Кикимора Питерская

Глава 1. Стеклянный потолок. 15 апреля 2026 года, Санкт-Петербург, ул. Марата

Я стою у окна своей мастерской, на верхнем этаже дома, на Марата. Обожаю свою мансарду, большое окно в небо. Здесь я живу, и здесь же тружусь, сюда приходят мои клиенты, которых я наряжаю, и вопрошающие, которых я направляю.

Сначала было иначе, я держала ещё студию на Лиговке для сна и отдыха, но решила не платить аренду дважды. Зачем напрягаться ради метров иллюзорной собственности.

Петербург живёт и дышит, и я, Маха Квятковская, каждой своей клеточкой воспринимаю и пропускаю через себя его тяжёлое дыхание, словно дыхание астматика в белую, пыльную ночь, где и свет не даёт уснуть, и пыль отягощает саму суть бытия — дыхание.

Внизу стучит трамвай, новый, уже не тот, что сотрясал стены домов и помнил старый Петроград, а яркий, модный, с внедрёнными электронными гаджетами.

Я родилась в этом городе, который не спит белыми ночами, и сходит с ума от невыразимого и невысказанного.

Я прожила здесь двадцать восемь лет, впитывая историю и современность бытия, выпивая этот коктейль со слезами и вдохновением, со светом оптимизма будущего и с тьмой прошлых времен, тревогой родовых программ и кармой самого города и его жителей.

Мой здравый смысл, позволил выжить и обрести некое подобие счастливой жизни.

Серые камни, прошлые тяготы и революции, вечные страдания этого города, и мои собственные переживания по бесконечным причинам, беспокоили мой ум и душу.

Аналитическая ментальность, запечатленная в момент моего первого вдоха, в матрице жизни, привела меня к изучению астрологии, нумерологии и традиции Таро. И сегодня я чётко понимаю, что мой здравый смысл позволил вплести в себя ветви магического мышления, и одно другому вовсе не противоречит, а поддерживает и подпитывает друг друга. И это мышление дало мне право называть Петербург самым большим «кладбищем невидимого».

Да, Петербург казался обыденным. Но, поднимая глаза в небо, я ощущаю магию и начинаю творить свои эскизы одежды. Тут я вижу и ведьм, летающих на мётлах, и русалок, водящих хороводы с утками и крысами на Петропавловке, и домовых, работающих в подвалах, сданных под хостелы и склады вейпов. Магия и жёсткость реального мира, сплелись в моём дизайнерском уме.

Если заказанный костюм выражал строгость и упорядоченность архитектуры, то детали и аксессуары я обязательно подберу волшебные, прилагая астрологические и нумерологические знания, для каждого клиента индивидуально. Или наоборот, часто клиенты, созвучно времени, хотят больше свободы в нарядах, тогда структуру и направленность я нахожу для них в обуви и в понятных дополнениях, давая опору и цельность в нашем суетном мире.

Я чувствую магию, как кошка, смотрящая сквозь границу миров, как баба Берта подъём уровня воды по ломоте в костях. Для меня нет ничего сверхъестественного, я была сверхчувствительным человеком с самого детства — говорила с розовыми кустами, сидя на детском ведёрке, говорила с ветром, если он никак не успокаивался. Я отказывалась собирать виноград, потому что это детки виноградной лозы. Моё детское ощущение абсолютного доверия миру и самой жизни, даёт мне вдохновение творить без рамок и границ.

Когда мне было года три, по воле волн, я уплыла метров за сто от берега Чёрного моря на надувном матрасе, и уже не видела берега и не могла никого там разглядеть. Только представьте это, господа наблюдатели, мне не было страшно, я видела только безграничное море, безграничное небо и себя как есть, без знаний, без опыта, доверчивой и открытой глупыхой с бесконечным потенциалом.

Именно так, я и ощущаю себя, когда берусь за эскизы и выкройки, за наброски и плоскогубцы, за краски и пуговицы. Нет ничего, только бесконечный потенциал, и бесконечное доверие, и любопытство.

Я знаю, у меня есть чутьё и внимание к тому, что наука пока не научилась измерять, и я нахожусь где-то на границе, когда меня вот-вот захлестнёт невидимый и непонятный мир.

— Ты опять зависла? — Голос Зины, моей помощницы, вернул меня в реальность. — Там Екатерина Андреевна уже двадцать минут ждёт, вот-вот слезу пустит, хочет понять, почему муж ушёл к юной деве. Я ей говорю, что ответ в вашем вопросе уже есть, и он до боли банален. Даже предложила ей пути решения, но говорит, что пришла к тебе, а я, мол, секретарь, и нечего лезть не по своему профилю.

Я обернулась к Зине.

— Не расстраивайся, ты права, этой даме есть над чем подумать. Принеси нам, пожалуйста, чай ромашка с мятой, а мне захвати палантин из тумбы, болотный, он вроде там.

Зина вздохнула. Она привыкла. Два года работает со мной, как она говорит, «со странной девушкой в амулетах, которая раскладывает карты таро между творческими запоями над кройкой одежды, с девушкой, а может и с психической, которая сверяет даты встреч с транзитами планет».

Зинаида два года в городе, где даже атеисты обходят стороной дом на улице Зодчего Росси, «потому что там кто-то живет, кроме людей». И Зина тоже кое-что видела.

Например, как нечто растворяется в воздухе, поднимаясь от мокрого пола, когда она мыла его по моей просьбе с содой и солью, и каплей волшебства из флакона темного стекла. Или как прошлой весной я отказала трём клиентам, очень внушительным и серьёзным, лишь бросив взгляд из своей мансарды на переступавших порог прихожей.

Зина тогда сжалась в комок, трижды, при каждом из этих трёх. Она ведёт нашу бухгалтерию, и эти трое могли принести весьма ощутимую пользу. Но я подняла правую руку ладонью вперёд, в знак остановки и мира, и ни серьёзные люди, ни Зина не возразили, а тихо растворились за дверьми.

Зине тогда было страшно, за неведомые последствия. Но последствий не было, потому что я знала, и мои знания были основаны на цифрах, и на планетах, которые всегда правдивы. А Зина в итоге, научилась мне доверять, и смогла понять, что приоритет нашей деятельности, не деньги, а мир, достаток и помощь людям. А достаток, это тогда, когда всего хватает.

И нам действительно, всего хватало, и на оплату аренды, и на материалы для работы, и для всего, что молодым девушкам надо для жизни, и даже на развитие и дурацкие эксперименты в творчестве, кое-что удавалось отложить.

— Ладно, скажу ей про кармические отработки, но если заплачет, успокаивать тебе, а то за это время она и на экзорцизм мне успела намекнуть.

— Ну что ж, экзорцисты люди хорошие, — я подошла к своему столу, откинув непослушные волосы и заправив их за уши. — У них, кстати, Венера часто в Рыбах. Очень чувствительные ребята. В городе их много, атмосфера всё-таки располагает. Если надо, вызовем.

Зина вышла и пригласила даму войти.

Екатерина, энергичная женщина, сорока восьми лет, с короткой стрижкой и тёмными крашеными волосами, в норковой куртке, села в кресло напротив меня.

— Я не верю в ваши карты, — заявила она сходу. — И вообще в Питере полно шарлатанов.

— Возможно, — я положила ладонь на колоду таро.

Моя главная колода, зеркальный мир, на ней я училась, на ней прошла посвящение, с ней я творила чудеса. У меня достаточно обширная коллекция Таро. И даже ветхие карты бабули тут. Выбираю же я интуитивно, для каждого случая, вопроса, клиента. Сейчас нужен был именно зеркальный мир. Уже целую неделю, только он в моих руках.

— Давайте сразу договоримся, в карты вы не верите, но мне вы верите, раз пришли? Я не предскажу вам будущее, только укажу на вероятности. Я изучаю паттерны и делаю выводы, статистически выверенные в астрологических исследовательских экспериментах. Если вам будет проще, называйте это прикладной психологией с элементами юнгианской архетипики. И я исследователь, в некотором роде кристалл, преломляющий свет истины для понимания в нашем физическом, материальном мире. Кроме того, у меня есть договор аренды и ИНН.

— А Таро тогда что? — Екатерина кивнула на карты.

— Инструмент проекции, как пятна Роршаха, если угодно, только более затейливые и приятные глазу.

Я улыбнулась, искренне, почти по-детски. Конечно, эти слова были для далёких от понимания тонких материй клиентов, они уже навязли у меня, но работали безотказно. А если я улыбалась, то улыбалась по-настоящему. Хотя в этом году мне не особо-то до улыбок. Идёт мой персональный год Кету, а это год погружения, философии, некоторой аскезы и духовных испытаний.

— Но вы же не об этом пришли поговорить? — уточнила я.

Екатерина опустила глаза. Стала спокойнее и как-то теплее.

— Допустим. Почему мой муж от меня ушёл?

— Вы хотите причину, или вернётся ли он?

— И то и другое, — вдохновилась Екатерина Андреевна.

Я вытянула три карты. Но ответ знала заранее при подготовке к консультации, анализируя астрологическую карту клиентки и её мужа, всё уже было ясно, как сегодняшнее ясное небо Петербурга. Осталось облечь ясность в слова и помощь для человека, сидящего передо мной.

Башня, Влюблённые и, конечно же, Смерть, как же без неё.

Эти слова я, конечно, не стану произносить встревоженной и ранимой даме.

— Ваш муж, — спокойно и мягко сказала я, — не ушёл от вас. Он ушёл от себя, и своей жизни, которая в его устоявшемся мировоззрении стала разрушаться. И выбор, который он сделал сейчас, не является истинным, потому что делал он его не истинной своей сутью, а умом, скованным страхом. Он не хочет меняться и менять свою жизнь, в соответствии с течением неумолимого времени, он боится признать правду. Он стареет.

— То есть он не вернётся? — голос Екатерины опять обрёл нотки вызова.

— Вернётся. Сочтя эти арканы, примерно через двенадцать месяцев, плюс-минус два месяца. Это время на принятие решения его и ваше, что-то вроде того — прощать или нет.

— Это магия? — Екатерина и хотела верить, и одновременно, словно продолжала издеваться над тем, что не понимает.

— Это математика и астрономия, — я убрала колоду. — Просто та, которой не учат в школе, и немного петербургской магии, она ведь здесь во всём.

Я повела рукой, предлагая Екатерине посмотреть в светлое, не по-петербургски яркое небо в окнах мансарды.

Только сейчас вошла Зина с чаем и палантином.

Екатерина была женщиной взрослой, отягощённой опытом, и житейской мудростью, и, видимо, я ей показалась пигалецей, мол, «ну что я там понимаю в жизни».

— Сколько вам лет, если не секрет? — не выдержала она.

— Мне двадцать восемь, но вино до сих пор не продают. Выпьете чаю? Ароматный, полезный для нервной системы. И, может быть, у вас родится ещё один верный вопрос, на который пространство соизволит дать ответ. Чай для успокоения мысленных метаний.

— Сколько с меня? — спросила Екатерина, доставая телефон.

— Нисколько.

— Почему?

— Потому что, я ответила вам на вопрос. А вы пополнили мою астрологическую базу данных, для меня важны мои изыскания в поле астрологии. К тому же моя помощь вернётся ко мне либо через вас, либо другим путём через пространство. Ваш негатив сгорит, но он мне не позволяет назвать вам цену. Может быть, вы к нам ещё вернётесь, если не за советом, то за зимним пальто, из какой-нибудь чудесной ткани и с необычным кроем для сегодняшнего дня. Всего доброго, была рада помочь. Пусть будет во благо.

Екатерина вышла, почти хлопнув дверью. В прихожей, она положила деньги на стол Зине.

— Ваша начальница неадекватная, а вы у неё в секте. Но карты, похоже, не врут, может, ещё и вернусь.

— Я знаю, — вздохнула Зина, когда дама уже умчалась. — Почти всегда возвращаются.

Я села и налила себе чаю, позвала Зину выпить чаю в компании, говорить не хотелось. И Зина научилась понимать такие энергии, она многому уже научилась.

Да, у меня беспорядок на столе. Эскизы платьев в соседстве с эфемеридами, нумерологические таблицы, подложенные под ноутбук, колоды таро, ткани, бисер, проволока и скотч, но во всём этом есть порядок — творческий! На подоконнике бабушкино растение алоэ, древнее и целебное, как связь с родом.

На стене плакат, или нечто похожее на плакат, моя тень, нарисованная на оборотной стороне старых обоев из рулона жёлтых, уже выцветших. Тень черным цветом, черным мелком, как мой фантом.

Я сделала его в тот период, когда переживала болезнь бабушки. Мне тогда было двадцать один. И на этом фантоме надпись, бронзовой краской, «Пустота, это освобождение. Это акт милосердия. Это возможности для творения. Творения себя!»

Ну чем не плакат? Ещё и с вызовом. И я до сих пор в это верю, но не как в истину, а как в рабочую гипотезу.

Если квантовая физика говорит, что наблюдатель влияет на реальность, то астрология должна быть прикладной статистикой космических влияний. Если Юнг писал о синхроничности, как о значимых совпадениях, то и Таро может быть инструментом для их выявления.

Да, я мистик, но и исследователь, с конструкторским, техническим умом. Этот город всегда притягивал странных. Эти болота с их миазмами никуда не делись. Они впитались в стены и набережные города. Подобно ему я отрастила длинные волосы и скрываю под ними свои чувства, но моя тень всегда следует за мной и взывает ко мне из глубины времён.

Бабушка, Людмила Александровна, шептала мне за три дня до смерти, лёжа в хосписе на Петроградской стороне:

— Ты, Маха, память, когда ты родилась, вокруг стояли призраки, оставшиеся в прошлом, они привели тебя сюда, ко мне. Мир тогда, сам воздух, вокруг дрогнул, ты родилась во время вспышки, словно из самой вспышки, ты единственная, кто помнит, и ты должна вспомнить, что было до…

Тогда я не понимала. Горе и слёзы, смешанные с безысходностью и паникой, закрывали ясную суть того, что говорила баа. Так я её называю, всегда. Даже когда баа возмущалась и уточняла, — ну что это за баа такое?! Есть же слово, бабушка. Цельное, понятное, традиционное. Но то, видимо, было веянием времени, и баа, оставалась баа.

Бабушка тоже была странной, как и я, нелюдимой, и говорила о странных вещах. Но для меня, она всегда была баа, доброй, понимающей, мудрой и самой родной. И видела моя баа, то, что другие не видели и не понимали.

Она знала заблаговременно, что единственная её подруга, соседка, умрёт, поскользнувшись в ванной. Что поезд, на который опоздал мой отец, сойдёт с рельс, тогда никто не погиб. И что произойдёт с Крымом в четырнадцатом году. Сказала будто просто так, между делом, за год до событий, тяжело вздохнув. Сожалела, что огромное количество мест силы станут недоступны ищущим, на долгие годы.

Теперь же я просто знаю, без слепой веры, что бабушка была права. Так и сейчас я предпочитаю знать, а не просто верить. Мои страх и тревога отступили под напором понятных мне инструментов — работой с материей, тканью, работой над астрологическими картами, работой с людьми и наблюдением за их судьбами. Труд разума и тела рассеял тьму во всех уголках моего бытия. И я знаю, что я есть!

Но покоя ума мне всё-таки не хватает. Особенно по ночам, когда город начинает пахнуть временем. Когда разводят мосты и город становится подобием острова, отрезанным от чего-то всеобъемлющего в пустоте. В такие часы я просыпаюсь и слушаю, и жду, сама, не понимая, чего. И время приобретает запах, аромат чего-то иного, настырно свербящего где-то внутри.

В такие моменты я доставала бабушкину записку и перечитывала её снова и снова, в миллионный раз. Нашла я её после бабушкиной смерти.

«Махе. 21 января 1924 года 18:50 Петроград. Произошла вспышка, мир разделился, раскололся на видимый и невидимый. Ты ключ, живой, рождённый в 1998 году, ты помнишь, не знанием, телом. Каждая клетка твоего тела, словно мост. Твоя задача вернуться в точку разрыва и всё исправить…»

Дальше чернильное пятно. Может быть, бабушка и хотела написать нечто важное, но это пятно похоже на то, что она передумала или ей что-то помешало, как в дурацких детективах, которые я терпеть не могу.

Я не люблю тайны, мне всё надо знать, поэтому я всегда с упорством разгадывала тайны вокруг себя. Я ведь родилась человеком ХIIдома, а это дом тайн, далёких земель и всего скрытого и непонятного, как и наша психика.

Каждый раз, перечитывая письмо баа, я провожу пальцем по этому шершавому, противному пятну, как же оно меня раздражает, как и силуэт моей тени, нарисованный на обоях. И эти раздражающие вещи должны были помочь мне открыть тайну, понять, вспомнить, поэтому я их подсознательно и оберегала, не сжигала в топке прощания.

Настала пора узнать, что хотела сказать баа…

Глава 2. Зов. 16 апреля 2026 год, Санкт-Петербург, улица Марата

Каждый раз, мучаясь бессонницей и перечитывая её тетради, я задавала вопрос: «Что же дальше, баа?»

Ответа по-прежнему не было.

Только поскрипывание паркета, ведь это старый доходный дом, всегда шуршит будто недоволен, отвечает мне, скрипит как древний старик.

Я смотрела на звёзды, Марс в Раке, Сатурн в Рыбах, Плутон в Водолее, эра квантовых компьютеров, эра коллективного сознания. Агрессивная забота, одержимость контролем. И ведь мы живём во всем этом, и всё ещё чего-то хотим и мечтаем. Жизнь побеждает всё.

Я в очередной раз прочла написанное, пошершавила пятно, прикоснулась к своей каменюке на шее. Вообще-то это была меркаба из горного хрусталя.

Бабушка говорила, что это не амулет, а накопитель. Накопитель чего? Не уточняла, или я в разгуле юношеского пофигизма не уловила суть. Носила его с шестнадцати лет, сначала как красивую штуку, потом как память, позже как ритуал, и теперь, как связь. Связь с моей баа.

Я легла в кровать, подмерзла, пока стояла на балконе. Меркаба как будто стала горячей.

«Кажется, потому что мне холодно», — пронеслось в голове.

Спать, сказала я себе и закрыла глаза.

Проснулась от того, что кто-то смотрел. Не в комнате, а за окном. Верхний этаж, кто там может быть? Птица? Беспилотник? Но я чувствовала, что кто-то смотрит.

Нечто огромное, и очень старое, древнее взывало. Оно не имело глаз, но смотрело. Не имело рта, но заговорило.

«Ты чувствуешь нас», — сказало Оно.

Я встала. Сердце стучало, почти вырывалось уже из грудной клетки. Но страха не было, было узнавание, возможно, именно этого я и ждала всю свою жизнь.

— Кто вы? — спросила я в темноту города.

«Те, кого забыли… мы здесь…мы не ушли…сочти…»

Как в бреду я взяла тетрадь и ручку, написала 1924+1998=43=7

Семь духовное число, одно из чисел моста. Шестнадцать разрушение мира. Семь как Петербург, город на Семи Столпах, если верить мифу.

«Семь. — Подтвердило Оно. — Мы ждём в Петрограде, вернись в город, который помнит тебя.»

«Как?» — пронеслось в голове.

«Ты знаешь, ты вспомнишь. Мы ждём тебя.»

И тишина. Зажужжал кондей. Внизу загрохотал трамвай. Огни Петербурга подмигивали, с намёком на чудо. В воздухе снова пахло временем и тревогой.

Я взялась за меркабу, висевшую на шее. Она действительно была горячей, почти обжигающей.

Заснуть я не смогла. Встретила рассвет в позе лотоса, сделала приветствие солнцу, умерла в шавасане, воскресла, и тут курьер принёс коробку.

«Ну ей богу, как в дурацком детективе», — так я тогда подумала.

Посылка без обратного адреса, со штемпелем главпочтамта, Почтамтская, девять.

— Очень странно! — возмутилась я.

Времена сейчас неспокойные, а отделение это давно бездействует, — пронеслось у меня в голове. Но расписалась на бланке и отпустила курьера с богом.

В коробе оказалось зеркало, не очень-то и большое, но тяжёлое. Овальное, в длину около шестидесяти сантиметров, прикинула я на свой дизайнерский глаз. Но сразу поняла, это обсидиан. Такие зеркала используют мои коллеги эзотерики в магических практиках.

Ещё один каменюка, подумала я с упоением, очень люблю камни, а каменюками их называю любя. Эта чернота обсидиана может служить и порталом, и защитой, и информационным источником. Но то, что сейчас действительно мне нужно, так это связь между мирами.

Я не имела ещё прямого опыта с обсидиановым зеркалом, поэтому буду надеяться на свою интуицию. Выставляя его на балкон, прислонила к ажурной балконной решётке, и увидела клочок бумаги. Записка. Нет, не бабушкиным почерком, а скорее мужским, угловатым.

«3:33 Повтори формулу перед зеркалом. Петроград помнит тебя. Петербург отпускает.

P.S. Будь осторожна с водой, Нева не прощает»

Я долго смотрела на зеркало, на его раму с флористическими мотивами, и не могла заставить себя посмотреть в само зеркало. Перечитала записку. Набрала номер Зины.

— У меня сегодня выходной.

— Но у нас сегодня пять примерок. — Призвала к моей дисциплинированности Зинаида.

— Надо перенести. Перенеси, пожалуйста.

Зина хотела спросить что-то еще, но я уже отключила телефон и осталась опять наедине с зеркалом.

Я читала и перечитывала бабушкины тетради, формулы, даты, имена, которых нет в учебниках истории, бесчисленные обрывки фраз, понятные только баа. Анализировала карты звёздного неба, сверялась с цифрами и подтверждала увиденное картами Таро.

Всё три пути сходились в одну точку и приводили к одним выводам. Всё складывалось очень красиво, и это настораживало.

Фраза из записей баа, «Петроград, дом на Маховой», заставила моё сердце биться чаще. Поток мыслей уносил всё дальше и дальше. Петроград, здесь время не линейно, а значит, и во Вселенной также. То, что внизу, соответствует тому, что прибывает вверху… во имя свершения чуда единства, — пронеслись слова самого Гермеса, как отзвук времени, который я ощущала кожей.

И тут я очень весело и с вызовом воскликнула, глядя в зеркало.

— Баа, если это шутка, или прикол какой-то, я обижусь и пойду пить кофе с мороженым!

Зеркало молчало.

— Если это правда, то я не знаю, кто я?! Модельер местечковый, астролог, психолог или просто дура, которая лезет в высшие материи? Впрочем, место по координатам многих располагает к изысканиям этих самых материях.

Зеркало по-прежнему молчало, поглощая свет своей тёмной сущностью.

— Ну ей богу! Микро-чёрная дыра, — воскликнула я.

Повернула зеркало так, чтобы оно отражало небо, а не комнату. Рядом приготовила свечи, интуитивно понимая, хоть инструкций никаких не было, но стихия огня для ритуала нужна. Земля здесь и так присутствовала, воздух тоже, а вот вода… водой будет зеркало, решила я очень быстро.

Свечи взяла белые, по наитию, цвет духовности, цвет защиты, цвет открытости новому и цвет приятия. Я очень люблю свечи. Создаю их для себя, иногда для друзей, очень редко для клиентов. Это ещё одна из моих творческих и эзотерических затей.

— Если ты обман, — обратилась я к зеркалу, — я пойму, хоть и не ведьма и не маг.

И ушла в комнату, оставив обсидиан с его поглощающей чернотой. Открыла гугл на ноуте. Вбила в поиск «1924 год, Петроград, события» и стала читать. Смерть Ленина, траурное заседание, переименование Петрограда в Ленинград, катастрофическое наводнение третьего сентября. Переломный год, тяжелый год, масса событий. Почему этот год? Мысли скакали как бешеные твари, да всё не в ту степь.

Тогда я села в медитацию для успокоения ума, и после с полной самоотдачей перечитала ещё раз записи баа.

Лежа на кровати, я смотрела в потолок с лепниной, руки мастера которого давно уже нет, и чувствовала, словно времени нет. Его не существует, и я могу тут лежать сколько захочется, сколько понадобится, хоть целую вечность не ожидая ничего.

Заснуть не смогла, мысли текли уже спокойно. Я не цеплялась за них, не обдумывала, они были где-то в стороне. Бабушка, зеркало, странное Оно без голоса, вода, воздух и темнота, абсолютная, всепоглощающая.

— Если я сумасшедшая, — решила поговорить с собой вслух, — то так тому и быть, зато я живу в самом красивом городе для сумасшедших.

Улыбнувшись в ответ выданной ерунде, встала и пошла налить себе воды. Проходя мимо балкона, мельком взглянула на зеркало.

Зеркало словно дышало. Нет, оно не двигалось, но я чувствовала его дыхание, его вибрацию, словно чёрная поверхность была не камнем, а кожей, живой и тёплой.

Как будто Оно смотрело на меня из этого зеркала, старое, уставшее, но не сдавшееся. Я подошла ближе и протянула руку.

— Ты ждёшь 3:33?

Зеркало качнуло отражение тени. Тень была старше, глубже, в ней угадывались очертания города с куполами Исаакия, лошадиных повозок, людей в пальто и запах сквозь зеркало, сквозь время. Запах угля, махорки, сырости и уходящей империи.

Я отдёрнула руку.

— Чёрт, — выдохнула, — чёрт, чёрт, чёрт.

Выпив воды, вернулась в кровать, накрылась одеялом с головой, словно малышка спряталась от чудовищ. Проспала до трёх часов без сновидений.

И вот я сижу перед зеркалом. Свечи горят ровно, хотя ветер был ощутимым. Ветер дул, словно сквозь свечи, не касаясь пламени. Казалось, время потекло иначе.

Мне было холодно, хотя я предусмотрительно накинула на себя одеяло. Вытянула три карты, и снова только старшие арканы. Луна, Повешенный, Мир.

— Хорошая комбинация для самоубийцы, — усмехнулась я, — ну или для того, кто решил покончить со всем и отправиться в никуда и в никогда.

Зеркало молчало, отражая бесконечную черноту. Я закрыла глаза.

— Я семь, я есть, я есмь. Я мост. Я память. Я иду туда, где магия — настоящее. Петроград, прими. Петербург, отпусти.

Ничего, вообще ничего.

— Ну я козааааа, — протянула я разочарованно.

Это было моё единственное ругательство в свою сторону. Другими словами я старалась себя не ругать.

Я хотела встать, но не смогла. Зеркало стало глубоким, чернота отступила. Оно стало колодцем, без дна, и только одна звезда, одна мерцающая точка, пульсирующая, как маяк, только не вверху, а внизу.

— Что за… — пронеслось у меня в голове.

Точка двинулась ко мне, растеклась по зеркалу, затопила светом. И я нырнула в холод, но не снаружи, а изнутри.

Совсем не больно, но очень странно, наверное, так умирают, подумалось мне.

Мой мир дёрнулся, и свечи погасли.

Зеркало потекло чёрной смолой, стало затапливать ноги, талию, плечи. Я кричала, но крик оказался беззвучным, утопленным. И вот тут меня накрыл дикий первобытный страх, но потом я почувствовала объятия бесконечного и вечного.

Я шла домой, в город, который всегда был моим домом, который ждал меня, звал, звал на сто лет назад.

Я падала, или летела, было невозможно понять. Сквозь звёзды, числа, сквозь формулы, координаты, сквозь вязкое болото непонятно чего, сквозь время.

В голове пульсирующая мысль, — «надо вспомнить». Без магии мир станет плоским, ты элемент, ты связь.

И ударилась о холодный камень.

«Хорошо, не головой», — пронеслась мысль.

Снова пахло углём, лошадьми и Невой, вездесущей, холодной и живой.

Я открыла глаза. Надо мной серое небо, чайки кричат как обычно, словно их режут, трамвайный звонок, матерная ругань, детский плач. И запах, тот самый, уже знакомый мне из зеркала, махорки, керосина и лошадей. Откуда я вообще знаю, как пахнет махорка?

Тут раздался голос сверху, хриплый, прокуренный:

— Эй, барышня. Вам дурно?

Я подняла голову.

«Видимо, это дворник», — подумала я.

Уставший, с красными глазами, а под формой пустота, обыденность, и лярва на плечах. Только человек, самый обычный, замёрзший и недовольный жизнью.

— Я… — голос сел, во рту всё пересохло. — Маха, из Петербурга двадцать первого века, с улицы Марата.

Дворник замер.

— Дура, что ли? Или газом надышалась? — воскликнул он.

— И то и другое, — ответила я, вставая и отряхивая пальто.

Пальто? Когда я успела надеть пальто? Драповое, с чужого плеча? Карманы пустые. Только амулет на шее, тёплый и живой.

— Мне нужен Алексей Андреев, инженер-путеец.

— С чего ты взяла, что я знаю такого? — огрызнулся дворник.

— Карты сказали, числа подтвердили, — ляпнула я с дуру.

Дворник нервно перекрестился, и пошёл восвояси, бормоча:

— Секта, секта, не иначе. При царе такого не было.

— Что ж, бабуля, — я спрятала руки в карманы, было критически зябко, — всё по плану.

Сделала шаг, провалилась в сугроб по колено, выбралась.

–Ну почти, — улыбнулась сама себе.

Где-то заиграла шарманка, пели «Боже царя храни», но очень тихо, видимо заговорщики, старорежимщики.

Я пошла к музыке, музыка — это ведь магия. И она должна помочь, и направить меня.

Господи! Как же холодно! И есть дико хочется!

Топая в своих милых вязаных тапках по замёрзшей грязи, я пыталась определиться в своих координатах. Вот идёт похоже служивый человек, посмотрела ему вслед, за поясом торчит газета — «Правда» от 24 января 1924 года.

Тааак.

Ленин умер три дня назад. Город в трауре. Что дальше? Я знаю, что дальше, школа была у меня что надо! Но сейчас эта история была вокруг, серой, холодной, голодной и совершенно реальной.

Алексей Андреев. Имя вязло на языке. Бабушкина тетрадь или нет? Этот сон снился много раз за последние несколько лет. Там я стою на рельсах, и поезд несётся навстречу. Я парализована, и в последний момент чьи-то руки отбрасывают меня в сторону. И голос:

— Не стой на путях, малахольная!

Всегда одна и та же фраза.

Это он, имя всплыло странным образом.

Невский, вот он, родненький! Назывался он тогда конечно иначе, проспектом 25-го Октября. Не было тут ни рекламных экранов, ни толпы туристов. Мне он казался пустым, выветренный ветром.

Бедняги лошади, не лошади, а клячи с провалившимися спинами. Вывески в дореволюционном стиле, за которыми сейчас гоняются дизайнеры витрин. Люди, безликие и быстрые.

Вот мужчина в очках, с портфелем, похожий на бухгалтера. Мне показалось, что к нему безопасно обратиться с вопросом.

— Простите, — окликнула я его. — Как пройти на Моховую?

Да, да, называется «знай и люби свой город». Я любила, но, как оказывается, в стрессовой ситуации не особо то и ориентировалась на месте.

Мужчина вздрогнул, как будто его стукнули.

— А вам зачем? — спросил он, поправляя очки. — Там жуть какая-то творится. Люди там злые. И домовой…- он осёкся, оглянулся и добавил шёпотом. — Там домовой, говорят объявился, из дореволюционных. Красные его боятся. А вы — красная?

— Я никто, — сказала я как есть, — просто ищу человека.

— На Моховой все кого-то ищут, — мужчина как-то странно усмехнулся и пошёл дальше, бросив через плечо, — спросите у дворника Кузьмы, он всех знает.

А он то Кузьму откуда знает?

Кузьма, имя как камень в воду, в тетради баа, так домового звали, того самого, который заведовал жилищными вопросами.

Я что, в сказку попала?

— Благодарствую, — крикнула я мужчине вслед, стараясь соответствовать времени.

Моховая оказалась близко, я прошла мимо цирка, который ещё не достроен, мимо длиннющей очереди за хлебом. Так, вот дом номер семнадцать, число путеводной звезды. Четыре этажа, число стабильности и уверенности, и вот он грязно-жёлтый фасад, табличка «жилтоварищество им. Троцкого», ниже нацарапано по краске «Кузьма, третий этаж, направо, стучать три раза».

Я стояла в нерешительности, хотя холод и голод подгоняли. Меркаба нагрелась. На лестнице пахло кислыми щами, кошками и чем-то ещё.

Вот она дверь направо, темное дерево, массивная ручка и три зарубки на косяке. Я решила не отходить от тройной традиции и постучала как велено, трижды. Сперва тишина. Затем шорох и голос, ворчливый:

— Чё надо? Нэпманов не пущаем, без прописки не кормим.

— Простите за беспокойство, я ищу Алексея Андреева, — выпалила я в дверь.

Тишина стала другой, более внимательной.

— Кто спрашивает? — голос стал ближе.

— Маха. Из будущего. Меня бабушка прислала, и ещё, — я взялась за хрусталь и протянула его к двери.

Сразу щёлкнул замок, дверь открылась, и в щель просунулся очень крупный нос, обросший седыми волосами. И глаз, совершенно ужасающий глаз, чёрный словно белков вообще нет и с вертикальным зрачком.

— Заходи, — сказал глаз с носом. — Только быстро, и не ори. Здесь кикиморы на четвёртом этаже, они на красных работают.

Коридор, ещё коридор, дверь, вторая, третья, пятая. Точно, пахло щами. Вот он центр коммуналки — кухня. Самовар, веник, а на стене портрет Ленина с траурной накидкой, рядом икона.

Кузьма оказался невысоким мужиком, коренастым, с необычно длинными руками до колен. На вид лет пятидесяти пяти. Только глаза выдают, слишком старые и слишком чёрные. Двигался он бесшумно, будто ноги совсем не касались пола. Интересно, а в зеркале он отражается?

— Садись, — он кивнул на табурет, — рассказывай, только без вранья. Я врунов за версту чую, потому что сам первый враль в этой деревне.

Рассказала я ему всё, от бабушки до её тетрадей и зеркала на балконе. Он слушал, не перебивал.

— И ты поверила? Взяла вот так и просто поверила? — немного надменно спросил он.

Он щёлкнул пальцами, тут же из-под половицы выскочила мышь и замерла на месте.

— Скажи ей, чтобы села на задние лапы!

— Ну сядь, — сказала я неуверенно, и мышь села.

— Встань на передние, — скомандовал Кузьма, мышь встала.

— А теперь вернись в шестнадцатый, потом обратно к нам, и скажи кто убил Распутина, — сказала я с вызовом.

Мышь замерла, и Кузьма тоже. Потом оба рассмеялись, мышь тоненько, как и положено мышке, а Кузьма басом, словно эхо в бочке.

— Ладно, верю. Ты из будущего, местные на такие шутки не горазды. Их шутки кончились вместе с восемнадцатым. — Помолчал. — Андреев живет у меня. В седьмой комнате, твоя цифра. Таких как ты я давно видывал, последний раз в девятьсот пятом кажись. Барышня из Англии, тоже говорила, что будущее помнит. Её чекисты расстреляли в девятнадцатом.

Я не знала, что ответить на это, теперь мне было не только холодно и голодно, но и за жизнь боязно.

— Алексей сейчас на дежурстве, — продолжил Кузьма. — Он в будущее магии не верит. Совсем. Сын инженера, внук инженера, для него чудес не должно быть, а только шестерёнки, рельсы, давление пара. Мало того он в чекисты подался. Я его не выгнал из жилища, только потому, что род его давно знаю и уважаю, а так, пошёл человечек не по той дорожке. Совсем мозги у людей отключились. Борются там, пойми, с незнамо кем.

— Ладно. Спасибо вам. Я пойду.

Я уже просто поплыла и мозгами, и телом. По-другому и не знаю, как описать своё состояние в тот момент.

— Погодь. Ты хоть знаешь, зачем ты здесь? Или просто прыгаешь во время, как в прорубь?

— Знаю, — ответила я, но очень медленно и неуверенно, — в двадцать четвертом году магию заперли, она стала таять, исчезать из нашей реальности, и я должна восстановить баланс или можно сказать навести мосты, вернуть магию, чтобы был баланс науки и магии. И Алексей должен мне помочь.

— Баланс. — Кузьма харкнул. — Мутафова тоже говорит о балансе. Только о своём балансе, это когда никого нет, окромя неё самой и её амулетов проклятущих. А Алексей не помогает, он расстреливает.

— Кто такая Мутафова?

— Большевичка, отступница от нашего мира кикимор, леших и домовых. Даже я не знаю сейчас кто она. А может прежде и знал, моя память тоже уходит. Медленно, очень медленно, но верно. Екатерина её зовут, слепила Резонатор рационализма. Из чего? Бог его знает. Установила в секретном месте и глушит всех как рыбу. Не только людей цепляет, но и нас с ума сводит. Когда ж такое видано было, чтобы русалки бились об лёд или шушера подзаборная перестала шнырять и пакостить, а все крошки собирает и крыс подкармливает?

— Благодарствую Кузьма, простите не знаю, как вас по батюшке?

— Коземирыч я.

— Где Алексей дежурит, Кузьма Коземирыч?

— Где-то у Варшавского вокзала, не может от своих рельсов отлепиться, болезный. Надобно тебе документы сделать. Без них на вокзал или ещё в какое присутственное место, могут не пустить. Кем хочешь быть? Племянницей Троцкого? Или может дворянкой какой?

— Просто Махой, конструктором одежды.

— Кем?

— Швеёй, — вздохнула я

— Швея, — Коземирыч хмыкнул. — Хорошо, быстро соображаешь. Иди, через час приходи, бумагу нарисую.

Я повернулась к коридору, собираясь искать выход, но Кузьма тут взвился.

— Пошла она! Не ну вы посмотрите на неё! Босая, чудная, ошалевшая. Так ты до первого постового не дойдёшь, лихие люди сцапают, лёгкая ты добыча. Вот!

Домовой откинул крышку сундука, стоявшего здесь же в закопчённой кухне.

— Принарядись по моде. Нэпманы нынче модные, незачем тебе выделяться.

Чего только не было в этом сундуке. Мне сразу приглянулось платье свободного силуэта из практичного темно-синего сатина, с какими-то мелкими, но милыми цветочками. Платье явно перешитое, но модное на современный лад.

Конечно же, мне нужна обувь, я схватила ботинки — чёрные лодочки, с пуговицами сбоку, плевать что одна оторвана, в своих тапках я долго не продержусь.

Конечно, мне нужен шарф. Вот он, вязаный, серо-синий, длинный, шерсть колючая, но зато тёплый.

Панталоны, чулки хлопчатобумажные.

Всё. Я готова, Петроград.

Пальто моё меня вполне устраивает, тёмно-серое, почти чёрное, до середины икры. Покроя что-то типа «клёш», широкое от груди, с узкими рукавами. Каракуль на воротнике. Милые пуговки с выцветшим гербом. Пальто явно из дворянских запасов, тяжёлое, думаю дорогая вещь. Как оно на мне оказалось, пока не понятно.

Кузьма Коземирыч куда-то испарился, и я очень ловко переоделась, словно всю жизнь носила панталоны с начёсом. А вот обитатели этих стен и подвалов явно сидели и зыркали на меня из всех щелей. Господи, я пахну нафталином и старым деревом. Но это лучше, чем замёрзнуть в подворотне. Вещички точно от бывшей жилички, спрашивать не буду, неловко.

— Боженька! Подкинь мне ещё пряника сладкого, да чаю горячего! — взмолилась я от всей души.

Тут и Коземирыч вернулся. Деловито подойдя к самовару, налил стакан чаю, из буфета достал пряник и поставил всё передо мной на кухонную тумбочку.

В тот момент я обалдела.

— Вы мысли умеете читать?

— Нет. Только эманации улавливаю сходные с гостеприимством. Домовой я или нет?!

Пряник был чудесный, ароматный, медовый, красивый и печатный. Жизнь начинала налаживаться.

Я взглянула на себя в мутное зеркало, вставленное вместо одного стекла в окне. Оттуда на меня смотрела чужая женщина, бледная, в драповом пальто не по размеру. Волосы надо бы убрать под пальто.

— Не смотри, — сказал Кузьма. — Здесь все себя не узнают, зеркало очень старое, многое пережило, многое впитало.

— Я похожа на здешнюю?

— Со спины да, в анфас, не очень. Глаза у тебя слишком яркие, как рентген. Вот тебе бумажуля. Теперь можешь ходить. И платок какой-нить накинь, не ходи с непокрытой головой.

Ненавижу платки, вот на дух не переношу, понимаю стиль, время, но ненавижу, завяжу шарф колючий на французский манер.

Шла я в сторону Варшавского и не о чём не думала. Рот открыла и по сторонам глазела. Я как с другой планеты.

Вокзал огромный, весь в чугуне, закопчённый, но вот запах мазута или чего у них там, солярки, обожаю с детства. Вокзалы не люблю, тоску нагоняют, но запах вокзальный что надо!

Паровозы чёрные, тяжёлые, как спящие чудовища. Люди с узлами, красноармейцы с винтовками, было шумно.

Где мне искать Андреева?

На платформе на скамейке сидит маленькая, милая старушка.

— Матушка, помогите мне найти отдел ЧК. Он где-то здесь заседает на территории вокзала.

— Милая барышня, зачем вам эти упыри понадобились то? — как-то риторически прозвучало из её уст. — Вон за теми коваными воротами, налево, коричневая дверь, там они, кровопивцы.

— Благодарствую, матушка. — Вживаюсь в роль, вживаюсь помаленьку.

Еле осилив эту проклятущую дверь, а она адски тяжёлая, то ли пружины, её держащие с рессор паровозных, непонятно, но я почти влетела подталкиваемая этой дверью в зелёностенное помещение. Лавки, ещё двери и молодой человек, видимо дежурный на проходной.

— Стоять, — сказал негромкий и даже спокойный голос за моей спиной.

В этом голосе было что-то такое, от чего мои ноги стали ватными.

Глава 3. Живые облигации. Январь 1924 год, Петроград, улица Марата

— Гражданка, вы по какому вопросу? — это был молодой мужчина, возможно, чуть старше меня, с тёмно-русыми волосами, круглолицый, но с некоторыми резкими чертами. Серые, стальные глаза, взгляд тяжёлый и очень пронзительный, с каким-то вечным вопросом и вечной печалью.

Я смутилась, а он, похоже, разозлился.

— Андреев, — прошептала я, — Алексей Андреев?

Я не знаю, кто он, но знаю: без него мне не выжить.

— Допустим, чего надо?

— Мост.

Андреев замер, тут я обратила внимание на его седину на виске. Такой молодой и старый одновременно.

— Мост, — повторил он. — Куда?

— Из две тысячи двадцать шестого года в сегодня, в двадцать четвёртый.

С наскоку в карьер. Чего тянуть? Неизвестно, как тут жизнь сложится.

— Зайдите в кабинет, — сказал он, открывая дверь и заходя в неё сам.

— Присядьте.

Он сел за свой стол, указав мне на кожаный диван, с резными деревянными вставками. Вот люблю такую старину.

— Ты кто? — спросил он резко, без лишних вы. — Шпионка? Диверсантка? Агент белогвардейского подполья?

— Я Маха Квятковская, швея, таролог, астролог и нумеролог. Я помню магию до того, как её убили.

Он усмехнулся как-то саркастично, с горьким послевкусием.

— Магию не убили. Её ещё искоренять и искоренять, как классово чуждый элемент.

— Вы в это верите? — он начал меня раздражать.

— Я в это стреляю, — он встал и подошёл ко мне.

Он был выше меня почти на голову, а я ещё и расположилась в надежде отдохнуть на этом чудесном, думаю, волшебном диване. Так что он возвышался надо мной, ну совершенно неприемлемо.

— Убирайся, девочка. Я не хочу тебя арестовывать, у меня чёткие указания на ваш счёт. На счёт всех, кто пахнет магией.

— А ты чувствуешь, чем я пахну? — удивилась я, вставая.

— От тебя просто несёт за версту будущими неприятностями, — сказал он тихо. — Я не знаю, что это значит. Но это опасно, для всех. Для тебя, для меня, уходи быстро.

— Я не уйду, пока не выслушаешь о расколе мира магического и реального.

— Что я должен выслушать? Я жду. — Почти прорычал он. — Ты из будущего? Докажи.

— Я… — я ведь не готовилась к этому, как убедить чекиста, что ты не сумасшедшая.

— Я не знаю, как это доказать, — призналась я.

— Хорошее начало, каждому верю, за здорово живёшь. У меня таких, как ты, десятки за месяц. И все заканчивают в подвале на Литейном.

— Я не сумасшедшая.

— А кто? — он сделал шаг вперёд. — У тебя нет документов, пахнешь странно, несёшь ахинею.

В тот момент мне хотелось провалиться сквозь землю. Я растерянно сунула руку в карман пальто, просто чтобы сделать хоть что-то. Пальцы нащупали гладкое, холодное, прямоугольное. Это был телефон.

Не тот, что я носила в своем времени, а старый, который лежал в ящике моего рабочего стола, как память. Нокия, любимая, потухший экран, заряда два процента, откуда заряд вообще? Как он здесь оказался? Карманы были пусты, это точно. Или пальто знало, что мне понадобится доказательство?

Алексей замер.

— Что это? — спросил он.

— Телефон, аппарат для связи, из моего времени.

— Покажи.

Я протянула телефон. Он взял его, очень смешно и осторожно, словно взрывчатку. Повертел в руках. Нажал на кнопку. Экран засветился очень слабо, но этого было достаточно.

— Мировая революция! — прошептал он. — Что за чертовщина?

— Не чертовщина. Наука и технологии. Через сто лет через этот телефон общаются все, и фотографии делают, и музыку слушают, и карты смотрят.

— Карты?

— Да, географические, района, города, страны.

Он смотрел на экран, где медленно угасала заставка — моё фото на фоне Петербурга, автомобилей и миллиона огней.

— Это Петербург? — голос его охрип.

— Да, через сто лет.

— Не может быть.

— Может, — я забрала телефон. — Я здесь для того, чтобы всё изменить. Нет, не изменить, а восстановить равновесие между магией и наукой.

Алексей открыл рот, видимо, для того чтобы учинить мне подробный допрос, как его научили, пароли, явки и всё в таком роде, но из-за двери показался дежурный, запыхавшийся, с папкой в руках.

— Товарищ Андреев! –выпалил он. — Срочное дело.

— Что именно?

— Облигации, те самые, «живые». Опять всплыли, на сей раз на Варшавском. Три человека обменяли в сберегательной кассе. Через час поезд на Москву, если не перехватим, могут уйти.

— Где кассир?

— В допросной.

— Жди там, я сейчас.

Парень кивнул и исчез. Андреев повернулся ко мне. В глазах холодный расчёт, быстрый, профессиональный.

— Слушай сюда, — сказал он. — Я не знаю, кто ты, и откуда. Телефон этот твой может быть колдовством, или подделкой, или ещё чем. Но отпустить теперь тебя я не могу, мало ли, потеряешься. Или Мутафова тебя найдёт. А запирать в камере не за что, ты ничего не сделала.

— Спасибо и на том, — буркнула я.

— Идешь со мной.

— Куда?

— Перед глазами, так надёжнее. Если ты врушка старорежимная, я пойму. Если правдивая твоя байка, поможешь.

— Чем я могу помочь? Я дизайнер, не сыщик.

— Разберёмся, — Андреев взял меня за локоть. — Идём, время не ждёт.

По пути чекист говорил быстро, отрывисто, как будто объяснял правила игры, когда каждая секунда на счету.

— Отдел наш находится здесь, на Варшавском вокзале. Странно, да? Контора чекистов и вдруг вокзал.

— Действительно странно, — согласилась я.

— А потому, что отдел создавался не для борьбы с магами в городе. Для контроля передвижения магических существ. Они, понимаешь, любили на поездах шастать. Туда-сюда. Из Петрограда в Москву, из Москвы в Финляндию, из Финляндии в Польшу. Варшавский, как ворота на запад. Финляндский, на север. Но здесь приоритет, потому что раньше это было направление на Польшу, а оттуда вся нечисть и валила.

— И сейчас?

— Сейчас меньше. Главная прижала. Но облигации эти оттуда.

Алексей открыл дверь кабинета. Здесь пахло потным страхом. Пожилой мужчина в очках сидел на табурете и трясся мелкой дрожью. На столе перед ним три бумажки. Обычные облигации государственного займа. С гербами, с номерами, с печатями.

— Они… они были нормальными, — заикаясь, сказал кассир. — Я проверял. Бумага, водяные знаки… А потом…

— Что потом? — спросил Андреев, на мой взгляд, избыточно сурово.

— Потом одна шевельнулась.

Я подошла ближе, присмотрелась. Бумажки лежали неподвижно, но что-то было не так. Бумага казалась слишком гладкой. Я взяла облигацию, поднесла к носу. Запах не типографской краски, а какой-то сладкой парфюмерии. Бумага была слегка тёплой.

— Это не бумага, — взялась я за дело.

— А что? — Алексей как-то странно посмотрел на меня.

— Похоже на кожу, старую змеиную кожу, очень старую, — я поднесла облигацию к лампе. На просвет выступил странный узор, не водяные знаки, а чешуя. — Это змеиная кожа. Сброшенная, заговорённая на морок.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую. Я же говорю, я из будущего. Там магии нет, но я научилась чувствовать её следы, как цифры, как отблески звёзд, как запах, иногда, мне кажется, даже как вкус.

— И что с ними делать?

Я, надеясь на своё пальто, опустила руку в левый карман, и достала именно то, что мне позволит продержаться в этом мире подольше, колода бабушкиных карт, это был джекпот! Я вытаскиваю: Королева пентаклей, Луна, десятка мечей. Бабушкины карты, не то что мои, с ними ещё надо уметь договориться.

— Они оживут к ночи, точнее не скажу, цикл похоже у них быстрый. Превратятся в маленьких гадюк или может быть ящериц, что вероятнее, и уползут к хозяину. К тому, кто их создал, к человеку около шестидесяти лет, — я вытаскиваю еще две карты: тройка мечей и пятерка мечей. — Бывший нэпман скорее всего, кто знает магию старой школы, он потерял всё, и теперь хочет вернуть.

Я мысленно поблагодарила карты, что их не пришлось уламывать, и они сразу открылись. Не знаю, что за колода у бабули, но очень ветхая, того и гляди в прах рассыплется, поэтому я её доставала крайне редко, берегла в шкатулке. Тут сказочные картины, пейзажи, феи, принцессы, тролли и другие зверушки-помощники.

Андреев молчал. Потом резко выдал.

— Кассира под охрану. Облигации в сейф, в лабораторию. Ты едешь со мной, — отрезал он, посмотрев на меня.

— Куда?

— На Апраксин двор, там подпольный рынок. Если эти облигации часть партии, то гнездо где-то рядом. В прошлый раз эта дрянь всплыла на Лиговке, теперь на вокзале. Скорее всего точка сбыта Апрашка.

— Уверен?

— Одна облигация уже лежит в нашей лаборатории. Та же кожа. Если ты и твои карты правду сказали, то это система. Враг революции печатает фальшивки магическим способом.

— Не печатает, линяет.

— Не понял? — Андреев вскинул брови.

— Змеиная кожа сбрасывается. Похоже, у кого-то живёт змей, большой и старый искуситель. А хозяин умеет создавать морок, либо сам змей чудодей.

Андреев посмотрел на меня опять как-то странно и с затянувшейся паузой. Потом кивнул.

— Идём, покажешь мне этого змея.

Апраксин двор днём казался огромным, шумным, здесь торговали всем, от иголок до шуб. Сейчас, когда стемнело, он превратился в лабиринт из запертых дверей и теней. Алексей вёл меня между рядами. Снег скрипел под ногами, как водится, где-то лаяла собака, горел костёр — видимо беспризорники грелись.

— Тихо, — сказал Алексей, — Мы почти на месте.

— Откуда ты знаешь, где гнездо? — шёпотом спросила я.

— Донос вот от этого, — он кивнул в сторону.

Из-под прилавка выкатился маленький комок шерсти, чихнул и встал на задние лапы.

— Я! — гордо сказал комок. — Я донёс, я всё разнюхал.

Передо мной стояло существо ростом чуть выше моего колена. Лохматое, серое, с острыми ушами и длинным носом, почти как у крысы. Одето в меховую жилетку и кепку, сдвинутую набекрень. Из-под кепки торчали усы длиннющие, как у таракана.

— Кто это?! — я прям офонарела, по-другому и не выразиться.

— Кекс, — представился комок. — Шушера подзаборная, агент особого отдела по борьбе с магическими проявлениями. Шпион, разведчик и диверсант. И просто хороший… — он запнулся — ну не человек, но существо с душой.

— Фигня и негодяй ты подзаборный, раз против своих трудишься, — не выдержала я.

— Он работает на нас, никого не боится, и вечно влипает в истории.

— Я не влипаю, а героически преодолеваю обстоятельства, — обиделся Кекс.

— Где гнездо? — рявкнул Андреев.

— Тама, — Кекс махнул лапой в сторону одного из складов. — За дверью, под полом. Я сам видел. Штук двадцать этих облигаций лежат там в куче, шевелятся. Слышно, как шуршат.

Алексей достал наган.

— Ты идёшь первой.

Я аж подпрыгнула, тоже мне герой в кожанке.

— Ты чувствуешь магию, скажешь, если что не так.

— А он? — я кивнула в сторону Кекса.

— Он прикрывает сзади.

— Я прикрываю сзади, — радостно подтвердило недоразумение в кепке, и тут же запуталось в собственных усах. — Ой!

Андреев вздохнул.

— Идём.

Склад был огромным, пахло плесенью и тем сладким, что я уловила ещё на вокзале. Алексей зажёг керосиновый фонарь, с тусклым жёлтым светом.

— Где? — спросил он.

— Там, — прошептал Кекс подзаборный, показывая в угол.

Я пошла почти на ощупь. Амулет на шее нагревался с каждым шагом. Магия была, но спящая.

— Свет сюда, — сказала я.

Алексей поднёс фонарь. В углу под досками разобранного пола лежала куча. На первый взгляд обычные облигации, перетянутые бечёвкой. Но я видела: это кожа. Змеиная кожа, заговорённая, ждущая своего часа. Что же делать?

— Мне нужен ультрафиолетовый свет, — выдала я.

— Где взять такой свет? — спросил Алексей.

Я хотела сказать: в любом магазине, но вовремя остановилась. Ведь двадцать четвёртый не такой уж и тёмный год, каким кажется.

— У вас в больницах наверняка есть кварцевые лампы, ртутные, для стерилизации, и в лабораториях. В вашей лаборатории есть?

Андреев удивлённо поднял бровь.

— Откуда ты знаешь про кварцевые лампы?

— В моём времени они очень распространены.

— Есть, — медленно сказал Андреев — В нашей лаборатории, мы их используем для других целей.

— Для каких?

— Не важно! Ты хочешь сказать, что обычная больничная лампа может отличить магию от реальности?

— Не лампа, а свет. И немного химии, мне нужен хинин. Лекарство от малярии. Он светится в ультрафиолете. Если мы его нанесём на облигации и посветим лампой, фальшивки засветятся иначе, чем настоящие. Алексей смотрел на меня словно увидел впервые.

— Ты это сейчас придумала?

— Нет, учительница по химии у меня была ведьма.

— Ты говоришь на непонятном языке, но звучит убедительно. Кекс! Бекицер за лампой и в аптеку за хинином.

— Бегу! — Кекс рванул с места и тут же споткнулся о порог.

— Я жив! — донеслось из темноты.

Алексей вздохнул.

— Всегда с ним так, но полезный собака корявая, никто другой не пролезет в такие щели.

Мы сидели молча. Кекс вернулся быстро и четверти часа не прошло. Лампа оказалась громоздкой, в металлическом корпусе, с толстенным стеклом. Пузырёк с хинином мохнатое недоразумение вынул из кепки.

— Надо найти куда подключить лампу. Алексей! — сказала я.

Он оглядел стены склада. Электричество не проведено.

— Наверняка есть генератор, бензиновый, на таком огромном складе без генератора трудно.

И тут я щёлкнула двумя тумблерами на лампе, просто так, на автомате, и лампа загорелась. Сначала слабо, потом ярче. Свет заполнил склад, превращая всё в призрачные силуэты. Это бред? Или чудо девятнадцатого века?

— Это ведь лампа из нашей лаборатории, — осенило Алексея.

В ней гальванические сухие батареи.

— Чёртова лампа, еле дотащил, — пыхтел Кекс, падая на земляной пол. — Я герой.

— Ты молодец, — сказал Алексей. — Отойди.

Свет был неприятным, резким, выбеливающим, но именно такой нам и был нужен.

Я развела хинин в воде, ну или почти в воде: нечто спиртовое из фляги чекиста. Окунув палец, мазнула по облигации.

— Гасите керосин.

Фонарь затушили. Склад погрузился в фиолетовый сумрак. Всё стало нереальным. Я поднесла облигацию к лампе, бумага осталась тёмной, но чешуйчатый узор, тот, что видела я, люминесцировал, горел.

— Вот, смотрите. Настоящая облигация не засветится, а эти, змеиная кожа, светятся.

Андреев наклонился, сравнил обработанную облигацию с необработанной.

— Вижу, — сказал он. — Чёрт возьми, вижу! Теперь мы можем отличать!

— Это не магия, это наука, которая ещё не дошла до широких масс, — сумничала я.

