Килька в томатном соусе

Прах над Фонтанкой

- Глубокоуважаемая Евхрастинья Ардалионовна! Хочу тебе напомнить, что я первой застолбила за собой русло Фонтанки, как место, над которым развеют мой прах после моей смерти! И я совершенно не понимаю, почему ты с упорством, требующим более достойного применения, утверждаешь, что Фонтанка годится для развеивания твоего никчемного праха!

Та, к которой была обращена эта гневная и слегка шепелявая из-за неплотно прилегающей вставной челюсти тирада, величественно повернула крючконосый профиль к своей визави:

- Мне смешно это слышать, Лампиона Насафутьевна! Я смеюсь громко и гомерически прямо в твое нахальное лицо – ха, ха, ха! Помнится, еще тридцать лет назад, а именно в 2058 году, я при свидетелях заявила, что это мой прах будет развеян над водами прекраснейшей из рек нашего славного города. А ты смогла только лишь повторить за мной, и не более того. Повторюша – тётя Хрюша! – неожиданно закончила она древней, как бивни мамонта, детской дразнилкой. Две дамы, явно родившиеся еще до появления на свет упомянутой в дразнилке Хрюши, подбоченившись, воинственно встали друг напротив друга. Та, что начала разговор, маленькая, круглая, седая, закутанная с ног до головы в огромный павловопосадский платок, спустив на нос очки, смотрела поверх них на противницу. Видимо, для того, чтобы молнии, которые она метала взглядом, не прожгли толстенные стёкла, а попали точно в цель. Вторая, высокая, костлявая, в модном брючном костюме и шелковом платочке, прикрывающим её морщинистую шею, решительно притопывала туфлей на платформе, делавшей её ещё выше и грозней:

- Вот увидишь – я умру первая! А значит, Фонтанка будет местом моего упокоения! – выдвинула она последний аргумент. После этих слов в подсобке старой питерской библиотеки повисла гнетущая тишина. Дамы замерли, как изваяния на собственных надгробиях, если бы они всё-таки были сторонницами традиционного захоронения. Немую сцену прервал свисток закипевшего чайника – сигнал, пришедший на коммуникатор одной из них, что электронная кофечаеварка уже приготовила две кружки ароматных напитков – чая для Евхрастиньи Ардалионовны и кофе для Лампионы Насафутьевны. Последняя всплеснула руками:

- От же ж я дура старая! Мне вчера прислали банку кильки в томатном соусе! Помнишь, Дормидонт Каргаулович всё ходил к нам писать свою книгу по истории двадцатого века? Революции, мировые войны… Импозантный такой мужчина, с усами! Гусар, как есть гусар!

- Хо, хо, прекрасно помню! Всё комплиманы мне расточал.

- Расточал тебе, а кильку прислал мне! Он сейчас путешествует по стране, и в Азове нашел единственный, наверное, оставшийся консервный завод. Исторический объект! Но работающий.

- Ну-ка, Лампиона, перечница ты старая, признавайся, было у тебя что с этим гусаром?

Лампиона зарделась, аки девушка на выданье, и смущенно захихикала:

- Ой, да чего сейчас об этом. Ну, куртуазное, конечно, обхождение имел, и вообще… - она снова хихикнула, не пояснив, что такое это «вообще».

Закончив таким образом свою перепалку, ставшую за много лет традицией, они под ручку - шерочка-с-машерочкой – вышли из подсобки, чтобы успеть попить чайку перед началом очередного трудового дня в библиотеке, в которой они работали уже так давно, что кое-кто из молодых сотрудников утверждал, будто первым местом их работы числилась знаменитая Александрийская библиотека, сгоревшая в третьем веке нашей эры. Но кильке в томатном соусе не суждено было быть употребленной ни в то утро с чаем-кофием – ведь только дегенераты начинают утро с кильки, а для приличных людей это моветон - ни в обеденный перерыв. Неугомонные старушки уготовили ей другую судьбу.

