Кикимора и ее ёкай. Часть вторая

Глава 1

Предисловие

Богиня Идзанами плохо спала. Бесил мягкий футон. Раздражали стоны мертвых душ. И все вообще было как-то тревожно.

В последнее время из бездны не издавалось ни звука. С тех самых пор, как туда добровольно шагнула чужачка с богом войны, все стало как-то неуютно. Неправильно.

Раньше только нос туда сунешь, и все, и настроение на следующие двадцать лет задано. Души визжат от невероятных страданий, корчатся, распахивают беззубые рты, безумно пялятся на тебя - благодать. А сейчас чего-то тишина.

Никто не пытается вырваться наружу. Раньше как было? Только щелочку приоткроешь, а перед тобой уже наслаиваются друг на друга страждущие души, мечтающие хоть о секунде без мучений. А сейчас никого.

Только сосущая пустота во мраке, и снизу какой-то неясный шум. А что там происходит, никому неведомо. Даже богине Подземного царства.

Она-то хоть и богиня, но в бездну сама ни разу не спускалась. То, что она породила в минуту отчаяния, стало и для нее местом смертельно опасным. Она не властвовала над бездной, скорее, контролировала и отправляла туда самых… эм… заслуживающих, по ее мнению.

Ну не может же такого быть, чтобы кикимора Мари-сама и там шороху навела? Или может? Она ёкай иноземный, что у нее там в душе, ни один японский бог не разберет.

Дни тянулись в Царстве Желтых вод как обычно, мучительно и тягостно. И вместе с днями этими росла и тревога. Может, и не стоило Мари-саму вынуждать в японскую бездну прыгнуть? Может, и не надо было Дзашину позволять ступить в погибель вместе с ней?

И когда в Царство Желтых вод прибыл один неожиданный и очень уважаемый гость, богиня Идзанами выдохнула с облегчением.

Глава 1

Мертвая река текла размеренно и спокойно. Не плескала вода, не шла поверхность быстрой рябью. Покой, смерть, тишь.

Нет дыхания живых, нет пенья птиц. Только мертвые деревья черными остовами таращатся в наполненный миазмами воздух, которым нельзя дышать. Острые пики сухого рогоза у берегов стоят стройными рядами, и изредка желтый песок обваливается зыбучей пустотой вниз.

Плеск воды в этом месте был немыслим, и в то же время он – был. Узенькая лодочка рассекала воды мертвых, что по сути своей было невозможным: ничто не могло удержаться на поверхности главной реки Царства Желтых вод. Но – было. Всплескивало весло, перехваченное нежной женской рукой, и аромат живых цветов наполнял воздух. Цветами и травами была наполнена до краев маленькая лодочка, а в самой лодочке сидела чудесная девушка. Белый сарафан с красной вышивкой на стройной фигурке, прямая спина, голова высоко поднята, русые толстые косы алой лентой и одолень-травой перевиты. Девушка изредка поднимает глаза, и в глазах у нее и зелень лесов, и рыжина степей, и синь озер, и серость холодных туманов. Многое там, в этих древних глазах, запрятано.

Взмах узеньким веслом, и лодочка мчится по реке все быстрее, быстрее. И мертвая вода такая послушная, покладистая. Покорно ложится на весло, падает каплями на красивое девичье лицо, на живые благоухающие цветы, на алые ленты в косах.

Когда лодочка пристала к берегу, ее уже ожидала церемониальная процессия. Не каждый день богиня иных земель посещает Царство Желтых вод. Ради такого случая низко-низко склонили головы почтенные обитатели подземного мира. Девушка встала во весь невысокий рост, переступила через бортик лодочки, и стало видно, что вместо ног у нее гусиные лапы. Но тут же взметнулся край сарафана, скрывая языческую суть божества, и богиню русской земли провели во дворец.

Идзанами была готова. Угощений с очага своего царства выставлять не стала: боги чужую пищу есть не должны. Но в остальном подготовилась хорошо: украсила святилище, церемониальный столик для чаепития поставила, но в чайник чаю не налила. Тоже нельзя было.

Когда богиня на гусиных лапах появилась перед ней, Идзанами головы не склонила, а поклонилась до земли, коснувшись пальцами деревянной пластины на полу.

Мокошь тоже в грязь лицом не ударила: одарила Идзанами традиционным японским поклоном, ударив два раза в ладоши.

С расшаркиваниями было закончено, и две богини уселись на чайный столик, чтобы говорить.

Мокошь, гортанно, по-птичьему растягивая и комкая слова, не тянула с делом.

- Дочь моей земли, кровь моих жил не в свою землю легла, свой дух не в родных лесах оставила. Стонут леса, печалится ветер. Верни дочь моей земли, богиня-мать Идзанами.

Блеснул в отражении глиняного, покрытого драгоценной эмалью чайничка многоцветный взгляд, и в этом отражении вдруг появились на голове языческой богини оленьи рога. Лицо ее, там, на блестящей эмали, состарилось вдруг, и морщины-лучики разлетелись от чудных глаз к вискам.

«Да забирай свое сокровище, и поскорее», - чуть не выдохнула облегченно Идзанами.

- Твоя дочь томится в бездне, но бездна отторгает ее, не пускает на перерождение. Путь ее с тобой, - значительно кивнула Идзанами и взмахнула рукой в черном кимоно.

Повинуясь ее воле, расступился жутким зевом пол, и смрадной тоской потянуло из бедны. Но – только тоской. Ни лютой печали, ни безумных глаз страдающих душ… пустота. Очень, очень хорошо, что за чумной кикиморой пришли. С глаз долой – из сердца вон, как говорится. А то она уже из бездны чуть ли не курорт устроила.

Мокошь бесстрашно встала у самого края бездны, прикрыла глаза, пряча их от японской богини. Повела кистью перед собой, крикнула вдруг что-то громкое, и от ее голоса все вокруг завибрировало, дрогнуло. Подчиняясь ее крику, поднялась из бездны маленькая фигурка в светлом зеленом кимоно с золотыми узорами по краю. Светлые волосы вокруг безмятежного лица разметались, глаза закрыты… Мертва? Нет, спит. Бьется сердце, набитое колдовской травой и речным ракушечником, бьется, словно живой кровью напитано.

Мокошь вытянула руки, и фигурка кикиморы легла на эти руки, которые не испытали ни малейшей трудности, словно кикимора была вся их пуха. Откинутая назад голова мотнулась, и светлые волосы мазнули по земле. Мокошь нежно, словно ребенка, уложила спящую кикимору себе на плечо, огладила ладонью прохладную щеку.

Бездна пришла в движение. Что-то темное, огромное дернулось в болезненной судороге там, в глубине, и Идзанами поспешила закрыть разлом. Подозревала она, что там у нее дернулось, но делиться соображениями не собиралась.

- Благодарствую тебе, богиня-мать. Прими мой подарок, не побрезгуй. На рассвете седьмого дня приходи к мертвой реке, и мой дар будет тебя ожидать, - сказала Мокошь и поклонилась, не выпуская из рук кикимору. Да из рук ли? Руки Мокоши вдруг стали двумя лебедиными крыльями, скрыли кикимору, спрятали ее лицо в белоснежных перьях.

Идзанами церемонно поклонилась в ответ.

Мокошь вернулась к своей лодочке, уложила кикимору в цветы и травы, взяла в руки, которые перестали быть лебедиными крыльями, весло. Быстрая, покорная ее воле река понесла богиню иных земель прочь, туда, где ей место.

Идзанами проводила со всеми почестями гостью и облегченно выдохнула. Одной проблемой меньше, кикиморе не место на чужой земле.

А вот Дзашин без дозволения богини мертвого царства никогда из бездны не выберется. Он, в отличии от Мари-онны-Самы, ёкай и бог этого мира, и он принадлежит этой земле. Значит, тут ему и оставаться.

Впервые за много дней богиня Идзанами славно выспалась. Ей не мешал излишне мягкий футон, и тревожные мысли не мучали ее больше.

Потому что бездна без чужеродной кикиморы постепенно возвращалась в свое изначальное состояние. И все снова будет идти как шло. Из бездны путь в мир живых не откроется больше никогда. Ну, это богиня Идзанами так думала. А как оно на самом деле дальше будет – никому и неведомо. (Кроме меня)

Глава 2

Кикиморе сон снился, как ее в белоснежных лебединых крыльях прячут. Кто-то родной и любимый бедной тенью ходит вокруг, ищет ее, зовет-зовет, а дозваться не получается. Кикимора к нему рвется, закричать хочет, а не может: белые крылья бьют ее по лицу, мешают. Она бежать хочет, а злая повилика за ноги цепляется, не дает. А любимый голос все дальше, дальше…

- Шиночка, мне сон нехороший приснился, - прошептала кикимора. Не открывая глаз, повернулась набок.

Голова утонула в мягкой пуховой подушке. Щекой почувствовала кикимора чуть колючий край вышивки. И запах… Запах не старой гнили, как на дне бедны, которую Дзашин и кикимора замучились выгребать. Печной запах, деревянный, травяной… Запах дома.

Сердце захолонуло.

Кикимора подскочила на месте, глаза распахнула. Огляделась дико. Пальцем потрогала теплую еще подушку.

- Мать моя Мокошь, - прошептала она, сорвалась с постели, распахнула деревянную рассохшуюся створку да так и повисла в дверях, неверящим взглядом окидывая привычный вид.

Делянка с мухоморами для настоек цветет, глаз радует. Огород посажен, сад есть. И яблочки молодильные наливные, и бузина от головной боли, и сливы от запора – все ладно и складно, все рядком растет, и урожай поспевает… Вид на болота красивый, и солнце поднимается из-за дальних деревьев, заливает розовым светом родной пейзаж.

По деревянному настилу террасы шустро юркнула маленькая золотая змейка. «Полозовы прислужники», - сразу же поняла кикимора и скривилась. Скоро явится, за ушами не запылится. Вот бы поймать змеючку и в банку ее, да на солнышко, чтобы хоть охолонуть немного, в себя прийти до того, как Полоз сам явится… да не успеет она. Полозовы слуги быстрые.

Вдруг с запястья кикиморы упало на террасу что-то извивающееся, белое, маленькое. Сверкнуло серебряной чешуей. «Хэба! Подарок от Мусика», - ошпарило кикимору мыслью. Она про змеючку японскую и забыла совсем. Свыклась с ней, как с нарядным украшением, даже почти внимания не обращала.

- Догонишь вон ту, золотую? – шепотом спросила кикимора.

Умная Хэба высунула раздвоенный язычок и быстро (намного быстрее, чем полозова прислужница) метнулась в густую болотную траву.

Кикимора же сорвала с полянки поспевший сергибус, уселась на крылечко и крепко задумалась, прикусывая белыми зубками сочную острую траву.

Подумать ей было о чем. И вспомнить последние дни там, в бездне японских богов, тоже.

***

…Когда они с Дзашином и Шариком шагнули в бездну, им там вообще не понравилось. Сознание разрослось и вместило в себя столько страданий, что кикимора чуть не захлебнулась в них. Дзашин вообще едва ли не развоплотился и не расслоился на множество сущностей, только случай спас: кикимора в последнюю секундочку одолень-травой его опутать успела, и на Тузика еще осталось. Так и привязала их к себе, и начались долгие часы, дни, а может, и годы хаоса – в бездне время шло иначе. Кикимора порой приходила в себя, удивлялась, что она еще – это она, а не корчащийся в агонии червяк, думала о том, что поганочный суп Ягушиного рецепта не такой забористый, и снова погружалась в беспамятство.

А потом вдруг в один миг как-то полегче стало.

Они медленно, как хлопья снега в безветренный денёк, опускались на самое дно бездны, где было темно и страшно, где корчились от мучений самые жуткие существа мертвого мира. И там, достигнув дна, все трое полностью пришли в себя.

Сначала кикимора раздышалась от смрада бездны. За ней, спустя довольно длительное время, каукегэн, сонно дернув лапой, приоткрыл глаза. Самым последним, спустя аж несколько дней (по подсчетам кикиморы) очнулся Дзашин. Глаза цвета спелых вишен изумленно оглядывали пространство.

Тут, на самом дне бездны, было, мягко скажем, неприятно. Но перед богом войны развернулась потрясающая картина.

Кикимора, засучив рукава кимоно, в белой косынке на голове, подвязанной кверху, сажала в черный ил бездны какие-то маленькие саженцы-росточки, а потом окучивала их лопатой. Где она тут нашла лопату и саженцы – бог весть. Белые концы косынки дергались на макушке у кикиморы, как заячьи уши.

Каукегэн носился вокруг нее и разгребал лапами черную грязь.

Вокруг них застыли уродливые, искривленные духи с вытаращенными мертвыми глазами.

Кикимора подняла голову, почесала щеку, от чего оставила на лице черное пятно, и посмотрела на Дзашина.

И тут же радостно завизжала, подскочила к нему, обняла и расцеловала прямо в впавшие щеки. Качнулось заячье ухо от косынки, пощекотало Дзашину лоб.

- Шиночка! Очнулся! Ну слава Мокоши! А я уже переживать начала! - сказала она, и ее зеленые глаза блеснули от слез. – А мы тут с Тотошенькой обживаемся понемногу. Тебя только не хватает.

- Обживаетесь, - повторил шепотом Дзашин и едва от этих слов не выпал в астрал. Обживаются они, значит. Тут, на самом дне бездны, где копошатся самые жуткие твари. Ну что за невозможный ёкай ему достался?!

И Дзашин, как-то странно выдохнув, обнял кикимору, прижал к себе. Скользнул рукой за затылок, сбил смешную косынку, погладил по светлой голове. Шелковые волосы его невозможной кикиморы нежно ластились под руку, и ее прохладный лоб остужал его грудь в почти неприлично распахнутом кимоно.

Он бы сидел так вечность, не меньше. Но тут одна из жутких черных теней в отдалении задвигалась, раскрыла кривую пасть, с ревом придвинулась ближе.

Дзашин напрягся, как тетива смертоносного лука. В мгновение ока задвинул кикимору за плечо и вынул из ножен сверкнувшую чистым блеском катану. Как она в бездне не затерялась – загадка.

Катана зазвенела от нетерпения. Ей хотелось крови, ну или что там у тварей бездны вместо нее.

Но на запястье Дзашина легла маленькая ладонь.

- Дзашиночка… Ты ножичек отпусти, пожалуйста. Это Сакура, не надо ее обижать. Она и так настрадалась тут.

- Настрадалась… - снова шепотом повторил Дзашин, с нечитаемым выражением лица разглядывая чудовище «Сакуру». У нее из пасти тянулась слюна, и глаза с десятками движущихся зрачков полыхнули чистым мраком. «Сакура» нервничала, глядя на катану: давным-давно, когда она еще была юной девушкой, ей отрубили за ведьмовство голову похожей катаной и прокляли еще напоследок. В период Эдо это было, когда самураи повсюду таскались за своими сюзеренами и творили порой всяческие непотребства.

Это ему и поведала кикимора, успокаивая расстроенное чудовище и гладя его по жуткой, покрытой струпьями башке.

Дзашин, уговорив себя ничему больше не удивляться, отвлекся от Сакуры и склонился над ростками, которые кикимора каким-то чудом посадила в черный ил бездны.

- А это я тут случайно росточек увидела, умирал, бедный. А потом еще один. Подумала, может, приживется.

«Обязательно приживется», - усмехнулся про себя Дзашин и вдруг схватил катану прямо за лезвие голой ладонью. Дождался, пока порез не наполнился кровью.

Кровь закапала на ростки, а те вдруг нежно порозовели и взметнулись вверх на высоту руки. Задеревенел ствол, и на маленьких веточках распустились вдруг очень знакомые по форме листочки: красные, с острыми гранями.

- Это детки Дзюбокко? – обрадовалась кикимора и на радостях себе тоже руку резанула, чтобы «подкормить цветочки».

Дзашин даже остановить ее не успел. Его чокнутая кикимора уже с умилением «подкармливала» маленькие растения-вампирчики. Нежно что-то приговаривала, довольно разглядывала, как деревья-вампиры набирают силу, ластятся к ней. Потом обернулась к Дзашину, стянула с головы белую косынку и ловко перевязала его раненую руку, читая шепотком заговор.

- Это чтобы не болело, - пояснила она.

А у самой-то кровь с пальцев капает. Темная, зеленоватая, травами пахнет…

И Дзашин стянул с себя свое черное кимоно, оторвал ворот и тоже рану своей кикиморы перевязал. Перевязал – а руку не отпускает. Смотрит на нее, а у Марионны на щеках румянец вспыхивает, и глаза сияют золотыми искорками.