Алексей выпрямился, посмотрел на меня, в его взгляде было недоверие, уважение, и нечто ещё, чему я пока не могла дать название.

— Забираем всё, — сказал он. — Кекс помогай.

— Помогаю, — шушера схватил пачку облигаций и тут же уронил.

Поднял, снова уронил. Я улыбнулась.

— Смешно? — спросил Алексей.

— Немного.

— У тебя красивая улыбка. Не показывай её при Екатерине Андреевне.

— Почему?

— Мутафова не любит, когда у кого-то есть то, чего нет у неё.

Мы собрали облигации в какой-то брезент и вышли со склада.

Ночь была холодной и красиво звёздной. Петроград спал, или местами делал вид что спит.

— Что дальше? — спросила я.

— Дальше найти змея, того, что сбрасывает кожу, и того, кто эту кожу заговаривает.

— Ты знаешь где искать?

— Понятия не имею. — Он пристально на меня посмотрел — Но теперь у меня есть ты!

— Я чувствую только следы.

— Значит будем как охотничьи псы гнать по следу.

Кекс, тащивший лампу, опять споткнулся.

— Я всё слышу! — крикнул он. — Я тоже охотник! Хоть и маленький.

Мы вышли к Ломоносовскому мосту.

— Пойдём, — сказал Андреев, — ночь не вечная, надо спать.

Впереди Кекс с лампой, словно муравей с бревном, сзади чекист с наганом. Я посередине, амулет горел ровно, спокойно. И мы поплелись в сторону Моховой. Мне очень хотелось спать, есть, и выть на Луну.

— Извозчик, — окрикнул Алексей спящего, на пролётке. — На Моховую.

Повозка загромыхала. Мы сидели рядом, и я чувствовала его тепло через пальто. Он молчал. Но иногда его рука касалась моего плеча, он придерживал меня на ухабах.

— Вы всегда такой молчаливый?

— Когда работаю да, когда не работаю, тоже.

— А когда вы не работаете?

— Никогда.

Я посмотрела на него. В полутьме лицо не казалось уж таким суровым как в начале.

— А сейчас вы работаете?

Он повернулся ко мне, в его глазах я прочитала ту же усталость что съедала и меня.

— Сейчас я тебя охраняю, — сказал он — А это работа.

И крепче сжал моё плечо.

Глава 4. Искуситель. Январь 1924 год, Петроград, улица Моховая

Кузьма встретил нас с банным веником наперевес и с миской в другой руке.

— Явились, — проворчал он. — Щи стынут. Вернее, уже не стынут, потому что три раза грел.

На столе в комнате Алексея стояли миски с щами, краюха чёрного хлеба и две ложки.

— Откуда? — спросила я.

— Я домовой, если бы не умел добывать еду в голодное время, грош цена мне. Ешьте. Особо ты, — он ткнул рукой в меня, — тощая как швабра. Из будущего пришла, там что есть нечего?

Андреев сел за стол, придвинул мне табуретку.

— Ешь, — сказал он. — Завтра трудный день.

Щи были горячими, наваристыми и даже с кусочком мяса. На тот момент я уже и не помнила, когда ела. Пряник, конечно, помнила, как такое забыть, но казалось ела в последний раз в другой жизни. Наверно прав Миадзаки, когда закинул мысль, о том, что, попадая в другой мир надо есть здешнюю еду, а то растаешь.

— Спасибо, Кузьма.

— Не благодари. Вот Мутафову придавишь и спасибо.

Он исчез за дверью. Алексей ел молча, быстро, как человек привыкший питаться урывками. Поев, он убрал посуду и заварил чай, жидкий и сладковатый, с сушёными яблоками.

— Ложись на кровать, — сказал он раздеваясь. — Я на полу.

Он бросил на пол свою кожанку, свернул валиком, лёг. Я сняла свои батальоны, и легла в кровать в одежде, было холодно. Хотя печка и потрескивала.

— Андреев, — позвала я

— Ммм?

— Спасибо, что главной не сдал.

— Не за что, спи.

Я закрыла глаза. Сквозь дремоту я чувствовала его дыхание, ровное и спокойное, но он не спал.

— Андреев, — позвала я, снова.

— Не спиться?

— Не знаю, я в чужом времени, в чужой комнате, с чужим человеком.

— А я, — сказал он, — в своём времени, и в своей комнате. Но с человеком, которого не должно здесь быть. И мне не спиться тоже.

— Что будет завтра? — спросила я.

— Мы найдём змея, и того, кто его кормит.

— А послезавтра?

— Послезавтра ты вернёшься в своё время. Или…- он замолчал.

— Что или?

— Или не вернёшься. Спи Маха.

И мне пришлось заснуть и спать. Я чертовски выдохлась.

Проснулась от звука ложки об стакан. Андреев сидел за столом, пил чай и листал газету. От чая поднимался пар. Кроме чая на столе лежали баранки, а на блюдце кусочек масла.

— Вставай, подкрепись. Кузьма тут для тебя расстарался.

Я села, накинула пальто. Печка уже остыла. Но чай и баранки дарили некий оптимизм, в этой пучине питерского отчаяния.

— Есть зацепка, — сказал он, протягивая клочок бумаги.

Бумага была плотной, казалось дорогой, на ней несколько строк выведенных бисерным подчерком:

«кожа принимает морок только в полнолуние. Адрес тот же. У чёрного входа. Три капли, как договаривались. Обманешь, змей сам придёт за тобой. К.З.»

— Кекс нашел утром в щели под дверью склада на Апраксине. Видно ночью обронили.

— И ты знаешь кто это К?

— Знаю. Корнилий Зубов. С твоим описанием совпадает. Бывший нэпман, до революции владел ювелирной мастерской. Надо сказать к царскому двору поставлял камни. Сейчас держит скупку краденного, нелегально конечно. Имеет связи с магическим подпольем. Найти его просто, он не прячется. Считает себя неприкасаемым, живёт на широкую ногу на Петроградской стороне. — Андреев усмехнулся. — Дома живёт.

Он встал, накинул куртку.

— Пей чай, одевайся и я тебя жду. Пока к кикиморам поднимусь, Кузьма на них жалуется. Банный салон там развели, потолок из-за них протекает.

— Бани — это ведь здорово! Можно к ним сходить? — не удержалась я.

— Сходишь, но вечером после смены, работа у нас сейчас.

Через двадцать минут, наспех умывшись, я причесалась гребнем, выданным мне Кузьмой. Очень дорогим гребнем, на мой искушённый взгляд. Выпила чаю и вышла из квартиры. Алексей ждал на лестнице, курил.

— Если всё получится, — сказал он, — к вечеру дело будет закрыто.

Он посмотрел мне в глаза

— А если не получится?

— Если не получится, у нас есть ты. Найдёшь змея без Зубова.

Я кивнула, но расклад мне не нравился. Мы вышли на Моховую. Сыпал снег и темень жуткая. До рассвета ещё долго.

— Который час? Не рано мы гости собрались? — спросила я.

И поскользнулась, под снегом не было видно льда. Знак, не иначе — кто ходит в гости по утрам тот поступает мудро, парам пам-пам на то оно и утро. Пронеслось у меня в голове.

Андреев подал мне руку. Я поднялась, но руку он отпустил не сразу.

— Половина девятого. Извощик! — свистнул чекист.

Из проулка выкатилась пролётка, до крайности облезлая, но лошадь выглядела подозрительно довольной и сытой.

— На Петроградку!

Алексей назвал адрес, и помог мне забраться, уселся рядом, отправив хабарик в сугроб.

— Зубов потерял ювелирную мастерскую, но не привычку к хорошей жизни. Держись! — крикнул он, когда нас знатно так занесло на повороте.

Выехали к Неве и стали пересекать реку по Троицкому мосту, тут то я её и увидела — русалку. Настоящая рыба с руками и почти человеческим лицом.

Я даже разглядела жабры, которые медленно открывались и закрывались. Она что-то полоскала, сидя на гранитных ступеньках спуска или точнее лежала. Что она там делала я не поняла. Увидев нас, она махнула хвостом. Я машинально махнула в ответ.

— Ты что делаешь? — спросил Андреев.

— Русалка помахала, — сказала я.

— Не надо, — он помрачнел. — Они обидчивые, решат, что дразнишься.

Мы проехали мост. На другой стороне у воды на Заячьем острове стоял водяной — огромный и синий. Я бы даже сказала, цвета индиго, на столько яркий, что аж слепит. Но в рваной тельняшке, в общем-то почти голый. Он торговал пивом из бочки. Рядом с ним крутилась какая-то мелочь вроде нашего Кекса, другие мелкие духи банники и чёрные коты, овинники похоже. Все смеялись, вливали в себя пиво из ковшей и, мне показалось, страстно о чём-то рассуждали, или спорили.

— Делаю вид, что не вижу, — неожиданно сказал Андреев.

— Зачем?

— Если бы я признал, что они есть, мне пришлось бы их всех ловить и арестовать. А так, они просто галлюцинации. — Он усмехнулся. — В моем деле так и записано, «склонен к зрительным галлюцинациям в условиях стресса». Мутафова подписала.

Я посмотрела на него. Он сидел прямо, лицо было спокойным, но внутри что-то дрожало, плескалось. Не страх, а жуткая боль.

— Вы их убивали? — не сдержалась я.

— Да, троих. По приказу, — он повернулся ко мне. — Больше не спрашивай.

Пролётка свернула на набережную реки Карповки. Здесь было тише, снег как будто белее, дома богаче. Некоторые были заколочены, в других окна горели тусклым светом.

— Дом Зубова, — сказал Андреев расплачиваясь с извозчиком. — Считает себя умнее всех, не скрывается.

— А он умнее?

— Был наверно когда-то, а сейчас старый, злой и жадный. Так себе характеристика.

Мы стояли у трёхэтажного особняка, нимфы на фасаде, с отбитыми частями тел, кони с рыбьими хвостами, цветочные гирлянды замазаны штукатуркой. Но дверь дубовую, с бронзовой ручкой, содержали в полном порядке. Андреев открыл, и нас обдало тем самым тлетворным запахом приторной старой сладости, мускус, это точно. Запах змеи.

— Чувствуешь?

— Да, и мой амулет тоже.

Я достала меркабу, она пульсировала светом.

Зубов сидел в шикарном кресле, пил чай из стакана с подстаканником и не выразил не удивления, ни страха, когда мы вошли. Маленький, сухой старик в сюртуке дореволюционного покроя, на мизинце перстень. На лице смесь брезгливости и высокомерия.

— Товарищ Андреев. — сказал он. — Какими судьбами? Облигации небось нашли? Так я не при делах, я человек тихий.

— Тихий, — согласился Андреев. — А змей у тебя большой.

Зубов поставил стакан, рука не дрогнула.

— Какой змей?

— Тот который сбрасывает кожу, для твоих фальшивок.

— Что за бурная молодая фантазия? У нас советская власть, товарищ. Откуда взяться змеям?

Я сделала шаг вперёд, и амулет стал ярче. Магия чувствовалась мощно. Не здесь, а где-то глубоко, внизу.

— Он в подвале, — прошептала я. — Я чувствую, большой и старый, и ему больно.

— Кто эта девица? — взвизгнул старикашка.

— Эксперт по магии, — ответил чекист. — Веди Маха.

— Куда вести? Нет там никого, — Зубов встал. — Вы не имеете права. У меня мандат от жилтоварищества. Я член профсоюза!

— Мандат твой в подвале гниёт. Веди! — сурово приказал Андреев, и шагнул к нему.

Тут старик дёрнулся к столу. Короткое резкое движение, он выхватил из-под скатерти револьвер, очень маленький, наверное, дамский. Дуло смотрит прям в грудь Алексея.

— Стоять, — сказал Зубов, голос уже не писклявый, а жёсткий, как сталь. — Я сказал стоять, сука!

Андреев замер, смотря на старика, как смотрят на таракана, которого вот-вот прихлопнут.

— Ты думаешь, эта игрушка меня остановит? — спросил он почти ласково.

— Остановит, — Зубов усмехнулся. — Я не просто так с гадом этим в подвале живу, товарищ чекист, кое-чему научился.

Он щёлкнул пальцами. Воздух в комнате стал плотным. Я почувствовала магию, грязную, торопливую, слепленную на коленке. Зубов не владел ей, он просто тыкался в неё как слепая крыса.

— Алексей, — позвала я.

Он не обернулся. Но я знала, он услышал.

— Я сама, — и взялась за амулет.

Меркаба была горячей. Я сжала её в кулаке и представила стену. Прозрачную, твёрдую, между нами и этой гнилой магией. Не знаю, что получилось, но старик дёрнулся, будто его коротнуло током, револьвер выпал.

— Что… — прохрипел нэпман.

Андреев не стал ждать. Шаг, захват и старик на полу. Руки за спину. Лицо в ковёр.

— Ты кто такая, жалкая маленькая человечишка?! Да ты кто такая?!

— Я та, кто дружит с магией.

Он засмеялся.

— Дружит она! Да Мутафова тебя живьем съест, и не поперхнётся.

Чекист затянул ремень на его запястьях.

— Вставай, — сказал он. — Веди в подвал, живо!

— Ты пожалеешь, — прошипел он, проходя мимо меня. — Все вы пожалеете, жалкие человечишки.

Проход в подвал был узким, ступени осыпались. Первым шел Зубов, Андреев светил фонарём. Запах здесь внизу стал почти невыносимым, тяжёлым тлетворным.

— Вот она, — указала я в яму в углу подвала.

На куче соломы лежал искуситель, чешуйчатый, с тусклыми глазами.

— Бедняга, — не выдержала я.

— Что? — не понял Алексей.

— Это она, искусительница, если точнее. Этот вид умеет создавать мороки на деньги, на золото, на всё, что хочет хозяин.

— А почему бедняга?

— Кожу содрали, и она умирает.

Змея зашевелилась, солома зашуршала.

«Ты из вспышки» — прошипела она, в моём сознании, без звучно.

«Я из будущего» — ответила я так же мыслью.

«Ты пришла за памятью, я тоже был памятью, а теперь я товар»

— Она умирает, — еле выдавила я из себя.

Я повернулась к Зубову, который забился в угол и не отсвечивал.

— Ты замучил змея! Гадкий, мерзкий упырь. Вы же старый человек, вам же на тот свет скоро, должны понимать, за грехи ваши тяжкие отправитесь в гиену огненную! Или как?! Не верите в ад?!

— Но жить то на что-то надо… я вон и беспризорников подкармливаю, и птичек тоже… я хотел, как лучше.

Андреев усмехнулся.

— Обычная история. Корнилий Зубов, вы арестованы, за подделку государственных облигаций, и за жестокое обращение с магическим существом.

— Есть такая статья? — заискрил Зубов.

— Будет, — сказал Андреев. — Напишем.

Андреев передал Зубова сотрудникам органов в ближайшем отделении милиции, дав подробные инструкции. Я ждала его на улице, дышала морозным воздухом, выдыхая остатки того ужасного подвала.

— Дело закрыто? — спросила я, когда Андреев подошёл ко мне, доставая свои папиросы.

— Почти. — Закурил. — Змею заберём в лабораторию. Облигации уничтожим.

— А Зубов?

— Расстрел, или ссылка. Какая разница.

— Разница есть и она колоссальная. Слышали о концепции кармы?

— Ну слышал допустим. Карма для нас, это советская власть. Нравится не нравится, спи моя красавица.

Я хотела ответить, но амулет на шее как будто дёрнулся. Резко. И я подумала, действительно, кому тут нужна моя правда, хоть она и истина, в любой развитой цивилизации.

— Что не так? — спросил чекист.

— Всё так, — ответила я, тренируя в себе выживаемость, или лучше сказать мимикрию к советской власти.

Андреев поехал в отдел на Варшавский писать отчёт по делу для высшего руководства и оформлять змея в лабораторию. Выглядел он тоскливо, будто речь шла о каторге. Обещал вернуться к вечеру, а мне велел отдыхать.

Я сидела в его комнате, смотрела на облупившийся потолок и чувствовала, как превращаюсь в комок чужеродной грязи, по которой хожу вторые сутки: подвалы, склады, чужая бытность. Лохматая, вот-вот и я начну чувствовать уже только свой запах, а не запах времени.

Я вышла на кухню. Соседей, я до сих пор не видела. Кто они?

— Кузьма Коземирыч, — позвала я.

Домовой вынырнул из коридора, как чёрт из табакерки. Мохнатый какой-то и похоже сердитый.

— Чего тебе?

— Мне нужно в баню.

Кузьма усмехнулся.

— В баню говоришь. А где я тебе баню возьму? На Моховой все бани закрыты. На Невском для нэпманов. А для таких как ты, без прописки, только в проруби можешь искупаться.

— Кузьма, — перебила я, — миленький, пожалуйста. Ты второй день носишься с банным веником. Сам ведь баню уважаешь. А прописку мог бы и сделать, документ то мне нарисовал.

Мои глаза стали словно у того кота из известного мультфильма.

Его чёрные глаза сузились.

— Ладно уж, есть одно место, но ты не сильно не радуйся.

— Какое?

— Кикиморы, на верхнем этаже. Баня у них там, и комнаты, — он запнулся, — гостевое общежитие.

Я не сразу поняла, потом дошло.

— Бордель?

— Не называй так при них, порвать могут. Гостевой дом, или приют для уставших душ, вот так можешь называть. Но суть ты уловила верно.

— Познакомь меня с ними, — выбора у меня не было.

— Ты ополоумела?

— Возможно, но я хочу помыться, и мне нужны союзники. Ты сказал кикиморы работают на красных, значит о Мутафовой они знают побольше нашего?

Кузьма вздохнул, уж очень по-стариковски, и сверкнул своим поперечным зрачком.

— Хорошо. Но если они тебя съедят, виноватым меня не сделаешь. Поняла?

— Кикиморы едят людей?

— Нет, но настроение могут испортить на месяц, пойдём болезная.

Дверь у кикимор была шикарная. Золотая табличка над звонком, «Гостевой дом „Чайная роза“». Официально подают чай, неофициально, как понятно всё остальное.

Я покрутила звонок. Открыла женщина, лет тридцати с хвостиком, рыжая, с веснушками и зелёными глазами, самая обычная женщина. Только когда она моргнула, я заметила веко, не сверху вниз, а как-то сбоку, как у ящерицы.

— Чего надо? — голос приятный, как листва шуршит при дуновении ветра.

— Я Маха. Мне нужна баня. И дружеская беседа. Кузьма сказал, вы поможете. — Как-то неожиданно свободно, почувствовала я себя.

Рыжая посмотрела на Кузьму, который старательно прятался за моей спиной.

— Ты зачем привёл сюда эту? Она ведь чужая, вообще не пойми откуда. С Луны что ли.

— Она платит, — буркнул Кузьма.

— Чем?

— Пока не знаю, но заплачу.

Рыжая усмехнулась и отступила в сторону.

— Заходи, только без глупостей, у нас тут дом для взрослых.

Здесь было шикарно. Не просто тепло и чисто. Нет — шикарно, с большой буквы «Ш». Ковры, пуфики, зеркала в причудливых рамах. Фотографии женщин в кружевах, скорее всего, прошлого века. Аромат лаванды, воска и иланг-иланга, и где только они достают такое богатство?

Нет, это не публичный дом, это приют для ангелов или цветочных фей. Меня проводили в баню, тут всё было в мраморе. Кикимора показала мне на чёрное мыло, указала на ванну с горячей водой и положила полотенца. Мыло, как я и думала, оказалось дегтярным.

— Переодеться сейчас принесу. Моешься, потом поговорим.

Мылась я долго, с бесконечным удовольствием. Смывала мазут, змеиную слизь, прикосновения и чужие взгляды. Вода не остывала, и я всё нежилась и нежилась, пар поднимался от воды, создавая совсем уж сказочную атмосферу. Мне казалось я смывала не только грязь двух дней, но и страх, и одиночество, и тоску по дому, которого у меня больше не было.

Мне дали бельё и что-то наподобие пеньюара, и платье чёрное, с блестящими висюльками на подоле — «здравствуйте двадцатые», притоны, джаз и кабаре.

— Бельё новое, одежда моя. Будешь должна, — внушительно сказала кикимора.

Ждала она меня с чаем в общей зале.

— Садись. Пей.

— Спасибо, — ответила я.

— Не благодари, ты ещё не заплатила.

— Чем? Чем я могу вам заплатить?

Кикимора пристально смотрела на меня, сканировала, изучала.

— Ты из будущего. Расскажешь нам как там? Как живут кикиморы? Есть ли у нас права? Или нас всё так же считают нечистью?

И я рассказала. Про родной две тысячи двадцать шестой. Что кикиморы стали легендой. Страшилкой для детей, что никто в них не верит. Что он невидимы, не потому что прячутся, а потому, что люди их не замечают.

Кикимора слушала, её подружки тоже стали подтягиваться, и к концу моего повествования, вокруг было целое столпотворение кикимор разных мастей.

— Плохо ты нас утешила, — сказала она. — Выходит через сто лет нас вообще нет?

— Вы есть, но вы спите.

— Спим?

— Магия ушла, и вы стали тенями. И я здесь, чтобы это изменить.

— Одна? Ишь ты! — усмехнулась кикимора.

— Не одна. Со мной Алексей, Андреев.

— Чекист? — кикимора рассмеялась, громко, и как-то жутковато. — Ты, бордель и чекист? Это самый смешной анекдот за последнее десятилетие.

— Он не такой, — ответила я.

— Все они такие, — отрезала кикимора. — Но ты другая, я вижу. Ты не врёшь, и не боишься.

Кикимора встала и подошла к окну.

— Оставайся у нас, — сказала она, не оборачиваясь. — На время, у нас есть свободная комната. Чистая, тёплая, но маленькая.

— А Алексей?

— Пусть приходит. Но только без оружия, и когда у нас нет гостей. И если он хоть раз посмотрит на нас как на нечисть, я ему глаза выцарапаю.

— Согласна. — Кивнула я. — И очень вам благодарна.

Кикимора повернулась, улыбнулась и подошла ко мне.

— Тогда добро пожаловать, Маха из будущего, — она протянула руку — Будем знакомы, я Марфа.Здесь за главную.

Я пожала её руку, ладонь была теплой, сухой и шершавой, как у человека, который не только принимает гостей, но и хлопок собирает.

— А что, чем вы здесь ещё занимаетесь, кроме бань и чая?

— Салон для отдыха.

— Бордель, — сказала я прямо.

— Гостевой дом. Мы не торгуем телами. Мы торгуем уютом. Некоторые готовы платить только за то, чтобы их обняли, или выслушали, или помолчали с ними.

— А те, кто пришёл за большим? — не унималась я.

— И такие есть. — Марфа развела руками. — Мы не осуждаем, у каждого своя тоска.

Я посмотрела на неё, на её кикимор, обычных женщин, которые в полумраке казались очень красивыми. И подумала, может в этом и есть магия, в способности дать человеку то, чего ему не хватает, то что душу согревает.

— Спасибо Марфа, и вы девушки за гостеприимство, — сказала я.

— Не благодари. Просто помоги нам, когда придёт время.

Мы выпили ещё по чашке чая. Нам подали какой-то пирог, очень похожий на современный киш, но с не совсем понятной для меня зеленью, то ли с крапивой, то ли снытью, думаю там вообще было разнотравие. Пирог был восхитительным.

Потом она показала мне мою комнату. Маленькую, квадратную, с большой кроватью и комодом, даже окно было, в колодец двора. Шторы тоже были шикарными, как и весь гостевой дом «Чайная роза», хотя конечно занимал он только один этаж здания на Моховой.

Я легла, закрыла глаза. Андреев! Надеюсь его сегодня больше не видеть. И моментально провалилась в сон. И вот какая неприятность, снился мне именно он.

Глава 5.Эликсир старого режима. Январь 1924 год, Петроград, улица Моховая.

П

роснулась я от того, что кто-то смотрел на меня. Весьма жуткое ощущение.

— Не пугайся, это я, — сказал Андреев.

Я обернулась. Он сидел на краю моей кровати, в куртке, в кепке, весь в снегу и смотрел на меня будто я была не заспанной феей притона, а по меньшей мере картой генштаба. Сегодня он был не в форме.

— Как вы вошли? — я села, натягивая одеяло до подбородка.

— Марфа пустила. Сказала, что, если чекист будет ломиться в дверь с утра, лучше пустить, пока он её не выломал.

— А если бы я спала голая?

Я хотела рассердиться, но стало его жалко, что ли. Он выглядел так, будто не спал всю ночь.

— Что случилось? — спросила я серьёзно.

— Новое дело. — Он вытащил из кармана бумагу. — Дом на Лиговке. Четыре этажа, тридцать шесть квартир. Стены пошли трещинами, полы прогнили как-то в один момент, и люди провалились к соседям снизу.

— Есть пострадавшие?

— Двое. Старуха ногу сломала и ребёнка засыпало, но успели вытащить. Дом в труху. Комиссия ОГПУ говорит, что это не ветхость. Магия, мол, вот с утра дом как дом. А вечером, руины, ни взрывов, ни каких-либо других видимых причин.

— Мутафова уже в курсе? — уточнила я.

— Она первой всё узнаёт, у неё глаза везде, и не только человеческие.

— И что она хочет?

— Чтобы я нашел источник и закрыл его до того, как рухнет ещё один дом, или целый квартал.

— Выйди, мне надо одеться.

— Буду на улице.

Я натянула чулки, платье, боты. На комоде нашла гребень, тот самый, от Кузьмы. Странно, может он хочет мне его подарить? Пошла умылась. Кикиморы даже зубной щёткой меня обеспечили, деревянной и видимо с натуральной щетиной. Страшно подумать от кого она.

На улице уже крутился Кекс.

— Доброе утро мадмуазель!

— И ты будь здоров, маленькое вертлявое недоразумение. — ответила я.

Настроение было так себе. Опять весь день в полях, в бою. Но проглянувшее сквозь тучи солнце подарило мне луч оптимизма и вернуло бодрость духа.

Добрались быстро. Дом на Лиговке выглядел как старуха с провалившимися щеками. Фасад ещё держался, но окна были пустыми, рамы перекошены, а входная дверь висела на одной петле. Кекс сидел на крыльце и с аппетитом что-то жевал, наверное, достал из мусора.

— Ну наконец-то! — протянул он, вытирая усы. — Битый час вас жду, голодно, холодно, а главное обидно. Я всё разузнал, а меня никто не слушает.

Вот сочинитель! Битый час. Хотя надо отметить, что он действительно очень быстро перемещался. Как? Это мне пока было не понятно.

— Мы слушаем, — сказала я.

— В общем так. Там не просто сыро, там слёзы, целое море слёз, целый поток, пучина, одним словом. Я с одним домовым поговорил, пока никто не видел. Рассказал, мол приходят люди в пальто, забирают их по ночам, везут куда-то, а возвращают без сил. Вот сидят и плачут. А слёзы эти самые собирают в бутылки. Поняла? В бутылки, — добавил он шёпотом.

— И что они с ними делают, — спросил Андреев.

— А я почём знаю? — возмутился Кекс. — Я же не алхимик. Я шушера подзаборная. Моё дело нюхать, слушать и быстро удирать. Желательно с добычей.

— Что ж пошли в подвал, — обратилась я к Алексею. — Но думаю, это не безопасно, всё может рухнуть.

И снова подземелья, застенки, вот оно — лицо уходящей роскоши, лицо уходящей империи.

Я достала амулет. Он горел ровно, но очень печально. Именно его настроение и было моей путеводной звездой.

— Нет. Мы туда не пойдём. — Остановила я чекиста, придержав его за плечо. — всё действительно может рухнуть.

— Пойдём поедим тогда, — сказал Андреев. — Я голодный как чёрт.

Привёл он меня в какой-то кабак, здесь же на Лиговке, под вывеской «Старый режим». Сквозь табачный дым и звон гранёных стопок, мы прошли и сели за липкий стол.

— НЭП гуляет на полную, — заметила я.

Было крайне неуютно. Кто-то горланил, кто-то спал, вот какие-то удальцы в обносках пропивают лёгкие деньги под селёдку с луком. Воздух был плотным, густым, с нотками отчаянного веселья, дыма и паров спирта. Подошёл человек, в грязном фартуке и мутными глазами.

— Чего изволите?

— Чай и пирожков десяток, разных тащи, — сказал Алексей.

— Могу предложить, чего покрепче? Для тех, кто помнит старые времена.

Официант наклонился и шёпотом сказал:

— Эликсир старого режима. Одна ложка, — и вы в девятьсот тринадцатом. Шампанское, икра… никаких коммуналок…

— Дорого? — спросил Андреев.

— Для своих да, — официант оглянулся. — Для чужих не продаётся. И поспешил в служебное помещение.

— Это оно, точно, — сказала я.

Меркаба дёрнула меня.

— Эликсир на слезах домовых.

— Нам нужно доказательства?

— Задняя дверь. Там за кухней, я слышу плач. Ну или мне кажется.

Всегда когда кто-то плачет мне становится почти плохо, совсем не по себе, очень я жалостливая для этих суровых времён.

Алексей взял меня за руку под столом.

— Мы справимся, — сказал он уверенно.

Кухня была тесной, и очень вонючей. Повар огромный лысый мужик с ожогом на пол лица загородил нам дорогу.

— Куда прётесь? Посторонним нельзя.

— Мы не посторонние, — выпалила я и достала амулет.

Меркаба вспыхнула ярко, лысый зажмурился.

— А ну брысь! — заорал он.

— Пропусти, — сказал Андреев. — Или я вернусь с обыском, и найду здесь всё что не надо.

Повар отступил. Дальше был коридор, потом лестница и дверь обитая железом. Ни ручки, ни скважины. Я приложила ладонь к металлу. Холодный, но за ним было живое тепло.

— Всё там, — сказала я.

— Кекс! — позвал чекист.

Тишина. Из решётки под потолком высунулась мохнатая морда.

— Чего орёшь? Застрял я тут чуток.

— Можешь пролезть за эту дверь?

Шушера глянул на щель под дверью размером не больше одного пальца.

— А то! Только подсобите.

Алексей подсадил меня, я сняла решётку. Кекс сиганул в щель — магия, настоящая! Через секунду дверь поддалась, заскрежетал метал, мы шагнули в помещение. Кругом бутылки, пузырьки, реторты, горелки, колбы. Стол по центру, пятеро домовых на нём и женщина с пипеткой. Женщина обернулась, выронив пипетку, стекло разбилось и жидкость растеклась, задымилась.

— Кто вы такие? Вы не имеете прав, — заверещала она.

— Экскурсия по подвалам, — сказал Андреев, доставая наган.

— У меня разрешение от самого товарища Чухнова.

— Чухнов не даёт разрешения на пытки, — сказал Алексей спокойно.

Вот завидую я ему и его спокойствию в таких экстренных ситуациях. В этот момент, я им практически восхитилась.

— Это не пытки! Это производство! Эликсир помогает людям. Люди счастливыми становятся. Деньги платят!

— Чужими слезами и чужими домами?! Да как вас ноги то носят?! — крикнула я, прозвучало мощно, с намерением и её словно подкосило.

— Да ты ведьма! — усмехнулся чекист, посмотрев на меня.

Домовята забились и завыли сквозь кляпы. Это были не такие домовые как наш Кузьма, нет. Это были мелкие домашние духи.

— Тихо, тихо, — сказала я, развязывая верёвки. — Бедные, несчастные.

— Как же, как же, несчастные они?! — не унималась дама на полу. — Барабашка, Злыдень, Переполох. Пакость и нечисть! Тьфу!

— Эта пакость и нечисть, как вы изволите выражаться, — решила я не давать спуску этой мадам, — поддерживают гармонию и баланс во всей вселенной, в частности здесь в Петрограде. В каждом доме, на каждой кухне, у каждой детской кроватки. Чтобы вас всех не разорвало от благости. Чтобы люди росли людьми, а не ангелами, души свои растили, укрепляли. А вы, бессовестная такая измываетесь, над чудесами природы! Стыд вам и позор!

Женщина попыталась встать, но не смогла и стала ползти к двери.

— Сидеть, — прорычал чекист.

Она села и заплакала.

— Не надо в тюрьму, у меня дети, мужа убили. Я не хотела, мне сказали, что всё по закону. Вот вам крест, — она яростно перекрестилась.

— Кто сказал? — рявкнул Андреев.

Женщина подняла на него глаза, в них был страх.

— Я не знаю, у неё глаза без дна. Она сказала, что нечисть, это ресурс, как нефть, как лес, как вода.

— Как её зовут? — спросила я, хотя ответ был очевиден.

— Не знаю. Она приходила сюда, забирала эликсир. Сказала повезёт в Москву, кому-то из самого Кремля.

Андреев побледнел.

— Кремля?

— Я не знаю, я ничего не знаю, просто делала что велено.

Как же много здесь бутылок, склянок, пузырьков. Сотни, наверное. И каждый сосуд, с чьей-то болью, страхом, страданием и тоской.

— Надо всё уничтожить, — сказала я.

— Нельзя, это вещдок.

— Это яд. Если не уничтожить, кто-то выпьет, и тьма потянет энергию из мира, уничтожая очередной дом, очередную жизнь.

Он молчал. И молчанье затянулось. Во мне зашевелились тени зла и сомнений.

— Делай, — ответил он наконец.

Я взялась за амулет, меркаба была горячей. Закрыв глаза, я представила огонь, не обжигающий, а очищающий, голубой огонь, спускающийся с неба кольцами, кольцами в форме тора, без дыма и без запаха. И склянки начали лопаться, одна за другой. Жидкость испарялась, не оставляя следа. Женщина завыла.

Когда всё закончилось, я открыла глаза. Запахло озоном, точно, как после грозы, и тем, чем пахнут детские сны.

— Всё, — сказала я.

— Почти, — раздался голос из-за спины.

Я обернулась. В дверях стояла Мутафова, Екатерина Андреевна. Это была она. Та самая дама, которая была на моей последней консультации в двадцать шестом. Те же тёмные волосы, теперь затянутые в низкий пучок. Лицо как у куклы, гладкое, белое, круглое. И глаза, точно, как сказала дама на полу, без дна, бездна.

— Товарищ Андреев, я ждала рапорт, а не самодеятельность, что вы тут учинили?

— Рапорт будет, — сказал он, не опуская наган.

— Уберите оружие, вы не на войне, а на службе. Что здесь произошло?

— Выявление и пресечение преступления, — отчеканил чекист.

— Чьими силами?

— Моим и гражданкой Квятковской.

— Гражданка Квятковская, та самая, из будущего?

— Откуда вы знаете…- начала я.

— Я всё знаю, милая. Я знаю кто ты, зачем ты здесь, и чем это закончиться.

— И чем? — огрызнулась я.

— Ничем. Нечисть в лабораторию. Женщину под арест. Эликсир, жаль уничтожен. Ну что ж. Есть и другие способы.

— Способы для чего? — спросил Андреев.

— Урезонить и приручить магию. Магия должна работать на государство, только на госорганы и госаппарат. Всё остальное будем выжигать калёным железом. Распоясались тут, расплодились.

— Вы не можете так с ними, вы чудовище! — сказала я с нескрываемой угрозой.

— Могу, — она подошла ко мне вплотную. — И делаю это каждый день, и буду делать каждую ночь. Что ты думаешь, Резонатор рационализма это про науку? Или может быть про магию? Нет деточка, это про власть! Когда магия перестанет мешать, люди закончат фантазировать, и тогда ими можно управлять и создать могучее, сильное, непобедимое государство!

— Вы монстр, — крикнула я.

— Я власть, — прошипела она напоследок.

Развернулась и вышла. А я стояла, чувствуя, как дрожат мои руки, как закипает мозг. Цепочка меркабы всё туже стягивала шею. Андреев подошёл, взял меня крепко за плечи.

— Тихо, успокойся мы справимся.

И я действительно успокоилась. Как у него это вышло? Моментально. Жар схлынул, и я снова прониклась сочувствием к мелким пакостникам. Они сидели, сжавшись в углу, но в глазах у них уже был не страх, а восхищение.

— Отведем вас к нам на Моховую, — сказала я.

Мелочь бодро закивала.

— Пусть Кузьма им проведёт ликбез? — обратилась я к Алексею.

— И может не надо её в тюрьму? — кивнула я в сторону глупой женщины, — может штраф и выговор там какой, с занесением в личное дело? А ещё лучше если ты сосватаешь её в вашу лабораторию, она вроде химик. Пусть змея там нашего выхаживает, добро постигает.

— Посмотрим, — отрезал чекист.

Мы вышли на улицу, уже темнело. Зимой в Петербурге темнеет ну очень рано. Кекс выскочил из сугроба, смешно отряхиваясь. Женщину увели, а мы отправились к дому. Домовята засеменили рядом.

— Ну вы ващеее, ну вы даёте! — затараторил Кекс. — Я всё слышал. Страаашная она, жуть. Я аж обмочился!

— Ты герой, — подбодрила я Кекса.

— Знаю, — сказал он важно, поправляя кепку. — Но в следующий раз, когда будете злить таких тёток, я буду сидеть дома и крошками хрустеть. Потому как не железный я, не железный!

— А чаю с пирогами мы так и не попили, — вспомнил Андреев.

— Ох боюсь не те это были пироги, дорого бы они нам обошлись.

— Ты права, конечно. Но жрать охота!

Марфа встретила нас у двери, половики выбивала, прям на лестницу.

— Я сейчас вернусь Марфа, отведу малышей к Кузьме и приду.

Кузьма ворчал, сопел, но взялся за мелких домовых. Оказалось, они их из деревни, вытащили, и многих других, насильно в Петроград.

Я поднялась по ступенькам обратно, к кикиморам. Алексей Марфе и ещё одной, совсем пожилой на мой взгляд, жрице чайной рассказывал о чудесном эликсире.

— Покормишь нас с чекистом, — улыбнулась я. — А то мы Кузьму порядком уж утомили.

— Спрашиваешь? Ты сегодня сделала доброе дело, а добро всегда возвращается, впрочем, как и зло. Заходите, у нас сегодня много еды от гостей осталось. Только есть вам придётся в спальне, не все ещё ушли. Мигом, — она показала нам на дверь моей спальни и прикрыла за нами гардиной, которая, украшала входную арку в зал. Ну точно анекдот, Марфа была права!

Через пять минут та самая пожилая жрица чайной, принесла нам всякой снеди. Тут была прям целая гора еды, на пятерых. Стало как-то неловко, много голодных детей сейчас мёрзнут в подворотнях и подвалах, а мы тут пировать будем. О чём я конечно и высказалась.

— Ешьте, ешьте, — трогая меня костлявыми пальцами, сказала кикимора. — Мы деток уже сегодня покормили. Что не съедите, Кузьме снесу, он знает куда пристроить.

И мы накинулись, не стесняясь. Я только сейчас, начав есть, поняла, на сколько сильно я была голодна. Андреев видимо тоже не ожидал таких излишеств. Но виду не подал.

И чего тут только не было. И жареные куропатки, и пироги, и виноград, и даже бутылка портвейна. Господи! Шоколад, настоящий шоколад. Я бросила всё и стала грызть шоколад.

Андреев рассмеялся. Ни разу за три дня я не слышала его смеха, и это было прекрасно. Потому что смеялся он, ну очень странно, как звук счётчика Гейгера, переходящий в аристократическое кудахтанье. Это треск с каким-то высокомерием и звуком птичьего двора. Ну очень смешно. И конечно я тоже рассмеялась.

— Ну ты настоящая девчонка! — высказался наконец он. — Любишь сладкое?

— Шоколад и мороженное, обожаю.

Мы ели, болтали, как старые друзья. Он всё спрашивал про будущее, и я рассказывала.

— Алексей, а почему ты пошёл в ЧК? Ведь ты инженер.

— Потому что, в восемнадцатом мою семью убили. Отца, мать, младшую сестру. Но я решил жить, а значит надо быть с теми, у кого власть. Сначала пошёл в армию, потом в ЧК, а теперь докатился до ОГПУ. И чем выше я поднимаюсь, тем отчётливее понимаю, власть — это не справедливость, нет её у власти. Власть, это чёртова сила. И магия, это тоже сила, и её надо контролировать.

— Катька уничтожит мир, — сказала я.

— Да. — Он посмотрел своими стальными глазами прямо мне в душу. — А ты зачем здесь?

— Чтобы соединить магию с наукой и жизнью людей. На благо, и во благо всего живого.

— Думаешь у тебя получится? — он взял мою руку. — Маха?

— Ммм?

— Ты странная

— Спасибо.

— Это не комплимент

— А я приму за комплимент.

Было поздно, хотя сколько?

— Нет у меня часов. Я в полнейшей прострации, — пожаловалась я Алексею, чтобы сменить тему, и забрать руку. — Ночь, день, всё сплелось в одно у меня.

Зашла Марфа, принесла чай, и забрала поднос едой.

— Который час? Марфуша?

— Поздно. Прошу чекистов покинуть помещение.

— А сколько? Всё-таки?

— Половина двенадцатого.

Алексей схватил куртку и вышел за дверь.

— Спокойной ночи, Маха.

— Спокойной ночи, — ответила я.

Хоть моё окно и не выходило на оживлённый Петроград, я всё равно слышала его дыхание, его тоску, его жизнь. И всё ещё слышала голос бабушки: «ты мост Маха, ты единственная кто помнит».

Откровенно говоря, я сильно стала сомневаться в своей исключительности, когда оказалась здесь, в двадцать четвертом. Англичанка, и змея — вот ещё. Я думаю, что ещё встречу тех, кто помнит, и они смогут мне помочь построить этот мост, эту связь. Но как? Я пока не понимала.

Глава 6. Затишье перед бурей. Январь 1924 год, Ленинград, улица Моховая.

Вот так бывает. Заснули в Петрограде, а проснулись в Ленинграде.

Да, Ленин был ключевой фигурой революции, от этого никуда не денешься. Вот идеологический разрыв с прошлым и привёл к резкой смене основных звучаний.

Название «Петроград» ассоциировалось с монархией и «окном в Европу». Новое имя должно было подчеркнуть статус города как «колыбели трех революций».

Город сменил имя всего через пять дней после кончины вождя. Несмотря на сильнейшую пропаганду о якобы «единогласном одобрении», интеллигенция и конечно девяносто процентов магического подполья восприняла это решение весьма болезненно. Считая его надругательством не только над историей, но и над каждым осознанным духом, витающим и живущем в этом плотно насыщенном пространстве.

Время потянулось как в тумане. Андреев пропал. Не то чтобы совсем. Иногда появлялся на кухне у Кузьмы, ел, пил чай, говорил, что завален отчётами и снова исчезал. Мутафова загнала его в бумажную волокиту — рапорты, объяснительные, справки, протоколы. В общем выматывала, потому что могла.

Я же вливалась в коллектив кикимор. Приняли они меня как свою, или почти как свою. Был у них свой уклад, свой язык и свои секреты. Оказывается, кикиморы не спят по ночам. А днём они сворачиваются калачиком на тёплых лежанках и дремлют, почти как огромные кошки. По ночам они любят пугать припозднившихся жильцов, но делают это беззлобно, больше для хорошего настроения и поддержания магической формы.

— Ты слишком много думаешь, — сказала мне как-то Марфа, — тебе надо больше гулять и вдыхать город.

— Меня сейчас больше заботит тот двор, в который выходит моё окно, — ответила я. — Ты же знаешь, там творится что-то странное. То снег валит, то тут же бабочки полетели, то гора мусора по второй этаж собирается, то дерево с зеленью средь зимы вырастает. Буквально каждые двенадцать часов смена декораций.

— В твоём времени такого нет? — удивилась она. — Город надо знать, гуляй больше. Пойдём-ка на кухню, я тебя кое-чему научу.

Подмигнула она мне.

Объясненьями о дворовых метаморфозах она меня не удостоила.

Кухня у кикимор в их оазисе благополучия — это отдельная история. Огромная плита из чугуна, облицованная кирпичом, массивная варочная поверхность с шестью так называемыми кругами или конфорками. Здесь даже было пристроено какое-то подобие русской печи. Марфа видимо увидела мои круглые глаза и с гордостью сказала,

— У нас даже есть система духовки с водогрейной коробкой. Иностранец один, постоянный клиент, подарил. Теперь можем хоть на целую свадьбу наготовить. С дровами правда нынче, не напасёшься, с углём проще. В книге своей узрела, что скоро будут плиты на газу, в каждом доме. Правду вижу, Маха?

— И на газу и на электричестве, — сказала я. — Только готовить дома всё меньше будет желающих.

Здесь всё было в травах, они свисали с шкафчиков, с полок, с каждого гвоздя, висели почти на всём. Тут была целая ниша в стене с полками, на которых также лежали в основном травы. Но были тут и соленья, и грибы, и ягоды в разных интерпретациях. Мешочки, банки, бумажные свёртки.

Марфа достала глиняную миску, мешок с мукой, кувшин с молоком, банку с мёдом и маленькую стекляшку с мутной жидкостью.

— Что это? — спросила я, кивнув на стекляшку.

— Сок подорожника, собранный на перекрёстке в полнолуние, но главное здесь, это слёзы жаворонка.

— Жаворонок плачет?

— Когда его поймают на заре, он плачет от тоски по небу. И в этих слезах, Маха, правда, чистая как родник.

Я смотрела как Марфа замешивает тесто, муки ровно две горсти, молоко глиняную кружку, добавляет мёд, яйца.

— Теперь ты, — сказала она.

— Месить?

— Сначала, задай вопрос. Тот, на который хочешь получить правдивый ответ.

Я подумала. Вопросов была уйма, но вырвался один как будто сам собой.

— Как одолеть Мутафову?

Марфа кивнула, как будто только этого и ждала.

— Теперь меси и думай только о ней, о каждой её особенности для тебя, о жесте, слове.

Я взяла тесто, оно было тёплым и живым. Я закрыла глаза. И вот она, Екатерина Андреевна, её глаза, её голос, тихий вкрадчивый, без чувств.

Тесто будто вздохнуло, буквально — поднялось, выдохнуло — опустилось.

— Чувствуешь? — спросила Марфа

— Она холодная.

— Это первое. Она не человек. В ней нет жизни, только злоба.

Кикимора поставила сковороду на плиту. Положила масло, оно зашипело, забрызгало.

— Теперь не торопясь, выкладывай, оладья получаться знатные.

Я черпала ложкой и выкладывала, оладьи расплывались ровными кругами.

— Второе. Мутафова не чувствует чужой боли. Для неё все только ресурс. И боится она только одного, своей собственной боли.

Я перевернула оладьи, золотистые, пахли мёдом и травами.

— Третье. — Марфа понизила голос. — У неё нет тени.

— Как это? Нет тени? Это же физика.

— А вот так. Она не отбрасывает тени, ни при Солнце батюшке, ни при Луне матушке, ни при лампе керосиновой. Тень, это отражение души, а у неё нет души.

Я молча переваривала услышанное. Я не понимала. Такого не может быть, потому что просто не может быть.

— Марфа! Ну как это? Ведь душа есть у всего. Даже у камня.

Я была в замешательстве, да ещё физика процесса не укладывалась в голове.

— Это правда! Как и то «что по вере вашей будет дано вам». Так говорят ваши человеческие источники. У нас, тоже есть свои источники. И они не противоречат. Понимаешь? Маха?

Я кивнула, но эту информацию мне придётся ещё анализировать и укладывать в своём мировоззрении.

Оладьи были готовы и лежали на тарелке. Я полила их мёдом.

— Четвёртое. — Марфа придвинулась ко мне ближе. — Резонатор, не просто глушит магию, он питается ею. Чем больше магии вокруг, тем сильнее он работает. Поэтому Мутафова не может уничтожить нас полностью. Мы ей нужны, как скот, чтобы пить нашу кровь.

— Почему же вы работаете на неё и на красных?

— А мы не работаем на них. Делаем вид. Некуда нам деваться, это правда. В лесах всё взяли под учёт. В деревнях красноармейцы кругом. За границей своя «нечисть», а здесь, мы держим руку на пульсе. Глядишь, ближе к власти, может кто из наших выбьется туда и начнём влиять. А пока сидим тихо. Пока Резонатор не выжал всё, мы как будто последние в очереди, у нас есть время.

— Получается магия исчезнет совсем, и Резонатор иссякнет?

— Да. Умрёт магия окончательно, и тогда нечего будет возвращать.

— Как же найти этот Резонатор? Марфа?

— Это невозможно. Думаешь наша братия не пыталась? Сам Ломоносов сконструировал эту шайтан — машину. Видите ли, «нечисти развелось, в отношения лезут, думать мешают». По пьяни сотворил, а потом пожалел спустя время, но поздно было. Умыкнули добрые люди машину эту. Ищи не Резонатор, ищи слабые места Мутафовой.

Она придвинула ко мне тарелку.

— Ешь и смотри что будет.

Я откусила кусочек, ещё один, доела первый оладушек. Тепло разлилось по всем чреслам. Язык развязался сам собой. Сокровенные мысли рвались наружу. И не то, чтобы я не могла молчать, я просто не хотела.

— Мне страшно, — услышала я свой голос. — Это время меня сожрёт. И Алексей, который …

Я замолчала. Марфа смотрела на меня с любопытством.

— Который? — повторила она.

— Который мне нравится. И это очень глупо, он чекист, я из будущего, у нас мало общего. У нас ничего не может быть.

— Почему это не может? — уже почти хихикала она.

— Потому что я уйду в своё время, или погибну здесь в пучине безысходности и отчаяния, утонув в Неве. Нева почему-то меня очень пугает.

Я съела вторую оладью. Язык снова развязался.

— Я могу подвести бабулю, она верила в меня, а я в себя не верю.

— Третью не ешь, — сказала Марфа. — А то до утра не замолчишь, правду будешь сеять направо и налево. Правда хороша в малых дозах.

— Эх Марфуша! Нам ли быть в печали, — ответила я, закидывая третью оладью в себя.

— Дааааа, — протянула Марфа, — Видно накопилось. Сейчас я тебе противоядия плесну.

Она, зашла в кладовку, вернулась с рюмкой чего-то тёмного, густого и очень противного на запах. Плюнув в рюмку, Марфа протянула её мне.

— Пей, быстро! Дура! — закричала она на меня.

Я влила эту жижу в рот. Но дальше никак не могла проглотить. Я хотела её исторгнуть, но жижа стремилась непременно попасть в меня. Я боролась секунд десять, и сдалась. Отодвинув тарелку от себя, я сказала:

— Спасибо Марфа, за оладьи, и за разговор. Но вот на тот ли я вопрос получила ответ?

— Тут нет единого решения, единого пути, каждый раз получается по-новому. Это магия. Как готовить запомнила? Показывала один раз.

— Запомнила, — ответила я.

— Теперь можешь гулять, — Марфа опять мне подмигнула. — И запомни, Мутафова боится правды, потому что правда, это то чего у неё нет. Вовсе.

Я вышла на Фонтанку и пошла в сторону Невского. Ветер, как всегда, в моём городе дул в лицо. На какой-то парадной висело крупное объявление:

«Убедительная просьба к жильцам: русалок в общих ваннах не мыть, чешуя трубы забивает. По ночам заклинания не распевать — за стеной спит ответственный человек.»

Рядом кто-то хмыкнул. Я обернулась на скамейке сидел мужик в телогрейке, с цигаркой в зубах. Лицо большое, глаза умные и вроде косые.

— А ты видать не здешняя, или из деревни. Ты главное запомни, увидишь русалку, не смотри ей в глаза. Если водяного, не спорь. А если лешего, беги. Лешие нынче злые, революцию не приняли, ходят по лесам, матерят советскую власть.

— Благодарствую за совет, — сказала я.

— Не благодари. — Он встал, отряхнулся. — Я может сам леший, только под личиной.

И ушёл. Я так и не поняла, пошутил или нет.

Да, я всё ещё была туристом в этом новом для меня мире, и здешние жители это считывали.

Шла я и шла. Конечно, глазела по сторонам, впитывая атмосферу теперь уже Ленинграда, потому как дела то у меня никакого и не было, я просто гуляла. И как-то вот дошла уже и до Большой Конюшенной. Тут между булочной и закрытым синематографом я обнаружила вывеску:

«Красный феникс. Ателье мадам Софи. Парижские фасоны. Кройка и шитьё»

.

В витрине манекен в платье. Платье вроде простое, чёрное, но что-то всё-таки в нём было. Я стояла и разглядывала.

— Нравится? — раздался женский голос за спиной.

Я обернулась. Рядом стояла женщина, лет сорока с короткой стрижкой «под мальчика», в длинном чёрном пальто. Выглядела она сногсшибательно. В моём времени я бы ни за что, не догадалась что она из прошлого. Лицо милое, почти Одри Хепбёрн, глаза искристые.

— Очень, — ответила я. — Ткань необычная.

— Шёлк с подкладом из заговоренного шёлка.

Она подмигнула. Да что ж это, мне сегодня все подмигивают. Меня стало это уже настораживать.

— Я Софи, хозяйка салона. А вы?

— Маха. Дизайнер, то есть швея, — протянула я ей руку.

— Швея? — Она посмотрела на мои руки. — Похоже руки у тебя правильные. Зайдешь?

Ателье было маленьким и уютным. Повсюду выкройки, лоскуты, манекены. На стене портрет мадам Софи, в платье, и с букетом шикарных пионов в руках.

— Ты не из наших, — сказала она, прикрывая дверь.

— Не из здешних, да, не из Петрограда. Из будущего, из две тысячи двадцать шестого, — я решила не сочинять и сказала, как есть, видимо оладушки не выветрились.

— А я думала мне показалось, у тебя аура странная, как будто наложенная, чужая.

— Выпьем шоколада, — предложила она. И приготовила его прямо тут. На маленькой керосинке.

Амулет мой грел тихо, спокойно, я не чувствовала подвоха и рассказала ей про себя. Про бабушку, про зеркало, про миссию, невыполнимую. Она кивала, иногда задавала вопросы, про планеты, про будущее, про таро. Но больше про планеты. Очень ей понравилась система современной астрологии. Она тоже увлекалась эзотерикой, но для неё это была магия.

— Ты ищешь союзников, я поняла, — сказала она, когда я закончила с рассказом. — Я готова тебе помочь. Но я не воин, и не маг, ты же понимаешь, — словно извиняясь продолжала она. — Я швея, причём очень хорошая, учитель мой, наставник, старый еврей из Одессы, научила меня и некоторым магическим приёмам. Поэтому, если тебе понадобиться платье, которое спрячет тебя от чужих глаз, или пальто, которое согреет в любую погоду, приходи.

— А что на счёт Мутафовой, — спросила я.

— Мутафова, её многие знают. Но это не женщина, это система, её проще переждать, для таких как я.

Мы допили шоколад.

— Приходи завтра, я покажу тебе кое-что, — она обняла меня на прощанье.

На пути к дому, я свернула не туда, и опять пошла по Фонтанке. Проходя мимо дома с колоннами, который был странно ярко освещён, я прочла вывеску:

«Частный сыск. Распутывание магических узлов. Елисей Котов.»

У открытой двери стоял человек и курил. Но он не был человеком, это я поняла, когда сравнялась с ним.

— Заходите, — сказал он, отступая в сторону и приглашая меня внутрь.

Амулет был тих и светел. Я зашла. Внутри пахло табаком, кожей, старыми бумагами. На стенах висели фотографии, схемы, карты, газетные вырезки и огромные книжные шкафа до самого потолка.

Мужчина был лет тридцати пяти. И теперь я поняла, его длинная чёлка, закрывала пол лица, и вот почему, у него был один глаз. Левый. Второго не было в принципе. Даже глазницы под него как будто не было. Пустое ужасающее нечто. А левый глаз, был словно из синего стекла, с искрой в глубине.

— Вы меня ждали? — удивилась я.

— Каждого, кто переступает порог. — Он смотрел на меня словно сверлил взглядом. — Но вас особенно.

— Вам здесь будет не спрятаться, ваша аура для меня как открытая книга. Только написана на не совсем понятном языке. Вы ведь из будущего?

Он всё смотрел и смотрел на меня.

— Окуляр, — он постучал пальцем по своему стеклянному глазу, — видит многое, почти всё.

Хвастается или действительно так, не понятно.

— Лихо, — представился Елисей, протянув мне руку в поклоне.

Я подала свою. Он исхитрился и прикоснулся губами к моим пальцам. Это было очень неожиданно и странно. Видно, старорежимный человек, но этикетом не вполне владеет.

После «заварушки в Крыму», как он выразился, осел в Петрограде. Открыл частный сыск, распутывает магические преступления, которые ОГПУ не берёт.

Я спросила его о Мутафовой.

— Не человек она, может и была, когда, но нет у неё ауры, не прочесть мне её, я пытался. Боится она только своей боли, но что это за боль я не понял. А тех, кто помнит мир до Резонатора, стремится уничтожить.

— Вот, держите, — он что-то вынул из сейфа, — защита от чтения мыслей, Мутафова умеет залезать в головы. Этот амулет защитит тебя.

Я посмотрела, это был плоский стеклянный глаз, на кожаном шнурке. Повязала его на запястье.

— Спасибо, чем я могу отблагодарить? — спросила я.

— Сходишь со мной в синематограф?

— Возможно, как-нибудь, — улыбнулась я.

Вот это поворот. — и вышла на улицу.

