Киевское Царство

Глава I

КИЕВСКОЕ ЦАРСТВО

1627 год, 12 июля — 1629 год, 2 января:

Часть первая: Слово на Подоле

12 июля 1627 года, воскресенье. Киев, Подол. Раннее утро.

Солнце ещё только золотило кресты Братского монастыря, когда на Подоле начал собираться народ. Сперва поодиночке, тенями вдоль плетней, потом ручейками — от Кожемяк, от Щекавицы, от днепровских пристаней. Шли молча, сосредоточенно, будто на богомолье, только вместо свечей — сабли под свитками, вместо молитвенников — пистоли за поясами. Киев затаил дыхание. В воздухе пахло смолой, рыбой и надвигающейся грозой — не небесной, людской.

Роман стоял на возвышении у старой дубовой колоды, служившей помостом, и смотрел на людское море. Двадцать девять лет. Высокий лоб, чуть впалые щёки, глаза серые, как балтийский лёд. Он носил простой кунтуш тёмного сукна — ни парчи, ни соболей, только на поясе старая сабля деда, князя Галицкого. За его спиной молчаливой стеной стояли верные люди: сотник Гнат Кривонос, старый вояка с лицом, иссечённым сабельными шрамами; отец Мефодий, духовник, сутулый монах с горячечным взором; и брат Юрий, младше на пять лет, широкоплечий, с вечной усмешкой на губах.

— Сколько их? — тихо спросил Роман, не оборачиваясь.

Гнат Кривонос пожевал седой ус.

— Тысяч пять будет, князь. Может, боле. Со всех концов сошлись. Вчера из-под Белой Церкви три сотни пришло. От Черкасс — люди гетмана Дорошенко, правда, сам старик не приехал, прислал сыновей. А из-под Лубен и вовсе голытьба, только и добра что шапка да люлька.

— Голытьба сегодня дороже золота, — отозвался Роман. — Голытьба кровь проливать привычна.

Юрий хмыкнул:

— Главное, чтоб не привычна была её за рюмкой проливать. Горилки с собой притащили бочек пять, ей-богу.

— Твоими молитвами, брат, — сухо сказал Роман. — Твоё дело сегодня — не языком молоть, а глядеть в оба. Люди Шуйского в городе есть?

— Есть, — Кривонос сплюнул. — Десятка два московских стрельцов у Золотых ворот ошиваются. Да ещё приказные из воеводской канцелярии. Но те — крысы бумажные, не воины. Правда, воевода Бутурлин нынче с утра велел пушки на стены выкатить.

— Пушки? — Роман чуть приподнял бровь. — Стало быть, знает.

— Весь Киев знает, князь. Шила в мешке не утаишь. Слух о твоём приходе ещё с Пасхи пошёл. Бабы на базаре и те судачат: мол, идёт Роман Галицкий, Рюриковой крови наследник, хочет Речь Посполитую прочь гнать.

— Не только Речь Посполитую, — тихо сказал Роман и шагнул вперёд.

Толпа загудела, увидев его. Тысячи глаз впились в высокую фигуру. Роман поднял руку, и гул начал стихать, будто волна откатывалась от берега. Он заговорил — и голос его, сперва негромкий, вдруг окреп, понёсся над толпой, как набат:

— Люди киевские! Люди украинные! Казаки, мещане, хлебопашцы, все, кто на этой земле родился и кому она дорога! Я пришёл к вам не как князь к холопам. Я пришёл как сын к отцу, как брат к братьям. Ибо кровь моя — ваша кровь. Дед мой пал на Калке, биясь с татарами. Отец мой четверть века нёс крест изгнания, скитаясь по чужим дворам. Я вырос на чужбине, но сердце моё всегда билось здесь — на Днепре, на киевских кручах, на степных шляхах, где ветер пахнет полынью и волей.

Толпа молчала. Слышно было только дыхание тысяч людей и далёкий крик петуха.

— Двадцать лет я ждал этого часа. Двадцать лет я копил силы, собирал союзников, учился воинскому делу. И вот я здесь. И я говорю вам: хватит! Хватит кланяться Варшаве, которая видит в нас лишь быдло и быдлом называет! Хватит терпеть униатов, что силой гонят наших попов из храмов! Хватит гнуть спину перед магнатами, которые считают нашу землю своей вотчиной!

— Правду говорит! — выкрикнул кто-то в толпе. — Князь Вишневецкий мою деревню в прошлом годе спалил! За то, что оброк серебром не могли собрать!

— А у нас монахов из лавры выгнали! — подхватил другой голос. — Базилиане проклятые!

Роман вскинул руку, успокаивая толпу.

— Слушайте меня! Я знаю вашу боль, ибо она — моя боль. Я знаю ваш гнев, ибо он — мой гнев. Но гнев слеп, если нет у него головы. Головой этой стану я. Я, Роман Рюрикович, наследник князей Галицких и Киевских, потомок Владимира Крестителя и Ярослава Мудрого. Я пришёл, чтобы возродить Киевское Царство!

По толпе прошёл рокот. Слово «царство» было как удар грома — неожиданное, оглушительное, священное. До сих пор на этой земле говорили «гетманщина», «княжество», «Украина». Но «царство» — это было новое. Это было дерзновение.

— Ты хочешь стать царём? — выкрикнул из первых рядов дородный купец в синем жупане. — По какому праву? Мы и гетманов-то выбираем, а царь — это ж от Бога!

Роман посмотрел на него в упор.

— По праву крови, — сказал он. — По праву наследника Киевского престола, который пустовал четыреста лет. По праву того, кто готов пролить свою кровь за эту землю. По праву того, кто не хочет быть слугой ни короля польского, ни султана турецкого, ни хана крымского, ни царя московского. И да, купец, я хочу стать царём. Но царём не для того, чтобы пить из золотых кубков и сидеть на перламутровом троне. Я хочу стать царём, чтобы поднять эту землю с колен. Чтобы ни один чужеземный сапог больше не топтал киевские мостовые. Чтобы крестьянин спокойно пахал своё поле, не боясь татарского аркана. Чтобы купец вёз товары в Царьград без страха перед янычарами. Чтобы поп служил литургию, не оглядываясь на иезуитов.

Он обвёл толпу взглядом, и вдруг голос его упал до шёпота, но такого, что слышали все:

— Я не обещаю вам лёгкой жизни. Я обещаю вам войну. Войну долгую, кровавую, на три фронта — против Речи Посполитой, против Крымской орды, против всех, кто захочет нас раздавить. Но я обещаю вам победу. И я обещаю вам свободу. Не ту свободу, которую дают паны на сеймиках, а ту, которая растёт из нашей земли, из нашей веры, из нашей крови.

Он выдержал паузу. Вороны кружили над колокольней Николы Доброго, будто тоже слушали.

— Сегодня двенадцатый день июля месяца одна тысяча шестьсот двадцать седьмого года от Рождества Христова. Я, Роман Рюрикович, перед вами, народом киевским, и перед Господом Богом объявляю: я принимаю на себя венец Киевского Царства. Кто хочет видеть меня своим царём — шагни вперёд и присягни. Кто не хочет — волен уйти. Я не держу никого. Но знайте: когда я взойду на престол, пощады врагам не будет. Как не было её у Владимира Святого, как не было её у Даниила Галицкого.

Воцарилась тишина. Такая, что слышно было, как Днепр плещет о сваи пристани. А потом из толпы вышел старик — седой, сгорбленный, в рваной свитке, с посохом в морщинистой руке. Он медленно подошёл к помосту, опустился на колени и сказал дребезжащим голосом:

— Я, Петро Кожемяка, дед троих сыновей, которых убили татары под Переяславом... я признаю тебя царём. Будь нам отцом. Веди нас. Лучше умереть за своего, чем жить под чужим.

И он поклонился до земли.

За ним начали выходить другие. Казаки в красных шароварах. Мещане в суконных кафтанах. Бабы с детьми на руках. Ремесленники, чумаки, бондари, гончары. Они выходили, становились на колени, произносили слова присяги — корявые, бесхитростные, но идущие от сердца. И Роман стоял над этим морем коленопреклонённых людей, и лицо его было каменным, но в глазах блестели слёзы.

— Боже, — прошептал отец Мефодий, крестясь, — сбывается речённое в Писании: «Камень, который отвергли строители, соделался главою угла».

Юрий, стоявший за спиной брата, смотрел на это с восторгом и странной, почти завистливой болью. «Вот оно, — думал он, — настоящее величие. Не золото, не пушки, не грамоты. А эта толпа, которая готова идти за одним человеком в огонь и воду. Господи, дай мне когда-нибудь испытать такое же. Или не дай — страшно это, невыносимо страшно — держать в руках столько судеб».

А тем временем к помосту протолкался ещё один человек — огромный, рыжебородый, в кольчуге поверх вышитой сорочки. Гнат Кривонос сразу напрягся, положил руку на саблю.

— Атаман Сирко, — сказал рыжебородый, не кланяясь. — Иван Дмитриевич. Слышал твои речи, князь. Громкие речи. Красивые.

— Рад видеть славного запорожца, — спокойно ответил Роман. — Наслышан о твоих подвигах. Говорят, ты один с сотней казаков триста татар погнал.

— Брехня. Татар было двести, а нас пятьдесят. — Сирко усмехнулся. — Но я не за этим. Я пришёл спросить прямо: ты вправду хочешь воевать с Крымом?

— Хочу.

— А силы? Где твои полки? Где пушки? Где казна? У тебя сейчас только эта толпа да несколько сотен сабель. С этим можно взять Киев, да. А дальше что? Варшава пришлёт коронное войско. Крымский хан — орду. Турки — янычар. Ты хоть понимаешь, на что замахиваешься?

— Понимаю, — Роман шагнул к нему, и они оказались лицом к лицу — два воина, две силы. — Потому и говорю с тобой. Мне нужны запорожцы. Мне нужны такие, как ты, атаман. Не слуги, не холопы — соратники. Свободные люди свободного царства. Присоединяйся ко мне. Будь моей правой рукой в степи. Я дам тебе больше, чем даст любой гетман. Я дам тебе дело, ради которого стоит жить и стоит умереть.

Сирко долго смотрел ему в глаза. Потом медленно снял шапку.

— Был у меня когда-то друг, — сказал он глухо. — Звали его Сагайдачным. Пётр Конашевич. Великий гетман. Он тоже говорил о свободе. А потом умер от раны под Хотином. И все его дела пошли прахом. Потому что не было у него наследника, не было царя, который бы продолжил начатое. — Он помолчал. — Если ты — тот самый наследник, если ты удержишь то, что возьмёшь... тогда я с тобой. А если нет — не обессудь, уйду в Сечь и больше не вспомню.

— Договорились, — сказал Роман и протянул руку.

Они ударили по рукам — крепко, до хруста. Толпа взревела. Шапки летели в воздух, сабли звенели, вынутые из ножен, где-то ударили в литавры, а на колокольне Братского монастыря вдруг зазвонил колокол — сперва один, потом второй, и скоро весь Киев гудел колокольным звоном, будто на Пасху.

— Начинается, — сказал отец Мефодий, глядя в небо. — Господи, благослови.

---

Часть вторая: Золотые Ворота

12 июля 1627 года, воскресенье. Киев, Золотые ворота. Полдень.

Весть о том, что на Подоле провозгласили нового царя, достигла воеводской канцелярии быстрее, чем можно было ожидать. Боярин Иван Васильевич Бутурлин, воевода московский, сидел в трапезной Софийского дома и доедал уху из днепровского судака, когда в горницу вбежал стрелецкий сотник Афанасий Лыков — красный, запыхавшийся, с выпученными глазами.

— Беда, воевода! Бунт! На Подоле чернь собралась, объявили какого-то Романа Галицкого царём киевским! Присягают ему, сволочи!

Бутурлин отложил ложку, вытер усы расшитым рушником и посмотрел на сотника тяжёлым взглядом.

— Не ори, — сказал он спокойно. — Что значит — царём? Киев — государева вотчина, тут царь московский Михаил Фёдорович. Какой ещё Роман? Ты пьян?

— Никак нет, боярин! Сам видел! Тысячи их там! И вооружённые! С саблями, с пищалями! И запорожцы с ними, Сирко-атаман лично!

— Сирко... — Бутурлин задумался. Это имя он знал. Слава запорожского атамана гремела по всей окраине. Если Сирко с бунтовщиками — дело плохо. — Сколько у нас людей?

— Полторы сотни стрельцов, боярин. Да ещё приказных с полсотни. Да городская стража — те вообще разбегутся, если пахнет жареным.

— А пушки?

— Две на воротах, три у воеводского двора. Но канониры говорят — ядра отсырели, порох негоден...

— Ядра у них отсырели... — Бутурлин встал, одёрнул кафтан. — Ладно. Седлать коня. Поеду говорить с этим «царём». Может, ещё не поздно. Если он просто хочет денег или уряда — дадим. Лишь бы кровь не лить.

— А если не захочет?

— Тогда стрелять, — просто сказал Бутурлин. — Пушки прикажи зарядить сухим порохом. И вели звонить осадный колокол. Пусть мещане по домам сидят, а кто на улицу высунется — тех батогами.

Лыков побежал исполнять, а Бутурлин вышел на крыльцо, глядя на Софийский собор. Тринадцать куполов золотились на солнце, как исполинские свечи. «Господи, — подумал он, — неужели опять война? Мы только-только с ляхами Деулинское перемирие подписали, людей перестали терять. А теперь — новый бунт, новый самозванец. И ведь небось опять поляки замешаны...»

Через час небольшой отряд выехал из воеводских ворот: Бутурлин впереди на гнедом жеребце, за ним Лыков с двадцатью стрельцами в красных кафтанах, с бердышами и пищалями. Ехали молча, по пустым улицам — киевляне попрятались, и только собаки брехали из-под ворот.

На перекрёстке у Золотых ворот их ждали. Роман стоял с непокрытой головой, в окружении вооружённых казаков. За его спиной развевалось самодельное знамя — кусок малинового бархата, на котором кто-то неумелой рукой вышил золотого льва, герб Галицких князей. Рядом стояли Юрий, Кривонос и Сирко. Последний, увидев стрельцов, хищно оскалился.

— Гляди-ка, князь, гости из Белокаменной. С чем пожаловали, боярин? Небось с пряниками да посулами?

Бутурлин остановил коня и поднял руку в кожаной перчатке.

— Я к тому, кто назвал себя Романом Галицким. Ты, что ли?

— Я, — ответил Роман, выступая вперёд. — С кем имею честь?

— Воевода государя Михаила Фёдоровича, всея Руси самодержца, боярин Иван Васильевич Бутурлин. Прислан в Киев для охраны его царского величества интересов. А ты кто таков и по какому праву бунтуешь народ?

Роман усмехнулся.

— Я не бунтую, боярин. Я восстанавливаю историческую справедливость. Киев был столицей русского государства задолго до того, как Москва стала стольным градом. Киевский престол пустовал четыре столетия. Я, потомок киевских и галицких князей, предъявляю на него законные права. И народ меня поддерживает. Ты сам видишь.

— Вижу чернь, обманутую лживыми посулами, — отрезал Бутурлин. — Нет никакого киевского царства, есть воеводство Киевское, которое по перемирию с Речью Посполитой временно отошло к ней, но государь наш от своих прав не отказывался. Твои же права — пшик. Бумажка, которую ты можешь показать хоть одному европейскому двору?

— Мои права, — медленно произнёс Роман, и в голосе его зазвенела сталь, — написаны кровью моих предков. Они лежат в руинах Галича, в сожжённых татарами церквах, в курганах над костями русских воинов. И если тебе, боярин, нужны бумажки — изволь. Дед мой, князь Лев Даниилович, владел Галичем и Киевом по благословению самого папы римского. Отец мой, князь Юрий Львович, именовал себя «королём Руси». И весь Запад это признавал. А что твой Михаил Фёдорович? Избран на престол после Смуты. Его дед — племянник Анастасии Романовой, первой жены Ивана Грозного. Не слишком ли тонкая ниточка для царского венца?

Бутурлин побагровел.

— Молчи, смерд! — рявкнул он. — Не тебе, безродному бродяге, судить о государевом праве!

— Я не безродный бродяга, — тихо сказал Роман, и это тихое было страшнее крика. — Моя родословная длиннее твоей на пять веков. И не тебе, боярин, слуге чужих господ, указывать мне, что делать на моей земле.

— Твоей земли здесь нет, — процедил Бутурлин. — Киев — государева вотчина.

— Киев, — Роман обвёл рукой окрестности, — никогда не был вотчиной Москвы. Киев — мать городов русских, а не прислужница Кремля. И сейчас он выбирает свой путь. Я предлагаю тебе мир, воевода. Уходи со своими людьми подобру-поздорову. Я дам тебе пропуск. Уходи в Москву и передай своему государю: у него появился сосед, который хочет жить с ним в мире, но независимо. Киевское Царство готово к союзу против общих врагов — поляков, татар, турок. Но оно не будет вассалом Москвы. Никогда.

Повисла пауза. Бутурлин оглядел толпу, вооружённых казаков, спокойное лицо Сирко, напряжённого Кривоноса. Просчитывал шансы. Полторы сотни стрельцов против пяти тысяч... Если бы пушки были исправны, если бы можно было продержаться до подхода подкреплений... Но подкреплений нет. До Смоленска — неделя пути. До Москвы — две.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я уйду. Но знай, Роман Галицкий, или как тебя там: государь этого так не оставит. Придут московские полки. И тогда ты пожалеешь о своей дерзости.

— Возможно, — согласился Роман. — Но тогда я умру как царь, а не как беглец.

Бутурлин развернул коня и уехал. Стрельцы потянулись за ним, косясь на казаков с опаской. К вечеру московский гарнизон покинул Киев.

— Обидится Михаил Фёдорович, — заметил Юрий.

— Пусть обижается, — отозвался Роман. — Зато у нас есть Киев. И есть шанс. А обиды... что ж, на обиженных воду возят.

---

13 июля 1627 года, понедельник. Киев, Софийский собор. Утро.

На следующий день в Софийском соборе состоялась коронация. Точнее, то, что Роман называл коронацией, а злые языки — маскарадом. Венца не было — был старинный золотой обруч, найденный в ризнице собора, по преданию, принадлежавший Ярославу Мудрому. Порфиры не было — была малиновая мантия, подаренная богатой киевской купчихой Марией Балыкой, которая сшила её за одну ночь из лучшего венецианского бархата. Скипетр заменял гетманский бунчук, держава — серебряное яблоко с крестом, снятое с какой-то старой лампады.

Но люди, заполнившие собор и площадь перед ним, не замечали бедности убранства. Они видели главное: в Софии, древней святыне, осквернённой униатами и снова освящённой православным митрополитом Иовом Борецким, стоит молодой царь, и митрополит возлагает ему на голову венец, и хор поёт «Многая лета», и колокола гудят, и облака над Днепром расходятся, открывая синее-синее небо.

Отец Мефодий смотрел на это и плакал. Он помнил Романа ещё мальчиком, в убогом монастыре под Веной, где они скрывались от польских шпионов. Он учил его греческому и латыни, он рассказывал ему о славе древнего Киева, он укреплял его дух молитвами. И вот — свершилось. Из маленького беглеца вырос царь.

А Роман стоял перед алтарём, прямой как струна, и думал о том, что это — только начало. Что настоящая битва ещё впереди. Что у него нет почти ничего: несколько тысяч повстанцев, несколько сотен сабель, разорённая земля, окружённая врагами. Но есть главное — воля. Та самая воля, о которой говорил дед Сирко.

— Венчается раб Божий Роман на Царство Киевское! — возгласил митрополит, и эхо прокатилось под сводами.

— Аксиос! Достоин! — запел хор.

— Аксиос! — подхватила толпа на площади.

И в этот миг Роман почувствовал, как на плечи ему легла невидимая тяжесть. Тяжесть венца, который не снять до смерти.

---

Часть третья: Первый указ

20 июля 1627 года, понедельник. Киев, Царский терем (бывший воеводский дом). Полдень.

Прошла неделя. Роман обосновался в бывшем воеводском доме на Старокиевской горе, рядом с Десятинной церковью. Дом был добротный, каменный, но мрачный, пропахший казёнными чернилами и воском. Роман велел выбросить всю старую мебель, заменить её простыми дубовыми лавками и столами. «Царство начинается с порядка», — говорил он. Новый приказной аппарат состоял пока из дьяков и подьячих, перешедших к нему из магистрата. Лучшие умы были брошены на составление первого царского указа.

Сам Роман сидел в просторной горнице с низким сводчатым потолком и диктовал писарю Григорию Острянину, молодому киевскому шляхтичу:

— «Мы, Роман Первый, Божиею милостию Царь Киевский, Галицкий и всея Украины, объявляем всем подданным нашим и всему миру: отныне и вовеки земля, простирающаяся от Днепра до Днестра, от Десны до Чёрного моря, есть независимое и суверенное Киевское Царство...»

— Ваше величество, — прервал его вошедший Гнат Кривонос. — Там делегация от еврейской общины. Просят аудиенции.

— Пусть войдут, — кивнул Роман, откладывая бумаги.

Во главе делегации стоял высокий старик с длинной седой бородой, в чёрном лапсердаке и бархатной ермолке. Это был реб Давид бен Исаак, кагальный староста Киева. Он поклонился с достоинством:

— Мира и долголетия вашему царскому величеству. Я и моя община пришли заверить вас в нашей лояльности и попросить о милости.

— Слушаю вас, реб Давид, — сказал Роман. Он знал, что еврейская община в Киеве была одной из богатейших и влиятельнейших, и её поддержка могла многое значить для молодого царства.

— Великий царь, — заговорил реб Давид, — наша община живёт в Киеве уже триста лет. Мы пережили татар, поляков, московских воевод. Мы платили налоги всем, кто приходил к власти. Мы не вмешивались в политику. Мы занимались ремёслами, торговлей, ростовщичеством. Мы просим только одного: позвольте нам жить по нашим законам и не подвергайте нас гонениям, как это делают в иных землях.

Роман внимательно посмотрел на старика.

— Реб Давид, — сказал он. — Я буду с вами честен. Мне нужны деньги. Войско требует жалованья, пушки — пороха, крепости — ремонта. Я не намерен грабить вашу общину, как это делали иные властители. Но я попрошу у вас заём. Добровольный. Под проценты. Мы заключим договор, как равные партнёры. Вы даёте мне деньги сейчас — я возвращаю вам с прибытком через пять лет, когда царство встанет на ноги.

Реб Давид задумался. Его спутники зашептались между собой. Потом он поднял голову:

— Сколько вам нужно, ваше величество?

— Сто тысяч злотых для начала. И ещё пятьдесят тысяч — на закупку оружия в Швеции.

Снова молчание. Потом реб Давид сказал:

— Мы соберём совет. Но я думаю, что община согласится. Вы — первый правитель, который говорит с нами как с равными. Мы ценим это.

— Я не могу позволить себе роскошь делить подданных по вере, — сказал Роман. — В моём царстве будут жить православные и католики, евреи и мусульмане. Лишь бы они были верны короне и платили налоги. Всё.

Когда делегация ушла, Юрий, сидевший в углу, заметил:

— Ты даёшь им слишком много свободы, брат. Попы будут недовольны. Митрополит уже ворчит, что ты слишком мягок с иноверцами.

— Митрополит пусть лучше молится, — отрезал Роман. — А политику оставит мне. Мне нужны не святоши, мне нужны союзники. Если еврейские банкиры дадут мне денег, я куплю на них шведские пушки, а пушками добуду Крым. А когда я добуду Крым, митрополит будет благословлять меня с амвона и говорить, что я — новый Константин.

Юрий покачал головой:

— Ты стал циником, Роман.

— Я стал царём, — поправил его Роман.

---

25 июля 1627 года, суббота. Киев, Софийская площадь. Полдень.

Первое официальное оглашение царского указа собрало огромную толпу. Глашатай в красном кафтане с золотым шитьём взошёл на Лобное место у колокольни и зачитал с пергаментного свитка:

— «Указ Царя Романа Перваго о сословиях и вольностях!»

Толпа затихла.

— «Первое! Все крестьяне, живущие на землях короны, объявляются лично свободными! Отныне никто не вправе продавать, покупать или дарить крестьян, аки скот! Крестьянская земля переходит в вечное пользование общин!»

По толпе прошёл вздох. Крестьяне, пришедшие из окрестных сёл, начали креститься и кланяться в сторону терема. Но слышались и недовольные голоса шляхты:

— Он что, отнимает у нас землю?

— Тише ты, дурак, хочешь на кол угодить? — цыкнул кто-то.

— «Второе! — продолжал глашатай. — Все казаки, вписанные в реестр, отныне составляют особое воинское сословие с правом выбора своих старшин! Казацкие вольности подтверждаются! Реестр расширяется до двадцати тысяч сабель!»

Тут уже одобрительно загудели казаки. Сирко, стоявший у помоста, кивнул с довольным видом.

— «Третье! Все города Киевского Царства получают Магдебургское право и свободу торговли! Купечество освобождается от внутренних пошлин сроком на три года!»

Купцы заулыбались.

— «Четвёртое! Православная вера объявляется государственной, но католикам, униатам, иудеям и мусульманам разрешается свободное исповедание их веры при условии лояльности короне!»

— Это он зря, — пробормотал какой-то монах в толпе. — Еретиков надо гнать...

— «Пятое! Отныне Киевское Царство имеет свой герб — золотого льва на лазоревом поле! И свой флаг — лазоревое знамя с золотым крестом!»

Глашатай свернул свиток и выкрикнул:

— «Да здравствует Царь Роман Первый! Слава Киевскому Царству!»

— Слава! Слава! Слава! — грянула толпа.

Где-то зазвонили колокола, где-то ударили пушки (старые, ещё московские, но порох нашёлся сухой), где-то запели песню. И над всем этим стоял жаркий июльский полдень, и небо было синим-синим, и Днепр серебрился вдали, и казалось — вот оно, начало новой эры.

---

Часть четвёртая: Шведский посланник

15 августа 1627 года, суббота. Киев, Царский терем. Вечер.

Прошёл месяц. Август пришёл в Киев сухим и жарким. Укрепления города спешно латали, казаков муштровали на плацу у Золотых ворот, в кузницах денно и нощно ковали сабли и пищали. Роман сбивался с ног, пытаясь наладить управление. Спал он по три-четыре часа в сутки, питался всухомятку, осунулся и почернел лицом, но глаза его горели тем же ледяным огнём.

В тот вечер, когда солнце уже садилось за днепровские кручи, в ворота терема постучался необычный гость. Высокий белобрысый человек в дорожном плаще, с длинной шпагой и шведским пистолетом за поясом. С ним было четверо слуг и два переводчика.

— Густав Юханссон, — представился он. — Посланник его величества Густава Второго Адольфа, короля Швеции, готов и венедов. Имею грамоту к вашему государю.

Романа разбудили немедленно. Он вышел к посланнику прямо в домашнем халате, но с саблей на поясе. Внимательно прочёл грамоту, в которой король Густав выражал заинтересованность в дружбе с новым Киевским Царством. Потом пригласил шведа к столу.

— Я не ждал шведского посланника так скоро, — признался он. — Весть о моей коронации только-только должна была достигнуть Стокгольма.

— Мой король следит за событиями на востоке, — ответил Юханссон на хорошей латыни. — У него есть свои источники. И он очень заинтересован в ослаблении Речи Посполитой. Если на южном фланге у поляков появится сильное независимое государство, это будет очень полезно для наших планов.

— Понимаю, — кивнул Роман. — Швеция воюет с Польшей за Ливонию. И вам выгодно, чтобы поляки отвлеклись на Украину.

— Грубо, но верно, — улыбнулся швед. — Политика — не место для сантиментов. Что вам нужно, ваше величество?

— Оружие, — прямо сказал Роман. — Пушки, мушкеты, порох, ядра. У меня есть люди, но они вооружены чем попало — дедовскими саблями, охотничьими ружьями, косами, перекованными на пики. Против польской латной кавалерии это — ничто. Мне нужно современное войско. А для этого нужно шведское железо.

— Что вы можете предложить взамен?

— Союз. Когда я возьму Крым и получу выход к морю, я смогу торговать с вами напрямую, минуя польские таможни. Хлеб, лес, пенька, мёд, воск — всё это пойдёт в Швецию по льготным ценам. Кроме того, я обещаю ударить по польским землям с юга, когда вы начнёте наступление с севера. Поляки окажутся между молотом и наковальней.

Юханссон задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Мой король сказал мне: «Если этот Роман действительно намерен воевать с поляками, помоги ему». Но есть проблема. Крым — это вассал Османской империи. Нападение на Крым может спровоцировать войну с турками. Вы готовы к этому?

— Я готов воевать хоть с чёртом, если это сделает моё царство сильным, — сказал Роман. — Но Крым — это ключ. Без Крыма мы заперты на континенте. С Крымом — у нас есть порты, флот, торговля. Татары веками терзали Украину набегами. Пора положить этому конец. И я предлагаю Швеции союз не только против поляков, но и против татар.

— Против татар? — швед прищурился. — Вы хотите, чтобы шведские солдаты воевали в крымских степях?

— Я хочу, чтобы шведские инженеры научили моих людей строить крепости, а шведские пушки помогли эти крепости защищать. Я хочу закупать у вас оружие по ценам ниже рыночных. Я хочу заключить военный союз, по которому Швеция поможет мне флотом в Чёрном море. Взамен Киевское Царство становится вашим главным союзником на востоке. Подумайте: Швеция, Россия и Киев вместе — это такая сила, которая сметёт и Польшу, и Орду.

Юханссон долго молчал. Потом медленно сказал:

— Это грандиозный план, ваше величество. Но мой король не любит грандиозных планов. Он любит конкретные дела. Если вы сможете доказать свою серьёзность, Швеция поможет.

— Какие доказательства вам нужны?

— Во-первых, стабильность. Продержитесь хотя бы год. Если через год вы всё ещё будете царём, а не беглецом или покойником, — это уже о многом скажет. Во-вторых, активные действия против поляков. Мы хотим видеть, что вы не просто сидите в Киеве и произносите речи, а воюете. В-третьих — ну, скажем так... залог. Мой король хотел бы заключить династический брак. У вас есть сёстры? Дочери?

— У меня есть брат, — сказал Роман, — Юрий. Ему двадцать четыре, и он не женат.

— А у моего короля есть кузина, принцесса Кристина. Ей девятнадцать. Если ваш брат женится на шведской принцессе, это скрепит союз кровью. Таковы дипломатические обычаи.

Роман задумался. Брак Юрия со шведкой — это серьёзный шаг. Это автоматически сделает Швецию не просто союзником, а родственником. Но это и обязательства. И риск, что со временем Швеция будет диктовать свою волю через жену-католичку... или лютеранку?

— Принцесса Кристина — протестантка? — спросил он.

— Лютеранка, — кивнул Юханссон. — Но готова перейти в православие, если это потребуется. Мой король прагматичен в вопросах веры.

— Я подумаю, — сказал Роман. — А пока — добро пожаловать в Киев. Оставайтесь нашим гостем, посмотрите на город, на войско. Увидите, что мы не банда мятежников.

— Благодарю, ваше величество. Я останусь на месяц.

Когда швед ушёл, Роман вызвал Юрия и всё ему рассказал. Тот слушал молча, потом рассмеялся:

— Значит, меня хотят женить на шведской принцессе? А она хоть красивая?

— Понятия не имею. Но политически это выгодно.

— Политически... — Юрий помрачнел. — Ты всё меряешь политикой, брат. А я не хочу быть разменной монетой. Я хочу воевать, хочу славы, хочу женщин, хочу жизнь чувствовать, а не быть пешкой в твоей игре.

— Ты — мой брат, — сказал Роман с нажимом. — И ты — наследник престола, пока у меня нет детей. Твоя женитьба — это вопрос государственной безопасности, а не твоих капризов. Пойми это.

— Я понимаю, — буркнул Юрий. — Но не жди, что я буду счастлив.

— Счастье — не цель, — отрезал Роман. — Цель — царство.

---

Часть пятая: Крымский замысел

1 октября 1627 года, четверг. Киев, Царский терем. Тайный совет.

Осень наступила быстро. Днепр стал серым, небо — низким, зарядили дожди. Но в царском тереме работа кипела. Роман собрал свой первый военный совет. В большой зале за дубовым столом сидели: Гнат Кривонос — теперь генеральный обозный; Иван Сирко — атаман запорожский; Юрий Романович — брат царя; отец Мефодий — духовник и тайный советник; и неожиданно — татарский перебежчик, мурза Девлет-Гирей, дальний родственник крымского хана, бежавший в Киев из-за какой-то кровной мести.

— Господа, — начал Роман, — вот карта Крыма, которую составил Девлет-Гирей. Прошу, мурза, расскажите нам, что мы можем встретить.

Девлет-Гирей, смуглый, с раскосыми глазами и редкой бородкой, подошёл к столу и развернул свиток.

— Крымское ханство, — заговорил он с лёгким акцентом, — это не просто степь. Это крепости. Перекоп, или Ор-Капы, главный вход в Крым. Стены восемь саженей высотой, ров глубиной пять саженей, пушки, янычарский гарнизон. Взять его в лоб — безумие. Но есть другой путь — Арабатская стрелка, узкая коса вдоль Сиваша. Там укрепления слабее. Если ударить внезапно...

— Как мы перебросим войска через Сиваш? — перебил Кривонос. — Это же гнилое море!

— Сиваш мелок, — ответил мурза. — В определённых местах его можно перейти вброд. Я знаю броды. Но для этого нужны проводники.

— Сколько людей у хана? — спросил Сирко.

— В Крыму — около тридцати тысяч всадников. Но это — ополчение, его собирать долго. Постоянное войско — от силы пять тысяч, в основном в Бахчисарае и Перекопе. Если напасть зимой, когда татары не ждут, можно захватить Перекоп, а потом и Бахчисарай.

— Зимой? — изумился Юрий. — Да мы замёрзнем в степи!

— Зато у нас будет фактор внезапности, — сказал Роман. — Татары никогда не воюют зимой. Их кони слабеют на подножном корму, люди сидят по домам. Если мы пойдём зимой, мы застанем их врасплох. Но нужно тщательно подготовиться: запасти провиант, тёплую одежду, фураж для коней. И — самое главное — нужны союзники.

— Шведы? — спросил Кривонос.

— Да. Густав Юханссон передал мне, что его король готов помочь. Он может прислать флот к турецким берегам, чтобы отвлечь османов. И — главное — он готов дать нам пушки. Осадные орудия, без которых Перекоп не взять.

— А в обмен? — прищурился Сирко.

— Я обещал ему союз против Польши. И торговые привилегии в крымских портах. И ещё — династический брак между Юрием и шведской принцессой.

Юрий скривился, но промолчал.

— Хорошо, — сказал Сирко. — Допустим, мы возьмём Крым. Что дальше? Турки пришлют флот и армию. Сможем ли мы удержать полуостров?

— Удержать можно, если построить крепости вдоль побережья и посадить в них гарнизоны с пушками, — сказал Роман. — А самое главное — нужно уничтожить пиратские гнёзда, которые снабжают османов рабами. Если не станет работорговли, турки потеряют интерес к Крыму. Они приходят сюда за живым товаром. Не будет товара — не будет и купцов.

— А куда денем самих татар? — спросил отец Мефодий. — Их там сотни тысяч.

— Часть примет мою власть. Часть уйдёт в Турцию. Часть... — Роман помедлил, — будет уничтожена. Я не собираюсь церемониться. Татары веками жгли наши города и уводили наших людей в рабство. Пора платить по счетам.

— Это жестоко, — тихо сказал отец Мефодий.

— Жестоко, — согласился Роман. — Но справедливо.

Военный совет затянулся до глубокой ночи. Обсуждали маршруты, снабжение, вооружение, сроки. Решили: выступить в поход зимой 1628 года, как только выпадет снег и замёрзнут болота. К тому времени нужно было укомплектовать и обучить войско — не менее пятнадцати тысяч сабель при десяти пушках.

---

Часть шестая: Братья

25 декабря 1627 года, пятница. Киев, Царский терем. Ночь перед Рождеством.

Зима в тот год выдалась снежная. Киев укутался в белые шубы, на улицах горели костры, в церквах шли всенощные. Роман сидел в своей горнице, закутавшись в медвежью шкуру, и читал какую-то латинскую книгу по фортификации. В камине трещал огонь. Свеча оплывала.

Дверь скрипнула. Вошёл Юрий. Он был пьян.

— Не спишь, брат? — спросил он, нетвёрдо стоя на ногах. — А я вот... праздную. Рождество же. Спаситель родился. Надо радоваться.

— Сядь, — сказал Роман, откладывая книгу. — Выпей воды.

— Воды? — Юрий криво усмехнулся. — Я не хочу воды. Я хочу... знать, зачем всё это. Зачем мы здесь? Зачем ты короновался? Зачем мы идём на Крым? Неужели тебе мало того, что есть? У нас есть Киев, есть власть. Можно просто жить и наслаждаться. А ты всё рвёшься воевать.

Роман встал, подошёл к брату, положил ему руку на плечо.

— Помнишь, что рассказывал нам отец перед смертью? О Галиче. О том, как поляки захватили наш родовой замок. О том, как наш дед умирал в изгнании, проклиная предателей.

— Помню, — пробормотал Юрий.

— Тогда пойми: я не могу остановиться. Потому что если я остановлюсь, всё будет зря. Все жертвы, все смерти, все годы скитаний. Наша семья потеряла всё. Теперь мы должны вернуть всё. И даже больше. Я не просто хочу царствовать над осколком земли. Я хочу построить империю. Такую, чтобы наши внуки с гордостью говорили: «Мы — потомки Романа Первого, основателя династии». Понимаешь?

— Понимаю, — Юрий опустил голову. — Но я устал, Роман. Устал быть вторым. Устал быть наследником, которому никогда не царствовать. Устал, что все решения принимаешь ты, а я — так, на подхвате. Почему бы тебе не дать мне своё войско? Свой поход? Дай мне проявить себя!

— Дам, — неожиданно сказал Роман. — Когда мы пойдём на Крым, ты поведёшь авангард. Ты будешь первым, кто ворвётся в Перекоп. Обещаю.

Юрий поднял глаза. В них блеснули слёзы.

— Правда?

— Правда. Ты мой брат. Моя кровь. Я тебе верю. И хочу, чтобы ты покрыл себя славой. Но для этого нужно быть трезвым и готовым. Так что иди спать. Завтра Рождество.

Юрий кивнул, повернулся и вышел, шатаясь. Роман долго смотрел ему вслед, потом вернулся к книге. Но читать уже не мог. Слова расплывались перед глазами.

«Брат, брат... — думал он. — Ты не знаешь, как тяжело нести этот венец. Ты думаешь, это слава? Это каторга. Но я не сниму его. Никогда. Даже ради тебя».

---

Часть седьмая: Подготовка к походу

10 марта 1628 года, вторник. Киев, окрестности города. Войсковой смотр.

Весна пришла ранняя, дружная. Снег сошёл быстро, Днепр вскрылся с грохотом, и по реке поплыли льдины, сталкиваясь и крошась. Но война не ждала погоды. План, утверждённый на военном совете, начал воплощаться.

С утра на поле за Лыбедью выстроились полки. Роман в кирасе, с царским штандартом за спиной, верхом на белом коне, объезжал ряды. Сердце его пело: это было уже не сборище повстанцев, а настоящее войско.

Шведские инструкторы, присланные Юханссоном, сделали своё дело. Казаки выучились маршировать в ногу, перестраиваться, стрелять залпами. Артиллеристы, вымуштрованные немецкими капитанами, управлялись с пушками, как с игрушками. Пехота, вооружённая мушкетами и пиками, выглядела не хуже коронных польских рот.

Пятнадцать тысяч сабель — десять тысяч казацкой конницы, три тысячи пехоты, две тысячи татар-союзников мурзы Девлет-Гирея. Десять осадных пушек, двадцать полевых орудий, обоз в пятьсот телег.

— Неплохо, — сказал Сирко, подъезжая к Роману. — Для начала неплохо. Но главное испытание — не здесь, а там. — Он махнул нагайкой в сторону юга.

— Дойдём, — ответил Роман. — И не только дойдём. Победим.

В тот же день из Стокгольма пришла долгожданная грамота. Король Густав II Адольф соглашался на военный союз и обещал прислать к устью Днепра эскадру из десяти кораблей, чтобы блокировать турецкие порты. Кроме того, он официально предлагал руку своей кузины Кристины брату царя Юрию Романовичу.

— Ну вот, — сказал Роман Юрию, показывая грамоту. — Теперь ты жених.

— Я ещё даже не видел её, — мрачно сказал Юрий.

— Увидишь после похода. Если останемся живы.

— Ты всегда умеешь утешить, брат.

---

1 июня 1628 года, понедельник. Киев — Чигирин. Лагерь.

Войско выступило в поход в начале июня, но не прямо на юг, а на восток — к Чигирину, где к ним должны были присоединиться реестровые казаки. Дорога вилась через бескрайние поля, уже золотившиеся пшеницей. Жаворонки заливались в небе, ветер пах чабрецом и полынью, и казаки пели протяжные степные песни.

Роман ехал во главе колонны, погружённый в думы. Он понимал, что поход на Крым — авантюра чистой воды. У него не было ни достаточного опыта, ни ресурсов, ни гарантий. Но он знал и другое: если он не сделает этого сейчас, он не сделает этого никогда. Шведская помощь — временна. Войско, воодушевлённое успехом, со временем начнёт разлагаться. Лучший момент — сейчас, пока все верят в него как в нового мессию.

В Чигирине их ждал гетман реестровых казаков Михаил Дорошенко, старый вояка с обветренным лицом и руками, покрытыми шрамами.

— Значит, правду говорили, — сказал он, вглядываясь в Романа. — Новый царь на Киеве. Молодой, горячий. Что ж, посмотрим, чего ты стоишь. Мои казаки пойдут с тобой, но при одном условии.

— Каком? — спросил Роман.

— После взятия Крыма ты отдашь казакам земли на побережье. Мы хотим свои хутора, свои пастбища, свои рыбные ловли.

— Получите, — пообещал Роман. — Крым велик. Места хватит всем.

Дорошенко кивнул и ударил с Романом по рукам.

Войско увеличилось до двадцати тысяч. Теперь это была настоящая армия.

---

Часть восьмая: Степной переход

20 сентября 1628 года, воскресенье. Степь между Днепром и Перекопом.

Осень сменилась зимой рано. Уже в октябре ударили первые морозы, степь побелела, и ветер стал колючим, как иглы. Поход затягивался. По плану они должны были быть у Перекопа к ноябрю, но бесконечные дожди, размывшие дороги, падёж лошадей, нехватка продовольствия задерживали продвижение.

Степь была пустынна и враждебна. Изредка попадались заброшенные татарские аулы, жители которых бежали, узнав о приближении войска. Казаки жгли всё, что могло гореть, и шли дальше. Ночью лагерь ощетинивался рогатками, выставлялись усиленные караулы, потому что татарские разъезды кружили вокруг, как степные волки, высматривая добычу.

В одну из таких ночей в палатку Романа вошёл Сирко, весь заиндевевший.

— Беда, царь. Проводник говорит — впереди чёрная буря идёт. Надо переждать.

— Сколько?

— Дня три, может, четыре.

— У нас нет трёх дней, — сказал Роман. — Провиант на исходе. Если задержимся, люди начнут голодать.

— Лучше голодать, чем замёрзнуть в степи, — возразил Сирко. — Ты не знаешь этих буранов. Они убивают вернее татарской сабли.

Роман помолчал, потом отдал приказ разбить укреплённый лагерь.

Три дня они провели в снежном аду. Ветер выл так, что не слышно было команд. Палатки срывало и уносило в белую мглу. Лошади жались друг к другу, покрываясь инеем. Люди жгли всё, что могло гореть — седла, телеги, щиты. Несколько часовых замёрзли насмерть на постах, и утром их находили стоящими, как ледяные статуи.

Но на четвёртый день буран стих. Выглянуло солнце, и заснеженная степь засверкала, как алмазная. Войско двинулось дальше.

---

Часть девятая: Перекоп

15 декабря 1628 года, вторник. Перекоп. Штурм.

Они вышли к Перекопу на закате. Крепость высилась на горизонте, как чёрная скала, — огромная, мрачная, ощетинившаяся пушками. Над стенами вились дымы костров, ветер доносил обрывки гортанных криков. Татары их ждали.

Роман построил войско в боевой порядок. В центре — пехота с мушкетами, на флангах — конница, сзади — артиллерия. Юрий, как и обещалось, возглавлял авангард.

— Брат, — сказал ему Роман перед штурмом. — Помни: ты идёшь первым не чтобы умереть, а чтобы победить. Береги себя.

— Не учи, — усмехнулся Юрий, поправляя шлем. — Я уже не мальчик.

Загремели пушки. Ядра ударили в стены, выбивая каменную крошку и поднимая тучи пыли. Татары отвечали огнём, но их орудия били неточно. Шведские канониры оказались на высоте.

— Вперёд! — крикнул Юрий, вздымая саблю.

Пехота двинулась к стенам. Впереди несли штурмовые лестницы. Из бойниц ударили мушкеты, засвистели стрелы. Первые ряды падали в снег, окрашивая его красным, но задние шли, переступая через тела.

Юрий бежал в первых рядах. Стрела ударила его в плечо, но кираса выдержала. Он вскарабкался на лестницу, вонзил саблю в грудь высунувшегося татарина и первым спрыгнул на стену.

— За Киев! За царя! — орал он, рубя направо и налево.

Бой на стенах был страшен. Татары дрались отчаянно, понимая, что отступать некуда. Но казаки, почувствовав близкую победу, лезли и лезли на стены, как муравьи. И скоро на самой высокой башне взвился лазоревый стяг с золотым крестом.

Перекоп пал.

Роман въехал в крепость через главные ворота, уже выбитые пушечными ядрами. Увидел брата — окровавленного, но живого, сидящего на груде поверженных врагов.

— Ты сделал это, — сказал Роман.

— Мы сделали, — ответил Юрий и потерял сознание.

---

Часть десятая: Бахчисарай

2 января 1629 года, четверг. Бахчисарай. Ханский дворец.

Две недели спустя царское войско вошло в Бахчисарай. Хан Мехмед III Гирей бежал в Турцию, бросив дворец, гарем и казну. Сопротивление было сломлено. Крымское ханство, триста лет наводившее ужас на Русь и Украину, перестало существовать.

Роман стоял в тронном зале ханского дворца — среди фонтанов, мозаик, золочёных арабесок — и смотрел на опустевший трон. Трон, на котором сидели Гиреи, потомки Чингисхана. Теперь он принадлежит ему.

Вошёл Сирко.

— Ну что, царь, — сказал он, оглядываясь. — Красиво жили татары.

— Теперь это наш дом, — сказал Роман. — Я переименовываю Крым в Таврическую губернию Киевского Царства. А этот дворец будет моей южной резиденцией.

— Звучит гордо, — усмехнулся Сирко. — Но удержать бы. Турки придут. Обязательно придут.

— Пусть приходят, — сказал Роман. — Мы их встретим.

Он подошёл к окну, из которого открывался вид на заснеженные горы, и прошептал:

— Сегодня второе января одна тысяча шестьсот двадцать девятого года. Сегодня я — действительно царь.

И в этот миг он впервые за долгие месяцы улыбнулся — не холодной усмешкой политика, а настоящей, почти детской улыбкой.

Конец первой главы

(Продолжение следует...)

Глава II

КИЕВСКОЕ ЦАРСТВО

Глава II: Корона брата, сердце врага

Часть первая: Крымский престол

21 мая 1630 года, среда. Бахчисарай. Ханский дворец.

Весна в Крыму в тот год выдалась ранняя, буйная. Миндаль отцвёл ещё в марте, виноградники на склонах гор покрылись яркой зеленью, а в садах Бахчисарайского дворца розы цвели так, что воздух стоял густой, пряный, почти одурманивающий. Фонтаны журчали во внутренних двориках, и вода, стекая по мраморным желобам, уносила с собой лепестки, закручивая их в медленные водовороты. Дворец, ещё недавно бывший гнездом Гиреев, теперь принадлежал Киевскому Царству, но сохранил своё восточное великолепие — золочёные решётки, изразцовые печи, ковры из Персии, шёлковые занавеси из Дамаска. Роман, войдя под своды бывшего ханского дивана, в который раз подумал, что восточная роскошь обманчива: она убаюкивает, усыпляет бдительность. Хан когда-то потерял здесь всё. Он, Роман, терять не собирался.

Он приехал в Бахчисарай без большой свиты — только полусотня гвардейцев, Гнат Кривонос да несколько писарей. Путь от Киева занял три недели, и за это время он успел обдумать всё до мелочей. Решение, которое он собирался объявить, зрело уже два года — с того самого дня, когда Перекоп пал и Крым перестал быть ханством.

Юрий встретил брата на ступенях дворца. После штурма Перекопа он оправился не сразу: татарская стрела, хоть и не пробила кирасу, оставила глубокий шрам на плече, и левая рука до сих пор болела в сырую погоду. Но держался он бодро, обнял брата крепко, и Роман заметил, что от Юрия пахнет вином.

— Рад видеть, брат, — сказал Юрий, отстраняясь. — Что за спешка? Твой гонец прискакал в полночь, я едва успел людей поднять.

— Дело важное, — ответил Роман. — Пойдём, поговорим.

Они прошли в ту самую залу, где два с половиной года назад Роман стоял у опустевшего трона Гиреев. Теперь трон был накрыт малиновым бархатом с вышитым золотым львом — гербом Рюриковичей. Роман невольно усмехнулся: брат уже начал обживать дворец на свой лад.

— Я долго думал, — начал Роман, когда они остались одни. — Крым нельзя удержать из Киева. Слишком далеко, слишком другая земля, другой народ. Мне нужен здесь тот, кому я доверяю. Наместник, но не простой. Тот, кто сможет говорить с татарами на их языке, кто сможет держать гарнизоны в порядке, кто сможет быть моими глазами и ушами на юге.

Юрий слушал молча, но в глазах его что-то зажглось.

— Ты хочешь посадить меня здесь? — спросил он. — Наместником?

— Не наместником, — медленно произнёс Роман. — Царём.

Повисла пауза. Фонтан в углу залы журчал особенно отчётливо.

— Царём? — переспросил Юрий. — Но у нас одно царство. Ты сам говорил — единое и неделимое.

— И оно останется единым, — Роман подошёл к брату вплотную. — Слушай меня внимательно. Я создаю Крымское Царство. Да, царство внутри царства. Ты станешь Царём Крымским — Юрием Первым. Но при этом Крым остаётся частью Киевского Царства. Ты будешь править здесь, но по законам, которые устанавливаю я. Твоя власть — от моей власти. Ты — вассальный государь, если хочешь. Как курфюрст в Священной Римской империи. Ты имеешь свой двор, своё войско, свои налоги, но внешняя политика, война и мир — за мной. И в любой момент я могу отменить твои указы, если они противоречат интересам короны. Ты понял?

Юрий молчал долго. Потом отошёл к окну, за которым синели горы, и заговорил, не оборачиваясь:

— Ты даёшь мне корону, но на цепи. Я буду царём, но не свободным. Мои дети будут царями, но всегда будут оглядываться на Киев. Зачем же тогда называть меня царём? Назови губернатором, князем, генерал-губернатором — зачем это громкое слово, если за ним пустота?

— Политика, брат, — спокойно ответил Роман. — Татары привыкли подчиняться хану, который носит высший титул. Если я назначу сюда простого наместника, они будут бунтовать при каждом удобном случае. Они скажут: «Киевский царь прислал холопа». Но если здесь будет царь — пусть даже вассальный — это совсем другое дело. Царь с царём договариваются как равные, пусть даже на деле это не так. Понимаешь? Титул — это ширма, но ширма, которая спасёт тысячи жизней. И кроме того... — Роман помедлил, — ты мой брат. Я хочу, чтобы ты носил корону. Не как мою милость, а как признание твоих заслуг. Ты взял Перекоп первым. Ты пролил кровь за это царство. Ты заслужил.

Юрий повернулся. Лицо его было непроницаемо.

— А что шведская принцесса? Ты всё ещё хочешь меня женить?

— Да, — кивнул Роман. — Кристина Ваза уже в пути. Через месяц она будет в Киеве, а к осени вы обвенчаетесь. Она станет Царицей Кристиной Первой, твоей женой. Швеция — наш главный союзник. Этот брак закрепит союз.

— Политика, — горько усмехнулся Юрий. — Везде политика. Даже в постели.

— Даже в постели, — согласился Роман. — Ты поймёшь это, когда станешь правителем. Твоя жизнь больше не принадлежит тебе. Она принадлежит царству. Так же, как моя.

Юрий долго смотрел на брата. Потом медленно опустился на одно колено.

— Хорошо. Я принимаю твою волю, государь. Клянусь служить тебе верой и правдой как Царь Крымский. Пока смерть не разлучит нас.

Роман положил ему руку на голову.

— Встань, Юрий. С завтрашнего дня ты — Царь. И давай договоримся: я никогда не унижу тебя. Ты будешь править Крымом, и никто не посмеет сказать, что ты — марионетка. Ты мой брат, моя кровь. Если кто-то тронет тебя — он тронет меня. Запомни это.

Они обнялись. И в этот момент, наверное, оба думали об одном и том же: что братская любовь и политическая целесообразность — вещи редко совместимые. Что корона часто разлучает даже самых близких. Но сейчас, в майский полдень, под журчание фонтанов, они ещё верили, что смогут удержать равновесие.

---

25 мая 1630 года, воскресенье. Бахчисарай. Площадь перед дворцом.

Коронация Юрия была обставлена с восточной пышностью. Роман лично продумал церемонию, смешав киевские, татарские и византийские обряды. На площади перед дворцом собрались тысячи — татары, казаки, купцы, муллы и православные священники. Впервые за три года после завоевания местное население видело не карательные отряды, а нечто похожее на праздник.

Юрий вышел в длинном малиновом плаще, подбитом горностаем. На голове его была та самая золотая диадема, которую когда-то носил основатель династии Гиреев — её нашли в сокровищнице и, по настоянию Романа, переделали, заменив полумесяц на крест. Но крест был греческой формы, с расширяющимися концами, как на гербе Галицких князей — компромисс, который, как надеялся Роман, устроит и мусульман, и христиан.

— Я, Роман Первый, Царь Киевский, Галицкий и всея Украины, — зазвучал голос Романа, усиленный эхом от дворцовых стен, — сим провозглашаю брата моего, Юрия Романовича, Царём Крымским, Таврическим и всего полуострова. Отныне и вовеки он — Юрий Первый, государь Крымского Царства, вассального Киевской короне, но суверенного в делах внутренних. Да славится род Рюриковичей во веки веков!

— Аксиос! — запели православные священники.

— Аллах велик! — пробормотали муллы, тоже участвовавшие в церемонии.

Толпа взревела. В воздух полетели шапки, забили барабаны, засвистели зурны. Где-то в порту Балаклавы, по приказу Романа, дали залп из корабельных пушек — шведский фрегат «Ваза», как раз стоявший там с дипломатической миссией, салютовал новому царю.

Юрий стоял на возвышении, и лицо его было бледным, но спокойным. Он принял из рук брата скипетр — старинный жезл с изумрудом, добытый в персидских походах, — и поднял его над головой.

— Клянусь править милостиво и справедливо! — выкрикнул он. — Клянусь блюсти верность Киевской короне! Клянусь защищать Крым от всех врагов! Да будет свидетелем Бог и люди!

И снова грянули литавры. Роман смотрел на брата и думал: «Вот оно. Теперь нас двое. Два Рюриковича на двух престолах. Но это — только начало».

---

10 июня 1630 года, вторник. Бахчисарай — Киев. Дорога.

Возвращаясь в Киев, Роман обдумывал следующий шаг. Он уже знал, что война с Речью Посполитой неизбежна. Поляки не смирились с потерей Украины и при первой же возможности попытаются отвоевать Киев. Ему нужен был ещё один союзник — такой, который мог бы ударить по Польше с юга или хотя бы нейтрализовать Турцию.

— Кривонос, — позвал он, подзывая генерального обозного.

— Слушаю, государь, — старый вояка пришпорил коня, чтобы поравняться с царским.

— Что ты знаешь о Кёсем-султан?

Кривонос удивлённо поднял бровь.

— О валиде-султан? Матери султана Мурада? Слышал, что она правит Османской империей из-за спины сына. Женщина хитрая, говорят, умная, как змея. Гречанка по рождению, но приняла ислам. У неё огромная власть в гареме и в диване.

— Верно, — кивнул Роман. — И у неё есть дочь. Айше-султан. Ей сейчас... — он прищурился, вспоминая отчёты шведских дипломатов, — около семнадцати.

Кривонос присвистнул.

— Ты хочешь жениться на османской принцессе? Государь, ты же православный царь! Митрополит тебя проклянёт!

— Митрополит проклянёт меня, только если я проиграю войну, — усмехнулся Роман. — Если я выиграю, он будет славить меня как нового Константина. А женитьба на османской принцессе — это не только союз с Портой. Это признание. Если султан отдаст за меня свою сестру, значит, он признаёт Киевское Царство равным себе. Понимаешь? До сих пор мы были для турок просто мятежниками, варварами с севера. Брак с Айше изменит всё.

— Но ты же христианин, — напомнил Кривонос. — Она — мусульманка. Как вы обвенчаетесь?

— Она примет православие, — спокойно ответил Роман. — Это условие. Не я придумал — так всегда делали византийские императоры, когда брали в жёны дочерей сельджукских султанов. Она крестится, получит новое имя, если захочет, и станет царицей Киевской. Это политика, Гнат. Не любовь. Любовь — для простых смертных.

Кривонос долго молчал, пережёвывая ус. Потом сказал:

— А она согласится? Говорят, османские принцессы — гордые. Её мать, Кёсем, не отдаст дочь за чужака без серьёзных уступок.

— Уступки будут, — сказал Роман. — Я готов гарантировать туркам свободную торговлю через Крым. Я готов обязаться не воевать с ними. Я даже готов платить символическую дань — не унизительную, но такую, чтобы султан мог сохранить лицо перед своими янычарами. Взамен я получу союз, который защитит мой южный фланг на время войны с Польшей. А Польша — вот она, главная цель. Турки мне не нужны. Мне нужна Речь Посполитая. Вся, целиком. От Кракова до Вильны.

— Амбициозно, — пробормотал Кривонос.

— Амбиции — единственное, что отличает царя от нищего, — отрезал Роман.

---

Часть вторая: Сватовство

15 марта 1631 года, понедельник. Стамбул. Султанский дворец Топкапы.

Посольство в Стамбул отправилось ранней весной 1631 года. Возглавил его лично отец Мефодий — выбор неожиданный для всех, кроме самого Романа. Старый монах знал греческий, турецкий, арабский и латынь; он вырос среди иезуитов и умел вести дипломатические беседы с коварством, достойным византийского логофета. Кроме того, Роман доверял ему так, как не доверял никому. Именно Мефодий должен был провести переговоры с Кёсем-султан.

Топкапы встретил посольство пышностью, граничащей с высокомерием. Янычары в белых колпаках, немые стражи с секирами, чернокожие евнухи в шёлковых халатах — всё это должно было внушить трепет варварам с севера. Но Мефодий, прошедший школу иезуитских диспутов, смотрел на всю эту роскошь с ледяным спокойствием.

Кёсем-султан приняла его в своих личных покоях, за резной ширмой. Голос её был низким, грудным, с лёгкой хрипотцой — голос женщины, привыкшей повелевать.

— Твой царь хочет взять в жёны мою дочь, Айше, — произнесла она без предисловий. — Зачем? У него что, нет своих женщин? Разве на севере перевелись белокурые девы?

— Мой государь, — спокойно ответил Мефодий, — ищет не красоты, но союза. Киевское Царство молодо и нуждается в сильных друзьях. Османская империя — величайшая держава Востока. Брак между нашими домами скрепит мир между нами и откроет путь к взаимной выгоде.

— Взаимной выгоде, — повторила Кёсем с усмешкой, которую Мефодий скорее угадал, чем услышал. — А что ты скажешь на то, что моя дочь — мусульманка, а твой царь — кафир? Ты хочешь, чтобы принцесса Дома Османа отреклась от веры пророка? Это оскорбление.

— Мы не требуем отречения, — мягко сказал Мефодий. — Мы просим о компромиссе. Принцесса Айше сможет сохранить свою веру в сердце. Но публично она должна будет принять православие — таков закон Киевского Царства. В истории уже были подобные случаи. Вспомните, ваше величество, византийских принцесс, выходивших замуж за сельджуков. Вспомните Феодору, жену Орхана Гази. Она сохранила веру, но стала султаншей. Так и здесь: Айше станет царицей, сохранив всё, что ей дорого, в частной жизни.

Кёсем долго молчала. Потом сказала:

— Твой царь просит многого. Что он даёт взамен?

— Признание Османской империи как главного союзника Киевского Царства. Свободная торговля через Крым. Обязательство не воевать с Портой в течение двадцати лет. И — символическая дань в размере десяти тысяч золотых в год. Не как вассала сюзерену, но как младшего брата старшему. А главное — военный союз против общих врагов. Польша угрожает и вам, и нам. Вместе мы можем сокрушить её.

Снова пауза. Затем Кёсем произнесла:

— Оставь меня. Я подумаю. Придёшь за ответом через три дня.

Мефодий поклонился и вышел, пятясь, как того требовал этикет. Он знал, что эти три дня Кёсем будет советоваться с сыном, султаном Мурадом IV, с великим визирем, с астрологами и, конечно, со своей собственной непревзойдённой интуицией. Но он также знал, что она уже всё решила. Такие женщины, как Кёсем, не берут три дня на раздумья. Они берут три дня на то, чтобы заставить просителя нервничать.

---

18 марта 1631 года, четверг. Стамбул. Топкапы.

Через три дня Кёсем объявила своё решение.

— Я отдам Айше за твоего царя, — сказала она. — Но при трёх условиях. Первое: она сохраняет тайное право исповедовать ислам. В её покоях будет маленькая мечеть. Никто, кроме неё и евнухов, не будет туда входить. Второе: дети от этого брака наследуют престол Киевского Царства, но при этом будут считаться членами Дома Османа по материнской линии и будут под защитой Порты. Третье: в случае войны между Киевом и Портой этот брак аннулируется автоматически, но Айше с детьми получает право беспрепятственного возвращения в Стамбул.

Мефодий выслушал и кивнул. Условия были жёсткими, но предсказуемыми.

— Мой государь согласится, — сказал он. — Да будет так.

Кёсем чуть склонила голову.

— Тогда готовьтесь к свадьбе. Айше отправится в Киев через месяц. С соответствующим эскортом и приданым.

---

5 мая 1631 года, среда. Киев. Софийский собор.

Айше прибыла в Киев на исходе весны, когда Днепр уже вошёл в берега, а сады оделись в цвет. Её караван растянулся на полверсты — верблюды, кони, крытые повозки с приданым, евнухи, служанки, повара, телохранители-янычары. Киевляне высыпали на улицы поглазеть на невиданное зрелище: османская принцесса в их городе!

Сама Айше ехала в золочёной карете, закутанная в чёрный шёлк, только глаза видны — огромные, тёмные, с поволокой. Когда карета остановилась у ворот царского терема, она вышла, и толпа ахнула: под чёрным покрывалом оказалось платье из серебряной парчи, а волосы, заплетённые в сотни косичек, были украшены жемчугом, как у византийской императрицы. Она была невысока, но держалась с таким достоинством, что казалась выше любого из стоящих рядом.

Роман ждал её на ступенях. Увидев невесту впервые, он испытал странное чувство — смесь восхищения и отчуждения. Она была красива, да, но красотой чужой, непривычной, как редкий цветок из далёкой страны. Между ними стояла пропасть — веры, культуры, языка. Но он подавил это чувство. Политика, напомнил он себе. Только политика.

— Добро пожаловать в Киев, принцесса, — сказал он по-турецки (спасибо отцу Мефодию за уроки). — Надеюсь, путешествие было приятным.

Айше подняла вуаль и посмотрела ему в глаза. Взгляд был прямым, изучающим, без тени смущения.

— Благодарю, ваше величество, — ответила она на хорошей латыни. — Я наслышана о ваших подвигах. Надеюсь, вы соответствуете своей славе.

Дерзость этих слов заставила Романа усмехнуться. Он оценил смелость. Многие мужчины не решались так говорить с ним, а тут — семнадцатилетняя девчонка.

— Постараюсь, — сказал он и подал ей руку.

Обряд крещения совершили на следующий день в Софийском соборе, при закрытых дверях. Айше стояла в купели, и митрополит Иов Борецкий читал молитвы, а она повторяла за ним слова по-славянски, старательно, с лёгким акцентом. Никто из посторонних не видел этого — только ближний круг царя знал, что крещение было скорее политическим актом, чем духовным. Айше приняла православие внешне, но в сердце своём — Роман знал это точно — осталась мусульманкой.

Их венчали через неделю. Снова Софийский собор, снова толпы, снова колокольный звон. Айше нарекли царицей Айше Первой. Она стояла рядом с Романом, тонкая, как кипарис, с золотой короной на голове, и лицо её было спокойным, как мрамор. Никто не видел, что творится у неё внутри.

А внутри у неё был страх. И решимость.

---

Часть третья: Жизнь в Киеве

1 сентября 1631 года, среда. Киев. Царский терем.

Первые месяцы совместной жизни были мучительными для обоих. Айше плохо говорила по-русски, Роман — по-турецки. Они общались на латыни, что придавало их разговорам оттенок казённости, будто два посла обсуждают условия договора, а не муж и жена беседуют о повседневных делах.

Айше жила в отдельной половине терема, обставленной на османский манер — низкие диваны, ковры, кальян, который она иногда курила в одиночестве, глядя в окно на чуждый киевский пейзаж. Она привезла с собой библиотеку арабских и персидских книг, и вечерами читала стихи Руми, пока служанки-турчанки расчёсывали ей волосы. Она тосковала по Стамбулу, по шуму базаров, по крикам муэдзинов, по запаху кипарисов и моря. Киев казался ей холодным, чужим, грубо сколоченным городом, где даже церкви пахнут не ладаном, а сыростью.

Роман тоже не был счастлив. Он женился по расчёту и получил то, что хотел — союз с Портой. Но дома его ждала женщина, которая была ему совершенно чужда. Она была умна, образованна, красива, но между ними не было тепла. Они спали в одной постели, потому что этого требовал долг — нужен был наследник, — но их объятия были формальны, почти механичны. Роман ловил себя на том, что после близости с женой он чувствует не удовлетворение, а тоску по чему-то настоящему. Чего у него никогда не было.

Однажды вечером, в конце 1631 года, они сидели вдвоём за ужином. Горели свечи, трещал камин, за окном падал снег. Айше, ковыряя вилкой жаркое из баранины, вдруг сказала по-латыни:

— Ты меня ненавидишь?

Роман поднял глаза, удивлённый.

— С чего ты взяла?

— Ты никогда не смотришь на меня... как мужчина на женщину. Ты смотришь на меня как на карту. Как на договор. Как на печать под грамотой.

Роман отложил нож.

— Ты тоже не смотришь на меня иначе, — сказал он тихо.

Айше помолчала, потом едва заметно кивнула.

— Да. Мы оба — пленники. Ты пленник своей политики. Я — пленница своей семьи. Мы оба делаем то, что должны, а не то, что хотим. Но знаешь... — Она вдруг подняла на него свои огромные глаза, и в них блеснуло что-то живое, — я уважаю тебя. Ты строишь царство из ничего. Это достойно восхищения. Моя мать, Кёсем, тоже строила империю — руками, которые никогда не держали меча. Ты воин, она — интриганка. Но цель одна. Может быть, поэтому она согласилась на наш брак. Она видит в тебе равного.

— И что дальше? — спросил Роман. — Мы так и будем жить — как два чужих человека, скованных цепью?

— Дай мне сына, — просто сказала Айше. — Я рожу тебе наследника. А потом каждый из нас будет жить своей жизнью. Ты — воевать, я — растить детей и читать книги. Это будет честный брак, не осквернённый притворной любовью. Лучше честность, чем лицемерие. Ты согласен?

Роман посмотрел на неё долгим взглядом. Впервые он увидел в ней не принцессу, не мусульманку, не политический инструмент, а человека. И этот человек ему понравился.

— Согласен, — сказал он.

---

4 марта 1634 года, вторник. Киев. Царский терем.

Айше сдержала слово. Два с половиной года их брак оставался бесплодным, и уже пошли шептаться при дворе: османская принцесса проклята, не может родить наследника, надо царю искать другую жену. Но Роман пресекал эти слухи жёстко. Он знал: если он отошлёт Айше обратно в Стамбул, союз с Портой рухнет мгновенно.

И вот в марте 1634 года свершилось. Роды были тяжёлыми, Айше мучилась почти сутки. Роман, вопреки обычаю, не уходил далеко — сидел в соседней горнице и слушал крики жены, стиснув зубы. Он понимал: если она умрёт, это катастрофа. Не только политическая. Он привык к ней. Она стала частью его жизни — пусть нелюбимая, но привычная, как старый плащ, который носишь не потому, что красив, а потому, что удобен.

Когда наконец раздался крик младенца, Роман вскочил и перекрестился. Вбежал в спальню, не дожидаясь приглашения. Повитуха держала на руках красного, сморщенного, но орущего во всю глотку младенца.

— Сын, государь! Наследник!

Роман подошёл к постели, где лежала Айше, бледная как полотно, но с торжествующей улыбкой на губах.

— Я сделала это, — прошептала она. — Наследник.

— Ты сделала это, — повторил Роман. Он взял её за руку и, сам не ожидая от себя, поцеловал пальцы. — Спасибо.

— Как назовёшь его? — спросила Айше.

Роман задумался. Он хотел назвать сына Владимиром — в честь крестителя Руси. Но потом вспомнил условия договора с Кёсем. Мальчик должен носить имя, которое напоминало бы о его османских корнях.

— Ахмед, — сказал он. — В честь твоего прадеда, султана Ахмеда Первого. Но крещён он будет как Александр. Ахмед-Александр Романович. Так устроит и Киев, и Стамбул.

Айше кивнула и закрыла глаза, проваливаясь в сон.

Вечером того же дня колокола киевских церквей звонили до полуночи. Рождение наследника праздновали всем городом. Роман устроил пир для бояр и казаков, выкатили бочки с вином и горилкой, жарили быков на вертелах. А сам он, улучив минуту, ушёл в свою молельню и долго стоял на коленях перед иконой Владимирской Божьей Матери. Он не был особенно набожен, но сейчас, в час исполнения самого важного долга перед царством, ему хотелось верить, что кто-то свыше смотрит на него и, может быть, одобряет.

— Господи, — прошептал он. — Дай мне сил. Дай мне времени. Дай мне удержать то, что я создал.

---

20 июня 1636 года, понедельник. Киев. Царский терем.

Через два года после Ахмеда на свет появилась Мария — тихая, спокойная девочка, похожая на мать. Айше рожала легче, чем в первый раз, и быстро оправилась. Теперь она была уже не просто женой царя, но матерью двух наследников, и это давало ей статус, который не могли поколебать никакие придворные интриги.

Роман души не чаял в дочери. Он, обычно суровый и сдержанный, мог часами сидеть у колыбели, глядя на крохотное личико. Мария унаследовала от матери тёмные глаза и смуглую кожу, но от отца — высокий лоб и упрямый подбородок.

— Она будет красавицей, — говорил Роман Айше. — И умницей. И выйдет замуж за шведского принца или за московского царевича. Всё зависит от политики.

Айше только вздыхала. Она уже поняла, что для Романа даже собственные дети — это фигуры на шахматной доске.

11 августа 1637 года, пятница. Киев. Царский терем.

Третий ребёнок, Дмитрий, родился в жарком августе 1637 года. Роман теперь был отцом троих детей, и это наполняло его чувством исполненного долга. Династия состоялась. Рюриковичи вернулись на престол.

Но его брак с Айше так и оставался холодным. Они жили как соседи, уважая друг друга, но не любя. У Романа появились любовницы — сначала казачка из-под Черкасс, потом вдова какого-то шляхтича из Волыни, потом ещё кто-то. Айше знала об этом и не протестовала. У неё тоже были свои тайны — она продолжала втайне молиться Аллаху, и в её покоях, как и было обещано, стоял маленький михраб, скрытый от посторонних глаз. Евнухи, приехавшие с ней, хранили молчание, как могила.

---

Часть четвёртая: Крымское Царство и шведский брак

2 сентября 1634 года, вторник. Бахчисарай. Ханский дворец.

Пока в Киеве рождались наследники, в Крыму жизнь тоже шла своим чередом. Юрий сдержал слово и женился на Кристине Ваза вскоре после коронации. Шведская принцесса прибыла в Бахчисарай в сентябре 1634 года, вскоре после того, как Роман объявил о рождении наследника.

Кристина оказалась высокой, белокурой, с голубыми глазами и веснушками на носу — типичная северянка, совсем не похожая на смуглых татарок, окружавших её в гареме. Она была воспитана в лютеранской вере, но, как и Айше, согласилась принять православие ради брака. Крестили её в Успенском монастыре под Бахчисараем, и она стала Царицей Кристиной Первой.

Юрий, надо отдать ему должное, поначалу отнёсся к жене с той же смесью равнодушия и вежливости, с какой Роман относился к Айше. Но Кристина оказалась женщиной живого ума и весёлого нрава. Она быстро выучила татарский, очаровала местную знать, полюбила крымские базары и бани, и скоро Юрий обнаружил, что ему интересно с ней. Она не была красавицей в классическом смысле, но в ней была та искра, которая привлекает больше, чем правильные черты лица.

— Твой брат хотел, чтобы этот брак был политическим, — сказала она однажды Юрию. — Но политика — это только начало. Если мы будем жить как чужие, мы будто признаем, что мы — пешки в чужой игре. А я не хочу быть пешкой. Я хочу быть королевой.

Юрий усмехнулся, но в душе согласился. И постепенно, месяц за месяцем, их брак из политического стал превращаться в нечто большее. Они вместе охотились в крымских предгорьях, вместе пили вино на террасе дворца, глядя на закат, вместе обсуждали дела царства — Кристина оказалась неглупым советником.

12 января 1636 года, понедельник. Бахчисарай.

В начале 1636 года Кристина родила сына. Роды прошли благополучно, мальчик был крепким, здоровым, голосистым. Юрий назвал его Павлом — в честь апостола, но, как подозревали некоторые, в честь покойного отца Романа и Юрия, чьё крестильное имя было Павел.

— Теперь у нас есть наследник, — сказал Юрий, держа младенца на руках. — Крымское Царство не умрёт со мной.

Кристина, ещё слабая после родов, улыбнулась.

— Мы построим династию, — сказала она. — И когда-нибудь Павел станет великим царём.

— Если мой брат позволит, — добавил Юрий с лёгкой горечью. — Он всегда всё решает.

— Твой брат далеко, — ответила Кристина, и глаза её блеснули. — А мы здесь. И пока ты — Царь Крымский, мы можем многое. Надо только захотеть.

Юрий ничего не ответил, но запомнил эти слова.

---

Часть пятая: Союз с Османами и политические игры

2 февраля 1633 года, пятница. Киев. Царский терем.

Договор о военном союзе между Киевским Царством и Османской империей был подписан в начале 1633 года, ещё до рождения Ахмеда, но уже после того, как брак Романа и Айше был заключён. Это был документ исторической важности, составленный на трёх языках — славянском, турецком и латыни. По условиям договора Киев и Стамбул обязались не нападать друг на друга, оказывать взаимную военную помощь против третьих стран и совместно контролировать черноморскую торговлю.

Роман лично принимал османского посла, пышного Хусейна-пашу, в тронном зале терема. Он сидел на троне, специально изготовленном по этому случаю — высоком, дубовом, с резными львами на подлокотниках. Рядом стояла Айше в полном царском облачении, и это зрелище — православная царица с восточными чертами лица — произвело на турок сильное впечатление.

— Мой султан, — говорил Хусейн-паша, — рад видеть, что его сестра процветает в землях северных. Да будет союз наш крепок, как сталь, и долог, как жизнь пророка.

— Я тоже рад, — ответил Роман. — Но скажи своему султану: союз — это не только слова. Это дела. Я готовлю войну против Польши. И я жду, что османские войска ударят по полякам с юга, когда я ударю с востока. Это будет выгодно всем нам.

Хусейн-паша заверил, что султан Мурад готов рассмотреть этот вопрос, но пока что занят войной с Персией. Роман понимал, что османы не спешат выполнять свои обязательства, но ему достаточно было уже того, что Порта не вмешивается в его дела и не поддерживает поляков.

---

14 сентября 1633 года, суббота. Стамбул — Киев. Дипломатическая переписка.

В сентябре того же года произошло ещё одно важное событие. Кёсем-султан лично написала Роману письмо — редчайший случай, ибо валиде-султан редко обращалась к иностранным монархам напрямую.

«Великому Царю Киевскому, Роману Первому, от матери всех правоверных, Кёсем-султан.

Сын мой. Ибо теперь ты — сын мой, муж моей дочери. Я слышала, что ты готовишь большую войну. Это хорошо. Поляки — враги наши, и их ослабление выгодно нам. Но помни: если ты проиграешь, моя дочь и мои внуки должны быть в безопасности. Я пришлю к тебе отряд янычар — не для войны, но для охраны Айше и детей. Прими их как знак моего доверия. И ещё: береги Айше. Она моя кровиночка, хотя я и отдала её в чужие земли. Если с ней что-то случится, моя месть будет страшна. Знай это.

С миром. Кёсем».

Роман прочёл письмо дважды. Оно ему не понравилось. В нём была забота, да, но была и угроза. И эта угроза напоминала ему, что его союз с османами — это сделка, а не дружба.

---

Часть шестая: Дворец

15 апреля 1639 года, понедельник. Киев. Старокиевская гора.

Идея построить в Киеве дворец, достойный его амбиций, пришла Роману ещё в 1637 году, но только весной 1639-го начались реальные работы. Старый терем, перестроенный из воеводского дома, давно уже не соответствовал статусу царя. Роману нужен был символ — такой же мощный, как Кремль в Москве, такой же изящный, как Вавель в Кракове, такой же величественный, как Топкапы в Стамбуле.

Он пригласил архитекторов из Османской империи — старых мастеров, построивших султанские дворцы в Эдирне. Он хотел, чтобы новый дворец сочетал в себе восточную роскошь и европейский комфорт. План был грандиозен: центральный корпус с тронным залом, два крыла — мужское и женское, внутренний сад с фонтанами, галереи, бани-хаммам, мечеть для Айше (скрытая от глаз киевлян) и домовая церковь для Романа. На строительство согнали тысячи крестьян, закупили лучший камень, изразцы из Персии, мрамор из Италии.

— Когда он будет готов? — спросил как-то Гнат Кривонос, глядя на чертежи.

— Лет через пять, если повезёт, — ответил Роман. — А может, и десять.

— Дорогое удовольствие, — заметил Кривонос. — Казна трещит. Войско требует жалованья, а ты тратишь золото на мраморные полы.

— Войско воюет за идею, — возразил Роман. — А идею нужно воплощать в камне. Когда через сто лет люди будут смотреть на этот дворец, они скажут: «Здесь жил Роман Великий, основатель империи». Это стоит денег. Это стоит любых денег.

Айше с интересом следила за строительством. Она даже предложила несколько идей для отделки внутренних покоев — восточные орнаменты, изразцовые панно с растительными мотивами, мраморные фонтаны. Впервые за годы брака у них с Романом появилось что-то вроде общего дела, которое они обсуждали без напряжения.

— Ты скучаешь по Стамбулу? — спросил он её однажды, когда они вместе рассматривали эскизы.

— Скучаю, — ответила она честно. — Но я уже поняла, что никогда не вернусь. Мой дом теперь здесь. И если этот дворец будет немного похож на Топкапы, мне будет легче.

Роман кивнул. Он не любил её, но он понимал её. И этого понимания, странным образом, было почти достаточно.

---

Часть седьмая: Крымские дела

4 мая 1636 года, понедельник. Бахчисарай.

Юрий постепенно осваивался в роли крымского царя. Он оказался неплохим администратором — во всяком случае, налоговые поступления в казну росли, татарская знать, поначалу враждебная, мало-помалу склонилась перед новым правителем, а построенные вдоль побережья крепости охраняли полуостров от турецких набегов (ирония судьбы: турки, союзники Киева, продолжали пиратствовать на Чёрном море, и Юрию приходилось бороться с ними дипломатическими методами).

Но в душе Юрия зрело недовольство. Он был царём, но каждое его крупное решение требовало одобрения из Киева. Он не мог объявлять войну, не мог заключать договоры, не мог даже повышать налоги без киевской санкции. Он чувствовал себя узником в золотой клетке.

Кристина, напротив, была довольна. Она полюбила Крым — его солнце, его горы, его восточную негу. Она родила Юрию сына и надеялась родить ещё. Она видела будущее своего сына Павла как независимого государя, и эта перспектива её воодушевляла.

— Однажды, — говорила она мужу долгими вечерами, — твой брат умрёт. Или ослабнет. И тогда ты сможешь пересмотреть условия вассалитета. Павел должен унаследовать свободный трон, а не цепь.

— Ты говоришь опасные вещи, — отвечал Юрий, но в его голосе не было осуждения. Скорее — задумчивость.

---

20 августа 1637 года, воскресенье. Бахчисарай — Киев. Письмо.

Юрий писал брату регулярно, каждые три месяца, отчитываясь о состоянии дел в Крымском Царстве. Его письма были сухи, официальны, но в последнее время в них проскальзывали нотки тоски.

«...Дорогой брат и государь. Доношу, что в Крыму всё спокойно. Урожай в этом году хорош, налоги собираются исправно, крепости укрепляются. Татарская знать ведёт себя мирно, хотя мурза Ширин-бей опять просит вернуть ему земли под Керчью, отобранные ещё при хане. Жду твоего решения. Моя жена Кристина родила на днях второго ребёнка — мальчика, но он, увы, не прожил и трёх дней. Она в горе. Я тоже.

Мне снится Киев, брат. Снится наша юность, когда мы строили планы и верили, что всё будет легко. Теперь я понимаю, что легко не бывает ничего. Я устал. Приезжай, если сможешь. Хочется увидеть тебя.

Твой брат и слуга, Юрий».

Роман прочёл письмо и долго сидел, глядя в стену. Ему тоже хотелось увидеть брата. Но дела не отпускали. Приближалось время большой войны.

---

Часть восьмая: План великой войны

1 февраля 1640 года, среда. Киев. Царский терем. Тайный военный совет.

Прошло уже почти тринадцать лет с того дня, как Роман взошёл на престол. Ему было сорок два. В висках появилась седина, на лбу — морщины, но глаза горели тем же ледяным огнём. Он сидел за большим дубовым столом в окружении своих военачальников и дипломатов: Кривонос, уже совсем седой, но всё ещё бодрый; генерал-квартирмейстер Иван Богун; шведский военный советник полковник Линдквист; османский представитель Али-паша, присланный Кёсем; и, по праву вассала, царь Крымский Юрий, специально приехавший из Бахчисарая.

— Господа, — начал Роман, раскладывая на столе карту Речи Посполитой. — Настало время. Тринадцать лет мы копили силы. Тринадцать лет мы терпели польские провокации. Они нападали на наши границы, они подстрекали шляхту к мятежам, они слали шпионов в наши города. Я больше не намерен ждать. Этой весной мы начинаем войну.

В зале повисла тишина, только слышно было, как Кривонос посапывает, разглядывая карту.

— Цель, — продолжал Роман, — полная ликвидация Речи Посполитой как государства. Я не хочу захватить пару воеводств. Я хочу всю Польшу. От Кракова до Вильны, от Гданьска до Львова. Польша должна перестать существовать и войти в состав Киевского Царства.

— Это безумие, — пробормотал Али-паша, но Роман прервал его жестом.

— Это не безумие. Это расчёт. Польша сейчас слаба. Король Владислав Четвёртый только что вступил на престол, его власть шатается. Шляхта грызётся между собой. Магнаты — Радзивиллы, Потоцкие, Вишневецкие — грызутся друг с другом и с королём. Казна пуста. Войско дезорганизовано. Это — идеальный момент. У нас же есть союзники.

Он кивнул в сторону шведа и османа.

— Его величество король Густав Второй Адольф уже дал согласие на совместные действия. Шведская армия ударит по Польше с севера — Ливония, Пруссия, Поморье. Османская империя, — он посмотрел на Али-пашу, — ударит с юга, через Молдавию и Валахию, на Подолию. Мой брат Юрий со своими крымскими татарами и казаками ударит с юго-востока. И, наконец, главные силы Киевского Царства пойдут прямо на запад — на Львов, Краков, Варшаву. Мы возьмём поляков в клещи с четырёх сторон. У них нет шансов.

— А Россия? — спросил Юрий. — Москва не останется в стороне. Царь Михаил Фёдорович захочет отхватить свой кусок.

— Пусть, — сказал Роман. — Если Москва вступит в войну на нашей стороне, мы поделим добычу. Если нет — мы будем воевать без неё. Но я уже отправил посла в Кремль с предложением: Смоленск и Северщина отходят Москве, всё остальное — нам.

— А если поляки предложат переговоры? — спросил Богун.

— Переговоры будут только после победы, — отрезал Роман. — И на моих условиях.

Совещание длилось до утра. Обсуждали численность войск (всего коалиция могла выставить до ста тысяч сабель), маршруты, снабжение, сроки. Решили начать кампанию в мае 1640 года, как только просохнут дороги. Юрий должен был вернуться в Крым и готовить свою армию. Шведский корпус ждали в Киеве к концу марта. Османские войска обещали подойти к июню.

Когда все разошлись, Роман и Юрий остались вдвоём.

— Ты уверен? — спросил Юрий. — Это самая большая война за последние сто лет. Если мы проиграем...

— Мы не проиграем, — сказал Роман. — Потому что не можем. Понимаешь, брат? На кону — всё. Вся наша жизнь, всё, что мы построили. Если мы победим Польшу, Киевское Царство станет империей. От Балтики до Чёрного моря, от Днепра до Одера. Это будет величайшее государство в Европе. И мы, Рюриковичи, вернём себе то, что потеряли наши предки. Разве не ради этого мы жили все эти годы?

Юрий молча кивнул. Ему было страшно — гораздо страшнее, чем перед штурмом Перекопа. Но он знал, что не может подвести брата.

— Я с тобой до конца, — сказал он.

— До конца, — повторил Роман.

---

Часть девятая: Семейные портреты

14 мая 1640 года, суббота. Киев. Новый дворец (строящийся).

За несколько дней до начала кампании Роман пришёл посмотреть на строительство нового дворца. Работа кипела: каменщики возводили стены, резчики вырезали наличники, где-то звенели молотки кузнецов, ковавших решётки. Дворец ещё только начинал обретать форму, но уже сейчас было видно, насколько он будет грандиозен — куда больше старого терема, с высокими сводами, с колоннами, с анфиладами залов.

Роман стоял и смотрел на всё это, и странная мысль посетила его: «Увижу ли я когда-нибудь его завершённым?» Он знал, что война — это всегда риск. Пуля не разбирает царей и простых солдат. Он мог погибнуть. И тогда всё — царство, дворец, союзы, дети — всё окажется под угрозой.

Рядом с ним стояла Айше, держа за руки Ахмеда и Марию. Дмитрий, трёхлетний, бегал по строительной площадке, путаясь под ногами рабочих. Стоял тёплый майский вечер, солнце золотило купола киевских церквей, и мир казался прекрасным и хрупким.

— Ты правда думаешь, что это нужно? — спросила Айше тихо. — Эта война. Зачем тебе Польша? Разве тебе мало того, что есть?

— Мало, — ответил Роман. — Всегда мало. Если я остановлюсь, меня сомнут. И нас, и детей, и всё, что мы построили.

Айше покачала головой.

— Ты ненасытен. Моя мать такая же. Она тоже не может остановиться, даже когда уже всё есть. Может быть, вы похожи больше, чем думаете.

— Может быть, — согласился Роман. — Поэтому мы и заключили союз. Хищники понимают друг друга.

Он посмотрел на детей. Ахмеду было шесть — серьёзный, темноглазый мальчик, уже начавший учиться грамоте. Марии — четыре, она улыбалась отцу беззубой улыбкой. Дмитрию — три, и он больше всего на свете любил деревянную саблю, которую вырезал ему Кривонос.

— Если со мной что-то случится, — сказал Роман, не глядя на жену, — ты будешь регентшей при Ахмеде до его совершеннолетия. Так записано в моём завещании.

Айше вздрогнула.

— Почему ты говоришь это сейчас?

— Потому что война. Потому что я должен быть готов ко всему. Ты — мать наследника, и ты — Османская принцесса. Никто не посмеет оспорить твою власть, если за тобой будет стоять Стамбул. Я прошу тебя об одном: сохрани царство. Сохрани его для Ахмеда. Не дай никому разорвать его на части.

Айше долго смотрела на мужа. Потом сказала:

— Я сохраню. Клянусь тебе Аллахом и твоим Богом. Я сохраню.

Это было самым тёплым, что она когда-либо говорила ему. И, может быть, самым честным.

---

16 мая 1640 года, понедельник. Киев. Софийская площадь.

Войска выстраивались на площади для последнего смотра перед походом. Пехота в синих мундирах, конница с лазоревыми значками, артиллерия с новенькими шведскими пушками. Играли трубы, били барабаны, ржали кони. Сто тысяч человек — огромная сила, но сейчас, глядя на стройные ряды, Роман думал о том, сколько из этих людей вернутся домой.

Митрополит отслужил молебен. Роман, в парадной кирасе, с саблей деда на поясе, принял благословение. Потом он вышел к войскам и сказал короткую речь — не такую, как тринадцать лет назад на Подоле. Тогда он говорил о свободе. Теперь он говорил о силе.

— Воины Киевского Царства! Сегодня мы идём на запад. Мы идём добить врага, который веками унижал нашу землю. Мы идём взять то, что наше по праву. За Киев! За Украину! За царя!

— За царя! — грянуло в ответ.

И колонны двинулись. Сначала конница, потом пехота, потом обозы. Они уходили в закат, и пыль от их шагов поднималась до небес. Айше смотрела им вслед с крыльца терема, прижимая к себе детей. Она не любила Романа, но сейчас, в этот миг, она молилась — Аллаху ли, Христу ли — чтобы он вернулся. Потому что без него всё, что они построили, могло рухнуть в одночасье.

Где-то далеко на юге Юрий вёл свою крымскую армию на соединение с османами. Где-то на севере шведские полки уже переправлялись через Вислу. Где-то в Стамбуле Кёсем-султан читала донесения и улыбалась своей тонкой улыбкой: её дочь станет императрицей.

А Роман ехал во главе войска и думал только об одном: о Польше. О том, как он войдёт в Краков. Как он войдёт в Варшаву. Как он напишет на воротах: «Здесь было королевство. Теперь здесь — Киевское Царство».

До рассвета новой эпохи оставались считанные дни.

Конец второй главы

(Продолжение следует...)

Глава III

КИЕВСКОЕ ЦАРСТВО

Часть первая: Царь-дитя

23 июня 1640 года, понедельник. Киев. Софийский собор.

В тот день, когда армия Романа перешла Западный Буг и вступила на земли коронной Польши, в Киеве совершалось действо, которого никто не ждал. Царица Айше, облачённая в траурный фиолетовый бархат — хотя никто не умер, но символизм был важен, — стояла перед алтарём Софийского собора, держа за руку шестилетнего Ахмеда. Митрополит Иов Борецкий, уже глубокий старик, дрожащей рукой возлагал на голову мальчика малую царскую корону, специально изготовленную для этого случая.

— Венчается раб Божий Ахмед-Александр на Царство Киевское! — возгласил митрополит.

— Аксиос! — отозвался хор, но голоса певчих звучали неуверенно, будто они сами не верили в происходящее.

Айше стояла, прямая как струна. Её лицо, всё ещё прекрасное в свои двадцать семь лет, было бледным и сосредоточенным. Она знала, что делает. Муж оставил её регентшей — об этом было объявлено ещё в мае, перед самым походом. Но регентство при живом царе — шаткая конструкция. Бояре могли не подчиниться женщине, тем более — чужеземке. Ей нужен был символ. И этим символом стал Ахмед. Мальчик-царь, сидящий на троне в отсутствие отца. Царь, который не правит, но чьё имя освящает все указы регентши.

— Отныне, — произнесла Айше громко, так, чтобы слышали все собравшиеся в соборе думные люди, — мой сын есть Царь Ахмед Первый, временно правящий престолом до возвращения государя Романа Первого. Я же, царица Айше Первая, буду править от его имени, доколе супруг мой не вернётся с победой. Кто не согласен — говори сейчас.

В соборе повисла тишина. Гнат Кривонос, единственный из военачальников, оставленный в Киеве для защиты города, стоял у правого клироса и тяжело дышал. Он не любил эту затею. Ему казалось неправильным сажать на трон ребёнка при живом царе. Но спорить с царицей он не стал — слишком умён был для этого.

— Согласны, — произнёс он первым.

— Согласны, — подхватили бояре.

Айше чуть склонила голову. Её тёмные глаза блеснули удовлетворением. Она взяла сына за руку, подвела к трону и усадила его. Ахмед, ничего не понимающий, болтал ногами и вертел головой по сторонам. Ему было скучно. Он хотел играть в саду с деревянной саблей.

— Сиди смирно, — шепнула ему Айше по-турецки. — Ты царь. Веди себя как царь.

— Я хочу к папе, — захныкал Ахмед.

— Папа вернётся, — сказала Айше. — А пока ты — папа.

Это было ложью, но ложью во спасение. Айше уже поняла за годы жизни в Киеве: политика без лжи — не политика.

---

25 июня 1640 года, среда. Киев. Царский терем.

Первое заседание думы под формальным председательством Ахмеда стало испытанием для всех. Мальчик сидел на троне, но говорила за него мать, стоявшая рядом. Дьяки зачитывали указы, бояре обсуждали налоги, Кривонос докладывал о городских укреплениях — а Ахмед играл с кисточкой на подлокотнике и изредка громко зевал.

— Царица, — обратился к Айше старый боярин Шереметев, один из немногих московских перебежчиков, осевших в Киеве. — Дозволь спросить прямо: кто будет реально управлять войском, пока государь в походе?

— Войско в походе с государем, — ответила Айше. — Здесь, в Киеве, только гарнизон. Им командует генеральный обозный Кривонос. Так было и так будет. Я в военные дела не вмешиваюсь.

— А если поляки ударят на Киев, пока наши главные силы на западе? — не унимался Шереметев.

— Тогда Кривонос будет оборонять город, — спокойно сказала Айше. — А я буду молиться. Это всё, что может делать женщина на войне.

Но это было не всё. Айше уже отправила гонца в Стамбул с просьбой к матери прислать ещё янычар для охраны Киева. Она не собиралась быть беспомощной. Просто не хотела, чтобы бояре знали об этом.

Когда дума закончилась, Ахмед спрыгнул с трона и побежал к двери, где его ждала нянька. Айше осталась одна в пустом зале. Она подошла к трону, провела рукой по резному подлокотнику и прошептала:

— Когда-нибудь этот трон будет принадлежать моему сыну по-настоящему. Не временно. Навсегда.

И в её глазах зажёгся тот же огонь, что она видела когда-то в глазах Романа.

---

Часть вторая: Война на марше

1 августа 1640 года, четверг. Львов. Лагерь киевской армии.

Армия Романа двигалась быстро. За месяц они прошли через Волынь, взяли Луцк и Владимир-Волынский практически без боя — тамошние гарнизоны разбегались при одном виде киевских полков. Теперь на очереди был Львов — ключевой город Червонной Руси, богатый, хорошо укреплённый, с сильным польским гарнизоном.

Роман разбил лагерь на холмах к востоку от города. Он смотрел в подзорную трубу на башни и стены Львова, и его охватывало странное чувство. Этот город когда-то, четыреста лет назад, принадлежал его предкам — князьям Галицким. Даниил Галицкий короновался здесь. Теперь он, Роман, должен был вернуть его.

— Ваше величество, — к нему подошёл полковник Линдквист. — Артиллерия готова. Двадцать осадных орудий. Но стены толстые. Придётся попотеть.

— Сколько времени займёт осада? — спросил Роман.

— Если не будет помощи извне — месяц. Может, два.

— Давайте начнём.

И они начали.

---

15 августа 1640 года, четверг. Львов. Перед стенами.

Осада Львова оказалась тяжелее, чем предполагалось. Гарнизон защищался отчаянно. Комендант города, пан Станислав Лянцкоронский, был старым воякой, прошедшим турецкие войны. Он знал своё дело. Каждую ночь поляки делали вылазки, жгли осадные машины, травили колодцы. Каждое утро Роман недосчитывался нескольких десятков людей.

Киевская артиллерия денно и нощно долбила стены, но каменная кладка держалась. Шведские пушки, купленные за большие деньги, оказались хороши, но против таких стен нужны были мортиры, а их у Романа было всего две. Он злился. Время работало против него: польский король Владислав IV собирал армию где-то под Варшавой, и если он подойдёт раньше, чем Львов падёт, киевская армия окажется между двух огней.

В ночь на пятнадцатое августа Роман собрал военный совет.

— Господа, — сказал он. — Мы не можем ждать месяц. У нас его нет. Я предлагаю штурм.

— Штурм без пролома? — удивился Богун. — Мы положим половину армии.

— Я не сказал «без пролома», — возразил Роман. — У меня есть план.

Он развернул карту и показал на юго-восточный угол стены.