Черные волосы Дзашина разметались по плечам, по лицу, и кикимора осторожно отвела жёсткую прядь от его глаз, ласково коснулась его лица.

- Пусть в бездне, зато вместе, - просто сказала она, и Дзашин кивнул.

Он тоже любил рифмы. И ее, кикимору эту несносную, любил.

Глава 3

В тихих благовещенских болотах ничего не утаить. Кто-то из мелкой нечисти уже пронюхал, что кикимора вернулась.

Первой к ней явилась Яга.

Ворвалась на метле своей как ураган - быстрая, яростная, шумная. Руки в боки, ругается нехорошими словами, лицо красное, как помидор, а слезы из глаз так и катятся, так и катятся! Кикимора на нее смотрит, тоже рыдает.

- Марьянка! … тебя, етить-растудыть! Ты где, такая-растакая, пропадала?! Всю душу мне вымотала, гадина болотная! Жива? Здорова?! Не раненая! Ну, не повезло тебе! Ужо иди, я тебя метлой огрею как следует!

Кикимора, хохоча во весь голос, удирала от разозленной Яги по болотным кочкам, но по заду нет-нет, да и прилетало колючими прутьями.

- А ну, стой! Сто-ой, кому говорю! Получай-получай! Заслужила! – пыхтела Яга, гоняясь за кикиморой и отводя настрадавшуюся свою душеньку.

Догнала наконец, в болото повалила и только приготовилась как следует хохочущую до слез кикимору уму-разуму поучить, как откуда ни возьмись появилась чучело невиданное, в тихих местных болотах никогда не виданное.

Мохнатое, как старая швабра, с круглой пастью, полной острых акульих зубов. И со знакомой собачьей поволокой в глазах. Каукегэн едва держался на тонких маленьких лапках, его покачивало от усталости. Увидев кикимору, каукегэн вяло вильнул хвостом и без сил свалился прямо в болото. Сомкнулась над его мохнатой башкой зеленая ряска.

- Шаря! – заорала кикимора, выбралась в мгновение ока из-под Ягушиной хворостины и бросилась спасать свою собаченьку.

Выволокла из болота, ласково огладила каукегеновую морду, убирая с нее ряску, улиток и пиявок, потащила своего японского обессилевшего ёкая в дом, заодно отдавая команды опешившей Ягушеньке.

- Отвар из болиголова погрей, Ягуша, да поскорее! И ягод лимонника туда кинь горсть хорошую. Давай даже две.

Ягуша была дамочкой конкретной. Тут же забросила хворостину в болото и бросилась в дом, отвар заваривать.

Кикимора же уложила слабенького каукегэна в свою постель, укутала в вязаный плед.

- Мари-онна-сама, госпожа… - слабеньким голосом заговорил пришедший в себя ёкай.

- Тш, молчи, Тотоша, потом все расскажешь. А сейчас на-ка вот, выпей.

Кикимора споила своей собаченьке как раз подоспевший отвар, который Ягуша послушно навела.

- Марька, это что такое вообще? – тихо спросила Ягуша, наблюдая, как ласково кикимора гладит по грязной мохнатой башке неведомое чудовище.

Кикимора на это только вздохнула.

- Сейчас, Ягуша, охолонь минутку. Я Шарю уложу, сядем за настоечкой мухоморной, и я тебе все-все расскажу. Ничего не утаю.

Яга на это только хмыкнула.

- Не утаит она… Да только попробуй! Мигом вся бородавками покроешься.

Кикимора кивнула. Угрозы своей старой боевой подруги она всегда воспринимала всерьез.

…Когда солнце встало в зенит, а утомившийся каукегэн сладко спал под действием укрепляющих снадобий, Ягуша и Марьяна уселись на крылечке за мухоморной настоечкой и начали обстоятельную беседу.

Под конец у кикиморы язык устал чесать о своих приключениях, хотя Ягуша слушала внимательно, не перебивала. Иногда только зло щурила свои черные глазки, особенно когда кикимора про Идзанами рассказывала и про семь великих богов счастья.

- Вот так все, Ягуша, и было. Шиночка теперь в подземелье у Идзанами мучается, места себе не находит. А я вот… тут.

Маленькая слеза скатилась по лицу и шлепнулась в рюмку с настойкой, которая совершенно почему-то не пьянила.

- Шаря твой как очнется, всю душу из него вытрясем. Авось знает чего. И как он тут только оказался?

- Мы клятвой связаны, а там, в Японии, клятвы верности в само мироздание зашиты и просто так не даются и не забираются. Думается мне, что Тотошеньку ко мне как за ниточку выдернуло. А с Дзашином не случилось: не давали мы еще друг другу клятв и обещаний. Просто жили и были счастливы…

Еще одна слезинка упала в рюмку.

- А ну-ка, не досаливай мне тут! Рецептуру изменишь, бахнет еще, – строго сказала Яга, прерывая упаднические настроения.

- Не буду, - всхлипнула кикимора и вытерла покрасневший нос. – Ты мне теперь расскажи, что тут у вас без меня было.

Ягуша нахмурилась.

- Да… болото – оно где хошь болото, все тут тихо-спокойно. Полоз вот только как с ума посходил. Как ты исчезла, стал сам не свой. Змейки тут мне нашептывали, что характер у него испортился, лютовать начал. И что на старом капище чуть ли не поселился.

- На каком капище? Которое ближнее, Сварогово? Или дальнее?

- Дальнее. Матери-Мокоши, - ответила Яга, и кикимора нахмурилась.

Она это старое капище хорошо знала. Сколько раз ноженьки сами ее туда несли, сколько слез у идола матери-Мокоши она пролила, сколько ночей там провела, свернувшись калачиком у черной деревянной фигурки – не счесть! У Мокоши защиту просила для любимого своего, да так и не допросилась. А вот Полозу, гаду такому, удалось до Мокоши докричаться. Не просто так кикимора тут оказалась, и не просто так ей лебединые крылья в полусне мерещились – белоснежные крылья Мокоши.

Устало скользнула на крылечко к кикиморе белая японская змейка, привычно забралась на протянутую ладонь, обвила запястье и задремала.

- Скоро Полоз явится сюда, - сказала кикимора. - Моя Хэба шустрая, но на всех Полозовых слуг ее одну не хватит. Умоталась, бедная, других змеюк по болотам гонять.

Ягуша хмыкнула. У Полоза слуг – не перечесть, все болота ими закишели.

А скоро и сам он пришел.

Раз – и появился словно бы из ниоткуда прекрасный кудрявый юноша. Белокожий, стройный, гибкий, глаза на солнце еще сильнее подсвечиваются, как расплавленное золото, и в них вертикальный черный зрачок едва виден. Широкоплечий, в простой белой рубахе навыпуск, штаны до колена подкатаны, босиком. По болоту ступает нежно, мягко, не проваливается в трясину (по мнению кикиморы, очень плохо, что не проваливается).

Руки широко развел в разные стороны, улыбается – аж светится от счастья весь.

- Марьяночка, счастье мое, вернулась! – сказал он и вдруг очутился прямо рядом перед кикиморой. Только что там стоял, у болот – миг – и уже руки к ней тянет.

Ягуша даже понять ничего не успела, а Золотой Полоз извернулся, своими ручищами кикимору сграбастал, к себе прижал.

- Моя теперь, - жадным шепотом выдохнул он ей в затылок и поцеловал пораженную такой бесцеремонностью кикимору прямо в губы.

- Да ты совсем, Полозушка, вижу, охамел, - удивленно сказала Яга и прищелкнула пальцами, насылая на нахальную змеюку проклятие. Кикимора тоже стоять покорно не стала.

Огоньки у нее были слабенькие, в разгаре дня не особо от них толк был, да и часть своей силы она еще в славной стране Япония на благое дело пожертвовала. Но вот так оставаться в объятиях Полоза не хотелось.

Она со всей дури (а дури у нее много было) шлепнула ладошками по змеиным ушам и больно щелкнула пальцами по носу. И, пока Полоз ошеломленно моргал своими золотыми глазами, послушная воле кикиморы одолень-трава запутала его ноги.

Этого бы не хватило: проклятия скатывались с него без особого вреда, и гибкое тело змеиного короля невозможно было опутать, и особого вреда ему тоже нельзя было причинить. Но из домика кикиморы выглянула вдруг жуткая лохматая морда. Морда открыла пасть, в которой сверкали растущие по кругу, как у акулы, острые зубы, и в один прыжок оказалась у Полозова филея.

То ли звезды так сложились, то ли Мокошь развлекалась на досуге, то ли сила японского ёкая на чужой земле стала иная, по Полозу досталось мама не горюй.

Из-за укушенного филея Полоз заорал, и аккурат в этот момент одно из Ягушиных проклятий заскочило ему в открытый рот. Полоз поперхнулся, закашлялся, потерял равновесие, и пришлось ему кикимору отпускать, чтобы не шлепнуться в болото. Та, не будь дура, тут же отскочила в сторонку, огоньки из глаз выпустила, и сразу стало темно и холодно.

А змеи, как известно, холода не сильно уважают.

- Тузик, ко мне! – приказала кикимора, и каукегэн размазался в воздухе туманным пятнышком, чтобы через мгновение оказаться у ног своей хозяйки. Он вдруг как-то больше стал, и выглядели его размеры впечатляюще.

- Ты, Полоз Ярославович, царь мой змеиный, шел бы своей дорогой, - тихо сказала кикимора, отерев губы от чужого поцелуя и плюнув в болото.

Золотоволосый юноша обратился в огромную змею с короной на голове. Свилось кольцами красивое мужское тело, растянулся на болотной ряске длинный змеиный хвост, кожа покрылась красноватой чешуёй, которая засверкала на солнце, как алое золото.

- Ты, Марьяна-кикимора, шла бы ко мне во дворец и кланялась бы спасителю своему. Это моей помощью ты домой вернулась, моими жертвами, - прошипел Полоз и подполз ближе.

- Я тебя о тех жертвах не просила. Домой ты меня вернул по своей воле, не по моей. Вот со своей воли и спрашивай.

Полоз хотел было еще поближе подползти, но неведомое чудовище рядом с кикиморой широко разинуло зубастую пасть, а на черных Ягушиных ногтях заплясали нехорошие искорки – такие редко Яга использовала, уж больно дороги в энергетическом плане. Такие даже крепкой змеиной шкурке будут чувствительны.

- Уходи, Полоз, - устало сказала кикимора, развернулась и пошла в свой дом, потрепав умницу каукегэна по лохматой башке.

Ягуша не сдержалась, напоследок пустила нехорошую искорку Полозу под змеиное брюхо. Не попала. Увернулся, скользкий гад.

- Все равно моя будешш-шь, - прошипел он в спину кикиморе и сгинул без следа. Умел, гаденыш, эффектно появляться и исчезать.

- Помечтай, Полозушка, помечтай, - досадливо сказала кикимора вслед змеиному королю. Характер у него был гадкий и упертый, и проблем он доставит еще немало. Это как пить дать.

Глава 4

На горе Камияма осень понемногу начала вступать в свои права. Отгремел о-бон, закончились августовские салюты, стали краснеть на склонах гор японские клены.

Кикимора с Дзашином пропали, и никто о них больше не слышал. Хоть и бились жители горы Камияма, хоть и искали кикимору, ничего у них не получилось. Внешние ворота в царство Желтых вод оказались напрочь замурованы, и на них висела начертанная жирным табличка: «Надоели вы мне все хуже горького дайкона! Кто ко мне сунется – прокляну!». Идзанами не хотела незваных гостей. Ямауба, чуть не нарвавшись на обратное проклятие от ворот Идзанами, была вынуждена смириться: ее после этой попытки Бентэн едва откачала.

Жизнь потекла своим чередом.

Добряк Хотэй, лишенный большей части своих божественных сил, поселился в деревушке рядом с людьми и сразу же полюбился местному населению. Вокруг него вечно носилась малышня, бабульки захаживали к нему поболтать, а дедульки заглядывали вечерами на рюмочку сакэ. Добродушный толстяк с исчезновением божественной искры не изменил своей сути.

Эбису, отделившись от папки Дайкоку, открыл торговую лавку в той же деревне и быстро приспособился к жизни среди людей. Построил красивый домик, завел курочку и ослика, пристрастился к сиропу солодки и табакокурению, занялся каратэ: всегда хотел, а времени не хватало. В целом, дела у него шли неплохо. Он всегда был тенью своего папашки – главного бога денежек Дайкоку, и ему частенько приходилось заниматься не тем, чем ему хотелось. В общем, Эбису отрывался за столетия послушания.

Бывшая богиня Бентэн неожиданно нашла точки соприкосновения с Ямаубой и поселилась вместе с ней в ее избе. Как-то они так складно зажили, что любо-дорого посмотреть. Бентэн день-деньской на лютне наигрывает, мурлычет себе под нос, Ямауба ей подпевает, аккомпанирует на сямисене. Их даже в турне приглашали по городам ёкаев, но Бентэн лениво вытянулась на футоне и наиграла только что придуманный хокку про старость не радость. Ямауба ответила ей задорной похабной частушкой в русском стиле (от кикиморы нахваталась), и обе заржали, довольные собой и друг другом.

А вот дедули «Фуко и Дзюро», как непочтительно их называла Бентэн, вместе с Бишамон и Дайкоку, окопались за высокими стенами у тенгу, и ни слуху ни духу от них не было. И это было тревожно. Настолько, что Омононуси подсылал на их территорию шпионов, которые всегда возвращались ни с чем.

Все, в общем-то, было относительно спокойно.

Пока однажды в дом к Ямаубе не постучала бывшая богиня Бишамон.

***

- Наши все дома! – крикнула Ямауба, помешивая белый рис, который булькал на открытом очаге.

Бентэн в это время чистила речную рыбу, которая норовила выскользнуть из пальцев. Пальцы у бывшей богини были музыкальные, цепкие, и у рыбы не было никаких шансов. Бентэн приходилось питаться так, как питаются люди, и это ей не очень нравилось. Пища духовная теперь не насыщала. Живот уже начал нетерпеливо бурчать, и рыба чистилась все быстрее, только чешуя в разные стороны летела.

- А ну, не мусорь! – прикрикнула Ямауба, облизывая рисовую ложку сразу двумя ртами.

- Ямаша, мертвое умереть не может, - спокойно отвечала ей Бентэн, - у тебя на полу я недавно видела полусгнившее знамя рода Сюмото, который почил лет так двести назад. Оно лежало на куче дохлой моли, а под молью была куча тараканьих лапок, а под лапками был люк со входом в подвал.

- У меня есть подвал? – изумилась Ямауба. – Я и забыла…

- Вот-вот. Что, завтра за уборку?

Ямауба не успела сказать, что она думает о Бентэн и об уборке в целом. В избу Ямаубы снова постучали.

- Ямаша, открой, у меня руки грязные, - сказала Бентэн, встряхивая рыбину.

- Мертвое умереть не может, - хохотнула Ямауба, - у меня тут все грязное.

Но дверь все-таки открыла.

- Биша? – изумилась Бентэн, увидев в дверном проеме знакомое лицо.

Бишамон лишение благодати не пощадило. Привыкшая к порядку, живущая всегда по правилам и в соответствии с традициями, Бишамон страдала. Ни в коем случае своего страдания не показывала, конечно, но по ней было видно.

Строгое дорогое кимоно растрепалось по подолу, и на нем появилась парочка аккуратных заплаток. Прическа, обычно сложная, была упрощена до предела: служанки-тануки больше не приходили к бывшей богине с поклонами, чтобы привести ее волосы в идеальный порядок. Четче обозначились скулы, заострился нос.

Впрочем, он всегда был задран вверх: Бишамон была жуткой занудой. А еще методичной, холодной и злопамятной. Тем удивительнее был ее визит: Бентэн помнила взгляд, которым ее одарила Бишамон, когда завертелась круговерть с Идзанами. С таким взглядом потом по гостям не ходят.

- Вам чего, дамочка? – спросила Ямауба. Она, конечно, узнала одну из семи бывших богов счастья, но виду не подала. Природная зловредность не позволила. – В лесу заблудились?

- Пусть войдет, Ямаша, - сказала Бентэн, и Ямауба, даже неожиданно для себя, подчинилась.

Бишамон, мимолетно скривившись, вошла в избу горной ведьмы. Окинула внимательным взглядом Бентэн, которая и не думала перестать потрошить рыбу, наморщила нос: рис чуток пригорел.

- Кем ты стала, прекрасная богиня, которой подчинялось само время? Вокруг которой, покорная ее воле, стелилась вода? Той, которой поклонялись все талантливые люди страны? – начала она. – Неужели оно того стоило? Ты навлекла на всех…

Жирненькая почищенная рыбеха скользнула в таз с чистой водой.