Налетела метель, прям пурга, но я была недалеко до дома. Очень странный выдался день, кикимора явно знала больше, чем говорила.

На Моховой опять пахло щами и стиркой. Кузьма сидел на кухне и раздавал люлей домовым, тем самым, спасённым. «Учу уму разуму» — выразился он. Мне было жалко домовят.

Кузьма мужик не просто суровый, он прямо-таки страшный. Однажды, в своём уме, я сравнила его с дьяволом, с интересом разглядывая его обувку, не прячет ли он там копыта. Так он, тогда словно прочитал мои мысли и ходил злой трое суток.

— Запомните, — говорил он, стуча ложкой по столу. — В коммуналке не шалить. Ваша задача помогать. Если у жильца молоко убежало — это вы виноваты. Если ребёнок не спит — это вы виноваты. Если носки кто-то не может найти — это тоже вы. Понятно?

— А ежели жилец пьяный?

— Пьяного не трогать, он сам себя накажет. А ежели жилец красный, то вести себя тихо, они магию не любят, особенно если она не на их стороне.

— А ежели…

— Цыц сказал. Надоели, разгребать тут за вами. Алёшки нет, когда будет не докладывал, — кинул он в мою сторону.

— Спасибо за гребень Кузьма, он чудесный.

— Он не просто чудесный, он волшебный.

— А что он делает?

— Догадайся умница сама, теперь твоя вещь, сама с ней и дружи.

— Благодарствую Кузьма Коземирыч. Я тогда к своим, к кикиморам пошла.

— Иди, иди, кикимора питерская, скатертью дорога.

Подтолкнул он меня своим напутствием. Доброй души нечисть, нечего сказать.

Алексей пришёл под утро. Я не спала, сидела на подоконнике и наблюдала за двором, хотела увидеть момент изменения.

— Не спиться? — спросил он входя.

— Тебе тоже.

Он сел. Молчал некоторое время, потом сказал.

— Мутафова не хочет, чтобы я тебе помогал. Вот и загоняет меня отчётами.

— А ты поможешь?

В темноте его глаза казались чёрными и бездонными, как у Мутафовой.

— А у меня есть выбор? — риторически спросил он. — Она хочет, чтобы я тебя оформил к нам в отдел по работе с магией. Видно, думает занять тебя и к себе приблизить. «На глазах, так спокойней» — так она выразила якобы причину, по которой хочет видеть тебя у нас в отделе. Мол «талантливая девочка, далеко пойдёт», дословно её последние слова. Так что не знаю Маха, тебе решать, что будешь делать.

— Давай чаю выпьем? — предложила я.

Он кивнул. Пока я ходила за чаем и оладьями, он уснул на моей кровати, прям так, как и сидел, откинувшись на изголовье.

Ну что ж, оладушки мои, будем личную жизнь налаживать без вас.

Глава 7. Пруд надежды. Февраль 1924 год, Ленинград.

Прямо с утра я отправилась к Софии. Во-первых, она звала, а во-вторых, в «Чайной розе» стало душно. Кикиморы готовились к встречи важных гостей. А Андреев так и спал, на моей кровати, и я не решилась его будить. Пусть поспит, ему редко удаётся выспаться.

— Вот и моя девочка из будущего!

София встретила меня радостно, крепко обняла и поцеловала в щёку. Провела меня в заднюю комнату ателье, похоже здесь её будуар. Там на манекене висело платье, темно-зелёное, я бы сказала болотного цвета с длинными рукавами и длинным до середины икры подолом. Ничего лишнего, простой крой и ткань, переливающаяся при движении.

— Снимай своё пальто, — сказала Софи. — Примерь. Тебе нужно платье для особых случаев, в нём нет магии, только лёгкое волшебство. Оно будет комфортным в любую погоду, оно не мнётся и в нём есть сюрприз.

Я разделась, примерила платье. Софи обошла меня кругом, поправила на плече, подтянула пояс, сняла пару булавок.

— Ты для этого меня позвала? Платье подогнать? Я ведь сама швея, могу сделать, не утруждай себя.

— Ну что ты! Это ведь подарок. И ещё, сегодня отличная погода для февраля, — она отступила на шаг, окинула меня взглядом. — Ну вот, всё сделаю и завтра пришлю тебе на Моховую. Пойдём гулять, покажу тебе город, которого ты ещё не видела.

— Куда?

— Куда глаза глядят.

Я оделась, и мы вышли.

На улице действительно была чудесная погода, немного морозно и солнечно. Софи взяла меня под руку, и мы неспешно пошли по улице вперед, куда глаза глядят.

— Спасибо тебе за платье, оно потрясающее. — Поблагодарила я Софи.

— Расскажи о своём времени, — попросила она, — только не про войну и не про политику. Про что-нибудь, красивое и вдохновляющее.

— В моём времени, есть такая штука, световое шоу на Дворцовом мосту. Тысячи лампочек, встроенных в перила. Они переливаются, текут, как вода, создают волны и узоры. А внизу Нева, чёрная, гладкая, отражает этот свет. И кажется, что мост парит в воздухе, а город словно корабль, который плывёт в никуда. Я стояла там как-то ночью на таком представлении, и плакала от всей этой красоты.

— Ещё, — продолжала я, — Мы научились делать ткани, которые меняют цвет от настроения. Не магия, а нанотехнологии. Представь платье, которое становится золотым, когда ты счастлива, и синим, когда грустишь. Я мечтала такое сшить, но не успела.

— Ого! Это здорово. Значит сюрприза не будет. А ещё? — спросила Софи.

— Ещё, парящие сады. Не в Петербурге, в других городах. Крыши домов покрыты травой и цветами, там гуляют люди, пьют кофе, дети бегают. И сверху город кажется зелёным, живым, оазисом словно рай на земле.

— Ты описываешь красивые картины.

— Да, это моя бывшая реальность.

— Для меня пока картины. Но я рада, что в твоём времени есть красота. Значит, всё будет хорошо?

Я хотела ответить, но мы уже догуляли до Владимирского проспекта по Гороховой и мир вокруг для меня снова изменился. Нет ни парка, ни ТЮЗа. В двадцать четвёртом здесь ипподром, казармы и конечно запах лошадей и дешёвых папирос. Скрип полозьев и гул голосов людей, идущих от Витебского вокзала, прячущих носы в воротники шинелей и старых пальто с облезлым мехом. Запах выпечки настиг нас вместе с ветром, беспрепятственно гуляющим по проспекту.

Февраль, месяц холодный, и самый дурацкий, как сапоги Брауншвейга. Здесь во всю уже ощущался пионерский дух, неустроенность и ощущение «чистого листа» для нового мира. Солнце спряталось за тучи, и снег снова заметал грязь и неустроенность.

— Что-то происходит, — сказала Софи.

— Да, я чувствую, — ответила я.

Толпа людей росла и росла, пока мы подходили к площади. Это был не митинг, и не очередь. Люди глазели, перешёптывались, дети вились у ног со своими санками. Старушка рядом перекрестилась.

— Что произошло? — спросила я у мужика в картузе.

— А чёрт его знает, — ответил он не оборачиваясь. — Вода там какая-то из-под земли. Пруд целый ни с того ни с сего взялся.

Мы протиснулись ближе. Власти уже огородили место верёвками. Ответственные лица с красными повязками и с серьёзными лицами стояли по периметру. Но толпа и не думала расходиться. Потому что вода в пруду завораживала. Вода была прозрачной, как слеза. Я ощутила аромат, едва уловимый, аромат счастья или просто детства. Нет это был флёр надежды. Да, надеждой веяло от этого пруда. Это очень странное ощущение, невыразимого внутреннего трепета, которое сложно передать словами.

— Что же это такое? — прошептала я.

— Вода забвения, — сказала София тихо. — Или памяти, что-то такое уже было, я где-то читала.

И тут какой-то забулдыга рухнул в эту прозрачную субстанцию, просто споткнувшись о заградительную верёвку. Толпа ахнула. Пьяный вынырнул, отплёвываясь и замер.

— Где я? — спросил он.

Голос был уже трезвым. А лицо, стало моложе лет на десять. Исчезли мешки под глазами и морщины разгладились.

— Мать честная! — закричала какая-то женщина. — Глядите помолодел!

Мужик вылез, и стоит трясётся, не понимая, что происходит.

— Я ничего не помню, — сказал он. — Как меня зовут?

Тишина ощущалась угрозой. Второй коснулась воды женщина, она наклонилась, зачерпнула горстью, выпрямилась и закричала.

— Платье!

Женщина похудела так, что вся одежа на ней болталась как на вешалке. Кто-то засмеялся, а кто-то испуганно запричитал.

— Тридцать кило, не меньше, — прикинула Софья и присвистнула.

И тут мальчуган, лет семи, сел на корточки у самой кромки воды, и начал трогать её пальцем. Спустя мгновение встал, повернулся к мужчине сзади и сказал.

— Папа, а ты знаешь, что Земля круглая, и магнитная сфера Земли меняется. И что, время течёт не одинаково для всех?

Отец мальчика, по виду рабочий, оторопел, открыл было рот и тут же закрыл.

Толпа загудела.

— Колдовство! — крикнул кто-то.

— Вода святая!

— Вода бесовская!

Милиционер, заорал.

— А ну все назад на двадцать шагов.

Когда его не послушались, он выстрелил в воздух.

— Назад! — заорал он ещё серьёзнее. — Стрелять буду без предупреждения, на поражение.

Остальные ответственные лица тоже повыхватывали своё оружие и наставили его на толпу.

Толпа отступила, но никто не уходил.

Лошадь вылетела из ниоткуда. Кто-то, видимо из конюхов закричал:

— Держи кобылу! Удрала!

Лошадь неслась прямо к пруду. Толпа вовремя расступилась. Животное, не сбавляя скорости влетело в пруд, заржало и остановилось. А потом вода вокруг неё забурлили, лошадь вздыбилась, забила копытами в воздухе, и из её спины, прямо на глазах у всей честной публики, начали расти крылья.

Сначала просто два бугорка, потом словно перепонки стали лопаться, потом огромные кипенно-белые перья почти мгновенно развернулись над спиной.

Лошадь закричала как птица, да, это был птичий клёкот. Взмахнула крыльями, раз, другой и взлетела. Она поднялась над толпой, орошая всех водой из пруда. И исчезла вдали, в тучах и облаках.

Снова повисла тишина. Потом, молодой человек, по виду студент сказал:

— Я сегодня не пил, и даже не курил.

Кто-то нервно засмеялся.

А потом начался ад.

— Софи, нам надо уходить, — я взяла её под локоть и потянула в сторону.

Но не тут-то было. Я поняла, что капли воды попали и на неё. Взяв меркабу, я мысленно попросила помощи. Мне надо было понять, как вода повлияла на Софи.

И тут Софи зовёт меня:

— Маха, я вижу.

— Что?

— Всё, — она смотрела на толпу, на воду. Глаза словно остекленели. — Ауры у всех, ауры. Я никогда не видела так ярко. Это больно, очень больно. — У неё потекли слёзы.

— Пойдём, — потянула я её снова. — Закрой глаза дорогая.

— Я не могу это контролировать, я вижу не глазами. — прошептала она. — Слишком много, слишком громко.

— Сейчас, сейчас, — успокаивала я её, высматривая извозчика. — Сейчас я увезу тебя домой.

Пролётка нашлась быстро. Я усадила Софи, назвала адрес, и мы помчали.

Она сидела, закрыв лицо руками, и дышала как будто умирает.

— Софи, — позвала я её, когда мы отъехали подальше. — Ты можешь говорить?

— Могу, но не зачем.

— Что ты видишь?

— Я вижу больше, чем раньше. Я вижу, как любила тебя твоя бабушка, как ты плакала, когда её не стало, как ты боялась. Прости я не хотела лезть в душу. Но эта вода, она открывает то, что должно быть сокрыто.

— Тогда не смотри на меня. Смотри на Мутафову, что ты видишь, когда думаешь о ней?

— Пустота и бездна боли.

— Что болит?

— Очень глубоко и очень давно. Она потеряла кого-то. Ребёнка. — У Софи снова хлынули слёзы. — Сына, он умер, после этого она стала, тем кем стала.

— Софи всё! Перестань. Больше не надо. Не думай о ней. Прости меня, прости что я повернула твой дар в её сторону.

Мы ехали молча. Её всё ещё трясло. У ателье, она вышла, постояла держась за косяк двери. Я хотела пойти с ней, но она сказала:

— Езжай домой милая, видения уходят, буду надеятся, что к утру пройдёт.

— Ты справишься? — спросила я снова.

— Я сильная. Держать ателье девушке во времена революций в Петрограде не каждому дано.

Она улыбнулась и скрылась за дверью.

Я осталась одна. Извозчик ждал и косился, то ли на меня, то ли на лошадь, которая нервно перебирала копытами.

— На Моховую, — сказала я.

По дороге я собирала мысли в кучу. Надо срочно всё обсудить с Андреевым. Эта лошадь с крыльями впечатлила меня до глубины души. Мутафова проклятая, её сын. Мне стало её невыразимо жалко. Так стоп, стоп, стоп. Маха, думай о хорошем.

— Извозчик! Через дом останови, — сказала я, дав ему пятьдесят копеек.

Поднявшись на третий этаж, я постучала трижды. Дверь открылась, и я прошла на кухню. Кто открыл мне дверь, было не ясно. Кузьма был здесь, листал какую-то газету.

— Чего взъерошилась? За трамваем гналась? — спросил он, не поднимая головы.

— Я видела летающую лошадь, — ответила я

— Ну, — усмехнулся Кузьма, — бывает.

— И воду, которая делает людей моложе и умнее.

Кузьма перестал листать, отложил газету, и вперил в меня свои чёрные дьявольские глаза.

— Это вода забвения. Я думал она ещё при Николае испарилась.

— Ключи забили, как я поняла сегодня, на Владимирском.

— Плохо. Если вода забвения прорвалась, значит Резонатор не справляется. Магия ищет щели. Может быть потоп, — и он опять уткнулся в свою газету.

Я поднялась на четвёртый. Кикиморы всё ещё суетились, Марфа, увидев меня, подошла.

— Слышала про пруд?

— Я там была, — ответила я.

— У нас тут знаешь какой переполох. Клиенты нервничают, пришлось успокаивать.

— А ты что думаешь? — спросила я у неё.

— Думаю, затишье кончилось. — Марфа положила мне руку на плечо. — Ты как? Цела?

— Я в норме, а вот Софи. На неё капли попали. Её дар обострился, и ей больно, не выносит.

— С ней всё будет хорошо, — сказала Марфа. — Она дама крепкая. А ты иди отдыхай.

— Марфа, — окликнула я её, когда она уже почти погрузилась в пучину суеты, — Ты меня вчера заколдовала? Чтобы я Софи нашла, и чтобы с Лихом одноглазым познакомилась?

— Что ты?! Что ты глупенькая, — запорхала она опять вокруг меня. — Я только оладьями тебя накормила.

— Да? А зелье, в которое плюнула?

— Ну и фантазии у тебя подруга! Иди отдыхай. Скоро Андреев к тебе заявится.

— А ты откуда знаешь?

— Ну так он завсегда здесь крутиться, тут и знать нечего, — отрезала она, и убежала в кухню.

Он пришёл поздно. Я всё ещё пыталась отметить момент смены картины за окном. Сейчас там была радуга над пустыней. Звучит странно, но именно так я могу описать происходящее. Песок, много песка и радужный отблеск, начинающийся в песках и уходящий в небо.

— Не замёрзла? — спросил он с порога.

— Хорошо одеваюсь.

— Ты сегодня была на Владимирском, я тоже был там. Видел тебя издалека.

— И не подошёл?

— Рядом был Чухнов и люди Мутафовой.

Я спрыгнула с подоконника и села напротив него.

— Чего они там делали?

— Хотели узнать, где Резонатор. Или делали вид, что они его ищут, — он усмехнулся. — Мутафова понимает, что рано или поздно вода будет прорываться всё больше и больше. Она хочет, чтобы мы нашли Резонатор первыми, или не нашли и погибли.

— Я думала Мутафова сам прячет Резонатор. Кузьма так сказал.

— Кузьма старик что надо, но ооочень древний. Иногда мне кажется, что мозг его живёт в разных реальностях. Он действительно много знает и ни раз мне помогал, но всему что он говорит верить не безопасно. Завтра официально поступаешь под моё руководство, все бумаги подписаны. От меня не на шаг. Не хочу, чтобы ты погибла.

— Ты же не можешь меня наручниками пристегнуть?

— Знаю. Но я инженер и привык всё просчитывать, а тебя просчитать не могу, ты как ошибка в чертежах, и поэтому бесишь.

— Это комплимент?

— Это факт, — он придвинулся ко мне. — Маха, я солдат, и не знаю слов любви, но я сделаю всё чтобы тебя защитить.

— Главное, чтобы ты остался человеком, и не стал как Мутафова, не потерял себя.

— Я уже потерял себя, когда стал подчиняться приказам.

— Но ты же здесь, со мной, а не на допросе. Ты рядом.

Он молчал. Потом тихо сказал:

— Ты единственное, что меня ещё держит и возвращает к человеческим чувствам. И это страшно. Потому что, если ты уйдёшь, я не знаю кем стану.

— Инженером, — ответила я. — Мосты железнодорожные будешь строить.

— Я не хочу.

— Захочешь, — я взял его руку, не романтично, просто. — Ты сильный.

Он смотрел на мои руки.

— Ты странная Маха.

— Ты это уже говорил.

Он отпустил мою руку и встал у окна.

— Чухнов хочет завтра с тобой встретиться. В десять утра. Пойдём вместе, утром зайду за тобой. Спи.

И ушёл, а я осталась сидеть на кровати обхватив колени руками и думала о этой дурацкой шайтан машине. Наверное, можно как-то с помощью этой воды забвения настроится на Резонатор и найти его.

Меркаба молчала. Последние дни она была подозрительно молчалива.

Я закрыла глаза и провалилась в «память». Это был не совсем сон. Или очень старые, воспоминания записанный где-то глубоко, в клетках, в той самой «памяти тела», о которой говорила бабушка. Сначала была темнота, а потом вода. Прозрачная, как в пруду на Владимирском. Я стояла по колено в этой воде, в какой-то странной одежде или вообще без, и не чувствовала ничего.

— Маха, — сказал голос.

Я обернулась, баа стояла на берегу, молодая, лет тридцати, в платье с кружевным высоким воротником. Такой я её не могла представить. Словно графиня вампиров.

— Баа? Ты…

Она молчала. Указывала рукой в направлении воды. Я посмотрела, и вода передо мной расступилась. На дне, был город. Старый, деревянный, с куполами и колокольнями, неземной красоты.

— Это Китеж, — сказала бабушка. — Первый камень оттуда. Магия и люди жили вместе, но вода ушла, а за ней и магия. Пришли другие люди и построили город, на костях.

Вода сомкнулась и из глубины поднялась фигура женщины в чёрном, с распущенными волосами. Мутафова, лет двадцати, с живым лицом и горящим взором. Мутафова держала за руку мальчика. Лет пяти, кудрявого, в матросском костюмчике, он смеялся, бросал камешки в воду.

— Её сын, — прозвучал в моей голове голос баа. — Миша, утонул, потом умерла и она, а на её место пришло то, что ты видишь.

Мутафова посмотрела прямо на меня. Мальчик исчез, растворился в воздухе.

— Магии не будет. Никогда, — сказала она и ужасающе рассмеялась. — Ты не можешь ничего. Ты никто и ничего не изменишь.

— Она изменит, — сказал знакомый голос.

На берегу вместо баа, стоял Алексей, в инженерной куртке, с чертежами в руках.

— Ты звала, — сказал он мне очень серьёзно.

Мутафова смотрела на нас. В её глазах мелькнуло удивление.

— Двое, — сказала она. — Мост и инженер. Что вы можете вдвоём?

— Построить мост, — сказал Алексей. — Между магией и наукой. Между прошлым и будущим. Между твоей болью и…

— Молчи! — завопила сущность. — Ты ничего не знаешь, жалкий человечишка.

Вода у ног Мутафовой закипела, забурлила. Она начала исчезать, таять. И остались только глаза, чёрная бездна.

— Вы не успеете, — прошептали они. Скоро магия исчезнет, навсегда. — Глаза исчезли.

Там, где только что был Алексей, опять стояла баа, герцогиня вампиров.

— Твоё тело знает, помнит, ты была там в прошлой жизни. Вспомни.

— Но как баа?!

— Открой глаза.

И я открыла. В комнате было темно. За окном выла метель. Я сидела на кровати, обхватив колени руками. В эту ночь я так и не уснула. И двор опять проворонила. Теперь там плескалась вода, до третьего этажа.

Кто первый, мы или Мутафова? Но чувство было что время, будто песок сквозь пальцы, и каждый миг мог стать последним.

Глава 8. Бюрократия магии. Февраль 1924 год, Ленинград.

Только я успела умыться водой из кувшина, в дверь постучали. Два коротких, два длинных, условный сигнал Кекса.

— Открыто, — крикнула я, натягивая платье. То самое, болотное, от Софи.

Курьер принёс его ещё затемно в плотном бумажном кульке.

Кекс весьма деликатно зашёл в комнату, но был взъерошенный и запыхавшийся.

— Маха! Там тебя ждут! — он переводил дух, хватаясь за бок. — Чухнов пришёл, с лешим. И с бумагами. Целая гора бумаг!

— Чего ему надо? Мы с Алексеем сами собирались к нему идти.

— Тебя, — выдохнул Кекс. — Говорит, эксперт, мол без тебя никак. И Андреев уже там, на третьем этаже, ждёт. Кузьма чайник поставил, а сам спрятался, боится, что леший его заначку с грибами найдёт.

Я поправила волосы, взяла пальто.

— Иду.

Кекс шуршал за мной по лестнице, на ходу тараторя:

— Ты только не пугайся. Леший тот, совсем красный, в смысле, коммунист. Шинель на нём, звезда всё как у людей. И говорит правильно. Кузьма сказал, он из лесу пришёл, партию принял, теперь агитацию среди нечисти проводит. Страшный, Маха, очень страшный и правильный.

— Странно, я думала они боятся красной звезды и звука горна, как вампиры осины, — ответила я, входя в длиннющий коридор в коммуналке Кузьмы.

На кухне у Кузьмы стало тесновато. Андреев сидел на табурете у окна, в форме, видно готовился к официальной встрече. Напротив него, за столом восседал мужчина в кожанке, с красной повязкой на рукаве. Лицо интеллигентное, человека, явно отягощённого образованием. Рядом с ним на лавке сидел леший.

Я ещё не видела лешего настолько близко. Он был огромным, под два метра, в шинели. Казалось, он как старое дерево, тощий и сухой. Щетина цвета мха, глаза жёлтые, словно филин. Но самое забавное, он держал в руках папку с бумагами и читал их, шевеля губами.

— Товарищ Квятковская? — мужчина в кепке встал, протянул руку. — Чухнов. Уполномоченный по делам нечисти. Это мой помощник, Леший.

— Просто Леший? — уточнила я, пожимая его огромную лапу, точно сухие ветви.

— Леший № 3487, — поправил он скрипучим басом. — По партийному билету, Егор. Просто Егор.

Я конечно же, как нумеролог со стажем, прикинула его характер по цифрам номера. Цифры — это ведь не просто так, они с нами говорят. Широкой души создание, с уверенной базой, знающее себе цену, чтущее закон и жёсткий порядок, не лишённый философской жилки, открытый новому.

— Присаживайтесь, — сказал Чухнов, указывая на лавку. — Дел завал, и времени в обрез.

Он разложил на столе бумаги.

— Вчерашний пруд на Владимирском, это не случайность. Магия лезет из всех щелей, а у меня штат из трёх человек и полставки секретаря, — он вздохнул. — Вы, товарищ Квятковская, по рекомендации товарища Андреева, зачислены в мой отдел внештатным экспертом. Пока без оклада, но с правом на паёк.

— Спасибо, — сказала я, не зная, радоваться толи грустить.

Мне даже не на что будет поехать на пролетке.

— Не благодарите, трудиться придётся много и начнём прямо сейчас.

Чухнов вытащил из стопки первое дело, хлопнув им по столу.

— Водяной, жалоба.

Я взяла бумагу. Написано крупным, неровным почерком, с кляксами, но видно, что старательно:

«Я, водяной из затона на Обводном канале, довожу до сведения: товарищи рабочие артели „Красный химик“ сливают в мой омут отходы. От чего у меня вылезла чешуя и начался зуд. Прошу принять меры. Бытовая контрреволюция налицо».

Я подняла глаза.

— Это серьёзно?

— Серьёзнее некуда, — сказал Чухнов. — Водяной этот, древний. Ещё при Рюрике здесь жил. А теперь, чешуя лезет. Если он сдохнет, весь канал встанет дыбом. А по каналу баржи ходят, а баржи, это грузы, а грузы, товарищ Квятковская, это продовольствие. Продовольствие, это жратва, извините за выражение, и рычаг давления власти в наше неспокойное время. Понятно?

— Поняла, — ответила я. — Нужно заставить артель прекратить слив.

— А как? — вставил Андреев. — У них разрешение от горсовета. И партбилеты.

Я прикинула, в моём времени была целая наука, экология, и штрафы, но здесь, в двадцать четвёртом, надо раскинуть мозгой.

— Можно оформить это как саботаж, — сказала я. — Водные ресурсы, это стратегическое сырьё. Порчу водных ресурсов, оформляем как подрыв обороноспособности.

Чухнов посмотрел на меня с нескрываемым интересом.

— Продолжайте.

— Артель «Красный химик» не просто сливает отходы, они отравляют водяного. А водяной, государственное гидротехническое сооружение природного происхождения. Его здоровье влияет на судоходство.

— Гидротехническое… — Чухнов повернулся к Лешему. — Егор, запиши.

Леший достал карандаш, вывел печатными буквами: «Гидротихническое».

— Неверно, — поправила я. — ГидротЕхническое.

— А ты не умничай, — буркнул Леший, но исправил.

Чухнов задумался.

— Мирово! Я доложу наверх. Водяному, выдать казённую бочку чистой воды и бочку пива. Временную прописку в городском фонтане с Афродитой на Лиговке, до разрешения ситуации.

Он вытащил следующее дело.

— Вурдалак, бывший барон. Ныне, счетовод.

— Тоже жалоба? — спросила я.

— Жалоба на него, соседи по коммуналке пишут. Якобы он по ночам сосёт магическую энергию из общего медного самовара и пугает детей, прикидываясь летучей мышью.

Я взяла бумагу, прочитала. Запахло враньём, прямо-таки завоняло.

— А вы проверяли самовар?

— Зачем это? — удивился Чухнов.

— Вурдалаки, конечно, твари неприятные, но самовар из меди. Для них медь невкусная, они больше по железу.

Чухнов и Леший переглянулись.

— Откуда знаешь? — спросил Андреев.

— Бабушка рассказывала. — Я уж не стала уточнять, что бабушка вообще много чего рассказывала. — И проверьте квартиру на аконит.

— На что?

— Аконит, борец, трава такая ядовитая. Вурдалаки её боятся, как солнца. Если соседи рассыпали по дому, то у вурдалака будет ломота в теле, и он будет шипеть на всех подряд, от раздражения.

Чухнов кивнул Егору. Тот вышел и вернулся через некоторое время, злой и одновременно довольный.

— Точно, — сказал он. — В углу кухни, под половицей, мешочек с травой.

— Рискну предположить, — сказала я. — Вурдалак и так не жилец, да ещё и бывший барон. А коммуналка как известно, это бесконечная война за квадратные метры, вот соседи, чтобы отобрать его комнату, и строят козни. Его же легче выжить, чем рабочего с партбилетом.

Чухнов похоже был в замешательстве. Потом сказал:

— Соседей на месяц подрядить на исправительные работы, от звонка до звонка. Буржуа недобитого предупредить, если ещё раз превратится в летучую мышь в коридоре, выселю на хрен в подвал.

Следующее дело было гораздо внушительнее по размерам, чем предыдущие.

— Нэпман. Чайная на Лиговке. Домовые жалуются на эксплуатацию магического труда.

Чухнов развернул папку в мою сторону. Показания домовых, мелкими и очень корявыми буквами, но суть ясна, хозяин чайной заставлял их магией ускорять закипание чайников и делать пирожки вкуснее, чем они есть на самом деле.

— Одурманивание граждан, — подытожил Чухнов. — Ради наживы, мошенничество на лицо.

— А домовые? — спросила я.

— Домовые потерпевшие, работающие за объедки. Хозяин частник, он им и хлеба не даёт, одну баланду.

Я вспомнила Кузьму, и его суровые уроки для домовых. Чистая злость всколыхнулась внутри меня.

— Надо провести рейд, — сказал Андреев. Видимо почувствовал мои эманации.

— Я хочу осмотреться на месте, — подтвердила я.

— А я? — подал голос Кекс, который до этого сидел под лавкой и слушал. — Я тоже пойду. Я маленький, меня не заметят, и если что, я кусну за пятку.

— Кто кого укусит? — усмехнулся Леший.

— Неважно, — отрезал Кекс.

Чухнов посмотрел на меня не доверчивым взглядом.

— Рейд чуть позже. Сейчас одно дело. Ко мне вчера приходил частный детектив Елисей Котов. Говорит, что вы знакомы.

Я насторожилась.

— Знакомы.

— Он просил передать, что нашёл след. Но говорить будет только с вами лично.

Андреев напрягся.

— Я пойду с ней.

— Нельзя, — сказал Чухнов. — Он просил свидание наедине, в людном месте. И место назначил странное. Танцплощадка в летнем саду, сегодня в семь. Сказал, будет танго, и что вы его узнаете, он будет без глаза.

— Он всегда без глаза, — сказала я, и рассмеялась. — Это же его суть, он Лихо одноглазое, по чащобам лазает. Что? Не дразнили в детстве?

— Что ещё за танго? — возмутился Алексей.

— Танец такой.

— Знаю я что танец. Какого лешего спрашиваю?

— Видимо конспирация, — ответила я невозмутимо.

Чухнов встал.

— А теперь рейд. Идёмте, собирайтесь и выезжайте.

Чайная на Лиговке называлась «Крым». В таких местах подавали «чай с прицепом». Вы заказывали чайник, но официант знал, если вы подмигнули и сказали «по-особенному», в чайнике будет водка, а в сахарнице — закуска или «марафет», как они её называли. Да, да, к этому времени я уже была разок с Алексеем в подобном кабаке, под чинным названием чайная.

Мы вошли втроём, Андреев в форме, я, и Кекс в жилетке и с кепкой за пазухой. Леший остался снаружи, охранять вход и выход.

Внутри конечно было темно и людно. За столиками сидели нэпманы в лакированных штиблетах, женщины в шляпках, странные личности с чемоданами. Пахло жареным луком и духами.

Хозяин, маленький и юркий, увидев форму, засуетился и раскраснелся.

— Товарищи, у нас всё законно. Лицензия, патенты, всё как положено.

— Мы не из финотдела, — сказал Андреев. — Мы из ОГПУ. По делам нечисти.

Хозяин побледнел.

— Нечисти? У нас чисто, товарищи. Никакой нечисти.

— Где домовые? — спросила я.

— Домовые? — он заморгал. — Какие домовые? Это всё предрассудки, тёмное прошлое. А мы гражданка, строим светлое будущее.

Я коснулась амулета. Меркаба нагрелась, вспыхнула. За печкой жалобно пискнули.

— Выходите, — сказала я. — Не бойтесь.

Из-за стойки вылезли трое домовых. Маленькие и сморщенные, с глазами, полными слёз. Один держался за живот, видно скрутило от голода.

— Товарищ хозяин, — сказала я, — вы их нанимали?

— Они сами пришли, я их не звал.

— Они работали на вас?

— Ну, немного, чайники грели и пирожки.

— За оплату?

— Я их кормил.

— Чем?

Хозяин молчал.

— Пирожками? — наехал Андреев.

— Объедками, — прошептал один из домовых. — Он нам давал только объедки, такие что и собаки есть не станут. А сам пирожки продавал, мы их заклинанием делали сладкими, пышными. А они чёрствые были, и с плесенью.

Хозяин сжался, стал ещё меньше, чем был.

— Статья, — начала я. — Одурманивание граждан, с целью обогащения. Эксплуатация магического труда. Плюс к вышеперечисленному, жестокое обращение с домовыми.

— Не было жестокого! — заверещал он. — Я их не бил!

— А голодом морили. — констатировал Андреев.

— Это же нерентабельно.

— Самовары — на экспертизу, — сказала я. — Домовых к Кузьме. А вы, господин хороший, поедете с нами. — К этому времени заведение опустело.

Хозяин запричитал. Кекс вышел вперёд, подошёл к мошеннику и пнул по лакированной штиблете.

— Вот тебе, эксплуататор, — сказал он. — Не обижай наших.

— Ты молодец, — сказал Андреев на улице.

— Я только начала, — улыбнулась я. То ли ещё будет! — Теперь, на танцплощадку.

Танцплощадка оказалась не особо приличным местом. Маленький тесный павильон, вместо люстр голые лампочки, обернутые оранжевым шелком, чтобы тень кинуть на лица. В центре пятачок дощатого пола. В воздухе плотная взвесь из табака и французских духов. И ужасный, просто тошнотворный запах жареной рыбы из кухни. Видимо здесь ещё и еду подвали. Много зеркал, они создавали иллюзию пространства. Тут были и нэпманы в пиджаках и дамы в платьях с бахромой, военные и студенты. Курили, пили вино и смеялись.

— Ты умеешь танцевать? — Спросил Андреев.

— Надеюсь.

Он остался у входа, а я пошла в толпу искать одноглазого детектива. Елисей Котов сидел за столиком в углу, пил нарзан и смотрел на танцующих. Стеклянный глаз поблёскивал в свете ламп. Одет он был в драповое пальто, под которым скрывалась кобура с маузером и похоже с серебряными пулями для оборотней. Нюх у меня на серебро. Смотрел он на танцующих, словно высматривал этих самых оборотней.

— Шикарный вид, — вместо приветствия, — сегодня точно будет танго.

— Вы сказали, что нашли след. След чего?

— Нашёл, — он придвинулся ближе. — Но сначала! Потанцуем.

— Что?

— Вы слышали. Танго. Я приглашаю, — действительно заиграли танго.

Он встал, подал руку, и мы вышли на круг. Оркестр играл медленно, тягуче, с надрывом и немного в чудной аранжировке, как мне показалось.

— Вы умеете танцевать, — сказал Елисей, ведя меня. — Смотрите на меня.

В его глазу был огонь, грусть и нечто опасное.

— Резонатор под землёй, — зашептал он, кружа меня. — Под Петроградом. Старые тоннели, вход где-то на Васильевском. Охраняется очень плотно, магически. Найти будет трудно.

— Кем охраняется?

— Големами. Старыми, их сконструировал Ломоносов. Они не спят, не едят, не пьют. Им плевать на красных и белых, они просто рвут на части всех подряд.

— Как с ними справиться?

— Никак. Их можно только отключить с помощью ключа.

— Где взять ключ? — отстраняясь спросила я.

Ну очень настырный молодой человек. В танце, как и в игре можно понять суть человека. А ведь музыка меня пьянит, и у него реально был шанс.

Елисей замолчал.

— Может быть у Мутафовой, — сказал он наконец. — Или у того, кто её создал.

— Её никто не создавал. Она сама…

— Она не человек, — он снова обнял меня и закружил. — Вы это знаете. И я это знаю. Есть тот, кто дал ей силу. Ломоносов придумал Резонатор, нарисовал чертёж, дал сопроводительную документацию, но строил не он. Я читал его дневники.

— И вы знаете кто?

— Ты. Говори мне ты, или я больше не отвечу ни на один вопрос.

— Ты знаешь кто? — он начал меня раздражать.

— Нет. Но ты узнаешь. Я это вижу, я многое в тебе вижу.

И он поцеловал меня в шею.

Отпустил, поклонился.

— Спасибо за танец. И передай Андрееву, чтобы он пристальней следил.

Вот гад. Ну не зря его зовут Лихом.

Надев шляпу, он ушёл, растворившись в толпе. А я осталась стоять посреди танцпола. Моё платье золотилось и отливало красным, хотя страсть и танго уже закончились.

Вот он сюрприз Софи, проявился! Теперь я поняла, что она имела ввиду, когда сказала, что сюрприз не получился. Я вышла на улицу. Кекс ждал у входа, и что-то там хомячил.

— Я всё слышал! — сказал он. — Про големов! А я ведь знаю одного! Он в библиотеке живёт! Пойдём сейчас!

— Сейчас ночь, — сказал Андреев.

— Для големов ночи нет, — заважничал Кекс. — Они не спят. Никогда.

Я вопросительно посмотрела на Андреева. Он кивнул.

— Ладно, пошагали.

Библиотека оказалась в трёх кварталах, на Садовой. Старое здание, с вывеской «Дворец Труда. Библиотека имени товарища Ленина». Дверь была заперта, но Кекс юркнул в щель, и через секунду замок щёлкнул.

— Сюда, — сказал он из темноты.

Тусклая лампочка под потолком освещала длинные ряды стеллажей. Тишина стояла такая, что слышно было, как за окном снег ложиться хлопьями.

— Он в зале каталогов, — прошептал Кекс.

Голем действительно сидел за столом. Огромный, под два с половиной метра, сложенный из серого камня. В глазах тлели угли. Он читал, представляете, голем читал!

— Не может быть. Големы же тупые как пробки, — прошептала я.

И тут он на меня посмотрел. От одного взгляда, я чуть не ушла под землю.

— Кто это здесь тупой? Барышня? Это вы высказываете нелицеприятные вещи?

— Простите великодушно, — я сделала гранд батман от испуга.

— Оружие уберите, — голем перевернул страницу, — я из камня, пулями меня не возьмёшь.

— Нам нужен вход в подземелье к Резонатору, — сказала я выходя вперёд.

Голем поднял голову и вперил в меня свои жуткие глазища. Мне показалось они начали выжигать во мне дыру.

— Ты?

— Да, я ищу Резонатор.

— Резонатор нельзя отключать. Он держит баланс.

— Он глушит магию, пожирает её. О каком балансе ты говоришь чудовище? — пошёл в атаку Андреев.

— Он её сдерживает и распределяет, — голем закрыл книгу. — Иначе будет потоп. Люди сойдут с ума. Магические существа взбесятся. Город рухнет за один день.

— А если мы выключим его постепенно? — спросила я.

— Нельзя, — голем встал, мне показалось что стены качнулись. — Резонатор, как пробка, вытащишь вода хлынет.

— Что же делать? — пискнул Кекс из-за моей ноги.

— Аххахаха, шушера, а туда же, — загрохотал Голем.

Он направился к нам. А я, реально окаменела, не могла сдвинуться с места, моя меркаба молчала, предательница, хоть бы предупредила.

— Нужен ключ.

— Он у Мутафовой, — выдавила я из себя.

— Кто такая Мутафова? Не знаю я такой, — прогремел Голем. Он подошёл так близко, что я чувствовала запах сырого камня.

— Ключ, это человек.

Он протянул свою каменную руку и дотронулся до моего лба.

— Твоя память запечатана, её закрыли в момент рождения, тот же маг, кто закрыл и Резонатор.

— Бабушка? — прошептала я.

— Бабушка тебя защищала, но защита стала твоей тюрьмой, — голем убрал руку. — Это не моя магия, я не могу тебе помочь освободиться.

Он сел за стол, и снова уткнулся в книгу. Мы поняли, что разговор закончен.

Когда вышли на улицу, казалось, что вот уже скоро и рассвет, но то был отблеск пожара, где-то далеко. Рукав моего платья, видневшийся из-под пальто, стал отливать серым.

Глава 9. Текучка и чёрная краска. Февраль 1924 год, Ленинград.

— Вот так, Маха, — сказал Андреев, показывая мне кабинет. — Мутафова настояла, ты будешь сидеть на приёме граждан. Текущие дела, мелкие жалобы, в общем всякая шушера. Кекса не гони, он тебе подсобит, если надо.

Кабинет, который мне выделили, находился тут же, на втором этаже Варшавского вокзала. Маленькая комнатушка с древним, но основательным столом и двумя стульями, видимо из дворянского гарнитура, мягкими, но уже засаленными.

Из окна виднелись пути, семафоры и силуэты поездов. Февральский ветер гнал по перрону позёмку, носильщики в фартуках тащили чьи-то узлы, торговки с корзинами пирожков перекрикивались с извозчиками. Вот такая обыденная зарисовка меня ждала в ближайшей перспективе.

И когда только они успели мне табличку нарисовать?

«Внештатный эксперт по делам нечисти Маха Квятковская.

Приём по четвергам с 10 до 14».

Сегодня как раз был четверг. Ну что же, четверг, день Юпитера очень даже хороший день для общения и совещаний, и для разбора полётов и договорённостей. Я вытащила из кармана бабушкины карты. Чувствую сегодня они мне могут пригодиться.

Первым пришёл Кекс.

— Маха, там к тебе, мужик какой-то. С конюшни с Сенной, говорит овёс пропал.

— Зови.

Вошёл коренастый мужик, с обветренным лицом, в меховой шапке, словно боярин и в сапогах бутылках, в руках мешок.

— Прохор я, — сказал он, садясь на стул. — С конюшни на Сенной. У нас беда, барышня.

— Какая? — я достала бумагу из ящика, приготовилась писать.

— Овёс пропал, цельный мешок. Не простой, очень нужный, прям позарез, барышня.

— Что значит очень нужный? — я подняла глаза.

— Заговорённый. Мы, оборотни, без такого овса, никак не можем, — он понизил голос. — Я, конеШно, не чистой крови, но раз в месяц меня крутит. А без овса того… — он выпучил глаза. — Могу в самое неподходящее время обернуться. А если на Дворцовой? Или, не дай бог, в трамвае?

— И когда это случилось? — поинтересовалась я.

— Сегодня ночью, следы указывают в сторону Обводного канала.

— К Обводному каналу? — Кекс, который сидел под столом, высунул мордаху. — Там же беспризорники. И Кот-Баюн.

— Какой ещё Кот-Баюн? — удивилась я.

Знаю я, конечно, этого персонажа, который ненавидит спать. Но мне было интересно, как представит его наша реальность. А не устный фольклор.

— Обыкновенный, — сказал Прохор. — Облезлый, рыжий, с рваным ухом. Байки травит, в сон загоняет. Он там беспризорниками хороводит. Говорят, самогон гонЮт из магического зерна.

— А как вы поняли, что следы ведут туда? — спросила я оборотня.

— По запаху, конечно, барышня.

Я взяла карты, перетасовала, стукнула ребром левой ладони и плюнула через левое плечо. Зачем? А чёрт его знает, тело само как-то стало выкидывать финты после попадания в прошлое.

— Тащите, барышня, — усмехнулся Прохор. — Я в эти штуки очень даже верю.

— Поразительно, — ответила я и вытянула две карты.

Потеря, кража в темноте и бегство, голодное бегство.

— Ваш овёс действительно украли не для продажи, и похоже, что голодные дети. Кекс, отведи нас к логову Баюна.

Это была рабочая окраина. Кругом массивные краснокирпичные здания заводов и доходные дома, чьи фасады за годы войны и разрухи приобрели сероватый, обшарпанный вид. В воздухе висел тяжёлый смог от фабрик. Не стану описывать весь спектр этих ароматов, ведь я ещё тот нюхач. Просто поверьте на слово, это был удушающий смог.

На набережной канала тёрлись беспризорники. Рабочие спешили кто на смену, кто со смены и торговцы-нэпманы, конечно, здесь тоже были. НЭП в этом году был в самом разгаре, поэтому у моста во всю шла торговля и работали пивные. По каналу шла баржа. Вода была темной и очень грязной. Русалок здесь было не видно.

— Осторожнее, барышня, — сказал Прохор, когда я случайно толкнула торговца сушёными грибами и воблой. — Здесь без вопросов и ответов могут по шее настучать.

Кекс бежал впереди, нюхал землю. Даже и не представляю, чтобы ОГПУ делало без такого ценного кадра.

— Сюда! — пискнул он. — Тут овсом пахнет и самогоном, и мальчишками.

Мы спустились в подвал одного из домов. Сыро, конечно, и вонь кошатины, хоть топор вешай. В углу горел костёр, вокруг сидели беспризорники, человек десять, от мала до велика. Грязные, худые, без слёз и не взглянешь.

В центре подвала, на ящике из-под икры, восседал кот. В три раза крупнее обычного кота. Этакая рыжая, облезлая пума. На шее красная бабочка, ни дать ни взять, подвальный комиссар. В лапах кружка, видимо с самогоном.

— Кто такие будете? — спросил кот голосом старого каторжника.

— ОГПУ, — ответила я, хотя никакого удостоверения у меня не было. — По делам нечисти.

— А мы не нечисть, — кот хихикнул, или что-то вроде того. — Мы жертвы проклятого царизма, беспризорные дети пролетариата.

— А самогон? — прорычал Прохор, выходя вперёд. — Из моего овса?

— Какой овёс? — кот муркнул. — Не знаем мы никакого овса.

Я достала амулет, меркаба вспыхнула красным и в углу, под тряпьём, весело звякнуло. Там была целая груда бутылок.

— Это уже улика, нелегальный, да ещё и магический самогон. Статья, одурманивание населения с использованием ворованного магического сырья, — сочиняла я на ходу.

Ну вот откуда мне знать их законодательный кодекс?

Беспризорники зашумели, пару раз матернулись.

— Кончай бузу! — решила я чуток их приструнить. — Я фартовый человек. Слушайте сюда, по делу буду говорить.

Сама от себя не ожидала, но поняла, что это моё тело пообвыклось ко времени и выдает перлы в нужный момент.

Кот спрыгнул с ящика, встал на задние лапы.

— Ты чего, барышня? Детей в тюрьму хочешь? У нас, окромя этого самогона, жизни нету. Утром холод, вечером голод, и легаши житья не дают. А выпьешь, и тепло, и сытно, и на час, зверем делаешься, сильным, никого не боишься.

— Да, по делу говорит Баюн, — одобрительно зашелестела босота.

Я посмотрела на детей, на их глаза, им же не самогон нужен. Им жизнь нужна, нормальная.

— Слушайте сюда, — продолжила я. — Овёс верните. А сами, есть тут на Васильевском спецшкола для одарённых. Школа майских жуков, для тех, кто понимает магию, кто любит природу. Я договорюсь, будете учиться. Стипендия, паёк и общежитие.

— А что делать то надо? — спросил пацанёнок, лет семи.

— Учиться шкет, учится быть хорошим человеком. Вас там будут любить, — сказала я.

— А шкоды делать будете в свободное от учёбы время., — добавила я, чтобы разрядить обстановку.

Беспризорники переглянулись, стали перешёптываться. Кот чихнул. Правду говорю.

— Ладно, — сказал он. — Уговорила, барышня. Но если обманешь, я тебе все сапоги зассу и пальто твоё дорогое.

Молодежь загоготала.

— Не обману, — протянула я коту руку. — Слово.

Кот прошёлся головой, ушами и загривком по моей ладони. Пометил значит. Мы вышли на воздух. Прохор нёс мешок с овсом.

— Благодарствую, барышня, — сказал он. — Если что, обращайтесь.

— Лошадь дадите? — спросила я.

— Дам, и дрожки с ветерком.

Он пошёл восвояси. А я осталась стоять у канала, смотреть на чёрную гладь и думать и чего же я так устала. Спать надо по ночам, а не шастать по подворотням и закоулкам разума.

Вернулась я в отдел уже к обеду. Замерзла и проголодалась. Пришёл Алексей:

— Как ты? — спросил он.

— Терпимо, — ответила я, снимая пальто.

— Не раздевайся пошли обедать.

Атмосфера в столовой на Варшавском вокзале была весьма суровой и деловой. Высокие потолки царской постройки с остатками былой лепнины, уже изрядно были закопчены. Столы были простыми деревянными без скатертей, но чистые. На столах стояли массивные стеклянные солонки с серой крупной солью. Салфеток не было, надеюсь пальто меня выручит и подкинет мне платок.

Мы предъявили бумагу с отрывными талонами. На талоне написано — обед из двух блюд. Товарищ в белом халате вырвала листок и шлёпнула алюминиевый поднос на раздачу. Я ждала хотя бы пустой похлёбки, но оказалось паёк чекистов более сытный.

Сегодня у меня на обед щи из квашеной капусты. Кто бы сомневался. Биточки из воблы и разваренный картофель на гарнир. Приличный ломоть чёрного хлеба и крохотный кусочек сливочного масла. И даже десерт: чай в прикуску с двумя кусочками колотого сахара.

Поели мы быстро, даже не перекинувшись и парой фраз. Казалось, все следят и слушают. Было совсем не по себе.

Я сунула руку в карман пальто, и действительно достала платок, белоснежный. Аж глаза слепит. Я завернула в него хлеб с маслом, и кусочек сахара, для Кекса. Ведь у Кекса большая семья, оказалось много братишек и сестричек.

Алексей остался перекурить прямо здесь же, у входа в столовую, наблюдая за суетой на перроне. А я отправилась в свою келью.

На столе лежала бумага, с печатью, с резолюцией Чухнова: «Разобраться».

Я прочитала.

«В домком жилтоварищества № 15 по Лиговскому проспекту. Граждане начальники, примите меры к проживающему в подвале гр. Домовому (паспорта не имеет). Оный гр. Домовой, протестуя против уплотнения и подселения в подвал артели сапожников, в ночное время завязывает шнурки на обуви узлами, бьет казенные лампочки и пугает жильцов антисоветским уханьем. Требуем выселить его как нетрудовой элемент».

Так, значит жилтоварищество не смогло разобраться.

«Ну как так?! Домовой и нетрудовой элемент, — подумала я. — Домовые завсегда при деле, они же домовые, это и есть их труд, следить за порядком в доме и за счастьем жильцов, и за несчастьем».

Взяла карты. Вытянула одну — Справедливость.

— Ну иди, разбирайся, — сказала я сама себе.

Опять подвал, такое впечатление, что жизнь в городе только по подвалам существует. Но вот запах клея, это не совсем привычный антураж. Артель сапожников в количестве десять мужиков в фартуках, сидела за столом. Играли в карты, курили, работой тут и не пахло.

— Где домовой? — спросила я.

— А чёрт его знает, — сказал видимо старший, с усами как у Мюнхгаузена. — За печкой сидит, антисоветчину строчит, наверное. Вчера, вот заявляет: «При царе жилось лучше». А?! Что это? Контрреволюция на местах!

— Политическая неблагонадёжность, — подтвердил второй.

— Диверсия в особо крупных размерах, — добавил третий.

Я подошла к печке и заглянула в тёмный угол. Домовой был маленьким, жалким, с бородой до самого пола. Десяток мужиков против этого малютки. А он молодец не сдавался, внутренне я им уже восхищалась. Он сидел на углях, сосал петушка на палочке.

— Здорово дружок, ты чего буянишь? — спросила я.

— А ты кто такая? — он с подозрением уставился на меня.

— Эксперт по делам магических существ. Маха Квятковская.

— Квятковская? — он засопел. — А не родственница ли той Квятковской, что в девятнадцатом году на Петроградской стороне домовых защищала?

— Бабушка, — сказала я.

— О! — домовой вылез из-за печки. — Я твою бабку помню, справедливая была. Не то что эти, — он кивнул в сторону сапожников. — Сапоги вонючие. У меня от их клея сопли до пола.

— Ты шнурки им завязывал?

— А что мне оставалось? — он развёл своими маленькими ручонками. — Они ж меня выселить хотят. А я жил здесь сотню лет, а они пришли и давай порядки наводить. Антисоветское уханье, видите ли.

— Уханье надо прекратить, — сказала я. — И лампочки не бить, всё-таки материальные ценности. Ты же домовой, понимать должен.

— А они?

— А они отгородят тебе отдельную комнату, здесь же в подвале. И клей вонючий уберут подальше.

Сапожники зашумели. Я подняла руку в знак мира и тишины.

— Товарищи, во-первых, домовой это не просто жилец, это оберег. Он хранит дом от пожаров, затоплений, краж, иногда даже тараканов выгоняет. Во-вторых, домовые имеют право на жилплощадь в подвальных помещениях без прописки, как ценный кадровый резерв, и их выселение саботаж, постановлением Чухнова от января месяца этого года. — Тут я, конечно, приврала. — А за саботаж есть статья. Понятно? И в-третьих, хотите тишины и порядка, наймите его официально, поставьте в штатное расписание. По кодексу о труде, если вы не обеспечиваете домового работой и питанием, тут уже он имеет право на забастовку, и всякие непотребства с этим связанные.

— А он антисоветчик! — крикнул самый молодой.

— Он просто старый, — ответила я. — А стариков, товарищи, надо уважать. Иначе коммунизм не построим.

Домовой улыбнулся, показав все свои четыре зуба.

— В бабку пошла и добротой, и статью, — сказал он.

На улице ветер стих. И как-то мне повеяло весной, вроде рано ещё, но повеяло.

На обратном пути, когда я шла по набережной Обводного в сторону вокзала, что-то хрустнуло под ногой.

Я пригляделась, это была газета «Правда» за вчерашний день. Приглядевшись ещё, поняла, что газета не обычная, шрифты ползли по бумаге, как змеи. Я отшатнулась, газета ещё бодрее зашелестела, свернулась в трубочку, потом распрямилась, и передо мной выросло существо из бумаги, из газетных обрывков. Глаза словно две чернильные кляксы, а руки газетные листы, сложенные гармошкой.

Опять подул ветер.

— Ты кто? — спросила я.

Амулет молчал, значит можно идти на контакт.

— Агит-Мара, — прошелестело существо. — Я из типографии на Садовой. Декреты печатаю, агитацию провожу.

— И что ты здесь делаешь?

— Наблюдаю, — на груди Агит-Мары проступили слова: «НАБЛЮДЕНИЕ — ЗАЛОГ БЕЗОПАСНОСТИ».

— Ты ищешь Резонатор, я знаю. Я ведь много знаю, как газета, я всё пишу, много слышу, — шипела она.

— И где он?

— Не знаю. — Заголовок сменился: «ГОСУДАРСТВЕННАЯ ТАЙНА». — Но помогу. Тот, кто строил Резонатор, масон. Ищи масонские знаки. Мне пора, типография ждёт.

— Прости, я на тебя наступила, — извинилась я, опомнившись.

— Ничего, я же почти бульварная пресса, — зашелестела она в ответ. — Вот и лежу порой на бульварах, анализирую жизнь цивилизации.

Она рассыпалась на отдельные листы, и ветер разнёс их по набережной. Один лист прибило к воде, он намок и пошёл ко дну.

Всё больше загадок, догадок, вроде и входящих данных много, но совершенно ничего не связывается. Масоны теперь ещё ко всему прочему. Так и до тамплиеров доберёмся.

На Варшавский я вернулась, когда уже смеркалось. Андреев сидел в моём кабинете, пил чай и изучал бумаги.

— Ты чего тут? — спросила я.

— Жду тебя.

Он встал, подошёл к окну, за которым уже были сумерки и светили фонари.

— Маха, ты сегодня много сделала. Прохор, беспризорники, домовой и эта газета.

— Ты следил за мной?

— Кекс, и не следил, а охранял, — поправил он. — Я дал ему чёткую инструкцию, везде следовать за тобой, если ты не со мной и не дома на Моховой. Пока малец справляется.

— Ты поэтому посадил меня на текучку?

— Чухнов посадил, по приказу Мутафовой, ты же сама знаешь.

Он достал из кармана маленький предмет. Круглый и блестящий.

— Держи.

Господи боже мой! Это были часы, но не просто часы, а настоящий «осколок» дореволюционного изящества. Серебряные, с цепочкой. Эмалевый белый циферблат, аккуратные арабские цифры. Стрелки были тонкие, с маленькими кружочками на концах. По канту крышки нанесена гравировка: «М. К. от А. А. февраль 1924».

— Ты мне их даришь? — у меня прям голова закружилась от сюрприза.

— Ты же говорила, что без часов мучаешься. — Он посмотрел куда-то в сторону. -Подумал, что пригодятся.

— Алексей… — я не знала, что сказать.

— Не благодари, — перебил он. — И не думай, что это что-то значит, просто часы.

— А гравировка?

— Чтобы помнила, кто подарил.

Он взял мою руку, и сжал её на часах. Ладонь у него была тёплая и уютная.

— Спасибо, — сказала я.

— Езжай домой.

— А ты?

— У меня ещё дела.

И он ушёл. Я снова нажала на кнопку на часах, крышка открылась и внутри, оказалась ещё одна гравировка, которую я сразу то и не заметила, очень мелкая, сам Левша наверно гравировал — «я рядом».

Я положила часы в карман платья. Оно было прекрасного болотного, спокойного тёмно-зелёного цвета.

Я уже знала, что оно меняет цвет — золотиться от радости, сереет от тревоги и когда надо стать незаметной, становиться воронёным в минуты гнева, или красным в момент проявления страстных чувств.

Софи подарила мне не просто платье. Она подарила мне зеркало моих чувств, и камуфляж для опасных встреч.

И сейчас, когда я положила в карман часы, платье стало тёплым и чуть золотистым, счастливым.

Глава 10. Банда из Одессы. Февраль 1924 год, Ленинград.