— Здесь ров мельче, и башня старая, ещё от Даниила Галицкого. Поляки её надстроили, но фундамент слаб. Если заложить под неё пороховую мину и взорвать...

— Мина? — Линдквист заинтересованно подался вперёд. — Это рискованно. Сапёров могут засечь.

— Я поговорил с одним перебежчиком из города, — сказал Роман. — Он говорит, что поляки не ждут подкопа с этой стороны, потому что там скальная порода. Но он же каменщик, он знает: скала идёт неглубоко, а дальше — глина. Если рыть быстро и тихо, можно успеть.

— Кто возглавит сапёров? — спросил Богун.

— Я, — сказал вдруг Юрий, до этого молча сидевший в углу.

Роман удивлённо посмотрел на брата. Юрий, царь Крымский, привёл с собой пять тысяч татарской конницы, но в осаде конница была бесполезна, и он маялся от безделья.

— Ты рискуешь собой, брат. Это сапёрная работа, грязная и опасная. Не царское дело.

— Я хочу быть полезным, — твёрдо сказал Юрий. — И я помню, как мы брали Перекоп. Тогда ты доверил мне авангард. Доверь и сейчас.

Роман поколебался, потом кивнул.

— Хорошо. Но если что-то пойдёт не так — немедленно назад. Ты мне живым нужен.

---

22 августа 1640 года, четверг. Львов. Под стенами.

Семь дней сапёры рыли подкоп. Работали по ночам, в полной тишине, передавая землю по цепочке вёдрами. Юрий лично спускался в шахту, проверял крепления, подбадривал людей. Он был перепачкан глиной, сбил руки в кровь, но не жаловался. Впервые за долгое время он чувствовал себя не «младшим братом при старшем», а настоящим воином.

К утру двадцать второго августа мина была готова. Восемь бочек пороха заложили под фундамент башни, протянули фитиль. Роман выстроил штурмовые отряды в ночной темноте, в двухстах шагах от стены.

— Зажигайте! — скомандовал он.

Сапёр поднёс факел к фитилю. Огненная змейка побежала в темноту. Пятьдесят секунд — показалось вечностью. А потом...

Грохот был такой, что земля дрогнула под ногами. Башня, старая, потрескавшаяся, вдруг вспучилась огнём и дымом, а потом осела, разваливаясь на куски. Камни полетели во все стороны. В стене образовалась брешь шириной в двадцать саженей.

— Вперёд! — закричал Роман, вздымая саблю.

Пехота бросилась в пролом. Поляки, оглушённые взрывом, пытались сопротивляться, но киевские казаки ворвались в город с трёх сторон. Начался уличный бой. Лянцкоронский, раненый в плечо, пытался организовать оборону на рыночной площади, но было поздно. К полудню Львов пал.

Роман въехал в город через выбитые ворота. На улицах ещё догорали подожжённые дома, плакали женщины, валялись тела убитых. Пахло гарью и кровью. Юрий, чёрный от пороховой копоти, стоял у развалин башни и смотрел на дело своих рук.

— Ты сделал это, — сказал Роман, подъезжая к нему. — Львов наш.

— Наш, — тихо ответил Юрий. — Но какой ценой...

Цена была высока. При штурме погибло около двух тысяч киевских воинов. Ещё три тысячи поляков были убиты или казнены за сопротивление. Город, богатый и цветущий, лежал в руинах. Но Львов был взят.

---

Часть третья: Продвижение вглубь Польши

10 октября 1640 года, вторник. Люблин.

После падения Львова польская оборона на востоке рухнула. Города сдавались один за другим. Люблин открыл ворота без боя. Замосць капитулировала после недельной осады. Холм, Перемышль, Сандомир — все они поднимали белые флаги, едва завидев киевские колонны. Польская шляхта, деморализованная быстрым продвижением врага, не могла организовать сопротивления. Король Владислав IV метался между Краковом и Варшавой, пытаясь собрать посполитое рушение, но шляхта не спешила под знамёна. Кто-то уже договаривался с Романом, кто-то бежал в Пруссию, кто-то — в Силезию.

Роман, однако, не обольщался лёгкими победами. Он знал: рано или поздно поляки опомнятся и дадут генеральное сражение. И к этому сражению надо было подготовиться.

В Люблине он устроил временную ставку. Сюда стягивались войска союзников. С севера подходил шведский корпус генерала Торстенссона — десять тысяч закалённых в боях Тридцатилетней войны солдат. С юга, из Валахии, приближались османские отряды — пятнадцать тысяч сипахов и янычар. Юрий со своей крымской конницей уже рыскал по тылам поляков, перерезая коммуникации.

— Скоро всё будет готово, — сказал Роман на совещании. — Мы ударим на Краков до зимы. А к весне возьмём Варшаву.

— А если поляки предложат мир? — спросил Торстенссон, сухой, сдержанный человек с бесцветными глазами.

— Мир они получат, — усмехнулся Роман. — Но только на моих условиях. Я хочу всю Польшу. Целиком. Без изъятий. Корона польская должна прекратить существование.

Торстенссон чуть заметно улыбнулся. Ему нравился этот молодой царь, который мыслил масштабами империи.

---

5 ноября 1640 года, воскресенье. Краков. Вавельский замок.

Краков пал десятого ноября, после трёхнедельной осады. Сопротивление было отчаянным — краковский гарнизон, усиленный ополчением мещан и студентов Ягеллонского университета, дрался с мужеством обречённых. Но против соединённых сил Киева, Швеции и Порты у них не было шансов. Когда османские янычары, лучшая пехота мира, пошли на приступ, защитники дрогнули.

Роман вошёл в Вавельский замок — древнюю резиденцию польских королей — и остановился в тронном зале. Здесь, под готическими сводами, на троне, обитом выцветшим бархатом, сидели когда-то Ягеллоны. Здесь короновались Владислав Ягелло, Казимир, Сигизмунд. Теперь этот трон пустовал.

— Снимите его, — приказал Роман, указывая на польский трон.

Солдаты вынесли трон из зала. Роман велел поставить на его место простой дубовый стул — такой же, как в его киевском тереме.

— Польской короны больше нет, — сказал он. — Есть Киевское Царство. Отныне Краков — губернский город.

Кто-то из шведских офицеров записал эти слова. Они войдут в историю.

---

Часть четвёртая: Варшава

3 марта 1641 года, вторник. Варшава. Предместья.

Зиму 1640–1641 годов армия провела в Кракове, отдыхая и пополняя запасы. Но уже в феврале Роман снова двинулся вперёд. Целью была Варшава — последний оплот польской государственности. Там, в Королевском замке, всё ещё сидел Владислав IV, окружённый остатками верных ему магнатов. Он слал отчаянные письма в Вену, в Берлин, в Рим, умоляя о помощи. Но никто не спешил спасать Польшу. Габсбурги были заняты Тридцатилетней войной. Бранденбург ждал, чем кончится дело, чтобы присоединиться к победителю. Папа римский ограничивался молитвами.

Варшава готовилась к осаде. Город укрепили наскоро, земляными валами и палисадами. Гарнизон состоял из трёх тысяч регулярного войска и пяти тысяч ополченцев, вооружённых чем попало. Артиллерии почти не было — пушки остались во Львове, в Кракове, на полях проигранных сражений.

Роман подошёл к Варшаве на рассвете третьего марта. Армия развернулась вдоль Вислы, перекрывая все подходы. Пушки начали обстрел ещё до полудня. Ядра падали в город, круша дома и церкви. Пожары вспыхивали один за другим. Над Варшавой стоял чёрный дым.

— Если они не сдадутся через неделю, — сказал Роман, — я возьму город штурмом. И тогда пощады не будет.

---

10 марта 1641 года, вторник. Варшава. Королевский замок.

На седьмой день осады в лагерь Романа прибыл парламентёр — седой шляхтич с белым флагом.

— Его величество король Владислав Четвёртый готов обсудить условия капитуляции, — сказал он, стараясь держаться с достоинством, но голос его дрожал.

— Условия простые, — ответил Роман. — Безоговорочная капитуляция. Владислав отрекается от польского престола. Речь Посполитая распускается. Все её земли переходят под власть Киевского Царства. Королевская семья получает право беспрепятственно покинуть страну. Королю будет выделено содержание — скромное, но достаточное для жизни в изгнании. Магнаты, которые не оказывали сопротивления, сохраняют свои имения. Те, кто воевал против меня, лишаются всего.

Парламентёр побледнел.

— Это уничтожение Польши!

— Это возрождение Киевского Царства в его исторических границах, — поправил Роман. — Польша была ошибкой истории. Я исправляю ошибку.

Через два дня, двенадцатого марта, Владислав IV подписал акт об отречении. Варшава открыла ворота.

Роман въехал в город на белом коне, под лазоревым знаменем. Горожане стояли вдоль улиц — молча, с каменными лицами. Никто не кричал «виват». Никто не кидал шапки в воздух. Но никто и не пытался напасть. Варшава была сломлена.

В Королевском замке Роман прошёл в тронный зал. Здесь всё ещё висели портреты польских королей. Он приказал снять их и отправить в запасники. На главной стене повесили карту Киевского Царства — огромную, от Балтики до Чёрного моря.

— Свершилось, — сказал Роман, глядя на карту. — Теперь мы — империя.

---

Часть пятая: Киев в отсутствие Романа

14 мая 1641 года, среда. Киев. Царский терем.

Пока Роман завоёвывал Польшу, в Киеве Айше правила страной. Это было нелегко. Отсутствие царя порождало слухи, сомнения, заговоры. Старая шляхта, присягнувшая когда-то Роману под страхом смерти, теперь шепталась по углам: «Царь далеко, царица — чужеземка, наследник — дитя. Не пора ли вернуть старые порядки?»

Айше знала об этих разговорах — у неё были свои осведомители. И она действовала. Не жестоко, но твёрдо. Двоих наиболее болтливых бояр арестовали и отправили в ссылку в Крым. Третьего, уличенного в переписке с польскими агентами, публично казнили на Софийской площади. После этого шёпот стал тише.

Но главной проблемой была не шляхта, а казна. Война требовала денег. Роман писал из Польши, прося присылать всё новые и новые суммы на жалованье войскам и закупку провианта. Айше приходилось изворачиваться. Она брала займы у еврейских банкиров, увеличивала налоги, распродавала кое-какие царские имения. Экономика трещала по швам, но царица держала её в узде.

Ахмед тем временем рос. Ему шёл седьмой год. Он уже понимал, что он — царь, пусть и временный, и это понимание странным образом меняло его. Из весёлого, шаловливого ребёнка он становился серьёзным, задумчивым мальчиком, который часами мог сидеть, разглядывая карты и слушая доклады матери.

— Ты должен учиться, — говорила ему Айше. — Когда-нибудь ты станешь настоящим царём. И тогда никто не будет тебе подсказывать. Ты должен будешь решать сам.

— А папа? — спрашивал Ахмед. — Разве он не вернётся?

— Вернётся. И снова сядет на трон. Но когда-нибудь, через много лет, он уйдёт к Богу, и трон станет твоим. И ты должен быть готов.

Ахмед кивал, хотя едва ли понимал до конца. Но семена были посеяны.

---

2 октября 1641 года, пятница. Киев.

В октябре пришла весть о падении Варшавы. Киев ликовал. Колокола звонили, люди плясали на улицах, в церквах служили благодарственные молебны. Айше устроила приём в тронном зале, на котором Ахмед восседал в полном царском облачении. Бояре кланялись ему до земли, называли «великим государем», и мальчик, кажется, впервые ощутил вкус настоящей власти.

— Твой отец победил, — сказала ему Айше после приёма. — Теперь Польша — наша. Теперь мы — великая держава. Запомни этот день. Запомни, что империи строятся на крови и железе, а не на молитвах и слезах.

Ахмед запомнил.

---

Часть шестая: Усмирение Польши

12 июня 1642 года, среда. Варшава.

Год после капитуляции Варшавы прошёл в усмирении польских земель. Это была не война — скорее, тлеющее восстание. То там, то здесь вспыхивали мятежи. Шляхта собирала отряды, нападала на киевские гарнизоны, жгла обозы. Роман отвечал жёстко. Карательные экспедиции прочёсывали воеводства. Замки мятежных магнатов сжигали, их земли передавали верным казакам и украинским шляхтичам. Постепенно сопротивление затихало.

Но Роман понимал: одной жестокостью Польшу не удержать. Нужна была политика. Он объявил широкую амнистию для тех, кто добровольно сложит оружие и присягнёт Киевской короне. Он сохранил Магдебургское право польским городам. Он гарантировал свободу католической веры, хотя и ограничил политические права католической церкви. Он даже сохранил некоторые польские законы, особенно в области торговли и ремесла.

— Поляки должны понять, что жизнь при Киеве не хуже, чем при их королях, — говорил он на совещании с приближёнными. — Может быть, даже лучше. Если мы дадим им мир и торговлю, они смирятся.

— А как быть с магнатами? — спросил Богун. — Они никогда не смирятся. Они потеряли всё.

— Магнатам — изгнание или смерть, — холодно ответил Роман. — Середины нет.

Так он и поступил. Радзивиллы бежали в Пруссию. Потоцкие — в Австрию. Вишневецкие ушли в Силезию. Их имения были конфискованы и розданы новым хозяевам. Земельная аристократия Польши была уничтожена как класс. Ей на смену пришло украинское и казацкое дворянство, верное Киеву.

---

Часть седьмая: Братья снова вместе

18 сентября 1642 года, четверг. Варшава. Королевский замок.

Юрий приехал в Варшаву ранней осенью. Он провёл последние полгода в Пруссии, помогая шведам зачищать остатки польских сил. Теперь, когда война была практически окончена, он спешил увидеться с братом.

Они встретились в том самом зале, где год назад Владислав IV подписал отречение. Юрий заметно возмужал. Ему было уже под сорок, на висках появилась проседь, а взгляд стал тяжелее. Война оставила на нём свои отметины.

— Ты изменился, — сказал Роман, обнимая его.

— Ты тоже, — ответил Юрий. — Война меняет всех.

Они сели за стол, выпили вина. Долго молчали. Потом Юрий спросил:

— Что теперь? Польша наша. Что дальше?

— Дальше — мир, — сказал Роман. — Лет на десять, на двадцать. Надо укрепить завоёванное. Построить крепости, наладить управление, интегрировать поляков. Это огромная работа, Юрий. Может быть, более трудная, чем война.

— А как же твой сын? — спросил Юрий. — Я слышал, Айше посадила его на трон.

Роман нахмурился.

— Это было нужно. Она — регентша. Но как только я вернусь, Ахмед уйдёт с трона. Ему ещё расти и расти. Он должен знать своё место.

— А ты уверен, что он захочет его знать? — тихо спросил Юрий. — Мальчик, который побывал царём, пусть и временным... Он не захочет просто так уйти.

Роман промолчал. Эта мысль уже приходила ему в голову.

---

Часть восьмая: Возвращение

15 января 1643 года, пятница. Киев. Дорога к городу.

Зимой 1643 года Роман наконец отправился домой. Армию он оставил в Польше под командованием Богуна, а сам с небольшой свитой поскакал в Киев. Он не был в родном городе почти три года. Три года войны, три года крови, три года вдали от детей. Ему было сорок пять. Он чувствовал себя стариком.

Когда на горизонте показались золотые купола Софии, Роман пришпорил коня и поскакал галопом. Свита едва поспевала за ним. У Золотых ворот его встречали: Айше в парадном облачении, Ахмед в малой короне, Мария и Дмитрий, вытянувшиеся за эти годы, бояре, думные люди, толпы киевлян.

Роман спешился. Айше шагнула ему навстречу и поклонилась — низко, как подобало кланяться царю.

— Добро пожаловать домой, государь, — сказала она.

— Здравствуй, жена, — ответил Роман.

Они обнялись — сдержанно, как и подобало при людях. Но Роман почувствовал, что от неё пахнет теми же духами, что и три года назад. И что она, кажется, искренне рада его видеть.

Потом к нему подбежали дети. Ахмед — высокий, серьёзный мальчик девяти лет. Мария — семилетняя красавица с материнскими глазами. Дмитрий — шестилетний крепыш, сразу же начавший хвастаться, как он выучился ездить верхом.

Роман подхватил младших на руки и заплакал. Впервые за много лет.

---

20 января 1643 года, среда. Киев. Софийский собор.

Церемония возвращения Романа на престол была обставлена с той же торжественностью, что и коронация Ахмеда. В Софийском соборе, при всём народе, юный Ахмед снял с себя корону и передал её отцу.

— Я возвращаю тебе трон, отец, — произнёс он заученную фразу. — Ты — истинный царь.

Роман принял корону, возложил её на себя и сел на трон.

— Спасибо, сын, — сказал он. — Ты правил достойно. Когда-нибудь этот трон снова станет твоим. Но пока жив я, я буду вести наше царство сам.

Айше стояла в стороне и смотрела на это с каменным лицом. Она знала, что так будет. Она готовила себя к этому три года. Но всё равно где-то в глубине души ей было горько. Она правила, и у неё получалось. Теперь власть снова ускользала.

«Ничего, — подумала она, глядя на Ахмеда. — Подожди. Твоё время придёт».

---

Часть девятая: Итоги войны и взгляд в будущее

14 февраля 1643 года, воскресенье. Киев. Царский терем.

Роман сидел в своей горнице над картой нового царства. Оно было огромным. От Балтийского моря до Чёрного, от Одера до Донца. Польские земли, украинские, крымские, галицкие — всё это теперь называлось одним словом: Киевское Царство.

— Три года, — сказал он вслух. — Три года, и мир изменился.

Вошёл Гнат Кривонос, постаревший, но ещё бодрый. Он был одним из немногих, кто помнил Романа ещё мальчиком, бродягой без крова. Теперь этот мальчик был величайшим монархом Восточной Европы.

— Ты звал, государь?

— Садись, Гнат. Я хочу посоветоваться.

Кривонос сел, кряхтя. Старые раны болели к непогоде.

— Мы победили, — начал Роман. — Но теперь самое трудное — удержать. Поляки не смирятся. Магнаты, что бежали, будут плести интриги. Австрия, Бранденбург, Москва — они смотрят на нас с завистью и страхом. Нам нужен мир, но мир невозможен без силы. Сила невозможна без денег. Деньги невозможны без налогов. Налоги невозможны без порядка. Вот такой круг, Гнат. Как его разорвать?

Кривонос пожевал ус.

— Я старый солдат, государь. Я не политик. Но я скажу вот что: не давай им передышки. Полякам — дай работу. Пусть восстанавливают то, что разрушили. Казакам — дай землю. Пусть садятся на польских хуторах, женятся на польских вдовах. Через поколение они станут одним народом. Твоим народом.

— А вера? — спросил Роман. — Поляки — католики. Мы — православные. Это пропасть.

— Через пропасть можно построить мост, — сказал Кривонос. — Не трогай их костёлы. Не трогай их ксендзов. Пусть молятся как хотят. Лишь бы налоги платили и воевали за тебя.

Роман задумчиво кивнул.

— Ты прав, старина. Как всегда.

Он встал, подошёл к окну, за которым падал февральский снег, и добавил тихо, будто сам себе:

— Киевское Царство. От моря до моря. Империя. Мой дед мечтал об этом, умирая в изгнании. Если он видит меня сейчас, он счастлив. Теперь осталось только одно: сделать так, чтобы мои дети и внуки не потеряли то, что я создал.

— Для этого нужна династия, — сказал Кривонос. — У тебя трое детей, государь. Это хорошо. Но позаботься, чтобы Ахмед вырос настоящим царём. Не маменькиным сынком, а мужем.

Роман резко обернулся.

— Ты что-то знаешь? Говори.

Кривонос помялся.

— Царица... она умна. Очень умна. И она правит сыном. Если ты не вмешаешься, Ахмед будет больше османом, чем русским. Его мать каждый день говорит с ним по-турецки. Он знает Коран лучше, чем Евангелие. Подумай об этом, государь.

Роман ничего не ответил, но глаза его потемнели.

---

Вечером того же дня он пришёл в покои Айше. Она сидела у камина, читала какие-то бумаги. Увидев мужа, отложила их и поднялась.

— Ты хотел меня видеть?

— Да, — сказал Роман, садясь напротив. — Я хочу поговорить о сыне.

— Ахмед здоров и хорошо учится, — спокойно ответила Айше.

— Я не о том. Кто он, Айше? Он русский князь или османский паша? Ты учишь его турецкому, ты говоришь с ним о пророке, ты окружаешь его турчанками. Что ты делаешь?

Айше не опустила взгляд.

— Я учу его тому, что знаю. Он — наполовину осман. Ты сам выбрал меня в жёны. Неужели ты думал, что я забуду свои корни? Ахмед должен знать обе культуры. Это его сила, а не слабость.

— Он будущий царь православного государства, — сказал Роман с нажимом. — Он должен быть воспитан в православии.

— Он крещён, — возразила Айше. — Он ходит в церковь. Он знает молитвы. Чего ты ещё хочешь? Чтобы он забыл, что его мать — мусульманка? Этого не будет, Роман. Никогда.

Роман долго смотрел на неё. Потом сказал:

— С завтрашнего дня Ахмед будет учиться у отца Мефодия. Я вернул его из Стамбула. Он будет преподавать ему богословие, историю и военное дело. И ты не будешь вмешиваться в его образование. Это приказ.

Айше побледнела, но сдержалась.

— Хорошо, — сказала она ледяным тоном. — Но помни: ты сам сделал меня регентшей. Ты сам доверил мне сына. И теперь ты отнимаешь его у меня.

— Я не отнимаю, — сказал Роман. — Я просто возвращаю ему отца.

Он встал и вышел. Айше осталась одна у камина, и пламя отражалось в её тёмных глазах, полных слёз и гнева. Она понимала: борьба за сына только началась. И она не собиралась её проигрывать.

Конец третьей главы

(Продолжение следует...)

Глава IV

КИЕВСКОЕ ЦАРСТВО

Часть первая: Молдавский страх

28 марта 1644 года, понедельник. Яссы. Княжеский дворец.

Весна в Яссах начиналась всегда одинаково: таяли снега на склонах карпатских предгорий, выходил из берегов мутный Прут, и воздух наполнялся запахом сырой земли и овечьих отар, возвращавшихся с зимних пастбищ. Но в этом году весна принесла не облегчение, а страх. Страх, который поселился в сердце господаря Василия Лупу ещё в прошлом году, когда весть о падении Варшавы долетела до Дунайских княжеств.

Василий сидел в малой приёмной своего дворца — невысокий, коренастый человек с окладистой бородой, в которой уже пробивалась седина. Ему было сорок девять, и из них десять он правил Молдавией, лавируя между османами, поляками, трансильванцами и казаками. Он был мастером выживания, политиком гибким, как ивовый прут. Но теперь даже его гибкость, казалось, достигла предела.

— Пан канцлер, — обратился он к сидевшему напротив сухопарому шляхтичу в тёмном кунтуше. — Я прочёл последнее донесение из Киева. Роман завершает усмирение Польши. Его армия стоит в Варшаве, Кракове, Люблине. У него союз со шведами и османами. Его жена — дочь Кёсем-султан. Его брат сидит в Крыму. Теперь это, — он горько усмехнулся, — не просто царство. Это империя. Империя, которая нависает над нами с севера.

Канцлер Ион Некулче, старый боярин молдавской выучки, знавший турецкий, польский, русский и латынь, кивнул.

— Твоя милость, дозволь сказать прямо.

— Говори, — Василий откинулся в кресле, потирая уставшие глаза.

— Мы — буфер. Крошечный кусок земли между двумя гигантами. С одной стороны — Киевское Царство, которое растёт как на дрожжах и явно не остановится на Днестре. С другой — Османская Порта, наш сюзерен, которая смотрит на нас как на временное недоразумение и в любой момент может превратить Молдавию в обычную провинцию, прислав сюда пашу с янычарами.

— Ты не говоришь мне ничего нового, — устало сказал Василий. — Я знаю. Я каждую ночь просыпаюсь в холодном поту, думая об этом. Поляков больше нет. Того буфера, который нас прикрывал с севера, — нет. Раньше Речь Посполитая была сильна, и султан нуждался во мне как в страже на границе. Теперь граница проходит по Днестру. И что я могу сделать со своей жалкой армией в пять тысяч бояр и пушкарей? Против Романа или против султана? Смех один.

Некулче помолчал, покрутил в пальцах янтарные чётки, потом сказал тихо:

— Есть один выход, твоя милость. Но он потребует от тебя мужества.

— Какого? — Василий прищурился.

— Присягнуть Роману первым. Добровольно. Пока тебя не принудили силой.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только треском свечей. Василий Лупу смотрел на своего канцлера так, будто тот предложил ему прыгнуть в пропасть.

— Ты в своём уме? — спросил он наконец. — Султан повесит меня на воротах Стамбула, если узнает о такой измене.

— Султан далеко, — возразил Некулче. — А Роман близко. И потом, ты не изменяешь султану. Ты спасаешь Молдавию. Если мы добровольно войдём в Киевское Царство на правах автономии, мы сохраним всё: веру, законы, земли. Роман умён, он понимает, что выгоднее получить верного вассала, чем разорённую провинцию. Вспомни, как он поступил с Крымом — посадил брата, дал титул царя, сохранил местные обычаи. Молдавия может получить такой же статус. Но для этого нужно ударить первыми. Пока турки не ударили.

Василий встал и подошёл к окну. Внизу, во дворе, суетились слуги, ржали кони, кричали торговцы. Обычная жизнь. Но он чувствовал, что эта жизнь висит на волоске.

— Если Стамбул узнает... — начал он.

— Не узнает, — твёрдо сказал Некулче. — Мы пошлём тайное посольство. Без бумаг, без печатей. Только слова. Роман заинтересован в тишине, он не станет трубить об этом до поры. А когда всё свершится, когда молдавские бояре присягнут ему в Яссах, султан будет поставлен перед фактом. Воевать из-за Молдавии с Киевом, Швецией и собственным союзником? Нет, султан прагматичен. Он, вероятно, ограничится нотой протеста. Может, попросит компенсацию. Но войска не пришлёт.

Василий долго молчал, глядя на далёкие Карпаты, чьи вершины ещё белели снегом. Потом сказал:

— Хорошо. Пусть едет посольство. Но — тайное. И пусть поедут люди, которым я доверяю как себе. Ты, пан канцлер, и митрополит Варлаам. Он сумеет говорить с царём о душе, а ты — о политике. И пусть Бог нам поможет.

---

Часть вторая: Тайное посольство

15 мая 1644 года, воскресенье. Киев. Царский терем.

В Киев посольство прибыло в середине мая, затерявшись среди купеческих караванов. Некулче и митрополит Варлаам ехали под видом торговцев зерном, и их настоящие имена не знал никто, кроме нескольких доверенных людей Романа, предупреждённых заранее.

Роман принял их в малом кабинете, а не в тронном зале, чтобы избежать лишних глаз. Айше, узнав о приезде молдаван, проявила острый интерес — Молдавия была вассалом Порты, и любые переговоры с её господарем затрагивали османские интересы. Но Роман вежливо отстранил её: «Это мужское дело, царица». Айше не стала спорить, но запомнила.

— Приветствую вас, господа, — сказал Роман, когда молдаване вошли. — Садитесь. Вина? Или, может, по нашему обычаю — горилки?

— Лучше вина, государь, — ответил Некулче. — Мы, молдаване, народ винный.

Разлили котнарское, густое, тёмно-рубиновое. Роман подождал, пока гости сделают по глотку, и спросил без обиняков:

— С чем пожаловали? Времена нынче такие, что тайные посольства — обычное дело. Говорите прямо.

Некулче переглянулся с митрополитом. Тот кивнул, и канцлер заговорил:

— Великий государь. Я приехал от имени господаря Молдавского, Василия Лупу. Мой господарь следит за вашими успехами с восхищением и трепетом. Ваше царство растёт, ширится, крепнет. Польша пала. Крым под вашей рукой. Вы — союзник Порты и Швеции. Вы — сила, с которой нельзя не считаться.

— Спасибо за лестные слова, — усмехнулся Роман. — Но я полагаю, вы приехали не за тем, чтобы петь мне дифирамбы. Переходите к делу.

Некулче вздохнул и сказал прямо:

— Мой господарь хочет присягнуть вам на верность. Добровольно. Он хочет, чтобы Молдавия вошла в состав Киевского Царства.

Роман откинулся в кресле. Этого он не ожидал. Он ожидал просьб о защите, может быть, о союзе. Но добровольная присяга? Это меняло всё.

— Почему? — спросил он.

— Потому что страх, — честно сказал Некулче. — Мой господарь боится. Боится вас, потому что вы сокрушили Польшу и стоите на Днестре. Боится султана, потому что султан в любой момент может сместить его и превратить Молдавию в пашалык. Он — между молотом и наковальней, государь. И он выбирает вас.

— Почему не султана? — прищурился Роман. — В конце концов, Молдавия — османский вассал.

— Потому что султан не оставит ему ничего, — ответил Некулче. — Если османы решат забрать Молдавию, Лупу станет никем. Вы же, государь, уже показали, как поступаете с теми, кто приходит к вам с миром. Вы дали Крыму автономию. Вы сохранили польским городам их права. Вы не разоряете тех, кто не воюет против вас. Мой господарь верит, что под вашей рукой Молдавия сохранит себя — веру, язык, законы, боярство. Да, она станет частью империи, но частью уважаемой.

Роман помолчал. Потом перевёл взгляд на митрополита Варлаама.

— А что скажет церковь?

Митрополит, старик с длинной седой бородой и кроткими глазами, поклонился.

— Государь, Молдавия — православная земля. Мы одной веры с тобой. Для нас лучше быть под рукой православного царя, чем под пятой мусульманского султана. Так было при Стефане Великом. Так может быть снова.

Роман встал и прошёлся по комнате. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Молдавия — без боя, без крови. Плодородные земли, выход к Дунаю, стратегический плацдарм против возможной османской угрозы. И — что не менее важно — прецедент. Если Молдавия присягнёт добровольно, за ней могут последовать другие.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я согласен. Но условия таковы: Молдавия сохраняет внутреннее самоуправление и законы. Господарь остаётся правителем, но приносит мне вассальную присягу. Его титул — господарь Молдавский, князь империи. Внешняя политика, война и мир — за мной. Налоги — часть в казну Киева, часть остаётся в Яссах. Вера православная — неприкосновенна. Церковь сохраняет своё имущество. И последнее: этот договор останется тайным до того момента, когда я решу его обнародовать. Вам понятно?

Некулче поклонился.

— Более чем, государь. Мой господарь будет рад.

— Тогда готовьте бумаги, — сказал Роман. — И пусть Василий Лупу знает: он не пожалеет о своём выборе. Киевское Царство защищает своих.

Когда молдаване ушли, Роман вызвал Кривоноса.

— Готовь южный поход, — сказал он. — Не войну. Торжественный марш. Мы идём в Яссы принимать присягу.

Кривонос вытаращил глаза.

— Молдавия сдалась без боя?

— Молдавия сама попросилась под нашу руку, — усмехнулся Роман. — Это называется «политика», Гнат. Иногда она работает лучше пушек.

---

Часть третья: Ясская присяга

20 июля 1644 года, четверг. Яссы. Церковь Трёх Святителей.

В середине лета Роман с небольшой, но внушительной свитой переправился через Днестр и вступил на молдавскую землю. С ним шли три тысячи гвардейцев — не армия вторжения, а почётный эскорт. Слух о том, что киевский царь едет в Яссы с миром, а не с мечом, облетел Молдавию быстрее ветра.

Василий Лупу встречал Романа на границе — у переправы через Прут. Он вышел из кареты, облачённый в парадный кафтан, шитый золотом, и поклонился до земли. Роман спешился, поднял его, обнял — жест, рассчитанный на зрителей, но не лишённый искренности.

— Рад видеть тебя, господарь, — сказал Роман. — Рад, что ты выбрал мир.

— Я выбрал будущее, государь, — ответил Лупу. — Для себя и для Молдавии.

Через два дня в Яссах, в древней церкви Трёх Святителей, построенной ещё Стефаном Великим, состоялась церемония присяги. Василий Лупу, стоя на коленях перед алтарём, произнёс слова клятвы:

— Я, Василий Лупу, господарь Молдавский, перед Богом и людьми клянусь в верности великому государю Роману Первому, Царю Киевскому, Галицкому и всея Украины. Отныне и навеки Молдавия есть часть Киевского Царства. Я буду верным вассалом и слугой короны. Да поможет мне Бог.

Роман стоял над ним, положив руку на Евангелие.

— Я принимаю твою клятву, Василий Лупу, — сказал он. — И обещаю тебе и народу молдавскому защиту, справедливость и сохранение всех прав и вольностей. Да будет Молдавия свободна под рукой Киева.

Бояре, заполнившие церковь, закричали: «Слава!» Ударили колокола. Народ на площади плакал и крестился. Для них это означало конец османского страха. Теперь они были под рукой православного царя.

Вечером в княжеском дворце устроили пир. Вино лилось рекой, пели молдавские скрипки, танцевали девушки в расшитых рубахах. Роман сидел рядом с Лупу, и они говорили о будущем.

— Скажи мне, государь, — спросил Лупу, когда все изрядно выпили, — что ты будешь делать с турками? Ведь они не простят мне этого.

— Султан сейчас занят, — ответил Роман. — Он воюет с персами на востоке. Пока он там, ему не до Молдавии. А когда война кончится, Молдавия уже будет глубоко в моём тылу, защищённая крепостями и гарнизонами. Воевать со мной из-за одного вассала, когда у нас союз? Нет, султан не дурак. Он будет недоволен, но проглотит. А если не проглотит... — Роман усмехнулся, — у нас есть шведские пушки и османская же пехота. Моя жена — дочь Кёсем. Войны не будет.

— Дай-то Бог, — пробормотал Лупу, крестясь.

---

Часть четвёртая: Тень над Валахией

2 октября 1644 года, четверг. Тырговиште. Княжеский двор.

Весть о том, что Молдавия добровольно вошла в состав Киевского Царства, достигла Валахии уже через месяц. Господарь Матей Басараб, правитель суровый и опытный, принял эту новость с мрачным спокойствием. Ему было шестьдесят четыре, из которых тридцать он провёл в бесконечных войнах и интригах. Он пережил турецкие нашествия, татарские набеги, польские походы, предательства бояр и собственных сыновей. Теперь судьба подбрасывала ему новый вызов.

— Киевский царь прибрал Молдавию, — сказал он своему ближнему боярину, великому логофету Раду. — Без единого выстрела. Василий Лупу сам отдал ему княжество. Трус или мудрец? Как думаешь?

— И то и другое, твоя милость, — ответил Раду. — Лупу — трус, но в данном случае его трусость обернулась мудростью. Молдавия сохранила всё. А мы?

— А мы остались одни, — сказал Басараб. — Зажаты между Киевом и Портой, как орех в тисках. Поляков больше нет. Трансильвания под Ракоци — слабая и ненадёжная. Турки могут прийти в любой момент и превратить Валахию в пашалык, как они уже сделали с Сербией, с Болгарией, с Грецией. Мы — следующая цель. Или нет?

Он замолчал, глядя на карту, разложенную на столе. Валахия была маленькой страной, но гордой. Здесь правили когда-то Мирча Старый и Влад Дракул. Здесь воевали с османами, не кланяясь им. Но времена изменились. Империи росли, а княжества сжимались.

— Что ты предлагаешь, логофет? — спросил он наконец.

— То же, что сделал Лупу, — тихо сказал Раду. — Пойти под руку Киева. Добровольно. Пока нас не принудили.

Басараб горько рассмеялся.

— Сдаться без боя? Старому вояке, который всю жизнь дрался за независимость?

— Твоя милость, — Раду говорил осторожно, выбирая слова, — независимость — это хорошо, когда есть сила. У нас силы нет. У нас армия в семь тысяч, из которых половина разбежится при первом пушечном залпе. У нас нет союзников. У нас нет денег. Киевский царь может просто подождать, пока мы ослабнем, и прийти с войском. Но он предпочитает добровольное присоединение — так он сохраняет страну в целости и получает благодарных подданных. Мы можем воспользоваться этим. Мы можем попроситься под его руку на тех же условиях, что и Молдавия. Автономия, сохранение законов и веры, титул господаря в обмен на вассальную присягу.

Басараб долго молчал, постукивая пальцами по столу. Потом сказал:

— А если турки ответят войной?

— Турки сейчас воюют с Персией. Их лучшие войска на востоке. Когда они освободятся, Валахия уже будет под защитой Киева, Швеции и, возможно, самой Порты — ведь Роман женат на османской принцессе. Воевать с зятем султана? Да Кёсем-султан лично отравит любого, кто предложит такое.

— И всё же... — Басараб вздохнул. — Это унизительно. Прийти и сказать: «Прими меня, я твой слуга». Я не привык к такому.

— Лучше быть живым вассалом, чем мёртвым господарем, — жёстко сказал Раду.

Басараб посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Отправляй посольство в Киев. Но — тайное. Если Роман согласится дать нам те же права, что и Молдавии, я присягну ему. Если нет — будем воевать. Или умирать.

---

Часть пятая: Валашское посольство

20 ноября 1644 года, понедельник. Киев. Царский терем.

Посольство из Тырговиште прибыло в Киев в ноябре, когда город уже укутался снегом. Великий логофет Раду, сухой, желчный старик с умными глазами, просил аудиенции у царя. Роман принял его немедленно — он догадывался, зачем приехали валахи.

— Государь, — начал Раду, когда формальности были соблюдены, — мой господарь Матей Басараб приветствует тебя и желает долгих лет. Он слышал о том, что Молдавия вошла под твою руку. И он... заинтересован в таком же союзе.

Роман не смог сдержать улыбки. Это было уже слишком. Сначала Молдавия, теперь Валахия. Карта сама шла к нему в руки.

— Твой господарь хочет добровольно присягнуть мне? — уточнил он.

— Да, государь. На тех же условиях, что и Молдавия.

— А почему? — спросил Роман. — Я понимаю Лупу. Он боялся меня и боялся турок. Но Басараб — старый воин. Он не из пугливых.

Раду помолчал, потом сказал:

— Мой господарь — воин, да. Но он ещё и политик. Он видит, куда дует ветер. Киевское Царство — это будущее, государь. Османская империя — прошлое, может быть, ещё сильное, но уже клонящееся к закату. Мой господарь хочет, чтобы Валахия была с теми, кто строит, а не с теми, кто догнивает. Это прагматизм, государь. И ещё — православная вера. Под рукой Киева мы будем среди братьев. Под рукой султана мы всегда будем райя — стадом.

Роман кивнул. Этот ответ ему понравился.

— Хорошо. Я принимаю предложение Басараба. Условия те же, что и для Молдавии. Внутренняя автономия, сохранение боярства и законов, господарь остаётся у власти с титулом князя империи. Но внешняя политика, армия и налоги в военное время — под контролем Киева. Согласен?

— Согласен, государь, — Раду поклонился. — Когда ты прибудешь в Тырговиште для принятия присяги?

— После Рождества, — сказал Роман. — В январе. Пусть твой господарь готовится.

---

Часть шестая: Реакция Стамбула

15 декабря 1644 года, среда. Стамбул. Султанский дворец.

Весть о том, что Молдавия перешла под власть Киева, достигла Стамбула ещё летом, но султан Ибрагим I, занятый персидской кампанией и своими внутренними делами, не отреагировал сразу. Теперь, когда в столицу пришло известие о том, что и Валахия ведёт переговоры с Романом, чаша терпения переполнилась.

Кёсем-султан, всё ещё могущественная валиде, сидела в своих покоях, окружённая евнухами и служанками, и читала донесение. Лицо её было непроницаемо.

— Мой зять играет в опасные игры, — произнесла она наконец. — Молдавия — это ещё можно было проглотить. Но Валахия? Он хочет забрать всё, вплоть до Дуная.

— Моя султанша, — осторожно сказал великий визирь Салих-паша, — может быть, пора напомнить киевскому царю, кто его союзник? Он действует так, будто Порта — это его задний двор.

— Он действует как имперец, — холодно возразила Кёсем. — Как ястреб, который видит добычу и пикирует. Я сама такая. И я понимаю его. Но понимать — не значит прощать. Он забыл, что его жена — моя дочь. Что его наследник — мой внук. Что его союз с нами — это то, что позволяет ему воевать на севере, не оглядываясь на юг. Если он продолжит в том же духе, мы можем пересмотреть условия союза.

— Прикажешь отправить ноту протеста? — спросил Салих-паша.

Кёсем задумалась. Потом покачала головой.

— Нет. Нота протеста — это слабость. Я сама поговорю с ним. Через Айше. Она — царица, она должна понимать, что нельзя кусать руку, которая тебя кормит. Отправь письмо в Киев. От моего имени к ней. Пусть объяснит мужу, что Дунайские княжества — это красная черта. Переходить её не следует.

Письмо ушло в Киев в тот же день. Но пока оно шло, события уже обогнали его.

---

Часть седьмая: Тырговиштская присяга

22 января 1645 года, пятница. Тырговиште. Княжеская церковь.

В конце января Роман, как и обещал, прибыл в Валахию. Переход через заснеженные Карпаты был труден, но на южных склонах снег уже таял, и воздух был влажным и тёплым. Тырговиште, древняя столица валашских господарей, встретила его колокольным звоном и толпами народа. Валахи, как и молдаване, были рады избавиться от османской угрозы.

Матей Басараб ждал гостя у ворот княжеского дворца. Он был одет в простой коричневый кафтан, без золота и драгоценностей, только на поясе висела старая сабля — та самая, которой он когда-то рубил татар. Лицо его было сурово, но в глазах светилось спокойствие человека, принявшего неизбежное.

— Добро пожаловать, государь, — сказал он, кланяясь.

— Рад видеть тебя, господарь, — ответил Роман. — Рад, что ты выбрал разум.

В княжеской церкви, маленькой, но богато украшенной фресками, состоялась церемония. Басараб преклонил колени и произнёс слова присяги — те же, что говорил Василий Лупу в Яссах. Роман принял клятву и объявил Валахию частью Киевского Царства.

— Отныне, — сказал он громко, — Молдавия и Валахия — земли Киевской короны. Их народы — наши братья. Их господари — наши верные слуги. Да будет так во веки веков.

— Аминь, — отозвался собравшийся народ.

Вечером в княжеском дворце снова был пир. Но на этот раз Роман был задумчив. Он знал, что в Стамбуле его действия вызовут гнев. Знал, что Кёсем не простит ему такого усиления. Знал, что впереди — новые испытания.

Но сейчас, глядя на карту, на которой Киевское Царство простиралось от Балтики до Дуная, он чувствовал гордость. Он сделал то, что не удавалось никому со времён Владимира Святого.

— Империя, — прошептал он. — Теперь это настоящая империя.

А в далёком Киеве Айше читала письмо матери и думала о том, что муж снова поставил её между двух огней. Между семьёй и долгом. Между Киевом и Стамбулом.

---

Часть восьмая: Новая карта

22 января 1645 года, пятница. Тырговиште. Княжеский дворец. Ночь.

Когда пир отгремел и гости разошлись, Роман остался один в отведённых ему покоях. Он развернул на столе карту и долго смотрел на неё. Киевское Царство теперь включало в себя всю Украину, Крым, Польшу, Молдавию и Валахию. От Балтийского моря до Чёрного, от Одера до Днестра, от Карпат до Кавказа. Это была одна из крупнейших держав Европы.

— Что дальше? — спросил он сам себя.

Ответа пока не было. Впереди были годы трудов по укреплению границ, по интеграции завоёванных земель, по воспитанию наследника. Впереди были сложные отношения с османами, которые рано или поздно должны были испортиться. Впереди была Москва, которая смотрела на юг с завистью и страхом.

Но это всё — завтра. А сегодня он, Роман Первый, стоял на вершине мира.

— Дедушка, — прошептал он, глядя на портрет отца, который всегда возил с собой, — ты был бы доволен.

Свеча догорела. Роман свернул карту и лёг спать. Завтра предстоял путь домой. В Киев. К детям. К жене, которая, как он знал, не простила ему многого.

Но царство не строится на прощении. Оно строится на силе.

А силы у него теперь было достаточно.

Конец четвёртой главы

(Продолжение следует...)

Глава V

КИЕВСКОЕ ЦАРСТВО

Часть первая: Тени за троном

18 января 1646 года, среда. Киев. Царский терем. Покои царицы.

Зимний день угасал рано. Узкие окна терема едва пропускали свинцовый свет, и покои царицы тонули в полумраке, рассеиваемом лишь трепетным пламенем свечей. Айше сидела у камина, закутавшись в соболью шубу, и смотрела на огонь. Ей было тридцать два года, но выглядела она старше: тонкие морщинки у глаз, две глубокие складки у рта, седина, которую служанки тщательно закрашивали хной. Годы в Киеве, холодном и чужом, сделали своё дело.

Она держала в руках письмо от матери, полученное ещё месяц назад, но перечитанное десятки раз. Кёсем-султан писала сдержанно, но каждая строка сочилась ядом:

«Дочь моя. Твой муж играет с огнём. Он забрал Молдавию. Он забрал Валахию. Он ставит свои гарнизоны на Дунае, в двух переходах от наших границ. Диван ропщет. Янычары требуют войны. Султан Ибрагим, да продлит Аллах его дни, пока сдерживает гнев, но терпение его не бесконечно. Ты — царица Киевская, но ты — и османская принцесса. Напомни мужу, кто его союзник. Если он не остановится, я не смогу защитить его от гнева Порты. И тебя — тоже не смогу».

Айше перечитала последнюю фразу и горько усмехнулась. «Защитить». Мать говорила о защите, но на деле это была угроза. Кёсем не защищала — она управляла. Дочь была для неё инструментом, пешкой на шахматной доске. И когда пешка перестала выполнять свою роль, её решили заменить.

— Султанша, — тихо позвала старая служанка Фатьма, турчанка, приехавшая с ней ещё пятнадцать лет назад. — Пришёл Али-ага. Он ждёт.

Айше кивнула, спрятала письмо в ларец и поднялась.

Али-ага был начальником её личной стражи — тем самым отрядом янычар, которого Кёсем прислала когда-то для охраны дочери. Формально он подчинялся Роману, но на деле его верность принадлежала Айше. И сейчас он был нужен ей больше, чем когда-либо.

Али вошёл, высокий, сухой, с крючковатым носом и бесстрастным лицом. Он поклонился, прижав руку к груди.

— Ты звала меня, султанша.

— Садись, Али, — Айше указала на низкий диван. — Разговор будет долгим. И опасным.

Али сел, не меняя выражения лица. Он привык к опасным разговорам.

— Ты служишь мне пятнадцать лет, — начала Айше. — Ты видел, как меня приняли здесь. Как на меня смотрели. Как меня терпели, но не любили. Ты знаешь, что мой муж никогда не любил меня. Ты знаешь, что его бояре считают меня чужеземкой и врагом.

Али молча кивнул.

— Сейчас мой муж — на вершине славы, — продолжала Айше. — Он разбил поляков. Он присоединил Молдавию и Валахию. Скоро он двинется дальше — может быть, на Москву, может быть, на Трансильванию. И когда он вернётся с новой победой, его власть станет абсолютной. А моя... — Она помолчала. — Моя власть исчезнет. Он уже забрал у меня сына, отдав его на воспитание монахам. Он уже отстранил меня от регентства, едва вернувшись из Польши. Скоро он найдёт повод отослать меня в монастырь. Или отравить. Или просто запереть в гареме, как пленницу. Ты знаешь это не хуже меня.

— Да, султанша, — тихо сказал Али. — Я знаю.

— Тогда скажи мне, — Айше подалась вперёд, и глаза её блеснули в полумраке, — что мне делать? Ждать, пока меня уничтожат? Или действовать первой?

Повисла долгая пауза. Али смотрел на огонь, и пламя отражалось в его чёрных глазах. Потом он произнёс очень тихо:

— Янычары верны тебе, султанша. Не султану. Не царю. Тебе. Если ты прикажешь — мы исполним. Любой приказ.

— Любой? — переспросила Айше, и в её голосе прозвенела сталь.

— Любой, — твёрдо ответил Али.

Айше встала, подошла к окну и долго смотрела на заснеженный Киев. Потом обернулась.

— Тогда слушай, Али-ага. Я задумала дело, которое изменит всё. Царство. Мою судьбу. Судьбу моего сына. Но для этого должен умереть царь.

Али даже не вздрогнул.

— Когда и как, султанша?

— Я пришлю за тобой, — сказала Айше. — Жди.

---

Часть вторая: Зреющий заговор

3 февраля 1646 года, пятница. Киев. Подземелья терема.

В последующие недели Айше действовала с той холодной методичностью, которую унаследовала от матери. Она не спешила. Каждый шаг был просчитан, каждый сообщник проверен и перепроверен.

Первым делом она составила список тех, кто мог быть ей полезен. Али-ага — безусловно. Его янычары — около полусотни отборных воинов, расквартированных в Киеве под видом почётного эскорта царицы. Они были преданы лично Айше и ненавидели Романа за то, что он ограничил их привилегии.

Вторым стал дьяк Григорий Острянин — тот самый писарь, который когда-то записывал первые указы Романа. За пятнадцать лет он поднялся до начальника дворцовой канцелярии, но затаил обиду: царь обошёл его чинами, предпочтя более родовитых. Острянин знал все входы и выходы терема, все расписания, все слабые места.

Третьим — боярыня Елена Волконская, вдова казнённого когда-то заговорщика. Она ненавидела Романа лютой ненавистью и служила Айше в качестве тайной осведомительницы среди киевской знати.

Четвёртым — лекарь Михаил, грек из Константинополя, присланный Кёсем. Он знал яды и не задавал лишних вопросов.

Эти четверо стали ядром заговора. С ними Айше разрабатывала план.

Первоначально она думала об отравлении. Это было бы просто: лекарь мог подсыпать яд в вино Романа, и всё списали бы на болезнь. Но Айше отвергла этот вариант. Слишком многие знали бы о яде, слишком много следов. Если хоть один проболтается — конец.

Затем она рассматривала убийство на охоте — несчастный случай, стрела в спину. Но Роман редко охотился в последние годы, а на людях его всегда окружала стража.

Тогда Али-ага предложил нечто иное.

— Царь любит подниматься на крышу терема, — сказал он. — Каждый вечер, перед закатом, он идёт туда один. Смотрит на город. Думает. Стража остаётся внизу. Там, наверху, есть только он и небо.

— И что? — спросила Айше.

— Крыша высока, — просто сказал Али. — Три сажени до земли. Если человек упадёт оттуда на булыжники внутреннего двора, он разобьётся насмерть. И все подумают, что это несчастный случай. Поскользнулся. Задумался. Упал. Такое бывает.

Айше долго молчала. Потом спросила:

— Кто это сделает?

— Я, — сказал Али. — И ещё двое моих людей. Мы встретим его на крыше. Никто не увидит. Никто не услышит. А потом мы сбросим его вниз.

— А если он будет сопротивляться? Роман — сильный воин.

— Он будет один, — возразил Али. — Нас будет трое. И мы нападём внезапно. У него не будет шансов.

Айше закрыла глаза. Перед её мысленным взором промелькнули картины: Роман, молодой, стоящий на Подоле и говорящий о свободе. Роман, ведущий войска на Перекоп. Роман, держащий на руках новорождённого Ахмеда. Роман, возвращающийся из Польши, усталый и счастливый. Её муж. Отец её детей. Человек, которого она никогда не любила, но с которым прожила пятнадцать лет.

— Хорошо, — сказала она, и голос её не дрогнул. — Пусть так. Когда?

— Через неделю, — ответил Али. — В день святого Валентина. Царь будет один, без свиты, — он соблюдает этот день как день памяти своих родителей. Он будет на крыше, как всегда. Мы сделаем это.

— Делайте, — сказала Айше.

И перекрестилась. То ли по привычке, то ли в поисках прощения. Она уже не различала, где вера, а где суеверие.

---

Часть третья: Последний день Романа

14 февраля 1646 года, вторник. Киев. Царский терем.

День святого Валентина выдался морозным и ясным. Солнце сияло над заснеженным Киевом, и купола Софии горели золотом. Роман проснулся рано, как обычно, и провёл утро за работой: просматривал донесения из провинций, подписывал указы, обсуждал с Кривоносом строительство нового дворца.

— Государь, — сказал Кривонос, — ты бы отдохнул. Уже год без войны, а работаешь как перед походом.

— Война всегда рядом, Гнат, — ответил Роман. — Просто теперь она в бумагах, а не на поле боя.

К полудню он освободился. Пообедал с детьми — Ахмедом, которому уже исполнилось двенадцать, Марией, десятилетней красавицей, и Дмитрием, которому шёл девятый год. Ахмед читал ему отрывок из летописи, и Роман хвалил сына за успехи. Он не замечал, как мальчик смотрит на него — с любовью, но и с затаённым страхом. Айше воспитала сына в почтении к отцу, но и в сознании того, что отец — помеха.

После обеда Роман, по обыкновению, поднялся на крышу терема. Это был его ритуал. Здесь, на высоте, вдали от просителей и советников, он чувствовал себя свободным. Он смотрел на Киев, на Днепр, на далёкие леса за рекой, и думал о будущем.

В этот день он думал о том, что империя построена, но не завершена. Москва всё ещё была независимой и смотрела на юг с вожделением. Османы были союзниками, но союзниками ненадёжными. Швеция требовала платы за дружбу. А внутри царства тлело недовольство. Поляки роптали. Татары бунтовали. Бояре плели интриги. Айше...

Он вздохнул. С женой у них так и не наладилось. После его возвращения из Польши она стала ещё холоднее. Он подозревал, что она что-то замышляет, но не имел доказательств. Да и не хотел их искать. Устал.

«Может быть, — подумал он, — когда-нибудь мы найдём общий язык. Когда состаримся. Когда дети вырастут. Когда уже не за чем будет бороться».

Он не знал, что этого «когда-нибудь» уже не будет.

Сзади скрипнула дверь. Роман обернулся. На крышу вышли трое: Али-ага и два янычара. Они были без оружия, но в глазах их горела решимость.

— Что вы здесь делаете? — спросил Роман. — Я не звал стражи.

Али-ага не ответил. Он сделал шаг вперёд, и в этот миг Роман понял.

— Значит, так, — сказал он спокойно. — Айше.

— Не сопротивляйся, царь, — произнёс Али. — Всё кончено.

— Ничего не кончено, — сказал Роман и шагнул навстречу.

Он был безоружен, но он был воином. Он ударил первого янычара кулаком в лицо, и тот отшатнулся, заливаясь кровью. Но Али и второй янычар набросились на него с двух сторон. Завязалась короткая, отчаянная борьба. Роман был силён, но их было трое. Они прижали его к парапету — низкому, всего по пояс. Роман ухватился за каменный край, пытаясь удержаться.

— Твой сын будет править, — прошептал Али. — Это ради него.

— Ты проклят, — выдохнул Роман.

Али толкнул его. Сильно, расчётливо. Роман потерял равновесие, перевалился через парапет и полетел вниз. Три сажени до булыжников внутреннего двора. Он не кричал. Только глухой удар разорвал тишину зимнего вечера.

На дворе закричали. Сбежалась стража. Придворные. Слуги. Они увидели царя, распростёртого на окровавленном снегу, с неестественно вывернутой шеей, и поняли: всё кончено.

Айше, услышав крики, вышла из своих покоев. Она была бледна, но держалась с достоинством. Она подошла к телу мужа, постояла минуту, глядя на него сверху вниз, и перекрестилась. Слёз не было.

— Царь мёртв, — сказала она громко. — Да здравствует царь.

---

Часть четвёртая: Реакция Стамбула

2 марта 1646 года, суббота. Стамбул. Топкапы.

Весть о смерти Романа достигла Стамбула через семнадцать дней. Гонец прискакал с границы и был немедленно препровождён к великому визирю. Тот, прочтя депешу, схватился за сердце и велел немедленно будить Кёсем-султан.

Кёсем приняла его в своих покоях, ещё не вполне одетая, в наброшенном на плечи собольем халате. Она прочла письмо, и лицо её осталось непроницаемым.

— Мой зять мёртв, — произнесла она наконец. — Упал с крыши. Несчастный случай.

— Моя султанша, — осторожно сказал визирь, — есть подозрения, что это не случай. Слишком удобно. Слишком вовремя.

— Я знаю свою дочь, — холодно сказала Кёсем. — Я знаю, на что она способна. Я сама такая.

Она отложила письмо и задумалась. Роман был сильным врагом, но он был и сильным союзником. С ним Порта могла договариваться на равных. Теперь на троне — двенадцатилетний мальчик и его мать-регентша. Это меняло всё.

— Немедленно отправь письмо Айше, — приказала Кёсем. — Я хочу, чтобы она передала Киевское Царство под власть Порты. Полностью. Как провинцию. Пусть она станет валиде в Стамбуле, а её сын — султанским наместником в Киеве. Так мы сохраним лицо и получим всё без войны.

— А если она откажется? — спросил визирь.

— Тогда у нас будет проблема, — сказала Кёсем. — Но она моя дочь. Она не откажется.

---

20 марта 1646 года, среда. Киев. Царский терем.

Письмо от матери пришло через три недели после смерти Романа. Айше прочла его в одиночестве, и лицо её исказилось гневом. Мать предлагала ей отказаться от всего, что она построила. От всего, ради чего она пошла на убийство. От царства. От власти. От будущего сына.

Она села и написала ответ немедленно, не советуясь ни с кем:

«Моя дорогая мать. Благодарю за заботу, но я не могу принять твоё предложение. Мой сын — Царь Киевский, и он останется им. Я — регентша, и я останусь ею. Киевское Царство не станет провинцией Порты. Мы — суверенная держава, и мы останемся ею. Если Порта хочет войны — мы готовы. Если Порта хочет мира — мы тоже готовы. Но мы не сдадимся. Прости меня, мать. Твоя дочь Айше».

Отправив письмо, она знала, что рискует. Османская армия была сильнейшей в мире. Но она знала и другое: Кёсем не пойдёт войной на собственную дочь. Это было бы политическим самоубийством. Янычары не стали бы воевать против османской принцессы. Диван не поддержал бы такую войну. Мать будет в ярости, но проглотит.

---

15 апреля 1646 года, понедельник. Стамбул.

Кёсем получила ответ дочери и долго сидела в молчании. Гнев душил её. Она, властительница империи, получила отказ от собственного дитяти! Но гнев быстро сменился холодным расчётом.

— Она моя дочь, — сказала Кёсем визирю. — Моя кровь. Если я пойду на неё войной, я погублю и её, и себя. Диван не поддержит войну против принцессы. Янычары не станут убивать внука султана.

— Что же делать, моя султанша?

— Ничего, — процедила Кёсем. — Пока ничего. Пусть правит. Пусть думает, что она сильна. Время покажет, кто был прав. А пока — тишина. Но усильте гарнизоны на Дунае. И отправьте в Киев нового посла. Такого, который будет следить за каждым шагом моей дочери. И докладывать мне.

— Будет исполнено, — поклонился визирь.

Так гроза миновала. Османская империя не напала на Киевское Царство. Но мир между ними стал холодным, как зимняя ночь.

---

Часть пятая: Похороны во Львове

10 мая 1646 года, пятница. Львов (бывший польский Львов, ныне Лев).

Айше лично выбрала место для погребения мужа. Не Киев, где у Романа было слишком много сторонников. Не Варшава, которую он завоевал. Не Бахчисарай, где правил его брат. А Львов — город, который Роман когда-то взял штурмом и которым особенно гордился. Здесь, в древней галицкой земле, он и должен был упокоиться.

Гроб с телом царя везли из Киева две недели. Траурная процессия растянулась на версту. Впереди ехали священники с хоругвями, за ними — царская гвардия в чёрных плащах, потом — карета с гробом, запряжённая шестёркой белых коней. За каретой шли Айше, Ахмед, Мария и Дмитрий — все в трауре. За ними — бояре, думные люди, иностранные послы.

Львов встретил процессию колокольным звоном всех церквей. Горожане, ещё недавно бывшие польскими подданными, вышли на улицы. Многие плакали искренне: несмотря на войну, Роман сумел завоевать уважение даже среди побеждённых. Он не разорял Львов, сохранил его права, даже пожертвовал золото на восстановление собора Святого Юра. Теперь его хоронили в этом соборе — в крипте, специально вырубленной в скальной породе.

Церемонию вёл митрополит Киевский. Он говорил о Романе как о «новом Владимире», объединителе земель русских. Он не упоминал о том, что смерть царя была подозрительной. Никто не упоминал. Но все думали.

Когда гроб опускали в могилу, Ахмед стоял рядом с матерью, держа её за руку. Он не плакал. Он уже научился скрывать чувства. Мария плакала навзрыд. Дмитрий хмурился и сжимал кулаки — он не понимал до конца, что произошло, но чувствовал беду.

Айше бросила первую горсть земли на гроб. Лицо её было каменным. Она выполнила свой долг перед мужем. Теперь она была свободна.

— Прощай, Роман, — прошептала она по-турецки. — Ты был великим царём. Но я должна была спасти сына.

Она не добавила: «И себя». Но это и так было понятно.

---

Часть шестая: Коронация Ахмеда и регентство

1 июня 1646 года, суббота. Киев. Софийский собор.

Коронация Ахмеда состоялась в первый день лета. Ахмеду было двенадцать, но выглядел он старше — высокий, стройный, с серьёзным лицом и тёмными глазами матери. Он снова восходил на престол, и на этот раз — не как временный заместитель, а как полноправный царь. Правда, до совершеннолетия страной должна была править Айше в качестве регента.

Церемония была пышной, но тревожной. В воздухе витало напряжение. Бояре косились друг на друга. Юрий, царь Крымский, стоял в первом ряду, и лицо его было мрачнее тучи. Он не верил в несчастный случай. Но обвинить царицу открыто не смел — за ней стояли янычары и османская родня.

— Венчается раб Божий Ахмед-Александр на Царство Киевское, Галицкое, Польское, Крымское, Молдавское и Валашское! — возгласил митрополит.

— Аксиос! — отозвался хор.

Айше стояла рядом с сыном, облачённая в порфиру, с короной на голове. Отныне её титул звучал иначе: не просто «царица», а «Царица Айше I Регент». Она была правительницей империи. Самой могущественной женщиной Восточной Европы.

После коронации она вышла на площадь и обратилась к народу:

— Люди Киевского Царства! Мой супруг, великий государь Роман Первый, ушёл к Богу. Но дело его живёт. Мой сын, Царь Ахмед Первый, продолжит его путь. Я же, пока он не достигнет совершеннолетия, буду править от его имени. Клянусь вам, что сохраню и приумножу наследие Романа. Да здравствует Киевское Царство!

— Да здравствует! — закричала толпа, но крик был нестройным. Киевляне ещё не знали, как относиться к новой власти.

---

Часть седьмая: Монета царицы

15 августа 1646 года, четверг. Киев. Монетный двор.

Одним из первых указов Айше в качестве регента был указ о чеканке новой монеты. Старые монеты с профилем Романа она приказала переплавить. На новых деньгах должно было быть её собственное изображение.

— Народ должен видеть, кто правит, — говорила она дьяку Острянину. — Каждая монета, прошедшая через руки, будет напоминать: царица Айше — хозяйка этой земли.

Гравёры трудились неделями. Наконец, в августе, первые образцы были готовы. На аверсе — профиль Айше в короне, с надписью по кругу: «Айше I, Божиею милостию Царица и Регент». На реверсе — двуглавый орёл (она сохранила этот символ, чтобы подчеркнуть преемственность) и надпись: «Киевское Царство. 1646».

Монеты были трёх достоинств: золотые «айшевики» (так их прозвали в народе), серебряные «регентши» и медные «полушки». Айше лично осмотрела первые экземпляры и осталась довольна.

— Отныне эти монеты будут ходить по всей империи, — объявила она. — От Балтики до Дуная, от Одера до Донца. Пусть все знают: у Киевского Царства есть хозяйка.

Юрий, узнав об этом, скривился. Он понимал, что монета — это не просто деньги. Это пропаганда. Каждый, кто держит в руках монету с лицом Айше, признаёт её власть. И оспорить эту власть будет всё труднее.

Но он молчал. Ждал своего часа.

---

Часть восьмая: Жизнь после Романа

21 июня 1647 года, пятница. Киев. Новый дворец (строительство завершено).

Прошло полтора года после смерти Романа. Киевское Царство постепенно привыкало к новой власти. Айше правила твёрдой рукой, но не жестоко. Она понимала, что ей нужно завоевать лояльность подданных, и действовала осторожно. Она снизила некоторые налоги, введённые при Романе. Она объявила амнистию для польских повстанцев. Она даже пожертвовала деньги на восстановление костёлов, чтобы успокоить католиков.

Но при этом она укрепляла свою власть. Янычары Али-аги стали чем-то вроде тайной полиции. Османские советники заняли ключевые посты при дворе. Турецкий язык стал вторым государственным. Ахмеда воспитывали в османском духе — он носил турецкое платье, говорил на турецком с матерью и всё больше походил на восточного принца, а не на русского царя.

Дворец, начатый Романом ещё в 1639 году, был наконец достроен. Он получился именно таким, каким его хотела видеть Айше: огромным, величественным, с восточными куполами и европейскими галереями, с фонтанами и садами, с потайной мечетью и домовой церковью. Айше переехала в него вместе с детьми и устроила новоселье с невиданной пышностью.

— Это — символ новой эпохи, — сказала она на открытии дворца. — Киевское Царство — не просто северная держава. Это мост между Востоком и Западом. И я, дочь Османов и царица Киевская, олицетворяю этот мост.

Бояре аплодировали, но многие чувствовали себя неуютно. Они помнили Романа. Помнили его простоту, его саблю, его гордую осанку. Эта женщина была другой. И никто не знал, куда она приведёт царство.

А в далёком Львове, в крипте собора Святого Юра, покоился основатель империи. На его надгробии высекли слова, которые он сам выбрал когда-то для своей будущей могилы: «Роман Первый, Царь Киевский. Основатель. Воин. Строитель». И ниже — по-латыни: «Non omnis moriar» — «Не весь умру».

Он не знал, что эти слова окажутся пророческими.

Конец пятой главы

(Продолжение следует...)

Глава VI

КИЕВСКОЕ ЦАРСТВО

Часть первая: Юный лев

23 мая 1651 года, среда. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

В тронном зале нового дворца было многолюдно. Свет, проникавший сквозь высокие витражные окна, дробился на цветные блики и падал на мраморный пол, на расшитые золотом кафтаны бояр, на суровые лица воевод. Посередине зала, на возвышении, стоял двойной трон — один престол побольше, для царя, другой чуть ниже и левее, для регентши. Но в это утро регентши на её месте не было. Она стояла у подножия трона, среди думных людей, и смотрела на сына.

Ахмед I, Царь Киевский, Галицкий, Польский, Крымский, Молдавский и Валашский, сидел на престоле один. Ему только что исполнилось семнадцать, но выглядел он старше. Высокий, черноволосый, с тёмными миндалевидными глазами, унаследованными от матери, и упрямым подбородком отца. Одет он был по-европейски — в тёмно-синий камзол с серебряным шитьём, на плечах горностаевая мантия. Только сабля на поясе была старой, дедовской, той самой, с которой Роман I когда-то стоял на Подоле. Ахмед нарочно носил её — чтобы все помнили, чей он сын.

— Господа думные люди, воеводы, бояре! — заговорил он, и голос его, ещё ломкий, но уже уверенный, разнёсся под сводами. — Пять лет минуло, как мой великий отец ушёл от нас. Пять лет империя, построенная им, стоит без движения. Мы зализываем раны. Мы чеканим монету. Мы строим дворцы. Но разве для этого Роман Первый водил вас на Перекоп? Разве для этого он брал Варшаву? Он мечтал о великой державе от моря до моря. И я, его сын, намерен завершить начатое.

По залу пробежал ропот. Бояре переглядывались. Айше чуть нахмурилась — сын говорил без её одобрения, он поставил всех перед фактом.

— Я объявляю войну Священной Римской империи, — произнёс Ахмед, и ропот сменился гробовой тишиной. — Мы пойдём на запад. Через Карпаты, через Венгрию, на Вену. Мы разгромим Габсбургов, которые мнят себя наследниками цезарей, и заставим их склониться перед киевским орлом. Кто не согласен — говорите сейчас.

Тишина длилась долго. Потом вперёд вышел старый Иван Сирко — атаману было за пятьдесят, но держался он прямо, и сабля его всё ещё была остра.

— Государь, — сказал он. — Твой отец был моим другом. Я шёл с ним на Крым. Я шёл с ним на Польшу. Теперь я стар, но спрашиваю тебя: уверен ли ты? Священная Римская империя — это не Польша. Это десятки тысяч латной конницы, это лучшие пушки Европы, это союзы с Испанией и Папой. Мы можем завязнуть там на годы.

— Можем, — спокойно ответил Ахмед. — Но не завязнем. Отец научил меня одной простой истине, пан атаман: самый сильный враг слаб, когда боится. Габсбурги сейчас воюют с Францией на Рейне. Их силы разбросаны. Венгрия бунтует. Богемия недовольна. Если мы ударим быстро и сильно, они не успеют собраться. А главное — у нас есть союзник.

Он сделал знак, и глашатай объявил:

— Посол его величества султана Мехмеда Четвёртого!

В зал вошёл пышный османский посол в тюрбане и шёлковом халате. Он поклонился царю и произнёс:

— Великий султан, повелитель правоверных, подтверждает союз с Киевским Царством. Он даёт для похода двадцать тысяч янычар и сипахов. Взамен он просит лишь справедливую долю добычи.

— Какую именно? — громко спросил кто-то из бояр.

— Тридцать четыре города на южных землях империи, — ответил посол. — Венгерские крепости, хорватские твердыни, то, что лежит близ османских границ.

По залу снова прокатился шум. Бояре возмущались: отдавать города неверным!

Ахмед поднял руку.

— Тише! — прикрикнул он. — Эти города — цена за тридцать тысяч османских штыков, которые будут сражаться за нас. Без них поход невозможен. К тому же, — он усмехнулся, — Священная Римская империя велика. Тридцать четыре города — это капля в море. Остальное — наше. Я сказал: так будет. Кто не согласен — может уйти.

Никто не ушёл. Все понимали: юный царь унаследовал от отца не только саблю, но и волю.

После заседания Айше подошла к сыну. Они остались вдвоём в опустевшем зале.

— Ты мог предупредить меня, — сказала она с лёгкой обидой. — Я всё-таки регентша.

— Мама, — Ахмед повернулся к ней, — ты правила железной рукой, и я благодарен тебе. Но мне семнадцать. Через год я стану совершеннолетним по закону. Пора мне самому принимать решения. Ты сама учила меня быть царём.

Айше помолчала. Сын говорил правду, но правда эта была горька.

— Твой отец был осторожнее, — сказала она.

— Мой отец начинал с горстки казаков, — ответил Ахмед. — У меня — империя. Если я не использую то, что он создал, значит, я не достоин его памяти. Я вернусь с победой, мама. Обещаю.

Айше кивнула, но на сердце у неё было тревожно. Она слишком хорошо знала, что такое война. И слишком хорошо помнила, как потеряла мужа.

---

Часть вторая: Сбор армии

15 августа 1651 года, четверг. Львов (Лев). Военный лагерь.

Армия собиралась в окрестностях Львова. Ахмед выбрал этот город не случайно: здесь покоился его отец, и здесь, под древними галицкими стенами, он хотел начать поход, который, как он верил, затмит славу Романа.

К концу лета здесь сосредоточилось огромное войско. Киевская пехота — пятнадцать тысяч, закалённая в польских кампаниях. Казацкая конница — десять тысяч сабель, приведённых старым Сирко и его сыновьями. Крымские татары — восемь тысяч всадников, которых привёл лично Юрий, царь Крымский. Дядя Ахмеда, сорокавосьмилетний ветеран Перекопа и Львова, прибыл с сыном Павлом, которому уже исполнилось пятнадцать и который рвался в бой. Молдавские и валашские полки — шесть тысяч, присланные господарями Лупу и Басарабом. Шведские наёмники — четыре тысячи мушкетёров под командованием полковника Густава Линдквиста-младшего, сына того самого Линдквиста, что помогал Роману. И, наконец, османский корпус — двадцать тысяч янычар и сипахов под командованием сераскера Мехмеда-паши.

Всего — больше шестидесяти тысяч человек. Армия, какой Восточная Европа не видела со времён крестовых походов.

В шатре Ахмеда собрались военачальники. Юрий сидел по правую руку от племянника, и лицо его было задумчиво. Он помнил Романа. Помнил, как брат начинал с кучки повстанцев. Теперь его сын ведёт в бой имперскую армию.

— План таков, — говорил Ахмед, склонившись над картой. — Мы переходим Карпаты и выходим на Венгерскую равнину. Здесь, — он ткнул пальцем, — нас ждёт первая цель: Буда. Крепость сильная, но гарнизон небольшой. Возьмём Буду — откроем дорогу на Вену. Одновременно османский корпус ударит с юга, через Хорватию, и оттянет на себя имперские силы. Шведы, — он кивнул Линдквисту, — обещают отвлечь имперцев на севере, в Померании.

— А если имперцы соберут армию под Веной? — спросил Юрий.

— Тогда мы разобьём их под Веной, — спокойно ответил Ахмед. — У нас численный перевес. У нас лучшая артиллерия — спасибо шведским литейщикам. У нас янычары, лучшая пехота мира. У нас татарская конница, которая умеет заходить в тылы и сеять панику. И у нас моральное превосходство: мы молоды, мы верим в победу. Империя Габсбургов стара, она трещит по швам. Она не выдержит удара.

— Ты говоришь как твой отец, — тихо сказал Сирко.

— Спасибо, пан атаман, — кивнул Ахмед. — Это лучшая похвала.

---

Часть третья: Переход через Карпаты и взятие Буды

10 октября 1651 года, пятница. Карпатские перевалы.

Осень в Карпатах была ранней и злой. Уже в начале октября перевалы завалило снегом, дороги обледенели, и армия шла медленно, растянувшись на десятки вёрст. Пушки взяли в грязи, кони скользили на обледенелых склонах, люди мёрзли в летних мундирах. Но Ахмед был беспощаден. Он приказал идти вперёд, не останавливаясь, и сам ехал в первых рядах, показывая пример.

— Государь, — обратился к нему как-то вечером старый Кривонос (Гнату было уже за семьдесят, но он настоял на том, чтобы участвовать в походе, хотя бы как советник), — люди измучены. Надо бы остановиться на день, дать отдых.

— Нельзя, — отвечал Ахмед. — Если мы остановимся, имперцы узнают о нашем приближении и успеют подготовиться. Быстрота — наше главное оружие.

— Твой отец тоже так говорил, — пробормотал Кривонос. — И всегда был прав.

К концу октября армия преодолела перевалы и вышла на Венгерскую равнину. Здесь было теплее, снег сменился дождём, и дороги стали ещё хуже. Но теперь до Буды оставалось не больше недели пути.

15 ноября 1651 года, суббота. Буда. Перед крепостью.

Буда встретила их угрюмо. Крепость, построенная ещё венгерскими королями, стояла на высоком холме над Дунаем, и её стены, усиленные бастионами, выглядели неприступными. Гарнизон, однако, был невелик — около трёх тысяч человек под командованием графа Эстерхази, старого венгерского магната, верного Габсбургам.

Ахмед разбил лагерь на противоположном берегу Дуная и немедленно начал осаду. Артиллерия, подтянутая с огромным трудом, начала обстрел. Ядра ложились в стены, выбивая каменную крошку, но крепость держалась.

Через две недели Ахмед понял: лобовой штурм будет стоить слишком дорого. Тогда он применил хитрость, о которой узнал когда-то от матери — та слышала о ней от Кёсем-султан.

— В крепости есть недовольные, — сказал он на совете. — Венгры не любят Габсбургов. Если мы пообещаем им свободу веры и самоуправление, они могут открыть ворота.

— Твоя мать говорила то же самое, когда удерживала Киев без твоего отца, — заметил Юрий.

— Моя мать — мудрая женщина, — улыбнулся Ахмед. — Пошлите парламентёра.

Переговоры шли тайно три дня. Ночью четвёртого дня одни из ворот крепости открылись. Венгерские ополченцы, подкупленные киевским золотом, перебили стражу и впустили казаков. К утру Буда пала. Граф Эстерхази был взят в плен и позже присягнул Ахмеду. Венгрия начала переходить под руку Киева.

---

Часть четвёртая: Венская кампания

1 марта 1652 года, воскресенье. Вена. Предместья.

Весна застала киевскую армию уже под стенами Вены. Город, столица Священной Римской империи, был огромен и хорошо укреплён. Император Фердинанд III успел стянуть сюда войска из Австрии, Баварии и Чехии. Гарнизон насчитывал до двадцати тысяч человек при ста пушках. Кроме того, на помощь Вене спешила имперская армия под командованием генералиссимуса Пикколомини — ещё пятнадцать тысяч.

Ахмед понимал: это будет решающая битва. Либо он возьмёт Вену и сломает хребет империи, либо его поход закончится катастрофой.

Он разбил лагерь на холмах к югу от города и начал осаду. Но на этот раз он решил не штурмовать стены, а выманить имперцев в поле.

— Если мы разобьём армию Пикколомини, — объяснял он военачальникам, — Вена падёт сама. Гарнизон не будет сражаться, зная, что помощи нет.

— А если Пикколомини не выйдет? — спросил Юрий.

— Тогда мы возьмём Вену измором. У нас есть время. У них — нет.

---

15 апреля 1652 года, вторник. Венский лес. Поле боя.

Пикколомини вышел. Его армия переправилась через Дунай и двинулась к киевскому лагерю. Ахмед, узнав об этом от разведчиков, приказал войскам строиться.

Битва началась на рассвете. Имперская латная кавалерия — знаменитые кирасиры — ударила в центре, пытаясь прорвать строй киевской пехоты. Но янычары, окопавшиеся за рогатками, встретили их залпами из мушкетов и пищалей, а казацкая конница Сирко зашла во фланг. Бой был долгим и кровавым.

Ахмед лично вёл в атаку резервный полк. Он скакал на белом коне, размахивая саблей деда, и кричал: «За Киев! За отца!»

— Ты рискуешь собой! — прокричал ему Юрий, поравнявшись в гуще боя.

— Царь должен быть впереди! — ответил Ахмед. — Так делал отец!

К полудню имперская армия дрогнула. Пикколомини был ранен и вынесен с поля боя. Его войска начали отступать, а затем побежали. Киевская конница преследовала их до самых ворот Вены.

Потери были огромны — до десяти тысяч убитых с обеих сторон. Но победа осталась за Киевом.

---

1 мая 1652 года, четверг. Вена. Стены города.

После разгрома Пикколомини Вена продержалась ещё три недели. Но когда в город полетели ядра, а в предместьях начались пожары, император Фердинанд III, уже тяжело больной, принял решение сдаться. Он понимал: если город возьмут штурмом, пощады не будет. Ахмед, прослышав о болезни императора, предложил почётные условия: император отрекается от престола, Священная Римская империя распускается, её земли переходят под власть Киевского Царства и Османской империи согласно предварительному договору. Императору и его семье гарантируется жизнь и выезд.

Первого мая 1652 года Вена открыла ворота.

Ахмед въехал в город на белом коне, под лазоревым знаменем с золотым львом. Он проехал по улицам, запруженным народом — кто-то плакал, кто-то смотрел с ненавистью, кто-то с любопытством. В соборе Святого Стефана, древней святыне, он спешился и вошёл внутрь. Здесь, перед алтарём, он преклонил колени и прочёл короткую молитву — за отца, за победу, за будущее.

А потом он объявил:

— Отныне нет Священной Римской империи. Есть Киевское Царство. И это — навсегда.

---

Часть пятая: Завоевание Германии и завершение кампании

1 сентября 1652 года — 10 октября 1655 года. Германия, Чехия, Моравия.

После падения Вены кампания превратилась в серию триумфальных маршей и локальных осад. Отдельные германские князья пытались сопротивляться — Бавария, Саксония, Бранденбург собирали ополчения. Но перед лицом огромной киевско-османской армии они были обречены. Ахмед действовал хитро: одним князьям он обещал сохранение титулов в обмен на вассальную присягу, другим угрожал полным разорением.

К 1654 году практически все земли бывшей Священной Римской империи признали власть Киева. Османы, по условиям договора, заняли тридцать четыре города — в основном в Венгрии, Хорватии и Славонии, которые и так находились на границе их владений. Всё остальное — Австрия, Чехия, Моравия, Силезия, Бавария, Швабия, Франкония — стало провинциями Киевского Царства.

В Праге Ахмед короновался как «король Богемский» — ещё один титул в его короне. В Мюнхене он принял присягу баварского курфюрста. В Нюрнберге собрал имперский сейм — но уже не Священной Римской империи, а Киевского Царства, на котором объявил новое административное деление.

11 ноября 1655 года, пятница. Киев. Триумфальные ворота.

В Киев Ахмед вернулся холодным ноябрьским днём, через четыре с половиной года после начала похода. Ему был двадцать один год. Он возмужал, раздался в плечах, его голос стал низким и властным. Он въезжал в город через специально построенные Триумфальные ворота, украшенные лавровыми гирляндами и лазоревыми флагами. За ним шли полки, прошедшие всю Европу, — поредевшие, но гордые. За ними везли трофеи: имперские знамёна, пушки, казну Габсбургов.

Айше встречала сына на ступенях дворца. Она постарела: ей было уже сорок два, и лицо её покрылось сеткой морщин. Но когда она увидела Ахмеда, живого и победившего, в глазах её блеснули слёзы. Она обняла его крепче, чем когда-либо в жизни.

— Ты вернулся, — прошептала она. — Я молилась за тебя все эти годы.

— Я же обещал, мама, — улыбнулся Ахмед.

Вечером во дворце устроили грандиозный пир. Но прежде Ахмед отправился в домовую церковь и долго стоял перед иконой Владимирской Божьей Матери.

— Отец, — сказал он, глядя на икону, — я сделал это. Империя простирается теперь от Балтики до Адриатики, от Рейна до Донца. Ты мечтал об этом. Я завершил твой труд. Покойся с миром.

А потом он пошёл в тронный зал, где его уже ждал весь двор, и объявил:

— Отныне и навеки Священная Римская империя не существует. Есть только Киевское Царство. Единое. Вечное. Непобедимое.

---

Часть шестая: Новая карта мира

11 ноября 1655 года, пятница. Киев. Царский кабинет. Ночь.

Когда пир отгремел и гости разошлись, Ахмед остался один в своём кабинете. Он развернул на столе карту. Киевское Царство теперь занимало почти половину Европы. На севере — Балтийское море. На юге — Адриатика и Чёрное море. На востоке — Московия, всё ещё независимая, но окружённая со всех сторон. На западе — Рейн, за которым лежали раздробленная Франция и Испанские Нидерланды.

— Москва, — прошептал Ахмед, глядя на восток. — Ты следующая.

Но это будет позже. Сейчас ему нужно было удержать завоёванное. Интегрировать германские земли. Успокоить католиков. Договориться с Папой. Построить новую систему управления для колоссальной империи.

Он вздохнул и свернул карту.

— Ничего, — сказал он сам себе. — Отец начинал с меньшего. Справимся.

Конец шестой главы

(Продолжение следует...)

Глава VII

КИЕВСКОЕ ЦАРСТВО

Часть первая: Поиск

28 февраля 1656 года, четверг. Киев. Новый дворец. Кабинет Ахмеда.

Зимний Киев дремал под снежным одеялом. Мороз разрисовал окна дворца причудливыми узорами, и в кабинете молодого царя было тепло только у камина. Ахмед, двадцатидвухлетний победитель Священной Римской империи, сидел за дубовым столом, заваленным картами и бумагами, но сегодня мысли его были далеки от политики. Он смотрел на портрет отца, висевший на стене, и думал о словах, сказанных когда-то матерью: «Твой отец женился по расчёту, и всю жизнь прожил с нелюбимой. Не повторяй его ошибок».

Мать, Айше, вошла неслышно, как всегда. Ей было сорок три, она уже не носила траур по Роману — прошло десять лет, — но одевалась строго, в тёмные тона, и только драгоценности напоминали о её османском происхождении.

— Ты задумчив, сын, — сказала она, садясь в кресло напротив. — Что тебя тревожит?

— Мама, — Ахмед отложил перо. — Мне двадцать два. Я разбил империю Габсбургов. Я расширил наши границы до Рейна. Но у меня нет наследника. У меня нет жены. Династия висит на волоске.

Айше кивнула. Она ждала этого разговора давно. После возвращения из Западного похода Ахмед был окружён вниманием европейских дворов — австрийские эрцгерцогини, баварские принцессы, шведские кузины, даже французская принцесса из дома Бурбонов засылала сватов. Но Ахмед всем отказывал.

— Я не хочу жениться по расчёту, — продолжил он. — Отец так сделал, и что вышло? Вы прожили вместе пятнадцать лет и были чужими. Я хочу жену, которую смогу полюбить. Которая будет мне не только супругой, но и другом. И я хочу, чтобы она была славянкой.

— Славянкой? — Айше приподняла бровь. — Не османкой? Не европейской принцессой?

— Я наполовину осман, — сказал Ахмед. — Мои дети будут на три четверти русскими или украинцами, если я женюсь на славянке. Это укрепит династию в глазах народа. Люди должны видеть: их царь — свой, его жена — из их крови. Я чту твои корни, мама, но Киевское Царство — не османская провинция. Оно должно быть сильным изнутри.

Айше помолчала. Она понимала его резоны. Более того, она сама часто думала о том же. Её собственное положение при дворе всегда было шатким именно потому, что она — чужеземка. Если невестка будет славянкой, это облегчит жизнь всем.

— Чего же ты хочешь? — спросила она.

— Красивую, — начал перечислять Ахмед. — Плодовитую. Образованную. Добрую. Не обязательно знатную — знатность можно дать. Но обязательно честную, с чистым сердцем. Я устал от интриг, мама. Во дворце слишком много лжи. Я хочу, чтобы рядом была та, кто не предаст.

Айше улыбнулась — впервые за долгое время.

— Ты говоришь как мальчик, мечтающий о сказке. Но я поняла тебя. Хорошо. Я велю собирать сведения о достойных девицах по всей империи. Не только среди бояр, но и среди дворян, купцов, даже простых людей. Главное — красота, здоровье, добрый нрав и образование. Знатность — дело наживное.

— Спасибо, мама, — Ахмед встал и поцеловал ей руку. — Я знал, что ты поймёшь.

---

Часть вторая: Смотрины

10 апреля 1656 года, пятница. Киев. Новый дворец. Малый тронный зал.

Весна пришла в Киев буйная, солнечная. Днепр уже вскрылся, сады оделись зеленью, и город наполнился ароматом цветущих яблонь. Вместе с весной пришло и оживление во дворец: по всей империи огласили царский указ о смотринах. Десятки девушек, отобранных доверенными людьми Айше, прибывали в Киев в сопровождении родителей.

Айше лично занималась отбором. Она беседовала с каждой, расспрашивала об образовании, о семье, о здоровье. Она была строга, но справедлива. Некоторых она отклоняла сразу — слишком худых, слишком робких, слишком амбициозных. Других оставляла для дальнейшего знакомства.

Ахмед смотрел на всё это с иронией и лёгким раздражением. Ему претила сама идея смотрин — как на базаре, выбирать жену из толпы. Но он понимал, что иного способа найти невесту, не связанную с политическими расчётами, не существует.

— Государь, — доложил как-то Григорий Острянин, — прибыла ещё одна семья. Отец — пан Остап Коваль, из-под Чернигова. Небогатый шляхтич, но честный. Дочь — Екатерина, шестнадцати лет. Говорят, очень хороша собой и характером кротка.

— Пусть войдут, — кивнул Ахмед.

Остап Коваль оказался невысоким, сутулым человеком с заскорузлыми руками — видно, что сам пахал землю, несмотря на шляхетский титул. Он вошёл в зал, озираясь на золото и мрамор, и поклонился так низко, что едва не коснулся лбом пола.

— Встань, пан Коваль, — мягко сказал Ахмед. — У нас не принято так кланяться. Представь свою дочь.

Остап выпрямился и сделал знак. Из-за его спины вышла девушка.

И Ахмед замер.

Екатерина была невысока, стройна, с длинной русой косой, перекинутой через плечо. Глаза — голубые, как летнее небо над Днепром. Лицо — нежное, с лёгким румянцем, без капли косметики. Одета она была просто — в вышитую сорочку и синюю юбку, на голове венок из полевых цветов. Ни золота, ни жемчугов. Но когда она подняла глаза на царя, в них светилось такое чистое, открытое восхищение, что Ахмед почувствовал, как сердце его пропустило удар.

— Здравствуй, государь, — сказала она, и голос её был тих, но звонок. — Меня зовут Екатерина. Мой отец говорит, что я должна быть смелой. Но перед тобой я робею. Прости.

Ахмед невольно улыбнулся.

— Не робей, панна Екатерина. Садись. Расскажи о себе.

Она села на краешек стула, сложив руки на коленях, и заговорила. Она рассказала, что умеет читать и писать — отец нанял дьяка для обучения. Что знает молитвы и песнопения. Что любит вышивать и ухаживать за садом. Что мечтала когда-нибудь увидеть Киев, но никогда не думала, что попадёт во дворец. Говорила она просто, без жеманства, и каждая её улыбка освещала лицо, как солнечный луч.

Ахмед слушал, и странное чувство росло в груди. Он видел много красивых женщин — при дворе, в походах, на переговорах с иностранными послами. Но эта девушка была другой. В ней не было фальши. Не было желания понравиться любой ценой. Она была настоящей.

— Панна Екатерина, — сказал он наконец, — скажи честно: ты хочешь стать царицей?

Она опустила глаза.

— Я не знаю, что значит быть царицей, государь. Я простая девушка. Но если ты выберешь меня... Я буду тебе верной женой. Я буду любить тебя так, как умею. И рожу тебе детей, если Бог даст.

И она заплакала — тихо, беззвучно, от переполнявших её чувств.

Ахмед встал, подошёл к ней и взял её за руку.

— Не плачь, — сказал он. — Ты мне по сердцу. Если твой отец согласен, я беру тебя в жёны.

Остап Коваль, стоявший в стороне, рухнул на колени и зарыдал в голос.

— Государь! Да я ж... да мы ж... Я ж простой хлебороб! Да за такое счастье!..

— Встань, пан Остап, — сказал Ахмед. — Отныне ты — тесть царя. Я дарую тебе поместье в Черниговской земле и право построить дом на деньги из казны. Будешь управлять той землёй и жить в достатке. Твоя дочь — моя невеста.

Екатерина смотрела на царя, и в её глазах медленно разгорался свет. Она ещё не понимала, что с ней происходит. Но она уже знала: она полюбила этого высокого темноглазого человека с первой минуты. Так бывает. Редко, но бывает.

---

Часть третья: Свадьба и новая Царица

15 июня 1656 года, воскресенье. Киев. Софийский собор.

Свадьбу сыграли в разгар лета. Киев украсили лазоревыми флагами и гирляндами из живых цветов. Софийский собор сиял свечами, и аромат ладана смешивался с запахом роз, которыми был усыпан путь невесты.

Екатерина шла к алтарю в белом платье, расшитом серебряными нитями и речным жемчугом. Фата, длинная, прозрачная, струилась за ней, как облако. Её вела под руку Айше — сама царица-мать пожелала быть посажёной. Это был знак высшего благоволения. Айше, увидев Екатерину вблизи за эти недели, прониклась к ней искренней теплотой. Девушка была почтительна, скромна и умна — она не лезла в политику, не интриговала, а просто старалась быть полезной.

Ахмед ждал у алтаря. На нём был парадный кафтан из синего бархата с золотым шитьём, на плечах — горностаевая мантия. Когда Екатерина приблизилась, он взял её за руку и прошептал:

— Ты прекрасна.

— Я люблю тебя, — ответила она, глядя ему в глаза.

Митрополит Киевский совершил обряд венчания. Хор пел «Исайе, ликуй!», колокола звонили, пушки на бастионах дали салют. Народ на площади кричал: «Слава! Слава Царю и Царице!»

Вечером во дворце устроили пир. Екатерина сидела рядом с Ахмедом, и он не сводил с неё глаз. Она была счастлива. Она ещё не до конца верила в своё счастье, но оно уже пришло — огромное, как небо, и тёплое, как летний день.

— Отныне ты — Царица Екатерина I, — объявил Ахмед, поднимая кубок. — И я даю тебе прозвание: Милосердная. Потому что сердце твоё полно доброты. Пусть же оно наполняет и наш двор.

— Слава Царице Екатерине Милосердной! — закричали бояре.

Екатерина покраснела и спрятала лицо в ладонях. Она ещё не привыкла к такому вниманию.

Айше сидела по левую руку от сына и смотрела на невестку с улыбкой. «Хорошая девочка, — думала она. — Чистая. Если родит наследника, династия будет крепка».

---

Часть четвёртая: Малук Александра

1 сентября 1656 года, понедельник. Киев. Новый дворец.

Лето прошло в счастье. Екатерина быстро освоилась во дворце. Она не вмешивалась в государственные дела, но стала верной помощницей Айше в вопросах благотворительности и придворного этикета. Ахмед проводил с ней каждую свободную минуту. Он рассказывал ей о походах, она ему — о своём детстве в черниговской глуши. Они смеялись, гуляли по саду, читали книги вслух. Это была любовь, простая и настоящая.

Но царь не может принадлежать только одной женщине. Так диктовал обычай, так требовала политика. И Ахмед, как бы ни любил Екатерину, понимал это. Кроме того, он был молод и честолюбив. Ему хотелось оставить после себя как можно больше потомства. Одна жена могла не справиться с этой задачей — роды в те времена были опасны, и царица могла умереть в любой момент.

В начале осени к нему обратился старый боярин Волынский. Его дочь, Александра, давно и безнадёжно была влюблена в царя. Она видела его на коронации, на пирах, на выездах — и каждый раз её сердце замирало. Она была красива — высокая, статная, с чёрными бровями и алыми губами, — но красота её была холодной, гордой. Она знала себе цену.

— Государь, — сказал Волынский на аудиенции, — моя дочь просит твоей милости. Она хочет стать твоей женой. Не первой — мы знаем, что царица уже есть. Но хотя бы младшей.

Ахмед задумался. Он знал Александру. Она не вызывала в нём тех чувств, что Екатерина. Но она была дочерью влиятельного рода, и этот брак мог укрепить его позиции среди старой знати. К тому же закон, который он сам намеревался издать, позволял царю иметь до трёх жён — одну царицу и двух младших.

— Хорошо, — сказал он. — Я беру Александру в младшие жёны. Но запомни, боярин: её титул — «малук», младшая жена. Она не имеет права на власть. Её дети стоят в очереди на престол после детей царицы. И у неё не будет тех привилегий, что у Екатерины.

Волынский поклонился. Для него и это было огромной честью.

Свадьбу с Александрой сыграли скромно, без народных гуляний. Она получила титул «Малук Александра» и поселилась в восточном крыле дворца. Екатерина, узнав о второй жене, не возмутилась — она понимала, что такова судьба цариц. Она лишь попросила мужа:

— Позволь мне распоряжаться порядками среди женщин дворца. Я буду следить, чтобы всё было по чести.

— Конечно, — сказал Ахмед. — Ты — царица. Все женщины гарема подчиняются тебе.

Так при киевском дворе появился гарем.

---

Часть пятая: Новые законы о гареме и семье

1 октября 1656 года, среда. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Ахмед решил кодифицировать все правила, касающиеся царской семьи и двора, в едином указе. Он работал над ним вместе с дьяками две недели. Наконец, первого октября, указ был оглашён в тронном зале в присутствии бояр, думных людей и иностранных послов.

Глашатай читал громко, чтобы слышали все:

— «Указ Царя Ахмеда Перваго о Царской семье, гареме и порядке престолонаследия!»

Основные положения указа:

О жёнах Царя:

· Царь может иметь до трёх жён одновременно. Первая жена носит титул «Царица» и является главной супругой. Вторая и третья жёны носят титул «Малук» (младшая жена) и не имеют права на власть.

· Титул «Царица» может носить только первая жена. После её смерти или развода титул может перейти к следующей жене только по особому указу Царя.

О правах жён:

· Царица имеет право распоряжаться порядками в женской половине дворца (гареме).

· Малук не имеют права вмешиваться в политику. Их дети наследуют престол только в случае отсутствия прямых наследников от Царицы.

· Младшие жёны (малук) имеют право иметь фаворитов-мужчин для общения и свиты, но рожать могут только от Царя. Любая связь с другим мужчиной карается изгнанием.

О беременности:

· Если любая женщина гарема (малук, фаворитка, наложница) беременна от Царя, ей запрещается видеть других мужчин и другим мужчинам запрещается видеть её до окончания беременности и послеродового периода. Это правило не распространяется на Царицу.

· Царица может принимать мужчин-посетителей и участвовать в публичных церемониях на протяжении всей беременности, если её здоровье позволяет.

О рождении детей:

· Женщина, родившая Царю сына, более не имеет права рожать от него. Её миссия считается выполненной.

· Женщина, родившая дочь, имеет право продолжать рожать Царю детей до тех пор, пока не родится сын. После рождения сына — правило то же.

· Дети от фавориток и наложниц живут вместе с матерями. Пока наложница или фаворитка не родила сына, она может жить во дворце. После рождения сына она вместе со всеми своими детьми переселяется в другой город Киевского Царства, где получает дом и содержание из казны.

О гареме:

· Во дворце учреждается Царский гарем. Все женщины гарема подчиняются Царице.