- Биша, есть хочешь? – просто спросила Бентэн, перебивая Бишамон.

Та озадаченно моргнула. В углу с пригоревшим рисом хихикнула Ямауба.

- При чем тут…

- Проходи, помоги. Придержи вот тут… Ага! Так! Все никак не дается, скользкая…

Пока Бишамон, богиня порядка, в шоке держала рыбий хвост, Бентэн ловко почистила последнего пескаря.

- Все! Ямаша, готово!

Отряхнув руки от чешуи, Бентэн тут же припахала совсем растерявшуюся Бишамон жарить ужин.

Совсем скоро все трое сидели за столом и с огромадным удовольствием ужинали. Ямауба ела сразу двумя ртами горелый рис, Бентэн с удовольствием грызла хрустящие рыбные плавники. Бишамон, ковыряясь в рыбе, выбирала хаси (японские палочки для еды) мелкие косточки. Ей теперь тоже часто хотелось есть, как обычному человеку.

За ужином смеркалось.

В кастрюльку с остатками пригоревшего риса плеснуло водой. Уютно зашипел очаг.

- Чаю рисового попьем, - довольно щурясь, сказала Ямауба.

Бишамон и от чая отказываться не стала. Сидела, подвернув под себя ноги, тоненькими пальчиками держала щербатую чашку. И все никак не могла начать серьезный разговор, с которым пожаловала в дом горной ведьмы.

А поговорить было о чем.

Глава 5

- Великий бог Дзюродзин и великий бог Фукурокудзю не лишились божественной благодати целиком, как и великий бог Дайкоку, - сказала Бишамон.

- У Идзанами дрогнула рука? – спросила Бентэн, покачивая в пальцах свою чашку с рисовым чаем.

- Нет, там другое… Они взяли силы, которые предназначались другому богу.

- Дзашину, - кивнула умная Ямауба, быстренько прикидывая перспективы. Они были так себе.

- А ты чего? Не взяла? Или не дали?

Бишамон недовольно посмотрела на наглую горную ведьму, вздернула гордый подбородок и отчеканила:

- Я – богиня порядка. Я не опущусь до того, чтобы брать чужое.

- Ой, правда, что ли? – умилилась Ямауба. – А Камияму кто собирался к рукам прибрать? Хикаре Ямамото?

- А кто это? – спросила Бэнтен.

- Никто. Присказка такая, - пояснила Ямауба и ехидно ухмыльнулась прямо в лицо Бишамон. – Отвечать будем или как?

Бишамон вдруг встала и поклонилась, низко склонив гордую спину. Традиционный покаянный поклон от бывшей богини был большой неожиданностью.

- Ладно, ладно, - проворчала Ямауба, которой даже как-то неловко стало. И Бентэн отвела взгляд: не привыкла, чтобы Бишамон кланялась. Не в ее это стиле. Богиня порядка по определению всегда права.

- Дзюродзин, Фукурокудзю и Дайкоку не изменили своих планов. Они по-прежнему хотят завладеть Камиямой, и теперь даже больше, чем когда-либо. Священная гора богов и люди, что живут в ее тени, станут средством по обретению новых истинных божественных сил. Бывшие боги с помощью тенгу уже собираются строить новые храмы в свою честь, - сказала Бишамон. А потом тихо добавила:

- Они изменились… Чужая сила уже начала разъедать их суть и заражать их скверной. Они жаждут лишь власти, а не порядка. Набравшись сил, они будут своими руками уничтожать местных богов и ёкаев, чтобы править безраздельно. И тенгу им в этом помогут. Они дали клятву верности.

В избе Ямаубы повисло молчание, и даже огонь в очаге задумчиво притух.

- Перед цунами

Море особенно нежно

Ласкает наш взор, - пропела Бентэн, наиграв себе на биве.

Ямауба глядела на догорающие угли. Она думала о Мари-онне, о Дзашине, силу которого захапали себе бывшие боги счастья, о родной Камияме, которой снова грозит опасность. К каким богам обратиться за помощью? Кто сможет совладать с силой скверны, которая поражает бывших богов счастья?

Скверна может поражать отступников и проклятых ёкаев. Она заполняет суть бывшего божества и медленно пожирает ее, даря взамен огромную мощь. Самые сильные ёкаи именно из проклятых, и их усмиряли еще первые боги. Хоронили тех, кто отдал скверне свою суть, на дне океана или в жерле вулкана. Чтобы запечатать скверну, нужно иметь много сил. Такие силы мало у кого есть.

Если бывшие боги счастья начали скверной наполняться, то ничего хорошего не ждет ни их, ни Камияму. Еще тенгу эти бестолковые… Решили, пернатые скудоумники, присягнуть на верность бывшим богам. И как с этим всем справиться? У кого защиты просить? До кого из первых богов можно докричаться?

- Пора мне, - тихо сказала Бишамон. Зашелестел шелк ее кимоно.

- Куда пойдешь? – спросила Ямауба, отвлекаясь от тяжких мыслей.

- Искать себе место, - помолчав, ответила Бишамон.

Ямауба тяжело вздохнула. Хотела было два языка сразу прикусить, да не успела. Все-таки доброе сердце у горной ведьмы, правда, где-то глубоко-глубоко. Только у кикиморы до него достучаться и получилось.

- Считай, уже нашла. Сейчас футон принесу. Он сгнил чуток, но это ничего, соломы там положишь, травы какой, - сказала добрая Ямауба, и, кряхтя, полезла куда-то в угол. Два раза влетела в паутину и чуть не поскользнулась на рыбьей чешуе, отчего стала еще добрее.

- Грибы со стен не соскабливать, если не голодная, плесень на полу не трогать, мох меж половицами не рвать, он для тепла, - продолжала она, старательно расстилая на полу жуткую тряпку, которая менее всего походила на футон. Ямауба аж сразу два языка от усердия высунула. Старается. То тут поправит, то там, чтобы меньше дырок было видно.

- Нет-нет, я прилягу вот там, на травке у ручья, отсюда подальше, - вежливо начала было Бишамон, с ужасом разглядывая результат гостеприимства горной ведьмы, но Ямауба на нее цыкнула:

- А ну в постель, и чтоб ни звука. Время позднее, нечего шляться. Думаешь, тебя тенгу еще не ищут? Ищут. Сама хочешь скверной заболеть? Не хочешь? Вот и спи давай.

И Ямауба с ворчаниями и причитаниями полезла в свой угол под тихие смешки уютно устроившейся рядом с очагом Бентэн.

…Бишамон не спалось.

«И за каким каукегэном я сюда пришла, а? Была бы почетным гостем Дайтенгу, пила бы сейчас сливовое вино, лежала бы на мягком футоне», - думала она, ощущая, как шляются по ее ногам нахальные мыши.

…Чуть солнце позолотило верхушку горы Камияма, Бишамон уже, засучив рукава, таскала воду из ручья и дергала прутья для метелки. Ей, бывшей богине порядка, в ее новом жилище хотелось чистоты и уюта.

Ямауба довольно переглянулась с Бентэн. Вопрос с уборкой был на какое-то время решен.

Глава 6

А на Благовещенских болотах медленно текли один за другим тоскливые дни. Осень и тут позолотила березки, выкрасила болота в рыжину.

Кикимора всегда осень любила за красоту и за уют. И еще за дожди на болотах и за замирающие токи земли. Всё готовилось спать, и осенью ее душа успокаивалась, замирала на миг в блаженстве, чтобы ухнуть потом в зимнюю черноту с ее бесконечными ночами, в которые так трудно было верить в новую весну.

Но эта осень у нее не задалась. Сердце точила тоска, и от нее не было никакого спасения. Верная Ягуша тщетно пыталась развеять грусть подруги.

Кикимора поначалу дневала и ночевала у капища Мокоши, молила… сама не знала, о чем. Ее истосковавшаяся душа рвалась к Дзашину. Но Мокошь молчала. Изредка только навевала сны, в которых укутывала кикимору большими белыми крыльями. Но эти сны не дарили облегчения.

Каукегэн, чутко настроенный на свою хозяйку, тоже грустил. Частенько их можно было увидеть на крылечке: кикимора сидела, завернувшись в вязаный плед, а каукегэн дремал, положив лохматую башку ей на колени.

Полоз совсем с катушек слетел: неведомым каким-то образом взял и запечатал свою (ну, как он считал) кикимору в болотах, чуял, что она и уйти может. Кикимора это почуяла, когда в первый раз решила с болот пойти на дальнее капище. Только вбок отошла, а силы как в бездонный колодец ухнули. Пришлось возвращаться. Кикимора сразу поняла, кому такой чести обязана, но делать ничего не делала. Изредка, когда слуги Золотого Полоза докапывали кикимору и вились кодлами у ее порога, она показывала им всякие неприличные жесты. Если совсем допекали, то спускала на них умницу Хэбу, которая была, оказывается, жутко ядовитая - настолько, что могла кошмарить других змей как здрасьте.

Но это случалось очень редко. Кикимора осунулась, стала печальной. Огоньки в глазах притухли, и сами глаза помутнели, опухли. Даже волосы потускнели и теперь тяжело лежали на плечах, не заплетенные в косы.

- Так, надоело! – в один прекрасный день пыхнула Ягуша. – Вставай давай. Ко мне домой – шагом марш!

- Зачем? – вяло спросила кикимора.

- Пойдешь по снам погуляешь. Может, найдешь там Шиночку своего.

Кикимора недоверчиво поглядела на Ягу.

- Ты мне раньше никогда не разрешала.

- А теперь разрешаю.

«Гулять по снам» было непросто. Некротический дар Ягуши вырывал часть духа и отправлял его шариться по междумирью. Это было тяжело и для проводника, и для самого духа. Яга тратила силы, кикимора же в это время могла истощиться и заблудиться в чужих снах.

После того, как Марьяна своего мужа потеряла, она изо всех сил рвалась в сны, чтобы там хоть на миг забыться и найти его облик в миллиардах других. Но Ягуша не давала. Знала, что кикимора не вернется.

А сейчас наоборот. Если ей не дать хоть крошечный шанс любимого увидеть, зачахнет от тоски.

И правда. Кикимора аж румянцем налилась, и в глазах снова золото засияло.

- Ягуша, я твоя должница! – крикнула она и повисла на Ягушиной шее, в щеки ее как давай расцеловывать. Каукегэн тоже в стороне не остался: ощутил духовных подъем своей хозяйки. На Ягу прыгает, в подбородок ее лижет.

- Ты моя хорошая! – поцелуй и сразу же от собаченьки – лизь.

- Ты моя пригожая! – и еще один поцелуй, и еще один собачий язык на скуле.

- Марька, отстань, прокляну, - хохотнула Ягуша, отрывая от себя радостную кикимору и шлепая каукегэна по круглой башке. – Собирайся.

- Так я готова.

- Такая ему и явишься? Расхристанная вся? Опухшая? Хоть губенки подкрась, страх смотреть.

Кикимора на это только рукой махнула и в нетерпении постучала ладошкой по перилам.

- Пошли уже, а?

Яга на это только вздохнула. Ох уж ей эта любовь!

***

Ничего с первого раза не получилось.

- Сплошная бель перед глазами стоит, как будто кто-то пуха в эфир набросал, - сказала Яга, поглаживая ритуальный череп. У нее уже в третий раз не срабатывал как надо ее некротический дар. В первый раз кикимору вынесло через минуту, та даже уснуть толком не успела. Во второй раз – через три минуты. В третий раз попроще стало, но белые перья кружили перед Ягой, сбивали ее с пути.

- Давай еще разок, - уговаривала кикимора, а сама уже устала вся. Непросто между мирами ходить, между сном и явью желанное искать, дорожку между немертвых и неживых прокладывать. Ритуальные черепа трескались. Веревка, которой связывались сноходец и проводник, истлевала в пальцах.

- Последний раз на сегодня, - вздохнула Ягуша и подожгла особые травы. Закурился дымок, медленно, будто нехотя зажглись глазницы черепов, и кикимора снова ухнула в туманную хмарь.

«К Дзашину! Дорогу к нему!» - взмолилась она.

Заволокло все вокруг туманом, и в нем снова ненавистное белое крыло мелькнуло. «Мать моя Мокошь, не мешай, позволь хоть разочек увидеть!» - крикнула кикимора, но крыло снова застило ей взгляд, ударило по лицу. Мол, иди прочь.

Кикимора как очнулась, аж заплакала. Сидит на Ягушиной лавке, ладошками лицо закрыла, маленькие плечи только подрагивают.

Расстроенная Яга кикимору по голове погладила, успокоила как могла.

- Завтра еще попробуем.

Но и назавтра ничего не вышло. И послезавтра тоже.

На третий день кикимора совсем в уныние впала. Тотошка ходил вокруг нее кругами, поскуливал, тыкался круглым лбом в колени, ворчал. Для Яги ритуалы тоже даром не проходили. Ее покровительница – языческая богиня Марена – не откликалась на зов, оттого и Мокошь им могла мешать.

Духовная сила Яги истощилась, даже возле избы на курьих ногах притухли некротические огоньки.

- Марька, последний раз. Потом уйду на капище к Марене, восстанавливаться надо, а то сгину, - в конце третьего дня устало сказала Яга.

Кикимора с трудом повернула голову, едва кивнула. Ей тоже непросто было.

Снова лениво закурился травяной дымок и пыхнули глазницы ритуальных черепов.

Изо всех своих маленьких сил кикимора рванулась сквозь хмарь снов, и снова крылья проклятые. Белоснежные, лебединые – все бьют и бьют по лицу с размаху, не дают увидеть дорогу.

- К Дзашину! – упрямо шептала кикимора, а сама понимала, что ничегошеньки у нее не получится. И вдруг что-то красное, острое мелькнуло перед глазами. Мелькнуло – и тут в белое крыло впилось. А за ним еще одно, и еще, и еще. Красные острые росчерки летели один за одним и врезались в крылья. «Дзюбокко!» - ошпарила кикимору догадка. И правда – красные листья с острыми гранями, как на Дзюбокко.

Белые крылья возмущенно забились, стряхивая с себя острые колючки, отвлеклись от кикиморы. И та, недолго думая, скользнула на появившуюся из тумана дорожку.

«Ну наконец-то», - облегченно выдохнула Ягуша и устало прикрыла глаза. Некротический свет загорелся ровно, белый пух пропал из эфира. Это значило, что часть духа кикиморы уже идет по нужной тропе.

Глава 7.

Дзашин тосковал, и его тоска была огромнее бездны богини Идзанами. Когда Мари-онна исчезла, а за ней вытянуло каукегэна, он ждал, что и его тоже… Но время шло, и ничего не менялось.

Молодая поросль Дзюбокко начала чахнуть и бледнеть. Чудище Сакура застыла в зловонном тумане, и по ее лицу медленно катились ядовитые слезы. Другие чудища бездны, прикипевшие к кикиморе, тоже скорбели.

Атмосфера тут была так себе.

Дзашин часами сидел неподвижно на крылечке сколоченного из бог весть чего домика. Он оброс колючей щетиной. Черные волосы отросли до лопаток, и Дзашин, даже не отдавая себе отчета в том, что делает, подвязывал их ее белой косынкой.

Кикимора была повсюду и нигде. Казалось, сама бездна переняла от нее ее дух и тосковала вместе с Дзашином. Иногда мелькали вдруг в отдалении золотые огоньки: это бездна создавала миражи. Порой тянуло травяным запахом сладкой медуницы и таволги. Иногда бездна шептала ее голосом, звала, и Дзашин бросался на этот голос, чтобы убедиться в очередном мираже своими глазами. Оградки, которые кикимора сама поставила для поросли Дзюбокко, оплелись черными лианами, и на них вспухали колючие бутоны. Когда они раскроются, их ядовитые споры будут вызывать видения. Может, хоть тогда станет чуть легче.

Сердце Дзашина замерло, закаменело: оно больше уже не могло болеть. Тоска поглотила его целиком и совсем скоро принялась бы высасывать его душу, чтобы превратить его в еще одну «Сакуру».

***

Она увидела его сверху и чуть сбоку. Он сидел к ней спиной – весь какой-то одичалый, неприкаянный. Его длинные волосы, подвязанные ее белой косынкой, тяжелым хвостом лежали на спине. Он облокотился на свою катану, которая до половины ушла в гнилую землю бездны. Видимо, он сидел так уже давно.

- Шиночка, - шепнула она, но он не повернулся. Дрогнуло только совсем немного его плечо.

- Дзашин, - позвала она снова, и только тогда он повернул в ее сторону голову.

Кикимору в самое сердце поразил его взгляд: воспаленный, ищущий, бесконечно тоскующий. Глаза цвета черных спелых вишен тускло блеснули на мгновение и погасли снова.