***

Ароматным майским вечером Скиллиана брела по набережной, цепляясь ногой за ногу, опустив голову и всем видом своим демонстрируя вселенскую скорбь. На душе действительно было тоскливо, энергично скреблась парочка представителей рода кошачьих, но будучи особой, не лишенной артистизма, она невольно выражала все свои чувства очень наглядно. Домой возвращаться совершенно не хотелось. Как обычно. Нет, не как обычно. Сильнее. Потому что старшая сестрица месяц назад вышла замуж и, радостная, свалила с опостылевшего отчего дома в милый загородный мужнин коттеджик. Скиллиана завидовала ей отчаянно и не хотела, чтобы Аятоллия уезжала. Пусть даже в последние недели перед свадьбой и отъездом она почти не появлялась дома, занятая предсвадебными хлопотами и воркованием с будущим супругом. Но её присутствие хотя бы ощущалось…

Дом, когда-то - до смерти матушки - полный света, людей, суеты и звуков, сейчас был тих, скучен, тёмен, забит непонятным хламом, который отец запрещал выбрасывать. Гостей он не принимал, большая часть окон была вечно задернута шторами, а рояль – прекрасный белый матушкин рояль, настоящий, не электронный, полученный ею в наследство от бабушки, когда-то служившей в Мариинке – был увезен в дальнюю кладовую, где беззвучно пылился под грудой старого тряпья, наваленного на его лакированную крышку. Частенько, когда отца не бывало дома, Скиллиана пробиралась в кладовую (ей как-то удалось подсмотреть код, которым отец запирал замок), сбрасывала тряпье с крышки, протирала от пыли, с трудом откидывала её – давая роялю «подышать» - открывала клавиши и тихонечко, постоянно останавливаясь и прислушиваясь, не вернулся ли отец, наигрывала мелодии, которые разучивала с ней сначала матушка, а потом учитель музыки. Если отец уезжал по делам на несколько дней, то еще и пела. Правда, с каждым разом рояль расстраивался, а вместе с ним расстраивалась и Скиллиана. Аятоллия, знавшая о секрете младшей сестрицы, перед отъездом пообещала попросить у мужа денег на настройщика, но дело оказалось даже не в деньгах, а в том, что настройщиков в этом городе было еще меньше, чем роялей, и нужно было долго ждать своей очереди. И Скиллиана терпеливо ждала.

Бездумно остановившись у ограды набережной, она долго смотрела на неторопливо текущие воды реки. Мысли её текли также меланхолично, тягуче. Да и мыслей-то никаких не было – так, обрывки чего-то безотрадного, неясного, унылого… о покойной матушке, об отце, который после её смерти так изменился, о колледже, в который она пошла, лишь бы была причина уходить из дома… о музыке… о Тамионе Листе... Из этого тоскливого морока её вырвали женские голоса, звучавшие со ступеней, что вели к воде.

- Евхрастинья Ардалионовна, твоя черепная коробка от старости явно прохудилась, и серое вещество, у людей именуемое мозгом, просто высыпалось оттуда!

- Лампиона, что за претензии, я не понимаю! И вообще – серое вещество субстанция довольно плотная, стыдно тебе, в твоем, столь преклонном возрасте, этого не знать.

- Голубушка Евхрастинья, это у других людей серое вещество плотное. А у тебя оно давно высохло и высыпалось через дырки твоего трухлявого черепа! – Лампиона Насафутьевна приподнялась на носочки и постучала пальцем по лбу подруги. – Ты зачем утащила из отдела искусств альбом с иллюстрациями? Ты подведешь нашу Анечку под монастырь, а ей скоро в декрет.

- Анечка сама мне его отдала, когда я спросила какой-нибудь ненужный бумажный экземпляр с плотной бумагой. Сказала – под её ответственность.

