрером германской нации, нам стало окончательно понятно, что рано или поздно Германия нападет на Советский Союз.

Так почему же, несмотря на это знание, мы пошли на заключение с Германией пакта о ненападении? А потому, товарищи, что, несмотря на все наши усилия, правительства Англии и Франции отказались заключать с нами соглашение о взаимопомощи, призванное ограничить дальнейшую германскую агрессию. И только после того, как нам стало очевидно, что на помощь Англии и Франции нам рассчитывать не приходится, мы и заключили с Германией пакт о ненападении.

Так было ли заключение пакта о ненападении ошибкой? Нет, товарищи, благодаря этому пакту мы обеспечили нашей стране мир в течение полутора лет и возможность подготовки своих сил для отпора на случай, если фашистская Германия все же рискнула бы напасть на нашу страну.

И теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, советское правительство отдало нашим войскам приказ - отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины.

Я абсолютно уверен в том, что наши доблестные армия, флот и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед Родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору, а все население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского гражданина, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

Я призываю вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей большевистской партии и вокруг нашего советского правительства, и ни на минуту не забывать, что наше дело правое, а значит - враг будет разбит и победа будет за нами!»

И сразу же после окончания речи Иосифа Виссарионовича по ушам слушателей ударили мощные аккорды оркестра Красной армии, игравшего новую, еще никем не слышанную песню. А потом зазвучали слова:

«Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой тёмною,

С проклятою ордой!

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна!

Идет война народная,

Священная война!»

С каждым новым куплетом плечи слушавших ее красноармейцев распрямлялись, лица суровели, а в глазах их разгоралась та самая благородная ярость, что не сулила немецко-фашистским войскам ничего хорошего. Сейчас они были готовы сражаться с врагом до последней капли крови!