- Убирайся. Ты – только видение, - сказал он и снова облокотился на свою катану.

- Нет же! Нет! – крикнула она и подплыла в мареве бездны к нему ближе, коснулась плеча.

Он порывисто вскочил вдруг, и катана со звоном отлетела в сторону. Больные воспаленные глаза его голодно глядели на кикимору, скользили по ее лицу.

- Я пришла из снов, ненадолго, - прошептала она и замолчала, разглядывая любимое лицо, по которому она так сильно скучала.

Как-то совсем внезапно кикимора увидела вдруг и себя, и его со стороны. Истязающие себя, погрузившиеся в тоску, которая высасывает саму их суть, они были похожи на полумертвых духов, которые сами себя принесли в жертву неведомо чему. Теперь это их реальность? Такова будет теперь их жизнь, вернее, ее жалкий остаток?

Они будут существовать ради того, чтобы видеться бесплотными и слабыми раз в какой-то мучительный отрезок времени? Мучать Ягу тяжелым некротическим ритуалом каждый раз, когда им будет нужно?

Что-то со звоном щелкнуло у кикиморы в голове, и она растянула губы в веселой улыбке. Глаза ее сами собой налились золотыми огоньками.

«Ого! - удивленно подумала Ягуша, увидев, как пыхнули силой нити некротического заклинания. – А Марька-то, видать, встретилась с Шиночкой!»

Кикимора погладила Дзашина по колючей щеке, и он не выдержал, обнял ее осторожно, прижал к себе бережно, как маленького ребеночка.

- А ну-ка, не хандрить мне тут! – сказала она, греясь в его объятьях. – Нам тосковать нельзя, потому что мы друг у друга навсегда теперь есть, ясно тебе? И мы обязательно будем вместе. Подумай, ну какие наши годы? Так что давай-ка, устаивайся тут поудобнее, достраивай домик, за детками Дзюбокко ухаживай. Придется нам чуток поодаль друг от друга пожить, но это же не повод так себя тоской изводить.

И Дзашин кивнул, признавая правоту кикиморы.

- Если мы от тоски оба зачахнем, как мы будем друг друга любить, ну сам подумай, - привела последний, убийственный аргумент кикимора.

Дзашин вдруг улыбнулся куда-то кикиморе в висок, поцеловал светлую прядь ее волос.

И что-то вдруг изменилось. Дрогнула бездна, качнулась молодая поросль Дзюбокко. Довольно заурчала чудовище Сакура, перестали из ее восьми глаз капать ядовитые слезы.

Где-то в подземном царстве стало отчего-то вдруг очень тревожно на душе у богини Идзанами.

- Хорошо, моя окиниири, - шепнул он, - я не буду убивать себя тоской.

Недолго они грелись в объятьях друг друга – потянуло вдруг силой за конец веревки, которая была кикиморе на запястье намотана. Это Ягуша кикимору обратно тянула, значит, время вышло.

- Мы обязательно будем вместе, Шиночка, мы найдем способ, - улыбаясь, сказала кикимора, и поцеловала его в уголок губ. – А ты пока повеселись тут без меня.

И она истаяла, махнув рукой на прощание.

Дзашин на всякий случай покосился на черные колючие бутоны: мало ли, может, распустились ядовитые цветы бездны, и его приглючило. Но нет.

Значит, она действительно к нему приходила!

И Дзашин, не сдержав чувств, снова улыбнулся. Коснулся пальцами места на губах, куда она его поцеловала, ощутил знакомый запах горчащих трав и счастливо выдохнул.

Где-то глубоко под ним мучительно больно дрогнула бездна. Такая чистая радость причиняла ей жуткие страдания.

И что еще важнее – разрушала ее изнутри.

У Идзанами действительно был повод немного потревожиться.

Глава 8

Кикимора как вернулась, Ягушу в объятиях до хруста сжала, расцеловала всю.

- Ну и слава Марене, - сказала Яга и устало потерла лоб. А потом вдруг – раз! – набок завалилась и на пол сползла.

Кикимора переполошилась тут же: уложила Ягу в постель, чаю укрепляющего заварила, укрыла лоскутным одеялом, подушку под спину подоткнула. И откуда только силы взялись? Ей-то тоже в последние деньки несладко приходилось. Бледная, растрепанная, зато глаза так и сверкают! Носится, как молодой лешак по дубраве.

- Спи, хорошая моя, отдыхай, - прошептала кикимора, прибирая на места черепа с погасшими глазницами.

Яга что-то проворчала в ответ и отрубилась: тяжело далось ей кикимору в межмирье провожать, особенно когда этому противилась сама богиня Мокошь.

Кикимора у Яги в избе осталась, чтобы подругу подлечить. Да и Шарика тоже потрепало: он, когда кикимора в межмирье ушла, Яге помогал, силой делился, оттого сейчас весь осунулся, даже в размерах меньше стал. Если не приглядываться, то со стороны и сильно издалека - ну чисто побитая дворняга.

Кикимора не покладала рук, и все у нее ладилось, работа так и горела. Она Ягушу и Тузика за три дня вытянула, на ноги поставила, и даже силами напитала: у самой-то вдруг откуда ни возьмись взялись, да так много!

- Духовный подъем, - смеялась кикимора, и от ее смеха распускались на болотах белые кувшинки, хотя им уже был не сезон.

Кикимора собиралась сразу же после праздника богини-матери Мокоши отправляться в прекрасную страну Японию. Осталось только придумать, как от Полоза избавиться и Мокошь умилостивить.

Жаль только, что Полоз тоже свои планы имел.

***

Капище богини-матери Мокоши увилось дикой белой повиликой. Девичий виноград тут наливался багровым алым цветом, и казалось, что вся поляна перед старым идолом украшена специально – алым и белым. Цветами чистоты и жизни. Воздух тут был особенным, пах таволгой и прелыми листьями, и туманы, поднимающиеся по утрам в низине, плыли по земле ароматными облаками.

Сам идол Мокоши был черным от времени, но целым. Пристанище духа богини не разрушалось, пока она сама приходила в деревянную фигуру, чтобы умилостивиться своими детьми. В последнее время Мокошь сюда зачастила, оттого-то и стало тут по-особенному, как всегда бывает в местах, куда боги ходят. У мшистого основания черного идола отросли, несмотря на несезон, свежие побеги молодой поросли. Они и зимой тут будут наливаться соком, если богиня-мать не оставит свое временное пристанище.

В последнее время у капища Мокоши день и ночь вились змеи. Они не прислушивались к холодным токам земли, не отправлялись зимовать в узких норах. Они клубились на старом капище кишмя, ожидая своего господина, который в последнее время сюда зачастил.

И все чаще и чаще снисходила до златоглазого юноши богиня, явно ему благоволя. В последние дни перед праздником богини-матери Полоз с капища почти не уходил. Торчал возле идола, что-то ему рьяно, горячечно доказывал, просил, умолял даже. Ягушин ворон, который за Полозом приглядывал, возвращался к своей хозяйке с тревожными новостями.

- Молил, значит, уговаривал, - кривилась Яга. У нее было дурное предчувствие.

Марьянка же никаких дурных предчувствий не имела. Порхала, как бабочка, все вокруг своим сиянием озаряла. От тоски и следа не осталось. Больше не сидела кикимора долгими осенними ночами на крылечке, не держала в руках чашку с брусничной водой, в которую катились горькие слезы. Разогнала змеюк с порога, все вокруг мятным крепким отваром обрызгала: не любят змеюки резкие запахи.

- А ну, вон, вон! – звонко кричала она, разгоняя змей метлой – той самой, которой ее Ягуша по возвращении отлупцевала.

А еще кикимора гулять-бродить вокруг своих болот начала, и всегда с Тузиком. Иногда уходила чуть дальше от дома, чтобы проверить, где ее сила начинает таять. Там и поняла, что опять без Мокоши не обошлось.

Богиня-мать ее к собственным болотам привязала. Мол, захочешь уйти – скатертью дорожка, только сил своих колдовских лишишься, станешь слабой, как болотная коряга. Кикимора, может, и пошла бы на такое, но Шаря, радостно скалящий зубы на лесных лисиц, тогда бы пострадал. Он-то ее темной аурой подпитывается. На такое кикимора была несогласная.

Да и вообще крепко обиделась кикимора на мать-Мокошь.

Даже на капище к ней снова пришла, чтобы Мокошь дозваться для ответа – за что та с ней так?

Кикимора оглядела цветущую поляну, украшенный и умасленный дарами идол, распухший от божественных сил, на змеюк, которые роились в черной жирной земле сотнями. И на Полозову спину поглядела, которая у идола полусогнутая стояла.

Полоз ее тогда почуял, оглянулся, золотыми глазами по чащобе повел. Заметил, подобрался весь: ни дать ни взять – змея перед броском.

- Марьяна, - и позвал еще ласково так, нежно. Золотые глаза так и полыхают, и сладкий запах трав голову кружит, кружит…

Кикимора в руки себя взяла, плюнула и ушла, спиной ощущая недовольство богини и горячий взгляд Полоза.

Спелись! Чем, интересно, Полоз Мокошь уважил? Богам нужна жертва. И вера. Неужто ты, Полозушка, что-то ценное Мокоши отдал? С твоей-то любовью к себе, золотому и драгоценному? Ох, не верится.

Кикимора домой пришла задумчивая.

А там ее уже Яга ждала, чтобы опасениями поделиться.

- Он с богиней сговорился, Марьяна, не уйдешь ты с болот.

Здоровенный черный ворон, который на плече у Яги сидел, подтверждающе каркнул. Мол, сам, своими глазами вороньими видел.

- Ты, Марьянка, и сама поняла уже. Он, гад ползучий, поддержкой Мокоши заручился по самый хвост. Думаешь, он сам тебя в болотах запечатал, чтобы ты далеко уйти не смогла? Э, нет, силенок бы не хватило. Тут божественная рука замешана. Полозик наш сейчас с Мокошью торгуется, последний зуб даю, что за тебя.

- Знаю, Ягуша, знаю. Тоже видела, - задумчиво сказала кикимора.

- И чего теперь?

- Праздника матери-Мокоши дождусь. Она сама к кострам явится, вот с ней и побеседую без Полозовых ушей. И еще узнать надо, чем так Полоз ее умилостивил. Может, получится ставку перебить.

- Узнаем, - сказала Яга, погладив своего ворона-шпиона под клювом.

- Узнаем, госпожа, - поддакнул Шарик и расстелился сереньким туманом по полу.

Глава 9

Праздник матери-Мокоши – праздник особый. Богиня плодородия, домашнего очага и брака, богиня, связанная водой и землей, покровительница подземных источников и колодцев в последний светлый день холодной осени являлась своим детям и праздновала вместе с ними. Она в этот день дарила свое благословение, сама плясала у костров гусиными своими лапами, принимала дары.

Вся нечисть лесная богиню-мать чествовала, делилась с ней своей силой и иную силу от нее получала. Перед тем, как утихнут на зиму токи земли, напитывала Мокошь эти земли своим благословением.

К этому празднику готовились особенно тщательно. Собирали шишки, хворост, чтобы до самого утра жечь костры. Наряжались ярко, песни вспоминали, шутки-прибаутки. Стол праздничный готовили, где всего было вдосталь на любой вкус, выносили чарочки крепленные, по особым рецептам настоянные. А главное – делали из лапника шатры, перевязывали их алыми и белыми лентами, чтобы сразу свадебки сыграть, если вдруг кому захочется. В ночь, когда Мокошь благословляла двоих, совершались браки до конца жизни. Скреплялись огнем, светом, осенним холодом, родниковой водой, окровавленными лебедиными перьями.

Кикимора, готовясь к празднику Мокоши, всегда говорила, что ей птичку жалко, а Ягуша только посмеивалась, выдирая белый пух и обмакивая его в кровь. Ничего не поделаешь, у богов вкусы порой довольно специфические.

Яга праздник этот очень любила. Она не сказать, чтоб замуж хотела, но покутить всегда была готова. А праздник Мокоши – действо веселое.

У Ягушиной богини-покровительницы Марены тоже праздник был, но туда особо не приходил никто. Ягуша да Марьянка на капище к Марене ходили, уваживали божество как полагается, но песен и плясок не проводили. Попробовали как-то, так Марена как явилась, так все веселье и скукожилось. А как ему не скукожиться, если у языческой богини смерти свои представления о веселье? Нет, ну Ягуше с ее специфическими вкусами еще более-менее было, а остальные погрустнели как-то.

А вот в день праздника Мокоши веселье достигало грандиозных размахов. Все болота от края до края наполнялись гомоном, смехом и пением.

Кикимора к празднику готовилась с самого утра. Сарафан красный с закромов достала, бусы, вышитый платок на плечи, узенький венец на голову, ладные лапотки. Крем сварила из молодильных яблочек, кондиционер для волос из бузины и мыльного корня, кожу маслом лимонника натерла и вся сразу засияла. В золотые косы вплела белые и красные ленты. Умничка Хэба ловко скользнула в прядку волос, прикидываясь ленточкой – не отличить.

Шарику тоже досталось красоты. Его искупали, причесали, заплели челочку и тоже перевили яркими лентами. Ягуша, это увидев, вздрогнула, и кикимора ленточки сняла: ни к чему народ пугать, а Тузик у нее и без украшений самый красивый собака на свете.

Сама Яга тоже была хороша. Статная, высокая, в черно-красном сарафане с черепушками по подолу. Длинные черные волосы в гладкую косу уложены и лентами перевиты, острые ноготки красным поблескивают, черные глаза умело подведены, а белая кожа будто изнутри светится. Яга тоже знала толк в косметических средствах.

- Готова, Марька? – звонким голосом спросила она, толкая калитку.

- Нет еще! – крикнула в ответ кикимора. – Ты зайди, вместе доготовимся.

Яга хмыкнула, в дом зашла. Знала она, что значит это «вместе доготовимся».

И правда. На столе уже сладкая клюковка стояла, в чарочки налитая. Кикимора как раз заканчивала закуску нарезать.

- Вот за это я тебя, Марька, и люблю, - захохотала Яга и опрокинула свою чарочку. Шарик уже втихорца лакнул из бутылки и теперь тоже был веселый и ко всему готовый.

- Еще по одной, Ягуша, - сказала кикимора, и на ее щеках расцвел нежный румянец.

На праздник к Мокоши две красавицы и одна собака шли уже хорошо готовые.

- Для смелости, - сказала кикимора и прищурилась на осеннее небо, которое начало темнеть. В черной глубине болот уже искрились костры. Заунывно тянули песню русалки, но это ненадолго. Совсем скоро они распоются, и будет тогда и смех, и визг, и петься будут разудалые старые песни, с которыми много веков назад отдыхал славянский народ.

Болотные тропинки сияли неровными огнями, подсвечивая путь. Лес с двух стороны смыкался черными стенами. Прохладный осенний ветер касался разгоряченных лиц двух красавиц и одной довольной почти собачачьей морды.

Яга и кикимора шли по тропе, и все вокруг них двигалось, ширилось, дышало, сияло золотом. Мелькали красные ленты, поздние осенние цветы, расцвечивали мир яркие искры костров. Возле них уже плясали босыми ногами, лапами и копытами. Уже начали касаться друг друга руки, уже начали теплеть сердца.

Бобик обалдело вертел башкой в разные стороны. Для него, приличного японского каукегэна, такой формат вечеринок был в новинку. Какая-то шальная русалка, прихлебнувшая ряскового настоя, сгребла каукегэна в охапку и звучно поцеловала в нос (ну или что там у каукегэнов вместо него).

- Ты такая хорошая собака! Кто такая хорошая собака? Давай я тебе почешу пузико! А, где пузико, где? – бузила русалка, тщетно пытаясь уложить каукегэна на спинку и почесать ему пузо.

- Бяка ты! Плохая собака! – обиженно сказала в итоге русалка, но все равно еще раз поцеловала Бобика в нос и отбыла по своим русальим делам.

- Это еще ничего и не началось толком, - утешила его Яга и снова захохотала, поглядев на растерянную каукегэнью морду.

Кикимора хихикнула.

- Тотоша, и правда. Не бойся, веселись, дружок.

Тузик покосился на русалочий разгул и прижался поближе к кикиморе.

А веселье набирало обороты.

