Килейский котел

Пролог

Солдум Альгербо мелко семенил по густо усыпанной крупным, ноздреватым гравием дорожке паркового сектора, вежливо раскланиваясь с идущими навстречу коллегами и неловко отводя взгляд от кучкующихся на площади стаек учеников. Вчерашний день, а точнее вечер и ночь, он помнил смутно, урывками. А последнее, о чем он мечтал этим чудесным утром – это увидеть среди студентов Академии знакомое лицо. Одно из тех, которые услужливо подсовывал крутящийся в похмельной голове летрийский калейдоскоп воспоминаний. Батареи бутылок, крашенный фривольной голубой краской потолок смутно знакомого питейного заведения, его собственные ноги, лихо отплясывающие на столе среди салатов…

На счастье профессора, знакомых лиц не попадалось, либо свидетели его позора старательно прятались. Скрывались за спинами, тихо хихикая и вполголоса обсуждая недостойное занимаемой должности поведение преподавателя. Думать об этом было привычно неприятно и немного тошно. Все таки, есть в мире вещи, привыкнуть к которым не хватит никаких душевных сил.

Благо, до центрального входа оставалось не так уж и далеко. Громада Академии нависала над Фонтанной площадью, все крепче сжимала ее в объятьях расползающихся корпусов, по шажочку отгрызала куски свободного пространства – и с каждым годом площадь становилась все меньше, а многочисленные дорожки среди ухоженных деревьев и аккуратно подрезанных кустов – короче. Солдум был не против. Его гудящие, заплетающиеся ноги так и вовсе были всеми ступнями за.

Шаргова выпивка. Коварству молодого канторского вина составляла конкуренцию лишь его же дешевизна. Сейчас осень, виноградники ломятся под тяжестью разноцветных кистей. Крупные сиреневые ягоды велмарского, нежные, бледно-голубые плоды вентийского, мелкие, бледно-желтые россыпи кислого офальского…

Проклятое офальское.

Мерно журчащий фонтан, исполинский, едва не искрящийся от растворенного в воде эйра, прокашлялся, фыркнул и чихнул облаком брызг и мелкой водяной пыли, шуганув сидящих на бордюрах подростков. Те, впрочем, быстро вернулись обратно – причуды Большого Цепелло давно никого не удивляли и навык спасания одежды от кашля старого ученого приобретался студентами едва ли не в первые недели обучения – уж больно удобное здесь было место для всего, от романтических встреч до тайных, но шумных ночных попоек.

Попоек, да… Солдум смахнул со щеки кисло пахнущие капли воды и не менее кисло смерил взглядом оставшееся до арки расстояние.

Нет, повод у него был, и достойный – все таки не каждый день тебе исполняется сорок лет. Даже два повода – не каждому преподавателю Академии Наук Талензы в сорок лет дают свою кафедру, и не где нибудь в имперском захолустье, а в самом сердце Кантора. Обычно это прерогатива седых мужей, годами усердно полировавших усами начальственные седалища и исписавших ядовитым канцеляритом не одну сотню кляуз. О, какие бумажные баталии разгорались здесь ради лишнего часа в расписании лабораторий, какие многоуровневые союзы заключались с бывшими врагами при появлении новых угроз, с мирными ударами в спину и вероломным соблюдением договоренностей…

О бесконечной подковерной борьбе ученых и исследователей здесь можно было написать сотни книг, которые читались бы не хуже многотомных приключенческих романов и политических триллеров. Но стороннему наблюдателю доступа во внутреннюю кухню Академии не было, а сами почтенные профессора подобную литературу не жаловали, предпочитая растрачивать творческие позывы на составление вдохновенно-спонтанных кляуз и зубодробительно нудные рукописные мемуары. Зал Величайшего Почета, где под суровыми взглядами портретов Великих громоздились пыльные шкафы, забитые подобной писаниной, носил среди студентов меткое прозвище “Буквомогильник” и пользовался дурной славой, несмотря на широкие столы, удобные лавки и сонную атмосферу.

Через входную арку Солдум не пошел. У приоткрытых створок толпилась разноцветная толпа, слышалась ругань, звяканье стекла и возмущенные вопли – студенты в очередной раз пытались обмануть нюхачей. Вечная борьба с проносом на территорию Академии всякого запрещенного длилась уже лет тридцать, и с каждым летом разгоралась все жарче – механики постоянно дорабатывали эйносы, студенты же искали способы их обходить. В ход шли всевозможные уловки, кроме откровенно уж вредительских – за порчу имущества Академии запросто могли выгнать провинившегося домой на целый год, удержав плату за обучение в пользу учебного заведения. А то и вовсе запретить даже появляться в его окрестностях навсегда – и подобные запреты не могло обойти никакое влияние, угрозы или подкуп.

Во всяком случае, Солдум о подобном не слышал. Сам он юркнул в неприметную дверь слева от арки, старательно пряча глаза поприветствовал хмурого охранника и, зажмурившись и задержав дыхание, шагнул под рамку нюхача. Безмолвные молитвы не помогли. Какой то из бесчисленных эйносов чутко среагировал на запах вчерашнего и немного сегодняшнего. Рамка гулко выдохнула и откуда то из-под потолка мерзко и ритмично запищало.

– Алкоголь, лекарственные препараты, немеченные эйносы? – монотонно спросил охранник, не поднимая взгляда от несвежего номера “Цепы и их владельцы”.

– Все свое ношу с собой, – отшутился Солдум, лучезарно улыбаясь и разводя руками. Далось ему это нелегко, а результат явно был далек от идеала. – Вчера был повод… Кафедра…

Самопроизвольно вырвавшееся оправдание прозвучало жалко. И уж точно совершенно недостойно нового главы кафедры эйностической биологии.

Охранника заявление не впечатлило. Его вообще мало что впечатляло. За восемь лет работы на малой проходной количество людей, слышавших от него хоть что-то, кроме однообразных вопросов про запрещенное к проносу, по-прежнему стремилось к нулю. Даже его имя наверняка было известно лишь по платежным ведомостям в канцелярии.

Солдума он обыскивал с дотошностью и неспешной плавностью опытного любовника. Пощелкал кнопкой дальномера в трости, поворошил бумаги в портфеле, проверил подкладки на одежде, близоруко щурясь облапал печати на наборе измерительных щупов и, наконец, кивнул, дозволяя потенциальному нарушителю идти дальше. Тот облегченно выдохнул и пошел к лестнице, привычно распихивая по карманам разнообразную мелочевку. Проверять на предмет внезапных потерь не стал – этот охранник не воровал никогда, или делал это настолько ловко, что ни разу не был пойман на горячем.

Впереди лежало последнее препятствие – широченная лестница, по торжественному случаю забранная пыльными ковровыми дорожками. Зелень математиков, синева химиков, краснота механиков… Все семь цветов радуги основных институтов. Ближе к полудню здесь состоится встреча с молодыми научными семенами, жаждущими расстаться с немалой суммой на обучение взамен знаний и призрачного шанса в будущем вырасти в исполинов разума, двигающих науку Кантора в светлое прогрессивное будущее. Не только полуострова, конечно, а всей Талензы, но в первую очередь все таки Кантора.

Академия весьма неохотно отпускала талантливых выпускников, зато легко расставалась с теми, кто даже после седьмого года обучения с трудом отличал ступицу от шестерни и не мог без справочника посчитать удельный коэффициент садмитной сопротивляемости меди. Таких бестолочей выдаивали целиком, до последнего серебряного гельца, после чего торжественно вручали диплом и отправляли на родину – чаще всего в чей нибудь аристократически замшелый замок в недрах материка, или ко двору очередного королька, возжелавшего приобщиться к прогрессу и высокой науке.

До начала торжеств было еще долго, поэтому лестница была относительно свободна. Стойко преодолев все семьдесят три ступени, Солдум облегченно выдохнул и направился к станции вагонеток, напоминавшей хаотично-ажурное птичье гнездо, прилепившееся под огромной паутиной расходящихся в разные стороны рельс. Терпеливо дождался свою, свежеокрашенную в веселый оранжевый цвет и скрипящую механическими суставами, плюхнулся в кожаное преподавательское сиденье и прислонил голову к прохладному стеклу.

Он всегда любил воздушные вагонетки. С тех самых пор, как шесть лет назад впервые здесь оказался и увидел это чудо механической мысли Академии Наук. Ехал он тогда не в цветном вагоне, а в неприметном сером, неторопливо везущем будущего преподавателя в административный корпус. Ехал с выпученными глазами, раскрытым ртом и сбитым дыханием, искренне восхищаясь открывающимися внизу видами: закрытыми территориями институтов, бесконечными ангарами цепов, разноцветными крышами мастерских и водной гладью Двуглавого Залива, на берегу которого раскинулся яркий, никогда не спящий Канотан-Садим, город садмов.

Правда, даже тогда у него нет нет да и мелькала мысль, что тратить безумное количество металла и эйносов на огромную паутину рельсов это весьма недальновидно и глупо, но… Впечатление она производила. А большего от нее и не требовалось – учиться в Академии хотели многие, а воочию узрев достижения ее механиков, руки отцов сами тянулись к кошелям, а ноги к задницам самых смышленых отпрысков, чтобы те скорее бежали в ближайший лекторий. И не смели уходить оттуда, пока не смогут свести дома что то подобное. Или хотя бы просто похожее.

Вагончик скрипел, ветер переливчато свистел в щели между неплотно прикрытыми створками дверей, блок двигателей под потолком басовито гудел, заглушая гомон учеников.

Отсюда, с высоты почти семидесяти шагов, хорошо видно, что изначально территории институтов закладывались в соответствии со строгим планом. Что может быть красивее и милее сердцу ученых, чем идеал часового круга, геометрическая строгость линий, делящих его на девять равных секторов. Административный, парковый и семь институтов, каждый со своей расцветкой и архитектурной стилистикой, огражденные друг от друга непроницаемыми стенами… Реальность, как всегда, внесла со временем свои коррективы – институты смешивались, откусывали друг у друга куски земли, взаимопроникали, среди одноцветных черепичных крыш возводились уродливые времянки мастерских, лабораторий и новых корпусов, которые красились как попало, а то и вовсе радовали взгляд вездесущей ржой листового металла или кое-как обструганными досками.

Может быть когда то, лет сто назад, это и напоминало с высоты строгие цветовые часы, но нынешняя Академия Наук была похожа на палитру вдохновенного художника, широкими жестами плеснувшего на дощечку красок и как следует их там размазавшего. Загибающийся голубой, островки серого, пылающий красный, занимающий почти треть круга и грозящий выплеснуться за его пределы… Оранжевый, умело откусивший под бесконечно расползающийся зверинец огромный кусок земли Желтых рядом с внешней стеной, и теперь нацеливающийся на самих Красных, чувствовал себя неплохо. И даже уверенно.

Эйносы. Всем нужны эйносы. Где бы их еще взять, в таких количествах…

Задумавшийся Солдум едва не прозевал прибытие. Вагончик пыхнул эйром, замедлился и, громыхнув отбойником, остановился. Под потолком прозвенела омерзительно громкая трель звонка, а за открывшимися дверьми приветливо моргнули тускло оранжевые светильники холла. Ворвавшийся в кабинку теплый воздух донес запахи жженого дерева, эйра, дешевого мыла и, слава Тогвию, аромат свежесваренного кофе и выпечки.

Институт Лагос встречал одного из своих новых руководителей.

– Рванулись в стороны сыны Маритара, скрываясь от пылающей зеницы Надара! – громогласно продекламировал Солдум, врываясь в лекторий и обвиняющим жестом указывая на аудиторию, – Врастали в землю, стараясь слиться с травой, прятались за камнями, тщетно избегая обжигающего взора!

Замершие ученики, до этого бурно обсуждавшие прошедшую церемонию посвящения и торжественный обед, вжались в высокие спинки лавок, спешно пряча со столов карты, книги, кости и влажно блестевшие стаканы.

Облик профессора был страшен, голос зычен, а обвиняющий перст, казалось, указывал на всех и каждого в отдельности.

– Но генерал видел их всех! “Вершитель Судеб” нависал над разгромленной площадью ванайским молотом, а грозные стволы его картечниц источали чадный синий дым. Напрасно пытался спрятать свое дряблое тело за сожженной броневозкой подлец Сарват – взгляд Надара вперился прямиком в него, пронзая насквозь гнилое нутро предателя!

Голос разносился по огромному залу, отражаясь от сводчатого потолка и легко достигая даже задних рядов – по случаю первой лекции занятых приглашенными родственниками будущих студентов и их друзьями.

– И когда трепещущее от ужаса сердце подонка пропустило удар, колени его подломились а жирная туша рухнула в теплую летнюю грязь, всякий сын Маритара узрел воочию и своими собственными глазами, как тот, кто вел их последние три года на кровавую бойню, тот, кто подвизал не только их самих, но и их семьи, близких… Все увидели, как он бесславно…

Солдум взял патетическую паузу, приглашающе протянув руки к аудитории. Та недоуменно безмолствовала.

– Как он бесславно… – повторил профессор. – Ну же, семечки, смелее! Классику надо знать.

– Обгадился? – осторожно спросил чей-то ломающийся юношеский голос с третьего ряда.

– Именно! – ликующе подтвердил Солдум, запоминая вихрастое лицо смельчака. – “Взлет и падение Маритара и его славных сынов”, третий том. Классическая литература Гардаша, между прочим, народное достояние Республики.

Он подошел к переднему ряду и ловким движением выудил из под стола смуглого парня увесистый томик в цветастой обложке, продемонстрировав его всем желающим.

– Даже не третий, четвертый… – хмыкнул профессор, отходя к кафедре и небрежно швыряя книгу на столешницу. – Через неделю верну. Все равно подобная литература в учебных корпусах, и тем более лекториях, запрещена. Да и не стоит вам в столь юном возрасте забивать головы откровенно вредными и лживыми вещами.

Аудитория недовольно загудела. Читать здесь любили, да и маритарскую сагу ценили многие – за последние пять лет она стала настолько популярной в Канторе, что в книжных лавках заветные тома было попросту не найти. Столь пренебрежительное к ней отношение…

– Почему лживым? – пискнула темноволосая девушка, вытягивая шею. – Это просто истории про настоящих героев и злодеев.

– Не в ту сторону думаете, сари, – усмехнулся Солдум, вновь поворачиваясь к слушателям, – Я ничего не имею против храброго Надара и подлеца Сорвата. Но даже в этой короткой сцене любому уважающему себя студенту кристально ясно, что “Вершитель Судеб” доживает свои последние мгновения.

– Почему? Там же дальше….

– Еще томов пять, – кивнул профессор. – Да потому что чадный синий дым из картечниц может идти лишь в одном случае – если гравики прямо в этот самый момент сгорают от нагрузки к шарговой матери, а эйр под давлением сочится через заслонку, придавая дыму сгорающего эйноса неповторимый оттенок. И в следующий раз когда наводчик спустит пружину – великолепный гравицеп разлетится на куски прямиком над крепостью Чедон. Жаль, что автор не знал таких подробностей, иначе никогда не вписал бы в повествование столь нелепую деталь.

Аудитория притихла.

– А вот вы будете знать такие подробности. И не только их, и не только знать, – развел руки в стороны преподаватель, – Кафедра эйностической биологии института Лагос приветствует вас на первом и, надеюсь, не последнем занятии, семечки. Искренне надеюсь, что вы успешно прорастете. А то случаются, знаете ли, казусы во время первой демонстрации образцов.

Кто то тихо хихикнул.

– Меня зовут Солдум Альгербо, и сегодня у нас вступительная лекция на тему “Что такое эйносы и как остаться в живых при встрече с ними”.

Он жестом фокусника сбросил покрывала с двух ближайших стендов крутанул вентили и зал наполнился громогласным ревом музыки, а на стенах заплясали разноцветные огни.

Кто то захлопал, сперва неуверенно, но его быстро поддержали соседи, и вскоре зал наполнился овациями.

Не то, чтобы демонстрация или сам Солдум так уж сильно кого-то впечатлили – но не похлопать новому главе твоей кафедры вредно… Да, пожалуй, для всего. А дураков среди собравшихся не могло быть по определению, их еще на торжественной церемонии спустили с лестницы.

Наверняка по заранее согласованным спискам.

Солдум был счастлив. Он всегда любил эти самые первые, самые важные лекции. Когда юные семечки еще не успели вкусить академической жизни, проникнуться местным духом, атмосферой… Когда глаза ясны, открыты, в голове еще гремят слова с церемонии посвящения, а зал лектория кажется огромным и таящим в себе бесконечные чудеса. Которые тебе раз за разом показывают. Чистые холсты, которым еще предстоить превратиться в дивные картины, камни, которые предстоит обтесать, руда, которую предстоит переплавить. Семена, которым суждено здесь прорасти.

На этом метафоры у него закончились, но профессор ничуть не огорчился. Голова у него не болела, спасибо запрещенным лекарственным препаратам, которые есть в каждом уважающем себя кабинете главы кафедры, а сама лекция оказалась куда оживленнее обычного. В том году Лагос вслед за Толдешом наконец начал брать стипендиатов, а значит публика была куда более разношерстная, чем раньше. Не только имперские нобили, канторские дворяне и отпрыски богатых купцов и гильдейцев, но и с десяток действительно талантливых ребят, взятых почти с улиц – и они своими немного наивными, но интересными вопросами не давали угаснуть общению.

– А как эйносы внутри получают эйр? У животных же нет помпы, да и воды надо много….

– Мы же не только воду используем, – улыбнулся Солдум. – Еще масло, алкоголь, химические реактивы… Эйр растворяется почти в любой жидкости, даже в шоколаде, просто вода надежнее и проще всего.

– А в пиве?

– И в пиве тоже.

– Хотел бы я посмотреть на кролика с шоколадом внутри, – хмыкнул кто то на втором ряду, – Ничего этого внутри них все равно нет. А они прыгают.

– А что есть внутри кролика? – спросил преподаватель. – Кто скажет?

– Кишки!

– Мясо!

– Сердце!

– Мясо!

– Кро-о-овь! – провыли из дальнего конца зала.

– И это правильный ответ, – кивнул Солдум, – Кровь это тоже жидкость, в ней прекрасно растворяется эйр. Слюна, желчь… Даже лучше, чем в воде, хотя я не рекомендую вам пытаться использовать это знание в своих устройствах.

Аудитория хохотнула.

– Легкие дышат эйром, насыщая им кровь. Сердце качает кровь, создавая давление, сосуды это давление регулируют, а эйносы… Эйносы работают. Обычно доступ к ним эйросодержащей жидкости ограничивается мышечными сфинктерами, хотя в некоторых случаях бывают и более сложные механизмы контроля, которые мы до конца еще не изучили. – профессор подошел к одному из стендов и ткнул указкой в находящуюся там маленькую, кривую костяшку, – Вот простейший двигательный эйнос, из все тех же кроликов, совершающий простейшую механическую работу. Находится в задних лапках, помогает мышцам с прыжками.

Он крутанул вентиль и закрепленный в держателе эйнос ритмично задергался.

– Движок, – поправив очки заметил черноволосый юноша.

– Движитель, – поправил его Солдум, – По стандартной классификации. Движком он станет лишь после того, как механики установят на него привод и подключат к системе подачи эйра.

Повинуясь вращению вентиля, костяшка начала двигаться быстрее, а до передних рядов донеслось едва слышное гудение.

– Животные делают то же самое, давая крови доступ к эйносу – но делают это куда ловче, точнее и изящнее нас. Там, где я могу заставить движок лишь дергаться быстрее или медленнее, да и для этого нужна целая система трубок и регуляторов, обычный глупый кролик может творить настоящие чудеса. Сгибать эйнос частично, резко, помогать себе в движении, а при необходимости прыгать на огромные расстояния.

Солдум хмыкнул и, подумав, добавил: – И не убиться при этом.

Он ловко отцепил костяшку со штатива и подошел к большому баку из толстого стекла, укрепленного полосами металла и до краев наполненного жидкостью. Приоткрыл, небрежно забросил костяшку внутрь и тут же принялся завинчивать крышку.

– Наглядная демонстра-а-ция, – пропыхтел профессор, защелкивая замок.

Крохотный эйнос внутри будто взбесился – сокращаясь и разгибаясь с такой скоростью, что дробный стук изнутри по стеклу начал сливаться в сплошной гул, вода взбурлила, а сама посудина опасно закачалась на толстых ножках.

– …Два, три, четыре… Думаю, что семь. Шесть, семь… Восемь.

Стук резко затих, а на дно бака опустилось что то маленькое, почерневшее, словно рассыпающееся на глазах невесомым пеплом – остатки эйноса.

Солдум откинул клапан на крышке, и в воздух с шипением ударил фонтанчик пара.

– И это всего лишь слабый желтый эйнос, к тому же почти выгоревший. Представьте себе, что в каждом кролике находится подобная сила. И она ему беспрекословно повинуется – иначе при первой же попытке кролика прыгнуть их бы ровным слоем расплескивало по окружающим кустикам и деревьям.

– У кроликов столько эйра нет, – заметил бледный, черноволосый парень. – Тут в баке ведер пятнадцать.

– Но и сжег маленький эйнос не так уж и много, – возразил профессор, – Хотя концентрация, давление и количество это тоже инструменты контроля. Но отнюдь не главные. А ведь существуют эйносы, которые вовсе не требуют жидкости для работы, черпая эйр прямиком из воздуха. Рога у чертагских оленей, погремушки некоторых змей, свистки гардашских визгунов, надкрылья жуков–камнеточцев…

Указка последовательно показывала на стенды, забитые диковинками.

– И это только те эйносы, о принципах работы мы хоть что то знаем. Как видят в кромешной темноте беляжки? Почему соловьи слышат свою пару за сотни миль? Откуда камнегрызам известно, где находятся пустоты в граните? И что произойдет, если кинуть их эйносы в бак? Может быть ничего, а может прежде чем они сгорят, мы с вами все умрем. Стекло толстое, но это лишь стекло.

Зал загудел. Демонстрация произвела изрядное впечатление. Мало кто из присутствующих не баловался в детстве с миской эйра и лапками кузнечиков, но всякий знал, что не стоит швырять костяшки, особенно незнакомые, туда, где много жидкого эйра. А теперь к этому знанию добавилось новое – почему именно не стоит.

– А вот взять, к примеру, обычного нюхача, – продемонстрировал залу костяшку профессор. – Все знакомы с этим устройством?

Ученики закивали. Нюхачи были известны многим, да и на входе рамки с эйносами доставили немало неприятных минут тем, кто недостаточно тщательно подбирал содержимое сумки.

– Вам оно гораздо более знакомо в привычном виде – в корпусе, с удобной крышечкой куда можно положить вещество с желаемым запахом. Поместишь туда, скажем, котлету – и рядом с жареным мясом нюхач начнет вибрировать. Только не кладите котлеты из местной столовой, разочаруетесь в жизни дня на четыре. Целое искусство, между прочим, правильно подбирать исходные реагенты запаха, чтобы не было ложных срабатываний. Но знаете ли вы, как удается подобного достигнуть? Это ведь не примитивный движитель, где достаточно просто подать эйр.

Солдум извлек из ящика стола крохотную ручную дрель, тщательно примерился к полусферическому выступу эйноса и крутанул рукоятку. В воздух полетела серая пыль.

– Мы высверливаем отверстие глубиной полторы пальца – и не думайте, что я взял это расстояние из головы. И вот туда, в самую сердцевину полусферы, нужно доставить реагент, на который будет реагировать нюхач. После чего герметично закрыть отверстие, – на поверхность костяшки легла широкая нашлепка из вязкой, черной смолки, а в руках преподавателя появился шприц с длинной иглой, – И откачать лишний воздух, в котором могут быть сторонние примеси.

Поршень шприца пошел вверх, уперся в ограничитель и Солдум ловко извлек иглу, разгладив смолу пальцем.

– Просто? Конечно просто. Настолько просто, что нюхачами не гнушаются пользоваться даже невероятно далекие от науки люди – от свинопасов до рыбаков и стражников. Но знание об этом родилось здесь, в этих самых стенах. Ценой времени, усилий и бесчетного количества загубленных эйносов. И я напомню вам, что собаки и волки пользуются ими интуитивно, без необходимости сверлить собственные черепа.

Он вновь взял в руки дрель, приставил к костяшке, но выбрал другое место – на стыке двух неровных гребней. Оборот рукоятки – и эйнос буквально лопнул изнутри мелкой серой пылью, развалившись на два неровных куска.

– Всего одна маленькая ошибка, – отряхнул руки профессор, привычным жестом извлекая из под кафедры веник и совок, – А если бы это был не безобидный нюхач, а работающая гравка? Простым перебором вариантов подобного результата не достичь, эйносы у экспериментаторов закончатся куда раньше. Нужен методичный, дотошный научный подход. Этим мы отличаемся от примитивных дикарей, способных лишь бросать костяшки в выгребную яму, не задумываясь об их ценности.

Серая пыль и обломки эйноса упали в мусорный ящих.

– Именно этим мы здесь, на кафедре, занимаемся, – продолжил лекцию Солдум, когда публика успокоилась, – Пытаемся найти закономерности, понять принципы работы эйносов и того, как живые организмы ими управляют. И как этими механизмами можно воспользоваться. Помимо этого, в Лагосе изучают устройство самих эйносов, виды их взаимодействия друг с другом, классификацию по типам, индивидуальные особенности роста и развития… У нас пять полноценных кафедр и я уверен, что вы близко познакомитесь с каждой из них.

Он прошелся перед аудиторией, обдумывая следующую тему.

– И как, получается? – беспардонно выкрикнул кто-то с заднего ряда.

– Что получается?

– Понять эти… механизмы.