· Ни один мужчина, кроме Царя, не имеет права видеть женщин или девушек гарема. Им можно смотреть только на Царицу (если она не запретит), но на малук, фавориток и наложниц — категорически запрещено.

· Нарушитель карается ослеплением.

О торговле людьми:

· Торговля женщинами и детьми запрещается на всех землях Киевского Царства. Нарушитель карается смертной казнью.

· Все ранее проданные в рабство женщины и дети освобождаются. Рабство отменяется как институт на территории империи.

Когда чтение указа закончилось, в зале повисла тишина. Бояре переглядывались — кто-то одобрял, кто-то был шокирован откровенностью правил. Но никто не смел возразить. Закон был царским.

Екатерина, стоявшая рядом с мужем, была бледна, но спокойна. Она понимала: эти правила дают ей огромную власть. Теперь она — не просто жена, она — хозяйка гарема, вторая по могуществу женщина в империи после Айше.

Александра, напротив, стояла с каменным лицом. Она не ожидала, что её статус будет настолько ниже Екатерининого. Но выбора у неё не было.

---

Часть шестая: О власти Царя и монете

15 ноября 1656 года, суббота. Киев. Новый дворец.

Вслед за семейным указом Ахмед издал ещё два государственных акта. Первый касался законодательной власти.

«Отныне законы, издаваемые Царём, выпускаются без обязательного совета с думой. Царь не обязан советоваться с кем-либо при принятии законов. Однако законы, предлагаемые советниками, боярами или знатью, могут быть выпущены только с личного разрешения Царя. Если Царю закон не нравится — он не будет выпущен».

Это был сильный ход. Ахмед, наученный матерью и собственным опытом, знал, что боярская дума — это вечный источник интриг и саботажа. Отец, Роман, часто спорил с думой и терял время. Ахмед решил покончить с этим. Теперь его слово было действительно последним.

Второй акт касался монеты. Ахмед приказал чеканить новые деньги — со своим профилем, с профилем Екатерины и с профилем Айше. Три монетных двора — в Киеве, Кракове и Праге — начали работу немедленно.

— Народ должен видеть лица своих правителей, — говорил Ахмед. — Каждый грош, каждый дукат будет напоминать: в Киеве сидит царь, его мать и его царица. Это — наша семья. Это — наша власть.

Новые монеты получили названия: золотой «ахмед», серебряная «екатерина», медная «айше». Они были красивы, тонкой работы, и быстро разошлись по империи.

---

Часть седьмая: О вассалах

1 декабря 1656 года, понедельник. Киев. Новый дворец.

Третьим важным указом Ахмед реформировал систему вассального правления. В империи оставались правители с особым статусом: господари Молдавии и Валахии, царь Крымский, отдельные германские князья, сохранившие титулы. Они правили своими землями, но были вассалами Киева. Ахмед решил, что этот порядок должен быть строже.

Указ гласил:

«Каждый правитель-вассал обязан раз в год прибывать в Киев и лично просить у Царя разрешения править дальше. Разрешение даётся словом Царя и подтверждается особым ярлыком. Если Царь отказывает — вассал лишается власти. Новый правитель назначается Царём».

— Это предотвратит сепаратизм, — объяснил Ахмед на совете. — Вассалы должны помнить: они правят не по своему праву, а по нашей милости. И каждый год мы можем эту милость отозвать.

Первым, кому предстояло пройти эту процедуру, был Юрий, царь Крымский. Ахмед написал дяде личное письмо, в котором смягчал формулировки:

«Дорогой дядя. Новый закон — не выражение недоверия, но способ укрепить единство империи. Прошу тебя прибыть в Киев для получения ярлыка, как того требует указ. Твой племянник и государь, Ахмед».

Юрий, прочитав письмо в Бахчисарае, нахмурился. Ему, пятидесятитрёхлетнему ветерану, брату самого Романа I, было унизительно просить разрешения на правление у мальчишки, пусть даже и царя. Но он понимал: времена изменились. Ахмед разбил Священную Римскую империю. С ним лучше не ссориться.

— Хорошо, — сказал он Кристине. — Поеду. Поклонюсь. Так надо.

---

Часть восьмая: Жизнь во дворце

25 декабря 1657 года, пятница. Киев. Новый дворец. Рождество.

Прошёл год. Рождество 1657 года стало особенным праздником для всей царской семьи. Во дворце собрались все: Ахмед, Екатерина, Айше, Мария (сестра Ахмеда, двадцатиоднолетняя красавица, которую пока не выдавали замуж по политическим соображениям), Дмитрий (двадцатилетний брат царя, уже проявивший себя в Западном походе), а также Юрий с Кристиной и Павлом, прибывшие из Крыма за ярлыком.

Александра, малук, тоже присутствовала. Она сидела в дальнем конце стола, и лицо её было мрачным. За прошедший год она так и не смогла забеременеть, что делало её положение при дворе шатким. Екатерина, напротив, расцвела. Её первый ребёнок ожидался весной, и весь двор с нетерпением ждал наследника.

Ахмед поднял кубок:

— За нашу семью! За Киевское Царство! За мир и процветание!

— За Царя! — отозвались гости.

После пира Ахмед и Екатерина вышли в сад. Шёл лёгкий снег, небо было усыпано звёздами. Екатерина прижалась к мужу.

— Я счастлива, — прошептала она.

— Я тоже, — ответил Ахмед. — Ты — лучшее, что случилось со мной после победы над империей.

— Я боюсь только одного, — сказала она. — Что ты перестанешь меня любить. У тебя есть Александра. Будут и другие женщины.

— Александра — политический брак, — твёрдо сказал Ахмед. — Ты — мой выбор сердца. Запомни это навсегда.

Екатерина улыбнулась и закрыла глаза. Снежинки таяли на её щеках, а во дворце уже зажигали рождественские свечи. Мир был прекрасен.

Конец седьмой главы

(Продолжение следует...)

Глава VIII

КИЕВСКОЕ ЦАРСТВО

Часть первая: Рождение наследника

6 мая 1658 года, вторник. Киев. Новый дворец. Покои царицы.

Весна в тот год выдалась ранняя и тёплая. Уже в начале мая сады Киева стояли в цвету, и воздух был густым от запаха сирени и черёмухи. Во дворце царила напряжённая тишина: царица Екатерина мучилась родами уже вторые сутки. Повитухи сбились с ног, лекари спорили, а в коридорах толпились бояре и придворные, ожидая вестей.

Ахмед не находил себе места. Он мерил шагами приёмную, то садился, то вскакивал. Ему было двадцать четыре, но сейчас он чувствовал себя беспомощным мальчишкой. Воспоминания о том, как его отец ждал его собственного рождения — так ему рассказывала мать — накатывали волнами.

— Государь, — тихо сказала Айше, сидевшая у окна с чётками в руках. — Сядь. Ты нервируешь всех. Екатерина сильная. Она справится.

— Она мучается уже почти два дня, — глухо ответил Ахмед. — Мама, я не могу её потерять.

— Не потеряешь, — Айше говорила спокойно, но в глазах её тоже стояла тревога. Она слишком хорошо помнила собственные роды. Помнила, как сама балансировала на грани жизни и смерти, производя на свет Ахмеда. — Молись. Это всё, что нам остаётся.

В полдень из спальни донёсся крик — не мучительный, а торжествующий. А потом раздался плач младенца. Громкий, требовательный, возмущённый вторжением в мир.

Дверь распахнулась, и старшая повитуха, раскрасневшаяся и счастливая, выбежала в коридор:

— Сын, государь! Наследник! И царица жива!

Ахмед бросился в спальню, не слушая предостережений. Екатерина лежала на постели, бледная как полотно, но с сияющими глазами. На руках у неё, завёрнутый в белое полотно, кряхтел крохотный красный комочек.

— Вот, — прошептала она слабым голосом. — Твой сын, Ахмед.

Царь склонился над женой и ребёнком. Он не мог говорить. Слёзы текли по его смуглым щекам, капали на пелёнку. Он взял сына на руки — впервые в жизни — и ощутил, как бьётся крохотное сердечко.

— Роман, — сказал он. — Мы назовём его Роман. В честь моего отца.

Екатерина улыбнулась.

— Хорошее имя. Сильное. Он будет великим, как его дед.

— Он будет ещё величественнее, — пообещал Ахмед. — Я построю для него империю, какой мир не видел. Но сначала... — Он повернулся к дверям, где толпились придворные. — Слушайте все! У Киевского Царства есть наследник! Царевич Роман Ахмедович! Пусть звонят колокола! Пусть палят пушки! Сегодня — великий день!

Киев гудел до полуночи. Народ праздновал на улицах, бочки с вином выкатывали на площади, жгли фейерверки. В Софийском соборе служили благодарственный молебен. Империя получила будущее.

---

Часть вторая: Мавзолей для любимой

20 мая 1658 года, вторник. Киев. Царский кабинет.

Через две недели после рождения сына Ахмед вызвал к себе главного архитектора империи — старого итальянца Джованни Беллини, работавшего ещё над новым дворцом при Романе I, и его ученика, молодого украинского зодчего Миколу Коваленко.

— Я хочу построить мавзолей, — объявил Ахмед без предисловий. — Для царицы Екатерины.

Беллини и Коваленко переглянулись. Строить усыпальницу для живой женщины было странно, но они уже привыкли к необычным приказам.

— Я хочу, чтобы это было не мрачное место скорби, а памятник любви, — продолжал Ахмед, разворачивая свои наброски. — Огромное двухэтажное здание. Первый этаж — усыпальница. Там, на возвышении, будет стоять гроб Екатерины. Не каменный саркофаг, а прозрачный хрустальный гроб, чтобы её красота была видна даже после смерти. Стены — фрески. Я хочу, чтобы на них были изображены все важные события её жизни. Как она росла в Чернигове. Как приехала во дворец. Как мы венчались. Как родила Романа. Всё. Пусть каждый, кто войдёт, видит историю её души.

— А второй этаж, государь? — спросил Беллини, делая пометки в блокноте.

— Второй этаж — часовня. Там будут возносить молитвы за неё и за всех, кто ей дорог. За меня. За Романа. За будущих детей. За весь наш род. Я хочу, чтобы мавзолей был строго славянским по стилю. Никаких восточных куполов, никаких османских орнаментов. Это — памятник русской царице, и он должен быть русским. Древние мотивы, как в храмах Владимира и Ярослава. Золотые купола, белые стены, резные наличники. Название ему — «Екатериние».

— Это будет дорого, государь, — осторожно заметил Коваленко. — Мрамор, фрески, хрусталь...

— Деньги не имеют значения, — отрезал Ахмед. — В казне достаточно золота после Западного похода. Я дам столько, сколько потребуется. Стройте. Начинайте немедленно. Я хочу увидеть его завершённым при жизни.

— При жизни царицы? — уточнил Беллини.

— При моей, — мрачно сказал Ахмед. — Никто не знает своего часа. Я хочу быть уверен, что она упокоится в достойном месте. Но я надеюсь, что она проживёт долго. Очень долго.

Архитекторы поклонились и ушли, унося с собой эскизы. Ахмед остался один. Он подошёл к окну и долго смотрел на Днепр. Мысль о смерти жены была невыносима. Но он знал, что роды опасны, что она будет рожать ещё, и каждая беременность — риск. Мавзолей был не просто прихотью. Это был талисман. Будто построив дом для её смерти, он отводил саму смерть.

---

Часть третья: Флот Киевского Царства

1 июня 1658 года, воскресенье. Киев. Военный совет.

Летний военный совет собрался в новом адмиралтейском зале дворца. Ахмед сидел во главе длинного стола, окружённый адмиралами, кораблестроителями и советниками. На стене висела карта побережий Киевского Царства: Балтика, Чёрное море, Адриатика. Империя вышла к трём морям, но не имела флота, достойного этих просторов.

— Господа, — начал Ахмед, — мой отец строил империю на суше. Он брал крепости штурмом, выигрывал полевые сражения. Но он не успел построить флот. А я хочу, чтобы Киевское Царство стало не только сухопутной, но и морской державой. Мы имеем выход к Балтике, к Чёрному морю, к Адриатике. Но у нас нет кораблей, достойных этих морей. Я приказываю: построить военный флот. Не менее четырёхсот вымпелов.

В зале повисла тишина. Потом старый адмирал, швед на киевской службе, Эрик Стенбок, покачал головой.

— Четыреста кораблей? Государь, это колоссально. У Англии — около трёхсот. У Голландии — две сотни. У Порты — полторы сотни галер. Ты хочешь флот больше, чем у любой державы мира?

— Да, — спокойно ответил Ахмед. — Потому что я хочу, чтобы никто не смел угрожать нашим берегам. Ни османы, ни венецианцы, ни шведы, ни англичане. Я не говорю, что это нужно сделать за год. Это программа на десятилетие. Но начать нужно сейчас.

— Где мы будем строить? — спросил главный корабел.

— Три верфи. Одна на Балтике, в Гданьске. Одна на Чёрном море, в Одессе — я велю заложить там порт. И одна на Адриатике, в Триесте. Леса в империи хватает. Мастеров пригласим из Голландии, из Англии, из Венеции. Деньги есть. Медь для пушек — с наших уральских рудников. Парусина — с наших мануфактур. Всё своё. Я хочу видеть первый спущенный корабль через год.

— Это будет дорого, — повторил свою обычную фразу казначей.

— Империя не может быть дешёвой, — усмехнулся Ахмед. — Если мы не построим флот, мы так и останемся сухопутной державой, уязвимой с моря. А я не для того завоёвывал полмира, чтобы его у меня отняли из-за отсутствия кораблей. Работайте.

Так началось строительство Великого флота Киевского Царства.

---

Часть четвёртая: Закон о Царице

15 июля 1658 года, вторник. Киев. Тронный зал.

Летом Ахмед издал важное уточнение к семейному указу. Когда дьяк зачитывал его в тронном зале, Екатерина стояла рядом с мужем, держа на руках маленького Романа, и улыбалась.

— «Уточнение к Указу о Царской семье и гареме касательно Царицы:

Царица не подпадает под ограничение, согласно которому женщина, родившая сына, не имеет более права рожать от Царя. Царица — первая и главная супруга Государя — имеет право рожать Царю детей столько, сколько пожелает и сколько Бог даст. Не имеет значения, рождается дочь или сын. Здоровье и плодовитость Царицы есть благо для всей империи, и никто не вправе ограничивать её в этом».

— Это правильно, — заметила Айше, сидевшая в первом ряду. — Царица — не наложница. Её потомство — главное богатство династии.

Александра, стоявшая поодаль, сжала губы. Этот указ ещё больше увеличивал разрыв между ней и Екатериной. Царица могла рожать бесконечно. Малук — только до рождения сына. Александра до сих пор не понесла, и это делало её положение почти невыносимым.

---

Часть пятая: Виктория

1 сентября 1658 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Гарем.

В начале осени Ахмед решил ввести в гарем новую девушку. Это была не политическая необходимость, а скорее любопытство и желание разнообразия. Он был молод, здоров, полон сил, и хотя любил Екатерину превыше всех, восточная кровь давала о себе знать. Екатерина, мудрая не по годам, не возражала — она понимала, что царская природа требует широты.

Выбор пал на девушку по имени Виктория. Её историю Ахмеду рассказала Айше, которая лично беседовала с каждой обитательницей гарема.

Виктория родилась в 1640 году в Чернигове, в семье смешанного славянско-турецкого происхождения. Её отец, турок-купец, осел на Украине ещё при Романе I и женился на местной казачке. В 1648 году, когда Виктории было восемь, её семья попала в плен к отряду Священной Римской империи, совершавшему рейд по восточным границам. Отец, мать и два младших брата были убиты. Викторию увезли в Германию, где она провела следующие восемь лет в услужении у какого-то баварского барона. Когда Ахмед завоевал империю в 1652–1655 годах, её, вместе с другими пленниками, освободили киевские солдаты. Она оказалась в Киеве, и в 1656 году, после смотрин, устроенных Айше, попала в гарем. С тех пор она жила в дальних покоях дворца, ничем не выделяясь.

В тот вечер Ахмед пригласил её в малую трапезную. Виктория вошла, робея. Ей было восемнадцать. Среднего роста, стройная, с тёмными волосами и голубыми глазами — причудливое сочетание кровей. Она была молчалива и держалась скованно.

— Расскажи мне о себе, — мягко попросил Ахмед.

И она рассказала. О резне в Чернигове — как кричала мать, как падал отец, разрубленный саблей. О рабстве в Баварии — как барон морил её голодом и заставлял работать до кровавых мозолей. Об освобождении — как киевские казаки выбили ворота усадьбы и она впервые за восемь лет увидела людей, говорящих на её родном языке.

— Я думала, что умру в рабстве, — сказала Виктория, глядя в стол. — Но Бог спас меня. И привёл сюда. Я не знаю, зачем я тебе, государь. Я не знатная, не богатая, не красавица. Но я благодарна тебе за освобождение. И если я могу служить тебе хоть чем-то — я буду рада.

Ахмед долго молчал. Потом сказал:

— Ты говоришь «зачем я тебе». А я смотрю на тебя и вижу не рабыню, не пленницу, а сильную женщину, которая пережила ад и не сломалась. Такие, как ты, — соль земли. Оставайся. Я не обещаю любви. Но я обещаю уважение.

Виктория подняла на него глаза, полные слёз.

— Спасибо, государь.

Так в гареме Ахмеда появилась новая женщина. Не царица, не малук, а просто та, кому он подарил надежду.

---

Часть шестая: Смерть в Крыму

15 октября 1658 года, среда. Бахчисарай. Ханский дворец.

Юрий I, Царь Крымский, умер тихо, во сне. Ему было пятьдесят пять, но последние годы он болел — старые раны, полученные ещё при штурме Перекопа и в польских кампаниях, давали о себе знать. Сердце остановилось в предрассветный час.

Кристина нашла его утром — он лежал с умиротворённым лицом, будто просто уснул и не проснулся. Она не плакала. Она закрыла ему глаза, поцеловала в лоб и позвала слуг.

Весть о смерти Юрия достигла Киева через неделю. Ахмед принял её с каменным лицом. Юрий был последним живым звеном, связывавшим его с отцом. С последним из тех, кто помнил Романа молодым, кто шёл с ним на Крым и на Польшу.

— Дядя был хорошим слугой империи, — сказал Ахмед на совете. — Но его смерть открывает вопрос о крымском престоле. Его сын Павел, мой двоюродный брат, уже рвётся к власти.

— Павел — законный наследник, — заметил Кривонос, который, несмотря на глубокую старость, всё ещё иногда появлялся на советах.

— Павел — сын шведки, — холодно ответил Ахмед. — Я не могу допустить, чтобы Крым правился человеком, чья мать может настроить полуостров против Киева. Кристина — дочь Густава Адольфа, она всегда смотрела на Запад, а не на Восток. При жизни Юрия это было терпимо. Без него — нет.

— Что ты предлагаешь, государь? — спросил Григорий Острянин.

Ахмед помолчал. Потом произнёс слова, от которых у всех похолодела кровь:

— Кристина и Павел не должны жить.

---

Часть седьмая: Убийство в Бахчисарае

15 ноября 1658 года, суббота. Бахчисарай. Окрестности дворца.

Ахмед отдал приказ тайной службе. Исполнители нашлись среди крымской знати, недовольной правлением Юрия и желавшей выслужиться перед Киевом. Группа заговорщиков, действовавшая по инструкциям из столицы, подстроила несчастный случай.

Кристина и Павел выехали на прогулку в горы — они любили охотиться в предгорьях осенью. На одном из перевалов их карета внезапно потеряла управление и рухнула в ущелье. Кони были напуганы, кучер убит, а оба пассажира погибли мгновенно. Так, по крайней мере, гласил официальный отчёт.

Свидетелей не было. Тела нашли на дне ущелья через два дня. Их похоронили в Бахчисарае, рядом с могилой Юрия.

Ахмед, получив донесение о «трагической случайности», перекрестился. Для виду — велел служить панихиду. А потом издал указ.

---

Часть восьмая: Мария, Царица Крымская

1 декабря 1658 года, понедельник. Киев. Тронный зал.

— «Указ Царя Ахмеда Перваго о Крымском престоле:

Ввиду трагической гибели Царя Крымского Павла Юрьевича (не успевшего вступить на престол официально) и его матери Кристины, престол Крымского Царства переходит к моей сестре, царевне Марии Романовне. Отныне она — Царица Мария I, единоличная правительница Крыма.

Мария не имеет права возводить на престол своего мужа, если таковой у неё появится. Только в случае рождения от этого мужа сына она может посадить на трон этого сына, когда сама того пожелает. До этого момента она правит единолично как полновластная государыня.

Крымское Царство остаётся в вассальной зависимости от Киева и подчиняется всем общеимперским законам. Мария I обязана раз в год прибывать в Киев за ярлыком на правление».

Мария, которой было двадцать два года, приняла новость спокойно. Она давно знала, что брат готовит ей какую-то роль. Она была умна, образованна и знала несколько языков. Замуж её не выдавали именно потому, что Ахмед берёг её для важного назначения. Теперь час настал.

— Я не подведу тебя, брат, — сказала она, принимая символы власти — скипетр и корону Крымского Царства.

— Знаю, — ответил Ахмед. — Ты — дочь Романа. В тебе течёт его кровь. Правь мудро.

Мария уехала в Бахчисарай через неделю, сопровождаемая почётным эскортом. Народ Крыма встретил её настороженно, но без враждебности. Она была молода, красива и улыбалась. Этого пока было достаточно.

---

Часть девятая: Новая баня

4 марта 1659 года, пятница. Киев. Старый терем.

К концу зимы Ахмед вспомнил о старом тереме, где когда-то жил его отец. Это здание, первая царская резиденция, давно пустовало — с тех пор, как Айше переехала в новый дворец. Строить на его месте что-то новое Ахмед не хотел — он чтил память отца. Но и оставлять здание пустым было неправильно.

— Я хочу сделать из старого терема баню, — объявил он однажды за ужином. — Большую, богатую, лучшую в империи. С мраморными полами, с бассейнами, с парными на любой вкус. Пусть это будет место отдыха и очищения.

— Баню? — удивилась Екатерина. — Из царского дома?

— Отец любил баню, — пояснил Ахмед. — Он говорил, что в бане голова проясняется лучше, чем в кабинете. Я хочу, чтобы каждый, кто войдёт в эту баню, знал: здесь жил основатель империи. Здесь он думал свои великие думы. И теперь эти стены будут служить людям.

Айше, услышав о затее, покачала головой, но спорить не стала. В конце концов, в Османской империи превращение старых дворцов в хамамы было обычным делом. Может быть, в этом было что-то от её наследия, неожиданно проявившееся в сыне.

Старому Кривоносу поручили надзирать за перестройкой. Он, кряхтя, согласился.

— Восемьдесят лет скоро, а всё в деле, — ворчал он. — Ну да ладно. Лишь бы успеть до смерти.

— Успеешь, — улыбнулся Ахмед. — Ты у нас бессмертный.

Работы начались в марте. Старый терем разбирали изнутри, сохраняя внешние стены. Внутри планировалось устроить три отделения: мужское, женское и царское. Мрамор везли из Италии, изразцы — из Персии, дерево для лавок — из карпатских лесов. Ахмед лично следил за проектом. Он хотел, чтобы баня носила имя «Романовская» — в честь отца.

---

Часть десятая: Екатериние растёт

Весна 1659 года. Киев.

Строительство мавзолея «Екатериние» тоже шло полным ходом. К весне 1659 года был заложен фундамент и начали возводить стены. Белый камень сиял на солнце, и киевляне уже прозвали строение «Царицыной церковью», хотя это была не церковь, а именно усыпальница. Но никто не сомневался, что со временем здесь будут служить панихиды, и место станет святым.

Екатерина, гуляя с маленьким Романом по дворцовому саду, иногда смотрела на далёкое строительство и испытывала странное чувство. Она знала, что муж строит этот мавзолей из любви. Но сознавать, что где-то уже готовится твоя гробница, было жутковато.

— Ты не умрёшь, — сказал ей Ахмед однажды, заметив её взгляд. — Я построил этот мавзолей, чтобы обмануть судьбу. Понимаешь? Если у смерти уже есть дом для тебя, она не придёт. Она увидит, что всё готово, и пройдёт мимо.

— Ты суеверен, как турок, — улыбнулась Екатерина.

— Я наполовину турок, — напомнил Ахмед. — И да, я суеверен. Но это суеверие — от любви.

Они стояли в саду, и весенний ветер трепал волосы царицы. Маленький Роман спал на руках у няньки. Где-то вдали звенели молотки строителей, возводивших баню. Где-то на верфях Гданьска уже закладывали кили первых кораблей. Империя росла. Жизнь продолжалась.

Конец восьмой главы

(Продолжение следует...)

Глава IX

КИЕВСКОЕ ЦАРСТВО

Часть первая: Приказ о походе

2 июля 1660 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Лето стояло в зените. Днепр катил свои воды величаво и плавно, сады Киева утопали в зелени, а воздух дрожал от зноя и стрекота цикад. Но во дворце было прохладно — толстые каменные стены хранили ночную свежесть, а высокие окна были задёрнуты лёгкими шёлковыми занавесями. В тронном зале собрались все высшие сановники империи: бояре, воеводы, адмиралы, начальники приказов. Ахмед, двадцатишестилетний царь, стоял на возвышении, облачённый в лёгкий летний кафтан, но с тяжёлой саблей Романа I на поясе. Рядом с ним — Екатерина с двухлетним Романом на руках, и Айше, прямая и строгая, в тёмном платье с серебряным шитьём.

— Господа думные люди и воеводы! — голос Ахмеда разнёсся под сводами. — Пять лет минуло с тех пор, как мы завершили войну на западе. Пять лет мы строили флот, возводили мавзолей, чеканили монету и укрепляли границы. Но есть дело, которое мой отец не завершил. Есть земля, которая по праву должна принадлежать нам. Это — Литва.

В зале пробежал гул. Литва! Великое Княжество Литовское, некогда союзное Польше, а ныне независимое государство, зажатое между Киевским Царством, Швецией и Московией. Княжество было слабо, раздираемо внутренними распрями магнатов, но всё ещё сохраняло остатки былого величия. Его земли — Жемайтия, Аукштайтия, Чёрная Русь, Полесье — клином врезались в киевские владения, нарушая целостность имперской карты.

— Великое Княжество Литовское — последний осколок старого порядка, — продолжал Ахмед. — Когда-то Литва была сильна. Когда-то её князья владели землями от Балтики до Чёрного моря. Но сейчас это гнилое дерево, готовое упасть от первого удара. Магнаты — Радзивиллы, Сапеги, Пацы — грызутся между собой. Великий князь Януш Радзивилл стар и болен. Армия Литвы не превышает пятнадцати тысяч. Это — наш шанс. Я намерен завершить дело отца и присоединить все земли, некогда входившие в Речь Посполитую.

— А как же Московия, государь? — спросил старый Иван Сирко. — Москва тоже претендует на Литву. Они не останутся в стороне.

— Москва сейчас воюет со Швецией за Ингрию и Ливонию, — ответил Ахмед. — Им не до Литвы. Но даже если они вмешаются — у нас довольно сил, чтобы справиться с обоими противниками. Я поведу армию лично. Со мной пойдут киевские полки, польская конница, крымские татары, молдавские и валашские дружины, а также богемские и австрийские батальоны. Все земли нашей империи пришлют своих воинов. Общая численность — шестьдесят тысяч сабель. Через месяц мы выступаем.

Воеводы закивали. Шестьдесят тысяч — это была сила, способная смести любое сопротивление.

— На время похода, — Ахмед обвёл взглядом зал, — я оставляю регентский совет. Старший регент — моя мать, Царица Айше. Младший регент — моя жена, Царица Екатерина. Они будут править совместно от имени моего сына Романа, которого я возвожу на престол как временного Царя Романа Второго.

— Опять? — вырвалось у кого-то из молодых бояр, помнивших первую временную коронацию самого Ахмеда при Романе I.

— Да, опять, — усмехнулся Ахмед. — Это традиция Киевского Царства. Пока Царь в походе, его наследник занимает трон, дабы не было смуты. Когда я вернусь, я вновь приму корону. Таков закон.

Айше выступила вперёд. Ей было сорок шесть, и она была всё так же величественна.

— Я принимаю обязанности старшего регента, — сказала она. — И клянусь, что сохраню империю в целости и порядке до возвращения моего сына.

— Я принимаю обязанности младшего регента, — добавила Екатерина, и голос её, более мягкий, прозвучал не менее твёрдо. — И буду помогать матушке во всём.

Двухлетний Роман, сидевший на руках матери, захныкал. Екатерина покачала его и шепнула:

— Ты будешь царём, малыш. Как папа. Только временно.

---

Часть вторая: Коронация Романа II

15 июля 1660 года, воскресенье. Киев. Софийский собор.

Коронация Романа Ахмедовича состоялась через две недели после объявления похода. Церемония была скромнее, чем прежние, — всё-таки это была временная коронация, — но всё же достаточно пышной, чтобы впечатлить иностранных послов.

Маленького Романа, одетого в миниатюрную порфиру и с крохотной короной на голове, внесли в собор на руках — сам он ходить уже умел, но двухлетний ребёнок вряд ли выдержал бы долгую церемонию. Ахмед сам держал сына перед алтарём, пока митрополит читал молитвы.

— Венчается раб Божий Роман Ахмедович на Царство Киевское, Галицкое, Польское, Крымское, Молдавское, Валашское, Богемское и Австрийское! — возгласил митрополит.

— Аксиос! — отозвался хор.

Роман смотрел на всё происходящее огромными голубыми глазами — в мать, — и, кажется, совершенно не понимал, что происходит. Но когда ему на голову возложили корону, он вдруг засмеялся и захлопал в ладоши. Толпа умилилась.

— Смотри, сын, — шепнул Ахмед. — Это твой трон. Пока я не вернусь. Береги его.

После коронации Ахмед передал регентшам символы власти и попрощался с семьёй. Екатерина плакала, не скрывая слёз. Айше была спокойна, но в глазах её стояла тревога.

— Возвращайся скорее, — сказала она. — Я уже однажды теряла мужа. Не заставляй меня терять сына.

— Я вернусь, мама, — твёрдо сказал Ахмед. — Я ещё не закончил свои труды.

Он поцеловал жену, сына, сестру Марию (прибывшую из Крыма на церемонию), пожал руку Дмитрию и вышел на площадь, где его ждала армия.

---

Часть третья: Литовский поход

1 августа 1660 года — 15 июня 1663 года. Литва.

Армия выступила из Киева в начале августа. Шестьдесят тысяч человек двигались на север несколькими колоннами. Авангард вёл старый Сирко, несмотря на свои шестьдесят два года всё ещё крепко сидевший в седле. Центр — сам Ахмед с гвардией. Тыл — обозы и артиллерия под командованием генерала Богуна-младшего, сына покойного соратника Романа I.

Путь лежал через Полесье — край болот и лесов, где дороги были так плохи, что пушки приходилось тащить на руках. Местное население — русины, жившие здесь испокон веков, — встречало киевскую армию скорее с любопытством, чем с враждебностью. Для них Ахмед был не чужеземным завоевателем, а православным царём, наследником древних русских князей.

Первый серьёзный город — Минск — сдался без боя. Местный воевода, пан Глебович, понял, что сопротивляться бесполезно, и открыл ворота. Ахмед пощадил гарнизон и даже оставил воеводу на месте, взяв с него клятву верности. Дальше были Новогрудок, Гродно, Ковно — все они падали один за другим, не оказывая серьёзного сопротивления.

Но главная цель — Вильна, столица Великого Княжества Литовского, — оказалась куда крепче. Город был хорошо укреплён, а гарнизон, усиленный наёмниками из Пруссии, держался стойко. Осада затянулась на всю зиму 1660–1661 годов.

10 февраля 1661 года, понедельник. Вильна. Перед стенами.

Зима в Литве была сурова. Снега намело по пояс, мороз трещал такой, что птицы замерзали на лету. В лагере киевской армии жгли костры денно и нощно, но люди всё равно мёрзли. Ахмед, кутаясь в медвежью шубу, лично обходил посты, подбадривал солдат, обещал награды.

— Государь, — обратился к нему Сирко, — так мы не продержимся до весны. Люди мрут от холода. Надо либо штурмовать, либо отступать.

— Отступать я не намерен, — сказал Ахмед. — Штурмовать — потеряем половину армии. Стены Вильны высоки, пушки пока не пробили бреши. Нужно ждать подкреплений. Я послал за осадными орудиями в Краков.

— Ждать можем не дожить, — мрачно заметил Сирко.

Ахмед задумался. Потом сказал:

— Есть ещё один способ. Литовские магнаты не едины. Часть из них ненавидит Радзивиллов. Если мы найдём среди них союзников, они могут открыть ворота. Пошли тайных гонцов к Сапегам. Говорят, они в ссоре с великим князем.

Гонцы ушли в ту же ночь.

---

Часть четвёртая: Падение Вильны

15 марта 1661 года, среда. Вильна.

Расчёт Ахмеда оправдался. Сапеги, давние соперники Радзивиллов, согласились на переговоры. Им были обещаны сохранение всех имений, высокие должности при новом правлении и титул князей империи. Взамен они обязались открыть одни из ворот Вильны.

В ночь на пятнадцатое марта, когда луна скрылась за облаками, отряд казаков Сирко бесшумно подобрался к восточным воротам. Стражники были либо перебиты, либо подкуплены. Ворота распахнулись.

Киевская армия ворвалась в спящий город. Бой был коротким, но яростным. Литовские наёмники дрались отчаянно, но были смяты числом. К рассвету Вильна пала.

Великий князь Януш Радзивилл, больной и полупарализованный, был взят в плен в собственном замке. Ахмед вошёл в тронный зал великокняжеского дворца, где на стенах висели портреты Гедиминовичей, и усмехнулся.

— Здесь кончается Литва, — сказал он. — И начинается Киев.

Радзивилла пощадили — Ахмед не хотел делать из него мученика. Ему позволили удалиться в одно из его имений, где он и умер через полгода. Титул великого князя Литовского Ахмед присоединил к своей короне.

Оставались ещё отдельные очаги сопротивления — Жемайтия, северные замки, — но их усмирение заняло ещё полтора года. К концу 1663 года Литва была полностью покорена.

---

Часть пятая: Регентство в Киеве

1660–1663 годы. Киев. Новый дворец.

Пока Ахмед воевал на севере, в Киеве правили Айше и Екатерина. Две женщины, столь разные по происхождению и характеру, сумели найти общий язык. Айше взяла на себя политику и дипломатию, Екатерина — внутренние дела и благотворительность.

Маленький Роман рос на глазах. К трём годам он уже бойко говорил, знал молитвы и даже учился держать в руках маленькую саблю — подарок отца, присланный из Вильны. Он сидел на троне во время официальных церемоний, но, разумеется, все решения принимали регентши.

Айше, наученная горьким опытом собственного регентства, на этот раз действовала осторожнее. Она не пыталась узурпировать власть, а действительно управляла страной в интересах сына. Она слала Ахмеду регулярные отчёты, получала от него инструкции и не принимала крупных решений без его одобрения.

— Ты изменилась, мама, — заметила как-то Екатерина.

— Я стала старше, — ответила Айше. — И мудрее. Когда я была молодой, я думала, что власть — это цель. Теперь я знаю, что власть — это бремя. И чем скорее мой сын вернётся и снимет его с меня, тем лучше.

Екатерина за эти годы тоже повзрослела. Из юной, робкой девушки она превратилась в уверенную женщину, мать и правительницу. Она активно занималась устройством сиротских приютов, больниц и школ. Народ полюбил её искренне — куда больше, чем когда-либо любили Айше. Царицу Милосердную называли «матерью народа», и это не было преувеличением.

Александра, малук, жила в дальних покоях и почти не появлялась на публике. Виктория, фаворитка, тоже держалась в тени. Гарем существовал, но Екатерина правила им твёрдой рукой, не допуская интриг и склок. Законы, установленные Ахмедом, соблюдались строго.

---

Часть шестая: Возвращение

1 января 1664 года, суббота. Киев. Триумфальные ворота.

Ахмед вернулся в Киев в первый день нового 1664 года. Его поход длился три с половиной года. Ему было двадцать девять. Он возмужал, раздался в плечах, на висках появилась первая седина, а взгляд стал тяжелее и глубже. Война оставила на нём свои отметины.

Киев встретил его колокольным звоном всех церквей. Народ высыпал на улицы, несмотря на мороз. Ахмед въехал через Триумфальные ворота, те самые, построенные после Западного похода. За ним шли полки, закалённые в литовских снегах. За ними везли трофеи: знамёна литовских хоругвей, ключи от Вильны, казну Радзивиллов.

Айше и Екатерина ждали его на ступенях дворца. Маленький Роман, которому уже исполнилось пять с половиной, стоял рядом с матерью, одетый в парадную шубку.

Ахмед спешился и первым делом обнял жену, потом мать, потом подхватил сына на руки.

— Ты вырос, — сказал он Роману.

— Я был царём, папа, — важно ответил мальчик. — Но теперь ты вернулся, и корона опять твоя.

— Верно, — улыбнулся Ахмед. — Теперь корона опять моя. Но когда-нибудь она станет твоей насовсем.

---

Часть седьмая: Третья коронация Ахмеда

1 января 1664 года, суббота. Киев. Софийский собор.

В тот же день состоялась церемония возвращения Ахмеда на престол. Маленький Роман снял с себя корону и передал отцу — точно так же, как когда-то сам Ахмед передавал корону Роману I.

— Я возвращаю тебе трон, отец, — произнёс мальчик заученную фразу. — Ты — истинный царь.

Ахмед возложил корону себе на голову и сел на трон. Митрополит провозгласил:

— Да здравствует Царь Ахмед Первый, возвратившийся с победой! Да наречётся он отныне Ахмедом Завоевателем!

— Ахмед Завоеватель! — подхватила толпа.

Так Ахмед в третий раз в своей жизни воссел на престол Киевского Царства. Первый раз — временно, в 1640–1643 годах, при жизни отца. Второй раз — в 1646 году, после смерти Романа I. И вот теперь, в 1664 году, после возвращения из Литовского похода.

Он обвёл взглядом тронный зал и произнёс:

— Великое Княжество Литовское отныне не существует. Есть только Киевское Царство. От Балтики до Адриатики, от Рейна до Донца. Мы едины. Мы непобедимы. И мы только начинаем.

После церемонии, оставшись в узком семейном кругу, Ахмед рассказал матери и жене о планах на будущее.

— Остались ещё земли, некогда входившие в Речь Посполитую, — сказал он. — Курляндия, Земгалия, Латгалия. Пока они под рукой Швеции, но это временно. Я не успокоюсь, пока все земли польской короны не станут нашими.

— А Москва? — спросила Айше.

— Москва — следующий шаг, — тихо ответил Ахмед. — Но это будет большая война. Самая большая. И к ней нужно готовиться.

Екатерина смотрела на мужа с тревогой. Она знала: пока есть непокорённые земли, он не остановится. Но она также знала, что он вернулся к ней. А это было главным.

---

Часть восьмая: Итоги Литовского похода

1 января 1664 года. Киев. Новый дворец. Вечер.

Вечером, когда праздничные огни погасли и гости разошлись, Ахмед сидел в своём кабинете над картой. Он обводил пальцем контуры империи — от Гданьска на севере до Адриатики на юге, от Рейна на западе до Донца на востоке.

— Отец, — прошептал он, глядя на портрет Романа I, — ты начал с кучки казаков на Подоле. Ты взял Крым и Польшу. Я взял Священную Римскую империю и Литву. Теперь наша империя простирается от моря до моря. Но это не конец. Я клянусь тебе: я завершу твой труд. Я соберу все русские земли. Я построю флот, равного которому нет в мире. Я возведу дворцы и храмы. И когда-нибудь, когда меня не станет, Роман Второй продолжит наше дело. А пока...

Он замолчал и задул свечу. За окном падал снег, укрывая Киев белым покрывалом. Империя спала. Но завтра ей предстояло проснуться и продолжить расти.

Конец девятой главы

(Продолжение следует...)

Глава X

КИЕВСКОЕ ЦАРСТВО

Часть первая: Русское посольство

22 октября 1664 года, суббота. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Осень в тот год выдалась сухой и звонкой. Листва на киевских холмах уже пожелтела, и ветер носил её над Днепром, устилая мостовые золотым ковром. В тронном зале нового дворца было многолюдно: бояре, воеводы, думные дьяки, иноземные гости. Все ждали прибытия московского посольства.

Ахмед сидел на троне, облачённый в парадное платье — тёмно-синий кафтан, расшитый серебряными орлами, на плечах горностаевая мантия, на голове корона, та самая, что когда-то венчала Романа I. Ему было тридцать, и он находился в расцвете сил. Рядом, на троне чуть ниже, сидела Екатерина с маленьким Романом. Мальчику шёл седьмой год, он уже понимал важность момента и сидел смирно, хотя ему явно было скучно.

Глашатай ударил посохом об пол:

— Послы его царского величества Алексея Михайловича, государя всея Руси! Боярин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин с товарищами!

В зал вошли московиты — высокие, бородатые, в длинных шубах, расшитых золотом, несмотря на то что на дворе было ещё не слишком холодно. Ордин-Нащокин, глава посольства, был сухощав, с умными проницательными глазами и аккуратной седой бородой. Он поклонился Ахмеду поясным поклоном — не земным, как кланялись хану, но достаточно низко, чтобы выказать уважение.

— Великий государь, Царь Киевский, — заговорил он густым басом, — мой повелитель, Алексей Михайлович, самодержец всея Руси, шлёт тебе братский привет и желает крепкого здравия на многие лета.

— Благодарю, — спокойно ответил Ахмед. — Мы рады видеть послов братского русского народа. С чем пожаловали?

Ордин-Нащокин выпрямился и заговорил о главном:

— Великий государь Алексей Михайлович предлагает тебе, Царь Ахмед, заключить крепкий и вечный союз между Русским Царством и Киевским Царством. Союз против всех общих врагов. Союз о дружбе, торговле и взаимной помощи. Два русских государства, два православных царства должны стоять вместе, как братья, а не глядеть друг на друга через засеки и крепости.

В зале пробежал шёпот. Многие помнили, как четверть века назад Роман I выгнал московского воеводу Бутурлина из Киева и объявил о независимости. С тех пор отношения с Москвой были натянутыми: ни войны, ни мира, ни дружбы. И вот теперь Москва сама предлагает союз. Это означало признание — запоздалое, но полное.

Ахмед помолчал. Он понимал, что за этим стоит. Москва видела, как растёт Киевское Царство. Видела, как пала Польша, как рухнула Священная Римская империя, как Литва вошла в состав державы Ахмеда. Теперь русский царь боялся, что следующей целью станет он. И вместо войны предлагал дружбу.

— Я ценю предложение брата моего, Алексея Михайловича, — сказал Ахмед. — И я согласен заключить союз. Но скажу прямо, боярин: союз — это не просто слова. Это дела. Что Москва готова дать Киеву?

Ордин-Нащокин явно ожидал этого вопроса.

— Мой государь предлагает свободу торговли между нашими землями без пошлин. Он предлагает военный союз против общих врагов — шведов, если они нападут, и татар, если они поднимутся. Он предлагает обмен мастерами и учёными людьми. И, наконец, он предлагает скрепить союз браком — выдать твою сестру, царевну Марию, за царевича Алексея Алексеевича, наследника московского престола.

Ахмед чуть приподнял бровь. Этого он не ожидал. Брак с Москвой — это серьёзный шаг. Мария была царицей Крымской, и её замужество могло бы объединить две династии. Но он не спешил с ответом.

— Я обдумаю твои слова, боярин, — сказал он. — А пока будьте гостями в Киеве. Отдохните с дороги. Через три дня я дам ответ.

Когда послы ушли, Ахмед повернулся к Айше, сидевшей в первом ряду среди думных людей.

— Что думаешь, мама?

— Москва боится, — спокойно ответила Айше. — Они увидели, как ты разбил Литву, и поняли, что теперь ты — самая большая сила на востоке. Они хотят дружить, потому что воевать с тобой — самоубийство. Это хорошо. Но доверять им не стоит. Москва всегда была коварна.

— Однако союз выгоден, — заметила Екатерина. — Торговля, мирная граница... И для Марии это может быть хорошая партия.

— Мария — царица Крымская, — напомнил Ахмед. — Если она выйдет за московского царевича, Крым отойдёт Москве? Нет. Я не могу этого допустить. Но можно обговорить условия.

Через три дня Ахмед дал ответ: союз заключить — да, но без брачного условия. Вместо этого он предложил Москве признать официально все завоевания Киевского Царства и подписать договор о нерушимости границ. Ордин-Нащокин, помявшись, согласился — у него были инструкции идти на уступки.

Договор подписали в Софийском соборе. Отныне Русское Царство и Киевское Царство были союзниками. Формально.

---

Часть вторая: Стена вокруг Киева

15 ноября 1664 года, вторник. Киев. Царский кабинет.

Через месяц после подписания договора Ахмед вызвал к себе главного архитектора Джованни Беллини, его ученика Миколу Коваленко и генерала артиллерии Богуна-младшего.

— Господа, — сказал он, разворачивая карту Киева. — Мы построили дворцы, бани, мавзолей. Но мы не построили главного. Мой отец мечтал о мощной крепостной стене вокруг Киева — такой же, как Московский Кремль, но ещё более величественной. Стена должна защитить город от любого врага. Я хочу, чтобы вы спроектировали и начали строить эту стену немедленно.

— Государь, — Беллини развернул свои чертежи, — я думал об этом. Вот проект. Стена из красного кирпича и белого камня, высотой двенадцать саженей, с зубцами, как у Московского Кремля. Двадцать две башни — по числу святых апостолов. Главные ворота — Золотые, как во Владимире и в самом Киеве древнем. Ров перед стеной, наполняемый водой из Днепра. Цитадель на Старокиевской горе. Общая длина стены — шесть вёрст. Она опояшет весь город.

— Сколько времени и денег?

— При усиленной работе — пять лет, — ответил Коваленко. — Денег потребуется много, но казна полна после Литовского похода. А османские дары, о которых я слышал, могут ускорить дело.

— Османские дары? — Ахмед прищурился. — Ты о чём?

— Государь, разве ты не знаешь? — удивился Коваленко. — Из Стамбула прибыл огромный караван с дарами. Говорят, сама Турхан-султан прислала. Я думал, тебе уже доложили.

Ахмед нахмурился. Он ничего не знал. Видимо, донесение задержалось.

— Разберёмся с дарами позже, — сказал он. — Сейчас — стена. Утверждаю проект. Начинайте. Я хочу, чтобы через пять лет Киев был неприступен.

Так началось строительство Великой Киевской стены — одного из самых грандиозных сооружений XVII века.

---

Часть третья: Дары Турхан-султан

25 ноября 1664 года, пятница. Киев. Новый дворец.

Караван из Стамбула действительно прибыл. Тридцать верблюдов и двадцать телег, гружённых доверху, растянулись по киевским улицам. Османский посол, пожилой Мехмед-паша, бывший сераскер ещё в Западном походе, вручил Ахмеду письмо от Турхан-султан.

Турхан-султан была новой валиде — матерью султана Мехмеда IV. Она пришла к власти после смерти Кёсем-султан, которую, по слухам, сама же и погубила в борьбе за влияние. Теперь она была полновластной хозяйкой Порты. И она понимала, что Киевское Царство представляет опасность — не военную, но политическую. Огромная империя, простиравшаяся до Адриатики, могла в любой момент повернуть свои армии на юг. Воевать с ней означало рисковать расколом Османской империи, ослабленной внутренними смутами и войнами на востоке. Поэтому Турхан выбрала другой путь: не угрозы, а дары.

Ахмед читал письмо вслух в присутствии матери, жены и ближних советников:

«Великому Царю Киевскому, Ахмеду Завоевателю, от матери всех правоверных, Турхан-султан.

Сын мой (ибо ты — внук моей предшественницы, великой Кёсем, и через неё — часть нашего дома). Я следила за твоими подвигами с восхищением. Ты разбил Габсбургов. Ты покорил Литву. Ты построил державу, равной которой нет в мире. Я шлю тебе дары, достойные твоего величия: сто сундуков золота, двести сундуков серебра, ткани из Дамаска, ковры из Персии, меха из Сибири, оружие дамасской стали и лучших мастеров, которые помогут тебе строить и украшать твою столицу. Я также разрешаю тебе тратить четверть доходов османской казны на твои дела — строительство, торговлю, флот. Ты — самый могущественный государь нашего времени, и я хочу, чтобы между нами был вечный мир и дружба. Твоя мать, Айше, — наполовину османка, и ты — наша кровь. Да благословит Аллах твоё царство».

В зале повисла тишина. Ахмед дочитал письмо и передал его Айше.

— Четверть казны Османской империи, — медленно произнёс он. — Это колоссальные деньги.

— Это попытка откупиться, — холодно сказала Айше. — Турхан боится. Она видела, как росла наша империя, и понимает, что воевать с нами — гибель. Поэтому она дарит золото и называет тебя «сыном». Не обольщайся, Ахмед. Это политика.

— Конечно, политика, — усмехнулся Ахмед. — Но политика, от которой мы выигрываем. Золото нам пригодится. Мастера — тем более. А это признание... — Он поднял письмо. — «Самый могущественный государь нашего времени». Это слова валиде-султан Османской империи, мама. Не просто союзницы. Той, что правит половиной Востока. Завтра об этом будут знать все дворы Европы.

— Ты принимаешь дары? — спросила Екатерина.

— Принимаю, — кивнул Ахмед. — И пошлю ответные дары. Не менее богатые. Мы не бедны. Пусть Стамбул видит, что Киев не нуждается в подачках, но ценит дружбу.

---

Часть четвёртая: Новый Рим

15 января 1665 года, пятница. Киев.

Весть об османских дарах разнеслась по Европе быстро. Дипломаты, купцы, путешественники — все говорили о Киеве. О том, что киевский царь теперь богаче султана. О том, что он строит стену, равной которой нет со времён Константинополя. О том, что его империя простирается от Балтики до Адриатики, от Рейна до Донца.

Именно тогда, в конце 1664 — начале 1665 года, в европейских хрониках и письмах начали появляться слова «Новый Рим». Сначала — как метафора. Потом — всё чаще и чаще. Киевское Царство называли Третьим Римом, наследником Рима древнего и Рима византийского. Ведь Киев стоял на семи холмах, как Рим. Ведь киевский царь носил титул, сопоставимый с императорским. Ведь его держава была крупнейшей в Европе.

Ахмед, узнав об этом, усмехнулся.

— Новый Рим, — сказал он, сидя с Екатериной в саду. — Звучит красиво. Но это только слова. Рим — это не стены и не золото. Рим — это власть. И пока мы действительно не владеем всем миром, мы не Рим. Мы на пути к нему.

— Ты хочешь владеть всем миром? — тихо спросила Екатерина.

— Нет, — Ахмед покачал головой. — Я хочу, чтобы мой сын и мой внук жили в мире, который уважает нас. А для этого мы должны быть сильны. Так сильны, чтобы никто не смел угрожать. Вот и всё.

---

Часть пятая: Османские мастера и строительство

1 февраля 1665 года, понедельник. Киев. Строительная площадка.

Османские мастера, прибывшие с караваном, были одними из лучших в мире. Каменщики из Эдирне, резчики из Коньи, плиточники из Изника, инженеры из Стамбула — все они были направлены Турхан-султан в помощь киевскому царю.

Ахмед распределил их по трём главным стройкам: стена, мавзолей «Екатериние» и новая Романовская баня. Работа закипела с удвоенной силой. Стена росла на глазах — уже к весне были заложены фундаменты двенадцати башен. Мавзолей обретал свои очертания: белокаменное двухэтажное здание с золотыми куполами, строго славянское по стилю, но с восточным размахом.

Баня, перестроенная из старого терема Романа I, открылась ещё до Нового года и сразу стала любимым местом и царя, и знати, и простых горожан (для которых были отведены отдельные дни). Мраморные полы, бассейны с подогревом, парные на любой вкус — ничего подобного в Восточной Европе не было.

— Хорошо строят османы, — признал как-то Кривонос, который, несмотря на свои восемьдесят четыре года, всё ещё приползал на стройку — посмотреть, посидеть на солнышке. — Но наши-то не хуже. Стена-то наша, киевская.

— Стена — наша, — согласился Ахмед. — Но мастера пусть работают вместе. Пусть учатся друг у друга. Империя сильна, когда народы в ней не враждуют, а созидают.

---

Часть шестая: Украшения и наряды Екатерины

28 февраля 1665 года, вторник. Киев. Новый дворец. Покои Царицы.

Среди османских даров были не только золото и ткани, но и множество украшений, предназначенных лично для Екатерины. Турхан-султан, видимо, знала, что царица — славянка, и хотела завоевать её расположение. Жемчужные ожерелья, изумрудные серьги, рубиновые диадемы, золотые браслеты, расшитые платья из шёлка и бархата — всё это прибыло в Киев в отдельных сундуках с надписью: «Её величеству Царице Екатерине Милосердной».

Екатерина сперва робела. Она выросла в простой семье, привыкла к скромным нарядам и даже став царицей, не слишком увлекалась роскошью. Но османские платья были так красивы, а украшения так изящны, что она не устояла.

— Можно мне носить это? — спросила она Ахмеда, показывая одно из платьев — тёмно-зелёный бархат, расшитый золотыми нитями и жемчугом.

— Конечно, — улыбнулся Ахмед. — Ты — царица. Ты можешь носить всё, что хочешь. Хоть славянское, хоть османское, хоть венецианское. Ты не обязана ограничивать себя.

— Но не вызовет ли это осуждения? — засомневалась Екатерина. — Бояре скажут: «Царица оставила русские наряды, облачилась в турецкое...»

— Пусть скажут, — спокойно ответил Ахмед. — Ты — царица самой могущественной империи. Ты можешь одеваться как повелительница Востока и Запада. Ты не принадлежишь одной культуре. Ты выше этого.

Слова мужа убедили Екатерину. Она стала носить османские платья всё чаще — они были удобны, красивы и выгодно подчёркивали её фигуру. На официальных приёмах она появлялась в славянском, на семейных ужинах — в османском, а иногда смешивала и то и другое. Вскоре её примеру последовали придворные дамы, и смешанный стиль стал модой при киевском дворе.

Айше, глядя на это, испытывала странное чувство. Её невестка, простая украинская девушка, теперь одевалась как османская принцесса — и при этом оставалась любимицей народа. Сама Айше когда-то была вынуждена скрывать свои турецкие корни. А теперь они стали символом статуса. Мир изменился.

---

Часть седьмая: Могущество Ахмеда

28 февраля 1665 года, вторник. Киев. Тронный зал.

В последний день февраля Ахмед собрал думу, чтобы подвести итоги последних месяцев. В тронном зале было тесно от бояр, воевод, послов и советников. Ахмед сидел на троне, и над ним висела карта Киевского Царства — исполинская, от Балтики до Адриатики, от Рейна до Донца, с новыми литовскими землями, уже закрашенными лазоревым цветом.

— Господа думные люди! — заговорил Ахмед. — Сегодня я хочу объявить вам о том, что уже знает весь мир. Киевское Царство — величайшая держава. Мы заключили союз с Русским Царством. Мы получили признание и дары от Османской империи. Мы строим Великую стену вокруг Киева — стену, которая простоит века. Наши мастера и османские каменщики трудятся вместе, и это символ того, что наша империя — не просто государство, а союз народов. Мы — наследники Рима, наследники Византии, наследники древнего Киева. Мы — Новый Рим, но не на словах, а на деле.

Бояре зааплодировали. Ахмед поднял руку, призывая к тишине.

— Но это не значит, что мы можем почивать на лаврах. Впереди — годы трудов. Мы достроим стену. Мы достроим флот. Мы укрепим границы. И когда-нибудь, когда Роман Второй взойдёт на престол, он унаследует империю, равной которой нет на земле. А пока — слава Киевскому Царству!

— Слава! Слава! Слава! — загремели голоса.

Екатерина, сидевшая рядом с мужем в платье из синего османского бархата, с изумрудной диадемой на голове, смотрела на него с гордостью. Она помнила, как впервые увидела его — молодого, красивого, но ещё не такого могучего, как сейчас. Тогда он был царём. Теперь он был почти императором.

Вечером, оставшись вдвоём, она спросила:

— Ты когда-нибудь остановишься?

— Да, — ответил Ахмед. — Когда мой сын будет готов принять корону. Тогда я отойду от дел и буду просто дедом, нянчащим внуков.

— Ты? Дедом? — Екатерина засмеялась. — Ты не сможешь. Ты не умеешь отдыхать.

— Научусь, — пообещал Ахмед и обнял её. — Когда-нибудь научусь.

---

Часть восьмая: Турхан и тени будущего

В тот же день. Стамбул. Топкапы. Покои Турхан-султан.

В далёком Стамбуле Турхан-султан читала донесение из Киева. Ей докладывали, что Ахмед принял дары благосклонно, что мастера работают, что стена растёт, а царица Екатерина носит османские платья.

— Хорошо, — сказала она, откладывая бумагу. — Пока он занят стройками и союзами, он не смотрит на юг. А нам нужно время. Время, чтобы укрепиться. Время, чтобы подготовиться.

— Ты думаешь, он нападёт? — спросил великий визирь.

— Нет, — покачала головой Турхан. — Ахмед — не завоеватель ради завоевания. Он прагматик. Он берёт то, что может взять без больших потерь. Нас он не тронет, потому что мы — союзники и родня. Но он будет расти в других направлениях. И когда-нибудь наши пути могут разойтись. К тому времени мы должны быть готовы.

— Что же нам делать?

— То же, что и всегда, — усмехнулась Турхан. — Ждать. Наблюдать. И слать дары. Золото дешевле крови.

Она встала, подошла к окну и посмотрела на Босфор. Где-то там, на севере, лежала огромная империя, которую построили два человека — Роман и его сын Ахмед. Империя, равной которой не было со времён Чингисхана. Империя, которую боялись, уважали и называли Новым Римом.

— Новый Рим, — прошептала Турхан. — Старый Рим пал. Византия пала. Но этот... Этот стоит. И будет стоять. Если Аллах позволит.

Конец десятой главы

(Продолжение следует...)

Глава XI

Часть первая: Тайный замысел

2 марта 1666 года, среда. Киев. Новый дворец. Личный кабинет Ахмеда.

Весна 1666 года пришла в Киев рано. Снег сошёл уже к середине февраля, и Днепр, взломав лёд, катил свои воды, мутные и стремительные. Ахмед стоял у окна кабинета, глядя на реку, но мысли его были далеко — на севере, за болотами и лесами, где лежали земли, ещё не склонившиеся перед киевским орлом.

Ему был тридцать один год. Он находился в зените могущества. Под его рукой была империя, равной которой не знала Европа со времён Рима. Но покой был ему чужд. Он не мог сидеть на месте, когда на карте оставались белые пятна.

В кабинет бесшумно вошла Айше. Ей было пятьдесят два, и она давно уже не носила траур по Роману — время притупило боль, но не погасило памяти. Она увидела, как сын стоит у окна, скрестив руки на груди, и поняла: он снова что-то задумал.

— Ты не спишь, — сказала она. — Уже третий час ночи.

— Не спится, мама, — ответил Ахмед, не оборачиваясь. — Думаю.

— О чём же?

— О Швеции, — он повернулся и посмотрел ей в глаза. — Швеция — наш союзник, но союзник ненадёжный. Они помнили отца, пока им было выгодно. Они помнили меня, пока я шёл на Габсбургов. Теперь они смотрят на нас с завистью. Их король Карл Десятый умер, на престоле мальчишка — Карл Одиннадцатый. Регентский совет слаб. Армия рассеяна по гарнизонам. Это — идеальный момент.

— Ты хочешь напасть на союзника? — Айше нахмурилась.

— Хочу, — спокойно ответил Ахмед. — Потому что союзник, который слаб, рано или поздно предаст. Лучше упредить. Швеция владеет землями, которые по праву должны быть нашими: Ингрия, Ливония, Эстляндия. И сама Швеция — ключ к Балтике. Если мы возьмём её, мы станем полными хозяевами северных морей. Флот, который я строю, получит базы, равных которым нет.

— А как же договор с Москвой? Русский царь — наш союзник. Он не потерпит усиления Киева на Балтике.

— Москва получит свою долю, — усмехнулся Ахмед. — Я готов отдать им часть ливонских земель, если они не будут вмешиваться. Но Швеция нужна мне. Вся. Целиком.

Айше села в кресло и задумалась. Она знала сына. Если он что-то решил, переубедить его невозможно. Но она должна была думать о последствиях.

— Когда ты объявишь о походе? — спросила она.

— Я не объявлю, — ответил Ахмед. — По крайней мере, не сейчас. Я хочу подготовить всё в тайне. Собрать войска на севере Литвы, в Ковно. Стянуть туда флот из Гданьска. Сделать вид, что мы просто укрепляем границы. А потом — удар. Быстрый. Один. Чтобы шведы не успели опомниться.

— А кто будет править здесь?

— Ты, — Ахмед подошёл к матери и взял её за руку. — И Екатерина. Вы — лучшие регентши, каких знала империя. Роман снова сядет на трон. Ему уже восемь. Пора привыкать к ответственности.

— Ты опять уходишь, — тихо сказала Айше. — И опять оставляешь нас.

— Я вернусь, мама. Как всегда.

— Твой отец тоже говорил «я вернусь».

Ахмед ничего не ответил. Он просто обнял мать и вышел.

---

Часть вторая: Подготовка

15 апреля 1666 года — 15 марта 1667 года. Литва. Ковно. Военный лагерь.

Весь 1666 год Ахмед провёл в разъездах. Он появлялся то в Кракове, то в Праге, то в Вене, и везде говорил одно: мы укрепляем северные границы. Но на деле он стягивал войска в Ковно, где под руководством верного Богуна-младшего уже строились казармы, склады и артиллерийские парки.

Армия собиралась огромная. Киевская пехота — двадцать тысяч. Польская конница — десять тысяч сабель. Крымские татары — пять тысяч всадников, присланные Марией. Литовские полки — семь тысяч. Молдавские и валашские дружины — пять тысяч. Чешские и австрийские батальоны — восемь тысяч. И, наконец, новопостроенный Балтийский флот — пятьдесят кораблей, стоявших в Гданьске и готовых к выходу в море. Всего — пятьдесят пять тысяч сухопутных войск и флот в полсотни вымпелов. Меньше, чем в Западном походе, но достаточно для стремительного броска.

— Шведы не ждут удара, — говорил Ахмед на последнем военном совете перед походом. — Они уверены, что мы — союзники. Их гарнизоны в Ливонии малочисленны. Их флот разбросан. Мы ударим одновременно с суши и с моря. За месяц мы должны взять Ревель, Ригу и Нарву. За два — высадиться в самой Швеции.

— А если на помощь придёт Дания? — спросил Сирко, которому уже было под семьдесят, но он всё ещё держался в седле.

— Дания ненавидит Швецию, — ответил Ахмед. — Я послал тайное письмо в Копенгаген. Если они не вмешаются, они получат часть шведских владений в Германии.

— Ты раздаёшь земли, которые ещё не завоевал, — заметил Богун.

— Я раздаю обещания, — поправил Ахмед. — А обещания — это дешевле, чем золото.

---

Часть третья: Временный престол

20 марта 1667 года, суббота. Киев. Софийский собор.

Коронация Романа II состоялась за день до выступления армии. Роману было восемь лет и десять месяцев. Высокий, серьёзный мальчик с голубыми глазами матери и упрямым подбородком отца, он стоял перед алтарём, облачённый в малую порфиру, и старался держаться как взрослый. Но когда митрополит возложил корону на его голову, он всё-таки вздрогнул.

— Не бойся, — шепнула Екатерина, стоявшая рядом. — Это только на время.

— Я не боюсь, — ответил Роман, и голос его почти не дрогнул.

— Венчается раб Божий Роман Ахмедович на Царство Киевское, Галицкое, Польское, Крымское, Молдавское, Валашское, Богемское, Австрийское и Литовское! — возгласил митрополит. — Да будет он Романом Вторым, хранителем державы до возвращения отца своего!

— Аксиос! — отозвался хор.

После коронации Ахмед попрощался с семьёй. Екатерина плакала, не скрывая слёз. Айше держалась из последних сил. Роман стоял, вытянувшись в струнку, и смотрел на отца с обожанием и страхом.

— Сын, — Ахмед опустился перед ним на одно колено. — Ты — царь на это время. Помни: царь — это не тот, кто носит корону. Это тот, кто служит своему народу. Слушай мать и бабушку. Они мудры. Я вернусь, и ты снова станешь просто моим сыном. А пока — правь достойно.

— Я буду достоин, отец, — сказал Роман.

Ахмед обнял его, поцеловал жену, прижался лбом ко лбу матери и вышел.

---

Часть четвёртая: Шведская кампания

1 апреля 1667 года — 15 декабря 1669 года. Швеция.

Поход начался стремительно. Уже в апреле киевские войска перешли ливонскую границу и обрушились на шведские гарнизоны. Ревель пал через две недели осады. Рига, лучшая крепость шведов в Прибалтике, держалась два месяца, но была взята комбинированным ударом с суши и с моря — балтийский флот впервые показал себя в деле. Нарва сдалась без боя.

К осени 1667 года вся Ливония, Эстляндия и Ингрия были под контролем Киева. Но Ахмед не остановился. Он приказал флоту готовить десант на саму Швецию.

Зимой 1667–1668 годов армия отдыхала, а корабли достраивались и ремонтировались в захваченных портах. Весной 1668 года началась высадка на шведском побережье.

Это была самая рискованная часть кампании. Шведская армия была ослаблена, но шведский флот всё ещё представлял угрозу. В июле 1668 года у острова Готланд произошло морское сражение. Киевский флот, ведомый адмиралом Стенбоком, потерял двенадцать кораблей, но сумел потопить семнадцать шведских и рассеять остальные. Путь на Стокгольм был открыт.

Стокгольм пал в декабре 1669 года. Король Карл XI, которому было всего четырнадцать, подписал отречение. Швеция вошла в состав Киевского Царства.

Потери были огромны — до пятнадцати тысяч убитыми и умершими от ран. Армия Ахмеда сократилась почти на треть. Но победа была полной.

---

Часть пятая: Хроники

1670–1672 годы. Киев. Монастырские скриптории.

Пока Ахмед завершал замирение Швеции, в Киеве монахи-летописцы уже записывали историю этого похода. В хрониках, украшенных киноварными буквицами и золотым письмом, появилась запись:

«Великѥ Нашествїе Ахмедꙗ Завоєвателя. Въ лѣто 1667-1672 отъ Рождества Христова благовѣрный Царь Ахмедъ Первый, нарицаемый Завоеватель, собралъ рать велику и пошелъ на полунощь, на свеевъ, и покорилъ землю ихъ всю до последняго острова, и присоединилъ къ Киевскому Царству. И бысть держава его отъ моря Балтійскаго до моря Адріатическаго, и отъ Рейна до Донца, и не было равной ей во всей вселенной».

Эти хроники разошлись по монастырям империи и за её пределы. Слава Киевского Царства гремела по всему миру.

---

Часть шестая: Возвращение и четвёртая коронация

15 января 1673 года, пятница. Киев. Софийский собор.

Ахмед вернулся в Киев в начале 1673 года. Ему было тридцать восемь. Он был всё так же силён, но на лице его появились морщины, а в волосах — густая проседь. Шведская кампания далась ему тяжелее всех предыдущих.

В Софийском соборе состоялась церемония возвращения на престол — уже в четвёртый раз в его жизни. Роман, которому шёл пятнадцатый год, передал отцу корону и произнёс традиционные слова:

— Я возвращаю тебе трон, отец. Ты — истинный царь.

— Спасибо, сын, — сказал Ахмед. — Ты правил достойно. Теперь же я хочу, чтобы ты стал не просто царевичем, но воином.

После коронации он объявил:

— Завтра Роман отправляется в военный лагерь под Львовом. Там он будет учиться воинскому делу. Он будет жить среди солдат, спать в палатке, есть из котла. Он будет проходить ту же школу, что и я когда-то. И он останется там до своего восемнадцатилетия. Когда он вернётся, это будет уже не мальчик, а мужчина, готовый принять корону.

Екатерина побледнела, но смолчала. Она знала, что спорить с мужем бесполезно. Роман же, напротив, выпрямился и сказал:

— Я готов, отец.

---

Часть седьмая: Смерть на охоте

19 января 1673 года, вторник. Леса под Киевом.

Через четыре дня после возвращения Ахмед отправился на охоту. Это был его обычай — после долгой разлуки с родной землёй он всегда ездил в леса под Киевом, чтобы побыть одному или в узком кругу. В тот день с ним были только трое: Али-ага, начальник гвардии, и двое молодых егерей.

Охота шла удачно. Подстрелили оленя, потом кабана. Ахмед был в хорошем расположении духа. Он шутил с Али, вспоминал старые походы, говорил о том, как через три года Роман вернётся из лагеря и можно будет думать о его женитьбе.

Когда солнце начало клониться к закату, Ахмед отъехал в сторону — ему показалось, что в кустах мелькнул ещё один олень. Он углубился в чащу, и в этот миг раздался свист стрелы.

Стрела ударила его в голову — чуть выше левого уха, пробив висок навылет. Ахмед рухнул с коня, не успев даже вскрикнуть.

Али-ага услышал шум падения и бросился на помощь. Он нашёл царя лежащим на земле, с открытыми глазами, устремлёнными в небо. Стрела торчала из головы. Кровь заливала лицо. Ахмед Завоеватель был мёртв.

Кто выпустил стрелу — осталось неизвестным. Егеря прочесали лес, но никого не нашли. Может быть, это был шведский мститель. Может быть — враг при дворе. Может быть — просто случайный браконьер, испугавшийся содеянного. А может — иная, более тёмная сила. Версий было множество, но ни одна не подтвердилась.

Тело царя привезли в Киев той же ночью. Весть о смерти Ахмеда облетела город, как пожар. Люди плакали на улицах. Церкви гудели колокольным звоном. Империя осиротела.

---

Часть восьмая: Похороны

22 января 1673 года, суббота. Львов (Лев). Собор Святого Юра.

Согласно завещанию Ахмеда, его тело было перевезено во Львов и захоронено в крипте собора Святого Юра — рядом с могилой его отца, Романа I. Два великих царя, основатель и завоеватель, упокоились в одном месте, под одними сводами.

Церемонию вёл митрополит Киевский. Присутствовали все: Айше, постаревшая и осунувшаяся, но державшаяся прямо; Екатерина, залитая слезами; Роман, примчавшийся из лагеря, с каменным лицом, но с дрожащими губами; Мария, прибывшая из Крыма; Дмитрий, брат Ахмеда; и множество бояр, воевод, послов.

— Ахмед Первый, наречённый Завоевателем, — произнёс митрополит над гробом, — отошёл к Господу. Он был сыном великого отца и отцом будущего царя. При нём Киевское Царство стало величайшей державой. Да упокоит Господь его душу.

Гроб опустили в крипту. Екатерина бросила первую горсть земли и едва не упала без чувств. Айше поддержала её.

— Держись, дочка, — прошептала она. — У нас есть Роман. У нас есть империя. Мы должны быть сильны.

— Я не могу, — прошептала Екатерина. — Я не могу без него.

— Можешь, — твёрдо сказала Айше. — И будешь. Ради сына.

---

Часть девятая: Новое регентство

24 января 1673 года, понедельник. Киев. Софийский собор.

Через два дня после похорон, двадцать четвёртого января, состоялась коронация Романа II как полноправного царя. Ему было четырнадцать лет и почти девять месяцев. Он стоял перед алтарём, высокий, стройный, с сухими глазами — он уже умел держать себя в руках.

— Венчается раб Божий Роман Ахмедович на Царство Киевское и всея державы! — возгласил митрополит.

— Аксиос! — отозвался хор.

После коронации Айше объявила:

— До совершеннолетия Царя, то есть до его восемнадцати лет, я, Царица Айше, вдова Романа Первого, буду старшим регентом. Царица Екатерина, вдова Ахмеда Первого, будет младшим регентом. Мы будем править вместе, как и прежде, храня державу для Романа Второго.

Екатерина, стоявшая рядом, кивнула. За эти дни она сильно изменилась. Горе не сломало её — оно закалило. Из мягкой, доброй женщины, полагавшейся на мужа, она превратилась в стальную правительницу. Она знала: теперь всё зависит от неё. И она не подведёт.

---

Часть десятая: Правление Екатерины

1673–1677 годы. Киев.

Годы регентства Екатерины и Айше стали временем мира и процветания. Екатерина оказалась прирождённой правительницей. Она не обладала военным гением Ахмеда или политической хитростью Айше, но у неё было то, чего не было ни у кого из них: она умела слушать и сострадать. Она знала, чего хотят простые люди, потому что сама была из них.

Она продолжала строить стену вокруг Киева — к 1677 году она была завершена на три четверти. Она расширяла приюты и больницы. Она открывала школы. Она снизила налоги для крестьян и обуздала произвол бояр.

Айше, глядя на невестку, восхищалась. «Даже Кёсем-султан не могла с ней сравниться, — говорила она приближённым. — Кёсем была жестокой и расчётливой. Екатерина же правит сердцем. И народ её любит».

Екатерина действительно стала самой могущественной царицей, какую только видел мир. Но её могущество было не в страхе, а в любви. Она не казнила врагов, а прощала. Она не требовала даров, а раздавала их. Она не мстила обидчикам, а забывала обиды.

— Ты слишком добра, — говорила ей иногда Айше. — Доброта в политике опасна.

— Доброта опасна, когда она слабость, — отвечала Екатерина. — А когда она сила — она непобедима.

И она была права. За четыре года её регентства империя не знала ни одного крупного восстания. Народ благословлял Царицу Милосердную и молился о её долголетии.

---

Часть одиннадцатая: Роман взрослеет

21 июня 1677 года, среда. Военный лагерь под Львовом.

Роман провёл в лагере почти четыре с половиной года. Из угловатого подростка он превратился в высокого, широкоплечего юношу с твёрдым взглядом и сильными руками. Он научился владеть саблей не хуже отца, стрелять из мушкета, командовать ротой. Он спал на голой земле, ел солдатскую кашу, ходил в караулы. Он узнал, что такое товарищество и что такое смерть — за эти годы он потерял двух друзей, убитых в учебных схватках.

В день своего восемнадцатилетия, шестого мая 1676 года, он должен был покинуть лагерь. Но он попросил остаться ещё на год — хотел довести до конца обучение артиллерийскому делу. Екатерина согласилась, хотя сердце её рвалось увидеть сына.

Двадцать первого июня 1677 года Роман наконец вернулся в Киев. Мать встречала его у Золотых ворот. Увидев сына — возмужавшего, загорелого, с первыми усами над губой, — она заплакала.

— Ты вырос, — прошептала она, обнимая его.

— Я вернулся, мама, — сказал Роман. — Теперь я готов.

Готов к чему — он не уточнил. Но все понимали: готов править.

Глава XII

Часть первая: Тревожная весть

27 мая 1678 года, четверг. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Весна стояла над Киевом ясная и тихая. Сады оделись в белое цветение, и воздух был сладок от запаха сирени и молодой листвы. Днепр катил свои воды величаво, отражая золотые купола церквей и белые стены нового дворца. Мирная жизнь, казалось, прочно обосновалась в столице Великого Киевского Царства.

Но в тронном зале в это утро царила напряжённая тишина. Роман II, двадцатилетний Царь, сидел на престоле. Он был высок, широкоплеч, с открытым лицом и голубыми глазами матери, но с упрямым подбородком и твёрдым взглядом отца и деда. Четыре года минуло с тех пор, как он вышел из военного лагеря, и три года, как он правил единолично, без регентов. Молодой государь уже успел показать себя: он завершил строительство Великой Киевской стены, усилил флот, заключил выгодные торговые договоры с Персией и Венецией. Но сейчас перед ним стоял вызов, какого империя не знала со времён Западного похода его отца.

У подножия трона, тяжело дыша, стоял гонец — офицер балтийского флота, весь в пыли и поту, только что сошедший с коня после бешеной скачки от самого Ревеля.

— Государь, — выдохнул он, — беда. Английский флот вошёл в Балтийское море. Двадцать линейных кораблей, сорок транспортов. Они высадили армию на побережье Ливонии. По нашим оценкам, до сорока тысяч штыков. Идут на восток.

В зале поднялся шум. Бояре и воеводы зароптали, переглядываясь. Англия! Далёкая, богатая, могущественная морская держава, которая до сих пор не вмешивалась в континентальные войны Восточной Европы. И вот теперь она прислала войско.

Роман поднял руку, и шум стих.

— Докладывай подробно, — приказал он. — Кто командует? Каковы их намерения?

— По нашим сведениям, командует адмирал и генерал Роберт Блейк-младший, сын знаменитого адмирала Кромвеля, — ответил гонец. — Их разведчики распространяют слухи, что они идут «освобождать Европу от киевской тирании». Говорят, будто наш Царь — узурпатор, а истинные наследники престолов сидят в Лондоне. Но это ложь, государь. Их цель — Киев. Они уверены, что если падёт столица, империя рухнет, и тогда все наши земли — Польша, Богемия, Австрия, Швеция — восстанут и присоединятся к ним.

Роман медленно встал. Его глаза потемнели.

— Значит, они идут на Киев, — произнёс он. — Что ж. Пусть идут. Мы их встретим.

Слева от трона сидела Айше, которой было уже шестьдесят четыре. Высохшая, но всё ещё прямая, с пронзительным взглядом чёрных глаз. Справа — Екатерина, сорокалетняя, но всё ещё красивая, в тёмном платье с серебряным шитьём. Обе женщины смотрели на молодого Царя с тревогой и гордостью.

— Сын, — негромко сказала Екатерина, — это серьёзно. Англия — великая держава. Их флот — лучший в мире. Их армия закалена в войнах с Голландией и Испанией. Нельзя недооценивать врага.

— Я не недооцениваю, мама, — ответил Роман. — Но и бояться не буду. Мой дед начинал с кучки казаков и разбил Польшу. Мой отец с шестьюдесятью тысячами сокрушил Священную Римскую империю. У меня — империя от Балтики до Адриатики, от Рейна до Донца. Если англичане думают, что мы — лёгкая добыча, они горько ошибутся.

Он повернулся к воеводам:

— Объявляю всеобщую мобилизацию. Все земли империи должны прислать войска. Готовить Киев к обороне. Стену, которую мы строили пятнадцать лет, — пора испытать. И пошлите гонцов в Стамбул. Пусть Турхан-султан пришлёт янычар. Мы спасали их от Габсбургов — теперь их черёд помочь нам.

---

Часть вторая: Английский лев идёт на восток

19 июня 1678 года, вторник. Ливония. Берег Балтийского моря.

Английская армия высаживалась на песчаные пляжи Ливонии под прикрытием корабельных пушек. Это было внушительное зрелище: десятки шлюпок, полных солдат в красных мундирах, плыли к берегу; на берегу уже строились первые батальоны, разворачивались знамёна с крестом святого Георгия; офицеры в треуголках выкрикивали команды; кавалерийские лошади, испуганно ржущие, спускались на берег по сходням.

Генерал Роберт Блейк-младший, высокий сухощавый человек лет пятидесяти, с холодными серыми глазами и вечно сжатыми в нитку губами, стоял на холме и смотрел на восток. За его спиной курились трубы военных кораблей, а впереди расстилалась чужая земля.

К нему подошёл полковник Джон Черчилль, молодой, но уже известный своей отвагой офицер, будущий герцог Мальборо, если верить хроникам.

— Сэр, разведка доносит: киевский Царь объявил мобилизацию. Их войска стягиваются к Киеву. Но пока у них не более двадцати тысяч под рукой.

— Двадцать тысяч, — усмехнулся Блейк. — Против наших сорока. Это будет прогулка.

— Не забывайте, сэр, — осторожно заметил Черчилль, — они разбили Габсбургов, у которых было вдвое больше. Их солдаты — ветераны, закалённые в литовских и шведских кампаниях.

— Габсбурги были разобщены, — отрезал Блейк. — У Киева нет флота, достойного нашего. Их экономика не выдержит долгой войны. А главное — их Царь молод и неопытен. Он мальчишка, которому едва исполнилось двадцать. Он испугается. Он запросит мира. А если нет — мы возьмём Киев штурмом и посадим на престол своего человека.

— А кто этот человек? — спросил Черчилль.

— Увидите, — уклончиво ответил Блейк. — У нас есть претендент на киевский трон. Дальний родственник Рюриковичей, живущий в Лондоне. Я представлю его в нужный момент. Пока же — вперёд. До Киева семьсот миль. Мы должны быть там к осени.

Английская армия двинулась на восток. На своём пути она грабила и жгла, не щадя ни селений, ни городов. Ливонские и литовские гарнизоны, малочисленные и unprepared, не могли остановить сорокатысячную армаду. Они отступали, оставляя за собой пепелища.

---

Часть третья: Оборона Киева

15 августа 1678 года, пятница. Киев. Великая стена.

К концу лета английская армия подошла к Киеву. Жители окрестных сёл укрылись за стенами, которые строили пятнадцать лет и которые теперь должны были пройти испытание. Стена из красного кирпича и белого камня, высотой двенадцать саженей, с двадцатью двумя башнями и глубоким рвом перед ней, выглядела неприступной. На башнях развевались лазоревые флаги с золотым львом и новые стяги с буквами «ВКЦ» — Великое Киевское Царство. Этот символ Роман II утвердил сразу после начала войны, чтобы подчеркнуть единство империи.

Роман стоял на Золотых воротах, глядя на море вражеских палаток, раскинувшееся до горизонта. Рядом с ним были старый атаман Сирко (ему было за восемьдесят, но он всё ещё держался в седле), генерал Богун-младший, адмирал Стенбок, прибывший с Балтики с остатками флота, и Али-ага, старый гвардеец, когда-то служивший ещё Айше.

— Сколько их, по вашим оценкам? — спросил Роман.

— Тридцать пять тысяч, государь, — ответил Богун. — Они потеряли около пяти на марше от болезней и наших вылазок. Но всё равно это больше, чем у нас. В городе сейчас восемнадцать тысяч гарнизона. Плюс ополчение из горожан — ещё десять, но они плохо обучены.

— Значит, двадцать восемь против тридцати пяти, — задумчиво произнёс Роман. — Соотношение не безнадёжное. Но нам нужно продержаться до подхода подкреплений. Из Крыма идёт Мария с татарами — десять тысяч сабель. Из Польши — корпус воеводы Конецпольского-младшего, ещё восемь. Из Вены — австрийские батальоны, семь тысяч. Если мы продержимся месяц, у нас будет пятидесятитысячная армия, и тогда мы ударим.

— Они могут пойти на штурм раньше, — заметил Сирко.

— Пусть идут, — Роман положил руку на эфес сабли. — Эту стену строил мой дед, мой отец и я сам. Посмотрим, сможет ли английский лев перепрыгнуть через неё.

---

Часть четвёртая: Штурм Киева

22 августа 1678 года, понедельник. Киев.

Англичане начали штурм на рассвете. Сначала заработали их пушки — тяжёлые осадные орудия, снятые с кораблей. Ядра обрушились на стены, выбивая каменную крошку и поднимая тучи пыли. Киевская артиллерия отвечала со стен, но английские позиции были хорошо укрыты за земляными валами.

После двухчасовой канонады в атаку пошла пехота. Красные мундиры волнами катились к стенам, неся штурмовые лестницы. Их встретил шквальный огонь из мушкетов и пищалей, полилась кипящая смола, полетели камни. Первая волна захлебнулась в крови, но вторая и третья продолжали лезть.

К полудню англичанам удалось прорваться на одном участке — у Водяных ворот, где стена была чуть ниже. Они ворвались в город, и начался уличный бой.

Роман лично повёл в контратаку резервный полк гвардии. На узких улочках Подола закипела рукопашная схватка. Звенели сабли, грохотали пистолеты, кричали раненые. Горели дома, подожжённые ядрами. Жители, вооружившись чем попало — топорами, вилами, просто дубинами — вышли на улицы помогать солдатам.

— За Киев! За Царя! — кричал Роман, рубя направо и налево.

Его сабля, та самая, что когда-то принадлежала Роману I, мелькала в воздухе, оставляя кровавые полосы. Рядом с ним дрались Сирко, Али-ага и молодые офицеры.

Казалось, что город обречён. Англичане прорывались всё дальше, к Софийскому собору. Но в этот миг раздались звуки труб, и с юга, от Печерских ворот, в город ворвались янычары.

Восемь тысяч отборной османской пехоты, присланные Турхан-султан по личной просьбе Айше, шли стройными рядами, сверкая штыками и ятаганами. Они ударили во фланг англичанам, и бой переломился.

— Янычары! — закричал кто-то. — С нами Бог и султан!

Англичане, зажатые с двух сторон, дрогнули. Блейк, командовавший штурмом из тыла, понял, что город не взять. Он приказал отступать.

К вечеру англичане ушли из Киева, оставив на улицах и под стенами до семи тысяч убитых. Но и потери защитников были ужасны — около пяти тысяч воинов и множество мирных жителей. Город горел. Дым поднимался к небу, и запах гари стоял над Днепром.

Роман, раненый в плечо, сидел на ступенях Софийского собора, перевязанный окровавленным бинтом. К нему подошла Екатерина, сама участвовавшая в помощи раненым. Она обняла сына и заплакала.

— Ты жив, — прошептала она. — Слава Богу.

— Я жив, мама, — ответил Роман. — Но война только начинается.

---

Часть пятая: Осада городов

1 сентября 1678 года — 1 марта 1683 года. Украина, Подолия, Волынь.

Англичане не ушли далеко. Отступив от Киева, Блейк перегруппировал свою армию и начал планомерный захват украинских городов. Он понял, что Киев ему не взять с наскока, и решил обескровить империю, уничтожая её экономику.

В течение следующих четырёх с половиной лет английская армия, пополненная новыми контингентами из Англии и наёмниками из германских княжеств, осаждала и захватывала города. Один за другим пали: Житомир, Винница, Черкассы, Переяслав, Луцк, Кременец, Белая Церковь, Корсунь, Чигирин... Всего — двадцать три города.

Англичане не просто захватывали их — они уничтожали. Города сжигались дотла, жители вырезались или угонялись в плен, церкви осквернялись, поля вытаптывались. Это была война на истребление.

Роман не сидел сложа руки. Он собирал армию. Мобилизация, объявленная ещё в начале войны, принесла свои плоды. Со всех концов империи — из Богемии, Австрии, Молдавии, Валахии, Крыма, Литвы, Швеции — шли войска. К весне 1683 года под рукой у Царя была самая большая армия, которую когда-либо видела Восточная Европа: сто семьдесят четыре тысячи человек.

Это было колоссальное войско. Киевская пехота — тридцать тысяч. Польская конница — двадцать пять тысяч сабель. Крымские татары — пятнадцать тысяч всадников. Литовские полки — двенадцать тысяч. Молдавские и валашские дружины — десять тысяч. Чешские и австрийские батальоны — двадцать тысяч. Шведские и ливонские полки — пятнадцать тысяч. Янычарский корпус — десять тысяч. И, наконец, артиллерийский парк — двести пушек, собранных со всей империи.

Военный совет собрался в шатре Романа под Львовом.

— Господа воеводы, — сказал Роман, склонившись над картой. — Враг стоит лагерем на Днестре. У Блейка сейчас около пятидесяти тысяч — он получил подкрепления из Англии. Он знает, что мы идём. Он выбрал место для битвы. Что ж, мы примем бой там, где он хочет. Но победим так, как хотим мы.

— Каков твой план, государь? — спросил Богун.

— Разделить армию на пять корпусов, — Роман ткнул пальцем в карту. — Первый, под командованием Сирко, обойдёт англичан с юга и перережет им путь к отступлению за Днестр. Второй, под командованием Стенбока, ударит с севера, отрезав от лесов. Третий и четвёртый — главные силы — навяжут фронтальное сражение. Пятый, резервный, будет ждать моего сигнала. Когда англичане измотаются, мы ударим всеми силами. Вопросы?

— Это грандиозный план, государь, — заметил старый Сирко. — Но ты рискуешь. Если Блейк разобьёт наши главные силы до подхода фланговых корпусов...

— Не разобьёт, — спокойно ответил Роман. — Потому что я буду командовать лично. И я не отступлю.

---

Часть шестая: Битва на Днестре

15–18 мая 1683 года. Днестр. Поле между Хотином и Каменцем.

Решающая битва украинско-английской войны началась на рассвете пятнадцатого мая. Поле, выбранное Блейком, было ровным, как стол, — идеальное место для линейной тактики, в которой англичане были сильны. Но Роман не собирался играть по их правилам.

День первый. 15 мая 1683 года, понедельник.

Утром заговорили пушки. Двести киевских орудий против ста двадцати английских начали артиллерийскую дуэль. Небо заволокло дымом, земля дрожала от разрывов. Под прикрытием канонады киевская пехота двинулась вперёд.

Англичане встретили её залпами из мушкетов. Их знаменитая «красная линия» стояла неколебимо, ощетинившись штыками. Первые атаки киевлян захлебнулись. Но Роман не бросал в бой главные силы — он лишь прощупывал оборону врага, изматывая его постоянными атаками.

К вечеру первого дня ни одна из сторон не добилась решающего перевеса. Потери с обеих сторон были тяжёлыми — до десяти тысяч убитых и раненых у англичан, двенадцать — у киевлян. Но у Романа было больше людей, и он мог позволить себе такие потери. Блейк — нет.

Ночью в шатре Романа собрались военачальники.

— Завтра мы продолжим, — сказал Царь. — Сирко, твой корпус на месте?

— Так точно, государь. Мы обошли их с юга и заняли переправы. Англичане отрезаны от Днестра.

— Отлично. Стенбок?

— Мой корпус на севере, — доложил адмирал, ставший на время битвы сухопутным генералом. — Дороги перекрыты. Подкреплений у Блейка не будет.

— Тогда наша задача — просто давить. День за днём. Пока они не сломаются.

День второй. 16 мая 1683 года, вторник.

Второй день битвы начался с атаки татарской конницы. Пятнадцать тысяч всадников лавиной обрушились на левый фланг англичан, где стояли наёмные германские полки. Татары не вступали в ближний бой — они осыпали врага стрелами, заходили в тыл, сеяли панику. Германцы дрогнули и начали отступать. Блейк бросил на помощь резервы, но это ослабило его центр.

В полдень Роман двинул вперёд главные силы. Пехота, построенная в три линии, пошла в атаку. Завязался ожесточённый рукопашный бой. Киевляне и англичане сошлись вплотную, и началась резня. Кололи штыками, рубили саблями, били прикладами. Земля пропиталась кровью.

Роман находился в гуще боя. Он скакал на белом коне, и его лазоревый плащ развевался над полем. Рядом с ним был молодой адъютант Григорий Острянин-младший, сын начальника канцелярии. Пуля пробила адъютанту плечо, но он остался в строю.

К вечеру англичане были оттеснены на несколько вёрст. Их потери росли. Блейк, мрачный и осунувшийся, собрал военный совет.

— Нас обходят, — сказал он. — Ещё день — и мы окажемся в полном окружении. Нужно прорываться на запад.

— Но Днестр перекрыт, — возразил Черчилль. — Татары сожгли мосты.

— Значит, будем строить понтоны. Или умрём здесь. Третьего не дано.

День третий. 17 мая 1683 года, среда.

Третий день стал решающим. С утра англичане попытались прорваться к Днестру, но были встречены огнём артиллерии Сирко и контратакой польской кавалерии. Одновременно Роман двинул в бой свой резерв — десять тысяч свежих солдат, которые не участвовали в предыдущих боях.

Удар пришёлся в центр английской армии, туда, где стояли остатки «красной линии». Англичане держались отчаянно. Они знали, что отступать некуда. Блейк лично вёл в контратаку последний резерв — гвардейский полк. Но силы были слишком неравны.

К полудню киевская армия прорвала центр. Английские полки начали рассыпаться. Солдаты бросали оружие и бежали. Офицеры пытались остановить их, но было поздно.

Роман, увидев это, приказал трубить общую атаку. Все пять корпусов двинулись вперёд, сжимая англичан в кольцо. Началась бойня. Спасались только те, кто успевал переплыть Днестр или сдаться в плен.

Блейк, раненый в грудь, был взят в плен киевскими гусарами. Черчилль с остатками кавалерии попытался прорваться, но был остановлен Сирко и сдался лично старому атаману.

К закату третьего дня битва на Днестре завершилась. Английская армия перестала существовать. На поле боя осталось около двадцати тысяч убитых англичан и их союзников. Ещё пятнадцать тысяч попали в плен. Киевские потери были тоже огромны — до восемнадцати тысяч убитыми и ранеными.

Но победа была полной.

---

Часть седьмая: После битвы

18 мая 1683 года, четверг. Лагерь на Днестре.

Утром следующего дня Роман принимал капитуляцию английской армии. Пленные офицеры, в том числе Блейк и Черчилль, стояли перед ним с непокрытыми головами. Блейк был бледен, его рана кровоточила сквозь повязку, но он держался с достоинством.

— Генерал Блейк, — заговорил Роман. — Вы вторглись в мою землю без объявления войны. Вы сжигали города и убивали мирных жителей. По законам войны я могу казнить вас на месте.

— Делайте что хотите, — хрипло ответил Блейк. — Я солдат и выполнял приказы своего короля.

— Я знаю, — кивнул Роман. — Поэтому я не казню вас. Вы будете содержаться в плену в достойных условиях до тех пор, пока ваш король не заплатит выкуп. Но запомните: если Англия ещё раз нападёт на мою землю, я приду в Лондон. И тогда уже пощады не будет никому.

Он повернулся к своему войску, стоявшему на поле, усеянном телами и обломками оружия, и громко произнёс:

— Воины Киевского Царства! Сегодня, восемнадцатого мая одна тысяча шестьсот восемьдесят третьего года от Рождества Христова, украинско-английская война окончена. Мы победили! Слава павшим героям! Слава Киевскому Царству!

— Слава! Слава! Слава! — загремело над Днестром.

---

Часть восьмая: Восстановление

20 мая 1683 года — 5 июня 1683 года. Украина.

Война длилась без малого пять лет — с девятнадцатого июня одна тысяча шестьсот семьдесят восьмого года по восемнадцатое мая одна тысяча шестьсот восемьдесят третьего. Двадцать три города лежали в руинах. Десятки тысяч людей были убиты или угнаны в плен. Экономика южных провинций была подорвана. Но империя выстояла.

Роман немедленно направил средства из казны на восстановление разрушенного. Из Киева, Кракова, Праги, Вены шли обозы с продовольствием, строительными материалами, инструментами. Пленных англичан использовали на восстановительных работах. Мастера со всей империи съезжались на Украину, чтобы заново отстроить сожжённые города.

Пятого июня Роман вернулся в Киев. Его встречали как триумфатора. Улицы были усыпаны цветами, колокола звонили, народ кричал «Слава!». Екатерина и Айше ждали его на ступенях дворца. Мать обняла сына и прошептала:

— Ты стал великим Царём. Твой отец и дед гордились бы тобой.

— Я только выполнил свой долг, мама, — ответил Роман.

Вечером, стоя на балконе дворца и глядя на восстановленный после первого штурма Киев, он думал о будущем. Империя победила в самой страшной войне за всю свою историю. Теперь нужно было строить. Строить города, дороги, школы. Растить наследника. И готовиться к новым вызовам, потому что мир не терпит покоя.

— Отец, дед, — прошептал он. — Я сохраню то, что вы создали. Обещаю.

Глава XIII

Часть первая: Пленный король

8 ноября 1684 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Осень 1684 года пришла в Киев с холодными ветрами и затяжными дождями. Днепр почернел, небо нависло низко, и даже золотые купола Софии, казалось, потускнели под серой пеленой. Но в тронном зале нового дворца горели сотни свечей, и их свет отражался в мраморных полах и золочёных орнаментах.

Роман II сидел на престоле. Ему было двадцать шесть, и за год, минувший после победы над Англией, он заметно изменился. Лицо его стало жёстче, взгляд — тяжелее. Война, прокатившаяся по Украине огнём и мечом, оставила свой отпечаток. Он уже не был тем пылким юношей, что когда-то рвался из военного лагеря в бой. Теперь это был зрелый государь, познавший цену победы и горечь потерь.

У подножия трона, окружённый стражей, стоял пленник. Высокий, худощавый человек лет тридцати, с длинными спутанными волосами и растрёпанной бородой. Одет он был в изорванный камзол, когда-то дорогой, но теперь покрытый пятнами соли и грязи. Это был Карл XI, бывший король Швеции, низложенный ещё отцом Романа, Ахмедом Завоевателем.

— Подведите его ближе, — приказал Роман.

Стражники подтолкнули пленника вперёд. Карл поднял голову и посмотрел на Царя с вызовом. Глаза его, светло-голубые, почти бесцветные, горели ненавистью.

— Карл Одиннадцатый, — медленно произнёс Роман. — Ты был королём. Мой отец оставил тебе жизнь, когда взял Стокгольм. Тебе позволили жить в твоём родовом замке, охотиться, читать книги. Взамен требовалось лишь одно: не покидать пределов имения и не плести заговоров. Ты нарушил оба условия. Ты пытался бежать. Ты собрал сторонников и пытался поднять мятеж. Тебя схватили на корабле у берегов Ливонии. Что ты можешь сказать в своё оправдание?

Карл скривил губы.