Подтянулись из леса лешаки и мавки, затолпились по краям поляны Мокоши гости из других угодий. Черный идол, возвышающийся над капищем, вытянулся, выбросила мертвая древесина вверх гибкие ветви, набирающие на глазах сок и распухающие от почек. На протяжении всей ночи идол Мокоши будет зацветать белым шиповником. Ближе к середине долгой ночи белые ароматные лепестки опадут, превратятся в гладкие круглые плоды, которые начнут набирать цвет. А на рассвете крепкие рыжие шиповниковые плоды уже тронутся морозцем, станут сладкими, яркими. За даром богини-матери Мокоши приходили все обитатели угодий. Священная ягода давала всем им силы пережить зиму.

Кикимору закружило изобилие знакомых лиц. Она здоровалась, кланялась, поздравляла; равно здоровались, кланялись и поздравляли ее. Сутолока, шум, гам, пение, сверкающие костры, выхватывающее из темноты мелочи и детали: то жемчужную нить на русалочьей шее, то острый клык в чьей-то хохочущей пасти, то яркий осенний цветок в волосах.

Куда-то делась Яга. Видимо, веселье унесло ее на одну из полян, где мельтешили костровые духи. Каукегэн тоже расслабился: русалки кого хочешь заболтают и увлекут в свои цепкие лапки. Но о нем кикимора не переживала. Ничего плохого они ее каукегэну не сделают. Да и сам он, если надоест, превратится в туманное облако, и только его и видели.

Кикимора же во власть праздника отдаваться не спешила. Она ждала, когда явится Мокошь, оттого не хохотала с русалками под рясочью настойку, не прыгала с Ягушей через костер.

Она спряталась в тени, облокотилась на ствол старого дуба, откуда открывался хороший вид на полянку Мокоши, и собралась ждать.

Тут, в небольшом отдалении от веселящихся, было спокойно. Вот бы сюда Дзашина… Кикимора задумалась, увлеклась мыслями. Даже не заметила, что теперь она не одна.

Глава 10

- Здравствуй, Марьяна, - услышала кикимора за спиной бархатный голос. Развернулась, наклонила гордую голову.

- Здравствуй, Полоз.

Его глаза подсвечивались золотом в темноте, змеиный зрачок в такт дыханию сужался и разжимался, пульсировал. На острых скулах плясали отблески огня, и он был сейчас очень красив, этот златоглазый мужчина. Красивее, чем обычно.

- Упрямая моя, - ласково шепнул Полоз, любовно оглядывая стройную фигурку кикиморы, облаченную в нарядный сарафан.

- Не твоя, Полоз, - устало сказала она, - отстань, а? Всю душу вымотал.

- Я же душу твою и успокою, - сказал он, придвигаясь ближе.

- Не трогай, - предупредила кикимора, выпуская из глаз злые, колючие огни.

Но он не слушал. Подался к ней, сгреб в охапку, впился горьким поцелуем в вырывающиеся губы и вдруг прикусил их, выпуская в ее травяную кровь свой яд.

- Гадина! – изумленно охнула кикимора. Вот этого она не ожидала. Чтобы Полоз свой драгоценный яд на нее потратил… Уму непостижимо. А потом отравленное сознание начало дурманится.

- Тише, Марьяночка моя, тише, - прошептал Полоз, подхватывая на руки ослабевшую кикимору, которая пьяно от яда пыталась ткнуть его кулаком в глаз.

А потом она вдруг успокоилась. Уютно устроилась в Полозовых объятиях. Прояснели зеленые глаза, стали яркими, без тоскливой поволоки в них.

- Моя хорошая, - шептал Полоз, исступленно гладя теперь уже почти свое сокровище, доверчиво пригревшееся в его руках.

Она подняла голову, прислушиваясь к его шепоту, сама потянулась к его губам, дернула ворот рубашки. Белая рубашка, с красной вышивкой по краю.

- Почему рубашка не черная? Должна же быть черная… - удивленно сказала она, касаясь пальцами Полозовой шеи.

От воспоминаний о Дзашине осталась только эта деталь. Остальное стер змеиный яд.

Полоз не ответил ей. Он весь был какой-то горячечный, импульсивный, резкий. Его движения были хаотичными, руки и не знали уже, что первым погладить, заласкать: то ли ее шейку в крупных алых бусах, то ли запустить руку в светлые, пахнущие сладкими травами волосы, то ли коснуться ее губ, стирая капельку отравленной крови после его укуса.

А она была какая-то вся неуверенная, ошеломленная, но поддавалась, поддавалась силе яда! И правда, яд, подправленный божественной силой Мокоши, действовал.

Кикимора коснулась Полозова лица, погладила острую скулу, и опять в ее душе всколыхнулось ощущение неправильности, какого-то несоответствия. Но долго задумывать ей не позволили.

- Пойдем, Марьяна, тут недалеко. Нам надо… Я тебя отнесу.

И он пошел вперед, все дальше от веселого праздника, в темноту древнего леса. Он все так же крепко прижимал к себе кикимору, наслаждаясь ее близостью и покорностью.

А у кикиморы в голове шумело все сильнее и сильнее. Полозов яд кипел в крови, наполняя ее чем-то легким, безрассудным, диковатым. Ей хотелось и толкнуть Полоза на лапник, теряясь в жаре его рук, и остаться вот так, нежно укутавшись в его объятия. Хотелось прыгать через костры и смеяться, петь с русалками у воды, пить поднесенные лешаками стопочки. Или вовсе выпустить на весь лес своих колдовских огней и как следует почаровать.

- Пришли, Марьяна, - прошептал Полоз, по-прежнему не выпуская ее с рук.

Кикимора огляделась.

Новое капище богини-Мокоши было уютным, маленьким. Идол из светлого дерева, вырубленный рукой человека (как и должно быть, только где они тут человека взяли?), прижимал руки к выпуклому животу. На деревянном лице застыла улыбка. Распустившийся белый шиповник одуряюще пах нежной розой, и алые листья девичьего винограда разбавляли нежную белизну.

Вокруг идола мягким светом сияли огоньки – не такие, как у кикиморы, но тоже очень красивые.

Зеленые бутоны шиповника вдруг разом все полопались, вспухая цветками, и белые лепестки взвились в воздух. А потом вдруг налетели на кикимору, прячась в ее волосах, щекотно касаясь шеи.

Кикимора рассмеялась, легко спрыгнула с рук Полоза. Лепестки шиповника покрыли ее волосы нежным невестиным пологом, легли белым кружевом на подол платья.

- Какая же ты красивая, - прошептал Полоз, не отрывая от нее своих золотых глаз. Коснулся пальцами ее щеки, огладил скулу, - моя, Марьяна. Ты моя теперь.

Кикимора наклонила голову. Да. Его. Наверное.

Что-то царапнуло глубоко в душе, но яд уже проник так глубоко, что ничего почти от прежней кикиморы Марьяны и не осталось. Вместо вечного бунта – покорность, нежная женская мягкость. Вместо горячечной крови – ласковый покой.

Шлепнула по земле гусиная красная лапа. Шлепнула – и обратилась босой стопой. Появившаяся вдруг из идола девушка с золотыми косами хлопнула в ладоши, подняла лицо к небу и запела. Это была древняя свадебная песня, связывающая две души на веки вечные. Песня Мокоши, богини брака и плодородия.

У кикиморы закружилась голова, и Полоз тут же подхватил ее на руки, прижал к груди.

Сам собой вспыхнул перед ногами Мокоши костерок, затрещали горящие веточки. Блеск огня позолотил бока двух чаш: особенных чаш, обрядовых. Круг вокруг костра сделать, друг друга из чаш хмельным медом напоить, клятвы дать – и брак сбудется. А уж под приглядом самой Мокоши как ему не сбыться-то?

- Лада моя, - шепнул Полоз, прикладывая к губам одурманенной кикиморы чашу с напитком. В горло потек ароматный мед, и голова закружилась еще сильнее.

Слова клятв смешались, и было неясно, кто их говорил. Кикимора все время сбивалась на смех: ей сейчас все казалось смешным. И золотые кудри Полоза, и гусиные лапы Мокоши.

Смешно было еще, когда вдруг откуда ни возьмись появилась круглая Шарикова башка.

- Шаричка мой, - умилилась кикимора, потянув к нему руки, но вдруг каукегэн исчез: только заросли шиповника, раздавшегося вширь, теперь было видно.

Мокошь закончила петь песню. Любовно огладила рукой-крылом лицо кикиморы, взлохматила золотые кудри Полоза.

- Дай ему из чаши испить, закончить обряд венчальный нужно, - шепнула Мокошь, подавая кикиморе чашу с медом.

Та приняла дрогнувшей рукой, чуть не расплескала, но Полоз уберег – подхватил чашу, кикиморе вложил в ладони и своими руками придержал.

- А ну стой! Стой! – пронеслось вдруг раскатистое по лесу.

- Ягуша! – обрадовалась кикимора и заглянула пьяными-пьяными глазами в чашу. – А у меня тут налито!

Раз! - и всю ее выпила – Полоз и охнуть не успел.

Мало кто в один вечер и венчального меда испил, и Полозова яда попробовал. Кикимора совсем одурманенная стала.

Полоз ее на травку усадил, а дальше она только по сторонам смотрела и не соображала ничего. Хихикала только, когда за Полозом Яга гонялась с Тотошкой. И даже тогда хихикала, когда между ними настоящий поединок начался, с проклятиями и наговорами.

Видела еще кикимора Мару-Марену, богиню смерти, покровительницу Яги. Высокая, черноволосая, в венке из цветков бессмертника, в белом саванном платье, и глядела так строго. И все что-то Мокоши выговаривала, отчитывала ее, а Мокошь несогласно шипела, лебединую шею вытягивала вперед. И засыхали белые цветки шиповника, не обращались в рыжие гладкие плоды, а опадали мертвыми бутонами на землю. Кикиморе их так жалко стало, что она опавшие бутоны в подол набрала. Так с ними и сидела, перебирая мертвые цветки тоненькими пальцами, перепачканными в травяном соке.

Глава 11

В шею вдруг раз! – и кольнуло что-то, да еще и чувствительно так! Что-то быстрое, юркое впрыснуло густой болючий яд. Кикиморе такое не навредило бы: это же не яд полубога Полоза, улучшенный дурманными травами самой Мокоши (о чем кикимора догадалась сразу после укуса).

Кикимора недоуменно рукой провела по шее, и ей на кисть скользнула маленькая белая змейка.

Умная змейка высунула раздвоенный язычок и уставилась на кикимору изумрудными глазами – такими знакомыми! Посмотрела укоризненно и снова по руке скользнула в волосы.

- Хэба, - шепнула кикимора, вспомнив ее имя.

Священная змея Омононуси и яд имеет священный.

Память начала очищаться от дурмана Полозова яда. Вспомнились ей вдруг глаза бога Омононуси, такие же яркие, как у Хэбы, и прекрасная Ёрогумо, и их свадебка. И темные глаза вспомнились, почти без блеска, и острый край катаны, и прядь черных волос, пересекающая надвое любимое лицо.

Дурман отступил, и горечь – страшная горечь предательства – разлилась в сердце кикиморы.

- Да сгинула бы моя дочь! Сгинула бы в бездне иноземной богини! Я ее от страшной участи спасла, – шипела Мокошь.

- Спасти-то – спасла, а за ногу к себе привязала. Это ль дело? Ты сердцевину ее не видишь, а я вижу. Она на полсердца мертвая была, и теперь на полсердца не тут, не твоя! - выговаривала ей Марена.

- Моя! Моя!

Ветер от злых крыльев Мокоши охладил разгоряченное лицо.

Кикимора встала, и из подола попадали на землю увядшие бутоны шиповника. Глаза в землю опустила, поклонилась до земли, коснувшись пальцами холодной от росы травы.

Богини примолкли, взгляд на нее перевели.

- Марька! – заорала Яга, и Полоз к ней дернулся, но вдруг таким холодом повеяло от кикиморы, такие злые огни она из глаз выпустила, что все на своих местах остались стоять. Даже каукегэн почтительно замер. Оно и неудивительно: черная сила языческой нечисти, сила огромная, веками сложенная по крупинке, взмыла в воздух, осела в нем угрозой смерти.

Полоз скривился, схватился за голову. Ягуша изумленно вскинула брови: такой мощи она от своей подруги не ожидала, уже и позабыла о том, что такое есть кикимора по имени Марьяна. Это была не девица-красавица, которая любила на крылечке сидеть и на закат смотреть. Это была сама первобытная сила природы, осмыслившая саму себя и принявшая по желанию матери-Мокоши облик зеленоглазой девушки с пшеничными волосами до самой земли.

Кикимора заговорила, и голос ее был тихим, вибрирующим, как у лесной кошки, если бы ей вздумалось зарычать словами.

- Вовек не забуду, богиня-мать моя Мокошь, твоего благодеяния.

Мокошь повернулась к кикиморе, посмотрела на нее, отступила вдруг на шаг. Марена, богиня смерти, нахмурилась, но перебивать не стала.

- Вовек не забуду твоей подлости, супруг мой Золотой Полоз, и от брака нашего, ложью навязанного, отрекаюсь.

Закапала с еловых веток черная вода. В колдовских зеленых огнях появились темные отблески.

- Марьянка, не надо… - заговорила было Яга, но встретилась глазами с кикиморой и примолкла, только губы взволнованно кусать начала.

Кикимора снова к Мокоши повернулась, шагнула к ней, и тьма стала сильнее, страшнее. Земля под ногами стала вязкой, черной, как смола, и раскисла на глазах сгнившая трава.

- Вовек не забуду, как у твоего порога на капище лежала от слез и горя слепая и молила тебя о помощи, мать-богиня Мокошь. Уж сколько разочков, не упомнить. Ты мне, дочери своей отказала, а тому, кто мое сердце загубил, мою судьбу отдала. Вовек не забуду и посему отрекаюсь от твоих сил и твоей воли.

Мокошь взметнула белые крылья, неверяще вытянула шею. Прекрасное лицо ее искривилось, из глаз, ежесекундно меняющих цвет, потекли слезы. Они обращались в жемчужины и падали в вязкую черную грязь, навеки оставаясь в ней.

- Я спасала тебя! – закричала Мокошь, подаваясь к ней, спеша схватить за руку, обхватить белыми крыльями, спрятать ото всех. Вернуть, восстановить нить матери и дитя, которая только что лопнула где-то в небытии.

- Не тронь меня!

Кикимора не позволила ей себя коснуться. По ее лицу тоже потекли слезы, и они были черные, как дождевая вода, настоявшаяся в топком болоте.

А потом все пропало. Раз – и опала чернота, и исчезли колдовские огни. Каукегэн первый к ней подбежал, ткнулся башкой в колени, и она опустилась вместе с ним на траву, спрятала заплаканное лицо в его шерсти.

Яга со скорбью наблюдала за тем, как менялась ее дорогая подруга. Сначала потускнели ее пшеничные, всегда блестящие золотом волосы. Потом стекла по плечам черная аура силы, словно шелковый платок скатился. Стало вдруг видно, какая она вся маленькая, хрупкая. Еще немного сил утечет, и не будет больше той кикиморы Марьяны, которая много веков назад появилась на свет. Будет ее тень, подобие, слабый отблеск ее прежней.

Мокошь взмахнула крыльями, поднялась к небу. Ее звонкий горестный, полный боли крик разнесся по всем болотам, по всему лесу. Набиравшее обороты веселье праздника смолкло, а потом и вовсе сгинуло.

- Марька… - прошептала Яга, обнимая кикимору за плечи и делясь с ней силой.

- Не могла я больше, Ягуша, нет сил терпеть, - всхлипнула она, утыкаясь подруге в плечо.

Растерянный Полоз хотел было подойти к ним, но богиня смерти Марена, которая уходить не собиралась и Мокошь утешать не спешила, качнула головой, и он исчез в темноте леса.

- Пойдем, хорошая моя, домой. Натворила дел – теперь надо расхлебывать, - с тяжким вдохом сказала Яга.

И они пошли все вместе: Шарик, кикимора, Яга и Марена.

Лесные обитатели, испытав облом от несостоявшегося праздника, сунулись было искать виновников прерванного торжества, но наткнулись на богиню смерти и тихонько попрятались по норам. Марена дама была конкретная, с такой не забалуешь.

…Дома у кикиморы стало совсем нехорошо. Сама суть природы отторгала теперь кикимору, и воздух болот стал слишком холодным, опасно ядовитым.

- Марька… - вздохнула Яга, укладывая ослабевшую подругу на постель. Каукегэн запрыгнул к ней, свернулся у ног калачиком, согревая их теплом.

На нем пока потеря силы кикиморы никак не сказалась. Откровенно говоря, он за время путешествий с ней столько темных сил налакался, что ему при умеренной экономии хватило бы до скончания времен. Но с японскими духами не все так просто. Если бы Шарик еще месяцок-другой от кикиморы бы подпитывался, то имел все шансы на поднятие ранга. Из слабенького духа мора и неудач он имел все шансы стать ёкаем-божеством, а это было уже не хухры-мухры.