- С каких это пор в отделе искусств вдруг появились ненужные бумажные экземпляры, да еще такие, чтобы Анечка сама – сама! – их отдала? - недоуменно вопросила Лампиона, вытаскивая альбом из-под мышки у Евхрастиньи. – Ааа… Оооо…. Ну да, ну да… понимаю Анечку, понимаю… «Восходящая звезда 22-ого века, художник-постэкстраэсгибиабстракционист Базиливий Пупкинс, один из немногих современных художников, удостоившийся чести иметь бумажный альбом своих работ» - громко, нараспев, прочла она аннотацию и резко захлопнула крышку. Потом снова открыла альбом посередине и стала, пыхтя и морщась, выдирать страницы из альбома. – А теперь работы Базиливия Пупкинса удостоятся чести послужить нашему делу. Потому что Пупкинс – это одно, а искусство – это нечто совсем, совсем другое.

Дамы присели на скамеечку, что стояла тут же, на пристани, и принялись за дело. Из больших квадратных плотных страниц альбома они складывали… Скиллиана поначалу никак не могла понять – что именно делали эти две так забавно переругивающиеся старушенции. Но когда у их ног было уже несколько бумажных изделий из произведений «гениального» постэкстраэсгибиабстракциониста г-на Пупкинса, девушка вдруг увидела, что это! Кораблики! Бумажные кораблики! Она читала, что когда-то у детей совсем не было радиоуправляемых игрушек, и ребятня развлекалась самоделками. Где-то в носу аж прям защекотало от любопытства – неужели они будут сейчас спускать эти кораблики на воду – Скиллиана потихоньку спустилась по гранитной лестнице и присела на ступеньках неподалеку от деловито сопящих над своими поделками старушек. «Да подожди, ты не туда сгибаешь… а сколько штук нам надо? … не знаю, сколько там в банке… ой, сейчас ветром унесет, держи их, держи… вот так сложи и придави Пупкинсом… ага… я уже устала… устала она, а как же желание?... так его еще придумать надо…» - доносились до неё отдельные фразы, которые еще больше все запутывали, но от этого становилось интересней, а в груди вдруг стало нарастать какое-то беспокойство, что-то непонятное – то ли радостное, то ли тревожное – заставлявшее сильнее вытягивать шею, чтобы не пропустить ни единого момента разворачивающегося на её глазах действа.

Бумажная флотилия имени Базиливия Пупкинса

А ничего особенного и не происходило на самом деле. Ну, согласитесь, ведь буквально каждый день можно увидеть на набережной Фонтанки как минимум пяток благообразно-интеллигентных пожилых дам, которые, сквозь зубы употребляя древние языческие вокабуляры, обозначающие как мужские и женские органы размножения, так и, собственно, сам процесс этого размножения в разнообразно-фантастических позах и обстоятельствах, не менее древним ножичком, видимо, не раз участвующим в ритуале жертвоприношения, открывали банку с рыбной консервой «Килька в томатном соусе» производства Азовского консервного завода-музея, сталкиваясь руками, головами, суетясь и мешая друг другу. Вот банка была как раз не древняя, а самый что ни на есть новодел. Несмотря на то, что современное народонаселение Земли давно научилось синтезировать любые продукты, такое вот аутентичное питание прошлых веков имело спрос среди гурманов – котлеты, пюре, квашеная капуста, сосиски, чипсы, шоколадные батончики, разного рода консервы. И у любого из этих гурманов случился бы неминуемый заворот кишок, увидь они, что именно собираются делать библиотечные дамы с редким продуктом. А дамы, вскрыв наконец кое-как банку, тем же самым ножичком вылавливали оттуда ржаво-оранжевых килек и рассаживали их по только что сделанным бумажным корабликам. Скоро целая флотилия отважных путешественниц стояла на краю причала, готовясь отправиться в далёкий и опасный путь из Невы в Неву.