Скорей бы закончился этот проклятущий месяц. Мне не передать тот гнев и отчаяние, которое я мучительно переваривала в себе, когда приходилось ходить по городу пешком.

Бесконечное месиво снега и навоза, которое к утру замерзало, чтобы к вечеру предательски опять превратиться в кашу.

Трамваи, совершенно не облегчали мне жизнь, ибо ехали уже облепленные людьми, которые висели на подножках.

Пролётки же были для меня роскошью, потому что оклад мне обещали положить только к концу марта.

Загрузка моя разбором жалоб ограничивалась одним днём в неделю. В остальные дни я ходила в библиотеку, изучала карты города, старинные фолианты, читала газеты. У кикимор старалась лишний раз не отсвечивать, а то ещё примут за жрицу чайной.

Пару дней в неделю проводила с Софи. Я помогала ей с ателье, а она меня учила магическим приёмчикам для облегчения труда швеи.

Всегда угощала меня чем-нибудь сладким. Как позже я поняла, у неё есть ухажёр в Метрополе. Он постоянно носил её изысканные десерты и всевозможную выпечку.

Мы даже как-то, зашли с ней туда поужинать, после митинга трудящихся женщин на Марсовом поле с лозунгами «Долой кухонное рабство!» и «Освобожденная женщина строит социализм!».

Метрополь действительно был гастрономический оазисом. Подозреваю, что кикимора Ефросинья, кухарка в моём пристанище, училась у поваров из Метрополя, ещё при старом режиме.

Елисей, закидывал меня записками с приглашениями в синематограф, на прогулки, даже в кафе мороженное как-то звал. Я, конечно, вежливо отказывалась, но сколько мне ещё удастся от него бегать я не знала.

Одним утром, сидя дома, я читала свежую прессу, Кекса не надо было просить, он приносил мне её регулярно, словно мажордом английской баронессе.

Моё внимание привлёк кричащий заголовок «Банда из Одессы». Две сберкассы за один день. Ничего не взяли, кроме денег. «Профессионалы, или бесы?» — заканчивалась статья интригующим вызовом.

«Любопытно», — подумала я в тот момент. Ждала, что Андреев меня вызовет на расследование, и поэтому просидела дома весь день. Но ничего не происходило.

Кроме того, что я всё-таки увидела момент обновления двора колодца за окном. Идиллическая картина джунглей, словно из книг о Тарзане сменилась рыбной свалкой, с соответствующим амбре. Поэтому мне пришлось плотнее закрывать форточку.

Перед случившимся из какого-то окна, высунулась мадам с криком:

— Коты, имейте совесть, шоб я так жила, как вы сегодня пообедаете! Сделайте мне тишину на этой рыбе!

И захлопнула окно.

Действительно, коты нашего двора имели наглость орать очень много и долго, не смотря на метаморфозы. Но похоже рыба их действительно угомонила. Картина во дворе сменилась преходящим туманом, в тумане исчезли джунгли и проступила рыбная свалка, словно рядом был рыбзавод.

Чухнов вызвал нас с Андреевым затемно.

— Ваше новое дело, — сказал он, стуча пальцем по карте города. — Мутафова сказала. Пусть эксперты разбираются.

Мы смотрели на карту. Две точки, достаточно удалённые друг от друга, но почерк одинаковый. Взлом без взлома, замки целы и решётки на месте, а сейфы пусты.

— Это точно магия, — сказал Андреев.

— Добро пожаловать, мистер очевидность, — не сдержалась я.

Я коснулась меркабы. Она молчала, но я почувствовала запах, который ни с чем не перепутаю, никогда. Меня практически снёс с ног запах моря, трав, белой акации и цветущих каштанов. Закружилась голова, меня качнуло, и я отступила, сев на стул. Это был жирный след, который невозможно было не узнать.

— Одесса.

Чухнов крякнул.

— Так и есть, прибыла банда из Одессы. У нас уже есть ориентировка, люди и нелюди. Кто именно пока неясно, ваше дело разбираться.

Мы вышли в ночь, которая уже норовила ускользнуть в рассвет. Вокзал жил своей жизнью. Кекс ждал у проходной, в новой жилетке, модник, морда серьёзная.

— С обновкой тебя! — сказала я.

— Это Софи мне подогнала, — заулыбался он. Потом серьёзно затараторил. — Слышал, Одесса жемчужина у моря, у меня там братан живёт. Говорит, у них русалки орудуют, сейфы вскрывают. Одним ударом, и сейф как скорлупа от ореха. Акульи хвосты у них, — Кекс понизил голос. — Зубы во!

Он развёл лапки в стороны, впечатляя нас размером.

— Кекс? А твой братан случаем не знает, зачем они ломанулись из Одессы, где тепло и сытно, в холод и голод Ленинградский? — уточнила я.

— Конкуренция высокая, каждая вторая русалка сейфы вскрывает. А у нас нечисть прижали, вот они и гастролируют.

— Начнём с Петроградской стороны, там место людное, возможно свидетели найдутся, — закуривая сказал Андреев.

Для этого дела нам выделили машину. Мы чувствовали себя прямо-таки царями, сидя в Rolls-Royce Silver Ghost. Это огромная, машина словно корабль. Да, мы её оценили, она могла пройти там, где вязли другие автомобили, особенно в ленинградской февральской каше. Водителем был Леший, и это было феерично.

Мы вышли недалеко от сберкассы, чтобы осмотреться, так сказать оценить дислокацию загодя. Дворники скалывали лёд как обычно, молочницы с бидонами ходили по дворам, у булочных уже выстраивались очереди.

— Видели кого? — спросил Андреев, милиционера дежурящего у сберкассы. — А кого там видеть? — огрызнулся милиционер. — Пришли, всё как обычно, а ценности тю-тю. И хоть бы шум какой, хоть бы выстрел. Голимая тишина.

Я прошла внутрь, доставая на ходу меркабу. Она был тёплой, но тихой. Вытащила карту из колоды таро, Паж кубков. И вот я стою посреди сейфа, в одной руке меркаба, в другой паж кубков, жду озарения.

— Ой, Моня, не надо делать мне эти нервы! Можно подумать, ваши брюки видели что-то приличнее этой тюльки! — выдаю я, словно в трансе.

Андреев посмотрел на меня, ну очень нехорошо, и выдал:

— Ну ты и кикимора, Питерская.

— Здесь была русалка, — ответила я.- Нездешняя, южная.

— Почему ты так решила? Хотя ты эксперт, тебе и карты в руки.

— Невские пахнут тиной и утками. А эта солью и грецким орехами. Чёрное море, точно, Одесса.

— А как она попала в сейф? Он же железный.

— Магическими приёмами, не иначе.

Андреев усмехнулся, но промолчал. Вот действительно, не приплыла же она сюда на лодке, и не ползла на брюхе от самой воды. Есть чему усмехаться. Мы обошли помещение сейфа несколько раз, и я увидела на полу мелкие царапины и прозрачную чешую. Собрала её в носовой платок и показала Андрееву.

— Улики, — сказала я невозмутимо.

Второй налёт был за Невской заставой, в рабочем районе. Сберкасса помещалась в краснокирпичном здании бывшего трактира. Картина маслом, сейф пуст, замки целы и запах моря. Но здесь добавился ещё один аромат, цитрусовых. Свежий, как будто кто-то только что очистил апельсин.

— Здесь был, ещё кто-то, — сказала я. — Не только русалка.

Андреев задумался.

— Значит, банда, как и говорил Чухнов. Русалка взламывает сейф, человек забирает деньги. Или наоборот?

— Нужно идти по знающим людям, — сказала я. — Есть же такие у тебя? Товарищ Андреев? Не только Кекс у тебя на посылках? Вокзалы, ночлежки, пивные. Кто-то наверняка что-то видел или слышал разговоры.

Мы вернулись на Варшавский вокзал. Андреев ушёл к Чухнову, а я осталась в кабинете, разглядывать карту города. На ней, как на ладони, были видны все районы, все притоны, все тайные тропы нечисти.

Я провела пальцем от Петроградской до Невской заставы. Две точки, две сберкассы, но связь между ними была не только в почерке.

Кекс принёс бутерброды из столовой.

— По нашим каналам слух пошёл, — сказал он, жуя на ходу. — Банда остановилась на квартире у одного нэпмана. На Петроградской, у самого Троицкого моста. И слышно оттуда и музыка, и крики с одесским говорком.

Я сидела и ждала Андреева, ну вот действительно, зачем наш отдел расширять, если Кекс за нас всю работу делает.

— Есть адрес, на Петроградской, думаю надо идти вечером, перед тем как начнет темнеть, — сказала я, когда он соизволил вернуться.

— Почему?

— Потому что они бандиты, потому что лучше застать их, пока они отдыхают, не ждут гостей. Думаю, это разумно.

Он согласился.

— До вечера будем копить информацию, пойду в нашу библиотеку, посмотрю старые газеты, ориентировки. Может, эта банда уже где-то засветилась в прессе.

— А я пойду к кикиморам, — сказала я. — Марфа знает всех, кто сдаёт квартиры пришлым.

«Чайная роза» жила своей обыденной жизнью. Играла тихая музыка, кто-то смеялся, кто-то пил, и не только чай с вареньем.

Марфа провела меня в маленькую кладовку, где хранились записи и счета.

— Одесситы, значит? — она листала амбарную книгу. — Таааак, есть одна квартира, в месте о котором ты говоришь. Сдавал её бывший купец, по фамилии Дудник. Но я слышала, ещё в том месяце, что он уехал в Москву по своим купеческим делам. И гостей там южных поселил.

— Что за гости?

— Вроде, артисты какие-то, из Одесского театра. Девушки очень яркие, мужики с золотыми зубами. Главная у них женщина с рыбьими глазами. Очень старая. Припоминаю, потому как отдыхали они у нас, несколько лет назад. Она лопала у нас одни апельсины, я тогда подумала, что «солнца ей не хватает». В этот раз они ещё к нам не захаживали. Будь осторожна, Маха. Это серьёзные артисты, говорят, один из них оборотень, а кто-то даже в туман может превращаться.

— А русалка? — спросила я. — С акульим хвостом?

— Русалка? Не знаю, не видела.

Зазвонил телефон, и Марфа, захлопнув книгу, ушла.

Я пошла к себе, подумать на досуге. За окном во дворе не происходило ничего. Двор был просто двором. Давно такого затишья я не наблюдала.

Через пару часов пришёл Алексей. Он узнал, что эта банда уже отметилась в Москве и Твери. Три ограбления за месяц. Везде та же картина, сейфы пусты, замки целы.

— Есть информация о человеке с змеёй на плече. Пять свидетелей подтвердили, что видели такого человека с змеёй в день ограбления сберкасс.

— Нам скоро выдвигаться, — сказала я. — Может Егора вызовем с нами? Как усиление. Леший одним видом может остановить негодяев. Я совсем не понимаю, как нам придётся действовать.

— Будем импровизировать, — ответил Андреев. — И Лешего возьмём.

Он посмотрел на меня своим непонятным долгим взглядом и выдал предположение, что я боюсь идти. Да, мне было не по себе. Одно дело конфликт с домовятами разруливать и другое дело в логово банды идти.

Он взял меня за руку.

— Я рядом, и не дам тебя в обиду.

Опять он зарядил свою пластинку.

И я не знала, что ответить, просто сжала его пальцы, очень мягко, почти неуловимо. Моя интуиция не помогала мне в проявлении к нему чувств, он казался очень далёким и совершенно не идущим навстречу, и я вложила в это пожатие всё, что смогла выдавить из себя на тот момент.

Сегодня вечером город казался вымершим. Фонари, как всегда, горели через один, снег под ногами шуршал и скрипел, радуя мой слух. Мы шли вчетвером: я, Андреев, Леший Егор и Кекс, который бежал впереди, зигзагами, якобы проверяя нет ли засады. На самом деле, он просто выпендривался.

Он так ведь и не сказал мне, как он молниеносно перемещается по городу. Сказал — «секрет кооператива». Я не настаиваю, вполне вероятно, что это действительно их родовая тайна, тайна всех шушер подзаборных.

Квартира купца Дудника находилась на пятом этаже дома. Окна светились, кажется, была слышна и музыка из патефона.

— Мы пришли, — сказал Кекс, возвращаясь. — Я заглянул в щель, там пьют, танцуют, веселятся. Русалки не видно.

— Можно, заходить? — спросил Леший, растопыривая свои сухие пальцы.

— Нет, — сказала я. — Давайте я первая?

— Ты же боишься, и это действительно обоснованно и небезопасно, — высказался Андреев.

— Вероятно, но в лёгкой и непринуждённой беседе, а может быть если повезёт и знакомстве, больше информации, чем в облаве. Я буду слушать амулет, и если что, то побегу с криками пожар, — пыталась я пошутить.

Мы поднялись. Дверь была не заперта, просто прикрыта. Я вошла, подкрепление осталось на лестнице. В одной комнате горел свет, я направилась туда. Высокие потолки, коврами застланный пол, горели свечи. На коврах сидели двое женщин в кимоно, с яркими губами, с шикарными распущенными волосами.

Посередине комнаты стоял массивный стол. На нём самовар, коньяк и фрукты. Здесь сидели мужчины, и висела змея на спинке одного из стульев. У стены, в деревянной ванне, лежала русалка, помахивая своим акульим хвостом.

— О! — сказала женщина в кимоно. — Вот и гости, ты кто красавица, и откуда?

— Маха, — сказала я уверено. — По делам нечисти.

— Ой, не смеши, — она рассмеялась. — Какая же ты нечисть? Чиста, как утренняя роса. Садись, выпей с нами коньяку и расскажи, как ты живёшь в этом замёрзшем городе.

Она похлопала ладонью по ковру, рядом собой.

— Предлагаю вам ценности из сберкасс вернуть по доброй воле. Тогда, следствие будет к вам лояльнее.

— Ой, какие слова вы громкие говорите, — женщина отхлебнула из рюмки. — Ты лучше посмотри, как мы живём. Маха! Время возможностей, почему бы и нам не взять кусок от пирога?

Её подруга метала карты. Игра явно велась на деньги.

Тут я мельком заметила в углу комнаты кресло. Оно было совершенно скрыто в тени. Там кто-то сидел, и в меня прям-таки ударил аромат апельсинов.

— У нас нет никаких ценностей, — сказал толстый мужчина за столом, перебирая чётки. — Мы их уже распределили, согласно потребностям пролетариата. И вот купили эту красавицу, для театра, — он кивнул на кадку. — Русалка очень дорогая.

Русалка ощерилась на меня, обнажив острые мелкие зубы.

— Хочешь покажу, как я сейфы вскрываю? — прошипела она.

— То есть на контакт с следствием идти не желаете? — уточнила я. — И крепче взялась за меркабу.

Она не давала мне информации.

— Сделайте шаг в сторону и не портьте мне вид на жизнь! — сказала вторая дама на ковре.

Апельсинами запахло сильнее. Змея поползла в сторону кресла в тени.

— Уходи девочка, — сказали мне из тёмного угла. — Пока мы добрые.

— Я уйду, но вы же понимаете, что будет дальше?

— Идите уже до Привоза и купите себе петуха, пускай он вам крутит голову, а не мы! — высказался лысый мужик за столом, с виду очень похожий на отца русской демократии.

Посчитав, что беседу продолжать бессмысленно, я ретировалась, плотно закрыв за собой дверь.

Я посмотрела на Лешего, он едва заметно мне кивнул, так передав ему информацию, он считывал её с глаз, я выдохнула. Он запоминал всё, и внешность, и интонации. Потом вносил записи в дела. Память у него была феноменальная. Вот что значит, чистая жизнь на природе.

Я была вне себя от ярости. Я знала, что деньги у них. И та с рыбьими глазами, была там. Но что я могла сделать?

Я всё рассказала Андрееву в красках.

Андреев сказал будем брать. Вызвал бригаду, позвонив из отдела милиции. Через четверть час подъехали три машины. Десяток солдат с винтовками и молодые люди в форме милиционеров, перекрыли выходы.

Андреев, Егор и Кекс, за ними вооружённые люди пошли на верх, я осталась сидеть в машине. Стояла абсолютная тишина, только где-то завывал пёс и ему вторил другой.

Я ждала развязки, но её всё не было, ни шума ни выстрелов, ни криков. Меркаба была тиха и спокойна. Я тоже не волновалась, но было явно что-то не так.

Через десять минут все спустились. Андреев сел ко мне в машину, Леший за руль, Кекс рядом с ним, и мы поехали.

— Нет там никого. Ни женщин, ни змеи, никого. Только запах апельсинов, — сердито ругнулся чекист.

— Испарились, — довершил картину Кекс.

Мне вдруг стало холодно, необъяснимо тоскливо и холодно, ни с того ни сего. Это был как зов.

Я взялась на амулет, и мысленно попросила его показать мне что же произошло, как банде удалось уйти. Мне стало ещё холоднее, меня забила дрожь, точно лихорадило. У Андреева в глазах нарисовался испуг, и он крепко обнял меня, спрашивая, что происходит. Я пока не видела, не понимала.

Но вот-вот, и туман накрыл моё сознание, и я словно провалилась в сон наяву. Я увидела, как банда засуетилась, только я вышла за порог. И женщина с апельсинами, лица которой я так и не разглядела, что-то влила им в бокалы и рюмки. Выпив содержимое, они стали исчезать в сумраке, сумрак их поглотил полностью, и они вроде ушли, а вроде и остались, но их не было.

Я вынырнула из видения, и через минуту лихорадка отступила. Рассказав всё напарникам, я смогла расслабиться. Мы уже домчали до Варшавского.

— А ведь я чувствовал, что они там, — сказал Леший.

— Да, да, — пискнул Кекс, — он как сумасшедший водил огнём туда-сюда, я думал он имя своё хочет в воздухе написать.

— Ни улик, не денег, пошёл я на ковёр к Чухнову, — подвёл итог Андреев.

— Я с тобой, — сказала я, хотя предполагала ничего хорошего нас там не ждёт.

Конечно, Чухнов ругался, махал газетой, почти топотал ногами, брызгал слюной.

— Две сберкассы! Целый отряд подняли, лешего применили, а они исчезли? Сквозь землю что ли провалились?

— Он не провалились, — ответила я, — они ушли в сумрак.

— А деньги?

— Мы найдём, — сказал Андреев, — и банду тоже.

Чухнов стал красный, как рак. Пива бы ему, нервишки подлечить. Он швырнул газету и вышел, хлопнув дверью, посыпалась извёстка со стен. Мы остались вдвоём.

— Что будем делать? — спросила я.

— Ждать, и следить. Мы должны быть готовы, когда они снова объявятся.

Мы решили установить слежку за квартирой, в количестве одного следопыта.

— Мы устроим засаду, на следующей сберкассе, — очень уверенно и самонадеянно с моей точки зрения сказал чекист.

Конечно же мы вынуждены все были положиться на Кекса.

— Красивое у тебя платье, — сказал вдруг Андреев, когда мы ехали домой на Моховую — Особенно когда золотится.

Я посмотрела на подол, платье отливало уютом и золотом, тихой радостью.

Глава 11. Маг. Февраль 1924 год, Ленинград.

Прошло два дня, заполненных текучкой, магическими и бытовыми неразберихами. О банде из Одессы не было ничего слышно. Она словно сквозь землю провалилась, хотя мы то знали, что в сумрак.

Утром третьего дня в отделе на Варшавском я вдруг почувствовала, что мне чего-то не хватает. Чего-то очень привычного и повседневного, постоянно мозолившего глаза. Зашла к Андрееву, он сидел за рабочим столом и что-то писал.

— А куда Кекс пропал? Все время под ногами крутится, а тут второй день ни слуху, ни духу? — спросила я его.

— С заданием к околоточным отправил, чтобы разузнал, как банду из сумрака выковырять, и с ним неприятность приключилась. Пойдем, сама увидишь, — сказал он.

Мы вышли из кабинета и отправились вперед по длинному коридору, потом поднялись по лестнице этажом выше и оказались возле дверей с красноречивой табличкой «ВЫТРЕЗВИТЕЛЬ».

Андреев толкнул дверь, и мы вошли. В предбаннике за рабочим столом сидел молодой милиционер и что-то рассматривал через лупу. При виде нас он вскочил, вытянулся по струнке и доложил:

— Все спокойно. Без особых происшествий.

— Совсем спокойно? — удивился Андреев.

— Ну, как сказать, — замялся молодой человек. — Венечка на вашего Кекса жалуется. Жить ему мешает, песни пискляво горланит без конца.

— Понятно, опять за старое.

Милиционер взял со стола ключи, подошел к железной двери и отпер ее. И сразу же услышали тонкий писклявый голос, выводящий рулады:

Крутится, вертится шар голубой,

Крутится, вертится над головой,

Крутится, вертится, хочет упасть,

Кавалер барышню хочет украсть

На нарах сидел наш Кекс, сложив ноги в позе лотоса и упершись руками в коленки, и распевал. На соседних нарах сидел неопрятного вида мужчина с красными глазами. При виде нас он вскочил, бросился на решетку, вцепился в нее и запричитал.

— Граждане начальники, заберите его от меня. Христом богом прошу. Ну сил уже нет. Мочи никакой. Всю душу вывернул своим блеяньем.

Кекс обвел нас мутным взглядом, смолк на мгновение и тут же грянул новую песню:

Алеша, ша Бери на полтона ниже Брось арапа заправлять — эх-мать И подсаживайся ближе За Одессу-маму вспоминать

— Давно поет? — спросил Андреев.

— Без продыху. С ночи как привели подселенца ентого, не затыкался больше чем на пару минут, — слезливо доложил Венечка.

— Песни только подобного репертуара исполняет? — строго спросил Андреев.

— Да одни блатные песни шпарит. Тошнит уже от них.

— Чего это с ним? — удивленно спросила я.

— Околоточные напоили октябрьским элем. Последний бочонок допивают гады. Они его, когда варят, туда всякие мушки и жучки магические падают. Кекс у нас алкоголь плохо переносит, особенно магический. Как выпьет на пение тянет, долгоиграющее. Это еще легкий вариант опьянения. До тяжелой стадии вроде не дошел.

Кекс посмотрел на Андреева хитрющим взглядом, подмигнул мне и затянул грозно:

Боже, Царя Храни…

— Ан нет, дошел-таки, зараза. Сушите весла, — сказал огорченно Андреев.

Кекс допел гимн царской России до конца и снова умолк, видно собираясь с мыслями. Через минуту он вновь запел неожиданное:

Белые розы, белые розы — беззащитны шипы.

Что с ними сделал снег и морозы, лёд витрин голубых?

— Это что-то новенькое. Раньше он такое не исполнял, — удивился Андреев.

А уж как я удивилась. Кекс пел песню, которой в этом времени никак не могло быть. Откуда он ее знает? Где услышал? И еще исполняет так похоже на оригинал. Что ж это такое?

Я взяла Андреева за рукав, и отвела в сторонку.

— Этой песни здесь нет и быть не может. Эта песня из моего двадцать первого века.

— Как это возможно?

— Не знаю. Но Кекс откуда-то её знает. Надо помочь ему протрезветь, и переговорить с ним.

Андреев кивнул.

— Есть у кикимор одно средство. Марфа делает, поезжай попроси.

И вдруг, взял меня за подбородок, и поцеловал. Коротко, уверенно, почти по-хозяйски. Ни единого слова. Просто поцеловал. Вот собака! Не буду с ним больше флиртовать. Сердце выскакивало, платье предательски заиграло золотом.

— Езжай, — сказал он, отпуская. — Можешь брать машину, чтоб Егор там не скучал.

На Моховой. Марфа очень кстати возилась в своей кладовой. Кикиморы отсыпались.

Она достала бутыль с яркой жидкостью, пригубила и отлила в пузырёк поменьше.

— На, держи, одна ложка и мигом ясным станет как стёклышко.

— Марфа, он песни из будущего поёт.

— Боже мой! Какая эксцентричность?! — выругалась кикимора, и снова занялась перекладыванием своих травок.

Вот всегда она так, ноль информации. Умеет держать марку. Я сунула пузырёк в карман пальто, и поехала обратно.

Кекс сидел на нарах, бледный и мокрый как мышь. Венечка глядел на него с надеждой. Но Кекс снова завыл:

Убежал я из дома Бродить по сказочным мирам.

Я прошу, забери меня, мама, С улиц городских обратно домой.

— Откройте, — сказала я.

Кекс похоже обрадовался мне, уткнулся мордахой в моё пальто.

— Маха, я не виноват. Это собаки околоточные.

— Пей, — я влила ему зелье.

Надо сказать, что я и сама его пригубила, пока ехала с Лешим обратно. Помогло мозги на место поставить после поцелуя чекиста.

Кекс закашлялся, захаркался. Глаза прояснились.

— Редкостная гадость. Тьфу ты! Передай Марфе пусть сахару что ли добавляет, -высказался наш мелкий пьянчуга.

Я принялась расспрашивать его, откуда он песни знает из будущего. Сначала молчал, мотал головой, мол ничего не знаю, не помню, что под элем творил. Мол, мало ли что в бреду привидится. Потом Андреев, сел рядом с ним. Положил руку ему на плечи, и очень ласково начал:

— Братишка, мы же с тобой не один пуд соли вместе, не канифоль мне мозги, расскажи, как есть.

Кекс молчал. Потом насупился и сказал, что расскажет всё мне лично, при закрытых дверях. В моём кабинете он рассказал, что водит дружбу с неким магом Огнеславом, который и отправлял его пару раз в будущее, по мелким поручениям.

— Можешь меня отвести к нему? — спросила я.

— Могу, — опять насупился Кекс, — но очень суров он, будь с ним вежлива.

— Я с вами, — сказал Андреев, когда мы вышли в коридор.

— Нельзя, — запищал Кекс. — Только Маху поведу.

— Доверься, — сказала я Алексею. — Всё будет как надо, я знаю.

И Кекс повёл меня тайными тропами, через подворотни, через дыры в заборах, через дворы-колодцы, где даже днём было темно и веяло отчаянием.

Мы были на Васильевском, это я знала точно! И тут мы попали в совсем необычное место, что-то меня остановило. И я попросила Кекса притормозить.

Мы проходили не просто двор-колодец, это был своеобразный световой колодец, некий архитектурный зазор между стенами, предназначенный для вентиляции и освещения.

Я вспомнила, это место из будущего. Я была тут на студенческой экскурсии. Мы стояли словно в каменном мешке, и ни на улице и не в доме, ощущение странное. Его называли двором Духов.

Кекс торопил меня:

— Маха, пошли-пошли, здесь нельзя стоять. Это место чистая чертовщина.

— Значит нам сам чёрт велел здесь задержаться, — ответила я.

— Ты Маха, не обижайся, но ты кикиморой становишься, — пошептал он и встал в уголок.

Я помнила из легенд, что духи исполняют желания тех, кто придет сюда с чистым сердцем. Я достала меркабу, и она осветила мне сумрак двора, как яркая эльфийская звезда. Это было непередаваемое ощущение восторга и восхищения, я стояла в неким экстазе, даже не представляю, что там творилось с Кексом. Душу словно вынули и прополоскали в божественном источнике, потом вставили обратно в бренную оболочку.

Меркаба осветила мне кусок стены с цифрами и чертежами, с какими-то письменами, похожими на масонский код с архитектурными элементами.

— Он здесь живёт? — спросила я.

Кекса знатно прополоскало, глаза как блюдца, рот открыт. Может ему душу не вернули? Я коснулась меркабой прямо его лба. Он очнулся.

— Пошли-пошли, пошли скорее отсюда Маха, — затараторил он, и потянул меня дальше в глубь дома.

Мы поднялись по очень красивой винтовой лестнице на верхний этаж. Здесь была одна квартира. Кекс дотянулся до звонка. Дверь открыл мощный старик, словно «дух нынешнего рождества», пронеслось у меня в мыслях. Он глянул на нас сверху вниз, и засмеялся громко и ужасающе.

— Заходи, Маха, — сказал он.

В камине у него горел огонь. Длинная седая борода, простая льняная рубаха навыпуск, босые ноги. И глаза совсем не страшные, живые тёмные с всполохами.

— Огнеслав, — представил его Кекс для меня, и опять пропал в тени.

— Подойди, — сказал старик мне.

Он взмахнул рукой, и огонь в камине вспыхнул ярче.

— Ты похожа на бабку.

Он бесцеремонно меня разглядывал, как будто видел мои внутренности. Стало очень неловко.

— Зачем я здесь?

— Садись.

Сесть было не на что. Здесь было только его кресло, в котором он и пребывал. И я села на пол. Огнеслав всё молчал и молчал, смотрел на огонь.

— Зеркало я отправил тебе в будущее, — наконец заговорил он. — Обсидиан хранит память и даёт нам возможности перехода. Мать твоя, знаешь ли была, — он запнулся, — не совсем обычным человеком.

— Мама? Я не знала её.

— Она ушла, когда ты родилась. Не бросила, ушла. Потому что время пришло. Её миссия закончилась, а твоя только началась.

Он протянул свою огромную руку к огню. Пламя обняло пальцы, но не обжигало. И так мы сидели в молчании ещё какое-то время.

— Магия, Маха, она не в картах, и не в амулетах. Она, Маха, в тебе.

И вдруг он замолчал, лик его изменился, словно он в огне и в ужасе. Я вскочила:

— Огнеслав?! — заорала я. — Кекс! Что это с ним?

— История не любит правду, время не прощает, — прохрипел он.

Он начал светиться изнутри, тело пошло трещинами. Теперь Кекс заорал:

— Не трогай!

И повис у меня на ноге.

Из трещин начал вырваться огонь. Старик закричал нечеловеческим голосом, словно сгорал в атомном реакторе, пламя вспыхнуло до самого потолка и потухло.

Перед нами лежала чёрная, остывающая лава с очертаниями человека.

И тут меня накрыло, слёзы текли сами собой. Кекс тормошил меня за руку.

— Маха, он знал, знал, что так будет. Он готовился, но не знал точного момента, когда это случиться. Он мне говорил.

— Почему? — прошептала я. — Почему именно сейчас? Как же мне больно, Кекс, миленький.

Я осела на пол, и он меня обнял. Я смотрела на окаменевшее тело. Ещё минуту назад здесь был живой маг, который ждал меня неизвестно сколько времени. Мог рассказать мне о маме. А теперь только кусок каменюки.

— Кекс, — сказала я. — Отведи меня обратно, пожалуйста.

Всю дорогу мы молчали. Моё сердце не билось, мой мир опять замер. Когда мы вошли в кабинет, Андреев был тут и вскочил:

— Что произошло? Ты вся…

— Не спрашивай, — ответила я. — Пожалуйста.

Я села на диван и опять зарыдала. Моё платье было мертвенно-серым, словно пепел. Кекс забрался под стол и затих. Андреев, обнял меня за плечи и гладил по спине, пока я не успокоилась. Потом он налил чаю, поставил передо мной и положил две сушки.

— Выпей.

Совсем не хотелось, но в голове опять всплыло наставление Миадзаки, «надо есть здешнюю еду…» И я съела, и выпила. Посмотрела на Алексея с благодарность. Потом взяла сушку и наклонившись под стол спросила:

-Кекс хочешь? — Сушка тут же исчезла.

Я рассказала Алексею, про Огнеслава, что это он отправил мне зеркало, и что с ним приключилось, и что я погружаюсь в пучину отчаяния, потому что Огнеслав мог ответить на все мои вопросы, но мы по какой-то нелепости молчали с ним непростительно долго, вместо того чтобы делиться информацией.

Кекс высунул морду из-под стола.

— Огнеслав был герой, — сказал он. — Человек редкой душевной крепости, рыцарь!

Огнеслав унёс с собой все свои тайны. Я вынула часы, стрелки показывали полночь.

— Я найду правду, найду истину, Огнеслав, — произнесла я торжественно.

— А теперь спать, — сказал Андреев, — завтра будет новый день и новые мысли.

— А мне есть дико хочется, — вылез из-под стола Кекс. — Зелье это ваше антипохмельное, чтоб его, аж челюсти сводит. Покормите?

Мы с Алексеем рассмеялись и поехали на Моховую, прихватив с собой Кекса. Ночь на Моховой была непривычно шумной. Кузьма конечно же был недоволен, о чём сразу и сообщил чекисту. Ворчал и приговаривал:

— Это что же они себе позволяют, я ведь ходил уже к ним. Стучал и шваброй грозил. — Он схватил швабру и стал на батарее играть. — Уймитесь ироды! Дам по кумполу шваброй! Перестанете плясать чечётку вашу или как?!

Кузьма нас от души накормил гречневой кашей с молоком. Кекс налопался и развалился брюшком кверху. Андреев демонстративно улёгся спать и захрапел через пол минуты.

Мы с Кексом ретировались на кухню, помыли посуду, поблагодарили Кузьму за ужин, и я пообещала передать кикиморам его просьбу «уняться». Мы с Кексом пошли ко мне в опочивальню, потому как он сказал, что сегодня ему у себя дома лучше не появляться.

Кикиморы шныряли в ярких платьях туда-сюда, другие разлеглись на коврах и подушках, на коленях у добрых граждан. Марфа, увидев нас, махнула рукой, мол скройтесь, я сейчас к вам подойду. Интересно? Я это поняла только по её взмаху рукой?

— Марфа, дорогая, прости, но Кузьма там негодует. Просит, чтобы вы перестали плясать чечётку.

— Вот козёл старый, ладно. Морок на тишину у меня заканчивается, на пару раз осталось. Итак всё потратила, чтобы тишину в процессе кутежей творить. Не может разок потерпеть сатир недоделанный. Знаешь Маха, как трудно достать шерсть тибетского яка альбиноса? Вот если бы ЧК нам подсобило по своим каналам, — мягко начала стелить Марфа.

Я пообещала Марфе разузнать про эту шерсть яка альбиноса. Оказалось, что это обязательно должен быть баран, а не его жена. И мы остались с Кексом одни в моей обители. Я соорудила ему кровать, составив два стула, поделилась подушкой и покрывалом, и он стал окукливаться, делая себе норку.

— Кекс, — позвала я, — может всё-таки поделишься как тебе удаётся молниеносно перемещаться по городу?

Ответил не сразу, потом всё-таки завел рассказ. Потому что Огнеслава больше нет, а это он его научил, и сказал передать знание одному, когда его не станет. Только одному.

Кекс принял решение передать это знание своему младшему брату, когда тот подрастёт. Но суть он мне может рассказать. И вот что он мне поведал.

Огнеслав научил его складывать пространство. Кекс привёл очень понятную аналогию с платком, который складываешь, соединяя два угла. И между точками раз и нет пространства. Наверное, так его Огнеслав учил.

— Но так пройти можно не везде, надо знать где можно. И знаешь, как бывает страшно, когда не знаешь куда попадёшь? Бррр, лучше об этом не думать. Знаешь, как Огнеслав говорил, «Кто умеет складывать пространство, тот сможет сложить и время». Вот какой был, головаааа. Я мало что понимаю, но бегаю, потому что Огнеслав меня научил. Дал мне карту.

Кекс прыгнул ко мне на кровать и прикоснулся лапкой к моему лбу. Перед глазами замелькали образы, линии, узлы. Это лей-линии города, я поняла сразу. Кекс мне объяснил, где узлы можно складывать. Там где пустота ни за что нельзя.

Он убрал лапку, видение исчезло. И конечно главный принцип перехода он не может мне раскрыть, потому что он только для одного, и он уже избран.

Кекс опять деловито стал закукливаться и засопел. Я лежала и смотрела на него в свете догорающей свечи. Такой маленький, смешной и знает секретов больше, чем любой человек. Йода ленинградский наш Кекс.

Глава 12. Аномальный пожар. Март 1924 год, Ленинград.

Март в Ленинграде, как водится, тоже непрост из-за погодных условий. Но он однозначно оптимистичнее, чем жуткий февраль. С утра мороз, к обеду капель, к вечеру гололёд, и вроде ничего нового, но солнце входит в свою сильную позицию. В зону экзальтации. И витамина Д больше, а значит настроение у людей получше.

Город вдохновлялся гомоном и щебетанием птиц, не смотря на талую кашу под ногами. Ленинград испарял сырость и ждал тепла. И дождался болезный.

Сигнал поступил в ОГПУ из отдела милиции. Звонили и кричал что-то про пожар, который не горит. Андреев повесил трубку и взял меня на выезд с собой.

Выехали на машине. Я каждый раз возносила благодарности проведению, что могу пользоваться благами цивилизации во время перемен. Лешему Егору похоже такая ситуация с транспортом тоже была по душе. Он в последнее время сиял, как новенький рубль, хотя Лешим хорошее настроение в принципе не свойственно.

По пути наблюдая за городом, который жил свою привычную жизнь, я отметила некую странность. Собачья стая куда-то целенаправленно передвигались цепочкой. Кошки сидели на перекрёстках и смотрели в одну сторону. Видимо в сторону пожара.

- На пожарах дым обычно, - прокомментировал Егор, притормаживая. - А здесь только свет, и не чадит.

- Опять ваши долбанные чудеса, - выругался Андреев.

- Да, похоже чудеса теперь будут нормой, - ответила я. – Или ты намекаешь, что это из-за меня безобразия участились, из-за того, что я сюда в прошлое перешла?

Я действительно почувствовала подвох. Он сделал вид что не услышал и пошёл переговорить с свидетелями и пожарными.

Пожарные уже расчехлили рукава, но воду не включали, стояли и перекрикивались с людьми из здания и со своими через толпу. Машины милиции перекрыли движение. Люди на удивление сохраняли спокойствие.

Я вышла из машины. Жара совсем нет, ни запаха гари, ни привычного цвета пламени, когда горит дом. Огонь был белый. Иногда переливы голубого вспыхивали то тут, то там, но в общем он был белым, как свет, пляшущий в окнах всех этажей. Он лизал стены, обнимал крышу, но дом оставался прежним, или что-то всё-таки происходило. Мне пока было не понятно.

Андреев подошёл к пожарному капитану.

- Долго стоит?

- Третий час, - капитан выругался. - Ничего не горит, хоть бы углы обуглились. Видали? Саботаж чистой воды! Это ж не служба, а канитель господня! Стоим как чучела гороховые!

- Тушить пробовали?

- Вода не берёт, песок тоже. Может святой водой окропить? – выдал идею капитан.

Из дверей вышел мужчина в стильном пальто, пересёк тротуар, сел на скамейку и закурил.

- Не даёт дома прикурить это пламя, никак спички не зажигались, а тут раз и пожалуйста, - прокомментировал он своё дефиле.

Я обратилась к меркабе. Она сияла таким же светом, как и пожар, с голубыми переливами. Опасности я не чувствовала.

- Я пошла, - сказала я Андрееву.

- Риск благородное дело, - схохмил Леший.

- Иди, я буду здесь, если что из окон кричи, будем ловить, – поддержал меня чекист. Осторожный как кот, подумала я. Да, такого мужчину на свадьбу будет раскрутить трудно.

Я зашла внутрь. Огонь расступался под моими шагами. Это было восхитительно и страшно одновременно. Пахло надеждой и радостью, как и в тот раз у пруда. Это была чистая, совершенная магия с ароматом непоколебимой надежды.

Я помахала Андрееву из окна второго этажа и спустилась обратно.

- Это настоящее волшебство. Это огонь надежды. Надежды что всё будет хорошо. Он словно омывает весь дом и всех, кто в нём. Тебе надо зайти, ощутить на себе, и тебе тоже, – сказала я, поворачиваясь к Лешему.

И тут начался исход. Крысы, мыши, тараканы полезли из всех щелей. В голове пронеслась не хорошая аналогия с тонущим кораблём.

Я прикоснулась к амулету. Он был тих и светел. Карта из кармана. Двойка мечей.

Видно, живность не выносит уровня магии. Кошки и собаки давно уже ретировались и сидели поодаль.

И тут кто-то заорал:

- Вижу, всё вижу! Без пенсне!

Мужчина с третьего этажа высунулся в окно, решив поделиться радостью со всем миром.

Егор разговаривал с каким-то старичком, в поношенном сюртуке.

- Святой огонь, - пересказал нам Леший. - Является раз в сотню лет, а то и раз в двести, когда особо надобно миру. Всякий входящий обновляется.

- Чем, добрый человек? - спросила я старичка. - Чем обновляется?

- Всяк по-разному, барышня. Кто душой, кто телом, а кто и кошельком. В прошлый раз один ростовщик вышел с новой совестью. Дело оставил, долги списал. Пол города тогда ликовало, неделю праздновали. Это мне ещё мой прадед рассказывал.

- Так что ж ты здесь стоишь старый, иди окунись в благополучие, - съёрничал чекист.

- А совесть куда деть? - Спросил старичок грустно, - пожил я, дел своих наворотил, буду отвечать по всем правилам.

Мне стало жаль старичка, но я гордилась. Гордилась им, гордилась людьми старого поколения, гордилась собой, что живу в этом городе и это было очень вдохновенно.

- Посмотри на животных, - сказала я Алексею. - Они ушли. Ещё вот только что сидели и ушли. Даже голубей не видно.

- Видно понимают, что это огонь не для них.

И тут на наших глазах из подворотни выскочила крыса, серая, огромная с грязной слипшейся шерстью, облезлым и похоже сломанным хвостом. Она промчалась прямо мимо наших ног и юркнула в дом.

- Вот дура, - высказался Егор. – Лопнет же от святого огня.

Крыса выскочила через минуту. Лоснящаяся, с новым хвостом и с крысёнком в зубах. Она его куда-то снесла, и ещё три раза возвращалась за отпрысками.

- Ну ладно, не дура, а мать героиня, - извинился Леший.

- Бывает, - сказал старик в сюртуке. – Как-то мышь вышла с головой льва. Кошмар что было.

- Ладно старик, хватит байки рассказывать, как это мышь может удержать голову льва? - спросил молодой пожарный, который стоял рядом и делал «ушки на макушке».

- А вот так вот, Фома не верующий, - ответил старик. – Тебе этот огонь не поможет, даже не пытайся.

Через час мы были уже на втором вызове. Возгорание в Михайловском саду у Спаса на крови. Толпились люди, показывая на яркое зарево. Сад был ещё не оцеплен. Пожарные стояли словно статуи, рукава безжизненно валялись на земле. Огонь висел в воздухе, ровное спокойное пламя не касалось ни земли, ни деревьев, ни кустов. Около десяти метров в диаметре. Белое и прекрасное, словно ангелы вот-вот запоют.

- Опять чертовщина? Мать твою, это же чистый криминал под носом у пролетариата, - выругался чекист. - Воздух полыхает.

Мы подошли к огненному пятну. Я прикоснулась к пламени, ничего не произошло. И тут из огненного марева, начали выходили люди.

Женщина в пышном платье с веером, мужчина в мундире наполеоновского солдата, дети в нарядах мушкетёров. Их тут же стали задерживать милиционеры и учинять допрос, мол кто такие, почему из огня?

Оказалось, что это обычное гуляющее семейство. Оно было здесь, когда огонь внезапно появился. Дети вбежали в него. Родители кинулись за ними, и вот спустя несколько минут они просто появились словно из ниоткуда.

Где они были, что с ними было, они не могли ответить. Мол они просто вошли и вышли. Почему они в исторических одеждах они тоже не смогли объяснить.

- Если войдём, можем не вернуться, - сказал Андреев, чувствуя мой авантюрный настрой.

– Или вообще вернёмся не в своё время, – продолжал он подкидывать почему «нет».

- Значит рискнем? - спросила я. Эх, подумать бы мне в этот момент…

Он усмехнулся и шагнул первым. Я за ним, сжимая меркабу в руке. Буквально через мгновение мы вышли с другой стороны.

Вокруг уже стояло плотное оцепление. Я посмотрела на Алексея. Он был очень смешной, в кожаной индейской одежде, с перьями на голове и томагавком на перевес. Я же была в рубище, босая и лохматая, в руках у меня был шаманский бубен. Хорошо нас Леший сразу признал, а то объяснялись бы мы в отделении до завтра.

- В библиотеке, я где-то читала, что такие порталы закрываются сами. Или нужна некая жертва.

- Что за жертва? – спросил Андреев.

- Не знаю, там не было этого написано.

- Поехали, - сказал Андреев. - Подумаем на Варшавском. Шум поездов помогает мне думать.

- Я не могу, - сказала я. - Потеряла своё пальто и платье от Софи. Мне надо их вернуть.

Не знаю, что со мной приключилось. Но я стала входить и выходить из огня, раз за разом обновляя одежды. Это было феерично. Люди за оцеплением каждый раз взрывались возгласами, но мне совсем было некогда себя оценивать. Мне нужно было моё пальто.

Я прыгала и прыгала в портал, и молила. Верни мне моё пальто. Платье тоже было жалко, но ведь София ещё сможет сшить мне. А пальто я уже не смогу вернуть, мне его дал портал, присланный Огнедаром.

Не знаю сколько я ходила туда-сюда, но в какой-то момент Алексей меня схватил за руку и отвёл от огня.

- Дурочка, ну что ты делаешь, остановись. Ты себя что ли в жертву хочешь принести?

Он держал меня крепко, двумя руками за мои запястья, как железными наручниками.

И я остановилась.

Мы ехали на Варшавский в тишине. Тут я и разглядела в чём была, выйдя последний раз и портала. В шкурах неведомого мне зверья. Господи, спасибо что все места хоть прикрыты, возблагодарила я тогда. А мой амулет, который я сжимала в потной ладошке уже молчал.

Хорошо, что его не забрал портал. Думаю меркаба неотъемлемая часть меня, поэтому и остался со мной.

А часы!? Ох, часы я сегодня забыла дома. Отлегло, но адреналин выброшен.

На Варшавском, мне выдали форму. Но я коротко и ясно дала понять, что ходить в ней не намерена, хоть в подвалы их любимые пусть на цепи сажают.

Андреев отчитался перед Чухновым. Чухнов опять топотал и скрежетал. Отправил Алексея писать отчёт. Ну а мне оставалось только жалеть его и ехать домой.

Я как обычно сначала зашла к Кузьме.

- Опять эти пожары, - сказал он. – Магия прорывается. Это всё власть нонешняя. Раньше всё было понятно, а теперь что? Последний раз в девятьсот седьмом пожарище подобный был. Не помню, что горело, только бабочки из него летели разноцветные. Целый месяц город в бабочки был украшен. А потом эти бабочки детишек наплодили и пожрали всю зелень. Спасу с них не было.

Наряд мой форменный Кузьма не оценил, сделал вид, что не заметил. Зато кикиморы позеленели, когда я вошла. Реально позеленели, цветом кожи. Потом очухались и долго хихикали надо мной.

Я всё рассказала Марфе, и она с каким-то странным выражением на лице открыла свой шкаф. Мол – «вот не напасёшься с тобой кружевоф французских». И бросила в меня одеждой.

Я извинилась, сказала, что обязательно что-нибудь сошью для неё, когда буду в мастерской у Софи. Платье мне досталось то самое, в которое меня одел Кузьма в первый день в новом мире. Оно было чистым, выглаженным и пахло цветами мимозы.

Пальто, которое она мне дала, очень напоминало моё утраченное, с каракулем, но новое было с простыми деревянными пуговицами. И кстати, оно лучше подходило мне по размеру чем пальто перехода.

Я себя успокаивала, что всё что не делается, всё к лучшему. Но банка помощи теперь у меня не было.

Ночью я не спала, опять караулила двор, там было родильное отделение. Нет, слава богу не с роженицами, а с младенцами. Как же они плакали и кричали, сердце кровью обливалось. Но похоже это никому не мешало, никто не ругался и не швырял ничего из окон.

Я начала подозревать себя. Не моя ли головушка страдает. И спросила кикимору Эльзбет, которая пришла ко мне посплетничать и чаю вместе выпить, что она видит во дворе?

Он сказала, что видит противных человеческих детёнышей, и кто бы их успокоил, орут как будто силы не надо экономить. Мол впереди целая жизнь. И попросила плотнее закрыть окно.

Когда я спросила отчего так, она просто махнула рукой и сказала, это всё тонкие сущности, эманации человеческих жизней, страхов, надежд и тревог. Все они собираются, копятся в течении дня, а потом выплёскиваются в этот замкнутый, непроходной двор.

Эльзбет была, в сущности, доброй кикиморой, но со своей злыдной изюминкой. Как она сама себя охарактеризовала. Мол за этой изюминкой и ходят к ней посетители.

Где-то в ночи и Кекс ко мне зашёл, принёс весть. Завтра искать будем Щелкунчика, писаку дерзкого. Андреев просил передать, если я не сплю. Этот писака щёлкает врагов пролетариата, как орешки. Понятное дело псевдоним.

- А кто он, по-твоему? – спросила я Кекса.

- Я хоть и под каждым забором, и в каждой дыре, но всё-таки не вездесущ. – И откланялся.

Утром Ленинград проснулся с новыми заголовками:

«Нечисть разбушевалась!»

«Магия вышла из-под контроля!»

«Пожар, который не горит — знак свыше?»

Подпись автора. Ну конечно Щелкунчик. В заметках писали, что нечисть прорывается из подземелий, существа мстят за угнетения, а ОГПУ чаи распивает.

Чухнов швырнул газетой в нас.

- Читали? - рявкнул он. - ОГПУ бездействует! А кто будет действовать? Я? У меня штат, три человека с половиной.

- Половина, это я? - спросил Кекс, выглядывая из-за шторы.

- Молчать! Тебя вообще не считал. - Чухнов стукнул кулаком. - Сверху звонят. Требуют объяснений. Я говорю, магия. А мне - не может быть, магия искоренена, - он выдохнул. - Как продвигается следствие по одесской банде?

Кекс вынырнул уже из-под стола:

- Наблюдение ведётся, движения не замечено, источники пока молчат.

- Кто такой Щелкунчик? - продолжал Чухнов.

- Подпольный псевдоним, - сказал Андреев. – Появляется раз в неделю. Пишет про нечисть очень точно. Я подозреваю, что свой человек в ОГПУ.

Чухнов посмотрел уничтожающим взглядом на Андреева.

- Вечером с полным докладом ко мне, о проделанной работе, по всем пунктам вышеупомянутым. – И громко вышел. Штукатурка сдержалась.

- Кекс, - позвала я. – Найдёшь нам Щелкунчика?

- Найду, - пискнул он. - Только время нужно, и сушки.

- Будут тебе сушки, – сказал Андреев.

- И шерсть яка альбиноса тибетского, барана, не самки, – опомнилась я.- Марфа просит найти по твоим каналам. А то будет нам там с кикиморами «вертеп и орлянка с советской властью», доведут до греха. Кекс и ты если знаешь у кого спросить, помоги. Кузьма там на грани уже.

Андреев дал мне выходной до вечера, сказал, что с Щелкунчиком сам разберётся. Но к семи чтобы я была в отделе, будем сводить концы по разведке и планировать в согласии с вечерними итогами. Ишь какой начальник!

Мартовский ветер снова дул в лицо. Кекс убежал, а леший уехал на техосмотр и заправку. Пришлось ловить извозчика.

- На Фонтанку к Семеновской церкви, - сказала я, усаживаясь в пролётку.

Сегодня, сейчас я решила поставить точку в скользких инсинуациях Елисея. Он открыл дверь в расстёгнутой рубашке, без жилета, в ботинках на босу ногу.

- Маха, - сказал он, как будто не удивившись моему приходу. - А я думал, не увижу тебя сегодня.

- Я ненадолго, – ответила я.

- Присаживайся, - сказал он, указывая на диван.

Конечно же я села на стул. Он ждал, и не торопил.

- Елисей, - начала я, - ты умный человек. Ты видишь больше, чем любой другой мужчина и многое понимаешь. Поэтому и меня должен понять.

- Что понять? - спросил он спокойно.

- Что между нами ничего не может быть.

Он не отвёл взгляда, но хмыкнул как-то зло. Конечно же, я задела его эго.

- Я вижу, что ты смотришь на него так, как не смотришь на меня. И он на тебя тоже. Только он дурак, потому что молчит, он так и будет молчать, пока не будет поздно.

Тоже мне психолог по отношениям нашёлся.

- Не все умеют говорить о любви.

Елисей присел на корточки у моих ног, взял мою руку и поцеловал.

- Я приглашал тебя в синематограф, и на прогулки не потому, что надеялся на что-то. Я думал, что тебе будет полезно отвлечься. Посмотреть на движущиеся картинки, съесть мороженого, забыть хоть на время о Резонаторе и Мутафовой.

- Ты очень добрый, - ответила я. Хотя я в это не особо верила. Но в разговорах с мужчинами иначе никак, особенно когда даёшь им отставку. - И я ценю это, но я не могу тебе дать то, что ты хочешь. Даже на время.

- Я идиот, влюбиться в девушку из будущего, это диагноз. – Он резко встал и отвернулся к окну. - Окуляр мой, всевидящее око. Он тебя пугает?

- Нет. Прости меня.

- Но я не могу запретить моему сердцу жить и любить. Я не отступлюсь Маха.

Он заключил меня в объятия и сковал мои губы поцелуем. Я старалась не отвечать и быть как глыба льда, куском айсберга, но он был неумолим. И я не оттолкнула его. Наконец он освободил меня.

- Маха, я буду звать тебя в кино, я буду писать тебе любовные записки. Пожалуй, я не буду ждать у твоей парадной, но всё остальное я буду, буду и ещё раз буду.

Я не нашлась что ответить. Я была как кисейная барышня, уже почти в обмороке. Он снова взял мою руку, прикоснулся губами. И отпустил. Открыл мне дверь в неизвестность и в ледяной ветер с залива.

Господи, святые угодники! Что я наделала? Стало ещё хуже. Может мне сосватать ему кикимору из наших. Некоторые спят и видят себя супругой с детишками. Я посмотрела на часы, была ещё уйма времени до семи. Прочитала надпись: «я рядом», и на душе потеплело. Поеду к Софи, спрошу у неё совета. Она ведь мастер ухажёров отшивать.

Глава 13. Кикиморы. Март 1924 год, Ленинград.

Извозчик спросил:

— Какую сторону править барышня?

Я ответила:

— К ателье мадам Софи.

Извозчики того времени знали город как свои пять пальцев. Им и адрес называть не надо было.

Софи чем-то была ужасно занята, но, увидев моё лицо, сказала зайти и подождать. Меня всё ещё колотило.

Аромат ванили и звуки ателье, все эти шуршание тканью, звук швейной машины, звук режущих ножниц по ткани стали меня убаюкивать. И к тому времени как Софи освободилась я уже была более-менее спокойна.

Софи отпустила помощницу домой пораньше и предложила мне шоколаду. Я сама от себя не ожидая, спросила нет ли коньяку или чего покрепче шоколада. Софи всплеснула руками:

— Ну конечно есть дорогая. Портвейн будешь?

— Да, спасибо.

Она спустила шторы ателье, налила нам портвейна в изысканный хрусталь и села напротив меня.

— Выкладывай.

— Елисей, лихо бед моих, — начала я. — Он меня поцеловал, по-настоящему, а я не оттолкнула. А потом он сказал, что не отступится, и не отпустит ни за что. А ты понимаешь каким он может быть жутким? Я ведь пришла к нему с просьбой не рассчитывать на большее чем дружба и общение коллег, и перестать строчит мне записки и приглашения.

— А ты что?

— Я всё сказала прямо, что между нами ничего не может быть. Он не поверил, говорит мол, глаз его всё видит.

— А ты сама веришь?

Я молчала, портвейн уже согревал меня изнутри. Софи порезала грушу, и мы сидели ещё несколько минут молча. Потом она встала и запустила пластинку с её любимым салонным танго.

— Софи, — сказала я наконец. — Думаю Марфа может сделать отворот. Пару капель в чай или вино, и он меня забудет. Что ты думаешь? Карма простит? Я ведь думаю нет, это же воздействие на свободу воли. И это может быть зачтено в минус.

— А не грех врать себе? — воскликнула Софи. — И ты не врёшь, ты просто ещё не определилась. Чекист или одноглазый?

— Ты права, у нас с Алексеем миссия, и я чувствую себя спокойно и уверено, когда он рядом. А Елисей жуткий и одновременно притягательный, как тут определиться.

— Вот парнишка и видит своим окуляром, что у него есть шанс. Так что дорогая, дело в тебе.

— Алексей, я выбираю Алексея.

— Тогда сделать отворот будет правильным решением. Ты защитишь и себя, и его от ненужной боли. А чем дольше он будет надеяться, тем сильнее будет его решимость, сама понимаешь милая.

— А если я дам Елисею шанс?

— Маха! Милая моя. Не будь дурой. Какой такой шанс? Этот твой шанс чистой воды фантики от конфет. Одно нелепое движение, и ты у разбитого корыта. Держись за того, кто рядом, пока фортуна не показала тебе спину. В Ленинграде нынче ценят хватку, а не девичьи терзания!

Я поставила рюмку, посмотрела на свои руки, такие забытые и не узнаваемые. Они были словно не моими, видимо это меня добило. И я вывалила Софи, что платье потеряла, и пальто, и карты, и расплакалась.

Вот карты могли бы мне сейчас помочь, дать намёк, придать уверенности. В общем закончили мы на том, что «время расставит всё по местам и предпринимать сейчас что-либо, заблаговременно, резону нет» подытожила Софи. А карты она мне сама разложит в следующий раз, когда мы с ней увидимся.