– Поступайте в Академию и обязательно узнаете, – хмыкнул Солдум, смерив взглядом смуглого, лысого гильдейца с серьгой в ухе, – Могу предложить на выбор пять версий, выбирайте по вкусу. Посредством нервных окончаний, посредством эмпатических мысленных волн, посредством вибрационных колебаний окружающих тканей, посредством изменения состава эйропроводящей жидкости и волшебством.

– Волшебством?

– Мы обязаны учесть все варианты. И заметьте, это только основные версии, по которым велось больше всего наблюдений и существует самое большое количество наработок. Но всякий член Академии, включая учащихся, волен попробовать свои силы и предложить новое направление исследований. Но, боюсь, что для оглашения этого списка нам уже не хватит вводной лекции и придется поступиться ужином. А я на такое пойти не готов.

– А толку тогда от ваших исследований? Если до сих пор не можем полностью контролировать даже самые простые эйносы?

Солдум усмехнулся и назидательно покачал пальцем у виска.

– Существует лишь один эйнос, который человек научился полностью контролировать. Предоставлю вам возможность самостоятельно догадаться, какой именно. Но все остальные, несомненно, находятся в пределах границ, которые способна постичь наука.

– А такие границы существуют? – уточнил кто то с четвертого ряда.

– Только в нашем воображении, – улыбнулся профессор. – А теперь к классификации…

Вступительная лекция затянулась надолго. Вообще то, Солдум не должен был ее читать – ему, как руководителю, полагалось спихнуть это на подчиненных и величественно просиживать штаны в обсерваторной ложе с кружкой подозрительно сладкого чая. Но работать с молодняком ему всегда нравилось. Жаль даже, что время летит так незаметно – когда на окна с лязгом опустились солнечные экраны, прикрывая слушателей от бьющего в лекторий закатного света, а задние ряды неспешно засобирались на выход, он со вздохом объявил окончание лекции и предложил задавать вопросы.

– А какие эйносы самые… ну… Интересные? Из тех, что мы знаем.

Вопрос был хороший и даже, в какой то мере, традиционный. Его стабильно, в разных видах, задавали каждый год, и для ответа на него не требовалось лезть в глубины памяти или справочников – но Солдум все равно обрадовался. Эту часть демонстрации он особенно любил.

– Интересные… Сложно сказать. Они все по-своему интересны. Необычные? Они все необычны, – профессор неторопливо дошел до ниши в углу зала и взялся за рукоять гравитележки, – Необычно ли птице призвать бурю? Необычно ли пустынной лисице сплавить камень в стекло?

Он выкатил тележку в центр зала, усыпил гравку и похлопал по чему то большому, плотно прикрытому оранжевой тканью.

– Все эйносы так или иначе объединяет одно – это костяшки. Из однородного, твердого материала, пусть и с разными свойствами и разной плотности, что позволяет им совершать механическую работу. Но есть как минимум одно исключение.

Солдум сдернул покрывало, открывая публике две огромные стеклянные бутыли в рост человека. На дне каждой вяло шевелилось что-то зеленое. Поворот рычага зажег светильник под потолком, ярким конусом света освещая тележку и ее содержимое. Кто то ахнул от отвращения.

– Гразги!

– Малый зеленый слизень Гразовского, – поправил Солдум, – Не опускайтесь до жаргонных названий хотя бы здесь, в стенах Академии. Хотя не спорю, гразги звучат гораздо более емко.

Он постучал по левой бутыли длинным пальцем. Ворочавшийся на дне слизняк попытался забраться на стену, сорвался и медленно пополз в противоположную сторону.

– Граз… Слизни Гразовского это пока единственные в своем роде живые организмы, чьи эйносы не имеют твердой формы. Даже среди насекомых и моллюсков это особый случай, твердые элементы эйносов есть у всех – от улиток до червей. Лишь эти слизни отличились. В их организмах попросту нет твердых элементов, ни одного. Ни единой песчинки.

– Так может у них нет эйноса?

– О нет, он там есть, – усмехнулся Солдум, – И не один. Слизе… Гразг и есть эйнос. Вся их плоть работает как костяшка – и даже не пытайтесь спрашивать, как это происходит. Мы этого пока не знаем и я не уверен, что когда нибудь узнаем. Само существование гразгов будто злобная насмешка над всем тем, что мы привыкли считать естественным. Жидкие эйносы, представьте себе? А что, если гразги не уникальны и нечто подобное существует… Допустим, в кролике? Просто мы об этом пока не подозреваем?

Он зачерпнул из стоящего на тележке ведра горсть опилок и щедро сыпанул их в левую банку. Затем вылил туда же стаканчик эйра.

Слизняк оживился и деловито принялся ползать по дну, оставляя за собой полосы идеально гладкого стекла.

– Зато мы приблизительно знаем, что именно они делают. Все из вас сталкивались со слизнями Гразовского – стоит упустить момент, и зловредные твари растворят и уничтожат почти что угодно. От крыши дома до стальной опоры моста. Бесследно пропадают кирпичи, кастрюли, древесные пни… Кто из вас хоть немного знаком с химией?

Руку подняла рыжеволосая девушка в зеленом гарбе.

– Принято считать, что зеленые слизни выделяют особую, всерастворяющую кислоту, которая может полностью, без следов и остатка уничтожить почти что угодно, кроме стекла. Возможно ли такое с точки зрения химии?

– Нет, профессор. Любая реакция непременно сопровождается выделением продуктов распада, будь то газ, жидкость или выпадение осадка.

– Не совсем научно, но суть верна. Считается, что гразги растворяют вещества и поглощают их поверхностью тела – но не существует таких веществ, которые одинаково бесследно уничтожают и металл, и резину, и древесину, да еще в таких количествах. Когда слизни поглощают, не происходит ни выделения газа, ничего. Предметы просто бесследно пропадают. – Солдум опрокинул ведро с опилками над банкой, засыпав гразга целиком, – Дадим ему пару часов, и от древесины не останется и следа. А знаете что самое интересное? Вес самого гразга при этом практически не изменится.

Публика зашумела. Отношение к слизнякам у многих колебалось между “немедленно уничтожить” и “какая невыразимая мерзость”, поэтому такие подробности вызывали отвратительный, но живой интерес.

– Причем работает этот механизм поглощения лишь тогда, когда в воздухе присутствует эйр. Без него гразг способен употреблять лишь органику, да и ту не всю и в очень малых количествах. Вывод напрашивается сам собой – их эйнос позволяет поглощать и, согласно общепринятой теории, где то запасать вещества. Выделяемая ими химически активная слизь лишь способствует этому процессу, является его катализатором – но отнюдь не способна на подобное сама по себе.

Солдум задумчиво посмотрел, как растворяются опилки на спине гразга.

– Мы предполагаем, что это как то связано с их ростом и размножением, но до конца не можем быть уверены. В лабораторных условиях гразги просто живут, не делая попыток разделиться, а понаблюдать за ними в живой природе… – профессор скривился, докрасна раскалил указку и невесело хмыкнул, указав на банку, – Сами понимаете.

Копошащийся в опилках слизень дернулся и отполз к дальней стенке.

– И это все? – уточнил кто то с задних рядов, – Или у них есть еще сюрпризы?

– Ах да, конечно, – спохватился Солдум, – Еще как есть.

Он подошел ко второй банке, где неподвижно сидел точно такой же по виду слизень, и приблизил раскаленную указку к стеклу. Гразг не отреагировал.

– Как видите, здесь сидит еще одна особь. Точно такая же, но с одним крохотным отличием… – профессор сделал театральную паузу и замогильным голосом произнес, – Эта особь мертва!

Внутрь полетела горсточка опилок, и предположительно мертвая особь бодро принялась их подъедать. В рядах учеников послышались смешки.

– Зря смеетесь, – улыбнулся Солдум. – Я лично с десяток раз ударил по этому слизню вон тем молоточком, который в углу стоит.

– Гразгов тяжело так убить, – заметил кто-то. – Надо огнем.

– Ни один живой организм не способен существовать после подобного. Законы природы и биологии не отменишь – там и уничтоженные сосуды, и необратимо поврежденная мышечная ткань… Поверьте, уже после первого удара гразг был биологически мертв. Если захотите лично в этом убедиться, идите в двадцать третью лабораторию в нерабочие часы, возьмите Окуляр Фернуччи и сравните ткани живой и мертвой особей. Только не забудьте защитное снаряжение и попросите лаборанта присутствовать.

Публика загомонила.

– Мертвый гразг не может жить, но он и не живет. Он просто поглощает все, до чего может дотянуться, не пытаясь скрыться, спрятаться и практически не реагируя ни на что вокруг. А если почует живую особь, то ползет к ней и без сопротивления ей поедается. Долго они так существовать не могут, срок их жизни измеряется неделями – но этого вполне достаточно, чтобы доставить кучу неприятностей. Дохлые слизняки не прячутся, не ищут укромные, влажные и темные места – они просто уничтожают все, до чего дотянутся. А потом несут себя и добычу тем, кому повезло больше. И это тоже результат работы их эйноса.

Закончив речь, Солдум отдышался, попил воды из графина и с удовольствием посмотрел на зал. Как и всегда, рассказ про гразг… Малых слизней Гразовского вызвал настоящий ажиотаж. То тут то там вспыхивали спонтанные обсуждения, со вскинутыми руками, распахнутыми ртами и горящими глазами. Неудивительно – зловредные твари всегда вызывали у людей науки нездоровый интерес, а подобные откровения его лишь подогревали.

– Если кто хочет узнать еще много нового и интересного про особенности биологии гразгов, записывайтесь на семинары к профессору Чеглаю Тистаго, из все в той же двадцать третьей лаборатории. Он ее почти никогда не покидает. Только не забудьте сменную одежду и коричневую гард-пасту. На этом я вступительную лекцию объявляю завершенной.

Солдум бросил взгляд на часы и с сожалением дернул за рычаг под кафедрой. По лекторию пронесся мелодичный звон колокольчиков, а затем невыносимо хриплый, прокуренный голос гулко объявил: “О-О-ОКОНЧА-АНИ-И-Е ЗАНЯ-А-АТИЯ!”, вызвав среди семечек перепуганные возгласы.

Уже выходя из зала профессор хлопнул себя по голове, помянул шарга и направился к толпящимся у баков со слизняками ученикам.

– Если кто то из вас подумывает о том, чтобы целиком и полностью посвятить всего себя изучению слизней Гразовского, считаю своим долгом предупредить, что не стоит этого делать.

– Это почему? – недоуменно спросил кто то из взрослых гильдейских.

– Статистика, – пожал плечами Солдум. – Научный люд не верит в дурные приметы, но гразги сами по себе дурная примета. Только за последние десять лет из тех, кто плотно ими занимался, двое сошли с ума, трое погибли, один лишился руки и половины лица, а мой предшественник так и вовсе был объявлен в розыск по всей Талензе.

– За исследования гразгов? – недоверчиво хмыкнул какой то имперец.

– За тайные эксперименты на людях и восемнадцать изуродованных трупов в лабораторном корпусе, к которым они привели, – пояснил профессор. – И это только за последние десять лет. Как я уже сказал, ученый люд не верит в дурные приметы, но лишь глупец не примет подобное к сведению.

Подойдя к двери своего нового кабинета, профессор с затаенной гордостью провел пальцами по сияющей свежей медью табличке, гласящей о том, что именно здесь работает глава кафедры эйностической биологии, досточтимый садм Солдум Альгербо.

Ручка тяжелой дубовой двери повернулась и досточтимый садм погрузился в уютную прохладу кабинета, где в недрах секретера ждали своего часа запрещенное в Академии офальское и мешочек не менее запрещенных лекарственных препаратов.

Все таки не каждый день тебе исполняется сорок лет и дают целую кафедру.

Пусть даже этот день и был вчера.

Глава 1

– Папа!

Брак застонал и перевернулся на другой бок. Нестерпимо зачесалась щека.

– Па-а-апа! Пап! Папа!

Детский голос звенел, казалось, прямо над ухом. На прикроватной полке дребезжала витой рукояткой ложка, с вечера оставленная в предусмотрительно наполненной тоником кружке. Рядом с кружкой стоически засыхал вялый желтый цветок.

– ПАПА!

– Да заткни ты его!

Мужской голос. Хриплый, рассерженный. Неудивительно. Сквозь неплотно прикрытые ставни тянулась через всю комнату вертикальная стена света, в которой задорно танцевали потревоженные пылинки. Все еще поздний, весенний – но рассвет.

– Ма-ама!

Глухой удар, металлический звон, грязная ругань. Плач ребенка.

– Каждое утро, каждое утро…

– Козье молоко попробуй, с пустырником.

– Хлеб разжуй, дура.

– Благослови вас Килдагамер, покровитель непрошенных советов.

– Катись к шаргу, святоша…

– Папа!

Брак, наконец, нашел себе в силы перевернуться и почесать злосчастную щеку. Пальцы привычно утонули в бороде – короткой, но жесткой, неприятно покалывающей подушечки пальцев. Он давно и с радостью избавился бы от нее, но борода скрывала возраст, придавала солидности на переговорах и вроде как нравилась Алсиане. И Талшане…

Скандал внизу разгорался подобно степному пожару – неостановимой и неотвратимой стеной пламени, остановить которую сможет лишь неистовый ливень…

– Заткнулись, ублюдки! Считаю до пяти…

– Папа! – в детском голосе звучала неподдельная радость.

Неистовый ливень или встречный пожар. Так даже быстрее.

– А ты сумеешь? До пяти то?

– Пересчитать твои оставшиеся зубы мне хватит. – голос говорившего сочился хладнокровием и той самой, почти вещественной угрозой, от которой невольно цепенеет затылок и поднимаются волоски во всяких интересных местах.

Хороший голос. Чувствуется мастерство и немалая практика. Или даже врожденный талант.

Брак широко зевнул, размял шею, почесал интересные места и уселся на кровати. Сон ушел и развеялся так, как это всегда происходит при внезапном пробуждении – оставив после себя едва слышный запах гари, чье-то неровно обгоревшее лицо и затухающий синим перезвон.

Чердак, который он уже третий год снимал у милейшего нойта Агдыза Агдыза и его сварливой супруги, был почти идеален. Просторный и тесный одновременно, неуловимо напоминающий кузов родного трака – здесь тоже надо было перемещаться осторожно и вовремя пригибаться, чтобы не рассадить лоб об нависающие балки, на плоскую крышу вел условно-круглый люк, запиравшийся изнутри длинным рычагом замка, а полусфера окна со стоящими под ним письменным столом и удобным креслом здорово напоминала водительское место. Разве что картина за мутными стеклами не сменялась – все та же дощатая набережная Северной Ямы, все тот же залив и бесконечный океан.

Треть чердака занимала закрытая техническая комната, где сонно пыхтели компрессоры, сопел нагреватель и булькала вода в баке – удивительно холодная и затяжная зима наконец закончилась и сложная система обогрева “Трех Пе” получила заслуженный, долгожданный отдых. В обязанности Брака входила настройка, осмотр и обслуживание всего отопления и водоснабжения дома, к тому же периодически приходилось наведываться в подвал для починки компрессоров освещения и баков купален… Фактически, на механике держалась вся техническая начинка таверны, благо делать там особо было нечего – знай себе латай, протечки и выжигай скопившуюся плесень.

За это Брак получал солидную скидку на комнату, почти бесплатные завтраки и повышенное внимание дочери Агдыза, которая то и дело приглашала его откалибровать подозрительно мерцающие светильники, разобраться со зловеще хрипящим нагревателем или настроить паутинный станок. Механик был не против.

Накачав воды в бачок и как следует его прогрев, Брак тщательно умылся, пригладил ежик коротких, черных волос, задержав руку на шишках. Растут, шарг их подери. Скоро одних волос уже будет недостаточно и придется носить шляпу постоянно, чтобы их прикрывать. Не то, чтобы это было проблемой – в Доминионе, особенно в городах, вообще редко встретишь кого без головного убора. Но само наличие над висками этих уплотнений сильно напрягало калеку, как и скорость их роста. За одну только прошлую зиму они прибавили в диаметре минимум полпальца.

Приведя себя в относительный порядок и прополоскав рот разбавленной мятной жженкой, Брак придирчиво прошелся вдоль стойки с протезами. Легкий алюминиевый сразу отмел – сегодня вечером понадобится надежность. Точно так же были забракованы пружинный, с тремя опорными точками, анатомическая копия человеческой ступни с искусно сведенными пальцами и тяжелый стальной, с шипами и острыми гранями – все они были удивительно бестолковы и надевал их Брак всего пару раз. Да и сводил больше от скуки, чем по нужде.

Хотя самым бестолковым заслуженно считался боевой – хищно блестевший полированным фальдийским сплавом, с массивным шарниром, который откидывал ступню в сторону высвобождая скрытое в голени дуло жахателя. Нет, идея совместить протез и оружие была великолепна и оставалась таковой до тех самых пор, пока не пришла пора оружие испытывать.

Брак об этом эпизоде не любил вспоминать. Хорошо, что догадался жахать без свидетелей, а до костыля было недалеко ползти. Чудесное скрытое оружие щедро подарило ему две незабываемых недели ощущения себя бессильным хромым калекой – того самого чувства, от которого он едва успел отвыкнуть. Наверное, стоило установить банку поменьше, или поиграть с крепежом… Но повторять опыты не было совершенно никакого желания.

Поэтому Брак выбрал самый простой, проверенный и надежный протез – из легкого авиационного сплава летрийцев, с ребристой стальной подошвой и скрытым в голени тайником для мелочевки и ножа. Человеческую ногу он хоть и отдаленно, но напоминал, легко влезал в сапог и надежно там фиксировался, а вставки податливой меди на местах сгибов позволяли легко двигать им как обычной, живой конечностью. Не то, чтобы медь была нужна позарез – механик был уверен, что сможет нормально ходить даже на ноге из чистого рефальда, но эйра и сил на медь уходило всего ничего. Да и менять усталый, золотисто-розовый металл приходилоь куда реже – медь на диво пластична.

Брак успел настолько привыкнуть к протезу, что иногда рисковал даже немного пробежаться – странное, незнакомое ощущение, будто тебя хватает за плечи и трясет великан, каждый шаг отдается во всем теле разом, а земля так и норовит вздыбиться стеной и больно ударить руки. Зато ветер в лицо и гордость за то, что смог совершить ранее невозможное для себя… Они окупали все. Кроме сбитого дыхания, саднящего колена и ноющей поясницы, поэтому бегал Брак все-таки редко и недалеко.

Снарядив искусственную ногу, он выпил кислый тоник, избавляясь от последствий вчерашних посиделок в кабаке, накинул куртку, сгреб в сумку с десяток запечатанных конвертов, наглухо свел все замки и напоследок окинул взглядом свое жилище.

Скромно. Пустовато. Безжизненно. Ему часто это говорили те немногие, кого он впускал в свою берлогу. В основном девушки. Их стараниями на стенах появилась пара цветастых металлографов, на тумбочке – стеклянная ваза, куда он вечно забывал ставить цветы, и даже нормальная кровать взамен узкой, жесткой лавки. И все равно на полноценное жилье чердак не тянул – о чем ему тоже неоднократно говорили, аккуратно намекая на то, что помещению отчаянно не хватает женской руки. Да и вообще, постоялый двор это для грязных кочевников, понаехавших островитян и прочих сараков, но никак не для уважаемого гильдейского механика с меткой и собственной мастерской.

Брак со всем соглашался, кивал и покорно вешал на стену очередную плетеную из пустырника циновку, крашенную осыпающейся от сухости охрой. Лично для него комната в “Трех Пе” так и не стала домом, несмотря на все старания. Место для ночевки и зимовки, склад книг и мелких памятных побрякушек, которыми побрезгует даже самый неприхотливый вор… И, конечно, свободный доступ в Северную Яму, ради чего все и затевалось. Но никак не дом.

Тот давно уже замело песком где-то далеко на юге.

Уже выходя, Брак спохватился, опять вспомнив, какой сегодня день. Воткнул булавку в шестую ячейку оранжевого сектора календаря, вскрыл немудреный тайник в стене, достав на свет приветственно блеснувший офицерский клинок.

Сегодня шестой изгод весны. А это значит, что ножу вновь предстоит работа.

Глаза совы на набалдашнике трости вопросительно сверкнули, но молодой механик покачал головой и закрыл тайник.

Не сегодня.

А еще лучше – никогда.

Завтракал Брак снаружи, на крытой веранде с видом на набережную. Без особого аппетита проглотив пережаренную яичницу с посыпкой из сушеного мяса с перцем, он запарил кубик вурша, опрокинул в кружку крохотный стаканчик облепиховой наливки и умиротворенно откинулся в кресле, наблюдая за портовой суетой.

Весна в этом году поздняя, но наступила как-то совершенно внезапно. Еще позавчера над устьем Таризалы бушевала исполинская снежная буря, пронизанная паутиной молний и синих вспышек, а сегодня рассветное солнце уже вовсю сушит многомесячную уличную грязь. Словно Зеркальный Котел, в кои-то веки выступивший на стороне людей, отвесил зиме прощальную оплеуху, с позором изгнав ее с Гардаша до самой осени.

Напоследок, правда, в очередной раз обрушив ударом стихии многострадальную водокачку у третьего пирса, на этот раз продержавшуюся всего три недели. У перекореженных опор суетились портовые рабочие, нависала стрела крана и сверкало синим, а в воздухе плавали ругань и проклятия. Ругали, в основном, островитян, из за чьих происков в ближайшие дни пресную воду на суда придется доставлять по старинке, телегами и ведрами.

Зачем доминионцам ломать ржавую громадину никто толком не знал, но подобные вещи мало кого интересовали. Злость искала выхода и находила его. Пока всего лишь на словах, но… Брак такое поведение понимал и всецело одобрял.

В Яме вообще было принято ругать островитян. Не конкретных, а вообще, в целом. За последние годы над Гардашем беспрерывно сгущались тучи и ощущалось предгрозовое напряжение, когда от малейшего порыва ветра может полыхнуть ослепительной молнией. Формально, город на границе Вольных Земель принадлежал Доминиону, а значит власть островитян распространялась и на него. Вот только Островной квартал, где располагались посольства и торговые представительства крупнейших доминионов, с каждым годом все больше напоминал осажденную крепость, а многочисленная стража – ее гарнизон. Цепы регулярно подвозили свежую торговую охрану в цветастых гарбах, подозрительно крепких механиков с тяжелыми саквояжами и диковатого вида нойтов якобы для черной работы. Вот только темная кожа дикарей была украшена отнюдь не мирными изображениями рыбок, обозначающими касту работяг, а топорами, зазубренными гарпунами и совсем не рыбацкими трезубцами.

– Еще кипятка? – склонился над столиком Агдыз Агдыз, вопросительно изогнув бровь.

На его лбу, сползая по выбритым вискам на короткую шею, зеленела татуировка с оплетенной лохматыми водорослями жемчужницей. Створки раковины были приоткрыты, демонстрируя три горящих золотом и перламутром горошины – знак принадлежности к высшей касте островных дикарей.

Брак покачал головой, залпом допивая вурш.

– Спасибо, Аг, не стоит. Пора уже.

– До парома еще долго, – заметил нойт, забирая пустую посуду. – Печева вчерашнего положить?

– Не надо, зайду по дороге к лиорцам. Если будут письма, оставь за трубами.

– Вечером к нам? Или опять будешь ловить кракена в этом ржавом болоте? Рано или поздно ты его поймаешь, на свою беду. Талшана расстроится…

– Не в этот раз, – хмыкнул Брак. Он не понаслышке знал, как расстраивается Талшана, и в целом был не против. – Если что, переночую в мастерской.

– Мужчина должен ночевать дома, – назидательно постучал пальцем по столу Агдыз Агдыз, – Лишь юноши могут позволить себе устать, обессиленно рухнуть на дно и позволить волнам нести себя по океану отражений. Мужчина сжимает зубы, берет весло и возвращается домой с добытой рыбой.

Со всеми своими татуировками, черной кожей, огромным ростом и ворохом со вкусом подобранных украшений, Агдыз Агдыз производил на людей впечатление. То ли диковинного, всезнающего мудреца, особенно когда начинал сыпать двусмысленными метафорами, то ли полудикого бессловесного громилы, когда молча вышвыривал буянящих посетителей из зала таверны. Иногда по двое за раз.

Даже странно, что его заведение не называлось более звучно. “Великий Океан Отражений”, или “Пальмовый краб в лучах заката”. Что-то этакое, странное, экзотическое, привлекающее внимание. Но никак не “Три Пе”, что расшифровывалось до банальности просто: Поесть, Попить, Поспать.

Хотя, злые языки частенько называли таверну “Четыре Пе”, добавляя к списку еще одну физиологическую потребность организма, прямо намекая на доступность местных разносчиц и подозрительно задранные цены на услуги купальни.

Не без оснований называли, кстати.

– Предпочту разбудить движок и доплыть с ветерком, – улыбнулся Брак, поднимаясь с кресла. – Аг, у тебя когда нибудь закончатся эти островные мудрости? Или ты их на ходу сочиняешь? Я общался с разными нойтами, но ты – самый занудный из них. Я даже записывать уже прекратил.

– Всякий глупец может найти у моря красивую раковину, но лишь мудрецу хватит терпения отполировать ее до зеркального блеска и увидеть свое отражение.

– А потом продать глупцу? – усмехнулся Брак, бросая на стол пару зеленых кри и поднимая за тулью широкополую шляпу, – Осторожнее, Аг, ты сбрасываешь якоря на полном ходу. Еще пара таких откровений и я окончательно решу, что ты не островной мудрец, а просто словоблуд и шарлатан с хорошо подвешенным языком.