— Я — король, — сказал он с сильным шведским акцентом. — Король не может быть пленником. Мой долг — освободить мою страну. Твой отец был узурпатором. Ты — сын узурпатора. Я не признаю твоей власти.

В зале пробежал ропот. Бояре возмущённо зашептались. Сидевшая слева от трона Екатерина нахмурилась. Айше, которой было уже семьдесят, сидела справа и смотрела на пленника с ледяным спокойствием.

Роман поднял руку, и шум стих.

— Ты называешь моего отца узурпатором, — сказал он. — Но твой собственный предок, Густав Ваза, пришёл к власти через мятеж. Мои предки сидели на киевском престоле за пятьсот лет до того, как твои вообще появились в истории. Оставим споры о легитимности. Ты — государственный преступник. Ты пытался поднять восстание против законной власти. По закону ты заслуживаешь смерти.

Карл побледнел, но не опустил глаз.

— Но я не казню тебя, — продолжил Роман. — Казнь сделает из тебя мученика. Я не хочу, чтобы твоё имя стало знаменем для мятежников. Ты будешь жить. Но жить так, как живут преступники.

Он сделал знак, и глашатай зачитал приговор:

— «Именем Царя Романа Второго. Бывший король Карл Одиннадцатый приговаривается к пожизненному заключению в темнице под Киевским дворцом. Ему предоставляется питание два раза в день — утром и вечером, скромное, но достаточное для жизни. Ему запрещается переписка, свидания и какие-либо контакты с внешним миром. Отныне он лишается своего королевского имени и нарекается Карлом Лимёном, что означает 'раб'. Ибо тот, кто предал милость государя, не достоин звания благородного мужа».

Карл дёрнулся, будто его ударили.

— Лимён... — прошептал он по-шведски. — Rab... träl...

— Уведите, — приказал Роман.

Стражники вывели бывшего короля. Толпа бояр расступилась, провожая его взглядами, полными кто презрения, кто страха, кто тайного сочувствия.

Когда двери закрылись, Роман повернулся к матери и бабушке.

— Так будет с каждым, кто посягнёт на нашу власть, — сказал он негромко. — Будь то король или простолюдин.

Екатерина кивнула, но в глазах её стояла тревога. Она видела, как сын становится всё суровее. Война изменила его. Но она понимала: жестокость иногда неизбежна. Империя, раскинувшаяся на полмира, не могла держаться на одной доброте.

---

Часть вторая: Просьба Айше

12 ноября 1684 года, пятница. Киев. Новый дворец. Покои Айше.

Через четыре дня после суда над Карлом Айше пригласила внука в свои покои. Ей было семьдесят лет. Она сильно сдала за последние годы: ходила с палкой, зрение ослабло, но ум оставался ясным. Она сидела в кресле у окна, закутанная в шаль, и смотрела на Днепр.

Роман вошёл и поклонился. Он чтил бабушку больше всех на свете — больше матери, больше покойного отца. Айше была живой легендой, связью с эпохой основателей.

— Садись, внук, — сказала она. — Я хочу поговорить с тобой.

Он сел напротив и стал ждать. Он знал: если бабушка позвала его в свои покои, а не в тронный зал, разговор будет личным.

— Мне семьдесят лет, — начала Айше. — Я пережила твоего деда, твоего отца, многих друзей и врагов. Я была царицей, регентшей, снова царицей, снова регентшей. Я устала, Роман. Не от власти — от Киева.

— От Киева? — удивился он.

— Я прожила в этом городе почти шестьдесят лет, — сказала Айше. — С тех пор как меня привезли сюда семнадцатилетней девчонкой, выданной замуж за чужого мне человека. Киев стал моим домом, но он никогда не был моим сердцем. Моё сердце — во Львове.

— Во Львове? — Роман нахмурился. — Но почему?

— Там похоронен твой дед, — тихо ответила Айше. — Роман Первый. Мой муж. Человек, которого я никогда не любила, но которого научилась уважать. Там похоронен твой отец, Ахмед. Мой сын. Моя кровь. Я хочу быть ближе к ним. Я хочу дожить свои дни там. Я прошу тебя, внук: позволь мне уехать во Львов.

Роман долго молчал, глядя на старые руки бабушки, сложенные на коленях.

— Ты просишь позволения, но ты — старшая в роду, — сказал он наконец. — Я не могу тебе запретить. Но что ты будешь делать во Львове? Сидеть во дворце и глядеть в окно? Ты не из тех, кто способен на покой.

Айше слабо улыбнулась.

— Ты прав. Я не способна на покой. Поэтому я прошу не только позволения уехать. Я прошу дать мне править.

— Править? — Роман прищурился. — Чем?

— Польшей, — сказала Айше. — Ты — Царь всея державы. Но Польша — огромная земля, и ей нужен правитель, который будет на месте. Я знаю поляков. Я прожила с ними бок о бок почти всю жизнь. Я говорю на их языке. Я понимаю их. Дай мне Польшу, Роман.

— Ты хочешь стать Царицей Польской?

— Да, — твёрдо ответила Айше. — Не регентшей. Не наместницей. Царицей. Создай Польское Царство — такое же, как Крымское. Вассальное Киеву, но со своим престолом. Я займу его. А после меня пусть правит тот, кого я назначу.

Роман встал и прошёлся по комнате. Мысль была неожиданной, но не лишённой смысла. Польша, завоёванная ещё Романом I, всегда была самой беспокойной провинцией. Магнаты бунтовали, шляхта роптала, католическая церковь плела интриги. Посадить на польский престол члена царской семьи — это могло бы успокоить поляков и дать им иллюзию самостоятельности. А бабушка, с её опытом и железной волей, справилась бы лучше всех.

— Хорошо, — сказал он. — Но не просто Польша. Ты будешь править всей Польшей, какая входит в нашу империю. Корона Польская будет восстановлена как вассальное царство. Ты станешь Царицей Айше I Польской. Но престол наследуется не по твоему выбору, а по закону.

— А я и не собираюсь нарушать закон, — спокойно ответила Айше. — После меня на польский престол взойдёт Василиса, дочь Дмитрия.

— Дочь дяди Дмитрия? — Роман удивился. — Почему она?

— Потому что она — моя внучка, — сказала Айше. — Дмитрий — мой младший сын. Василиса — его старшая дочь. Ей сейчас семнадцать, она умна и воспитана мной. Она продолжит моё дело. А Дмитрий... он никогда не хотел править. Он воин, как его отец.

Роман задумался. Дмитрий Романович, младший брат Ахмеда, был человеком простым и честным. Он не рвался к власти, не плёл интриг. Он служил в армии, командовал корпусом в английской войне и никогда не претендовал на престол. Его дочь Василиса действительно могла стать хорошей правительницей — под присмотром Айше.

— Я согласен, — сказал он. — Создадим Польское Царство. Ты — Царица. Василиса — наследница. Дмитрий пусть остаётся в Киеве, при мне. Он нужен мне как военачальник.

Айше кивнула. Её глаза, всё ещё острые, блеснули удовлетворением.

— Спасибо, внук. Ты не пожалеешь.

---

Часть третья: Создание Польского Царства

15 декабря 1684 года, среда. Краков. Вавельский замок.

Весть о создании Польского Царства была объявлена в Кракове, древней столице польских королей. Роман лично приехал туда с бабушкой, чтобы провести церемонию. Вавельский замок, некогда захваченный Романом I, а потом перестроенный Ахмедом, сиял огнями.

В тронном зале, где когда-то сидели Ягеллоны, а потом Роман I объявил о конце Польши, теперь снова стоял трон — на этот раз для Царицы Польской. Айше, облачённая в пурпурную мантию, подбитую горностаем, медленно взошла на возвышение. Роман лично возложил на её голову корону — старинную польскую корону, найденную в сокровищнице Вавеля.

— Я, Роман Второй, Царь Киевский и всея державы, сим провозглашаю мою бабушку, Айше Первую, Царицей Польской! — прогремел его голос. — Отныне и навеки она будет править Польшей как вассальным царством. После неё престол наследует Василиса Дмитриевна, внучка Айше и внучка Романа Первого. Да славится род Рюриковичей!

— Слава! Слава! — закричали польские магнаты, собравшиеся в зале.

Айше встала и заговорила. Голос её, старческий, но всё ещё властный, разнёсся под сводами:

— Я, Айше, дочь Кёсем-султан, вдова Романа Первого, мать Ахмеда Завоевателя, бабушка Романа Второго, принимаю эту корону. Я буду править Польшей справедливо и твёрдо. Поляки, я знаю вас. Я прожила среди вас всю жизнь. Я говорю на вашем языке и чту вашу веру. Под моей рукой Польша будет процветать, оставаясь частью Великого Киевского Царства. Да поможет мне Бог.

По залу прокатился одобрительный гул. Польская шляхта была довольна: у них снова был свой монарх, и этот монарх был не чужеземным назначенцем, а членом царской семьи, к тому же вдовой самого Романа I.

После коронации в краковском соборе Святого Станислава отслужили торжественный молебен. Айше сидела на почётном месте, и лицо её было умиротворённым. Она достигла того, чего хотела: у неё был свой престол, своё царство, и она могла править до конца своих дней, не вмешиваясь в дела Киева, но оставаясь частью империи.

Вечером, прощаясь с внуком, она сказала:

— Я уезжаю во Львов, Роман. Там мой дворец, там могилы моего мужа и сына. Я буду править Польшей оттуда. А ты правь Киевом. И помни: сила империи — в единстве семьи. Пока Рюриковичи держатся вместе, их никто не сломит.

— Я запомню, бабушка, — ответил Роман и поцеловал ей руку.

---

Часть четвёртая: Поиск невесты

15 января 1685 года, пятница. Киев. Новый дворец. Кабинет Романа.

Роману шёл двадцать седьмой год. Он был Царём величайшей державы мира, но у него не было наследника. Не было даже жены. Все эти годы, занятый войнами и государственными делами, он откладывал женитьбу. Но теперь, когда империя была в мире, а бабушка уехала во Львов, мать стала настойчиво напоминать ему о долге.

— Ты — последний прямой наследник по мужской линии, — говорила Екатерина. — У тебя нет братьев. Дядя Дмитрий и его дети — это боковая ветвь. Если с тобой что-то случится, династия окажется под угрозой. Ты должен жениться. И как можно скорее.

Роман вздыхал. Он знал, что мать права. Но он не хотел жениться по расчёту, как дед. И не хотел заводить гарем, как отец. Ему нужна была одна женщина — та, которая станет не только женой, но и другом. Однако он понимал, что в его положении искать любовь — непозволительная роскошь.

— Хорошо, мама, — сказал он наконец. — Я женюсь. Но пусть невеста будет славянкой, как ты. И пусть она будет достойна короны.

Екатерина немедленно разослала гонцов по всей империи. Требования к невесте были высоки: славянское происхождение, знатность (или хотя бы дворянство), красота, здоровье, образование, добрый нрав. Но к этому Роман добавил ещё два необычных условия: «Она должна быть не только кроткой, но и сильной духом. И пусть она умеет владеть оружием — я хочу, чтобы моя Царица могла постоять за себя».

Бояре недоумевали: зачем Царице уметь стрелять или фехтовать? Но Роман был непреклонен. Он вырос в военном лагере, и его жена должна была понимать воинскую жизнь.

---

Часть пятая: Мария

20 февраля 1685 года, суббота. Киев. Новый дворец. Малый тронный зал.

Через месяц поисков ко двору привезли несколько десятков девиц со всей империи. Смотрины проходили в малом тронном зале, и Роман лично беседовал с каждой. Большинство не произвели на него впечатления: одни были слишком робки, другие — слишком надменны, третьи — откровенно глупы.

Но одна девушка выделилась сразу. Её звали Мария, она была дочерью смоленского дворянина, погибшего в английской войне. Двадцатилетняя, высокая, стройная, с длинной русой косой и серыми глазами, она держалась с достоинством, но без высокомерия. Когда Роман спросил её, умеет ли она владеть оружием, она спокойно ответила: «Мой отец научил меня стрелять из пистолета и фехтовать на саблях. После его смерти я сама защищала наше имение от мародёров».

— Покажи, — велел Роман.

Во дворе дворца поставили мишень. Мария взяла пистолет, тщательно зарядила его, прицелилась и выстрелила. Пуля пробила центр мишени. Потом она взяла саблю, встала в стойку и показала несколько приёмов — не женских, а настоящих боевых.

Роман смотрел на неё с возрастающим интересом. Она была красива, да. Но красота её была не кукольной, а живой, одухотворённой. Она была скромна, но не робка. Она была воинственна, но не агрессивна. В ней чувствовалась та внутренняя сила, которую он искал.

Но он не любил её. Его сердце молчало. Он понимал, что эта девушка достойна короны, но любви к ней он не испытывал. Однако долг есть долг.

— Я выбираю тебя, Мария, — сказал он. — Ты станешь моей женой и Царицей.

Мария опустилась на колени.

— Я благодарю тебя, государь. Я буду служить тебе и империи до конца моих дней.

Когда она подняла глаза, в них светилось обожание. Она полюбила Романа с первого взгляда — с того момента, как увидела его на троне, высокого, сурового, но справедливого. Он был для неё идеалом правителя и мужчины.

Роман увидел этот взгляд и почувствовал угрызение совести. Он не мог ответить ей тем же. Но он надеялся, что со временем привяжется к ней. А пока — он должен был исполнить свой долг.

---

Часть шестая: Свадьба и коронация

15 марта 1685 года, вторник. Киев. Софийский собор.

Свадьба Романа II и Марии состоялась в середине марта. Киев был украшен лазоревыми флагами и гирляндами из первых весенних цветов. Софийский собор сиял свечами, и аромат ладана смешивался с запахом роз.

Мария шла к алтарю в белом платье, расшитом серебряными нитями. Её вела под руку Екатерина — царица-мать пожелала быть посажёной. Айше, прибывшая из Львова на свадьбу внука, сидела в первом ряду, опираясь на палку.

Роман ждал у алтаря, облачённый в парадный кафтан из синего бархата. Когда Мария приблизилась, он взял её за руку и едва заметно улыбнулся.

Митрополит Киевский совершил обряд венчания. Хор пел, колокола звонили, пушки на стенах дали салют. Народ кричал: «Слава! Слава Царю и Царице!»

— Отныне ты — Царица Мария I, — произнёс Роман, возлагая на её голову корону. — И я даю тебе прозвание: Мудрая. Ибо мудрость — не в учёности, а в умении жить и править.

— Я буду стараться оправдать это имя, — тихо ответила Мария.

Вечером во дворце устроили пир. Айше, сидя рядом с Екатериной, внимательно наблюдала за новой царицей.

— Хорошая девочка, — сказала она наконец. — Красивая, скромная, но со стержнем. Она напоминает мне тебя в молодости.

— Меня? — удивилась Екатерина.

— Да. Ты тоже была скромной, когда пришла во дворец. Но жизнь закалила тебя. Её тоже закалит. Она справится.

— Если Роман её полюбит, — вздохнула Екатерина.

— Полюбит или нет — не важно, — отрезала Айше. — Важно, чтобы она родила наследника. Остальное приложится.

---

Часть седьмая: Железный гарем

7 апреля 1685 года, четверг. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Через несколько недель после свадьбы Роман издал указ, который потряс двор. Он касался гарема. Ахмед Завоеватель установил определённые правила для царских жён и наложниц. Роман пошёл гораздо дальше.

Глашатай зачитывал указ в тронном зале, и бояре слушали, затаив дыхание:

— «Указ Царя Романа Второго о Царском гареме и порядке при дворе.

Первое. Отныне Царь имеет право иметь до трёх законных жён, но только первая из них носит титул Царицы. Вторая и третья являются младшими жёнами (малук) и не имеют права на власть. Никаких исключений.

Второе. Все женщины гарема, включая младших жён, наложниц и фавориток, подчиняются исключительно Царице. Царица имеет право наказывать их, изгонять и даже казнить за провинности с согласия Царя. Слово Царицы в гареме — закон.

Третье. Ни один мужчина, кроме Царя, не имеет права входить на женскую половину дворца. Нарушитель карается смертной казнью без суда. Это правило распространяется на всех, включая ближайших родственников Царя.

Четвёртое. Все женщины гарема обязаны носить закрытую одежду вне своих покоев. Им запрещается смотреть на других мужчин и показываться им на глаза. Исключение — Царица, которая может появляться на публике в открытом платье, если того требуют церемонии.

Пятое. Женщина гарема, родившая Царю ребёнка, немедленно переселяется в отдельное крыло и более не участвует в жизни двора. Её дети воспитываются под надзором Царицы.

Шестое. Любая женщина, заподозренная в неверности Царю, подлежит немедленной казни вместе с предполагаемым соучастником. Уликой может служить даже неподтверждённый донос.

Седьмое. Царица имеет право рожать Царю столько детей, сколько пожелает. На неё не распространяются никакие ограничения.

Восьмое. Все слуги и служанки гарема дают обет молчания. Всё, что происходит на женской половине, остаётся тайной. Разглашение карается удалением языка и изгнанием.

Девятое. Царь оставляет за собой право изменять и дополнять эти правила в любое время по своему усмотрению. Никто не вправе оспаривать его решения».

В зале повисла гробовая тишина. Бояре переглядывались. Эти правила были невероятно суровы — куда суровее, чем у Ахмеда, в сотни раз строже. Они превращали гарем в подобие тюрьмы, где женщины были полностью изолированы от мира, а Царица получала над ними абсолютную власть.

Но никто не смел возразить. Роман II смотрел на думных людей с высоты трона, и взгляд его был холоден.

— Вы слышали указ, — сказал он. — Он вступает в силу немедленно. Кто не согласен — может покинуть двор.

Никто не двинулся с места.

Мария стояла рядом с мужем, и лицо её было спокойно, хотя внутри она испытывала бурю чувств. Она не просила такой власти. Но теперь она у неё была. И она знала, что будет использовать её мудро — как и подобало Царице Мудрой.

Вечером, оставшись вдвоём с мужем, она спросила:

— Почему ты издал такие строгие правила?

— Потому что я видел, что творится при дворах, где нет порядка, — ответил Роман. — Мой отец был великим завоевателем, но в гареме у него царила вольница. Мой дед вообще не имел гарема, но его жена... моя бабушка... была вынуждена терпеть унижения. Я не хочу, чтобы моя семья страдала от интриг. Порядок должен быть железным. Тогда никто не сможет использовать женщин против меня.

— Ты боишься интриг? — тихо спросила Мария.

— Я боюсь хаоса, — ответил Роман. — Империя держится на порядке. Если порядок рухнет здесь, во дворце, он рухнет везде.

Мария кивнула. Она понимала его резоны, хотя в глубине души ей было жаль тех женщин, которые окажутся запертыми в золотой клетке. Но она знала: такова цена величия.

---

Часть восьмая: Айше во Львове

7 апреля 1685 года, четверг. Львов (Лев). Дворец Айше.

В тот самый день, когда Роман оглашал свой железный указ, Айше сидела в своём дворце во Львове и смотрела на закат. Дворец был построен ещё при Ахмеде, специально для неё, но она редко бывала здесь. Теперь он стал её домом.

Рядом с ней сидела Василиса — семнадцатилетняя дочь Дмитрия, высокая, темноволосая девушка с умными карими глазами. Айше лично занималась её воспитанием.

— Бабушка, — спросила Василиса, — почему ты выбрала меня наследницей? Разве не лучше было бы посадить на польский престол кого-то из сыновей дяди Романа?

— У Романа пока нет детей, — ответила Айше. — А когда будут — они унаследуют Киев, а не Польшу. Ты же — моя кровь, и я хочу, чтобы Польша осталась в нашей семье. Кроме того, я вижу в тебе задатки правительницы. Ты умна, решительна и не боишься ответственности.

— Но я так молода...

— Я стала царицей в семнадцать лет, — сказала Айше. — И справилась. Справишься и ты. Когда меня не станет, ты взойдёшь на польский престол. А пока — учись.

Она взяла внучку за руку и долго смотрела на закат, окрасивший небо над Львовом в золотые и пурпурные тона.

— Я прожила долгую жизнь, — тихо сказала Айше. — Я была османской принцессой и киевской царицей. Я была регентшей и правительницей. Я теряла мужа, сына, друзей. Но я сохранила империю. Теперь моё время уходит. Твоё — только начинается. Запомни, Василиса: власть — это не цель. Это бремя. И нести его нужно достойно.

— Я запомню, бабушка, — прошептала Василиса.

Глава XIV

Часть первая: Заговор в тени

23 мая 1686 года, суббота. Киев. Покои Дмитрия Романовича.

Весна в тот год запоздала. Даже в конце мая над Киевом нависали серые тучи, и Днепр, вздувшийся от дождей, катил свои воды мрачно и тяжело. Дмитрий Романович, младший сын Романа I и Айше, брат Ахмеда Завоевателя и дядя нынешнего Царя Романа II, сидел в своих покоях, погружённый в думы. Ему было сорок девять, но выглядел он старше: глубокие морщины избороздили лоб, в тёмной бороде пробивалась обильная седина, а глаза, когда-то весёлые и открытые, теперь смотрели с холодной, расчётливой пристальностью.

Он был воином. Всю жизнь он провёл в походах, сперва под началом отца, потом — брата, потом — племянника. Он рубился под Веной, под Вильной, под Стокгольмом, на Днестре. Он никогда не претендовал на власть. Но в последние годы что-то в нём надломилось. Он видел, как племянник, молодой и, по его мнению, излишне мягкий, правит империей. Роман II отменил многие жёсткие порядки, введённые Ахмедом, ослабил давление на завоёванные провинции, позволил Польше и Крыму слишком много самостоятельности. Империя, созданная кровью и железом, на глазах превращалась в рыхлое содружество. Так считал Дмитрий.

Кроме того, была ещё одна причина. Личная. Его мать, Айше, уехала во Львов и стала Царицей Польской. Его дочь Василиса была назначена наследницей польского престола. Но сам Дмитрий остался в тени. Ни титула, ни короны, ни власти — только звание царевича и должность военачальника. А ведь он был сыном самого Романа I! Единственным живым сыном Основателя! По какому праву сын Ахмеда сидит на троне, а он, Дмитрий, — всего лишь дядя при нём?

Эти мысли зрели годами. И наконец созрели.

В покоях находились трое его ближайших соратников: полковник Радзивилл-младший, дальний родственник литовских магнатов, ненавидевший Романа II за унижение их рода; ротмистр Глеб Кривой, ветеран шведской кампании, лично преданный Дмитрию; и боярин Степан Лыков, бывший начальник дворцовой стражи, смещённый Романом за провинность и затаивший обиду.

— Всё готово, — негромко сказал Лыков. — Гвардейцы на нашей стороне. Я сам подбирал людей. Два десятка надёжных сабель. Остальной гарнизон ничего не заподозрит до утра.

— А стража Царя? — спросил Дмитрий.

— Али-ага стар и глух, — усмехнулся Кривой. — Его люди размякли. Мы выставили у Золотых ворот ложный караул под видом учений. Когда начнётся, они не успеют.

Дмитрий кивнул и обвёл взглядом карту Киева, разложенную на столе.

— Главное — захватить дворец, — сказал он. — Романа, Марию и Екатерину взять живыми. Казнить их будем потом, по суду, чтобы всё выглядело законно. Никакой резни на улицах. Никаких грабежей. Мы не мятежники, мы — восстанавливаем справедливость. Мой отец, Роман Первый, был бы жив, он сам отдал бы трон мне, а не этому мальчишке. Айше... — Он помедлил. — Она далеко, во Львове. С ней разберёмся позже.

— Как поступим с пленниками? — спросил Радзивилл.

— Увидите, — мрачно ответил Дмитрий.

---

Часть вторая: Ночь переворота

Ночь с 23 на 24 мая 1686 года. Киев. Новый дворец.

Ночь опустилась на Киев тёмная, беззвёздная. Ветер гнал по улицам обрывки туч, и караульные на стенах ёжились от сырости. Роман II, ничего не подозревая, отошёл ко сну в своих покоях вместе с Царицей Марией. Екатерина спала в соседнем крыле.

В третьем часу ночи, когда даже собаки умолкли, заговорщики начали действовать.

Отряд из двадцати гвардейцев, ведомых Лыковым, бесшумно проник во дворец через боковые ворота, ключи от которых были заранее добыты. Стража, стоявшая в коридорах, была либо обезоружена, либо перешла на сторону мятежников.

Дмитрий шёл впереди, с обнажённой саблей в руке. Лицо его было каменным. Он знал, что переходит Рубикон. Обратного пути нет.

Первым делом они ворвались в покои Романа. Дверь выбили одним ударом. Роман вскочил с постели, схватился за саблю, стоявшую у изголовья — ту самую, что принадлежала его деду. Но их было слишком много. Его скрутили в одно мгновение. Мария закричала, но ей заткнули рот.

— Дядя? — выдохнул Роман, узнав нападавшего в свете факелов. — Что это значит?

— Это значит, что твоё правление окончено, племянник, — холодно ответил Дмитрий. — Ты слаб. Ты размягчил империю. Ты не достоин трона моего отца.

— Ты сошёл с ума! — крикнул Роман. — Империя при мне победила Англию! Я восстановил разрушенное! Я...

— Ты дал Польше самостоятельность, — перебил Дмитрий. — Ты позволил моей матери править, как ей вздумается. Ты отменил законы моего брата. Ты — не Царь. Ты — тень. Уведите.

Романа и Марию вывели в подземелье. Екатерину схватили в её покоях — она не сопротивлялась, только смотрела на Дмитрия с ледяным презрением.

— Ты был сыном моего мужа, — сказала она. — Ты был братом моего Ахмеда. Я считала тебя верным. Как ты мог?

— Я был верен, — ответил Дмитрий, и в голосе его мелькнула горечь. — Верен всю жизнь. Но награда за верность — быть вечно вторым? Нет, Екатерина. Довольно. Теперь я буду первым.

Он отвернулся, не выдержав её взгляда.

---

Часть третья: Шёлковый шнур

24 мая 1686 года, воскресенье. Подземелье Нового дворца.

Утром в подземелье состоялся скорый суд. Вернее, его подобие. Заговорщики, переодетые в судейские мантии, зачитали заранее заготовленный приговор: Роман, Мария и Екатерина обвинялись в «предательстве интересов империи», «ослаблении власти» и «потворстве врагам». Приговор был один: смерть.

Их не расстреляли и не обезглавили. Дмитрий выбрал способ казни, считавшийся «царским» — удушение шёлковым шнурком. Так казнили султанов в Османской империи. Так когда-то сама Кёсем-султан устраняла соперников. Дмитрий, выросший при дворе, где восточные обычаи переплелись с западными, счёл этот способ подобающим.

Первым казнили Романа. Он стоял прямо, глядя в глаза дяде, и не просил пощады. Только сказал перед смертью:

— Берегись, дядя. Кровь, пролитая сегодня, падёт на твоих детей.

Палач накинул шнурок, стянул. Роман захрипел, выгнулся и упал. Мария закричала и рванулась к мужу, но её держали. Через минуту настала её очередь. Она умерла с именем Романа на губах.

Екатерину казнили последней. Она не плакала. Только перед самой смертью произнесла:

— Я иду к моему Ахмеду. И к моему сыну. А ты, Дмитрий, будешь гореть в аду.

Шнурок стянулся. Тело царицы-матери упало на каменный пол.

Дмитрий, бледный как полотно, вышел из подземелья. Руки его дрожали. Но он взял себя в руки. Дело ещё не было закончено.

---

Часть четвёртая: Убийство Айше

28 мая 1686 года, четверг. Львов (Лев). Дворец Айше.

Айше, Царица Польская, сидела в своём кабинете, когда в дверь постучали. Было поздно, и она уже собиралась ложиться спать. Вошёл слуга — тот самый, что приехал из Киева с «важным донесением». Он поклонился низко, и, когда Айше наклонилась взять письмо, ударил её ножом в сердце.

Она упала, не вскрикнув. На лице её застыло выражение крайнего удивления — не боли, а именно удивления. Она, пережившая столько заговоров, интриг и смертей, не ожидала, что её убьёт собственный сын.

Убийца был схвачен стражей, но не сопротивлялся. Он знал, что обречён.

Перед смертью Айше успела прошептать несколько слов, которые запомнила служанка, прибежавшая на шум:

— Дмитрий... мой сын... Зачем... Всё было напрасно...

И закрыла глаза.

Так ушла из жизни Айше I, бывшая османская принцесса, царица Киевская, регентша и Царица Польская. Ей было семьдесят два года.

---

Часть пятая: Похороны и воцарение

1 июня 1686 года, понедельник. Львов. Собор Святого Юра.

Дмитрий приказал похоронить всех четверых — Романа II, Марию I, Екатерину I и Айше I — в одном месте, в крипте собора Святого Юра, где уже покоились Роман I и Ахмед I. Он хотел, чтобы это выглядело как воссоединение семьи, а не как расправа. Официально было объявлено, что Царь и его мать умерли от внезапной болезни, а Айше скончалась от горя. Но слухи, разумеется, поползли мгновенно. Шептались, что Дмитрий убил племянника. Шептались, что это переворот. Но открыто никто не смел возразить — за спиной нового Царя стояла армия.

На похоронах Дмитрий стоял у гроба, изображая скорбь. Его дочь Василиса, приехавшая из Кракова, плакала искренне — она любила бабушку и не знала правды. Остальные дети Дмитрия, коих у него к тому времени было семнадцать, тоже присутствовали.

После того как гробы опустили в крипту, Дмитрий собрал бояр и думных людей в Вавельском замке и объявил:

— Волею Божией и правом крови, я, Дмитрий Романович, сын Романа Первого и брат Ахмеда Первого, принимаю корону Киевского Царства. Отныне я — Царь Дмитрий Первый. Дабы империя не осталась без власти, я немедленно приступаю к делам правления.

Бояре зароптали, но никто не выступил против. Слишком свежа была память о том, что случилось с теми, кто перечил новому Царю.

— Моя дочь Василиса, — продолжал Дмитрий, — наследует польский престол, как было обещано моей покойной матерью. Она — Царица Василиса I Польская. Мой сын Владимир займёт Крымский престол, ибо Царица Мария Романовна, сестра моя, также скончалась от болезни.

— Скончалась? — вырвалось у кого-то из бояр.

— Да, — твёрдо сказал Дмитрий. — Весть пришла вчера. Крым остался без правителя. Мой сын Владимир, крепкий и разумный юноша, заменит её.

Никто не посмел спросить, от какой болезни умерла крымская царица.

---

Часть шестая: Судьба Крымской Царицы

5 июня 1686 года, пятница. Бахчисарай. Ханский дворец.

Мария Романовна, Царица Крымская, дочь Романа I и сестра Дмитрия, была убита в тот же день, что и Айше. Отряд верных Дмитрию людей ворвался во дворец в Бахчисарае и объявил, что Царь Киевский прислал указ о смещении Царицы. Мария, пятидесятилетняя женщина, попыталась оказать сопротивление, но была заколота кинжалом. Её тело отправили в Киев, где похоронили без почестей.

Дмитрий не мог оставить в живых сестру: она была законной правительницей Крыма, дочерью Романа I, и могла бы оспорить его права. К тому же она никогда не поддерживала брата — они были холодны друг с другом с самого детства. Теперь она была мертва, и на её место заступал Владимир.

---

Часть седьмая: Провозглашение новых владык

15 июня 1686 года, понедельник. Киев. Софийский собор.

Через две недели после переворота в Софийском соборе состоялась тройная коронация — или, вернее, коронация и две инвеституры.

Дмитрий венчался на Царство Киевское под именем Дмитрия I. Он восседал на престоле, облачённый в порфиру Романа I, с его саблей на поясе. Лицо его было суровым. Он знал, что его власть будет оспариваться. Но он готов был подавить любое сопротивление.

Рядом с ним стояли двое его старших детей: Василиса и Владимир.

Василисе было восемнадцать. Высокая, статная, с умным и холодным взглядом, она напоминала бабушку Айше в молодости. Она приняла корону Польского Царства с достоинством и произнесла клятву верности отцу — как сюзерену.

Владимиру было девятнадцать. Широкоплечий, темноволосый, с тяжёлым взглядом исподлобья, он получил прозвание «Хмурый» ещё в детстве — за вечно насупленный вид. Теперь он стал Царём Владимиром I Крымским. Он поклялся править Крымом от имени отца и во всём подчиняться Киеву.

— Отныне, — прогремел Дмитрий с трона, — Киевское Царство вступает в новую эпоху. Эпоху твёрдой руки и единой власти. Польша и Крым остаются под сенью киевской короны. Мои дети — их правители. Мои законы — закон для всех. Кто воспротивится — умрёт.

Бояре молчали. Никто не кричал «Слава!» с прежним воодушевлением. Но никто и не возражал. Террор сделал своё дело.

---

Часть восьмая: Семья Дмитрия

1686–1687 годы. Киев. Новый дворец.

Дмитрий I, в отличие от своего брата Ахмеда и племянника Романа, имел огромную семью. К 1686 году у него было семнадцать детей от разных женщин. Почти все они были рождены вне законного брака, ибо Дмитрий, подобно восточным владыкам, имел многочисленных наложниц. Лишь немногие его дети имели одну мать: Михаил и Сергей были рождены от одной женщины; Пётр, Ольга, Анна и Татьяна — от другой. Остальные появились на свет от разных матерей.

Теперь, став Царём, Дмитрий легитимизировал всех своих детей. Он объявил их царевичами и царевнами, дал им титулы и земли. Старшие получили уделы в провинциях, младшие остались при дворе.

Список детей Дмитрия I на 1686 год:

1. Василиса (род. ок. 1668) — Царица Польская.

2. Анастасия (род. ок. 1669) — царевна.

3. Владимир (род. ок. 1667) — Царь Крымский («Владимир I Хмурый»).

4. Александр (род. ок. 1670) — царевич.

5. Николай (род. ок. 1671) — царевич.

6. Михаил (род. ок. 1672) — царевич.

7. Наталья (род. ок. 1673) — царевна.

8. Алексей (род. ок. 1674) — царевич.

9. Сергей (род. ок. 1675) — царевич (брат Михаила по матери).

10. Андрей (род. ок. 1676) — царевич.

11. Анна (род. ок. 1677) — царевна (сестра Петра, Ольги и Татьяны по матери).

12. Пётр (род. ок. 1678) — царевич (брат Анны, Ольги и Татьяны по матери).

13. Ольга (род. ок. 1679) — царевна (сестра Петра, Анны и Татьяны по матери).

14. Витовт (род. ок. 1680) — царевич.

15. Елена (род. ок. 1681) — царевна.

16. Татьяна (род. ок. 1682) — царевна (сестра Петра, Анны и Ольги по матери).

17. Януш (род. ок. 1683) — царевич (младший на данный момент).

Дмитрий правил, опираясь на старших сыновей и доверенных бояр. Его жена, мать лишь некоторых из детей, была отодвинута в тень и не имела влияния. Царицей формально считалась покойная жена Дмитрия, но он не женился вновь, не желая создавать конкуренцию своим детям.

---

Часть девятая: Правление Дмитрия

9 января 1687 года, пятница. Киев. Тронный зал.

Прошло полгода. Дмитрий I укрепился на троне. Сопротивление было подавлено в зародыше. Польша и Крым, управляемые его детьми, подтвердили вассальную верность. Империя, скреплённая страхом, замерла в напряжённой тишине.

В тот день Дмитрий собрал думу и объявил:

— Я, Царь Дмитрий Первый, сын Романа Основателя, объявляю новую эру правления. При мне Киевское Царство вернётся к порядку и силе. Мои дети будут править землями, а я — вершить суд и закон. Все прежние указы Романа Второго, ослабляющие власть, отменяются. Восстанавливаются законы моего брата Ахмеда Завоевателя. Армия получает новое жалованье. Флот достраивается. Границы укрепляются. Кто не согласен — пусть уходит. Кто восстанет — умрёт.

Бояре склонили головы. Эпоха Дмитрия I началась.

А в подземелье Нового дворца по-прежнему томился Карл Лимён, бывший король Швеции. Он слышал шаги новой стражи и не знал, что наверху сменилась власть. Для него ничего не изменилось. Он всё так же получал похлёбку дважды в день и ждал смерти.

В далёком Львове в крипте Святого Юра покоились четыре новых гроба. Рядом с Романом I и Ахмедом I лежали те, кто стали жертвами борьбы за власть: Роман II, Мария I, Екатерина I и Айше I. Их имена будут записаны в хрониках по-разному: одни — как мученики, другие — как тираны. Но все они были частью великой и страшной истории Киевского Царства.

А над Киевом шёл снег — первый снег нового, 1687 года. И никто не знал, что принесёт этот год.

Глава XV

Часть первая: Монета Дмитрия

30 октября 1687 года, воскресенье. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Осень 1687 года пришла в Киев сырая и ветреная. Листва давно облетела, и голые ветви деревьев стучали в окна дворца, будто просились внутрь. Дмитрий I, Царь Киевский, сидел на троне, облачённый в тяжёлый парчовый кафтан, и принимал доклады. Ему было пятьдесят лет, но власть, доставшаяся через кровь, сделала его ещё суровее. Он редко улыбался. Его глаза, когда-то живые, теперь смотрели на мир с холодной настороженностью.

Рядом с троном стояли старшие сыновья — Александр и Николай, а также дочь Василиса, прибывшая из Кракова. За прошедший год после переворота Дмитрий укрепил свою власть, но в воздухе всё ещё висело напряжение. Многие бояре не забыли, как он пришёл к власти, и Царь знал это.

— Господа думные люди, — заговорил Дмитрий, поднимая руку. — Я призвал вас, чтобы объявить о важном государственном деле. Монета. Мой брат Ахмед чеканил монету со своим лицом и лицом своей жены. Мой племянник Роман — со своим. Я, Дмитрий Первый, сын Основателя, тоже должен оставить свой знак. Отныне на всех землях Киевского Царства будет ходить новая монета — с моим профилем и моим именем. Серебряный «дмитриевич» и золотой «державный». Медные деньги останутся с орлом, но и они получат новые литеры.

Начальник монетного двора, низко поклонившись, вынес образцы. На аверсе серебряной монеты был изображён профиль Дмитрия в короне, с горбатым носом и тяжёлым подбородком — сходство было пугающе точным. По кругу шла надпись: «Дмитрий I, Божиею милостию Царь Киевский и всея державы». На реверсе — двуглавый орёл с поднятыми крыльями и дата: 1687.

— Все старые монеты с изображением Романа Второго и Ахмеда Первого остаются в ходу, — добавил Дмитрий. — Я не отнимаю память предков. Но новые деньги будут моими. Пусть народ знает, кто правит.

Бояре одобрительно закивали. Василиса, стоявшая у подножия трона, смотрела на отца с уважением. Она понимала: монета — это не просто деньги. Это символ. И отец укреплял свою власть через символы.

После заседания Дмитрий отозвал дочь в сторону.

— Ты хорошо правишь Польшей? — спросил он.

— Да, отец, — ответила Василиса. — Но я нуждаюсь в поддержке. Польская знать всё ещё считает меня чужой.

— Тогда укрепи свою власть, — сказал Дмитрий. — Возьми мужей. Роди наследников. Заключи союзы. Ты — Царица, и законы Киевского Царства позволяют тебе иметь мужей, как Царям — жён. Используй это.

Василиса задумалась. Слова отца запали ей в душу.

Часть вторая: Казнь наложниц

15 ноября 1687 года, вторник. Киев. Подземелье Нового дворца.

Дмитрий долго размышлял над тем, что делать с женщинами, оставшимися от гарема Романа II. После убийства племянника он не тронул их сразу — ему казалось, что они не представляют угрозы. Но советники нашёптывали: «Пока живы наложницы покойного Царя, они могут вынашивать месть. Или, хуже того, кто-то из них мог понести от Романа и скрыть это. Дети Романа, рождённые после его смерти, станут знаменем для мятежников».

Дмитрий не хотел рисковать. Он вызвал к себе начальника тайной стражи и отдал короткий приказ:

— Всех женщин, бывших в гареме моего племянника, казнить. Быстро. Без пыток. И без огласки.

Исполнители сделали своё дело той же ночью. В подземелье дворца, где несколько месяцев назад удушили самого Романа, теперь задушили шёлковыми шнурками восьмерых наложниц. Среди них были две малук (младшие жёны), имена которых история не сохранила, и шесть фавориток. Никто не кричал — им связали руки и затянули шнурки почти одновременно.

Тела вынесли через тайный ход и захоронили в общей могиле за городской стеной, без крестов и имён. Дмитрий не испытывал угрызений совести. Он считал это необходимой мерой.

Узнав об этом, Василиса вздрогнула, но ничего не сказала. Она понимала отца. Власть требует жертв.

Часть третья: Указ о престолонаследии

1 декабря 1687 года, четверг. Киев. Тронный зал.

На первом заседании думы в декабре Дмитрий огласил ещё один важный указ. Глашатай зачитал:

— «Указ Царя Дмитрия Первого о порядке наследования престола.

Отныне престол Киевского Царства не передаётся автоматически старшему сыну. Царь сам выбирает наследника среди своих сыновей, руководствуясь их достоинствами, заслугами перед империей и способностью править. Тот сын, который докажет свою достойную кандидатуру — делами, службой, мудростью и верностью, — будет объявлен Цесаревичем и наследником. Остальные сыновья получают уделы, должности и титулы, но не могут претендовать на трон без воли Царя.

Сей указ вводится, дабы престол занимал сильнейший и достойнейший, а не просто перворождённый. Империя должна быть крепка. Да будет так».

В зале поднялся возбуждённый гул. Такого в Киевском Царстве ещё не было! Прежние цари наследовали по старшинству: Роман I передал трон Ахмеду, Ахмед — Роману II. Теперь же Дмитрий, имевший семнадцать детей, из которых по меньшей мере семеро были сыновьями, вводил принцип состязательности. Это означало, что каждый из царевичей должен будет доказывать свою состоятельность.

Старшие сыновья переглянулись. Александр, Николай, Михаил, Алексей, Сергей, Андрей — все они понимали, что отныне между ними начинается скрытая борьба.

— Я даю вам шанс проявить себя, — сказал Дмитрий, глядя на сыновей. — Не подведите.

Часть четвёртая: Мужья Василисы

15 декабря 1687 года, четверг. Краков. Вавельский замок.

Василиса вернулась в Польшу в середине декабря. Ей было девятнадцать, и она была полна решимости укрепить свою власть. После разговора с отцом она приняла решение, которое повергло польский двор в изумление.

Она собрала своих ближайших советников и объявила:

— Я, Царица Василиса I Польская, намерена взять мужей. Первым моим мужем и соправителем станет Святослав, мой верный фаворит. Отныне он будет именоваться «Царь Святослав I». Он будет делить со мной трон, но верховная власть останется за мной. Я — Царица, он — мой супруг и помощник.

Святослав, высокий, светловолосый мужчина двадцати пяти лет, из обедневшего, но древнего польского рода, преклонил колено перед Царицей. Он был её фаворитом уже больше года, и теперь его положение становилось официальным.

— Кроме того, — продолжала Василиса, — я беру в младшие мужья ещё двоих: Олега и Ферхата. Они получат титул «Лукин». Это слово означает младшего мужа, не имеющего власти, но обладающего правом находиться при дворе и быть отцами моих детей. Лукин Олег и Лукин Ферхат будут подчиняться мне и моему первому мужу.

Олег, русоволосый литвин, и Ферхат, темноглазый татарин из знатного крымского рода, также преклонили колени. Обоим было чуть за двадцать. Они были выбраны Василисой не только за красоту, но и как представители разных народов империи — это был политический ход.

На следующий день в Вавельском соборе состоялась скромная церемония. Святослав получил корону соправителя — малую, без креста, — и поклялся в верности Царице. Олег и Ферхат получили серебряные обручи и грамоты на титул «Лукин». Польские магнаты ворчали, но Василиса не обращала внимания.

— Так будет, — сказала она. — Я — Царица. И я сама выбираю, кто будет рядом со мной.

Часть пятая: Брачные союзы для сестёр

15 января 1688 года, суббота. Краков. Вавельский замок.

Укрепив собственное положение, Василиса обратила взор на своих сестёр. Она понимала, что её власть будет прочнее, если она свяжет сестёр брачными узами с самыми влиятельными семьями Польши. Пусть девочки ещё юны — это не беда. Брак можно заключить сейчас, а совместную жизнь начать позже.

Она вызвала к себе одну за другой шестерых сестёр: Анастасию (восемнадцати лет), Наталью (четырнадцати), Анну (десяти), Ольгу (девяти), Елену (семи) и Татьяну (шести). Все они жили при дворе отца в Киеве или в Кракове, и Василиса могла распоряжаться их судьбой.

— Дорогие мои, — сказала она, — я нашла для вас достойных мужей. Вы станете жёнами могущественных людей, и через вас наша семья породнится со всей польской знатью.

Анастасия выходила замуж за князя Михаила Чарторыйского, одного из богатейших магнатов Волыни. Ему было тридцать два, он был вдовцом, но влиятелен и верен короне. Наталья — за графа Яна Тарновского, чьи земли лежали на границе с Венгрией. Анна — за воеводу Познанского, Станислава Лещинского-младшего, человека амбициозного и хитрого. Ольга, Елена и Татьяна были обещаны сыновьям знатнейших родов: Потоцких, Сапег и Радзивиллов. Свадьбы должны были состояться в течение года.

Сёстры плакали, не желая покидать родной дом, но Василиса была непреклонна.

— Так нужно, — говорила она. — Мы — царевны, а царевны не выходят замуж по любви.

Отец, Дмитрий, одобрил эти браки. Он прислал из Киева грамоту с согласием и богатые приданые каждой дочери.

Часть шестая: Губернаторы

10 февраля 1688 года, пятница. Киев. Новый дворец.

Дмитрий решил, что его сыновьям пора покинуть дворец и начать службу. Он призвал к себе четырёх старших царевичей: Александра, Николая, Михаила и Алексея. Остальные сыновья — Сергей, Андрей, Пётр, Витовт и Януш — были ещё слишком юны или пока не получили назначений.

— Вы — мои старшие сыновья, — сказал Дмитрий, сидя на троне. — Вы должны показать, на что способны. Я назначаю вас губернаторами в разные земли империи. Города будут вашими, но вы будете править ими от моего имени. Вы будете собирать налоги, вершить суд и готовить войска. Через год я приеду и посмотрю, кто из вас справился лучше.

Он развернул карту и начал раздавать назначения:

— Александр, ты отправишься в Гданьск. Будешь управлять балтийским побережьем и портами. Это богатый, но беспокойный край. Держи его твёрдой рукой.

— Николай, тебе — Прага. Богемия нуждается в сильном губернаторе. Там много католиков и гуситов, они спорят меж собой. Мири их или усмиряй — на твоё усмотрение.

— Михаил, ты едешь в Вену. Австрийские земли всё ещё помнят Габсбургов. Будь осторожен, но власть держи крепко.

— Алексей, тебе достаётся Львов. Это город наших предков, там покоятся Роман I и Ахмед. Береги его. И следи за порядком в Галиции.

Сыновья приняли назначения без возражений. Каждый из них понимал: это не просто служба, это испытание. Тот, кто покажет себя лучше всех, может стать наследником.

Через неделю все четверо отправились в путь. Александр — на север, в Гданьск. Николай — на запад, в Прагу. Михаил — дальше всех, в Вену. Алексей — на юго-запад, во Львов. Дороги их расходились, и никто не знал, когда они увидятся снова.

Дмитрий смотрел им вслед с балкона дворца. Он не испытывал сентиментальности. Он отправил сыновей не потому, что любил их, а потому, что империя требовала управления. И наследник должен был определиться делом, а не кровью.

Часть седьмая: Правление Василисы

1 марта 1688 года, воскресенье. Краков. Вавельский замок.

Весна в Кракове начиналась рано. Снег таял, и на рыночной площади уже шумели торговцы. Василиса правила Польским Царством уже почти два года. За это время она показала себя умелой и твёрдой правительницей. Она не боялась принимать непопулярные решения и не оглядывалась на чужое мнение.

В гареме Царицы теперь было трое мужей: Святослав, Олег и Ферхат. Святослав делил с ней трон, но в государственные дела она его не допускала. Он был её супругом, но не соправителем в полном смысле. Олег и Ферхат жили в отдельных покоях, виделись с Царицей по очереди и не вмешивались в политику. Василиса установила строгие правила: никто из мужей не имел права покидать дворец без её разрешения, а любая попытка интриговать каралась изгнанием.

Народ Польши поначалу роптал: Царица завела себе мужей, как восточная султанша! Но Василиса сумела убедить магнатов, что это укрепляет династию. «Я рожу наследников от достойных мужей, — говорила она. — И у Польши будет крепкая власть».

Сестры Василисы одна за другой выходили замуж. Анастасия уже стала княгиней Чарторыйской и жила в Луцке. Наталья готовилась к свадьбе с Тарновским. Анну отправили в Познань, где её жених, Лещинский, был воеводой. Три младшие царевны пока оставались в Кракове, но их тоже ждала участь разменных монет в политической игре.

Василиса не испытывала угрызений совести. Она сама была лишь немногим старше их, но давно поняла: власть — это не радость. Это труд. И сантиментам здесь не место.

Часть восьмая: Итоги и планы

29 марта 1688 года, воскресенье. Киев. Новый дворец. Кабинет Дмитрия.

Весна окончательно вступила в свои права. Днепр уже полностью очистился ото льда, и по реке шли первые купеческие караваны. Дмитрий сидел в кабинете и подводил итоги прошедших месяцев.

Монетный двор работал исправно. Новые «дмитриевичи» ходили по всей империи, и народ привыкал к новому профилю на деньгах.

Сыновья писали из своих губерний. Александр сообщал, что Гданьск встретил его настороженно, но бунтов нет. Николай в Праге столкнулся с религиозными спорами и просил прислать солдат. Михаил в Вене докладывал, что австрийская знать затаила глухое недовольство, но пока подчиняется. Алексей во Львове навёл порядок быстро — помогло то, что местные жители чтили могилы предков и не желали смуты.

Василиса из Кракова слала сухие отчёты о браках, налогах и строительстве. О своих мужьях она писала мало, но Дмитрий знал через шпионов, что дочь держит их в ежовых рукавицах.

Казнённые наложницы не вызвали волнений — их просто не стало, и никто не задавал вопросов. А указ о наследовании породил скрытую борьбу среди царевичей, но Дмитрия это устраивало. Пусть борются. Сильнейший победит.

Он подошёл к окну и долго смотрел на город. Над Киевом высилась Великая стена, построенная ещё его отцом и братом. За ней раскинулась империя — огромная, многоязыкая, покорённая мечом. Теперь она принадлежала ему.

— Отец, — прошептал Дмитрий, глядя на портрет Романа I, висевший на стене, — я сохраню твоё наследие. И приумножу. Династия не прервётся. Рюриковичи будут править вечно.

Весенний ветер задувал в окно, неся запах талого снега и первой травы. Империя жила. История продолжалась.

Глава XVI

Часть первая: Замысел Дмитрия

3 ноября 1689 года, воскресенье. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

В ноябре 1689 года Дмитрий I собрал расширенный военный совет. Ему было пятьдесят два года, и три с половиной из них он правил Киевским Царством. За это время он укрепил власть, казнил недовольных, разослал сыновей по губерниям и замирил Польшу с Крымом. Теперь он считал, что империя готова к новой большой войне.

В тронном зале собрались высшие военачальники: генерал Богун-младший, командующий артиллерией; адмирал Стенбок, которому было уже под восемьдесят, но он всё ещё держался прямо; воеводы из Литвы, Польши и Богемии. По правую руку от трона сидел Владимир Хмурый, Царь Крымский. По левую — Василиса, Царица Польская, специально прибывшая из Кракова. Её муж, Святослав I, стоял за её спиной, не имея права голоса.

— Господа воеводы, — заговорил Дмитрий, и его голос, низкий и резкий, разнёсся под сводами. — Двадцать лет минуло с тех пор, как Киев и Москва заключили союз. Мой племянник Роман II подписал договор с царём Алексеем Михайловичем. Но времена изменились. Москва ослабла. После смерти Алексея Михайловича там началась смута. Молодой царь Пётр только-только отстранил свою сестру Софью и взял власть. Ему семнадцать лет, он неопытен, его армия расстроена, его союзники ненадёжны. Это — идеальный момент.

В зале пробежал гул. Воеводы переглядывались. Русское Царство было старым соперником, но до сих пор никто не решался напасть на него первым.

— Государь, — осторожно сказал Богун-младший. — Русские — сильный враг. У них многолюдные земли, и они умеют собирать ополчение. Если мы завязнем в войне на севере, южные границы могут оголиться. Османы могут воспользоваться...

— Османы связаны войной с Венецией и Габсбургами, — перебил Дмитрий. — Им не до нас. Кроме того, Турхан-султан — наш союзник ещё со времён моего брата. Она не нападёт. А русские... — Он усмехнулся. — Они думают, что Киев — их младший брат. Пора показать им, кто теперь старший.

— Каков будет план? — спросил Владимир Хмурый.

— Ударить внезапно, — Дмитрий развернул карту. — Главный удар — через Смоленск на Москву. Второй удар — через Новгород-Северский на Брянск. Третий — через Ливонию на Псков и Новгород. Мы используем все силы империи: киевскую пехоту, польскую конницу, литовские полки, крымских татар, богемские батальоны. Общая численность — до ста двадцати тысяч сабель. Русские не успеют собрать и половины.

— Сто двадцать тысяч! — ахнул кто-то из молодых воевод. — Это самая большая армия со времён вашего отца!

— Да, — холодно подтвердил Дмитрий. — И я поведу её лично.

Василиса слушала молча. Она знала, что отец давно вынашивал этот план. Ещё в 1686 году, сразу после переворота, он говорил о необходимости «завершить объединение русских земель под одной короной». Тогда она думала, что это лишь слова. Теперь она видела: он готов действовать.

— Я вернусь в Польшу и соберу войска, — сказала она. — Двадцать тысяч конницы и десять тысяч пехоты. Через месяц они будут на границе.

— А я приведу татар, — добавил Владимир. — Пятнадцать тысяч всадников. Пусть русские узнают, что такое степная лава.

— Хорошо, — кивнул Дмитрий. — Выступаем весной. А пока — пусть шпионы сеют слухи. Пусть Москва думает, что мы готовимся к войне с Персией. Чем меньше они ожидают удара, тем сокрушительнее он будет.

Часть вторая: Русская разведка

15 декабря 1689 года, воскресенье. Москва. Кремль.

Русская разведка, однако, работала лучше, чем предполагал Дмитрий. Слухи о готовящемся походе достигли Москвы уже в декабре. Молодой царь Пётр Алексеевич, которому только что исполнилось семнадцать, собрал Боярскую думу в Грановитой палате.

Пётр был высок, порывист, с горящими глазами и вечно взлохмаченными волосами. Он уже успел прославиться своими «потешными полками» и тягой к военному делу. Но сейчас ему предстояло первое настоящее испытание.

— Бояре! — заговорил он, расхаживая перед думцами. — Киевский царь Дмитрий собирает войско. Он хочет напасть на нас. Он думает, что мы слабы. Он ошибается!

— Государь, — степенно ответил князь Фёдор Ромодановский, — наша армия не готова к большой войне. После крымских походов Голицына мы понесли потери. Рекрутов ещё не набрали. Пушки старые...

— Значит, будем готовиться немедленно! — перебил Пётр. — Я объявляю всеобщую мобилизацию. Дворянское ополчение, стрелецкие полки, новые рекруты — всех под ружьё! И пусть послы поедут в Вену, в Копенгаген, в Стокгольм — может, кто-то захочет ударить Киеву в спину!

— А Стокгольм-то под Киевом, — усмехнулся кто-то.

— Тем более! — Пётр стукнул кулаком по столу. — Шведы должны ненавидеть киевскую власть. Пусть восстанут! Мы им поможем!

Через неделю русские послы уже скакали в Европу. А на границах начали спешно укреплять крепости.

Часть третья: Начало войны

15 марта 1690 года, вторник. Граница Русского и Киевского царств, под Смоленском.

Весна 1690 года пришла ранняя, дружная. Снег сошёл быстро, дороги подсохли, и уже в середине марта киевская армия двинулась на север. Сто двадцать тысяч человек шли тремя колоннами. Первую, самую мощную, вёл лично Дмитрий — на Смоленск. Вторую, через Новгород-Северский, — Владимир Хмурый. Третью, из Ливонии на Псков, — Богун-младший.

Но русские не стали ждать, пока враг подойдёт к их городам. Пётр, узнав о выдвижении киевской армии, принял дерзкое решение: ударить первым. Двадцатитысячный корпус под командованием Бориса Шереметева перешёл границу и стремительным маршем двинулся вглубь литовских земель. Целью были центральные города Киевского Царства — Минск, Вильна, Гродно.

Русские действовали быстро и беспощадно. Минск пал через три дня осады. Вильна держалась две недели, но была взята штурмом. Гродно сожгли дотла. Однако Киев остался нетронутым — русские не решились углубляться так далеко, опасаясь растянуть коммуникации.

— Они хотят отвлечь нас, — сказал Дмитрий, получив донесение о падении Минска. — Пусть. Мы не свернём с пути. Смоленск — ключ. Возьмём Смоленск — дорога на Москву открыта.

Часть четвёртая: Ответный удар Киева

1 мая 1690 года, пятница. Под Смоленском.

Смоленск, древняя русская крепость, встретил киевскую армию градом ядер. Гарнизон под командованием воеводы Шеина держался стойко. Осада затянулась на весь апрель. Но в конце концов киевская артиллерия, лучшая в Европе, сделала своё дело. Стены были пробиты в трёх местах, и первого мая начался генеральный штурм.

Дмитрий лично повёл гвардию в атаку. Он скакал на белом коне, размахивая саблей, и его седая борода развевалась на ветру. Ему было пятьдесят два, но в бою он был всё так же яростен, как в молодости.

К вечеру Смоленск пал. Воевода Шеин попал в плен. Дмитрий, вопреки своему обыкновению, сохранил ему жизнь — из уважения к храбрости.

Но на этом киевский царь не остановился. Он приказал своей армии двигаться дальше и нанести ответный удар по русским городам. Владимир Хмурый со своими татарами прошёл по тылам русской армии, разоряя Брянск, Калугу и Тулу. Киевские полки взяли Вязьму и двинулись на Можайск. Города горели, сёла пустели. Обе стороны страдали от разрушений. Крестьяне бежали в леса, армии реквизировали продовольствие, и голод начинал терзать целые области.

Часть пятая: Осада Киева

15 июля 1690 года, пятница. Под Киевом.

Пока Дмитрий громил русские города на западе, Пётр собрал новую армию и двинул её прямо на Киев. Он рассудил так: если взять столицу, империя рухнет. Тактика, когда-то применённая англичанами, теперь была опробована русскими.

Двадцатипятитысячное русское войско подошло к Киеву в середине июля. Они надеялись на внезапность. Но Киев был готов. Великая стена, построенная тремя поколениями царей, стояла неприступно. Гарнизон из пятнадцати тысяч человек, оставленный Дмитрием перед походом, занял оборону.

Русские начали осаду. Их пушки били по стенам, но не могли пробить каменную кладку двенадцатисаженной высоты. Штурмовые лестницы ломались под тяжестью тел. Кипящая смола лилась на головы атакующих. Две недели русские пытались взять город приступом. Две недели киевляне держались.

На пятнадцатый день осады к городу подошло подкрепление — польская конница, посланная Василисой. Русские, опасаясь окружения, сняли осаду и отступили на север.

Киев выстоял. Но пожар войны ещё только разгорался.

Часть шестая: Неожиданный удар

1 октября 1690 года, среда. Под Москвой.

К октябрю 1690 года война охватила огромную территорию. Русские держались, несмотря на потери. Но Дмитрий решил нанести удар, который, как он надеялся, станет решающим.

Он собрал ударный корпус из тридцати тысяч отборных войск и скрытно перебросил его через леса и болота к самой Москве. Русские не ожидали этого: их главные силы были сосредоточены на смоленском направлении, а Москва осталась почти без прикрытия.

Пятнадцатого октября киевская армия появилась у стен русской столицы. В городе началась паника. Бояре требовали у Петра немедленно просить мира. Но Пётр проявил характер.

— Мира не будет! — заявил он. — Будем драться!

Он лично возглавил оборону Москвы. Стрельцы, ополченцы, даже «потешные полки» — все встали на стены. Три дня киевляне штурмовали город. Три дня русские отбивались. В решающий момент к Москве подошла армия Шереметева, отступившая из Литвы. Дмитрий, опасаясь окружения, был вынужден отступить от Москвы.

Война продолжилась, становясь всё более ожесточённой. Обе стороны несли огромные потери. Но ни одна не была готова уступить.

Часть седьмая: Продолжение войны

21 декабря 1690 года, понедельник. Военный лагерь под Смоленском.

Зима 1690 года выдалась суровой. Снега завалили дороги, мороз сковал реки. Армии прекратили активные действия и ушли на зимние квартиры. Но война не закончилась. Она лишь замерла до весны.

Дмитрий сидел в своём шатре под Смоленском и диктовал письма. Он писал Василисе — благодарил за польскую конницу, которая спасла Киев. Писал Владимиру — хвалил за татарские рейды. Писал сыновьям в Гданьск, Прагу и Вену — требовал новых рекрутов и денег.

И ещё он писал тайное письмо в Стамбул. Турхан-султан он просил о помощи. Османская империя была союзником Киева уже несколько десятилетий, но в этой войне пока не участвовала. Дмитрий надеялся, что османы ударят по России с юга, оттянув на себя часть русских сил.

Ответа пока не было.

В далёкой Москве Пётр тоже не спал. Он сидел в своём дворце, окружённый картами и планами, и готовил новую кампанию. Молодой царь не собирался сдаваться.

— Мы отбросили их от Киева, — говорил он своим генералам. — Мы отбросили их от Москвы. Теперь наша очередь наступать.

Он ещё не знал, что задумал Дмитрий. Но догадывался: война будет долгой.

Глава XVII

Часть первая: Продолжение войны

18 января 1691 года, понедельник. Военный лагерь под Смоленском.

Зима 1691 года выдалась необычайно суровой. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету, а деревья в лесах трещали, разрываемые льдом изнутри. Армии обеих сторон, укрывшиеся на зимних квартирах, страдали от холода и болезней. Но война не прекращалась — она лишь сменила форму. Теперь это была война рейдов и засад, война малых отрядов, просачивающихся сквозь заснеженные леса.

Дмитрий I сидел в своей походной ставке под Смоленском, закутавшись в медвежью шубу. Ему было пятьдесят три года, и последние месяцы дались ему тяжело. Лицо его осунулось, морщины углубились, а в некогда чёрной бороде теперь преобладала седина. Перед ним на столе лежала карта военных действий, испещрённая пометками. Красные крестики обозначали русские отряды, синие — киевские. Те и другие были разбросаны по всему театру войны, как осколки разбитого горшка.

В шатёр вошли Богун-младший, адмирал Стенбок и Владимир Хмурый. Крымский царь, несмотря на молодость — ему было всего двадцать четыре, — держался с уверенностью ветерана. Татарские рейды, которые он возглавлял, нанесли русским немалый урон, хотя и не смогли переломить ход войны.

— Государь, — начал Богун, отряхивая снег с плаща, — разведка доносит, что русские готовят новое наступление. Пётр собрал до сорока тысяч в Новгороде и Пскове. Он хочет ударить по Ливонии, отрезать нас от балтийских портов.

— Пусть попробует, — мрачно ответил Дмитрий. — У Стенбока там двадцать тысяч и флот. Выдержат.

— Выдержат-то выдержат, — осторожно сказал адмирал, — но люди измотаны. Третий год воюем. Припасы на исходе. Казна пустеет. Ещё одна такая зима — и начнутся бунты в тылу.

— Ты предлагаешь мир? — Дмитрий прищурился.

— Я предлагаю подумать о мире, — твёрдо сказал Стенбок. — Мы не можем воевать вечно. Русские тоже не могут. Обе стороны истощены. Может быть, пришло время сесть за стол переговоров?

Дмитрий резко встал и прошёлся по шатру.

— Мир? С Москвой? После того как они сожгли Минск и осаждали Киев? После того как мы стояли у стен их столицы? Ты хочешь, чтобы я признал, что эта война была напрасной?

— Я хочу, чтобы ты сохранил империю, — спокойно ответил Стенбок. — Твой отец, Роман Великий, воевал всю жизнь. Но он умел и заключать мир, когда это было нужно. Твой брат Ахмед тоже воевал — но он заключил союз с османами, когда понял, что не сможет воевать на два фронта. Мудрость правителя не в том, чтобы бесконечно сражаться, а в том, чтобы знать, когда остановиться.

В шатре повисла тишина. Владимир Хмурый, до этого молчавший, неожиданно подал голос:

— Отец, адмирал прав. Татары — хорошие воины, но даже они устали. Каждый рейд — это потери. Люди ропщут. Если война затянется ещё на год, Крым может взбунтоваться.

Дмитрий долго смотрел на сына, потом на адмирала. Наконец он тяжело опустился в кресло.

— Хорошо, — сказал он глухо. — Пошлите парламентёра к Петру. Посмотрим, что он предложит. Но если условия будут унизительными — я не соглашусь. Лучше умереть в бою, чем опозорить память отца.

Часть вторая: Трудные переговоры

15 марта 1691 года, понедельник. Смоленск. Нейтральная полоса.

Переговоры начались в середине марта, когда морозы немного отступили. Местом встречи выбрали нейтральную полосу под Смоленском — полуразрушенную деревню, от которой осталось лишь несколько изб да каменная церковь. С киевской стороны прибыл сам Богун-младший в сопровождении дьяков и переводчиков. С русской — князь Фёдор Ромодановский, глава Боярской думы, и молодой дипломат Фёдор Головин, которого Пётр специально прислал для этого дела.

Обе делегации разместились в церкви, превращённой на время в зал переговоров. На стенах ещё виднелись следы от пуль — напоминание о недавнем штурме. Обстановка была напряжённой. Никто не доверял друг другу.

Первые два дня прошли в бесплодных спорах. Русские требовали возвращения Смоленска и всех занятых территорий. Киевляне настаивали на признании существующих границ. Никто не хотел уступать.

На третий день Головин, устав от взаимных упрёков, предложил неожиданный ход:

— Давайте заключим перемирие на семьдесят пять лет. Ни Киев, ни Москва не будут нападать друг на друга в течение этого срока. Границы остаются такими, какими они сложились на момент прекращения огня. Никто не теряет земель. Никто не приобретает. Просто мир.

— Семьдесят пять лет? — Богун задумался. — Срок большой. За это время сменится три поколения. Наши внуки уже не будут помнить этой войны.

— Именно, — кивнул Головин. — Пусть наши потомки живут в мире.

— А если одна из сторон нарушит договор? — спросил киевский дьяк.

Ромодановский и Головин переглянулись.

— Тогда нарушитель заплатит высокую цену, — сказал Ромодановский. — Если Киевское Царство нападёт на Россию, оно передаст все свои земли Русскому Царству. Если Россия нападёт на Киев — она отдаст все свои земли Киеву. Это сделает нарушение договора самоубийственным для любой из сторон.

Богун присвистнул.

— Вы предлагаете поставить на кон всё? Это неслыханно.

— Это справедливо, — возразил Головин. — Если мы действительно хотим мира, мы должны сделать войну невозможной. Никто не решится нарушить такой договор. Он прочнее любых клятв.

Богун отправил гонца к Дмитрию с изложением условий. Ответ пришёл через два дня.

«Соглашайся, — писал Дмитрий. — Но пусть запишут, что договор действует только в отношении прямого нападения. Если одна из сторон поддержит мятеж или пошлёт наёмников, это тоже считается нарушением. И ещё: пусть Пётр официально признает титул Киевского Царя как равного Русскому Царю. Хватит нам быть младшими братьями».

Часть третья: Подписание мира

10 июня 1691 года, четверг. Смоленск. Церковь Святого Георгия.

Договор был согласован к началу лета. Дмитрий лично прибыл в Смоленск для подписания. Пётр, однако, не приехал — он был занят на севере, строил флот в Архангельске. Вместо себя он прислал грамоту с подтверждением полномочий Ромодановского и Головина.

В церкви Святого Георгия, той самой, где шли переговоры, поставили два стола. На одном лежал текст договора на славянском языке, на другом — на латыни. Дмитрий, облачённый в парадный кафтан, вошёл в церковь в сопровождении своих воевод. Ромодановский и Головин уже ждали.

— Давайте закончим это, — коротко сказал Дмитрий.

Дьяки зачитали текст. Основные положения были таковы:

Первое. Киевское Царство и Русское Царство заключают мир сроком на семьдесят пять лет. В течение этого срока ни одна из сторон не имеет права нападать на другую, поддерживать мятежи на территории другой стороны или иным образом вредить ей.

Второе. Границы остаются такими, какими они сложились на момент подписания договора. Смоленск отходит Киеву. Новгород-Северский — России. Ливония — Киеву. Псков — России. Все спорные территории разделяются по фактическому контролю.

Третье. Если Киевское Царство нарушит договор и нападёт на Россию, оно обязуется передать Русскому Царству все свои земли, включая столицу, и признать власть русского царя. Если Россия нарушит договор и нападёт на Киев, она обязуется передать Киевскому Царству все свои земли. Это условие делает войну невозможной.

Четвёртое. Русский Царь признаёт титул Киевского Царя как равного. Отныне они — братья, а не сюзерен и вассал. Москва и Киев — два равновеликих центра русской земли.

Пятое. Торговля между царствами возобновляется. Пошлины снижаются. Купцы обеих стран получают право свободного проезда.

Дмитрий выслушал текст молча. Когда дьяк закончил, он взял перо и, не колеблясь, поставил подпись. Ромодановский подписал следом.

— Да будет мир, — сказал Дмитрий.

— Да будет мир, — эхом отозвался Ромодановский.

На улице ударили колокола смоленской церкви. Солдаты обеих армий, ещё вчера стрелявшие друг в друга, кричали «ура» и бросали шапки в воздух. Война, длившаяся с 15 марта 1690 года, завершилась 6 июля 1693 года — в тот день, когда обмен ратификационными грамотами был окончательно завершён в Москве и Киеве.

Она закончилась вничью. Никто не победил. Но никто и не проиграл. Обе стороны сохранили лицо. Обе стороны получили передышку.

Часть четвёртая: Возвращение в Киев

12 июля 1693 года, вторник. Киев. Золотые ворота.

Дмитрий возвращался в Киев в жаркий июльский полдень. За три года войны он сильно сдал. Постарел, осунулся, в бороде прибавилось седины, а левая рука плохо слушалась после ранения, полученного под Вязьмой. Но он ехал с высоко поднятой головой. Он заключил мир. Пусть не победный, но достойный. Империя была сохранена.

Армия шла за ним поредевшими, но гордыми рядами. Киевляне высыпали на улицы встречать воинов. Колокола звонили, женщины плакали от радости, дети бежали рядом с колоннами. У Золотых ворот царя встречала торжественная процессия: бояре, думные люди, духовенство.

Но что-то было не так. Дмитрий, опытный воин, сразу почувствовал напряжение в воздухе. Слишком много стражников на стенах. Слишком мало знакомых лиц среди встречающих. Где его сыновья? Где Александр, губернатор Гданьска? Почему его нет среди встречающих?

Он въехал в ворота и направился к Новому дворцу. Толпа расступалась перед ним, но крики «Слава!» звучали как-то неуверенно, будто люди боялись чего-то.

У самого дворца дорогу преградил отряд гвардейцев в полном вооружении. Их было не меньше полусотни. Командовал ими незнакомый Дмитрию офицер — молодой, с холодными глазами и тонкими губами.

— Стой, — приказал офицер. — Царь Дмитрий, ты арестован.

В свите Дмитрия поднялся ропот. Богун-младший выхватил саблю, но Дмитрий жестом остановил его.

— Кто посмел? — спросил он ледяным тоном. — По какому праву?

— По праву нового Царя, — ответил офицер.

В этот момент двери дворца распахнулись, и на крыльцо вышел Александр Дмитриевич. Старший сын Дмитрия. Царевич, которого он отправил губернатором в Гданьск. Тот самый, кто должен был доказать свою достойную кандидатуру на престол.

Александру было двадцать три года. Высокий, широкоплечий, с холодными серыми глазами и непроницаемым лицом. Одет он был не в губернаторский кафтан, а в царскую порфиру. На голове его сияла корона — та самая, которую носил Роман I, потом Ахмед, потом Роман II, а потом сам Дмитрий.

— Александр? — выдохнул Дмитрий, ещё не веря своим глазам.

— Отец, — голос Александра звучал спокойно, почти равнодушно. — Твоё правление окончено. Ты проиграл войну. Ты ослабил империю. Ты больше не достоин трона.

— Проиграл войну? — Дмитрий задохнулся от ярости. — Я заключил мир! Достойный мир! Империя цела, границы сохранены!

— Ты отдал Смоленск, — холодно возразил Александр. — Ты обещал победу, а принёс ничью. Ты позволил Петру выставить условия. Ты — неудачник, отец. Империи нужен новый правитель. Сильный. Молодой. Я беру власть в свои руки. Отныне я — Царь Александр Первый.

Дмитрий рванулся вперёд, но гвардейцы скрутили его. Он был силён, даже в пятьдесят шесть, но их было слишком много. Его обезоружили, связали руки за спиной. Он упал на колени прямо в пыль перед дворцом, который когда-то строил его брат.

— Ты... ты мой сын... — прохрипел он. — Я дал тебе всё... Я отправил тебя в Гданьск, я доверял тебе...

— Ты отправил меня подальше от трона, — поправил Александр. — Ты издал указ, что наследником станет тот, кто докажет свою достойную кандидатуру. Что ж, я доказал. Пока ты воевал, я собирал сторонников. Гданьск теперь мой. Флот — мой. Половина воевод — мои. Ты проиграл не только войну, отец. Ты проиграл всё.

Дмитрий поднял голову и посмотрел на сына. В его глазах стояли слёзы — не от боли, а от обиды. Он, сокрушивший стольких врагов, убивший собственного племянника, переживший десятки битв, — пал не от вражеской сабли, а от предательства собственного сына.

— Я отдал тебе жизнь, — прошептал он. — Я любил тебя.

— Любовь — это слабость, — ответил Александр. — Ты сам учил меня этому. Помнишь? «Власть не терпит сантиментов». Твои слова, отец.

Он сделал знак страже.

— Уведите его. Заприте в подземелье под дворцом. Там, где сидел Карл Лимён. Теперь там будет сидеть другой пленник. Отныне ты — Лимён Дмитрий. Раб. Ты будешь получать похлёбку дважды в день. Ты будешь жить в темноте. И ты будешь молить Бога о смерти. Но я не дам тебе умереть. Я хочу, чтобы ты жил и помнил: так падают те, кто думает, что они — боги.

Дмитрия подняли и поволокли к воротам дворца. Он не сопротивлялся. Он плакал. Слёзы текли по его морщинистым щекам, капали на пыльную мостовую. Он, некогда могучий и грозный, теперь был жалок и раздавлен.

В толпе кто-то ахнул. Кто-то заплакал. Но большинство молчало. Они боялись. Новый Царь стоял на крыльце, и его холодный взгляд не обещал пощады никому, кто осмелится возразить.

Часть пятая: Реакция семьи

13 июля 1693 года, среда. Краков. Вавельский замок.

Весть о перевороте достигла Кракова на следующий день. Василиса, Царица Польская, сидела в своём кабинете, когда гонец вбежал с донесением. Она прочла письмо, и лицо её побелело.

— Александр... — прошептала она. — Брат... Как ты мог...

Она встала и прошлась по комнате. Мысли метались. С одной стороны, Александр был её братом. С другой — он сверг отца, того самого отца, который дал ей польскую корону. Если он мог так поступить с отцом, что помешает ему свергнуть и её?

— Созвать военный совет, — приказала она. — Немедленно.

Через час в тронном зале Вавеля собрались её мужья и польские воеводы. Василиса зачитала письмо.

— Мой брат объявил себя Царём, — сказала она. — Мой отец — в темнице. Я хочу знать: что мне делать?

— Война, — немедленно сказал Святослав. — Мы должны восстановить справедливость. Дмитрий был хорошим Царём. Александр — узурпатор.

— Война с Киевом? — переспросил старый магнат, князь Чарторыйский, муж Анастасии. — Это безумие. Киев сильнее нас. У него армия, флот, союзники.

— Кроме того, — добавил Лукин Ферхат, — по мирному договору Киев и Москва обязались не нападать друг на друга. Но о Польше там ничего не сказано. Если мы нападём на Киев, Москва может ударить нам в спину.

— Значит, мы ничего не можем сделать? — Василиса сжала кулаки.

— Мы можем ждать, — сказал Чарторыйский. — Александр молод и амбициозен. Он совершит ошибки. А когда совершит — мы воспользуемся этим. Пока же — признаем его власть формально. И будем готовиться.

Василиса долго молчала. Потом кивнула.

— Хорошо. Я признаю Александра Царём. Но я не признаю его права судить отца. Я напишу ему письмо. Пусть он знает: Польша помнит всё.

В тот же день она села и написала брату. Письмо было коротким и резким:

«Брат Александр. Я признаю твою власть над Киевом. Но знай: то, что ты сделал с отцом, — преступление. Кровь Рюриковичей на твоих руках. Я буду молиться, чтобы Бог простил тебя. Но сама я — не прощу. Твоя сестра, Василиса».

Часть шестая: Реакция Крыма

20 июля 1693 года, среда. Бахчисарай. Ханский дворец.

Владимир Хмурый, Царь Крымский, получил весть о перевороте на неделю позже. Он сидел в саду ханского дворца, когда гонец доставил письмо. Прочитав его, Владимир долго молчал.

В отличие от Василисы, он не испытывал к отцу тёплых чувств. Дмитрий всегда был суров с ним, отправлял в опасные рейды, редко хвалил. Но он был его отцом. И Александр был его братом.

— Значит, брат решил поиграть в Царя, — произнёс он наконец. — Что ж. Посмотрим, как у него получится.

— Ты не будешь мстить за отца? — спросил его советник, старый татарский мурза.

— Месть — это роскошь, — ответил Владимир. — У меня нет армии, способной воевать с Киевом. У меня нет флота. У меня есть только Крым — маленький, уязвимый, зажатый между Киевом и османами. Если я выступлю против Александра, он раздавит меня. А если не он — то османы. Нет. Я буду сидеть тихо. Я признаю Александра. Но я запомню. Когда-нибудь, может быть, мои дети спросят с него за это.

Он написал брату короткое письмо с признанием его власти. Без эмоций. Без упрёков. Просто официальное подтверждение лояльности.

Александр, получив оба письма — от Василисы и от Владимира, — усмехнулся. Он знал, что ни сестра, ни брат не любят его. Но он знал и то, что они слабы. А слабые не воюют. Они подчиняются.

Часть седьмая: Новый Царь

1 августа 1693 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Александр I официально короновался в Софийском соборе в начале августа. Ему было двадцать три года, и он был самым молодым Царём со времён Ахмеда Завоевателя. Высокий, статный, с холодным взглядом и железной хваткой, он производил впечатление человека, который не остановится ни перед чем.

В своей тронной речи он заявил:

— Я, Александр Первый, Царь Киевский и всея державы, объявляю новую эру. Эру порядка и силы. Мой отец был слаб — я буду твёрд. Мой отец воевал впустую — я буду воевать только ради победы. Мой отец доверял — я буду проверять. Отныне никто не смеет оспаривать мою власть. Ни бояре, ни воеводы, ни братья, ни сёстры. Я — Царь. И моё слово — закон.

Бояре склонили головы. Никто не посмел возразить. Тень Дмитрия, запертого в подземелье, стояла перед каждым из них. Все знали: этот Царь не колеблясь казнит любого, кто встанет на его пути.

После коронации Александр спустился в подземелье — впервые с тех пор, как приказал запереть там отца. Он хотел увидеть Дмитрия.

Темница была узкой и сырой. Свет проникал только через крохотное окошко под потолком. На соломенном тюфяке лежал старик — грязный, оборванный, с всклокоченной бородой. Трудно было поверить, что ещё месяц назад этот человек вёл в бой стотысячную армию.

Услышав шаги, Дмитрий поднял голову. Его глаза, когда-то горящие яростью, теперь были тусклы и слезились. Он посмотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты пришёл посмеяться надо мной? — прохрипел он. — Пришёл увидеть, во что превратился твой отец?

— Я пришёл посмотреть на свою работу, — спокойно ответил Александр. — Ты — напоминание. Напоминание о том, что власть не прощает ошибок. Ты казнил Романа. Ты казнил Екатерину. Ты казнил собственную мать. Ты думал, что ты — вершитель судеб. Но ты был всего лишь человеком. И теперь ты — ничто.

Дмитрий промолчал. Потом из его груди вырвался звук — не то смех, не то рыдание.

— Ты — мой сын, — сказал он. — Моя кровь. Ты сделал то, чему я тебя учил. Ты предал меня так же, как я предал своего племянника. Это — справедливость. Горькая. Но справедливость.

Он отвернулся к стене.

Александр постоял ещё минуту, потом развернулся и вышел. Он не испытывал ни жалости, ни угрызений совести. Отец сам выковал оружие, которое его поразило. Так бывает. Так всегда бывает.

Часть восьмая: Конец старой эпохи

12 июля 1693 года. Киев. Подземелье.

В тот самый день, когда три года назад Дмитрий с триумфом въезжал в Киев, он лежал в холодной темнице. Вокруг была тишина. Только изредка доносился звон кандалов — это в соседней камере ворочался Карл Лимён, бывший король Швеции. Два бывших правителя, разделённые стеной, коротали свои дни в подземелье киевского дворца.

Дмитрий думал. Вспоминал отца, Романа I, которого почти не знал — ему было девять, когда отца убили. Вспоминал мать, Айше, которую сам приказал убить. Вспоминал брата Ахмеда, с которым они когда-то росли вместе, а потом пошли разными путями. Вспоминал племянника Романа, задушенного шёлковым шнурком. Вспоминал Екатерину, которую казнил вместе с сыном.

Круг замкнулся. Он, убивший стольких, теперь сам пал жертвой убийцы. И убийцей стал его собственный сын.

— Господи, — прошептал он в темноту. — Если Ты есть... прости меня. Я не знал, что творю. Я думал, что строю империю. А я строил тюрьму для самого себя.

Ответа не было. Только вода капала с потолка, отсчитывая секунды его бесконечного заточения.

Наверху, в тронном зале, Александр I принимал послов и раздавал указы. Новая эпоха началась. Но тени старой эпохи ещё долго будут бродить по коридорам Киевского дворца.

Глава XVIII

Часть первая: Указ Василисы

26 декабря 1696 года, воскресенье. Краков. Вавельский замок.

Рождество в Кракове праздновали пышно. Город утопал в снегу, но на рыночной площади горели костры, а в костёлах и церквах шли торжественные службы. Вавельский замок сиял огнями: Царица Польская Василиса I давала рождественский пир для знати.

Ей было двадцать восемь лет. Высокая, статная, с холодным, но красивым лицом, она правила Польшей уже десять лет — с того самого дня, как её отец Дмитрий I захватил киевский престол и посадил её на польский трон. За эти годы она укрепила свою власть, взяла трёх мужей и теперь, наконец, носила под сердцем ребёнка.

Весть о беременности подтвердилась только вчера. Лекари, осматривавшие Царицу, единогласно заявили: дитя здорово, и роды ожидаются летом. Василиса, всегда сдержанная, вчера позволила себе улыбнуться. А сегодня она была готова объявить свою волю.

Посреди пира, когда гости уже осушили первые кубки, Царица поднялась с трона. Зал мгновенно затих. Рядом с ней сидели её мужья: Святослав I по правую руку, Лукин Олег и Лукин Ферхат — по левую.

— Мои верные подданные, — заговорила Василиса, и её голос, низкий и властный, разнёсся под сводами. — Господь благословил меня. Я ношу дитя. Наследника Польского престола.

Зал взорвался криками «Слава!» и «Виват!». Магнаты вставали с мест, поднимали кубки. Василиса подождала, пока шум утихнет, и продолжила:

— Я объявляю свою волю. Если родится сын, он будет наречён Фёдором. С первого дня своей жизни он станет Царём Фёдором I, полноправным правителем Польского Царства. Я же до его восемнадцатилетия буду регентом. Если родится дочь, она будет наречена Владиславой-Екатериной. Она станет Царицей Владиславой-Екатериной I, и я также буду регентом до её совершеннолетия.

По залу пробежал удивлённый шёпот. Такого в Польше ещё не бывало: чтобы наследник или наследница становились полноправными правителями с первого дня жизни! Но Василиса не дала времени на возражения.

— В день рождения моего дитяти, — продолжала она, — я повелеваю устроить трёхдневные гуляния по всей Польше. Пусть народ радуется. Пусть льётся вино, пусть горят фейерверки. Моё дитя — это будущее Польши. И пусть никто не смеет оспаривать его права.

Святослав, сидевший рядом, чуть нахмурился. Как муж Царицы он надеялся, что его роль в правлении возрастёт. Но жена ясно дала понять: регентом будет она, и только она. Он останется Царём-соправителем, но реальная власть будет в руках Василисы.

После пира Лукин Ферхат, самый молодой из мужей, тихо спросил Царицу:

— Госпожа, а кто отец ребёнка?

Василиса посмотрела на него долгим взглядом.

— Это не имеет значения, — ответила она. — Ребёнок — мой. И он унаследует трон. Этого достаточно.

Ферхат склонил голову. Он знал своё место.

Часть вторая: Рождение Рюрика

15 февраля 1697 года, вторник. Киев. Новый дворец.

В Киеве тем временем происходили свои важные события. Александр I, Царь Киевский, ждал наследника. Ему было двадцать шесть. Он правил уже три с половиной года, и за это время успел показать себя жёстким, расчётливым государем. Его боялись. Его не любили. Но ему подчинялись.

В то утро в гареме дворца раздался крик новорождённого. Фаворитка Мария, миловидная черниговская шляхтянка восемнадцати лет, родила сына.

Александр, узнав об этом, немедленно прибыл в гарем. Вопреки обычаю, запрещавшему мужчинам видеть беременных и рожающих женщин, он вошёл прямо в покои. Ему было всё равно.

Мария лежала на постели, бледная, измученная, но счастливая. Рядом суетились повитухи. Одна из них протянула Царю завёрнутого в белое полотно младенца.

— Сын, государь. Здоровый, крепкий.

Александр взял ребёнка на руки. Взглянул в крохотное личико.

— Рюрик, — сказал он. — Его будут звать Рюрик. Первый из нового рода. Рюрик Александрович.

Он вернул младенца повитухе и подошёл к Марии. Та смотрела на него с обожанием и надеждой. Она родила сына — теперь, думала она, её положение упрочится. Может быть, Царь даже сделает её Царицей...

— Ты хорошо справилась, — холодно сказал Александр. — Я жалую тебе титул «Малук Мария». Ты — младшая жена. Но запомни: Царицей станет та, кого я полюблю. Не ты.

Лицо Марии вытянулось, но она быстро овладела собой.

— Благодарю, государь, — прошептала она.

— И ещё, — Александр наклонился к ней и сказал так, чтобы слышала только она: — Ты родила сына. По закону, установленному ещё моим отцом, женщина, родившая сына, более не имеет права рожать от Царя. Твоя миссия выполнена.

Он выпрямился и громко объявил:

— Слушайте все! Отныне эта женщина — Малук Мария. Её сын — мой наследник, царевич Рюрик. Но пусть все знают: если любая другая фаворитка родит мне дочь, она будет изгнана из Киевского Царства вместе с ребёнком и никогда не сможет вернуться. Мне нужны сыновья. Дочери мне не нужны.

Придворные, толпившиеся в дверях, потрясённо молчали. Даже бывалые бояре, помнившие Ахмеда Завоевателя и его мягкие законы о гареме, были шокированы. Александр был жесток к женщинам. Не просто строг — жесток.

Слухи о его словах быстро разнеслись по дворцу. Обитательницы гарема, коих у Александра было около дюжины, перешёптывались в страхе. Родить дочь — значит быть изгнанной навсегда. Лишиться дома, богатства, всего. Родить сына — выполнить миссию и больше никогда не быть допущенной к Царю. В любом случае их судьба была незавидной.

Часть третья: Вторая беременность

15 апреля 1697 года, четверг. Киев. Новый дворец.

Весна пришла в Киев ранняя. Днепр вскрылся, сады оделись зеленью. Но в гареме Александра царила напряжённая атмосфера. После рождения Рюрика прошло два месяца, и стало известно, что ещё одна фаворитка Царя ждёт ребёнка.

Её звали Елена. Она была дочерью польского шляхтича, попавшая в гарем два года назад. Молодая, пугливая, она никогда не привлекала особого внимания Царя. Но одна ночь, проведённая с ним несколько месяцев назад, изменила всё.

Весть о её беременности дошла до Александра утром. Он принял Елену в малом кабинете, не в тронном зале, чтобы избежать лишних глаз. Девушка вошла, дрожа как осиновый лист. Она знала, что её ждёт.

— Ты носишь моё дитя, — сказал Александр без предисловий. — Я не рад этому. Ты не та, кого я хотел бы видеть матерью моего ребёнка. Но так случилось. Слушай мой приговор: если родится сын, ты останешься во дворце, получишь богатство и содержание до конца дней. Но ты больше никогда не войдёшь в мои покои. Если родится дочь — ты и она будете изгнаны из Киевского Царства навсегда. Ты поняла?

Елена упала на колени, слёзы текли по её щекам.

— Государь, умоляю... Я не виновата... Ты сам пришёл ко мне...

— Я знаю, — холодно ответил Александр. — Но закон есть закон. Молись, чтобы у тебя был сын.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Весть об этом разговоре быстро разнеслась по гарему. Женщины были в ужасе. Александр, которого они и так считали холодным и безжалостным, теперь казался им чудовищем. Но никто не смел роптать открыто. Слишком свежа была память о том, что случилось с его отцом, Дмитрием, и со всеми, кто перечил новому Царю.

Часть четвёртая: Замысел Персидского похода

15 июня 1697 года, вторник. Киев. Новый дворец. Военный совет.

Летом 1697 года Александр собрал расширенный военный совет. В тронном зале присутствовали все высшие военачальники: генерал Богун-младший, всё ещё командовавший артиллерией, несмотря на свои шестьдесят семь лет; адмирал Стенбок, которому было уже под девяносто и который передвигался с палкой, но ум его оставался острым; воеводы из провинций; и, по особому приглашению, Владимир Хмурый, Царь Крымский, брат Александра.

Василиса на совет не приехала — она была на последних месяцах беременности и не рисковала пускаться в дальний путь. Вместо себя она прислала Святослава с польскими воеводами.

Александр сидел на троне, облачённый в парадный кафтан. Лицо его было суровым, глаза горели тем же холодным огнём, что и в день переворота.

— Господа воеводы, — начал он. — Четыре года минуло с тех пор, как закончилась русская война. Четыре года мира. Наши арсеналы полны. Казна пополнилась. Армия отдохнула. Настало время нового похода.

Он сделал знак, и слуги развернули на столе огромную карту Востока. На ней были обозначены земли Персии — огромной, богатой, но раздираемой внутренними смутами державы.

— Персия, — произнёс Александр, и слово это прозвучало как удар меча. — Древняя, ослабленная, погрязшая в распрях. Её шах Сулейман умер три года назад. На престоле Султан Хусейн — слабый, безвольный, неспособный управлять. Эмиры бунтуют. Армия разложена. Это — идеальный момент для удара.

В зале поднялся гул. Воеводы переглядывались. Персия была далеко, за Кавказскими горами. Но империя Киевская граничила с ней через Крым и вассальные кавказские княжества.

— Персия — богатейшая страна Востока, — продолжал Александр. — Её шёлка, её пряности, её золото потекут в нашу казну. Её порты на Каспии и Персидском заливе откроют нам торговлю с Индией. А главное — взяв Персию, мы замкнём кольцо. Наша империя будет простираться от Балтики до Индийского океана, от Рейна до Гиндукуша. Такой державы мир ещё не видел.

— Государь, — осторожно заговорил Богун-младший, — Персия — это не Россия. Там другие расстояния, другой климат, другие условия. Мы не знаем тех земель. Наши армии могут увязнуть в горах и пустынях.

— Я знаю, — спокойно ответил Александр. — Поэтому я не собираюсь завоёвывать Персию по частям. Я нанесу один удар. В самое сердце. Исфахан — столица. Если мы возьмём Исфахан, Персия падёт. Шах сдастся, а эмиры присягнут мне. Это проверенный метод: так мой дед брал Крым, так мой дядя брал Вену, так мой отец пытался взять Москву. Быстрый удар по столице — и всё кончено.

— Сколько войск потребуется? — спросил Владимир Хмурый.

— Все, — коротко ответил Александр. — Я собираю армию со всех земель империи. Киевская пехота, польская конница, литовские полки, богемские батальоны, австрийские драгуны, шведские рейтары, крымские татары — все. Я хочу видеть под своими знамёнами сто пятьдесят тысяч сабель. Такой армии Персия не видела со времён Чингисхана.

— Сто пятьдесят тысяч! — выдохнул Святослав. — Это больше, чем во всех предыдущих войнах вместе взятых!

— Да, — кивнул Александр. — И эта армия сотрёт Персию с лица земли.

— А как же мирный договор с Москвой? — спросил кто-то из воевод. — Если мы уведём все войска на юг, не воспользуется ли Пётр случаем?

— Пётр связан договором, — усмехнулся Александр. — Он не посмеет напасть. К тому же у него своих забот хватает: он воюет с Турцией за Азов. Ему не до нас.

— А османы? — спросил Владимир. — Персия граничит с ними. Захотят ли они, чтобы мы стали их соседями на востоке?

Александр помолчал.

— Об османах я скажу отдельно.

Часть пятая: Османское предложение

20 июня 1697 года, воскресенье. Киев. Новый дворец.

Через пять дней после военного совета в Киев прибыл османский посол — пожилой Мехмед-паша, тот самый, что когда-то привозил дары от Турхан-султан ещё во времена Ахмеда Завоевателя. Теперь ему было под семьдесят, но он всё ещё служил Порте.

Его приняли с почестями. Александр знал, что османы не случайно прислали посла именно сейчас. Слухи о готовящемся персидском походе уже достигли Стамбула.

Мехмед-паша, после обмена любезностями, перешёл к делу:

— Великий Царь, мой повелитель, султан Мустафа Второй, да продлит Аллах его дни, знает о твоих замыслах. Персия — наш сосед. Мы воевали с ней много раз. И мы понимаем, что ты хочешь предпринять.

— И что же хочет сказать мне султан? — спросил Александр.

— Султан предлагает тебе сделку, — Мехмед-паша развернул свиток. — Османская империя не будет препятствовать твоему походу. Более того, мы можем поддержать тебя. Но взамен мы просим уступить нам четверть персидских земель — западные провинции, прилегающие к нашим границам: Ирак Арабский, часть Курдистана и Хузестан.

Александр задумался. Он ожидал чего-то подобного. Османы всегда ревниво относились к расширению Киева на востоке. Но сейчас они предлагали сотрудничество, а не конфронтацию.

— Четверть Персии, — медленно произнёс он. — Это немало. Что я получу взамен?

— Пятнадцать тысяч воинов, — ответил Мехмед-паша. — Отборных янычар и сипахов. Они присоединятся к твоей армии и будут сражаться под твоим командованием. И, разумеется, наша полная дипломатическая поддержка.

Александр молчал, просчитывая варианты. Пятнадцать тысяч османских солдат — это серьёзное подкрепление. Особенно янычары, лучшая пехота мира. Кроме того, союз с османами гарантировал, что турки не ударят в спину во время похода.

— Я согласен, — сказал он наконец. — Но с условием: османские войска поступают под моё полное командование. И граница между нашими новыми владениями будет проведена после победы, по справедливости.

— Договорились, — Мехмед-паша поклонился.

Договор был подписан в тот же день. Султан Мустафа II, узнав о согласии Александра, одобрил сделку. Набор османского корпуса для персидского похода начался немедленно.

Часть шестая: Роды Василисы

10 августа 1697 года, вторник. Краков. Вавельский замок.

В разгар лета, когда подготовка к персидскому походу шла полным ходом, в Кракове произошло долгожданное событие. Василиса родила.

Роды были трудными. Царица мучилась почти сутки. Её мужья — Святослав, Олег и Ферхат — по очереди дежурили у дверей её покоев. Магнаты заполнили приёмную Вавеля, ожидая вестей.

Наконец, под вечер десятого августа, раздался крик младенца. Повитуха вышла и объявила:

— Сын! Царица родила сына!

По замку прокатилась волна ликования. Святослав, как первый муж, первым вошёл в покои. Василиса, бледная, но сияющая, держала на руках крохотного младенца.

— Вот, — прошептала она. — Твой сын. Наш сын. Будущий Царь.

Святослав склонился над ребёнком. Младенец был крепким, темноволосым, с голубыми глазами — в мать. Он не плакал, а спокойно смотрел на мир, будто уже понимал, кто он.

— Фёдор, — произнёс Святослав. — Ты назвала его Фёдором, как и обещала.

— Да, — кивнула Василиса. — Отныне он — Царь Фёдор I. А я — регент до его восемнадцатилетия.

На следующий день в Кракове начались трёхдневные гуляния. Улицы были украшены флагами, на площадях выкатили бочки с вином, жгли фейерверки. Народ славил новорождённого Царя, хотя многие ворчали: «Царь, который ещё ходить не умеет, — разве это правильно?» Но Василису это не волновало. Она добилась того, чего хотела: у неё был наследник, и её власть была крепче, чем когда-либо.