***

Матушка в шутку называла её Килькой. «Почему килька? – смеялся отец, - почему не хамса, к примеру? Она тоже мелкая». «Потому что хамса - плоская, а килька – круглая. Тем более – Скиллиана», - совершенно серьёзно объясняла матушка, но глаза её при этом озорно блестели. В пять лет она начала учить свою Скилли музыке и пению, при этом всё время приговаривая: «Ты будешь первой в мире поющей рыбкой». Будет ли… почему отец запретил ей заниматься музыкой, почему убрал матушкин рояль – Скилли до сих пор не могла понять. Никакие просьбы не действовали, отец только еще больше мрачнел и замыкался в себе. Эх… глаза привычно защипало, и она не сразу услышала:

- Милая девица, не соизволите ли помочь мне и моей подруге? Да, да, я к вам обращаюсь, - ей ласково улыбалась та из старушек, что была поменьше ростом.

- Кто, я? Милая девица?

- Вы явно не юноша, и к тому же очень милая.

- Ох, конечно. Конечно, я помогу, а что нужно сделать? – Скилли торопливо поднялась со ступенек.

- Это совсем не сложно, просто нужно загадать желание. У вас есть желание?

- Желание? Аааа…. Есть. Есть желание. Мне нужен настройщик для рояля.

-Тсссс… желание не надо произносить вслух, а то не сбудется. Идите сюда.

Флотилия бумажных корабликов со своими капитанами-кильками уже покачивалась на воде в полном почти составе. Еще один был в руках у высокой нарядной дамы. Та стояла на коленях на самом краю каменного причала и с отрешенным взглядом нашептывала что-то кильке, смирно лежащей внутри корабличка. Последний же участник предстоящей экспедиции, чуть завалившись на бок, ждал своей очереди. Именно на него указывала сейчас первая дама.

И в этот миг Скилли вдруг поверила, что все возможно. Что сестрица найдет настройщика, и отец смягчится и позволит ей заниматься музыкой, и она станет звездой, первой в мире поющей рыбкой. Осторожно, как слепая, она подошла к оставшемуся бумажному кораблику. Понимая, как смешно это выглядит со стороны, она все так же осторожно взяла из рук дамы жестяную банку с единственной оставшейся в ней рыбкой. Дама, продолжая улыбаться, подала ей старый складной ножик:

- Только аккуратно. Они такие… - замолчала, подбирая слово… - нежные. Может развалиться на части.

Не дыша, Скилли переложила кильку из банки в бумажный кораблик, отчего тот совсем лёг на бок, взяла его в руку и поднесла к лицу. Пахло морем, водой, рыбой. Чуть кисловато – томатным соусом, терпко и остро – книжной страницей, что стала корабельным стройматериалом. Оглянулась. Вторая женщина уже спустила на воду свой кораблик, залихватски подмигнула, забирая из девушкиных рук ножик, и обе дамы тактично отошли, усевшись на скамейку. Она же, поначалу стесняясь абсурдности ситуации, зашептала, сбиваясь, забывая слова, потом вдруг что-то больное, натянутое, ослабло, и слова полились потоком – про всё, о чём полчаса назад думалось тяжело и безнадежно у парапета набережной. За словами полились слёзы, Скилли вытирала их о воротник плаща, наклоняя голову то влево, то вправо – руки были заняты поделкой. Наконец, она будто очнулась, резко вздохнула, выдохнула, и присев на корточки, опустила кораблик на воду. Он весело закачался – ой, сейчас опрокинется, в страхе зашло сердце – но кораблик, несмотря на всю свою игрушечность, стоял на воде уверенно.

- Ну давай, тёзка, в добрый путь, - девушка провела по воде рукой, давая ходу и самому кораблю, и его единственному члену экипажа, которым она доверила все самые сокровенные свои мечты. Обернулась назад, поднимаясь на ноги:

- Спаси… - но на скамейке уже никого не было.

Скилли растерянно окинула взглядом пустую пристань, потом снова глянула на воду – её кораблик бодро догонял бумажную флотилию. В сумке вдруг резко завибрировал, запиликал коммуникатор – она аж подскочила от неожиданности. Зашарила в сумке, отчего-то отчаянно волнуясь, коммуникатор пиликал где-то рядом, никак не попадая в руку. «Да что ж такое, вечно в этой торбе ничего не найдешь!» - наконец выхватила, нажала «приём», даже не взглянув на экран.