– Сок неспелого кокоса утоляет жажду лучше, чем забродивший – расплылся в улыбке нойт, сгребая недельную плату широкой ладонью, – Хоть пьянит и слабее. Удачи в клетке. Не забудь нож.

– Оружие как женщина – даже если забудешь, какой сегодня день, она о себе напомнит. И тебе хорошего дня.

По дороге к парому Брак заскочил в лиорскую пекарню, откуда вышел с тяжелым пакетом из зеленоватой водорослевой бумаги, откуда одуряюще пахло лимоном, корицей, рыбой и свежей выпечкой. Лиорской пекарня была только по названию – семья Алсианы перебралась на материк два поколения назад, так что они давно уже считались коренными доминионцами, а гарбы доставали из сундуков исключительно по праздникам.

Хотя вывеску владелица подумывала сменить, или хотя бы избавиться от провокационного сочетания зеленого и белого – мало кому захочется прятаться в доме под лиорскими флагами, когда по улицам гуляет разгоряченная толпа, на все лады кроющая руганью островитян и ищущая острых ощущений.

До сих пор подобные стихийные прорывы народной любви к архипелагу удавалось вовремя тушить. Пару раз справлялась стража, один раз с вдохновенной и немного испуганной речью выступил мэр, и трижды пострадала злосчастная водокачка, некогда возведенная рукастыми валантцами в дар городу. Но рано или поздно этот нарыв обещал все-таки прорваться – с брызгами, болью и кровью.

Брак шел вдоль пристани, жуя сдобное рыбное печенье и степенно кивая знакомым. Их за последние годы завелось немало, от портовых грузчиков до владельцев крохотных, пока еще пустующих рыбных прилавков. Просоленные пирсы по большей части пустовали – пользуясь хорошей погодой, рыбаки и ловцы эйра вышли на охоту пораньше, стремясь поскорее выгрести все ценное из дальнего конца залива, на ясно различимой под утренним солнцем границе соленой и пресной воды. Самое оживление начнется здесь часа через три, когда рыбацкие шхуны и катера, ломясь от свежего улова, придут на разгрузку.

Кое-какое оживление виднелось лишь у самого дальнего, исполинского причала, приткнувшегося под боком у форта береговой охраны, прикрывающего выход из устья. Там загружалось тяжелое транспортное судно под флагом Аркензо – приземистое, массивное, опутанное хаотической мешаниной мачт и лееров и растянутое на якорных цепях подобно гигантскому водяному жуку, угодившему в паутину серебрицы.

Такие суда чем то напоминали морские гигатраки – носили уникальные имена, сводились годами, а по защищенности и количеству оружия могли дать фору маленькому острову. И даже их огромного запаса прочности едва хватало на то, чтобы принимать прямые удары эйровых штормов, да и то при условии, что поблизости нет берега или мелководья.

Вот и сейчас “Второго Хранителя” облепили механики, тщательно латающие повреждения обшивки, а в пузырящуюся воду уходили с палубы тяжелые цепи кессонов с подводниками. Периодически железные бочки поднимались на поверхность натужно гудящим краном, мокрые и голые островитяне сливали воду, закачивались свежим воздухом и ныряли обратно.

Брак не понимал, что мешает подавать воздух прямиком под воду через гибкие шланги, но с непрошенными советами не лез. Да его бы и не пустили – вокруг огромного причала постоянно дежурило жидкое кольцо красно-белых охранников, разрядными палками отгоняющих лезущих со своими лотками торговцев и ищущих работу грузчиков.

“Второму Хранителю” не требовалась сторонняя помощь, островитяне прекрасно справлялись с погрузкой сами. Громадная телескопическая стрела крана без устали порхала между палубой и берегом, отправляя в недра корабля все новые порции металла, бревен, ящиков… Все те товары, что долгой зимой стекалось на склады Ямы ручейками речных горж, цепами вольных торговцев и траками кочевников.

К чему гонять десятки цепов через океан, когда один такой водный исполин может за один рейс доставить на Аркензо полугодовую выработку пяти лесных факторий? Или привезти в своем бездонном трюме пару сотен наемников, якобы для защиты посольства?

– Хватит нас грабить! – истошно заорал кто-то над ухом Брака. Занятый собственными мыслями, тот даже не заметил, как едва не врезался в плотную группу людей на пристани.

– Вон с Гардаша!

– Доминион не ваш!

А вот и причина, почему пустуют пирсы. Разношерстная толпа состояла в основном из портовых рабочих, гильдейцев и мелких торговцев, но встречались среди них гарбы доми, и даже богатые одежды жителей верхних кварталов. На куртках то и дело мелькали зеленые нашивки с изображением трехпалой, стальной птичьей лапы, сжимающей какой-то брызжущий ярко-красным соком фрукт.

О том, чего хотят собравшиеся, догадаться было несложно. “Сыны Гардаша” за последний год набрали в Яме немалую силу, да и не только там. Звонкое название, узнаваемый символ, простая и понятная цель… Да кто вообще любит этих островитян?

Подобные сборища появлялись много где, от Джаки до Нью-Арка. Вели себя мирно, лишь орали непристойности, но по мере сил мешали доми спокойно существовать. Местные власти разводили руками, дескать, что мы можем сделать? Воля народа.

Доми скрипели зубами, укрепляли стены островных кварталов и выписывали с островов охрану.

– Какого шарга они везут сюда это? – закричал какой то бородач, указывая пальцем на причал.

Из недр “Хранителя” вальяжно выруливала красно-белая броневозка, напоминающая исхудавшую, облезлую таргу. Толстые стволы скрапперов на крыше были плотно затянуты серой тканью, но обмануть подобная маскировка никого здесь не могла. Уж на что, а на боевые машины жители Ямы насмотрелись во всех их видах.

Вслед за первой броневозкой из трюма показалась вторая, абсолютно такая же.

– О, можно начинать, – радостно заорал при виде машин молодой русоволосый парень в летной куртке. Увидев Брака он на секунду сбился, затем спрыгнул с импровизированной трибуны, выстроенной из ящиков и уложенного на бок ворота, подошел к калеке и распахнул объятия, – Четырехпалый! Решил наконец поучаствовать в жизни города? Давай сюда, на ящики. Сейчас покажем им материковое гостеприимство.

– Привет, Марг, – приобнял его Брак, – Просто мимо проходил.

– Ну и зря, – укорил его цеповод, – Сегодня мы позволяем им кататься по нашим причалам, а завтра они будут кататься по нашим домам!

Брак хмыкнул, толпа вокруг заревела. В сторону причала полетел чей-то дырявый носок, набитый ракушечным крошевом.

– Не хочу, – покачал головой калека. – Да и времени нет, “Большая Гуза” скоро отходит. Я заскочу к вам вечером. Развлекайтесь.

– Зря, Зря! – пропыхтел Марг, карабкаясь обратно на ящики. Обернувшись, он полушепотом добавил: – Захвати пару бутылок горлодера, отметим.

– Слезы? Или…

– Или! Все, некогда! – выдохнул цеповод, распрямляясь на ящиках во весь рост.

Поза его была горделива донельзя, глаза горели огнем, а непослушные волосы картинно лежали на лице. Прокашлявшись, он обвиняюще воздел руку в сторону колоссального корабля, поднес ко рту рупор и заорал.

– Доколе мы будем терп…

Брак ухмыльнулся, протолкался через толпу и пошел дальше, сопровождаемый подозрительными взглядами заметно нервничающих охранников. Слушать пламенную речь Марга он не собирался – актерскими талантами тот не блистал, зато обладал достойной драка глоткой и вдохновляющей внешностью, так что заводил толпу легко и непринужденно. До кровопролития не дойдет точно – угроза появления шарков сводила на нет шансы на бойню по столь пустяковому поводу, а вот позицию “Сынов Гардаша” эта выходка Марга точно донесет до островитян и жителей Ямы.

Калека улыбнулся, достал из кулька лимонную печеньку и, жуя на ходу, побрел к ржавой громаде парома.

Сзади доносились громогласные сравнения доми Аркензо с ненасытными гразгами и пожелания навестить гостеприимное морское дно по пути назад. Толпа согласно и угрожающе гудела.

Если раньше механик еще сомневался, что Марг своей вдохновенной речью заставит островитян занервничать, то после сравнения с гразгами сомнения улетучились.

Все же, не зря Брак три ночи подряд готовил ему текст.

Паром “Большая Гуза” терпеливо ждал своих пассажиров, зачем-то решивших навестить южный берег. Таризала здесь уже расширялась настолько, что различить, где заканчивается река и начинается залив, можно было лишь приблизительно. Границей было принято считать островок почти в самом центре устья, где за каждый клочок скалистой земли толкались боками форт доминионских пограничников, таможня и перевалочные склады. Дно здесь резко уходило вниз, что позволяло огромным груженым паромам без лишних трудностей преодолевать великую реку.

Плыли до острова минут двадцать, которых механику как раз хватило, чтобы дочитать вступление к “Пяти ступеням усталости металла”. Выше по течению находились еще две паромных переправы, поменьше и побыстрее, но добираться оттуда до мастерской пришлось бы через половину Южной Ямы. Брак не хотел лишний раз в одиночку бродить по свалкам, поэтому пользовался ими редко. А вот “Большая Гуза”, хотя плыла она возмутительно неспешно, да еще и требовала пересадки на “Гордость Таризалы”, прибывала именно туда, куда нужно – в гигантский ржавый муравейник бесконечных мастерских, ангаров и питейных заведений, вотчину кочевников, вольников, рабов и прочего людского сброда.

Брак иногда признавался себе, что находиться там ему нравилось куда больше, чем в сытой, сонной Северной Яме. Но ночевать на юге он бы лишний раз не стал.

На таможне гостей с северного берега никто не трогал – задачей местных стражников было не пускать в Доминион всякую подозрительную шваль, в обратном же направлении путешествовать можно было относительно спокойно. Брак сменил паром на слегка задержавшуюся в пути “Гордость”, заплатил три чешуйки за проезд и уселся на крыше с окуляром, пока складские рабочие спешно перегружали зерно и какие-то бочки. Рядом на лавке читал газету смутно знакомый республиканец с пузатым чемоданом на коленях и в толстых очках, который вежливо кивнул калеке, прежде чем погрузиться в дебри политической жизни Гардаша.

Брак привычно осмотрел стоянки гигатраков, отметив про себя отсутствие “Глоталы”, проверил крышу своей мастерской – не сгорела ли за ночь, понаблюдал за воздушными выкрутасами какого-то желтого флира, после чего убрал окуляр в сумку и потянулся за книгой.

– И что там? – поднял взгляд республиканец, отрываясь от газеты и раскуривая железную трубочку. Акцент в его речи был едва уловим, что сразу выдавало бывалого путешественника.

– Подковы уехали из под тряпки, – пожал плечами Брак, доставая свою трубку, – Пыль с юго-запада, треть перегона, так что к вечеру новые прибудут. В сранке опять крышу жарят.

– Прошу прощения? – недоуменно спросил его собеседник. – Подковы? Сранка?

Или не очень бывалого. В Вольных Землях он явно раньше не бывал.

– Стальные Подковы это Семья клана Люторогов. Их гигатрак называется “Глотала”, и всю последнюю неделю он стоял на якорях возле того желтого пятна, – протянул окуляр Брак, затянувшись трубкой, – Местные называют это место ссаной тряпкой, потому что там постоянно воняет мочой от дубилен. Сранка это "Сраное Гнездо", кабак вольника Клеуса по прозвищу Третий Лишний. А жарить крышу значит чистить ее от гразгов.

– К… колоритно. А пыль?

Республиканец перевел окуляр на горизонт, где даже при десятикратном увеличении с трудом можно было разглядеть крохотное бурое облачко.

– Какая-то Семья, скорее всего, – пояснил Брак. – Облако шагов сорок в высоту, а значит пылит гигатрак, причем не в одиночестве. Иначе бы мы с такого расстояния ничего не увидели. Если так подумать, странно, что “Глотала” снялся со стоянки ночью – обычно кочевники отбывают с помпой и шумом, ведь для Семьи посещение Ямы отнюдь не рядовое событие. Значит, можно предположить, кто именно их спугнул.

– Здесь же мирная территория, – удивился его собеседник. – Мне неоднократно говорили, что в Ржавой Яме конфликты между кланами строжайше запрещены. И на всей территории действует негласное правило…

– Кем запрещены? – с иронией перебил его Брак, – Самими кланами? Любой договор о ненападении держится лишь до того момента, пока не ударят первые баданги. И что будет дальше не сможет предсказать даже сам Тогвий. Надеяться на вояк Доминиона здесь еще бесполезнее, чем молиться в храме.

При упоминании святого республиканец машинально потрогал грудь, где под меховой курткой пряталась тонкая серебряная цепочка. Механик, не обращая на него внимания, выудил из сумки блокнот и принялся листать исписанные мелким, угловатым почерком страницы.

– Так, подковы, подковы… Ага, вот оно! – пробормотал Брак, найдя нужную страницу, – У Подков конфликты с Грязелазами, Зелеными и… Ну, это не интересно, из-за такого со стоянки ночью не снимаются. Где тут серьезное… Кровная месть, три уничтоженных трака… Ого!

Он хмыкнул, ведя пальцем по бумаге, сделал пометку грифелем и убрал блокнот обратно в сумку, под любопытным взглядом собеседника.

– Скорее всего, там пылят Черепахи, Дырявые Панцирники. У Подков с ними война на уничтожение из за давних разборок Патриархов, на одной стоянке им делать нечего. Особенно сейчас, когда из других гигатраков в Яме только “Дымный Чудила”, а его в качестве арбитра никто в расчет не берет. Нет на “Чудиле” мощных баданг, да и Семья слабая. Вот и расходятся Подковы с Панцирниками заранее, чтобы не провоцировать. Вообще, еще это могли бы быть одни из Скорпионов, но ту семью с прошлого лета никто не видел. По слухам, сгинули в Жарке.

– И такое часто бывает?

– Что, кровная вражда? Часто… – скривился Брак. – Да и Семьи тоже пропадают, а то и целые кланы.

– А эта семейная вражда… За ней ведь стоит какая то кровавая история, или вроде того?

– Куда чаще за ней стоит давняя, всеми позабытая глупость, – грустно покачал головой Брак, не сводя глаз со степного горизонта, – Или дурная шутка, как в случае с Подковами.

– И какая же шутка способна насмерть рассорить между собой два клана дикарей? – с интересом спросил собеседник, – Я, признаться, с трудом могу себе представить…

– Две семьи, – поправил его калека. – Кланы ссорятся по совсем другим поводам. А шутка… Что хуже, когда тебя отымел люторог, или когда все вокруг верят, что тебя отымел люторог?

Республиканец на пару мгновений опешил, а потом расхохотался. Отсмеявшись, он протянул Браку руку для рукопожатия.

– Далготар Леборно. Мы с вами уже встречались накануне, в зале “Северной Чаровницы”.

– Брак Четырехпалый, – пожал его руку механик, припоминая вчерашний вечер. “Чаровница”, да… – Это ты рассказывал историю, как Лудо Хеллинг продавал северный ветер пустынникам?

– Да, это был я, – утвердительно кивнул Далготар, – А вы великолепно пересказывали Легенду о Поющем Острове в незнакомой мне обработке. Признаться, я удивлен, что в подобном захолустье…

– Ты, – поправил его Брак. – Оставь этикет на северном берегу, если собираешься общаться с вольниками и кочевниками. Иначе твою вежливость воспримут как слабость, обернут толстым слоем дерьма, посыпят презрением и вернут назад с процентами. Очки я бы тоже рекомендовал снять и забыть об их существовании.

– А вы… Ты хорошо в этом разбираешься, – заметил республиканец. Он потянулся было к дужке зрительного прибора, но одернул руку, – Откуда ты? С островов? Или с Талензы? Ты не похож на местного.

– С запада, – коротко ответил Брак. – Шаларис, городок в самом сердце лесов.

– Шеларис, Шаларис… Знакомое что то, – забормотал Далготар, вновь открывая газету, – Речье, речье, речье… О! Шаларис-Чебо!

Он поправил очки и с интересом вчитался в неровные строчки на желтоватой бумаге. Брак мешать ему не стал. Расстегнув куртку, он подставил прикрытую рубашкой грудь ледяному соленому ветру и с наслаждением задышал, чувствуя, как синева наполняет легкие. В последнее время ему нужно было много эйра.

– …в составе таких городов, как… Ага, вот. Объявили о формировании “Союза Вольных Городов Запада”, тем самым… Независимость, граница… – Далготар поднял глаза на полураздетого механика, зябко передернулся и пояснил: – Сочувствую, но твой родной город пару недель назад подставился под бронированный кулак Доминиона. Союз Вольных Городов, ну надо же. Как будто доми потерпят у себя под боком нечто подобное.

Брак пожал плечами. Разговаривать о политике с незнакомцем на пароме, и тем более пытаться его в чем то убедить, он не собирался. Если Раскон считает, что время Союза пришло, значит оно пришло. Сам он в это влезать не собирался.

Со времен памятного похода на горже по бесконечным речушкам, и последующего бегства Брака из Талистры, они с фальдийцем не пересекались лично. Но письмами обменивались, да и кое какие совместные торговые дела вели, пусть и через посредников. Рыжий торговец не собирался разбрасываться людьми в разных уголках Гардаша, особенно теми, кому он мог доверять лично. А с Браком их связывало многое, от общей тайны до весьма интересных общих знакомых.

– Если они надеются отсидеться за реками, им стоило бы трижды подумать. Там полно факторий островитян, воздушному флоту Доминиона им нечего противопоставить, да и Север не откажется от своего куска, – не унимался республиканец. – Четыре года назад я лично посещал Птичью Лапу, и должен сказать, что с точки зрения…

– Зачем? – перебил Далготара механик. Словоблудие попутчика успело его изрядно достать. До берега оставалось меньше пятидесяти шагов, но терпеть безграмотный политический бубнеж не было сил.

– Что зачем? – не понял тот.

– Что ты забыл в Талистре? – уточнил Брак, застегивая куртку. – Торговал?

– В некотором роде, – подбоченился республиканец и похлопал рукой по чемодану, – Я уполномоченный представитель торгового дома “Ротгарогар и Сыновья”, наша продукция известна по всему…

– Хламом торговал, – подытожил Брак и широко зевнул. – Зря ты сюда сунулся.

– Это почему? – возмутился торговец, – У нас не хлам, а…

– Хлам в красивой обертке, – хмыкнул калека, – Вся ваша братия почему-то уверена, что Вольные Земли это такое благословенное Тогвием и всеми Четырьмя место, где живут непуганые идиоты, ни разу в жизни не видевшие стеклянные бусы. Дикари, готовые ради слухача с тремя часами отличных шуток про жопу отсыпать фиолок по весу костяшки.

– А они не готовы? – хмуро спросил республиканец, теребя плетеную рукоять чемодана. Слова Брака его явно задели.

– Они то готовы. – хмыкнул калека, поднимаясь с лавки. – А вот готов ли ты лично ответить за то, что шутки про жопу на том слухаче действительно хороши?

– Торговый дом “Ротгарогар и Сыновья” гарантирует каждому клиенту высочайшее качество предостав… – республиканец замялся и уточнил: – И чем мне придется ответить?

– Ну, для начала, своей жопой.

“Гордость Таризалы” победно взревела, жестко лязгнула металлом борта об ржавь причала и остановилась. Зазвенели влажными цепям барабаны причальных крепежников.

Брак кивнул на прощание попутчику, закинул на плечо сумку и, не дожидаясь опускания пешеходных мостков, перепрыгнул на берег, привычно и гостеприимно чавкнувший под сапогами ядреной смесью ржавчины, грязи и чьего-то полупереваренного ужина.

Далготар Леборно еще пару минут сидел на лавке, не решаясь встать. Потом встряхнулся, залихватски опрокинул крохотную фляжку с витиеватой монограммой, оправил куртку и поднялся.

Он торговал с мятежниками северо-западных провинций, поставлял оружие пиратам Гнойной сыпи и не побоялся лезть в пасть звероватым дикарям западных лесов с их зловещей озерной столицей.

Подумаешь, Вольные Земли.

Глава 2

Случайный человек, которого невесть какими путями занесло в Южную Яму, неминуемо растеряется. Сильнее всего, если жизнь его до этого судьбоносного момента протекала в куда более цивилизованной части Гардаша.

Нет, города Доминиона, особенно его менее освоенной материковой части, тоже зачастую строились как попало. Землю там не экономили, щедро выделяя огромные пустующие участки под скотные дворы, склады и дешевые, просторные одноэтажные дома… Но даже в самом убогом захолустном городке существовали свои неписаные правила, зная которые легко можно было сориентироваться. Городская площадь, богатые верхние кварталы, слободки гильдейцев и мастеровых, плотно облепившие границы поселения, бедные пригороды…

Яма плевала на все эти правила еще на моменте, когда твои ноги впервые ступали с парома в местную грязь. Вместо обустроенной торговой пристани, пары питейных заведений и вездесущих складов, южный берег встречал своего посетителя исполинской ржавой свалкой, из которой, словно грибы на рассыпающемся от гнили пне, росли сведенные из подручных материалов строения. Назвать эти лоскутные недоразумения домами не повернулся бы язык даже у самого неприхотливого оборванца. Благо, с подручными материалами в Яме не было никаких проблем – из Вольных Земель сюда неминуемо стекалось все, что можно выгодно продать, обменять или попросту выкинуть за бесценок, освободив драгоценное место в трюмах и набив карманы кри. По великой реке через половину Гардаша сюда сплавлялась древесина, океан после каждого шторма выбрасывал на берег горы насквозь просоленного хлама, и даже само небо щедро несло городу свои дары – от потерявших летучесть цепов до особенно неудачливых медуз. И все это рано или поздно шло в дело.

Трехэтажные дома, слепленные из листов ржавого металла, укрепленные балками драгоценного гиура и залитые по периметру фундамента жидким кораллом? Запросто. Многократно продырявленная тяжелой картечью кабина трака, превращенная в импровизированный прилавок, за которым просиживает задницу упитанная торговка сладостями? Да их только рядом с паромом две штуки, причем владелицы ненавидят друг друга всей душой и через всю площадь орут друг про друга скабрезные шутки. Нависающие над свалкой ржавые мостки, на которых сушится белье и с которых метко поплевывают вниз глазастые нищие? Конечно есть, а если какой из мостков и рухнет под собственным весом, уже через пару дней его место займет новый, наспех сведенный из останков старого.

Или вот, к примеру, скрытый за неприметной бронированной дверью проход, ведущий прямиком под свалку и скрывающий в своих недрах кабак для наемников, лавку островного часовщика и сеть мусорных тоннелей, тянущуюся, по слухам, аж до самой береговой линии? Такое тоже есть.

К бронированной двери Брак и направился, привычно лавируя среди спешащих к пристани траков и тянущих груженые прицепы тарг. За спиной уже набирала обороты привычная суета: с парома спешно выгружали зерно, бочонки с вином и тяжелые ящики с тканями – самый ходовой товар, который гарантированно сметут у подсуетившихся торговцев прибывающие вечером кочевники. Затем придет пора специй, эйносов, всевозможных побрякушек и мелких бытовых штуковин, неизменно пользующихся спросом среди клановых.

Яма знала вкусы своих вечных клиентов, подстраивалась под них и жила постоянным ожиданием – а ну, кто пожалует из степи сегодня и как с этого можно нагреться?

– Кого там… А, Четырехпалый, это ты. Сейчас позову.

Узкая заслонка на двери с лязгом закрылась, а механик подпер спиной один из столбов, между которыми крепилась потемневшая от времени и прикосновений плита доски объявлений, и закурил, лениво изучая выплавленные в металле слова и простенькие картинки для тех, кто не умеет читать.

Охрана продовольственного склада за две зеленухи в неделю, с полным обеспечением жраниной из недр этого самого склада, поиск двух опытных капканщиков со своим снаряжением для трехнедельного похода на джорков, продажа гаража где-то у седьмой свалки… Чаще всего криво выведенные пальцем объявления касались поиска дешевых и условно надежных мускулов: найти здесь можно было кого угодно, от охранников до клановых охотников и даже отставных доминионских штурмовиков при полном комплекте брони – выбор громил у гильдии наемников был феноменально широкий, благо искатели приключений стекались в Яму со всех сторон света. За свои услуги гильдия драла совершенно драковский процент с каждого договора о найме, зато следила за их исполнением с пристальностью все того же драка, карая нарушителей по обе стороны контракта.

По мнению Брака – переплачивать гильдии выходило дешевле, чем искать мутных типов с плохими зубами по заблеванным кабакам у дальних свалок. Он записал пару заметок в блокнот, отмечая интересные объявления, под одобрительным взглядом охранника разгладил металл, затирая с доски изображение монументальной, криво нарисованной задницы, нависшей над схематическим изображением Ямы, и даже успел выкурить половину трубки, прежде чем бронированная дверь открылась, выпуская наружу Найласа.

Наемник, как всегда, был свеж, отвратительно бодр и невероятно жизнерадостен. С его внешним видом подобное поведение вязалось так же плохо, как корова, вальяжно оседлавшая легкий скиммер – лицо бывшего вольника выглядело так, словно по нему проехались крупной теркой для моркови, затем присыпали свисающие ошметки щек крупным песком, а напоследок залили все это жидким кораллом и наспех пригладили результат лопатой.

А еще Найлас любил вываренную до полной несгибаемости кожу, топоры и сверлить аккуратные дырочки сквозь трофейные, выбитые в драках зубы. Ими он впоследствии щедро делился с теми, кого считал достойными столь ценного дара.

– Один из них мой, – доверительно сообщил он Браку, передавая сухо щелкнувшую висюльку с четырьмя желтоватыми комочками, – Не вздумай опять куда-нибудь запихать, иначе больше не подарю.