Часть седьмая: Сбор войска

18 октября 1697 года, понедельник. Киев. Военный лагерь за Лыбедью.

Осенью 1697 года подготовка к персидскому походу вступила в решающую фазу. По всем землям империи шёл набор рекрутов. Гонцы скакали в Гданьск, Прагу, Вену, Львов, Бахчисарай, Краков — с приказами прислать войска к Киеву.

К октябрю под стенами столицы уже собралось около восьмидесяти тысяч человек. Но это была лишь часть будущей армии. Остальные полки ещё шли: из Австрии, из Швеции, из Молдавии, из Валахии. Османский корпус — пятнадцать тысяч янычар и сипахов — двигался через Балканы и должен был прибыть к весне.

Александр лично инспектировал лагерь. Он ездил между палатками на белом коне, проверял вооружение, беседовал с солдатами. Он был суров, но справедлив. Солдаты его уважали, хотя и побаивались.

Рядом с ним ехал Богун-младший. Старый генерал, глядя на бескрайнее море палаток, покачал головой.

— Никогда не видел такой армии, — признался он. — Даже твой дед, Роман Великий, не собирал таких сил. Даже твой дядя, Ахмед Завоеватель. Сто пятьдесят тысяч...

— Сто восемьдесят, — поправил Александр. — С османами будет сто восемьдесят.

— Ещё больше... — Богун вздохнул. — И всё это двинется через горы и пустыни. Дай Бог, чтобы мы не повторили судьбу Креза, который пошёл на Персию и потерял всё.

— Крез был слаб, — холодно ответил Александр. — Я — нет. Персия будет моей.

Он пришпорил коня и поскакал дальше. За ним, поднимая тучи пыли, следовала его свита. Над лагерем развевались лазоревые флаги с золотыми львами и буквами «ВКЦ». Армия готовилась к величайшему походу в истории Киевского Царства.

Глава XIX

Часть первая: Выступление в поход

21 декабря 1697 года, вторник. Киев. Военный лагерь за Лыбедью.

Зима в тот год выдалась малоснежной, но морозной. Земля промёрзла на аршин, и копыта коней звонко цокали по заледенелой дороге. Огромная армия, собранная со всех концов Киевского Царства, выстроилась в походные колонны. Сто восемьдесят тысяч сабель — такого войска Восточная Европа не видела никогда. Здесь были киевские пехотинцы в синих мундирах, польские гусары с крыльями за спиной, литовские драгуны, богемские мушкетёры, австрийские кирасиры, шведские рейтары, крымские татары на низкорослых выносливых конях и пятнадцать тысяч османских янычар в белых колпаках, присланных султаном Мустафой II.

Александр I, облачённый в стальную кирасу поверх тёплого кафтана, объезжал ряды на белом жеребце. Ему было двадцать семь. Лицо его, суровое и властное, дышало уверенностью. Рядом с ним ехали братья: Владимир Хмурый, Царь Крымский, и Алексей, губернатор Львова, которому на время похода было поручено командовать арьергардом. Николай, губернатор Праги, оставался в тылу, управляя Богемией. Михаил из Вены должен был присоединиться позже с австрийским корпусом.

— Воины Киевского Царства! — голос Александра, усиленный морозным воздухом, разносился над колоннами. — Мы идём на восток! На Персию — древнюю, богатую и ослабленную. Её шах погряз в роскоши. Её эмиры грызутся за власть. Её народ стонет под гнётом. Мы несём им новый порядок. Порядок Киевского Царства! Мы возьмём их столицу, и их земля станет нашей. Вы — лучшие воины мира. С вами я дойду до края земли. Слава Киеву! Слава Царю!

— Слава! Слава! Слава! — прокатилось над лагерем.

Забили барабаны, запели трубы. Колонны двинулись. Первой шла пехота, за ней — конница, потом — бесконечные обозы с провиантом, порохом и ядрами. Армия растянулась на десятки вёрст. Впереди лежали заснеженные степи, потом — Кавказские горы, а за ними — Персия.

Александр ехал в авангарде. Он знал, что этот поход будет самым трудным в его жизни. Но он также знал, что в случае победы он станет величайшим завоевателем со времён Александра Македонского. И эта мысль грела его лучше любого костра.

15 марта 1698 года, среда. Предгорья Кавказа.

Переход через Кавказские горы занял почти три месяца. Армия шла через заснеженные перевалы, страдая от холода, нехватки продовольствия и нападений горских племён. Потери были значительными — до десяти тысяч человек умерли от обморожений, болезней и стычек. Но основная масса войска сохранила боеспособность.

К середине марта авангард спустился в долины северной Персии. Здесь было теплее, снег уже таял, и на склонах холмов зеленела первая трава. Персидские пограничные отряды пытались сопротивляться, но были смяты числом. Крепость Ардебиль пала после трёхдневной осады. Тебриз, крупнейший город северной Персии, сопротивлялся две недели, но был взят штурмом.

Александр не щадил сопротивлявшихся. Тебриз, отказавшийся открыть ворота, был отдан на разграбление. Три дня солдаты жгли, грабили и убивали. Тех, кто отказывался присягать новому владыке, казнили на рыночной площади. Головы казнённых выставили на пиках вдоль дороги — в назидание другим городам.

Весть о жестокости киевского царя летела впереди армии. Многие города стали сдаваться без боя, предпочитая позор — смерти.

1 августа 1698 года, понедельник. Под Исфаханом.

К началу августа армия Александра подошла к Исфахану — столице Персии, одному из величайших городов Востока. Здесь были мечети с голубыми куполами, дворцы, утопающие в садах, базары, полные товаров со всего мира. Но сейчас город приготовился к обороне. Шах Султан Хусейн, слабый и нерешительный, собрал остатки своей армии — около сорока тысяч человек — и заперся за стенами.

Исфахан был окружён высокими глинобитными стенами и глубоким рвом. Гарнизон имел пушки, но их было мало, и они были устаревшими. Александр, осмотрев укрепления, принял решение: осада, а затем штурм.

— Не будем торопиться, — сказал он на военном совете. — Город велик, запасы у них не бесконечны. Мы перекроем все дороги, отрежем подвоз продовольствия. Пусть голод сделает своё дело. А потом ударим.

Часть вторая: Осада Исфахана

1 сентября 1698 года — 1 мая 1700 года. Исфахан.

Осада Исфахана стала самой долгой и изнурительной в истории Киевского Царства. Город держался почти двадцать месяцев. Персидский гарнизон, усиленный ополчением горожан, отбил несколько штурмов. Киевская артиллерия денно и нощно обстреливала стены, но глина, из которой они были построены, поглощала ядра, не разрушаясь. Минные подкопы обрушивались из-за скального грунта. Александр, привыкший к быстрым победам, начал терять терпение.

В городе тем временем начался голод. Съели всех лошадей, потом — собак, потом — крыс. Люди умирали на улицах. Но шах Султан Хусейн, запуганный своими визирями, не решался сдаться.

Весной 1700 года Александр принял решение, которое вошло в хроники как одно из самых жестоких в его правлении. Он приказал обстреливать город не только ядрами, но и трупами умерших от болезней — чтобы вызвать эпидемию. Это был бесчеловечный, но эффективный метод. Через несколько недель в Исфахане вспыхнула чума. Гарнизон ослаб, защитники умирали сотнями.

26 мая 1700 года, пятница. Исфахан. Стены.

В ночь на двадцать шестое мая начался решающий штурм. Три колонны, возглавляемые лично Александром, Владимиром Хмурым и Богуном-младшим, одновременно ударили по разным участкам стены. Персидские защитники, измученные голодом и чумой, не смогли удержать оборону.

Первыми на стену ворвались янычары. За ними — киевская пехота. Ворота были выбиты, и конница хлынула в город. Начался уличный бой. Персы сопротивлялись отчаянно — они знали, что пощады не будет. Но силы были слишком неравны.

К полудню Исфахан пал. Шах Султан Хусейн, покинутый свитой, был схвачен в собственном дворце. Его привели к Александру — грязного, оборванного, но сохранявшего остатки достоинства.

— Ты проиграл, шах, — холодно сказал Александр. — Твоя земля теперь моя. Ты можешь сохранить жизнь, если присягнёшь мне и прикажешь своим эмирам сложить оружие.

Султан Хусейн, дрожа, опустился на колени и поцеловал край плаща Александра.

— Я признаю тебя моим повелителем, — прошептал он. — Только пощади народ.

— Народ будет жить, если подчинится, — ответил Александр. — Ты же отправишься в Киев. Там ты будешь жить в почёте. Но пленником. Навсегда.

Шаха увели. Исфахан был разграблен, но не разрушен — Александр хотел сохранить город как символ своей победы.

Часть третья: Покорение оставшихся городов

1 июня 1700 года — 1 ноября 1700 года. Персия.

После падения Исфахана большая часть персидских городов сдалась без боя. Шираз, Йезд, Кум, Хамадан — все они открывали ворота, едва завидев киевские колонны. Эмиры присягали новому владыке, надеясь сохранить свои земли.

Но некоторые города отказались подчиниться. Керман на юго-востоке, гористый и труднодоступный, держался до октября. Александр послал против него корпус под командованием Владимира Хмурого. Крымский царь, не склонный к долгим осадам, применил тактику выжженной земли: окрестные сёла были сожжены, источники отравлены, а сам город взят штурмом и разрушен до основания. Уцелевших жителей продали в рабство.

Мешхед на северо-востоке, священный город шиитов, сопротивлялся дольше всех. Его гарнизон, усиленный фанатиками-ополченцами, отбил три штурма. Александр, разгневанный дерзостью, лично возглавил четвёртый штурм. Город был взят, но потери среди киевлян были велики — до пяти тысяч убитыми. В наказание Александр приказал казнить каждого десятого жителя, а мечети превратить в конюшни. Это было жестоко, но эффективно: весть о резне в Мешхеде разнеслась по всей Персии, и оставшиеся очаги сопротивления погасли сами собой.

К ноябрю 1700 года вся Персия была захвачена. От Каспийского моря до Персидского залива, от Кавказа до Белуджистана — всё это стало частью Киевского Царства. Империя, которую начал строить Роман I семьдесят три года назад, достигла невиданных размеров.

Часть четвёртая: Создание Персидского Султаната

12 июня 1700 года, воскресенье. Исфахан. Шахский дворец.

После падения Исфахана Александр немедленно занялся обустройством завоёванных земель. Он понимал: удержать Персию, столь далёкую и чужую, можно только через сильную местную власть. Нужен был правитель, который будет верен Киеву и сможет контролировать персидскую знать. Этим правителем должен был стать один из его братьев.

Выбор пал на Николая. Тот самый Николай Дмитриевич, которого Дмитрий I когда-то отправил губернатором в Прагу, а Александр, придя к власти, оставил на этом посту. Ему было двадцать девять лет. Он был умён, спокоен и, в отличие от Владимира Хмурого, не обладал излишними амбициями. Александр вызвал его из Праги в Исфахан, и в середине июня состоялась церемония, какой ещё не видел Восток.

В шахском дворце, среди персидских ковров и мозаик, где ещё недавно восседал Султан Хусейн, Александр провозгласил создание нового государства.

— Я, Александр Первый, Царь Киевский и всея державы, сим объявляю о создании Персидского Султаната. Отныне Персия не провинция, но султанат, вассальный Киевской короне. Престол султана займёт мой брат, Николай Дмитриевич. Он будет править здесь, и его потомки будут править после него. Но он и его преемники будут помнить: их власть — от Киева. Они будут платить дань. Они будут приезжать в Киев раз в год, чтобы получить ярлык на правление. И они будут верны мне и моим наследникам.

Николай, стоявший рядом, преклонил колено.

— Я принимаю эту честь, брат, — сказал он. — Но Персия — мусульманская страна. Если я буду править с христианским именем, меня не примут.

— Ты прав, — кивнул Александр. — Отныне ты будешь именоваться «Султан Мустафа I». А поскольку это новый султанат, нумерация султанов начинается заново. Ты — Мустафа Основатель.

Так на персидском престоле появился бывший православный царевич, ставший мусульманским султаном. Персидская знать была шокирована, но смирилась. Николай-Мустафа был умён, говорил по-персидски (он выучил язык за время, прошедшее после вызова из Праги) и обещал уважать ислам. Этого было достаточно.

22 июня 1700 года, среда. Новая столица — Новый Исфахан.

Сразу после коронации Николай-Мустафа объявил о строительстве новой столицы. Старый Исфахан был слишком сильно разрушен осадой и чумой, к тому же он ассоциировался с прежней династией. Новая столица должна была символизировать новую эру.

Место выбрали в двадцати верстах к югу от старого города, на берегу реки Заянде, где воздух был чище, а земля — плодороднее. Александр выделил на строительство огромные средства из персидской казны, захваченной в Исфахане. Строительство началось немедленно. Новая столица получила название «Новый Исфахан» и должна была стать богатейшим городом Востока.

Часть пятая: Передача земель Османской империи

1 июля 1700 года, пятница. Исфахан. Шахский дворец.

После коронации Николая-Мустафы настало время исполнить обязательства перед османами. Александр вызвал в Исфахан Мехмеда-пашу, который всё это время находился при армии в качестве наблюдателя и советника. Старый дипломат явился, ожидая, что ему передадут обещанные земли.

— Я помню наш договор, — сказал Александр. — Четверть Персии — Османской империи. Я отдаю вам западные провинции: Ирак Арабский с Багдадом, часть Курдистана и Хузестан. Это богатые земли. Они ваши.

Мехмед-паша поклонился.

— Великий Царь, султан Мустафа будет доволен. Ты держишь слово.

— Я всегда держу слово, — холодно ответил Александр. — Но запомни: граница проведена по справедливости. Османская империя не должна претендовать на большее. Если турки попытаются расширить свои владения за счёт Персидского Султаната, я расценю это как нападение на Киев.

— Мы не нарушим договора, — заверил Мехмед-паша.

Так Персидский залив был разделён между двумя империями. Киев получил восточную и центральную Персию, османы — западные провинции. Никто не был полностью доволен, но война из-за дележа никому не была нужна.

Часть шестая: Дань и ярлык

12 июля 1700 года, вторник. Исфахан. Тронный зал.

В середине июля Александр, готовясь к возвращению в Киев, издал указ, определяющий статус Персидского Султаната. Глашатай зачитал его в тронном зале шахского дворца перед Николаем-Мустафой, персидскими эмирами и киевскими воеводами.

— «Указ Царя Александра Первого о Персидском Султанате:

Первое. Персидский Султанат является вассальным государством Киевского Царства. Султан правит Персией, но его власть проистекает от власти Киевского Царя.

Второе. Ежегодно султан Персидский обязан прибывать в Киев и лично просить у Царя разрешения править дальше. Царь даёт разрешение словом и особым документом — «Ярлыком на правление государством». Если Царь отказывает — султан смещается.

Третье. Персидский Султанат выплачивает Киевскому Царству ежегодную дань в размере ста тысяч золотых монет и двухсот тысяч серебряных. Кроме того, Персия поставляет в Киев шёлк, пряности и драгоценные камни.

Четвёртое. В случае войны Киевского Царства Персия обязана выставить войско в помощь Киеву по первому требованию Царя.

Пятое. Персия сохраняет внутренние законы и религию. Ислам остаётся государственной верой султаната. Христиане и иудеи имеют право на свободу вероисповедания.

Шестое. Все земли, переданные Османской империи по договору, более не принадлежат Персидскому Султанату. Границы закрепляются навечно».

Николай-Мустафа выслушал указ и склонил голову.

— Я принимаю эти условия, мой Царь и брат. Да будет так.

Персидские эмиры, стоявшие в зале, зароптали. Дань в сто тысяч золотых была огромной. Но никто не посмел возразить. Александр смотрел на них с высоты трона, и его взгляд не обещал пощады.

Так была закреплена зависимость Персии от Киева. Огромная восточная держава стала вассалом, а её султан — слугой киевского царя.

Часть седьмая: Возвращение Александра

15 августа 1700 года, понедельник. Киев. Золотые ворота.

Александр вернулся в Киев в разгар лета. Поход длился почти три года, и за это время он сильно изменился. Лицо его обветрилось, на щеках появились шрамы от персидских сабель, а в глазах поселилась та особая глубина, которая бывает у людей, видевших слишком много смертей. Ему было тридцать лет. Он был на вершине могущества.

Киев встречал его колокольным звоном. Улицы были усыпаны цветами, на площадях горели костры, народ кричал «Слава!» и «Виват!». Александр въехал через Золотые ворота на белом коне, под лазоревым знаменем с золотым львом. За ним шли поредевшие, но гордые полки. За ними везли трофеи: персидские знамёна, золотую посуду, драгоценные камни, ковры. И, наконец, пленного шаха Султана Хусейна в золочёной клетке.

На ступенях дворца Александра встречали его малук Мария с сыном Рюриком на руках. Рюрику было уже три с половиной года, и он смотрел на отца с восторгом и страхом. Рядом стояли братья — те, кто не участвовал в походе: Сергей, Андрей, Пётр, Витовт и Януш. Из Кракова приехала Василиса с маленьким Фёдором, которому только что исполнилось три года.

Александр спешился, обнял сына (редкий жест для него), кивнул братьям и вошёл во дворец.

Вечером в тронном зале он собрал думу.

— Персия наша, — коротко сказал он. — Мой брат Николай, ныне султан Мустафа, правит ею от моего имени. Османы получили свою долю и довольны. Казна пополнилась. Империя достигла невиданных размеров. Отныне Киевское Царство простирается от Балтики до Персидского залива, от Рейна до Инда. Такого мира ещё не было.

Бояре разразились криками «Слава!». Александр поднял руку.

— Но это не значит, что мы можем почивать на лаврах. Завоевать — мало. Нужно удержать. Я требую порядка. Я требую верности. И я не потерплю смуты. Запомните это.

Никто не сомневался, что он говорит правду.

Часть восьмая: Новая карта

12 июля 1700 года. Киев. Царский кабинет. Ночь.

Ночью, после всех церемоний и пиров, Александр сидел один в своём кабинете. Перед ним на столе лежала карта Киевского Царства, заново перерисованная после персидского похода.

Он смотрел на неё и думал. Империя, начатая его прадедом — Романом I — с горстки повстанцев на Подоле, теперь занимала почти половину известного мира. От Балтики до Персидского залива, от Рейна до Инда. Десятки народов, сотни городов, миллионы подданных.

— Прадед, — прошептал он, глядя на портрет Романа I, висевший на стене. — Ты начинал с сабли и горстки верных людей. Ты взял Крым и Польшу. Твой сын Ахмед взял Священную Римскую империю и Литву. Твой внук Роман разбил Англию. Мой отец Дмитрий воевал с Москвой. А я... я взял Персию. Теперь мы — самая большая империя на земле. Османы трепещут перед нами. Москва заперта договором. Европа раздроблена. Ты был бы доволен.

Он помолчал, потом добавил:

— Но я знаю, что империи рушатся. Рушатся от внутренних распрей, от алчности наследников, от предательств. Я не допущу этого. Я буду править железной рукой. И мои дети, и дети моих братьев — все они будут знать: власть даётся силой, а не кровью. Порядок превыше всего.

Он свернул карту и задул свечу. За окном занимался рассвет. Над Киевом, над его золотыми куполами и мощными стенами, поднималось солнце. Солнце новой эпохи. Эпохи Александра Завоевателя.

Глава XX

Часть первая: Осенний Киев

20 октября 1702 года, среда. Киев. Новый дворец.

Осень 1702 года выдалась в Киеве тихой и печальной. Днепр уже остыл, и над его водами по утрам клубился густой туман. Листва в царских садах облетела, устилая дорожки золотым и багряным ковром. В воздухе пахло прелой листвой, дымом печей и приближающейся зимой. Александр I, Царь Киевский и всея державы, сидел в своём кабинете, просматривая донесения из провинций. Ему было тридцать два года. За пять лет, минувших после персидского похода, он заметно отяжелел — не телом, но духом. Империя, раскинувшаяся от Балтики до Персидского залива, требовала постоянного внимания. Мятежи в Швеции, недовольство в Австрии, интриги османов, козни Москвы — всё это требовало его неусыпного внимания.

Единственной отдушиной был сын. Рюрик, названный в честь легендарного основателя русского княжеского рода, рос крепким, смышлёным мальчиком. Ему было пять лет и восемь месяцев. Он уже умел читать по слогам, знал молитвы и даже пытался фехтовать деревянной саблей, подаренной отцом. Александр, обычно скупой на чувства, в присутствии сына смягчался. Он видел в Рюрике продолжение династии, будущее империи, оправдание всех своих жестокостей.

В тот день Рюрик проснулся поздно и жаловался на головную боль. Няньки решили, что мальчик простудился — осенью в Киеве было сыро, а Рюрик накануне слишком долго бегал по саду. Ему дали тёплого молока с мёдом и уложили в постель. Малук Мария, мать царевича, сидела у его изголовья, гладила по голове и читала сказки.

К вечеру мальчику стало хуже. Он метался в жару, дышал тяжело, а к полуночи потерял сознание. Во дворец срочно вызвали лекарей — грека из Константинополя, итальянца из Венеции и старого киевского травника. Все трое лишь качали головами.

Александр вошёл в детскую глубокой ночью. Увидел сына, бледного как полотно, с синевой под глазами, и лицо его исказилось гневом.

— Что с ним? — отрывисто спросил он.

— Государь, — ответил грек, — у царевича жар и судороги. Это может быть лихорадка. Мы пустили кровь, дали отвар коры хинного дерева. Молимся.

— Молитесь лучше, — процедил Александр. — Если он умрёт, вы последуете за ним.

Лекари побледнели и склонились над мальчиком.

Всю ночь и весь следующий день Рюрик балансировал между жизнью и смертью. Александр не отходил от его постели. Мария плакала в углу, перебирая чётки. Во дворце царила гнетущая тишина: слуги ходили на цыпочках, придворные шептались, бояре не спали.

21 октября 1702 года, четверг. Киев. Новый дворец.

На закате второго дня болезни Рюрик скончался. Он умер тихо, без крика, просто перестал дышать. Александр, сидевший у его изголовья, сначала не понял, что произошло. Он смотрел на сына и ждал, что тот откроет глаза. Но грудь мальчика не поднималась. Лекарь-грек, бледный как мел, приложил пальцы к шее царевича и через минуту прошептал:

— Государь... Царевич отошёл.

Александр встал. Лицо его было каменным. Он не плакал — он не умел плакать. Но в его глазах зажёгся такой огонь, что все находившиеся в комнате невольно отшатнулись.

— Все вон, — сказал он тихо.

Все вышли. Остались только он и мёртвый сын.

Он стоял над кроваткой и смотрел. Пять лет. Пять лет надежд. Пять лет планов. Династия, которую он строил с такой жестокостью, рухнула в один миг. Наследника больше нет. У него больше нет сыновей.

Он наклонился, поцеловал холодный лоб Рюрика и прошептал:

— Я найду того, кто это сделал. И он умрёт. Медленно. Страшно. Клянусь.

Потом он вышел из комнаты и приказал запереть дворец. Началось расследование.

Часть вторая: Гнев Царя

22 октября 1702 года, пятница. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Утром следующего дня Александр собрал всех обитателей дворца в тронном зале. Здесь были придворные, слуги, лекари, охрана и все женщины гарема во главе с Малук Марией. Царь сидел на троне, облачённый в чёрное. Лицо его было белым как мел, глаза горели.

— Мой сын мёртв, — произнёс он, и голос его прозвучал как удар колокола. — Царевич Рюрик, наследник престола, умер внезапно. Это не болезнь. Болезни не убивают так быстро и так жестоко. Это — яд. Или колдовство. Или то и другое вместе. И тот, кто это сделал, находится здесь, во дворце. Возможно, в этом зале.

По рядам пробежал дрожь. Женщины побледнели, мужчины переглядывались. Александр обвёл всех взглядом.

— Я найду преступника, — продолжал он. — Я буду допрашивать каждого. И горе тому, кто попытается скрыть правду. Признание смягчит участь. Молчание или ложь — усугубят. У вас есть час, чтобы добровольно сознаться. Через час я начну допросы. И тогда пощады не будет.

Он вышел из зала. За ним последовали начальник тайной стражи и два дюжих палача.

В зале воцарилась паника. Женщины плакали, мужчины мрачно молчали. Никто не сознался.

Через час начались допросы.

Часть третья: Допросы

22–30 октября 1702 года. Киев. Подземелье Нового дворца.

Первого допросили грека-лекаря. Его подвесили на дыбе и били кнутом, пока он не признался, что не знает причины смерти. Он твердил одно: «Это могла быть лихорадка, мог быть яд, я не знаю, государь, пощади!» Александр, присутствовавший при допросе, приказал пытать дальше. Грек умер на третий день, ничего не добавив.

Вторым допросили итальянца. Тот, едва увидев орудия пыток, сломался и признался, что ничего не знает, но слышал, как кто-то говорил о «женщине, желавшей смерти наследника». Кто говорил? Итальянец не помнил. Его пытали, пока он не умер.

Третьим допросили травника. Старик, прошедший ещё войны Ахмеда Завоевателя, держался стойко. Он сказал: «Государь, я служил трём царям. Я не травил детей. Если хочешь — казни». Александр, к удивлению всех, отпустил его. Старик был слишком уважаем, чтобы его пытать без явных улик.

Потом допрашивали слуг, поваров, нянек. Каждого спрашивали: кто входил в покои царевича в последние дни? Кто приносил еду? Кто давал лекарства?

Одна из нянек, старая женщина, призналась, что видела, как за два дня до болезни Рюрика в детскую заходила одна из фавориток — та самая Елена, что родила дочь и была сослана Александром в отдалённое имение. Но она не могла быть во дворце! Александр приказал немедленно проверить. Выяснилось, что Елена действительно покинула имение и бесследно исчезла. Это была первая ниточка.

Другой слуга показал, что в день болезни Рюрика он видел в коридоре у детской одного из братьев Царя — царевича Андрея. Андрей, вызванный на допрос, поклялся, что просто шёл мимо и ничего не знает. Александр велел запереть его в его покоях под домашним арестом.

Третий свидетель, поварёнок, сказал, что в день, когда Рюрику стало плохо, он видел, как Малук Мария брала у травника какой-то порошок и несла в детскую. Мария, допрошенная лично Александром, плакала и клялась, что это был просто успокоительный отвар для сына. Александр долго смотрел на неё, потом приказал: «В темницу. До выяснения».

Дворец погрузился в атмосферу страха. Каждый боялся, что подозрение падёт на него. Доносы, явные и тайные, текли рекой. Александр читал их ночами, пытаясь найти истину.

Часть четвёртая: След ведёт на запад

15 ноября 1702 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Кабинет Александра.

Через три недели после начала расследования начальник тайной стражи принёс Царю новое донесение. Его агенты в Кракове перехватили письмо, адресованное одному из польских магнатов. В письме не было прямых улик, но были туманные намёки.

«Дело сделано, — говорилось в письме. — Маленький лев больше не дышит. Теперь дорога открыта для Фёдора. Ждите дальнейших распоряжений».

Александр прочитал это и долго сидел в молчании. Фёдор — это сын Василисы. Наследник Польского престола. Если Рюрик мёртв, а у Александра нет других сыновей... то следующим в очереди на Киевский престол становится кто-то из племянников. Или сама Василиса, как дочь Дмитрия I, имеет права на корону.

Он не хотел верить, что сестра могла пойти на такое. Василиса всегда была холодна, расчётлива, но убить ребёнка? Своего племянника? Это было чудовищно даже для их семьи.

И всё же... Александр слишком хорошо знал историю своего рода. Его дед Роман I был убит собственной женой Айше. Его дядя Ахмед был убит на охоте — и убийца не найден до сих пор. Его отец Дмитрий убил его предшественника Романа II, приходившегося ему родным племянником. Его самого предал собственный отец, Дмитрий, которого Александр сверг и бросил в темницу. В этой семье братоубийство было почти традицией.

Он вызвал к себе доверенного агента.

— Поедешь в Краков. Тайно. Будешь следить за моей сестрой. Каждый её шаг, каждый разговор, каждое письмо — всё должно быть известно мне. Если найдёшь доказательства её причастности к смерти Рюрика — немедленно сообщи.

Агент поклонился и исчез.

Александр остался один. Он думал о Владимире Хмуром. Брат из Крыма тоже имел мотив: его дети — тоже внуки Дмитрия, тоже Рюриковичи. Если убрать Рюрика, а потом и самого Александра, дорога к престолу открыта. Но Владимир всегда был прямолинеен. Убийство ребёнка... Скорее Василиса, с её холодным умом, могла спланировать такое.

Впрочем, он не исключал никого.

Часть пятая: Похороны в «Екатериние»

1 декабря 1702 года, среда. Киев. Мавзолей «Екатериние».

Рюрика хоронили в начале декабря. День был пасмурный, с неба сыпал мелкий снег, укрывая белым саваном улицы и крыши. Траурная процессия растянулась от Нового дворца до мавзолея «Екатериние» — того самого, что построил Ахмед Завоеватель для своей любимой жены Екатерины Милосердной.

Маленький гроб из белого дуба, обитый серебряной парчой, несли на руках четверо гвардейцев. За гробом шёл Александр — в чёрном, с непокрытой головой, несмотря на мороз. Рядом с ним шли его братья: Сергей, Андрей (освобождённый из-под ареста за недостатком улик), Пётр, Витовт и Януш. Из Кракова приехала Василиса с маленьким Фёдором и мужьями. Из Бахчисарая — Владимир Хмурый с сыновьями. Из Персии прибыл Николай-Мустафа, оставив на время свой султанат. Здесь были все Рюриковичи — все, кто мог претендовать на трон.

Малук Марию не выпустили из темницы. Она сидела в подземелье, даже не зная, что её сына хоронят. Александр считал её виновной в халатности, если не в прямом соучастии. «Мать, не уберегшая сына, не достойна прощания с ним», — сказал он.

В мавзолее было холодно и торжественно. Гроб с телом Рюрика поставили на возвышении, рядом с гробницей Екатерины I. Митрополит Киевский отслужил заупокойную службу. Хор пел «Со святыми упокой». Свечи оплывали, воск капал на мраморный пол.

Александр стоял неподвижно, глядя на гроб. Его лицо было как маска. Он не плакал. Но те, кто знал его близко, видели: он сломлен.

После службы гроб опустили в крипту, где уже покоились Роман I, Ахмед I, Роман II, Екатерина I, Айше I и другие члены династии. Рюрик стал самым молодым из погребённых здесь.

Когда церемония закончилась, Александр задержался у могилы. К нему подошла Василиса.

— Брат, — сказала она тихо, — я скорблю вместе с тобой.

Александр повернулся и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Ты скорбишь? — переспросил он. — Или радуешься? Теперь твой сын — следующий в очереди на престол.

Василиса выдержала его взгляд.

— Я не желала смерти твоему сыну, Александр. Клянусь тебе всем святым. Мы — семья. Враги — снаружи, а не внутри.

— Враги везде, — холодно ответил Александр. — Я выясню правду. И горе тому, кто окажется виновным. Будь то слуга... или сестра.

Он повернулся и вышел из мавзолея. Василиса смотрела ему вслед, и лицо её было непроницаемо.

Часть шестая: Тень подозрения

15 февраля 1703 года, вторник. Киев. Новый дворец.

Расследование продолжалось всю зиму. Тайная стража работала без отдыха, допрашивая всё новых и новых людей. Были арестованы десятки человек. Некоторых пытали, некоторых казнили, некоторых отпускали. Но главного виновного найти не удавалось.

Подозрение падало то на одного, то на другого. Сначала главным подозреваемым был Владимир Хмурый: его агенты якобы были замечены в Киеве перед смертью Рюрика. Потом — Сергей, один из младших братьев Александра, который, по слухам, метил на престол. Потом — одна из фавориток, Елена, которая родила дочь и была изгнана, а теперь якобы мстила.

Но самые упорные слухи связывали смерть Рюрика с Василисой. Говорили, что именно она подослала убийцу, чтобы расчистить дорогу своему сыну Фёдору. Говорили, что она действовала через своих агентов в Киеве. Говорили, что яд был доставлен из Польши.

Александр выслушивал эти слухи и молчал. У него не было доказательств. Василиса была слишком умна, чтобы оставлять следы. Её письма, перехваченные агентами, были безупречны. Её разговоры — осторожны. Её поведение — безукоризненно.

Но он не мог избавиться от подозрений. Он слишком хорошо знал историю своего рода. В этой семье убивали детей, чтобы расчистить путь к трону. Айше убила Романа I и возвела на престол своего сына Ахмеда. Дмитрий убил Романа II и его мать, чтобы захватить власть. Он сам, Александр, сверг отца и заточил его в темницу. Почему Василиса не могла убить Рюрика, чтобы возвести на престол Фёдора?

Но без доказательств он ничего не мог сделать. Василиса была Царицей Польской, у неё была своя армия, свои союзники, свои шпионы. Открытое обвинение могло привести к гражданской войне. А гражданская война в империи, раскинувшейся на три континента, была бы катастрофой.

Поэтому он ждал. И копил улики.

Часть седьмая: Казнь Малук Марии

1 марта 1703 года, вторник. Киев. Подземелье Нового дворца.

В марте Александр принял решение по делу Малук Марии. Она просидела в темнице четыре месяца. За это время её несколько раз допрашивали, но она твердила одно: «Я не виновна. Я любила сына. Я не травила его».

Александр не верил ей. Он считал, что мать, не уберегшая наследника, виновна хотя бы в преступной халатности. Кроме того, он подозревал, что Мария могла быть невольной соучастницей — могла дать сыну «лекарство», полученное от кого-то из заговорщиков.

Суд был коротким. Александр лично зачитал приговор:

— Малук Мария, ты обвиняешься в том, что не уберегла наследника престола. Виновна ты в прямом злодействе или в преступном недосмотре — не суть важно. Результат один: мой сын мёртв. Приговор — смерть.

Мария упала на колени.

— Государь! Я не виновна! Я любила Рюрика больше жизни! Пощади!

Александр посмотрел на неё холодно.

— Твоя жизнь — ничто по сравнению с его жизнью. Ты — женщина, которая не смогла защитить своё дитя. Ты не достойна жить.

Он кивнул палачу. Шёлковый шнурок, ставший традиционным орудием казни в Киевском Царстве, затянулся на шее Марии. Она умерла быстро.

Тело Марии похоронили за городской стеной, без почестей и надгробия.

Часть восьмая: Атмосфера страха

15 марта — 15 августа 1703 года. Киев.

После казни Марии террор во дворце только усилился. Александр, казалось, потерял всякую способность доверять. Он окружил себя шпионами, которые следили за каждым. Его братья боялись лишний раз выйти из своих покоев. Бояре не смели встречаться друг с другом, чтобы не быть заподозренными в заговоре. Женщины гарема, и без того жившие в строгих условиях, теперь были заперты в своих покоях, как в тюрьме.

Александр завёл обычай лично допрашивать подозреваемых. Он спускался в подземелье, смотрел, как палачи работают кнутом и дыбой, и задавал вопросы. Его не интересовали оправдания. Он искал только одно: признание. Любой ценой.

За весну и лето 1703 года были казнены ещё девять человек: трое слуг, двое лекарей, одна нянька, одна фаворитка и двое придворных. Никто из них не признался в убийстве Рюрика. Но каждый был в чём-то виновен: кто-то скрыл важную улику, кто-то оклеветал невиновного, кто-то просто оказался не в то время не в том месте.

Дворец опустел. Придворные, кто мог, уезжали из Киева под предлогами — в свои имения, в провинции, куда угодно, лишь бы подальше от царского гнева. Братья Александра один за другим покидали столицу: Сергей уехал в своё поместье под Черниговом, Пётр — в Гданьск, Витовт — в Вену. Остались только самые стойкие или самые запуганные.

Александр замечал это, но не препятствовал. Ему казалось, что так даже лучше. Чем меньше людей вокруг, тем меньше заговоров.

Часть девятая: Разговор с узником

1 июня 1703 года, среда. Киев. Подземелье Нового дворца.

Однажды ночью, в начале лета, Александр спустился в подземелье, чтобы поговорить с человеком, который знал о заговорах больше всех в империи. Со своим отцом.

Дмитрий, бывший Царь, а ныне Лимён Дмитрий, сидел в темнице уже десять лет. Ему было шестьдесят шесть. Он превратился в старика — грязного, сгорбленного, с всклокоченной седой бородой. Но глаза его всё ещё горели тем же огнём, что и прежде.

Увидев сына, он усмехнулся беззубым ртом.

— Пришёл навестить старика? — проскрипел он. — Или пришёл спросить совета?

— У меня нет к тебе вопросов, — холодно ответил Александр. — Только один. Ты знаешь, кто убил Рюрика?

Дмитрий долго смотрел на сына. Потом рассмеялся — хриплым, каркающим смехом.

— Ты! — выкрикнул он. — Ты убил его! Ты — так же, как я убил Романа, как твоя бабка убила твоего деда! Это — наше проклятие, Александр! Рюриковичи всегда убивают Рюриковичей! И ты — такой же, как все мы!

— Я не убивал сына, — процедил Александр.

— Неважно! — Дмитрий махнул рукой. — Ты создал мир, в котором убийство — норма. Ты сверг меня, своего отца. Ты заточил меня здесь. Ты казнил десятки людей. Ты думаешь, что твои враги не ответят тебе тем же? Кто-то убил твоего сына, чтобы расчистить дорогу к трону. И знаешь что? Ты никогда не узнаешь, кто. Потому что таких, как ты, ненавидят все. Твои братья, твои сёстры, твои жёны — все желают тебе смерти. Ты — один. Всегда был один. И умрёшь один.

Александр долго молчал, глядя на отца. Потом повернулся и вышел, ничего не сказав.

Слова Дмитрия запали ему в душу. «Ты никогда не узнаешь, кто». Он знал, что отец, возможно, прав. Истина могла остаться сокрытой навсегда.

Но он не мог остановиться. Он должен был найти виновного. Или создать его.

Часть десятая: Итоги

20 августа 1703 года, суббота. Киев. Новый дворец.

К концу лета расследование зашло в тупик. Все основные подозреваемые были либо казнены, либо оправданы, либо находились под подозрением, но без улик. Василиса оставалась в Кракове, и агенты Александра не могли найти против неё ни одной зацепки. Владимир Хмурый правил Крымом и тоже был вне досягаемости.

Александр сидел в своём кабинете, глядя на портрет Рюрика, написанный незадолго до его смерти. Мальчик улыбался, держа в руках деревянную саблю. Эта улыбка была единственным, что осталось от сына.

Вошёл секретарь.

— Государь, прибыл посол из Москвы. Пётр Алексеевич выражает соболезнования в связи с кончиной царевича.

— Соболезнования? — горько усмехнулся Александр. — Он радуется, я знаю. Ещё бы: одним Рюриковичем меньше. Пусть передаст своему царю, что я ценю его... заботу.

Секретарь поклонился и вышел.

Александр остался один. Он смотрел на портрет сына и думал о том, что династия, начатая Романом I семьдесят шесть лет назад, оказалась под угрозой. У него больше нет наследника. У его братьев есть дети, но кто из них достоин престола? И кто из них не попытается убить его самого, чтобы ускорить своё воцарение?

«Ты — один, — вспомнил он слова отца. — Всегда был один. И умрёшь один».

Он сжал кулаки.

— Нет, — прошептал он. — Я не умру, пока не восстановлю справедливость. Я найду убийцу. И я воспитаю нового наследника. Империя не падёт. Династия не прервётся. Клянусь.

За окном шумел августовский ветер, гоняя по небу тучи. Вдали золотились купола Софии. Империя стояла. Но трещина уже прошла через её сердце.

Глава XXI

Часть первая: Тень над троном

17 августа 1704 года, вторник. Киев. Новый дворец. Кабинет Александра.

Лето 1704 года стояло над Киевом жаркое, душное. Даже толстые каменные стены Нового дворца не спасали от зноя. В кабинете Царя окна были задёрнуты тяжёлыми шторами, и в полумраке горели лишь несколько свечей. Александр I сидел за столом, подперев голову рукой. Ему было тридцать четыре года. Почти два года прошло с того дня, как умер его сын Рюрик, а он всё ещё не мог оправиться от этой потери.

Перед ним лежала карта империи — огромной, раскинувшейся от Балтики до Персидского залива. Но Александр смотрел на неё без гордости. Какая польза от империи, если её некому передать? Он был Царём величайшей державы мира, но у него не было наследника. Династия, начатая Романом I почти восемьдесят лет назад, грозила прерваться на нём.

Он думал о своих братьях. У них были дети — сыновья и дочери, целый выводок Рюриковичей. Но мысль о том, что престол перейдёт к кому-то из племянников, вызывала у него глухое раздражение. Он слишком хорошо помнил, что случилось с его отцом. Дмитрий I был свергнут собственным сыном — то есть им самим. Братья и племянники — это не опора. Это угроза. Пока он жив, они будут ждать его смерти. А если узнают, что наследника нет, — могут и ускорить события.

Он не мог этого допустить. Ему нужен был сын. Собственный. Плоть от плоти. Кровь от крови.

Он вызвал к себе начальника дворцовой стражи — нового человека, заменившего покойного Али-агу. Звали его Тарас Лютый, и он был из казаков, молчаливый, исполнительный и безжалостный. Именно такие люди были нужны Александру.

— Тарас, — сказал Царь, не поднимая головы. — Мне нужна женщина.

— В гареме достаточно женщин, государь, — спокойно ответил Лютый.

— В гареме — старые, — отрезал Александр. — Те, кто не смог родить мне наследника. Малук Мария мертва. Другие фаворитки либо бесплодны, либо родили дочерей, которых я изгнал. Мне нужна новая женщина. Молодая. Здоровая. Способная родить сына.

— Какие будут пожелания, государь?

Александр задумался. Он вспомнил персидский поход. Вспомнил Исфахан, его сады, его фонтаны, его женщин — чернооких, грациозных, с кожей, пахнущей розами. Вспомнил, как однажды на базаре увидел девушку, которая продавала гранаты, и как её глаза блеснули на солнце. Он тогда проехал мимо, занятый войной. Но сейчас эта картина всплыла перед ним.

— Пусть она будет из Персии, — сказал он. — Из новых земель. Молодая, не старше восемнадцати. Красивая. Здоровая. И пусть её привезут немедленно.

Лютый поклонился.

— Будет исполнено, государь.

Он вышел, а Александр остался в полумраке, глядя на карту империи и думая о том, что, может быть, именно на Востоке скрыто его спасение.

Часть вторая: Накшидиль

15 сентября 1704 года, среда. Киев. Новый дворец. Малый приёмный зал.

Через месяц поисков Тарас Лютый доставил в Киев нескольких девушек из Персии. Все они были из знатных, но обедневших родов, и все согласились отправиться в далёкую северную столицу за обещание богатства и почёта.

Александр принимал их по одной в малом приёмном зале. Он сидел в кресле у окна и разглядывал каждую, как разглядывают породистых лошадей. Первая была слишком высока. Вторая — слишком худа. Третья — слишком робка, не могла поднять глаз. Четвёртая, наоборот, смотрела дерзко, и это Александру не понравилось.

Пятую звали Накшидиль. Ей было семнадцать лет. Она была дочерью мелкого персидского эмира из-под Шираза, разорившегося после войны и умершего в безвестности. Её мать, оставшись без средств, продала дочь в султанский гарем Мустафы I, а тот, узнав о поисках брата, отослал её в Киев как дар.

Накшидиль вошла в зал неслышно, как тень. Она была невысока, но изящна, с тонкой талией и плавными движениями газели. Её волосы, чёрные как вороново крыло, были заплетены в толстую косу, перекинутую через плечо. Глаза — огромные, миндалевидные, цвета тёмного мёда, смотрели с любопытством и лёгким страхом. Кожа её, смуглая и гладкая, казалось, светилась в полумраке зала.

Она была одета в простое персидское платье из синего шёлка, без драгоценностей, и всё равно выглядела как царица. Александр, увидев её, на мгновение замер. Что-то в её облике пробудило в нём чувства, которых он не испытывал уже очень давно.

— Как тебя зовут? — спросил он по-персидски. Он выучил этот язык во время похода.

— Накшидиль, государь, — ответила она, опуская глаза. Голос у неё был низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой.

— Ты знаешь, зачем ты здесь?

— Да, государь. Мне сказали. Я должна родить тебе наследника.

— И ты согласна?

Накшидиль подняла глаза и посмотрела прямо на него.

— Я — твоя подданная, государь. Моя жизнь принадлежит тебе. Если я смогу подарить тебе сына, это будет величайшей честью для меня.

Александр долго смотрел на неё. Что-то в её взгляде — спокойном, но не покорном — тронуло его. Она не дрожала, как другие. Она не заискивала. Она говорила просто и прямо, как говорят люди, которые уже потеряли всё и ничего не боятся.

— Ты останешься, — сказал он. — Сегодня вечером тебя проводят в мои покои.

Часть третья: Нурбану

16 сентября 1704 года, четверг. Киев. Новый дворец.

На следующее утро Александр отослал Накшидиль обратно в гарем, а к вечеру приказал привести другую девушку. Он не хотел полагаться только на одну женщину — слишком велик был риск. Если Накшидиль не забеременеет, нужна была запасная.

Эту девушку звали Нурбану. Она тоже была из Персии, но старше — ей было двадцать четыре года. Её история была иной: она происходила из богатой семьи, получила образование, знала языки, разбиралась в поэзии и музыке. В гарем она попала не по бедности, а потому что её отец, провинившийся перед султаном Мустафой, был казнён, а семья разорена. Нурбану оказалась в Киеве в числе прочих даров.

Она была прекрасна — высокая, статная, с гордой осанкой и умными карими глазами. Её красота была зрелой, роскошной. Она держалась с достоинством, но без высокомерия. Когда Александр заговорил с ней, она отвечала на хорошей латыни, чем немало удивила его.

— Ты образованна, — заметил он.

— Мой отец считал, что женщина должна уметь не только вышивать, — ответила Нурбану. — Он нанял мне учителей. Я знаю персидский, арабский, турецкий, латынь и немного ваш язык.

— Зачем тебе столько знаний?

— Чтобы понимать мир, государь. И чтобы быть достойной того, с кем меня сведёт судьба.

Александр смотрел на неё с интересом, но без той искры, что зажглась при виде Накшидиль. Нурбану была умна, красива, но в ней не было той трогательной беззащитности, что тронула его вчера. Она была женщиной, которая знает себе цену. А Александр не любил таких. Он привык, чтобы женщины трепетали перед ним.

— Ты проведёшь эту ночь в моих покоях, — сказал он. — А завтра вернёшься в гарем.

Нурбану склонила голову.

— Как прикажешь, государь.

Утром он отослал и её. Обе женщины ждали своей участи.

Часть четвёртая: Беременность и гнев

15 ноября 1704 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Гарем.

Прошло два месяца. Осень сменилась ранней зимой, и над Киевом закружили первые метели. В гареме царило напряжение. Женщины перешёптывались, следя за двумя новенькими — Накшидиль и Нурбану. Все знали: Царь ждёт наследника. И та, что родит сына, вознесётся. Та, что не сможет, — падёт.

В середине ноября лекари подтвердили: Накшидиль беременна. Она носила под сердцем дитя Александра. Весть об этом мгновенно облетела дворец.

Александр, узнав новость, впервые за долгое время улыбнулся. Он немедленно вызвал Накшидиль к себе.

Она вошла в его кабинет, всё такая же тихая и грациозная, но теперь в её движениях появилась особая осторожность — осторожность женщины, которая носит драгоценный груз.

— Государь, — она поклонилась.

— Подойди, — сказал Александр.

Она подошла. Он взял её за руку и посмотрел ей в глаза.

— Ты носишь моего сына, — произнёс он. — Я чувствую это. Я знаю это. Ты будешь вознаграждена так, как ни одна женщина в этом дворце. У тебя будут собственные покои — не в гареме, а на этаже главных женщин правителя. Ты будешь есть с золотой посуды и одеваться в шёлка. Но запомни: если родится дочь...

Он не закончил. Накшидиль сама закончила за него:

— Если родится дочь, я буду изгнана. Я знаю, государь. Я молюсь каждый день, чтобы Бог дал тебе сына.

— Молись усерднее, — холодно сказал Александр и отпустил её.

В тот же день Накшидиль переселили из гарема в просторные покои на третьем этаже дворца, где жили только члены царской семьи. Это был беспрецедентный шаг: фаворитка, даже беременная, не имела права покидать гарем. Но Александр сам нарушил свои же законы. Он хотел, чтобы мать его будущего наследника была рядом.

А Нурбану, узнав о беременности соперницы, побледнела. Она тоже провела ночь с Царём. Но её чрево осталось пустым. Она знала, что это значит.

Часть пятая: Казнь Нурбану

1 декабря 1704 года, среда. Киев. Внутренний двор Нового дворца.

Александр, узнав от лекарей, что Нурбану не беременна, пришёл в ярость. Он воспринял это как личное оскорбление. Как будто сама природа отвергла его семя.

— Она бесплодна, — сказал он Тарасу Лютому. — Или проклята. Или ленива. Мне всё равно. Она не дала мне сына. Она бесполезна.

— Что прикажешь сделать, государь? — спросил Лютый.

— Повесить, — коротко ответил Александр. — И выбросить тело за стену. Без похорон. Без молитв. Пусть псы сожрут.

Приговор был приведён в исполнение в тот же день, во внутреннем дворе дворца. Собрали всех обитателей гарема — чтобы видели и запомнили. Нурбану вывели в одной рубахе, босую, с распущенными волосами. Она не плакала. Только когда палач накинул петлю на её шею, она произнесла:

— Да простит Бог тебя, Царь. Ты не ведаешь, что творишь.

Палач выбил скамью из-под её ног. Тело забилось в петле, затихло. Его сняли через час, вывезли за городскую стену и бросили в ров.

Женщины гарема плакали. Но никто не посмел протестовать. Все знали: Александр безжалостен. И его страх перед бездетностью только усиливал его жестокость.

Накшидиль, узнав о казни соперницы, ничего не сказала. Она сидела в своих новых покоях, гладила живот и думала только об одном: «Господи, сделай так, чтобы у меня был сын. Пожалуйста. Сын».

Часть шестая: Рождение Михаила

24 июня 1705 года, четверг. Киев. Новый дворец. Покои Накшидиль.

Лето 1705 года пришло в Киев солнечное, зелёное, полное птичьего гомона. Днепр искрился на солнце, и даже мрачные стены дворца, казалось, посветлели. В покоях Накшидиль с самого утра суетились повитухи. Роды начались на рассвете.

Александр находился в соседней комнате. Он мерил шагами пол, сжимая и разжимая кулаки. Воспоминания о смерти Рюрика были ещё слишком свежи. Он боялся. Боялся, что ребёнок родится мёртвым. Боялся, что родится дочь. Боялся, что Накшидиль умрёт в родах, и тогда проклятие бездетности подтвердится окончательно.

В полдень раздался крик. Громкий, требовательный. Александр замер. Дверь распахнулась, и старшая повитуха выбежала в коридор.

— Сын, государь! Здоровый, крепкий сын!

Александр ворвался в комнату. Накшидиль лежала на постели, бледная, измученная, но живая. На руках у неё, завёрнутый в белое полотно, лежал младенец. Он был красный, сморщенный, но орал во всю глотку, и этот крик был для Александра слаще любой музыки.

Он подошёл к постели и склонился над сыном. Младенец затих, будто почувствовав присутствие отца. Александр осторожно, почти благоговейно, взял его на руки.

— Михаил, — произнёс он. — Ты будешь Михаилом. Михаил Александрович. Царевич Киевский. Наследник престола.

Он повернулся к Накшидиль. В его глазах стояли слёзы — впервые за много лет.

— Ты сделала то, чего не смогла ни одна женщина до тебя, — сказал он. — Ты подарила мне сына. Ты будешь вознаграждена так, как ни одна фаворитка в истории этой империи.

Накшидиль улыбнулась слабой, измученной улыбкой.

— Благодарю, государь. Я счастлива, что смогла послужить тебе.

Она не сказала «я люблю тебя». Она знала: Александр не любил её. Он любил только сына. Но этого было достаточно.

Часть седьмая: Возвышение Накшидиль

25–30 июня 1705 года. Киев. Новый дворец.

После рождения Михаила Александр сдержал слово. Накшидиль и её сыну были выделены самые большие и богатые покои на этаже главных женщин правителя — рядом с покоями самого Царя. Гарем остался далеко внизу, и Накшидиль больше никогда туда не возвращалась.

Покои отделали с невиданной роскошью. Стены затянули персидскими шёлками, привезёнными из Исфахана. Полы устлали коврами из Хамадана. Потолок расписали золотыми узорами — славянскими и восточными одновременно. В углу стояла колыбель из слоновой кости, инкрустированная перламутром, — подарок султана Мустафы, присланный из Персии. Накшидиль получила целый гардероб из парчи и бархата, шкатулки с драгоценностями, личных служанок и даже собственного повара-перса, готовившего для неё блюда её родины.

Однако титул её остался прежним: фаворитка. Александр не сделал её ни малук, ни, тем более, царицей. Он помнил свою клятву, данную много лет назад: царицей станет та, кого он полюбит. А он не любил Накшидиль. Он был благодарен ей, он осыпал её дарами, но не любил. Его сердце, казалось, было навсегда закрыто для любви после смерти Рюрика.

Накшидиль понимала это. Она не жаловалась. Она сидела у колыбели сына, смотрела на его крохотное личико и думала о будущем.

«Когда-нибудь ты станешь Царём, — шептала она по-персидски. — Самым могущественным Царём Великого Киевского Царства. Ты будешь носить корону, которую носили твои предки. Ты будешь править империей от моря до моря. И тогда никто не посмеет назвать твою мать просто фавориткой. Я буду Царицей-матерью. А пока... я буду защищать тебя».

Она знала, что дворец полон врагов. Братья Александра, его сестра Василиса, его племянники — все они смотрели на маленького Михаила с вожделением и страхом. Михаил был препятствием на их пути к трону. И Накшидиль поклялась себе, что не допустит, чтобы с её сыном случилось то же, что с Рюриком.

Она стала осторожна, как лиса. Она проверяла каждую ложку еды, которую давали Михаилу. Она не подпускала к нему незнакомых слуг. Она спала в его комнате, у его колыбели, и просыпалась от каждого шороха.

Она знала: борьба за престол только начинается.

Часть восьмая: Реакция семьи

24 декабря 1705 года, воскресенье. Киев. Новый дворец. Рождественский пир.

В конце декабря Александр устроил большой рождественский пир, на который съехались все члены семьи. Из Кракова прибыла Василиса с Фёдором и мужьями. Из Бахчисарая — Владимир Хмурый. Из Персии — султан Мустафа (Николай). Из Вены — Михаил, губернатор австрийский. Из Львова — Алексей. Все братья и сёстры, все племянники и племянницы собрались в тронном зале, чтобы отпраздновать Рождество и — формально — поздравить Александра с рождением наследника.

Но в воздухе висело напряжение. Василиса смотрела на маленького Михаила, которого вынесли показать гостям, и улыбалась. Но глаза её оставались холодными. Она помнила, как два года назад Александр обвинил её в смерти Рюрика — пусть не открыто, но намёками. Она не забыла этого.

Владимир Хмурый пил вино и мрачно молчал. Его собственные сыновья теперь отодвигались в очереди на престол. Михаил, сын Александра, был прямым наследником. Крымскому царю это не нравилось, но он не показывал виду.

Мустафа-Николай, султан Персидский, был, пожалуй, единственным, кто искренне радовался. Он любил брата и уважал его. Кроме того, Накшидиль была из Персии — её возвышение укрепляло связи между Киевом и Исфаханом.

Александр поднял кубок.

— За моего сына Михаила! За наследника престола! За будущее Киевского Царства!

Гости подняли кубки.

— За Михаила! — прозвучало в зале.

Но эхо от этих слов было нестройным. Слишком много людей в этом зале хотели бы, чтобы Михаил никогда не родился.

Накшидиль на пиру не присутствовала — по своему положению фаворитки она не имела права сидеть за царским столом. Но она стояла в дверях, невидимая гостям, и смотрела на своего сына, которого держала на руках кормилица. И она видела взгляды, которые бросали на младенца родственники Александра.

«Они убьют его, — подумала она. — Если смогут. Они убьют его так же, как убили Рюрика».

И она поклялась себе, что не допустит этого.

Часть девятая: Новая эпоха

24 декабря 1705 года. Ночь.

После пира, когда гости разошлись, Александр пришёл в покои Накшидиль. Он редко навещал её — только чтобы увидеть сына. В этот раз он долго стоял над колыбелью, глядя на спящего Михаила.

— Он будет великим Царём, — сказал он наконец. — Я воспитаю его так, что никто не посмеет оспорить его право на престол. Ни братья, ни племянники, ни враги.

— Я помогу тебе в этом, государь, — тихо сказала Накшидиль.

Александр повернулся к ней.

— Ты хорошо справляешься, — произнёс он, и это было почти похоже на похвалу. — Охраняй его. Я дам тебе дополнительную стражу. Я дам тебе всё, что нужно. Но запомни: если с ним что-то случится...

— Я знаю, государь, — спокойно ответила Накшидиль. — Если с ним что-то случится, я умру. Но я умру, защищая его.

Александр кивнул и вышел. А Накшидиль осталась у колыбели. За окном падал снег, укрывая Киев белым саваном. В городе звонили рождественские колокола. Империя праздновала рождение Спасителя и рождение наследника.

А мать сидела у колыбели и молилась — Аллаху ли, Христу ли, — чтобы её сын выжил в этом мире, полном врагов.

Она ещё не знала, что её молитвы будут услышаны. Но и испытания будут велики.

Глава XXII

Часть первая: Вызов в Киев

17 февраля 1706 года, пятница. Киев. Новый дворец. Кабинет Александра.

Зима 1706 года стояла морозная и ясная. Солнце, низко висевшее над горизонтом, заливало заснеженный Киев холодным серебристым светом. Днепр сковало льдом, и по нему уже проложили санный путь. Город жил своей обычной жизнью, но во дворце царило напряжение.

Александр I сидел за столом в своём кабинете, перебирая донесения. Ему было тридцать пять. Годы брали своё: на висках появилась седина, под глазами залегли тёмные круги, а взгляд стал ещё более колючим и недоверчивым. Прошло больше трёх лет с тех пор, как умер его первенец Рюрик. С тех пор Александр никому не доверял вполне. Даже рождение Михаила не развеяло его страхов — напротив, оно их усилило. Теперь у него снова был наследник, и снова были те, кто хотел бы его устранить.

Он разложил на столе семь писем — по одному на каждого из остававшихся в живых младших братьев. Михаил, губернатор Вены. Алексей, губернатор Львова. Сергей, удалившийся в своё черниговское поместье. Андрей, всё ещё живший при дворе под бременем подозрений. Пётр, обосновавшийся в Гданьске. Витовт, служивший в Вене под началом Михаила. Януш, самый младший, остававшийся в Киеве.

Все они были Рюриковичами. Все они были сыновьями Дмитрия I. Все они, в случае смерти Михаила, могли претендовать на престол.

Александр думал об этом уже несколько месяцев. Сначала он хотел просто удалить братьев от двора — и удалил. Но удалённые, они становились только опаснее. В провинциях они обрастали связями, копили богатства, заводили собственных агентов. Михаил в Вене, Алексей во Львове, Пётр в Гданьске — каждый из них был потенциальным центром заговора.

Александр вспоминал слова отца, сказанные в подземелье: «Ты никогда не узнаешь, кто убил твоего сына». Эти слова жгли его. Он не мог казнить братьев без доказательств — это вызвало бы мятеж. Но он мог обезвредить их иначе.

Решение пришло к нему ночью, в бессонный час. Древний обычай Востока. Оскопление.

Евнух не может претендовать на престол. Евнух не может иметь детей, которые стали бы претендентами. Евнух безопасен. Евнух — слуга, а не соперник. Османы использовали этот метод веками, и он работал. Почему бы не применить его здесь?

Александр написал семь одинаковых писем. Тон был официальным, даже дружеским:

«Брат мой. Я, Царь Александр Первый, призываю тебя в Киев для участия в важном государственном деле. Семья должна быть вместе. Империя нуждается в единстве. Приезжай немедленно. Твой брат и государь, Александр».

Письма ушли с гонцами в Вену, Львов, Чернигов и Гданьск. Те братья, что уже были в Киеве — Андрей и Януш, — получили приказ явиться во дворец лично.

Александр знал, что они приедут. Они не посмеют ослушаться. А когда приедут — пути назад для них не будет.

Часть вторая: Прибытие

15 марта 1706 года, вторник. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Через месяц все семеро братьев были в Киеве. Они прибыли по одному, с небольшими свитами, и были размещены в дворцовых покоях. Александр принял их в тронном зале. Он сидел на престоле, облачённый в тяжёлый парчовый кафтан, с саблей Романа I на поясе. Лицо его было бесстрастно.

Братья стояли перед ним полукругом. Михаил — тридцати трёх лет, самый старший из оставшихся, губернатор Вены, спокойный и рассудительный. Алексей — тридцати одного года, губернатор Львова, молчаливый и насторожённый. Сергей — тридцати, помещик черниговский, весёлый и беспечный. Андрей — двадцати девяти, всё ещё носивший тень подозрений в смерти Рюрика. Пётр — двадцати семи, из Гданьска, амбициозный и дерзкий. Витовт — двадцати пяти, служивший под началом Михаила в Вене. Януш — двадцати двух, самый младший, ещё не нашедший своего места в мире.

Все они были сыновьями Дмитрия I. Все они были братьями Царя. И никто из них не знал, зачем их вызвали.

— Братья, — заговорил Александр, и его голос разнёсся под сводами. — Я собрал вас здесь, потому что империя в опасности. Враги окружают нас со всех сторон. Но самая большая опасность — внутри. Заговоры. Предательства. Амбиции. Я слишком хорошо помню, что случилось с моим сыном Рюриком. Я не допущу, чтобы это повторилось.

Братья переглянулись. Андрей побледнел.

— Я долго думал, как обезопасить престол, — продолжал Александр. — И я нашёл решение. Древнее, проверенное веками. Отныне вы, мои братья, не будете больше ни наследниками, ни царевичами. Вы станете слугами. Верными. Безопасными. Бесплодными.

В зале повисла мёртвая тишина. Михаил сделал шаг вперёд.

— Государь, брат... Что ты хочешь этим сказать?

Александр посмотрел на него в упор.

— Вы станете евнухами, — произнёс он. — Чёрными евнухами. Вы будете служить в гаремах империи. Михаил и Алексей — в гареме Польского Царства. Сергей и Андрей — в гареме Крымского Царства. Пётр — в гареме Персидского Султаната. Витовт и Януш — здесь, в Киевском гареме. Вы больше не царевичи. Вы — слуги. Ага.

На мгновение братья оцепенели. Потом Пётр, самый горячий, рванулся вперёд:

— Ты сошёл с ума! Мы — твоя кровь! Сыновья Дмитрия! Ты не можешь...

— Я — Царь, — перебил его Александр. — Я могу всё.

Он сделал знак. Двери тронного зала распахнулись, и вбежали стражники во главе с Тарасом Лютым. Они окружили братьев, схватили их за руки. Кто-то попытался сопротивляться — Витовт вырвался и бросился к дверям, но был сбит с ног ударом приклада. Януш, самый младший, закричал: «Брат, пощади!» Но Александр был непреклонен.

— Уведите их в подвал, — приказал он. — Там их ждут. И пусть всё будет сделано как должно.

Братьев, связанных и беспомощных, поволокли прочь. Их крики ещё долго echoing по коридорам дворца, пока тяжёлые двери подземелья не заглушили всё.

Часть третья: Подвал

15 марта 1706 года. Киев. Подземелье Нового дворца.

Подвал был холодным и сырым. Факелы на стенах отбрасывали пляшущие тени. Семь братьев, прикованных цепями к стене, ждали своей участи. Некоторые плакали. Некоторые молились. Некоторые, как Пётр, выкрикивали проклятия в адрес Александра.

Палач, огромный угрюмый турок, присланный когда-то ещё Кёсем-султан, готовил инструменты. Он делал это спокойно, буднично, словно речь шла о разделке туши. Ножи, щипцы, котёл с кипящей смолой для прижигания ран — всё было наготове.

Первым взяли Михаила, как самого старшего. Он не кричал. Только когда его поволокли к столу, он произнёс:

— Скажите моему брату, что я проклинаю его. И пусть Бог простит его, потому что я — не прощу.

Его положили на стол, зажали руки и ноги. Палач сделал своё дело быстро. Михаил потерял сознание от боли. Рану прижгли смолой, чтобы остановить кровотечение.

За ним последовали остальные. Алексей плакал, но не сопротивлялся. Сергей, всегда весёлый, теперь был бледен как полотно. Андрей молился. Пётр выкрикивал проклятия, пока ему не заткнули рот. Витовт пытался вырваться и был жестоко избит. Януш, самый младший, потерял сознание от одного вида инструментов, и это было для него милосердием.

Когда всё закончилось, семеро бывших царевичей лежали на полу подвала, окровавленные, изуродованные, сломленные. Они больше не были мужчинами. Они больше не были наследниками. Они были евнухами.

Часть четвёртая: Новые имена и титулы

20 марта 1706 года, воскресенье. Киев. Новый дворец. Малый зал.

Прошло пять дней. Братья, всё ещё слабые, были приведены в малый зал дворца. Александр сидел на возвышении и смотрел на них. Его лицо не выражало ни жалости, ни торжества. Только холодное удовлетворение выполненного долга.

— Отныне у вас новые имена, — объявил он. — Вы больше не Михаил, Алексей, Сергей, Андрей, Пётр, Витовт и Януш. Теперь вы — Карим, Газанфер, Али, Синан, Махмуд, Селим и Хасан. Вы — ага. Слуги. Ваша прежняя жизнь окончена. Начинается новая.

Он указал на каждого по очереди.

— Михаил, ты — Карим-ага. Ты будешь служить в гареме Польского Царства, у моей сестры Василисы. Алексей, ты — Газанфер-ага. Ты отправишься туда же. Сергей, ты — Али-ага. Андрей, ты — Синан-ага. Вы оба будете служить в Крыму, у Владимира Хмурого. Пётр, ты — Махмуд-ага. Ты поедешь в Персию, к султану Мустафе. Витовт, ты — Селим-ага. Ты останешься здесь, в Киеве, и будешь отвечать за порядок в здешнем гареме. Януш, ты — Хасан-ага. Ты — особый случай. Я дарю тебя моей фаворитке Накшидиль. Ты будешь её личным слугой. Ты будешь охранять её и её сына. И если с головы Михаила упадёт хоть волос — ты ответишь головой.

Братья — теперь уже ага — стояли молча, опустив глаза. Их дух был сломлен. Их тела искалечены. У них не осталось ничего, кроме имён, которые дал им Царь.

В зале присутствовали придворные. Они смотрели на происходящее с ужасом. Многие из них знали братьев с детства, помнили их юными царевичами, полными надежд. Теперь перед ними стояли евнухи в белых тюрбанах — знак их нового статуса. Никто не смел протестовать, но в глазах многих стоял страх. Если Царь мог так поступить с родными братьями, что ждало остальных?

Василиса, узнав о решении брата, прислала короткое письмо: «Я принимаю твой дар. Карим-ага и Газанфер-ага будут служить в моём гареме. Но знай, брат: то, что ты сделал, — неслыханно. Молись, чтобы тебе не пришлось пожать то, что ты посеял». Александр прочёл и отбросил письмо в камин. Он не боялся.

Часть пятая: Уничтожение семей

25 марта 1706 года, пятница. Киев и провинции.

Александр не ограничился оскоплением братьев. Он понимал: у них есть жёны, есть дети. Потомство его братьев — это потенциальные мстители, которые, повзрослев, могут поднять знамя мятежа. Этого он допустить не мог. Его приказ был короток и беспощаден.

Жён казнить. Детей продать.

Тарас Лютый лично проследил за исполнением. В Вену, Львов, Чернигов и Гданьск были посланы отряды. Жёны братьев — женщины, многие из которых даже не знали о случившемся в Киеве, — были схвачены и удавлены шёлковым шнурком. Их тела зарыли без почестей.

Детей — а их у семерых братьев набралось около двух десятков — посадили на корабли и отправили в Стамбул, на невольничий рынок. Там их продали как рабов: девочек — в гаремы, мальчиков — в янычарские корпуса или на галеры. Киевская кровь, кровь Рюриковичей, растворилась в безликой массе османских рабов. Никто из них никогда не вернулся на родину. Никто из них никогда не узнал, кем они были рождены.

Александр не испытывал угрызений совести. Он считал это необходимой мерой. Династия должна быть единой. Трон должен быть защищён. Любая угроза — реальная или потенциальная — должна быть устранена. Он не мог рисковать. Не после Рюрика.

Но эта жестокость имела и обратную сторону. Весть о судьбе братьев и их семей разнеслась по империи. Люди шептались. Бояре в ужасе качали головами. Даже самые верные соратники Александра начали сомневаться в его душевном здоровье. Одно дело — казнить врагов. Другое — оскопить братьев и продать племянников в рабство. Такого в Киевском Царстве не делал никто — ни Роман I, ни Ахмед Завоеватель, ни даже жестокий Дмитрий. Александр превзошёл их всех.

Но открыто возражать никто не смел. Царь был на вершине могущества. Его армия контролировала империю. Его шпионы были повсюду. Любое недовольство каралось немедленно.

И всё же трещина прошла. Трещина между Царём и его народом, между Царём и его знатью, между Царём и самой историей.

Часть шестая: Отъезд евнухов

1 апреля 1706 года, пятница. Киев. Золотые ворота.

В начале апреля новоиспечённые ага покидали Киев. Их отправляли к местам службы под конвоем, как государственных преступников, которыми они, по сути, и являлись.

Карим-ага и Газанфер-ага отправились в Краков, в гарем Царицы Василисы. Они ехали в закрытой карете, молчаливые и подавленные. Василиса приняла их холодно, но без жестокости. Она назначила Карима (бывшего Михаила) главным смотрителем гарема, а Газанфера (бывшего Алексея) — его помощником. Они служили ей верно до конца своих дней, но в их глазах навсегда поселилась пустота.

Али-ага и Синан-ага отправились в Бахчисарай, к Владимиру Хмурому. Крымский царь принял их мрачно. Он не осуждал брата Александра, но и не одобрял его методов. Однако спорить не стал. Али стал главным евнухом крымского гарема, Синан — его помощником. Они жили в Бахчисарае, в роскоши, но без свободы, до самой смерти.

Махмуд-ага отправился в Персию, в Новый Исфахан, к султану Мустафе. Путь был долгим и трудным. Мустафа, узнав о случившемся от гонца, прислал Александру письмо, полное сдержанного негодования: «Брат, ты поступил жестоко. Я принимаю Махмуда-агу, потому что ты — мой государь. Но сердце моё скорбит». Махмуд стал смотрителем персидского гарема и жил в изгнании до конца своих дней.

Селим-ага и Хасан-ага остались в Киеве. Селим (бывший Витовт) был назначен ответственным за порядок в Киевском гареме. Хасан (бывший Януш) стал личным слугой Накшидиль. Этот пост был самым близким к Царю — и самым опасным.

Часть седьмая: Хасан-ага и Накшидиль

10 апреля 1706 года, воскресенье. Киев. Покои Накшидиль.

Накшидиль, узнав, что Александр подарил ей личного евнуха, бывшего царевича Януша, приняла это спокойно. Она уже привыкла к жестокости Царя. Она видела казнь Нурбану. Она знала о судьбе Малук Марии. Она понимала, что Александр не остановится ни перед чем ради защиты сына. И она была готова принять любой дар, если он укреплял её положение.

Хасан-ага вошёл в её покои, низко кланяясь. На нём был белый тюрбан и длинный кафтан — униформа евнухов. Лицо его было бледным, глаза пустыми. Он был на десять лет старше Накшидиль, но выглядел как старик.

— Госпожа, — произнёс он. — Я — твой слуга. Моя жизнь принадлежит тебе.

Накшидиль долго смотрела на него. Ей было жаль его — бывший царевич, превращённый в раба. Но она подавила жалость. В этом дворце жалость была слабостью. А слабость вела к смерти.

— Ты будешь служить мне и моему сыну, — сказала она. — Ты будешь охранять его покои. Ты будешь проверять его еду и питьё. Ты будешь следить за всеми, кто приближается к нему. Если ты заметишь что-то подозрительное — немедленно докладывай мне. Ты понял?

— Да, госпожа, — ответил Хасан.

— И запомни, — добавила Накшидиль, — если с моим сыном что-то случится, я убью тебя. Собственными руками. Мне всё равно, что ты — брат Царя. Ты — слуга. И ты ответишь за всё.

Хасан склонил голову ещё ниже.

— Я запомню, госпожа.

Так бывший царевич Януш стал Хасаном-агой, тенью при персидской фаворитке. Он спал у дверей её покоев, пробовал еду, которую подавали Михаилу, и следил за каждым, кто входил в детскую. Он исполнял свои обязанности безупречно. Но в его глазах навсегда осталась та пустота, которую не могло заполнить ничто.

Часть восьмая: Радость в гареме

1 сентября 1706 года, четверг. Киев. Новый дворец. Покои Накшидиль.

Прошло несколько месяцев. Киевское лето отцвело, наступила ранняя осень. Во дворце царила спокойная, размеренная жизнь. Михаил рос крепким, здоровым мальчиком, которому уже исполнился год и два месяца. Он начинал ходить и произносил первые слова. Александр часто навещал его, и в эти минуты его суровое лицо смягчалось.

Накшидиль же принесла новость, которая наполнила гарем радостью: она снова была беременна.

Лекари подтвердили это в начале сентября. Весть мгновенно облетела дворец. Женщины гарема, уставшие от мрачной атмосферы последних лет, восприняли это как добрый знак. Новая беременность фаворитки означала, что Царь снова надеется, снова верит в будущее.

Александр, узнав о беременности Накшидиль, пришёл в её покои. Он был сдержан, но доволен.

— Ты снова носишь моё дитя, — сказал он. — Это хорошо. Империи нужно много наследников. Если родится сын — он будет вторым в очереди на престол. Если дочь... — Он помолчал, вспоминая свои жестокие законы о дочерях. — Если дочь, я не изгоню тебя. Ты уже подарила мне Михаила. Твоё положение прочно.

Накшидиль поклонилась.

— Благодарю, государь. Я молюсь, чтобы это был сын.

— Молись, — кивнул Александр. — И береги себя. Ты нужна империи.

Он вышел, а Накшидиль осталась сидеть у окна, глядя на осенний сад. Ей было девятнадцать. Она носила под сердцем второго ребёнка. Её старший сын был наследником престола. Её положение при дворе было прочнее, чем когда-либо. Но она не обольщалась. Она слишком хорошо знала, как переменчива судьба в этом дворце. Сегодня ты на вершине — завтра в темнице. Или в петле.

— Хасан, — позвала она.

Евнух возник в дверях.

— Да, госпожа?

— Удвой охрану, — сказала она. — Я беременна. Это значит, что у меня и у моего сына появились новые враги. Любой, кто захочет навредить династии, захочет навредить мне. Следи за всеми. Докладывай о каждом подозрительном шаге.

— Будет исполнено, госпожа, — ответил Хасан и исчез.

Накшидиль закрыла глаза и положила руку на живот. Там, внутри, билась крохотная жизнь. Жизнь, которую она должна была защитить. Чего бы это ни стоило.

Часть девятая: Итоги и тени

2 января 1707 года, пятница. Киев. Новый дворец. Кабинет Александра.

Новый 1707 год наступил. Киев утопал в снегу, и праздничные костры на площадях давно погасли. Александр сидел в своём кабинете, просматривая отчёты из провинций. Империя была спокойна — насколько вообще могла быть спокойна империя, где только что оскопили семерых царевичей.

От Василисы пришло письмо: она сообщала, что Карим-ага и Газанфер-ага приступили к службе и справляются хорошо. Письмо было сухим, официальным, без эмоций. Александр знал, что сестра не одобряет его поступка, но это не имело значения.

От Владимира Хмурого пришло короткое послание: «Али и Синан приняты. Службу несут». Ни слова осуждения. Но и ни слова поддержки.

От султана Мустафы — длинное письмо, полное восточных цветистых выражений, но если читать между строк, то Мустафа был потрясён жестокостью брата. Он писал, что Махмуд-ага здоров и приступил к обязанностям.

Александр отложил письма. Он знал, что его поступок вызовет неодобрение. Но ему было всё равно. Он сделал то, что считал нужным. Престол был в безопасности. Его братья больше не представляли угрозы. Их дети — тоже. Династия была очищена от возможных соперников.

Он подошёл к окну и посмотрел на заснеженный Киев. Вдали, за стенами, раскинулась империя — огромная, многоязыкая, покорённая мечом. Теперь она принадлежала ему, и только ему. И его сыну Михаилу. И будущему ребёнку, которого носила Накшидиль.

— Я сделал то, что должен был, — прошептал он. — Пусть меня осуждают. Пусть проклинают. Пусть называют чудовищем. Но империя будет стоять. И мой сын унаследует её — без соперников, без заговоров, без угроз.

Он не знал, что история рассудит иначе. Что семена, посеянные им в этом году, дадут кровавые всходы. Что его жестокость породит ещё большую жестокость. Что колесо судьбы, запущенное им, будет вращаться ещё долго — и когда-нибудь раздавит его самого.

Но это всё было впереди. А пока он стоял у окна, смотрел на снег и думал о том, что он — величайший Царь из всех, кто когда-либо правил Киевом.

И был ли он прав — покажет только время.

Глава XXIII

Часть первая: Замысел Александровской Школы

4 мая 1708 года, суббота. Киев. Новый дворец. Кабинет Александра.

Весна 1708 года пришла в Киев ранняя и буйная. Днепр уже полностью очистился ото льда, и по нему сновали купеческие ладьи. Сады на киевских холмах оделись в белое и розовое цветение, и ветер носил над городом сладкий аромат яблонь и вишен. Александр I, Царь Киевский и всея державы, сидел у открытого окна своего кабинета и смотрел на город. Ему было тридцать восемь. Годы правления, войны, потери наложили отпечаток на его лицо: оно стало резче, суровее, но в глазах, раньше только холодных, теперь иногда мелькало что-то похожее на задумчивость.

На столе перед ним лежали чертежи. Это были планы здания, которого Киев ещё не видел: большого трёхэтажного корпуса с колоннами, с просторными залами и светлыми классами. Александровская Школа.

Идея пришла к нему месяц назад, во время очередной бессонной ночи. Он думал о сыне Михаиле, которому скоро должно было исполниться три года. Думал о его будущем, о будущем империи. И понял: одна из причин, по которой в государстве зреют заговоры и мятежи, — невежество. Тёмные люди легко поддаются на посулы бунтовщиков. Неграмотные не могут служить государству в полную силу. Империя, раскинувшаяся на полмира, нуждалась в образованных чиновниках, инженерах, лекарях.

Он вызвал к себе архитектора — теперь уже не старого Беллини, который давно почил, а его преемника, русского мастера Фёдора Коня-младшего, сына знаменитого строителя Смоленской крепости.

— Я хочу построить школу, — сказал Александр без предисловий. — Большую. Такую, какой нет нигде в Европе. Здесь, в Киеве. Она будет называться Александровской Школой.

— Школу, государь? — Фёдор Конь-младший почтительно склонил голову.

— Да, школу. Но не такую, куда ходят только дети богатых. В эту школу будут принимать всех детей, независимо от их происхождения. Дети бояр, дети купцов, дети ремесленников и дети крестьян — все будут учиться вместе. И государство возьмёт на себя расходы. Питание, учебники, одежда — всё бесплатно.

Архитектор замер с пером в руке.

— Всех детей? Бесплатно? Государь, это неслыханно. Нигде в мире...

— Вот именно, — перебил Александр. — Нигде в мире такого нет. А в Киеве будет. Я хочу, чтобы в моей империи образование не было привилегией богатых. Я хочу, чтобы талантливые дети из бедных семей могли выучиться и служить государству. Это сделает империю сильнее, чем любая армия. Строй, Фёдор. Немедленно. Деньги из казны уже выделены. Через год школа должна быть готова.

Фёдор Конь-младший развернул чертежи и начал показывать планы: трёхэтажное здание с центральным корпусом и двумя крыльями, с большим актовым залом, библиотекой, классами для разных возрастов, трапезной и даже небольшим лазаретом. Александр одобрил всё.

— И ещё, — добавил он. — При школе будут жилые корпуса. Для тех детей, чьи родители живут далеко. Они будут жить здесь, учиться и питаться за счёт казны. Пусть это будет не просто школа, а целый городок знаний.

Так началось строительство первого в истории Восточной Европы общедоступного учебного заведения.

Часть вторая: Столовые и приюты

15 мая 1708 года, среда. Киев. Думный зал.

Через полторы недели после начала строительства школы Александр собрал Думу, чтобы объявить о следующем шаге. Он сидел на троне, облачённый в тёмно-синий кафтан, и говорил размеренно, но твёрдо:

— Господа бояре и думные люди. Мы строим школу. Это хорошо. Но этого мало. В нашей империи тысячи сирот, вдов, увечных воинов, которые не могут прокормить себя. Они просят милостыню на улицах, мрут от голода и болезней. Это позор для великой державы. Я приказываю открыть в Киеве сеть столовых и приютов для всех нуждающихся.

По залу пробежал удивлённый гул. Бояре переглядывались.

— Столовые, государь? — спросил один из старых думцев. — То есть каждый бедняк сможет прийти и получить еду? Задаром?

— Да, — спокойно ответил Александр. — Задаром. Каждый сирота, каждая вдова, каждый старик, неспособный работать, сможет прийти в государственную столовую и получить горячую пищу. Дважды в день — обед и ужин. Хлеб, каша, похлёбка. Простая, но сытная еда. Приюты же дадут кров тем, у кого нет крыши над головой. Там будут кровати, печи, чистая вода.

— Но это же огромные расходы! — воскликнул другой боярин, ведавший казной. — Государь, казна не бездонна!

— Казна полна, — отрезал Александр. — После персидского похода мы получили столько золота, что оно лежит мёртвым грузом. Лучше пусть оно кормит голодных, чем гниёт в подвалах. Кроме того, я хочу, чтобы подобные учреждения открывались по всей Украине. В Чернигове, в Харькове, в Полтаве, в Житомире — везде, где есть нужда. А со временем — и в других землях империи. В Польше, в Литве, в Крыму.

— А кто будет этим заведовать? — спросил ещё кто-то.

— Я поручаю это дело Царице-матери... — Александр осёкся. Царицы-матери у него не было. Екатерина Милосердная, мать Романа II, была убита ещё в 1686 году. Его собственная мать, жена Дмитрия I, была отодвинута в тень. Айше, бабушка, тоже была мертва. — Поручаю это Накшидиль, — закончил он после паузы. — Она — мать наследника. Пусть займётся делом милосердия. Это укрепит её положение и принесёт пользу империи.

Бояре переглянулись. Фаворитка во главе государственного дела? Это было необычно. Но никто не осмелился возражать. Александр был Царём, и его слово было законом.

Вечером он пришёл к Накшидиль и объявил ей о своём решении. Она выслушала с удивлением, потом поклонилась.

— Государь, я благодарна за доверие. Но справлюсь ли я? Я никогда не управляла такими делами.

— Научишься, — коротко сказал Александр. — У тебя светлая голова. К тому же это укрепит твою репутацию в народе. Народ должен видеть: мать будущего Царя заботится о бедных. Это выбьет почву из-под ног тех, кто называет меня тираном. И ещё, — добавил он, помедлив, — я хочу, чтобы ты чаще появлялась на людях. Пусть знают: ты — не просто фаворитка. Ты — первая женщина империи после меня.

Часть третья: Рождение второго сына

1 сентября 1708 года, пятница. Киев. Новый дворец. Покои Накшидиль.

Осень пришла в Киев тихая и ясная. Листва в садах начала желтеть, но дни стояли тёплые, ласковые. Накшидиль, носившая под сердцем второго ребёнка, почти всё время проводила в своих покоях. Беременность была лёгкой, без осложнений, и лекари предсказывали благополучные роды.

В первый день сентября она почувствовала схватки. Её немедленно перенесли в родильную комнату, и начались приготовления. Александр, находившийся в это время на заседании Думы, прервал заседание и отправился в покои фаворитки. Он не вошёл внутрь — обычай запрещал мужчинам присутствовать при родах, — но остался в соседней комнате, меряя шагами пол.

Роды были быстрее, чем в первый раз. Уже к вечеру раздался крик новорождённого. Повитуха вышла с сияющим лицом.

— Сын, государь! Ещё один сын!

Александр вошёл в комнату. Накшидиль лежала на постели, бледная, но счастливая. Рядом с ней лежали два крохотных свёртка — старший Михаил, которого принесли поздравить мать, и новорождённый.

— Как назовёшь его, государь? — слабым голосом спросила Накшидиль.

Александр склонился над младенцем. Тот был меньше Михаила, но такой же крепкий, с тёмным пушком на голове и голубыми глазами — пока ещё все новорождённые голубоглазы.

— Витовт-Казимир, — произнёс Александр. — Витовт — в честь моего брата, который теперь Селим-ага, — он усмехнулся невесело, — и в честь великого литовского князя Витовта, что когда-то правил этими землями. Казимир — в честь польских королей. Пусть в его имени соединятся два народа нашей империи. Он будет вторым в очереди на престол после Михаила.

— Витовт-Казимир Александрович, — прошептала Накшидиль, пробуя имя. — Красиво.

Александр взял Михаила на руки, поднёс ближе к новорождённому.

— Смотри, сын, — сказал он трёхлетнему царевичу. — Это твой брат. Ты должен будешь защищать его, когда вырастешь. Вы — мои наследники. Вместе вы будете править империей. Ты — как Царь, он — как твой верный помощник. Запомни это.

Михаил смотрел на крохотного брата огромными глазами. Он не понимал слов отца, но чувствовал торжественность момента.

Вечером по всему Киеву зазвонили колокола. Рождение второго сына у Царя было великим событием. Народ радовался: династия крепла, будущее империи было обеспечено.

Часть четвёртая: Подготовка к юбилею

1 января 1709 года, пятница. Киев. Новый дворец.

Новый 1709 год наступил тихо, без больших торжеств — Александр велел поберечь силы и средства для другого события. Девяностолетие основания Киевского Царства. Ровно девяносто лет назад, в 1627 году, Роман I поднялся на Подоле и объявил о создании независимого государства. За эти годы империя прошла путь от небольшого княжества до величайшей державы мира.

Александр сидел в своём кабинете с Накшидиль — теперь уже не просто фавориткой, но матерью двух царевичей. Он разложил перед ней план празднования.

— Я хочу, чтобы юбилей был грандиозным, — говорил он. — Парад войск на Софийской площади. Пушечный салют — девяносто залпов, по одному за каждый год. Народные гуляния на три дня. Бесплатное угощение для всех жителей Киева. И — бал в тронном зале, на который съедутся все правители земель империи.

— Это будет стоить немалых денег, — заметила Накшидиль.

— Деньги есть, — отмахнулся Александр. — Гораздо важнее другое: я хочу, чтобы в этот день ты была рядом со мной. Не в тени, не за спиной, а рядом.

Накшидиль подняла на него глаза.

— Но я всего лишь фаворитка, государь. По этикету я не имею права стоять рядом с Царём на официальных церемониях.

— Ты права, — кивнул Александр. — Поэтому этикет будет изменён.

Он помолчал, потом сказал:

— Я много думал о тебе, Накшидиль. Ты подарила мне двух сыновей. Ты занимаешься делами милосердия. Ты верна мне. Но твоё имя... Оно персидское, мусульманское. Народ не понимает его. И вера у тебя чужая. Я хочу, чтобы ты стала ближе к народу. Я хочу, чтобы ты крестилась и приняла православие.

Накшидиль побледнела. Она была мусульманкой с рождения, как и большинство персов. Сменить веру означало порвать со своими корнями, со своей родиной, с памятью о матери.

— Государь... — начала она.

— Это не просьба, — твёрдо сказал Александр. — Это условие. Если ты хочешь оставаться матерью моих наследников и первой женщиной империи, ты должна быть православной. Я уже всё устроил. Крещение состоится накануне юбилея. Ты примешь новое имя — Екатерина. В честь моей прабабки, Екатерины Милосердной, которую народ любил больше всех правительниц.

— Екатерина, — медленно повторила Накшидиль. — Красивое имя. Но что будет с моим титулом, государь?

Александр улыбнулся — редкость для него.

— Я ввожу новый титул, — сказал он. — «Хатун». Это слово из восточных языков, оно означает «госпожа», «повелительница». Отныне ты — Екатерина-хатун. Фаворитка — это слишком низко для матери наследников. Жена — слишком высоко для той, с кем я не венчан. Хатун — это середина. Это титул для женщины, которая не является царицей, но выше всех остальных женщин в империи.

Накшидиль — теперь уже почти Екатерина — опустилась на колени.

— Благодарю, государь. Я принимаю твою волю.

— Встань, — сказал Александр. — Ты — мать моих сыновей. Ты не должна стоять на коленях.

Она встала и посмотрела ему в глаза.

— Я сделаю всё, чтобы быть достойной этого имени. И этого титула.

Александр кивнул и вышел. А Накшидиль осталась у окна, глядя на зимний Киев. Екатерина-хатун. Новое имя, новая вера, новый титул. Она шла вверх. Но она знала: чем выше поднимаешься, тем больнее падать. И она поклялась себе, что не упадёт.

Часть пятая: Крещение и Хатун

1 мая 1709 года, понедельник. Киев. Софийский собор.

Майский день выдался солнечным и тёплым. Софийский собор был заполнен придворными, боярами и духовенством. В центре, перед алтарём, стояла Накшидиль в белом одеянии — простом, без украшений, как и подобало для крещения.

Митрополит Киевский, старец с длинной седой бородой, совершал обряд. Он читал молитвы, возлагал руки, трижды погружал крест в купель. Накшидиль повторяла слова отречения от старой веры и принятия новой. Она делала это искренне: она понимала, что её будущее и будущее её детей связано с этой землёй, с этим народом, с этой верой.

— Нарекаю тебя Екатериной, — произнёс митрополит, завершая обряд. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

— Аминь, — отозвался хор.

Александр стоял в первом ряду, держа за руки Михаила и маленького Витовта-Казимира. Когда обряд закончился, он подошёл к новокрещёной Екатерине и громко, чтобы слышали все, объявил:

— Отныне ты — Екатерина-хатун. Этот титул, вводимый моим указом, означает «Госпожа». Он выше титула фаворитки, но ниже титула Царицы. Все женщины империи, включая жён правителей вассальных государств, должны оказывать тебе почтение. Ты — первая среди женщин Киевского Царства после той, кого я назову Царицей. Служите ей, как служите мне.

Придворные склонились. Екатерина-хатун стояла, прямая и спокойная, хотя сердце её колотилось. Она достигла того, о чём и мечтать не могла, когда её, семнадцатилетнюю персиянку, везли в Киев как наложницу. Теперь она была Екатериной, матерью наследников, госпожой.

Вечером в дворцовой церкви отслужили благодарственный молебен. Екатерина стояла рядом с Александром, и впервые за всё время их отношений он взял её за руку прилюдно. Это был знак. Знак того, что она — не просто женщина из гарема. Она — хатун.

Часть шестая: Празднование юбилея

4 мая 1709 года, воскресенье. Киев. Софийская площадь.

Девяностолетие Киевского Царства праздновали с размахом. С раннего утра Киев гудел, как улей. На Софийской площади выстроились войска: гвардейцы в синих мундирах, польские гусары с крыльями, крымские татары на конях, персидские лучники в ярких халатах. Пушки на бастионах дали девяносто залпов — по одному за каждый год существования державы.

На трибуне, построенной специально для этого случая, стояли Александр, Екатерина-хатун с двумя сыновьями, Василиса с Фёдором, Владимир Хмурый, султан Мустафа (Николай) из Персии и другие правители вассальных земель. Все они прибыли в Киев, чтобы засвидетельствовать почтение Царю и отметить великий юбилей.

Александр вышел вперёд и обратился к народу. Его голос разносился над площадью, усиленный акустикой древних стен.

— Люди Киевского Царства! Девяносто лет назад мой прадед, Роман Первый, стоял на Подоле и объявил о создании независимого государства. У него была горстка верных людей и сабля. Сегодня Киевское Царство простирается от Балтики до Персидского залива, от Рейна до Инда. Мы — величайшая держава мира. И мы будем стоять вечно!

Толпа взревела. Крики «Слава!» и «Виват!» гремели над площадью. Александр поднял руку, и шум стих.

— В этот день я хочу почтить память тех, кто построил эту империю. Романа Первого, Основателя. Ахмеда Завоевателя, моего деда. Романа Второго, моего дяди. И всех воинов, что пали за нашу землю. Вечная им память!

— Вечная память! — отозвалась толпа.

— И я хочу представить вам мою семью, — продолжал Александр. — Мои сыновья: царевич Михаил, наследник престола, и царевич Витовт-Казимир. Их мать — Екатерина-хатун. Она — первая женщина империи. Она заботится о сиротах и вдовах, она строит школы и приюты. Я благодарен ей за сыновей и за службу.

Екатерина-хатун выступила вперёд и поклонилась народу. Толпа ответила одобрительным гулом. В последние месяцы она действительно много делала для бедных, и слухи об этом уже распространились по Киеву.

Затем начался парад. Войска маршировали по площади, сверкая оружием. Играли оркестры. Жители Киева получили бесплатное угощение — на площадях выкатили бочки с вином и горы хлеба. Три дня город гулял, празднуя юбилей империи и рождение второго царевича.

Вечером во дворце состоялся грандиозный бал. В тронном зале, украшенном лазоревыми флагами и золотыми гербами, собрались правители всех земель империи. Екатерина-хатун танцевала с Александром — ещё одна честь, которой раньше удостаивались только царицы. Василиса смотрела на неё с холодным интересом. Владимир Хмурый — с угрюмым безразличием. Мустафа-Николай — с тёплой улыбкой.

В разгар бала Александр поднял кубок:

— За девяносто лет Киевского Царства! За следующее девяностолетие! За моих сыновей! За Екатерину-хатун!

— Слава! Слава! Слава! — гремело в зале.

В этот миг Екатерина почувствовала, что она — действительно первая женщина империи. Что её дети — будущее этой огромной страны. Что её имя войдёт в историю.

Она не знала, какие испытания ждут её впереди. Но сейчас, в этот майский вечер, под звуки музыки и звон кубков, она была счастлива.

Глава XXIV

Часть первая: Приём в Зимнем

4 января 1710 года, среда. Киев. Новый дворец. Малый тронный зал.

В начале нового 1710 года Александр I устроил приём для высшей знати империи. Это был не большой государственный совет, а скорее вечернее собрание, где в менее формальной обстановке царь мог беседовать с боярами, воеводами и иностранными гостями. Малый тронный зал, обитый синим бархатом и освещённый сотнями свечей, сиял золотом мундиров и драгоценностями придворных дам. Здесь были самые влиятельные люди Киевского Царства, съехавшиеся в столицу на Рождественские торжества.

Александр, облачённый в строгий тёмно-синий кафтан с серебряным шитьём, стоял у камина, беседуя с группой бояр. Ему было тридцать девять, и он находился в расцвете сил. У его ног, на низком диванчике, сидели двое сыновей — Михаил и Витовт-Казимир, которых он, вопреки обычаю, велел привести на приём, чтобы они с детства привыкали к государственным делам. Екатерина-хатун, как и подобало её титулу, стояла чуть позади, в платье из тёмно-зелёного бархата с изумрудным ожерельем — подарком царя на крестины. Она была спокойна, но внимательно наблюдала за залом.

В разгар вечера к царю приблизился боярин Фёдор Воронцов — один из старейших и богатейших землевладельцев Черниговщины. Он был вдов, имел несколько сыновей и одну дочь, которую до сих пор не вывозил в свет.

— Государь, — поклонился Воронцов, — дозволь представить тебе мою дочь, Елизавету. Она только в прошлом году достигла совершеннолетия и впервые при дворе.

Александр рассеянно кивнул, ожидая увидеть очередную провинциальную боярышню. Но когда из-за спины отца вышла девушка, он замер.

Елизавете Воронцовой было семнадцать. Высокая, стройная, с длинной русой косой, перекинутой через плечо, и огромными глазами — не просто голубыми, а цвета летнего неба перед грозой, яркими и глубокими. Черты лица её были тонки и благородны, а осанка говорила о врождённом достоинстве, но без высокомерия. Одета она была просто, в белое платье с вышивкой, без обилия драгоценностей, но именно эта простота выгодно отличала её от разодетых придворных дам.

— Государь, — произнесла она, опускаясь в реверансе. Голос у неё был нежный, но не робкий, а спокойный и уверенный.

Александр, обычно столь сдержанный, несколько секунд просто смотрел на неё. Что-то в её облике пробудило в нём чувство, которое он не испытывал очень давно — с тех пор, как держал на руках умирающего Рюрика. Это было не просто вожделение. Это было восхищение. Удивление. Словно он увидел что-то, чего не чаял уже встретить.

— Встань, Елизавета, — сказал он, и голос его прозвучал мягче, чем обычно. — Ты впервые в Киеве?

— Да, государь. Я выросла в имении отца, под Черниговом. Это мой первый выезд.

— И как тебе столица?