- Скилли, быстро домой! – зазвенел коммуникатор голосом сестрицы. – Через полчаса настройщик придёт!

Скилли летела, не чуя ног. Убегала из-под ног брусчатка набережной, мелькали фонари и решётки мостов, шарахались в стороны немногочисленные прохожие. Где-то в груди бухало, рот судорожно хватал воздух – ну чисто килька без воды, ноги подкашивались. В голову почему-то не пришла мысль вызвать автоэкипаж, он домчал бы её за семь минут. Но она бежала, бежала, придерживая локтем сумку, рискуя споткнуться и полететь кубарем.

Завернув за угол – она даже не успела притормозить на повороте, и её вынесло на поребрик – Скилли уже издалека увидела у парадной изящную фигурку Аятоллы, а рядом с ней двух незнакомых мужчин - полного пожилого дядечку и молодого высокого парня. Аятолла что-то говорила им, явно извиняясь, пожилой понимающе кивал головой. Когда Скилли, запыхавшаяся, встрёпанная, подбежала к ним, мужчины уже учтиво раскланивались, прощаясь. Когда они повернулись, чтобы уйти, парень окинул Скилли сочувствующим взглядом и поспешил за своим компаньоном.

- Ушли? Почему они ушли?!

- Скилли, дорогая, ты только не волнуйся… Просто отец… - Аятолла кусала губы и отводила глаза.

Где-то через грудь проскользнула острая обжигающая игла:

- Что с ним?

- Нет, нет! С ним всё в порядке. Только… ох, я не знаю, как так получилось.. в общем… Он продал мамин рояль…

Тамион Ге Лист

Янеслав сидел за столом в своем кабинете, погрузившись в тяжёлые думы. Нет, даже дум особо никаких не было. Какая-то тягучая липкая пелена заполняла его мозги, заставляя забывать обо всем, что происходило вокруг. В этом тумане, выматывающем, опустошающем, проходили все дни и ночи после смерти любимой жены. В нём терялось всё – смысл жизни, дом, работа, родные дочери. Даже милый облик Неоненилы, с которой было прожито так много счастливых мгновений, постепенно таял, съедаемый этим мороком. Вот и сейчас он сидел громоздкой безжизненной грудой, уставившись в одну точку, забыв, что давно уже время ужина, не замечая навалившегося вечернего сумрака, в который погрузился его кабинет. Валялись на столе раскрытые книги, начатые записи, потухший экран навороченной электронной нейросистемы покрылся тонким слоем пыли.

«Бдыщщ!» - тяжёлая дверь из искусственного псеводуба с размаху грохнула о некстати оказавшийся на траектории движения пуфик. «Кряк…» - отозвался пуфик на это непредвиденное вторжение. «Вшуххх», - прошуршали по ковру колёсики кресла, резко отодвинутого Янеславом от стола. Он на мгновение завис, пытаясь понять, что происходит. Потом щелкнул пальцами, включая лампу над столом, и, прищурившись от яркого света, разглядел в дверном проёме тонкий девичий силуэт. Он начал было приподниматься, как фигура одним прыжком разъярённой кошки метнулась через весь кабинет и зависла над ним, заставляя сесть обратно.

Пушистые светло-русые волосы были растрёпаны, серые глаза яростно сверкали, ноздри раздувались то ли от гнева, то ли от бега. Янеслав невольно отметил, как похожа Скилли сейчас на мать.

Взбешённая как фурия, она не кричала, нет. От переполнявших её бессилия, ярости и отчаяния она могла только шептать:

- Как ты мог??? Отец, как… как… ты мог???

В этот момент силы оставили её, и она рухнула на стоявшую рядом со столом кушетку в рыданиях.