Распухшая, небритая щека его при каждом слове ходила волнами, словно под сгоревшей лесной опушкой ворочался спросонья огромный арм, пуская в хаотический пляс обугленные древесные пни.

– Учту, – спрятал висюльку в карман механик, – Я помню, что собственные зубы преумножают удачу.

– Не просто преумножают, – уточнил Найлас, привычно вставая за правым плечом калеки и опуская руку в карман плаща, – Они и есть твоя удача. Только в виде зубов.

– И зачем тебе ей делиться?

– Для меня этот зуб уже бесполезен, – покачал головой наемник, – Единожды покинувший гнездо птенец навеки потерян для своей семьи, но способен принести счастье в чужую. С меня не убудет, я возьму недостающее с тех, кто готов им поделиться.

Он выразительно хрустнул кулаком, на котором сквозь плотно намотанную тряпку проступало красное. Суетливый мужичок в драном полушубке, выискивающий что-то в грязи, вздрогнул от этого звука и спешно отошел в сторону.

– А вот тебе лишняя удача пригодится, тем более отданная добровольно. – Найлак в одно движение кинул чешуйку проходящему мимо лоточнику, сцапал палочку с жареной рыбиной и вгрызся в спинной плавник, – Особенно сегодня.

– Все будет нормально, – ответил Брак. – Как всегда.

Слушая, как хрустят над ухом тонкие рыбьи кости, он пересыпал часть печенья из свертка себе в карман, а оставшееся протянул наемнику. Тот проворно сгреб подношение рукой, на кисти которой не хватало пары фаланг пальцев, и благодарно что-то промычал.

Найлас был для механика подарком судьбы. Познакомились они год назад, совершенно случайно, когда наемник среди ночи проломил крышу агнара и в облаке ржавчины рухнул прямиком на кабину стоящего в ремонте трака.

Переполох быстро затух – громила еще даже не успел достать топоры, а Косой Эдрус, который в ту ночь охранял мастерскую, уже сбежал через боковую дверь. По его же собственным словам – за стволом покрупнее, чтобы гарантированно уложить страшного, как шаргова мамаша, и незваного, как полуночная диарея, гостя. Ствол он так и не нашел вплоть до самого утра – видимо, ходил по меньшей мере за бадангой.

Затем на шум притащился сонный Брак с ножом, которому как раз приперло в этот день ночевать на южном берегу, убедился, что явились не по его душу, залатал крышу и ушел обратно спать, посоветовав ночному гостю внимательнее смотреть, куда тот наступает и не красть вон из того угла, потому что там немытое со свалки и можно подхватить какую-нибудь заразу.

Наемника подобное хладнокровие впечатлило, и на следующий день он заявился в мастерскую уже более традиционным способом, притащив в качестве извинений за причиненные неудобства граненую, большую и очень дорого выглядящую бутылку (пустую), а так же целое ожерелье из разнокалиберных человеческих зубов. Косого Эдруса, жавшегося к стене ангара с жахателем в руках, он высокомерно проигнорировал, а вот с Браком зацепился языками.

Что именно наемник забыл ночью на крыше и кого он там высматривал с ночным окуляром, механику так и не удалось узнать – говорить тот отказывался наотрез, ссылаясь на чужую тайну, кодекс наемников и еще какую-то эфемерную срань, но в остальном… Слово за слово, и уже через пару дней они ударили по рукам поверх вкусно пахнущего раскаленным металлом договора о найме, а воинственный Эдрус получил свой давно назревавший расчет и пылающий красным отпечаток в гильдейском реестре – за учиненный при увольнении скандал, не соответствующую квалификации назойливость и излишнюю беззубость.

Так они и сошлись, ко взаимному удовольствию. Брак платил наемнику по полторы синьки в неделю за охрану мастерской и сопровождение себя по всей Южной Яме. Это сразу и резко уменьшило количество желающих докопаться до невысокого, худощавого механика в хорошей одежде: внешность, репутация и филигранные навыки мордобоя у Найласа были таковы, что связываться с ним было сродни использованию детских качелей после бутылки лесного мозгокрута – запросто можно очнуться лишь на следующее утро, в канаве и без зубов.

А сам наемник, для которого легальная переправа на северный берег была подчас непреодолимым препятствием из-за все тех же внешности и репутации, получил в лице Брака надежного поставщика всевозможного печева из доминионских пекарен, до которого он был охоч сильнее, чем драк до пузырей, а так же свободный проход через досмотры на острове в качестве охранника механика. Чем именно тот раз в неделю занимался на севере Брака не интересовало, но обратно Найлас возвращался довольный и умиротворенный, как сытый фелинт, а на изрытом шрамами лице играл неестественный, но удивительно трогательный румянец.

До мастерской они добрались без приключений, благо идти было недалеко. Единственную серьезную опасность тут представлял валяющийся под ногами ржавый мусор, об который сослепу можно было рассадить ноги, да возможность потеряться в бесконечно меняющихся переулках между мусорными горами. По случаю наступления теплого времени местные обитатели расконопачивали свои жилища, вытаскивали под жаркие солнечные лучи отсыревшую за зиму мебель, шторы, спальные принадлежности и прочий зловонный хлам. Из-за этого часть привычных проходов оказалась перекрыта горами разномастных стульев, сохнущими портянками и откопанным из под мусора, всю зиму там ржавевшим транспортом – чихающим, кашляющим эйром из прогнивших трубок и упорно отказывающимся просыпаться. Обычная, привычная бытовуха южного берега Ямы.

– Ржавый Хер вторую ночь крутится, – заметил Найлас, кивнув на распахнутые ворота соседней мастерской, откуда доносился рассерженный лязг металла и надсадный вой движка, – Загонял работяг в край.

– Правильно делает, – вступился за старого механика Брак, – Еще неделя другая, степь высушит и объявят весенние гонки. Три дня назад Его Величество Гиндар отправил охотников к Рваному Каньону, разведать и вычистить местность. Вот все и засуетились.

– Его Величество… – криво улыбнулся наемник, – Короли свалок всерьез относятся к своим титулам. Странно, что у нас здесь еще не завелись императоры, или там, герцоги.

– Герцоги стоят ниже королей, – Брак провел рукой по свежеокрашенному забору, окружавшему двор мастерской, растер оранжевое между пальцев и направился к воротам, – Хотя не удивлюсь, если они тоже вскоре появятся. Аристократия помойки все равно остается аристократией, а это диктует соблюдение определенных правил. К тому же, чем громче титул, которым ты награждаешь верного слугу, тем меньше кри ты тратишь на покупку его верности.

– Верность не покупается, – хмыкнул Найлас.

– Все покупается.

Резная деревянная вывеска над входом во двор мастерской гласила “Больше не значит сложнее!” и изображала стилизованную четырехпалую ладонь, сжимающую крохотный гигатрак. Брак развел тяжелые стальные брусья и с натугой откатил в сторону правую створку ворот. Левую богатырскими пинками загнал в пазы наемник.

На грохот из крохотного домика в углу двора, зевая и почесывая под ошейниками, вышли братья Гуда и Микаш. Не обращая никакого внимания на механика с охранником, они ушли в угол двора и принялись синхронно мочиться в помойную яму.

– А сам не думаешь участвовать? – спросил Найлас, с вялым любопытством разглядывая полуразобранную таргу без колес, стоящую на тяжелых подпорках под дырявым тентом.

– Чтобы еще раз опозориться? – почесал бороду Брак, болезненно скривившись. – Я пробовал дважды, и на третий раз точно угроблюсь.

– Зато ты получил ценный опыт, – заметил наемник, – Говорят, что первый раз перевернуться в собственной тарге надолго приносит удачу, особенно если на тебе ни царапины.

– У тебя все приносит удачу, – усмехнулся механик. – Ты вообще знаешь хоть одну плохую примету?

– Даже две, – ответил Найлас. – Но тебе они не грозят, если ты не собираешься в ближайшее время падать с высоты пары миль на гору железа, или задирать слепцов. А вообще, тебе надо чаще садиться в водительское кресло. Учиться владеть рычагами, чувствовать дорогу… Удача любит тех, кто готов драться за ее внимание.

– Вот ты и дерись, – хмыкнул Брак, разводя ворота ангара, – Или кто другой, любящий ломать пальцы или помахать кувалдой. Пусть воюют загонщики, охотятся искатели, а механики сводят им технику – иначе все в мире неминуемо покатится в шаргову задницу.

– И как это утверждение вяжется с ножом у тебя под курткой?

Брак промолчал, а наемник не стал настаивать на ответе. Одержав эту великую дискуссионную победу, Найлас пришел в еще более умиротворенное состояние духа. Он повесил топоры на самом видном месте у входа, достал из шкафа банку с прозрачным до синевы компотом, рухнул в кресло в углу мастерской и довольно захрустел печеньем.

Все утро и часть дня Брак сводил, раздевшись до штанов и докрасна раскочегарив испаритель. Густой, липкий от влаги воздух пропитался эйром, вонью резины и раскаленного металла, а извивающаяся, словно живая, растянутая на цепях ось исполинской колесной пары медленно, но верно обретала законченный вид. Жар от нее шел такой невыносимый, что раскалился даже плотно утрамбованный земляной пол. Продышаться от такого толком не помогало, поэтому братья то и дело бегали на улицу, опрокидывали на себя по ведру воды и мокрые, отфыркивающиеся соплями вперемешку с соленой водой, ныряли обратно в ангар. Сифрасу приходилось хуже всего, но маленькому невольнику выпало самое простое – таскать со двора ведра с эйром, следить за баками с водой и орудовать гравитележкой, свозя внутрь ангара железный хлам со двора.

Сам Брак выходил наружу редко. Отвлекаться ему было нельзя, да и жара его донимала куда меньше остальных. Заказ на ось был не то, чтобы срочный – но ценный тем, что исходил он от клановых, а для них механик всегда старался делать быстрее, качественнее и, естественно, дороже. Учитывая, что вторая половина дня была занята, а завтра под вечер обещали явиться заказчики, сводил он на износ, до гудящей от напряжения головы и трясущихся рук.

К тому же, Браку всегда хотелось поработать с гигатраком. Пусть и не напрямую.

От работы он отвлекся лишь раз, когда со двора раздался звон ударов железного прута по тяжелой рынде, знаменующий явление посетителей. Дремавший под вытяжкой Найлас нехотя встал, отряхнул с плаща крошки, нацепил свою самую зверскую рожу и пошел за топорами.

– Нам нужен Четырехпалый.

– Это я, – ответил Брак, утирая пот с лица почти чистой тряпкой. Надетая на голое тело кожаная куртка приятно холодила плечи.

Посетителей было трое, один другого краше. Незнакомые, но несомненные вольники – только они предпочитали в одежде столь дивно непрактичную смесь из кожи, разномастных и плохо подходящих друг другу кусков брони и жутковато выглядящих украшений. Будь Брак обычным обитателем Доминиона, наверняка впечатлился бы фактурной внешностью троицы, а то и устрашился. Но наметанный глаз бывшего кочевника легко замечал отсутствие характерных для долгой носки потертостей, плохо пригнанные ремни и паршивое качество кожи.

Настоящими на троице были лишь сапоги – разношенные, практичные, протертые до дыр, со стесанными набойками и кое-как вычищенные от въевшейся за годы степных перегонов пыли. Остальное – всего лишь заботливо хранившиеся в загашниках траков костюмы, специально на случай посещения подобных Яме мест – сходов кочевников, стихийных торжищ или редких городков вдоль южного берега Таризалы, навроде Джаки. В подобных местах незнакомцев встречают по одежке, количеству шрамов на лицах и размерах тесаков – и с этим у посетителей все было в порядке. Особенно с тесаками.

Механик уважительно кивнул про себя.

Продуманные. Хорошо разбирающиеся в негласных правилах этикета Вольных Земель.

Брак на их фоне выглядел подростком, только почему-то с бородой и в куртке на пару размеров больше необходимого. Зато за его спиной маячил жизнерадостно лыбящийся Найлас, который одной своей харей уравновешивал хрупкий баланс весов предстоящего разговора, так что ни одна из сторон не имела над другой несомненного морального преимущества.

– И ради этого мы сюда тащились? – хмуро произнес один из троицы, подозрительно таращась на механика. – Парень, позови главного, мы насчет работы.

– И ты тоже иди нахер, – доброжелательно улыбнулся ему Брак, – Если ищешь работу, на третьем перекрестке к югу зайдите в Сраное Гнездо, там вечно нужны дерьмовозы. А если тебе нужен Четырехпалый, он перед тобой.

Хамоватый вольник вскинулся, положил ладонь на рукоять тесака и угрожающе подался вперед. Из его глотки донесся сиплый звук, одновременно похожий на рычание и бульканье закипающего на костре чайника.

Брак почесал подмышку, а Найлас поворошил у себя под курткой, выковырял недоеденный кусок печенья и захрустел.

На этом обмен приветствиями завершился. Вольник похрипел еще немного для острастки, понял, что это не сработало, хохотнул и протянул руку со сбитыми, словно обтесанными грубым долотом костяшками.

– Тарган. Бродячие муравьи. Мне говорили, что ты ершистый, как береговой палочник.

– Брак Четырехпалый. И мне про тебя ни шарга не говорили.

Повисшее в воздухе напряжение рассеялось, словно туман поутру, и вольники перешли к делу.

Заявились они ровно с тем же, с чем обычно вольники приходят к механикам накануне больших гонок. Брак проклял шаргову известность, из за которой приходилось тратить время на однообразные разговоры, и в очередной раз отказался.

– Вы только зря потратили время. Даже если у вас есть быстрая тарга, которую надо сделать еще быстрее, я вам не помощник, – пояснил механик, – Вон там, за забором, гниет мастерская Ржавого Зуба. Вот они занимаются и колесами, и настройкой эйносов и калибровкой движков. Все, что нужно к гонкам.

– У них забито все на три дня вперед, – пробурчал один из вольников, – И дерут втридорога.

– К вечеру они будут загружены на неделю, – пожал плечами Брак, щурясь от солнца. – Как и любая приличная мастерская. Так что вы зря просрали здесь четверть часа.

– А у тебя неприличная мастерская? – хмыкнул Тарган, оглядев заваленный хламом и остовами машин двор, – Ворота такие, что гигатрак протиснется. Да и Седгар из “Гашеток” тебя рекомендовал.

– А Седгар говорил тебе, что именно я для него сводил? – спросил механик, доставая из кармана куртки блокнот. – Седгар, Седгар…

– Кабину для трака, вроде.

– Кабину. И не просто кабину, а здоровенную монолитную дуру, способную выдержать прямое попадание баданги. Из свежего металла, отличного сплава, без каверн и слабостей, без сводных швов, лишних примесей и точек напряжения, которые придется латать на ходу из подходящего хлама. Кабину.

– Охеренная кабина, – заметил один из вольников, – Я видел.

– Все видели, – сказал Тарган, – Поэтому мы и здесь. А чем наша тарга хуже?

– Понятия не имею, – развел руками Брак, – Я ее в глаза не видел. Но если ее сводил не тот же кривожопый мастер, накидавшийся сушеными лесными ягодами, то ничем.

– Может, криворукий?

– Это если руки из плеч растут.

Брак понял, что от него так просто не отстанут и принялся объяснять.

– Вам на гонку нужен механик, который занимается внутренней начинкой тарги. Причем занимается этим хорошо. Балансирует, регулирует тягу, настраивает компрессоры и вытягивает из эйносов всю доступную дурь. К этому желательно посмотреть развесовку, привода движков, проверить колеса на наличие скрытых дефектов, обновить зубья на якорях… Желательно еще найти опытного вискара, который перед самой гонкой разгонит костяшки – это если вы всерьез рассчитываете на призовые места и не боитесь рискнуть эйносами.

– А ты можешь все это? – уточнил Тарган.

– Могу. Но не лучше других, а в чем то и хуже, – честно признался Брак, – Я потрачу на ваше ведро с костяшками неделю времени, до смерти задолбаюсь, сдеру с вас гору кри за бессмысленную работу, после чего вы все равно останетесь недовольны результатом и будете ходить сюда говниться. Потому что по соседству вам сделают то же самое и гораздо лучше.

Он прошелся по двору, пнул звякнувшую об сапог дырявую кастрюлю и потянулся за трубкой. Вспомнил, что оставил ее в мастерской, выругался и с благодарностью принял от одного из вольников доминионскую сигарету.

– Так вот, – продолжил механик, – Твой знакомый не зря вас сюда направил, я всегда рад новым клиентам и у нас отличные сводилы. Но особенности нашей работы он не учел.

– Вы сводите только кабины? – кисло улыбнулся Тарган.

– Мы сводим здоровенные, цельные куски металла размером со всю твою таргу, – поправил его Брак. – Оси гигатраков, корпуса траков, прицепы, стволы баданг, бронеплиты… Все то, где гораздо лучше иметь один цельный, прочный холст, а не сотканное из множества маленьких лоскутов одеяло. Я понятно объясняю?

Вольник измерил взглядом размеры ворот мастерской и задумчиво кивнул.

– Если вам нужен просто корпус тарги – мы его сделаем. Вытянем и сведем из свежего однородного расплава охеренной прочности основу. Надежную, тяжелую, угробить которую так запросто не сможет даже вчерашний кочевник, не имеющий понятия о работе с металлом и затыкающий любую дыру очередным эйносом.

– Я бы не отказался, – заметил один из вольников. – “Королева” трещит по швам на любой кочке.

– Ваши сводилы настолько хороши? – спросил Тарган, задумчиво кивнув. – На такое надо очень много дури. Стволы баданг, надо же…

– У всех свои секреты. Мои механики сильны и умеют работать в команде, – пожал плечами Брак, – А я неплохо разбираюсь в обработке металла и могу заставить их сводить по заранее просчитанному чертежу. И даже если нам не хватит сил, я всегда могу обратиться к гильдии и нанять через них пару хороших садмов. Выйдет дорого, долго, но очень хорошо.

– Я понял, – кивнул вольник, – Когда соберусь менять трак целиком, обязательно загляну. К кому, говоришь, обратиться? Ржавый Зуб?

Брак кивнул и указал рукой направление на соседнюю мастерскую.

– Славно, – улыбнулся Тарган. – Тогда в следующий раз с меня причитается за советы и потраченное время. Тебе лишнее колесо от скиммера не нужно?

– Зачем мне? Лучше кри.

Проводив взглядом потенциальных клиентов, Брак потянулся, звонко хрустнув позвонками, почесал ноющее колено и пошел в мастерскую. Развел металл засова на воротах, выпустив наружу облако эйра и изнывающих от жары братьев, после чего вновь прикрыл внутренности мастерской от любопытных глаз.

Он всегда так закрывался, когда приходили клиенты. Так поступали многие механики в Ржавой Яме – оберегали тайны своего мастерства от окружающих, прятали редкие эйносы, скрывали ценные вещи.

И Брак тоже прятал. Вот только прятал он отнюдь не золото.

Механик продышался, что заняло куда больше времени, чем обычно, прикрыл глаза непроницаемо черными гогглами и мягко положил руку на потрескивающий, остывающий металл.

Брак прятал за стенами ангара самый ценный и важный секрет – себя самого. Тот восхитительно простой факт, что кроме него самого в мастерской больше не было сводил.

Исполинская железка, висящая на цепях, налилась темно-вишневым, задрожала и с пронзительным стоном начала выгибаться.

Заняв свое привычное место в углу, Найлас натянул на глаза темную тряпочку, хлебнул компота из высокой кружки и задремал.

Арена у пятой свалки была настолько известна в Ржавой Яме и за ее пределами, что даже собственного имени не удостоилась. Если кто упоминает в разговоре арену, не используя эпитетов вроде “Клановая”, “Рабская” или “Ссаная”, то можешь быть уверен – речь про пятую свалку.

Собственно, вся свалка и была ареной – горы всевозможного мусора служили для нее и стенами, и трибунами, и даже опорами для многочисленных мостков и переходов, ржавой железной паутиной затянувших небо над круглой площадкой шагов пятидесяти в диаметре. По периметру круга высились решетчатые стены с вышками охраны, выше громоздились зрительские ряды, уставленные неровными рядами разнообразных кресел и стульев, найденных все тут же, на свалке, или сведенных из подручного хлама.

Еще три года назад это место с трудом выдерживало конкуренцию со своими соседями. На Клановой можно было поглазеть, как меряются силами искатели и загонщики кочевников, а заодно оценить их мастерство владения скиммерами, на Рабской лилась кровь и звенела сталь, сжимаемая неумелыми руками невольников… На Звериной можно было полюбоваться на здоровенного старого джорка по кличке “Тугодум”, который из раза в раз превращал в кровавую кашу выпускаемых внутрь загона животных, а под настроение и по хорошему поводу мог разнести на куски какую-нибудь отжившую свое таргу.

Зрелища приносили отличный доход королям свалок, и завести на своей территории хоть маленькую, но площадку для мордобоя считалось правилом хорошего тона. И баланс, пусть и зыбкий, между аренами всегда существовал – в периоды простоя любимого места, всегда можно было подобрать себе кровавое действо по вкусу, поэтому никто не оставался внакладе.

Все поменялось, когда три года назад в Ржавую Яму пришли шарки.

Нет, поначалу все было так же, как и везде – ночь, паника, ужас, непонимание, беспорядочные всполохи синего и, конечно же, кровь, местами пропитавшая рыжую грязь переулков на три пальца в глубину. Вот только Вольные Земли, пусть и самая их граница, это не тихие, сытые и спокойные города Доминиона или поселки лесовиков. Здесь у каждого третьего на поясе висит жахатель, у каждого второго – тесак, и каждый первый хоть раз дрался за свою жизнь насмерть.

Яма выстояла первое, самое неожиданное и опасное нападение оживших мертвецов, причем сделала это с честью, достоинством и минимальными разрушениями. Пара сгоревших кабаков и десятки уничтоженных огнем домов не в счет – именно это позволило защитникам города организовать оборону возле открытого огня, приближаться к которому шарки боялись. А затем с той стороны реки переправилась сотня доминионских штурмовиков, со стоянок клановых жахнули скрапперы, подтянулись загонщики… На этом все и закончилось.

Остаток ночи мертвецов осторожно вырезали толпой, попутно мародерствуя и обирая карманы покойников, а спешно собранный наутро совет королей, клановых и доминионских вояк уже пытался решить, что делать с новой напастью.

Что уж они там порешали до конца никто не знал, но подобных прорывов мертвецов в Ржавой Яме с тех пор не случалось. Бывали мелкие неприятности, вроде умершего во сне водоноса, загрызшего собственную семью и не сумевшего выбраться из закрытого подвала, или прошлогоднего переполоха в одном из бараков рабов… Но все эти мелочи ни разу не били по городу всерьез – слабые места мертвецов давно изучили, как и способы их уничтожения. Знай себе, всегда носи в карманах что-нибудь горючее и легковоспламеняемое, да держись подальше от нечеловечески цепких рук – вырваться из хватки мертвецов мало кому удавалось.

Их поначалу так и называли – хваталами. А еще – кусаками, восставшими, шарговыми выкормышами и ночными тварями. Затем до Ямы добрались тревожные слухи с запада, с севера, с юга… В пламени сгоревших городов все чаще звучало одно и то же короткое слово: “Шарки”.

Спустя всего пару недель после ночной резни, один из королей города, обладетель шикарных усов и поистине аристократического имени Легадос Третий Великолепный, которому принадлежала пятая свалка, ее окрестности и небольшой ринг для рукопашных схваток, объявил о скором появлении в Яме новой забавы. И тем самым он ненароком обрушил склон горы, обнажив в ее недрах неиссякаемую золотую жилу, попутно поломав к шарговой матери хрупкое равновесие среди всевозможных развлечений южного берега.

Драки с шарками понравились всем. Это было зрелищно – из мертвецов и неудачливых бойцов по-прежнему хлестала кровь, а кости под ударами хрустели не хуже, чем у живых. Это было безопасно – арена была окружена огнем костров и факелов, а на вышках дежурили охранники с тяжелыми огнеметалками. И, наконец, это было дешево – Легадос вовремя подсуетился, заключив контракты со всеми доставщиками мяса, до кого смог дотянуться, и к пятой свалке потянулись набитые шарками траки. Мертвецы, которых в Вольных Землях всегда хватало и которые никогда и никому не были интересны, внезапно обрели цену.

Не настолько высокую, конечно, чтобы исключительно ради свежих шарков вырезали пограничные поселки, но вполне достаточную, чтобы ради лишней горсти кри заскочить в гостеприимную Ржавую Яму, заодно поглазев на схватки. Мертвые стали ценным товаром, а стремительно расширяющаяся арена у пятой свалки стала безотказным и знакомым местом, куда этот товар можно сбыть. Ну а пограничные поселки… Их и раньше резали. Просто теперь стали делать это чуть чаще и охотнее, а рацион степных падальщиков слегка поскуднел.

Арена разрослась и завоевала популярность столь стремительно, что спохватившиеся конкуренты попросту не успевали. Там тоже спешно организовывали свои схватки с мертвецами, пытались заключить договоры на поставки… Но до масштабов пятой свалки за три года никому не удалось не то, что дотянуться – даже приблизиться не вышло.

– Из-за океана к нам прибыл этот бесстрашный воин, пожелавший остаться неизвестным, чтобы доказать свою доблесть и силу! Смотрите же на него, жители и гости нашего славного города! Вы видите, что у него в руках? – голос Легадоса, одновременно зычный и писклявый, гремел над трибунами, усиленный эйносом в рупоре.