— Величественна, — ответила она, подняв глаза. — Но я не ожидала, что здесь так... многолюдно. И так много света.

Александр невольно улыбнулся.

— Свет — это всего лишь свечи. А многолюдство — лишь следствие того, что многие хотят быть ближе к трону. А ты? Ты хочешь быть ближе к трону?

Елизавета выдержала его взгляд.

— Я хочу служить моему государю и моей стране, — ответила она. — Как велит долг.

Ответ был безупречен. Александр смотрел на неё ещё мгновение, потом перевёл взгляд на Воронцова.

— Твоя дочь прекрасно воспитана, боярин. Я хочу видеть её при дворе. Пусть она останется в Киеве.

Екатерина-хатун, стоявшая за спиной царя, слышала этот разговор от первого до последнего слова. Её лицо осталось бесстрастным, но внутри всё похолодело. Она слишком хорошо знала этот взгляд Александра. Когда-то он так же смотрел на неё.

Часть вторая: Увлечение

10 января 1710 года, вторник. Киев. Новый дворец. Покои Елизаветы.

Прошла неделя. Елизавета Воронцова осталась в Киеве. Александр разместил её в гостевых покоях дворца, что уже было знаком особого расположения. Он навещал её почти каждый день — сначала под предлогом бесед о её семье, о Чернигове, о политике. Но очень скоро предлоги исчезли. Он просто приходил, чтобы видеть её.

Елизавета была не просто красива — она была умна. Она знала историю, разбиралась в литературе, говорила на польском и немецком. Она могла поддержать беседу о войне и мире, о налогах и торговле, о поэзии и музыке. Она была воспитана не как изнеженная боярышня, а как будущая правительница.

Александр, сам того не замечая, начал проводить с ней всё больше времени. Он отменил несколько заседаний Думы, чтобы погулять с ней по саду. Он приказал доставить ей лучшие ткани из Персии, драгоценности из казны, книги из своей личной библиотеки. Он говорил с ней о вещах, о которых никогда не говорил с Екатериной, — о своих страхах, о потере Рюрика, об одиночестве на вершине власти.

Елизавета слушала, сочувствовала, утешала. Была ли она искренна? Никто не знал. Но Александр верил ей.

15 января 1710 года. Покои Елизаветы. Ночь.

В одну из ночей, после долгой беседы у камина, Александр остался в её покоях до утра. Это было неизбежно. Наутро он вышел от неё с выражением лица, которого придворные не видели у него никогда: спокойным, почти умиротворённым.

В тот же день он вызвал к себе начальника протокола и приказал:

— Отныне к Елизавете Воронцовой следует обращаться «Елизавета Фёдоровна». Она — не просто гостья. Она... — Он помедлил. — Она находится под моим особым покровительством. Все её желания должны исполняться немедленно. Она будет обедать за моим столом. Ей будут предоставлены лучшие покои во дворце, рядом с моими.

Весть об этом мгновенно разнеслась по дворцу. Екатерина-хатун, узнав о ночи Александра у Елизаветы, долго сидела в молчании. Потом вызвала Хасана-агу.

— Следи за ней, — сказала она тихо. — Каждое её слово. Каждый шаг. Каждое письмо. Я хочу знать, кто она на самом деле.

— Будет исполнено, госпожа, — ответил евнух и исчез.

Часть третья: Отдаление

1 февраля 1710 года, среда. Киев. Новый дворец. Покои Екатерины-хатун.

За две недели Александр ни разу не навестил Екатерину. Он приходил к сыновьям — играл с Михаилом, качал на руках маленького Витовта-Казимира, — но с их матерью говорил коротко и сухо, только о детях. Все его мысли были заняты Елизаветой.

Екатерина видела это и молчала. Она знала: прямое противостояние бессмысленно. Александр не терпел, когда ему указывали. Если она станет жаловаться или упрекать, он лишь разозлится и оттолкнёт её ещё дальше. Нужно было действовать иначе.

Она начала собирать сведения. Хасан-ага докладывал ежедневно, но новости были неутешительными. Елизавета не делала ничего предосудительного. Она не принимала тайных посетителей, не писала подозрительных писем, не встречалась с незнакомцами. Она либо была чиста, либо очень хорошо скрывала свои следы.

— Она слишком безупречна, — сказала однажды Екатерина своей доверенной служанке. — Так не бывает. У каждого есть тайны. У каждого есть грехи. Если мы не можем найти её тайну — значит, она спрятана очень глубоко. Или за неё прячут другие.

— Что ты имеешь в виду, госпожа? — спросила служанка.

— Я имею в виду, что за ней может стоять кто-то могущественный. Кто-то, кто хочет убрать меня и моих сыновей с дороги.

Она думала о Василисе. Польская царица никогда не скрывала своей неприязни к Екатерине и её детям. Она считала, что её сын Фёдор имеет больше прав на престол, чем «дети персидской наложницы». Но доказательств связи Елизаветы с Краковом не было.

Она думала о Владимире Хмуром. Крымский царь был угрюм и молчалив, но достаточно умён, чтобы плести интриги. Однако его стиль был другим — он действовал грубее, через силу, а не через соблазн.

Она думала даже о Мустафе-Николае, султане персидском. Но Мустафа был слишком далеко и слишком занят делами своего султаната.

Кто же тогда? Или Елизавета действительно была просто дочерью боярина, которой повезло понравиться царю?

Екатерина не верила в такие совпадения.

Часть четвёртая: Новая реальность

1 марта 1710 года, четверг. Киев. Новый дворец. Сады.

Весна приближалась, но в дворцовых садах ещё лежал снег. Екатерина, гуляя с сыновьями, встретила Елизавету. Та шла под руку с Александром — они возвращались с прогулки по замёрзшему Днепру. Елизавета была в собольей шубе и шапке, отороченной белым песцом, и выглядела как царица. Александр не сводил с неё глаз.

Увидев Екатерину, Елизавета вежливо поклонилась.

— Хатун, — произнесла она с лёгким, едва уловимым акцентом на титуле, который прозвучал почти насмешливо.

— Елизавета Фёдоровна, — ответила Екатерина, сохраняя спокойствие.

Обе женщины посмотрели друг на друга. В воздухе повисло напряжение. Александр, казалось, не замечал этого — он был поглощён Елизаветой.

— Мы собираемся устроить музыкальный вечер, — сказал он. — Елизавета прекрасно играет на клавесине. Приходи, если хочешь.

— Благодарю, государь, — ответила Екатерина. — Но дети устали. Мы, пожалуй, вернёмся.

Она кивнула и пошла прочь, уводя Михаила и Витовта-Казимира. Спиной она чувствовала взгляд Елизаветы — спокойный, изучающий, без тени страха.

В этот момент Екатерина поняла: эта девушка не просто фаворитка. Она — угроза. И с этой угрозой придётся бороться.

Часть пятая: Исчезнувшие письма

15 апреля 1710 года, воскресенье. Киев. Покои Екатерины-хатун.

Весна вступила в свои права. Сады дворца зазеленели, и воздух наполнился запахом цветущей сирени. Но в покоях Екатерины царила тревога.

Прошло три месяца с тех пор, как Елизавета появилась во дворце. За это время она стала фактической хозяйкой: её покои были расширены, ей прислуживали десятки слуг, её наряды стоили больше, чем годовой доход иной провинции. Александр проводил с ней почти всё свободное время. Он даже начал обсуждать с ней государственные дела, чего никогда не делал с Екатериной.

А Екатерина... Она оставалась хатун, матерью наследников, но её влияние таяло на глазах. Придворные, раньше искавшие её благосклонности, теперь сторонились её, боясь навлечь гнев новой фаворитки. Бояре, прежде кланявшиеся ей, теперь кланялись Елизавете.

Хасан-ага, верный слуга, принёс очередное донесение:

— Госпожа, люди Елизаветы очень осторожны. Но мне удалось кое-что выяснить. Её отец, боярин Воронцов, в последние месяцы получал крупные суммы денег. Переводы идут через польские банки, из Кракова.

— Краков! — Екатерина вскочила. — Это Василиса! Я знала!

— Не спеши, госпожа, — предостерегающе сказал Хасан. — Деньги могут идти из Кракова, но это не доказывает связи с царицей. Воронцов мог продать земли польским магнатам. Это законно.

— Ты прав, — Екатерина села, пытаясь успокоиться. — Мне нужны не просто переводы. Мне нужны письма. Прямые доказательства связи Елизаветы с Василисой.

— Я попытаюсь перехватить переписку, — пообещал Хасан. — Но это опасно. Елизавета осторожна. Если меня поймают...

— Ты — мой слуга, — холодно напомнила Екатерина. — Ты выполняешь мои приказы. Если тебя поймают, ты умрёшь. Но если ты ничего не добудешь, мы все умрём — я, Михаил, Витовт. Думай, Хасан.

Хасан склонил голову и вышел.

Неделю спустя он вернулся с новостью: Елизавета действительно писала письма, но все они уходили с надёжными гонцами, перехватить которых не удалось. О содержании писем можно было только догадываться.

— Она заметает следы, — сказала Екатерина. — Но мы найдём способ.

Она ещё не знала, что время работает против неё.

Часть шестая: Разговор наедине

1 июня 1710 года, четверг. Киев. Новый дворец. Покои Елизаветы.

В начале лета Александр устроил бал в честь дня рождения Елизаветы. Ей исполнилось восемнадцать. Бал был роскошным, с фейерверками, оркестром и угощением для всего города. Александр танцевал с ней весь вечер, а в полночь поднял кубок:

— За Елизавету Фёдоровну! За первую красавицу Киевского Царства!

Гости зааплодировали, хотя многие косились на Екатерину, сидевшую в углу с каменным лицом.

Поздней ночью, когда бал закончился, Екатерина попросила у Александра аудиенции. Он принял её в своём кабинете, но был рассеян и явно хотел поскорее закончить разговор.

— Что тебе, Екатерина? — спросил он, не глядя на неё, перебирая бумаги.

— Государь, — начала она, тщательно подбирая слова, — я хочу поговорить о Елизавете Воронцовой.

Александр поднял глаза.

— Что о ней?

— Я не хочу оскорблять твоих чувств, — осторожно сказала Екатерина. — Но я беспокоюсь. Эта девушка появилась при дворе так внезапно. Её возвышение слишком стремительно. Ты окружил её почестями, о которых я, мать твоих сыновей, могла только мечтать. Я боюсь, что за ней могут стоять недруги. Что она может быть орудием в чьих-то руках.

Александр слушал молча. Потом его лицо ожесточилось.

— Ты ревнуешь, — сказал он холодно. — Это недостойно хатун.

— Я не ревную, государь! — воскликнула Екатерина. — Я боюсь за тебя! За наших сыновей! Ты сам учил меня, что враги повсюду. Что нельзя доверять никому. Почему же ты так безоглядно доверяешь ей?

— Потому что она не похожа на других! — резко ответил Александр. — Она не интриганка. Она не просит денег и титулов. Она не плетёт заговоры. Она просто... — Он замолчал, подбирая слово. — Она просто со мной. Рядом. Искренне. Ты понимаешь это слово, Екатерина? Искренне!

— А я? — тихо спросила она. — Разве я не была с тобой? Разве я не родила тебе сыновей? Разве я не приняла твою веру и твоё имя?

Александр долго смотрел на неё. Потом сказал, и каждое его слово падало как камень:

— Ты была верна. Ты родила сыновей. Ты стала хатун. Но я никогда не любил тебя, Екатерина. Ты была нужна мне, чтобы продолжить род. Ты справилась с этой задачей. Но моё сердце... — Он положил руку на грудь. — Моё сердце принадлежит ей.

Екатерина стояла, бледная как полотно.

— Ты жесток, государь, — прошептала она.

— Я — Царь, — ответил он. — Моя жестокость создала империю. И я не изменюсь.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Екатерина вышла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Часть седьмая: План Екатерины

15 августа 1710 года, вторник. Киев. Покои Екатерины-хатун.

Прошло лето. Положение Екатерины становилось всё более шатким. Александр начал поговаривать о том, чтобы сделать Елизавету царицей. Пока это были только слухи, но слухи при дворе часто становились реальностью.

Екатерина понимала: если Елизавета родит сына, Александр не остановится ни перед чем. Он объявит её царицей, а её сына — наследником. Михаил и Витовт-Казимир будут отодвинуты, а возможно, и убиты — как были убиты многие наследники до них.

Она не могла этого допустить.

— Я должна найти доказательства, — говорила она Хасану. — Любые. Если Елизавета — шпионка, я должна это доказать. Если нет... — Она замолчала.

— Если нет, госпожа? — осторожно спросил Хасан.

— Если нет, — медленно произнесла Екатерина, — значит, я сама должна создать эти доказательства.

Хасан побледнел.

— Ты хочешь подделать улики? Это смертельно опасно. Если Царь узнает...

— Если я ничего не сделаю, мы все умрём, — отрезала Екатерина. — Медленно и верно. Лучше рискнуть и погибнуть быстро, чем сидеть и ждать, пока эта девка займёт моё место.

Она начала разрабатывать план. Подкупить слуг Елизаветы, чтобы они подложили подложное письмо от Василисы. Сфабриковать показания свидетелей. Всё должно было выглядеть так, будто Елизавета с самого начала была агентом польской царицы, засланным, чтобы втереться в доверие к Александру и в нужный момент нанести удар.

Но для этого нужно было время. И осторожность. Одна ошибка — и всё рухнет.

А пока Екатерина ждала. Ждала и наблюдала. И молилась — новой, православной молитвой, — чтобы удача была на её стороне.

Часть восьмая: Беременность

1 ноября 1710 года, пятница. Киев. Новый дворец. Покои Елизаветы.

Осенью 1710 года Елизавета Воронцова объявила, что носит под сердцем дитя Александра. Лекари подтвердили беременность. Весть об этом облетела дворец за час.

Александр был вне себя от счастья. Он приказал немедленно перевести Елизавету в самые лучшие покои, окружить её заботой и роскошью. Он подарил ей имение под Киевом и сто тысяч золотых. Он объявил, что если родится сын, он сделает Елизавету царицей — «Царицей Елизаветой I».

Екатерина, узнав об этом, закрылась в своих покоях и не выходила три дня. Она не плакала — она уже не умела плакать. Она сидела у колыбели Витовта-Казимира и думала.

Если у Елизаветы родится сын, её собственным детям конец. Александр не остановится перед тем, чтобы убрать их с дороги — он уже доказал это, оскопив братьев и продав племянников в рабство. Собственные сыновья станут для него помехой на пути к новой семье, к новой любви.

— Я не допущу этого, — прошептала Екатерина в темноту. — Чего бы мне это ни стоило.

Она вызвала Хасана.

— План ускоряется. Найди способ. Мне нужно доказательство. Любое. Через месяц. Иначе будет поздно.

— Я сделаю всё возможное, госпожа, — ответил евнух.

Но в его глазах Екатерина увидела страх. И поняла: время, отпущенное ей, истекает.

Часть девятая: Отчаяние

29 августа 1711 года, четверг. Киев. Новый дворец. Покои Екатерины.

Прошло почти два года с тех пор, как Елизавета появилась во дворце. Её беременность протекала благополучно, и роды ожидались со дня на день. Александр не отходил от неё. Он забросил государственные дела, переложив их на думных дьяков. Вся его жизнь сосредоточилась на Елизавете и будущем ребёнке.

Екатерина за эти два года превратилась в тень. Она всё ещё была хатун, но её никто не боялся. Придворные забыли дорогу в её покои. Сыновья — Михаил, которому уже исполнилось шесть, и Витовт-Казимир, которому шёл четвёртый год, — проводили время с няньками, почти не видя отца. Александр иногда навещал их, но холодно и коротко.

План Екатерины провалился. Хасан не смог найти доказательств связи Елизаветы с Василисой. Все попытки подкупить слуг были раскрыты — одного из агентов Екатерины казнили, другой бесследно исчез. Елизавета была неуязвима.

— Я проиграла, — сказала Екатерина себе в эту августовскую ночь. — Но мои сыновья не должны страдать за мои ошибки.

Она сидела у открытого окна, глядя на звёздное небо над Киевом, и думала. Думала о том, как защитить Михаила и Витовта. Если Елизавета родит сына и станет царицей, она, без сомнения, постарается избавиться от детей предыдущей фаворитки. Александр, ослеплённый любовью, может согласиться. Или не заметить. Или даже помочь.

Значит, нужно было что-то делать. Что-то, что изменит расстановку сил раз и навсегда.

— Если я не могу победить её, — прошептала Екатерина, — я должна уничтожить её. Любой ценой.

Она встала, подошла к колыбели спящего Витовта и склонилась над ним.

— Я спасу вас, — сказала она. — Даже если для этого мне придётся погубить свою душу.

За окном шумел ветер, предвещая осенние бури. Империя стояла на пороге новых потрясений.

Глава XXV

Часть первая: Последняя капля

1 января 1712 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Покои Екатерины-хатун.

Новый 1712 год наступил, но в сердце Екатерины не было праздника. Холодный январь сковал Днепр льдом, а дворец сковало молчаливое напряжение. Елизавета Воронцова, родившая в сентябре прошлого года сына Ярослава, купалась в лучах царской любви. Александр, казалось, забыл обо всём на свете, кроме неё и младенца. Михаил и Витовт-Казимир, сыновья Екатерины, были отодвинуты в тень. Их редко приглашали к отцу, их имя всё реже звучало в придворных кругах.

Екатерина, сидя у окна в своих покоях, смотрела на падающий снег и думала. Она думала о том, как Александр, её государь и бывший возлюбленный, на её глазах превращается в одержимого. О том, как Елизавета, эта юная боярышня с ангельским лицом, методично уничтожает всё, что Екатерина строила годами. О том, что её сыновья, кровные наследники престола, могут в любой момент погибнуть — от яда, от удара в спину, от шёлкового шнурка.

— Я не могу больше ждать, — прошептала она. — Если я не ударю первой, погибнут мои дети.

Она вызвала Хасана-агу. Тот явился немедленно — верный, молчаливый, с пустыми глазами, в которых, однако, горел огонь преданности.

— Хасан, — сказала Екатерина, не оборачиваясь, — я приняла решение. Я совершу дворцовый переворот.

Евнух даже не вздрогнул.

— Слушаю, госпожа.

— Елизавета должна умереть, — продолжала Екатерина ровным, холодным голосом. — Вместе с ней — все её слуги, все, кто был ей верен. Александр... — она запнулась. — Александр будет арестован. Его запрут в подземелье, там, где сидит его отец Дмитрий. Пусть они встретятся. На престол взойдёт мой сын Михаил. Я стану регентом при нём. Я буду править империей до его совершеннолетия. А потом — кто знает, что будет потом.

Хасан молчал, переваривая услышанное.

— Её сын Ярослав, — продолжила Екатерина, и голос её дрогнул впервые за весь разговор. — Младенец. Ему всего несколько месяцев. Я не убью его. Я воспитаю его как своего собственного. Он никогда не узнает, что я — не его мать. Он будет расти вместе с Михаилом и Витовтом. Он будет им братом. Ты понимаешь?

— Да, госпожа.

— Кроме того, — Екатерина поднялась и прошлась по комнате, — я объявляю, что фаворитка, изгнанная когда-то Александром за рождение дочери, будет возвращена в Киев. Её дочь получит титул царевны. Это покажет всем, что я — не тиран. Что я милосердна. Что новая власть будет справедливее старой. Народ должен любить меня, Хасан. Не бояться — любить.

— А Польша, госпожа? — осторожно спросил Хасан. — И Крым?

— Василиса будет отравлена, — спокойно ответила Екатерина. — Она всегда была моим врагом. Её сына Фёдора привезут в Киев и запрут в Кафесе. Пусть живёт в роскоши, но без свободы. Владимира Хмурого постигнет та же участь. Его взрослых детей казнят, малолетних — в Кафес. Самых младших я возьму под свою опеку и воспитаю как своих. Крымский престол займёт один из его сыновей, но регентом при нём будет мой верный слуга.

— Это грандиозный план, госпожа. Он потребует много сил и времени.

— Поэтому ты начнёшь готовить его немедленно, — отрезала Екатерина. — Собери всех сторонников. Всех, кто недоволен Александром, кто боится Елизаветы, кто хочет перемен. Нам понадобятся вооружённые люди. Нам понадобятся верные командиры. И нам понадобится точный момент. Утром, когда всё свершится, Михаила провозгласят царём. А меня — царицей.

Хасан склонил голову.

— Будет исполнено, моя царица.

Часть вторая: Подготовка

1 марта 1712 года — 1 апреля 1712 года. Киев.

Подготовка заняла несколько месяцев. Хасан-ага, используя своё положение личного слуги Екатерины, мог передвигаться по дворцу незаметно. Он встречался с недовольными боярами в тёмных коридорах, передавал деньги стражникам, шептался с командирами гвардейских рот.

Заговорщиков становилось всё больше. Многие в империи устали от жестокости Александра. Оскопление братьев, продажа племянников в рабство, бесконечные казни — всё это породило глухое недовольство. Когда Хасан сообщал потенциальным союзникам, что новая власть будет милосерднее, они охотно соглашались.

К апрелю у Екатерины было около трёхсот верных людей: стражники, офицеры, дворцовые слуги. Все они ждали сигнала.

Дату выбрали тщательно. День рождения Елизаветы — 1 июня — был идеальным моментом. В этот день она будет в центре внимания. В этот день расслабятся её сторонники. В этот день можно будет нанести удар.

Но судьба распорядилась иначе.

Часть третья: Ночь переворота

Ночь с 13 на 14 июля 1713 года. Киев. Новый дворец.

Летняя ночь была душной и беззвёздной. Тучи закрывали луну, и дворец тонул во тьме, лишь кое-где разгоняемой светом факелов. Всё началось в третьем часу пополуночи, когда даже стража клюёт носом.

Хасан-ага, облачённый в тёмный плащ, стоял у входа в покои Екатерины. Вокруг него собрались около полусотни заговорщиков — стражники, переодетые слугами, офицеры, верные хатун.

— Помните, — тихо произнёс Хасан, — первая цель — Елизавета. Она в своих покоях с младенцем. Стража у её дверей подкуплена, они не помешают. Но внутри могут быть слуги. Никого не щадить. Вторая цель — Царь. Он в своём кабинете, как всегда не спит. Его нужно взять живым. Арестовать, а не убить. Третья цель — Селим-ага, смотритель гарема. Он слишком верен Царю, он может поднять тревогу. Его — убить.

Заговорщики кивнули и разошлись по своим позициям.

Первой пала Елизавета. Её покои находились на третьем этаже, в крыле, примыкавшем к царским апартаментам. Дверь была заперта изнутри, но Хасан знал потайной ход, ведущий через гардеробную. Четверо заговорщиков проникли внутрь бесшумно. Елизавета спала в своей постели, рядом в колыбели лежал маленький Ярослав. Она проснулась, когда грубая рука зажала ей рот. Она попыталась закричать, но крик застрял в горле. Хасан собственноручно затянул шёлковый шнурок на её шее. Она умерла быстро, даже не успев понять, что происходит.

Младенец Ярослав заплакал, но его быстро унесли — по приказу Екатерины его должны были доставить в её покои.

Слуги Елизаветы были перебиты в течение четверти часа. Их закалывали кинжалами, душили, выбрасывали из окон. Пощады не было никому — ни горничным, ни поварам, ни парикмахерам. Все, кто мог бы рассказать правду о смерти Елизаветы, должны были умереть.

Селим-ага, бывший царевич Витовт, а ныне смотритель гарема, был застигнут врасплох в своей каморке. Он попытался сопротивляться — схватил саблю, висевшую на стене, — но был слишком стар и слаб. Его зарубили на месте. Тело оттащили в подвал к остальным.

Александра схватили в его кабинете. Он сидел над картами, когда дверь распахнулась и вбежали стражники. Александр вскочил, схватился за пистолет, лежавший на столе, но один из заговорщиков ударил его прикладом по руке. Пистолет отлетел в угол. Царя скрутили, связали, надели на голову мешок.

— Именем Екатерины, Царицы Киевской, ты арестован! — объявил Хасан.

Александр, даже со связанными руками и мешком на голове, сохранял достоинство.

— Моя Царица? — переспросил он. — У меня нет Царицы. Есть только хатун. И она предательница.

— Теперь она — Царица, — ответил Хасан. — А ты — никто.

Бывшего Царя поволокли в подземелье. В ту самую темницу, где уже семнадцать лет томился его отец, Дмитрий I. Двери камеры распахнулись. Дмитрий, уже почти восьмидесятилетний старик, поднял голову и увидел своего сына, связанного, униженного, втолкнутого в ту же клетку, что и он сам.

— Александр? — прохрипел Дмитрий. — И ты здесь?

— Здравствуй, отец, — горько усмехнулся Александр. — Вот мы и встретились.

Дверь захлопнулась. Два бывших Царя остались в темноте.

Часть четвёртая: Утро новой эпохи

14 июля 1713 года, пятница. Киев. Софийская площадь.

Утром Киев проснулся в новой реальности. Ночной переворот прошёл незамеченным для большинства горожан — крики и звон оружия во дворце заглушили толстые стены. Но к рассвету слухи поползли по городу.

Екатерина, облачённая в белое платье — цвет чистоты и нового начала, — вышла на балкон дворца. За ней стояли Михаил, семилетний наследник, и Витовт-Казимир, которому не было ещё и пяти. Рядом, на руках у кормилицы, лежал маленький Ярослав. Его уже переодели в новые пелёнки, и кормилица по приказу Екатерины называла его «своим молочным сыном царицы».

На площади собралась огромная толпа. Люди шептались, ничего не понимая. Где Царь? Где Елизавета? Что случилось?

Екатерина заговорила. Её голос, усиленный акустикой площади, разносился далеко.

— Люди Киевского Царства! Прошлой ночью Господь покарал зло, что гнездилось в нашем дворце. Царь Александр, введённый в заблуждение колдовством и кознями врагов, более не способен править. Он отрёкся от престола и удалился на покой. Елизавета Воронцова, та, что хотела погубить законных наследников, мертва. Правосудие свершилось!

Толпа ахнула.

— Но не бойтесь! — продолжала Екатерина. — Империя не осталась без власти. Мой сын, Михаил Александрович, законный наследник престола, отныне — ваш Царь! Он — Михаил I! А я, его мать, буду править как Царица-регент до его совершеннолетия! Я — Царица Екатерина II!

Наступила пауза. Люди переглядывались. Потом кто-то, подкупленный заранее, крикнул: «Слава! Слава Царице Екатерине!» И толпа подхватила. Не потому, что все поверили, — но потому, что боялись, потому что растерялись, потому что хотели стабильности.

— Я объявляю новую эпоху! — Екатерина возвысила голос. — Эпоху милосердия и справедливости! Все фаворитки, изгнанные прежним Царём, будут возвращены! Их дочери получат титулы царевен! Все узники, томившиеся в темницах без вины, будут освобождены! Я клянусь править мудро и справедливо! Да здравствует Киевское Царство!

— Слава! Слава! Слава! — грянула толпа.

В этот момент на балкон вышел митрополит Киевский. Он был стар, но достаточно гибок, чтобы принять новую власть. Он возложил корону на голову маленького Михаила — тот смотрел испуганно, но держался. Потом он возложил вторую корону — на голову Екатерины. Корона была новая, изготовленная по её приказу заранее.

— Венчается раб Божий Михаил Александрович на Царство Киевское! — провозгласил митрополит. — И венчается раба Божия Екатерина на Царство как регент и Царица-мать! Аксиос!

— Аксиос! — отозвался хор.

Так началась эпоха Царицы Екатерины II.

Часть пятая: Расправа над врагами

15–20 июля 1713 года. Киев, Краков, Бахчисарай.

Сразу после переворота Екатерина приступила к зачистке оставшихся угроз. Она действовала быстро, методично, без колебаний.

В Краков был отправлен гонец с ядом. Василиса I, Царица Польская, приняла его в своём кабинете. Яд был медленным, мучительным. Василиса умирала три дня, понимая, что её погубила собственная недооценка соперницы. Перед смертью она успела прошептать: «Передайте моему сыну... пусть отомстит...» Но Фёдор, её сын, был уже в руках людей Екатерины. Его схватили в ту же ночь, посадили в закрытую карету и повезли в Киев.

В Бахчисарай отправился другой отряд. Владимир Хмурый, Царь Крымский, был отравлен во время ужина. Яд подсыпали в вино. Он умер быстро, не мучаясь — в этом Екатерина проявила милосердие. Его жён казнили шёлковым шнурком. Пятерых взрослых детей — тех, кому было восемнадцать или больше, — казнили там же. Их обвинили в заговоре против новой власти.

Остальных детей Владимира ждала разная судьба. Семнадцать человек — те, кто был старше семи лет, но младше восемнадцати, — отправили в Кафес, роскошную, но закрытую резиденцию в Киеве, где им предстояло прожить всю жизнь под надзором.

Семерых младших детей — от четырёх лет до нескольких недель от роду — Екатерина объявила своими официальными детьми. Она взяла их в свой дворец, окружила заботой, дала им свои имена и запретила кому-либо рассказывать им об их происхождении. Этими детьми были:

1. Ахмед — 1,5 года,

2. Кёсем — 3 года,

3. Михримах — 2 года,

4. Мехмед — 4 месяца,

5. Махмуд — 3 недели,

6. Селим — 3,5 года,

7. Нурбану — 2,5 года.

Они росли вместе с Михаилом, Витовтом-Казимиром и Ярославом. Они играли в одних покоях, ели за одним столом, называли Екатерину мамой. И никто из них никогда не узнал правды.

Часть шестая: Новые правители

20 июля 1713 года, пятница. Киев. Тронный зал.

Через неделю после переворота Екатерина собрала думу, чтобы объявить о новых назначениях. В тронном зале, всё ещё украшенном гербами Александра, теперь висели новые флаги — с буквами «ВКЦ» и изображением перстня, который Екатерина объявила символом новой династии.

— Господа, — заговорила она, сидя на троне, который ещё недавно занимал Александр. — Империя должна быть единой. Польша и Крым остаются вассальными царствами, но их правители назначаются Киевом. Отныне Польский престол занимает мой сын, Витовт-Казимир Александрович. Он — Царь Витовт-Казимир I. До его совершеннолетия регентом Польского Царства будет мой верный слуга Ясчин-ага. Он получает титул «Регент Польского Престола Ясчин I».

Ясчин-ага, бывший евнух из персидского похода, поклонился. Ему было около сорока, он был предан Екатерине до мозга костей.

— Крымский престол занимает Селим, сын покойного Владимира, — продолжала Екатерина. — Он — Царь Селим I. До его совершеннолетия регентом Крымского Царства будет мой верный слуга Владислав-ага. Он получает титул «Регент Крымского Престола Владислав I».

Владислав-ага, пожилой поляк, принявший когда-то сторону Екатерины, тоже поклонился.

— Отныне я — Царица Екатерина II Киевская, Царица Екатерина I Польская и Царица Екатерина I Крымская. Во всех трёх царствах моя власть — верховная. Да будет так.

Бояре молчали. Никто не осмелился возражать. Переворот был слишком стремительным, слишком жестоким, слишком успешным.

Часть седьмая: Кафес

25 июля 1713 года, среда. Киев. Княжий двор.

Фёдор, сын отравленной Василисы, был доставлен в Киев через десять дней после переворота. Ему было пятнадцать. Высокий, темноволосый, с глазами, полными ужаса и ненависти, он был заперт в Кафес — специально построенную для таких случаев резиденцию в глубине царского двора.

Кафес, что в переводе с османского означало «клетка», был именно тем, чем его называли: золотой клеткой. Его построили по образцу османского Кафеса в Стамбуле, где содержали потенциальных наследников престола.

Снаружи он выглядел как небольшой княжеский двор: высокий дубовый частокол с резными навершиями, караульные башенки по углам, массивные кованые ворота с позолотой и гербом. Внутри, за частоколом, прятались несколько деревянных теремов на подклете, соединённых крытыми переходами. Крыши — шатровые, крытые медью. Рядом — сад с прудом, дорожками, скамьями.

Внутри царила роскошь, смешанная с изоляцией. Гридница — просторная зала с фресками на стенах, изображавшими сцены из истории Киевского Царства, с длинными дубовыми лавками и изразцовой печью. Жилые покои — с кроватями под перинами, с сундуками, полными одежды и книг, с окнами, затянутыми слюдяными пластинами, но забранными решётками. Молельня с небольшим иконостасом, где царевичи могли молиться. Комната для занятий с книгами, свитками, гуслями. Внутренний дворик с колодцем, галереей и местом для стрельбы из лука и борьбы.

Особенности Кафеса были просты и жестоки: строгий надзор дружинников, ограниченное общение с внешним миром (учителя, слуги, редкие визиты), абсолютный запрет покидать территорию без личного разрешения Царицы.

Фёдор вошёл в Кафес пятнадцатилетним юношей. Он никогда не покинет его.

Часть восьмая: Репинский перстень и новая династия

1 августа 1713 года, среда. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

В начале августа Екатерина объявила о создании новой династии. Она вызвала к себе лучших ювелиров империи и заказала перстень — большой, массивный, в форме капли. В центре его сиял огромный зелёный изумруд, привезённый из Персии.

— Этот перстень, — объявила она, надевая его на палец, — отныне будет символом власти Киевских Цариц. Он будет называться «Репинский Перстень». Он будет передаваться из поколения в поколение — от Царицы к Царице, от матери к дочери или к невестке. Пока я жива, он на моей руке. После моей смерти его наденет следующая Царица. И так будет вечно.

Ювелиры запечатлели этот момент в своих записях. Перстень стал легендой, не успев ещё толком появиться.

— С этого момента, — продолжала Екатерина, — династия, правящая Киевским Царством, будет именоваться династией Репиных. Мы — Репины, потомки Рюрика, наследники Романа Основателя. И наша слава будет греметь в веках.

Бояре зааплодировали. Им уже было всё равно, как называть новую власть, — лишь бы выжить.

Часть девятая: Новые порядки

1 сентября 1713 года — 1 января 1714 года. Киев.

Осенью и зимой 1713 года Екатерина утверждала свою власть. Она родила ещё одного ребёнка от Александра — но он был зачат до переворота, и Екатерина объявила, что этот ребёнок будет рождён в новом мире, под новой властью. «Я рожу его и никогда не обижу», — сказала она.

Она правила железной рукой, но с улыбкой на лице. Она вернула в Киев изгнанную когда-то Александром фаворитку и её дочь. Дочь получила титул царевны и место во дворце. Этот жест милосердия был рассчитан на публику — и публика оценила его.

Она чеканила новую монету — со своим профилем и профилем Михаила. Она реформировала гарем, превратив его в подобие дворцовой школы для будущих правителей. Она следила, чтобы все дети в её семье — её собственные, приёмные, заточённые в Кафесе — получали одинаковое воспитание. Но не одинаковую свободу.

Александр, заточённый в подземелье, больше не увидел солнца. Он прожил в темнице ещё несколько лет, разделяя камеру с отцом. Два бывших Царя, свергнутые и забытые, коротали дни в темноте, пока смерть не забрала их обоих.

Так завершилась эпоха Александра I и началась великая эпоха Царицы Екатерины II Репиной и её сына Михаила I Репина.

Империя получила новую династию. Историю — новую главу. А Киев — новую владычицу.

Глава XXVI

Часть первая: Утро Царицы

17 августа 1725 года, среда. Киев. Новый дворец. Покои Екатерины II.

Летнее солнце заливало Киев золотым светом. Прошло двенадцать лет с того дня, как Екатерина II Репина взяла власть в свои руки, и за эти годы она превратилась в настоящую легенду. Ей было тридцать восемь. Возраст лишь добавил ей величия: стан её оставался прямым, взгляд — пронзительным, а ум — острым, как дамасский клинок. Она пережила заговоры, мятежи, роды, потерю близких и стала тем, кого в кулуарах называли «Бюйюк Валиде Киева» — Великая Мать Киева, по аналогии с османскими валиде-султан. Но, в отличие от Кёсем, Екатерина не делила власть ни с кем.

Она сидела у окна в своих покоях, облачённая в тёмно-синее платье с серебряным шитьём, и просматривала донесения. На пальце её сиял Репинский перстень — огромный изумруд в форме капли. Рядом, на низком столике, лежала корона, которую она надевала лишь на официальные церемонии.

Вошёл Хасан-ага, её верный слуга. Ему было уже за сорок. Лицо его, когда-то пустое и безжизненное, теперь обрело черты спокойной уверенности. Он был правой рукой Царицы.

— Доброе утро, моя Царица, — поклонился он.

— Доброе, Хасан, — ответила Екатерина, не поднимая глаз. — Что с Сипахами?

Хасан вздохнул.

— Опять бунтуют. Вчера вечером они напали на дом князя Волынского, ограбили его и убили троих слуг. Князь чудом спасся. Сегодня утром они собрались на Подоле и требуют увеличить жалованье вдвое, а также дать им новые должности — места в Думе, командование крепостями.

Екатерина отложила бумаги.

— Должности в Думе? Они хотят командовать? Этого я и боялась, когда создавала Корпус Сипахов. Я дала им оружие и золото, а они решили, что могут диктовать мне условия.

В 1716 году, через три года после переворота, Екатерина основала два элитных воинских подразделения: Киевский Янычарский Корпус и Корпус Сипахов. Янычары набирались из детей завоёванных земель, сипахи — из числа мелкого дворянства. Это была её личная гвардия, преданная трону. Но с годами сипахи, чувствуя свою силу, начали роптать. С 1724 года их недовольство переросло в открытые мятежи. Они убивали важных людей, грабили мирных жителей, нападали на дворец. Екатерина пыталась успокоить их переговорами, но тщетно.

— Пора с этим кончать, — сказала она.

Хасан посмотрел на неё с тревогой.

— Сипахов больше трёх тысяч. Если они объединятся с недовольными боярами...

— Они не объединятся, — отрезала Екатерина. — Бояре боятся меня больше, чем любят золото. А сипахи забыли, кто дал им всё, что у них есть. Я напомню им.

Она встала и подошла к окну. Внизу, на площади, уже собиралась толпа сипахов. Они выкрикивали лозунги, размахивали саблями.

— Подай мне меч Романа I, — приказала Екатерина. — И позови Михаила.

Часть вторая: Разговор с сыном

17 августа 1725 года. Покои Михаила I.

Михаил, Царь Киевский, сидел в своих покоях, когда его позвали к матери. Ему было двадцать лет. Высокий, темноволосый, с мягкими чертами лица и задумчивыми карими глазами, он мало походил на своего жестокого отца. Воспитанный под крылом матери, он вырос послушным, образованным, но лишённым той железной воли, что была у Екатерины. Он знал, что является Царём лишь номинально: все решения принимала Царица-регент. И хотя по закону регентство должно было закончиться в его восемнадцатилетие, Екатерина не спешила передавать власть.

Он вошёл в покои матери и поклонился.

— Ты звала меня, матушка?

— Да, Михаил, — Екатерина указала ему на стул. — Садись. Нам нужно поговорить.

Он сел, сложив руки на коленях. Екатерина смотрела на него с любовью, но и с лёгкой грустью. Она знала, что сын не унаследовал её твёрдости.

— Скоро тебе исполнится двадцать один, — сказала она. — По всем законам ты уже взрослый мужчина и полноправный Царь. Но ты ещё не готов править один. Мир слишком жесток, Михаил. Враги окружают нас. Сипахи бунтуют. В Кафесе сидят десятки претендентов на престол. Твой брат Витовт-Казимир вот-вот достигнет совершеннолетия и начнёт задавать вопросы о Польше. Твой двоюродный брат Фёдор, узник Кафеса, всё ещё жив и может стать знаменем для мятежников. Ты должен быть сильным. А сила приходит с опытом.

— Я понимаю, матушка, — тихо ответил Михаил. — Я не тороплюсь. Я учусь у тебя.

— Учись, — Екатерина улыбнулась. — Наблюдай. Сегодня ты увидишь, как обращаются с предателями.

— Что ты задумала?

— То, что должно было случиться давно, — ответила она и встала. — Пойдём. Пора напомнить этим шакалам, кто здесь Царица.

Часть третья: Площадь перед дворцом

17 августа 1725 года. Киев. Софийская площадь.

Толпа сипахов шумела на площади перед дворцом. Их было около пяти сотен — остальные либо несли караульную службу, либо ждали исхода. Впереди стоял их главарь, Вячеслав-ага. Это был здоровенный мужчина с рыжей бородой и наглыми глазами, бывший мелкий шляхтич, поднявшийся благодаря службе в Корпусе.

— Мы требуем! — кричал он. — Двойное жалованье! Места в Думе! Право выбирать своих командиров! Или мы возьмём всё сами!

Толпа ревела в ответ. Стражники на стенах нервно переглядывались. Никто не знал, что делать.

В этот момент ворота дворца распахнулись, и на площадь вышла Царица. Она была одна — ни стражи, ни свиты, только Хасан-ага следовал за ней на почтительном расстоянии. На ней было простое платье без драгоценностей, но на голове сияла корона, а в правой руке она держала длинный меч — тот самый, что когда-то принадлежал Роману I. Солнце блестело на стали.

Толпа затихла. Даже Вячеслав-ага на мгновение осёкся.

— Вы хотели видеть меня, — произнесла Екатерина, и её голос, негромкий, но удивительно ясный, разнёсся над площадью. — Вот я. Слушаю ваши требования.

Вячеслав опомнился и выступил вперёд.

— Царица! — крикнул он. — Мы верно служили тебе! Мы проливали кровь за империю! Но что мы получили взамен? Жалкие гроши! Ничтожные чины! Мы требуем справедливости!

— Справедливости? — переспросила Екатерина, и в её голосе зазвенела сталь. — Вы называете справедливостью грабежи и убийства? Вы называете справедливостью мятеж против законной власти? Вы, кого я подняла из грязи, кого я вооружила и одела в шёлк, — вы смеете требовать у меня что-то?

Толпа зароптала, но уже неуверенно. Екатерина шагнула вперёд.

— Вы — предатели! — возвысила она голос. — Вы — изменники, запятнавшие честь киевского воина! Вы забыли, кто дал вам всё, что у вас есть! Вы забыли, что перед вами — Царица, помазанница Божия! Я никогда не потерплю такой наглости! Никогда! И если кто-то из вас думает, что может безнаказанно грабить мой народ и убивать моих слуг, пусть выйдет сейчас и скажет мне это в лицо!

На площади воцарилась мёртвая тишина. Сипахи, ещё минуту назад бушевавшие, теперь стояли, опустив глаза. Многие дрожали. Голос Царицы, казалось, проникал под кожу, леденил кровь.

Вячеслав-ага попытался что-то сказать, но Екатерина перебила его:

— Стража! Схватить этого человека!

Гвардейцы, стоявшие у ворот, бросились исполнять приказ. Вячеслав попытался выхватить саблю, но его скрутили мгновенно. Его подтащили к Царице и поставили на колени.

— Ты — главарь, — сказала Екатерина, глядя на него сверху вниз. — Ты подбивал моих воинов на бунт. Ты убивал моих людей. Ты заслуживаешь смерти.

— Пощади, Царица! — прохрипел Вячеслав. — Я...

— Молчи.

Екатерина подняла меч обеими руками. Солнце вспыхнуло на лезвии. Вячеслав зажмурился. Толпа затаила дыхание.

Одним точным, мощным ударом Царица обрушила меч на шею предателя. Голова Вячеслава-аги покатилась по булыжникам. Кровь хлынула на камни.

На площади никто не издал ни звука. Слышно было только жужжание мух.

Екатерина вытерла меч о плащ казнённого и обвела взглядом сипахов.

— Это судьба каждого, кто предаст Киевское Царство, — произнесла она. — Если кто-то ещё хочет повторить его участь — подойдите сейчас. Я готова.

Тишина. Потом один из сипахов, старый воин с седыми усами, упал на колени.

— Прости нас, великая Царица! Мы были слепы! Мы не знали, что творили!

За ним, как подкошенные, начали падать остальные. Пятьсот человек стояли на коленях перед женщиной с мечом.

— Я прощаю вас, — сказала Екатерина. — Но запомните этот день. Запомните, что бывает с теми, кто идёт против короны. А теперь — все в казармы. Живо.

Сипахи начали подниматься и расходиться, понурые, как побитые псы. Через несколько минут площадь опустела.

Екатерина повернулась и пошла обратно во дворец. Хасан-ага следовал за ней. У входа она остановилась и посмотрела на Михаила, который наблюдал за всем из окна.

— Вот так, сын, — сказала она тихо. — Вот так правят.

Часть четвёртая: Семья и империя

1 сентября 1725 года. Киев. Новый дворец.

Прошло две недели. Сипахи притихли. В Киеве восстановился порядок. Екатерина снова погрузилась в государственные дела.

За эти годы её семья разрослась. Она была матерью — и официальной, и приёмной — для многих детей. Все они жили во дворце, учились у одних наставников, ели за одним столом. Екатерина любила их, но держала в строгости.

Её старший сын Михаил был наследником престола. Витовт-Казимир, которому в сентябре исполнялось семнадцать, формально был Царём Польским, но всё ещё находился под регентством Ясчина-аги. Через год регентство должно было закончиться, и Екатерина размышляла, позволить ли сыну править самостоятельно или оставить его в Киеве.

Ярослав, сын Елизаветы Воронцовой, рос, не зная правды о своём происхождении. Ему было четырнадцать, и он считал Екатерину родной матерью. Это был тихий, задумчивый мальчик, любивший книги и музыку, совсем не похожий на свою биологическую мать.

Младший кровный сын Екатерины, рождённый после переворота — его назвали Николаем, — был живым и любознательным ребёнком десяти лет. Он обожал военные игры и мечтал командовать армией.

Приёмные крымские дети — Селим, Кёсем, Ахмед, Михримах, Нурбану, Мехмед и Махмуд — росли вместе со всеми. Им было от двенадцати до пятнадцати лет. Они знали, что их взяли из Крыма после «трагической гибели родителей», но истинных обстоятельств не ведали. Екатерина относилась к ним ровно — ни лучше, ни хуже, чем к своим.

В Кафесе, скрытые от посторонних глаз, томились семнадцать детей покойного Владимира Хмурого и Фёдор, сын Василисы. Фёдору было уже двадцать восемь. За эти годы он превратился в молчаливого, сломленного человека, который редко говорил и много молился. Дети Владимира, те, что постарше, тоже смирились со своей участью. Кафес был их миром — роскошным, но бесконечно тесным.

В подземелье под дворцом всё ещё сидел Александр I. Ему было пятьдесят пять. Он поседел, ослаб, но сохранил ясность ума. Его отец, Дмитрий I, умер ещё в 1721 году в возрасте восьмидесяти четырёх лет, так и не выйдя на свободу. Александр остался один в темнице, если не считать крыс и редких визитов Хасана-аги, приносившего скудную пищу. Карл Лимён, бывший шведский король, тоже скончался — ещё в 1718 году, проведя в заточении тридцать три года.

Часть пятая: Витовт-Казимир и польский вопрос

1 октября 1725 года. Покои Витовта-Казимира.

Витовт-Казимир сидел у окна, глядя на сад. Ему было семнадцать. Он был высок, строен, с тонкими чертами лица и умными серыми глазами. В отличие от Михаила, он обладал более живым характером и порой проявлял строптивость. Он знал, что является Царём Польским, но никогда не видел своей страны. Все решения за него принимал Ясчин-ага, регент, который, в свою очередь, подчинялся Екатерине.

Вошёл Хасан-ага.

— Царевич, твоя мать зовёт тебя.

Витовт кивнул и отправился в покои Екатерины. Та сидела за столом, разбирая бумаги.

— Садись, сын, — сказала она. — Через год ты станешь совершеннолетним. Ты уже взрослый мужчина. Пришло время поговорить о твоём будущем.

— Я слушаю, матушка.

— Ты — Царь Польский. Но Польша — не самостоятельное государство. Она — часть Киевской империи. Твоё правление должно быть мудрым и осторожным. Ты должен понимать, что твоя власть проистекает от меня. Я хочу, чтобы ты остался в Кракове и правил там. Но при этом ты всегда будешь помнить, кому обязан короной.

— Я понимаю, матушка, — спокойно ответил Витовт. — Я не стремлюсь к самостоятельности. Я хочу служить империи.

— Хорошо, — Екатерина смягчилась. — Тогда через год ты отправишься в Краков. Ясчин-ага передаст тебе дела. Ты будешь править сам, но советоваться со мной во всех важных вопросах.

Витовт поклонился и вышел. Екатерина смотрела ему вслед с задумчивым выражением. Она знала, что в глубине души сын мечтает о свободе. Но свобода в их семье была опасной роскошью.

Часть шестая: Год спустя

17 августа 1726 года, четверг. Киев. Новый дворец.

Прошёл год. Киев жил спокойно. Сипахи после показательной казни вели себя тихо. Янычары, напротив, оставались верными — они видели, что Царица ценит преданность и карает предательство.

Екатерина, которой исполнилось тридцать девять, находилась на вершине могущества. Она правила Киевским, Польским и Крымским царствами твёрдой рукой. Её власть была абсолютной. Её авторитет — непоколебимым.

Михаил, двадцатиоднолетний Царь, всё ещё оставался в тени матери. Он уже не ждал, что регентство когда-нибудь закончится. Он смирился с ролью наследника, который, возможно, никогда не станет правителем. Его дни проходили в учёбе, молитвах и редких выездах в город.

Витовт-Казимир готовился к отъезду в Краков. Через две недели ему исполнялось восемнадцать, и он должен был занять Польский престол как самостоятельный правитель — хотя и под бдительным оком матери.

Ярослав и Николай росли, учились, играли с приёмными братьями и сёстрами. Кафес по-прежнему хранил своих узников. Подземелье — своих.

В этот августовский день Екатерина стояла на балконе дворца и смотрела на город. Внизу текла мирная жизнь: купцы торговали, дети играли, стража несла караул. Она вспомнила, как двенадцать лет назад стояла на этом же балконе и объявляла о новой эпохе. Тогда она была мятежницей, захватившей власть. Теперь она была Царицей, которую боялись и уважали.

— Я построила это, — прошептала она. — Я сохранила это. И я передам это своим детям.

Она коснулась Репинского перстня на пальце. Зелёный изумруд блеснул на солнце.

История продолжалась.

Глава XXVII

Часть первая: Забота матери

2 июля 1727 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Покои Екатерины II.

Лето 1727 года стояло над Киевом жаркое и сухое. Днепр обмелел, и по нему с трудом ходили даже плоскодонные ладьи. Сады дворца, однако, цвели буйно — садовники не жалели воды из колодцев. Екатерина II Репина, Царица Киевская, Польская и Крымская, сидела в прохладной полутьме своих покоев. Ей было сорок лет. Годы прибавили ей величественности: стан оставался прямым, движения — плавными и уверенными, а взгляд — пронзительным, как у орлицы.

Напротив неё сидел Михаил, её старший сын, Царь Киевский. Ему исполнилось двадцать два года. Высокий, стройный, с мягкими карими глазами и тёмными волосами, унаследованными от матери, он выглядел скорее учёным, чем воином. И это беспокоило Екатерину. Михаил был добр, начитан, разбирался в богословии и языках, но не обладал той железной волей, которая требовалась правителю.

— Михаил, — начала Екатерина, откладывая веер, — нам нужно поговорить о будущем династии.

— Я слушаю, матушка, — почтительно ответил он.

— Тебе двадцать два года. Ты — Царь, пусть пока и под моим регентством. Но у тебя до сих пор нет ни жены, ни наследника. Это недопустимо. Если с тобой что-то случится, династия Репиных прервётся. Твой брат Витовт-Казимир правит в Польше, но он не может наследовать Киев. Твой младший брат Николай ещё слишком юн. А твои кузены из Кафеса — не вариант. Ты должен жениться и родить сына.

Михаил вздохнул. Он знал, что этот разговор неизбежен.

— Я понимаю, матушка. Но я не хочу жениться на той, кого не знаю. Отец... — он осёкся. Он редко говорил об отце. — Отец женился на тебе не по любви, и это принесло много страданий.

— Твой отец был сложным человеком, — сухо ответила Екатерина. — Но я не предлагаю тебе жениться немедленно. Я предлагаю начать с фаворитки. Пусть это будет девушка, которая тебе понравится. Если она родит сына — я сама сделаю её твоей женой и царицей.

— Фаворитку? — Михаил удивлённо поднял брови. — Ты всегда была противницей гаремных порядков.

— Я была противницей распущенности твоего отца, — поправила Екатерина. — Но гарем, управляемый твёрдой рукой, — это инструмент династической политики. Я сама когда-то была фавориткой. И посмотри, кем я стала. Я сама найду тебе девушку, Михаил. Доверься мне.

Михаил помолчал, потом кивнул.

— Хорошо, матушка. Я доверяю тебе.

Часть вторая: Смотрины

15 июля 1727 года, воскресенье. Киев. Новый дворец. Малый тронный зал.

Екатерина действовала быстро. Уже через две недели в Киев были доставлены несколько девушек из разных земель империи. Все они были знатного происхождения, молоды, здоровы и красивы. Царица лично проводила смотрины, беседуя с каждой. Михаил присутствовал, но больше молчал, наблюдая.

Первой вошла дочь польского магната — высокая, светловолосая, но слишком надменная. Екатерина сразу отклонила её: «Гордячка. Будет ссориться с придворными».

Второй была дочь литовского боярина — миловидная, но робкая до крайности. Она не могла поднять глаза на Царя. «Слишком пуглива, — сказала Екатерина. — Затопчут».

Третьей была дочь австрийского графа — образованная, но слишком амбициозная. «Эта захочет власти, — решила Царица. — Не подходит».

Четвёртой была девушка из Персии. Её привезли из Нового Исфахана, от султана Мустафы, который всё ещё правил Персидским Султанатом и сохранял верность Киеву. Её звали Милексима. Ей было семнадцать лет. Она была дочерью персидского эмира, разорившегося и умершего, и её отправили в Киев как дар султана.

Милексима вошла в зал, и Михаил, до того скучавший, вдруг оживился. Она была невысока, но изящна, с огромными тёмными глазами, смуглой кожей и длинными чёрными волосами, заплетёнными в косу. Одежда её была проста — персидское платье из синего шёлка, без драгоценностей. Она опустилась в реверансе и заговорила на хорошей латыни:

— Приветствую тебя, великий Царь. Меня зовут Милексима. Я прибыла из Персии, чтобы служить твоему двору.

Голос у неё был низкий, мелодичный. Михаил улыбнулся — впервые за весь день.

— Расскажи о себе, — попросил он.

— Мой отец был эмиром маленького княжества под Ширазом, — сказала она. — Он умер, когда мне было десять. Мать отправила меня в гарем султана Мустафы, а тот, узнав, что в Киеве ищут достойную девушку, послал меня сюда. Я умею читать, писать, знаю персидский, арабский, турецкий и немного латынь. Умею вышивать, играть на сазе и петь.

— А что ты думаешь о Киеве? — спросила Екатерина.

— Он огромен и прекрасен, — ответила Милексима. — Но очень холоден. Даже летом здесь прохладнее, чем в Персии зимой.

Михаил рассмеялся. Екатерина внимательно посмотрела на сына, потом на девушку. Она узнала этот взгляд. Когда-то Александр так же смотрел на неё саму.

— Эта, — тихо сказала она Хасана-аге, стоявшему за её спиной. — Эта подходит.

После смотрин Екатерина объявила Михаилу своё решение:

— Милексима. Она умна, скромна и, кажется, понравилась тебе. Готовься: сегодня вечером она придёт в твои покои.

Часть третья: Подготовка

15 июля 1727 года. Покои Екатерины II.

Екатерина лично занялась подготовкой Милексимы. Она приказала отвести девушку в баню, умастить её благовониями, одеть в лучшее османское платье из бордового бархата с золотым шитьём — такое же, какие когда-то носила сама Екатерина, ещё будучи Накшидиль. На шею ей надели жемчужное ожерелье, на запястья — золотые браслеты.

Сама Царица пришла в покои, где готовили Милексиму, и отослала служанок.

— Слушай меня внимательно, девочка, — сказала она, садясь напротив. — Сегодня ты проведёшь ночь с моим сыном. Это великая честь. Но и великая ответственность. Если ты родишь здорового ребёнка — особенно сына — я лично сделаю тебя женой Михаила. Ты станешь Царицей Киевской. Но для этого ты должна принять нашу веру.

— Я готова, госпожа, — тихо ответила Милексима.

— Ты примешь крещение и новое имя, — продолжала Екатерина. — Тебя будут звать Анастасия. В честь моей старшей сестры, царевны Анастасии Дмитриевны, которая была мне как мать. И запомни: ты будешь носить титул Анастасия-хатун до тех пор, пока не родишь наследника. После этого ты станешь Царицей Анастасией I Репиной. Ты поняла?

— Да, госпожа.

— И ещё одно, — Екатерина наклонилась ближе. — В этом дворце есть много женщин, которые захотят занять твоё место. Ты должна быть сильной. Ты должна быть хитрой. И ты должна быть верна мне. Если ты предашь меня — я уничтожу тебя. Поняла?

Милексима посмотрела ей прямо в глаза.

— Я поняла, госпожа. Я буду верна.

— Хорошо. А теперь иди. Мой сын ждёт.

Часть четвёртая: Ночь с Михаилом

Ночь с 15 на 16 июля 1727 года. Покои Михаила I.

Михаил нервничал. Он сидел в своих покоях, перебирая книги на полке. Он не был невинен — в гареме у него было несколько наложниц, но всё это было не всерьёз. Сейчас же речь шла о династии. О наследнике. О будущем империи.

Дверь открылась, и вошла Милексима. Она была прекрасна. Мерцание свечей играло на её смуглой коже, жемчуг переливался на шее. Она поклонилась и произнесла:

— Я пришла служить тебе, мой Царь.

Михаил встал, подошёл к ней, взял за руку.

— Ты не должна служить мне, — сказал он мягко. — Я не мой отец. Я не хочу, чтобы женщины трепетали передо мной. Я хочу... — Он замолчал, подбирая слова. — Я хочу, чтобы ты была рядом.

Милексима подняла на него глаза. В них был страх, но и надежда.

— Я буду рядом, — прошептала она.

Они провели вместе всю ночь. Утром, когда солнце залило покои золотым светом, Михаил ещё спал, а Милексима, уже одетая, стояла у окна и смотрела на просыпающийся Киев. Она не знала, что ждёт её впереди. Но она знала: её жизнь изменилась навсегда.

Часть пятая: Анастасия-хатун

16 июля 1727 года, понедельник. Киев. Софийский собор.

Утром Милексиму отвели в Софийский собор. Крещение совершал митрополит Киевский в присутствии Екатерины, Михаила и высших сановников. Девушка стояла в белом одеянии, повторяла слова молитв и троекратно погружалась в купель.

— Нарекаю тебя Анастасией, — произнёс митрополит. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

— Аминь, — отозвался хор.

Сразу после крещения Екатерина объявила:

— Отныне ты — Анастасия-хатун. Этот титул, учреждённый мною, означает «Госпожа». Ты выше всех фавориток и наложниц. Ты — вторая женщина в империи после меня. Служи моему сыну и будь верна короне.

Анастасия поклонилась. На её лице сияла улыбка. Она не ожидала, что всё произойдёт так быстро и так торжественно. Ещё вчера она была безвестной персиянкой. Сегодня она — хатун, возможная будущая Царица.

После церемонии Анастасию отвели в гарем, но не в общие покои, а в отдельные, предназначенные для хатун. Они были скромнее, чем у Екатерины, но всё равно роскошны. Анастасия села на кровать и огляделась. Это был её новый дом.

Часть шестая: Вторая фаворитка

17 июля 1727 года, вторник. Киев. Новый дворец.

Вечером следующего дня Михаил удивил всех. Он вызвал к себе другую фаворитку — девушку по имени Елизавета, которая была в гареме уже около года. Елизавета была славянкой, дочерью черниговского боярина, и обладала яркой, броской красотой: золотистые волосы, голубые глаза, пышные формы. Она была полной противоположностью тихой, скромной Анастасии.

Михаил провёл с ней ночь. Это не было актом любви — скорее любопытством или даже попыткой доказать себе, что он самостоятелен в своих решениях.

Утром Екатерина узнала об этом. Хасан-ага доложил ей лично.

— Царь провёл ночь с Елизаветой, дочерью боярина Глинского. Он не предупредил никого. Анастасия-хатун осталась в своих покоях одна.

Екатерина долго молчала. Потом её кулак сжался.

— Он не сказал мне, — произнесла она ледяным тоном. — Он принял решение, не посоветовавшись со мной. Я выбрала ему Анастасию. Я устроила всё. А он... — Она оборвала себя. — Впрочем, он молод. Пусть развлекается. Но я не позволю этой Елизавете встать на пути Анастасии.

— Какие будут распоряжения, моя Царица? — спросил Хасан.

— Никаких. Пока. Пусть всё идёт как идёт. Но следи за Елизаветой. Если она попытается навредить Анастасии — докладывай немедленно.

— Будет исполнено.

Екатерина осталась одна. Она сидела в кресле, сжимая подлокотники, и думала. Она слишком хорошо знала, как одна фаворитка может вытеснить другую. Сама она когда-то оказалась на грани гибели из-за Елизаветы Воронцовой. Теперь история повторялась — только роли изменились. На этот раз она была на стороне той, кого могли вытеснить. И она не допустит повторения прошлого.

Часть седьмая: Две беременности

15 сентября 1727 года, пятница. Киев. Новый дворец.

Прошло два месяца. Осень вступила в свои права. Листва в садах пожелтела, и воздух стал прозрачным и холодным. В гареме царило напряжение.

В середине сентября лекари подтвердили: Анастасия-хатун беременна. Она носила под сердцем дитя Михаила. Весть об этом наполнила Екатерину радостью. Она немедленно приказала перевести Анастасию из гарема в те самые покои, которые когда-то занимала сама, будучи Екатериной-хатун. Просторные, светлые, с видом на сад, они были обставлены лучшей мебелью и устланы коврами.

— Здесь я жила, когда ждала Михаила, — сказала Екатерина, проведя Анастасию по комнатам. — Здесь ты будешь жить, ожидая его наследника. Береги себя. Ешь только то, что пробуют слуги. Пей только кипячёную воду. Не доверяй никому, кроме Хасана-аги.

— Благодарю, матушка, — прошептала Анастасия. Она уже называла Екатерину матушкой — так было принято.

Но радость была недолгой. Через неделю стало известно, что Елизавета, вторая фаворитка, тоже беременна.

Екатерина приняла эту новость с каменным лицом. Она сидела в своих покоях, когда Хасан сообщил ей об этом.

— Она тоже ждёт ребёнка, моя Царица. Лекари подтвердили сегодня утром.

Долгое молчание. Потом Екатерина произнесла:

— Этого следовало ожидать. Михаил проводил с ней ночи. Она молода и здорова.

— Что прикажешь делать?

— Ничего. Пока. Мы не можем тронуть её сейчас — это вызовет гнев Михаила. Но мы можем ограничить её. Никаких особых покоев для неё. Никаких привилегий. Пусть остаётся в гареме, среди обычных наложниц. Пусть знает своё место.

— А если она родит сына?

— Вот тогда и посмотрим, — ответила Екатерина, и в её голосе прозвучала сталь.

Часть восьмая: Противостояние

1 октября 1727 года — 1 марта 1728 года. Киев.

Прошли месяцы. Анастасия и Елизавета, две беременные фаворитки, находились в совершенно разных положениях. Анастасия жила в роскошных покоях, окружённая заботой и почётом. Её навещал Михаил, к ней приходили лучшие лекари, для неё готовили особые блюда. Екатерина лично следила за тем, чтобы всё было безупречно.

Елизавета же оставалась в общем гареме. Её покои были тесны, слуг — мало, питание — обычное. Михаил иногда навещал её, но гораздо реже, чем Анастасию. Екатерина не вмешивалась, но и не помогала.

Однако Михаил, казалось, не замечал диспропорции. Он был добр, но наивен. Он не понимал, что его мать ведёт тонкую игру, и искренне считал, что обе женщины находятся в равных условиях.

В марте 1728 года он сделал шаг, который окончательно вывел Екатерину из себя. Во время ужина он объявил:

— Я хочу, чтобы Елизавете выделили лучшие покои. Она носит моего ребёнка и заслуживает уважения.

Екатерина поперхнулась вином.

— Лучшие покои уже заняты, — холодно ответила она. — Там живёт Анастасия-хатун, твоя официальная фаворитка. Елизавета — всего лишь наложница.

— Она — мать моего будущего ребёнка! — возразил Михаил с неожиданной твёрдостью.

— Анастасия тоже мать твоего будущего ребёнка, — парировала Екатерина. — И она — хатун. Елизавета никто. Не путай, сын.

Михаил замолчал, но его глаза говорили о многом. Он был недоволен. Екатерина видела это и понимала: сын начинает проявлять характер. Пока ещё робко, но это было тревожным знаком.

После ужина она вызвала Хасана.

— Пора действовать, — сказала она. — Если я не сделаю ход сейчас, эта Елизавета может родить сына, и Михаил, чего доброго, объявит её царицей. Мы должны опередить его.

— Что ты предлагаешь?

— Мы устроим коронацию Анастасии. Прямо сейчас, до родов. Пусть она станет Царицей. Это закрепит её статус и её потомство как законных наследников.

— Но она ещё не родила, — напомнил Хасан. — А вдруг у неё будет дочь?

— Риск, — согласилась Екатерина. — Но я чувствую: у неё будет сын. Я знаю это. Как знала, когда сама носила Михаила. Кроме того, родив царицу, она сможет рожать ещё — Царица не ограничена в этом. А Елизавета, даже если родит сына, останется наложницей и по закону будет отослана из дворца. Сын или дочь — не важно. Важно, кто его мать.

Часть девятая: Коронация Анастасии

15 мая 1728 года, суббота. Киев. Софийский собор.

Майским утром, когда сады Киева стояли в цвету, в Софийском соборе состоялась коронация Анастасии. Она была на восьмом месяце беременности, и её фигура, округлившаяся под просторным платьем, была символом плодородия и будущего империи.

Платье для неё сшили специальное — из серебряной парчи, с широким подолом, скрывавшим живот. На голову возложили корону, чуть меньшую, чем у Екатерины, но всё равно величественную. Митрополит совершил обряд, и хор запел «Аксиос!».

— Венчается раба Божия Анастасия на Царство Киевское! — провозгласил митрополит. — Отныне она — Царица Анастасия I Репина, жена Царя Михаила I!

Анастасия стояла, прямая и бледная, но счастливая. Михаил держал её за руку. Он был доволен: мать уступила ему в одном — он настоял, чтобы Анастасия стала женой официально, а не просто хатун.

Но Екатерина, стоявшая в первом ряду, не сводила с невестки холодного, оценивающего взгляда. Она знала: коронация — это ещё не власть. Власть останется у неё.

После церемонии, когда все разошлись на пир, Екатерина отвела Анастасию в сторону.

— Теперь ты — Царица, — сказала она тихо. — Но запомни: ты обязана этим мне. Без меня ты была бы просто наложницей в гареме. Я дала тебе корону. И я могу забрать её обратно. Ты поняла?

Анастасия опустила глаза.

— Да, матушка. Я не забуду.

— И ещё, — Екатерина придвинулась ближе. — Пока я жива, власть в этом дворце принадлежит мне. Ты будешь Царицей, но править будешь только тогда, когда я умру. Или когда я позволю. Ты согласна?

— Согласна, матушка.

— Хорошо. Тогда иди, празднуй. Ты заслужила.

Анастасия поклонилась и ушла. Екатерина смотрела ей вслед, и на её губах играла едва заметная улыбка. Она поставила мат. Елизавета, что бы ни случилось, теперь была лишь тенью. Её ребёнок, даже сын, был лишь бастардом по сравнению с законным наследником от венчанной царицы.

Часть десятая: Рождение наследника

10 июня 1728 года, среда. Киев. Новый дворец. Покои Анастасии I.

Через месяц после коронации Анастасия родила. Роды начались ночью. Екатерина лично распорядилась вызвать лучших повитух и лекарей. Сама она осталась в соседней комнате, меряя шагами пол. Михаил сидел рядом, нервно теребя край кафтана.

К рассвету раздался крик младенца. Повитуха выбежала в коридор:

— Сын! Царица родила сына! Здорового!

Екатерина встала и перекрестилась. Михаил бросился в комнату.

Анастасия лежала на постели, бледная, но улыбающаяся. На руках у неё лежал крохотный младенец. Михаил склонился над ним. Мальчик был крепкий, темноволосый, с голубыми глазами — в отца.

— Рюрик, — произнесла Екатерина, входя в комнату. — Мы назовём его Рюриком. В честь легендарного князя. В честь твоего покойного брата. Пусть это имя принесёт ему счастье.

— Рюрик Михайлович Репин, — прошептал Михаил. — Мой сын.

Екатерина взяла младенца на руки. Она смотрела на него и видела будущее. Династия продолжалась. Репины будут править и дальше.

Часть одиннадцатая: Судьба Елизаветы

9 декабря 1728 года, пятница. Киев. Новый дворец.

В декабре Елизавета родила дочь. Девочку назвали Софией. Роды были трудными, но и мать, и дитя выжили.

Екатерина, узнав об этом, приняла решение. Она вызвала Елизавету к себе.

— Ты родила дочь, — сказала она без предисловий. — По законам, установленным ещё Александром I, женщина, родившая дочь, может быть изгнана. Но я не жестокосердна. Ты останешься во дворце. Твоя дочь получит титул царевны и будет воспитываться вместе с остальными детьми. Но ты больше никогда не войдёшь в покои моего сына. Твоя миссия выполнена.

Елизавета, стоявшая на коленях, заплакала.

— Благодарю, великая Царица! Благодарю за милость!

— Иди, — сказала Екатерина. — И молись, чтобы твоя дочь выросла послушной и верной короне.

Елизавету увели. Она осталась жить в гареме, в скромных покоях, но не в нищете. Её дочь София росла вместе с царевичем Рюриком и другими детьми.

А Анастасия, Царица Киевская, кормила своего сына в роскошных покоях и улыбалась. Она победила. Она была женой Царя, матерью наследника, и никто не мог угрожать её положению. Кроме, возможно, одной женщины — её свекрови. Но об этом она старалась не думать.

Часть двенадцатая: Династия продолжается

9 декабря 1728 года. Киев. Покои Екатерины II.

Вечером Екатерина сидела у камина, глядя на огонь. На коленях у неё лежал маленький Рюрик, её внук. Ему было шесть месяцев. Он спал, посапывая во сне.

Она думала о том, как всё повернулось. Она, бывшая персидская наложница, стала самой могущественной женщиной в мире. Она пережила перевороты, мятежи, роды, потерю близких. Она построила династию. И теперь у неё был внук — наследник, продолжатель рода.

— Я сделала это, — прошептала она. — Я сохранила империю. Я построила будущее. И никто не отнимет его у меня. Никто.

Рюрик зашевелился во сне. Екатерина покачала его, напевая старую персидскую колыбельную, которую когда-то пела ей мать.

За окном падал снег. Киев спал. История продолжалась.

Глава XXVIII

Часть первая: Киев в благоденствии

5 мая 1729 года, вторник. Киев. Новый дворец. Покои Екатерины II.

Весна 1729 года выдалась на редкость тёплой и солнечной. Днепр уже полностью очистился ото льда, и по нему сновали купеческие ладьи, гружённые зерном, мёдом, воском и персидскими тканями. Киев, столица величайшей империи мира, жил размеренной, благополучной жизнью. Улицы были чисты, рынки полны товаров, а настроение горожан — спокойным. Шестнадцать лет прошло с тех пор, как Екатерина II Репина взяла власть в свои руки, и за эти годы Киевское Царство не знало ни большой войны, ни серьёзных потрясений.

Сама Екатерина, которой шёл сорок второй год, находилась в расцвете своего могущества. Она сидела в кабинете, просматривая донесения из провинций, когда в дверь постучали.

— Войдите, — сказала она, не поднимая головы.

Вошёл Хасан-ага, её верный слуга и правая рука. Ему было уже сорок шесть, но он держался прямо и двигался с той же бесшумной грацией, что и в молодости.

— Моя Царица, — поклонился он. — Прибыл гонец из Персии. Султан Мустафа I Основатель тяжело болен. Он просит твоего благословения на передачу престола своему старшему сыну Мехмеду.

Екатерина отложила бумаги. Мустафа I, в миру Николай Дмитриевич, был последним из братьев Александра I, кто оставался у власти. Все остальные — Михаил, Алексей, Сергей, Андрей, Пётр, Витовт, Януш — были оскоплены, превращены в евнухов, и большинство из них уже покинули этот мир. Николай-Мустафа избежал этой участи только потому, что ещё до переворота Александра был назначен султаном Персидским. Теперь он умирал.

— Сколько ему лет? — спросила Екатерина.

— Около пятидесяти восьми, моя Царица. Он правит Персидским Султанатом уже почти тридцать лет.

— Долгий срок, — задумчиво произнесла она. — И всё это время он был верен Киеву. Я ценю это. Пошли ему моё благословение. Пусть передаёт трон Мехмеду. Но напомни ему: новый султан должен будет, как и прежний, прибыть в Киев за ярлыком на правление.

— Будет исполнено, — Хасан поклонился и вышел.

Екатерина осталась одна. Она вспоминала Николая — молодого царевича, каким он был тридцать лет назад, когда Александр поставил его править Персией. Тогда это казалось временным решением, политической необходимостью. Никто не думал, что Николай-Мустафа продержится так долго. Но он правил мудро, не вмешиваясь в распри Киева, и благодаря этому выжил.

— Последний из братьев, — прошептала Екатерина. — Уходит целая эпоха.

Она тряхнула головой, отгоняя мысли о прошлом. У неё были дела здесь и сейчас. Её внук Рюрик, сын Михаила и Анастасии, рос здоровым мальчиком, которому через месяц исполнялся год. Её невестка Анастасия снова была беременна — династия крепла. Её сын Михаил, хоть и не обладал талантами правителя, был добр и послушен. Её младшие сыновья и приёмные дети получали образование. Империя процветала.

Но на востоке, в Персии, заканчивалась целая глава истории.

Часть вторая: Болезнь султана

15 мая 1729 года, пятница. Персидский Султанат. Новая столица — Новый Исфахан. Султанский дворец.

Султан Мустафа I Основатель лежал на широкой постели в своих покоях, выходящих окнами в сад, полный цветущих гранатовых деревьев. Ему было пятьдесят восемь лет, но выглядел он на все семьдесят. Годы правления, жаркий климат и старые раны, полученные ещё в персидском походе Александра, сделали своё дело. Его некогда чёрная борода стала совершенно седой, лицо избороздили морщины, а руки, державшие когда-то саблю, теперь едва могли удержать чашку с водой.

У постели умирающего собрались его ближайшие родственники. Две жены — Хасеки Халиме Султан, законная супруга, и Рабия Султан, вторая женщина. Девять детей — плод его долгой и, по восточным меркам, умеренной семейной жизни. Придворные, визири, военачальники. Все ждали, что скажет умирающий владыка.

Халиме Султан, мать большинства его детей, сидела у изголовья. Ей было около пятидесяти. Когда-то она была прекрасной персиянкой из знатного рода, выданной замуж за нового султана в первый год его правления. Теперь она была зрелой женщиной с властным лицом и умными глазами. Именно она все эти годы была главной опорой Мустафы.

Рабия Султан, вторая жена, стояла чуть поодаль. Она была моложе Халиме — ей было около сорока пяти. Её положение при дворе всегда было ниже, но Мустафа любил её по-своему и подарил ей двоих детей.

Дети султана — шахзаде (принцы) и султанши (принцессы) — стояли полукругом. Их было девять:

1. Шахзаде Мехмед — старший сын, двадцати восьми лет. Высокий, широкоплечий, с суровым лицом и решительным взглядом. Он был рождён от Халиме Султан и с детства готовился к трону. Его военная выправка и холодный ум делали его естественным наследником.

2. Хатидже-султан — старшая дочь, двадцати семи лет, также от Халиме. Она была замужем за персидским эмиром и редко появлялась при дворе, но сейчас приехала проститься с отцом.

3. Фатьма-султан — двадцати пяти лет, дочь Халиме. Тихая, набожная девушка, не стремившаяся к власти.

4. Шахзаде Мурад — двадцати четырёх лет, сын Халиме. Полная противоположность Мехмеду: мечтательный, увлекающийся поэзией и музыкой.

5. Шахзаде Баязид — двадцати четырёх лет, сын Рабии Султан. Близнец Мурада по возрасту, но не по крови. Высокий, сильный, амбициозный. Он всегда завидовал Мехмеду и считал, что трон должен достаться ему.

6. Шахзаде Селим — двадцати трёх лет, сын Халиме. Молчаливый, набожный юноша, не проявлявший интереса к политике.

7. Бала-султан — двадцати двух лет, дочь Халиме. Весёлая, живая девушка, любимица отца.

8. Нурбану-султан — двадцати лет, дочь Рабии. Красавица с огромными тёмными глазами, унаследовавшая материнскую грацию.

9. Шахзаде Ахмед — четырнадцати лет, младший сын Халиме. Совсем ещё мальчик, любивший скакать на коне и стрелять из лука.

Мустафа обвёл взглядом своих детей и заговорил слабым, но твёрдым голосом:

— Дети мои... Мои верные слуги... Я чувствую, что мой час близок. Я правил этой землёй почти тридцать лет, и все эти годы я хранил верность Киеву. Я не воевал с братьями. Я не плёл интриг. И поэтому Персия жила в мире. Теперь я ухожу, и трон должен перейти к достойному.

Он посмотрел на Мехмеда.

— Мехмед, старший мой сын. Подойди.

Мехмед шагнул вперёд и опустился на колени у постели отца.

— Ты — мой наследник, — сказал Мустафа. — Ты станешь султаном. Ты будешь править этой землёй. Но запомни три вещи. Первое: храни верность Киеву. Екатерина-хатун... нет, теперь уже Екатерина II Репина, Царица Киевская... она могущественна и справедлива. Не иди против неё. Второе: береги своих братьев и сестёр. Они — твоя кровь. Третье: править — значит служить. Помни это.

— Я запомню, отец, — тихо ответил Мехмед.

Мустафа перевёл взгляд на Баязида. Тот стоял, сжав кулаки, и в его глазах горела плохо скрываемая ярость. Он всегда знал, что трон достанется Мехмеду, но смириться с этим не мог.

— Баязид, — сказал Мустафа, — ты силён и храбр. Но сила без мудрости — это разрушение. Служи своему брату. Не иди против него. Это моя последняя воля.

Баязид склонил голову, но ничего не ответил.

Мустафа откинулся на подушки. Он устал. Он сказал всё, что хотел.

Часть третья: Кончина Основателя

20 мая 1729 года, среда. Новый Исфахан.

Через пять дней после того, как он собрал диван, султан Мустафа I Основатель скончался. Это произошло ночью, тихо, без мучений. Он просто уснул и не проснулся. У его постели дежурила Халиме Султан. Она закрыла ему глаза и прочла молитву.

Весть о смерти султана мгновенно разнеслась по дворцу и городу. Глашатаи объявили траур. Мечети зажгли поминальные свечи. Народ Персии оплакивал своего правителя — не потому, что он был великим завоевателем (он им не был), а потому, что он дал стране тридцать лет мира. После бесконечных войн, которые вели его предшественники, это было настоящим благословением.

Тело Мустафы I похоронили в специально построенном мавзолее в центре Нового Исфахана. Мавзолей был возведён по образцу киевского «Екатериние», но в восточном стиле: с бирюзовыми куполами, изразцовыми стенами и фонтанами во внутреннем дворе. На надгробии высекли надпись на трёх языках — персидском, арабском и славянском: «Здесь покоится Мустафа I Основатель, султан Персидский, верный слуга Киевской короны. Да будет мир его душе».

На похороны прибыли послы из Киева, Кракова и Бахчисарая. Екатерина II прислала соболезнования и дары. Она помнила Николая как доброго родственника и верного вассала.

Часть четвёртая: Восшествие Мехмеда I

25 мая 1729 года, понедельник. Новый Исфахан. Тронный зал султанского дворца.

Через пять дней после смерти отца Мехмед I взошёл на престол. Церемония прошла по османско-персидскому образцу, с чтением Корана, возложением тюрбана и опоясыванием мечом. Мехмед, облачённый в зелёный халат, расшитый золотом, сидел на троне, когда придворные приносили ему клятву верности.

Рядом с ним сидела его мать, Халиме Султан. Отныне она становилась Валиде Халиме Султан I — матерью султана, второй по могуществу женщиной в Персидском Султанате. И хотя её власть не могла сравниться с властью Екатерины II, в пределах Персии она была почти абсолютной.

— Я, Мехмед I, султан Персидский, клянусь править справедливо и милосердно, — произнёс он слова присяги. — Я клянусь хранить верность Киевской короне и Царице Екатерине II. Я клянусь защищать своих подданных и свою землю. Да будет так.

— Да будет так! — отозвались придворные.

После коронации Мехмед отправил гонца в Киев с официальным извещением о своём восшествии и просьбой о ярлыке на правление.

Часть пятая: Указы нового султана

1 июня 1729 года, понедельник. Новый Исфахан. Диван.

Став султаном, Мехмед немедленно приступил к укреплению своей власти. Его первым указом было распоряжение о судьбе братьев.

— Традиция нашего дома, — объявил он на заседании дивана, — предписывает, чтобы братья султана не представляли угрозы для престола. Я не хочу проливать их кровь, как это делали в прежние времена. Но я и не могу позволить им свободно разъезжать по стране, собирая сторонников. Поэтому я повелеваю: все мои братья — Мурад, Баязид, Селим и Ахмед — будут помещены в Кафес.

Кафес в Персии был устроен по тому же образцу, что и в Киеве: роскошная изолированная резиденция внутри дворцового комплекса, где царевичи жили в комфорте, но без свободы. Они не могли покидать его территорию без разрешения султана. Им предоставлялись слуги, учителя, развлечения — но не власть.

Второй указ касался Рабии Султан, второй жены покойного отца.

— Рабия Султан будет отправлена в отдалённую провинцию, — объявил Мехмед. — Ей будет предоставлен достойный дом, содержание и слуги. Она ни в чём не будет нуждаться. Но она не должна появляться при дворе. Её время прошло.

Рабия, узнав об этом, не протестовала. Она знала, что могло быть и хуже. Её могли казнить. Её сын Баязид, самый амбициозный из братьев, был заточён в Кафес, и это, возможно, спасло ему жизнь.

Третий указ касался сестёр. Хатидже, Фатьма, Бала и Нурбану оставались при дворе на правах почётных гостий. Им разрешалось выходить замуж, но только с согласия султана.

Так началось правление Мехмеда I.

Часть шестая: Реакция Киева

15 июня 1729 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Кабинет Екатерины II.

Гонец из Персии прибыл в Киев через двадцать дней после коронации Мехмеда. Екатерина приняла его в своём кабинете. Прочитав письмо нового султана, она задумчиво погладила Репинский перстень на пальце.

— Мехмед просит ярлык на правление, — сказала она Хасану-аге. — Он пишет, что будет верен Киеву, как и его отец. Хорошо. Я дам ему ярлык. Но пусть запомнит: верность проверяется временем. Его отец правил тридцать лет и ни разу не дал повода для сомнений. Посмотрим, сможет ли сын повторить это.

Она села за стол и собственноручно написала ярлык — особый документ, утверждающий право султана на правление. Подписала, приложила печать с Репинским орлом и вручила гонцу.

— Передай своему султану: я признаю его власть. Но он должен помнить, откуда эта власть исходит. И пусть при первой возможности прибудет в Киев лично, чтобы засвидетельствовать почтение.

Гонец поклонился и ушёл. Екатерина осталась у окна, глядя на Днепр.

— Ещё одно поколение, — прошептала она. — Уходят те, кого я знала. Приходят новые. А я всё ещё здесь. Я пережила их всех.

Часть седьмая: Киев и семья

1 января 1730 года — 5 мая 1730 года. Киев.

Прошли месяцы. 1730 год наступил тихо и мирно. Екатерина II продолжала править империей, хотя её регентство над Михаилом давно уже было чистой формальностью. Никто не смел бросить ей вызов. Ни янычары, ни сипахи, ни бояре, ни иностранные послы.

Семья её жила в Киеве. Михаил I, номинальный Царь, проводил дни в молитвах, чтении книг и редких заседаниях Думы. Он мало интересовался политикой, оставляя всё матери. Его жена Анастасия I растила сына Рюрика, которому шёл третий год, и снова ждала ребёнка. Младшие дети Екатерины — Ярослав, Николай, приёмные крымские дети — взрослели. Некоторые из них уже достигли совершеннолетия и получали назначения.

Витовт-Казимир, Царь Польский, правил в Кракове уже несколько лет. Он был верен матери, но в глубине души мечтал о самостоятельности. Екатерина знала это и держала его под присмотром.

В Кафесе всё ещё томились Фёдор и дети Владимира Хмурого. Фёдору было уже тридцать три года. Он давно смирился со своей участью и проводил дни в молитвах. Младшие крымские узники, те, что попали в Кафес ещё детьми, теперь были взрослыми людьми, никогда не видевшими мира за стенами резиденции.

В подземелье Киевского дворца всё ещё жил Александр I. Ему было около шестидесяти. Он ослабел, почти ослеп, но продолжал цепляться за жизнь. Екатерина иногда вспоминала о нём — но без жалости. Он сам выбрал свою судьбу.

А в Персии правил Мехмед I. Его братья сидели в Кафесе, его мать Халиме Султан управляла гаремом, а Рабия Султан доживала свои дни в ссылке. Персидский Султанат жил своей жизнью, оставаясь верным вассалом Киева.

Часть восьмая: Размышления Царицы

5 мая 1730 года, пятница. Киев. Балкон Нового дворца.

Вечером пятого мая Екатерина II стояла на балконе дворца, глядя на закат. Ей было сорок три года. Она была в расцвете сил. Её власть была абсолютной. Её династия была крепка. Её империя была в мире.

Рядом с ней стоял Хасан-ага. Он был не просто слугой — он был тенью, хранителем, советником. Он знал все тайны двора, все секреты Царицы, все её страхи и надежды.

— Ты помнишь, Хасан, как всё начиналось? — спросила она негромко.

— Помню, моя Царица. Помню, как тебя привезли из Персии семнадцатилетней девушкой. Помню, как ты боялась. Помню, как боролась. Помню ночь переворота.

— Семнадцать лет, — задумчиво произнесла Екатерина. — Мне было семнадцать, когда я впервые вошла в этот дворец. Теперь мне сорок три. Я пережила двух царей — Александра и его отца Дмитрия. Я пережила своих врагов — Елизавету Воронцову, Василису, Владимира Хмурого. Я пережила Мустафу Основателя, последнего из братьев Александра. Я похоронила стольких... И всё ещё здесь.

— И будешь здесь ещё долго, — добавил Хасан.

— Возможно, — она улыбнулась. — Но я не вечна. Когда-нибудь мой час тоже пробьёт. И тогда Михаил должен будет править сам. Или Анастасия поможет ему. Или Рюрик, когда вырастет. Главное, чтобы династия продолжалась. Чтобы империя стояла.

Она коснулась Репинского перстня на пальце.

— Я построила это, Хасан. Из ничего. Из крови и слёз. И я сохраню это. Чего бы мне ни стоило.

Закат догорал над Киевом. Золотые купола Софии сияли в последних лучах солнца. Город затихал, готовясь ко сну. Империя жила. История продолжалась.

Глава XXIX

Часть первая: Утро в Киеве

18 марта 1731 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Покои Екатерины II.

Мартовское солнце заливало покои Царицы холодным, но ярким светом. Снег на улицах Киева уже потемнел и осел, предвещая скорую весну. Днепр ещё стоял во льду, но на его поверхности уже проступали тёмные промоины. Екатерина II Репина, Царица Киевская, Польская и Крымская, сидела за столом и просматривала утренние донесения. Ей было сорок четыре года. Она давно перешагнула тот возраст, когда правительницы Востока теряли власть, но её власть не ослабевала. Напротив, с каждым годом она становилась лишь крепче, как старый дуб, пускающий корни всё глубже.

Она подняла голову и посмотрела на портрет, висевший на стене, — портрет её самой в молодости, написанный ещё при Александре. Тогда она была Накшидиль, юной персиянкой с испуганными глазами. Теперь она была Екатериной — владычицей полумира. На пальце её сиял Репинский перстень с огромным зелёным изумрудом. Этот перстень стал символом династии — династии, которую она создала своими руками.

— Хасан, — позвала она.

Из тени выступил Хасан-ага. Ему было уже сорок восемь. Он поседел, но оставался всё тем же молчаливым, преданным слугой, который когда-то помог ей совершить переворот.

— Да, моя Царица.

— Как себя чувствует Анастасия? Лекари были у неё сегодня?

— Да, моя Царица. Они говорят, что беременность протекает благополучно. Это будет третий ребёнок. Царица Анастасия бодра и весела. Она гуляла в саду, несмотря на холод.

— Третий, — задумчиво произнесла Екатерина. — У Михаила уже есть Рюрик и Алексей. Теперь, возможно, родится ещё один сын. Или дочь. В любом случае династия крепнет.

Она встала и подошла к окну. Внизу, во дворе, играли её внуки. Рюрику было почти три года — темноволосый, серьёзный мальчик, удивительно похожий на покойного Александра в детстве. Алексею, второму сыну Михаила и Анастасии, недавно исполнился год. Оба ребёнка росли под бдительным надзором бабушки.

— Великая Династия Репиных, — прошептала Екатерина. — ВДР. Так нас уже записывают в хрониках. Так и должно быть.

Она повернулась к Хасану.

— Есть ли вести из Персии?

— Пока нет, моя Царица. Но со дня на день должен прибыть гонец. Султан Мехмед I, кажется, готовится к важному решению.

— Посмотрим, что он задумал, — сказала Екатерина и вернулась к бумагам.

Часть вторая: Решение султана

18 марта 1731 года. Персидский Султанат. Новый Исфахан. Султанский дворец.

В тот же день, за тысячи вёрст от Киева, в Новом Исфахане султан Мехмед I сидел в своих покоях и размышлял. Ему было тридцать лет. Он правил Персией уже почти два года — с тех пор, как умер его отец, Мустафа I Основатель. За это время он укрепил свою власть: его братья были в Кафесе, его враги — повержены, его мать, Валиде Халиме Султан, помогала ему советом. Но было одно дело, которое он всё откладывал.

Женитьба.

У него была фаворитка, которую он любил больше всех. Её звали Айше Гюльбахар. Она попала в гарем ещё в 1723 году, когда ей было пятнадцать. Теперь ей было двадцать три, и за эти восемь лет она родила Мехмеду пятерых детей.

Он помнил, как впервые увидел её — хрупкую девушку с огромными зелёными глазами и волосами цвета тёмного мёда. Она была дочерью персидского эмира из провинции, попавшей в немилость, и её отправили в гарем как заложницу. Но Мехмед сразу выделил её среди других. Она не была похожа на прочих наложниц — молчаливых, запуганных, готовых на всё ради внимания султана. Айше Гюльбахар была горда. Она не заискивала. Она говорила то, что думала, — и именно это покорило его.

За восемь лет она стала матерью его детей. Она родила ему Халиме-султан в 1723 году — это была их первая дочь, названная в честь матери Мехмеда. Потом, в 1725-м, появился Шахзаде Сулейман — его первый сын, наследник, крепкий и крикливый младенец. В 1726-м родился Шахзаде Ахмед-Азиз — второй сын, более тихий, но не менее любимый. А в 1728-м, в один день, Айше Гюльбахар подарила ему двойню: Махидевран-султан и Шахзаде Махмуда. Это было чудо — двое детей от одних родов, и оба выжили.

Теперь, спустя три года после рождения двойни, Мехмед решил: хватит. Айше Гюльбахар заслужила большего, чем титул фаворитки. Она будет его женой. Законной. Хасеки.

Он вызвал к себе мать.

Валиде Халиме Султан I вошла в покои сына величественной поступью. Ей было около пятидесяти одного года. Она сохранила следы былой красоты: высокие скулы, пронзительные тёмные глаза, гордая осанка. Она была главной женщиной Персидского Султаната после смерти мужа, и сын почитал её больше всех.

— Ты хотел видеть меня, Мехмед, — сказала она, садясь напротив.

— Да, матушка, — он взял её за руку. — Я принял решение. Я хочу жениться.

Халиме слегка приподняла бровь.

— На ком?

— На Айше Гюльбахар.

Лицо Валиде осветилось улыбкой. Она всегда питала к Айше Гюльбахар особую теплоту. Девушка была почтительна, скромна, но не подобострастна. Она никогда не интриговала, не пыталась настроить Мехмеда против матери. Она была тихой опорой — такой, какую Халиме хотела бы видеть рядом с сыном.

— Я рада, — сказала она. — Очень рада. Айше Гюльбахар — достойная девушка. Я всегда относилась к ней как к дочери. Она станет хорошей Хасеки.

— Я знал, что ты одобришь, — Мехмед улыбнулся. — Я хочу устроить свадьбу как можно скорее. Без излишней пышности — мы не в Киеве, а в Персии, и здесь не любят излишней роскоши. Но она должна быть торжественной. Она должна запомниться.

— Я всё устрою, — пообещала Халиме. — Но скажи мне: что будет с остальными женщинами гарема?

Мехмед нахмурился. В гареме действительно были и другие фаворитки, но ни одна из них не значила для него столько, сколько Айше Гюльбахар.

— Они останутся в гареме, — сказал он. — Но ни одна из них не получит титула. Айше будет единственной Хасеки.

Халиме кивнула. Она знала, что гарем — это неизбежность, но была рада, что сын сделал правильный выбор.

Часть третья: Свадьба султана

25 марта 1731 года, понедельник. Новый Исфахан. Султанский дворец.

Никях — мусульманская брачная церемония — прошёл в тронном зале дворца. Айше Гюльбахар, облачённая в платье из алого шёлка, расшитое золотыми нитями и жемчугом, стояла перед имамом. Её лицо было скрыто тонкой вуалью, но глаза сияли. Рядом стоял Мехмед, облачённый в зелёный халат — цвет султанской власти.

Имам прочитал молитвы, спросил согласия у обоих, и они произнесли священные слова. Валиде Халиме Султан сидела на почётном месте и улыбалась, глядя на сына и невестку. Она видела, как Мехмед смотрит на Айше, — с нежностью, с любовью, с уважением. Это был не политический брак. Это был брак по любви, насколько это возможно для султана.

После церемонии Айше Гюльбахар получила новый титул: Хасеки Айше Гюльбахар Султан I. Отныне она была законной женой султана, первой женщиной Персидского Султаната после Валиде.

Дети Айше Гюльбахар — все пятеро — присутствовали на церемонии. Халиме-султан, восьмилетняя девочка с огромными зелёными глазами, держала за руку младшую сестру Махидевран, которой было три года. Шахзаде Сулейман, шестилетний наследник, стоял рядом с отцом, гордый и серьёзный. Шахзаде Ахмед-Азиз, пяти лет, и маленький Шахзаде Махмуд, трёх лет, сидели на коленях у бабушки Валиде.

После церемонии устроили пир. Играла музыка, танцевали танцовщицы, подавали лучшие персидские блюда. Вечером, когда гости разошлись, Мехмед и Айше остались вдвоём.

— Наконец-то, — прошептал он, беря её за руку. — Ты — моя жена. Законная. Никто не сможет оспорить это.

— Я всегда была твоей, — ответила она. — С первой нашей встречи.

— Знаю. Но теперь это признано перед Богом и людьми. Наши дети — законные наследники. И я счастлив.

Они сидели у окна, глядя на звёздное небо над Новым Исфаханом, и в этот миг были просто мужем и женой, а не султаном и Хасеки.

Часть четвёртая: Вторая фаворитка

10 апреля 1731 года, среда. Новый Исфахан. Гарем.

Прошло две недели. Жизнь во дворце текла своим чередом. Айше Гюльбахар привыкала к своему новому положению. Она не стала высокомерной — напротив, оставалась так же скромна и добра, как прежде. Именно за это её любила Валиде.

Но в гареме зрело напряжение. У Мехмеда была ещё одна фаворитка, которая провела с ним несколько ночей. Её звали Михримах-хатун. Она была молода — двадцати одного года, — красива и амбициозна. В отличие от Айше Гюльбахар, она активно искала внимания султана, и ей удалось его получить.

Теперь стало известно: она беременна.

Весть об этом принесла Валиде Халиме. Она пришла в покои Айше Гюльбахар, когда та кормила завтраком младших детей.

— Дочь моя, — сказала она мягко, — нам нужно поговорить.

Айше Гюльбахар отправила детей со слугами и села напротив свекрови.

— Михримах-хатун ждёт ребёнка от Мехмеда, — без предисловий сказала Валиде.

Айше Гюльбахар побледнела, но быстро взяла себя в руки. Она знала, что такое возможно. Гарем есть гарем. Но это всё равно было больно.

— Я понимаю, — тихо ответила она. — Это его право. Он султан.

— Да, это его право, — согласилась Валиде. — Но я хочу, чтобы ты знала: твоё положение непоколебимо. Ты — Хасеки. Ты — законная жена. Твои дети — наследники. Эта женщина не сможет отнять у тебя ничего. Я лично прослежу за этим.

Айше Гюльбахар подняла глаза на свекровь.

— Благодарю, матушка. Ты всегда была добра ко мне.

— Ты мне как дочь, — просто сказала Халиме. — А дочерей я защищаю.