Марена облокотилась на дверной косяк, наблюдая своими жуткими черными глазами за тем, как Яга готовит для кикиморы укрепляющий отвар. Травы летели в котелок, и вместе с травами Яга, не щадя себя, добавляла в отвар свои собственные силы, отщепляя от ауры по кусочку. Только когда перед глазами цветные мушки забегали, прекратила.

Отвар получился что надо. Кикиморе надолго заемных сил хватит, и даже ее огоньки к ней вернутся. Не такие сильные, не первородные, конечно, но хоть что-то.

Яга уже было протянула остуженный отвар кикиморе, но Марена придержала ее вдруг за руку.

- Не спеши, - сказала, и сама вдруг напитала своей божественной силой зеленоватую от трав воду.

Отвар почернел, загустел, запах лакрицей и мятой, и кладбищенской травой.

Яга благодарно кивнула, принимая дар своей богини-покровительницы. В горло кикиморе потекла сила божества смерти, сдобренная мощью болотных трав.

Каукегэну тоже пару капель оставили, и он осторожно слизнул их круглым розовым языком. Судя по закатившимся глазенкам и засиявшей шерсти, ему понравилось.

- Пойдем-ка, Яга моя, ко мне на капище, отдохнем, - сказала Марена, сверкнув черными глазами, в которых появились на миг страшные некротические огни.

Яга вдохнула: со своей богиней-покровительницей не поспоришь особо. Она обернулась на постель. Кикимора уже уснула тяжелым сном: смешение сил и аур – процесс не из приятных. Спать ей придется долго. И Дружок за ней присмотрит, он собака ответственная.

И Яга с Мареной ушли набираться сил и пообщаться о всяком о разном. Умная богиня смерти знала, когда в ней есть нужда.

Глава 12

Кикимора проснулась на рассвете третьего дня. Выхлебала заботливо оставленный рядом с ней кувшин с чистой водой, сжала виски, утихомиривая боль, и замерла.

Там, где раньше бил источник неиссякаемых сил, зудела невозможная пустота. Не придет больше одолень-трава на помощь, не вспухнет земля болотной травой по ее велению, не поднимется от воды колдовской туман.

Кикимора к зеркалу метнулась. Да, так и есть. Вокруг изумрудной радужки черный ободок появился, и теперь огоньки станут совсем слабыми.

Воспоминания вспыхнули в голове, и боль в груди заставила ее согнуться надвое.

Подлетел Шарик, щедро делясь с ней всем, что имел сам, и на миг стало легче дышать. Чуть отойдя от шока, кикимора, пошатываясь, выбралась на крылечко.

В лицо бросились сухие листья. Пробежали по губам, мазнули по щеке.

- Вот и я такая же. Как лист сухой от дерева, от матери оторванная, - вдруг вслух сказала кикимора, глядя, как жалко перекатывается неприкаянный осенний лист, облетевший с дерева.

Она вяло провела рукой по Шариковой голове, отвела от лица прядь потемневших волос. Они стали тяжелыми, тусклыми, не сияли больше пшеничным теплым светом.

- Пойдем, дружок, собираться пора, - сказала кикимора и отвернулась. Не могла больше, как раньше, смотреть на родное болото. И токи природы больше ее не слушались, не наполняли тело первозданной силой.

Шарик таскался за ней хвостиком, но под руку не лез. Чуял, что не надо. Просто молча помогал складывать в большую, вязанную из лозы сумку всякие всякости. Их у кикиморы за века немало накопилось.

Захлопали двери дома, который чуял, что совсем скоро осиротеет. Чуял и уже начинал тосковать, накренился набок, взлохматил недовольно мшистую кровлю. А может, и не тосковать начал, может, это силы кикиморы ушли и не могли больше волшебный дом в порядке поддерживать. Дом-то силами природы создан, силой первоначальной, благословенной от богини-матери Мокоши.

Кикимора ласково оглаживала стены, утешала. Но это не могло помочь. Вспухали от влаги полы, потрескались горшки с целебными травами. Из большого шкафа, который на глазах начинал трухляветь, полетели на дно сплетенной из лозы сумки открытки, карточки, бумажные лоскуты, и пергаментные даже, и на бересте еще всякое нацарапанное.

- Это кто, Мари-сама? – спросил осторожно Шарик, разглядывая упавшую фотокарточку.

На ней кикимора, молоденькая совсем с виду, вся светилась, а рядом с ней мужчина стоял. Видный, бородатый, высокий.

- Это, Шарик, одна из моих ушедших жизней, - горько сказала кикимора и погладила карточку кончиками пальцев. – Но еще одной я уйти не дам.

Кикимора аккуратно положила карточку в сумку, к другим. Сверху сунула теплый пуховый платок, валенки, варежки с вышитыми снегирями и меховую песцовую шапку – как-никак, зима скоро. Еще несколько склянок кинула с лекарствами и настоями, целую охапку травы еще запихала и решительно принялась сгружать пирожки, самодельные леденцы на травах и моченую бруснику в другую сумку. Та быстро распухла от гостинцев.

- Я понесу, госпожа, - сказал Шарик, примеряясь к ноше. – Спрячу в тумане, никто и не увидит.

Кикимора улыбнулась, кивнула головой.

- Спасибо тебе, Дружочек мой хороший! Ты меня уж прости, силами напитать тебя, как прежде, не смогу.

Шарик только собрался кикимору убеждать, что он уже по самую маковку напитанный, как она вдруг на месте подскочила, метнулась к кухонному шкафчику.

Распухшая от влаги дверца так и осталась в руке: дом начал расслаиваться и рассыпаться без поддержки сил. Но кикимора дверцу в сторону отшвырнула и полезла в шкафчике копаться.

- Погоди-ка, погоди, - приговаривала она. - У меня тут для тебя есть кое-что! Да где ж…

Спустя еще одну отломанную дверцу была найдена тонкая бело-красная веревочка. Эта веревочка без промедления оказалась на каукегэне.

От веревочки тянуло силой – той самой темной силой кикиморы, которая раньше в ней была. Тянуло ощутимо.

- Я эту веревочку заговаривала сама для возлюбленного… Давно еще.

Она нежно коснулась пальчиками витой веревочки.

Каукегэн Шарик благодарно поклонился, принимая драгоценный дар. Заговоренная веревочка полыхнула темной аурой, напитывая каукегэна почти так же, как раньше его питала кикимора.

- Хоть за тебя душа болеть не будет, - сказала кикимора, любовно оглаживая Шарикову лохматую башку.

А дом тем временем совсем приходил в негодность. Закапало со стороны лопнувшего окна, затрещали стены.

- Пора уходить, Шаря.

А сама стоит в дверях, и ноги не идут. Так много всего в этом домике случилось! Так много, что ну никаких сил нет его покинуть. Руки все гладят дверной косяк, глаза жадно смотрят, чтобы запомнить и так знакомую наизусть комнатку.

А потом кикимора зажмурилась и шагнула вперед, насильно отрывая себя и от дома, и от прошлой жизни.

Как только она вышла, дом с тяжелым стоном, как будто был живой, сложился, превращаясь в труху. Мухоморная полянка сгнила, и сливовое дерево согнулось вдвое.

В разные стороны растеклись от домика кикиморы змеи – Полозовы прислужники. Кикимора на них посмотрела, скривилась.

Как только змеюки донесут, что дом кикиморы разрушен, Полоз сам явится. А уж кого-кого, а его кикимора видеть совсем не хотела.

И бодрым шагом кикимора и каукегэн отправились с Яге – прощаться. Их впереди ждала очень долгая дорога в славную страну Японию. Теперь-то у кикиморы никаких ограничений не было, и сила Мокоши больше не имела над ней никакой власти.

Но в избе Яги никого не было.

Курья нога недовольно высунулась из насеста и ткнула острым когтем куда-то вбок, мол, туда иди. Кикимора сыпанула избе пригоршню заговоренного зерна в награду. Зерно, конечно, курья нога не склюет, так как нечем, она же нога, а не целая курица, но ей все равно будет приятно.

Шарик тоже зерна выпросил и теперь задумчиво грыз острыми зубами. Ему было невкусно, но интересно. Рот ведь тоже для чего-то нужен, даже если ты жрешь всю жизнь одну только энергию.

Благодарная курья нога еще настойчивее ткнула в сторону, и кикимора пошла.

И пришла на капище Марены.

В самом темном уголке елового леса, куда никогда не суется зверье, стоял черный идол, поросший густым замшевым мхом. Все вокруг него кладбищенской травой заросло, и ядовитые ягоды розовыми гроздьями свисают с веток. Некротический свет от черных черепов ложится на еловые лапы, и от этого еще сильнее не по себе. И пахнет тут опавшей листвой, землей и смертью.

Кикимора поклонилась идолу. Каукегэн, крепко сжав пасть, чтобы пожеванное зерно не выпало, тоже учтиво поклонился.

Темная аура в этом месте была видна невооруженным глазом: она напоминала множество черных мошек, которые тучей слоились в воздухе. Даже каукегэну с его страстью пожрать темную энергию стало не по себе, и он предусмотрительно сделал два маленьких шажочка назад, чтобы не хапнуть лишнего. Такая сила и распылить может. И кикимора дыхание задержала. Ей у этого капища всегда было не очень хорошо.

- Здравствуй, Марьяна, - послышался нежный девичий голос.

- Здравствуй, богиня-смерть Марена, - ответила кикимора и поклонилась еще раз явившей свой облик богине смерти.

Та сейчас выглядела как молодая девушка с заплетенной до земли косой. Вместо савана – белое платьице, и венок из бессмертника на голове.

- Да ты дыши, дыши спокойно. В тебя моя сила влита, бери, пользуйся, - сказала она и улыбнулась.

Кикимора послушно сделала глубокий вдох. И если раньше черные мушки ауры смерти были противными, как серая пыль, и от них еще неделю снились кошмары, то теперь дышать ими было даже приятно.

Третий поклон был до самой земли.

- Пойдем-ка со мной, собаку свою только тут оставь, - сказала Марена и взмахнула рукой. По ее воле раздвинулись в стороны еловые темные лапы, и кикимора шагнула во тьму.

Только тьма теперь была не страшной и не жуткой. Она приятно ластилась к кикиморе, дарила ей тепло, и глаза различали теперь все так же ясно, как днем.

В мрачной избе, скрытой от всего живого, ждала Яга. Кикимору увидела, подскочила, обняла.

- Марька, ты дура, - сказала она с чувством, и Марена хмыкнула. Явно была с Ягой согласна.

- Что ж теперь поделаешь, Ягуша. Жизнь такая. А я попрощаться пришла.

- Далёко собралась? – прищурилась Яга, и в ее глазах вспыхнули на миг колдовские некротические искры.

- К Дзашину, в Японию. Шарик проведет, рано или поздно дойдем, никуда не денемся. Мне тут больше нельзя, Ягуша, - сказала кикимора и вдруг всхлипнула. – От моего дома труха осталась, и Полоз меня в покое не оставит. Я же теперь всех сил своих лишена.

- Не всех, - упрямо сказала Яга.

- Не всех – твоими силами и богини твоей милосердной. Спасибо тебе, Ягуша, что спасла, что силами напитала, выживу теперь. Но тут все равно не останусь. Не хочу.

Кикимора слезы с лица смахнула, а они все текли и текли, проклятые.

Яга тяжело вздохнула.

- Прощаемся, значит? – спросила так.

- Прощаемся, милая.

- А вот хрен тебе, - неожиданно сказала Яга. – Я с тобой пойду.

Кикимора удивленно на нее поглядела, но сказать ничего не успела.

- Я вообще-то вещички уже собрала. Провожу тебя до твоей зазнобы, передам из рук в руки и вернусь. Попутешествую заодно, мир посмотрю, а то замшела уже вся. Не поверишь, на горбу грибница намедни проклюнулась.

- А…

- Мать Марена мне свое благословение дала, на всех хватит.

Богиня Марена кивнула, вновь превратилась из юной девушки в себя саму: высокую, жуткую, с некротическими огнями вместо глаз.

- Не отказывай Яге, Марьяна, соглашайся.

У кикиморы вдруг так тепло на душе стало, словно солнечный лучик где-то в груди распустился. И слезы потекли уже не черные, а прозрачные, радостные.

- Спасибо, Ягуша, спасибо, родная моя… И тебе, богиня-смерть. До скончания своих времен тебе мои почести и моя благодарность.

Марена улыбнулась своей жуткой улыбкой и истаяла.

Ее дела были закончены, а вот дела кикиморы, Яги и преданно ждущего у ёлки каукегэна только начинались.

Глава 13

Дайкоку сидел в горячем источнике с полотенцем на круглой умной голове, в которой велись, ни на минуту не прекращаясь, сложные подсчеты. Бог денежек отмокал в священном онсэне тэнгу по пять раз на дню, с того самого момента, как увидел на ноге рядом с пяткой пятнышко скверны. Священный источник пока помогал, скрывал скверну от остальных, но это пока. Скверна была черной кляксой испорченных Дзашиновых сил, которые травили суть божества.

И тут выходит загвоздка: отказаться пока от Дзашновой силы нельзя, и оставить себе тоже нельзя. Откажешься – станешь ничем без сил, пустым вместилищем, как Эбису или Бентэн. Оставишь – скверна поберет тебя и превратит в проклятого бога.

Перепугался Дайкоку страшно. Оскверненный бог – это бог почти пропащий, такой, который принесет много горя и страданий всем мирам. По-хорошему, бог Дайкоку должен сам, добровольно развоплотиться, чтобы спустя определенное время возродиться богом-младенцем, становясь сильнее и выращивая свое тело за счет маны верующих. Но тогда это был бы страшный позор. Он станет известен на весь мир богов и ёкаев, превратится в посмешище, и его имя сотрут из божественных списков, так как никто не пойдет молиться ничтожному богу-неудачнику.

Бог, который допустил в себя скверну, - это угроза миропорядку и покою. Это гниль, от которой нужно избавляться. Старшие боги делали это прежде беспощадно, а теперь ушли далеко-далеко, и до них не достучаться. Но их наследие долго жило, и другие оскверненные, не являющиеся богами, сами зачастую покидали мир, соглашаясь на второй виток перерождения.

Но Дайкоку – не ёкай, он бог счастья, один из семи великих, и так было много столетий. И вот так вот просто отказываться от этого? Ну вот уж не угадали.

Особенно не хочется уходить на перерождение и позориться, если есть выход.

Выход был простой, как мычание. Если обратно получить свои силы не получится (пойди-ка, потребуй их у Идзанами), то надо получить новые. И не чужие, как с Дзашином произошло, а свои, родненькие. И сделать это было возможно.

На горе Камияма и рядом с нею много людей живет. И сама гора священная, место тут для богов очень хорошее, оно дает силы. Было бы неплохо в этих местах стать богами-покровителями, построить святилища, да побольше, побогаче, исполнять желания и слушать молитвы людей. И как только вылезут из-под земли священные ворота тории, так почти сразу и хлынет поток маны от новых последователей, и сразу можно будет Дзашиновы силы выпускать да хоть бы и в океан. Он большой, все стерпит.

А исконных богов горы Камияма нужно подвинуть, сил-то на всех не хватит. Один Омононуси маны жрет немеряно, верующих у него на горе Камияма с избытком. А на Камияме не только Омононуси со своим гаремом кормится. Тут желающих хватает.

В общем, недолго осталось Омононуси и другим богам Камиямы жировать. Постепенно они, старые боги счастья, станут тут править.

И тэнгу в этом помогут, не могут теперь не помочь. Дзюро и Фуко хорошенько постарались и взяли с крылатых-носатых тэнгу клятву, а клятвы в мире японском – дело особое.

Дзюродзин и Фукурокудзю тоже расклад понимают прекрасно. И Бишамон, конечно. Вот Хотэй, Эбису и Бентэн – бестолковые. Стали пустыми, бесполезными оболочками. Ну и Идзанами с ними, не жалко. Новыми силами с ними делиться зато не придется.

Дайкоку дернул ногой – той самой, на которой появилось пятнышко скверны. Вытащил розовую пятку из воды, внимательно осмотрел. Священный источник почти скрыл скверну, не смыл, конечно, но ослабил и спрятал. Только вот едва заметное пятнышко, вроде бы, стало чуть больше? Или нет?

Толстенький Дайкоку весь извернулся, пытаясь рассмотреть пятно скверны, когда в источник зашли «дедули Фуко и Дзюро», как их порой называла Бентэн. На миг что-то кольнуло в божественной душе Дайкоку: вспомнились нежные переливы бивы богини Бентэн, мягкие, текучие, как вода, движения, сияние парадного кимоно, расшитого по голубому розовыми лотосами… Но это все пустое. Нет больше Бентэн.