Король пятой свалки редко комментировал бои, но сегодня был изгод – оранжевый день на староимперском, закрывающий собой неделю. В изгод на арене с самого полудня идут безостановочные схватки, рекой льется пиво и проигрываются целые состояния на ставках. К тому же, истекала шестая неделя весны, а в полусезонье на аренах всегда забитые трибуны – праздник, как никак.

Именно поэтому Великолепный Легадос сегодня лично приветствовал участников, смачно комментировал самые зрелищные моменты боев, а приглянувшихся ему бойцов даже награждал лично. Вернее, почти лично – сам он из нависающей над свалкой, изукрашенной аляповатыми вензелями и разноцветными светильниками кабинки выходил редко. Зато, по одному его слову особо удачливым победителям прямо на залитую кровью арену подносили кубок с ядреной смесью пива и степного горлодера, а карманы счастливчика становились тяжелее на несколько кри.

– Гибкое копье! – завопил Легадос, вторя крикам на трибунах, – Клянусь своими яйцами, это самое настоящее гибкое копье! Прямиком из легенд старого света, он держит в руках оружие, веками повергавшее в прах исчадий шарга. Ответь же мне, чужеземец, скольких тварей пронзит сегодня сияющий наконечник твоего копья?

– Помрет, – заметил Найлас, жуя сушеную медузку из кулька. – С копьем на шарков выходить…

– Всего одного! – немного разочарованно оповестил король свалки, – Пусть будет так! Мы повелеваем нашим подданным освободить сталь! А ты, герой, готовься! Ты поставил на кон самое ценн…

– Точно помрет, – хрустнул медузкой наемник. – Взял всего одного, значит не уверен в своих силах. Хорошая примета, кстати, если перед тобой кто-нибудь помрет.

Брак пожал плечами. На незнакомого бойца ему было плевать, а в приметы Найласа он не верил.

– А ты бы скольких взял?

– Двоих.

Хотя до заката еще было далеко, в тускло освещенной коптящими факелами комнате было сумрачно и прохладно. Пахло потом, страхом и чьими-то давно не мытыми ногами. Рядом на лавке нервно точил огромный топор смуглый канторец, а из угла зыркала зелеными глазами клановая копейщица с дыроколом. Судя по ушам – из искателей.

– Пойду я, – хлопнул калеку по плечу Найлас, – Давно хотел посмотреть на боевого садма. Не забудь про зубы.

Механик молча кивнул ему вслед. Где-то над головой взревели трибуны.

Когда мимо проволокли окровавленного, туго спеленутого веревками мужика в синем гарбе, Брак слегка посторонился, пропуская процессию, и вполголоса выругался. Если ты умираешь на арене, ты умираешь дважды. Никто не будет просто так разбрасываться лишними шарками. Быть может, уже через пару часов мертвому островитянину вновь предстоит выйти на сталь, навстречу очередному ловцу удачи.

Даже одинокий мертвец смертельно опасен.

– Твой выход, Четырехпалый, – высунулся из неприметной двери служка, одетый в самую настоящую ливрею насыщенного, малинового цвета.

Тяжелая решетка, перегораживающая ведущий на сталь коридор, бесшумно поползла вверх. Брак сунул руки в карманы и неспешно побрел навстречу свету.

– Да ты шутишь, – сплюнула ему в спину клановая, – Оружие возьми, кретин.

– У него есть, – хмыкнул канторец, пробуя пальцем остроту топора.

– Зубы и ногти?

– Я на него четыре зеленухи поставил. Хочешь подзаработать?

– Тупые сараки… – выругалась искательница, в сотый раз проверяя пружину на дыроколе. Тяжелое, с руку длиной, лезвие масляно блестело в свете факелов витиеватой гравировкой.

– Вы все его знаете! Вы все его любите! Вы все его ненавидите! – оглушительно прогремело сверху, стоило Браку ступить на стальные плиты, покрывающие арену. Металл под ногами едва заметно дрожал при каждом слове короля свалки.

– Оставим представления для тех, кто в них нуждается! Сегодня из дремучих западных лесов на сталь выхо-о-одит…

Механик сощурился от бьющего в лицо солнечного света, позволяя глазам привыкнуть. Вечером, в темноте, тут куда оживленнее, но из-за пляшущих по периметру арены огней факелов бывает трудно что-то разглядеть.

Это сильно отвлекает.

– Бра-ак Четырехпалый! – громыхнуло над взорвавшимися криком трибунами.

Калека поискал глазами Найласа, обнаружил его привычно подпирающим спиной одну из опор подвесного моста и махнул рукой.

Тот в ответ отсалютовал пакетом с медузками.

– Сколько тварей ты готов сегодня убить, Четырехпалый?

Брак криво улыбнулся и поднял вверх руку с растопыренной пятерней.

– Пятерых! – выдохнуло сверху, – Ну что же, только для нашего…

Брак поднял вторую руку.

Трибуны взвыли от восторга, а наверху кто-то приглушенно спросил: “...ргова матерь, у нас столько мяса есть?”

Вынужденное затишье длилось секунд пятнадцать, за которые Брак успел внимательно изучить паршиво замытые красные разводы и разглядеть чей-то выбитый зуб, провалившийся в щель между плитами.

– Только сегодня и только для нашего любимого лесовика, – наконец прокашлялся голос с неба, – На сталь выхо-одят… Семь отборнейших шарков, уже успевших вкусить сладкого мяса! Мы ликуем перед лицом подобного бесстрашия, и вы ликуйте вместе со мной, жители Ржавой Ямы! Да будет БО-О-ОЙ!

Решетки на противоположном конце арены принялись медленно открываться, на этот раз со зловещим скрипом и пробирающим до костей грохотом.

Брак глубоко вздохнул, вытащил из-под куртки нож и пошел вперед.

Глава 3

– Да как? Как, шарг подери тебя и весь твой род, как ты это сделал?

– Повезло, – пожал плечами Брак, неловко колупаясь ложкой в полупустой тарелке.

Есть ему совершенно не хотелось, даже подташнивало слегка, но и отказываться от дармовой солянки было глупо. Готовили ее здесь на зависть коренным островитянам, не жалея специй и щедро дополняя скучный оригинальный рецепт восхитительно мерзотными, но вкусными добавками, вроде перемолотых в жирный, белесый фарш армов или рубленой печени жорки.

Брак искренне надеялся, что сегодня это были армы.

Сраное Гнездо, самый крупный и известный кабак Ржавой Ямы, сегодня вечером был набит посетителями плотнее, чем гигатрак костяшками. Даже в самом дорогом и закрытом зале на третьем этаже было не протолкнуться, а свободный столик отыскать не легче, чем кладку драка в горах.

Механику третий этаж и не светил – его чуть ли не со времен постройки “Гнезда” облюбовали короли номерных свалок, крупные торговцы, клановые старейшины и прочие уважаемые члены пестрого сообщества Вольных Земель. Не считая дворцов повелителей мусорных королевств, именно третий этаж огромного кабака можно было считать самым важным административным зданием во всей Ржавой Яме – здесь шансы найти кого-то, наделенного реальной властью на южном берегу, были высоки как никогда.

И столь же низки были шансы случайного вольника попасть туда с улицы – с третьего этажа даже черный выход был отдельный, чтобы тайком покидающие местный бордель почтенные посетители не толкались плечами с другими, не настолько почтенными.

Но второй этаж это тоже неплохо. Здесь вкусно, хоть и недешево кормят, дешево и невкусно поят, а по вечерам в северном углу просыпается под чуткими пальцами музыканта монументальная фалгарна, пение которой разносится далеко за пределами “Гнезда”. Третий Лишний любил музыку и не скупясь платил за хорошо владеющих инструментами рабов.

– Да расскажи ты уже, в чем дело, сводила! – рявкнул загонщик, шарахнув по столу тяжелой кружкой. На потемневшее от времени, изрезанное дерево столешницы плеснуло пиво. – Тебя же плевком перешибить можно, у меня сопли на морозе и то крепче. Какое, к гразгам, везение с ножом против семерых шарков?

– Удача любит дерзких, – щербато улыбнулся Найлас, подливая себе медовую шипучку из графина, – И не любит тех, кто в нее не верит. Тебя вот точно не любит.

– Может, он просто настолько хорошо владеет ножом? – хмыкнул уплетающий жареного рапа канторец с перевязанным плечом. На залитых жженкой тряпках проступали бурые пятна.

– Точно нет, – возразил Найлас, – Он им даже колбасу не может нормально порезать, не рассадив ладонь до кости. А с шарками запросто, тюк, тюк, тюк… Они опомниться не успели.

– Никогда не видел, чтобы они подыхали с одного удара, – заметил канторец, – Только у Четырехпалого.

Загонщик зарычал.

Брак, которому эти рассуждения здорово мешали греть уши на разговорах у соседних столиков, тяжко вздохнул и выложил на стол нож. Кончики пальцев покалывало.

– Этот клинок достался мне от бабки. Не родной, но я с раннего детства привык ее так называть. Двадцать семь лет назад тогвианцы изгнали ее с Талензы по обвинению в черной волшбе и дурном глазе, с тех пор она годами скиталась по островам и Гардашу, нигде не находя покоя, – размеренно проговорил механик, – Сама она говорила, что злые духи оберегают ее жизнь, но делают невыносимой жизнь окружающих. В этом была доля правды – вокруг нее все время происходило странное, необъяснимое. Скисало молоко, рассыпались пеплом эйносы, а у людей появлялись бородавки в паху.

Он задумчиво покачал кружкой пива и сделал длинный глоток.

– Она даже не смогла спокойно умереть – видать духи действительно до последнего сражались за ее жизнь. Благословение обернулось страшнейшим проклятием… или наоборот. Неделями она металась в лихорадке, бормоча заклинания на незнакомом языке и призывая проклятия на головы тех людей, о которых мы никогда не слышали. И когда перед самым концом к ней ненадолго вернулся разум…

Брак низко опустил голову, чтобы загонщик не видел его лица, утер рукавом глаза и севшим голосом закончил рассказ.

– Она поблагодарила мою семью за то, что хотя бы в последние годы смогла обрести покой в далеком лесном краю. Попросила прощения за все те неприятности, которые накликала на наши головы, слезно раскаялась за смерть отца… Хотя в этом ее вины точно не было. Раздала напутствия и добрые советы, а затем тихим шагом ушла к Попутчику. Сама, на своих условиях и по собственной воле! – вскинул подбородок Брак. Голос его окреп и налился силой. – Именно тогда, перед самой смертью, она завещала мне этот нож, наказав всегда носить при себе и добавив, что когда придет время, его лезвие спасет мне жизнь. Так и вышло. В тот самый день, когда шарки впервые напали на Шаларис…

Жадно слушавший историю кочевник горящими глазами смотрел на лежащий на столе нож, не замечая ничего вокруг. Сидящие за столом бойцы прятали ухмылки и переглядывались.

– С тех пор этот нож всегда со мной, – проникновенно закончил Брак и воздел оружие к потолку. – Не смотри на его скромный вид, кочевник. Я называю его “Окончательным расчетом” и ни одно порождение шарга, обитающее под лунами Гардаша, не может устоять перед его клинком.

Окончание рассказа было встречено звенящей тишиной. Даже фалгарна, казалось, стала играть тише, будто сгустившаяся над столиком тьма разогнала фривольную музыку, нарушающую мрачную торжественность момента.

– Сколько ты за него хочешь? – с придыханием прошептал клановый, пожирая глазами “Окончательный расчет”

– Я не могу его продать, – печально покачал головой Брак, – Отвергнутое оружие, оно как женщина – непременно вернется и будет мстить. Кто знает, как он будет вести себя в чужих руках? Да и последняя память о бабке Расконье… Все это слишком дорого для меня. Да и для тебя тоже.

Его собеседник все понял правильно, просиял и потянулся к карману.

– Ну, если вопрос лишь в цене…

Брак проводил взглядом кочевника, едва не пританцовывающего от радости на пути к лестнице, подбросил на ладони увесистый мешочек и убрал его в сумку, где тому пришлось потесниться среди своих не менее пузатых собратьев – щедрого поощрения от короля свалки, выигрышу со ставки на самого себя и награды за бой.

– Ты же понимаешь, что только что его убил? – спросил Найлас, прихлебывая шипучку. – Вот полезет он на толпу шарков с этой ковырялкой и бесславно помрет.

– Он и так бесславно помрет, если полезет на толпу шарков, – заметил Брак, – Но в его руках хотя бы будет “Окончательный расчет”, знаменитый клинок моей бабки. Из глупой смерти может родиться великая легенда.

– Справедливо. Ну, за легенды!

Они стукнулись кружками. Раненый канторец присоединился к спонтанному тосту, а затем с любопытством спросил:

– Там было хоть слово правды? Клановые падки на подобную чушь, и ты сыграл на нем как на фалгарне, но… Не подумай плохого, я тоже считаю, что степных ублюдков надо наказывать за наглость и глупость, но ведь дело совсем не в ноже? Или не только в ноже?

Брак иронично на него посмотрел, поднял глаза к потолку и задумчиво пробормотал:

– Ты прав, незнакомец, дело совсем не в ноже. Еще неделю назад его лезвие годилось лишь на то, чтобы соскабливать старую краску с забора, да вскрывать раковины особо упрямых устриц. И с тех самых пор в нем не прибавилось ни капли той таинственной силы, которая способна одним своим присутствием упокоить восставших из мертвых. Да и откуда ей там взяться? Даже если этот нож и был некогда способен на подобное… Вся его сила, вся удача давным давно давно перетекли в другое вместилище.

Механик снял шляпу и с благоговением показал на бусину, одну из многих на длинной, пестрой нитке, двумя оборотами обхватывающей тулью шляпы. Там был сверленый жемчуг, деревянные шарики, обтесанные камушки… Но лишь эта бусина, казалось, светилась изнутри ярким синим светом.

– Видишь ее мягкое сияние, незнакомец? Именно так светится…

– Килейский аквамарин, – перебил его канторец и усмехнулся, – Я на такое не поведусь, Четырехпалый. Сколько еще подобной чуши ты развесил по ушам доверчивых дикарей?

– Много, – пожал плечами механик, – Если ты сам готов верить в то, что чудодейственная зубочистка с красивой историей помогает в бою, кто я такой, чтобы вставать на пути подобных заблуждений? Вот ты, например, готов поверить в вытяжку из когтей цвитлеек, одной лишь каплей которой обитатели джунглей способны свалить даже грандаргаша?

Нести подобную чушь Браку действительно приходилось регулярно, хотя выручить за это кри в последнее время удавалось нечасто. С тех самых пор, когда два года назад он впервые вышел на сталь, до него постоянно допытывались, прося, требуя и угрожая немедленно поделиться секретом уничтожения шарков. Его пытались подпоить, один раз избили и даже похищали. Правда, в том подвале его тоже всего лишь пытались напоить, так что механику удалось отделаться испугом и завести полезные знакомства – после арены алкоголь его почти не брал, а подобную стойкость в Яме уважали.

Хуже всего было, когда кто-то пустил слух, что все дело в ноже, с которым Четырехпалый каждый раз выходил против шарков. Клинок Тордена после этого немедленно украли, затем вернули с приложенными к нему извинениями от Легадоса Великолепного, а спустя пару дней опять украли. И искать в тот раз пришлось долго и дорого, с привлечением гильдейских наемников и одного ушлого искателя из Черепах.

После этого Брак перестал светить канторским клинком. Он по-прежнему носил его с собой, глубоко под курткой, но на сталь брал первую попавшуюся под руку заточку, ценой в три вдоха эйра.

Их, правда, тоже регулярно крали.

– А она существует? – недоверчиво хмыкнул канторец.

– Кто? Вытяжка из цвитлейки? – вынырнул из своих мыслей Брак, – Конечно существует, незнакомец. Для тебя всего четыре синьки за рецепт.

Найлас фыркнул.

Канторец хохотнул, опустошил кружку и осторожно потрогал плечо под повязкой.

– Знаешь, если бы я не видел тебя там, на стали… Решил бы, что ты просто ловкий мошенник, которому за подобное надо сломать обе руки. Но я, Вартен Лестарго, просто поставлю тебе пива.

Брак пожал плечами. Выловил из солянки кусок чего-то белесого, с отвращением посмотрел на ложку и уронил ее обратно в тарелку. Разговор ему наскучил.

Первыми всегда шли те, кто спрашивал в лоб. Затем те, кто пытался втянуть его в разговор, подружиться и аккуратно выведать желаемое, предварительно подпоив. Но хуже всего были третьи, самые поганые и назойливые.

– Не помешаю? – раздался знакомый голос с едва заметным акцентом.

Найлас чуть потеснился и на освободившееся место аккуратно присел мужчина в очках. Под лавку он со скрипом задвинул объемистый чемодан с витой ручкой.

– Сар Леборно, – кивнул Брак, с интересом разглядывая знакомого республиканца.

Если не считать очков, по-прежнему сидящих на горбатом носу, его облик полностью преобразился. Клетчатая тканевая куртка непривычного покроя сменилась дорогой кожей, седеющие волосы скрылись под широкополой шляпой, а вместо неуместных в Яме лакированных ботинок ноги обтягивали тяжелые сапоги со стальными набойками. Нашлось даже место для оружия – на поясе у торговца висел короткий, увесистый жахатель, звонко лязгнувший об металл лавки когда тот садился.

– Господин Четырехпалый, – улыбнулся Далготар, жестом подзывая разносчика. – Несказанно рад столь неожиданной и приятной встрече, особенно в таком чудесном месте. Признаться, ваши… твои советы принесли мне столь немалую пользу за столь короткий срок, что я посчитал своим долгом спросить о тебе у моих новых знакомых. И каково же было мое удивление, когда мне единогласно указали на ближайшую лестницу, упомянув при этом…

Слушая его плавную, витиеватую речь, Брак подумал, что давно так не ошибался в людях. Никакие советы не превратят скромного, обсуждающего политику с незнакомцами торговца в того, кто вот так запросто спускается с третьего этажа Гнезда. Доступ туда не откроют гербовые бумаги, взятки и хорошо подвешенный язык.

С катраном, столь искусно притворяющимся окунем, надо быть осторожным. А лучше вообще держаться подальше.

– Рад, что у тебя все хорошо, – кивнул Брак, – Жаль только, что мне уже пора.

– Понимаю, понимаю, – кивнул республиканец, умело распечатывая бутыль “Горных Слез”, – После столь впечатляющего представления любой захочет отдохнуть. Провести остаток дня в тишине, спокойствии, хорошенько отоспаться, смиряя бьющееся сердце и остужая кипящую от возбуждения кровь.

Он разлил напиток по трем резным, деревянным стаканам. Подвинул один Найласу, но тот покачал головой и отодвинул посуду в сторону.

– Уважаю за столь разумный выбор, – заметил торговец и повернулся к Браку, – Прежде чем ты уйдешь, предлагаю благословить удачное знакомство этим достойным самого Тогвия напитком. Родиной его являются самые глухие и дремучие западные леса, где редко встретишь человека, способного написать свое имя без ошибок. Но именно в таких местах можно найти жемчужины, подобные “Горным Слезам”… Хотя, кому я это рассказываю? Ты ведь и сам с запада, если я правильно помню. Не откажешься же ты от глотка напитка, прославившего твою далекую родину даже здесь, среди дикарей и грязных кочевников?

Брак восхищенно выругался про себя. Так напористо, нагло и красиво его еще ни разу не обрабатывали. Наглядная демонстрация серьезности намерений гостя. За такое действительно стоило выпить стакан мерзотной лесной самогонки, которую здесь отпускали по синьке за бутылку.

Но только раз, а затем он уйдет.

– Прежде чем ты покинешь это место, предлагаю все же выслушать меня, – мгновенно прочитал его намерения торговец, – Это не займет много времени.

– Зачем? – хмыкнул Брак, опрокидывая стакан. Горло обожгло, а в нос ударил запах хвои плакальщиц. – Ты либо хочешь сделать у меня заказ, в чем я сильно сомневаюсь, либо будешь долго и нудно выспрашивать про шарков. За заказом приходи в мастерскую ближе к полудню, а про шарков я тебе и так все расскажу.

– Серьезно? – сверкнул очками Далготар и слегка подался вперед. – И что же ты мне расскажешь про шарков?

– Если преодолеть водопады Вентийского озера и отправиться далеко на юг по течению великой Тариконы, рано или поздно ты достигнешь Преддверия. Странное, проклятое, пропахшее гнилью место, где люди носят на татуированных телах застывший сок местных деревьев, едят дурманящих личинок из своих гноящихся ран и почитают сиськи золотой богини, чьи статуи прячутся в потайных святилищах в самом сердце джунглей…

Найлас снова фыркнул. Торговец внимательно покосился на него и потянулся за бутылкой.

– Там, во влажных и темных бочагах, среди гнющей темной воды, насквозь пропахшей смертью, водятся крохотные змейки. Местные называют их Аргат-Кари, Незримая Погибель… – Брак заметил насмешливый взгляд Далготара, сбился с мысли и скомкано закончил: – Из черепа этих змей можно достать крохотный эйнос, который при соприкосновении с эйром пугает всех вокруг настолько сильно, что слабые духом умирают на месте, а сильные бегут в ужасе. На шарков он тоже действует, причем настолько хорошо, что можно отбиться простым ножом от целой толпы.

– Что ты блистательно продемонстрировал всем на Арене, – улыбнулся торговец. – Признаться, я разочарован. Я ждал историй про заколдованный нож, смертельный яд или куртку из кожи жертвенного драка.

– Я берегу эти истории для тех, кто оценит их по достоинству.

– А для меня, значит, ты приготовил змеиные черепа, – хмыкнул Далготар, – Знаешь, а ведь я почти поверил. Ради такого эйноса даже я нырнул бы в эти самые болота, не убоявшись грудей золотой богини.

– Этой весной уже не выйдет, – заметил Брак, кидая на стол две зеленухи и складывая в сумку свои вещи, – Лед уже вскрылся, а значит экспедиции давно отправились. Соваться в джунгли летом это самоубийство, значит тебе придется дожидаться осени.

– Я же сказал, что почти поверил, – сказал торговец, сделав акцент на слове “почти”. – Даже жаль, что таких змей не существует на самом деле. Знаешь, думаю что в твоих словах есть крупица истины, которую ты старательно прячешь за полуправдой и откровенными выдумками.

– Ты меня раскусил и я бесконечно рад за тебя, – улыбнулся механик, вставая с лавки. – Дорога знаний рано или поздно приведет тебя туда, куда тянет жажда наживы. Но нам не по пути.

– Наверняка, – согласился Далготар, – Это ведь неизвестный мне эйнос? Других объяснений быть не может.

– Наверняка, – согласился Брак. – Хотя, быть может, не знаешь про него только ты. А остальные давно пользуются и тайком посмеиваются над глупым сараком.

– Сомневаюсь в этом. Смотри.

Торговец на секунду задумался, затем вытащил чемодан из под лавки и водрузил его на стол. Щелкнул замками, и принялся колдовать с рукоятью.

Уже собиравшийся уходить Брак задержался, с любопытством следя за его движениями. В подобных вместилищах может быть что угодно, от носков из паутинки до оранжевого вихревика.

– Падите ниц, жители песков, ибо я принес вам ледяной ветер…

Далготар проигнорировал ехидные слова. Он распахнул чемодан, аккуратно отвел в сторону плотную тряпку, открывая его содержимое – десятки, если не сотни всевозможных костяшек, аккуратно лежащие в обтянутых мягкой тканью ячейках.

– Так уж вышло, – проговорил торговец, крутя между пальцев крохотную костяную бляшку в форме полукруга, – Что я много лет занимаюсь именно этим – редкими, неизвестными никому эйносами. И поверь моему опыту, если об эйносе на Гардаше знают хотя бы двое, я о нем слышал. Никаких змеек Агат-Кари не существует в природе.

Брак замер, не сводя глаз с содержимого чемодана. Голос республиканца приглушенно доносился откуда-то издалека, с трудом пробиваясь через нарастающий звон колокольчиков.

– За подобные, поистине уникальные вещи, торговый дом “Ротгарогар и Сыновья” готов платить по самой высокой ставке. И я не говорю про банальное золото или кри, за действительно стоящие эйносы мы готовы…

– Почему бы и нет? – перебил его механик, садясь обратно на лавку. – Ты меня заинтересовал. У меня действительно есть эйнос против шарков и я давно мечтаю свалить из этой дыры.

Найлас посмотрел на него с недоумением, но тоже сел.

– Правда? Я беспредельно счастлив, – просиял Далготар, захлопывая крышку.

– Правда, – кивнул Брак, наливая себе полный стакан “Горных Слез”. – И я тоже беспредельно счастлив.

Несмотря на то, что чемодан давно уже закрылся и был отправлен под стол, его содержимое по-прежнему плавало перед глазами калеки, отказываясь исчезать. Эйносы, эйносы, эйносы… самых разных форм, цветов и размеров.

Эйносы, среди которых особо выделялся один – тупой костяной клин в четыре ладони длиной.

В мастерскую Брак возвращался затемно, хмурый и непривычно молчаливый. Бессознательно переступал лезущий под ноги мусор, сторонился пьяно орущих компаний и пропускал мимо себя спешащие куда-то тарги. Скованная ночным холодом грязь влажно похрустывала под ногами.

Мыслями он был далеко, а голова до сих пор гудела от затянувшихся переговоров с северянином. Тот, учуяв наживу, вцепился в механика крепче, чем жорка в сапог, а под конец его настойчивость и желание немедленно приобрести заветный эйнос настолько вывели из себя Брака, что тот опустился до грубой брани, послал торгаша к шаргу и ушел.

Сложно вести переговоры, когда перед глазами маячит проклятый маяк, а в ушах гремят колокольчики.