Она встала и направилась к выходу, но у двери обернулась.

— И ещё одно. Не позволяй ревности разрушить твой брак. Мехмед любит тебя. Он выбрал тебя своей женой. Михримах — всего лишь увлечение. Она родит ребёнка и отойдёт в тень. Помни это.

Айше Гюльбахар кивнула и осталась одна. Она смотрела в окно на сад, где цвели персидские розы, и думала. Она знала, что свекровь права. Но сердце всё равно ныло.

— Я буду сильной, — прошептала она. — Ради детей. Ради него.

Часть пятая: Дети братьев

1 мая 1731 года, среда. Новый Исфахан. Султанский дворец.

В гареме Мехмеда I, помимо его собственных женщин и детей, жили также дети его братьев, заточённых в Кафесе. У Шахзаде Баязида, Шахзаде Мурада и Шахзаде Селима были жёны — им позволили жениться до заточения, — и от этих браков родились дети. Все они воспитывались в гареме под присмотром Валиде Халиме Султан.

Список детей братьев был таков:

1. Шахзаде Мустафа — сын Шахзаде Баязида, восьми лет. Живой, подвижный мальчик с отцовскими амбициями и горячим нравом.

2. Накшидиль-султан — дочь Шахзаде Мурада, семи лет. Тихая, задумчивая девочка, обожавшая цветы и птиц.

3. Шахзаде Баязид — сын Шахзаде Баязида, шести лет. Названный в честь отца, он был таким же упрямым и своенравным.

4. Шахзаде Мухаммад — сын Шахзаде Селима, пяти лет. Спокойный, рассудительный мальчик, любивший книги.

5. Эмметуллах-султан — дочь Шахзаде Мурада, четырёх лет. Крохотная, хрупкая девочка, напоминавшая фарфоровую куклу.

6. Сильма-султан — дочь Шахзаде Селима, трёх лет. Весёлая, смешливая малышка, любимица гарема.

7. Шахзаде Али — сын Шахзаде Мурада, двух лет. Совсем ещё младенец, только начинавший ходить.

8. Софие Милексима-султан — дочь Шахзаде Баязида, одного года. Крохотная девочка, родившаяся уже после заточения отца.

Мехмед I долго размышлял над тем, что делать с этими детьми. С одной стороны, они были его кровью, его племянниками, и он не желал им зла. С другой — мальчики, когда вырастут, могли стать угрозой для его собственных сыновей. Таков был закон Востока: каждый шахзаде — потенциальный соперник.

Он созвал диван и объявил своё решение:

— Все сыновья моих братьев, независимо от возраста, будут помещены в Кафес. Они будут жить там вместе со своими отцами, в комфорте, но без свободы. Это не наказание — это мера предосторожности. Они не должны стать орудием в руках честолюбцев.

— А дочери, мой султан? — спросил визирь.

— Дочери пусть остаются в гареме, — ответил Мехмед. — Они не представляют угрозы. Они будут жить, как и прежде, под присмотром моей матери. Когда придёт время, я выдам их замуж за верных людей.

Указ был исполнен немедленно. Маленьких шахзаде — Мустафу, Баязида, Мухаммада и Али — забрали из гарема и отправили в Кафес. Они плакали, звали матерей, но стража была непреклонна. Их отцы, уже много лет томившиеся в изоляции, встретили сыновей со слезами — но и с радостью. Теперь они были не одни.

Дочери остались в гареме. Накшидиль, Эмметуллах, Сильма и Софие Милексима продолжали жить под присмотром Валиде, играть с детьми султана, учиться. Они были пленницами, но пленницами в золотой клетке.

Михримах-хатун, вторая фаворитка, была отправлена в отдалённую провинцию, как только родила дочь. Ей предоставили дом и содержание, но запретили появляться при дворе. Её дочь, названная Гевхер-султан, осталась в гареме и воспитывалась вместе с другими детьми.

Часть шестая: Киев — продолжение рода

15 июня 1731 года — 6 марта 1732 года. Киев. Новый дворец.

Пока в Персии разворачивались свои события, Киев жил своей жизнью. Екатерина II Репина продолжала править, оставаясь регентом при Михаиле I. За восемнадцать лет её правления не случилось ни одной большой войны. Империя жила в мире, и это было заслугой Царицы.

Анастасия I Репина, жена Михаила, носила под сердцем третьего ребёнка. Лето 1731 года она провела в загородной резиденции под Киевом, где воздух был чище, а сады — тенистее. Екатерина лично следила за тем, чтобы невестка ни в чём не нуждалась.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивала она Анастасию при каждой встрече.

— Да, матушка, — отвечала та. — Лекари говорят, что дитя здорово. Я молюсь, чтобы это был ещё один сын.

— Сын или дочь — не важно, — говорила Екатерина. — Главное, чтобы дитя было здорово. У тебя уже есть два сына, Рюрик и Алексей. Династия крепка.

В начале ноября 1731 года Анастасия родила. Это была девочка. Её назвали Екатериной — в честь бабушки, Царицы Екатерины II. Девочка была крепкой, голосистой, с тёмными волосами матери и серыми глазами отца.

Екатерина II, держа внучку на руках, улыбалась.

— Третья Екатерина в нашей династии, — сказала она. — Первой была Екатерина Милосердная, жена Ахмеда Завоевателя. Второй стала я. Ты — третья. Пусть твоя судьба будет счастливой.

Михаил I, номинальный Царь, тоже был рад. Он нежно обнял жену и прошептал:

— Спасибо, Анастасия. За сыновей. За дочь. За всё.

— Это мой долг, — ответила она, улыбаясь. — И моя радость.

Теперь у Михаила и Анастасии было трое детей: Рюрик (три с половиной года), Алексей (почти два года) и новорождённая Екатерина. Династия Репиных продолжалась.

Великая Династия Репиных — «ВДР», как её уже записывали в хрониках и на монетах, — крепла с каждым годом. Екатерина II, глядя на своих внуков, знала: она сделала то, ради чего жила. Она построила будущее.

К марту 1732 года все трое детей были здоровы. Рюрик уже начинал учиться грамоте. Алексей делал первые шаги. Маленькая Екатерина мирно спала в своей колыбели. Анастасия восстанавливалась после родов и снова была готова помогать мужу и свекрови в государственных делах.

Екатерина II, сидя в своём кабинете с Хасаном-агой, обсуждала донесения из Персии.

— Мехмед I женился, — говорил Хасан. — Его Хасеки — Айше Гюльбахар Султан. Валиде Халиме Султан одобрила этот брак. Дети его братьев отправились в Кафес — сыновья, по крайней мере. Дочери остались при дворе. Вторая фаворитка, Михримах-хатун, выслана из столицы после рождения дочери.

— Разумно, — кивнула Екатерина. — Мехмед учится. Он укрепляет свою власть. Это хорошо. Сильный султан — верный вассал. Слабый — источник проблем.

— Гонец из Нового Исфахана ждёт твоих распоряжений, моя Царица.

— Передай ему мои поздравления султану. И напомни: ярлык на правление должен обновляться каждые три года. Я жду его в Киеве.

— Будет исполнено.

Екатерина откинулась в кресле и задумалась. Империя жила. Династия крепла. Враги были повержены. Она, простая персидская девушка, стала величайшей правительницей в истории.

Но она знала: история не стоит на месте. Впереди будут новые испытания. И она должна быть готова к ним.

Часть седьмая: Тихая гавань

6 марта 1732 года, пятница. Киев. Новый дворец. Вечерняя молитва.

Вечером шестого марта Екатерина II, как обычно, посетила домовую церковь дворца. Она молилась за своих детей, за внуков, за империю. Рядом с ней стояла Анастасия с младшими детьми на руках. Михаил, как всегда, был погружён в свои книги, но на молитву пришёл.

После службы Екатерина вышла в сад. Весна ещё не вступила в свои права, но воздух уже пах талым снегом и сырой землёй. Скоро зацветут первые подснежники.

Она думала о том, как всё повернулось. Её враги мертвы. Её сын — Царь. Её невестка родила троих наследников. Её династия признана во всём мире. Персия под властью верного вассала. Польша и Крым управляются её сыновьями и верными регентами. Империя в мире.

— Великая Династия Репиных, — прошептала она, коснувшись перстня на пальце. — ВДР. Пусть эта аббревиатура пугает врагов и вдохновляет друзей. И пусть она будет жить вечно.

Она постояла ещё минуту, глядя на звёзды, и медленно направилась во дворец. Завтра будет новый день. Новые заботы. Но сегодня — покой. Заслуженный покой.

Глава XXX

Часть первая: Затишье перед бурей

14 июля 1733 года, воскресенье. Персидский Султанат. Новый Исфахан. Султанский дворец.

Лето 1733 года выдалось в Персии невыносимо жарким. Солнце плавило камень мостовых, и даже в тенистых садах султанского дворца не было прохлады. Фонтаны, журчавшие во внутренних двориках, казалось, испаряли воду быстрее, чем она успевала стечь в мраморные бассейны. В воздухе стоял запах роз, нагретой земли и пряностей.

Султан Мехмед I сидел в своих покоях, облачённый в лёгкий халат из белого хлопка. Ему было тридцать два года. Он правил Персидским Султанатом уже четвёртый год, и за это время его власть только укрепилась. Братья сидели в Кафесе, враги были повержены, народ был спокоен. Его мать, Валиде Халиме Султан, помогала ему советом. Его жена, Хасеки Айше Гюльбахар Султан, подарила ему пятерых детей и была его опорой и отрадой.

Но в последние дни во дворце стало неспокойно. Сипахи — элитная конница, созданная ещё по образцу киевских сипахов, — начали роптать. Им не платили жалованье уже три месяца из-за задержек в казне, и их недовольство росло. Мехмед знал об этом. Он пытался успокоить их обещаниями, но обещания не кормили голодных.

В то утро он проснулся рано и долго сидел у окна, глядя на сад. Айше Гюльбахар спала рядом, её дыхание было ровным и тихим. Он смотрел на неё и думал о том, как сильно она изменила его жизнь. До неё он был холодным, расчётливым правителем. После неё он стал... человеком. Она научила его смеяться. Она научила его плакать. Она научила его любить.

Он встал и тихо, чтобы не разбудить жену, подошёл к столу. Достал лист бумаги, перо, чернильницу. За окном занимался рассвет, окрашивая небо над Новым Исфаханом в розовые и золотые тона. Мехмед склонился над бумагой и начал писать. Он писал стихи. Не для потомков, не для хронистов — для неё. Для Айше Гюльбахар. Он писал о своей любви, о своей благодарности, о том, что без неё его жизнь была бы пустыней. Слова лились легко, как вода из фонтана, — он не задумывался над рифмами, он просто выплёскивал душу на бумагу.

Когда он закончил, солнце уже взошло. Он перечитал написанное, улыбнулся и сложил лист вчетверо. Спрятал его среди своих бумаг, в шкатулку, где хранил самые дорогие сердцу вещицы. Он не знал, что этот стих станет его последним подарком жене. Не знал, что жить ему осталось считанные часы.

В дверь постучали.

— Мой султан, — донёсся голос главного визиря, — сипахи собрались на площади перед дворцом. Их главарь, Ахмед-ага, требует, чтобы ты вышел к ним. Они говорят, что не уйдут, пока не получат своё жалованье.

Мехмед вздохнул и отложил перо.

— Скажи им: я выйду, — ответил он. — Пусть ждут.

Часть вторая: Уговоры

14 июля 1733 года. Покои Валиде Халиме Султан.

Весть о том, что Мехмед собирается выйти к бунтующим сипахам, мгновенно разнеслась по дворцу. Валиде Халиме Султан, узнав об этом, поспешила к сыну. Она ворвалась в его покои без доклада — привилегия, которую она позволяла себе только в минуты крайней тревоги.

— Мехмед! — воскликнула она. — Ты не должен выходить к ним! Это опасно! Они вооружены, они злы, они не предсказуемы!

— Матушка, — спокойно ответил султан, — я должен. Если я не выйду, они подумают, что я боюсь. Это ослабит мою власть.

— Лучше ослабленная власть, чем мёртвый султан! — резко возразила Халиме. — Пошли к ним кого-нибудь — визиря, военачальника. Пообещай им золото. Пошли янычар, чтобы разогнать их!

— Если я пошлю янычар, начнётся резня, — покачал головой Мехмед. — Погибнут люди. Мои люди. Я не хочу крови.

В этот момент в комнату вошла Айше Гюльбахар. Она слышала разговор и была бледна как полотно. Она бросилась к мужу, схватила его за руки.

— Умоляю тебя, Мехмед! — в её голосе звенели слёзы. — Не ходи! Ты нужен мне! Ты нужен нашим детям! Сулейману всего восемь, Ахмед-Азизу — семь, Махмуду — пять, девочкам — девять и пять! Они не вырастут без отца! Пожалуйста!

Мехмед взял её лицо в свои ладони и поцеловал в лоб.

— Именно ради них я должен идти, — сказал он тихо. — Если султан прячется от своих воинов, какой он правитель? Я должен показать им, что я не боюсь. Что я готов говорить с ними, как мужчина с мужчинами. Поверь мне, родная. Всё будет хорошо.

Айше Гюльбахар разрыдалась. Она чувствовала — именно чувствовала, женским сердцем, — что случится беда. Но она не могла остановить мужа. Он был султаном. Его слово было законом.

Мехмед облачился в парадный халат — зелёный, расшитый золотом, — надел тюрбан с изумрудной брошью и вышел из дворца. За ним следовали несколько телохранителей и визирь.

Часть третья: Площадь крови

14 июля 1733 года. Площадь перед Султанским дворцом.

Солнце стояло в зените, когда Мехмед I вышел на площадь. Толпа сипахов — около трёх сотен всадников и пеших — зашумела. Впереди стоял их главарь, Ахмед-ага, здоровенный мужчина с чёрной бородой и злыми глазами.

Мехмед поднял руку, и шум стих.

— Воины мои! — заговорил он громко, чтобы слышали все. — Я знаю, почему вы здесь. Вы служили мне верой и правдой, и казна задолжала вам жалованье. Я обещаю вам: через три дня вы получите всё до последней монеты. Я уже отправил гонцов в провинции, чтобы собрать недоимки. Потерпите ещё немного, и вы будете вознаграждены.

Толпа зароптала. Кто-то выкрикнул:

— Три дня? Ты обещал нам три месяца назад! Мы больше не верим обещаниям!

— Вы должны верить, — твёрдо сказал Мехмед. — Я — ваш султан. Моё слово нерушимо.

— Твоё слово — пыль! — заорал Ахмед-ага. — Ты тратишь золото на своих жён и детей, а мы голодаем! Хватит! Мы требуем платы сейчас!

И он, не дожидаясь ответа, выхватил саблю.

Всё произошло мгновенно. Ахмед-ага бросился вперёд, и его сабля сверкнула в воздухе. За ним побежали другие сипахи. Телохранители Мехмеда попытались защитить его, но их было слишком мало. Первый удар рассёк султану плечо. Второй — грудь. Третий — живот. Четвёртый, пятый, шестой...

Мехмед упал на колени. Его халат, ещё минуту назад зелёный, стал красным от крови. Он попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только хрип. Он упал лицом в пыль. Солнце жгло его неподвижное тело.

На балконе дворца стояли Валиде Халиме Султан и Хасеки Айше Гюльбахар. Они видели всё.

Айше Гюльбахар закричала — так, что крик её разнёсся по всему дворцу. Она рванулась к двери, но слуги удержали её. Она билась в их руках, рыдая, выкрикивая имя мужа.

Халиме Султан стояла неподвижно. Слёзы текли по её щекам, но она молчала. Она смотрела на тело сына, и в её глазах загорался холодный, смертельный гнев.

— Янычары, — произнесла она ледяным голосом, и все замерли. — Приведите сюда янычар. Всех. Немедленно.

Часть четвёртая: Месть

14 июля 1733 года. Площадь перед Султанским дворцом.

Через несколько минут площадь заполнилась янычарами. Они были в белых колпаках, с мушкетами и ятаганами, и в их глазах не было жалости. Командир янычар, Сулейман-ага, подбежал к Валиде и склонился в поклоне.

— Моя госпожа, — выдохнул он. — Мы опоздали. Прости нас.

— Да, вы опоздали, — голос Халиме Султан дрожал от гнева. — Мой сын мёртв. Ваш султан мёртв. Но я не позволю его убийцам уйти безнаказанными. Слушайте мой приказ: напасть на сипахов. Убить каждого, кто поднял руку на султана. Показать им, кто здесь главный.

— Будет исполнено, — Сулейман-ага выпрямился и отдал приказ.

Янычары ринулись в атаку. Сипахи, ещё не успевшие осознать, что они натворили, попытались сопротивляться. Но силы были неравны. Янычары были лучшей пехотой Востока, дисциплинированной и беспощадной. Через час всё было кончено. Большинство сипахов были убиты на месте. Оставшиеся в живых бежали в свои казармы и забаррикадировались там.

Халиме Султан вышла на балкон и обратилась к янычарам:

— Этого мало! Я хочу, чтобы все, кто участвовал в бунте, были уничтожены. Ночью вы подожжёте казарму сипахов. Тех, кто попытается выбраться, — убить на месте. Никакой пощады. Никакого милосердия. Они убили моего сына. Я не прощу.

Айше Гюльбахар, стоявшая рядом, ничего не говорила. Её лицо было белым как мрамор. Она потеряла мужа, свою единственную любовь, и мир для неё померк.

Часть пятая: Похороны

17 июля 1733 года. Новый Исфахан. Фамильная усыпальница.

Тело Мехмеда I было забальзамировано и помещено в гроб из сандалового дерева, обитый зелёным бархатом и золотом. Похороны прошли с огромной пышностью. Весь Новый Исфахан вышел на улицы. Имамы читали молитвы, женщины рыдали, мужчины шли за гробом с опущенными головами. Султана не просто уважали — его любили. Он был справедлив, он дал стране мир, и его смерть стала настоящей трагедией для народа.

Фамильная усыпальница, построенная по образцу османских тюрбе, была завершена в 1728 году, за пять лет до его смерти. Она стояла на холме над городом, с бирюзовыми куполами и изразцовыми стенами, окружённая кипарисами и фонтанами. Здесь уже покоился Мустафа I Основатель, отец Мехмеда. Теперь рядом с ним легло тело его сына.

Халиме Султан и Айше Гюльбахар стояли у гроба. Халиме держала за руку маленького Сулеймана — восьмилетнего наследника, которому предстояло стать султаном. Мальчик не плакал — он был слишком мал, чтобы до конца понимать происходящее. Айше Гюльбахар стояла, прижимая к себе младших детей: Ахмеда-Азиза, Махмуда, Халиме-султан и Махидевран-султан. Она не плакала тоже — все слёзы были выплаканы раньше. Она была пуста, как высохший колодец.

— Мы похороним его как османского султана, — тихо сказала Халиме. — С почётом, с молитвами, с уважением. Он заслужил это.

Гроб опустили в крипту. Сверху положили мраморную плиту с надписью на трёх языках: «Здесь покоится Мехмед I, султан Персидский, мученик, павший от рук предателей. Да будет мир его душе».

Часть шестая: Новый султан

20 июля 1733 года. Новый Исфахан. Тронный зал.

Через три дня после похорон Халиме Султан собрала диван и объявила:

— Мой сын мёртв. Да упокоит Аллах его душу. Но Персидский Султанат не может оставаться без правителя. Я, Валиде Халиме Султан, объявляю новым султаном моего внука, Шахзаде Сулеймана. Отныне он — Султан Сулейман I. Я буду регентом при нём до его совершеннолетия.

Диван закивал. Никто не осмелился возражать. Халиме Султан была слишком могущественна, и все знали, что она не остановится ни перед чем, чтобы защитить свою семью.

— Кроме того, — продолжала она, — я ввожу два новых титула. Я, как мать покойного султана и бабушка нового, буду именоваться «Бююк Валиде Халиме Султан I» — Великая Мать. Моя невестка, Айше Гюльбахар, мать Сулеймана I, будет именоваться «Младшая Валиде Айше Гюльбахар Султан I». Мы будем править вместе, железной рукой, но с милосердием.

Айше Гюльбахар, сидевшая рядом, склонила голову в знак согласия. Она не стремилась к власти, но понимала, что должна быть рядом с сыном.

Так началось правление двух Валиде — Бююк и Младшей. Они были разными: Халиме — жёсткая, решительная, мудрая политик. Айше Гюльбахар — мягкая, сострадательная, но твёрдая в вопросах справедливости. Вместе они составили идеальный тандем, и народ Персии вздохнул с облегчением.

Часть седьмая: Ночь огня

Ночь с 25 на 26 июля 1733 года. Казарма Сипахов.

Приказ Бююк Валиде Халиме Султан был исполнен в точности. Глубокой ночью янычары подошли к казарме сипахов. Здание было деревянным, и огонь занялся быстро. Пламя взметнулось к небу, освещая окрестности зловещим оранжевым светом.

Сипахи, запертые внутри, пытались выбраться. Они выбивали окна, ломали двери, но янычары ждали их снаружи. Тех, кому удавалось выскочить из огня, встречали ятаганами. Никто не выжил. К утру от казармы остались лишь обугленные руины и груды тел.

Халиме Султан, узнав об этом, коротко кивнула.

— Справедливость свершилась, — сказала она. — Мой сын отмщён.

Айше Гюльбахар, стоявшая рядом, промолчала. Она не испытывала радости от мести. Но она понимала, что это было необходимо. Сипахи, убившие султана, не могли остаться безнаказанными. Иначе другие захотели бы повторить их путь.

Часть восьмая: Стих

1 августа 1733 года. Покои Младшей Валиде Айше Гюльбахар Султан.

Прошло две недели после гибели Мехмеда. Айше Гюльбахар медленно приходила в себя. Она больше не плакала. Она старалась быть сильной — ради сына, ради дочерей, ради государства. Но боль не уходила. Она просто спряталась глубоко внутри, как тлеющий уголёк под слоем пепла.

В тот день она разбирала вещи покойного мужа. Его одежду, его книги, его бумаги. Она хотела сохранить что-то на память — что-то, что напоминало бы ей о нём. И среди бумаг, в резной шкатулке из сандалового дерева, она нашла лист, сложенный вчетверо. Она развернула его и начала читать.

Это был стих.

---

Стих Султана Мехмеда I, посвящённый Хасеки Айше Гюльбахар Султан

بسم الله الرحمن الرحيم

Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного,

Я, Мехмед, сын Мустафы, пишу эти строки.

Пишу их ночью, когда луна стоит над Новым Исфаханом,

Когда ветер доносит из сада запах роз, посаженных тобой.

Ты спишь, моя Айше, моя Гюльбахар, моя весенняя роза,

И дыхание твоё ровно, как течение великой реки.

О чём ты думаешь во сне?

Видишь ли ты те далёкие дни, когда мы встретились впервые?

Я помню их так ясно, будто это было вчера.

Ты вошла в мои покои, и мир переменился.

Ты была юной, но в твоих зелёных глазах уже тогда горел огонь,

Который не могли погасить ни годы, ни разлуки, ни беды.

Я помню день, когда родилась наша первая дочь.

Ты назвала её Халиме — в честь моей матери.

Ты держала её на руках, и слёзы текли по твоим щекам.

Ты сказала: «Посмотри, Мехмед, это наша кровь. Наше продолжение».

Я смотрел на тебя и думал: «Вот оно, счастье. Вот оно, то, ради чего стоит жить».

Я помню день, когда родился наш первенец, Сулейман.

Я взял его на руки, и сердце моё наполнилось гордостью.

Я сказал: «Он будет султаном. Он продолжит наш род».

Ты улыбнулась и ответила: «Пусть он будет справедливым».

И я поклялся себе, что воспитаю его таким.

А потом был Ахмед-Азиз — наш второй сын.

Ты назвала его в честь моего младшего брата, что сидит в Кафесе.

Ты всегда была добрее меня.

Ты всегда видела в людях хорошее, даже когда я видел только угрозу.

А потом — чудо. Наша двойня. Махидевран и Махмуд.

Когда повитуха сказала, что их двое, я не поверил.

Я вошёл в комнату и увидел их: крохотных, сморщенных, но живых.

Ты лежала бледная, измученная, но счастливая.

Ты прошептала: «Смотри, Мехмед, Аллах дал нам двоих за один раз».

Я опустился на колени и возблагодарил Бога.

Пятеро детей. Пятеро!

Ты подарила мне пятерых детей, моя Гюльбахар.

И каждого из них я люблю так, как только может любить отец.

Но знаешь ли ты, что я люблю ещё больше?

Тебя.

Тебя, моя Айше.

Тебя, моя роза.

Тебя, моя жизнь.

Без тебя я — ничто.

Без тебя я — пыль на ветру.

Без тебя моё сердце — пустыня, где не растёт ни цветка, ни былинки.

Ты — источник, из которого я пью.

Ты — свет, который освещает мой путь.

Ты — луна, что освещает мои ночи.

Ты — солнце, что согревает мои дни.

Знаешь ли ты, что моё сердце носит титул султана?

И этот султан — ты.

Ты правишь им безраздельно,

Ты издаёшь указы, которым оно подчиняется.

Ты назначаешь награды и кары.

И я, Мехмед, султан Персидский,

Склоняюсь перед тобой, как последний подданный.

Что есть власть без любви?

Пустой звук.

Что есть трон без тебя?

Холодное сиденье.

Что есть жизнь без твоей улыбки?

Медленное умирание.

Я помню, как ты пела нашим детям колыбельную.

Старую персидскую песню, которую пела тебе твоя мать.

Твой голос был тихим, как журчание ручья.

Я стоял за дверью и слушал, и слёзы текли по моим щекам.

Я, султан, плакал, как мальчишка.

Потому что я был счастлив.

Потому что у меня была ты.

Если завтра я умру — не плачь.

Если завтра меня не станет — помни: я любил тебя.

Любил так, как не любил никого.

Любил так, как не будут любить наши внуки и правнуки.

Моя любовь — это океан, а ты — берег, о который он бьётся.

Моя любовь — это небо, а ты — звезда, что сияет в нём.

Прошу тебя: береги наших детей.

Воспитай их достойными людьми.

Научи их справедливости.

Научи их милосердию.

Научи их любить — так, как любил я.

И когда ты будешь старой, а наши дети — взрослыми,

Когда ты будешь сидеть в саду, окружённая внуками,

Вспомни меня.

Вспомни того, кто писал эти строки летней ночью,

Когда луна стояла над Новым Исфаханом,

Когда ветер доносил из сада запах роз, посаженных тобой,

Когда ты спала, и дыхание твоё было ровным, как течение великой реки.

Я люблю тебя, Айше Гюльбахар.

Я любил тебя вчера.

Я люблю тебя сегодня.

Я буду любить тебя завтра — даже если завтра меня не станет.

Моя любовь не умрёт.

Она будет жить в наших детях.

Она будет жить в наших внуках.

Она будет жить вечно.

Прощай, моя роза.

Прощай, моя жизнь.

Прощай, моя единственная.

Писано рукой Мехмеда, сына Мустафы,

Султана Персидского,

В четырнадцатый день месяца июля

Одна тысяча семьсот тридцать третьего года от Рождества Христова,

В Новом Исфахане, в Султанском дворце,

На рассвете, когда ты спала.

---

Айше Гюльбахар дочитала. Лист выпал из её рук и спланировал на пол. Она сидела неподвижно, глядя в пустоту. Потом из её груди вырвался звук — не крик, не плач, а что-то среднее. Она зажала рот рукой, чтобы не разбудить детей.

Слёзы хлынули потоком. Она плакала и плакала, не в силах остановиться. Она плакала по мужу, которого любила больше жизни. Она плакала по отцу своих детей. Она плакала по человеку, который написал этот стих, сидя у окна, пока она спала.

Рядом с ней опустилась на колени Халиме Султан. Она тоже прочла стих и тоже плакала.

— Он всегда любил тебя, — прошептала Бююк Валиде. — С первой минуты. До последнего вздоха. И он будет любить тебя вечно.

Айше Гюльбахар подняла заплаканное лицо и прошептала:

— Я знаю. Я всегда это знала.

Она бережно сложила лист и спрятала его на груди, у самого сердца. Этот стих станет её талисманом. Она будет перечитывать его в минуты печали. Она будет хранить его до конца своих дней.

Часть девятая: Правление двух Валиде

1733–1734 годы. Новый Исфахан.

После гибели Мехмеда I и восшествия на престол Сулеймана I две Валиде — Бююк Халиме и Младшая Айше Гюльбахар — правили железной рукой. Они не были жестоки, но были тверды. Они казнили предателей, награждали верных, следили за порядком.

Сулейман I, восьмилетний султан, учился управлять государством. Его мать и бабушка были его наставницами. Они воспитывали его в духе справедливости и уважения к Киеву. Екатерина II Репина, узнав о гибели Мехмеда, прислала соболезнования и подтвердила ярлык на правление для нового султана. Она также прислала дары: ткани, золото, книги.

Персидский Султанат жил. Он больше не воевал. Он торговал, строил, процветал. И в хрониках его записывали как «ВПС» — Великий Персидский Султанат. Этот акроним, как и киевский «ВДР», стал символом могущества и стабильности.

А Айше Гюльбахар каждый вечер перечитывала стих мужа и плакала. Но это были уже не горькие слёзы отчаяния, а светлые слёзы памяти. Она знала, что Мехмед жив — в её сердце, в её детях, в этих строках, которые переживут века.

Часть десятая: Тихая гавань

14 декабря 1734 года, понедельник. Новый Исфахан. Покои Младшей Валиде.

Вечером четырнадцатого декабря Айше Гюльбахар сидела у камина. Ей было двадцать шесть лет, но она чувствовала себя старой. Она много пережила. Потерю мужа. Переворот. Власть. Ответственность. Но она справилась.

Рядом с ней сидел Сулейман, девятилетний султан. Он читал Коран, старательно выводя арабские буквы. Его братья и сёстры играли в соседней комнате. В гареме было тихо и спокойно.

Вошел слуга и доложил:

— Моя госпожа, прибыл гонец из Киева. Царица Екатерина II Репина шлёт поздравления с приближающимся Новым годом и желает здоровья тебе и твоим детям.

— Передай ей мою благодарность, — ответила Айше Гюльбахар. — И пусть она знает: Персидский Султанат верен Киеву. Всегда был и всегда будет.

Слуга поклонился и вышел. Айше Гюльбахар посмотрела в окно. За ним падал редкий декабрьский снег — необычное зрелище для Персии. Она улыбнулась и коснулась груди, где под платьем лежал сложенный лист бумаги. Стих. Её талисман. Её вечная любовь.

— Спасибо, Мехмед, — прошептала она. — Спасибо за всё.

Снег падал, укрывая Новый Исфахан белым покрывалом. Великий Персидский Султанат жил. История продолжалась.

Глава XXXI

Часть первая: Совет Михаила

2 июня 1735 года, вторник. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Лето 1735 года в Киеве выдалось солнечным и тёплым, но в тронном зале нового дворца царила прохлада и напряжённая тишина. Михаил I Репин, Царь Киевский, сидел на престоле, облачённый в тяжёлый парчовый кафтан. Ему только что исполнилось тридцать лет. Он был высок, строен, с мягкими карими глазами и аккуратной тёмной бородой. Долгие годы правления матери сделали его спокойным и терпеливым, но сегодня в его взгляде появилось нечто новое — решимость.

В тронном зале собрались все высшие сановники империи: бояре, думные дьяки, воеводы, командующие янычарским корпусом. По левую руку от трона сидела Екатерина II Репина, Царица-мать, регент. Ей было сорок восемь лет, но она держалась как всегда прямо, и её пронзительные глаза не упускали ни одной детали. На пальце её сиял Репинский перстень. Рядом с ней стояла Анастасия I, жена Михаила, бледная и молчаливая.

Михаил поднялся, и гул голосов стих.

— Господа думные люди, воеводы и все верные слуги Киевской короны! — его голос, обычно тихий, сегодня звучал уверенно. — Двадцать два года я ношу титул Царя. Двадцать два года моя мать, великая Царица Екатерина II, вела эту империю сквозь бури и шторма, пока я рос и учился. Я безмерно благодарен ей за всё. Но сегодня я объявляю: я достиг зрелости. Я готов. Отныне я сам буду править своей державой.

По залу прокатился изумлённый шёпот. Все взгляды обратились к Екатерине. Она сидела неподвижно, и её лицо оставалось бесстрастным. Только пальцы чуть сильнее сжали подлокотники кресла.

— Моя мать, Екатерина II Репина, — продолжал Михаил, — отныне освобождается от бремени регентства. Она сохранит все свои титулы и почести, она останется советницей и опорой, но последнее слово в делах государства будет за мной.

Он повернулся к матери и слегка поклонился.

— Я надеюсь, матушка, что ты примешь это решение с тем же достоинством, с каким правила все эти годы.

Екатерина медленно поднялась. В зале воцарилась мёртвая тишина. Все ждали, что она скажет. Многие ожидали гнева, угроз, может быть, даже новой волны дворцового террора. Но Екатерина лишь улыбнулась — спокойно, почти ласково.

— Сын мой, — произнесла она, и её голос, всё ещё властный, разнёсся под сводами, — ты давно уже не мальчик. Ты мужчина, Царь, отец троих детей. Если ты чувствуешь, что готов править один, — я не стану тебе мешать. Я принимаю твою волю.

Она обвела взглядом зал, и её глаза на мгновение задержались на Анастасии.

— Но запомните все: я ухожу с поста регента, но не ухожу из этого дворца. Я остаюсь Царицей-матерью. Я остаюсь основательницей династии Репиных. И если кто-то подумает, что теперь можно ослабить хватку или навредить моему сыну, — она подняла руку с перстнем, и изумруд сверкнул зелёным огнём, — я обрушу на его голову всю мощь своего могущества. Всю. Без остатка.

Бояре побледнели. Никто не сомневался, что Царица-мать говорит буквально.

Михаил подошёл к матери и поцеловал ей руку.

— Благодарю тебя, матушка. Я не подведу.

— Знаю, — тихо ответила она. — Ты мой сын.

Часть вторая: Новая фаворитка

15 сентября 1735 года, четверг. Киев. Новый дворец. Гарем.

Прошло три месяца. Михаил действительно начал править сам, но его правление мало отличалось от регентства матери. Он советовался с Екатериной по всем важным вопросам, и та, довольная уважением сына, давала советы спокойно и без давления. Империя не заметила смены власти — настолько плавно всё прошло.

В середине сентября по дворцу разнеслась новость: у Михаила появилась новая фаворитка. Её звали Ольга, она была дочерью черниговского дворянина, двадцати лет, с русыми косами и голубыми глазами. Михаил заметил её на одном из приёмов и пригласил в свои покои. Это не было большой любовью — скорее мимолётным увлечением, но Ольга, тихая и скромная девушка, понравилась Царю своей кротостью.

Анастасия I, Царица Киевская, узнав об этом, ничего не сказала мужу. Она давно привыкла к тому, что у Михаила бывают другие женщины. Но когда в конце сентября лекари подтвердили, что Ольга беременна, Анастасия почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось.

Она сидела в своих покоях, когда служанка принесла эту весть. Её лицо осталось спокойным, но пальцы, державшие вышивку, побелели.

— Ребёнок, — прошептала она. — Она ждёт ребёнка.

— Да, моя Царица, — подтвердила служанка.

— И что сказал Царь?

— Царь был рад. Он даровал Ольге титул Хатун. Теперь она — Ольга-хатун.

Анастасия кивнула и отпустила служанку. Она осталась одна. В её голове проносились картины прошлого. Она вспоминала Елизавету Воронцову, которая когда-то чуть не отняла у Екатерины всё. Она вспоминала Елизавету Глинскую, которая родила Михаилу дочь и была изгнана. Она помнила, как сама боролась за своё место. И теперь история повторялась. Новая женщина. Новая беременность. Новая угроза.

— Нет, — прошептала она. — Я не допущу. Мои дети — наследники. Рюрик, Алексей, маленькая Екатерина. Никакая Ольга не встанет на их пути.

Она вызвала Касыма-агу.

Часть третья: Касым-ага

20 сентября 1735 года. Покои Анастасии I.

Касым-ага появился на пороге бесшумно, как тень. Ему было тридцать шесть. Высокий, худощавый, с короткой седой бородой и пустыми глазами, какие бывают только у тех, кто пережил невыносимое. Его история была темнее, чем у большинства слуг дворца.

Он попал в Киев в 1717 году, когда ему было восемнадцать. Он был сыном одного из мятежных сипахов, казнённых по приказу Екатерины II. Его не казнили сразу — отправили в подземелье, где он провёл четырнадцать лет. Четырнадцать лет в темноте, в холоде, в сырости, без надежды. В 1731 году, когда Екатерина проводила амнистию, его выпустили, но не просто так. Его сделали слугой. А перед этим — чёрным евнухом.

Теперь он был личным слугой Анастасии I, её тенью, её инструментом. Он никогда не задавал вопросов. Он исполнял.

— Ты звала меня, моя Царица, — произнёс он низким, скрипучим голосом.

Анастасия обернулась. Её глаза блеснули в полумраке.

— У меня есть враг, Касым. В гареме появилась женщина, которая угрожает моим детям. Её зовут Ольга-хатун. Она ждёт ребёнка от Царя. Если родится сын... — она не закончила.

Касым понял без лишних слов.

— Яд? — спросил он коротко.

— Да. Быстродействующий. Без следов. Сделай так, чтобы это выглядело как несчастный случай или ошибка слуг. Но Ольга должна умереть. И ребёнок вместе с ней.

— Когда?

— Сегодня. Ей должны принести ужин в гарем. У тебя есть доступ к кухням. Найди способ.

Касым-ага склонил голову.

— Будет исполнено, моя Царица.

Он вышел, а Анастасия осталась сидеть у окна, сжимая подлокотники. Она не была жестокой от природы. Но она была матерью. И ради детей она была готова на всё.

Часть четвёртая: Яд

Ночь с 20 на 21 сентября 1735 года. Гарем.

Касым-ага спустился в кухни гарема. Здесь, в полумраке, кипела работа: служанки готовили ужин для обитательниц дворца. Касым знал здесь каждый угол — он часто бывал здесь, выполняя поручения Анастасии.

Он заметил молодую служанку, которая несла поднос с едой, предназначенной для Ольги-хатун. Девушка была маленькая, худенькая, с испуганными глазами. Она не обратила внимания на евнуха, стоявшего в тени.

Когда она проходила мимо, Касым незаметно шагнул вперёд. В его руке был крохотный пакетик с белым порошком. Одно движение — и порошок оказался в чаше с супом. Девушка ничего не заметила. Она продолжала путь.

Касым отступил обратно в тень. Он знал, что яд подействует быстро. Через час Ольга-хатун будет мертва. А служанка, принёсшая еду, станет главной подозреваемой.

Всё произошло именно так, как он предполагал. Через час по гарему разнёсся крик. Ольгу нашли мёртвой в её покоях — она лежала на полу, сжимая горло, с посиневшим лицом. Яд сработал мгновенно. Ребёнок, нерождённый, погиб вместе с ней.

Михаил, узнав о случившемся, был потрясён. Он приказал немедленно найти виновного. Служанку, принесшую еду, схватили, допросили и, несмотря на её клятвы в невиновности, казнили на следующее утро. Её повесили на внутреннем дворе.

Ольгу-хатун похоронили за городской стеной, без почестей, как обычную наложницу.

Часть пятая: Свидетель

25 сентября 1735 года. Покои Анастасии I.

Через пять дней после смерти Ольги Касым-ага пришёл к Анастасии с новостью, которая заставила её похолодеть.

— Моя Царица, — тихо сказал он. — Есть проблема.

— Какая? — насторожилась она.

— Девушка по имени Симиль. Она работает в гареме, помогает на кухне. В тот вечер она видела, как я стоял в коридоре у кухни. Она слышала обрывок нашего разговора — я говорил с тобой перед тем, как спуститься вниз.

— Что именно она слышала?

— Достаточно, чтобы заподозрить неладное. Она ещё не говорит, но... я не могу гарантировать, что она будет молчать.

Анастасия побледнела, но быстро взяла себя в руки.

— Убей её.

— Как?

— Не важно. Сделай так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Сегодня же.

— Будет исполнено.

В тот же день Симиль, шестнадцатилетняя девушка, работавшая на кухне, была найдена мёртвой у подножия балкона. Она упала с верхнего этажа и разбилась насмерть. Все решили, что она оступилась, убирая перила. Никто не связал её смерть со смертью Ольги.

Касым-ага стоял на балконе и смотрел вниз, где слуги убирали тело. Его лицо было бесстрастно. Он просто выполнял работу.

Часть шестая: Новая служанка

1 октября 1735 года. Покои Анастасии I.

Прошла неделя. Дело Ольги-хатун было закрыто, смерть служанки признана несчастным случаем. Анастасия вздохнула с облегчением, но поняла, что ей нужна новая, преданная служанка. Кто-то, кому она могла бы доверять.

Она обратилась к начальнице гарема и попросила прислать ей девушек на выбор. Ей представили нескольких кандидаток. Анастасия выбрала одну.

Её звали Шахизер. Ей было двадцать два года. Она была дочерью персидского купца, попавшего в Киев с торговым караваном, а затем оставшегося здесь. Шахизер была тиха, скромна, с большими чёрными глазами и длинными ресницами. Она умела читать, писать, знала персидский, немного турецкий и уже неплохо говорила по-славянски.

— Отныне ты — Шахизер-кыз, — сказала Анастасия, когда девушка предстала перед ней. — Это означает «простая служанка». Если ты проявишь преданность, со временем станешь Шахизер-баш-кыз — главной служанкой. Ты поняла?

— Да, моя Царица, — поклонилась Шахизер-кыз. — Я буду служить тебе верой и правдой.

— Хорошо. Ты будешь помогать мне во всём. Следить за моими покоями, за моими детьми. И докладывать, если заметишь что-то подозрительное.

— Как прикажешь, госпожа.

Так Шахизер-кыз стала тенью Анастасии. Она была умна, наблюдательна и преданна. С годами она действительно стала Шахизер-баш-кыз — главной служанкой Царицы, — но это было позже.

Часть седьмая: Реакция Екатерины

2 декабря 1735 года. Покои Екатерины II.

Екатерина II знала всё. Она всегда знала всё. Её шпионы, расставленные по дворцу, докладывали ей о каждом шаге, каждом слове, каждой смерти. Смерть Ольги-хатун не стала для неё неожиданностью. Она понимала, что за этим стоит Анастасия. Но она не вмешалась.

Хасан-ага, который был стар и мудр, однажды спросил её:

— Моя Царица, почему ты не остановила её? Ведь эта Ольга могла бы стать ещё одной опорой династии.

Екатерина усмехнулась.

— Анастасия защищает своих детей, Хасан. Это естественно. Я сделала бы то же самое на её месте. Кроме того, Ольга была никем. Её ребёнок, родись он, лишь создал бы новые проблемы — раскол в семье, борьбу за наследство. Нам это не нужно. Пусть всё остаётся как есть: три законных наследника от Анастасии. Этого достаточно.

— Ты считаешь, что Царица права?

— Я считаю, что Царица делает то, что должна делать, — жёстко ответила Екатерина. — Она учится. Когда-нибудь, когда меня не станет, она будет править. И она должна быть сильной. Силой, которая внушает страх. Как я.

Она посмотрела на свой Репинский перстень.

— Запомни, Хасан: власть — это не право. Это бремя. И нести его может только тот, кто готов запачкать руки. Анастасия готова. Значит, она достойна.

Часть восьмая: Год спустя

2 декабря 1736 года, вторник. Киев. Новый дворец.

Прошёл год. Михаил I правил, и его правление было спокойным. Он оказался мягким, но разумным правителем. Екатерина, оставаясь рядом, не вмешивалась в дела открыто, но её тень незримо стояла за каждым решением сына.

Анастасия родила четвёртого ребёнка — девочку, которую назвали Еленой. Теперь у неё было четверо детей: Рюрик (восемь лет), Алексей (шесть лет), Екатерина (пять лет) и новорождённая Елена. Династия крепла.

Шахизер-кыз служила верно и была повышена до Шахизер-баш-кыз — главной служанки Царицы. Касым-ага продолжал быть тенью Анастасии, её неслышным орудием. Его прошлое — четырнадцать лет в подземелье и превращение в евнуха — сделало его жестоким и безжалостным, но он был предан Анастасии до гроба. Он помнил, что именно она вытащила его из той ямы, дала ему цель, дала ему жизнь, пусть и искалеченную.

Михаил больше не заводил фавориток. Он любил Анастасию — не пылкой страстью, но спокойной, ровной любовью, которая приходит с годами. Он не догадывался о том, что она сделала с Ольгой и Симиль. И она молилась, чтобы он никогда не узнал.

Екатерина II, наблюдая за всем этим, иногда думала о том, что история повторяется. Она сама когда-то убила Елизавету Воронцову, чтобы защитить своих детей. Теперь её невестка сделала то же самое. Круг замкнулся. И она не знала, гордиться ли ей этим или ужасаться.

Но она знала одно: Великая Династия Репиных будет жить. ВДР — эти буквы, записанные в хрониках, на монетах, на знамёнах, — стали символом мощи и вечности. И пока она жива, никто не посмеет угрожать этой династии.

Глава XXXII

Часть первая: Тени у трона

15 июня 1737 года, понедельник. Персидский Султанат. Новый Исфахан. Султанский дворец.

Лето 1737 года пришло в Новый Исфахан с испепеляющим зноем. Солнце плавило изразцы на куполах мечетей, фонтаны во внутренних дворах султанского дворца едва справлялись с жарой, и даже вездесущие торговцы на базарах прятались в тень, пережидая полуденный зной. Во дворце царила внешне спокойная, но внутренне напряжённая атмосфера.

Сулейман I, двенадцатилетний султан, проводил дни в учёбе. Он был умён не по годам, но всё ещё оставался ребёнком, нуждавшимся в руководстве. Его мать, Младшая Валиде Айше Гюльбахар Султан, и бабушка, Бююк Валиде Халиме Султан, правили железной рукой, но с милосердием. Четыре года прошло с тех пор, как погиб Мехмед I, и за это время Персидский Султанат не знал ни войн, ни крупных мятежей.

Но тишина была обманчива.

В казармах янычар зрело недовольство. Элитный корпус, созданный ещё по киевскому образцу, чувствовал свою силу. Янычары помнили, как четыре года назад они подавили мятеж сипахов и фактически спасли династию. Теперь они считали, что заслужили награду — больше золота, больше власти, больше влияния. Но две Валиде, ценя их верность, не спешили потакать всем их требованиям.

В начале июня трое старших офицеров янычарского корпуса — Селим-ага, Мустафа-ага и Ибрагим-ага — начали настойчиво требовать аудиенции у Бююк Валиде Халиме Султан. Они посылали прошения, потом — требования, потом — почти угрозы. Они хотели говорить с ней лично, а не через визирей. Они настаивали, чтобы встреча прошла в её личной резиденции — Башкир-руми, что в переводе означало «Главный дом», расположенной в окрестностях Тебриза.

Халиме Султан долго отказывалась. Она не доверяла янычарам после того, что случилось с её сыном. Но давление становилось невыносимым. Однажды ночью Селим-ага прислал ей короткое письмо: «Если ты не встретишься с нами, мы придём во дворец. И тогда разговор будет другим».

Она поняла намёк. И согласилась.

Часть вторая: Башкир-руми

20 июня 1737 года, суббота. Окрестности Тебриза. Резиденция Башкир-руми.

Резиденция Башкир-руми была построена ещё при Мустафе I Основателе как убежище для султанской семьи на случай мятежей или войн. Она стояла на холме над городом, окружённая высокими стенами и кипарисовыми рощами. Здесь было прохладно даже в самый жаркий день, и фонтаны во внутреннем дворе создавали успокаивающий шум воды.

Бююк Валиде Халиме Султан прибыла сюда инкогнито, в закрытой карете, сопровождаемая лишь несколькими верными слугами и своим личным визирем — Кара-Мехмедом Орханом-пашой. Этому человеку было около пятидесяти пяти. Он служил ещё Мустафе I, а после его смерти стал правой рукой Халиме. Он правил с 1726 года — уже одиннадцать лет — и за это время доказал свою непоколебимую верность. Он не доверял никому, кроме Бююк Валиде. Ни янычарам, ни придворным, ни даже собственным детям.

В малом зале резиденции её ждали трое. Селим-ага, Мустафа-ага и Ибрагим-ага. Все трое были одеты в парадные мундиры янычар, с ятаганами на поясах и белыми колпаками на головах. Их лица были суровы.

Халиме Султан вошла, облачённая в чёрное платье с серебряным шитьём. Ей было около пятидесяти семи лет. Годы брали своё: морщины избороздили её лицо, в волосах прибавилось седины. Но осанка её оставалась царственной, а взгляд — пронзительным.

— Вы хотели меня видеть, — сказала она, садясь на диван. — Я здесь. Говорите.

Янычары переглянулись. Первым заговорил Селим-ага:

— Великая Валиде, мы служили твоей семье верой и правдой. Мы спасли трон, когда сипахи убили твоего сына. Мы уничтожили предателей. Мы защищаем границы султаната. И что мы получаем взамен? Жалкое жалованье и пустые обещания.

Халиме слушала молча.

— Мы требуем справедливости, — продолжил Мустафа-ага. — Мы требуем должностей выше тех, что у нас есть сейчас. Мы хотим командовать крепостями, заседать в диване, иметь право голоса при назначении визирей. Мы — опора государства, и мы должны быть у власти.

— И это всё? — холодно спросила Халиме.

— Нет, — вмешался Ибрагим-ага, самый молодой из троих, но самый дерзкий. — Мы требуем, чтобы на престол был возведён Шахзаде Ахмед, твой сын. Сулейман — ребёнок, рождённый от женщины, которая была всего лишь фавориткой. Да, Айше Гюльбахар стала женой Мехмеда, но она не царской крови. Ахмед — сын Мустафы I, твой родной сын. Он имеет больше прав на трон.

Халиме Султан побледнела.

— Ахмед сидит в Кафесе уже восемь лет, — медленно произнесла она. — Его заточил его собственный брат Мехмед. Он не готов править.

— Мы поможем ему, — сказал Селим-ага. — Мы будем его советниками, его опорой. А ты, Великая Валиде, останешься у власти. Ты будешь регентом, как и сейчас. Но ты должна сделать выбор: либо ты соглашаешься на наши условия, либо мы поднимаем мятеж. И тогда султанат расколется на части. Ты этого хочешь?

В зале повисла тишина. Слышно было только журчание фонтана за окном. Халиме Султан сидела, сжимая подлокотники дивана, и её мысли метались. Она любила Сулеймана. Она любила Айше Гюльбахар, которая была ей как дочь. Но страх перед распадом султаната, страх перед новой гражданской войной, страх перед янычарами — всё это давило на неё.

— Вы оставляете мне выбор? — тихо спросила она. — Или вы мне угрожаете?

— Мы предлагаем тебе союз, — ответил Мустафа-ага. — Союз, который спасёт Персию.

Халиме закрыла глаза. Она молилась про себя — быстро, беззвучно. Потом открыла их.

— Я согласна.

Янычары удовлетворённо закивали. Халиме поднялась.

— Я сделаю то, о чём вы просите. Но запомните: этот день, эти слова — они останутся между нами. Никто не должен знать. А теперь — оставьте меня.

Янычары поклонились и вышли. Халиме осталась одна. Она стояла посреди зала, и слёзы текли по её щекам. Она не хотела этого. Она не хотела предавать свою невестку и внука. Но у неё не было выбора.

Она села в карету и приказала ехать во дворец. Всю дорогу она плакала. Кара-Мехмед Орхан-паша, сидевший напротив, молчал. Он знал, что сейчас не время для утешений.

Часть третья: Фетва

25 июня 1737 года, четверг. Новый Исфахан. Султанский дворец. Покои Бююк Валиде.

Прошло пять дней. Халиме Султан вернулась в Новый Исфахан, но её душа осталась в Башкир-руми, в том зале, где янычары вырвали у неё согласие на предательство. Она почти не спала. Почти не ела. Её лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги.

Она вызвала к себе Кара-Мехмеда Орхана-пашу.

— Мой верный слуга, — сказала она, и голос её дрожал. — Ты служишь мне одиннадцать лет. Ты никогда не предавал меня. Сейчас мне нужно от тебя невозможное.

— Приказывай, моя госпожа, — поклонился визирь.

— Ты должен отправиться к Шейх-уль-Исламу Кепрюлю-паше. Попроси у него фетву.

— Фетву на что? — осторожно спросил Орхан-паша, хотя уже догадывался.

— На казнь, — голос Халиме сорвался на шёпот. — На казнь султана Сулеймана I и Младшей Валиде Айше Гюльбахар Султан.

Визирь побледнел.

— Госпожа... Ты уверена? Это твой внук. Это жена твоего покойного сына.

— Я знаю! — почти выкрикнула Халиме, и слёзы снова хлынули из её глаз. — Я знаю, кто они! Я люблю их! Я люблю Сулеймана — он умный, добрый мальчик, он мог бы стать великим султаном. Я люблю Айше Гюльбахар — она была мне как дочь, я сама выбрала её для Мехмеда! Но у меня нет выбора! Янычары требуют возвести на трон Ахмеда. Если я откажусь, они поднимут мятеж. Султанат рухнет. Начнётся гражданская война. Я должна выбрать: пожертвовать двумя жизнями или погубить тысячи.

Она закрыла лицо руками и зарыдала. Кара-Мехмед Орхан-паша стоял, не зная, что сказать. Он видел свою госпожу в гневе, в радости, в скорби — но такой сломленной никогда.

— Я исполню, — тихо сказал он. — Но знай, госпожа: этот грех ляжет на нас обоих.

— Пусть ляжет, — прошептала Халиме. — Лишь бы султанат выжил.

Орхан-паша отправился к Шейх-уль-Исламу. Кепрюля-паша, верховный муфтий, был стар и мудр. Он выслушал визиря и долго молчал.

— Фетва на казнь султана, — произнёс он наконец. — Это тяжкий грех.

— Это спасение государства, — возразил Орхан-паша.

— Государство не строится на крови невинных.

— Но оно рухнет, если не пролить эту кровь.

Кепрюля-паша вздохнул.

— Я дам фетву. Но пусть история запомнит: я сделал это под давлением, ради сохранения мира.

К вечеру фетва была готова. Орхан-паша доставил её Халиме Султан. Она прочла документ, и её лицо стало белым как бумага.

— Прикажи палачам, — прошептала она. — Пусть всё будет сделано быстро. Без боли. И пусть их похоронят с почестями, достойными султанов. Такими, каких не видел мир.

Часть четвёртая: Казнь

Ночь с 25 на 26 июня 1737 года. Новый Исфахан. Султанский дворец.

Глубокой ночью, когда дворец спал, палачи вошли в покои Сулеймана I. Двенадцатилетний султан проснулся и сел на постели. Он увидел людей в чёрном с шёлковыми шнурками в руках и всё понял.

— Бабушка? — прошептал он. — Бабушка приказала?

Палачи не ответили. Они сделали своё дело быстро. Сулейман умер, не успев даже заплакать.

В соседних покоях та же участь постигла Младшую Валиде Айше Гюльбахар Султан. Она не спала. Она сидела у окна, перечитывая стих, написанный ей мужем, когда дверь открылась. Она подняла глаза, увидела палачей и поняла.

— Значит, Халиме решилась, — тихо сказала она. — Бедная моя свекровь. Она будет мучиться до конца дней.

Она не сопротивлялась. Она попросила только об одном:

— Позвольте мне взять это с собой.

Она прижала к груди сложенный лист бумаги. Стих Мехмеда. Её талисман.

Шёлковый шнурок затянулся. Айше Гюльбахар ушла в мир иной с именем мужа на губах.

Утром дворец узнал о случившемся. Народу объявили, что султан и его мать скончались от внезапной болезни. Но слухи поползли сразу. Шептались, что это янычары. Шептались, что это Валиде. Шептались, но молчали — страх был сильнее правды.

Халиме Султан приказала устроить похороны, равных которым Персия не видела. Гробы из сандалового дерева, обитые золотом. Бесконечные процессии. Молитвы во всех мечетях. Раздача милостыни бедным. Сулеймана I и Айше Гюльбахар похоронили в фамильной усыпальнице, рядом с Мустафой I и Мехмедом I.

Надгробие Сулеймана украсили надписью: «Здесь покоится Сулейман I, султан Персидский, юный и невинный. Да примет его Аллах в райских садах».

Надгробие Айше Гюльбахар — надписью: «Здесь покоится Айше Гюльбахар Султан, верная жена, любящая мать. Да будет её душа вместе с душой её мужа Мехмеда».

Халиме стояла у гробов и плакала. Она не скрывала слёз. Она знала, что многие осуждают её. Она знала, что история запомнит этот день как день позора. Но она также знала, что сделала это ради государства. И эта мысль была её единственным утешением.

Часть пятая: Ахмед I

1 июля 1737 года, среда. Новый Исфахан. Кафес.

Через неделю после казни Халиме Султан отправилась в Кафес. Она не была там много лет. Кафес, построенный по киевскому образцу, был роскошной тюрьмой для потенциальных наследников. Здесь в заточении жили братья Мехмеда I, их сыновья и другие члены династии, которых султан считал опасными.

В одной из келий, выходившей окнами во внутренний сад, томился Шахзаде Ахмед — младший сын Мустафы I и Халиме Султан, брат покойного Мехмеда I. Ему было двадцать два года, но он выглядел гораздо старше. Восемь лет заточения, начавшегося, когда ему было всего четырнадцать, сломали его психику. Он был молчалив, часто разговаривал сам с собой, иногда смеялся без причины. Он узнал мать не сразу.

— Матушка? — произнёс он, щурясь от яркого света. — Это ты? Или снова тени?

— Это я, сынок, — Халиме обняла его, и слёзы потекли по её щекам. — Я пришла за тобой. Ты свободен. Ты будешь султаном.

— Султаном? — Ахмед засмеялся — странным, дребезжащим смехом. — Я? Я не умею быть султаном. Я умею сидеть в комнате. Я умею смотреть в окно. Я умею ждать. Это всё, что я умею.

— Я помогу тебе, — сказала Халиме. — Я буду твоим регентом. Я буду править от твоего имени, пока ты не поправишься.

— Я не поправлюсь, — просто ответил Ахмед. — Я сломан. Но если ты хочешь, чтобы я был султаном, я буду.

Через несколько дней состоялась церемония восшествия на престол. Ахмед I сидел на троне, облачённый в зелёный халат, но его глаза блуждали, а руки дрожали. Придворные смотрели на него с жалостью и страхом. Все понимали: этот султан — марионетка. Править будет его мать.

Халиме объявила, что отныне она снова просто «Валиде Халиме Султан I». Титул «Бююк Валиде» был упразднён — теперь, когда Младшей Валиде не стало, он был не нужен.

Часть шестая: Распоряжения новой власти

15 сентября 1737 года. Новый Исфахан. Диван.

Став регентом при Ахмеде I, Халиме немедленно приступила к укреплению своей власти. Она понимала, что янычары, приведшие её сына к трону, теперь будут требовать всё больше и больше. Она должна была удовлетворить их — но так, чтобы не потерять контроль.

Она назначила Селима-агу, Мустафу-агу и Ибрагима-агу на высокие должности в государстве. Селим стал командующим дворцовой стражей, Мустафа — начальником арсенала, Ибрагим — губернатором богатой провинции. Янычары были довольны. На время.

Затем она занялась судьбой детей покойного Мехмеда I. Сулейман и Айше Гюльбахар были мертвы, но у Мехмеда оставались другие дети — от самой Айше Гюльбахар и от других женщин.

Сыновей Мехмеда — Ахмеда-Азиза, Махмуда и младших — она приказала отправить в Кафес. Это было жестоко, но необходимо: они были потенциальными претендентами на трон и могли стать знаменем для мятежников.

Дочерей Мехмеда, которым было одиннадцать лет и больше, — Халиме-султан (дочь Айше Гюльбахар, названная в честь самой Халиме) и других — она приказала искать женихов среди важнейших людей Персидского Султаната. Пусть они выйдут замуж, породнятся с влиятельными семьями и перестанут быть угрозой.

Маленьких дочерей, которым ещё не было одиннадцати, оставили в гареме под присмотром.

Часть седьмая: Тихая печаль

4 декабря 1738 года, пятница. Новый Исфахан. Покои Валиде Халиме Султан.

Прошло полтора года. Ахмед I номинально правил, но фактически страной управляла его мать. Халиме была сильной правительницей, и султанат не рухнул. Янычары, получив свои должности, успокоились. Торговля шла. Налоги собирались. Границы охранялись.

Но в душе Халиме не было покоя. Каждую ночь ей снился Сулейман — двенадцатилетний мальчик с испуганными глазами, спрашивающий: «Бабушка, за что?» Каждую ночь ей снилась Айше Гюльбахар, прижимающая к груди лист бумаги. Халиме просыпалась в слезах и шла в мечеть, где часами молилась о прощении.

Она знала, что Аллах вряд ли простит её. Но она надеялась, что государство, которое она спасла ценой двух невинных жизней, простоит века. И тогда, может быть, её грех будет оправдан.

В тот декабрьский вечер она сидела у камина, перебирая старые письма. Нашла стих Мехмеда — тот самый, который читала когда-то Айше Гюльбахар. Перечитала. И заплакала.

— Прости меня, сын, — прошептала она. — Прости, что я сделала с твоей женой. С твоим ребёнком. Я не хотела. Но я должна была.

За окном падал редкий персидский снег. Валиде Халиме Султан I сидела у камина, плакала и молилась. А где-то в Кафесе сидел её сын Ахмед, смеялся без причины и разговаривал с тенями. И где-то в фамильной усыпальнице, под мраморными плитами, лежали те, кого она предала.

Великий Персидский Султанат — «ВПС» — жил. Но его величие было построено на костях.

Глава XXXIII

Часть первая: Знойный июль

7 июля 1739 года, вторник. Персидский Султанат. Новый Исфахан. Султанский дворец.

Лето 1739 года выдалось в Новом Исфахане невыносимо душным. Уже вторую неделю температура не опускалась ниже сорока градусов, и даже привычные к жаре персы прятались в тени толстых глинобитных стен. Фонтаны во внутренних дворах султанского дворца иссякли — воды не хватало, её развозили в бочках из горных источников. В воздухе стоял запах пыли, пота и перезрелых фруктов.

Валиде Халиме Султан I сидела в своих покоях, обмахиваясь веером из страусиных перьев. Ей было около пятидесяти девяти. Последние годы состарили её сильнее, чем все предыдущие: глубокие морщины избороздили лоб, под глазами залегли тёмные круги, а некогда чёрные волосы почти полностью поседели. Но она всё ещё держалась прямо, и её глаза, усталые, но зоркие, не упускали ничего.

Со времени казни Сулеймана и Айше Гюльбахар прошло два года. Два года она правила Персидским Султанатом как регент при своём безумном сыне Ахмеде I. Два года она балансировала между янычарами, требовавшими всё больше власти, и придворными, тихо ненавидевшими её. Два года она каждую ночь молила Аллаха о прощении.

Её сын, султан Ахмед I, был жив, но его рассудок так и не восстановился. Иногда он был тих и спокоен, часами сидел в саду, разговаривая с цветами. Иногда — буен, кричал, что его преследуют тени, швырялся вещами и требовал, чтобы его оставили в покое. Халиме прятала его от посторонних глаз, насколько это было возможно. Она знала: если народ узнает, что султан безумен, начнутся волнения. И без того по базарам ползли слухи, что Ахмед — марионетка, что настоящий правитель — его мать, что султанат катится в пропасть.

В то утро она получила донесение, заставившее её похолодеть. Её верный визирь, Кара-Мехмед Орхан-паша, стоял перед ней с мрачным лицом.

— Говори, — коротко приказала Халиме.

— Моя госпожа, — начал визирь, — из Кафеса пришла весть. Там зреет заговор.

— Какой заговор? — Халиме отложила веер. — Кто?

— Шахзаде Ахмед-Азиз, сын покойного Мехмеда I. Ему уже тринадцать. Он умён, он харизматичен. Он сумел завоевать симпатии стражников. Среди янычар тоже есть недовольные — те, кто считает, что ты слишком долго правишь. Они хотят освободить Ахмеда-Азиза и возвести его на трон.

Халиме побледнела.

— Этого не может быть. Кафес надёжно охраняется. Я сама проверяла...

— Времена меняются, госпожа. Твои враги умножаются. Если мы не примем меры, через месяц может вспыхнуть мятеж. И тогда... — Орхан-паша не закончил, но Халиме поняла.

— Что ты предлагаешь?

— Казнить заговорщиков. Всех. И Шахзаде Ахмеда-Азиза тоже. Чем меньше наследников, тем крепче трон.

Халиме закрыла глаза. Она вспомнила Сулеймана. Его испуганные глаза. Его вопрос: «Бабушка, за что?» Теперь она должна убить ещё одного внука.

— Нет, — сказала она наконец. — Казнить Ахмеда-Азиза — значит вызвать ещё большее недовольство. Я не хочу новой крови. Но заговорщиков среди стражников я накажу. Сурово. А Ахмеда-Азиза переведут в одиночную келью, без слуг, без книг, без прогулок. Пусть знает, что его ждёт, если он продолжит.

— А Шахзаде Махмуд? Ему одиннадцать. Он тоже может стать знаменем.

— Махмуд ещё ребёнок. Но за ним тоже усилят надзор. Исполняй.

Орхан-паша поклонился и вышел. Халиме осталась одна. Она смотрела в окно на выжженный солнцем сад и думала о том, что её правление всё больше напоминает осаду. Враги — повсюду. Даже в собственной семье.

Часть вторая: Безумие султана

15 июля 1739 года, среда. Новый Исфахан. Личные покои Ахмеда I.

Ахмед I, двадцатичетырёхлетний султан, сидел на полу в своей спальне. Он был одет в простой халат, его волосы были спутаны, глаза блуждали. Перед ним стояла миска с виноградом, но он не ел. Он раскладывал ягоды ровными рядами, что-то шепча себе под нос.

— Раз, два, три... Это мои солдаты. Четыре, пять, шесть... Это враги. Семь, восемь, девять... Это тени. Они идут. Они всегда идут.

Дверь открылась, и вошла Халиме. Увидев сына в таком состоянии, она на мгновение прижала руку к сердцу. Она подошла и опустилась рядом с ним на колени.

— Ахмед, — тихо сказала она. — Посмотри на меня. Я твоя мать.

Ахмед поднял глаза. В них мелькнуло узнавание.

— Матушка? — его голос был хриплым. — Ты пришла. Ты отвела тени?

— Да, родной. Я отвела тени. На время.

— На время, — повторил он и засмеялся — тем самым жутким, дребезжащим смехом, от которого у Халиме каждый раз сжималось сердце. — Они всегда возвращаются, матушка. Всегда. Они говорят, что я — не настоящий султан. Что я — тень. Что Сулейман был лучше.

— Не слушай их, — твёрдо сказала Халиме. — Ты — султан. Законный. Ты — сын Мустафы I. Ты — моя кровь.

— Кровь, — прошептал Ахмед. — Кровь на твоих руках, матушка. Кровь Сулеймана. Кровь Айше. Я видел их во сне. Они стояли у моей постели и смотрели. Они ничего не говорили. Просто смотрели.

Халиме почувствовала, как слёзы подступают к горлу. Она обняла сына и прижала к себе.

— Прости меня, — прошептала она. — Прости. Я сделала это ради государства. Ради тебя.

— Ради меня, — эхом отозвался Ахмед. — Но я не хотел этого. Я хотел тишины. Только тишины.

Они сидели так долго, пока солнце не начало клониться к закату. Халиме гладила сына по спутанным волосам и думала о том, что её грехи падут на головы её детей. Ахмед уже расплачивается за них. И кто знает, кто будет следующим.

Часть третья: Заговор в Кафесе

20 августа 1739 года, четверг. Новый Исфахан. Кафес.

Кафес — роскошная, но изолированная резиденция для потенциальных наследников — стоял в глубине дворцового комплекса. Высокий частокол, кованые ворота, караульные башенки. Здесь, в комфорте, но без свободы, жили те, кто мог претендовать на престол. Последние недели здесь было неспокойно.

Шахзаде Ахмед-Азиз, сын покойного Мехмеда I и Айше Гюльбахар, действительно стал центром заговора. Тринадцатилетний мальчик, высокий для своего возраста, с умными карими глазами и острым умом, он не был похож на своего безумного дядю. Он был здоров, рассудителен и обладал природной харизмой. За два года заточения он сумел расположить к себе нескольких стражников, которые начали видеть в нём будущего султана.

План был таков: в ночь на двадцатое августа несколько стражников должны были открыть ворота Кафеса, вывести Ахмеда-Азиза и его брата Махмуда, а затем — с помощью недовольных янычар — захватить дворец. Халиме и Ахмеда I предполагалось арестовать, а на престол возвести Ахмеда-Азиза. Заговорщиков возглавлял один из стражников Кафеса, бывший сипах по имени Юсуф.

Но Халиме узнала о заговоре раньше. Её шпионы работали исправно. В ночь, когда всё должно было свершиться, в Кафес ворвались верные визирю янычары. Юсуф и его сообщники были схвачены. Их не казнили сразу — Халиме хотела публичного суда.

Через два дня на площади перед дворцом состоялась казнь. Десятерых заговорщиков повесили на глазах у толпы. Юсуфа колесовали — его крики разносились над площадью, вселяя ужас в сердца зрителей. Халиме лично наблюдала за казнью с балкона, и её лицо было каменным. Она хотела, чтобы все видели: пощады не будет.

Ахмеда-Азиза перевели в одиночную келью в подземелье под Кафесом. Махмуда оставили в его покоях, но усилили охрану. А Халиме в тот вечер вернулась в свои покои и долго молилась. Она просила Аллаха остановить этот бесконечный круг смертей. Но Аллах молчал.

Часть четвёртая: Письмо из Киева

1 октября 1739 года, четверг. Новый Исфахан. Покои Валиде Халиме Султан.

Осень принесла небольшое облегчение от жары, но не от тревог. В начале октября из Киева прибыл гонец с письмом от Екатерины II Репиной. Халиме приняла его в тронном зале, в присутствии Ахмеда I (который сидел на троне, безучастно глядя в пространство) и всего дивана.

Гонец зачитал письмо:

«Великой Валиде Персидского Султаната Халиме Султан I от Екатерины II Репиной, Царицы Киевской, Польской и Крымской.

До меня дошли слухи о беспорядках в твоём султанате. Мне известно о бунте стражников в Кафесе, о казнях и о неспокойствии среди янычар. Как сюзерен Персидского Султаната, я напоминаю тебе: стабильность в землях, подвластных Киеву, есть первостепенная забота Короны. Если ты не в силах удержать порядок, я готова прислать войска для помощи. Но я надеюсь, что ты справишься сама, как делала это прежде.

Также уведомляю тебя, что мой внук, Царевич Рюрик Михайлович, достигает совершеннолетия. Я намерена устроить в Киеве великий праздник в его честь через два года и ожидаю, что Султан Ахмед I или его представитель прибудет на торжества, дабы засвидетельствовать верность.

С уважением, Екатерина II Репина».

В зале повисла тишина. Все смотрели на Халиме. Она сидела с бесстрастным лицом, но внутри у неё всё клокотало. Екатерина, старая лиса, напоминает ей о вассальной зависимости. Предлагает помощь — на самом деле угрожает. И требует прибыть в Киев.

— Передайте моей госпоже Царице, — медленно произнесла Халиме, — что Персидский Султанат верен Киевской Короне. Беспорядки подавлены. Порядок восстановлен. Я лично прибуду в Киев на праздник, если позволит здоровье. Если нет — прибудет мой сын, Султан Ахмед I.

Она знала, что Ахмед не может никуда ехать. Она знала, что Екатерина, вероятно, догадывается об этом. Но она должна была сохранить лицо.

После того как гонец ушёл, Халиме вызвала Орхана-пашу.

— Мы должны быть готовы к любому развитию событий. Екатерина стара, но всё ещё опасна. Если она решит, что Персия слаба, она может заменить нас. Усиль охрану границ. И приготовь дары для Киева — много даров. Пусть видят, что мы богаты и покорны.

— Будет исполнено, госпожа.

Часть пятая: Женитьба Ахмеда I

15 ноября 1739 года, воскресенье. Новый Исфахан.

Халиме понимала: династия должна продолжаться. Ахмед I был психически болен, но физически он был здоров. Ему нужен был наследник. Если он умрёт, не оставив сына, начнётся борьба за престол между оставшимися в Кафесе шахзаде. И тогда крови не избежать.

Она выбрала для сына жену. Ею стала девушка по имени Сафие, дочь одного из верных Халиме эмиров. Ей было семнадцать, она была тиха, скромна и богобоязненна. Халиме лично беседовала с ней перед свадьбой.

— Ты станешь женой султана, — сказала она. — Он... болен. Ты должна быть терпелива. Ты должна заботиться о нём. И ты должна родить наследника. Это — твоя главная задача. Ты поняла?

— Да, моя госпожа, — тихо ответила Сафие, опуская глаза.

Никях состоялся в середине ноября. Ахмед вёл себя спокойно — один из его «хороших» дней. Он даже улыбался невесте и назвал её «красивым цветком». Сафие, увидев его, сначала испугалась — она слышала слухи о его безумии, — но в тот день он выглядел почти нормальным.

Однако Халиме знала, что это ненадолго.

После церемонии Сафие поселилась в покоях султана. Она стала Хасеки Сафие Султан — законной женой Ахмеда I. Ей предстояло не только делить ложе с безумцем, но и, возможно, править когда-нибудь в качестве Валиде. Но пока она была лишь юной, испуганной девушкой в чужом дворце.

Часть шестая: Вспышка безумия

10 декабря 1739 года, четверг. Новый Исфахан. Покои Ахмеда I.

Прошло меньше месяца после свадьбы. Сафие ещё не успела забеременеть, а Ахмед уже начал проявлять признаки обострения. Он перестал спать по ночам. Кричал, что тени снова пришли. Что они требуют его смерти. Что Сулейман стоит у изголовья и зовёт его за собой.

В одну из декабрьских ночей случилось страшное. Ахмед в припадке безумия набросился на Сафие. Он кричал, что она — одна из теней, что она послана, чтобы убить его. Он схватил её за горло и начал душить. Сафие закричала, прибежали слуги, с трудом оттащили султана от жены. Сафие была жива, но на её шее остались синяки, а в глазах — ужас.

Халиме, узнав о случившемся, немедленно приказала изолировать Ахмеда в его покоях. Она пришла к Сафие, которая сидела в углу, дрожа и плача.

— Прости меня, дитя, — сказала Халиме, и в её голосе звучала искренняя печаль. — Я не должна была подвергать тебя этому. Но я надеялась... я надеялась, что он будет спокоен.

— Он сумасшедший, — прошептала Сафие. — Он настоящий безумец. Он убьёт меня.

— Он не убьёт тебя, — твёрдо сказала Халиме. — Я распоряжусь, чтобы его покои охраняли круглые сутки. Ты больше не будешь оставаться с ним наедине. Но ты останешься его женой. И когда он будет в хорошем настроении, ты будешь приходить к нему. Нам нужен наследник, Сафие. Очень нужен.

Сафие ничего не ответила. Она лишь кивнула, глотая слёзы.

С этого дня Ахмед I стал узником в собственном дворце. Его дверь запиралась снаружи, и только Халиме имела ключ. Он выходил только в сад под присмотром стражников. Народ не знал этого — для всех он всё ещё был султаном.

Часть седьмая: Беременность Сафие

15 февраля 1740 года, понедельник. Новый Исфахан.

Прошло два месяца. Жизнь во дворце продолжалась. Ахмед I то буйствовал, то затихал. Сафие навещала его только в те дни, когда он был спокоен, и всегда в присутствии стражников. Это были короткие, мучительные для неё встречи, но она терпела.

В середине февраля лекари подтвердили: Хасеки Сафие Султан беременна. Халиме, узнав об этом, впервые за долгое время улыбнулась. Она обняла невестку и поцеловала в лоб.

— Ты справилась, девочка, — сказала она. — Ты носишь наследника. Теперь всё будет хорошо.

— Если ребёнок родится здоровым, — тихо ответила Сафие.

— Он родится здоровым, — твёрдо сказала Халиме. — Мы будем молиться.

Она распорядилась перевести Сафие в лучшие покои, окружить заботой и роскошью. Ей прислуживали лучшие служанки, для неё готовили особые блюда. Халиме лично следила за тем, чтобы у невестки было всё необходимое. Она надеялась, что рождение наследника станет переломным моментом. Может быть, Ахмед, увидев сына, станет спокойнее. Может быть, султанат обретёт наконец стабильность.

Но надеждам не суждено было сбыться.

Часть восьмая: Смерть Кара-Мехмеда Орхана-паши

20 марта 1740 года, суббота. Новый Исфахан.

Великий визирь Кара-Мехмед Орхан-паша, верный слуга Халиме Султан на протяжении четырнадцати лет, внезапно скончался. Это случилось ночью. Ему было около шестидесяти. Его сердце, уставшее от бесконечных интриг и тревог, просто остановилось.

Для Халиме это стало сокрушительным ударом. Орхан-паша был не просто визирем — он был её правой рукой, её советником, её единственным другом. Она никому не доверяла так, как ему. И теперь его не стало.

Она стояла у его гроба, установленного в мечети, и смотрела на его застывшее лицо. Она не плакала — все слёзы были выплаканы раньше. Но в её груди разрасталась пустота.

— Ты служил мне верой и правдой, — тихо сказала она. — Ты был мне как брат. Да примет Аллах твою душу.

Она похоронила его с большими почестями и назначила нового великого визиря — им стал немолодой, но опытный Хусейн-паша, служивший ещё Мустафе I. Но Халиме знала: заменить Орхана-пашу невозможно.

С этого дня она стала ещё более замкнутой. Она правила одна, не доверяя почти никому. Её единственной надеждой оставался ещё не рождённый наследник.

Часть девятая: Новая угроза

1 мая 1740 года, воскресенье. Новый Исфахан.

Весна 1740 года пришла в Персию с теплом и цветением садов. Но политическая обстановка оставалась напряжённой. Янычары, получившие должности, снова начали роптать. Их требования росли: они хотели больше денег, больше привилегий. Они намекали, что если Халиме не удовлетворит их, они могут найти другого кандидата на трон.

Халиме понимала: янычары — это пороховая бочка. Одна искра — и всё взорвётся. Она пыталась умиротворить их дарами, но золото в казне таяло. Она пыталась отправить их в походы, но границы были спокойны. Она была загнана в угол.

В один из майских дней к ней явился Селим-ага, тот самый янычарский командир, что два года назад требовал возвести Ахмеда на трон.

— Великая Валиде, — начал он без предисловий, — мы верны тебе. Но наше терпение небезгранично. Нам нужно золото. Нам нужны должности. И нам нужно, чтобы ты официально объявила наследника престола. Мы хотим знать, кто будет править после Ахмеда.

Халиме прищурилась.

— Наследника? — переспросила она. — У султана пока нет детей. Сафие Султан беременна. Если родится сын — он и будет наследником.

— А если родится дочь? — спросил Селим-ага. — Или если ребёнок вообще не родится? Мы не можем ждать бесконечно. Назови наследником кого-то из шахзаде в Кафесе. Кого-то, кто будет угоден нам.

— Кого именно? — холодно спросила Халиме.

— Шахзаде Ахмеда-Азиза. Он здоров, умён, популярен. Народ его любит. Янычары его поддержат.

Халиме сжала подлокотники.

— Ахмед-Азиз — заговорщик. Я пощадила его, но он в одиночной келье. Ты хочешь, чтобы я сделала наследником того, кто пытался свергнуть моего сына?

— Я хочу, чтобы ты сделала то, что сохранит мир, — ответил Селим-ага. — Иначе мира не будет.

Он поклонился и вышел. Халиме осталась одна, и её сердце колотилось. Она поняла: янычары снова шантажируют её. И на этот раз у неё почти не осталось карт для игры.

Она подошла к окну и долго смотрела на сад. Её мысли метались. Согласиться на требования янычар — значит предать память Мехмеда и Сулеймана. Отказаться — значит подвергнуть султанат риску гражданской войны. Третьего пути не было.

Или был?

Она позвала нового визиря, Хусейна-пашу, и долго совещалась с ним. Когда визирь ушёл, Халиме села и написала письмо в Киев. Она просила Екатерину II о помощи. О тайной поддержке. О войсках. Это было унизительно — признавать свою слабость перед чужеземной царицей, — но у неё не было выбора.

Ответа пока не было. А время шло.

Часть десятая: Ожидание

5 августа 1740 года, понедельник. Новый Исфахан.

Лето подходило к концу. Сафие Султан носила под сердцем дитя, и её живот уже округлился. Лекари говорили, что роды ожидаются в сентябре. Халиме почти всё время проводила с невесткой, пытаясь оградить её от тревог.

Ахмед I оставался в своих запертых покоях. Его состояние ухудшалось. Он почти перестал говорить, только сидел у окна и смотрел в одну точку. Иногда он начинал смеяться или плакать без причины. Халиме всё реже навещала его — это было слишком больно.

Янычары временно затихли, ожидая ответа на свои требования. Халиме тянула время, надеясь на помощь из Киева. Но гонец от Екатерины II ещё не вернулся.

В тот августовский день она стояла на балконе султанского дворца и смотрела на город. Солнце садилось за минаретами, окрашивая небо в золотые и пурпурные тона. Было тихо. Слишком тихо.

— Что-то грядёт, — прошептала она. — Я чувствую это.

Она не знала, что именно. Но её сердце, закалённое годами интриг и смертей, чуяло беду.

Где-то в подземельях Кафеса Ахмед-Азиз считал дни. Где-то в казармах янычары точили ятаганы. Где-то в Киеве Екатерина II читала донесения из Персии и решала, стоит ли вмешиваться. А где-то в покоях дворца спала Сафие Султан, и во сне ей снился муж — безумный султан, — который тянул к ней руки.

Великий Персидский Султанат ждал. Ждал развязки.

Глава XXXIV

Часть первая: Киевское величие

3 июня 1741 года, воскресенье. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Лето 1741 года в Киеве выдалось солнечным и тёплым. Днепр катил свои воды величаво, сады нового дворца благоухали розами, а Золотые ворота сияли на солнце. Город, уже более века бывший столицей величайшей империи мира, казался воплощением покоя и могущества. На башнях развевались лазоревые флаги с золотым львом и буквами «ВКЦ», а новые стяги несли на себе иной акроним — «ВДР», что означало «Великая Династия Репиных».

Екатерина II Репина, Царица-мать, сидела в тронном зале. Ей было пятьдесят четыре года. Годы не сломили её: она всё так же держалась прямо, её взгляд был пронзителен, а ум — остр, как дамасский клинок. Она давно не была регентом, но её влияние оставалось огромным. Михаил I, её сын, правил самостоятельно, но перед каждым важным решением советовался с матерью. Он знал: её мудрость и её шпионская сеть стоят целой армии.

Слева от трона стоял наследник — Царевич Рюрик Михайлович, которому только что исполнилось тринадцать. Высокий, темноволосый, с серьёзными серыми глазами, он был гордостью бабушки. Справа стояли его братья и сёстры: Алексей (одиннадцать лет), Екатерина (десять лет), Елена (пять лет). Здесь же находилась их мать, Царица Анастасия I, которая за эти годы стала верной соратницей свекрови, хотя их отношения и омрачались давними тайнами.

В зале находились все высшие сановники империи, а также послы из вассальных государств. От Персидского Султаната прибыл пожилой визирь Хусейн-паша — тот самый, что сменил покойного Кара-Мехмеда Орхана-пашу. От Крыма — Царь Селим I, уже достигший совершеннолетия. От Польши — Витовт-Казимир I Репин, брат Михаила, который к своим тридцати трём годам стал мудрым и справедливым правителем, хотя и всегда оглядывался на Киев.

Михаил I поднялся и заговорил. Ему было тридцать шесть, и он давно перестал быть тем робким юношей, что когда-то уступил трон матери. Годы правления сделали его спокойным и уверенным.

— Верные слуги Киевской короны! — его голос разнёсся под сводами. — Сегодня я хочу объявить важное решение. Мой старший сын, Царевич Рюрик Михайлович, достигает возраста, когда наследник должен начинать постигать науку власти. Отныне он будет присутствовать на всех заседаниях Думы. Он будет сопровождать меня в поездках по империи. Он будет учиться у моей матери, великой Царицы Екатерины II, чья мудрость сохранила это государство. Пусть все знают: Рюрик — мой наследник, и я верю в него.

Рюрик шагнул вперёд и поклонился отцу, потом бабушке. Его лицо было серьёзным, как у взрослого. Екатерина II смотрела на внука с гордостью. Она видела в нём будущее династии — той самой, которую она создала своими руками.

После официальной части устроили пир, а вечером Екатерина II уединилась в своих покоях с Хасаном-агой, который, несмотря на свои пятьдесят восемь лет, всё ещё оставался её верной тенью.

— Ну что, старый друг, — сказала она, откидываясь в кресле. — Династия крепнет. Михаил правит уверенно. Рюрик обещает стать достойным наследником. А что в Персии? Я слышала тревожные вести.

— Да, моя Царица, — ответил Хасан-ага. — Валиде Халиме Султан прислала письмо с просьбой о помощи. Янычары угрожают ей, в Кафесе зреют заговоры, а султан Ахмед I всё глубже погружается в безумие. Она просит войска.

— Войска, — задумчиво повторила Екатерина. — Она просит войска, потому что боится потерять контроль. Но посылать армию через Кавказ — дорого и опасно. К тому же это обеспокоит османов. Пока мы ограничимся дипломатией. Пошли Халиме письмо: я поддерживаю её, но войска пришлю только в крайнем случае. Пусть справляется сама. Она сильная женщина. Справится.

— Будет исполнено, моя Царица.

— И ещё, — добавила Екатерина. — Усиль наблюдение за Персией. Я хочу знать о каждом шаге Халиме. Если она падёт, нам придётся вмешаться. Персидский Султанат слишком важен для империи.

Часть вторая: Тени над Исфаханом

3 июня 1741 года. Персидский Султанат. Новый Исфахан. Покои Валиде Халиме Султан I.

В тот самый день, когда в Киеве праздновали возвышение наследника, в Новом Исфахане Валиде Халиме Султан I принимала тяжёлое решение. Ей было около шестидесяти одного года. Она правила султанатом уже четыре года после смерти Мехмеда I и два года после казни Сулеймана I. Её власть была абсолютной, но она висела на волоске.

Её сын, султан Ахмед I, больше не мог править. Его безумие прогрессировало, и скрывать это становилось невозможно. Янычары требовали назвать наследника. Сафие Султан, жена Ахмеда, родила дочь, которую назвали Гевхер-султан. Это была здоровая девочка, но — девочка. А Халиме нужен был наследник мужского пола. Пока Сафие не родила сына, династия оставалась уязвимой.

В Кафесе сидел Ахмед-Азиз, сын покойного Мехмеда I. Ему было пятнадцать. Он был умён, харизматичен и, по слухам, не сломлен заточением. Янычары уже предлагали сделать его наследником. Халиме тогда отказалась. Но теперь она понимала: другого выхода нет. Ахмед I должен уйти. И Ахмед-Азиз — единственная альтернатива.

Она вызвала Хусейна-пашу.

— Я приняла решение, — сказала она без предисловий. — Мой сын Ахмед больше не может быть султаном. Он безумен. Он опасен. Его правление — фикция. Я хочу возвести на трон Ахмеда-Азиза.

Хусейн-паша побледнел.

— Госпожа... Ахмед I — твой сын.

— Я знаю, — голос Халиме дрогнул, но она справилась. — Я знаю. Но он страдает. Каждый день для него — мука. И для государства он — обуза. Я должна освободить его. И я должна спасти султанат.

— Ты хочешь казнить его?

Халиме закрыла глаза. Перед её мысленным взором промелькнули картины: маленький Ахмед, играющий в саду. Ахмед-подросток, скачущий на коне. Ахмед в Кафесе, сломленный и больной. И Ахмед сейчас — безумный, запертый в покоях, разговаривающий с тенями.

— Да, — прошептала она. — Это будет милосердием. Для него. И для всех нас.

Хусейн-паша склонил голову.

— Как прикажешь, госпожа.

— Но сначала я должна встретиться с Ахмедом-Азизом. Приведи его из Кафеса.

Часть третья: Встреча

10 июня 1741 года, воскресенье. Новый Исфахан. Покои Валиде Халиме Султан.

Ахмеда-Азиза привели через неделю. Он был высок, строен, с острым взглядом карих глаз и преждевременной сединой в волосах — следствие двух лет заточения в одиночной келье. Но, в отличие от своего безумного дяди, он не был сломлен. Заточение закалило его, сделало более расчётливым и осторожным.

Он вошёл в покои Валиде и поклонился с холодным почтением.

— Ты звала меня, бабушка.

— Да, внук, — Халиме внимательно смотрела на него. — Садись.

Он сел. Молчание затянулось. Наконец Халиме заговорила:

— Ты знаешь, зачем ты здесь?

— Догадываюсь, — ответил Ахмед-Азиз. — Мой дядя Ахмед I безумен. Султанат трещит по швам. Янычары бунтуют. Тебе нужен новый султан. И ты подумала обо мне.

— Ты умён, — кивнула Халиме. — Да, всё верно. Я хочу возвести тебя на престол. Но при одном условии.

— Каком?

— Ты не будешь мстить, — твёрдо сказала она. — Ты не тронешь меня. Ты не тронешь моих сторонников. Ты оставишь меня у власти — не как регента, но как главную женщину султаната. Я слишком стара, чтобы бороться за трон. Но я хочу умереть в своей постели, а не от шёлкового шнурка.

Ахмед-Азиз долго смотрел на бабушку. Его лицо было непроницаемо. Потом он медленно произнёс:

— Ты убила моего брата Сулеймана.

— Да, — тихо ответила Халиме. — Я убила. Ради государства. И я плачу об этом каждую ночь.

— Ты убила мою мать, Айше Гюльбахар.

— Она была мне как дочь. Я любила её. И я предала её. Это мой грех, и я понесу его перед Аллахом.

Снова молчание. Потом Ахмед-Азиз неожиданно встал и опустился перед бабушкой на колени.

— Я не буду мстить, — сказал он. — Потому что ты права. Государство превыше всего. Ты сделала то, что должна была сделать. Я не одобряю этого. Но я понимаю. И я обещаю тебе: ты останешься у власти. Более того, я дам тебе такую власть, какой не было ни у одной женщины в Персии. Ты будешь править вместе со мной.

Халиме смотрела на него недоверчиво.

— Почему? — спросила она. — Почему ты не хочешь избавиться от меня, как я избавилась от твоей матери?

— Потому что я не хочу быть тираном, — ответил Ахмед-Азиз. — И потому что ты — единственная, кто действительно заботится о султанате. Без тебя он рухнет. Я молод, и мне нужен советник. Ты — самый опытный правитель из ныне живущих. Я буду глупцом, если оттолкну тебя.

Халиме почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она протянула руку и коснулась щеки внука.

— Ты мудр не по годам, — прошептала она. — Да благословит тебя Аллах.

Часть четвёртая: Казнь Ахмеда I

15 июня 1741 года, пятница. Новый Исфахан. Покои Ахмеда I.

Через пять дней после встречи с Ахмедом-Азизом Халиме отдала приказ.

Она пришла в покои сына в последний раз. Ахмед I сидел у окна, как обычно, и смотрел в сад. Он не обернулся, когда она вошла. Его пальцы нервно теребили край халата.

— Ахмед, — тихо позвала она.

Он повернул голову. Его глаза были пусты, но на мгновение в них мелькнуло узнавание.

— Матушка, — произнёс он. — Ты пришла. Тени сказали, что ты придёшь.

— Какие тени, родной?

— Тени, которые всегда здесь, — он обвёл комнату рукой. — Они говорят, что я скоро умру. Это правда?

Халиме подошла и села рядом с ним. Она взяла его руку в свои.

— Да, — сказала она просто. — Это правда.

— Я не боюсь, — сказал Ахмед. — Там, куда я уйду, нет теней. Только свет. Я видел этот свет во сне. Он тёплый. И там ждут меня. Сулейман ждёт. И Айше. Они не злятся. Они улыбаются.

Халиме зарыдала. Она не могла сдержаться. Слёзы текли по её морщинистым щекам.

— Прости меня, — прошептала она. — Прости, что не уберегла тебя. Прости, что сделала с тобой.

— Ты не виновата, — ответил Ахмед. — Тени пришли сами. Они всегда приходят. Ты просто отвела их на время. А теперь я уйду к ним.

Он закрыл глаза. Халиме поцеловала его в лоб и вышла.

В коридоре ждали палачи. Она кивнула им и, не оборачиваясь, пошла прочь. Она не хотела слышать звук шёлкового шнурка. Она и так будет слышать его всю оставшуюся жизнь.

Через несколько минут ей доложили: «Султан Ахмед I отошёл к Аллаху». Халиме стояла у окна и смотрела на закат. Её лицо было каменным, но в груди разверзалась бездна.

Она приказала похоронить сына в фамильной усыпальнице, рядом с Мустафой I, Мехмедом I и Сулейманом I. Надгробие украсили надписью: «Здесь покоится Ахмед I, султан Персидский, сын Мустафы I, да упокоит Аллах его душу и избавит от страданий». Народу объявили, что султан скончался от болезни. Шептались, конечно, но открыто возражать никто не смел.

Часть пятая: Восшествие Ахмеда-Азиза I

20 июня 1741 года, среда. Новый Исфахан. Тронный зал.

Через пять дней после смерти Ахмеда I состоялась коронация нового султана. Ахмед-Азиз, пятнадцати лет, облачённый в зелёный халат, сидел на троне. Рядом с ним стояла его бабушка — Валиде Халиме Султан.

— Я, Ахмед-Азиз I, султан Персидский, — произнёс он слова клятвы, — обещаю править справедливо и милосердно. Обещаю хранить верность Киевской короне. Обещаю защищать своих подданных и свою землю. И я клянусь, что моя бабушка, Валиде Халиме Султан, останется у власти как первая женщина султаната.

Придворные зароптали в недоумении, но Ахмед-Азиз продолжал:

— Отныне она будет носить титул «Баш Бююк Валиде Халиме Султан I». «Баш» означает «главная». Она будет главной женщиной не только Персии, но и всех земель, подвластных султанату. Её слово будет законом. Её власть будет уступать только моей — и то лишь формально.

Халиме, стоявшая рядом, была потрясена. Она не ожидала такого. Она думала, что останется советницей, но не более. А Ахмед-Азиз давал ей власть, которой не было ни у кого в мире, кроме, может быть, Екатерины II в Киеве.

— Внук... — прошептала она, но он прервал её:

— Ты заслужила это, бабушка. Ты правила мудро и справедливо, даже когда это было тяжело. Я молод. Мне нужна твоя мудрость. И я не хочу, чтобы кто-то сомневался в твоём положении.

Он встал и лично возложил на голову Халиме особый тюрбан — белый, расшитый золотом и изумрудами, символ её нового титула. Затем он склонился и поцеловал ей руку. Придворные замерли. Такого в Персии не видел никто.

— Да здравствует Султан Ахмед-Азиз I! Да здравствует Баш Бююк Валиде Халиме Султан I! — провозгласил Хусейн-паша.

И зал взорвался криками «Слава!».

Часть шестая: Новые порядки

1 июля 1741 года, воскресенье. Новый Исфахан.

Первым указом нового султана стало освобождение его брата Махмуда из Кафеса. Махмуду, сыну Мехмеда I и Айше Гюльбахар, было тринадцать. Он провёл в заточении несколько лет и был безмерно рад свободе. Братья обнялись впервые за долгое время.

— Ты свободен, — сказал Ахмед-Азиз. — Ты будешь жить во дворце, как и подобает шахзаде. Ты будешь моим советником, когда подрастёшь. А пока — просто будь моим братом.

Махмуд поклонился со слезами на глазах. Он мало помнил свободу и не знал, как жить вне Кафеса. Но он знал, что рядом с братом он в безопасности.

Вторым указом стала судьба Хасеки Сафие Султан, вдовы покойного Ахмеда I. Ей было восемнадцать, и она успела родить от безумного султана лишь дочь Гевхер. Ахмед-Азиз не стал её казнить, но и оставлять во дворце не хотел — она была напоминанием о старом режиме.

— Сафие-хатун, — объявил он, лишая её титулов Хасеки и Султан, — ты отправишься в Тебриз, в резиденцию Башкир-руми. Там ты будешь жить в комфорте и достатке, но без права возвращаться в столицу. Твоя дочь Гевхер-султан останется в гареме и будет воспитываться как член династии.

Сафие выслушала приговор с каменным лицом. Она не спорила. Она устала. Устала от безумного мужа, от интриг, от постоянного страха. Ссылка в Башкир-руми казалась ей почти освобождением. Она собрала вещи и уехала в тот же день.

Часть седьмая: Тайная фаворитка

15 августа 1741 года, среда. Новый Исфахан. Гарем.

В гареме султанского дворца жила девушка, которую мало кто замечал. Её звали Хатидже Эмметуллах Афифе. Она была дочерью мелкого эмира, разорившегося и умершего, и попала в гарем ещё при Мехмеде I. Ей было четырнадцать. Она была невысока, хрупка, с огромными карими глазами и длинными ресницами. Она редко говорила, больше читала книги и держалась в тени.