- Заноза? – сочувственно спросил старичок Дзюродзин, укладывая белое полотенце на лысую головенку.

Дайкоку поспешно сунул ноги в воду. Признаваться в том, что он осквернен, ему не хотелось. Впрочем, он был уверен, что дедочки тоже были осквернены: они даже больше силы Дзашина хапнули, чем он.

- Заноза, - кивнул Дайкоку.

Дедули залезли в онсэн, исходящий ароматным паром.

Дайкоку заметил, что «дедуля Фуко» положил полотенце на лоб и край свесил, чтобы ухо было спрятано. И весь сидит, придерживает руками кусок белой ткани, чтобы не соскользнуло. А «дедуля Дзюро» вообще весь в тонкую простынь завернут, хотя раньше всегда, как положено, в источники голышом ходил.

«Ясно все с вами», - подумал Дайкоку и поболтал ногой в воде.

Все вежливо помолчали, делая вид, что все прекрасно. Потом Дзюродзин, замотавшись в простынь поудобнее, сказал:

- Завтра близ территорий тэнгу откроются священные ворота тори и первое святилище.

- Да, медлить нельзя, - согласился с ним Фукурокудзю, придерживая на круглой голове полотенце.

- Первых прихожан заманят тэнгу. Поутру будут звучать первые молитвы. Готовься, великий бог Дайкоку.

Дайкоку кивнул. Он, бог денежек, мог в быстрые сроки направить поток маны от верующих на себя. А дедули будут на подхвате, и их святилища появятся сами собой, стихийно.

Главная задача – защитить святилище, пока в него будут заглядывать новые прихожане. Нельзя допустить, чтобы бог Омононуси прикрыл лавочку слишком быстро, иначе ничего не выйдет. Но это уже забота тенгу.

В источниках снова воцарилась тишина. Она прерывалась тихим плеском воды и последним стрекотанием насекомых, которые совсем скоро либо закончат свой жизненный цикл, либо замерзнут уже до весны.

В воду онсэна бесшумно спланировал резной узкий лист красного клена. Пора момидзи – осеннего листопада – уже началась. В это время души человеческие успокаиваются, замирают бурные токи чувств и желаний. Не самое лучшее время для всего, что произошло, но и выбирать не приходится.

Смерть и позор страшнее усилий, которые нужно будет вскоре приложить.

***

Бишамон вышла из дома Ямаубы, как обычно, на рассвете.

Это Бентэн и Ямауба любили подрыхнуть. Им дай волю – будут до обеда валяться. А Бишамон не такая, нет. Она сходила на речку, постирала носочки, принесла воды с бьющего рядом родника, вымыла котелок для риса.

Нежные руки с длинными пальцами ловко справлялись с бытовыми делами. Так же ловко, как и со всем остальным, за что бы не бралась одна из семи богов счастья.

Чуть позже, закончив с основными делами, Бишамон вместо того, чтобы возвращаться в избу Ямаубы, вдруг скользнула на другой берег реки. Она воровато огляделась, спряталась за кустами давно отцветшей акации и быстро стянула с себя кимоно.

Бишамон внимательно оглядела голую кожу на боку, ближе к животу. Темное пятно скверны никуда не делось. Оно потеряло в цвете, но будто бы стало больше.

Богиня потянула к пятну пальцы, но пугливо отдернула их. Казалось, в пятне скверны можно испачкать руки.

Бишамон ощущала себя опустошенной, нечистой, но ничего исправить уже не могла. Она не врала – она и правда, в отличие от Дайкоку и дедов-богов, добровольно выпустила из себя силы Дзашина, которые украла ранее, но вот незадача: эти силы почему-то отказались покидать ее тело. Прицепились к ней репьем, отравили ее дух, заразили скверной.

Бишамон боялась, как люди боятся диагностированных у них страшных болячек. Ей нужно было немедля избавиться от Дзашиновых сил, чтобы спасти хотя бы свою суть, пусть и утратив при этом божественность. Но как?

Бишамон снова окинула взглядом пятно скверны. Оно было живым, двигалось, расслаивалось на грязные темные цвета. Порой оно то надувалось, как сытая пиявка, то стягивало кожу. Она потянулась рукой к пятну и снова отдернула пальцы.

- Кра-со-та! – вдруг язвительно сказал кто-то прямо за ее спиной.

Бишамон стремительно развернулась и одновременно натянула на плечо кимоно, ловкими движениями утянула слои ткани так, чтобы они легли аккуратными складками.

Но Ямауба уже увидела все, что хотела.

Пятен скверны она за свою жизнь видела немало, но еще никогда не видела таких, которые бы травили суть божества.

Бишамон гордо вскинула голову, не собираясь оправдываться, но Ямауба только хмыкнула.

- Не выходят силы Дзашиновы, а? Вросли?

Бишамон удивленно посмотрела на Ямаубу.

- В период Эдо я уже встречала бога, который забрал чужие силы, - сказала горная ведьма и замолчала.

- И что с ним случилось? – не выдержав, спросила Бишамон, и Ямауба хмыкнула. Отвечать она не стала, только сморщила маленький вздернутый нос и загадочно вытянула трубочкой губы одного своего рта.

Развернулась, чтобы пойти домой, оставив Бишамон у ручья. По обыкновению плюнула в резво бегущую водицу, чего-то пробурчала на своем, на ведьминском, но осеклась от тихого шепота бывшей богини.

- Так страшно. Мне так страшно…

То ли ветер в тростниках, то ли крылья птицы, взмывшей с сухой травы.

Ямауба скосила глаза на бывшую богиню.

Бишамон закрыла лицо ладонями, опустила голову. Сквозь тонкие пальцы была видна ее раскрасневшаяся щека.

- Порыдай, красавица, - циничненько сказала Ямауба, с интересом разглядывая бывшую богиню.

Бишамон склонилась еще ниже. Горячие слезы обожгли лицо, закапали на руки.

Вредная горная ведьма выждала довольно длинную паузу, а потом, уже поднимаясь вверх по ручью, сказала:

- Как нарыдаешься, возвращайся. Будем думать, как можно убрать твою скверну.

Сердце Бишамон дрогнуло от поселившейся там искорки надежды.

- И котелки не забудь! – крикнула Ямауба. Помогать Бишамон таскать воду и мыть посуду она по-прежнему не собиралась. Что ж поделать, характер такой.

Глава 14

Бентэн, кстати, ни слова в упрек Бишамон не сказала. Мол, ну скверна и скверна, с кем не бывает? Люди вон, друг от друга какую только заразу не цепляют, и ничего, живут как-то. Ну, пока не помрут, конечно.

- Биша, а, Биша, - вкрадчиво начала Бентэн, и Бишамон с подозрением оглянулась. Она как раз заканчивала наводить порядок в избе горной ведьмы.

- Что? – отрывисто спросила она.

- А давай я тебе песенку спою? – спросила Бентэн.

- Пожалуйста, не надо ради меня так стараться. Побереги голосовые связки, передохни, - дипломатично сказала Бишамон и украсила стол срезанным цветком поздней осенней хризантемы. Бентэн почему-то начала страшно фальшивить, и ее пение вряд ли теперь можно было назвать божественно прекрасным. Нет, ёкаям в нижнем мире понравилось бы, им вообще нравилась всякая жуть: бульканье крови, крики жертв, стенания несчастных.

Бентэн улыбнулась, но биву все же отложила.

- Показывай тогда, Биша, чего там у тебя под кимоно, - двусмысленно сказала Бентэн, и Ямауба, которая ковыряла бамбуковой палочкой в зубах одного из своих ртов, пошло хихикнула.

Бишамон сначала хотела сделать губки курьей попкой, но потом передумала.

В отсветах полуденного солнца скользнуло с плеч кимоно. Широкий шарф стек к ногам, и нежная ткань разошлась на груди. На светлой коже пятно скверны выделялось грязной чернотой.

- Мда… - сказала Бентэн и задумчиво постучала ногтем по струне. Получился грустный «трунь».

- Ну, тащи свои священные запасы, Бентэн. Будем лечить, что ли, - сказала Ямауба и выплюнула прямо на чистый, вымытый Бишамон пол сгрызенную бамбуковую палочку.

Бишамон ничего не сказала, даже не покривилась. Привыкла уже.

***

Всю следующую неделю Бишмон, Бентэн и Ямауба занимались лечением. Что только не было помазано на несчастное пятно скверны! Что только не приходилось делать бедной Бишамон!

Травы, мази, зелья, яды, огонь, вода, земля, снова травы, мази. Еще цигун и йога, и старые жуткие обряды, не забытые только стараниями Ямаубы, которая с удовольствием собирала в свою коллекцию все самое страшное и противное.

Правда, в землю Бишамон закапываться целиком категорически отказывалась, хоть Ямауба ее и уговаривала. Ей страстно хотелось посмотреть на древний некротический обряд вживую, но Биша ее обломала.

Она за последние дни как-то вся побледнела, осунулась, спала подолгу, и скверна болью отвечала на любую попытку ее подавить и уничтожить. Удалось только ненамного остановить ее рост.

…Осенним дождливым вечеров в доме Ямаубы зажгли очаг. Все были вымотаны: искали редкие ингредиенты в нижнем мире ёкаев, в самом преддверии царства Желтых Вод. Бентэн где-то вычитала, что паутинник, растущий на древе висельника, обладает особыми свойствами, и если отварить его в священной воде и выпить отвар, то светлое уйдет к светлому, а темное – к темному, и из тела выйдет на землю то, что пачкает суть духа.

Паутинник был найден (для этого пришлось отбиваться от надоедливых демонов), отвар сварен, но ничего, кроме легкого расстройства желудка, добиться не удалось.

Ямауба привычно ковырялась в зубах бамбуковыми палочками. Бентэн дремала, завернувшись в циновку.

Бишамон маялась. Скверна колола живот, и боль мешала Бишамон расслабиться. От этого она вредничала. А потом вдруг вспомнила. Подскочила на месте, горящими глазами на Ямаубу глядит:

- Ямауба, ты говорила, что знала бога, который взял чужие силы, помнишь? Что с ним случилось?

- А что с ним в Царстве Желтых Вод могло случиться? Помер, поди, - меланхолично ответила Ямауба.

- Скверна не поглотила его?

Горная ведьма сгрызла бамбуковую палочку и взяла новую. Ответила другим, незанятым ртом.

- Не поглотила. У него вообще скверны не было.

Ведьма замолчала. В очаг полетел бамбуковый плевок.

- А чью силу он поглотил?

- А мне почем знать? Я тебе по тучам не гадаю.

Тонкие брови Бишамон взметнулись вверх. С Ямаубой разговаривать – что себя не уважать. Вредная ведьма могла всю душу вымотать.

Но у проснувшейся Бентэн был ключик к горной ведьме.

- Ямаша, а, Ямаша? – ласково спросила она. – А не хочешь ли ты горячей рыбки, клейкого риса с вакамэ, маринованного дайкона?

Горная ведьма заинтересовалась, но не настолько, чтобы разговаривать нормально и не демонстрировать свой поганый характер. У нее был откат: слишком много в последнее время она причиняла добра. От такого и захворать недолго.

- А после рыбки - сладкого вина из моих божественных запасов? Вино, приготовленное моими оками, такое густое, стекает по горлу, как теплый мед, и греет тело и дух.

- Ладно, - нехотя сказала Ямауба и развернулась к Бишамон. Чтобы показать серьезность своих намерений, горная ведьма даже бамбуковые палочки отложила в сторонку.

- Да, знала я бога, который поглотил силу другого божества. Зовут его Дзашин, и он бог войны и сражений. Знакомо имечко?

Бишамон прикрыла глаза. Бентэн от неожиданности трунькнула струной.

- Правда, что ли?

- Нет, вру тебе, - сказала Ямауба и снова плюнула в очаг, который вспыхнул голубым пламенем. – Не моя тайна. Скажу только, что ты, Бишамон, большую глупость сделала, забрав чужой силы. Она тебе не по нутру и покидать тебя не хочет. Тебе с ней плохо, а ей с тобой хорошо.

- И чего делать?

- Возвращать владельцу, я думаю.

- Но это… Невозможно.

- Потому что Дзашин в царстве Желтых Вод? Знавала я одну гайдзинку, для которой невозможного не было.

- Марионна-сама – исключительной души ёкай, - тяжело вздохнула Бентэн, и Ямауба подперла головенку кулачком, пригорюнившись. Русская-русская поза, прям и не скажешь, что исконная японская нечисть так сидеть умеет. Нахваталась за краткое время знакомства с нашей отечественной кикиморой.

В глубине души Ямауба скучала. Ей недоставало кикиморы. С ней было… радостно?

- Хороший она ёкай, душевный, хоть и чужачка, а с пониманием. Жалко… Тоже у Идзанами в гостях прохлаждается. И думается мне, что Идзанами ее своей волей никогда не отпустит. Вот, какая судьба. На чужбине сгинула…

- Кто это там сгинул? – раздался вдруг снаружи знакомый веселый голос. Вслед за голосом разнесся звонкий собачий лай.

Ямауба вся аж с места сорвалась. Щеками раскраснелась, метнулась к двери.

- Мелкие демоны балуют, - сказала она дрогнувшим голосом, - дорогими голосами зовут.

- Открывай, Ямаша! Мы в гости! – снова раздалось за дверью, и Ямауба не выдержала, рванула дверь на себя. Она хотела надавать авансов демонам-ёкаям, которые ее дразнить удумали, вся раскочегарилась от злой магии, но вдруг раз – и остыла.

На пороге стояли никакие не мелкие демоны, а кикимора Марионна-сама, довольный, круглый как шар каукегэн и высокая ведьма в черном платье с красной вышивкой по подолу.

Глава 15

С одну луну назад кикимора, Яга и Шарик вышли из благовещенских болот.

Шарику было ни горячо ни холодно, кикимора даже вздохнула с облегчением, а Яга чуток побледнела, хотя куда уж больше-то.

Потом ничего, привыкла. Сила потекла прямо как раньше, а то и еще ярче, сильнее. Марена своим благословением дочь не оставила, и родная земля хоть и не под ногами была, но все же была, а значит, была и будет вместе с ней Яга.

Ножками топать всю дорогу ни Марионна, ни Яга не собирались. Во-первых, каукегэн мог провести их своей силой, расплывшись туманом, как в прошлый раз получилось, с горой. Во-вторых, дамочки были и сами с усами. Почва под ногами слушалась Ягу, и один шаг шел за десять, а то и больше.

К концу седьмого дня они были уже границ славной страны Япония. Даже как-то без приключений добрались. Никто к ним не лез, ну, может, кроме странного человека в смешном костюме, когда она мимо города проходили. Все уговаривал на съемки какие-то, говорил, что фактура у них отличная. На него даже некротические огни в глазах Яги не подействовали особо.

Только каукегэн отвадил. Зарычал, показал острые зубы, растущие в два ряда, и наслал на дядьку маленькое проклятие-спотыкач. Еще и подпитался от него, когда тот упал на зад и заругался.

- Шаря, веди себя прилично, - строго сказала кикимора и прошла мимо побледневшего дядечки, обдав его ароматом болотных трав и влажной земли.

И ее, и Ягу уже начинало напрягать внимание людей. В принципе, понять людей было можно. Кикимора, хоть и лишилась своих исконных сил, все равно поражала в самое сердце своей темно-русой косой чуть ли не до самой земли, стройной фигуркой в теплом длинном сарафане до пят, в длинном, до полу, кафтане, наброшенном сверху. И кафтан тоже был чудо как хорош: воротник у него был белым мехом оторочен, и льняные цветы вышиты по рукавам и по поясу. Красота невозможная.

Яга тоже внимание привлекала, даже больше, чем кикимора со странной собачкой. Она была высокая, худая, и кожа ее была белая-белая, как молоко. Темное платье – с чернотой старинного савана с красными узорами – оттеняло эту ее белизну и привлекало внимание и к красивым дугам бровей, и к алым губам, и к черным глазам, в которые отчего-то совсем не хотелось заглядывать.

Тотошке тоже доставалось.

- Это что, бультерьер? Помесь с овчаркой?

- Да нет же. Скорее мастиф с комондором.

Шарик облизывался жутким языком, и спорящие затыкались, пытаясь вспомнить, у каких пород есть черные длинные языки, так похожие на щупальцы из снов Говарда Ф. Лавкрафта.

Их фотографировали тайком и не тайком, обсуждали, окликали, и бедной древнерусской и древнеяпонской нечисти пришлось ждать ночи, забившись куда-то под мост в старом порту.