Обняв меня на прощание Софи крепко поцеловала меня в губы. Я поцеловала в ответ и вышла из тепла, снова в колючий ветер.

На Большой Конюшенной уже зажигались фонари. Мне надо было торопиться в отдел на Варшавский, и я приехала чётко к семи.

В кабинете Андреева было накурено. Он сидел, зарывшись в бумаги. Кекс пристроился на подоконнике, выстраивал крошки в один идеальный ряд. Чухнов стоял у карты, курил.

— Явились, — сказал он не особо приветливо и пристально на меня посмотрел.

Я посмотрела на часы, было без одной минуты семь. Бесят вот необоснованные претензии.

Я села. Андреев кивнул коротко, как всегда, но и этого мне было достаточно чтобы ощутить себя уверено. И мне показалось, что в его глазах мелькнула теплая искорка.

— Докладывай, — приказал Чухнов.

— По одесситам, — начал Андреев. — Затихорились. В квартире на Петроградской пусто. Соседи говорят, съехали. Но видели их на Сенной, продукты закупали. И на Петроградской тоже в лавке опознали женщину с рыбьими глазами, появлялась в мясной лавке, брала большие куски. Готовятся к чему-то.

— Русалку надо ведь кормить, — вставила я свои пять копеек.

— Запасы делают, значит здесь ещё.

— Слежку организовали?

— Да, Егор на машине на Сенной, чуйка у него что надо, не упустит. Думаю, и Кекса туда подключить.

Чухнов повернулся к Кексу.

— А у тебя что?

— Статьи Щелкунчика, — Кекс встал на подоконнике, выпрямился и стал вещать. — Приносят в редакции без подписи, за плату наличными. Я прочухал, шкет с Сенной носит. От кого получает не сказал. Человек в чёрном, на дорогой машине, пахнет дорогим одеколоном и кожей.

— У кого в городе есть автомобили? — спросил Андреев.

— У партийных, — ответил Чухнов. — У ЧК, у нэпманов, у Мутафовой.

— У Мутафовой чёрный «рено», — добавила я. И чего это мне не молчалось? Неужели Мутафова Щелкунчик?

— Проверим, — отрезал Чухнов.

Андреев принял решение ехать завтра на квартиру к Огнеславу разобрать вещи, бумаги, искать зацепки к Резонатору. Кекса отправят в подмогу Лешему на Сенную.

Кекс кивнул, сгрёб крошки в карман жилетки и откланялся.

— Ты сегодня какая-то не такая, — сказал Алексей, когда мы спускались чтобы ехать на Моховую.

— Устала, — ответила я, не поднимая глаз.

— Врёшь.

Ну конечно мистер очевидность, в глаза не смотрю. Сказала, что мы с Софи выпили портвейну, поэтому такая. Он взял меня за руку и сжал пальцы.

— Если что не так, скажи.

— Угу, — кивнула я. — Всё в порядке.

Утром проснулась я от того, что Кекс прыгал по моей кровати, как на батуте.

— Вставай! — орал он. — Щелкунчик опять отличился!

— Ты почему не на Сенной?

— Бекицер мчу уже. Заскочил засвидетельствовать своё почтение и газет принёс.

— Ах, да, спасибо дорогой, целую, беги, — поблагодарила я его и поправила ему кепку.

— Прочитаешь волосы дыбом встанут, — пропищал он, выскакивая за дверь. Считать спойлером?

Я надела платье, не забыв о часах, сунула их в карман. Стала наводить марафет, и тут я застыла, стоя у зеркала с гребнем в руках. Прядь моих волос была зелёной, прям тёмно-зелёной как хвоя ели с редкими более светлыми вкраплениями. Я стала руками разбирать прядь. Они действительно были зелёными и с частицами мха.

Я выбежала в гостиную и заорала благим матом. Сбежались кикиморы, которые смогли очнуться после ночного гульбища и Марфа с ними.

— Что со мной случилось?! — орала я. — Это ваших рук дела?

Кикиморы суетились вокруг меня и не могли ничего понять, что не так. И вот вперёд вышла Марфа. Она взяла в руки прядь моих зелёных волос, и спокойно даже как-то уныло сказала:

— Чего кричишь трудовой народ будишь. Заразилась ты тиной нашей, кикиморой становишься.

— Да вы что?! Срочно лекарство мне смешайте. Это же как такое могло случиться?!

— Магии в тебе много накопилось, и по духу ты нам люба, вот тина наша родовая и взяла тебя в наш эгрегор. Смирись Маха. Лекарства нет, это изменение твоей сути. Чего тебе, собственно, переживать? Язык наш знать будешь, травами овладеешь.

— Но я же человек! Это что же я свою суть предала, человечью?

— Ничего ты не придала, просто к твоей сути наша суть присоединилась. Ты теперь суперчеловек. Походи, подумай, успокойся и сама поймёшь, что тебе это только на пользу. Такое бывает очень редко, крайне редко и это добрая весть.

Похлопала она меня по спине, и я поплелась к себе завязывать волосы и умываться.

Пока я ехала в отдел, пролистала свежую прессу.

Здесь опять всех затмил Щелкунчик:

«До какой поры нечисть будет мешать жить пролетариату? Магические твари расплодились, как мухи. Они проникают в коммуналки, высасывают энергию из граждан, мешают плановой работе. По ночам заклинания распевают, детей пугают, крыс подкармливают. Народ требует навести порядок. ОГПУ бездействует. Нужны народные дружины, облавы, учёт»

Дело плохо, если дальше так пойдёт, начнутся погромы. Дорогим одеколоном простые писаки не пахнут. Андреев предположил, что это Мутафова, и она действительно умеет давить на общественное мнение. Чухнов на удивление не сопротивлялся и сказал продолжать расследование в этом направлении.

Огневые аномалии всё ещё бушевали, и единственным на мой взгляд было правильным шагом это искать информацию в доме Огнеслава, хорошо, что ещё вчера Андреев это поставил в план. Иначе Чухнов бы начал вставлять палки в колёса.

Мы выехали на Васильевский с Андреевым на извозчике, а Леший с Кексом отправились на Сенную выслеживать банду из Одессы.

Квартира, где жил и сгорел маг, была опечатана. Для нас чекистов это была не помеха, мы сорвали пломбу и вошли. В комнате всё ещё пахло пожарищем.

Мы перебирали бумаги несколько часов. Андреев без конца чихал от древней пыли. Я откладывала интересное себе в отдельную стопку для «почитать на досуге». Избранное зачитывали в слух, если казалось оно могло связать нас с следующим шагом поисков.

Вот записи о пожарах девятьсот седьмого года. Здесь наверняка есть то, чем можно закрыть эти порталы огня. Схема подземных ходов под городом какого-то немыслимого тысяча двести седьмого года. Список магических существ, обитающих в городе, да их тут больше сотни только названий. И я нашла конверт, перевязанный бечёвкой, с сургучной печатью с символом масонов, глаз на вершине пирамиды. На конверте надпись «Махе».

Я развязала бечёвку, очень странная бумага внутри, тонкая как пергамент, сложенная пополам. Я развернула и стала читать вслух:

«Мост между мирами держится на тех, кто помнит. Всемил ждёт в Кронштадте, где небо встречается с водой. Он укажет путь к Резонатору.»

— Всемил, хранитель, как Огнеслав и моя бабушка, — сказала я задумчиво.

— Надо ехать в Кронштадт, — сказал Алексей. — Но завтра, сейчас надо отвезти бумаги в отдел и в сейф. Будем там изучать.

Я вернулась на Моховую уже к обеду. Марфа открыла мне дверь. Кикиморы гремели посудой, чего-то готовили всем сестринством. Ефросиньи видно не было, видимо внуков поехала баловать.

— Раз явилась, раздевайся и приходи. Сегодня у нас лекция по любовной магии, а я вроде как лектор. Видишь из других домов отдыха новенькие собрались, будем научать и беседы вести. Ты же теперь кикимора, окончательно, поэтому вливайся в наше болото.

— Чего? — опешила я.

— Ты хотела про отворот узнать? Вот и узнаешь.

Просторная зала «Чайной розы» была преображена. Диваны и кресла были сдвинуты по периметру. На коврах лежали и сидели мои сестрицы, с сегодняшнего дня. В центре стоял низкий китайский столик, на нём были чаши, курильницы, пучки сухих трав. Тут же стоял кальян. Уж не знаю, что они там воскуривали, явно не полынь. Свечи были кругом. В воздухе вились ароматы ладана, жасмин, лаванды.

— Садись ближе, — позвала Марфа к себе, указывая на подушку. — Да не бойся я не кусаюсь.

Пока я замешкалась, проходя между девушками.

Кикиморы всё ближе и ближе подбирались к центру, то есть ко мне и к Марфе, казалось всё подползали и подползали.

Я поджала ноги. Вокруг был полумрак. Кикиморы мне казались уже не реальными, а, как и положено мифическими.

— Любовная магия, — начала Марфа, — это не про то, как приворожить или отвадить. Это про то, как понять себя.

— Я себя понимаю, — прошептала я.

— Нет, дорогуша, — Марфа в упор посмотрела на меня. — Если бы понимала, не спрашивала бы у меня про отворот. Ты хочешь чекиста, но боишься его. Ты не хочешь одноглазого, но тебя к нему тянет или ты его жалеешь. Тебе всё равно придётся принять решение.

Я молчала, конечно, она была права. Я и сама это понимала, сама выводила людей из ступора и нерешительности, но в другом веке. А здесь во мне что-то сломалось, или наоборот оттаяло и починилось.

Кикимора зажгла курильницу, и дым потянулся вверх белый, тонкий завораживающий.

— Смотри, смотри, смотри внимательно, — убаюкивала она меня словно Каа бандерлогов. — Дыши, не спиши, ты увидишь глазами, что у тебя в сердце.

Я смотрела. Дым клубился, формировался в фигуры. Двое стоят на мосту. Женщина протягивает руку. Мужчина берёт её и подул сквозняк, или это я вздохнула. Дым стал складывать новые образы. Человек один, смотрит как будто вдаль и ждёт, но никого нет. Никто не приходит.

— Надежда лишает сил. — сказала я. — То, что я вижу та же неопределённость, моё сердце не знает, если бы знало, то и я бы знала.

— Если ты не дашь ему отворот, он зачахнет, не умрёт конечно, — подливала масла Марфа.

— Но он же не человек, он волшебное существо, в нём уйма сил и жажды магии, — не сдавалась я.

Боже! Ну что за детский сад, хорошо вести рассказ из будущего зная всё наперёд. Но в те мгновения, мне как будто душу на куски рвали.

Кикиморы запели низко, гортанно, на своём, но я их понимала. Пели они о прошлых временах, о вечной любви и вечных страданиях от этой самой любви, о бурях, которые они вынесли, но пронесли любовь чтобы передать потомкам. Эта песнь была словно заклинание, или молитва.

Марфа взяла чашу, налила в неё воды из медного тонкого кувшина.

— Отворот, это не проклятие, а освобождение его и тебя.

Она протянула чашу мне. Пить хотелось жутко. А вода так и манила, своей прозрачностью.

— Если согласна сделай глоток, — вот не люблю, когда на меня давят.

И я сделала маленький глоток, голова стала очень ясной. Вот он Алексей, его руки, его поддержка, защита, улыбка, и его бесконечное молчание. И Елисей, его страсть, его опасность, его боль и желание.

Я поставила чашу.

— Решила? Решила? Решила? — зашептали кикиморы, словно лес зашумел.

— Решила, — ответила я. — Отворота не будет. Он сам должен остыть.

— А если не остынет? — спросила незнакомая мне молоденькая кикимора из задних рядов.

— Тогда буду бить набат.

Кикиморы засмеялись, а Марфа громче всех.

— Наивная ещё, ну, как знаешь. Когда поймёшь, что нужен, завяжем с тобой узелок.

Вернувшись к себе в опочивальню, я стала читать записи Огнеслава, которые прихватила с собой. Это было поистине увлекательное чтиво, но не всегда понятное. Иногда записи велись символами. Здесь, я узнала свою баа лучше, она действительно была графиней, почти вампиров, её никогда нельзя было найти, где она обитала было не ясно. И другие маги могли связаться с ней только особым способом, заклинанием вызова. И она действительно занималась адвокатской деятельностью в сфере магии.

Конечно, я прихватила и карту подземных туннелей. Вдруг там и Резонатор. Спустя некоторое время пришёл Андреев, снял пальто, и сел рядом. С виду усталый, но добродушный.

— Ты где была? — спросил он.

— Училась любовной магии у кикимор.

— Научилась чему? Смотри, тут место сама знаешь какое, мутное.

— Что там с бандой? — увела я разговор в другую степь.

— Глухо, но сказали, что один из людей рыбьеглазой, заходил в аптеку, бинты брал. Видно ранен у них кто-то.

— Алексей, ты когда-нибудь вернёшься к инженерному делу? — спросила я.

— Когда всё это кончится, когда магия вернётся или исчезнет навсегда. Да.

— А если не кончится? — вот всегда я так. А он непрошибаемый.

Он крепко притянул меня к себе и поцеловал. Поцелуй был неприлично долгим, ну наконец –то!

— Ну и хватка, прям мёртвая петля, — сморозила я, а он, конечно, молчал, партизан чекистский. — Алексей…

— Спи, Маха. До завтра.

Он ушёл. И даже за весь день не заметил мою зелёную прядь.

Где-то в городе всё ещё полыхали магические пожары.

Во дворе играл джаз, да, да. Я не поверила своим ушам, вскочила на подоконник и открыла окно, чтобы как следует рассмотреть это чудо. Это был джаз, и там был джазист, самый настоящий чёрный джазист выписывал рулады.

Люди из других окон тоже выглядывали и слушали. Это было прекрасно и грустно одновременно.

Глава 14. Лед тронулся. Март 1924 год, Ленинград.

Утро было туманным. Город укрылся ватой, такой плотной, что дома напротив просто не существовало. Что происходило на тротуарах оставалось догадываться. Карманникам и другим неблагонадёжным жителям города было пару часов раздолья.

Кекс прибежал, когда я уже надевала пальто. Как обычно принёс газеты и сказал, что Андреев его отправил снюхаться с библиотечным подпольем и разузнать про Голема, чем занимается, с кем видится, куда ходит.

— Да он же библиотечный, сидит там безвылазно, грызёт гранит науки, и, наверное, охраняет.

— Сидит, — согласился Кекс понизив голос. — Но иногда выходит, это точно. Я его видел. А куда ходит непонятно. Вот Андреев и велел слежку организовать.

— Справишься шкет?

— А то, как же! На пушку меня берёте? — Кекс лихо надвинул кепку на самые глаза. — Я пацан мелкий, в тенёк забился, и поминай как звали. Тихий, ни вздоха, ни шороха. А уж если припечёт, бекицер, уйду, ни одна контра на своих двоих не догонит.

Выдержав паузу для большего эффекта своего хвастовства, он продолжил.

— Только вот что, подгоните баранок или сухарей маковых. Там, в книжном хранилище, серые хвосты заправляют. Подарочек бы им приподнесть.

— Эх Кекс, миленький, а как же личная харизма?

— Барышня, сегодня на голом энтузиазме далеко не уедешь.

И мы отправились на кухню к Кикиморам по сусекам поскрести.

Получив коробку недоеденного зефира, он свернул пространство, как учил Огнеслав, и исчез. А я отправилась на Варшавский вместе с картой туннелей.

Андреев к моему приходу был уже в бешенстве, он искал эту самую карту, тысяча двести седьмого года, ветхий пергамент с осыпавшимися краями. Чухнов стоял рядом, курил, но не мешал. Хотя такая возможность сделать оттяжку на подчинённых.

Когда я вынула карту и развернула её на столе, Андреева чуть Кондратий не хватил. Ну ей богу, человек в стрессовых ситуациях, сохранявший кремневое спокойствие, при потере бумаги был на гране. Как он в тот момент справился с собой, я даже не предположу.

— Садись, — сказал Андреев, не поднимая головы. — Будем изучать.

Подземные ходы тянулись под всем городом, под городом которого и в помине ещё не было, судя по дате на карте.

— В средние века район Невы был пересечением многих культур, здесь жили скандинавы, которые часто претендовали на эти территории, сталкиваясь с другими племенами. Помните, в двести сороковом в этом месте произошла Невская битва? — спросил Чухнов.

— Да, товарищ учитель, — съехидничала я.

Он и правда был учителем истории по образованию.

— Так вот, связи между шведами и новгородцами ветвились и сплетались в узлы. Кстати, об узлах, что это за узлы на карте с пометками, цифрами, символами? И вот что важно, представления о том, что территория до основания города Петром была безлюдной и сплошь болотной, это весьма упрощённый взгляд, который не раскрывает все сложности исторической картины.

— Лей-линии, — сказала я, указывая на одно из разветвлений. — Очень похоже на эти линии. И если наложить их на эту карту…

— Что? — спросил Чухнов.

Я прикрыла глаза, взялась за амулет и стала вспоминать. Попросила кальку, положила её поверх карты и стала рисовать карандашом линии, всплывающие в образах.

Карандаш просто летал по карте. Это было похоже на автоматическое письмо. Меркаба усиливала интенсивность воспоминаний. Вот линия от Варшавского до Сенной. Вот узел на Петроградской, тут сидела банда. А вот узел в Михайловском саду, где открылся пожар.

— Магические аномалии, — сказала я и остановилась. — Они образуются на пересечении лей-линий.

— А Резонатор? Где этот чёртов Резонатор?! — воскликнул Чухнов.

— Резонатор может быть в любой точке, но должно сходиться не менее четырёх линий. Это как перекрёсток основных энергий, стихий если угодно. Будем проверять все подряд. Это займёт массу времени. Давайте я попробую меркабой, как маятником определить более энергетические места.

— Но эта гипотеза может быть не верна. Те, кто строил и прятал Резонатор, не дураками были и могли удалить и замаскировать его подальше от узлов и пересечений, — высказался Андреев.

Чухнов поддержал версию Андреева. Но я всё-таки выделила два места на карте, сходу показавшие максимальное свечение. Это был Троицкий мост и Сенная, где караулил Леший и ошивался Кекс.

Мы выехали на машине Чухнова. Нашу карету оккупировал Егор. После утреннего тумана выглянуло солнце и стало пригревать замёрзших и истосковавшихся по теплу граждан. Чудные русалки выползали на лёд и на набережные, а моряки в увольнении на берегу липли к этим нимфам. Но далеко не все из них оказывались нимфами и могли за себя постоять.

Прямо на наших глазах русалка стукнула хвостом настырного ухажёра, и он полетел в ледяную воду. Но сначала стукнулся об лёд, пробил его и начал тонуть. Хорошо товарищи его связали свои бушлаты и через пару минут несчастного выловили.

Лёд ещё стоял, но было много проталин, вымытых течением, через которые проглядывала чернющаяя вода.

Мы вышли у Троицкого и спустились к воде. Я прикоснулась к амулету, и он подтвердил место силы было здесь, под толщей воды.

— Опасно, — сказал наш водитель, — лёд тонкий, критически опасно.

— Проверим, — сказал Андреев и шагнул на лёд.

Сердце моё ушло в пятки. А он шагал и шагал вперед. Шагов десять уже прошёл. Лёд трещал. Меркаба вспыхнула, и я крикнула идти назад. Он пометил место окурком и вернулся. Только тут водитель вытащил верёвку из багажника. Вот мужики, ну как так можно!

— Твоя очередь, — сказал чекист, обвязывая верёвку вокруг моей талии. — Василий, страхуй.

И дал ему конец верёвки.

Я ступила на лёд. Страха не было, но был азарт. Никогда я не выходила на лёд водоёмов Петербурга, просто потому что это не безопасно. Зачем искушать судьбу? Но прыгнуть в зеркало, как видите, мне это не помешало.

Дойдя до отметки, на меня опять опустилось видение с городом, которое мне уже снилось. Я ощутила непреодолимую чёрную боль, боль от потери ребёнка. Здесь Мутафова потеряла сына.

Тут то лёд и треснул, и я моментально ухнула в ледяную пучину с головой. В тот момент я подумала, что это конец, и воды всё-таки приговорят меня, но Андреев удержал. Он вытащил меня и впихнул в машину, снял с меня одежду, отдал свою куртку и укутал в одеяло.

Когда я переоделась и посмотрела в окно на свой след во льду, увидела, как русалка схватила голубя, который беспечно прогуливался у воды. Она отгрызла ему голову, прямо так запросто, зубами. Зрелище было совсем не жизнеутверждающем, после того как я чуть не утонула.

Пришлось ехать на Моховую переодеваться. По пути я рассказала, что видела, но о Мутафовой умолчала. Не хотела опять переживать её боль.

Он решил оставить меня дома, но я хотела быть с ним. И мы поехали на Сенную.

В те времена здесь не прогуливались барышни в шляпках. Сенная это была ночлежка: торговые люди, притоны и пересечение трамвайных путей в одном сплетении в одном большом узле. Грязища, бесконечные лужи и прошлогодний снег.

— Узел здесь, под рынком, — сказала я, глядя на карту.

Чухнов с трудом разрешил вынести карту из кабинета с условием, что вечером она будет в сейфе и зыркнул на меня очень недобро.

— Где будем искать вход? — спросил Андреев. — Единственное что приходит на ум, это подвалы под лавкой мануфактурщика. Других вариантов у меня нет.

Мы спустились в подвал через лавку торговца. Лестница была железной, винтовой, а ступени скользкими, видно давно никто не спускался. Амулет горел ровно, не дёргал меня. Мы оказались на перекрёстке с путями-дорогами в разные стороны. Меркаба потухла. Это было точно здесь, но было пусто. Пустой остов пустоты. Совсем ничего. Только точка на карте.

— Но на Троицком же было, — мистер очевидность.

— Потому что вода она хранит память и тайны, как и земля, глубоко, долго, как и женщины.

— Что? — посмотрел он на меня в недоумении.

— Вода — это стихия женской энергии, поэтому да, она хранит и сохраняет, в ней можно спрятать клад. И здесь, под землёй, тоже, но видимо Резонатор сместил свои настройки и черпает не только из космоса и магических существ. Я не стала разворачивать эту тему дальше. Он чурбан, но и человек, который спас меня.

В отделе меня ждал сюрприз. Очередь из магических существ. Тут были домовые, кикимора, кот и водяной.

Водяного хочется отметить особо. Это был не такой водяной, которого я видела у моста с квасом в растянутой тельняшке. Этот был «завидный жоних», определённо нэпман. Вместо мокрой тины на нём красовался костюм из тяжёлого английского сукна цвета невской волны, сшитый у лучшего портного на Мойке.

У меня глаз уже намётан, я много узнала от Софи. Пиджак расстёгнут, из-под него выглядывал жилет в мелкую искру и, конечно, солидное брюшко. Довершала образ умопомрачительна шляпа.

— Что это? — спросила я у Андреева.

— Товарищ Чухнов к вам направил, — пробулькал водяной.

— Твои жалобщики, принимай, Маха. А то завал будет, — сказал Андреев.

«А ведь сегодня не четверг» — пронеслось в голове.

Делать нечего. Я бодро вошла в свой кабинет и села за стол.

Первыми зашли домовые.

— Барышня, у нас пролетарское бесчинство. Соседи требуют, чтобы мы выселялись.

— На каком основании? — сейчас всё разложу по полочкам.

— Они говорят, что резерв на таких, как мы кончился. Революция, мол, всё отменила.

— Ничего не отменила. — Я написала десяток строк. — Отдайте это председателю домкома, если не поможет, вызывайте, пойду с ним разбираться.

Водяной и кикимора жаловались, что температура в их обиталище не по сезону теплая. Одному это приносит убытки. А другая старая и ей и так всё время душно, так что летом вообще помирать собралась.

Я понимала, что это связано с аномалиями, с пожарами. Сказала, что мы занимаемся проблемой и в ближайшие дни всё наладим.

Кот, оказался библиотечным духом, чернющим и уморительно занятным. Его выставили за дверь, потому что он своим мурлыканьем убаюкивал читателей. Да вот такой ещё один Баюн.

— А ты тише мурлычь, — посоветовала я.

— Как это товарищ? Я не могу перестать быть Баюном. Мой баритон, народное достояние и культурная программа для скучающего пролетариата. Ежели я начну мурчать потише, в городе окончательно всякая бессовестность перестанет спать. Я, может, единственный в этой ячейке, кто держит фасон и выдаёт ампир в условиях тотального дефицита!

Да, уж, этот котяра маг, да к тому же опасный. И в библиотеке ему точно не место.

— Слушай сюда, маэстро шерстяной, — сказала я, поправляя бумагу на столе. — И кончай тормошить хвост, пока я говорю с тобой. Кантуйся в «Чайную розу» к кикиморам. Я там живу, перед кикиморами выступлю. Публика там отдыхает. Дым коромыслом! Ты мигом в оборот пойдёшь, будешь там за культурную программу отвечать, выдавать свой вокал для солидной публики под расстегаи и Абрау-Дюрсо. Гости там денежные, за удачную сказку на чай отвалят. Всю зиму в сливках купаться будешь и отпрыски твои. Есть котятки то поди? И не надо будет хвост морозить, работа чистый театр!

— Одобряю, барышня. Ежели там сливки не разбавленные и публика с пониманием, сработаюсь!

— Жди, я закончу и пойдём вместе, — сказала я и на душе стало теплее от того, что теперь у мен будет кот.

Хоть и не совсем у меня, но под боком. Может и ко мне заскочит шерсть почесать.

На столе лежала следующая жалоба:

«У нас в стене, прямо между репродукцией „Явление Христа народу“ и графиком дежурств по мытью полов, образовалась дыра в не пойми куда. Оттуда еженощно выходит котяра размером с волка, прозрачный, как мутное стекло. Садится на плиту и требует, цитирую: „Лунного молока мне, пролетарии, да пожирнее!“. Мы ему и коровье предлагали, и козье, фыркает, и миску лапой переворачивает. Говорит, пока Луну в блюдце не надоим, он будет по ночам стены когтями скрести и пересказывать нам сны управдома с неприличными частями. Товарищ участковый, у нас от этого кота уже два жильца записались в кружок к мадам Эсфирь, и дитё малое заикаться стало. Просим принять меры для выдворения этой нечисти с кухонной территории.»

Понятно, без моего присутствия вопрос не решиться.

В кабинет вошёл Андреев. Я пожаловалась ему, что надо ехать на выезд, а машины нет. Елисей безвылазно банду сторожит.

— Он вытащил из кармана монеты и положил перед мной горкой.

— Езжай с извозчиком.

— А ты разве не поедешь со мной?

— Нет, я ищу в бумагах Огнеслава, как закрыть пожары. Пришлось специалиста из музея подключить и лингвиста. Очень много непонятных языков и символов. Так что мы работаем. Ты же эксперт, почти чёртов гений, справишься без меня.

Как же мне было лестно, и просто приятно, столько слов и в мой адрес.

Очередная коммунальная квартира, трущобы пролетариата, одним словом. Меня встретила пожилая женщина в пуховом платке.

— Из ОГПУ? — спросила она очень тихо.

Я кивнула, показала удостоверение, которое мне наконец выписали.

— Слава богу, заходите. Только тихо, спит изверг. После полуночи напился с лунной дорожки, час лизал. — Женщина всплеснула руками, — хоть бы ночку одну дал поспать, окаянный.

Она вела меня по бесконечному коридору.

— Требует, чтобы серебряным черпаком ему в миску черпали лунный свет. А откуда у нас такая роскошь. От бабушки только одна чайная ложка осталась.

Мы вошли на кухню. В стене зияла идеально круглая, чёрная дыра с мерцанием по окружности.

— Спать изволите, стало быть, — сказал я, стоя над котом. — С Лунной перебрали?

— Не ваше дело, — огрызнулся кот.

И его прозрачность пробежала волной, как у хамелеона, а он всё-таки имел шерсть чёрного цвета. Прозрачность действительно позволяла видеть сквозь него очертания паркета.

— Будем разбираться, — не давала я ему вновь уснуть.

Кот демонстративно отвернулся от меня.

— Вы чьих будете? — спросила я.

— Ничьих, я вольная птица. Плюнул я на их партбилеты.

— Что за дыра? — налегала я.

— А дыра моя, я её сделал, я её полновластный хозяин, — вальяжно протянул кот.

— В чужой стене?

— Стена общая, а я местный.

Он сел и начал глазеть на меня своими зелёными глазищами, щурясь.

— Издревле здесь святилище было, а теперь коммуналка. Я святилище покинул и пришёл сюда, проведение кошачье позвало. Одна у меня жизнь осталась барышня. Одна, понимаешь? — Он деланно всхлипну.

— А на кой-эти твои подробности снотворные?! Мы теперь не можем управдому в глаза смотреть, выдвинули новую кандидатуру. На кой он это делает поросячество такое? Спросите у него барышня.

— В подробности не будем вдаваться, — сказала я. — Кот, договоримся полюбовно?

— Давай, — Кот зевнул, во всю пасть. — Но лунное молоко для меня принципиально. Я без него страдаю.

— А если я сделаю отворот? — спросила я. — Отворот навязчивых состояний и желание к лунному молоку ослабеет.

— Не пойдёт, — Кот мявкнул с подмуркиванием. — Это магическая зависимость, у меня контракт.

— С кем?

— С тем, кто в дыре, на капище. И я должен охранять дыру, ко всему прочему.

Дело было швах. Не могла я в эту дыру лезть. Попробуем с амулетом. Я взялась за меркабу. Она мне запела, в моём уме, о магии старой уходящей, такую что не вернуть.

Магия оказывается тоже эволюционирует вместе с нами, с миром, с цивилизацией. И вот эта песня намекала мне о том, что древняя магия должна уйти, как уходит всё в подлунном мире.

Я попросила эту магию закрыть дыру. Иного пути не было. Сконцентрировала мысли в единой точке света меркабы. Напрягая все свои ментальные извилины, я представила краску из лунного света, взяла кисть, связанную из древнейшего папоротника, и закрасила дыру.

Открыла глаза, прорехи, как и не бывало. Кот лежал на полу и изображал умирающего лебедя.

— Последняя жизнь, — завывал он.

— Проведи её достойно, — отрезала я.

Женщине я сказала кормить кота всем подъездом. Пусть живет, спит в тепле, пока пакостить опять не начнёт.

— Сметаной, — провыл кот мне в след.

Извозчик меня дождался-таки.

— Свези меня к кикиморам, на Моховую, — сказала я ему. — Благодарствую, что дождались.

— Виданное ли дело, барышню бросать без транспорта в такую непогоду, — пробубнил он.

Кот! Мой кот, ждал меня тоже здесь. Не успела я и одну ногу на пролётку поставить, из стены дома вырвалось огромное чёрное нечто. Я инстинктивно отшатнулась, и тут Андреев закрыл меня собой и выстрелил. Тень завыла и развеялась как чёрный дым.

— Ты как тут? — спросила я чекиста и обняла его.

— Ты цела?

— Да. Думаю, это сущность с капища неупокоеная. Я проход закрыла, вот она мне и захотела отомстить. Как ты здесь оказался?

Здесь был и Леший.

— Егор вернулся, Кекс остался наблюдать. И я решил забрать тебя с адреса. Поехали.

В машине я прижалась к нему, не стесняясь Лешего. И, как водится, молчали. Чекисты они такие, всё в себе.

Глава 15. Залётные. Март 1924 год, Ленинград.

Утро в отделе началось с мозгового штурма. Андреев со специалистами нашли информацию о возможности закрыть магические пожары. Как и предполагалось нужна жертва от магического существа, но такого, кто связан со стихией огня. Существо действительно должно принести себя в жертву.

Но кто из всех доступных нам существ смог бы такое провернуть?

Кто мог пойти на последнюю жертву своей жизни ради спокойствия города?

Саламандры у нас не водились. Они европейское сообщество чтили, хотя могли бы потушить пламя лишь прикоснувшись к нему.

— Пожар-птица, — предложил Чухнов.

— Сомневаюсь, — ответил Андреев. — Она очень важна для тушения природных пожаров. Вряд ли можно одобрить её жертву, даже если бы она согласилась. Их всего четыре особи осталось, летают по всему миру, тушат.

Дракона мы сразу отмели как вариант. С ними лучше не связываться, пусть дрыхнут в своих пещерах. Да и не те они существа чтобы жертвовать собой.

Чухнов предложил огневиков. Мол мелкая нечисть, чего их жалеть, заставим принудительно, их и так много. Мне такой расклад не нравился. И я пригрозила, что уйду из отдела и положу свою жизнь на защиту огневиков. Чекисты посмотрели на меня почти испепеляющим взглядом:

— Странно мыслите. Бросьте эти интеллигентские слюни. Сейчас не время для гуманизма из дореволюционных книжек. Уйти из органов в наше время, да это статья дезертирство, не иначе. Вы чекист или кисейная барышня? Революции не нужны защитники «всех подряд», смотрите доиграетесь! — Чухнов мне ещё и угрожал.

— Погодите товарищ начальник, Маха дело говорит, если мы начнём невинными как дровами печь топить, то чем мы от жандармов царских отличаемся? — вступился за правду Андреев. — Маха эксперт, незаменимый сотрудник, единственная в своём роде, и она наш союзник.

— Ладно, погорячился, — попытался извиниться Чухнов.

Повисла тишина, только Кекс подшуршивал фантиками, скромно сидя на стуле у двери.

Мне на ум приходил только феникс, но где его взять в Ленинграде. Они вроде тоже где-то в Европе должны обитать? Они возрождаются из пламени, поэтому здесь шанса больше, что можно договориться с птичкой. Я сказала им о своей идее, и Андреев перечитал составленный со специалистами список существ.

— Вот, симург, — он ткнул в каракули музейного специалиста, — это феникс, я помню это существо ещё из дедовских рассказов. Но где нам их достать я не имею мыслей.

— Может зоопарк? — спросила я, — они обычно о всех животных знают в городе, потому что к ним обращаются как к специалистам по уходу. Или даже записи, учёт есть живности городской?

Андреев позвонил директору зоопарка, и действительно оказалось, что в доме с башней на Васильевском живёт пара престарелых симурга. Они под опекой нэпмана, который выкупил их у зоопарка для большего шика блеска. Это был джек-пот! Два пожара, и две птицы.

— Едем, — сказала я, накидывая пальто.

— Нет, за птицами поеду я один. Разговор с нэпманом может пойти не по плану. Я добуду птиц.

— Только не обижай их, — я с ними поговорю.

Все разошлись. Кекс побежал к Голему и серой братии. Через пару часов Андреев вернулся с огромной клеткой, накрытой плотной гардинной тканью. Я потянула за полотно, и тут всё засияло и заискрилось, но сразу как-то потухло.

Птички были жалкими на вид, перья тусклыми, не как огонь, а как тлеющие угли. Они были похожи на куриц с длинными облезлыми перьями на хвосте.

— Что же с вами делали, бедные?

Я дотянулась пальцами через прутья и погладила оперение.

— Их хорошо кормили и пылинки с них сдували, они просто старые. Гофман сразу их отдал, сказал «сплошное кровоизлияние в сердце» у него. Мол не может видеть, как птички подыхают. Даже всплакнул, когда провожал до машины.

Перья осыпались на пол, сея золотую пыль. Я взялась за меркабу, и попросила показать мне время, которое у нас оставалось до их самосожжения. Вопрос был пары недель. И тут они со мной заговорили, в мыслях, конечно. Меркаба настроила меня на их поток.

«Город нас убивает, но не печалься, и не плач мы возродимся из пепла, мы прожили долгую жизнь».

— Я понимаю, — ответила я. — Поэтому и прошу вас помочь нам закрыть пожары, нужна жертва, добровольная и смиренная. Я буду с вами и поддержу вас в переходе и встречу на этой стороне.

— Мы не хотим возвращаться сюда, мы хотим уйти в другие миры. Позволь нам.

— Я не могу вам запретить, — ответила я. — Могу только умолять и просить вас о помощи.

Птицы встали на лапки и золото осыпающегося пепла осветило кабинет. Я поняла, что они были готовы, готовы начать жизнь вновь, но не с нами, не в этом проклятом городе.

Я попрощалась с ними тут, и Алексей повёз их умирать.

Пожары ушли. Но на долго ли? Не сможем мы затыкать дыры в магическом поле до бесконечности. Надо искать Резонатор. Но не тут-то было, опять поступил вызов, похоже одесская банда проявилась.

Звонил дежурный милиционер с Лиговки. Налёт на сберкассу. Стрельбы не было, но деньги исчезли, а бандиты сквозь землю провалились. Что ж это за налёт такой?! Просто тихое ограбление.

Чухнов выслушал и махнул рукой, мол езжайте. Андреев надел пальто.

— Поехали, Маха, Кекса позови.

— Кекс на задании, — ответила я, на ходу застёгивая пуговицы. — За Големом следит.

Мы ехали, и я любовалась городом. Он оттаивал и грелся на солнышке, словно мартовский кот. С крыш вовсю текло. Люди поворачивали к солнцу лица. Всё больше магии тянулось к свету. Та мелочь, что сидела по норам зимой, теперь всё больше наводила суету, то тут, то там.

К нашему приезду оцепление уже было выставлено.

Слышался шум стрельбы. Это налетчики из выбитых окон сберкассы отстреливались по окружившим здание милиционерам. Наши ребятам стреляли редко, боялись задеть кого-то из гражданских. Стреляли из трехлинейных карабинов Мосина и наганов. На штурм не шли, опять же боялись, что могут гражданские пострадать. Ждали приказа товарищей командиров, которые не торопились его отдавать. Те же ожидали, пока мы приедем.

Нас встретил капитан Козырев, молодой безусый парень с обожженым лицом, козырнул и доложил, что все готово к поимке бандитов. Ждем, мол, только отмашки. Андреев спросил, сколько гражданских в здании. Козырев сказал, что точное количество не известно, но человек пять точно есть.

Андреев не успел отдать приказ о штурме, как стрельба внезапно стихла.

Козыре не удержался и оглянулся на сберкассу. Внезапно дверь открылась и тонкий девичий голос прокричал:

— Товарищи, не стреляйте. Бандиты сбёгли. Здесь только мы остались.

— Не стрелять! — рявкнул Козырев.

Один за другим вышли из сберкассы восемь человек посетителей и четверо сотрудников сберкассы.

Мы прошли внутрь. Снова запах, моря и апельсинов.

— Одесситы, — сказала я Андрееву. — складка пространства, техника о которой Кекс мне рассказывал.

— Кекс бы это объяснил, — буркнул чекист.

— Кекс бы сказал, что это секрет Огнеслава. Он и мне не рассказал. Думаю, у банды свой маг имеется. Очень сильный маг.

Опрос свидетелей с улицы ничего не дал. Никто ничего не видел. Только один мальчуган, лет одиннадцати, чумазый чистильщик сапог сказал, что был человек в дорогом пальто. Человек стоял у ближней подворотни и курил. Когда началась суета, спокойно ушел в сторону Николаевского. Тогда так Московский вокзал называли. Умничка! Я дала ему рубль.

— Лицо запомнил? — спросил Андреев.

— Не-а, — мальчишка шмыгнул носом. — Далеко стоял, но я примерялся подкатить к нему с табуреткой.

— Увидишь ещё его, звони в ОГПУ, — сказал чекист.

— А чего звонить-то? — Мальчуган спрятал монету. — Я сам приду. Вы, барышня, справедливая. Вас вон даже кикиморы уважают.

И тут я поняла, шкет не человек, он из болотных.

— Как зовут тебя малец? — спросила я.

— Анчутка Романов. — гордо представился чертёнок.

Я потрепала его по волосам.

— Спасибо тебе Анчутка Романов. Рада познакомиться, Маха Квятковская, — и мы пожали руки.

Свидетели из числа посетителей сберкассы и сотрудников все как один заявили, что в налете участвовали человек пять.

— Что взяли? — спросил Андреев у Козырева.

— Наличность, — ответил тот, — Тридцать тысяч рублей. Утром инкассаторы сдали.

Чухнов уже ждал нас, расхаживая у двери на улице.

— Ну?

— Одесская, — сказал Андреев. — Та же схема, тридцать тысяч увезли.

— Ищите, — Чухнов сплюнул табак. — И займитесь жалобами.

Он протянул мне бумаги. Да, уж, Резонатор, пора мне расставить приоритеты.

В душе скреблась тревога. А ведь тревога — это подавленный гнев, подавленная не выплеснутая злость, и как результат тревога, разъедающая изнутри, саморазрушение. Картина маслом.

Первая жалоба была написана каллиграфическим почерком. Бумага плотная, дорогая, видно казённая.

«Товарищ участковый, это форменное безобразие! В комнате № 6 гражданин Шацман поселил огненного сокола, Рарогом называет. Притащил из экспедиции в закордон. Мало того, что птичка сияет, что у всего дома мигрень, так она ещё вместо овса жрёт яблоки из спецраспределителя! Вчера птичка вылетела в коридор и испепелила сундук с описью имущества. Кроме того, жильцы требуют снижения платы за освещение, так как пернатая светит ярче тридцати свечей. Либо изымайте сокола в зоосад, либо пусть сдают перья в фонд индустриализации!»

Подпись, домкома — Иванов.

Моё перо скрипело, чернила ложились ровно, хотя навык в этом не дюжий нужен. И хорошо, когда есть время поупражняться.

«Гражданину Шацману: Рарог подлежат обязательной регистрации в отделе по делам магических существ. За отсутствие регистрации штраф в размере пятидесяти золотых рублей».

«Товарищу Иванову: птицу не изымать, перья не сдавать. По вопросам освещения обратиться в горсвет».

Другая жалоба была от гражданки Высоцкой.

«Пишу в состоянии крайнего нервного расстройства. Вывесила я, значит, после стирки во дворе пододеяльники и бельё жильцов. И тут, видать, ветер с Невы дунул, не иначе как с примесью колдовского газа. Бельё-то и ожило! Пододеяльники раздулись, как паруса, а кальсоны товарища критика Безуцкого строевым шагом ушли в сторону Адмиралтейского бульвара. Наволочка та вообще набросилась на кота и пыталась его задушить в объятиях! Сейчас во дворе чехарда, простыни летают. Уймите это безобразие, мне завтра заказ отдавать!».

Да, тут, конечно, смехота, но ответ написать надо.

«Гражданке Высоцкой: бельё ожило от переизбытка магии в городском воздухе. Рекомендую стирать бельё в закрытом помещении с солью, и сушить также, затворяя все выходы. Кальсоны вернутся сами, когда магия выдохнется. А может и не вернуться. С уважением эксперт по магии М. Квятковская».

Да, возможно, и я скоро начну заниматься отписками. Надо искать Резонатор.

Только я закончила, в кабинет заглянул Андреев, ну очень сердитый.

— Чаю не попьём, ещё налёт на сберкассу.

И мы поехали. Круговерть продолжалась. Когда прибыли на место, оказалось, что милиция застала грабителей, и двое не успели уйти. Их взяли, как говорят с поличным.

— Кто такие? — спросил Андреев. — Откуда?

Один мужчина с виду не молодой, но прилично одетый сразу стал выдавать информацию. Второй мальчишка совсем, в босяцком прикиде, стоял как барашек, понурив голову.

— Барыня при деньгах, поэтому в детали мы не лезем.

— А как это вы в воздухе растворяетесь?

— Она даёт штуковину эту, амулет, чиркаешь и уже в другом квартале вываливаешься.

— Где амулет? — спросила я.

Он вынул из кармана чёрный, холодный обсидиан. Конечно, магия в нём есть, но, чтобы в пространство нырнуть, мне показалось маловато форсу.

— И почему не ушли, когда прижало? — гаркнул чекист.

Ох суров он. Это я его ещё на допросах не видела.

— Чиркнули, осечка вышла.

— В отдел, по базе проверим. — скомандовал Андреев.

Конечно же на допрос я не пошла. Оказалось, что завербовали их ещё в Одессе на Молдаванке. Дали инструкции, пообещали тысячу золотых на брата за три ограбления.

— Это получается сеть порталов по городу, через банки, и сберкассы, хранилища. Но почему амулеты одноразовые, а тут получается вообще липа? — спросила я, за столом совещаний.

— Чтобы контролировать всё, и ничем не делиться, — подметил Чухнов.

Амулеты положили в сейф, как образец магии, могут пригодиться.

— Что будем делать? — спросил Андреев, когда Чухнов ушёл.

— Ждать. Будет новый налёт. Нам главное быстро реагировать, быть готовыми. Перестраховаться. Не знаю, ты должен знать, как это у вас делается.

— Так амулеты сработают и тю-тю, так и будем гоняться до твоего две тысячи двадцать шестого года.

— Не сработают, я посоветуюсь с Кузьмой, с кикиморами и, возможно, получится создать помехи, магический фон блокирующий обсидиан. Скорее всего способ есть, но вот по радиусу действия могут быть ограничения.

Андреев смотрел на меня и молчал, кажется, взвешивал слова чтобы выдать в мир.

— Маха, ты изменилась…

— И чем же?

— Не знаю.

— Ага, я волосы покрасила, — съязвила я.

— Да? Я не заметил. Но ты стала другой с того первого дня, как мы встретились. В тебе что-то изменилось.

— Ну мы все меняемся под давлением обстоятельств и окружающей жизни.

— Нет с тобой что-то произошло.

— Думаю это с тобой что-то произошло, и ты пытаешься свалить это на меня. Заставить меня оправдываться. Только в чём, я не понимаю.

Меня спас Кекс, он вежливо постучал, и я его быстренько пригласила. Андреев зыркнул на него уничтожающим взглядом.

— Слежку закончил! — пискнул он, забираясь на стул. — Голем шастает в Смольный. Стоит у окон и смотрит на город.

— Кто же его туда пускает, там же сплошная охрана? — спросила я.

— Он через стену проходит. Кирпичи расходятся и сходятся за ним. Он вообще не разговаривает ни с кем, никогда. Когда мы были у него в библиотеке, я первый раз слышал его голос. Только зыркает своими глазищами и всё.

— Да, это очень странно, по легендам они реально как мёртвые существа, как зомби.

— Кто эти зомби? — спросил Алексей.

— Зомби — это ходячие мертвецы. Мне кажется, что Голем, как машина, как функция, его включили для определённой цели и он должен её выполнить. Но вот как он с нами говорил, да ещё книги читает, это уму непостижимо.

— Я устал как те прачки на речке, — сказал Кекс. — Можно сегодня к тебе Маха? Кота вашего посмотреть?

— Иди, — сказала я. — Только тихо, кикиморам не мешай.

Через секунду он исчез. Перестал скрывать от нас свои переходы.

А я всё-таки выпросила один амулет обсидиана из сейфа для опыта, но что из этого выйдет не знала. И поехала спать.

Чёрный котяра в «Чайной розе» восседал на подушке, как царь. Вчера я ему предложила имя, египетское, с моей точки зрения очень отвечающее его сущности связиста между мирами. Он согласился. И Луксор, так его теперь звали, должен быть стать достопримечательностью чайной.

Луксор лениво повернул голову в мою сторону, посмотрел своими зелёными глазищами, и сказал «мур».

— Ты Маха молодец, — завелась Марфа, такая она энергичная к вечеру. — Будет гостям сказочка на ночь, а он ведь ещё и стихи читает, представляешь! Он мне сегодня Мандельштама читал, за копчёную рыбу. Голос что надо, заслушаешься.

— А мурлыканье? — поинтересовалась я, — ты ведь в библиотеке читателей убаюкивал.

— Мы договорились мурлыкать по расписанию, — Марфа зыркнула на Луксора. — С девяти вечера до одиннадцати сказки, до часу ночи тихий час. Потом ночная смена.

— Какая ещё ночная смена? — Кот сверкнул глазищами. — Я не подписывался.

— Крысы, мыши, сам понимаешь, — сказала Марфа. — Заговариваем, отваживаем, а то всё шастают, продуктов не напасёшься.

— Есть я их не буду, — заявил Луксор. — Я артист, а не санитар, вашего леса. Вон шушера пусть крысами занимается.

Кекс, умостившийся на кресле, навострил уши.

— Чего это, чего это ты удумал, — фыркнул он, — я следопыт на секретных заданиях, а ты мне крыс ловить?!

И обижено замолчал.

— Ладно, разберёмся. Стены не скрести и мебель тоже, выгоню, — закончила Марфа.

— Не буду, — пообещал кот, — у вас тут культурно, богемная атмосфера способствует полёту мысли. И сливки тоже по расписанию, мур.

Кикиморы галдели, наряжались, готовили угощение. Вечер в чайной начинался. Я же совершенно опустошённая пошла спать.

Двор за окном зацвёл белыми розами. Свадьбу сегодня играли в доме. Считается, что, аромат цветов, особенно роз, и шиповника привлекает добрых эльфов, духов и любовь. Вдохнув их аромат, я ушла в страну грёз и ведений.

Глава 16. Ливень. Апрель 1924 год, Ленинград.

Но не на долго, меня разбудил Алексей. Он вернулся поздно и громко постучал в дверь. Я вскочила как ошпаренная. А он как ни в чём не бывало зашёл в своей простой рубашке на выпуск и позвал меня подышать воздухом во двор.

Я удивилась, но промолчала, потому что двора то у нас и не было в доме, вернее он был, но входа туда не было. Он был гиблым замкнутым колодцем, который всё ещё цвёл розами.

Накинув пальто, я пошла за чекистом. Оружия при нём не было, и это странно, он ведь спал с наганом в обнимку.

Мы спустились на первый этаж, и он полез в окно, спрыгнул на землю и махнул мне, мол прыгай поймаю.

Да это был наш двор колодец, и тут было прекрасно. Розы источали сильнейший аромат. Многие открыли окна чтобы им наслаждаться, хотя была уже ночь и не особо то тепло.

— Чего не спится? — спросила я, глядя на квадратик звёздного неба над головой.

— Думаю, — ответил он. — О тебе Маха.

Я твёрдо решила молчать, не помогать ему в беседе. Он взял мою руку.

— Маха, я не чувствую расстояния между нами, хотя оно есть, и оно длинною в сотню лет. Теперь я чувствую только тебя.

Его стальные глаза резали по живому. Но в них была и теплота.

Он целовал меня, мягко без натиска, и я отвечала. Мне казалось, что я свечусь, стоя в этом благоухании цветов. А он был тёплым, желанным человеком, нежным и притягательным.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он, отпуская меня. — Даже если завтра меня убьют или ты вернёшься в своё время, я буду помнить и ждать.

— Ждать? — прошептала я.

— Вспышки, чуда. Ты же кристалл, и ты преломляешь свет и творишь волшебство. Я это узнал у библиотечного переводчика. Он сказал, что в арабской поэзии твоё имя означает кристалл, или кристальные чистые глаза. Вот почему ты связана с твоим амулетом, с твоим кристаллом. Вы действительно одно целое должно быть…

Он вновь поцеловал меня долго, прижимая к себе.

— Я стал бояться потерять тебя, — сказал он, провожая меня до двери комнаты. — Но я абсолютно верю в тебя, в твою силу и я буду с тобой.

Он поцеловал мои руки и ушёл.

Да что ж это такое?!

И я нырнула в постель, замёрзшая. Не понятно, как я теперь должна была уснуть. Но у меня было одно проверенное десятилетиями средство. Я представляла пару белых лебедей с голубыми глазами на пруду. Срабатывало всегда, с самого детства.

Мне как-то приснились лебеди с голубыми глазами, и я рассказала свой сон дедушке. С тех пор он, когда укладывал меня спать, желал, чтобы мне приснились лебеди с голубыми глазами. Видимо это очень глубоко отпечаталось в моей детской психике, поэтому с тех пор этот символ всегда помогал мне уснуть.

Утром в отделе я перебирала бумаги Огнеслава. Андреев принёс из архива старые газеты и списки ответственных лиц.

— Мутафова, это не её фамилия, — сказал он, разворачивая кипу бумаг. — Я проверил через картотеку лаборатории, только там мне это доступно. Скорее псевдоним, или кличка в каких-то особых кругах.

— А настоящее имя?

— Екатерина Андреевна, фамилия не известна.

— Может, она была кем-то из приближённых царя?

Это было бы занятно, подумала я.

— Да, многие скрывали фамилии. Но где взять информацию?

— Чухнов нам не помогает, обещал машины проверить и ничего. Может быть он в сговоре всё-таки с Мутафовой?

— Знаешь, Маха, есть закрытый архив в особняке на Мойке. Не знаю, как туда получить допуск, скорее всего никак, но у нас есть Кекс.

И мы снова сделали ставку на шушеру.

Сидели в машине у особняка на Мойке уже третий час. Я всерьёз стала волноваться за нашего следопыта. И тут он вернулся, когда день уже начал двигаться к вечеру. Важный и без кепки.

— Договорился. Дух, что там обитает не злой, но поболтать горазд, скучно ему, перечитал там уже всё тыщу раз. Согласился пустить, но с условием.

— С каким? — спросил чекист.

— Не брать ничего, только смотреть, и слушать. И ещё кепку затребовал, — добавил Кекс грустно.

— Ты дал понять, что очень ей дорожишь, вот он и захотел её, это же дух. Кекс миленький не расстраивайся, справим мы тебе новую панаму, — утешила я его, почесав спинку.

Андреев решил не ходить. Сказал, что надо снаружи дежурить. Мы были без Лешего сегодня.

Я пошла с Кексом. Он бежал впереди, указывал дорогу. Особняк вонял так, что мне кажется волоски на хребте встали дыбом, ещё чуток и слёзы потекут. Я зажала нос.

На лестнице нас встретил сгусток чужой памяти, призрак, или точнее сказать тень, уже не было понятно чья эта тень. Он видимо ощутил мои эмоции по поводу ароматов его обиталища и отозвался эхом.

— Этот запах помог создать империю! Нечего нос воротить барышня. Эта вонь, вонь истинных завоевателей!

Я разжала пальцы на носу, чтобы не оскорблять приведение, и поняла, это не особняк пах, а призрак источал этот аромат тлена и гниющего помойного ведра.

— Ты явилась, — проэхала тень.

Её голос не был похож ни на что, это был просто голос тени, тени прошлого. Мне показалось, что она ждала меня или не меня, а просто кого-то.

Призрак поднялся, расплылся, словно потёк по стене, и ушёл в огромное зеркало, которое было здесь же на лестнице. В зеркале я увидела комнату с низким потолком, бревенчатые стены, лампадка в углу, кровать и женщина похоже в родах страдает, но не кричит. Только зовёт: «Григорий» — мужчину в рубахе рядом.

— Её крестили Екатериной. — Выскочил призрак из зеркала и поплыл дальше по лестнице. — Мать не выжила, отец забрал девочку в Петербург. После его смерти говорили, что сгорела, но нет.

Призрак всё плыл и плыл вверх по лестнице, я шла за ним.

— Кто её мать? — спросила я.

— Мещанка, в девичестве Мутафова, — шептало приведение и словно вело меня куда-то.

В большой зале, куда мы поднялись, оно опять нырнуло в зеркало, и я увидела мужчину с тёмными волосами и чёрными глазами. Девчушка сидела перед ним в огромной чаше, похоже из мрамора, точно как те, что мы видели в Зимнем дворце на экскурсиях.

Малышка была в белой рубашечке и в какой-то тёмной густой жидкости. Мужчина что-то произносил, читал из огромной книги и лил жидкость ребёнку ковшом на голову. Призрак снова отделился от зеркала и взлетел на огромную люстру. Каждая пыльная свеча зажглась огнём. Это было неожиданно и поэтому впечатляюще для меня. Видимо призрак любил театральные эффектные приёмы.

— Он забрал часть её души. И дал ей власть над материальным миром. Он за неё подписал договор с тьмой, без её воли.

— Но это же невозможно! Разделить душу и без воли человека заключить договор с кем-либо?! Как такое возможно?!

— Я свобоооооден, — завыла тень и улетела в потолок.

Жуткий запах исчез. Ну вот ещё одна душа обрела мир. А я должна идти и думать ночами напролёт что к чему.

— Ну? — спросил Андреев, когда я вышла из особняка.

— Её мать умерла в родах.

— А имя?

— Екатерина Мутафова. Мутафова, это фамилия матери.

— Этого мало, — сказал чекист. — Надо что-то, чем её можно прижать, либо дать более официальный ход расследованию.

Я посмотрела на особняк. Окна были тёмными, как же так, там нет охраны? Возможно, магический заслон. Меркаба тускло светилась, да это так. Но Кекс и я смогли зайти, значит у нас есть допуск. Странно что Мутафова не озаботилась о сохранности информации. Может она сама не помнила и не понимала, что с ней сделал отец.

Возможно, он смог подписать за неё договор с тьмой, потому что выделил часть своей воли из её сущности, как её отец, который дал свет своего семени для зачатия. Но как можно взять часть души? Это вообще абсурдное дело! Может быть это не часть души, а часть её светлой энергии, силы для жизни, доставшейся ей от матери?

— Я думаю её слабость в одиночестве. И её сила одновременно. Она будет сильна пока мы не заставим её вспомнить изначальный свет.

— Всё это лирика, — сказал Андреев. — А по сути, что мы имеем?

Мы сели в машину. Андреев закурил, и внушительно посмотрел на меня.

— Она дочь Распутина.

— Это многое объясняет.