Потрясенный происходящим Янеслав молча смотрел на неё. Но не жалость, а гнев вдруг ударил ему в голову: «Что себе позволяет эта девчонка?» Он слишком долго холил и лелеял своё горе, чтобы вот так позволить кому-то, пусть даже собственной дочери, врываться в его тягостное состояние. Он подскочил, рывком поднял её за плечи и зарычал в мокрое от слёз лицо:

- Что происходит, Скиллиана?

Губы её начали шевелиться, но слов было не разобрать.

- Громче! – рявкнул он.

- Рояль… рояль… - чуть слышно выдавила она наконец из себя. А затем вдруг закричала тоненько и визгливо:

- Зачем ты продал матушкин рояль?!

Отец оттолкнул её, и Скилли снова упала на кушетку.

- Не. Твоё. Дело, - глядя на неё в упор, медленно и тяжело произнёс Янеслав. И отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

***

С трудом оторвав от мокрой подушки тяжёлую голову, Скилли бездумно обвела взглядом свою комнату. Сколько она пролежала здесь сначала в рыданиях, а потом в забытье, она так и не смогла сообразить. Где-то в ногах снова блямкнул коммуникатор. Скилли переползла к нему. Восемь звонков от сестры и одиннадцать сообщений от неё же. Последнее гласило – «Родная моя, я узнала, кто купил рояль. Это Тамион Лист». Еще с минуту она тупо пялилась в экран коммуникатора, пока смысл сообщения не дошёл до неё. Тамион Лист…

Этот человек уже давно был её кумиром. Его искусством восхищалась матушка. Именно с матушкиной подачи Скилли увлеклась тем, что творил тот, кого называли Тамион Лист, иногда Тамион Ге Лист. В этом мире, пронизанном информацией обо всём и обо всех, немного было людей настолько закрытых и таинственных. Никто даже не знал – настоящее ли у него имя или творческий псевдоним, что было удивительно, ведь для каждого при рождении изготавливалась тончайшая кремниевая пластинка в один квадратный сантиметр. Человек получал свой личный индивидуальный, ни разу не повторявшийся код, туда же сразу заносили дату, время и место рождения, основные биологические параметры. Пластинку вживляли чуть ниже правого уха. По мере взросления специальными идентификаторами туда вносили всю необходимую информацию, вплоть до школьных оценок. Лишиться пластинки – её еще называли рубрикатором – можно было, только потеряв голову. В прямом смысле слова. И большую часть информации о каждом жителе можно было найти в БИСе, Большой Информационной Системе. Не заносились туда только те сведения, которые по той или иной причине хотели скрыть государственные органы.

Но какие такие тайны могли быть у Листа, всемирно известного музыканта? В эпоху, когда музыку мог сочинять любой с помощью электронных нейросистем. Да что там любой, ЭНС и сами прекрасно справлялись с этим вроде бы несложным занятием. Но Лист… Он делал то, что мало уже кто умел в этом мире. Он виртуозно владел не одним старинным музыкальным инструментом. Рояль, скрипка, виолончель, арфа, флейта и саксофон были ему подвластны. Он давал концерты вживую, собирая зрителей на городских площадях и стадионах. Он возродил почти ушедшую в прошлое традицию слушать музыку не через наушники, а напрямую – от музыканта к зрителю. Люди, получившие заряд живой, практически магической энергетики настоящей музыки, музыки, сочиненной великими композиторами давно ушедшей эпохи, уже не могли забыть ее волшебного воздействия. И чем больше росла его слава, тем скрытнее становился сам артист. Но в БИСе еще можно было найти отрывки его давнишних интервью. Когда Скилли впервые услышала в наушниках его голос – низкий баритон, щекочущий слух, как натуральный кашемир слегка щекочет и ласкает кожу – она долго допытывалась у матушки, почему господин Лист только играет, но не поёт. Матушка грустно улыбнулась и рассказала, что когда-то Тамион Лист пел, и пел не один, а дуэтом со своей прекрасной возлюбленной, которая не верила в успех живой музыки в мире нейротехнологий, ушла от музыканта, вышла замуж за обеспеченного человека, и навсегда оставила карьеру певицы.