Найлас с расспросами деликатно не лез. Маячил за плечом, шумно сопя многократно переломанным носом и изредка отгоняя одиноких пьянчуг.

В мастерской было тихо, темно и холодно. Невольники давно ушли в свою пристройку, из окон которой мягко сверкало отблесками живого огня и слышался перестук игральных костей.

– Я думал, ты сегодня на паром, – заметил Найлас, расстилая лежанку в углу. – Еще успеешь на полуночную “Гордость”.

– Надо поработать, – покачал головой Брак, сосредоточенно разводя дверь к себе в подсобку.

– Опять не будешь спать?

Калека промолчал, не видя смысла отвечать. Конечно он не будет спать. Ночь, две… Как и всегда после выхода на сталь. Самостоятельно сон не приходил, а заставлять себя Брак не собирался. Слишком многое надо обдумать. Слишком многое надо успеть.

– Я постараюсь не шуметь.

– Тот торговец… Ты всерьез собирался отправиться с ним на север? – не выдержал Найлас, – Что за отработку ты с ним хлестал? Бросить Вольные Земли ради какого-то… Домика на побережье? Подданства?

Последние слова он едва не выплюнул. В голосе наемника чуть ли не впервые за время их знакомства звучала нешуточная злость.

– Иди уже спать, – буркнул Брак, зажигая ручной светильник и закрывая за собой дверь.

Наверное, именно это место он мог бы назвать своим домом, возникни необходимость выбирать. Уютный чердак на спокойном северном береге, где можно крепко выспаться в объятьях девушки и выпить утренний вурш с яичницей, сидя за столиком с видом на океан и лениво обмениваясь глубокомысленными метафорами с Агдыз Агдызом… Или же пропахший эйром, бронированный ящик без окон, где с потолка в твою кружку норовят упасть мохнатые хлопья ржи, дверь сводится на три засова, а уютную кровать заменяет затертая деревянная лавка, прикрытая купленным за канистру эйра вонючим одеялом? В Ржавой Яме, где даже глубокой ночью можно проснуться от истошного вопля за стеной или раскатистого грохота тяжелого скраппера?

Для Брака выбор был очевиден.

Он тщательно свел за собой дверь, бросил сумку на кровать и устало сел за письменный стол, приложив пальцы к вискам. Продавленное кресло тихо скрипнуло, заглушая сердитый бубнеж Найласа.

Проклятая костяшка по-прежнему маячила перед глазами.

Три года Брак разыскивал ублюдочный эйнос, уничтоживший Гиен. Три года поисков проклятого торговца в темно-красном гарбе с зеленой окантовкой, который привез на Большой Сход смерть. Аккуратные усы, бородка. Зеленые глаза? Вряд ли. Лицо расплывалось в памяти, терялось на фоне вычурной, яркой одежды. И красного трака, напоминающего огромного катрана.

Брак встал, подошел к длинной полке, где стояли многочисленные фигурки для забойки. Скиммеры, горжи, гигатраки, флиры… И зловещий трак из красной меди, оскаливший зубастую пасть.

Машину Брак нашел быстро. В Южной Яме хватало мест, где за внушительную плату можно было арендовать что угодно, от скиммера до гравицепа. Главное, не забудь заплатить заранее и много, на случай если сгинешь в степи. Этим часто пользовались торговцы северян – брали в аренду трак, проводников, охрану, сбывали по сходам товар и возвращались обратно в Яму с огромным прибытком.

На арендованном траке путешествовал даже Оршаг, хотя слепо доверять его словам не стоило.

Механик криво улыбнулся. Слепо доверять слепцу. Смешно, как гразгова блевота в сапогах.

Он хотел было разбудить компрессор, но вовремя спохватился – ночь на дворе. Поработал рычагом, заполняя бак под потолком, крутанул вентиль. Эйр самотеком устремился к светильнику, наполнив комнату мерцающим светом.

Трак безыдейно назывался “Красный Катран” и у третьей свалки его можно было на неделю взять в аренду всего за пять синек. При условии, что машина не покинет Яму. Она и не покинула.

Брак разобрал огромного катрана до самой крохотной детали, постоянно борясь с желанием спалить шаргову технику в гору пепла и раскаленного металла. Разобрал – а затем собрал обратно и вернул на стоянку всего через двое суток. Сэкономленные кри ушли хитрому торгашу в оплату за доступ к книге клиентов ради записанного там имени.

И все это оказалось бесполезно. “Красный Катран” не скрывал в себе никаких тайн – обычный трак с привлекающим внимание корпусом и начинкой из отличных эйносов. Его на три летних месяца арендовал какой-то скользкий островитянин, назвавшийся Счастливчиком Тиллем.

Отличный выбор имени. С тем же успехом можно было узнать, что клан Гиен погубил сам Гард Первооткрыватель за то, что те плохо себя вели.

На этом Брак не сдался. Все оставляют следы, от визжиков до огромных фелинтов. Отпечаток лапы на водопое, разорванная паутина, обломанная ветка, клочок шерсти или полупереваренные желтые ягоды… Опытный охотник сумеет по крохотным зацепкам отыскать логово даже самой скрытой твари.

Охотник на людей из механика тоже не вышел. Напрасно он месяцами расспрашивал людей в кабаках, допытывался до вольников и тратил кри на бессмысленные поиски – все впустую. Про необычный эйнос, способный безошибочно указать направление к маяку, тоже никто толком не слышал, окромя слухов. У кланов они наверняка были – но те свои секреты от чужаков прятали надежнее, чем фальдийцы мелкий текст в договоре.

К тому же, приходилось осторожничать – остатки Гиен по-прежнему разыскивали по всему Гардашу и поиски вольного торговца могли привлечь внимание к самому калеке.

А затем прошел год, за ним еще один – и следы, если они вообще существовали, окончательно остыли. Засыпались песком, поросли колючим пустырником, смылись степными ливнями. Жизнь в Вольных Землях течет быстро, меняется стремительно, а память вольников коротка. Единственное, в чем окончательно убедился Брак – искать таинственного торговца смертью надо на островах. Подобная методичная аккуратность как раз в духе их Большой Политики

Но он это и раньше знал.

Случайно замеченный в чемодане республиканца эйнос ударил по мозгам сильнее, чем колотушка Гарпунщика. А гудели они от этого удара едва ли не громче, чем семейная рында Котобоев. Да, костяной костыль это слабая зацепка – но даже так Брак с трудом удержался от того, чтобы прямо в “Гнезде” не приказать Найласу садануть торговца по голове кружкой, протащить того через темные улицы прямиком до мастерской, а потом долго и с пристрастием расспрашивать. Или допрашивать, тут уж как пойдет.

Это даже могло бы сработать. В Яме подобное – рутина, на которую никто особо не обращает внимания. За порядком на этой огромной свалке следят сами мусорные короли и их личные армии, они же устанавливают здесь законы. Исчезновения какого-то приезжего торгаша город даже не заметит – Ржавая Яма пережевывает и бесследно проглатывает подобных ему едва ли не каждый день. Вот только сар Далготар Леборно снизошел к столу аренных бойцов прямиком с третьего этажа “Сраного Гнезда”, и одному шаргу известно, кого он там знает и с кем успел познакомиться.

Такого нельзя бить по голове. Уж точно не в зале битком забитого свидетелями кабака.

Брак потер зудящие виски, прислушался к доносящемуся из соседней комнаты храпу и налил себе воды.

Раскрывать торговцу способ уничтожения шарков он не собирался. Да и не мог. Даже жаль – будь у него подобный эйнос, он без раздумий сменял бы его на информацию о маяке. Это был бы равноценный, честный обмен информацией. А теперь, стоит Браку проявить заинтересованность в эйносе – и торговец не отстанет, пока не получит желаемое, и другой платы он точно не примет. Республиканец и так наверняка заподозрил, что механик не просто так передумал уходить.

Плевать, что их встреча закончилась руганью и взаимными оскорблениями. Когда таким людям, как Далготар Леборно, действительно что-то от тебя нужно, подобное становится лишь задержкой на пути к цели. Даже не препятствием.

Четырехпалому от него тоже многое было нужно. Но платить было нечем.

Калека подошел к дальней стене комнаты, развел несколько швов и аккуратно отодвинул в сторону лист металла, стараясь не звякать об стены. На полках в открывшейся нише были аккуратно сложены кошели, костяшки, слитки разных металлов и мелкие, но дорогие устройства, вроде валантского газовика.

Брак раздвинул в стороны сухо щелкнувшие эйносы и вновь принялся разводить швы, на этот раз в глубине полки.

Со стороны реки приглушенно взревела отходящая от пристани “Гордость Таризалы”.

Вторая ниша была теснее первой и скрывала в себе куда менее дорогое, но куда более ценное содержимое. Тугие скрутки договоров, мятый кусок рефальда, треугольный кусок металла с отпечатком пальца, изящная заколка… Подсвечивая себе ручным светильником, механик извлек из тайника толстую пачку писем и вновь уселся за стол.

От восточной стены тянуло стылым холодом, лампа на стене нервно моргала бледно-желтым. Брак снял куртку, подкрутил вентиль, залив комнату светом, и заварил вурш.

Все еще погруженный в раздумья, он вскрыл металлический конверт с тремя черными полосками и погрузился в чтение.

Глава 4

“...жди в гости толстую жабу. Ты легко ее опознаешь по двум раздутым от самомнения дыхательным пузырям, под завязку залитых отборнейшим дерьмом. Встреть жирную тварь как следует, если я не смогу присутствовать при этом историческом моменте.

Пыль тебе в глаза и песок в промежность, хитрый ублюдок. Надеюсь, что все получится и мы своими глазами увидим омытый пламенем рассвет над Гардашем. Знай, что твое имя по-прежнему славят здесь и память о нем будет жить в сердцах и обгаженных штанах дикарей вечно.

Мне недолго здесь осталось.”

Брак вывел подпись, отложил в сторону законченное письмо, присыпал чернила из резного стаканчика и устало потер глаза. Шарговски сложно выводить буквы левой рукой, зажав перо маленькими разводными тисками. Плохо от этого было всем: кисти, нещадно болевшей от нагрузок, буквам, изуродованным настолько, словно по ним отвалом прошелся чернильный гигатрак, и даже знаменитой гиуровой бумаге было погано – плотный, желтоватый лист не выдержал подобного насилия и бесславно прорвался в нескольких местах.

Не оправдал свою безумную цену.

Сквозь вентиляционные щели под потолком робко заглядывал в подсобку пока еще тусклый рассвет, бак с эйром подхрюкивал, сливая в трубку последние капли жидкости, а светильник над заваленным бумагами столом густо облепили мелкие, красноватые комары и прочая ночная мошкара.

Дождавшись, пока чернила обсохнут, Брак отряхнул с бумаги мелкий речной песок и придирчиво изучил результат. Трижды перечитал, долго и дотошно сравнивал с похожим письмом, лежащим на столе. Затем аккуратно сложил, поместил бумагу в металлический конверт и тщательно свел все щели.

Осталось лишь дать письмо надежному человеку с наказом переслать его адресату, и на этом все. Найлас должен справиться, благо его хорошо знают здесь как охранника и друга Четырехпалого. А вот все остальное будет зависеть исключительно от Брака.

Лишь бы толстая жаба действительно не явилась. Вероятность просрать единственный шанс в этом случае вырастет многократно.

Механик в очередной раз изучил лист с планами, исписанный мелким угловатым почерком, густо расчерченный датами и одному ему понятными линиями. На бумаге все складывалось на удивление хорошо, да и времени до последнего летнего месяца должно хватить. Если не тратить его впустую.

Подготовка, подготовка и еще раз подготовка. Оставалось надеяться, что на севере ему это поможет. И удастся найти подходящих людей.

Если подумать, встреча с республиканским торговцем почти не изменила ранее намеченные планы. После полуночи Брак успокоился, в башке перестали звенеть колокольчики и он с удивлением осознал, что Далготар и его проклятый эйнос уже ни на что не влияет. Даже если с ним не удастся договориться...

Договориться удалось. Торговца даже искать толком не пришлось – он нашелся все там же, в “Гнезде”, где с аппетитом уплетал завтрак из жареных яиц, маринованных водорослей и огромной краюхи ржавого хлеба. Визиту Брака он ничуть не удивился, жестом указал на лавку и переломил хлеб пополам, предлагая разделить трапезу.

В зале второго этажа было пусто, фалгарна молчала, а шустрые служки убирали последствия вчерашней гулянки – “Гнездо” гудело до самого рассвета и сонно затихло лишь под утро.

– На вкус странный, – пожаловался Далготар механику, с трудом перемалывая зубами толстую горбушку, – Я пробовал много разных блюд по всем уголкам Гардаша, но такой хлеб вижу впервые. Как вообще можно настолько надругаться над выпечкой? Надеюсь, его не готовят из настоящей ржавчины?

– Я не спрашивал, – пожал плечами Брак, отрывая себе от краюхи солидный кусок, – Но для зубов наверняка полезно. А за нормальным печевом надо на северный берег.

– Нет зубов, нет проблем? – усмехнулся торговец.

Найлас, которого в этот раз не допустили до разговора, нахохлившись сидел за два стола от собеседников с графином компота, бросая на нанимателя полные печального осуждения взгляды. В пальцах у него поблескивало скрохотное сверло.

– Вроде того, – согласился калека, безотчетно проведя языком по зубам. – Мне нужны гарантии.

– Мне тоже, – хмыкнул Далготар. – Как насчет договора с официальным представителем торгового дома?

– Если мы встретим по пути шарков, ты получишь свои гарантии, – покачал головой Брак. – А договором своим можешь подтереться в ближайшем сральнике. В Вольных Землях это самое рациональное использование бумаги.

– Знаешь, редко встретишь человека, который в двух соседних предложениях употребляет слова “сральник” и “рациональный”, – заметил торговец.

– Я полон противоречий, – Брак положил на ржавый хлеб шматок водорослей из миски, дождался, пока зеленоватая жижа размягчит корку и закинул влажный комок в рот.

Прожевав, он запил все глотком вурша и пояснил:

– Поживи здесь пару лет и сам начнешь так говорить. Здесь полуголый клановый загонщик может безошибочно начать цитировать “Сказания о дожде”, а разодетый в шелка король харкнет в лицо и перечислит прегрешения всей твоей родни по матушке, не опуская подробности их работы в ближайшем борделе. Нищий оборванец расчертит ржавую грязь палкой и за семь ходов загонит твой гигатрак в котел, а годами вычерпывающий дерьмо раб окажется тогвианским проповедником с Талензы, назубок знающим все семьдесят три стиха о великом разделении.

Далготар недоверчиво скривился, но промолчал.

– Я хочу своими глазами увидеть обещанный тобой дом и поставить печать на документе о подданстве, – Брак посмотрел в глаза собеседнику и добавил: – И на север мы отправимся вместе. Что у тебя на северном берегу? Стрейб? Цеп? Тарга? Мне все равно.

– Исключено, – отрезал торговец. – Я не собираюсь пускать к себе в кабину едва знакомого вольника с ножом. Оплачу тебе проезд в торговом караване, или в пассажирском цепе, если не боишься летать. Мне все равно придется задержаться в Арке, дождусь тебя там.

– Так мы не договоримся, – мотнул головой Брак. – И дальнейший торг не имеет смысла.

– Торг всегда имеет смысл, – ответил Далготар. – Я могу прямо сейчас предложить тебе тридцать фиолетовых кристаллов и только попробуй заявить, что не согласишься.

– За пятьдесят я бы согласился еще поторговаться, – хмыкнул механик. – Подумать только, сколько могла бы заплатить республиканская знать за возможность вновь подавлять клинками мятежи в провинциях. До нас тут разные слухи доходят. Мертвый замок, Ночь тишины…

Он вытащил из сумки блокнот, пролистнул его на середину и пробормотал:

– Что там еще… Кровавое побоище у великой реки, мятеж в… О, войска Республики парализованы мертвецами, – процитировал Брак газетный заголовок и принялся гнусавым голосом читать по памяти: – Как нам недавно стало известно, Республика переживает свой не самый лучший год. С тех пор как…

– Не продолжайте, я видел эту статью, – поморщился республиканец. – И в любое другое время с радостью указал бы на искаженные буйным воображением автора факты и неприкрытую ложь, пропитавшую эту газетенку.

– А сейчас чем плохо? – улыбнулся Брак, – Ты же так любишь поболтать о политике. Давай же поскорее обсудим твою родину. Лично я считаю, что не имея возможности решать внутренние проблемы грубой силой, твоя страна неминуемо скатится в жо…

– Хватит, – перебил Далготар. – О чем мы вообще говорим?

– О том, на чем же мы вместе отправимся на север, – Брак раскусил яйцо и с хрустом разжевал зародыш рапа.

В зале разом погасли светильники, но темнота не продлилась долго. Уже в следующее мгновение с лязгом упали вниз ставни, впуская в недра “Сраного Гнезда” солнечный свет и студеный утренний воздух. Где-то внизу глухо забормотал тяжелый компрессор.

– Нет.

– Я рискую куда больше тебя, – заметил Брак. – Знаешь, что мне придется навсегда оставить позади?

Он поднял руку и принялся загибать пальцы.

– Мастерскую. Ту самую, в которую я вложил три года труда, уйму денег и сил. Мастерскую, в которой даже кочевники не брезгуют делать заказы и уходят довольными. Трех рабов, таргу, полуразобранный флир и торговые контракты с лесовиками – пусть они и идут приложением к мастерской, – механик загнул два пальца.

– Уверен, что ты не продешевишь, когда будешь все это продавать. Это всего лишь мертвое железо и люди в ошейниках. Нет.

– Уютный дом на северном берегу и двух прекрасных девушек, которых я люблю. Друзей и близких.

Далготар не впечатлился.

– Так бери десять фиолок и оставайся здесь, если тут так чудесно. Кушай ржавый хлеб и милуйся со своими подругами.

– Когда это мы успели с пятидесяти опуститься до десяти? – хмыкнул Брак.

– С тридцати.

– Знаешь, республиканец, мне все сильнее кажется, что тебе не нужен этот эйнос, – заметил механик. – Вчера вечером ты бился за него как джорк с капканом, а сегодня упираешься и угрем норовишь вывернуться.

– Вчера вечером ты не намеревался лезть ко мне в кузов. Чем плох караван или цеп?

– Не люблю путешествовать один.

– Поговори в пути со своим головорезом.

– Он останется здесь, – покачал головой Брак, поймав глазами взгляд Найласа. – Кто-то должен раздать долги, когда я исчезну.

Далготар промолчал, задумчиво постукивая пальцем по столешнице. Разносчик принес дымящийся чайник с чем-то душистым и две кружки, но республиканец к ним не притронулся.

– Долги… Бежишь, значит? – наконец нарушил молчание торговец.

– Да… То есть нет, конечно, – замотал головой Брак. – Просто хочу перебраться поближе к цивилизации.

– Ага, – пробормотал Далготар. После слов механика лицо его стало неуловимо жестче, а глубоко посаженные глаза – темнее.

Он налил себе пахнущий травами отвар и пристально посмотрел на собеседника сквозь толстые линзы очков. Предлагать напиток Браку он не стал.

Калека молчал. Торговец тоже молчал, лишь изредка прихлебывая из чашки. В окно орали чайки, с ближайшей свалки раздавались гулкие удары металла о металл, а со стороны реки трубно ревел один из паромов.

Найлас грыз ножку рапа и что-то со скрипом скоблил.

– У тебя шесть дней, – наконец нарушил молчание Далготар, когда шумная тишина за столом стала совершенно невыносимой, – Утром оранжевого дня я жду тебя с вещами у “Северной Чаровницы”.

– Спасибо, – излишне горячо поблагодарил его Брак. – Я буду…

– Мне понадобятся доказательства существования эйноса. Не хочу покупать цеп по описанию.

– Найдите мне шарка и дайте нож, – кивнул механик. – Я докажу.

– Никакого оружия, никаких ножей когда мы отправимся. Я лично тебя обыщу. Если выясню, что пытаешься что-то спрятать – сделке конец.

– Я могу уничтожить эйнос за долю секунды, – нахмурился Брак. – И для вас все будет зря. Не вы один хотите гарантий.

Республиканец холодно улыбнулся и скрестил пальцы.

– И посмотрите, кто теперь перешел на “Вы”? Может, и про политику теперь поговорим?

Разошлись они неимоверно довольные друг другом, хотя оба это тщательно скрывали. Торговец прятал за непроницаемо-холодным лицом радость от того, что лесного дурачка с бесценной костяшкой удастся затащить прямиком в отделение торгового дома в Нью-Арке. Там, на своей территории, им займутся опытные в таких делах коллеги.

А Брак радовался, что северянин вместе с крюком сожрал наживку и теперь у них будет прекрасная возможность наедине обсудить происхождение одного весьма занимательного эйноса.

Недоволен прошедшими переговорами остался только Найлас, который всю дорогу до мастерской укоризненно молчал, осуждающе пыхтел и сверлил затылок нанимателя почти овеществленным упреком.

Остаток дня, солнечного и удивительно безветренного для весны, Брак посвятил мастерской. Ось для клановых он успел закончить еще накануне и ждал клиентов лишь к вечеру, но помимо исполинской железяки хватало заказов поменьше. Пять секций мостков для северной пристани, восемьсот шагов троса тройной свивки для цеповодов, лопасти пропеллера для них же, четыре пузатых бочонка стволов для тяжелых скрапперов…

Работы хватало. Брак немного слукавил в разговоре с вольником Тарганом – его мастерская занималась не только тяжелыми конструкциями. На больших заказах сложно прожить, не так уж часто они попадаются, да и желающих за них взяться хватает.

Поначалу, когда в Ржавой Яме о новом лесном механике никто толком не слышал, ему приходилось перебиваться всякой случайной мелочевкой, от опостылевшей еще в лесу перезаправки банок до попыток сбагрить местным охотникам новый способ ловли драков. Помогало это все слабо, и первые пару месяцев Брак с трудом удерживался на плаву, проедая остатки кри и раздумывая, чего бы из украденных у рыжего фальдийца эйносов продать, чтобы не лишиться мастерской и бляхи. У ворот разве что очередь не выстраивалась от жаждущих покопаться в его отощавшем кошеле, от гильдейских мытарей до посланцев Седровика Второсортного – король свалки вежливо напоминал, что за тихую и спокойную жизнь на его территории нужно тихо и послушно платить.

Дошло до того, что Брак всерьез уже подумывал вступить в ряды черных плавильщиков, отдав им на растерзание часть двора и собственные таланты.

Вопреки распространенному среди северных невеж мнению, свалки южного берега отнюдь не состоят исключительно из всевозможного ржавого лома. Напротив, хорошего металла там мало и спрос на него стабильно высок. Вот только выискивать его приходится среди гниющих остатков рыбы, дерева, костей и панцирей джорков. Ржавую Яму можно было смело назвать великой торговой помойкой Вольных Земель – из степи сюда тащили все, что хотя бы с виду можно продать. А если привезенное продать не удавалось – оно отправлялось на бесконечно растущие свалки.

Черные плавильщики как раз и занимались тем, что выискивали и вынюхивали, чаще всего тайком, металлический хлам. Грубо сортировали найденное по кучам приблизительно одинакового цвета, после чего скопом отправляли на переплавку. После такого надругательства над высоким искусством металлургии, получались болванки сплавов с совершенно непредсказуемыми свойствами, которые по дешевке скупались самыми неприхотливыми механиками. Теми, кому было откровенно плевать, из чего сводить очередное жоподелие. Муторная, поганая работа. Плавильщиков не любили и относились к ним едва ли не хуже, чем к гразгам – они ползали по свалке, как крысы по помойкам, разводя грязь и мешая работать почтенным ракушечникам.

Вот к ракушечникам Брак и сам пошел бы с удовольствием – в Яме их маленькую гильдию уважали и побаивались. Работали они неторопливо, обстоятельно и шарговски эффективно – пристраивали свой лагерь к краю облюбованной свалки и начинали методично вычищать ее от металлов, подобно муравьям, до блеска полирующих жвалами тушку незадачливого арма. Сортировали, докапывались до самых глубинных слоев вонючего мусора, а добычу там же, на месте, перерабатывали ракушками и живыми улитками в качественные, а главное чистые металлы.

Сколько именно ракушечники зарабатывали никто не знал, кроме самих ракушечников – но закупаться у них не брезговали даже островитяне, а на принадлежащем гильдии торге регулярно появлялись цельнозолотые раковины и прочие диковины, ценой с неплохой трак. Чужаков они к себе допускали очень редко, живя маленькими, закрытыми общинами. С ними даже разговаривать было тяжело – неизменные глухие маски искажали голоса до неузнаваемости, а стекла встроенных металлоискательных окуляров отсвечивали зловещей краснотой.

Брака, который пришел к ним с куском рефальда и предложением своих услуг, они выслушали и указали на выход, сопроводив напутствием больше сюда не соваться.

Спасли с треском прогорающего в горниле Ямы механика старые знакомые. Сперва, в самом начале лета, на порог мастерской заявился расфуфыренный молодой матрос с гигагоржи “Синий Фарватер”, курсировавшей по всей Таризале с цепочкой зерновых барж. Поинтересовавшись, здесь ли обитает Брак Четырехпалый из Шалариса и получив утвердительный ответ из уст удивленного калеки, он показал письмо с рекомендациями. В нем этот самый Брак Четырехпалый предлагался капитану речного судна в качестве надежного и недорогого сводилы, разбирающегося в горжах и их работе.

Письмо было подписано витиеватой завитушкой герба Чебонов, инициалами “Р.М” и припечатано сверху красным штампом гильдии механиков Талензы.