Мы поехали в отдел на Варшавский, договорились прижать немного товарища Чухнова по вопросу Кронштадта. Он был в своём кабинете и с кем-то, вёл доказательную беседу по телефону. Махнул нам заходить и через пол минуты стукнул трубкой по аппарату.

— Кронштадт? — переспросил он, когда Андреев завёл разговор. — Туда сейчас не проехать, сами знаете. И вообще вы же понимаете режимная территория. Выпишу я вам пропуск, езжайте. Но, товарищ Квятковская, у меня тут банда бегает, пожары горят, жильцы жалуются. Вам что, делать нечего?

— В Кронштадте Всемил, — сказала я. — Он знает, где Резонатор.

— Всемил подождёт. А город и граждане нет.

Я чувствовала и понимала, что-то не так. Он чего-то недоговаривал и чего-то опасался.

— Товарищ Чухнов, — спросила я напрямую, — вы под приказом Мутафовой?

Чухнов перестал дышать. Потом вдруг рассмеялся, как-то натужно. Артист из него никакой.

— Она надо мной? Да она сама подо мной ходит. Я ей такие рапорты строчу, закачаешься. Если бы я с ней был в сговоре, вы бы уже в подвалах сидели, а не чаи с Кексом гоняли.

Он выдохнул, заглушив свой фальшивый смех, и опять задымил, уставившись в окно.

— Ладно, чёрт с вами, через два дня катер пойдёт в Кронштадт, военный. Если не через два дня, то через неделю точно. Я договорюсь. Но сначала разберитесь с текучкой. И с тучей.

— С какой тучей? — удивилась я.

— А вы в окно смотрели? Туча примерно с километр в диаметре.

Мы с Алексеем подошли к окну, туча, чернющая. Из неё лил дождь, прямо-таки ливень.

— Давно? — спросил Алексей.

— С ночи, люди с ума сходят. Кто дерётся, кто плачет. Дураками становятся, одним словом. Их увозят, но площадь большая, не оградить в достойной мере, продолжают попадать и мокнуть. Туча эта не двигается и ливень не стихает.

— Опять магический прорыв, — на этот раз я мисс очевидность.

Предусмотрительно надев плащи и взяв зонты, мы с Андреевым двинулись на улицу ближе к туче и ливню.

По пути встретили дворника. Он стоял, обняв метлу, и плакал навзрыд, как малый ребёнок. Мы сначала подумали, что выпимши, но подойдя ближе, поняли, что нет.

— Васенька, — причитал он, — Васятко, прости! Я же не знал, я хотел, как лучше.

— Что с вами? — спросила я, подходя ближе.

— Вспомнил! — завыл дворник. — Всё вспомнил барышня! Как жену хоронил, как сынка забирали. Всё, всё!

Я попыталась его успокоить, но он отмахнулся, и пошёл прочь, волоча метлу за собой. На лавке аллеи сидели двое рабочих. Они ссорились, очень громко, с матершиной, которую так и тянуло записать, чтобы запомнить, вдруг пригодиться.

— Это ты ворюга! — кричал один. — Я тебя в лицо знаю!

— А кто ночью в подсобку лазал? — отвечал второй. — Я тебя ещё с ранья видел, как ты дверь ковырял!

Они уже вскочили и вцепились друг другу в одежды. Андреев разнял их, пригрозил вытрезвителем. Мужики нехотя разошлись, продолжая ругаться через плечо, осыпая друг друга угрозами и всё той же отборной бранью.

Мы продолжали прогулку под зонтами. На набережной, у спуска к воде, сидела молодая девушка и гладила бездомную собаку грязную, облезлую, с куцым обрубленным хвостом и причитала:

— Кысенька, кысенька, я тебя не брошу, люди такие злые. Всё портят, всё забирают.

Собака не сопротивлялась, жмурилась и терпела, видно надеялась на перекус.

— Это не дождь, — сказал Андреев, смотря на тучу. — Это хмарь проклятая.

На земле на коленях сидел мальчик лет восьми, кричал во весь голос, указывая на небо:

— Журавли! Журавушки полетели! Смотрите! Детей несут!

Понятное дело, никаких журавлей не было, только туча и дождь.

— Надо что-то делать, и срочно, — сказал Андреев.

— Что? Закрыть небо руками? — съязвила я.

Ну реально, сколько можно, только пожары потушили. Мы направились с Алексеем на крышу близлежащего дома. Кекс суетил уже рядом с нами, закутавшись в кусок промасленного брезента. Смелый он, шушера подзаборный. Суетил и что-то у него было под его импровизированным плащом.

— Что у тебя там Кекс? — поинтересовалась я.

— Да так, посудину тут раздобыл, ооочень полезная, — он перешёл на шёпот. — Всё что туда ни положишь или ни нальёшь в самогон превращает.

— Так чего ты его с собой таскаешь то? Припрятал где-нибудь бы.

Мы вышли на крышу. Город был как на ладони, а над нами туча.

— Да сам не знаю, никак из рук выпустить не могу, — пробормотал Кекс.

Он открыл чайник, и туда потекла ливневая вода. Через пару минут чайник наполнился. Кекс прикрыл крышечку и прильнул к носику, через секунду прыснул:

— Работает!

— Что работает? — повернулся к нему Андреев. — Чего разорался?

— Да самогонный аппарат у него исправно работает. — Улыбнулась я.

— Неееет, — опять заорал Кекс. — Туча поплыла, работает!

Туча действительно колыхнулась, или мне показалось, но дождь, кажется, полил ещё пуще. Андреев взял меня за руку, видимо так, на всякий случай.

— Давай ещё, Кекс! — скомандовала я.

И Кекс снова открыл чайник, предварительно опорожнив его на крышу. Чайник снова наполнялся, но туча была непреклонна. Она как-то поджалась с одной стороны, но ливень не уменьшался. И тут Кекс чихнул, смачно так, трижды, что у меня тоже засвербело в носу.

Чайник выскользнул из его лапок и с грохотом покатился по крыше. Кекс метнулся за своим сокровищем и в последнюю секунду схватил на краю.

— Вот бы была лепёшка, — пискнул он.

Я прижала амулет к груди. Меркаба была горячей, и я, закрыв глаза, мысленно позвала, крикнула из сердца, так что мир мой затопил зелёный поток: «Всемил! Я не знаю, где ты. Но если ты меня слышишь, помоги. Я не справлюсь одна!»

Я завертела ментально воронку из околоземного пространства, но не близко к земле, скорее ближе к космическим слоям, и призвала воронку засосать эту тучу. И вдруг ветер стих, совсем, мгновенно, повисла устрашающая тишина.

Я открыла глаза и тут из тучи ударила молния или в тучу, было не разобрать. Туча поплыла в сторону залива, уже не источая влагу, а просто угрожающе нависая.

— Глядите! — закричал Кекс.

Он указывал в сторону Кронштадта. Там вспыхнуло несколько молний и всё прекратилось. Туча доплыла до водного пространства, излилась и распалась на мелкие белые облачка. В довершении картины ещё и заходящее солнце выглянуло, блеснув лучами.

Кекс сидел на крыше, обняв свой чайник. Весь мокрый, но довольный. Картина была потрясающей.

— Я гений! — хвалился он, спускаясь по лестнице вниз.

— Да, — ответила я, — но не только ты.

— Как это? — Вопрошающе свёл он бровки.

— Всемил.

— А ему зачем мой чайник? — Кекс обиженно фыркнул.

— Ему твой чайник без надобности. Это я его призвала на помощь, и он помог.

Кекс почесал за ухом:

— Ладно, но чайник мой, я его себе оставлю, — сказал он и взглянул на чекиста.

Чекист сделал вид, что ничего не слышал.

Позже уже в отделе на Варшавском, Чухнов, оценивая чистоту неба, сказал:

— Ничего не понимаю, объясните.

— Кекс чихнул, чайник упал, — Андреев развёл руками. — И какой-то луч из Кронштадта.

— Из Кронштадта?

— Из залива, — не хотел Андреев сейчас конкретики.

В итоге Чухнов сделал выводы, что это моя магия. Я тоже не стала вдаваться в подробности, а Андреев уже знал, как писать отчёты.

Я отправилась домой, решив по пути навестить Кузьму. Давно его не видела.

Кузьма сидел на своей кухне, пил каву из блюдца, закусывал жареными каштанами и перебирал квитанции или что-то ещё. Сегодня здесь пахло борщом и похоже кто-то жарил недавно семечки.

Я погляделась в зеркало в оконной раме. Я правда стала другой, другой по своей сути, и ведь даже мысли стали течь у меня иначе, спокойнее без дурацкой суеты.

Я не беспокоилась о маникюрах, педикюрах, о порванном чулке. Волосы мои стали менее послушными, без всяких там бальзамов и уходов. И да, у меня отрасли волосы под мышками, зелёного оттенка. Сбривать мне их было больно, поэтому я плюнула, оправдав себя французской модой, о коей мне Софи поведала.

Кроме того, в банной суете с кикиморами я поняла, что волосы это вообще не то, о чём стоит волноваться, были у кикимор и другие более непривычные нам особенности. Конечно, я в тайне надеялась, что минует меня чаша сия и я сохраню свою человеческую сущность.

— Чего явилась, не запылилась? — спросил Кузьма, шурша бумажками.

— Кузьма Коземирыч, — я села напротив, — вы Чухнова знаете, как вы думаете он пособник Мутафовой?

Кузьма покачал головой.

— Полноте, никакой мистификации. Чухнов, нормальный мужик, работящий. Я за ним имею наблюдение через обывателей и домхоз, в соглашательстве не замечен. Просто почтение имеет к форме излишнее, да начальство сверху диктует беспощадно.

— Так почему он не пускает нас в Кронштадт?

— А ты спроси у него, может лёд там ещё стоит, хтось сейчас разберёт, времена то вон какие.

Я поднялась к кикиморам, к себе домой. Кекс был уже тут. Повадился, но девушки не гнали его, только повариха Ефросинья ворчала, мол «шастает, пряников не досчитаюсь». А этот сидел да чайником своим бахвалился:

— Да с этим чайником перед мной все двери будут распахивать, и не надо будет шариться по щелям. В любое заведение, в любой ресторан.

— Слышала я об этом чайничке, — сказала Марфа, — ещё при царе байки ходили, многие хотели им обладать. Заговорённый. А теперь даже и не знаю, на кой-ляд он нужен? Разве что питейному заведению им обладать, да капитал сколачивать.

Кекс спрятал чайник под стол.

— Кекс, — спросила я, — а где ты его нашёл?

— В подвале, — он доверительно зашептал. — Там, где банда ошивалась, я слежку вёл и подобрал его, подумал улика. А он вон сокровище какое. Я теперь буду самогонным магнатом. Ты Маха только не говори никому, а то Чухнов отберёт, да ещё и штраф впаяет.

Я кивнула в ответ. И уже собиралась идти купаться и спать, как из прихожей кто-то назвал моё имя.

— Маха здесь?

И я узнала голос, там стоял Елисей Котов, лихо моей жизни, эх. Доводило ли лихо кого ни будь до добра, господа наблюдатели? Пришлось выйти.

Он был весь такой гладкий, чистый, притягательный, как мороженное с шоколадом, сладкий и вредный для фигуры. Хорошо в этом времени мне не часто перепадал десерт, о диетах и думать не приходилось. Так вот стоял он такой блестящий, словно на свидание собрался, в руках коробочка.

— Здесь, — отозвалась я, знал ведь, что здесь, видит всё лучше всех и наперёд. — Что случилось?

— Ничего, — он протянул мне коробку, это по виду была шкатулка. — Подарок.

— Елисей, ты же знаешь…

— Знаю, — перебил он. — Но запретить дарить ты мне не можешь.

Дерзкий чёрт.

Я открыла шкатулку, внутри лежал восхитительный платок. Шёлковый, с изысканной вышивкой жар птицы, она казалась живой. И мои инициалы вязью.

— Спасибо, он бесподобен, — я поцеловала его в щёку. А он взял мои руки и стал целовать запястья. Насилу вырвалась.

Он грустно улыбнулся, но огонь в глазу я всё так же отметила, он был там, решительный и неумолимый.

— Ты стала ещё притягательней, Маха, с того первого дня нашего знакомства.

— Время, меняет всё, — ответила я.

— Не время, — он надел шляпу. — Ты, сама себя меняешь.

И ушёл, не попрощавшись. А моё сердце и жалело, и опасалось. Тут из гостиной стало доноситься пение, похожее на серенаду:

Песнь моя летит с мольбою Тихо в час ночной. В рощу легкою стопою Ты приди, друг мой. При луне шумят уныло Листья в поздний час, И никто, о друг мой милый, Не услышит нас. Слышишь, в роще зазвучали Песни соловья, Звуки их полны печали, Молят за меня. В них понятно все томленье, Вся тоска любви, И наводят умиленье На меня они. Дай же доступ их призванью Ты душе своей И на тайное свиданье Ты приди скорей!

Это был поганец Луксор, решил подшутить надо мной, певец доморощенный. Я спокойно постояла, дослушала. Пожилая кикимора, моя дорогая фея, смахнула слезу. А я схватила свой шарф и замахнулась на поганца кошачьего. Он картинно заломил лапы, прикрываясь, знал ведь, что не шлёпну.

— Всё, всё, дорогая, милая, я умлокаю. Муууур, муууур.

Я пошла к Марфе и спросила:

— Может мне на себя отворот наложить? Всё равно думаю и вспоминаю о Елисее.

— Нет, Маха, ты не должна вмешиваться таким образом в свою судьбу, это испытание, крепись. И иди в ванну, вода стынет.

Я ведь чувствовала, что часть моей тьмы магнитом тянется к Лиху. Но светлая сторона была спокойна и уверена, Алексей моя судьба, и он часть меня самой.

Глава 17. Крондштат. Апрель 1924 год, Ленинград.

Апрель в Ленинграде выдался на редкость тёплым и весенним. Птицы заливались, а мы заслушивались, веря, что всё будет хорошо и безопасно, как в те доисторические времена, когда пение птиц ассоциировалось с отсутствием хищников поблизости.

Дождей не было вот уже неделю, если не считать той тучи с непонятным ливнем. Дышалось всё радостнее и свободнее, и я чувствовала себя и свою жизнь очень ярко и отчётливо, казалась каждая клетка моего тела в неописуемом восторге от того, что у меня есть миссия, есть важная цель и дело жизни. Я звучала в согласии с миром, со всей Вселенной. Моя жизнь звучала и пела, плескалась и переливалась, дышала и внимала всему, что было на пути.

Сегодня до полудня Андреев мне велел отдыхать, они там с отчётами засыпались. Ну по крайней мере они мне так сказали. И я отправилась к Софи, сшить Кексу новую кепку. Без жалости невозможно было на него взглянуть после утраты головного убора. Он и так маленький и тщедушный, а без кепки, ну совсем несерьёзный, и я поняла и очень прониклась его привязанностью к этой части гардероба.

Софи встретила меня с ножницами в руках и раскроенным жакетом на столе. Мы очень ловко на пару с Софи подобрали ткань и сделали выкройку модной модели кепки. Софи настояла сделать на манер французского шика.

Я одобрила и быстро сострочила детали, сделав волшебную подкладку в стиле Софи. Когда надо она давала обладателю яркости и заметности, плюс к харизме. А когда надо затаится, наоборот приглушала свечение ауры, словно накидывая вуаль.

Это было лёгкое волшебство, я испробовала на себе, стоя перед зеркалом, эффект зачаровывал. Ну обладателю кепки ведь не самому на себя смотреть.

Завернув в красивую бумагу подарок, я отравилась на Варшавский.

Денёк отливал серым, но дождём не пахло.

Андреев позвал меня, и мы пошли к Чухнову. Он сидел и скрипел пером. Поднял на нас глаза, опустил, дописал и отложил перо.

— Я не на стороне Мутафовой зарубите себе этот факт на носу и не перебивайте.

Вот это поворот, чего это он? Мы не перебивали.

— Пропуск в Кронштадт вот, — он протянул листы с печатями. — Завтра утренний катер в восемь ноль-ноль с причала у Горного института. Опоздаете пеняйте на себя.

— А Кекс? — спросил Андреев, разглядывая бумаги.

— Кекс само собой тоже.

— Спасибо, товарищ Чухнов, — сказала я.

— Разберитесь там с вашим Всемилом и возвращайтесь. Банда, между прочим, не дремлет, вчера опять налёт был.

Вернувшись на Моховую, я застала кикимор в разгаре дневного сна. Но мне очень надо было обсудить с Марфой обсидиан и как его можно ограничить.

— Марфа, — тронула я её пальцем присаживаясь рядом на лавку. — Можно сделать глушилку для обсидиана? Чтобы амулеты банды не работали?

— Иди к чёрту.

— Марфуша, пожалуйста.

— Чёрт тебя дери, — выругалась она, разворачиваясь из позы эмбриона. Потягушки это святое для кикимор, как и для котов.

— Можно, — сказала она наконец. — Но действие очень краткое и я этого никогда не делала, не знаю как. Мне за ненадобностью. Сходи к старому, спроси.

— Прости Марфа, что разбудила.

— Иди к чёрту, — снова послала меня от души, устраиваясь калачиком поудобнее.

Я с надеждой спустилась на третий этаж к Кузьме. Он был очень старый, если кто и знал, как перекрыть обсидиан по всему городу, то только он.

Домовые воспринимают пространство с подвывертом, не так как остальные. Кузьма открыл мне дверь сам.

— Чего явилась?

— Кузьма Коземирыч, у банды что сберкассы чистят, амулеты из чёрного обсидиана. Они открывают порталы, шагнул и выходят в другом месте. Нам надо, чтобы эти порталы по всему городу перестали работать. Хоть на время.

Кузьма вперил в меня свои чёрные глазища, пожевал, пошамкал губами и молчал. Пауза затянулась, и я молчала, работа у него шла внутренняя, и слышно было как мысли скрепят.

— Обсидиан, говоришь? Камень очень непростой.

— Можно с ним что-то сделать?

— Можно, — Кузьма встал, подошёл к стене, провёл рукой по кирпичам. — Домовой то не травками балуется, а связи между вещами понимает.

Это их противостояние с кикиморами умиляло.

— И что можно сделать?

— Я наложу своё «знание» на город, и магия перемещения, не только обсидиан будет натыкаться на стену, как муха на стекло.

— А как это сделать?

— У всего есть душа Маха, — он повернулся ко мне. — У камня, у воды, у стены. Домовой с этими душами говорит. Я попрошу стены города закрыться, но ненадолго. Часа на три, не больше, потом стены устанут, откроются.

Кузьма подошёл к двери, провёл рукой по косяку. На дереве проступили письмена, знаки.

— Горсть соли и моё слово.

— И всё?

— Да, кикиморам зелья, а домовому слово. Поднимусь на крышу, соль развею, слово скажу, и всё.

— Спасибо, Кузьма Коземирыч.

— Только помни, стены тоже не вечные, четыре часа с натягом. Потом отдохнуть им надо. Так что вы не тяните.

Кекс, высунувшийся из-за печки, вставил свои пять копеек:

— А чайник мой работать будет?

— Твой чайник не портал, — буркнул Кузьма.

Вечером в моей комнате мы с Андреевым разложили карту на кровати. Кекс сидел на подушке, Луксор на окне, за которым двор-колодец был утыкан рыцарскими мечами или не рыцарскими, но словно сотня экскалибуров ждали своих правителей. Это было крайне странно, но нам надо было спланировать поимку банды, а не выяснять исходные.

— Значит, так, — Андреев ткнул пальцем в карту. — Кузьма перекроет порталы по всему городу.

— Налёты обычно днём, сегодня ещё информации не было. Если они не пойдут завтра?

— Пойдут, — сказал Андреев. — У нас есть информация, у них график. Завтра утром сберкасса на Петроградской.

— Ого! Откуда такая точная информация? — удивилась я.

— Кекс достал, — Андреев кивнул в сторону шушеры.

— Не я, мыши. Мыши шуршали, я подслушал, в том подвале, где банда кантовалась.

— Ты говоришь с мышами, никак не привыкну, — я посмотрела на него.

— А что тут такого? Мы шушеры со всеми говорим, даже с тараканами. Но они вруны, им верить нельзя.

Луксор муркнул:

— Мог бы и меня взять на разведку.

— А ты не умеешь молчать, — ответил Кекс. — Расскажешь всё по дороге, и нам амба.

Луксор фыркнул.

— Значит, так, — Андреев подвёл итог. — Кузьма работает на рассвете. Мы утром на Петроградскую, к сберкассе. Ждём, и берём банду.

Кекс залез на подоконник к Луксору.

— Я на разведку схожу ещё раз, перед рассветом. Надо проверить на месте ли они.

— Осторожно, — сказал я.

— Не учи учёного, — Кекс исчез.

Андреев посмотрел на меня.

— Ты уверена в Кузьме?

— Абсолютно, он же домовой, стены знает лучше, чем мы свои карманы.

— Тогда завтра, последний день банды.

Не успели мы убрать карту, как в дверь постучали. Марфа заглянула, встрепанная, с сигаретой в зубах.

— Чухнов звонил, катер сегодня вечером. В восемь нуль-нуль.

— Как сегодня? — Я посмотрела на часы. — Уже шесть.

Мы сорвались. Андреев пошёл к себе, договорились через десять минут встретиться на улице. Я взяла кожаный саквояж у Марфы, прихватив всё что может понадобится в путешествии одного дня и взяла из комода подарок Кексу.

На причале у Горного института темнел силуэт военного катера, но подойдя ближе, я поняла, что это скорее буксир, чем военный катер. Хотя нечто наподобие пушки на носу имелось. Белые ошмётки льда всё ещё виднелись то тут, то там. У трапа стоял офицер, он проверил наши документы.

— Квятковская, Андреев, — прочитал он. — А где ваше сопровождающее лицо?

— Здесь я, — откликнулся Кекс, вылезая из сумки Алексея. Голова непокрытая, уши торчат, вид как у сиротки, жалостливый.

— Шушера, — офицер ухмыльнулся. — Проходите.

Мы поднялись на борт. Из трубы повалил чёрный дым. Кроме нас и пары матросов с офицером на катере никого не было. Нас проводили в кубрик, очень тесное пространство с столом и иллюминатором. Я как человек из будущего, который успел искупаться в ледяных водах Невы, внутренне напряглась от ненадёжности посудины. И чёрная вода за стеклом, словно говорила мне «привет, вот и ты».

— Отчаливаем через десять минут, — сказал офицер и поднялся на палубу.

Кекс выбрался из сумки, огляделся.

— Всю жизнь мечтал поплавать на военном катере, — сказал он разочарованно.

— Не ной, — одёрнул Андреев.

Я развязала свёрток с обновкой, Кекс обомлел, мне кажется, перестал дышать.

— Вот, принимай.

Кекс взял кепку дрожащими лапками.

— Батюшки, да это ж не кепка, это же полнейший шик модерн? — прошептал он. — Каков козырёк, это же зеркало столичной моды. О! Кармашек! Господа присяжные заседатели, это же гениальная комбинация для любой заначки. Вы поразили меня в самое сердце, как Амур своей стрелой.

— Это мы с Софи для тебя постарались.

— Рассыпаюсь в благодарностях, как мелкое просо перед благородной птицей! Буду носить, не снимая даже в синематографе, чтобы все видели, что есть еще на родине истинные ценители прекрасного! Мерси боку, мон ами, буквально до слез растрогали, передай мой поклон с благодарностями и Софи.

Мне показалось, что он даже смахнул слезу, очень сильно растрогался. Про секрет не стала ему рассказывать, а то его бы просто порвало от избытка чувств, ещё и носить бы такое сокровище отказался, в сейф бы попросил положить.

Мы отчалили, катер отвалил от причала и взял курс на залив. Два часа, если погода не подведёт. Кекс сидел на столе, любуясь кепкой. Вынул сушку из кармашка и захрустел. Катер шёл ровно, не быстро, обходя льдины. Изредка виднелись огоньки в иллюминаторе. Я прижалась к Андрееву плечом, он взял меня за руку.

— Банду возьмут без нас, всё должно пройти по плану, и приедем уже к разборкам полётов.

— Я только о женщине с рыбьими глазами волнуюсь. Думаю она сильный маг, на вылазки не ходит. Как до неё добраться я не знаю. Банда вряд ли её сдаст.

— Разберёмся, надавим. Либо договоримся. Её без вариантов надо брать.

В Кронштадт мы прибыли в одиннадцатом часу. Темнота была уже очень плотной, и фонари были единичными. Нас встретил комендант, строгий сухой человек в очках, с папкой под мышкой.

— Ночлег у вас в бывшей гостинице «Лондон», — сказал он. — На проспекте Ленина. Комната двадцать один.

— Спасибо, — сказала я.

— Шушера ваш пусть на диване в коридоре ночует, — добавил комендант, глядя на Кекса.

— Шушера будет ночевать там же, где и я, — ответил Андреев. — У него кепка с карманом, он опасен.

Комендант хмыкнул, но спорить не стал.

— Одна комната? — уточнил Андреев у дежурного коридорного.

— Одна, две кровати. Душ в конце коридора.

— Сойдёт, — сказала я.

Ночь была длинной. Невыносимо длинной. Я плохо спала словно в бреду, всё ворочалась с мыслями о Всемиле. Может быть, надо было сразу пойти к нему.

Андреев перешёл на мою кровать, лег рядом, взял мою руку.

— Чего не спишь, замёрзла? — спросил он, накрывая меня своим одеялом.

Я легла ему на плечо, и он обнял меня, вдохнув запах моих волос.

— Ты пахнешь морем.

— Здесь всё пахнет морем, — ответила я, улыбнувшись ему в плечо, и почти сразу уснула.

Утро было туманно прекрасным. По записям Огнеслава я сразу поняла, что речь шла о Морском соборе, «где небо встречается с водой». Он возвышался над городом, как гора величественно и жизнеутверждающе, со своими огромными куполами.

Мы шли по улице Советской через парк вдоль казарм. Кекс сидел на плечах Алексея.

Всемил был здесь, я чувствовала, и боялась опоздать, как и с Огнеславом. Хотя звёзды, всегда задают координаты безошибочно: место, время и обстоятельства. И мы замкнуты в этой трёхмерной системе и подчиняемся ей.

У собора плескались подростки русалов, хулиганили цепляя всякий мусор к удочкам незадачливых рыбаков на канале.

Внутри собора не было никого, только служитель, низенький старичок, спросил по какой надобности мы здесь, видимо только закончил утреннюю молитву. Да старушка суетилась, подметая песок с пола. Своды поражали своими размерами, и конечно запах ладана и свечей, успокаивал мысли и тревогу.

— Мы ищем странника, — сказала я. — Он здесь.

Служитель кивнул, и жестом показал следовать за ним. Мы прошли в маленькую коморку за алтарём, там на койке лежал человек. Глаза закрыты, лицо белое как снег. Рядом кувшин с водой, чаша и чёрный хлеб.

— Всемил? — Я опустилась на колени.

Он открыл глаза, голубые и ясные как небо. Я смотрела словно в глаза ребёнку.

— Ждал, — прошептал он. — Очень долго ждал.

— Мы здесь.

— Успели, — он кашлянул. — Сила зовёт меня, ваш ливень забрал последнюю мощь. И Резонатор выпил меня, как и всех, кто помнит.

— Где он? — спросил Андреев.

— Слушай Маха, у Резонатора пять ключей, как пять стихий. Один у дочери Распутина, найди её, и остальные.

— Где искать, Всемил?

— Големы знают, те, что в библиотеке. Они хранители, в них карта.

— Но Големы нас не слушаются, — прошептала я. — Они никого не слушаются.

— Я дам тебе слово. Я передам его тебе, помни и звучание. Важно произносить уверено, приказывая, делая ударение на последний слог.

Он потянулся к чаше. Я налила воды и подала ему.

Потом Всемил протянул руку и коснулся моего лба. В голове вспыхнули письмена непохожие ни на один известный мне язык, они звучали в моей голове, гортанно, похожие на удары меча о камень.

«Üze Teñri basmasar, asra yer telinmeser, Seniñ tiliñ meñi boldı. Kömülmіş bitig açılsun, Yaşru sır tüzülsün. Men aydım — boltı!»

— Это язык гёктюрков, Големы понимают только его, — Всемил устало улыбнулся. — Произнесёшь, и ты сможешь им приказывать уже на своём языке. Скажи: «Мен айтукча берк кыл!». Делай, что я говорю, и они всё сделают что тебе надо. Они и к Резонатору тебя приведут. Но ключи надо найти, без них даже не думай туда идти.

— Всемил…

— Тише, — он закрыл глаза. — Я очень долго ждал, очень долго.

Его тело начало светиться, мягко и серебристо, как лунный свет сквозь облака. Кожа стала ещё белей и прозрачней, чем раньше, а под ней стали проступать нити, только спустя несколько минут я поняла, что это корни, они росли и укреплялись, проступали уже сквозь и выползали наружу, выпуская бутоны, множество бутонов.

— Что это? — прошептал Кекс, прижимаясь к ноге Алексея.

— Эдельвейсы, — сказала я тихо. — Горные цветы.

Корни продолжали поглощать ткани и кожу мага, цветы тянулись к свету. Бутоны раскрывались на глазах. Цветы прорастали из лба, ладоней. Они всё росли и множились, скоро они заполнили всю нишу, в которой стояло ложе Всемила. Они расползлись на стену и пол.

Я отступила на шаг и мне послышался нежный звон и тут же накрыл запах цветов. Это был странный аромат, вроде бы мёд, но с шлейфом козьего молока.

Цветы всё продолжали взбираться на стену к окну, расположенному под высоким потолком, и продолжали захватывать территорию коморки, но уже медленней и медленней, пока наконец рост не прекратился.

— Он ушёл? — спросил Кекс.

— Да, он стал силой, вечной и абсолютной, — ответила я.

Эдельвейсы покрыли всё, словно саваном. Всего через пять минут от великого мага не осталось ничего, кроме цветов.

И тут Кекс завыл:

На заре или на закате дня Ворон будет знать, коль погибну я

Когда встанешь ты у врат Хель Свободный от тягостных пут, убитый слезой Я попрошу тебя, путник Пронести мою песнь через Гьёлль за собой

Воин, ты стал навсегда свободным! Смертные узы разбив, ты стал свободным!

Кекс плакал. Я взяла его на руки и стала чесать ему спинку. Андреев обнял нас. Так мы и стояли, пока служитель не пришёл проверить, чего мы так долго тут, и не попёрли ли утварь церковную.

Мы вышли из собора. Туман уже рассеялся, солнце наполняло улицы. Жители начинали свои дела. Краснофлотцы бодро промаршировали мимо собора.

— Ты запомнила слова? — спросил Алексей.

— Пока небо сверху не придавило, твой язык стал моим, подчинился мне. Пусть откроется сокрытая надпись, тайное, сокрытое да выстроится в ряд, я сказал и свершилось! Это вольный перевод, думаю речь и интонацию тюрков мне надо ещё потренировать, а то сядем в лужу перед Големами, я помню, что с нами было в библиотеке.

Мы пошли в сторону причала.

Эдельвейс в моей руке всё ещё бледно светился, как маяк в тумане.

Глава 18. Рыбоглазая. Апрель, 1924 год, Ленинград.

Обратный путь тянулся бесконечно долго. Мы остались на палубе, не стали спускаться в трюм. Вода меня страшила меньше под утренним небом, но всё тормозила нас льдинами. Кекс сидел, нахохлившись с кепкой в лапках, держал её как дорогую сердцу святыню.

Я старалась не смотреть на воду, смотрела в небо и думала только об одном, успели или нет. Кузьма перекрыл порталы на рассвете. Если банда чиркнула амулетами и ушла с деньгами, и тогда начинай всё сначала. А ведь Мутафова давит на наш отдел, причём угрожая последними мерами.

Андреев молчал, но считал те же минуты, что и я.

В отдел на Варшавский мы ворвались как ужаленные, Кекс, конечно, был уже здесь. Чухнов стоял в коридоре, курил. Увидев нас, кивнул:

— Быстро.

Мы спустились в камеры предварительного задержания. Два хмыря сидели на табуретах со связанными руками за спиной, мокрые, грязные, с разбитыми лицами и кровавыми следами. Русалка была тоже здесь, лежала в углу, грязная и страшная, огрызалась на мальчишку в форме, который её держал на цепи как собаку. И когда они успели так их измочалить, видно сопротивлялись при задержании.

Чухнов поставил стул подальше от задержанных, сел, закинув ногу на ногу и опять закурил. Описал ситуацию в двух словах, о чём мы и так догадывались. Что амулеты не сработали и рыбоглазой не было. Деньги вынести не успели.

Поэтому Андреев сосредоточился на рыбоглазой. Но они ни на что не отвечали, только хамили. Видно, в моём присутствии Андреев не решался распускать руки плохого полицейского. Пугал их расстрелом здесь и сейчас, но не помогло. Тогда я села напротив. Щупленький отвёл глаза, второй цыганистый наоборот уставился на меня с вызовом. Русалка затихла.

— Знаете, даму с рыбьими глазами? Видели её?

— Не знаем мы никого, — огрызнулся цыган. — Бабка на базаре наняла, рыбой торгует.

— А амулеты?

— И камешки дала, сказала чиркните и уйдёте. Вот такая засада, барышня. — ухмыльнулся он.

Кекс, сидевший на подоконнике, хрустнул сушкой:

— Заливаешь! — пискнул он. — Вы в комендатуре шушукались: «сегодня, мол, она припожалует». А про бабку для мильтонов рисуетесь!

Чухнов с Андреевым вылупились на Кекса. Щуплый дёрнулся, и ещё больше помрачнел. Цыган охолонился и зашуршал мозгами.

— Где она обретается? — спросил Андреев.

— Пшёл ты, к лешему! — не унимался цыган. И в подкрепление своих слов шикарно плюнул Андрееву в ноги.

— Не знаем, — проснулся щуплый. — Она сама является, цидульки оставляет, а где ночует неведомо.

— Записки? — Я повернулась к Чухнову.

— Пустые они, — ответил начальник. — Обыскали, сбросили видно.

— Спрошу иначе, — Андреев положил руку на наган. — Где встреча назначена?

— Голодай, — выдавил щуплый.

Цыганистый зыркнул на него испепеляюще.

Задержанных увели в камеру. Мне объяснили, что это за место такое. Оказалось, это так называемый остров, участок земли, окраина Ленинграда. Очень мрачная, глухая и криминогенная окраина. Если Васильевский остров еще претендовал на интеллигентность, то Голодай, отделенный речкой Смоленкой, был его тёмной стороной.

— Едем, товарищ Чухнов, дайте людей.

Андреев был в азарте.

— Дам, обождите. Эксперт, вы не в форме, переоденьтесь.

— Ни за что?! — парировала я.

Чухнов не успел отреагировать.

— А я? — спросил голос из коридора.

На пороге стоял Елисей Котов. В шляпе, с наглой улыбочкой, руки в карманах пальто.

— Ты зачем здесь? — гаркнул Андреев.

— Дверь была открыта, — Елисей пожал плечами. — Я по делу. Нашёл рыбоглазую, хотите подсоблю, не хотите сами страдайте.

— Ну, — сказал Чухнов.

— Условие, я иду с вами.

— Исключено, — отрезал Андреев.

— Тогда ищите сами.

Елисей развернулся и уже махнул шляпой.

— Стой! — окликнула я.

Он остановился, посмотрел на меня, прям в душу своим зыркалом.

— Помоги нам. — попросила я. А ведь он ждал именно этого.

— На Голодае, в старых мастерских. Там она заседает. Не всегда, но частенько. — Елисей усмехнулся. — Её нелегко застать, у неё много своих людей, и нелюдей. У неё целая сеть с мелкими рыбёшками. Ей крупные ни к чему, она ведьма мелочью правит.

— С чего это ты вдруг решил к нам заскочить? — съехидничал Андреев.

— Ради тебя, Маха, — посмотрев на меня сказал он, и очень сально подмигнул. — Без меня Андреев, не найдёшь ты эту ведьму, ты шпалы клал, а я сыщик и вижу там, где другие пропускают.

— Достаточно, — отрезал Чухнов. — Котов, вы идёте с ними.

По дороге Лихо продолжал цеплять Андреева, но тот не реагировал, умел держать марку. Но думаю внутри у него нагнеталось. Голодай встретил нас грязью и горами строительного мусора. Старые мастерские были полуразрушены, всё в саже, окна разбиты либо заколочены.

— Здесь, — указал Елисей.

Здесь действительно пахло апельсинами. Интересно это магия ведьмы так пахнет, или она просто ест апельсины килограммами.

— Тут, — прошептал Кекс, обнюхивая массивную дверь.

Андрееву дверь не поддалась. Елисей подошёл, достал отмычку:

— Проходим. — жеманно прокомментировал он. Открывая перед нами дверь. Вот не пойму, босяцкие и жаргонные у него повадки, интересно было бы изучить его натальную карту. Наверняка картина бандита и преступника, но со знаком плюс выбрал он путь.

В помещении было пусто, стояло кресло, стол и больше ничего. Наш жалкий фонарь освещал малую толику. И тут Елисей нашёл, не зря же он глазастый. За обивкой кресла была бумага:

«Там, где Нева перестаёт быть водой. Где водяные камни помнят императора, а императрица любила тешиться».

— Ледяной дом, — сказал Елисей. — Анна Иоанновна, Ледяной дворец был на Неве, но его давно уж нет.

— Будем искать место, оно то сохранилось. — ответила я.

Я была под впечатлением, отгадали ли мы без Лиха эту загадку, знание города и легенд о нём, не моя сильная сторона. Хотя товарищ Чухнов историк, возможно он и помог бы нам, но это время, а время сейчас нас подгоняло.

Мы отправились к Смольному институту. Где искать было не понятно, мы крутились вокруг белых колоннад, я обращалась к меркабе, она светилась. Я даже попыталась с ней сыграть в «холодно — горячо», но ничего не находила, если бы знать, что ищем. И тут я заприметила до боли знакомую черноту в промежутке между плитами под ногами. Кусок обсидиана. На камне был едва заметный знак, глаз на вершине пирамиды. И на царапано:

«Метрополь».

— Это шутка, что за игра? И главное мы в неё играем — я чувствовала издевательство.

— Ведьмы тоже любят комфорт, — усмехнулся Елисей. — Не всё им в подвалах сидеть.

Метрополь сверкал как казино, весь в огнях. Швейцар в ливрее распахнул перед нами двери. Тут как всегда было шикарно, смокинги, перья, шампанское. Мы выглядели, как бедные родственники, приехавшие на рождество к богатым.

— Она здесь, — сказал Кекс, принюхиваясь. — Чую апельсины.

За столиком у окна, спиной к залу, сидела женщина. Вся в чёрном. Рядом с ней бокал и недоеденное пирожное.

— Аккуратно, не спугнуть. — прошептал чекист. А у меня в голове заиграла музыка Сукачёва, «моя бабушка курит трубку», мне было смешно и страшно, не знаю, как это работает, наверное, складывается в азарт, все эти огни и красота вокруг, музыка, делают меня немного подшофе.

Мы с Андреевым подсели к ней за столик. Вот она, глаза мутные старые, но сила и злоба были здесь, древние, страшные. Песня про бабушку описывала её харизму точно, но она не была бабулей, она была ведьмой, старой и продуманной. Я поняла, она нам не дастся, слишком высокого ранга магия. Меркаба стала слепить, и я её зажала в ладони. Меркаба боялась, такого я ещё не испытывала.

— Чего так долго? Третий десерт доедаю, — сказала рыбоглазая.

— Ты арестована, — сказал Андреев положив оружие на стол. Он был так уверен, потому что мы попросили Кузьму ещё на час закрыть стены города. И Кузьма сдюжил, но пришлось ему обратиться за помощью к другим домовым, потому что стены ещё не успели отдохнуть после прошлого события.

— Ишь, ты шустрый какой, — фыркнула ведьма. Но эмоций не было. — Я уйду, а вы останетесь. Я вижу то, что вы не видите.

— И что же ты видишь? — спросил Елисей, не вынимая рук из пальто. Он стоял позади ведьмы.

— Твою смерть, — ответила она, даже не взглянув на него.

— А я твою, — выпалила я. — Мадам очевидность, мы всё умрём, когда положено, и ты тоже.

Тут Кекс смачно чихнул и выглянул из-за шторы, где успел спрятаться до этого.

— Извиняюсь, — сказал он, вытирая нос шторой. — На вас очень пыльно мадам, ведьмы в таких условиях быстро стареют.

Ошалел он что ли, так хамить, верховной?

Рыбоглазая посмотрела на него, и я увидела первую эмоцию на её лице — удивление.

— Смелый или глупый? — произнесла она с высокомерием, до которого нам сотню лет репетировать.

— У меня кепка новая, я теперь вообще ничего не боюсь. Сушку? — он протянул к ней лапку с огрызком сушки.

Ведьма не ответила, думаю её немного замкнуло как робота с нерешаемой задачей и вдруг она стала таять, становиться прозрачной и буквально через несколько секунд растаяла в воздухе. Лихо пытался её схватить, но она как дым рассеялась. И тут до меня дошло, чего это она такая уверенная в себе, это была не она, а её проекция. Но кто ел пирожные?

Стрелять в людном ресторане ни Андреев, ни Елисей не решились. Остался только аромат апельсинов и хруст сушки за шторой. Подошёл официант вежливо улыбаясь.

— Госпожа просила передать, что счёт оплатите вы и вот конверт. — он подал конверт со счётом на подносе.

Конверт был пуст. Мы остались ни с чем, даже чаю не выпили.

-Ты помог, — сказал Андреев Елисею — Но, чтобы я тебя больше не видел.

И взял Лихо за лацкан пальто.

— Не имеешь права, — сквозь зубы сказал Елисей. — Сиди пиши отчёты.

И тут такооое началось. Мы ещё не отошли от ресторана, а они уже валялись в пыли. Мне было жалко шикарный прикид Елисея, но внутри я смеялась. Ну дураки. Ей богу, достойные сыны Лиговки. Через пол минуты их разняли швейцары Метрополя.

— Я уйду, — Елисей подмигнул мне, собака. — Но ненадолго, я ведь, знаю, где искать вход к Големам. Без меня вы сгините.

— Где? — спросила я.

— Скажу, когда ты решишь, с кем ты. — Он сплюнул кровь, надел шляпу и ушёл как говориться, в туман.

— Вали отсюда, пока рожа цела, ширмач несчастный! Чтобы духу твоего возле неё не было, не то мигом приберу тебя, а там быстро тебе пальцы поправят! — кричал Андреев ему в след.

— Профессионал? — спросила я, Андреева.

Он ничего не ответил, только отдёрнул куртку и пошёл к машине.

— Придётся договариваться, — сказала я.

— Не придётся. Он сам придёт. Ему же тут мёдом намазано. — Юморист не доделанный, конечно я это восприняла как выпад в мою сторону.

— А если не придёт? — спросил Леший, разгоняя автомобиль.

— Тогда будет ордер на задержание.

— Ты злой, — сказал Кекс.

Андреев открыл дверь и выпихнул Кекса прям на ходу из машины.

— Ты что, с ума сошёл?! — крикнула я, Егор тормози.

— Егор не смей, езжай дальше. — приказал Андреев. Я смотрела в заднее стекло, Кекс был в порядке.

— Как ты мог?! Кекс же наш, он маленький, о нём заботиться надо, а ты?

— Нечего чирикать, где не запевали. Ничего с ним не сделается, первый раз что ли.

Я твёрдо решила с Андреевым не разговаривать пока он не извиниться перед мной и Кексом.

Мы ехали в молчании, Егор вырулил на набережную, Варшавский замелькал впереди. И снова отчёты, протоколы и новые жалобы. А у меня был пустой конверт без ответов. Рассказав в устной форме всё Чухнову, я отпросилась спать. Устала я нереально ещё после Кронштадта и целый день как стрекоза. Доехала до дома со знакомым извозчиком Порфирием, он частенько торчал у отдела, здесь много было работы, хотя мы и обзавелись автомобилем. Думаю, ему приплачивали не только за извоз сотрудников.

— Барышня, вы чего ж это? Прямо не живая едете, а как тень из-под Лавры. С лица совсем спали. Случилось чего, али воздух ленинградский не в жилу?

— Ничего дорогой, устала, отдохнуть надо. — отвертелась я, но по факту я была словно в воду опущенная после произошедшего, и безмерно злилась на Андреева, да и на Лихо тоже. Столько всего надо было переварить, обдумать, хоть какой-то план действий наметить, а тут ещё и Кекса обидели. Я надеялась, что шушера придёт ко мне, вечером, но его не было.

Кикиморы меня даже не заметили, я как тень метнулась в баню и сразу к себе. Но спустя несколько минут ко мне постучались, это пришла моя милая фея, Розочка, самая старая кикимора в притоне. Он всегда хотела меня подкормить, принесла хлеба чёрного со сметаной и чай с сахаром в прикуску. Я попросила её побыть со мной пока, вкушаю и она не ушла.

— Довели тебя мужики? — неожиданно сказала она. Она очень мало говорила, всё больше суетила по хозяйству, и гладила меня иногда словно я кошка.

— Угу. — подтвердила я с набитым ртом.

— Слушай сюда, деточка, и не делай мне нервы и себе за одно. Любовь простая штука, если ты не держишь этого кавалера за свою личную собственность. Люби себе на здоровье Бога и маленьких деток — от них хоть есть толк. А на мужиков не трать здоровье и последние нервы! Есть один рядом, пусть себе будет, нету-таки еще лучше, дышать легче! Всё у тебя сложится с форсом, лучше, чем в фантазиях твоих.

— Угу. — не знала я, что ответить на такое. Но настроение улучшилось.

Кекса всё не было, за окном падала горящая бумага, тлеющая в полете. Она появлялась из пустоты сверху. Казалось, что это чьи-то рукописи или доносы, дела из папок, которым повезло сгореть при разных обстоятельствах. Я решила больше ни о чём не думать и просто спать.

И сорвалась словно в бездну, мне снился Всемил и Огнеслав они стояли высоко на недостижимой для меня высоте и простирали руки в жесте благословения. И я стала карабкаться вверх из этой бездны, упорно, очень тяжело, казалось на мне пол центнера камней, страшно тяжело. Я цеплялась пальцами за уступы в горной породе, поднималась превозмогая бессилие, но маги были всё ещё далеко и недостижимы.

На краткий момент я хотела сдаться и рухнуть обратно. Но необъяснимое вдохновение вошло в меня, и я словно полетела, это было одновременно и усилие воли, и полёт мысли, я воспарила и вылетела к свету. Магов не было, я стояла на высоченной горе среди целой гряды гор и словно я была одна в целом мире, дышалось так, словно я бог на этой земле и могу всё. Потом мне показалось, что далеко на соседних пиках гор тоже кто-то стоит. Я пыталась разглядеть, там была Софья, Мутафова и ещё кто-то, я не сумела понять, проснулась.

Проснувшись я взглянула на часы, был двенадцатый час дня. Надо же как долго я карабкалась. И ведь никто меня не разбудил. Только газеты лежали на краю кровати. Значит Кекс заходил. И Андреев меня не потерял. Я решила валяться так и читать бульварный роман весь день, пошёл он к чёрту со своим отделом и со своим Чухновым.

День начался прекрасно, я сделала себе шикарный завтрак из того что нашла на кухне. Кикиморы дрыхли, а я кто? Тоже пойду валяться. Луксор спал рядом с Марусей, молоденькой кикиморой, по-царски положив на неё передние лапы. Вот щегол кошачий! За моим окном раздавался детский смех, но никого не было, просто невидимые призраки детей играли и веселились во дворе.

Я развернула газету и опять провокатор появился. Щелкунчик разносил в пух и прах дело с одесской бандой, что мол главаря упустили. Кто же сливает ему информацию? Никто не мог знать. Тем более мы прикрыли банду. Возможно на время. Но результат был.

А Шелкунчик заливался как соловей: «опять пролетели мимо кассы?» или «ОГПУ ловило банду, а поймало пирожное» и всё в таком роде. Много подробностей, это было очень странно и в моём представлении прямо абсурдным. Откуда он всё знал. Мутафова получает отчёты и пишет статьи? Другого варианта не было. Но отчёты не могли быть на столько подробными. А наплевать, пусть разбираются. А мне надо с ключами определяться и заклинание учить.

Я повалялась с газетой ещё часик, но мне щекотало нервы, что мол не ищут меня, не вызывают. И я, прибравшись, надушившись, отправилась к Софи. Всё-таки классно без гаджетов и камер всюду. Можно жить и не оглядываться ни на что, и ни на кого, только на свою совесть и вдохновение на жизнь.

Как вам описать Петербург того времени, господа наблюдатели? Я не знаю, но весна делала своё дело, пожалуй, это единственное, что может описать мои ощущения в этом времени, этого города. Всё так же, как и в нашем две тысячи двадцать шестом, и всё зависит, от вашего самоощущения в пространстве, больше ни от чего. Погода может быть грязной, ветер пронизывающим и всегда в лицо, но маленькие радости жизни такие как чашка чая, или пение птиц, или аромат сырой земли, освободившейся от льда, а может быть отблеск солнца играющий с котом, у каждого ведь это свои мелочи.

Именно мелочи дают нам ощущение счастья бытия здесь и сейчас, всё остальное попытки заполнить иллюзию пустоты. А так, здесь те же люди, те же проблемы, те же запутанные отношения, тот же квартирный вопрос, и отсутствие его решения. В конечном счёте я за компромисс и социализм. Поэтому господа, мне здесь нравится, окончательно и бесповоротно. Есть очарование в этом времени, впрочем, как и в нашем, но в нашем его сложнее увидеть за бесконечной суетой.

Глава 19. Дела наши бренные. Апрель, 1924 год, Ленинград.

Мы конечно же с Софочкой напились вина и объелись пирожками её соседки по дому. Хорошая женщина торгует пирожками и угостила нас «француженок недоделанных», так она нас назвала. Тогда я на ломаном французском поблагодарила ее за угощение.

Софи разложила мне карты. Решения не было, мужиков в топку и всё. Вот было решение Софи. Да, она их использовала. Мне был понятен её взгляд. Но как же душевное тепло и доверие. Мы немного поспорили, она обвинила меня в моей зелёности. А мне было уже всё равно.

— Я за свободную любовь, — пропела я в стиле французского шансона, в ритме цыганочки.

Софи смеялась как лошадь, породистая такая кобылка, очень забавно. У нее был низкий прокуренный голос и при этом заливистый смех. Прикончив вторую бутылку шампанского и закусив мармеладом, мы начали примерять платья. А платьев было в ателье сами понимаете — море.

Мы веселились словно школьные подруги, хотя разница в возрасте была в двадцать лет. И я видела и понимала, что есть жизнь после пятидесяти. Хотя вопрос старения вообще меня никогда не волновал.

Софи тяготела к строгим фасонам в стиле вамп, а я всё больше наряжалась в лёгких вертихвосток, в бахрому и рюшки. Это был для меня эксперимент. И тут я дошла до свадебного платья.

— Только не это, — засмеялась Софи. — Тебе я сошью другое, царского кроя из самой дорогой ткани, какую только найду.

Она потянула платье из моих рук

— Оно будет цвета нильских вод, обещаю.

— Ого! Ты уже придумала мне свадебное платье?! Я всё равно хочу примерить это, не жадничай.

И я таки примерила. Софи и фату мне пришпилила.

Да в зеркале была не я, а царица Савская.

И тут звякнул дверной колокольчик.

— Маха! Ты сдурела? Почему не приехала в отдел. — это был Андреев.

— А что? Профессионалы не справляются? — съехидничала я.

Потом он остолбенел. Видимо от моей неземной красоты. Или засмущался Софи.

Софи вставила сигарету в мундштук и вышла на улицу, притворив дверь. Вот предательница, бросила меня, подруга дней моих суровых.

— Маха, поехали, я волновался.

— Я тоже, когда ты Кекса выкинул из машины.

— С ним всё хорошо, сидит на Варшавском сушки точит.

— А ещё когда, предъявил на меня свои права. Я не вещь.

— Маха. — Он подошёл, но боялся до меня дотронуться, я была слишком шикарна для него. — Я люблю тебя, прости меня. Но я мужчина и это моя суть. Поехали домой.

— Нет у меня дома, куда хочу туда лечу, я свободная птица.

Тут я уже вошла в раж.

— Я жду тебя в пролётке. — И он вышел. Тоже мне папочка.

Пришла Софи, помогла мне снять платье. Предложила остаться у неё ночевать, если я не хочу с чекистом ехать. Но в моей голове стучали слова Андреева: «Я люблю тебя». И я как безропотная гусыня поплелась к выходу и села в пролётку.

Оказывается, это моя суть, подчиниться сильному, уверенному мужчине. Мои подруги из двадцать шестого меня бы осудили, узнай о таком. Простите меня мои дорогие. Да, там я была мальчикам не по зубам, а здесь мужчины взяли меня в оборот.

Всю дорогу до дома мы целовались. Уже не помню он накинулся на меня или я на него, но было жарко. Пролётка остановилась, а мы всё целовались.

— Милейшие, приехали! — не выдержал извозчик.

Андреев расплатился, и мы пошли ко мне.

— Я останусь? — спросил он, когда мы вошли в спальню.

На моей кровати сидел Кекс и Луксор. Они играли в карты. Я тут же кинулась обнимать шушеру. Кекс не подал виду, словно в покер играл. А Андреев улучив секунду пожелал спокойной ночи и ушёл. Ну и чёрт с ним!

Я достала из-под подушки эдельвейс, он был, как и вчера, светел и грел мою душу. Я сыграла партийку в деберц с мелкими, проиграла им два рубля и легла спать. Луксор остался со мной, грел и проводил меня в страну грёз.

Зарядили дожди. Они смывали зимнюю грязь и уже весеннюю пыль. В отдел я отправилась пешком, без суеты, не торопясь, хотя сегодня был четверг, мой приёмный день по делам магических жалоб и недоразумений. Да, да, товарищи, так это и бывает, пользуюсь служебным положением, задерживаюсь. Но именно сегодня захотелось прогуляться под дождём.

Дойдя до улицы Рубинштейна я всё-таки села в пролётку и добралась до Варшавского.

Здесь меня в кабинете ждал Андреев. Очереди из жалобщиков не было.

— Я думал ты опять не придёшь. Чего задержалась, Чухнов уже интересовался?

— Гуляла.

— Тут жалобы накопились, разберись сегодня.

— Будет сделано, командир начальник.

— Ты сегодня совсем не по уставу, форму не носишь, так ещё и косы не заплела.

Он подошёл ко мне и провёл рукой по волосам. А я только сейчас сообразила, что не убрала волосы. Это всё бешеный кикиморский нрав.

Я откинулась на спинку стула, сложила руки на груди.

— Форма? Какая форма, Андреев? Я внештатный эксперт. Могу ходить хоть в сарафане.

Он не ответил, и вышел, как всегда, не могу вызвать его на конфликт, а ведь так и тянет устроить скандал. Папка с жалобами выглядела угрожающе, но только в моём ленивом уме, разморённым весенним духом.

Первая записка пахла женскими духами.

«Заявление от гражданки Полины Щурковой, проживающей по адресу: Лиговский проспект, дом 18,

Мой жених, товарищ Станин, пишет для меня стихи. Но уже третью неделю присылает какую-то белиберду. Вместо «Твои глаза как две звезды» пишет «Прибавочная стоимость растёт как умирающая звезда». Вместо «Я утопаю в твоих объятиях» — «Утопание в объятиях есть перерасход мускульной энергии». Я думала, он шутит, но пошла третья неделя. Но он говорит, что пишет от души, а потом приходит эта газета в юбке и всё портит. Помогите, товарищ эксперт. Я хочу замуж, а не вот всё это».

Я прочитала, потом позвала Кекса. Он в домино резался с носильщиками прямо у меня под окном.

— Ты ведь знаешь эту Агит-Мару?

— Её все знают. Она в типографии на Садовой живёт. Но последнее время шастает по коммуналкам. Мол, повышает грамотность населения. Представляешь, Маха?! Добралась и до поэтов и дворников, даже до кота местного вокзального. Кот вместо мяу говорит теперь: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Я рассмеялась. Кекс сощурился в удовольствии. Он всегда так делал, когда ему удавалось кого-то рассмешить.

— Поедешь со мной?

— Я же твой охранник, забыла?

Агит-Мара повстречалась мне на лестнице того самого дома откуда поступила жалоба. Она сидела на подоконнике, вся в газетных вырезках, и перелистывала как мне показалось, труд Юнга.

— Здравствуйте, товарищ Квятковская, — зашелестела она. — Какими судьбами?

— На вас жалоба.

Агит-Мара захлопала бумажными ресницами и суетливо зашелестела.

— Я ничего плохого не совершала. Я просто повышаю политическую грамотность населения. Стихи товарища Станина — это же сплошная романтика и сопли. А романтика, знаете ли, отвлекает пролетариат от борьбы за светлое будущее социализма.

— То есть вы в курсе недовольств, и продолжаете настаивать? А как же любовь? — спросила я.

— Любовь — это тоже борьба, только в постели и она отвлекает.

Вот дурная бумага и не понимает, и не краснеет.

Я присела на подоконник, достала часы, посмотрела на них, потом на Мару.

— Товарищ Мара, у нас есть устав. И в уставе написано, что вы не имеете право редактировать чужую личную переписку.