- Так ты его знала? – спросила одиннадцатилетняя Скилли.

- Совсем немного. Его бабушка вместе с твоей служила в Мариинском театре. Тогда театры еще были театрами – с оркестрами, певцами и танцорами, а не с голограммами, как сейчас.

С тех пор они вместе с матушкой всегда старались попасть на выступления Листа. Скилли жадно всматривалась в этого совсем еще молодого человека, немногим за тридцать, в его приятное лицо с небольшим изящным носом, тонкими бровями, высоким лбом и всегда серьезными серо-зеленым глазами немного навыкате. Он вообще никогда не улыбался на своих выступлениях. Но Скилли видела на одной старой записи, как он заразительно смеётся, запрокинув немного назад свою красивую голову. Потом, повзрослев, она пыталась найти запись этого момента в БИСе, но так и не нашла…

И теперь именно этому человеку отец продал матушкин белый рояль.

***

...маленький бумажный кораблик с ржавой рыбкой на борту еще качался в водах Невы...

Настройщики

В это время в руке пропел коммуникатор.

- Скилли, милая, ты как? – взволнованно зазвенел он голосом сестры.

- Гхм… кхе… - она попыталась откашляться, прежде чем говорить, но всё равно просипела. – Да норма… нормально всё.

- Я пыталась поговорить с отцом, но он даже слушать не стал!

- А я поговорила. Вроде как.

- И?

- Да какое-то там «и»… Наорал на меня и разговаривать не стал. Я же… только хотела узнать… зачем, зачем он это… - слёзы снова перехватили горло.

- Не плачь, не плачь, милая! Я думаю, он хочет избавиться от всего, что напоминает ему матушку…

- А мы? Про нас он подумал? Может, мы, я, хотим, чтобы здесь было хоть что-то, что напоминало бы о ней!!! – она не заметила, как начала кричать.

- Скилли, сестрёнка, я тебя понимаю… боже, как же я тебя понимаю…

Сёстры несколько минут молчали, сглатывая слёзы.

Потом Аятолла произнесла более сдержанно и спокойно:

- Я считаю, надо выйти на Листа и просить его отдать нам рояль обратно. То есть, тебе отдать, конечно.

-Как? Как мы на него выйдем? Где его искать?

- Найдем. Я подумаю. Попрошу Максуса помочь, у него есть связи. Не отчаивайся, ложись отдыхать.

- Хорошо…, - обессилено произнесла Скилли. – Максусу привет.

Её растрепанная голова снова уткнулась в мокрую подушку.

Наутро голова болела, конечно. Кое-как приведя себя в порядок, Скилли тихонько спустилась на первый этаж и еще с лестницы увидела в столовой спину отца, который завтракал всегда в это время. Подумав, что сегодня она точно не голодна, девушка проскользнула в прихожую и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Ни видеть отца, ни разговаривать с ним она сейчас не хотела. До колледжа решила пройтись пешком, чтобы хоть немного развеяться. Свежий воздух немного остудил ей голову, но даже в остуженную, в неё не пришли никакие идеи о том, как подобраться к знаменитому артисту. Подойдя к мосту через Фонтанку, она вдруг остановилась. Она совсем забыла про вчерашних смешных старушенций, которые уговорили её отправить консервированную кильку плавать в бумажном кораблике. Горечь подкатила к горлу колючим комком. Скилли нервно хихикнула, вспоминая, с какой надеждой – на что? – она проделывала вчера этот дурацкий ритуал. Сердито и решительно она зашагала по мосту, но всё же где-то посередине не удержалась, чтобы не глянуть на водную гладь. Что она там хотела увидеть? Тот кораблик? Конечно, не увидела. Зато на том берегу, недалеко от моста, опершись на парапет, стоял молодой высокий человек, кого-то смутно ей напомнивший. Будто она его уже видела, и не так давно… О! Это же… Это же был тот самый парень, который вчера приходил к ним с пожилым настройщиком.