Отказываться от подобного подарка судьбы Брак не стал, получив в лице капитана “Синего Фарватера” стабильно платящего клиента, неплохо подправив свое бедственное положение и посадив первые ростки репутации в Яме. От том, что его долг перед Расконом растет с каждым днем, калека не переживал. Со следующим же рейсом гигагоржи он отправил ответное письмо в Троеречье, где на толстой стопке бумажных листов дотошно расписал все, что успел за прошедшие месяцы узнать о политической жизни и настроениях в городе, щедро дополнив все это комментариями с собственными мыслями.

Уже через месяц к нему обратились еще два капитана и владелец тяжелого торгового цепа с аналогичными рекомендациями. Затем подозрительный, до непроизвольно тянущейся к кошелю руки, бродяга передал запечатанное письмо – на этот раз лично от рыжего фальдийца, с благодарностями, последними новостями лесного королевства и предложением продолжать сотрудничество.

Калека вновь не стал отказываться.

А еще немного позже, в разгар летней жары, когда дела в мастерской более-менее пошли на лад, к нему на порог заявились Коты. Очень серьезные Коты, ищущие одноногого механика, недавно перебравшегося из Талистры. И не какие-то обычные полосатые ублюдки, а отборнейшие ублюдки из Семьи Пепельников.

Брак тщательно пересчитывал оплату, пока огромную железку выволакивали из ангара двумя тяжелыми траками. С клановыми всегда надо держать ухо востро – нагреть обитателей Ямы они норовят безыдейно, но постоянно. Подсовывают кипяченые кри, докапываются до несуществующих изъянов, а то и вовсе норовят ударить по башке и забрать бесплатно. Справедливости ради, обитатели южного берега в долгу не оставались, регулярно подсовывая кочевникам подгнившее зерно, прогорклое масло и эйносы мутного происхождения.

– Если переломится, я пущу твои кости на починку, – угрожающе выпятил челюсть старший механик “Дымного Чудилы”, наблюдая за отгрузкой.

– Мои кости поганая замена хорошей стали, – хмыкнул Брак, – Рекомендую выварить, измельчить и всыпать в расплав из расчета тридцати песчинок на кило.

– Так и поступлю, – кивнул старый катран. Лицо его слегка смягчилось. – Еще неплохо помогает дважды прогреть на средних температурах, а затем опустить в морскую воду часа на полтора.

– Где я найду корыто под эту дуру? Разве что сухой док арендовать… – развел руками калека. – Как там говоришь? Дважды прогреть?

Ось гигатрака исполинским плугом протащилась по двору и скрылась за воротами, оставив в грязи глубоченную колею. Гуда и Микаш взялись за широкие лопаты, с молодецким уханьем ровняя площадку. Старый кочевник покровительственно улыбнулся, хлопнул Брака по плечу и пошел к тяжелому скиммеру сине-зеленой расцветки.

– Если ось будет держать, в следующий раз сведешь мне бадангу по стоимости материала. К концу лета она нам понадобится, – напоследок заявил он, когда загудевшая гравка приподняла брюхо двухколесного транспорта над землей, – Справишься, расскажу.

Найлас, который всю встречу ходил по двору напряженный, как летун с дурящей гравкой, расслабился и убрал руки от топоров. Проводив взглядом удаляющийся скиммер, он глотнул компота из фляги и задумчиво пробормотал:

– И за каким шаргом тебе куда-то уезжать? Кри ты и тут заработаешь. Вон как клановые вокруг тебя вьются.

– Тебе напомнить, как часто в Яме пропадают хорошие механики? – криво улыбнулся Брак. – Сегодня ты крепко спишь в своей кровати, а завтра уже в поте лица сводишь ночные окуляры в трюме гигатрака, мечтая об ошейнике попросторнее.

– Так и ночуй на северном берегу, – возразил наемник.

Механик отсчитал горсть кри, пересыпал их в мешочек и вручил Найласу.

– Здесь плата Второсортному за три месяца, – второй кошель тоже поменял владельца, – Здесь твоя плата на тот же срок и кое-что сверху. Раздашь старые заказы, когда меня не будет. Проследишь за рабами. Жить можешь у меня в подсобке, я там подчищу.

Наемник нахмурился и убрал кристаллы эйра под куртку.

– Три месяца? Я думал, ты не планируешь возвращаться.

– Как получится, – пожал плечами Брак. – У меня на севере кое-какие дела. Если не уложусь в три месяца, вскроешь тайник, там будут еще кри. Должно хватить.

– Про дела свои ты, конечно, не расскажешь, – хмыкнул наемник, – И сколько мне здесь жить за твой счет? Не подумай, что я против – ты один из самых надежных нанимателей, с которым я работал, но…

– Если я не вернусь к середине осени, вскроешь второй тайник, – ответил механик, – Там договора на рабов, мастерскую и твой собственный контракт, на котором я оставлю закрывающую печать. Распродашь все, закроешь дела с гильдией и будешь свободен. Вырученные кри… Половину отдашь Агдызу, половину оставишь себе.

– Ради такого я готов подождать.

Брак закрыл ворота, попинал колесо стоящей под тентом тарги. На душе было муторно. Не то, чтобы он не доверял Найласу – среди обитателей Ямы наемник был ближе всех к тому, кого механик мог назвать своим пусть не другом, но надежным напарником. И все равно изнутри точила разум предательская мыслишка – а ну как изуродованный боец не выдержит искушения? Шарг с ней, с мастерской и кри, это всего лишь мертвые ценности, от обладания которыми ни жарко, ни холодно, но вот…

Брак помянул шарга и пошел к наемнику. Других вариантов у него все равно нет.

– Еще одно, – сказал механик, доставая из сумки металлический конверт, – Сюда могут заявиться… Нет, не так. Рано или поздно сюда обязательно заявятся Коты. Пепельники, ты их прекрасно помнишь.

Найлас кивнул, с любопытством глядя на нанимателя.

– Они будут разыскивать меня, – пояснил Брак, нехотя отдавая конверт, – Передай им, что я отправился в гости к нашему общему другу. И отдай письмо.

– И все? – уточнил наемник.

– И все, – кивнул Брак. – Ты просто охранник, они тебя видели раньше.

– Ладно, – пожал плечами Найлас. – Просто передать конверт. Будут расспрашивать, сошлюсь на тебя и твою больную паранойю.

– Ссылайся, – согласился механик.

– На ту самую паранойю, из за которой ты вечно темнишь и никому ничего не говоришь.

– Ага, ее самую.

– Никому не доверяешь, даже свои друзьям. Бережешь свои секреты.

– Берегу. Это полезная практика, – кивнул Брак, – Тебе тоже так советую.

– Нездоровая одержимость, из за которой ты даже напиться толком не можешь. Не то, чтобы просто расслабиться.

– Ты тоже не пьешь. И кстати, я тебе доверяю. Поверь, это письмо куда важнее всей этой мастерской и ее содержимого.

– Верю, – кивнул Найлас, пряча конверт за пазуху, – Расскажешь потом?

– Расскажу, – едва не отвел глаза Брак, – Когда все закончится.

– Угу, – хмыкнул наемник и с хрустом потянулся. – Верю. Охотно.

– Один мой… Эээ… Учитель, скажем так, – начал пояснять механик. – Он как-то заявил, что двое могут владеть тайной лишь тогда, когда один из них мертв.

– А сам он неукоснительно соблюдал это правило?

– Вроде того, – нахмурился Брак. – Бывали… Обстоятельства.

– Всегда есть обстоятельства, – улыбнулся Найлас. – Это неизбежно. Большие и маленькие обстоятельства, которые тянут за собой большие и маленькие проблемы.

– Я пойду спать, – буркнул механик. – И тебе советую.

– Крепкий сон тянет удачу из мира грез сквозь калитку сновидений, – широко зевнул наемник. – А потом что? Когда отправляешься на север?

– Дня через три. Закрою заказы, разберусь с делами… – Брак развел засов на двери подсобки, обернулся и добавил: – А заодно выпотрошу всех шарков, которых смогу найти.

Трех дней ему не хватило. Да и в пять едва удалось уложиться. Северянин со своим шарговым эйносом нагрянул настолько внезапно, что Брак, который планировал покидать Яму лишь через месяц, банально не успевал сделать все запланированное. Днем он крутился в мастерской, заканчивая заказы и объясняя потенциальным клиентам, что ненадолго покидает город и вынужден им отказать. По вечерам обходил арены в поисках мест, где можно подраться с шарками, а бессонными ночами сидел в своей подсобке, ломая глаза над бумагами и собирая вещи в дорогу.

Удивительно, как быстро можно успеть обрасти всяким хламом, когда долго сидишь на месте. Брак, у которого до этого никогда не было угла, который он мог назвать полностью своим, зачастую свысока смотрел на тех, кто обрастает хозяйством, личными вещами, семьей и прочей дребеденью, намертво прирастая к одному месту. Свысока – и немного с завистью, тщательно скрываемой даже от себя самого. Завидовать тем, кто не способен унести все свое барахло в одной заплечной котомке? Кто вообще на такое способен? Уж точно не он.

Но сейчас, сидя за столом рядом с неподъемной сумкой, чьи кожаные бока были раздуты плотнее, чем брюхо обожравшейся падали гиены, Брак с грустью и затаенной гордостью размышлял, что оставить придется слишком многое. Совершенно незаметно для себя он пересек ту едва заметную границу, которая отделяет вольного бродягу пустошей от оседлого жителя Гардаша – и теперь, когда пришло время вновь примерить на себя старую кожаную куртку, доставшуюся в наследство от отца, ему жутко не хотелось уходить.

В соседней комнате храпел Найлас, храпел подозрительно монотонно и размеренно, без привычных всхрюкиваний и причмокиваний. Наверняка справедливо опасался, что Брак не дождется утра и попытается сбежать на предрассветном пароме прежде, чем по побережью саданет штормом Стеклянный Котел.

Вечером у них был долгий разговор, где механик еще раз повторил все инструкции и выдал наемнику очередную порцию кри – с наказом закончить обновление и покраску забора вокруг мастерской, а так же разобраться со сбоящей вентиляцией.

– Если ты опасаешься, что я сойду здесь с ума от безделья, вынужден тебя разочаровать, – улыбнулся наемник, взвешивая на ладони кошель, – Дважды в одном пруду не искупаться.

– В реке, – поправил его Брак. – Можешь пропить, если хочешь. А ты что, уже сходил с ума?

Вольник потер ладонью изрытую шрамами щеку, широко ухмыльнулся и сказал:

– Расскажу. Когда вернешься.

А после пошел делать вид, что спит.

Брак повертел в руках очередную фигурку для забойки. Их у него скопилось уже несколько десятков, самых разных – из рыжей меди, темного железа, светлого серебра и желтой латуни. Одна была даже драгоценной, в виде крохотного трака Джуса. Покрывающий грузовик тонкий слой серого свинца местами протерся от прикосновений, обнажая тусклый блеск золота. За каждой фигуркой – своя история, от памятных попоек до грустного напоминания об отправившихся к Попутчику. И каждую нестерпимо хочется взять с собой – но места в шкатулке, подаренной ему еще на западе, уже не осталось, а сама она ощутимо оттягивала руки.

Что-то снова придется оставлять.

На раскаленную, засыпанную пеплом столешницу упал очередной лист бумаги. Дернулся, как живой, скрутился стремительно обугливающимися краями и занялся пламенем. Прошлогодние заметки по летним гонкам – как раз когда Брак во второй раз пытался стать настоящим водилой и едва не угробился. За ними последовала какая-то давно просроченная товарная ведомость, наспех записанная поэма, подслушанная где-то в кабаке и давно перенесенная в металл… Горка пепла росла, разносимая по комнате чиханием вытяжки.

А вот следующий листок Брак жечь не стал. Мятый, будто пожеванный лист желтоватой бумаги, грязный и весь какой-то замызганный. На нем неровными, кривыми буквами в палец высотой было выведено всего одно слово: “Спасибо”. Чуть ниже – маленький, талантливо нарисованный скорпиончик, пришпиленный к земле копьем. Это странное письмо появилось в подсобке года полтора назад – просто и скучно лежало на столе, будто сам механик по рассеянности забыл его там с вечера.

Брак догадывался, от кого оно может быть, но копать в этом направлении не стал. У каждого из них своя дорога.

Послание отправилось к своим собратьям – в небольшой, плотно завинчивающийся тубус, надежно защищенный от влаги и уютно расположившийся в голени протеза.

Уничтожив большую часть бумаг, Брак расплавил все заметки на металле, затер сведенную на стене карту, вычистил тайники, оставив лишь обещанное Найласу и тяжело вздохнул.

И все равно оставалось слишком много всего. Сумка и так уже стала чересчур увесиста, во всяком случае для хлипких плечей механика. Вот тебе и вольный бродяга, который не может оставить позади книги, бесполезную на суше, но памятную ебулду с горжи, чудесную ухватистую серебрянную ложну или набор костяных гребней для шевелюры. И семь ниток сверленых человеческих зубов.

– Гразгова блевота, Четырехпалый… – выругался калека. – Это же просто хлам.

Потратив еще полчаса на борьбу с самим собой и бесславно проиграв по очкам, Брак отыскал в недрах ангара здоровенный непромокаемый мешок из пропитанной резиной ткани. Свалил туда все, что оставалось в подсобке, взял лопату и, тяжело пыхтя от натуги, потащился во двор мимо безмятежно дрыхнущего наемника.

Над Ржавой Ямой заморосил мелкий, промозглый дождик, а далеко на горизонте, над разгорающимся эйром океаном, пока еще робко и редко замелькали синие отблески надвигающегося шторма.

Стоя под навесом на верхней палубе “Большой Гузы” и провожая взглядом пестрящий огнями южный берег Таризалы, Брак докурил очередную трубку и подумал, что его шансы вернуться сюда невелики. Не то, чтобы он об этом сильно жалел…

Хотя, кого он обманывает. Будет жалеть. Очередной дом, который приходится оставлять позади – сколько их уже было? Крохотный поселок в леснях дебрях, величественная Талистра… Теперь вот и Ржавая Яма. Место, где он прожил три долгих года. Будь его клан по-прежнему жив, всего через год он смог бы завершить свой Поиск и триумфально вернуться к семье. Или не вернуться, предпочтя нагретому кузову трака ржавый металл стен мастерской.

И ведь, даже если все сложится идеально, пройдет по задуманному плану и он сможет снова заглянуть в этот город – велик шанс, что к тому времени все здесь безвозвратно изменится.

Над океаном собирались облака очередного эйрового шторма, но они не шли ни в какое сравнение с теми тучами, которые сгущались над Гардашем. Доминион, желающий одновременно сбросить оковы островитян и расти вширь, подминая под свою тушу лесовиков и Вольные Земли. Кочевники, среди которых десятилетиями зреет раскол между приверженцами старых, проверенных троп и молодого поколения, рвущегося прокладывать свои дороги. Республика, раздираемая изнутри мятежами, но все равно опасная и норовящая куснуть южного соседа, стоит тому дать слабину и показать спину. Поднявшие голову лесовики во главе с мстительным и безжалостным фальдийцем… Появление шарков заставило всех сбавить скорость, сбросить якоря на пути к обрыву, за которым до поры скрывается бойня размером с континент, но долго эта вынужденная пауза продолжаться не может.

И над всем этим зреющим гнойником – тень островных доминионов со своей жаждой наживы и Большой Политикой, перемалывающей тех, кому не повезло встать у них на пути.

Обложной мелкий дождик на мгновение утих, сметенный в сторону порывом ветра, а затем по навесу гулко застучали уже тяжелые, крупные капли. Паром мягко ткнулся в берег, трубно проревел и остановился.

Брак выбил трубку, поднял прошитый выцветшей синей тесьмой воротник куртки и шагнул под струи льющейся с неба воды.

Глава 5

– Обещая зайти вечером, ты забыл предупредить, каким именно, – белозубо улыбнулся Марг из-за стола, стоило механику объявиться на пороге подвала, – Тебя на южном берегу клановые похитили? Давай, наваливай, рассказывай, как ты три дня скитался по степи, питаясь сушеным люторожьим дерьмом и отбиваясь от драков кулаками.

– Это было захватывающе, – кивнул Брак, – Там была легендарная банда вольников, носящих на поясах обсидиановые склянки с кровью врагов, которые вступили в безжалостное противостояние с островными пиратами за право обладать величайшим сокровищем Вольных Земель.

– Миролюбием Скорпионов, щедростью Стервятников или честью Гиен? Я слышал, что все это в незапамятные времена было захоронено где-то в дымящихся курганах.

– Вообще-то, я подразумевал себя, – хмыкнул механик. – Я тоже рад, что гарбоносцы еще не подвесили тебя за язык на мачте бурелома.

Брак выудил из сумки две басовито звякнувших бутыли красного стекла, украшенных изображением извергающегося вулкана, подозрительно напоминающего своим силуэтом бутылочное горлышко. Запечатаны они были фигурно сведенными медными пробками, а надписи на этикетках гласили: “Дыхание Ингфальда”.

– Ого, – удивленно вскинул брови Марг, – Ты ограбил печатную контору рыжих кровососов?

На его возглас обернулись несколько голов, до этого момента скрытых полутьмой подвала. В углу кто-то с руганью уронил тяжелое и железное, а на бутылки уставились влажно заблестевшие глаза.

– Если бы. Пришел попрощаться, – пояснил Брак, выгружая на стол объемистые пакеты с закусками.

После шарговой сумки из мастерской они казались невесомыми, как едва проснувшаяся гравка.

– С кем попрощаться? – спросила Жилейка, степенно шаркая к столу.

Руки старухи были исколоты иголками и покрыты бесчисленными темными пятнами, а на указательном пальце тускло поблескивал наперсток, без которого ее тут ни разу никто не видел.

– Очевидно, что с полутора синьками, – хохотнул Толгар.

Он сгреб бутылку своей огромной лапищей, в которой та потерялась, как пузырек с духами, и принялся придирчиво изучать этикетку.

Из темных глубин подвала на запах движухи начали подтягиваться остальные “Сыны Гардаша”. Половину из них Брак уже даже не знал, да и не пытался узнать – здесь можно было встретить кого угодно, от честного молотобойца Толгара, не умеющего читать, зато способного расплющить раковину в три удара, до печатника городской администрации, ради конспирации сменившего форменную квадратную шапочку на вязаное коричневое недоумение из шерсти люторога.

Людей с каждым месяцем становилось все больше, а помещение для штаба только за последний год приходилось менять трижды. Не столько из-за новых людей – работать здесь на добровольных началах соглашались немногие, а из-за лютующих доми. Островитянам “Сыны Гардаша” в последнее время встали настолько поперек горла, что в северной Яме шла настоящая война – тихая, яростная и беспощадная. Помещения горели со всем их содержимым, особенно активные члены движения рисковали быть избитыми, а то и покалеченными. Сам Марг, взваливший себе на плечи знамя борца с архипелагом и гордо несущий его впереди ликующей толпы, раз восемь попадал в местную тюрьму по разным обвинениям – хотья не отсидел там даже недели. Да и в целом, судя по его рассказам, неплохо провел там время среди местного криминала, а кого-то даже завербовал.

Вообще, противостояние городских властей с доми за тушку Марга можно было смело назвать метафорой борьбы жителей Доминиона с островами. Те не могли в открытую действовать грубой силой вне своего квартала – зато с успехом давили на местных заправил финансово и административно, из раза в раз вынуждая портить жизнь “Сынам Гардаша” и Маргу в частности. Зато потом, стоило цеповоду в очередной раз загреметь в застенки, у городских властей как-то слишком быстро находился очередной повод его выпустить – то за отсутствием внезапно исчезнувших доказательств, то за отличное поведение и то, какой он замечательный и ценный член общества. А иногда и за анонимный залог, удобно появившийся из ниоткуда.

– Как это, прощаться? – спросил цеповод, распечатывая бутыль. – А связь?

– Без меня, – развел руками Брак.

На заваленном листовками столе словно по волшебству образовалась батарея разнообразных емкостей – от изящной стеклянной стопочки до грубо сведенной из темного железа кружки размером с ведро.

– Когтехват нашел тебе замену? – поинтересовался Толгар, пристально следя за честным распределением красного напитка.

–Я нужен на родине, – ответил механик. – Там назревает большая заварушка с новым союзом. Отправился бы еще пару недель назад, но ждал посыльного.

– А этот Союз, или как его… Они разделяют?

– Еще как, – хмыкнул Брак, – Если кто и ненавидит доми больше нас, так это лесовики.

– Единый Гардаш! – внезапно рявкнул Толгар, заставив задребезжать развешенные под потолком светильники.

– Единый Гардаш!

– Единый Гардаш!

– Свободный Гардаш!

Выкрики сопровождались звяканьем посудин, молодецким хеканьем и шумными выдохами – островное пойло оказалось на редкость забористым. Присоединилась даже старуха Жилейка – пила она маленькими глоточками, обхватив кружку сухонькими, похожими на птичьи лапки руками.

– Умеют же, твари…

– Сараки… Вот и сидели бы у себя…

– Трижды проклятые фальдийцы…

Еще минут десять все умиротворенно бухтели, предаваясь любимому занятию. Доставалось всем доминионам поровну, даже миролюбивым килейцам, которые в Яме не появлялись уже давно из-за каких то мутных разборок с красно-белыми.

Брак пил со всеми, кивал и поддакивал, причем вполне искренне. Идеология “Сынов Гардаша” была ему близка, как никому из присутствующих, да и доми он ненавидел всей душой.

Что-то плохое происходит на Гардаше? Виноваты островитяне. Цены растут? Тоже они, доказательство день назад ушло из порта, груженное по самую ватерлинию. Кочевники буянят? Так это не они говно степное, с дырявыми ушами и мозгами, а доми науськали.

Простые, понятные любому и каждому тезисы. Брак поначалу искренне недоумевал, как за такими примитивными словами могут пойти люди – а затем и сам понемногу проникся. Чем дольше он проводил время в Яме, чем лучше узнавал особенности местной жизни, тем лучше замечал тянущиеся почти из каждой проблемы длинные руки с унизанными перстнями пальцами.

Взять ту же торговлю… Островитяне стояли первыми в очереди на почти любой товар, оседающий в Ржавой Яме. Будь ты хоть трижды удачливый торговец, умеющий впарить любую дрянь подходящему клиенту – всем плевать. Если на твоих складах есть что-то, интересующее доми – будь уверен, они узнают и заберут это первыми. Еще и солидно недоплатят, ссылаясь на бесконечные торговые соглашения между Доминионом и островами. Будешь возмущаться или пытаться торговать, оставаясь вне поля зрения гарбоносцев – и через некоторое время к тебе придут уважаемые люди.

Наверняка там были еще какие-то свои тонкости, да и торгаши внакладе явно не оставались, но подобное неизменно вызывало…

– …Брак! – потормошили механика за плечо. – Бра-ак! Ты с нами?

– Да, я тут, – вынырнул из своих мыслей калека.

– Заканчивай думать о высоком и спускайся в грязь, как и все мы, – хохотнул изрядно повеселевший Марг, – Или ты думаешь, как бы еще улучшить манифест “Сынов Гардаша”? Тогда, будь добр, продолжай, мы располземся тут по углам, чтобы не мешать тебе изобретать очередное оскорбление.

– Кто теперь будет за тебя? – тихо спросила Жилейка, – Когтехват назначил преемника?

– Надеюсь, что это будет не Марг, – буркнул Толгар, выливая в исполинскую кружку последние капли мутного осадка. – Хватит уже этой болтовни, пора действовать. Из года в год одна болтовня.

– Это будет Марг, – разочаровал его Брак. – У меня для него запечатанное письмо и метка.

– Шаргов выползень, – сжал кулаки молотобоец. – Коготь совсем теряет хватку.

– А я знал! – триумфально вскинул руки цеповод. – Знал, что рано или поздно духи предков смилостивятся и Когтехват заменит этого унылого зануду на настоящего бойца! Вперед, мое новое воинство, вместе мы победим островного кракена!

Унылый зануда хмыкнул, пряча улыбку. Духи предков…

Каждый кочевник, отправляясь в Поиск, мнит себя самым умным. И каждый кочевник неизменно спотыкается на мелочах. Незаметных большинству людей, но не тем, кто знает, куда смотреть и на что обращать внимание.

В том, что цеповод из клановых, Брак был почти уверен. Да и цеповодом Марг наверняка не был – никто ни разу не видел его на борту не то, что цепа, но даже в окрестностях порта. Его бесконечные байки про жизнь воздухоплавателей были хороши, легенда продумана, а сам он – шарговски обаятелен. Настолько, что никто толком не задавался вопросом, откуда он вообще взялся в Яме.

Умный, хитрый, продуманный. Он кое-кого здорово напоминал Браку…

– Сам Когтехват назначил меня главным по Яме, – орал Марг, размахивая вскрытым письмом, – Он здесь пишет, что лишь мне доверяет столь ответственное…

– Хватит брехать!

– Ма-арг!

А может, это и к лучшему. Лже-цеповод горел идеями “Сынов Гараша” совершенно искренне, а их делу отдавался с полной самоотдачей, дурной изобретательностью и лихой удалью. Плевать, из чего вспыхнуло это пламя – из обычного любопытства, желания выделиться среди другого молодняка в Поиске, или жажды подзаработать – сейчас костер разгорелся, пылал искренне и жарко.

Даже клановые не любят островитян. Они так-то никого не любят, но островных сараков буквально презирают за изнеженность, хитрожопость и Большую Политику. А “Сыны Гардаша” клановых любили. Дикие, злые, жестокие и непредсказуемые – но свои, из соседних степей, до которых рукой подать через залив. У которых есть могучие гигатраки и которые никогда не выступят на стороне доми в грядущей войне.

Надо только убедиться, что они не останутся в стороне.