Ночью их не трогали. Дураков и самоубийц в эту пору не случилось.

Славная страна Япония встретила их периодом - момидзи – осенним любованием листвой – во всем роскошном великолепии.

- Гляди, Ягуша, вот это дерево гинкго, у нас не растет, а жаль. В нем пользы прорва, - сказала кикимора, протягивая Яге вытянутый в стороны желтый листок.

Яга вежливо кивала, но на самом деле была увлечена другим.

Сила смерти тут, на этой земле, была мощна. Она напитывала Ягу, укутывала в черные мягкие петли мрака, лезла в набитое почвой и мертвыми косточками сердце, и это было приятно. Земля говорила с ней, чужачкой, как с родной, принимая ее в свое лоно, и кормя ее, и кормясь ею. Земля нашептывала свою историю, где кровь пропитала ее до дна, где кости истлевали в ней, наслаиваясь друг на друга. Земля пела о жестких битвах, о том, что жизнь тут не великая ценность. Земля показывала человека-воина, самурая, овладевшего искусством меча, который проверял остроту своей катаны на крестьянине, проходящем мимо. И показывала, как этот самурай сам вскрывает свой живот, не позволяя крику боли вырываться из глотки. И тысячи таких же, и сотни тысяч вспоротых животов. За нежными лепестками сакуры, за яркими огнями городов, за милыми костюмами японских школьниц скрывалось иное: черное, страшное, мощное. Оно было стыдливо прикрыто кружевными нарядами: городами с оленями и с горячими источниками, рыбными рынками, где продают самого большого тунца в самые дорогие рестораны суши, синими гортензиями, старыми замками, бамбуковыми рощами. Но земля – земля – смиренно терпела. До тех пор пока не начинала трястись в дикой судороге, одаривая своих детей смертью и разрушениями.

Ведьма, сутью которой была смерть, была довольна.

- Ягуша, ты чего? Пришибло тебя? – озабоченно спросила кикимора, глядя, как рядом с блаженной Ягой искрит от энергии Тотошка.

- Да, - шепнула Яга, закрывая глаза и позволяя чужой земле увлечь себя в ее историю.

- Ну что ж с тобой делать, - вздохнула кикимора и с помощью Шарика устроила сладко посапывающую Ягу на ночлег под елкой.

Сходила потом, набрала травок на чаёк, зажгла огонек, вскипятила водички – все по уму, чтобы уютно было.

А сама она села на травку перед костерком, оперлась спиной на теплого Тотошку и улыбнулась.

Ей тут хорошо было. Она на одной земле с ним, с любимым, и одна эта мысль грела ее сильнее теплого бока каукегэна.

Кикимора задремала, и заемная сила Марены тоже связывала ее с этой землей, с ее прошлым и настоящим. Сон дарил покой.

***

А вот Золотому Полозу сон покой не дарил. Он вообще в последнее время сам на себя не был похож.

Мать Мокошь ушла, на зов его перестала отвечать, хорошо хоть, от сил своих не отвадила. Змеи нашептывать перестали, не иначе, как богиня Марена постаралась, голоса их лишила. Повезло еще, что жизнь не забрала, с нее сталось бы.

С Мареной связываться Полоз не хотел, но пришлось, когда он на болота приполз, а там от дома Марьяны одни развалины остались.

Метнулся Полоз к Яге, да только гостем он там был не сказать, чтобы желанным.

Хвостом попал в проклятие, черная жижа в лицо прилетела, брюхо змеиное свое поцарапал, а все равно до избы Яги не добрался.

Курьи ноги ее избы издевательски приседали. А потом изба и вовсе повернулась к Полозу задом, что было для воспитанной в принципе избушки верхом неуважения.

- Доберусь до тебя – ощипаю, - пригрозил Полоз, но избушка сделала быстрое движение лапой, отправляя в сторону Полоза шмат жирной болотной грязи.

Полоз увернулся, конечно. Собрался было за избой следить, даже лежбище приготовил, чтобы змеиной шкурке от осеннего промозглого ветра не замерзнуть.

Только в первую ночь пришла к нему сама Марена.

Она шла босыми ногами по мокрой повядшей траве, и следы с дымкой темного тумана отпечатывались в ней чернотой.

- Уходи, Полоз, в свою нору. Нету здесь Яги моей, нету здесь не твоей кикиморы. Долго еще не будет, - сказала она, наклонив голову набок. С ее черных кос лился на землю мрак.

Полоз почувствовал, как наполняется болью голова. Силу Марены было всегда тяжело выдерживать.

- Не уйду, - только из упрямства сказал он, - ждать буду.

- А и дождешься ли, змей? Дочь моя родная вернется, а дочь моя названная, если сердце свое найдет, не воротится.

На прекрасном лице упрямого Полоза проступила золотая чешуя.

- Я – ее сердце, а она – мое, мы древним обрядом обвенчаны, - сказал он сквозь зубы. Боль стала совсем уж нехорошей.

Марена блеснула на него черными глазами, из которых на миг глянула на него холодная смерть.

- Наполовину только. Ты-то из чаши горького венчального меда не испил.

В ответ Полоз край рубахи отпустил, и Марена красный оберег увидела венчальный, наполовину проявившийся, неяркий совсем. Призадумалась богиня, голову на другой бок наклонила.

- Ну, раз так, то ползи, змей, за своим сердцем в иную страну, где живут чужие боги и где цветет горькая вишня. Только помни, что в своем упрямстве можешь найти погибель. И уж я тебя с чужой земли привечать не смогу. Одумаешься, может? – насмешливо спросила она. – В моих объятиях полегче будет. Породнее.

- Пугаешь, Марена? – спросил Полоз, прикрывая рубахой брачную метку.

- Пугаю, змей, пугаю, - со смешком ответила она. – Коли хочешь – ползи за нею. Только вот она не твое сердце, и ты – не ее, хоть и метка на тебе проступила. Ежели правду примешь вовремя, то поживешь еще.

И она истаяла. Только запах земли и хвои остался и липкий мрак, стелющийся по мокрой увядшей траве.

- Моя Марьянка. Моя и ничья больше, - сказал ей вслед Полоз и обернулся быстрой золотой змеей, чтобы поскорее до своих владений добраться. А оттуда в ту страну, куда ушла его любимая кикимора.

Глава 16

В домике горной ведьмы повисла тишина.

Марионна улыбалась так радостно, что от нее начало искрить. Каукегэн вывалил от счастья длинный язык. Высокая девица в черном сарафане улыбалась одними губами, вежливо, но с прохладцей. От нее тянуло смертью и силой.

- Ну, слава великим богам, выбралась, дурная, - ласково сказала Ямауба, бесцеремонно схватила кикимору за плечи и окинула ее пристальным взглядом.

- Чего-то тебя бездна Идзанами измочалила, - с присущей ей тактичностью сказала Ямауба, вглядываясь в потемневшие волосы Марьяны, в такие же потемневшие без благодати Мокоши глаза.

- Ямашечка, золотая моя, это не бездной меня измочалило. В бездне я счастлива была, - с мечтательной улыбкой сказала она, и Бишамон, тоже вышедшая на крылечко к гостям, удивленно вскинула бровь. Счастлива – и в бездне Идзанами, в месте, в котором счастья нет и быть не может по определению, потому что она высасывает его в мгновение ока. У ёкая из чужих краев совсем атама протекла?

– Я, Ямаша, после бездны богини Идзанами еще и дома побывать успела. А это подруга моя, сестрица названая, Ядвига Маревна. Мы с ней вместе пришли. Ягуша, это Ямауба, горная ведьма. Вот это богиня порядка Бишамон, а там вон - Бентэн.

Яга прищурилась, ощутив от Ямаубы родственную силу. От Бишамон же тянуло не божественной силой, а гнилью смерти, а Бентэн вообще ощущалась человеком. Яга чуяла все это чутко, и земля под ее ногами вспухала от удовольствия, принимая ее силу и даря свою.

Яга поклонилась так, как принято было на ее родине: низко, коснувшись правой рукой земли. Черная коса скользнула вперед, упав кончиком на землю.

Ямуба не стала вредничать и церемонно поклонилась в ответ. Бишамон поклонилась чуть менее церемонно, а Бентэн и вовсе по-простому махнула рукой, привет, мол, чужачка.

- Заходите, нечего на пороге стоять, - крикнула она и поставила котелок с рисом на подогретый очаг. Ямауба тут же чай заварила, особенный, хризантемовый, с медом. Еще всучила надувшейся невесть от чего Бишамон дайкон и ножик. Бентэн принялась рыбу чистить, а кикиморе поручила с соусом к рыбе разобраться. Даже каукегэн оказался при деле: слизывал широким липким с пола рыбную чешую. Он в последнее время стал, как самая банальная собака, тянуть в пасть что ни попадя. Необходимости в этом не было никакой – каукегэнам, как духам низшего порядка, не сильно была нужна обычная пища, так что вопрос «зачем?» был открыт.

Яга улыбнулась посветлее, с лица исчез высокомерный холодок. Если Марьянка с ними дружбу водит и вот так, запросто, кушанья готовит, значит, хорошие они.

- Помочь чем, хозяюшка? – спросила у Ямаубы Яга, оглядывая тесную избушку.

- Сарафанчик свой нарядный запачкаешь, милая, пальчики белые замараешь, будешь потом меня, хозяюшку, дурным словом вспоминать. Ты сядь уж на пенечек, скушай онигири и обожди, гостья моя дорогая, незваная, - сладко-сладко пропела вредная Ямауба, и с ее языка аж кислотой на пол капнуло от вредности.

Глаза Яги полыхнули радостной чернотой. По лицу расплылось чистое, ничем не замутненное удовольствие. Кикимора хмыкнула. Все, нашлись две половинки одного целого. Главное теперь, чтобы дом устоял.

- Ничего, хозяюшка. Сарафан у меня заговоренный, а персты мои белые в ядах вымочены, тисовым семенем смазаны, аконитовой водой вымыты – ничто им не страшно. Уж я этими перстами вам, хозяюшка, такое кушанье приготовлю – вовек не забудете.

Умная Бентэн поняла, что лучше бы вмешаться, а то за стол никогда не сядут. Будут до затемок яд сцеживать и в колкостях упражняться.

- Ядавига Маре-ва! – мило коверкая имя Яги, звонко крикнула Бентэн. - Если я правильно понимаю суть твоей силы, то иди вон, травок к рыбе насуши.

Ямауба от огорчения прицокнула сразу двумя языками. Яга, позволив себе тонкую ехидную улыбочку, простерла над свежими горными травами руку, иссушая их и вытягивая лишний сок.

Домик горной ведьмы был маловат и темноват, оттого пришлось одеться чуть теплее и накрыть на улице, прям там, где Марьянка с Ямаубой в первый раз застолье закатили, откуда ее Омононуси выкрал. Вроде бы и не так много времени прошло, а как будто полжизни прожито.

Кикимора вздохнула. В сердце привычно ёкнуло, но уже не так больно. И дышалось легче. То ли горный воздух, то ли сродство с тем, что ей стало дорого.

- За встречу, Марионна-сама, Ядавига Маре-ва, - сказала Бентэн, первой поднимая приветственную плошку с сакэ.

Яга пригубила священный напиток этой земли, и сила снова закружила голову. Хорошо…

С горных деревьев опадали резные яркие листья. Пахло травами, чуть пригоревшим рисом, жареной рыбой. Чуть позже дымок разведенного костерка смешался с горным воздухом, и аромат священного сакэ чуть горчил во рту. Это было приятно.

Скоро и звезды высыпали на небе, и прохлада заставила согревать пальцы в длинных рукавах, а беседа все текла и текла, и многое, очень многое нужно было обсудить богиням и духам, жизни которых оказались сплетены воедино тоненькой ниточкой судьбы.

***

Кикимора замолчала. Вытерла слезу, скатившуюся по щеке, прикусила губу, повернулась вполоборота, чтобы спрятать выражение лица от всех, уставилась на слабый пляшущий огонек костерка.

Она только что рассказала обо всем: и о Полозе, и о матери-Мокоши, и о том, как ее начала отторгать родная земля, и о Ягуше и Марене, которые помогли и силами одарили.

Дыра в ее груди дернулась черной болью и тут же затихла.

Бентэн тронула биву, и грустная мелодия истаяла в воздухе сама собой. Бишамон, нахмурившись, рисовала пальцем на деревянной столешнице палочки и крестики. История кикиморы потрясла ее до глубины души, и из сердца рвалось сочувствие. Только как проявить его? Бишамон не знала. Обнять? Это было бы совсем уж фамильярно. Сказать слова участия? Они почему-то не собирались сходить с губ. Оттого и оставалось глядеть в стол и водить по нему пальцем. Японские боги вообще-то привычные, чтобы перед ними вот так, запросто, душу выворачивали. Но сегодня как-то все по-особенному воспринималось.

Яга гладила кикимору по плечу, каукегэн положил лохматую морду ей на колени и сочувственно поскуливал. Одна Ямауба оставалась верна себе: она обнаружила в подарках от кикиморы подсоленые, жаренные в масле «семачки» и теперь с удовольствием грызла их обоими ртами, громко сплевывая шелуху.

- Мара-сама, выпей-ка еще сакэ, - сказала она и, разгрызая очередную семечку, плеснула в плошку из глиняной бутылки. Она была дама мудрая.

Яга с одобрением кивнула. Подняла и свою плошку тоже, ополовинила одним глотком.

- Ну а теперь твоя очередь, Ямашечка. Чего тут без меня случилось у вас?

Темными глазами с зеленым еще пока ободком на радужке кикимора поглядела в глаза Ямаубы. Мол, давай-ка, говори, ничего не таи.

Ямауба серьезно нахмурилась. Сплюнула двумя ртами семечковую шелуху, отпила сакэ и рассказала все просто и быстро, вообще слов не выбирала.

- А плохо все, Мари-сама. Дзашин твой болезный в бездне, бывшие боги счастья, которые его силу пожрали, с тенгу – помнишь их? И Дайтенгу носатого? Который на индюка похож. Так вот, бестолковые боги с тенгу собираются всю Камияму к рукам прибрать. Уже вот почти, а Омононуси ничего сделать не может, так как древним договором связан. Эбису, Хотэй и Бентэн живут среди людей, совсем без сил, человечиной пахнут, да сама от Бентэн поди чуешь. Эти умные, Дзашиновы силы не жрали. А Бишамон…

- Ямауба! – строго сказала Бишамон и вскинула руку в кимоно. В оба рта Ямаубы сами собой прыгнули сосновые шишки. Бишамон в бытность свою богини была самой ловкой и всегда попадала в цель. Богиня порядка обязана все делать идеально, пусть даже и кидаться шишками в болтливых горных ведьм.

- Бишашон, шуша! А, тьфу… М-м-м, а ничего, вкусно даже, - с удивлением сказала Ямауба, треугольными острыми зубами прожевав шишечки. От нее теперь вкусно пахло жареным подсолнечником и хвоей.

Яге до смерти захотелось Ямаубу зацепить добрым словцом про запущенный кариес и пользу хвои для дентина, но она просто-таки невероятным усилием воли сдержалась. Разговор-то серьезный идет, а с горной ведьмой они еще наговорятся по душам.

- Так вот, Бишамон хоть и дура, но все же не до конца. Это она сама расскажет, если захочет, - смиренно закончила Ямауба, покосилась на Ягу, нахально подмигнула ей красным глазом и пошла за шишками. Тузик увязался следом: ему тоже хотелось получить новый гастрономический опыт.

- Бентэн, про Камияму правда? А… А как же вы? И все, кто тут живет? – начиная осознавать серьезность проблемы, спросила кикимора. Уж она-то знала, что значит лишиться своего дома, своего места силы. Это как сердце своими руками вырвать.

- Правда, Мари-онна-сама, - грустно сказала Бентэн, - за наши ошибки дорого придется заплатить всем. И вам еще кое-чего знать надо. Про скверну.

И она рассказала все поподробнее, уже в деталях.

Яга и кикимора слушали очень внимательно. Яга то и дело поглядывала на Бишамон, которая аккуратно ела жареные стручки бобов эдамамэ. От нее несло плохой грязной смертью, и это было неправильно, мучило, как заноза.

Но она смолчала. Бишамон была не из тех, кто будет открывать душу перед первым встречным. Момент нужно выгадать, а не вот так, с нахрапа.

Под ногами сдвинулись камни, вспухла земля, и Яга наклонилась, погладила ее, как ластящуюся кошку.

Каукегэн, увидев, что тут нежности раздают, прискакал к Яге. Его круглая акулья пасть была до краев забита сосновыми шишками.