— А что там может быть личного? — удивилась она. — Личное это буржуазные пережитки.

— Кто вам это сказал?

— Маркс, — важно ответила она. — И Ленин, и товарищ Чухнов намедни.

— Чухнов?

— Он сказал, что магия должна работать на государство, вот я и тружусь.

Я встала и вздохнув положила руку предположительно на плечо существу, трудно было понять, где у неё что.

— Агит-Мара, я сейчас говорю, как эксперт. Если вы не прекратите править чужие письма и стихи, я уволю вас из типографии и отправлю к Кузьме. Он вам быстро объяснит, где личное, а где классовое.

— Кузьма? — в шелесте улавливался испуг. — Этот домовой? Он же не читает Маркса!

— Зато он читал устав, и его уважают все, включая товарища Чухнова.

Агит-Мара свернулась в трубочку, втянула в себя газетные листы и зашелестела:

— Ладно, я не буду. Но если товарищ Станин напишет ещё одну пошлость про «алые губки», я всё равно это вычеркну.

— Напишите ему сами, — осенило меня в моменте. — Сочините поэму о коммунизме, это и идейно, и творчески. Он оценит, думаю и предмет его воздыханий тоже.

Агит-Мара снова расправилась, сложилась в красивый цветок, словно оригами.

— Спасибо, товарищ эксперт, слухи о вас справедливы.

Мне было не до слухов, я была странно уставшая, авитаминоз что ли?

— А круто ты ей врезала. — пискнул Кекс.

— Я дипломатически объяснила.

— Кузьмой пригрозила, это точно врезала.

Спорить тоже не было сил.

Следующая жалоба была написана на бересте. Она пахла лесом, мхом и грибами.

«Мы, нижеподписавшиеся духи леса Карельского перешейка, выражаем протест против массовой вырубки лесов под нужды индустриализации без согласования с лесной администрацией. Мало того, что люди путают и уничтожают пути-тропинки, так еще и комсомольцы в лесу поют песни „Мы рождены, чтоб сказку сделать былью“, чем наносят нам тяжелую психологическую травму. Сказка, это наш труд и наш мир, наша жизнь в конце концов, а не их стройка!»

Подписей было много. Я насчитала двадцать четыре. Решила спуститься к Егору, он же леший, может пособит. Он сидел в машине и читал газету.

— Товарищ Егор, тут жалоба от твоих коллег.

Он прочитал, покачал головой.

— Они правы, Маха, лес хоть и возобновляемый ресурс, но это и дом. А песни эти, у меня от них мох на спине отваливается.

Это он, пообщавшись со мной, стал такой культурный. Был же грубиян, а теперь читает всё время, уровень повышает.

— Что предложишь?

— Пусть пишут бумагу в горсовет. Я им помогу составить.

Я вернулась в кабинет и набросала ответ:

«Лешим Карельского перешейка. Рекомендую: составить коллективную жалобу в горсовет с приложением карты вырубок. Егор (леший № 3487) окажет содействие. Комсомольцам передать настоятельную рекомендацию: петь песни о лесе и о природе.»

Кекс прочитал, одобрительно кивнул, наслюнявил конверт и заклеил.

Следующая жалоба была с прилипшей рыбьей чешуей.

«От коллектива русалок Петроградской стороны. Председатель Устинья.

Товарищи! До каких пор сознательные водные девы будут страдать от беспредела нэпманов? Вчера гр. Полашко, находясь в состоянии алкогольного опьянения, пытался ловить нас сетью, обзывая «деликатесом к пиву». Требуем признать нас профсоюзом речных работников и выдать красные косынки».

Я посмотрела на Кекса.

— Это серьёзно?

— Весьма. Невские русалки нонеча куда дисциплинированнее трамвайщиков. Если их в профсоюз вовлечь да выдать по мандату, они и график дежурств по фарватеру распишут, так еще и взносы со дна речного золотом потащат, ну или рыбой.

— А красные косынки зачем?

— Чтобы нэпманы видели, что это трудовой коллектив, а не деликатес к пиву.

Я задумалась, ну почему бы и да? И выдала резолюцию:

«Русалкам Петроградской стороны. Профсоюз речных работников следует зарегистрировать в отделе по делам магических существ. Красные косынки выдать из фондов ОГПУ. Председателя Устинью назначить ответственной за дисциплину. Нэпмана Полашко оштрафовать по статье браконьерство, и 15 суток исправительных работ».

Зашёл Андреев, позвал на обед, я отказалась, сославшись на количество жалобщиков, и на моё утреннее опоздание, теперь моя очередь игнорировать сударя.

Следующая жалоба была написана на клочке обёрточной бумаги.

«От гражданина Чернавского. Иду я мимо Гостиного двора, вижу — стоит дядя в чалме, продает ковры-самолеты. Говорит: „Экспортный вариант, летит без топлива, на честном слове“. Я на него сел, а он долетел до Фонтанки и превратился в старую газету. Факир исчез в дыму, оставив запах китайского опиума. Прошу принять меры».

У меня закончились чернила.

— Кекс, миленький, бекицер к дежурному, возьми чернил для меня и бумаги прихвати.

«Гражданину Чернавскому. Ковры-самолёты магического происхождения не подлежат государственной регистрации. Рекомендую обратиться в милицию с заявлением о мошенничестве. Хот, дядю в чалме искать бесполезно, воздух, он и есть воздух. И на будущее, не ищите халявы у Гостинного двора, её подают в субботу у синагоги».

— А ты злая, Маха, кикимора, одним словом. — высказался Кекс, прочитав ответ.

— Справедливая, — ответила я.

Следующая жалоба была очень серьёзной.

«На строящемся заводе имени тов. Петрова происходят несчастные случаи: станки „оживают“ и травмируют рабочих, а шестеренки перемалывают сырье в бесполезную труху. Комиссия ГПУ подозревает вредительство и контрреволюционный заговор. Требуется экспертиза».

— Кекс, надо ехать. Идём, проветримся.

Завод был на окраине, но Леший домчал нас быстро. Движение в Ленинграде то было не чета двадцать шестому. Строили завод ударными темпами, но работа встала. Из домны валил не пар, а зелёная мерзость.

— Леший, он внутри, — сказал Егор, принюхиваясь.

— Видно очередная месть в сторону индустриализации, — предположила я. — А станки почему бесятся?

— А потому что он в них тоже вселился.

Я подошла к домне, поднесла меркабу, представляя отсутствие уюта для лешего в домне, и крикнула:

— Леший! Выходи!

— Никогда! — ответил голос из трубы. — Сначала они лес вырубили, потом завод построили. А меня они спросили?

— А ты спросил рабочих, можно ли их станками калечить?

— Они мои шишки в топку кидают!

— Это не шишки, а уголь. Ты враг прогресса! — сказал Егор.

— А мне всё равно! — не сдавался лесной житель.

Дело было сложным. Меркаба нагрелась, и я врубила мыслеобразы: запах горячего креозота которым пропитывают древесину, сухая едкая известь, забивающая ноздри и дыхание, и бесконечный, сводящий с ума звук пилы, режущей живую плоть соснового бора, жалобный хруст ломающихся веток.

Это было очень тяжело. Я представила себя существом, которое всю свою долгую жизнь прожило в лесной чаще, на болотах, и среди цветущих лугов. И насколько мыслеобразы должны вывернуть меня наизнанку.

Домна загудела иначе.

— Леший, выходи! — сказала я тихо, меркаба полыхала. — Перестань вредить, и мы назовем твоим именем домну.

Леший высунулся из трубы, мохнатый и страшный, злой, готовый мстить. Мне было его жалко, но что делать. Он не смог усидеть на месте, меркаба его выгнала и мыслеобразы в разы усиленные. По-хорошему, его под суд надо, десяток рабочих травмированы, не все смогут полноценно вернуться на работу и кормить свои семьи.

Я не знала, что делать. Но называть в его честь домну точно не хотелось.

Выручил меня Егор. Он взял лешего под охрану, и отправил куда следует, составив рапорт на коленке и сопроводительное письмо.

— Спасибо, я не была готова к такому повороту, — сказала я.

— Надо было с Андреевым ехать, — резко высказался, дружище.

Андреев, узнав о произошедшем, отчитал меня как школьницу.

— Ты что, с ума сошла? — рявкнул Андреев, когда мы остались в кабинете одни. — Поехала, без меня. Ты теперь не просто эксперт, ты моя постоянная головная боль. И Кекс лопух, получит ещё от меня. Как представлю, что ты там одна, без прикрытия, в этой железной мясорубке.

— Я с Егором была.

— Тоже выговор получит с взысканием. Что за геройство?

Он подошёл вплотную, упёрся ладонями в стол по обе стороны от меня.

— Ты, может, кикимора с амулетом, но я, Маха, не железный. Не могу тебя потерять.

Он прижал меня и поцеловал, с трудом сдерживая страсть, я почувствовала.

— Ладно, — сказала я тихо, уткнувшись ему в грудь. — Больше не буду, одна.

Он погладил меня по голове.

— А теперь, разбирай жалобы, без самодеятельности, у нас режимный отдел, а не цирк кочующих ведьм.

Следующее дело было в отдельной папке. Здесь оказалось две встречные жалобы. Одна от жилтоварищества, вторая от Обдерихи.

«В Ленинградский Губдел ГПУ. В Подотдел по борьбе с мракобесием и контрреволюционным оккультизмом. От председателя Жилтоварищества дома № 5\7 по ул. Марата гражданина Базанова И. П.

Настоящим доношу, что в подведомственном мне доме во дворе-курдонере функционирует прачечно-банный пункт коллективного пользования. С началом весеннего сезона в указанной бане завелся элемент женского пола, именующий себя «Обдерихой».

Указанная гражданка занимается неприкрытым вредительством: систематически срывает график помывки пролетариата. Граждан, заходящих в баню после полуночи (третья смена завода «Красный Треугольник»), она выживает посредством пускания удушливого угарного газа. Особо сознательному тов. Пыткину, который пытался воззвать к её классовой совести, вышеупомянутая Обдериха нанесла тяжкие телесные повреждения, а именно: содрала кожу со спины в форме пятиконечной звезды, что мы расцениваем как злостную антисоветскую деятельность.

Прошу ГПУ вмешаться, и защитить нас от хулиганки».

Встречная жалоба. От потерпевшей, банной хозяйки Обдерихи с улицы Марата, дом 5\7.

«Заявляю вам, товарищи чекисты, что житья мне не стало от вашего Жилтоварищества. Триста лет я по баням порядок держала, при царях-баронах хозяева ко мне с поклоном ходили, четвертый пар всегда мой был, законный, для банного отдыха!

Ныне же председатель Базанов, мало того, что крышу во флигеле не чинит (отчего у меня на каменке сырость), так еще и пускает людей мыться в пятый и шестой пар! Приходят ночью, матерно ругаются, мыло крадут друг у друга, пиво пьют, Ленина поминают всуе среди грязных тазов. Никакого почтения к древнему банному уставу!

А третьего дня явился слесарь Пыткин, пьяный от нэпманского самогона, начал на каменку плевать и орать, что «бога нет и банника нет, а есть один сплошной электрический прогресс». Ну, я ему спину-то и огладила веничком, чтоб законы предков уважал и в темноте не безобразничал.

Ежели вы, советская власть, Базанова не уймете и график помывки до 23:00 не ограничите, я всю баню заколочу, трубы переломаю, а жильцов ваших до костей обдеру. На том стою и стоять буду».

— Да, у них там война, — сказала я.

— Точнее не скажешь, — согласилась Кекс. — Едем разбираться? Без Андреева?

— Ну это баня, что там может случиться? Бой вениками? Да и ты со мной.

Баня на Марата была ещё дореволюционной. Пахло здесь очень приятно, деревом, и похоже можжевельником.

— Ты меня не бойся, барышня, я справедливая. Ты я слышала тоже, — с порога завела разговор Обдериха.

— А зачем вы Пыткину звезду на спине выдрали? Вы же пожилая женщина, знать должны, только лаской, лаской. Террором ничего не добиться.

— А зачем он про бога и электричество? — Обдериха нахмурилась. — Это баня, а не обком.

— Я вас понимаю, триста лет порядка, но времена меняются, и всё меняется. Теперь рабочие в третью смену работают. Им после завода помыться надо. А вы банный дух, ваша задача чтобы мылись чисто, не дрались, не пили.

— А если я не хочу? — Обдериха прижала веник к груди.

— Тогда Базанов найдет на вас управу, выселит. Баню закроют или ещё чего похуже.

— А ты чего предлагаешь? — приуныла она.

Я объяснила Обдерихе, что баня не её личная собственность, а общественное место. Но и её права я ущемлять не собираюсь. Мы заключим договор письменно, с печатью. Я оформлю её как главную по бане, полностью официально, с правом следить за порядком, чистотой и выдворять пьяных матершинников. Для рабочих третьей смены выделяем отдельное время, и у неё тоже личное время останется, никто в эти часы её не побеспокоит. Базанов, обязуется починить крышу. А Пыткин получит выговор за хулиганство, и звезду на спине мы ему залечим, мазь у кикимор возьмём.

— Коли обманешь, я тебе всю кожу сдеру. — пообещала мне напоследок Обдериха. Справедливая наша.

Я вышла из бани, и Егор отвёз меня домой.

День был долгим. Хотелось в обитель фей и разврата.

Глава 20. Тишина в «Чайной розе». Апрель 1924 год, Ленинград.

И вот что было для меня полной неожиданностью, так это Кузьма, сидящий в гостиной «Чайной розы» и выпивающий водку с Марфой. Я как вошла, так и остолбенела. Поляну прям накрыли с огурцами, сельдью и чёрным хлебом.

Кузьма выпил, крякнул налил ещё, за ним Марфуша.

Обычно в «Чайной розе» в это время полно гостей, но сегодня никого.

— Вы чего это? — спросила я.

— Садись, помянем — сказал Кузьма. — Афоньку, Веру, Ивашку, всех кого увели.

Я не понимала.

— Увели, но почему помянем? Их что, убили?

— Считай, что да, магию высосут и в канаву кинут, — ответила Марфа.

— Так надо выручать, — сказала я.

— Все боятся, кроме тебя Маха, ну и Кекс бесшабашная мелочь, тот вообще вечный. Вчера говорят пытался русалку поцеловать, — закусывая хлебом, сказала Марфа.

— А отчего вы не дружите? — обратилась я к Кузьме и Марфе, чокаясь с ними рюмкой. Знала, что вопрос сложный, но, когда как не сейчас.

— Из-за веников, — Марфа махнула рукой. — Он утверждает, что березовые лучше, а я знаю, что можжевеловые.

— Ну что ты воду баламутишь опять, — возмутился Кузьма. — Маха, потому что домовые с кикиморами гнезда не вьют.

Я чуть не лопнула от смеха, Марфуша тоже рассмеялась. Кузьма сохранил важную мину.

— Ладно, давай договоримся. Теперь не твой дом, а моя баня. А мы теперь общее болото? — предложила кикимора.

— И с чего это я болото? — возмутился домовой, хлопнув ручищей по столику, что селёдка с хлебом подпрыгнули.

— Да брось ты! Ты домовой элемент, я кикимора из бывших, анкета у нас одна. Разница не больно велика, но заметна.

— Предупреждаю по-хорошему, если твои девки вздумают сушить дамские принадлежности на моей печке, изничтожу!

— А если твои домовята станут шастать в мою баню, я их там же, в тазу, и ликвидирую как классовый элемент, — не дала спуску Марфуша.

Она разлила остатки на троих и в воздухе отчетливо пахнуло перемирием. Закуска вся вышла.

Луксор важно вошел в зал и затянул:

А на последнюю, да на пятёрку, А найму борзых лошадей. Дам я кучеру на водку: Эх, лети брат, поскорей!

А мчатся кони, мчаться лихие

А колокольчики звенят,

А вьются кудри золотые,

Очи чёрные блестят.

Кого-то нет, кого-то жаль

Куда-то сердце мчится в даль

Я вам скажу один секрет: Кого люблю — того здесь нет.

Понапрасну, Ванька ты ходишь, Да, понапрасну ножки бьёшь, А ничего ты не получишь, дураком домой пойдёшь….

— Брысь отсюда, — буркнул Кузьма. — Тоже мне артист нашёлся.

Луксор словно сквозь землю ушёл, я моргнуть не успела. Бояться они Кузьму, бояться.

— Не тронь моего певуна, — выругалась Марфа при этом не цензурно.

И потушила свет, все разошлись, а я в одно мгновение осталась одна в зале. На ощупь добралась до спальни. Значит началось. Что же ждать завтра?

И всё действительно началось с утра, когда Кекс прибежал в отдел дыша, как загнанная мышь.

— Маха, там, на Петроградке русалок ловят, в сети точно рыбу. Из домов тащат домовых, из подвалов, всех кого найдут. Грузовики с красноармейцами. Они стучат во все двери, спрашивают «наличие нечистой силы».

— По чьему приказу? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Мутафовой, — сказал Андреев, входя в кабинет. — Газеты сегодня вышли «Очистим Ленинград от магического элемента».

Статья была длинной и ядовитой. Щелкунчик писал, что магические существа «паразиты на теле пролетариата», что они «высасывают энергию из граждан и мешают строить светлое будущее». Гаденыш грязнописучий даже в исторические дебри полез. Мол, испокон веков, магические существа на Руси нежитью назывались и ничего хорошего от них не было. Боролись с ними наши предки до самой смерти. Те вред причиняли, порчу людям, да житья никакого не давали. А потом пошли в услужения дворянам, помещикам, да купцам разным, мироедам проклятым. Вместе они притесняли простой люд, жить не давали, последнее отбирали. А вот сейчас попытались перекраситься, примазаться к советской власти. Не получится. Не допустим. И все в таком же духе.

В конце статьи примечание, мол «сведения предоставлены ответственными товарищами из ОГПУ».

— Тварь, пишет под псевдонимом, никто не может знать такие подробности, и адреса такого количества магических существ.

— Доказательств нет, но я с вами согласен, — ответил Чухнов. — Только что звонили сверху. Выдали приказ, всю нечисть, задержанную на улицах и в жилых помещениях, свозить на остров Голодай, в стихийный лагерь, уже организуют.

— Зачем? — спросила я.

— Временное размещение, до выяснения.

— И Кузьму? — спросил Кекс.

— Кузьму, в первую очередь, — Андреев сел на стул. — Все, у кого есть магия.

Я почувствовала, как амулет нагрелся, ему было страшно.

Мы выехали в сторону Голодая, нужно было понять на месте что происходит, масштаб бедствия, так сказать. На въезде нас остановил милицейский патруль, который возглавлял уже знакомый нам капитан Козырев.

— Какие люди и без охраны? — удивился он, но тут же взял себя в руки. — Предъявите документы.

— Капитан, зачем такие формальности. Ты же нас знаешь, — устало произнес Андреев.

— Положено так. Документы. А то мало ли вы оборотни какие, под моих знакомцев подделались, чтобы бунт среди своих поднять. Документы!

Мы показали удостоверения и нас пропустили.

Леший Егор предусмотрительно остался в машине. Он был вне себя, думала сорвётся и очень скоро.

Картина была страшная. Посреди улицы стояли длинные деревянные столы, за которыми сидели милиционеры. Перед ними лежали большие амбарные книги со списками магических существ. К столам стояла длинная общая очередь, которая у столов распределялась по свободным сотрудникам милиции. Существо подходило к сотруднику, называло себя. Милиционер сверялся со списками и определял существо в одну из трех групп. После чего существо проходило к той группе, в которую ее распределили.

Распределение шло по силе магического влияния. Откуда у распределяющих появился такой список? Как они смогли определить, кто на что магически способен?

Воздух гудел от плотности магии.

Вопрос вот в чём, почему все эти существа не сопротивлялись, у них же есть способности, почему он так безвольно и покорно стояли в очереди на распределитель? Некоторые уже были ранены, вот кикимора с рукой на перевязи, вот домовой, лицо в крови, тут шушера с целым семейством и все слезах.

Я облокотилась на стену, перед глазами поплыло. Кирпичи были холодными. Я прикоснулась к ним лбом и потом щекой, чуток очухалась.

— Они выкачивают энергию, — сказала я Андрееву, на ухо. — Это лагерь, не тюрьма, а накопитель. Мутафова собирает магию, чтобы потом поглотить её, когда найдётся Резонатор.

— Откуда знаешь?

— Чувствую, и Кузьма вчера выпивал с Марфушей. Они и сказали, что началось, вчера забрали их близких знакомых.

Заморосил дождь. Андреев закурил. Мы вышли из зоны отчуждения.

— Маха, ищи ключи, пора заканчивать канитель. Пора подводить черту под текущим бардаком.

— Алексей, ты же понял, что один ключ — это я, а второй Мутафова.

Он посмотрел на меня, словно призрака Ленина увидел.

— Значит, ещё троих надо вычислить. –подытожил мистер очевидность. — И они все живые существа?

— Ты же помнишь, Всемил сказал, «у Резонатора пять ключей, как пять стихий». Вопрос в том, как заставить Мутафову помочь нам Резонатор наладить. Без неё нам даже не подойти к Резонатору.

— Бедаааа, — протянул чекист.

— Да, Резонатор будет работать, пока не высосет всю магию из существ, из всего города, а потом возможно и из мира. Трещина то не закрыта.

Андреев бросил папиросу, затушил ногой, и мы поехали на Варшавский.

Егор держался, думаю он понимал, что мы на его стороне и его братии и работаем вовсю, а он в нашей команде. Но он молчал с утра и продолжил своё молчание. Мы не стали разговаривать о лагере сейчас, пока ехали.

Мы закрылись с Андреевым и Кексом в кабинете, Чухнов уехал к начальству, и мы ждали подробностей на хвосте.

Я предложила вызвать Елисея, он мог подкинуть нам идей и с развоплощением Мутафовой и с поиском «отмычек». Андреев был категорически против, мол он чуждый элемент и вообще надо его в тот же лагерь отправить, и жаль, что он на посылках у той же кодлы Мутафовской, поэтому вряд ли его так быстро спишут.

— В следующий раз, научу его добру, расстегнув кобуру, — съязвил он.

Ну должен же чекист понимать, как высоки ставки?

Я еле держалась чтобы не устроить ругань. Поспешила взять колоду карт из ящика стола, мне их Софи подарила, французской печати, Таро Болоньи. Надо сказать, они словно всегда были в моих руках, мы сразу с ними спелись. Я спросила у карт, где искать ключи.

Алексей курил не переставая. Кекс нависал над картами сидя на столе, словно кот, мешающий раскладу. Топтался то на одной стороне стола, то перебегал на другую и усаживался прям на карты.

Карты советовали мне заглянуть в себя, в свой внутренний мир и смотреть в своё отражение. В общем, отвечали на философской ноте. Но я чувствовала, что вот-вот схвачу ниточку понимания.

Я спросила у карт как пройдёт наше предприятие и чем закончится. На итог вышла смерть, мир и шестёрка жезлов. Мы ждали Чухнова чтобы понять границы наших следующих действий.

Напряжение было адским. Пили чай уже трижды, был десятый час. Я попросила Андреева позвонить кикиморам, узнать, как у них дела и как там Кузьма. Все были на местах и передали мне, чтобы я не делала себе нервы, они калачи тёртые, просто так не сдадутся.

Чухнов вернулся в одиннадцатом часу. Вид у него был жалкий, рубашка навыпуск, китель расстёгнут и сильно пьян. Это был не наш Чухнов, интеллигент хоть и не добитый. Мы молчали, ждали, когда он сам разродится хоть какой-то информацией. Он завалился на диван и закурил.

— Ну что ребятушки? Сделал я всё что мог, даже пришлось пить с этими и с Мутафовой. В общем, пока наш скромный ресурс представляет для неё интерес, числимся живыми. Но не дай нам случай отсветить мимо главной линии, мы сразу в архив. Ясно?! Сделают из нас тираж для некролога в вечерней газете, за подписью Щелкунчик. На Голодай чтобы не совались. Понятно?! Я прозрел и озверел, окончательно. Кыш от сюда.

Мы удалились, не проронив ни звука, даже Кекс сегодня не суетил со своими сушками.

Егор отвёз нас домой и сказал, что останется у дома на ночь на всякий случай. Хотя я знала, что он и так почти всегда ночевал с нами рядом или в машине, или у Кузьмы, или с Андреевым. Он личность не прихотливая.

Кикиморы сидели в полумраке и не песен, ни наряжательств. Кто карты раскладывал, кто чай пил, кто записывал что-то в свои девичьи блокноты, кто вышивал. Даже Марфа была тиха, и не суетила со своими травками, курила в кухонную форточку. Курила она редко, но метко, когда происходило что-то не стандартное. Ефросинья сидела, крупу перебирала и бормотала на своём языке проклятья.

— Марфа, я должна поговорить с Мутафовой.

— Спятила?

— Она ведь ключ. Если я не найду с ней общий язык, Резонатор не настроить и магии конец, и вам тоже, прости меня.

Марфа молчала и, кажется, позеленела. Я обняла её и пошла к себе в комнату.

За окном плясали нимфы, или мне так показалось, три девушки, одна в красном платье, другая в зелёном, а третья в белом. Музыки не было слышно, но танцевали они восхитительно и очень слажено, прям как нимфы. Я легла на кровать, сил раздеваться не было и тут на меня снизошло: Вера, Надежда и Любовь. Это были они, точно, как утешение и предзнаменование.

Ленинград засыпал, и я вместе с ним, но магия не спала, она текла по улицам, по каналам, ютилась в подвалах и чердаках. И она проникла и в мой мятежный сон.

Я снова поднималась из бездны к свету, превозмогая нечеловеческие усилия. Теперь я знала, сдаваться ни за что нельзя и карабкалась, и карабкалась. Этот раз отягощение было странным. У меня был рыбий хвост, словно я русалка. Я сдирала его в кровь. Чешуя летела, поблёскивая в бездну, но я держалась и была у меня незыблемая решимость и абсолютная уверенность, что я справлюсь. И я справилась. Выползла на вершину горы и сразу посмотрела на соседние возвышенности. Софью и Мутафову я разглядела сразу, они тут были и в прошлый раз, поэтому я сосредоточилась на других вершинах.

Я понимала, что это сон, и что это мой астрал, я могла быть здесь кем угодно, но вот при осознании приходит и нарушение зрения в этом мире, все мутнеет или вообще погружается во тьму и надо предпринять усилия, чтобы зрение прояснилось. Без достаточной практики этот навык терялся, а в астрал я не выходила давно. Мне повезло, зрение прояснилось, и я всё вглядывалась, и вглядывалась. На вершине точно кто-то стоит, а на второй сидит в позе лотоса.

Я поняла, что делаю глупость. Глазами я не увижу. Надо смотреть сердцем или третьим глазом, внутренним чутьём. Там должны быть те, кто мне понятен и близок, по духу или по каким-то другим проявлениям в жизни качествам, там должны быть те, кто похож на меня, словно я смотрюсь в отражение. И тут мне показалось, что я нахожусь внутри карты таро, в Луне. Всё было вроде видно, и вот мой путь, и вот моя цель, и вот мои друзья и враги, но ноги тонут в болоте, замедляя меня и несказанно увлекая мысли в другую сферу, туманя призрачным лунным светом.

Лихо, это он. Я его почувствовала. Это он сидит там. Это его чёрные волосы, его тёмный силуэт, сомнений не было. Меня влекло к нему, и тут он встал на своей вершине и протянул ко мне руки, и я вернулась в тело.

Была ночь, тихая и нагнетающая. Вот почему, я не могла его отпустить, и на отворот не решилась. Он тоже ключ, моя тёмная и притягательная зависимость. Это был ответ. Мне стало легче и спокойнее. С ним то мы договоримся пойти к Резонатору, при любых раскладах.

Но значит и Мутафова была своего рода моим отражением, и я была на неё похожа. Я это допускала, но понять пока не могла. Хотя её боль я чувствовала и понимала, наверное. Боль мы переживаем одинаково, с одинаковыми реакциями с одинаковыми импульсами в мир. Хотя это я эмпат, а она, очень сомнительно.

Кто же ты, на пятой вершине? Как мне тебя разглядеть, почувствовать?

Я снова попыталась выйти в астрал, но не выходило.

Я сходила в ванну, полежала там в травяном отваре хвоща и ромашки. Посмотрела на пламя свечей, вернулась и снова попыталась, но нет, и меркаба моя словно спала, не вошла в моё поле. И я знала, она страдает вместе с существами, которые сейчас загнаны в лагерь и которых забирают из их жилищ по всему городу.

Ночь была долгой, невыносимо долгой.

Утром от Марфы я узнала, что ей пришлось спрятать кикимор и десяток мелких домовых между стен и под крышей дома. Её саму и «Чайную розу» не тронут. Они под защитой высоких чиновников из Москвы, любителей душевных развлечений. Кузьму не тронули, потому что не нашли.

— Сволочи! Ишь, комиссары пучеглазые, всю тину резолюциями изгадили! Скоро и с кочки не плюнешь без постановления, житья не стало от ихнего учёта и контроля, чтоб им в суглинке сгинуть! — разошлась моя добрая фея, Розочка.

Творился полнейший беспредел.

Кекс видел, как русалку, присматривающую за мелкими русалятами на мелководье, стукнули прикладом и увезли. В доме напротив жил старинный друг Кузьмы Тихомир. Его скрутили, запихнули в грузовик, и он не сопротивлялся, просто прощально посмотрел на свой дом.

Я не понимала почему? Неужели Резонатор лишил его воли. Воли к жизни. И всех магических существ, которые попали в лагерь.

Пришел Андреев, сказал, что ночью пришла разнарядка и на наш отдел. В списках Егор. Мы с трудом уговорили его в деревню уехать, в лес уйти. Переждать хотя бы несколько дней. Не может такое продолжаться долго. Он сказал, чтобы через три дня ждали его с подмогой.

Глава 21. Добро побеждает всё. Апрель 1924 год, Ленинград.

Андреев велел мне оставаться на Моховой и не выходить из дома ни под каким предлогом. Это указание он подкрепил проникновенным поцелуем и напоминанием о моём обещании ни куда без него не соваться. Кекса тоже оставил приглядывать за мной. А сам уехал в отдел.

Но мне совсем не хотелось бездействовать, когда ситуация действительно стала критической. Да, я обещала Андрееву без него ни ногой. Но «моя хата с краю» не мой метод, не моё мировоззрение.

Да, я могла попробовать сидеть в позе лотоса, предаваясь медитациям, и в содружестве с меркабой пытаться помочь существам, или пытаться воздействовать на Мутафову. Но реальность была такова, что мои ментальные и магические способности были не столь велики, а Резонатор продолжал производить вибрации и Мутафова тоже была как-никак дочерью сильного ведьмака, с сильнейшей тьмой внутри и способностями управлять материей.

Пока Кекс увлёкся спором с Луксором из-за разницы понимания красоты русалок и должны вообще быть у них хвосты или нет, я тихонько вызнала у Марфы, где мне искать Мутафову. Сначала Марфа сопротивлялась, но потом я перед ней выложила ряд карт Таро, и она согласилась назвать мне адрес наиболее вероятного пребывания Катьки. Ещё, конечно, она порывалась пойти со мной, но услышав доводы, что её дело сейчас прикрывать тылы и прятать всех, кого она сможет спрятать, она отступила.

Я вышла по чёрной лестнице, как тень ушла сразу дворами, извозчика не окликнула, потому что скорее всего рядом всегда были извозчики, связанные с отделом и с Андреевым. А мне не надо было, чтобы нашему разговору с Мутафовой помешали. Извозчика я взяла уже на Фонтанке.

Дом двадцать пять по набережной канала Грибоедова стоял, шикарно выпячивая свой фасад, словно лоснящийся нэпман. В окнах первого этажа были установлены решётки. У двери конечно же была охрана, причём не мальчики красноармейцы, а серьёзные мужи, явно со способностями к магии.

Один из них, мне показался невидимкой. Он был плотно одет, с маской на лице, в перчатках, с паклями волос, явно парик. Второй со змеиным лицом, хотя и очень похож на гуманоида.

Я предъявила своё удостоверение, и они открыли передо мной тяжёлую, шикарную дверь, которая словно дорогой перстень дополняла образ нэпмана.

Внутри меня ждал просторный холл и мозаичные полы. Здесь всё кричало масонской символикой. Была тут и лучезарная дельта на арке над лестницей, и циркуль по центру холла на полу.

Сама лестница начиналась с двух колон, на подобии Бозаза и Иохин, легендарных столбов в притворе храма Соломона, бронзовая и мраморная, несущие знание и неуничтожимость, если не углубляться в подробности. Да, пафоса с порога было предостаточно.

Здесь было стерильно и ничем не пахло, совсем, даже временем. Вот это действительно пугало. Ведь я привыкла опираться и на доисторические способности организма, типа обоняния.

Лестница была широкой, с чугунными решётками, сюжет которых передавал какую-то рептильную историю, там изображались наги и люди. Ступени были мраморными, лежал ковёр, в общем, полное ощущение, что я где-то в преддверии музейных залов.

Я поднялась на второй этаж, там у двери за огромным столом сидел секретарь, по совместительству охранник. И тут я была почти шокирована.

Перед мной был пастырь мёртвых, Умрун. Считалось, что это самый могущественный покойник на кладбище. Бледная высокая фигура в плаще с капюшоном. Надо признаться, в этот момент я дрогнула, было очень не по себе. Я подумала, что у него наверняка и армия мертвяков есть, которую он призывает, когда надо.

Я коснулась моего амулета. Меркаба предала мне уверенности, сегодня она была со мной и поддерживала мой путь. Я решительно подошла к двери. Умрун меня не остановил, только встал из-за стола, сложил руки на груди, запахивая плащ. Он был нежитью, зомби по-нашему, но и возле него не было запаха, воздух был стерильным.

Я взялась за ручку массивной двери. Лампочки на лестнице вспыхнули, как от перепада напряжения, и я зашла внутрь покоев Мутафовой.

Огромный партийный кабинет в его классической версии, огромный стол с зелёной обивкой, длинный стол перпендикулярно для собраний, огромные окна с зелёными портьерами. Конечно, портрет Ленина на стене и на другой портрет Распутина, или очень на него похожей личности, хотя веяло от него тьмой.

Катьки за столом не было. Здесь было просторно, высоко и пусто, но лишь только в первые мгновения. Диван, стоявший параллельно к входу спинкой, крякнул и оттуда выглянула Мутафова. Отдыхала она, лёжа на диване, и грелась у камина, в котором полыхал огонь.

— Мать вашу! Сказала же вашему Чухнову не отсвечивать. Чего припёрлась? Голова раскалывается.

И тут в нос мне ударил запах крови, целого бассейна крови. Меня чуть не вывернуло на её царский ковер на полу, и я упала на колени. Стены стали сжиматься как будто я в ловушке с опускающимся потолком. Я ощутила страшное давление и отдалённый звон в ушах. И голос: «Маха вставай, всё хорошо». Да уж, было совсем не хорошо, но я смогла подняться.

Мутафова подошла ко мне и посмотрела своими глазами бездны. И тут меня понесло. Когда я ехала и шла сюда, я не знала, что будет и вообще, с чего начать разговор, но тут слова словно сами потекли из меня ручьём.

— Прекрати уничтожать магических существ, отпусти всех и помоги мне настроить Резонатор. Я разделю твою боль пополам, возьму половину на себя, ты вспомнишь радость жизни и счастье любви. Я понимаю тебя и помогу тебе отпустить боль.

— Что за чушь я слышу.

Она схватила маленький детский деревянный самокат, стоявший на столе для выпивки вместе с бутылками разнообразного алкоголя и с бокалами, и швырнула его в меня.

Я загородилась руками, но он всё равно больно стукнул меня по колену и отлетел в сторону. Да я не чувствовала её боль в полной мере именно сейчас, но я действительно была готова пойти на жертву ради спасения мира.

Я подошла к самокату и взяла его в руки. Он был таким лёгким и тёплым, очень нежная энергия струились от него ко мне и обратно. И я утвердилась, шанс преломить Катюху есть, и он непризрачный.

Она была весьма высокомерна и эгоистична. За своим пафосом и властью совсем отлетела от человеческих чувств и понятий и это было её слабое место. Она недооценивает существующее во мне добро, любовь и сострадание, как в общем и мою силу тьмы. Её внутренний взгляд был замылен. Она не боялась меня и была очень самоуверенная, хотела унизить и использовать меня до капли. Она была холодна, как тот Умрун у двери.

Мутафова подошла к бутылкам и налила себе в бокал нечто зелёное и густое. Потом наполнила второй бокал и подала мне. Я не отказалась. Она отхлебнула и села в своё кресло за стол.

— Ну что ж, товарищ Квятковская, садитесь коли пришли.

Её бездна буравила меня глазами. И да, мне было не уютно, на её месте я видела Распутина, огромного дикого мужика с животными инстинктами. Картинку было изгнать не так просто. Но у меня было мало времени, пока Андреев пуститься меня искать и может всё испортить. Я села как можно ближе к ней.

— Я верну вам сына! Вы поможете мне подключиться к Резонатору, а я верну вам сына, — Повторила я. — И ещё, вы немедленно прекратите угнетение магических существ.

Я для вида отхлебнула зелье. Оно конечно оказалось абсентом, первоклассным абсентом, настоящим, не тем, что мы пили в двадцать шестом. И в этот момент я отчётливо поняла, что Мутафова не маг, вообще ни капли. Она только пользуется способностями магических существ и пытается ими управлять. В ней совершенно нет ничего магического, иначе она бы нашла способ вернуть себе ребёнка, пускай и с помощью навыков других существ.

В её власти были лишь богатства материального мира, золото, другие ресурсы, и у неё были мощные покровители. Но сама она была напрочь лишена магии и магического влияния. И как только она до сих пор не попала под влияние мага, и он не взял её в оборот.

Видимо её отец, его сила расставила границы и замки, ограничивая и при этом защищая Екатерину Александровну от влияний извне. Она была хорошим инструментом и для управления мировым порядком, если брать в расчёт рептилойдов и других сущностей в её свите. И прямо здесь и сейчас, я приняла решение стать тем магом, которому удастся преломить ход её судьбы. Да вот такая я зазнайка, и гонору у меня хоть отбавляй, этим мы с ней очень похожи. Я ждала её дальнейшей реакции.

Тишина повисла тяжёлая, тревожная как перед грозой. Я дотронулась до меркабы и попросила её отвести взгляд Мутафовой от меня и от стакана, стоявшего рядом. Я представила образ Чарли Чаплина с его пантомимой, как он выплясывает на гранитной набережной канала Грибоедова в своей забавной манере с тросточкой. Меркаба усилила сигнал и это сработало.

Мутафова прикурила сигарету и подошла к окну, вглядываясь. Она взяла маленький театральный бинокль, лежавший прямо тут на подоконнике, видно частенько наблюдала таким образом. И вот момент настал, я вытащила из кармана крошечный пузырёк, который стащила у Марфы, да, да именно тот, для оладьев правды. Он лежал у меня в кармане уже неделю, как знала, что пригодиться. Мой здравый смысл был при мне. Я абсолютно хладнокровно в три секунды капнула две капли и спрятала пузырёк.

— Что за клоун, — воскликнула она. — Развелось лицедеев.

Уровень её кругозора разочаровывал, всё-таки ей были доступны блага и информация из-за бугра. Но увы. Она вернулась после пяти затяжек к столу и снова вперила в меня свой жуткий отцовский взгляд.

— Слушай сюда, милочка, ты в облаках-то не витай, под твоими ногами болото. Глянь на себя, сапожки стоптаны, в глазах лямур, а соображалки на грош. Ты не в тот переулок свернула, и время на часах не твоё. Сегодня я за такие речи к стенке тебя прислоню или в канал без билета отправлю. Не надейся, голуба, выход отсюда сегодня найти. Знатно ты меня проняла. Так что прикрути-ка ты свой энтузиазм пока я делаю, что завещано. Из этого лабиринта даже крысы по пропускам бегают, а ты радость, любовь, счастье. Совсем идиотка.

Она достала из ящика стола ткань, это была алтарная скатерть. Всё с теми же символами масонов. Покрыла ей кусок своего стола и поставила в центр свой бокал, и повела сначала одной рукой, потом второй над абсентом.

Неужели она поняла, что я сделала?! Мне конец. Но тут она взяла бокал и осушила его до дна. Я от стресса сделала тоже самое со своим и приготовилась к любому исходу. Она опять встала к окну и закурила, и тут её повело, слегка так, и она плюхнулась в своё кресло.

— Что ты мне подлила тварь? — голос её дрогнул.

— Небесную правду. — ответила я, ставя бокал на стол. — Чтобы ты перестала врать себе.

Мутафова попыталась встать, но руки не слушались. Она упала обратно в кресло, схватилась за подлокотники.

— Тварь! Я же обезвредила, я же подозревала…

— Пару капель правды абсент не выдаст. Он одной с ней природы. Он соединиться с ней и станет одним целым, кикимора я или нет?!

— Кто? Ты? Ты не понимаешь, меня убьют, и я отправлюсь во тьму…

— Кто тебя убьёт?

— Те, кто дал мне власть, они не люди, Маха. Они древнее зло. Они живут во тьме и кормятся страхом, а я их ключ, и я их дверь.

— Тогда закроем эту дверь, вместе. Я помогу.

Я видела, она поплыла как тесто в моих добрых руках.

— Не могу, я пыталась… Каждый раз, когда я думаю о сыне, когда я вспоминаю его смех… боль возвращается, и я хочу уничтожать, сжигать, топить и рвать в клочья. Они дают мне дозу своей магии, чтобы притупить боль, притупить память, они дают мне неограниченные ресурсы и инструкции, и я снова им подчиняюсь. Я их люблю Маха, как собака хозяев.

Вот это признание!

Я встала, подошла к ней, села на корточки перед креслом. Взяла её руки. Холодные, белые, с короткими пальцами.

— Посмотри на меня, — сказала я.

Она подняла глаза, пустые, но в глубине затеплился огонёк, осознания.

— Ты не хочешь уничтожать, не хочешь рвать. Ты хочешь, чтобы кто-то сказал тебе, что ты не одна, и я говорю. Ты не одна.

— Тварь, что ты со мной сделала? — прошипела она.

— Это только твоя правда и твоя боль всплыли в тебе. Я тоже теряла, я знаю, что ты чувствуешь, и я заберу половину твоей боли, разделю её с тобой. Мы вместе умоемся кровью и слезами. И воскреснем в новом мире, мире радости, любви и, возможно, социализма. Я не стала монстром, пережив утраты, потому что рядом со мной были те, кто держал меня за руку. И тебя я буду держать за руку.

Мутафова ревела белугой, слёзы заливали одежду, и она их не вытирала.

— Мне нет прощения, и я не хочу во тьму. Я должна заполучить Резонатор чтобы обрести магию и вечную жизнь, другого пути нет.

— Все заслуживают прощения. Тебе надо простить себя и исправить что в твоих силах. В тебе есть свет, я его вижу. Ты же понимаешь, что всё свет, всё что вокруг нас это свет в сгущенной форме, — ответила я. — И ты это свет. Обуздай свою тень и пусть она тебе подчинится.

Я прикоснулась к её лбу меркабой, запуская просветление. В тот момент я попросила Вселенную, чтобы она мою накопленную благость с помощью аскез в две тысячи двадцать шестом отправила в эту несчастную женщину, во благо ей и всем живым существам.

— Я заберу часть твоей боли, и ты сможешь ощутить светлую радость жизни, но мы подпишем с тобой договор.

— А сын? Мой сын, ты обещала вернуть его мне.

— Да и это мы впишем в договор.

Боже! Что я творю?! Я всемогущая?

— Я не смогу, меня уничтожат, — опять завыла она.

— Сможешь, ведь ты дочь Распутина, ты мощь. Но твою силу, твой свет ограничивала тень твоего отца. Тебе главное осознать это и начать исправлять твои тёмные дела, и вообще начать мыслить и действовать по-другому чем прежде.

Она молчала, и рыдала. Так долго, что я уже начала переживать вдруг действие капель правды закончиться и мы не успеем подписать договор. Я убрала меркабу под платье.

— Я боюсь, — сказала она наконец.

— Знаю, но я буду с тобой, и у нас будет договор, ты можешь мне доверять, главное прости себя.

Мутафова была красная и опухшая от слёз, она высморкалась в штору и посмотрела мне в глаза. Там всё ещё был отголосок пустоты, но не бездна. Там затеплилась усталая надежда.

— Хорошо, я согласна. — И она достала бумагу из стола.

Мы составили договор из трёх непреложных пунктов. Рассекли ладони ножом. Да у неё был алтарь и атам, алтарный нож. Пожали окровавленные руки и приложили ладони под договором. Потом расписались чернилами. Катька убрала договор в свой сейф. Мне было всё равно. Договора такого рода не горят и не тонут. Они фиксируются в высших хрониках.

Я всё ещё чувствовала её недоверие и отголоски ненависти, но мне уже было до фонаря, если выражаться на современный лад. Я подписала договор своей собственной кровью и за его неисполнение я потеряю себя, свою суть, свою память и уйду в услужение чёрте к кому.

Подробности этого договора я не могу разглашать, но думаю суть ясна. Она обязуется оставить магических существ в покое, расформировать лагерь, и пойти со мной к Резонатору, когда придёт время, а я уже здесь и сейчас забрала половину её боли и обязуюсь вернуть ей сына.

Матерь божья! Я не Сикх, нет. Но я смогу. Ведь я мост, а мой Андреев инженер. Меркаба впитала в себя часть её боли и будет выгружать мне её понемногу, чтобы я сама не рухнула в отчаяние и безысходность. Ровно столько сколько я смогу вынести за одну порцию. В этой боли примешался и её страх, но что поделать коли у меня есть миссия, остальное не важно и не существенно. Я лишь инструмент Силы, как и все вы.

— Теперь мы связаны, если ты меня обманешь, я найду тебя в любом времени.

Что-то я сомневаюсь, но вот условия нарушения договора меня настигнут точно. Она боялась, хотя боль уже отступила, и я это видела.

— Екатерина Андреевна, а сын, был похож на вас? — спросила я из проёма двери, одной ногой уже почти на свободе.

— На отца, глаза у него были отцовские, — ответила она.

На лестнице меня встретил Умрун, он не звучал, не вонял, только посторонился. Я спустилась вниз, миновала масонские знаки, мозаичные полы, тяжёлую дверь. На улице опять моросил дождь.

Я достала часы. Седьмой час вечера. Надеюсь, Андреев меня не хватился, иначе опять держать ответ. Кексу попадёт, это точно. Марфе не попадёт, она девушка взрослая, не даст себя в обиду, в отличии от Кекса малыша. Тут меня опять накрыло тошнотворное чувство и запах крови, я оступилась и облокотилась о стену здания. Всё закружилось перед глазами, звуки ушли в даль и в последнюю секунду я поняла, теряю сознание. Ага, господа наблюдатели, словно кисейная барышня.

Очнулась я на кухонном столе в «Чайной розе», Марфа чадила надо мной пучком тлеющих трав. Другие сёстры стояли вокруг плотным кольцом, со свечами и с другими чадящими травами. Увидев, что я открыла глаза они заверещали, знаете очень похожими звуками морокканских женщин, есть у них такой ликующий клич, загрута. И вот кикиморы завибрировали очень пронзительно.

Я поднялась, и да вот и он Алексей, стоял здесь же за толпой кикимор.

— Где Кекс, — спросила я.

— Молится, — ответил он, сгребая меня в объятия.

— Ты его опять обидел?

— Нет, только предупредил, если с тобой что-то случиться, и ты не придёшь в себя, расстреляю без суда и следствия.

Я поняла, что он шутит, но очень зло, собака сутулая.

— Хочу мороженного, — сказала я, кикиморы рассмеялись, а чекист ответил:

— Поехали.

И мы поехали действительно за мороженным, и куда бы вы думали? В «Метрополь»!

Он всю дорогу поглядывал на меня в зеркало заднего вида, но молчал. Мне было очень интересно, когда он начнёт задавать вопросы. Но он молчал.

Глава 22. Подвалы и Кощуней. Апрель 1924 год, Ленинград.

Андреев неожиданно накормил меня ужином. Оказывается есть у чекистов бронь в этом заведении. И конечно в завершении мы ели мороженное.

О! Слушайте, это была не просто ледяшка. Это же чистый восторг в хрустальной креманке. Настоящий «Метрополь», господа наблюдатели. Это и консистенция, и сплошные сливки, без химозы! А аромат? Это же не ваниль, это само дыхание безграничного шика посреди нашего пасмурного города революций. Откусываешь, и тут же играет симфония холода в твоей душе, охлаждая любовные страсти.

Ради такого десерта стоит и в обмороках поваляться на канале Грибоедова. Сладкая жизнь, граждане, она вот здесь, на кончике ложки. Может я всё-таки и саданулась головой тогда, но клянусь, это был чистейший тающий восторг!

Мы не говорили о произошедшем. Выдержка всё-таки у чекиста была. Только когда вернулись на Моховую, в квартире у Кузьмы, я рассказала им сразу всем, что произошло у Мутафовой.

Андреев и Кузьма сидели мрачные и Кекс был совсем не весел. Они, видно, не оценили нашего прорыва, потом всё-таки Кузьма сказал:

— Маха, благодарствую.

Он встал и поклонился мне до самого пола. Ощущение так себе, было неловко, что такая уважаемая всеми личность, да ещё и древней событийности, кланяется мне в ноги. И ещё было ощущение, что он кланяется на моей могиле.

— Ты могла погибнуть, и тогда и всей магии кранты, Маха, — наконец дал свою оценку Андреев.

— Риск благородное дело. Видишь, зато мороженное в Метрополе отхватила, — пыталась я пошутить.

Но я понимал, что их волнует исполнение договора с Мутафовой, и именно поэтому радостью они не искрили. Ну что ж, будем посмотреть, подписанного кровью не вернёшь, и не исправишь. К тому же я никогда не входила в одну реку дважды, как пытаются многие. Выбор сделан, и я буду его уважать.

Оказалось, что нашёл меня Андреев, потому что Кекс всё-таки признался ему, что потерял меня. Кекс искал меня у Софи, у Лиха, в библиотеке и только Андреев решительно сразу отправился на канал Грибоедова. Значит всё-таки чувствует меня.

Утром я проснулась с мыслью о Мутафовой. Мне не давало покоя ощущение, то рыбоглазая и вся её сеть имеет связь с Мутафовой. Мы уже обсуждали эту версию с Андреевым. Но именно сейчас я утвердилась в этом понимании. Я получила порцию её боли и страхов. Настроение было ни к чёрту. Но вместе с этим я стала больше чувствовать и саму суть Екатерины.

— Больше не уходи без предупреждения. Андреев меня чуть не пристрелил, сказал, что, если ты ещё раз пропадёшь, он из меня варежки сделает, — жаловался Кекс, пока я не хотела вылезать из постели.

— Это он так, для проформы, ничего он не сделает. — Погладила я Кекса по лапке.

— У него чувство юмора отпало за ненадобностью, после первых допросов и расстрелов, — грустно заметил наш Йода.

Я оделась и вышла на кухню. Марфа варила зелье в котле, помешивая его берёзовой веткой.

— Андреев звонил, — сказала она, не оборачиваясь. — Велел тебе сидеть дома, не то он тебя в тюрьму посадит. И сказал закрыть тебя в кладовке, если будет хоть намёк, что ты нюх свой навострила.

— А ты что сказала?

— Сказала, что ты отсыпаешься, и что я тебя не выпущу, даже если меня превратят в лягушку.

— А выпустишь?

— Конечно выпущу, ты же наша единственная надежда на будущее через сто лет.

К двенадцати я уже была на Варшавском. Андреев писал отчёт, хмуро потягивая дым.

— Я велел тебе сидеть дома, — он прямо-таки рыкнул на меня.

— Нам нужно искать подвалы. Я готова произнести заклинание.

— Выкладывай, с чего начнём?

— Без Елисея нам не обойтись. Он знает город лучше нас, и он сам ключ, кроме того намекал, что знает где вход в пещеры.

Андреев помрачнел, словно дементоры на него навалились, затушил папиросу и опять рявкнул. Ну прям серый хищник.

— Опять этот одноглазый гадёныш!

— Он профессионал, и он нам нужен, ты же понимаешь.

— Ладно, вызову его.

Через час Елисей вошёл в мой кабинет. Андреев отлучился, и я почувствовала себя очень неловко под пристальным взглядом Елисея. Он опять завёл свою шарманку, мол «он не отступится, и будет ждать». Я пыталась вразумить его, что у нас общая миссия и мы должны её завершить, а потом он уйдёт. И знаете, что он мне ответил? «Посмотрим», и усмехнулся той самой саркастической улыбкой.

Наконец вернулся Алексей. Хорошо, что Лихо уже стоял от меня на почтительном расстоянии, иначе снова бы случился казус.

Андреев развернул на столе карту города. Елисей пальцем ткнул в Заячий остров. Вход в туннели был там, и он подозревал, что через могильное захоронение членов царской семьи. Откуда у него такая информация, он с нами не поделился.

Чухнов экстренно забрал Андреева на выезд по делу о лагере на Голодае. Там обнаружили следы рыбоглазой и её деятельности. Надо разобраться. Подключили агентов из Москвы, и необходимо полное включение нашего отдела.

Я наотрез отказалась тратить на это время. Нам надо найти вход в катакомбы. И мы с Елисеем отправились на Заячий, пешком. Он хотел прогуляться со мной. Погода была по весеннему чудесной, и я согласилась, хотя всем видом выразила своё неодобрение.

— Ты красивая, когда злишься, — сказал он.

— Не продолжай, — поставила я точку, хотя конечно мне было приятно.

Он взял меня под руку, и мы пошли. По дороге он хотел затащить меня в трактир, хотел угостить меня мороженным, я от всего отвертелась. И наконец мы добрались до острова.

На входе нас остановил милицейский патруль. Мы предъявили документы. Оказывается, в это время остров представлял из себя сочетание военного объекта и монетного двора.

Крепость уже перестала быть политической тюрьмой и зарождалось некое подобие музея, куда пытались водить экскурсии. Обо всём этом мне поведал мой неугомонный спутник. Но территория острова всё ещё оставалась режимной, видимо, потому что здесь были захоронения классовых врагов времён гражданской войны.

Чтобы зайти в собор, нам потребовалось найти ответственного за ключи и замки. Он не стал дышать нам в спины, сказал, что вернётся через час, и находится в этом жутком месте не намерен, и не подписывался.

У двери снаружи остался красноармеец с ружьём.

Зайдя в собор, мы погрузились в полумрак, холод и сырость, эхо и никого вокруг. Это был настоящий сакральный некрополь. Лихо, словно этого и ждал, он притянул меня к себе и поцеловал. Я быстро отстранилась и попросила быть его профессионалом.

— Это точно здесь, я проследил сходные вибрации ауры Голема из библиотеки, здесь были видны отблески тех же эманаций.

— Не представляла, что у Голема может быть аура. Он же как технический механизм с магической жизнью внутри.

— Это не совсем аура, но мой глаз и мой мозг могут обрабатывать это излучение, и оно тут повсюду. Поэтому Маха искать дальше тебе.

Я взялась за амулет и мысленно попросила отвести меня ко входу в подземелья. Минуты шли, но я ничего не чувствовала и не понимала, видения не накрывали. В голове и в сердце была тишина, как и в склепе.

Я присела рядом с Елисеем, который развалился и курил на мраморных плитах, сложенных стопкой. Он был спокоен, я бы даже сказала хладнокровен. Мы молчали. Время шло, я снова взялась за меркабу и представила, как я лечу над Землёй и пролетаю сквозь все стихии.

Вот огонь, всепоглощающий, бушующий и очищающий. Вот воздух питающий огонь и влияющий на мысли, вдыхающий и сеющий жизнь. Вот я ныряю в чудесный прозрачный океан бесконечных вод, питающих землю и всё сущее, перенося эмоции и сохраняя тайны. И вот я вдыхаю запах земли, чувствую горячий песок пустынь, запах камней, лечу над горами, представляю себя частью горы.

Тут меня снова хватает Елисей, и впивается в меня своими губами, яростно с напором, держит словно в клещах. Я не могу сопротивляться, меня захватил поток, сильный и мощный, я погружаюсь будто в мягкую ватную землю, я утопаю во мхах болота.

Господа наблюдатели, вы когда-нибудь ложились на мхи болота? Это блаженство. Он стал снимать с меня пальто и уже расстёгивал платье, крепко прижимая меня за талию, и тут цепочка меркабы стала душить меня, а он обжёгся, прикоснувшись к меркабе, и отпрянул.

Меркаба повела меня к белому мраморному надгробию и потухла. Меня отпустил поток и тут же снизошло — Елисей, земля. Поэтому то он и сумел найти пещеры, он и стал моим активатором и ключом ко входу, соединившись со мной в потоке.

Я положила руки на мрамор. Да, вход был здесь, мы нашли его. Это было надгробие Петра I.

— Маха, мы с тобой созданы друг для друга. Мы с тобой одной крови. Будь со мной. Моя Маха, я вас прошу, нет я вас просто умоляю.

Он снова стискивал меня в объятиях. Его голос был наполнен мольбой и смирением. Вот откуда это «вы»!