Брак не сомневался, что Марг держит связь со своими и искренне надеялся, что тот до них достучится.

– Брааак!

– Нет, я его ни разу не видел. Только его посланников, да и то, они каждый раз разные. Кстати, совсем забыл.

Механик передал Маргу кулон на длинной цепочке, выполненный в виде скрюченной птичьей лапы, а следом – увесистый кошель.

– Кулон покажешь посланцу, который произнесет условную фразу. В письме должна быть. А кри здесь на месяц. – Брак почесал подбородок и добавил: – И еще он просил передать, чтобы вы готовились. Возможно, в конце лета начнется.

Глаза у собравшихся в подвале загорелись, а по помещению волной прокатились взволнованные шепотки.

– Начнется!

– Наконец-то!

– Ну хотя бы подозрения у тебя есть? Согласись, странно получать кри и указания от человека, про которого ты не знаешь ничего.

– Только подозрения, – хмыкнул механик, – Я почти уверен, что Когтехват из лесовиков или клановых.

Марг едва заметно вскинулся, но тут же спрятал эмоции за очередной улыбкой.

– Лесовик? Ты хочешь сказать, что родина “Сынов Гардаша” где-то в дремучей глухомани? В гнилой землянке под развесистым пнем сидит бородатый чудак и пишет тебе письма, закусывая тараканами?

– Тебе, – поправил его Брак. – Теперь он пишет тебе. Но ты прав, я скорее поверю в умного, хитрого кланового, который чует, куда катятся джорки. И заранее готовится.

– Если это так, я буду только рад, – бухнул Толгар. – Кочевник не будет впустую грозить кувалдой.

Он выразительно хрустнул огромными кулаками и с угрозой посмотрел на собравшихся, ища того, кто осмелится ему возразить.

Никто не осмелился.

– А если клановый, то… – замялся Марг, – Как ты считаешь, кто это может быть?

– Скорее всего, кто-то из Котов, – пожал плечами Брак. – Они умны, хитры и вполне могут такое провернуть. Все знают, что полосатые якшаются с северянами, лезут в политику и не брезгуют съезжать со знакомых тропок. Они вполне могут что-то знать и готовиться заранее.

– “Сыны Гардаша” за последний год появились в городах по всей речной границе, – задумчиво протянул Марг, – Да и от Доминиона стали регулярно поступать кри. Вольные Земли и Доминион? Вместе?

– Прилив поднимает все корабли, невзирая на флаги, – улыбнулся Брак, – Вот и думай, к чему все это. Теперь это на твоих могучих плечах. Меня ждет запад.

– А Марг точно потянет? – с сомнением протянул кто-то.

– Когтехват считает, что потянет, – прогудел молотобоец, – Ты и в нем сомневаешься, скотина? Мы поможем, все вместе. Свободный Гардаш!

– Свободный Гардаш! – орал вольный делец Крессан, лишившийся причала и трех рыбацких лодок из-за летрийцев.

– Гарда-аш! – яростно шипела старушка Жилейка, чьи внуки были проданы фальдийцам за долги.

– Сыны Гардаша! – кричал старший печатник Залиндар, ответственный за оружейные склады северного берега.

Брак улыбнулся, под всеобщий гомон вставая из-за стола и незаметно направляясь к двери.

– Не жалеешь, что пропустишь веселье? Мы годами к этому готовились, – окликнул его Марг у самого выхода.

– Не жалею. Да и веселья, уверен, хватит на всех.

Как ни старался Брак незаметно покинуть “Три Пе”, Агдыз-Агдыз бдел. Пробираясь в темноте по лестнице, механик справедливо опасался наткнуться на Талшану, или, что еще хуже, на Алсиану, а нарвался на широченную спину нойта, едва не рассадив при этом губу об какое-то затейливое украшение с острыми краями.

– Навеки покидая отчий дом под покровом ночи, задержись. Утешь рыдающую мать.

– И тебе привет, Аг, – пробормотал Брак, испытывая необъяснимую потребность оправдаться. – Я в “Северную Чаровницу” на ночь.

Зря он сюда вернулся. Вещи он давно скинул в таверне республиканцев, где снял комнатшку на ночь, а на родной чердак поднялся за свежими письмами и парой памятных безделушек, толку от которых в предстоящем путешествии не было никакого.

– Трость и протезы ты тоже берешь с собой в “Чаровницу” на ночь? – с иронией спросил нойт, кивая на поблескивающие в темноте глаза совы. – А письма будешь читать прямо за столом кабака?

– Просто покидаю город по делам, – пояснил Брак, нервно оглядевшись по сторонам на случай внезапной Талшаны. – Не в первый раз ведь.

Разговоры с девушками перед путешествиями он не любил. Как ни старался механик скрывать свои отъезды, те каким-то сверхъестественным чутьем все понимали, обычно дня за три, после чего плотно садились на уши, пытаясь его отговорить и густо сыпля пожеланиями всевозможных успехов и удачи. Сегодня его спасло только длительное отсутствие на севере, из-за которого чуйка девушек дала сбой, но подобная удача преотлично гробится случайной встречей за ближайшим углом.

Это раздражало. Не то, чтобы Браку было наплевать на Талшану и Алсиану – механик прекрасно понимал, что в глазах жительниц Северной Ямы он завидная партия, ради которой стоит не только потерпеть конкурентку, но и расчехлить тяжелые орудия для взятия стен крепости. Да и самому ему это, в целом, нравилось. До тех пор, пока его не начинали пытаться тащить к алтарю.

Или отговаривать от того, что действительно важно.

– Талшана расстроится, что ты уезжаешь – пробасил Агдыз-Агдыз, даже не пытаясь приглушить голос.

Брак поморщился, еще раз оглянулся и как можно тверже сказал:

– Я вернусь через три недели, самое большое – месяц. Как раз искал тебя, чтобы передать плату за комнату. Сбереги там все.

Нойт внимательно выслушал, не делая попытки взять кошель из рук механика. На лестничной клетке было темно, а за стеной привычно переругивались постояльцы и кто-то страстно стонал.

– Месяц… Глубинный владыка всего дважды успеет моргнуть за это время, – заметил Агдыз-Агдыз, – Уверен ли ты, что для исполнения задуманного хватит столь короткого срока? Всякий рыбак, отправляясь на лодке за великой рыбой сильферой знает, что стоит лишь повелителю тьмы увидеть ее серебряную кровь на воде, и расплата над безумцем не заставит себя ждать. В глазах таких несчастных отражается лунный свет и гаснущие души тех, кто совершил подобную ошибку.

– Хватит пороть чушь, Аг, – неожиданно для себя огрызнулся Брак, – Сходи на рынок и купи себе хоть десять сильфер, забитых сегодняшним утром. Оставь сказки про шарговы глаза доверчивым кретинам.

– Глубинному владыке пока тяжеловато даются стальные рыбацкие баркасы, – хохотнул нойт, – Но он старается угнаться за прогрессом.

Брак тоже рассмеялся.

– Раз ты возвращаешься всего через месяц, тогда держи. Потом вернешь.

Агдыз-Агдыз снял с шеи и протянул калеке небольшой амулет на кожаном ремешке – синий кристалл в плотной оплетке из позеленевших от времени медных водорослей.

– В недрах южных островов часто спит пламя. Его могучее дыхание…

– Не начинай, – перебил его Брак. – Я и сам так умею. Это обычная синька в оправе.

– Осталась от постояльца, – кивнул нойт, – Бери, если всерьез планируешь вернуться. Я буду ждать вместе с Талшаной.

Брак помялся, но амулет взял. Он и сам не был уверен, сможет ли сюда вернуться – но расстраивать Агдыза не хотел.

– Давно хотел спросить, но все же… А правда, что среди нойтов много тех, кто совсем не умеет сводить?

– Родившийся без глаз никогда не увидит закат над океаном. Но он его услышит, – хмыкнул темнокожий гигант, почесав затылок. – Хотя, будь у нас столько говорящих с металлом, на бедных южных островах пришлось бы ютиться уже вам.

– Это я, пожалуй, запишу. Иначе забуду.

Брак вытащил карандаш и крохотную книжечку, куда он заносил интересные факты, и принялся листать ее в поисках чистой страницы.

– А вот теперь давай плату за комнату. За два месяца, – широко улыбнулся нойт, дождавшись, пока собеседник допишет и протягивая огромную ладонь. – Могу дать в дорогу узгак, я его как раз недавно наточил.

Механик вспомнил огромный бронзовый клюв островного молота, висевшего в зале над камином, и зябко передернул плечами.

– Оружие как женщина, Аг. Бесплатное обходится дороже всего. Так что, благодарю за столь щедрое предложение, но я откажусь.

– Могу продать, – ухмыльнулся нойт, – Спина идущего к цели не переломится от одного кокоса, зато лишний глоток влаги из него может спасти жизнь.

– Да твой узгак весит, как целая кокосовая пальма, – помотал головой Брак. – Амулет возьму, а это чудовище пусть пугает своими размерами кого-то еще.

Он отсчитал кри в темную ладонь Агдыза-Агдыза, еще раз оглянулся в поисках Талшаны, после чего протянул уже свою руку.

– До встречи, Аг. И спасибо за все.

– Тихой воды. Иди уже ловить своего кракена.

Главный зал “Северной Чаровницы” по сути ничем не отличался от своих бесчисленных собратьев, кроме слегка завышенных цен, зато с порога подкупал диковинным антуражем.

Никаких кирпичей, минимум коралла и глины, крохотные вкрапления металла в шляпках гвоздей и креплениях светильников – вот и все инородные тела в этом царстве мореной древесины и тесаных камней. Брак любил тут бывать куда больше, чем в прочих кабаках Ржавой Ямы, особенно вечерами после штормов.

В такие моменты воздух здесь наполнял густой, не перебиваемый даже вонью дешевого бухла аромат хвои и смолы, огромный камин жарко топили, выгоняя из помещения сырость, а вездесущий кислый запах эйра, насквозь пропитавший все побережье, расползался по темным углам, поближе к светильникам и подальше от тусклых медных жаровен.

Брак сидел за столом у окна, жевал ягодный пирог, заливался тягучим бурым пивом и тоскливо перебирал в памяти все те бесконечные вещи, которые он забыл сделать и которые всплывают в голове лишь в такие моменты – когда ты все равно уже ни шарга не успеешь. Не подведет ли Найлас, сдюжит ли Марг, не заявятся ли в “Чаровницу” разгневанные девушки…

Он ковырнул столешницу ножом, отломав длинную щепку, и принялся рисовать в лужице пива грубую карту Гардаша. Спать не хотелось третью ночь подряд, хотя за окном давно стемнело, а из под входной двери в кабак безуспешно пытался прорваться стылый полуночный холод.

– А я тебе говорю специи дорожают. Последняя поставка от лиорцев вышла мне в семь чешуек за песчинку, против пяти в прошлом году.

– Твари.

– Котел их тоже поджимает.

“Северная Чаровница” привлекала торговцев всех мастей, караванщиков, цеповодов и заглянувших на жаркий огонек вольников. Здесь редко можно было встретить пропахших маслом и эйром механиков, а простых работяг отпугивали высокие цены и пара угрюмых вышибал на входе, напяливших под вечер безразмерные меховые плащи с кольчужными воротниками.

– Клановые что-то замышляют, – степенно вещал худой старик в кожаной куртке, прихлебывая вурш. – Я лет десять не видел подобной суеты в степи, с тех пор как усатые с падальщиками сцепились.

– Чтобы думать, нужны мозги, – хмыкнул кто-то из его собеседников, – А чтобы замышлять, эти мозги должны работать.

– Я бы на их месте тоже засуетился, – важно кивнул усатый вояка в пыльном офицерском мундире, – Доминион укрепляет южные границы с тех пор, как пропала “Двойная Спираль”.

– Не пропала, а уничтожена.

– Лучше бы вы укрепляли побережье, – сварливо сказал разодетый в зеленый бархат торговец, – Степняков держит река, а грабят нас здесь. Сами знаете, кто.

– Клановых держат в степи взаимные дрязги, – возразил старик, – Или вы думаете, что лишний десяток фортов сможет удержать переправы? Если гигатраки рванут на север, они сметут оборону за пару часов.

– Не нагнетай, дед, – поморщился вояка, – Переправы выдержат. К тому же все знают, что воевать мы будем не на юге.

– А зачем тогда возводите форты?

– Это дешевле, чем новые цепы, – заметил торговец, – А кое для кого еще и выгоднее.

Брак задумчиво провел щепкой по пиву, рисуя тонкую горизонтальную линию. Таризала, великая река, отсекающая Вольные земли от Доминиона. Естественная граница, за которую нет ходу кочевниками – ведь ни один мост не выдержит гигатрак, и ни один мост не сможет соединить берега великой реки там, где ее ширина превышает милю.

Вот только гигатракам не нужны мосты. На русле хватает мест, где эти колесные крепости могут попросту пересечь Таризалу в брод, пусть и без сопровождения. Бывали случаи.

И правители Доминиона до дрожи в коленях боятся, что однажды через эти естественные переправы на север прибудут гигатраки. У огромных машин огромные недостатки, но одного среди них точно нет – уязвимости. Никто не знает, как воевать с гигатраком в степи. И вряд ли когда-нибудь узнает. Остановить колосса может только другой колосс.

Поэтому северяне боятся и пытаются строить бесполезные форты, затыкая дыры в решете пальцами, поэтому и пытаются договариваться со вменяемыми кланами, чтобы направить ярость кочевников на восток, за океан. Или хотя бы на других кочевников.

Пытались.

– А кто сильнее, бурелом или гигатрак? – в детском голосе сквозило искреннее любопытство.

– На воде сильнее бурелом. А на суше гигатрак.

– Ты скучный, деда.

Извечные разговоры, кто кого заборет. Жаль, нет Логи, он бы с радостью ворвался за соседний стол, начав перечислять недостатки плавучих исполинов и достоинства колесных крепостей. Или наоборот, в зависимости от настроения. Даже если он бурелома в жизни не видел.

Вот только Логи нет и никогда больше не будет – толстяк остался лежать где-то в степи, оставив на память о себе лишь обломок скиммера на грязной свалке. А от остальных и того не осталось, разве что Попутчик знает, где лежат останки. Даже ставшую огромным могильником, изуродованную Стеклянную Плешь все чаще называли иначе – Расколотым Надгробием. Понятно, для кого.

– Как будто сам Надар направил его руку, срезал тварь чисто, как ланцетом. Только крылья в стороны полетели.

– На севере нечасто встретишь драков, даже мелких, – сдул пену с усов пузатый городской стражник с нашивками десятника, – Повезло вам. У нас всех повыбили, а в степь не сунешься.

– Не то слово, повезло. Даже турбину одну нашли.

– Я бы обе отыскал. У меня чутье на сказочные богатства.

– Спешили.

На небольшой сцене в углу взгромоздился на высокий стул жирный музыкант с хорпой. Покрутил колки на струнах, надвинул глубоко на глаза широкополую шляпу и затянул мелодию – ненавязчиво меланхоличную и тоскливую до одурения. Сидящие неподалеку караванщики невпопад затянули песню про трагическую судьбу юного цеповода, покинувшего отчий дом в поисках приключений и сгинувшего где-то на Западном Заслоне.

Брак вполголоса выругался и стер рукавом пивные каракули. Ему было муторно.

Спать он не мог, до утра оставалась вся ночь, а нетерпение выжигало изнутри. Хотелось куда-то бежать, что-то делать. Найти, шарг его подери, республиканского торговца, вломиться к нему в комнату и заорать над ухом: “Эй, вставай ленивый ублюдок! Пора отправляться!”

– А вот еще одна. В незапамятные времена среди итлийцев бродило поверье, будто всякий, кто в безлунную ночь на третий калигод лета выйдет на болото в одной белой, домотканной рубахе…

Байки, истории, слухи. В обычные дни Брак с огромным удовольствием подсаживался к столам, где они звучали. И его принимали там с не меньшим удовольствием – коллекция историй у механика была огромна и пополнялась едва ли не ежедневно. Ему даже прозвище дали среди завсегдатаев северных кабаков: “Три Рисунка”, за привычку сверяться с исписанным каракулями металлическим листком, а само его присутствие считалось залогом хорошего вечера.

Только вот, смысл ему сейчас записывать чужие истории, когда он вот-вот отправится в свою собственную?

– Я ему третью неделю твержу, иди работай, ленивый ублюдок. А он пялится в стену и твердит, что ловит вдохновение. Хоть бы рыбы наловил.

– Устрицы сытнее, – со знанием дела отвечал худой, заморенный мужичок в цеповской куртке, ожесточенно жующий сосиску. – Однажды мы застряли на отмели у Роавело, баллоны спустило. Так мы восемь суток питались одними моллюсками, а пили…

– Да хоть бы и устриц… М-мечтатель.

Женский голос, замученный, усталый. Пропитанный въевшейся насквозь рутиной и ненавистью к неизвестному лентяю. Ненавистью и затаенной любовью .

Брак тоже ощущал нечто подобное. Три года он жил и работал в безумном ритме, без устали выстраивая фундамент для своих грандиозных планов. Трудился на износ – но и развлекался, когда хотел. Тешил свои маленькие слабости, ловил в мутных водах Ямы минутки радости, а иногда и чистого, дистиллированного счастья.

И сам не заметил, как подобная жизнь стала рутиной. А теперь от осознания, что ему предстоит наконец из нее вырваться – колотит как при лихорадке, до сведенных от нетерпения пальцев и зудящих висков. Быстрее, быстрее! Туда, на север, в неизвестность, с еще одним мутным торговцем!

Разносчик поднес очередную кружку пива и Брак с удивлением осознал, что уже изрядно нализался. Когда он выходил на сталь в последний раз? Вчера, или позавчера?

– После шторма самое то. “Второй Хранитель” позавчера ушел, наверняка уже на полпути к Аркензо.

– Если их не накрыло.

– Ты “Хранителя” вблизи видел? Да проще гигатрак пинком опрокинуть, чем бурелом волной.

– Поинтересуйся на досуге судьбой “Первого Хранителя”, пинатель гигатраков.

Сверля взглядом свои трясущиеся руки, Брак дал себе твердый зарок немедленно разобраться в причинах данного феномена.

Страх отпадает – он выходил на сталь против восьмерых мертвецов. Хотя, это не считается. Зато он тащился ночью по Ржавой Яме, один, трезвый, таща мешок размером с Гардаш – и ему не было страшно.

Нетерпение? Тоже нет. Механик всегда был терпелив. Даже сейчас он спокойно сидит и пьет пиво, хотя мог бы нервно мерять шагами комнату, бессмысленно гоняя в голове будущие события. Какой смысл предсказывать, если можно просто бросить в пустоту и понадеяться на удачу?

А вот это уже странные мысли. В удачу Брак не верил. Он потянулся было за ниткой с зубами, прячущейся под курткой, но на полпути к карману разносчик принес очередное пиво и механик вновь потерял нить рассуждений.

Предвкушение. Наверняка это предвкушение. То самое ощущение приключения, познания чего-то нового, неизведанного, которое он в последний раз ощущал…

Когда он его ощущал? В степи? В лесу, на ржавой горже со статуей уродливой старухи на носу? Когда на дурацкой табуретке с криво сведенной гравкой он в первый раз поднимался в небо на слишком тонком для такого дела тросе, а снизу его задорно подбадривал Канд…

– Ему я доверяю, как себе. Сколько там ему нужно?

– Фиолка и восемь синек, – голос сразу выдает ростовщика. Лишь они могут говорить настолько вкрадчиво и безразлично одновременно.

– Я даже себе не настолько доверяю. За фиолку поручусь, не больше

Брак глухо застонал, вызвав заинтересованные взгляды от соседнего стола. С размаху попытался воткнуть канторский нож в столешницу, но клинок соскользнул и бессильно ткнулся в опустевшую кружку.

Только сейчас механик понял, как же смертельно он устал. Когда он вообще спал в последний раз?

Брак рывком встал из-за стола, но шаргов протез предательски отказался слушаться, и калеку повело куда-то в бок, под лавку. В лицо прыгнул грубо обтесанный серый камень. Мягкий, словно пуховая подушка, он нежно принял в свои объятия звенящую от напряжения голову механика и заботливо накрыл сверху одеялом беспамятства.

– Ну надо же, – с удивительной ясностью подумал Брак, проваливаясь в сон. – Насвинячиться в такую важную ночь…

Подошедший к очередному выпивохе вышибала внимательно изучил лицо спящего, дождался кивка от разносчика, пожал плечами и пошел за одеялом и подушкой.

“Северная Чаровница” уважала покой своих постоянных клиентов.

– Сейчас вы куда больше похожи на обитателя Ржавой Ямы, чем при первой нашей встрече, – с усмешкой заметил Далготар Леборно, подпирающий спиной стену у выхода из “Чаровницы”.

На нем вновь красовалась скучная клетчатая куртка, неизменный чемодан сменился скромным саквояжем, а весь облик северянина буквально кричал: “Я обычный мелкий торговец из цивилизованных краев!”

Брак кисло посмотрел на него, но промолчал. Затекшие конечности слушались с огромным трудом, щека опухла, спину оттягивала шаргова сумка, а по голове словно всю ночь дубасили кувалдами молотобойцы, перепутав ее с особо ценной раковиной. Он бы наверняка и встречу проспал, но заботливые служки разбудили ночного выпивоху с первыми рассветными часами, дав время кое-как привести себя в порядок и собрать вещи.

– Надеюсь, вы не оставили интересующий меня эйнос где-нибудь в пропахшей клопами комнате этого чудного заведения?

Механик мотнул головой и неопределенно провел ладонью поверх карманов. Говорить ему не хотелось.

Хотелось лечь и умереть.

– Тогда проследуйте за мной. К счастью, я успел разобраться с большей частью своих дел, и весьма успешно. Так что, задержек с вылетом не будет.

– С вылетом? – нашел в себе силы уточнить Брак, обреченно берясь за лямку сумки.

– С вылетом. Я похож на человека, готового неделями трястись по дорогам?

Воздушный порт северного берега, в отличие от своего ржавого близнеца из Южной Ямы, выглядел чисто, опрятно и даже прилизано. На забранных серым камнем площадках высились аккуратные причальные мачты, грузчики щеголяли синей формой и блестящими гравитележками, а сама территория порта была окружена железным забором в два человеческих роста – прочным, основательным и даже почти не ржавым.

Северянин с хромающим Браком миновали охрану на входе, прошли мимо опутанной шлангами станции гельвентов, заправлявшей летучим газом огромные пузатые баки с ближайших балонников, а затем вышли к небольшому ангару. Из двустворчатых ворот уже выкатили светло-синий стрейб – маленький, едва больше крупной тарги, с похожим на пузатый бочонок корпусом, широкими каплевидными крыльями и веером хвостовых плавников.

Из кабины высунулся рыжий, бородатый северянин с лицом святого мудреца и телом отпетого головореза. Он молча принял саквояж у Далготара, помог Браку закинуть сумку в грузовой отсек, где уже лежали несколько похожих друг на друга, как одноцветные кри, чемоданов.

– Вот мы и на месте, – повел рукой торговец в сторону летающей машины. – “Синий проблеск”, скромный рабочий летун дома “Ротгарогар и Сыновья”. Пусть не самый быстрый и грузоподъемный, зато уж точно один из самых выносливых на Гардаше. Ты когда-нибудь летал на стрейбе?

Брак покачал головой, засмотревшись на корпус машины. Стрейбы на суше большая редкость, даже в Яме он за три года видел всего штук семь, поэтому калека не упустил возможность тщательнее разглядеть летуна.

– Упущение с твоей стороны, – усмехнулся Далготар, – Но это упущение можно исправить. Гилзор, будь добр, обыщи нашего гостя. Мы же не хотим неприятных сюрпризов.

Брак покорно развел руки, радуясь освобождению от проклятой сумки и прохладным порывам ветра со стороны океана. По телу сноровисто шарили руки охранника.

Глупо было надеяться, что торговец будет без охраны. Но он и не надеялся.

Рыжий громила добрался до протеза, обстучал железку пальцами через штанину и сказал что-то на республиканском с понятным даже сквозь языковой барьер недоумением.

– Что у тебя с ногой? – нахмурился Далготар.

– Комары покусали, – хмыкнул Брак, с трудом наклоняясь и задирая штанину, – А на что это похоже?

Для встречи с торговцем он нацепил самый жалкий из всех протезов – грубую, тяжелую и неудобную железяку, с трудом вместившуюся в сапог.

– Ты вот на этом выходил с ножом на семерых шарков? – в голосе северянина прорезалось нешуточное удивление, – Без ноги? Почему ты не хромаешь?

– Против восьмерых, – поправил его Брак, – Приноровился кое-как. Я бы предпочел ходить с тростью, но в Ржавой Яме не любят увечных. Да и вы отберете, скажете, что прячу оружие.

Он подбавил в голос самую капельку обиды. Крохотный намек на недовольство.

Охранник закончил обыск, кивнул Далготару и полез в кабину.

– Не скажу, – задумчиво пробормотал торговец, – Но и трость тебе не дам. Знаешь, это делает работу твоего загадочного эйноса еще более впечатляющей. Ты точно его не забыл?

– Покажите мне обещанный дом и бумаги о подданстве, и сможете так же.

Далготар с минуту постоял, задумчиво теребя подбородок, затем улыбнулся и гостеприимно распахнул дверь кабины:

– Тогда к чему терять время? Добро пожаловать на “Проблеск”, Брак Четырехпалый. Искренне надеюсь, что за вами не гонится половина степняков Вольных Земель.

Калека покачал головой и улыбнулся.

Оглянулся напоследок, одернул встопорщенную обыском куртку и полез в темное, прохладное брюхо стрейба.