«Боже, какая я дура! Настройщик, ну, конечно же!» - она судорожно начала искать коммуникатор. Нашла, набрала номер сестры, а сама снова посмотрела в ту сторону. Но у парапета уже никого не было.

Она переговорила с сестрой, которая обещала выйти на настройщика – ведь кому, как не представителю такой редкой профессии, знать известного музыканта.

Немного ободрённая, Скилли зашагала дальше, прокручивая в голове события последнего дня. Что-то ещё не давало ей покоя. Что-то шершавой занозой корябало подсознание. Скилли даже остановилась, пытаясь поймать ускользавшую мысль. Но мысль уплыла, как та килька. «Что ты будешь делать, опять эта килька!» - ругнулась она про себя и погрузилась в повседневные реалии буднего дня.

- Милые леди, что вы от меня хотите? – сухонький интеллигентный старичок никак не мог понять причину неожиданного визита в его дом двух молодых девушек.

- Помилуйте, я старый человек, у меня режим, мне уже пора ложиться спать! Конечно, я знал когда-то вашу бабушку, почтенную Зигфридину Несарезатовну, но это вовсе не даёт вам право вот так врываться в мой дом! Что у вас за вопрос, который мы бы не могли обсудить по коммуникатору?!

Сёстры переглянулись. Аятолла сделала Скилли знак помолчать и сказала:

- Пафнутий Виноградович, мы уйдем, уйдем сразу же, как только вы нам скажете, где нам найти Тамиона Листа!

Казалось, старичок потерял дар речи. Он выпучил глаза и несколько раз открыл и закрыл рот. «Как рыба..», - обреченно подумала Скилли. Неожиданно он взял себя в руки и официально произнёс:

- С какой целью вы собираетесь искать Тамиона… Листа?

Скилли показалось, что он слегка запнулся, прежде чем добавить к имени фамилию. Как будто ему было свойственнее называть этого человека просто по имени.

- Вы же знаете, что отец продал матушкин рояль. И продал он его именно Листу. Но поймите, нам очень дорог этот рояль, это память о матушке, о бабушке, да и Скилли всегда играла на нём! Мы хотим вернуть его! – Аятолла осторожно тронула старого настройщика за руку. – Помогите нам!

- Вы верно заметили, молодая леди, именно продал! И если Лист купил его, то с какой стати он должен вернуть его вам обратно?

- Ну, пусть не просто вернуть, мы выкупим его, договоримся, пожалуйста, помогите нам выйти на Листа! – дрожащим от слёз голосом вступила в разговор Скилли. Сколько уже раз за последние два дня она плакала? Кажется, даже гораздо больше, чем за полгода, прошедшие со смерти матушки. Тогда, на похоронах и после, её будто придавила каменная глыба, и плакать она не могла.

Искреннее отчаяние сестёр, внучек его давней знакомой, не могли не тронуть сердце старого человека. Он вздохнул, махнул рукой и, шаркая тапочками, потрусил в сторону комнат. Девушки притихли в ожидании. Наконец, минут через десять старичок вернулся, на носу его сидели древние, как он сам, очки, тем неожиданнее было увидеть в его руках огромный, очень современный многофункциональный коммуникатор.

- У меня нет контактов Тамиона Листа, - как-то преувеличенно бодро сказал он. – Но настройщик, который уже не один год обслуживает его инструменты, мой старинный приятель. Я буду настоятельно просить, чтобы он посодействовал вам. Вот его номер.

Скиллиана вздохнула и закатила глаза. Она уже понадеялась, что вот прямо сейчас они получат контакты музыканта. Но нет. Придётся ещё идти и уговаривать другого старикана. Аятолла нахмурила брови в её сторону, потом мило улыбнулась пожилому человеку:

- Бесконечно вам благодарны, Пафнутий Виноградович, - ласково произнесла она, сканируя номер приятеля. – Простите за беспокойство, мы пойдем, действительно, уже совсем поздно.