Я выкрутилась из его рук и стала застёгивать платье.

— Ты боишься меня? — спросил он, снова подходя вплотную.

— Нет, Елисей достаточно. У нас сильное притяжение, это правда. Но пойми, я кристалл, усилитель, а ты ключ. Мы звенья одной цепи и эта наша доля, наш путь. И мы должны его пройти. Я не знаю, что будет там, за горизонтом, но сейчас возьми себя в руки и будь профессионалом, не разочаровывай меня. Пожалуйста, — попросила я мягко и уверено, приблизилась и посмотрела ему в самую суть, в его глаз цвета индиго.

Он не ответил, поднял моё пальто с каменных плит и помог мне его надеть. Мы вышли на улицу. Он закурил, а я остановилась посмотреть в небесные дали. Он предложил обойти остров вокруг. Я согласилась с удовольствием. Погода благоволила, пропуска были, мой исследовательский интерес звал меня.

Я остановилась, всматриваясь в Зимний, в Дворцовый мост, и прислонилась спиной к стене рядом с бойницей. И тут что-то схватило меня за руку, холодное и сильное. Я не успела даже вскрикнуть, меня затащило в стену, в темноту.

Полет был коротким, я упала на душистую солому. Тусклый свет и низкий сводчатый потолок. Это было похоже на подземелье, а вернее застенки, тут висели цепи на стене.

— Не бойся, — сказал голос.

Из тени вышел красивый мужчина с тёмной длинной бородой, глаза цвета ореха. Это очень редкий цвет глаз. Я такие встречала только однажды и назвала их медовыми у моего мастера маникюра в двадцать первом столетии.

Да, я на таких деталях концентрируюсь. Я могу забыть имя человека через тридцать секунд, как он мне его назвал, но цвет глаз, первый посыл, его запах, его эмоциональный отклик и обстоятельства знакомства, никогда.

— Вы меня испугали, — сказала я, поднимаясь.

— Прошу покорно меня простить, но времени очень было мало, чтобы создать заклинание. Елисей бы нас задержал. Он хороший сыщик, но слишком дотошный.

— Где мы?

— Под Васильевским, под домом, где была масонская ложа. Мутафова заперла меня здесь в двадцать третьем ещё, заманив добрым обманом. Использовала знаки и символы, масонские и демонические, чтобы поймать меня. А чтобы удержать ангельские. Каждую ночь стены сжимали меня, каждое утро отпускали. Я не спал почти год, боялся упустить твоё появление.– Он взял меня за плечи. — Здравствуй Маха, я Кощуней.

Господи боже мой! Я в попсовой экранизации?!

И я словно в прорубь, вижу вершины гор, всматриваюсь и да, это действительно он, бессмертный маг из моего астрала, знаток и сказитель преданий, мудрый и бессмертный.

-Ты подписала договор с Мутафовой кровью об освобождении магии, и клетка перестала действовать, знаки отступили, теперь я свободен.

Он схватил меня ещё крепче, синяков не избежать.

— Я нашла место входа в катакомбы к Резонатору, но как туда войти пока не ясно.

Он выпустил меня, взлохматил свои волосы двумя огромными пятернями и опять вперился в меня своими восхитительными глазами, глазами мага. Думаю, заточение отразилось на нём, хотя… он же маг.

— Маха, нужны все пять ключей, иначе мы не сможем спуститься, а спуститься придётся на сотню метров, и не дай бог, чтобы там всё затопило. Я не чувствую Резонатор, он стал для меня закрыт, и я не понимаю почему.

— Ключи почти готовы, нужно условится и идти. Я выучила заклинание, -проговорила я как заученный речитатив.

— Маха.

Я опустила глаза, не могла выдержать его взгляда.

— Не смей опускать глаза! Я видел немало медиумов в салонах ещё того, Петербурга. Но ты это запредельное. Твоя природа чистейший Aurum Potabile, философское золото, которое не тускнеет от соседства с этими красными флагами. Посмотри на руки, ведь через них течёт ток древности, по сравнению с ним пирамиды новодел. Ты истинная Filia Lucis, заброшенная в этот сырой город. Я читаю знаки, которые не снились даже Папюсу. Клянусь Гермесом Трисмегистом, вы не просто очаровательны, вы магически не повторимы, и боюсь вас принесут в жертву. Если бы древние хтонические силы искали себе земной сосуд, они бы не нашли ничего совершеннее вашего естества. Вы ключ, способный отпереть даже те двери, что запечатаны печатями Соломона.

Я опять была готова провалиться сквозь землю, как тогда, когда Кузьма поклонился мне. Но что я могла ответить на эту тираду? Я коснулась груди в районе сердца и поклонилась магу.

— Возможно, все умрут, кроме меня, — сказал он, так просто, словно зубы почистить. — Кроме меня, а я продолжу страдать. Тебе страшно?

— Я справлюсь, — ответила я тихо.

Он протянул руку, я подала в ответ свою. Вокруг всё закружилось, и я снова оказалась на Заячьем. Там же, у стены откуда меня изъяли. Елисей был тут же, он чадил факелом, уже успел нарисовать мелом знаки на стене форта.

— Жива? — спросил он, обнимая меня всем телом.

— Жива, Кощуней устроил мне свидание. Он пятый ключ, и он придёт ко времени, пора собираться. Он очень сильный и мудрый, — резюмировала я.

— Я тоже мудрый, — ответил Елисей.

— Ты дерзкий, — улыбнулась я.

Он проводил меня на Моховую. Андреев стоял у парадной и курил рядом с машиной, за рулём которой уже снова был Егор. Увидев меня, Алексей бросился навстречу.

— Маха! Если бы в течении пяти минут ты не объявилась, я бы поднял весь город на уши, ничем бы не побрезговал.

— Алексей, всё хорошо, — сказала я, помахав приветственно Егору.

Он показал улыбку, такую, на которую был способен. Я очень была рада его возвращению.

— Мы тебя искали! Андреев сказал, если ты не вернёшься, он весь город перероет! — высказался Леший.

На улице появилась Марфа, и всплеснула руками.

— Маха! Что с тобой? У тебя на лбу царапина.

— Было темно, упала, — ответила я, обнимая её. Она заплакала.

Это было очень неожиданно. Я снова обняла её. Она вроде как справилась с эмоциями и прикурила у Андреева.

Из окна зазвучал джаз, медленный и очень степенный, похоже на Гленна Миллера, но я не уверена.

— К добру, — прокомментировала я.

Елисей всё ещё был здесь. Он стоял тихо, очень было не привычно, он любил ведь театральные эффекты.

— Ты ещё здесь? — спросил Андреев.

— А ты просил меня уйти? — Елисей сел на свою коняшку.

— Уходи.

— Нет, пока Маха не попросит.

Я подошла к Лиху, взяла его под локоть, и мы пошли по Моховой под тусклым светом фонарей.

— Елисей, прошу тебя, нам надо завершить миссию, ну к чему эти мальчишеские разборки, решения всё равно нет. Пожалуйста, иди. Соберёмся уже у надгробия.

Я протянула ему руку на прощание, он очень галантно приложился и отчалил.

Кекс забрался грязными лапками мне на руки, но я не сердилась, хотя чистить пальто придётся. Я очень его люблю.

— Маха, пошли грызть сушки?

— Пошли дорогой. — И мы все поднялись домой, к кикиморам.

Гостей, по понятным причинам, не было. Кикиморы притащили снеди, портвейна, и мы все уселись встречать ночь. Кузьма тоже был тут, и его подопечные, даже две русалки, которых Марфа прятала в бане, лежали тут на ковре покрытые мокрыми полотенцами. Только Лихо одноглазое по чащобам лазает, и мне было печально. Но все были на подъёме, воодушевлены. Действительно прогресс был на лицо, но дело было не просто делом, впереди была целая операция.

Я опять вспомнила Скарлетт, и выпила залпом стакан горячего портвейна. Об остальном подумаю утром. Да, кикиморы готовили из портвейна снадобье от душевных метаний, очень похожее на глинтвейн, но то был не он, присутствовала некоторая горечь во вкусе и нечто магическое, а вот фруктов не было, голимый виноград.

Глава 23. Пять элементов в сборе. Май 1924 год, Ленинград.

Сказка в моём понимании её сути некое зерно, своего рода семя, и потому слушая или читая сказания мы сами становимся почвой. Запечатлеваем в себе глубокие знания, и сохраняем их как клад, глубоко под землёй, в нашем подсознании.

Юнгианци считают, что «человек не в состоянии отделить себя от воспринимаемого объекта или предмета», поэтому мы погружаемся и проникаемся. Даже если на внешнем уровне так не кажется.

Антропологи определяют эту данность симпатической магией, или если угодно, товарищи наблюдатели, колдовством и внушением. На мой скромный взгляд, это как раз и показывает способность сознания на время сливаться с иной реальностью. И мне предстояло воззвать к пяти сильнейшим сознаниям, на время отделив их эго и слить их с моим. Вот как я могу вам описать то, что будет происходить у Резонатора.

Но до этого мне предстояло ещё заручиться поддержкой Софи. Она конечно что-то подозревала и многое понимала, но прямого вопроса от меня ещё не было задано.

Нарядившись и умывшись холодной водой, я причесалась гребнем, подарком Кузьмы. А ведь я поняла его действие, он помогал сгладить тоску и грусть в сторону две тысячи двадцать шестого. Он помог мне адаптироваться здесь, вспомнить и принять мир магии.

В зеркале отражалась уже не просто женщина с зелёной прядью в волосах, а настоящая Кикимора Питерская. «Маха, ты всё ещё жива и у тебя есть план, и даже вполне конкретная цель, и ты даже предполагаешь исход». Так я часто с собой разговариваю в слух, глядя на себя в зеркало. «Но, Маха, ты до сих пор, не знаешь, хочешь ты остаться здесь, в этом времени или вернуться назад в будущее?»

Сегодня я не торопилась, а на кухне кикиморы устроили «утро у бабушки в деревне». Внушительная стопка блинов, причём не тонких как салфетка, так обычно пекла Ефросиния, а толстых на простокваше, как пекла моя баа. Мало этого, здесь стояла банка с вишневым вареньем с косточками!

Это точно было утро моего детства. Как так вот сложилось? Колдовство наверно. Пахло маслом и добром. Конечно, я с удовольствием навернула блинов и, душевно поблагодарив кикимор, отправилась навестить Софью.

Сегодня был первый день мая, или Первомай по-простому. Пока я ехала к Софи на извозчике, пролистывала утреннюю газету. Именно первого мая этого года с завода «Красный Путиловец» выйдут первые два опытных образца советского трактора. Это было подано как победа труда и техники над «старым миром». Планировались массовые торжественные сборы пионеров, где детям из детских домов и рабочих семей вручат красные галстуки. Но в общем атмосфера города всё ещё была омрачена трауром по вождю. Кроме того, целый разворот был выделен под описание «в город хлынул поток магических существ, скрывавшихся ранее от преследований»

Погода была по-настоящему весенней, солнечной. Мойка блестела и подмигивала мне тёмной водой, а город был одет в красное.

Софи оказалась крайне занята и окружена толпой мадам. Как я поняла, сарафанное радио разнесло рекламу ателье и самой Софи, как мастерицы способной сшить платье, которое при контакте с телом отражает эмоции обладательницы, но главное сияет волшебно золотом от счастья. И первые заказы были на десяток свадебных платьев, а ведь Софи не очень-то и любила шить свадебные платья, не смотря на внушительную прибыль. Сестра моя, это точно. И сегодня я первый раз услышала от Софии, что хорошо бы организовать мануфактуру.

- Ты чего такая бледная? - спросила она, откладывая ножницы и демонстративно выдыхая. В этот момент, я думала мадамы её порвут на лоскуты.

- Мелочи жизни, - ответила я, присаживаясь на банкетку у окна.

- Опять эти ваши магические разборки?

- Точно.

В ателье повисла угрожающая тишина.

- Позвольте! Дорогая, - обратилась одна «важная» дама к Софи. - Я плачу золотыми червонцами, чтобы стоять здесь и вдыхать запах дешёвого одеколона? Займитесь работой, пока я не попросила мужа закрыть это заведение к чертям собачьим!

- Душечка, ваша манера прокладывать локтями путь к прилавку изобличает в вас происхождение, скажем так, весьма отдаленное от Петербурга. Быть может, в вашем местечке так принято, но здесь я стояла первее вас, - ответила ей другая мадам, явно с происхождением.

- Слышь, фифа! Ты свои замашки буржуйские брось, – обратилась уже ко мне третья дева на выданье. - Здесь тебе не режимный салон, а трудовое ателье. Становись в очередь по-хорошему.

Я была в хорошем настроении, и Софи похоже почувствовала мой настрой. Сестра она мне по духу или как? Я встала, подошла к Софи и резко открыла перед ней удостоверение, так же по ходу проведя им перед глазами мадам.

- Софи Дюмаль, я приношу свои извинения, что прерываю балаган. Но я только что с Варшавского. – И обвела всех присутствующих медленным взглядом, чуть не прыснув смехом. - По городу пошел слух, и, судя по лицам некоторых присутствующих, слух имеет под собой почву. Сами знаете, как сейчас быстро закрывают заведения на "карантин без права выноса имущества"?

Я снова сделала театральную паузу.

- Гражданки! - Голос я старалась сделать максимально официальным. - Те, кто не хочет провести ближайшие сорок восемь часов в камере предварительного заключения для выяснения личностей, я бы на вашем месте не задерживалась. Ателье переходит в режим экстренного обыска и дознания.

Барышни, дамы и мадмуазели судорожно похватали свои ридикюли и стали освобождать помещение. Мы с Софьей стояли неподвижно, пока последняя барышня не покинула помещение.

- А теперь, когда здесь перестал циркулировать этот удушливый кислород, мы можем поговорить о деле, дорогая. У вас ведь есть тот самый отрез, который не для чужих глаз? – продолжила я повестку.

- Вы правы мадмуазель, аромат в помещении и впрямь стал стерильным. Раз уж мы тут остались вдвоем, как две сиротки после буйства стихии, пойдемте в каморку.

Мы ушли из поля зрения витрин и рассмеялись. Смех наш звучал, словно бесконечные трели майских пернатых.

- Рассказывай, – сказала Софи, когда мы наконец просмеялись.

И я поведала ей про договор, подписанный кровью, про ключи, про Кощунея, про подземелье, и что время пришло.

- И где я в этой истории?

Всё ещё хотела большей конкретики Софи. Вот что значит деловая женщина.

- Ты ключ, - ответила я.

- Что? - Она поперхнулась чаем.

- Ты, вода, думается мне. Твоя суть, твоя внутренняя магия, вода. Ты хранительница, как Кузьма, как Марфа, как мы все. И если ты не поможешь мне, мы не сможем настроить Резонатор. Магия уйдёт, и всё моё путешествие окажется просто глупым фарсом.

- Когда? – спросила она тихо, думаю она опасалась.

Я чувствовала её внутренний трепет, потому что и сама его испытывала.

- Я дам сигнал, позову тебя магическим зовом, и мы встретимся у склепа Петра I. Ты же знаешь, где это?

- Да.

Я обняла её, и поцеловала. А она погладила меня по голове, и я заметила, что её глаза наполнились слезами.

- Иди, Маха, у тебя много дел.

И я пошла, в свой кабинет на Варшавском. Там опять меня ждала текучка.

Конечно, магические существа почувствовав ослабление режима пытались въехать обратно в город, а жилищный вопрос никуда не делся. Поэтому основная масса жалоб и заявлений было на тему занятого жилья. А вот первое заявление меня удивило в нынешнем контексте событий. Оно было от иностранки, желавшей осесть и работать в Ленинграде.

«Заявление от Босорки, гражданки венгерского происхождения. Прибыла в Ленинград для налаживания культурных связей. Обнаружила, что в городе нечисто. Предлагаю свои услуги по изгнанию злых духов. Прошу зарегистрировать меня как частного мага. Имею рекомендации от домового Кузьмы».

- Кекс, ты в курсе? – уточнила я, заглядывая под стол.

- Да, Маха. Похоже ей пятьсот лет, не меньше.

Я поставила подпись, шлёпнула печать, готово. Босорка зарегистрирована.

Далее, было заявление от неизвестного мне вида существ.

«От семейства шишиг с Лемболовских озёр. Возвратились мы из финских лесов, где скрывались от неприятностей, то бишь от ущемления наших прав и свобод. Обнаружили, что дом наш самовольно заняли торгаши проклятые. Просим их выселить и восстановить справедливость.»

Я написала ответ:

«Шишигам, помочь с жильём. Самоуправных заселенцев отправить туда, откуда пришли».

Следующий пасквиль был от гражданина по прозвищу «Боли-голов», место жительства, болотистая местность в районе Керро.

«Я, нижеподписавшийся, живу на этой земле двести лет. Кормлюсь ягодами, собираю их, сушу, делюсь с соседями. Но в последнее время люди перестали быть вежливыми. Нонеча ко мне подошёл мужчина в кепке, с портфелем, весь из себя важный.

Я попросил помочь найти корзинку, которую якобы потерял. Это моя обычная проверка на доброту. Ну, этот наклонился, я и прыгнул ему на шею, для острастки, чтобы не слишком зазнавался. А он, представляете, выхватил револьвер и начал палить! В меня! В живую душу! Я, конечно, ретировался, но две пули попали в мою любимую топь. Теперь ягоды не те, вкус испорчен.

Прошу принять меры к гражданам, которые стреляют за просто так. Мы не вредим, мы напоминаем, что мир не ограничивается портфелями и кепками, если человек в ответ на помощь лезет за оружием, не человек энто, а так.»

Ответила я быстро, уже на опыте писании пером.

«Ваша жалоба рассмотрена в кратчайшие сроки. Личность стрелявшего будет установлена, и гражданин будет призван к ответу по всей строгости закона. Впредь рекомендуем не прыгать людям на шею. Ваша практика «проверки доброты» не имеет юридической силы. Если вам действительно нужна помощь, обращайтесь к пионерам. Ягодам очень сочувствуем. Со временем всё наладится. Призываю к терпению и пониманию.

М. Квятковская, эксперт по делам магических существ».

Представляете, товарищи наблюдатели, была жалоба от Чупакабры!? Мол, «прибыл в Ленинград из Латинской Америки, для обмена опыта в области скотоводства». Жаловался он на то, что ему ограничивают кормовую базу. Куры и козы у нас все национализированы, а значит под строгим учётом. А он, видите ли, занимается сбором материала для лабораторных исследований с целью улучшения условий содержания и повышения сознательности скота, в том числе кур и других птиц. А наши спец службы, то и дело сажают его в железную клетку и только вмешательство посольства позволяет ему продолжить исследования на нашей постимперской территории.

В общем просил, вмешаться и выписать ему бумагу, которая оградит его от посягательств, и позволяющую ему беспрепятственно продолжать пить кровь наших животных. Кроме того, угрожал Лигой Наций.

«Товарищу Чупакабре. Ваше обращение рассмотрено, со всей пристрастностью. В связи с отсутствием в Ленинграде коз как отдельного вида магического скота, все козы принадлежат продовольственным комитетам, рекомендуем вам перейти на питание крысами и мышами, коих в городе в избытке. Другую лицензию вам никто не выдаст. Зарегистрировать вас как научного работника можно, но для этого необходимо предоставить фотографию и три рекомендации от профессоров биологических наук.»

В общем разбирали мы жалобы и заявления до вечера. Кекс носился с папками, Андреев подписывал, я читала и писала ответы. Чухнова не было ни слышно, ни видно, дежурный сказал, «захворал». Мне кажется, самоустранился на время перемен.

- Устала? - спросил Андреев, когда уже стемнело.

- Устала, - ответила я. – Но город оживает. Движемся верным путём, товарищ!

- Не всегда понимаю тебя, товарищ, - ответил чекист, обнимая меня и нежно целуя в шею.

Я вдохнула его запах, мне нужно было набраться спокойствия и уверенности, и Алексей давал мне это чувство. Да, накатило. Ситуация действительно нагнеталась до предела. Там, в невидимом глазу мире, пространство гудело и, казалось, вот-вот взорвётся и этой ветки реальности придёт конец.

- Алексей, пора, сегодня ночью я соберу всех, у склепа.

- Я буду рядом. - Он снова обнял меня.

- Знаю.

Ближе к полуночи я поднялась на башню с часами Варшавского вокзала, и под холодный шёпот звёзд, прошептала:

- Я здесь. Я кристалл, мост, связь и память времён. Я связующий эфир. Призываю вас! Слушайте меня, Кощуней – воздух, Елисей – земля, Софи – вода, Екатерина – огонь. Нам пора собираться.

Меркаба засияла холодным, белым светом. Всё пронзительно вспыхнуло, поток света проник в самые тёмные углы города. Он разлился по городу, всего на мгновение. И я почувствовала, как отозвались все пятеро. Кощуней, глубоким вздохом. Елисей звуком, с которым заряжают наган. Софи, звоном колокольчика на двери ателье. Мутафова, гудением портала в её кабинете.

- Сработало? - спросил Кекс.

- Сработало, будем выдвигаться.

В час ночи мы стояли на Заячьем, было темно и критически ветрено.

- Скоро будет смена караула, и мы пройдём, - сказал Андреев.

- С нами Мутафова, думаю проблем со входом не будет, – ответила я.

Первым прибыл Елисей, красавчик, как всегда. Я не запрещала себе чувствовать и пыталась максимально искренне думать и проявляться к моим напарникам. То может быть моя последняя ночь здесь, и я буду сама собой, кикиморой. Даже если это кому-то поперёк!

- Явился, - сказал Андреев.

- А ты что ж думал, я опоздаю? - Елисей усмехнулся. - Я всегда прихожу точно, это вежливость царских особ, если ты не знал.

Алексей не ответил. Елисей закурил, посмотрел на звёзды, выразил своё восхищение красотой момента и тут пришла Софи. Взрослая, серьёзная, и как всегда шикарна.

- У нас тут не бал, - съязвил Лихо.

- Жалко, - улыбнулась она в ответ.

Пришёл Кощуней. Он вышел из стены, словно через дверь с посохом в руках.

- Доброго здравия всем на долгие века, - сказал он.

- И вам здравия, - ответил Алексей.

Все остальные сделали что-то вроде лёгкого поклона, кивка каждый в своей манере.

Он посмотрел на всех нас своим пронзительным, проникновенным взглядом.

- А где же Екатерина Андреевна? - спросил он.

- Она придёт, - сказала рыбоглазая, появляясь из темноты.

- А ты её тень! - почти крикнул Кощуней, и направил посох ей в грудь.

- Да, её сестра, её вода.

Кощуней перехватил посох и поставил рядом с собой. По сути, просто палка из подземелья, но держал он её с таким достоинством словно сам Зевс был в нашей команде.

- Две воды, это хорошо.

Мутафова появилась через пару минут, просто шагнув из пустоты. Она подошла ко мне и со злобой посмотрела в мои глаза.

- Ты обещала вернуть мне сына.

- Да, – ответила я, - у нас же договор.

- Все в сборе, - сказал Алексей. - Вперёд.

И мы как не в чём не бывало вошли на режимный объект посреди ночи. Нас никто не остановил, и вот мы предстали перед саркофагом.

- Ну что, начинается самое интересное, – высказался с дерзким посылом и вызовом Елисей.

В этот момент я поняла, он под своей наглостью и дерзостью лихо скрывал свою тонкую натуру и свои опасения.

- Заткнись, - ответил Андреев.

- Пусть говорит, - сказала Софи. – Так мне меньше страшно.

- Мне тоже, - призналась и я.

И вот мы стоим как барашки у новых ворот и никто не делает следующий шаг. Я настраивалась и думала, что Лихо, как проявление стихии земли, откроет нам вход. Либо Кощуней, как умелец проходить сквозь стены и знаток подземелий, тоже мог это сделать. Но нет, они молчали и стояли как истуканы.

Я слушала, как всё тише стучит моё сердце, и крепче стиснула меркабу.

«Колесница света, моя колесница для астральных путешествий мой живой кристалл энергии, открой мне проход к Резонатору!» - взывала я.

Ничего не происходило.

Я попросила всех положить руки на мраморную плиту надгробия. И взмолилась опять. И снова ничего.

- Надо собрать солдат, пусть копают, - высказалась Мутафова.

- А потом что? Расстрелять их, чтобы сохранить тайну? – не выдержала я. – И тех расстрелять, кто их расстреливал?

Тут кирпичи стены раздвинулись, и в собор вошёл Голем, тот самый, из библиотеки. Это было страшно и впечатляюще. Угли его глаз вспыхивали в полумраке склепа.

Я уже вдохнула чтобы выкрикнуть заклинание, все расступились, но он неожиданно запрыгнул на надгробие и стал погружаться в него и всё дальше вниз, словно в мягкое масло.

- Маха, следуй за мной, - прогрохотал он.

Глава 24. Катакомбы. Май, Ленинград, 1924 год.

Общая картина сложилась у меня из записей Огнеслава и истории, которую поведал Кощуней накануне похода за Резонатором. То история давняя, покрытая сединой веков и прахом ушедших поколений. Но без этого знания нельзя понять природу Резонатора, с чем нам предстояло столкнуться.

В самом начале нашего мира магия свободно текла по земле. Она была повсюду. В воздухе, в реках и озерах, в морях и океанах, в лесах и пустынях, в горах и степях. Ей не было конца и края, предела и начала.

Люди жили рядом с магами и волшебными существами, совершенно не задумываясь о той великой разнице, которая была между ними. В семьях людей часто рождались дети с сильным магическим потенциалом. Их называли Искры. По земле ходили мудрые маги, которые искали эти Искры, а когда находили брали их в обучение в специальных школах, похожих на современные школы-коммуны, где дети не просто жили и учились, но еще и трудились на благо всей школы.

Маги ходили среди людей и создавали артефакты, которые помогали людям, лишенным магической искры, в домашнем быту и в труде. Волшебники жили рядом с людьми, прямо как сейчас и не мешали друг другу, а помогали. Так домовые охраняли дом. Русалки стерегли покои рек и озер. Лешие спасали заблудившихся путников.

Не всегда правда. Часто встречалась и злокозненная волшебная нечисть, но с ними сами маги справлялись, чтобы они другим жить не мешали. Так было очень долгое время.

Цивилизация людей жила и росли их знания о законах природы вокруг. Появлялась наука, развивалась техника. Люди стремились к большему, чем могли им дать магические артефакты, которые сковывали их свободу творчества.

Среди людей все чаще появлялись недовольные таким положением вещей. Они мутили воду против магов и магических существ, которых подозревали во всемогуществе и желании подчинить себе весь остальной не магический мир. Но, к счастью таких смутьянов, во все времена было не так много и на них мало кто обращал внимания. В мире царило гармоничное равновесие магии и природы.

Но все изменилось однажды, когда в мир пришел маг Чернобор. В нем изначально горела сильная искра. Он родился у магини, а вот отцом его был нелюдь, чье происхождение было окутано тайной. Маги рассказывали друг другу, что отец его существо из иного мира, случайно попавшего в наш.

Чернобор вырос и стал очень могущественным. Он знал, что магия это не просто энергия или стихия, это живая ткань мира, которая к тому же обладает собственной волей. И тогда он удумал ее подчинить полностью себе. Он взялся за это дело неистово, отдавая служению все свои силы.

Он разработал Узы, специальные руны, которые сковывали магию, заставляя ее работать на одного конкретного человека. При помощи Уз он научился высасывать магию из других существ.

Сила Чернобора росла. Никто из живших тогда магов вскоре не мог уже соперничать с ним в могуществе. Но самой магии такой расклад сил не нравился, и гармония в первые за все время существования земли разрушилась.

Магия стала необузданной. Она пыталась сопротивляться воле Чернобога. Из-за чего по всем землям пошел сильный откат. Магия хлестала в разные стороны, уничтожая деревни и города. Тем самым пробуждая в простых людях злобу и ненависть ко всему магическому и волшебному. Люди ополчились на магов. То тут, то там поднимались бунты, которые становились все масштабнее.

Тогда-то и появились Хранители Свода. Сперва их было всего несколько. Кощуней, Огнеслав, Всемил, Горевед и Тара.

Каждый специализировался на собственном виде магии.

Так Кощуней ведал смертный предел.

Огнеслав повелевал магией огня.

Всемил хранил и накапливал магические знания.

Горевед прозревал будущее и мог предчувствовать надвигающиеся беды.

А Тара была хозяйкой путей. Она могла ходить между мирами.

Кощуней нашел каждого из них и призвал к Служению. Кощуней призвал их восстановить равновесие магии, а для этого нужно было уничтожить Чернобора.

Вместе они бросили вызов Чернобору. К этому времени границы между мирами стала размываться. Магия перестала слушаться магов и стала переполнять земной чертог. Все пошло вразнос. Еще немного и мир просто бы взорвался изнутри. Магия разорвала бы его.

Только Чернобор втягивал в себя магические потоки и накладывал на магию все новые и новые Узы.

В книге Огнеслава не было сказано, как Хранители победили Чернобора.

Кощуней же просто сказал мне, что произошла великая битва, в результате которой Чернобор пал, а Узы его распались, выпуская магию на свободу. Хранителям удалось восстановить равновесие. Но люди помнили, через какие катастрофы они прошли и затаили на магов обиду. Магическим существам тоже досталась своя порция нелюбви.

Люди решили, что настала пора двигаться своим путем, не надеясь на помощь магии. Они стремились всё больше познать природу и её законы, развивая науку и технику.

Хранители Свода продолжали поддерживать равновесие в мире, не допуская магических перехлестов. Но они пришли к выводу, что надо ограничить контакты людей и нелюдей, магов и не магов.

Часть магов и нелюдей ушло вместе с Гореведом в далекий Китеж-град, который я и видела в своих снах с баа и в видениях у Троицкого моста, так чтобы немаги не смогли туда не только попасть, но даже увидеть город.

И вот в восемнадцатом веке один выдающийся и дерзкий ум снова вознамерился подчинить себе магию. Только он не был сам магом. В нем не было и капли Искры, но был он замечательным ученым, который еще мальчишкой в поисках знаний ушел из семьи и через всю страну пробирался в Москву, чтобы научиться разным наукам. Звали его Михайло Ломоносов.

Он считал, что магия — это энергия, которую можно обуздать и заставить работать на благо всего остального человечества. Тогда-то он и создал Резонатор, который мог выкачивать эту энергию из мира и из магических существ, а дальше передавать ее по распоряжению того, в чьих руках он находился.

Но Ломоносов не был одержим идеями мирового могущества. Он хотел лишь развивать науки и познать тайны природы, поэтому его Резонатор не представлял сначала никакой опасности, но постепенно он стал набирать силу.

И Хранители почувствовали приближение той катастрофы, через которую они уже прошли много столетий назад с Чернобором. Тогда они нашли Ломоносова, забрали у него Резонатор и поместили его в Хранилище, путь к которому не знал никто, даже они сами. Путь можно было найти только пройдя немыслимый квест, и он перед вами.

Хранители пусть были и могущественными магами, но все же не вечными. Рано или поздно и их жизненный путь должен был прерваться, но, чтобы дело не прервалось с их смертью, они стали брать себе учеников и развивать в них Искры.

Моя бабушка была ученицей Тары, чей жизненный путь прервался первым еще в конце девятнадцатого века. Правда Кощуней намекнул мне, что есть вероятность, что Тара ушла в другие миры по одной ей известной тропе.

В начале двадцатого века из Китеж-града вернулся неожиданно Горевед, но вернулся он под другим именем. Теперь он стал называться Гришкой Распутиным.

К Хранителям он навстречу не шел. Жил обособленно и стал искать Резонатор. Долгие века уединения в замкнутом городе привели его к мысли, что не так уж и не прав был Чернобор. Что стоило вновь попробовать набросить Узы на магическую суть мироздания. И Резонатор должен был ему помочь в этом. Только он не знал, где тот спрятан.

Так началась его борьба за Резонатор, которая в итоге привела меня в этот мир, в это время. Ко входу в подземелье, где мы должны найти спасение мира.

И вот зов Голема вёл меня во тьму.

Я шагнула за ним. Страх отступил, осталась только решимость. Андреев схватил меня за руку, и мы вместе погрузились в мрамор. Мир вокруг исчез в вязкой темноте, которая окутала нас холодом и гулом. Я падала, но не упала. Меня поймала земля, или точнее сказать песок, мягкий и влажный.

Вокруг зажглись факелы, зажжённые невидимой рукой. Мы стояли в огромной пещере, своды которой уходили вверх, казалось в бесконечность. Стены светились рунами и масонскими знаками.

Голем стоял неподвижно, он был истуканом, так он себя и вёл.

Андреев сжимал мою руку, я чувствовала его тепло и силу.

И тут пещера выпустила из тёмного проёма Големов. Их было трое, что логично, библиотечный был четвёртый, идеальное число для вечной, стабильной охраны сокровищ. Они были точно такими же как наш, но покрытые растительностью наподобие мхов или водорослей.

Первый голем шагнул вперёд. Его каменные ноги утопали в песке.

Второй поднял руку, готовясь нанести удар по всем нам сразу.

Третий сканировал нас своими жуткими красными глазами.

Я шагнула к ним и начала читать заклинание, которое передал мне Всемил. Слова лились из меня древним языком, словно я был дракон. Да я себе в тот момент казалась драконом, который говорил крайне редко, но метко.

Узе́ Теңри́ басмаса́р, асра́ йер телинмесе́р, Сени́ң тили́ң меңи́ болды́. Кёмюльми́ш бити́г ачылсу́н, Яшру́ сыр тюзюльсю́н.Мен айды́м — болды́.

Пока Небо сверху не придавило, пока земля снизу не разверзлась,

Твое слово стало вечным. Да откроется сокрытая книга,

Да раскроется тайный секрет. Я сказал, и свершилось.

Големы замерли. Их красные глаза потускнели, и они расступились, открывая путь.

Я перевела дыхание и сказала: «Мен айтукча берк кыл! (Делай, незыблемым, так как я сказал)».

Големы склонили головы и пошли вперёд, указывая дорогу.

Учёный Голем, умеющий читать, остался стоять.

По мере нашего продвижения туннель вспыхивал знаками и письменами. Шли мы, казалось, очень долго. Под землёй совершенно теряешь ощущение времени. Мы шли настолько долго, что я почти погрузилась в полусон, в котором слышала песнь китов. Если вы когда-нибудь слышали пение китов, они уносят вас так далеко, что вы можете забыть себя, забыть кто вы есть. Они словно растворяют ваше эго.

Чем дальше мы шли, тем сильнее я чувствовала вибрацию. Она шла из глубины, словно из самого сердца земли, чистое колебание силы, которое пронизывало каждую клетку моего тела. Это было волшебство, первозданное, древнее и вечное. Я оглянулась, чтобы увидеть своих магов и волшебников. Они тоже погрузились, как мне показалось в похожий транс, что и я.

И вот мы достигли зала. В центре на высоте около двух метров парил Резонатор. Он был прекрасен и ужасен одновременно. Сфера из чёрного жидкого нечто, внутри которой я чувствовала живое дыхание. От неё отходили щупальца во все стороны, проникая в толщу земли, и пульсируя в такт вибрациям. Резонатор жил. Он не был механизмом. Он был хранилищем. Я подошла и коснулась сферы рукой. Она стала меня засасывать внутрь. Я пыталась выдернуть руку, но она меня не отпускала, тогда Андреев потянул мою руку, и я освободилась.

Всё было странным. Никто из нас не знал, что делать дальше. Маги смотрели на меня, ждали моего решения, и я решила действовать по наитию. Довериться потоку и Вселенной. Я понимала, что я малая сошка. И ничего такого что разрушит миры, мне сделать не позволят, поэтому я решила стать просто проводником силы. Проводником энергий, которые мы принесли сюда, в эту глубь подземелий.

Кощуней подошёл к сфере, коснулся её посохом.

- Ломоносов знал, что делает. Он хотел контролировать магию, направить её на благо науки, но он ошибся в результатах. Магия сплелась и спеклась так, что контролировать Резонатор оказалось невозможным. Оставалось только за ним приглядывать.

Я обвела взглядом всех: пять ключей, пять стихий.

Я чувствовала их энергию очень разную, но единую.

Кощуней был спокойным, как лёгкий бриз.

Елисей, Лихо бед моих, скрытым и твёрдым, словно алмаз.

Софи желанной и питающей, словно чистый источник в пустыне.

Мутафова опаляющим, скрытым огнём, словно магма, готовящаяся хлынуть, уничтожая всё на своём пути.

И её тень. У тени роли не было, и я попросила встать её за сестрой, ничего не предпринимать, но, если Мутафовой понадобится помощь, она будет тут.

- Вы, пройдя этот путь сюда, знаете, что вам делать. Проявите свою суть, выплесните её наружу, искренне, ничего не утаивая от самих себя. Исходящая вибрация поможет вам приструнить ваше Эго и услышать истинную, вечную суть. Выдайте порцию своей силы в сторону Резонатора, и вам стоит прикоснуться к щупальцам. Не касайтесь самой сферы, иначе она вас всосёт.

Кекс был тоже здесь, хотя мы запретили ему идти за нами. Он просто сидел в углу и делал вид, что он тень выступа пещеры. Я ничего ему не сказала, но я знала, он мой маленький Йода и раз он здесь, значит так надо.

- Алексей, - позвала я. - Иди ко мне.

Он подошёл ко мне вплотную.

- Что я должен делать?

- Держать меня, я уйду в межвременье, я могу забыть себя, вас. Я могу забыть и про Резонатор.

- Как же мне тебя держать?

- Построй мост между мной и этим миром, между мной и тобой. Напряги все свои ментальные силы и навыки инженера. Пусть мост станет на столько плотным и реальным-реальным, чтобы связь наша не разрушилась.

- Я люблю тебя, Маха. – И он обнял меня, очень крепко, как когда-то на Троицком мосту, когда я чуть не утонула.

И не закрывая глаз, я протянула руки к Резонатору, позволила ему вобрать меня, и поплыла.

Я плыла словно в космическом пространстве, но звёзды не освещали мой путь. Я плыла словно в пустоте бесконечной и тёмной. Это было очень странное ощущение. Источника освещения не было, но я всё видела. Вокруг было огромное тёмное нечто.

Сколько это продолжалось я не знаю. Пожалуй, это было похоже на то, словно я была в глубине под огромной толщей воды бесконечного и вечного океана. И вот, я плыла и плыла, не совершая в общем-то никаких движений. Просто парила.

И я увидела его. Приближающегося ко мне из далека.

Космического кита, гигантского и тёмного, и я слышала его зов. Я не суетила. Я продолжала парить, и вот он приблизился ко мне. Я была рядом с ним, словно маленький рачок крили. Казалось, он меня и не заметит здесь, в большом тёмном нечто. Его глаза были бесконечно голубыми, огромными и в них мерцали звёзды. Он плыл в пустоте, и песнь его была песней самой жизни.

Спустя время, может спустя вечность или лишь миг, я стала понимать его песнь. Ему нужна была свобода, Резонатор держал его, вернее ограничивал и искажал его песнь, направляя её в узкое русло, и магия как сила самого бытия бунтовала, уходила, иссякала и билась в агрессии, словно волк в капкане.

Кит устал, он не хотел причинять боль. Он просто пел. А Резонатор использовал его песню как оружие уничтожения, и что бы он стал уничтожать дальше, когда магия бы на планете иссякла, не известно.

Я продолжала лететь сквозь звёзды его глаз. Вокруг меня были миллиарды миров, и миллиарды песней. Я видела рождение планет, и как из хаоса рождается порядок. И рядом плыл Кит, и песнь его была тихой, и вечной. Я коснулась его иссиня-чёрной кожи.

- Ты устал, но прошу пой как прежде.

И я увидела себя, маленькую, хрупкую, но бесконечно сильную и свободную.

Вокруг меня закружились вихри времени. Я видела прошлое и будущее, переплетённые в один узел. И увидела Мутафову, почувствовала её боль, и поняла, что могу вернуть ей сына. В этом мире, но не в этом времени. Я верну Катюху туда, где он ещё жив.

Я призвала её в сферу вместе с тенью, и они пришли. Здесь в межвременье песнь была чистой, не искажённой Резонатором и в мгновение тень стала единым целым с Мутафовой.

- Исправьте свою судьбу, оправляйтесь к сыну.

Я собрав всю свою ментальную силу, всю свою волю и боль, направила Екатерину в нужный вихрь, поток времени. И она исчезла.

Мои воспоминания всё слабели, но я твёрдо помнила, что должна разрушить Резонатор и освободить песнь Кита. Эту вечную сущность, которая обитала рядом с нашей планетой и будет петь до конца времён нашей дорогой Земли. Я дотронулась до меркабы, и она подарила мне последнюю память всего, что держало меня в этом мире. Я вспомнила Кощунея, Софью, Лихо и моего маленького Йоду. И я растворилась в большом вечном ничто, разрушая сферу и уходя в темноту после большого взрыва.

Глава 25. Назад в будущее. 22 мая, Ленинград, 2026 год.

Я открыла глаза.

Моя мансарда.

Я была жива, и свободна, а это значит, что моя память была при мне.

Думаю, это был последний дар Кита. Я помнила всё.

В приёмной играло «Наше радио», а это значит Зина пришла и готовилась к приёму посетителей.\

Надо мною тишина, небо полное дождя Дождь проходит сквозь меня, но боли больше нет Под холодный шёпот звёзд мы сожгли последний мост И всё в бездну сорвалось.

Свободным стану я от зла и от добра Моя душа была на лезвии ножа

Я бы мог с тобою быть, я бы мог про всё забыть Я бы мог тебя любить, но это лишь игра В шуме ветра за спиной я забуду голос твой И о той любви земной, что нас сжигала в прах, и я сходил с ума.

На улице действительно шуршал дождь. И вот скажите после этого, что музыка — это не магия. И для меня всё ещё было место в этом времени. И вот я лежу на своём коврике для йоги и совсем не тороплюсь подниматься. Музыка льётся, и я пытаюсь осознать свои чувства, кто же я здесь и сейчас.

Поднимаюсь и иду к зеркалу. Я всё ещё кикимора! Моя зелёная прядь на месте. Но моя комната изменилась. Нет больше моей тени на куске старых обоев и нет коробки с письмами и записями баа.

Вся комната утопает в зелени, словно я не на верхнем этаже Петербурга, а где-нибудь в джунглях Шри-Ланки. И на моём столе стоит в затейливой подставке макет Луны, этакая серебристая сфера.

Я дотронулась до неё рукой. Сфера ожила и заговорила голосом Майкла Джексона:

— Доброе утро, Маха. Сегодня двадцать второе мая 2026 года. Энергетический баланс города стабилен. Ваша очередь общественного вклада, двадцать девятое мая. Желаем продуктивного дня.

В дверь постучали, это Зина. Я выдохнула. Хорошо бы потихоньку привыкать к изменениям.

— Маха! Я уже час жду, когда ты выйдешь. Клиентов сегодня немного, но подготовиться надо.

— Иду, — ответила я, надевая платье. — Я сейчас.

Я вышла в мастерскую. Зина сидела за столом, с чаем и кофе для меня. Улыбалась и была какая-то парящая.

— Ты чего такая бледная? Опять всю ночь звёзды считала?

— Что-то вроде того, — ответила я, садясь за кофе.

— Ну, рассказывай. Я слышала, ты вчера в «Метрополь» ходила? С каким-то полицейским?

— Зина, откуда ты…

— Слухи, Маха. В нашем городе слухи быстрее света.

Я не стала объяснять, ибо всё смешалось в доме моём. Слишком сложно и слишком неправдоподобно и не совсем понятно.

Раздумывала, но всё-таки вышла прогуляться, часть клиентов перенесли визит, а друга часть придут после обеда. Город изменился, людей было мало, и не только людей. Никто не спешил, словно все просто прогуливались. Дождь закончился. Воздух был как в лесу, пахло черёмухой и усатой надеждой. Над Ленинградом висело большое, белое, похожее на сигару нечто.

Я не сразу разобрала, что вижу. Ведь это был настоящий космический корабль. Судя по размерам и конфигурации, скорее орбитальный челнок. Откуда он взялся в моем городе? Серебряный поверхность корабля внезапно подернулась рябью и изнутри проступило знакомое человеческое лицо и надпись: «Земля — колыбель. Наш дом — Галактика. Запись в космопроходцы на сайте…» и дальше шла рекламная информация для добровольцев в космический флот. Теперь я узнала это смеющееся и такое родное лицо. Это же был Юрий Гагарин.

Я взяла газету из лотка у цветочного восторга, все брали, и я взяла. Цветы были по всюду. Все дома на Марата буквально утопали в зелени и цветах. А вот домовых, и кикимор я пока не встретила.

Новость на первой странице, меня ошарашила:

«Земля принята в Галактический совет цивилизаций единогласно. Представителем от человечества избрана профессор антропологии Екатерина Андреевна Мутафова. В ближайшее время ожидается открытие посольства инопланетных цивилизаций в Москве, Ленинграде и в городах по всему миру».

К такому повороту событий я явно была не готова.

Я чуть не выронила газету от удивления. Но в этот момент словно из пустоты выступила мерцающая фигура, в которой я с восторгом узнала Кекса. Только одет он был в строгий деловой костюм с бейджиком на правом лацкане. На бейджике было написано «Городской консультант № 165889». Кекс сдержанно улыбнулся и представился. Он назвал себя так же, как было написано у него на бейджике и спросил:

— Чем я могу быть вам полезен?

— Кекс, милый, ты ли это?

— Я — Городской консультант номер… — Кекс явно не хотел признаваться, что он это он.

Проговорив номер, он снова задал прежний вопрос:

— Чем я могу быть вам полезен?

Только тут, внимательно присмотревшись, я обнаружила, что Кекс то не настоящий. Он был проекцией, которая транслировалась непонятно откуда. Настоящей голограммой, по сути, служебной уличной программой для помощи туристам и гостям города.

Меня этот факт расстроил.

И я ответила ему:

— Ты помочь мне не можешь, милый Кексик.

Городской консультант посоветовал мне отужинать в ресторане «Континенталь» на улице Желябова и растворился в воздухе.

Я продолжила свою прогулку, держа в руке смятую газету. На Марата было не много людей, одетых в привычные мне одежды. У многих глаза были скрыты непроницаемыми очками, похожими на солнцезащитные. Только солнце на улице было не настолько ярким, чтобы глаза от него прятать. Тут явно что-то было не так.

Еще почему-то я не видела на мостовой привычных в моем времени автомобилей. Где разнообразие иномарок от американцев до новомодных китайцев, а также отечественные представители автопрома? Почему по мостовой вместо машин передвигаются люди? При чем некоторые привычно идут пешком, а некоторые словно парят в нескольких сантиметрах от асфальтового покрытия и, несмотря на то что не двигают ногами, все равно передвигаются вперед.

Внезапно меня накрыла тень. Я подняла голову и увидела, как к мостовой направляется летающий автомобиль. Такой же обтекающий корпус, как у моделей машин в моем времени, только колес у него не было. Только обтекаемая черная округлая поверхность, похожая на подушку. Автомобиль опустился и завис над мостовой. Вверх поднялась дверца, словно птичье крыло, и на мостовую шагнул человек в спортивном костюме. В правой руке он держал очки с прозрачными стеклами, которые тут же надел на глаза. Коснулся пальцем оправы, и очки тут же почернели, а он бодро зашагал вперед. Машина закрыла дверцу и поднялась в воздух.

Высоко в облаках летели десятки — сотни воздушных автомобилей.

И теперь я, кажется, поняла, почему все в очках ходят. Не очки это вовсе были, а какое-то неизвестный мне тип коммуникатора. Похоже, при помощи этих очков, люди двигались по нужным им маршрутам, легко находили дорогу к заданной точке, обменивались сообщениями и информацией.

Вот бы мне такие очки раздобыть, а то теперь без них я чувствовала себя, словно голой. И тут я подумала ведь у меня тоже должны быть такие очки. Я опустила руку в карман плаща и обнаружила их. Ничем не примечательные, обыкновенные очки. Я одела их на глаза, закрепила за ушами душки и коснулась оправы. И перед моими глазами тут же высветились пункты меню, которые наложились на реальную картинку городского пейзажа. Интересно, а как выбрать что мне нужно? Не в очки же пальцем тыкать?

Я внимательно прочитала меню. Мне предлагалось: проложить маршрут, включить виртуального помощника, поменять пейзаж реального мира и что-то еще, во что я уже не вчитывалась. Потому что меня заинтересовала строчка «поменять пейзаж реального мира». Что бы это могло означать, задумалась я и это меню в очках внезапно активировалась. Похоже, очки управлялись мыслеприказами. Интересная технология. Передо мной развернулся список доступных пейзажей с причудливыми названиями. Я прочитала список и выбрала «Мифы Древней Греции». Тут же пейзаж вокруг изменился. Здания превратились в античные постройки. Люди переоделись в белые хитоны и удобные сандалии, а на углу двое бородатых кентавров о чем-то беседовали, весело похохатывая.

Все. Хватит с меня этих новомодных штучек. Кажется, я еще не готова к обновленному миру.

В общем я решила сначала изучить содержание виртуальных источников, а потом соваться в город, и буквально сбежала, спряталась дома.

Активировала лунную сферу, и она погрузила меня в новую бытность.

Социализм мы всё-таки построили! Ура товарищи! Посмотрела несколько фильмов последних двух лет, было немного скучно, но информативно. Оказалось, у нас уже три десятилетия смешанные браки с инопланетянами регистрируют, и это совершенно обычное дело. Маринка из моего института вышла замуж за марсианина. Говорит он очень романтичный.

Научно-магический синтез, то, ради чего я, собственно, и отправлялась в прошлое, свершился. Мир действительно изменился, после высвобождения магии люди перестали тратить жизнь на бесконечную работу. Каждый гражданин теперь трудится четыре часа в день, пять дней в месяце, насыщая энергетические батареи свободной магической энергией для обслуживания городов. Остальное время можно посвящать творчеству, семье и саморазвитию.

Ох сколько появилось новых видов искусств на Земле. Одна только ароможивопись чего стоила? Представьте себе аппарат, для которого аромохудожники создают специальные концептуальные альбомы. Человек загружает в аппарат такой альбом. Он начинает воспроизводится. И при помощи комбинаций ароматов перед пользователем разворачиваются причудливые фантастические картины. Я тут же вышла на маркетплейс Астрова и заказала в ближайший пункт выдачи такой аппарат, а также несколько аромоальбомов разных направлений. Один назывался: «Суровый быт НЭПа». Посмотрим, посмотрим, что там такого сурового!

Увеличилась продолжительность жизни до ста восьмидесяти лет. Этот факт меня более всего поразил, и я с интересом рассматривала на всплывающих картинках столетних юнцов и девиц.

Действительно, как за такой короткий промежуток времени в сто лет продолжительность жизни выросла на сто процентов? Думаю, без влияния инопланетных технологий тут не обошлось, или магии.

На одном из сайтов я обнаружила предложение туристической поездки под названием «Сказочный Китеж-град». Оказывается, несколько лет назад город внезапно проявился на Земле, вышел, так сказать, из своего добровольного магического заточения и теперь активно принимал гостей со всей Земли и не только. Демонстрировал свои магические чудеса, артефакты, а также ту «старину глубокую», которая чудом оказалась законсервирована в городе на тысячелетие. В общем, предстояла мне не просто туристическая поездка, а поездка с полным погружением в тысячелетние прошлое. Стоило это удовольствием не дешево, но я могла себе позволить.

Правда, я тогда не знала, что скоро моя жизнь снова изменится. И ни в какую поездку я не отправлюсь. По крайней мере в этом времени.

Через три дня домашнего заточения и изучения, я всё-таки решила выбраться на улицу, пока это не переросло в агорафобию. И конечно же мне тут же просвистело и прилетело. На Щербаковом переулке меня схватили за руку, очень больно. Парень лет семнадцати, с жёлтыми глазами и клыками.

— Отпусти, — спокойно сказала я.

— Ты пахнешь магией, — прошептал он. — Старой и хитрой. Дай мне.

— Вот ещё чего выдумал?! А где волшебное слово?

Он зарычал и начал трансформироваться, руки покрылись шерстью выросли усы, ну точно в клипе Триллер. Я опустила правую руку в сумку, зачерпнула соль с песком со дна залива и швырнула оборотню в лицо, как Марфа учила. Оборотень закашлялся и отступил.

— Ты кто? — спросил он, моргая уже нормальными, человеческими глазами.

— Тот, кто не даст тебе делать глупости, — ответила я. — Успокойся и дыши.

Я взяла его за руку и повела на скамейку. Он сел, обхватил свою гривастую голову руками.

— Слушай сюда, это не проклятие, это дар и нужно учиться его контролировать.

— Меня посадят, я кучу всего натворил, назад дороги нет. С какой-то вдовушкой я пропил отчий дом, и вся моя юность раскололась как орех. Когда на улице темно, я дурею.

— Ты никого не убил?

— Не помню.

Делать было нечего, я обратилась к меркабе. Она теперь работала как любой гаджет в прошлом. Мне и телефон был не нужен. Только прикасаясь, я моментально получала ту информацию, которую мысленно запрашивала. И я нашла место, где принимают трудных подростков. «Академия магических искусств имени Всемила». Директором оказалась кикимора.

— Ваш будущий ученик, — сказала я, подталкивая парнишку вперёд.

— Потерялся? — спросила она.

— Напал на меня.

— Спасибо, что привели, Маха Квятковская.

— Откуда вы знаете?

— Город помнит, и мы помним. — Она мне подмигнула.

Я не стала ничего расспрашивать, отправилась восвояси. Ведь ни к чему привлекать внимание.

Каким-то вечером подруги позвали в караоке, у Миртл был день рождения. Мы сидели в ресторане «Космос», на Загородном, с причудливыми живыми фонарями и инопланетными коктейлями. Как обычно, песни были то про любовь, то про то, как космические корабля бороздят просторы вселенной. Про свободу, конечно, которая досталась не просто, и всё в таком роде. Настроение было ни к чёрту, но всё компенсировало бесконечное любопытство к новому миру.

«А может на Луну слетать?» — подумалось мне.

И тут на сцену вышел мужчина, в тёмном пальто на распашку. Голос был очень знакомый, но тени скрывали лицо. Он запел:

Он — капитан, и родина его — Марсель. Он обожает споры, шум и драки, Он курит трубку, пьёт крепчайший эль И любит девушку из Нагасаки.

У ней следы проказы на руках, У ней татуированные знаки, И вечерами джигу в кабаках Танцует девушка из Нагасаки.

У ней такая маленькая грудь, И губы — губы, алые, как маки. Уходит капитан в далёкий путь, Расставшись с девушкой из Нагасаки.

Но и в ночи, когда ревёт гроза, И лёжа в жаркие часы на баке, Он вспоминает узкие глаза, И бредит девушкой из Нагасаки…

Я слушала. Пел низко и вдохновенно, проговаривая каждое слово. Песня огонь, старая, её исполняли ещё во времена НЭПа. И я не верила своим глазам. Чекист! Он здесь, в двадцать шестом, поёт «Девушку из Нагасаки». Я встала, и подошла к сцене. Он смотрел на меня и продолжал петь. Закончив, собрал бурные аплодисменты присутствующих и подошёл ко мне.

— Ты почему здесь, — прошептала я.

— Я обещал, — ответил он.

Мы вышли на улицу. Ночь была тёплой. Над Ленинградом по-прежнему висел космический корабль.

— Как ты смог пройти время? — спросила я.

— Кекс, сложил пространство, а Кощуней сжал время, вместо ста лет месяц.

— Ты здесь месяц?

— Месяц я искал тебя, осваивался.

— И как тебе наш мир?

— Странный, но люди те же.

Он взял меня за руку, притянул к себе и поцеловал. И вот так мы стояли на Загородном в свете фонарей и целовались, долго, словно провалились во времени. А ведь так и было.

— Маха, в двадцать четвёртом беда. Вампиры разбушевались. Клан терроризирует не только Ленинград, но уже добрался до Карелии и Финляндии. Я там нужен.

-Ты хочешь, чтобы я вернулась?

— Я хочу, быть с тобой, но если ты решишь не возвращаться, останусь с тобой здесь.

Я посмотрела на звёзды, вспомнила дорогих сердцу друзей.

— Когда возвращаемся?

— Когда захочешь, Маха.

— Тогда надо выспаться, — ответила я, — и наглядеться на инопланетян, иначе я себе не прощу такое упущение.

Он улыбнулся впервые за весь вечер.

Мы вышли на набережную Обводного, смотрели на воду, здесь было очень красиво. Плескались русалки, плыли лодки с парочками в облаках романтики. Феи как мотыльки кружили вокруг фонарей. Играла музыка.

Город не спал, он жил привычной для тёплого времени, ночной жизнью. Магия струилась, по каналу, по улицам, она была в самых потаённых уголках. Она была везде. Магия, эту великую силу жизни, я чувствовала каждой клеткой тела.

Алексей всё обнимал меня и обнимал. Мы еле дошли до дома, так много целовались по пути. Я прижималась к нему, вдыхая его запах и не могла поверить своему счастью. Он пришёл за мной. Сегодняшняя ночь останется со мной на всегда.

А потом, двадцать четвёртый, потом вампиры. А сегодня, ночь, звёзды и человек, ради которого я готова вернуться.