Но Ахмед-Азиз заметил её ещё в Кафесе, когда она приносила еду узникам. Она была единственной, кто смотрел на него без страха и без жалости. Просто как на человека. Он запомнил её глаза.

Теперь, став султаном, он приказал разыскать её. Хатидже привели в его покои. Она была испугана, но держалась с достоинством.

— Ты помнишь меня? — спросил Ахмед-Азиз.

— Да, мой султан, — тихо ответила она. — Ты был узником в Кафесе. Я приносила тебе еду.

— Ты была добра ко мне, когда я был никем, — сказал он. — Я не забыл этого. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Моей Баш Хасеки.

Хатидже подняла на него глаза, полные изумления.

— Но я не знатна. Я не из султанского рода. Я... я просто служанка.

— Ты — та, кто видел во мне человека, когда все видели преступника, — ответил Ахмед-Азиз. — Этого достаточно.

Никях состоялся в тот же месяц. Хатидже получила титул «Баш Хасеки Хатидже Эмметуллах Афифе Султан I». Ей было четырнадцать, ему — пятнадцать. Они стали первой парой в истории Персидского Султаната, поженившейся так рано и без предварительного рождения наследника. Баш Бююк Валиде Халиме Султан одобрила этот брак. Она видела, что внук искренне привязан к этой скромной девушке, и не стала мешать.

Придворные были потрясены. Многие сочли это мезальянсом. Но Ахмед-Азиз был непреклонен.

— Я — султан, — сказал он. — И я сам выбираю, кто будет рядом со мной. Кто не согласен — может уйти.

Никто не ушёл.

Часть восьмая: Правление двух

1 января 1742 года, суббота. Новый Исфахан. Диван.

Прошло полгода. Ахмед-Азиз I и Баш Бююк Валиде Халиме Султан I правили вместе. Их тандем оказался на удивление удачным. Молодой султан обладал энергией и решимостью, старая Валиде — мудростью и опытом. Они дополняли друг друга.

Янычары, получив новые привилегии, успокоились. Селим-ага был назначен губернатором богатой провинции и покинул столицу. Другие янычарские командиры получили золото и должности. На время наступил мир.

Хатидже Эмметуллах Афифе Султан ждала ребёнка. Ахмед-Азиз был счастлив. Он окружал жену заботой и любовью, какой не знали предыдущие султаны. Он даже приказал построить для неё новый сад — с фонтанами и розами, — и назвал его «Сад Афифе».

Махмуд, младший брат султана, жил во дворце и учился управлять государством. Он был тих и спокоен, и брат любил его искренне. Кафес опустел — точнее, в нём почти не осталось узников.

Халиме Султан наконец могла вздохнуть спокойно. Она знала, что её грехи не забыты. Она знала, что Аллах спросит с неё за Сулеймана, Айше, Ахмеда и всех остальных. Но она также знала, что султанат выстоял. Что династия продолжается. Что её внук, которого она когда-то заточила в одиночную келью, не мстит ей, а благодарит.

Однажды вечером, сидя у камина с Ахмедом-Азизом, она спросила:

— Почему ты не казнил меня? Ведь я убила твою мать.

Ахмед-Азиз долго молчал, глядя на огонь.

— Потому что месть — это яд, — ответил он наконец. — Она отравляет того, кто мстит. Ты была жестока, бабушка. Но ты была справедлива. Ты делала то, что считала нужным для государства. Я не могу судить тебя. Я могу только принять то, что случилось, и попытаться быть лучше.

Халиме склонила голову. Слёзы текли по её щекам.

— Ты уже лучше меня, — прошептала она. — Ты намного лучше.

Часть девятая: Тихая гавань

6 января 1742 года, среда. Новый Исфахан. Сад Афифе.

Январским утром, когда над Новым Исфаханом шёл редкий снег, Ахмед-Азиз и Хатидже гуляли по саду. Она была на пятом месяце беременности, и её живот уже округлился.

— О чём ты думаешь? — спросила она мужа.

— О будущем, — ответил он. — О нашем сыне. О том, каким султаном он станет.

— Может быть, родится дочь.

— Пусть. Мы назовём её... — он задумался. — Может быть, Накшидиль? В честь той великой Царицы, что правит в Киеве. Она тоже была персиянкой. И она достигла таких высот, о которых мы можем только мечтать.

— Красивое имя, — улыбнулась Хатидже. — Но я надеюсь, что у нас будет и сын. Много сыновей. Чтобы династия крепла.

— Будет, — сказал Ахмед-Азиз и поцеловал её в лоб.

Они стояли в саду, под падающим снегом, и были счастливы. А где-то далеко, в Киеве, Екатерина II Репина читала донесения из Персии и одобрительно кивала. Она видела, что её вассал навёл порядок. И она была довольна.

Великий Персидский Султанат — ВПС — продолжал жить.

Глава XXXV

Часть первая: Решение Царя

10 мая 1743 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Весна 1743 года пришла в Киев бурная и щедрая. Днепр, освободившись ото льда, катил свои воды широко и вольно, сады нового дворца утопали в бело-розовом цветении, а воздух был напоен ароматами сирени и яблонь. Город, более века бывший столицей величайшей империи мира, казался воплощением покоя. Но в тронном зале в это утро собрались не для праздности.

Михаил I Репин, Царь Киевский и всея державы, сидел на престоле, облачённый в тёмно-синий кафтан с серебряным шитьём. Ему было тридцать семь лет. Он давно перестал быть тем робким юношей, что когда-то уступил власть матери. Годы правления закалили его: плечи раздались, взгляд стал твёрже, а в тёмных волосах появилась первая благородная седина. Он был Царём не по титулу — по сути.

В тронном зале собрались все высшие сановники империи: бояре, думные дьяки, воеводы, командующие янычарским корпусом и сипахами. По левую руку от трона сидела Екатерина II Репина, Царица-мать. Ей было пятьдесят шесть. На пальце её сиял Репинский перстень с огромным зелёным изумрудом. Рядом с ней сидела Царица Анастасия I, жена Михаила, и его дети: Рюрик (четырнадцать лет), Алексей (двенадцать), Екатерина (одиннадцать) и Елена (семь). По правую руку стояли братья Царя: Витовт-Казимир I, Царь Польский, специально прибывший из Кракова, и Николай Александрович, младший сын Екатерины II, уже взрослый мужчина двадцати девяти лет.

Михаил поднялся, и гул голосов стих.

— Господа думные люди и воеводы! — его голос, некогда тихий, теперь звучал уверенно и властно. — Тридцать лет я ношу корону. Тридцать лет мы живём в мире, который построила моя мать. Мы расширили торговлю, построили школы и больницы, укрепили границы. Но есть земля, которую мои предки не успели покорить. Земля, которая остаётся дикой и непокорённой. Кавказ.

По залу пробежал шёпот. Кавказ! Горный край, где веками жили вольные племена, не признававшие ничьей власти. Персы пытались завоевать его, османы пытались, даже русские цари посылали туда отряды — но горы оставались непокорёнными.

— Кавказ — ключ к южным морям, — продолжал Михаил. — Это ворота в Персию и Индию. Это земли, богатые серебром, медью и лесом. И это — позор для империи, что у самых наших границ живут народы, не признающие киевской власти. Я намерен исправить это. Я объявляю поход на Кавказ.

В зале воцарилась тишина. Потом воеводы загудели, переглядываясь. Старый генерал, один из тех, кто ещё помнил персидский поход Александра I, выступил вперёд:

— Государь, Кавказ — это не равнины, где можно развернуть конницу. Это горы, ущелья, теснины. Там каждый аул — крепость. Наши отцы пытались, но...

— Наши отцы не имели того, что имеем мы, — перебил Михаил. — У нас лучшая артиллерия в мире. У нас янычары, закалённые в десятках кампаний. У нас огромные ресурсы. И у нас есть союзники. Я разослал письма во все земли империи. Персия пришлёт войска. Крым пришлёт татар. Польша пришлёт конницу. Литва, Богемия, Австрия — все ответили согласием. Мы соберём армию, равной которой мир не видел со времён Александра Македонского.

Он обвёл взглядом зал.

— Я понимаю, что на покорение Кавказа уйдут годы. Я готов к этому. Я буду лично командовать походом. И я не вернусь, пока последнее горное племя не склонится перед Киевом.

Екатерина II слушала сына молча. Она знала о его планах — он советовался с ней заранее. И она одобрила. Она видела, что сын наконец обрёл ту решимость, которой ему не хватало в юности. Он становился настоящим Царём.

— Перед выступлением, — продолжал Михаил, — я издаю указ. Мой старший сын, Царевич Рюрик, не будет временно править вместо меня. Он взойдёт на престол только после моей смерти. На время похода я остаюсь Царём, и все решения будут утверждаться мной через гонцов. Управление же Киевом и империей на время моего отсутствия я передаю моей матери, великой Царице Екатерине II Репиной.

Екатерина склонила голову.

— Я принимаю это бремя, сын, — сказала она. — Империя будет в надёжных руках.

Рюрик, сидевший рядом с матерью, чуть заметно вздохнул. Он не стремился к трону — он был ещё слишком юн. Но он понимал, что когда-нибудь этот груз ляжет на его плечи.

— Поход начинается через месяц, — объявил Михаил. — Готовьте войска. Да поможет нам Бог.

Часть вторая: Подготовка

1 июня 1743 года — 15 августа 1743 года. Киев и земли империи.

Весть о походе на Кавказ разнеслась по империи, как степной пожар. Гонцы скакали во все концы: в Краков, в Бахчисарай, в Новый Исфахан, в Вену, в Прагу, в Гданьск. Все вассальные правители получили приказ прислать войска к Киеву.

И они прислали. Первыми прибыли польские гусары — десять тысяч сабель, ведомые лично Витовтом-Казимиром I. Царь Польский, брат Михаила, настоял на том, чтобы участвовать в походе. «Я не отсиживался в Кракове, пока мой брат воюет», — сказал он.

Из Крыма пришла татарская конница — пятнадцать тысяч всадников на низкорослых выносливых лошадях. Их вёл сам Селим I, Царь Крымский, который уже был взрослым мужчиной двадцати восьми лет. Он помнил, как когда-то его отца убили по приказу Екатерины, но он не держал зла. Империя была превыше личных обид.

Из Персии, несмотря на недавние потрясения, прибыл корпус — десять тысяч янычар и сипахов под командованием Хусейна-паши. Ахмед-Азиз I, молодой султан, прислал письмо с извинениями, что не может прибыть лично: «Моя жена ждёт ребёнка, и я не могу оставить её. Но мои войска — твои, великий Царь».

Из Литвы пришли драгуны, из Богемии — мушкетёры, из Австрии — кирасиры, из Швеции — рейтары. Всего к августу под Киевом собралось около шестисот тысяч человек. Такого войска не видел никто за всю историю человечества.

Лагерь раскинулся на десятки вёрст вдоль Днепра. Палатки белели, как снег, знамёна колыхались на ветру, костры дымили днём и ночью. Кузнецы ковали оружие, канониры проверяли пушки, пехота маршировала, конница объезжала лошадей. В воздухе стоял гул — смесь человеческих голосов, лошадиного ржания и лязга металла.

Михаил лично инспектировал войска. Он ездил между полками на белом жеребце, проверял вооружение, беседовал с солдатами. Он не был жесток, но был требователен. Воины его уважали — за справедливость, за твёрдость, за то, что он делил с ними тяготы походной жизни.

— Мы идём на Кавказ, — говорил он им. — Это будет трудный поход. Но когда мы вернёмся, империя наша станет больше и сильнее, чем когда-либо. Каждый из вас — часть этой силы. Помните это.

Солдаты кричали «Слава!» и бросали шапки в воздух. Они верили своему Царю.

15 августа 1743 года, четверг. Киев. Софийская площадь.

В день выступления армии Киев замер. На Софийской площади, перед древним собором, выстроились войска. Шестьсот тысяч человек не могли поместиться на одной площади, и колонны растянулись далеко за городские стены. Здесь были представители десятков народов: украинцы, поляки, литовцы, татары, персы, австрийцы, шведы, богемцы. Все они стояли под одним знаменем — лазоревым флагом с золотым львом и буквами «ВКЦ» и «ВДР».

Михаил, облачённый в стальную кирасу поверх синего кафтана, стоял на возвышении. Рядом с ним были Екатерина II, Анастасия I, дети — Рюрик, Алексей, Екатерина и Елена. Екатерина-мать держалась прямо, но в её глазах стояла тревога. Она уже отправляла в поход мужа — Александра I. И он не вернулся. Теперь она отправляла сына.

— Береги себя, — тихо сказала она Михаилу. — И возвращайся. Империя нуждается в тебе.

— Я вернусь, матушка, — ответил он и поцеловал её руку. — Я обещаю.

Анастасия обняла мужа и заплакала. Она не хотела его отпускать, но знала, что это его долг.

— Пиши нам, — прошептала она. — Каждую неделю. Я буду ждать.

— Каждую неделю, — пообещал Михаил.

Он обнял детей, каждому сказал по слову. Рюрику: «Ты — наследник. Учись у бабушки. Когда я вернусь, ты должен быть готов принять меч». Алексею: «Ты — второй. Защищай мать и сестёр». Екатерине и Елене: «Будьте послушны и добры».

Потом он встал перед войском и заговорил. Его голос, усиленный акустикой площади, разносился далеко:

— Воины Киевского Царства! Мы идём на Кавказ! Мы идём покорять горы, которые веками не покорялись никому! Мы идём, чтобы расширить пределы нашей империи до самых дальних морей! Этот поход будет долгим и трудным. Но я верю в вас. Я верю в вашу силу, в вашу отвагу, в вашу верность короне. Вместе мы — непобедимы! Слава Киевскому Царству!

— Слава! Слава! Слава! — грянуло в ответ, и этот крик был слышен за много вёрст.

Забили барабаны, запели трубы. Колонны двинулись. Первыми шли пехота и артиллерия, за ними — конница, за ними — обозы. Армия, равной которой не было в истории, уходила на юг. На Кавказ.

Часть третья: Кавказская кампания

1 сентября 1743 года — 1 марта 1749 года. Кавказ.

Кавказская война стала самой долгой и самой трудной кампанией в истории Киевского Царства. Она длилась почти шесть лет. Горы, которые на карте выглядели небольшими, на деле оказались неприступной крепостью, созданной самой природой.

Первый год (1743–1744). Предгорья.

Первые месяцы похода были относительно лёгкими. Армия перевалила через невысокие северные отроги и вступила в долины, где жили адыгские и кабардинские племена. Здесь сопротивление было слабым. Горские князья, видя бесчисленное войско, часто предпочитали договариваться. Они присылали старейшин с дарами, клялись в верности и соглашались платить дань. Михаил принимал их клятвы, но ставил в ключевых точках гарнизоны.

Однако не все сдавались. Черкесы, жившие западнее, оказали ожесточённое сопротивление. Они нападали на обозы, устраивали засады в теснинах, обстреливали колонны из луков. Их аулы приходилось брать штурмом, теряя людей. Михаил отвечал жёстко: непокорные аулы сжигались, мужчины казнились, женщины и дети уводились в плен. Это была жестокая война, но горы понимали только силу.

Второй год (1744–1745). Грузия.

Следующей целью стали грузинские княжества — Картли и Кахети. Грузия была православной страной, и Михаил надеялся на мирное присоединение. Он послал парламентёров к царю Картли Теймуразу II, предлагая вассалитет и сохранение трона в обмен на верность Киеву.

Теймураз колебался. Он боялся и киевского Царя, и османов, и персов. Но его сын, царевич Ираклий, был настроен воинственно. Он убедил отца отвергнуть предложение и готовиться к войне.

Михаил, узнав об отказе, двинул войска на Тбилиси. Город был хорошо укреплён, но не мог противостоять шестисоттысячной армии. Осада длилась два месяца. Грузины защищались отчаянно, но силы были неравны. В феврале 1745 года Тбилиси пал.

Теймураз II был взят в плен. Михаил сохранил ему жизнь и даже оставил титул царя, но Грузия стала вассалом Киева. Ираклий бежал в горы и ещё несколько лет вёл партизанскую войну, но его отряды постепенно были уничтожены.

Третий и четвёртый годы (1745–1747). Дагестан и Чечня.

Самыми трудными оказались Дагестан и Чечня. Здесь горы были выше, ущелья — уже, а сопротивление — яростнее. Чеченские и дагестанские аулы были настоящими крепостями на скалах. Их жители не хотели ни мира, ни подчинения. Они убивали парламентёров, отравляли колодцы, нападали на отставших солдат.

Михаилу пришлось менять тактику. Он разбил армию на несколько корпусов, которые одновременно наступали с разных сторон. Артиллерия, с огромным трудом доставленная в горы, обстреливала аулы зажигательными ядрами. Голод и холод делали своё дело. Осада одного аула могла длиться месяцами.

В этот период погибло больше всего солдат. Не столько в боях, сколько от болезней, холода и истощения. Но Михаил был непреклонен. Он шёл вперёд, даже когда его генералы советовали отступить.

— Я не отступлю, — говорил он. — Если мы уйдём сейчас, всё будет напрасно. Горы должны узнать: Киев приходит навсегда.

В 1747 году пал последний оплот сопротивления в Дагестане — аул Гуниб. Имам, возглавлявший сопротивление, сдался лично Михаилу. Царь сохранил ему жизнь — из уважения к храбрости.

Пятый год (1747–1748). Закавказье.

К 1748 году основная часть Кавказа была покорена. Оставались земли за Главным хребтом — Армения и Азербайджан. Эти территории формально подчинялись Персии, но Персидский Султанат, верный вассал Киева, не возражал против их передачи. Ахмед-Азиз I прислал письмо: «Эти земли — твои, великий Царь. Мы не претендуем на них».

Армянские князья, измученные вековыми войнами с османами и персами, встретили киевскую армию как освободителей. Они добровольно присягали Михаилу, надеясь на защиту. Азербайджанские ханства сопротивлялись дольше, но к весне 1749 года сдались и они.

11 марта 1749 года. Последний аул.

В этот день пал последний независимый аул на Кавказе — маленькое горное селение в верховьях Терека, название которого даже не сохранилось в хрониках. Старейшины вышли с белым флагом и поклонились Михаилу.

— Ты победил, великий Царь, — сказал старейшина. — Мы признаём твою власть.

Михаил спешился, взял горсть земли и поднял её над головой.

— Отныне эта земля — часть Киевского Царства! — объявил он. — Да будет так во веки веков!

Войско взревело. Почти шесть лет похода завершились полной победой.

Кавказ был покорён.

Часть четвёртая: Возвращение

22 мая 1749 года, понедельник. Киев. Золотые ворота.

Весной 1749 года Михаил I Репин вернулся в Киев. Весть о его возвращении облетела город за несколько дней, и к Золотым воротам сошлись тысячи людей. Здесь были и те, кто ждал мужей, отцов и братьев, и те, кто просто хотел увидеть Царя-победителя.

Армия шла поредевшая — из шестисот тысяч ушедших в поход вернулось около четырёхсот. Но потери были не напрасны. За колоннами везли трофеи: золото, ковры, оружие горских князей. И главное — карту нового Киевского Царства, на которой Кавказ был закрашен лазоревым цветом.

Михаил ехал на белом жеребце впереди колонны. Ему было сорок три года. Он постарел за эти годы: лицо обветрилось, на висках прибавилось седины, под глазами залегли тёмные круги. Но осанка его была гордой, а взгляд — светлым. Он сделал то, что обещал. Он вернулся.

У Золотых ворот его встречали Екатерина II, Анастасия I, дети — Рюрик (которому уже исполнилось двадцать), Алексей (восемнадцать), Екатерина (семнадцать) и Елена (тринадцать). Екатерина-мать, которой было шестьдесят два, стояла, опираясь на трость, но глаза её сияли.

Михаил спешился и обнял мать.

— Я вернулся, матушка, — сказал он.

— Я знала, что ты вернёшься, — ответила она. — Я молилась каждый день.

Анастасия бросилась ему на шею и заплакала. Дети окружили отца, и даже суровый Рюрик не мог сдержать слёз.

На Софийской площади состоялся торжественный молебен. Митрополит Киевский отслужил благодарственную службу. А потом Михаил обратился к народу.

— Кавказ покорён! — объявил он, и его голос разнёсся над площадью. — Отныне и навеки это часть нашей империи. И я объявляю, что отныне моё прозвание — Михаил Завоеватель!

— Слава Царю Михаилу Завоевателю! — загремела толпа. — Слава!

Вечером во дворце устроили грандиозный пир. Но перед пиром Михаил уединился с матерью.

— Я сделал это, — сказал он ей. — Кавказ наш. Империя достигла пределов, о которых прадед Роман I мог только мечтать.

— Ты стал великим Царём, сын, — ответила Екатерина. — Я горжусь тобой.

— Ты научила меня всему, — сказал Михаил. — Без тебя я не справился бы.

Екатерина улыбнулась и коснулась Репинского перстня на своём пальце.

— Этот перстень, — сказала она, — я поклялась передать Анастасии, когда умру. Но я не умру, пока не увижу, что династия в полной безопасности. А пока... — она посмотрела на сына, — правь, Михаил. Ты заслужил это.

Часть пятая: Новая эпоха

22 мая 1749 года. Киев. Новый дворец. Ночь.

Ночью, после всех церемоний и пиров, Михаил сидел в своём кабинете и смотрел на карту империи. Киевское Царство теперь простиралось от Балтики до Каспия, от Рейна до Инда. Оно включало в себя десятки народов, сотни городов, миллионы подданных.

Он был самым могущественным правителем в мире. Богат, силён, уважаем. Его имя вызывало трепет от Лондона до Пекина. Его армия была непобедима. Его флот контролировал моря. Его казна была полна. Его династия была крепка.

Он вспомнил, как всё начиналось. Роман I, его прапрадед, с горсткой казаков на Подоле объявил о создании Киевского Царства. Ахмед I Завоеватель, его прадед, разбил Священную Римскую империю. Роман II, его дед, отразил английское нашествие. Дмитрий I, его двоюродный дед, воевал с Москвой. Александр I, его отец, завоевал Персию. А он, Михаил, покорил Кавказ.

— Мы сделали это, — прошептал он. — Рюриковичи. Репины. Мы построили империю, равной которой нет.

Он посмотрел на портрет Екатерины II, висевший на стене. Она была душой этой династии. Её воля, её ум, её жестокость и её любовь создали то, что он теперь унаследовал.

— Спасибо, матушка, — сказал он портрету. — За всё.

За окном занимался рассвет. Над Киевом, над его золотыми куполами и мощными стенами, поднималось солнце. Солнце новой эпохи. Эпохи Михаила Завоевателя.

Глава XXXVI

Часть первая: Тени над Босфором

1 июня 1750 года, четверг. Османская империя. Стамбул. Султанский дворец Топкапы.

Лето 1750 года в Стамбуле выдалось душным и тревожным. Над Босфором нависали тяжёлые тучи, но гроза всё не начиналась. В диванной зале Топкапы, украшенной изразцами и золотыми арабесками, собрались высшие сановники Блистательной Порты. Здесь были великий визирь, капудан-паша (главный адмирал), янычарский ага и посол Франции — маркиз де Вильнёв, опытный дипломат, служивший в Стамбуле уже много лет.

На троне восседал султан Махмуд I. Ему было пятьдесят четыре года. Он правил уже двадцать лет, и за это время Османская империя пережила несколько войн и потеряла часть территорий на Балканах. Но сейчас его внимание было приковано не к западу, а к северу — к Киевскому Царству.

— Мой султан, — заговорил великий визирь, — вести с Кавказа тревожны. Киевский Царь Михаил завершил покорение гор. Его армия, хоть и поредевшая, всё ещё огромна. Его флот контролирует Балтику и Чёрное море. Его казна полна персидским золотом. Если мы не примем мер сейчас, через десять лет он будет у ворот Стамбула.

Махмуд I слушал молча. Его лицо, обрамлённое аккуратной седой бородой, оставалось бесстрастным. Он помнил, как когда-то Османская империя была величайшей державой мира. Теперь она была лишь второй — после Киева. Эта мысль жгла его.

— Что предлагает французский король? — спросил он, повернувшись к маркизу.

Де Вильнёв шагнул вперёд. Это был сухощавый человек с проницательными глазами и вечной полуулыбкой на тонких губах.

— Ваше величество, — начал он на хорошем турецком, — мой король Людовик Пятнадцатый обеспокоен ростом киевского могущества не меньше вашего. Киев контролирует торговлю на Балтике, он давит на Австрию, он угрожает нашим интересам в Леванте. Франция готова поддержать вас. Не открыто — мы не хотим войны с Киевом напрямую. Но тайно: золотом, оружием, дипломатией.

— Что конкретно вы предлагаете? — спросил капудан-паша.

— Швецию, — ответил де Вильнёв. — Там зреет недовольство. Шведская знать ненавидит киевское владычество. Им нужен лишь толчок — и золото. Дайте им золото, пошлите тайных агентов, обещайте поддержку. Если Швеция восстанет, Михаил вынужден будет отправить туда войска и флот. И тогда...

— Тогда мы ударим с юга, — закончил великий визирь. — По Крыму или по Кавказу. Или просто блокируем Балтику и отрежем Киев от шведских портов.

Махмуд I долго молчал. Потом произнёс:

— Начинайте. Тайно. Пусть шведы думают, что восстают сами. Пусть Михаил потеряет север, пока мы будем готовить главный удар. И пусть никто не узнает, что за этим стоит Порта.

— Будет исполнено, мой султан, — поклонился де Вильнёв.

Так началась операция, которую позже назовут «Северный клинок». Османская империя и Франция заключили тайный союз, направленный против Киева. И первым ударом должна была стать Швеция.

Часть вторая: Шведский мятеж

15 сентября 1750 года, вторник. Швеция. Стокгольм. Королевский дворец.

Швеция находилась под властью Киева уже почти восемьдесят лет — с тех пор, как Ахмед I Завоеватель покорил её. Но память о независимости не угасла. Шведская знать помнила своих королей. Помнила времена, когда шведский флаг развевался над Балтикой. И теперь, когда османское золото потекло в карманы недовольных, это недовольство начало превращаться в открытый мятеж.

Во главе заговора стоял граф Карл Ферзен, потомок древнего рода, чьи предки служили ещё Густаву Адольфу. Он был высок, светловолос, с горящими глазами фанатика. Он ненавидел киевскую власть всеми фибрами души.

В тот сентябрьский вечер в его замке под Стокгольмом собрались лидеры мятежа. Здесь были офицеры шведской армии, недовольные тем, что их посылают воевать за Киев, купцы, чья торговля страдала от высоких пошлин, и аристократы, мечтавшие вернуть корону.

— Братья! — говорил Ферзен, и его голос дрожал от страсти. — Восемьдесят лет мы терпим ярмо! Восемьдесят лет мы платим дань Киеву, посылаем наших сыновей умирать за чужие интересы, смотрим, как чужеземцы распоряжаются нашей землёй! Хватит! Османский султан обещал нам поддержку. Французский король обещал золото. В Киеве сейчас неспокойно — Михаил ещё не замирил Кавказ. Если мы ударим сейчас, он не сможет ответить!

— Но у него флот! — возразил кто-то. — Если он пошлёт эскадру в Балтику...

— Его флот занят, — усмехнулся Ферзен. — Наши друзья в Стамбуле позаботятся об этом. Ударим сейчас. Поднимем Стокгольм. Поднимем Уппсалу, Гётеборг, Мальмё. Пусть вся Швеция восстанет!

И они ударили. В ночь на двадцатое сентября мятежники захватили арсенал в Стокгольме. К утру к ним присоединились тысячи горожан. Киевский губернатор, князь Голицын-младший, был схвачен и казнён на главной площади. Его голову выставили на пике. Над королевским дворцом подняли старый шведский флаг — синий с золотым крестом.

Восстание распространялось, как пожар. В течение месяца почти вся Швеция была в руках мятежников. Киевские гарнизоны, застигнутые врасплох, сдавались или были перебиты. Карл Ферзен провозгласил восстановление Шведского королевства и объявил себя регентом «до возвращения законного монарха» (которого, впрочем, ещё предстояло найти).

Часть третья: Киев узнаёт

1 октября 1750 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Весть о шведском мятеже достигла Киева через десять дней. Гонец, загнавший трёх лошадей, ворвался во дворец на рассвете. Михаил I, которого разбудили немедленно, читал донесение, и его лицо мрачнело с каждой строкой.

— Швеция восстала, — сказал он, закончив читать. — Губернатор убит. Гарнизоны перебиты. Мятежники провозгласили независимость.

В тронном зале собрался экстренный военный совет. Екатерина II, которой было шестьдесят три, сидела по правую руку от сына. Она была бледна, но спокойна. Анастасия стояла у стены, прижимая к груди руки.

— Нужно немедленно послать флот и армию, — сказал адмирал Балтийского флота, старый моряк, помнивший ещё персидский поход Александра I. — Если мы не подавим мятеж сейчас, он распространится. Шведы могут попросить помощи у Дании, у Пруссии...

— Флот уже готовится, — ответил Михаил. — Я отправлю на север тридцать кораблей и двадцать тысяч пехоты. Но есть проблема: Кавказ ещё не замирён. Там остаются наши основные силы. Если я сниму войска с Кавказа, горцы снова восстанут.

— Значит, нужно подавить Швецию тем, что есть, — сказала Екатерина. — Тридцать кораблей и двадцать тысяч — этого достаточно. Шведы не профессиональные воины, они крестьяне и горожане с вилами. Разбей их быстро, сын.

— Я разобью, — кивнул Михаил. — Но я чую, что это не всё. Мятеж в Швеции слишком хорошо организован. У них оружие, у них золото. Откуда? Кто стоит за этим?

Никто не ответил. Но все понимали: за спиной мятежников кто-то есть. И этот кто-то — могущественен.

Часть четвёртая: Удар в спину

15 ноября 1750 года, пятница. Балтийское море.

Киевский флот вышел из Гданьска в конце октября. Тридцать вымпелов — линейные корабли, фрегаты, десантные транспорты — шли на север, к Стокгольму. Адмирал Иван Головин-младший, сын знаменитого дипломата, вёл эскадру.

Погода была отвратительной. Осенние шторма трепали корабли, как щепки. Но адмирал упорно шёл вперёд. Он знал: каждый день промедления укрепляет мятежников.

Утром пятнадцатого ноября, когда эскадра проходила мимо острова Готланд, на горизонте показались паруса. Сначала Головин принял их за шведские купеческие суда. Но очень скоро понял: это военный флот. И это не шведы.

— Османские флаги! — закричал вахтенный офицер. — Это турецкая эскадра!

Головин побледнел. Османский флот в Балтике? Как они прошли через Датские проливы? Значит, Дания пропустила их... или была в сговоре.

Турецкая эскадра насчитывала двадцать кораблей. Они шли наперерез. На мачтах развевались красные флаги с полумесяцем.

Битва была жестокой, но короткой. Османы, имея преимущество внезапности, атаковали первыми. Их канониры были опытны. Киевский флот, застигнутый врасплох, понёс тяжёлые потери. Пять кораблей были потоплены, ещё восемь — серьёзно повреждены. Головин приказал отступать на юг, к Гданьску.

Швеция была потеряна. Османский флот блокировал Балтику, и киевские войска не могли высадиться. Мятеж в Швеции получил передышку — и османское подкрепление.

Часть пятая: Тяжёлое решение

20 ноября 1750 года, среда. Киев. Новый дворец. Кабинет Михаила.

Михаил получил донесение о разгроме флота через пять дней. Он сидел в своём кабинете, и перед ним на столе лежала карта. Швеция, закрашенная вражескими цветами. Балтика, перекрытая османскими эскадрами. Кавказ, всё ещё неспокойный.

Рядом стояли Екатерина II, Анастасия, наследник Рюрик и старый Хасан-ага, который, несмотря на свои шестьдесят семь лет, всё ещё служил.

— Значит, османы, — глухо произнёс Михаил. — Я знал. Я чувствовал. Но думал, что они не посмеют.

— Посмели, — ответила Екатерина. — И действуют умело. Мятеж в Швеции — это отвлекающий удар. А теперь они блокировали Балтику. Два фронта, сын. Мы не можем воевать на два фронта.

— Я должен ответить! — Михаил ударил кулаком по столу. — Если мы проглотим это унижение, нас перестанут бояться!

— Мы ответим, — спокойно сказала Екатерина. — Но не сейчас. Кавказ ещё не замирён. Армия истощена. Флот разбит. Если мы сейчас ввяжемся в войну с османами, мы потеряем всё, что приобрели за последние десять лет.

— Что ты предлагаешь? Отдать Швецию?

— Временно, — сказала Екатерина. — Признать её независимость. Заключить перемирие. А самим готовиться. Накапливать силы. И через несколько лет ударить — но не по Швеции, а прямо по Стамбулу.

В кабинете воцарилась тишина. Михаил смотрел на мать, и в его глазах бушевала борьба. Гордость требовала войны. Разум требовал осторожности.

Наконец он встал и подошёл к окну. Долго смотрел на Киев, на его золотые купола, на Днепр, кативший свои воды к далёкому морю.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я признаю Швецию. Я не буду воевать. Но запомните мои слова: Швеция — не последняя наша потеря, но Турция заплатит за каждую пядь земли. Я ждал шесть лет на Кавказе — я подожду ещё. Я буду ждать столько, сколько потребуется. Но когда придёт час — я обрушу на Стамбул всю мощь Киевского Царства.

Он повернулся к присутствующим.

— А пока — начинайте готовиться. Тайно. Пусть османы думают, что мы сломлены. Пусть празднуют победу. А мы будем копить силы. И когда они меньше всего будут ждать...

Он не закончил. Но все поняли.

Часть шестая: Признание Швеции

1 января 1751 года, среда. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Новый 1751 год пришёл в Киев тихо, без обычного размаха. Столица Великой Империи чувствовала унижение. Впервые за десятилетия Киев потерял территорию. Впервые за десятилетия враг оказался сильнее.

В тронном зале Михаил I принял послов новообразованного Шведского королевства. Карл Ферзен, теперь уже именовавший себя регентом, прислал графа Акселя Левенгаупта — пожилого аристократа, служившего ещё при последнем шведском короле до киевского завоевания.

Левенгаупт держался с достоинством, но без дерзости. Он знал, что Киев всё ещё огромен и силён, а Швеция — лишь маленькое королевство, которому повезло в данный момент.

— Великий Царь, — начал он, — Швеция не желает войны с Киевским Царством. Мы хотим мира. Мы хотим торговли. Мы хотим добрососедских отношений. Признай нашу независимость — и мы будем твоими верными союзниками.

Михаил смотрел на него с высоты трона. Его лицо было каменным.

— Вы предали корону, — сказал он. — Вы убили моего губернатора. Вы подняли мятеж за османское золото. И теперь вы просите мира?

Левенгаупт побледнел, но не отступил.

— Мы сражались за свободу, государь. Это достойно уважения, а не презрения.

— Уважения? — Михаил горько усмехнулся. — Свобода, купленная на турецкие деньги, — это не свобода. Это новая форма рабства. Вы променяли одного господина на другого. Но я приму ваше предложение. Я признаю Швецию. Но запомните: этот мир — временный. Когда-нибудь я вернусь. И тогда пощады не будет.

Он сделал знак, и глашатай зачитал указ:

«Мы, Михаил I Репин, Царь Киевский и всея державы, сим признаём Шведское королевство независимым государством. Мы отзываем свои войска и своих чиновников с его территории. Мы заключаем перемирие сроком на десять лет. Но мы не забываем и не прощаем. Да будет так».

Договор был подписан. Швеция стала независимой. Впервые за десятилетия Киевское Царство уменьшилось, а не выросло.

Часть седьмая: Начало Холодной войны

1 марта 1751 года — 13 декабря 1752 года. Киев и Стамбул.

После потери Швеции между Киевом и Стамбулом началась долгая холодная война. Она не была войной в обычном смысле: армии не сражались на полях, города не горели. Но шпионы работали без устали, дипломаты плели интриги, флоты маневрировали в море, угрожая друг другу.

Шпионаж. Михаил создал тайную канцелярию, которую возглавил лично Рюрик, наследник престола. Молодой Царевич оказался талантливым организатором. Его агенты проникли в Стамбул, в Топкапы, в гаремы. Они подкупали слуг, перехватывали письма, собирали сведения. Вскоре Михаил знал о каждом шаге османского правительства.

Одновременно османы засылали своих шпионов в Киев. Несколько из них были разоблачены и казнены, но некоторые действовали успешно. Особую тревогу вызывал французский агент, известный под кодовым именем «Лис», который сумел проникнуть в окружение Витовта-Казимира в Кракове. Его так и не поймали.

Дипломатия. Екатерина II, несмотря на возраст, лично взялась за дипломатическую игру. Она направила послов в Вену, в Париж, в Лондон. Австрия, старый соперник османов, согласилась на тайный союз. Франция, напротив, поддерживала Стамбул. Англия колебалась. Европа замерла в ожидании: кто сделает первый шаг?

Флот. После разгрома на Балтике Михаил приказал строить новые корабли. Верфи в Гданьске, Одессе и Триесте работали круглые сутки. Через два года киевский флот снова стал грозной силой. Адмирал Головин-младший, оправившийся от ран, готовился к реваншу.

Экономика. Война, пусть и холодная, требовала денег. Михаил был вынужден повысить налоги. Это вызвало недовольство в провинциях, но открытых бунтов не было — люди помнили, что бывает с мятежниками.

13 декабря 1752 года, пятница. Киев. Новый дворец.

В конце 1752 года Михаил собрал военный совет.

— Прошло два года, — сказал он. — Мы восстановили силы. Кавказ замирён. Флот готов. Армия пополнена. Пора напомнить османам, что мы ещё живы.

— Ты хочешь начать войну? — спросила Екатерина.

— Нет. Пока нет. Но я хочу провести демонстрацию силы. Пусть наш флот выйдет в Средиземное море. Пусть наши войска проведут манёвры на границе. Пусть Стамбул увидит, что мы готовы. Может быть, этого хватит, чтобы вернуть Швецию без войны.

— А если не хватит?

— Тогда будет война, — спокойно ответил Михаил. — Настоящая. Большая. И мы выиграем её.

Совет одобрил план. Киев начинал готовиться к новой кампании. Но никто ещё не знал, чем она закончится.

Часть восьмая: Жизнь продолжается

13 декабря 1752 года, пятница. Киев. Покои Екатерины II.

Вечером того же дня Екатерина II сидела в своих покоях. Ей было шестьдесят пять лет. Она пережила стольких — мужей, врагов, друзей, — что иногда ей казалось, что она жива только чудом.

Рядом с ней сидел Хасан-ага. Ему было шестьдесят девять. Он был стар и болен, но всё ещё служил. Он не мог иначе.

— Ты думаешь, Михаил прав? — спросила она его. — Начинать новую войну?

— Твой сын — воин, — ответил Хасан. — Он не успокоится, пока не вернёт потерянное. И пока не отомстит османам.

— Да, — вздохнула Екатерина. — Он похож на своего отца. Александр тоже не умел останавливаться. И это его погубило.

— Михаил осторожнее Александра, — возразил Хасан. — Он слушает тебя. Он готов ждать. Это хорошие качества для правителя.

— Возможно, — Екатерина коснулась Репинского перстня. — Я надеюсь прожить достаточно долго, чтобы увидеть, чем всё закончится. А если нет... — Она посмотрела на старого слугу. — Если я умру раньше, напомни Анастасии: она должна носить этот перстень с гордостью. И передать его дальше.

— Ты не умрёшь, моя Царица, — тихо сказал Хасан. — Ты слишком сильна.

— Сила не спасает от старости, — грустно улыбнулась Екатерина. — Но пока я жива, я буду делать то, что делала всегда. Править. Защищать. И мстить.

Она посмотрела в окно, за которым падал декабрьский снег.

— Османы думают, что победили нас, — прошептала она. — Они ошибаются. Война только начинается.

Часть девятая: Швеция после независимости

1751–1752 годы. Стокгольм.

Швеция, получив независимость, столкнулась с реальностью. Османское золото быстро закончилось, а обещанная поддержка оказалась не такой щедрой, как ожидалось. Франция давала кредиты, но требовала торговых привилегий. Османы разместили в Стокгольме свой гарнизон — «для защиты от Киева», но на деле контролировали шведскую политику.

Карл Ферзен, ставший регентом, обнаружил, что править гораздо труднее, чем бунтовать. Шведская казна была пуста. Торговля с Киевом прервалась, и купцы разорялись. Народ роптал. Многие уже жалели о мятеже.

— Мы променяли шило на мыло, — говорили в тавернах Стокгольма. — Киевский Царь хотя бы не грабил нас так, как эти турки.

Но открыто возмущаться боялись. Османские янычары патрулировали улицы, а французские шпионы доносили о любом недовольстве. Швеция получила свободу — но свобода оказалась горькой на вкус.

А в Киеве Михаил I читал донесения о шведских делах и мрачно улыбался.

— Пусть поживут, — говорил он. — Пусть узнают цену своим «союзникам». Когда придёт время, они сами попросятся обратно.

И он продолжал ждать.

Глава XXXVII

Часть первая: Замысел реформатора

12 мая 1753 года, суббота. Киев. Новый дворец. Кабинет Михаила I.

Весна 1753 года пришла в Киев рано и бурно. Днепр, освободившись ото льда, катил свои воды широко и вольно, а сады нового дворца утопали в бело-розовом цветении. Михаил I Репин Завоеватель, Царь Киевский и всея державы, сидел у открытого окна и смотрел на город. Ему было сорок семь лет. За его плечами были покорение Кавказа, потеря и возвращение Швеции, долгая холодная война с османами. Он был самым могущественным правителем в мире, но в последние месяцы его всё чаще посещала одна и та же мысль.

Империя огромна. Она простирается от Балтики до Персидского залива, от Рейна до Инда. Под его рукой живут десятки народов — украинцы, поляки, литовцы, татары, персы, австрийцы, шведы, богемцы, валахи, молдаване, армяне, грузины. Каждый из них говорит на своём языке, молится своему Богу, живёт по своим обычаям. Можно ли управлять такой державой прежними методами — указами из столицы, штыками и страхом?

Он думал об этом уже год. Разговоры с матерью, Екатериной II, только укрепили его в мысли, что империя нуждается в реформе. Не просто в новых налогах или перекройке границ, но в чём-то гораздо более глубоком. В новом общественном договоре. В законах, которые будут обязательны для всех — от последнего крестьянина до самого Царя.

В то утро он вызвал к себе троих людей: свою мать, Царицу Екатерину II, свою жену Анастасию I, и своего старшего сына и наследника Рюрика. Все трое явились немедленно.

— Я хочу провести реформу, — сказал Михаил без предисловий, когда они сели. — Великую реформу. Я хочу создать новый свод законов, который будет действовать на всей территории империи. Я хочу учредить Сенат — собрание представителей всех народов, живущих под нашей властью. Я хочу, чтобы отныне империя управлялась не только моей волей, но и законом.

Екатерина внимательно слушала. Ей было шестьдесят шесть. Она давно ждала от сына чего-то подобного. Она видела, как с годами он превращался из послушного мальчика в мудрого правителя, и этот шаг казался ей закономерным.

— Это смело, — сказала она. — Очень смело. Но необходимо. Империя слишком велика для одного человека. Если ты не разделишь бремя власти с достойными людьми, она рухнет под собственной тяжестью.

Анастасия кивнула. Рюрик, которому шёл двадцать пятый год, смотрел на отца с восхищением.

— Ты хочешь собрать Учредительный Собор? — спросил он.

— Да, — ответил Михаил. — Я разошлю приглашения во все земли империи. Пусть каждый народ пришлёт своих представителей. Пусть это будут не только бояре и князья, но и купцы, священники, учёные, мастера. Мы соберёмся здесь, в Киеве, и будем работать над законами столько, сколько потребуется. А когда законы будут готовы, я принесу клятву их соблюдать. Такого не делал никто. Но мы сделаем.

Екатерина улыбнулась — впервые за долгое время.

— Твой прадед Роман I начинал с горстки казаков на Подоле, — сказала она. — Он создал царство. Твой дед Ахмед расширил его до империи. Твой отец Александр завоевал Персию. А ты... ты дашь этой империи законы. Это не меньший подвиг.

Часть вторая: Учредительный Собор

15 июня 1753 года — 1 мая 1754 года. Киев. Большой зал Нового дворца.

Весть о созыве Учредительного Собора разнеслась по империи, как гром. Такого не ожидал никто. Царь собирает представителей всех народов, чтобы вместе писать законы? Это было неслыханно.

Из Польши приехали магнаты и шляхтичи. Из Литвы — бояре и купцы. Из Крыма — татарские мурзы и православные священники. Из Персии — султан Ахмед-Азиз I лично, с визирями и аятоллами. Из Австрии — немецкие бароны и венгерские дворяне. Из Богемии — чешские ремесленники. Из Швеции — те самые люди, что ещё недавно бунтовали против киевской власти, а теперь, привлечённые слухами о реформах, прислали своих представителей.

К маю 1754 года в Киеве собралось более пятисот делегатов. Большой зал Нового дворца, построенный ещё при Екатерине II, едва вмещал их всех. Днём они заседали, спорили, предлагали статьи законов. Ночами работали в комитетах, оттачивая формулировки.

Михаил лично открыл первое заседание. Он стоял перед делегатами, облачённый в простой синий кафтан без золотого шитья, и говорил:

— Я — Царь. Но я не Бог. Я могу ошибаться. Поэтому я хочу, чтобы отныне мною управлял закон — так же, как я управляю вами. Мы создадим «Великое Уложение» — свод законов, равного которому нет в мире. И я первый принесу клятву его соблюдать.

Собор работал почти год. За это время были приняты важнейшие решения.

Первое: Империя отныне является федерацией. Каждый народ сохраняет свой язык, свою веру, свои обычаи. Но все они подчиняются единым законам и единому Императору.

Второе: Учреждается Имперский Сенат — высший законодательный орган. В него входят по два представителя от каждой земли: один назначается местным правителем, другой избирается народом. Сенат принимает законы, утверждает налоги, объявляет войну и мир.

Третье: Власть Императора остаётся верховной, но она ограничена законами. Император не может нарушить Великое Уложение. Если он попытается это сделать, Сенат имеет право отстранить его и передать трон наследнику.

Четвёртое: Титул «Царь» более не соответствует сложности нового государственного устройства. Сенат официально просит Михаила I принять титул «Императора».

Последний пункт вызвал особенно бурные дебаты. Михаил, выслушав предложение Сената, долго молчал. Он не стремился к пышным титулам. Но он понимал: Империя должна иметь Императора. Это не вопрос гордости — это вопрос статуса.

— Если такова воля народа, — сказал он наконец, — я принимаю этот титул. Но запомните: я — Император не по божественному праву, а по воле закона и согласию Сената. И я буду править, служа вам.

Часть третья: Коронация Императора

12 мая 1754 года, воскресенье. Киев. Софийский собор.

Двенадцатого мая, ровно через год после того, как Михаил впервые объявил о реформе, состоялась коронация. Такого Киев не видел никогда.

Софийский собор сиял свечами. Тысячи придворных, делегатов, послов заполнили его до отказа. На площади перед собором собрались десятки тысяч киевлян. Погода была солнечной и тёплой — будто само небо благословляло этот день.

Михаил шёл к алтарю, облачённый в новый коронационный плащ — из лазоревого бархата с золотым шитьём, подбитый горностаем. Плащ был расшит гербами всех земель империи: польским орлом, литовской погоней, крымским полумесяцем, персидским львом, австрийским двуглавым орлом. На груди сияла цепь Имперского Сената — символ того, что власть Императора исходит от закона.

Рядом с ним шли женщины его семьи. Екатерина II, в тёмно-синем платье с серебром, опиралась на трость, но держалась прямо и гордо. На пальце её сиял Репинский перстень. Анастасия I, в белом с золотом, была бледна от волнения. За ними следовали дети: Рюрик, Алексей, Екатерина и Елена.

Митрополит Киевский возложил на голову Михаила новую корону — Имперскую Корону, изготовленную специально для этого дня. Она была выше и тяжелее прежней, с девятью зубцами — по числу земель империи.

— Венчается раб Божий Михаил на Империю Киевскую! — возгласил митрополит. — Да будет он Великим Императором Михаилом I Репиным Завоевателем!

— Аксиос! Достоин! — запел хор.

Затем Михаил взял в руки «Великое Уложение» — толстый том в сафьяновом переплёте, украшенный золотом и изумрудами. Экземпляр, который отныне должен был храниться в Сенате. Он поднял его над головой и громко произнёс:

— Я, Михаил I, Император Киевский, клянусь перед Богом и народом соблюдать законы этой империи. Я клянусь править справедливо и милосердно. Я клянусь защищать всех моих подданных, независимо от их языка, веры и происхождения. Если я нарушу эту клятву, пусть лишит меня Бог короны, а Сенат — власти. Да будет так.

Толпа взревела. Крики «Слава!» и «Виват!» гремели над Киевом. Пушки на бастионах дали салют — сто залпов, по одному за каждый год существования державы и за новую эру.

После коронации Михаила Сенат официально провозгласил новые титулы для всей Императорской семьи:

Екатерина II отныне становилась «Императрицей Екатериной II Репиной».

Анастасия I — «Императрицей Анастасией I Репиной».

Сыновья Императора получали новый титул «Имперзаде» — «сын Императора», что звучало благороднее старого «Царевич». Рюрик стал Имперзаде Рюриком Михайловичем, Алексей — Имперзаде Алексеем Михайловичем.

Дочери Императора получали титул «Имперских Принцесс» (или «Имперевн» — в славянском варианте). Екатерина Михайловна и Елена Михайловна стали первыми носительницами этого титула.

Сам Михаил отныне официально именовался «Его Императорское Величество Великий Император Михаил I Репин Завоеватель, Государь всея Киевской Империи».

Часть четвёртая: Возвращение Швеции

12 мая 1754 года. Киев. Большой зал Нового дворца.

В тот же день, сразу после коронации, в Большом зале Нового дворца состоялось неожиданное событие. Делегация Швеции, прибывшая на Учредительный Собор в качестве наблюдателей, попросила слова.

Шведскую делегацию возглавлял граф Аксель Левенгаупт — тот самый, что подписывал мирный договор с Киевом три года назад. Но теперь он был не послом враждебного государства, а представителем народа, который осознал свою ошибку.

— Великий Император! — заговорил он, стоя перед троном. — Три года назад Швеция обрела независимость. Мы думали, что свобода сделает нас счастливыми. Но мы ошиблись. Нас обманули. Османы, обещавшие помощь, превратились в новых хозяев. Французы, дававшие кредиты, потребовали таких процентов, что наша казна пуста. Наш народ голодает. Наши купцы разорены. Мы поняли: лучше быть частью великой Империи, живущей по справедливым законам, чем свободным королевством, которое грабят чужеземцы.

Он сделал паузу и опустился на одно колено.

— От имени шведского народа и шведского риксдага я прошу тебя, Великий Император, принять Швецию обратно в состав Киевской Империи. Мы согласны на любые условия. Мы согласны быть провинцией, вассалом, автономией — чем угодно. Только прими нас.

Зал замер. Михаил смотрел на шведа долгим, тяжёлым взглядом. Он помнил предательство. Помнил, как шведы убили его губернатора. Помнил, как они подняли мятеж. Но он также помнил слова, которые сказал матери три года назад: «Я буду ждать столько, сколько потребуется. Но когда придёт час — я обрушу на Стамбул всю мощь Киевского Царства». И теперь он видел, что час близится. Швеция возвращалась сама.

— Я принимаю вашу просьбу, — произнёс он наконец. — Швеция возвращается в состав Империи. Но не как провинция. Не как раб. А как равноправная земля, на тех же условиях, что Польша, Крым и Персия. Вы сохраните свой язык, свою веру, свои законы. Вы будете иметь своих представителей в Имперском Сенате. Вы будете платить налоги и посылать воинов в имперскую армию. Но вы будете свободны внутри — так, как свободны все народы под нашей рукой.

Левенгаупт склонил голову.

— Благодарю, Великий Император. Швеция не забудет этого.

— И ещё одно, — добавил Михаил. — Те, кто убил моего губернатора, должны понести наказание. Это не месть. Это справедливость.

— Справедливость будет восстановлена, — ответил Левенгаупт. — Виновные названы и арестованы. Они ждут твоего суда.

Так Швеция вернулась в состав Киевской Империи — добровольно, привлечённая новой моделью правления. Весть об этом разнеслась по Европе. Многие дворы были потрясены. Ещё вчера Киев терял территории, а сегодня он возвращал их без единого выстрела.

Часть пятая: Тронная речь

12 мая 1754 года, вечер. Киев. Большой зал Нового дворца.

Вечером того же дня Михаил произнёс речь, которую запомнили все присутствовавшие. Он стоял на возвышении, облачённый в Имперскую мантию, с короной на голове и «Великим Уложением» в руках.

— Граждане Киевской Империи! — начал он, и впервые за всю историю державы правитель обращался к подданным не «подданные мои», а «граждане». — Сегодня мы вступаем в новую эру. Больше нет Киевского Царства. Есть Киевская Империя. Больше нет царей, правящих по произволу. Есть Император, связанный законом. Больше нет покорённых народов. Есть равноправные земли, объединённые общей короной.

Он обвёл взглядом зал, где сидели сотни делегатов — украинцы и поляки, татары и персы, шведы и австрийцы.

— Мой прадед Роман I мечтал о свободе для своего народа. Мой дед Ахмед расширил пределы державы. Мой отец Александр завоевал новые земли. Я же хочу, чтобы эти земли не чувствовали себя завоёванными. Я хочу, чтобы они были домом для всех. Я хочу, чтобы каждый человек — будь то киевский купец, польский шляхтич, крымский татарин или персидский крестьянин — знал: его права защищены. Его голос услышан. Его жизнь имеет ценность.

Он поднял «Уложение» над головой.

— Это — наша общая клятва. Это — договор между властью и народом. И пока этот договор жив, Империя будет стоять. Да здравствует Киевская Империя!

— Да здравствует Империя! — загремел зал. — Да здравствует Император Михаил!

В этот миг Екатерина II, сидевшая в первом ряду, не смогла сдержать слёз. Она вспомнила, как всё начиналось. Как её, юную персиянку, привезли в этот дворец почти семьдесят лет назад. Как она боролась за жизнь и власть. Как она пережила перевороты, смерти, предательства. И вот теперь её сын провозглашает новую эру. Эру закона.

— Ты сделал это, — прошептала она. — Ты сделал то, о чём я даже не мечтала.

Анастасия, сидевшая рядом, сжала руку свекрови.

— Это наша общая победа, матушка, — тихо сказала она.

Екатерина кивнула и коснулась Репинского перстня.

— Я клялась, что передам его тебе, когда умру, — сказала она невестке. — Но, кажется, этот перстень — символ власти, которая отныне принадлежит не только нам. Она принадлежит закону.

Анастасия посмотрела на перстень и улыбнулась.

— Значит, закон — это и есть наша власть.

Часть шестая: Впечатление на Европу

Июнь–декабрь 1754 года. Европа.

Весть о реформах в Киеве разлетелась по Европе быстро. В Париже философы-просветители — Вольтер, Дидро, Монтескьё — с восторгом писали о «киевском чуде». Вольтер опубликовал статью, в которой назвал Михаила I «новым Соломоном, давшим народу законы, достойные античных республик». Дидро послал в Киев письмо с просьбой прислать экземпляр «Великого Уложения» для изучения. Монтескьё, автор «Духа законов», с удовлетворением отмечал, что его идеи воплощаются на практике в самом неожиданном месте — на востоке Европы.

В Вене императрица Мария-Терезия была обеспокоена. Киев и так был слишком силён, а теперь он становился ещё и привлекательным для народов. Она опасалась, что венгры и чехи, жившие под австрийской короной, захотят присоединиться к Киевской Империи, где их собратьям дали автономию. Она приказала усилить гарнизоны на границах.

В Берлине король Фридрих II, известный как «философ на троне», отнёсся к реформам с интересом и завистью. Он сам проводил реформы в Пруссии, но киевские шли гораздо дальше. «Если этот эксперимент удастся, — писал он в частном письме, — Киев станет образцом для всей Европы».

В Стамбуле султан Махмуд I был мрачен. Он видел, что Швеция вернулась под власть Киева без единого выстрела. Он понимал, что теперь империя на севере стала ещё сильнее — не только военной мощью, но и привлекательностью своей модели. Османские провинции, населённые христианами, могли заразиться «киевской болезнью». Султан приказал усилить контроль над Балканами и готовиться к возможной войне.

А в Лондоне парламент обсуждал киевские реформы с изумлением. Король Георг II заметил: «Если они смогут сочетать имперскую мощь с народным представительством, через сто лет они будут править миром».

Часть седьмая: Новая династия

12 мая 1754 года, ночь. Киев. Новый дворец.

Ночью, когда все торжества закончились, Михаил стоял на балконе дворца и смотрел на Киев. Город сиял огнями — люди праздновали новую эру. Над Золотыми воротами развевался новый флаг: на лазоревом поле золотой орёл держал в когтях свиток с надписью «Закон». Это был символ Киевской Империи — империи, где даже Император подчиняется закону.

Рядом с ним стоял Рюрик, Имперзаде и наследник.

— Отец, — тихо сказал он, — ты построил нечто великое. Но справимся ли мы? Справится ли Сенат? Не разорвут ли нас противоречия?

— Не знаю, — честно ответил Михаил. — Это — эксперимент. Никто раньше не пробовал управлять такой огромной державой через законы и представительство. Может быть, мы потерпим неудачу. Но если мы не попробуем, мы обречены. Абсолютная монархия не может править тремя континентами. Рано или поздно она рухнет.

— И ты готов рискнуть?

— Я уже рискнул, — улыбнулся Михаил. — И мне кажется, риск оправдан. Посмотри на Швецию. Она вернулась не потому, что мы её завоевали, а потому, что мы стали привлекательны. Если так будет продолжаться, нам не придётся больше воевать. Люди сами захотят быть с нами.

Рюрик кивнул и долго молчал, глядя на город.

— Я запомню это, отец, — сказал он наконец. — Когда придёт мой черёд править, я буду следовать твоему примеру.

— Я знаю, — ответил Михаил и положил руку ему на плечо. — Ты будешь хорошим Императором.

В этот миг Екатерина II, стоявшая у дверей балкона и слышавшая этот разговор, улыбнулась. Она не стала вмешиваться. Она просто смотрела на сына и внука и думала: «Династия в надёжных руках. Можно умирать спокойно».

Но она не собиралась умирать. Ещё нет. У неё было слишком много дел.

Глава XXXVIII

Часть первая: Зимний вечер

2 февраля 1755 года, среда. Киев. Новый дворец. Покои Императрицы Екатерины II.

Зима 1755 года выдалась в Киеве снежной и тихой. Город утопал в белых сугробах, и по утрам над Днепром стоял густой туман. Во дворце топили печи, и в покоях Императрицы-матери было тепло и уютно. Но сама Екатерина II, которой шёл шестьдесят восьмой год, редко покидала эти покои. Она сильно сдала за последние месяцы: ноги опухли, дыхание стало тяжёлым, а некогда пронзительные глаза потускнели. Лекари говорили, что у неё водянка, и что нужно больше отдыхать. Но Екатерина знала: это не поможет. Она чувствовала, что её время пришло.

В тот вечер, второго февраля, она призвала к себе всех членов семьи. Это было необычно: обычно она принимала родных по одному, коротко, по делу. Но сейчас она попросила прийти всех вместе.

Первыми вошли Михаил и Анастасия. Император, которому скоро должно было исполниться пятьдесят, был мрачен. Он видел, как угасает мать, и это терзало его. Анастасия, верная невестка, держала его за руку. За ними вошли дети: Рюрик, двадцати шести лет, высокий и серьёзный; Алексей, двадцати четырёх; Имперская Принцесса Екатерина, двадцати трёх лет, названная в честь бабушки; и младшая, Елена, которой только что минуло девятнадцать.

Комната была освещена лишь несколькими свечами. За окном падал густой снег, и город тонул в белой мгле. Екатерина сидела в большом кресле у камина, укрытая меховым одеялом. Она была одета в простое тёмно-синее платье, без драгоценностей. Только на пальце её сиял Репинский перстень — огромный зелёный изумруд в форме капли. Она никогда не снимала его.

— Садитесь, — сказала она, и голос её, некогда властный, теперь звучал тихо, но спокойно. — Садитесь все. Мне нужно поговорить с вами.

Михаил сел напротив матери, взял её руку в свои.

— Матушка, ты слаба. Может быть, отложим разговор до утра?

— До утра, — повторила она с лёгкой улыбкой. — До утра может не быть, сын. Я чувствую: мой час близок. И я хочу сказать вам всё, что должна сказать. Пока ещё могу.

Анастасия всхлипнула, но Екатерина жестом остановила её.

— Не плачь, дочка. Я прожила долгую жизнь. Очень долгую. Гораздо дольше, чем кто-либо ожидал. И я ухожу с миром.

Она обвела взглядом присутствующих — сына, невестку, внуков, — и начала говорить.

Часть вторая: Прощальный монолог

— Я помню день, когда впервые вошла в этот дворец, — заговорила Екатерина, и её голос постепенно набирал силу, будто возвращаясь из далёкого прошлого. — Мне было семнадцать. Меня звали Накшидиль. Я была персидской девчонкой, дочерью разорившегося эмира. Меня привезли сюда как рабыню. Как товар. Я не знала вашего языка, не знала вашей веры, не знала никого. Я была одна в целом мире.

Она помолчала, глядя на огонь.

— Мой муж, Александр I, ваш отец и дед, — продолжала она, — был жестоким человеком. Он не любил меня. Я была для него всего лишь инструментом для продолжения рода. Он казнил женщин, которые не могли родить ему сына. Он оскопил своих братьев. Он продал племянников в рабство. Я жила в постоянном страхе. Но я выжила. Я родила ему сыновей — Михаила и Витовта-Казимира. И когда он отвернулся от меня ради другой женщины, я поняла: или она, или я. И я выбрала себя.

Рюрик, сидевший у ног бабушки, поднял голову. Он знал эту историю, но никогда не слышал её из её уст.

— Я совершила переворот, — сказала Екатерина. — Я убила Елизавету Воронцову, ту женщину, что хотела занять моё место. Я заточила Александра в темницу, где он и умер. Я отравила Василису, Царицу Польскую, и Владимира Хмурого, Царя Крымского. Я казнила их взрослых детей, а младших взяла себе и воспитала как родных. Я не горжусь этим. Но я и не жалею. Это была цена выживания. Цена, которую я заплатила за то, чтобы мои дети и внуки могли жить.

Михаил опустил голову. Он знал о деяниях матери, но никогда не осуждал её. Он понимал: без её жестокости не было бы его империи.

— А потом, — продолжала Екатерина, и голос её смягчился, — я правила. Двадцать два года я была регентом, пока ты, Михаил, рос и учился. Я строила школы и приюты. Я создала янычарский корпус. Я укрепляла границы. Я заключила союзы. И я старалась, чтобы империя, созданная кровью, стала государством, которым можно гордиться.

Она протянула руку к сыну.

— Но моя гордость — не в завоеваниях. Не в школах. Не в законах. Моя гордость — в тебе, Михаил. Ты стал великим правителем. Ты дал империи то, чего не могла дать я, — законы, справедливость, свободу. Ты превратил царство в империю. Ты создал «Великое Уложение». Ты сделал то, о чём я даже не мечтала. И я благодарю тебя за это.

— Это ты сделала меня таким, матушка, — глухо ответил Михаил. — Без тебя я был бы никем.

— Ты был бы никем без себя самого, — возразила Екатерина. — Я дала тебе основу. Ты построил на ней дом. И теперь этот дом должен стоять. Поклянись мне, Михаил. Поклянись, что ты будешь беречь империю. Что ты будешь соблюдать «Уложение». Что ты не допустишь, чтобы то, что мы построили, рухнуло.

Михаил встал и опустился перед матерью на колени.

— Клянусь, матушка, — сказал он, и голос его дрогнул. — Клянусь тебе всем святым. Я сохраню империю. Я сохраню законы. И мои дети сохранят их после меня.

Екатерина положила руку ему на голову и долго молчала. Потом перевела взгляд на Анастасию.

— Подойди, дочка.

Анастасия приблизилась. Она уже плакала, не скрывая слёз. Екатерина взяла её за руку и посмотрела на Репинский перстень на своём пальце.

— Этот перстень, — сказала она, — был сделан, когда я стала царицей. Я носила его сорок два года. Он видел всё: перевороты, войны, смерти, победы. Он — символ власти. Но не просто власти. Символ того, что власть может быть милосердной. Что она может быть справедливой. Что она может служить, а не только карать.

Она медленно стянула перстень с пальца. Её рука дрожала от слабости, но движение было твёрдым.

— Я клялась, что передам его тебе, когда умру, — сказала она Анастасии. — Пришло время. Носи его с гордостью. Он — твой по праву.

Анастасия приняла перстень дрожащими руками и надела на палец. Изумруд вспыхнул зелёным огнём.

— Я не подведу, матушка, — прошептала она. — Клянусь тебе.

— Я знаю, — ответила Екатерина. — Ты сильная. Ты справилась со всем, что выпало на твою долю. Ты будешь хорошей Императрицей.

Она откинулась в кресле и закрыла глаза.

— А теперь идите. Оставьте меня. Я устала.

Михаил встал, поцеловал мать в лоб. Анастасия — в щёку. Внуки один за другим подходили и прощались. Рюрик, Алексей, Екатерина, Елена — каждый из них понимал, что, возможно, видит бабушку в последний раз.

Когда все вышли, Екатерина открыла глаза и слабо произнесла:

— Хасан... Позови Хасана.

Часть третья: Последняя беседа

2 февраля 1755 года, ночь. Покои Екатерины II.

Хасан-ага вошёл неслышно, как всегда. Ему было семьдесят два года. Он был стар, согбен, лицо его избороздили морщины, но глаза оставались ясными. Он служил Екатерине почти полвека — с того самого дня, когда она ещё была Накшидиль, юной персидской наложницей. Он был её тенью, её правой рукой, её верным слугой. Он знал все её тайны. Он помнил всё.

— Ты звала меня, моя Императрица, — произнёс он, кланяясь.

— Садись, Хасан, — сказала Екатерина. — Садись рядом. Здесь больше нет Императрицы и слуги. Есть просто два старых человека.

Хасан сел на низкий стул у её кресла. Екатерина долго смотрела на него.

— Ты помнишь ночь переворота? — спросила она.

— Помню, госпожа. Я помню всё.

— Ты был рядом, когда я затянула шёлковый шнурок на шее Елизаветы, — тихо сказала она. — Ты был рядом, когда мы арестовали Александра. Ты был рядом все эти годы. Ты никогда не предавал меня.

— И никогда не предам, — ответил Хасан.

— Знаю, — она чуть улыбнулась. — Ты — единственный, кому я доверяла до конца. Ты знаешь, что я сделала с моими врагами. Ты знаешь, что я сделала с моей семьёй. Ты знаешь все мои грехи.

— Я знаю и все твои добродетели, госпожа.

— Добродетели, — повторила она задумчиво. — У меня их было немного. Но ты видел их. И ты остался со мной.

Она протянула руку и коснулась его морщинистой щеки.

— После моей смерти ты свободен, Хасан. Ты можешь уйти. Жить своей жизнью. Ты заслужил это больше, чем кто-либо.

— Моя госпожа, — тихо ответил Хасан, и в его глазах заблестели слёзы, — моя жизнь — это служение тебе. Без тебя у меня нет жизни.

— Тогда служи Анастасии, — сказала Екатерина. — Она будет новой Императрицей. Будь ей так же верен, как был верен мне. И присматривай за Михаилом. За моими внуками. Они хорошие, но они не знают того, что знаем мы. Не знают, какой ценой строится империя.

— Я буду служить им, — пообещал Хасан. — До последнего вздоха.

Екатерина закрыла глаза. Она была спокойна. Умиротворена.

— Посиди со мной, — прошептала она. — Просто посиди. Я хочу уснуть.

Хасан остался. Он сидел у её кресла и смотрел, как пламя в камине отбрасывает тени на стены. За окном падал снег. Город спал. Империя спала. А её основательница уходила в вечность.

Часть четвёртая: Утро

3 февраля 1755 года, четверг. Киев. Новый дворец.

Когда утром Михаил и Анастасия вошли в покои, они увидели Екатерину в том же кресле. Она сидела, откинувшись на спинку, с руками, сложенными на коленях. На её лице застыла лёгкая улыбка — та, что появлялась у неё только в минуты глубокого покоя. Она была мертва. Рядом, склонив голову, стоял Хасан-ага. Он не плакал. Он просто стоял и смотрел на свою госпожу.

Анастасия первая поняла. Она вскрикнула, прижала руки к груди и зарыдала. Михаил подошёл к матери, опустился на колени и взял её холодную руку в свои.

— Прощай, матушка, — прошептал он. — Прощай.

Вскоре весть разнеслась по дворцу, а потом и по городу. Киев замер. Императрица Екатерина II Репина, основательница династии, правительница, пережившая трёх царей, была мертва.

Колокола всех церквей зазвонили траурный перезвон. Тысячи людей вышли на улицы, несмотря на мороз. Многие плакали. Они помнили её строгой, но справедливой. Они помнили, как она строила школы и приюты. Они помнили, что она сделала для империи.

Хасан-ага, выйдя из покоев, не мог сдержать рыданий. Этот человек, прошедший через ад заточения и оскопление, плакал, как ребёнок. Он потерял ту, кому посвятил всю свою жизнь. Но когда к нему подошла Анастасия, вся в слезах, и сказала: «Я знаю, как ты любил её. Я тоже её любила. Мы будем помнить её вместе», — Хасан склонил голову. Он принял решение. Он не уйдёт. Он останется служить этой семье — как служил прежней Императрице.

Часть пятая: Похороны

7 февраля 1755 года, понедельник. Киев. Мавзолей «Екатериние».

Екатерину II хоронили с такими почестями, каких не видел никто со времён основания империи. Гроб из белого дуба, обитый серебряной парчой, несли на руках шестеро её внуков: Рюрик, Алексей, и сыновья Витовта-Казимира, специально прибывшие из Кракова. Траурная процессия растянулась на версту. За гробом шёл Михаил в чёрном, Анастасия, вся в слезах, дети, придворные, делегации от всех земель империи.

Мавзолей «Екатериние», построенный когда-то Ахмедом Завоевателем для его любимой жены Екатерины Милосердной, теперь принимал вторую Екатерину. Гроб опустили в крипту, рядом с гробницей первой Екатерины — тёзки и прародительницы. Две Екатерины, две великие женщины, лежали теперь рядом.

Митрополит Киевский отслужил заупокойную службу. Хор пел «Вечную память». Свечи оплывали, воск капал на мраморный пол. Михаил стоял у гроба и не мог говорить. Анастасия держала его за руку.

После службы Михаил вышел на площадь перед мавзолеем, где собрались тысячи киевлян, и объявил:

— Моя мать, Императрица Екатерина II, отошла к Господу. Она была основательницей нашей династии. Она была сердцем нашей империи. Она прожила долгую, трудную, великую жизнь. Вся империя будет носить траур три дня. Но её дело не умрёт. Я клянусь продолжить его.

— Вечная память! — закричала толпа. — Вечная память Императрице!

Три дня Киев молчал. Три дня вся империя — от Балтики до Персидского залива — носила траур. Даже в далёком Новом Исфахане Баш Бююк Валиде Халиме Султан I, которой было уже за семьдесят, узнав о смерти Екатерины, прошептала: «Она была величайшей из нас. Да примет Аллах её душу».

Часть шестая: Новая жизнь Хасан-аги

Март–август 1755 года. Киев. Новый дворец.

После похорон Хасан-ага мог уйти. Михаил предлагал ему поместье, слуг, покой. Но старый евнух отказался.

— Моя госпожа умерла, — сказал он. — Но её семья жива. Я буду служить Императрице Анастасии, как служил её свекрови. Если она примет меня.

Анастасия приняла его с распростёртыми объятиями. Она знала, как много значил Хасан для Екатерины. Она знала, что этот человек — живая история династии. И она относилась к нему не как к слуге, а как к члену семьи.

Она часто приглашала его на обед или завтрак. Они сидели вдвоём за столом в малой трапезной, и Анастасия расспрашивала его о прошлом. О том, как Екатерина боролась за власть. О том, как она строила империю. О том, что она говорила в последние минуты. Хасан отвечал скупо, но честно. Он не скрывал даже мрачных страниц истории.

Михаил одобрял это. Он знал, что Хасан — хранитель памяти, и что его рассказы бесценны.

— Ты — последний, кто помнит начало, — сказал он однажды старику. — Когда ты умрёшь, уйдёт целая эпоха. Рассказывай нам. Рассказывай детям. Пусть знают, какой ценой всё досталось.

Хасан склонял голову и обещал рассказывать.

Часть седьмая: Радость в семье

15 сентября 1755 года, среда. Киев. Новый дворец.

Осенью 1755 года во дворце случилось радостное событие. У Имперзаде Алексея, второго сына Императора, ожидался первенец.

Его наложница, Айше-хатун, была родом из Персии — из тех же земель, откуда когда-то привезли юную Накшидиль. Она попала в гарем Алексея два года назад, когда ей было семнадцать. Теперь ей было девятнадцать, и она носила под сердцем дитя.

Анастасия, узнав о беременности, немедленно приказала окружить Айше заботой. Ей выделили лучшие покои, приставили служанок, следили за питанием. Сама Императрица часто навещала её, приносила сладости, расспрашивала о здоровье.

— Если родится сын, — сказала она Алексею, — это будет твой наследник. Второй в очереди на престол после твоего брата Рюрика и его будущих детей. Династия крепнет.

Алексей, счастливый, кивал. Он был менее амбициозен, чем Рюрик, но так же предан семье.

Айше-хатун ходила по дворцу, окружённая заботой, и улыбалась. Она не знала языка, она не знала обычаев, но она чувствовала: здесь её любят. Здесь она — не рабыня, а часть семьи.

Старый Хасан-ага, проходя мимо её покоев, иногда останавливался и смотрел на неё с нежностью. Она напоминала ему другую девушку — ту, что когда-то, семьдесят лет назад, вошла в этот дворец, дрожа от страха и холода. И стала Императрицей.

— Да благословит тебя Бог, девочка, — шептал он по-персидски и шёл дальше.

Часть восьмая: Перстень на новой руке

11 ноября 1755 года, пятница. Киев. Новый дворец.

Прошло девять месяцев после смерти Екатерины. Жизнь шла своим чередом. Михаил правил, опираясь на Сенат и «Великое Уложение». Рюрик учился у отца. Анастасия занималась благотворительностью и воспитанием младших детей. Витовт-Казимир управлял Польшей, Селим — Крымом, Ахмед-Азиз — Персией. Империя жила.

В тот ноябрьский день Анастасия сидела в своих покоях и смотрела на Репинский перстень. Он сиял на её пальце, и огромный зелёный изумруд переливался в свете свечей.

— Я ношу тебя уже девять месяцев, — прошептала она. — Девять месяцев без неё.

Вошел Михаил. Он сел рядом и взял её за руку.

— Ты хорошо справляешься, — сказал он. — Матушка гордилась бы тобой.

— Я стараюсь, — ответила Анастасия. — Но она была... она была особенной. Я никогда не смогу стать такой, как она.

— И не надо, — мягко возразил Михаил. — Ты — это ты. И этого достаточно.

Анастасия улыбнулась сквозь слёзы.

— Знаешь, — сказала она, — когда я смотрю на этот перстень, я вспоминаю её слова. «Власть может быть милосердной. Власть может быть справедливой». Я хочу, чтобы так и было. Ради неё. Ради тебя. Ради наших детей.

— Так и будет, — ответил Михаил. — Пока мы вместе.

Они сидели вдвоём, держась за руки, и за окном падал первый снег. Тот же снег, что год назад провожал Екатерину в последний путь. Тот же снег, что когда-то встречал юную Накшидиль, впервые вошедшую в этот дворец.

Круг замкнулся. История продолжалась.

Глава XXXIX

Часть первая: Затишье перед бурей

8 июня 1756 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Кабинет Императора Михаила I.

Лето 1756 года пришло в Киев солнечное и ясное. Днепр искрился под яркими лучами, сады благоухали, и город, казалось, наслаждался миром. Год минул после смерти Императрицы Екатерины II, и траур постепенно отступал, сменяясь спокойной уверенностью в завтрашнем дне. Но в Императорском кабинете царило напряжение.

Михаил I, Великий Император, сидел за столом, разбирая донесения. Ему только что исполнился пятьдесят один год. Он был в расцвете сил, но годы правления оставили свой след: седина почти полностью завладела его некогда тёмными волосами, а вокруг глаз залегли глубокие морщины. Рядом с ним сидел наследник, Имперзаде Рюрик, которому через два дня должно было исполниться двадцать восемь. Молодой человек, высокий и широкоплечий, с холодным умом и стратегическим мышлением, уже несколько лет возглавлял тайную канцелярию и был незаменимым помощником отца.

— Донесения из Стамбула тревожны, отец, — говорил Рюрик, раскладывая бумаги. — Наш агент в Топкапы, тот самый, что работал у нас последние пять лет, сообщает: султан Махмуд I при смерти. Его сердце слабеет с каждым днём. Но перед смертью он успел подписать тайный договор.

— С кем? — отрывисто спросил Михаил.

— С Австрией и Пруссией. Они создают коалицию против нас. Махмуд завещал своему преемнику — вероятно, это будет его брат Осман, — начать войну с нами, как только трон перейдёт к нему. Австрия обещает ударить с запада, Пруссия — поддержать флотом на Балтике. Османы же нанесут главный удар: через Балканы и по побережью Чёрного моря. Они хотят отрезать Крым и Кавказ.

Михаил молчал. Он ожидал чего-то подобного. Смерть Екатерины, несомненно, была воспринята в Стамбуле как признак слабости. Османы решили, что без железной руки старой Императрицы Киев дрогнет. Они ошибались.

— Какова численность их сил? — спросил он наконец.

— По оценкам, до ста пятидесяти тысяч: янычары, сипахи, артиллерия. Плюс австрийский корпус — около сорока тысяч, и прусская эскадра — тридцать кораблей. Они хотят нанести одновременный удар со всех сторон. План кампании, судя по перехваченным документам, рассчитан на два года. Они думают, что мы не выдержим войны на два фронта.

— Они забыли уроки прошлого, — мрачно усмехнулся Михаил. — Мой прадед Ахмед разбил коалицию, которая была вдвое больше. Мой отец Александр покорил Персию. А я... я покорил Кавказ и дал империи законы. Мы не слабее, Рюрик. Мы сильнее. И мы готовы.

Он встал и подошёл к карте, висевшей на стене. Карта Киевской Империи, занимавшая половину известного мира, была испещрена пометками.

— Созови Сенат, — приказал он. — Пусть соберутся завтра же. Я объявлю военное положение. Мы не будем ждать, пока они ударят первыми. Мы нанесём превентивный удар. Пусть Стамбул горит, прежде чем они поймут, что началась война.

— Отец, это рискованно. Превентивный удар выставит нас агрессором в глазах Европы.

— Европа уже выбрала сторону, — отрезал Михаил. — Австрия и Пруссия — с ними. Франция колеблется, Англия выжидает. Мы никому не нужны, Рюрик. Мы должны полагаться только на себя. И на закон. Сенат даст согласие — я в этом уверен. А теперь иди, готовь армию. И пусть адмирал Головин готовит флот. Мы ударим с моря и с суши.

Часть вторая: Имперский Сенат принимает решение

9 июня 1756 года, вторник. Киев. Здание Имперского Сената.

На следующее утро в величественном зале Имперского Сената собрались депутаты от всех земель Империи. Здесь были представители Украины, Польши, Литвы, Крыма, Персии, Австрийских земель, Богемии, Швеции, Молдавии, Валахии, Кавказа. Всего более двухсот человек. Они сидели полукругом, и перед ними на возвышении стоял трон Императора.

Михаил I вошёл в зал в сопровождении Рюрика и адмирала Головина. Он был облачён не в парадную мантию, а в военный мундир — тёмно-синий, с серебряными эполетами. Это был знак: Император готовится к войне.

— Уважаемые члены Сената, граждане Империи! — начал он, и голос его разнёсся под сводами. — Я собрал вас, потому что наша держава стоит перед угрозой. Османская империя, Австрия и Пруссия заключили тайный союз с целью напасть на нас. Их армии уже стягиваются к нашим границам. Их флот готовится блокировать Балтику. Они думают, что смерть моей матери ослабила нас. Они ошибаются.

По залу пробежал гул. Многие делегаты побледнели, некоторые сжали кулаки.

— Но мы — Империя Закона, — продолжал Михаил. — Мы не начинаем войн без согласия народа. Поэтому я здесь. Я прошу Сенат дать мне полномочия на объявление войны и на ведение боевых действий. Я прошу вас доверить мне армию и флот, чтобы защитить наши дома, наши семьи, нашу свободу.

Вперёд выступил старейшина Сената, седой украинский шляхтич, князь Острожский.

— Великий Император! Мы знаем о кознях османов. Наши агенты тоже доносят о готовящемся нападении. Война неизбежна. Но скажи нам: каков твой план? Как мы будем воевать? И как мы победим?

Михаил кивнул Рюрику, и тот развернул карту.

— Мы ударим первыми, — сказал Император. — Мы не будем ждать, пока враг подойдёт к нашим стенам. Наш флот выйдет из Гданьска и нанесёт удар по прусской эскадре, заблокировав Балтику. Наш южный флот, из Одессы и Триеста, войдёт в Эгейское море и блокирует Дарданеллы. Сухопутная армия — триста тысяч штыков — перейдёт Дунай и ударит по Балканам. Одновременно Персидский корпус ударит по османским владениям в Месопотамии, а Крымская конница — по побережью Чёрного моря. Мы зажмём османов в клещи и принудим к миру.

— А Австрия? — спросил другой делегат.

— Австрия будет скована нашими гарнизонами в Богемии и Венгрии. Если они попытаются наступать, мы встретим их во всеоружии. Кроме того, я отправил тайных послов в Париж и Лондон. Франция, надеюсь, сохранит нейтралитет. Англия, возможно, поддержит нас. Но главное — мы должны верить в себя. Мы — Империя, где закон защищает всех. Мы сильны единством. И мы победим.

Сенат проголосовал. Единогласно. Война была объявлена.

Часть третья: Кампания начинается

1 июля 1756 года — 1 мая 1757 года. Балканы, Чёрное море, Балтика.

Война, вошедшая в историю как «Великая Османская кампания», началась молниеносно.

Июль 1756 года. Балтийский прорыв.

Адмирал Иван Головин-младший, зализавший раны после поражения шестилетней давности, вывел Балтийский флот из Гданьска в конце июня. В его распоряжении было пятьдесят линейных кораблей и тридцать фрегатов. Прусская эскадра, стоявшая у берегов Померании, была застигнута врасплох. Утром пятого июля киевские корабли атаковали пруссаков. Бой длился весь день. К вечеру прусский флот был разбит: пятнадцать кораблей потоплено, остальные бежали в свои порты. Балтика снова стала киевским морем.

Август 1756 года. Балканский фронт.

Главная армия под командованием самого Михаила I перешла Дунай у крепости Измаил. Триста тысяч солдат — киевская пехота, польские гусары, крымские татары, литовские драгуны, австрийские кирасиры, богемские мушкетёры, — растянувшись на десятки вёрст, двинулись на юг. Османские пограничные гарнизоны были смяты в считанные дни. Крепости Рущук, Силистрия, Никополь пали одна за другой.

Османский султан Осман III, только что взошедший на престол после смерти Махмуда I, был потрясён скоростью киевского наступления. Он рассчитывал на долгую осаду границ, а вместо этого враг уже входил в Болгарию.

Сентябрь–октябрь 1756 года. Битва у Плевны.

Османы попытались остановить киевскую армию у города Плевна. Здесь собралась стотысячная армия под командованием великого визиря. Три дня длилось ожесточённое сражение. Киевская артиллерия, лучшая в мире, перемалывала ряды янычар. Конница Рюрика, командовавшего левым флангом, обошла османов с тыла и ударила в решающий момент. К концу третьего дня османская армия была разгромлена. Великий визирь пал в бою. Путь на Софию был открыт.

Ноябрь 1756 года. Падение Софии.

София, столица османской провинции Болгария, была взята после двухнедельной осады. Гарнизон сопротивлялся отчаянно, но силы были неравны. Взятие Софии имело огромное символическое значение: христианский мир ликовал, мусульманский скорбел. На балканские церкви снова водрузили кресты, и болгары встречали киевские войска как освободителей.

Декабрь 1756 года — февраль 1757 года. Зимнее затишье.

На зиму военные действия приостановились. Армия встала на квартиры в Болгарии. Михаил использовал передышку для дипломатии. Он направил послов в Вену с предложением: Австрия выходит из коалиции и сохраняет нейтралитет, а взамен Киев гарантирует неприкосновенность её границ и даже обещает поддержку в будущих конфликтах с Пруссией. Императрица Мария-Терезия, понимая, что османы проигрывают войну, согласилась. Австрия разорвала союз со Стамбулом.

Пруссия, оставшись без союзников, тоже пошла на попятную. Фридрих II, прагматик до мозга костей, предпочёл не воевать с гигантом. Он отозвал свои войска и заключил с Киевом тайное перемирие. Османская империя осталась в одиночестве.

Март–апрель 1757 года. Персидский и Кавказский фронты.

Пока основные силы сражались на Балканах, персидская армия под командованием султана Ахмеда-Азиза I вторглась в османскую Месопотамию. Багдад пал в марте. Крымская конница Селима I прошла вдоль черноморского побережья, захватив Трапезунд и Синоп. Кавказский корпус, укомплектованный горскими племенами, ударил по Анатолии. Османская империя трещала по швам.

Апрель–май 1757 года. Наступление на Стамбул.

Весной Михаил возобновил наступление. Его армия, пройдя через всю Болгарию и Фракию, приблизилась к Стамбулу. Осман III, в панике, стянул к столице все оставшиеся силы — около восьмидесяти тысяч человек. Решающая битва произошла у стен Адрианополя, всего в двух переходах от Стамбула.

Три дня длилось сражение. Османы дрались с мужеством обречённых, защищая последний рубеж перед столицей. Но киевская армия, закалённая в боях и воодушевлённая победами, сломила сопротивление. В решающий момент Рюрик, командовавший гвардейским корпусом, прорвал центр османского строя. Янычары побежали. Осман III бежал в Стамбул и заперся в Топкапы.

1 мая 1757 года. Осада Стамбула.

Киевская армия осадила Стамбул. Город, огромный и величественный, был охвачен паникой. Осман III понимал, что дальнейшее сопротивление бессмысленно. Он запросил мира.

Часть четвёртая: Мирный договор

12 мая 1757 года, понедельник. Стамбул. Шатёр Михаила I у стен города.

Двенадцатого мая, ровно через три года после того, как Михаил был коронован Императором, под стенами Стамбула был подписан мирный договор. Османский султан Осман III, униженный и сломленный, прислал своего великого визиря с полномочиями.

Михаил I принял делегацию в своём шатре. Рядом с ним стояли Рюрик, адмирал Головин и представители Сената. Император был облачён в простой мундир, без парадных украшений, но его аура внушала трепет. Великий визирь, седой старик, преклонил колени и зачитал условия капитуляции.

По условиям мира:

Первое. Османская империя уступает Киевской Империи все территории на Балканах к северу от линии Салоники — Константинополь. Это включает в себя Болгарию, Македонию, Албанию, большую часть Греции. Стамбул остаётся под властью османов, но лишается всех укреплений на европейском берегу.

Второе. Османская империя передаёт Киеву контроль над проливами Босфор и Дарданеллы. Киевский флот получает право свободного прохода в Средиземное море.

Третье. Османская империя признаёт независимость всех христианских народов, находившихся под её властью, и обязуется не вмешиваться в их дела.

Четвёртое. Османская империя выплачивает Киеву контрибуцию в размере ста миллионов золотых монет в течение десяти лет.

Пятое. Османская империя обязуется не вступать в военные союзы, направленные против Киева, и распускает свой военный флот на Чёрном море.

Михаил выслушал условия и кивнул.

— Мы не хотим уничтожать вашу империю, — сказал он. — Мы хотим мира. Но мира, основанного на справедливости и законе. Если вы будете соблюдать договор, мы будем добрыми соседями. Если нарушите — в следующий раз пощады не будет.

Договор был подписан. Великая Османская кампания завершилась полной победой Киевской Империи.

Часть пятая: Триумфальное возвращение

22 мая 1757 года, пятница. Киев. Триумфальные ворота.

Через десять дней после подписания мира Михаил I вернулся в Киев. Город встречал его как триумфатора. На улицах, украшенных лазоревыми флагами и цветами, собрались сотни тысяч людей. Гремели оркестры, звонили колокола, палили пушки. Такого ликования Киев не видел со времён возвращения Михаила с Кавказа.

Император ехал на белом жеребце, в парадном мундире с золотыми эполетами. За ним шли войска — поредевшие, но гордые. За войсками везли трофеи: османские знамёна, пушки, ключи от крепостей. А за трофеями шли пленники — османские паши и генералы, взятые в боях.

У Золотых ворот его встречала семья: Императрица Анастасия, сиявшая от радости; Имперзаде Алексей, державший на руках своего новорождённого сына Павла, который появился на свет в марте; Имперская Принцесса Екатерина и Имперская Принцесса Елена, плакавшие от счастья. Здесь же стоял старый Хасан-ага, опираясь на трость, но с гордой улыбкой на лице. Он дожил до этого дня.

Анастасия обняла мужа, и на её пальце сверкнул Репинский перстень.

— Ты вернулся, — прошептала она. — Ты снова вернулся.

— Я обещал, — ответил он. — И я сдержал слово.

На Софийской площади Михаил обратился к народу.

— Граждане Киевской Империи! — его голос разносился над толпой. — Война окончена. Наши враги повержены. Наши границы в безопасности. Наш закон восторжествовал. Мы показали всему миру, что Империя, основанная на справедливости и единстве, непобедима. Слава Империи! Слава народу!

— Слава! Слава! Слава! — гремело в ответ.

Вечером во дворце устроили грандиозный пир. Но перед пиром Михаил зашёл в домовую церковь и помолился за упокой души матери.

— Ты была бы рада, матушка, — прошептал он. — Твоя империя сильна. И она будет стоять.

А на пальце Анастасии сиял зелёный изумруд. Репинский перстень, символ милосердной и справедливой власти, пережил свою создательницу и продолжал сиять.

Часть шестая: Новая жизнь в семье

Май 1757 года. Киев. Новый дворец.

В семье Имперзаде Алексея царила радость. Его наложница, Айше-хатун, в марте родила крепкого мальчика. Роды были тяжёлыми, но мать и дитя выжили. Мальчика назвали Павлом — в честь апостола, но также в память о Павле Юрьевиче, давнем предке из Крымской ветви. Алексей был безмерно счастлив. Он, второй сын Императора, никогда не стремился к трону, но теперь у него был наследник.

Анастасия, ставшая бабушкой, окружила Айше-хатун ещё большей заботой. Она часто навещала её, нянчила маленького Павла и вспоминала, как когда-то сама была молодой матерью.

— Ты хорошо справляешься, — говорила она Айше. — Я горжусь тобой.

Айше, всё ещё плохо говорившая по-славянски, краснела и улыбалась. Она не до конца понимала, почему Императрица так добра к ней, простой наложнице. Но Хасан-ага однажды объяснил ей:

— Потому что она сама была когда-то на твоём месте. Она понимает.

И Айше запомнила это.

Старый Хасан-ага, которому уже шёл семьдесят четвёртый год, всё ещё служил. Он передвигался с трудом, но каждый день приходил в покои Анастасии и спрашивал, не нужно ли что-нибудь. Императрица неизменно приглашала его разделить с ней завтрак или обед. Они сидели вдвоём, и Хасан рассказывал ей о прошлом. О том, как Екатерина II, тогда ещё Накшидиль, впервые вошла во дворец. О том, как она боролась за власть. О том, как плакала в ночь перед переворотом. Анастасия слушала с жадностью — она хотела сохранить эту память для будущих поколений.

Однажды она спросила:

— Хасан, почему ты остался с нами? Ты мог бы уйти, жить спокойно.

Старый евнух долго молчал, потом ответил:

— Моя госпожа Екатерина однажды сказала: «Служить — это не рабство. Это предназначение». Я служил ей. Теперь я служу тебе. Это моя жизнь, и я не хочу другой.

Анастасия тронула его за руку.

— Спасибо тебе, Хасан. Ты — часть нашей семьи.

И старик, впервые за много лет, улыбнулся.

Часть седьмая: Империя на вершине

12 мая 1757 года, вечер. Киев. Балкон Нового дворца.

Вечером, после всех торжеств, Михаил и Анастасия стояли на балконе и смотрели на город. Киев сиял огнями. Люди праздновали победу.

— Мы сделали это, — сказал Михаил. — Теперь наша империя в безопасности. Османы не скоро оправятся. Австрия и Пруссия усвоили урок. Европа увидела нашу силу.

— И нашу справедливость, — добавила Анастасия, касаясь перстня. — Мы не уничтожили османов. Мы дали им мир на честных условиях. Это то, чему учила твоя мать.

— Да, — согласился Михаил. — Она была бы довольна.

Они помолчали. Потом Анастасия сказала:

— Я хочу, чтобы наш сын Рюрик, когда придёт его черёд править, помнил: сила без закона — тирания. Закон без силы — бессилие. Мы должны сохранить и то, и другое.

— Рюрик умён, — ответил Михаил. — Он справится. Но пока я жив, я буду вести эту империю сам. Вместе с тобой.

Он обнял жену, и они стояли так, глядя на звёздное небо, под которым раскинулась величайшая держава в истории.

А где-то далеко, в Стамбуле, Осман III сидел в опустевшем Топкапы и думал о том, какую ошибку он совершил, недооценив силу закона.

А где-то в Вене Мария-Терезия писала письмо Михаилу, предлагая вечный союз.

А где-то в Париже Вольтер заканчивал новую статью, в которой называл Киевскую Империю «образцом для всех народов».

А в Киеве, в мавзолее «Екатериние», две Екатерины покоились с миром. Их дело жило.

Глава XL

Часть первая: Новогодний указ

4 января 1758 года, среда. Киев. Здание Имперского Сената.

Зима 1758 года стояла морозная и ясная. Над Киевом сияло холодное январское солнце, и снег искрился на куполах Софии. В зале Имперского Сената собрались депутаты от всех земель. Здесь были представители Украины, Польши, Литвы, Крыма, Персии, Австрийских земель, Богемии, Швеции, Молдавии, Валахии, Кавказа и недавно освобождённых балканских провинций. Все ждали Императора.

Михаил I вошёл в зал в парадной мантии, но без короны. Он предпочитал появляться перед Сенатом как первый среди равных. Рядом с ним шла Императрица Анастасия, чей Репинский перстень сиял на пальце. Позади следовали Имперзаде Рюрик, герой османской кампании, и Имперзаде Алексей с маленьким Павлом на руках — первый внук Императора уже делал свои первые шаги.

Михаил поднялся на трибуну и заговорил:

— Уважаемые члены Сената, граждане Империи! Год минул с нашей великой победы. Мы сокрушили коалицию врагов. Мы расширили границы. Но война — не самоцель. Истинная цель Империи — процветание её народов. Сегодня я объявляю о начале новой эпохи. Эпохи Просвещения.

Он развернул свиток.

— Первое. Я учреждаю Имперский Университет в Киеве. Он будет открыт для всех — независимо от сословия, языка и веры. Лучшие умы Европы уже приглашены в качестве профессоров. Второе. Я учреждаю Имперскую Академию Наук. Она будет заниматься исследованиями в области математики, астрономии, медицины, механики. Третье. Я объявляю десятилетнюю программу строительства дорог и каналов, которые свяжут все земли Империи. Четвёртое. Я выделяю средства на перевод и издание книг на всех языках народов Империи. Знание должно быть доступно каждому.

Сенаторы зааплодировали. Михаил поднял руку.

— Всё это потребует денег. Поэтому я прошу Сенат утвердить временное повышение налога на роскошь — на пять лет. Ни один крестьянин, ни один ремесленник не пострадает. Платят только богатейшие. Я и моя семья — в первую очередь.

Зал одобрительно загудел. Князь Острожский, старейшина, встал:

— Великий Император, ты снова доказываешь, что закон и справедливость — не пустые слова. Сенат поддержит тебя.

Указ был принят единогласно. Так началась эпоха, которую позже назовут «Золотым веком» Киевской Империи.

Часть вторая: Наследник и невеста

15 марта 1758 года, вторник. Киев. Новый дворец. Покои Имперзаде Рюрика.

Весна пришла в Киев рано. Сады дворца уже покрылись первой зеленью, а в воздухе пахло талым снегом и надеждой. Рюрик, наследник престола, стоял у окна и смотрел на город. Ему шёл тридцатый год. Он был высок, широкоплеч, с холодным, но справедливым взглядом. Годы руководства тайной канцелярией и командования войсками сделали его расчётливым стратегом. Но сейчас он думал не о войне.

Вошёл Михаил. Он редко приходил в покои сына без предупреждения — тем более таким задумчивым.

— Отец? — Рюрик обернулся.

— Садись, сын. Нам нужно поговорить о твоём будущем. О будущем династии.

Рюрик сел. Он догадывался, о чём пойдёт речь.

— Тебе почти тридцать, — продолжал Михаил. — Ты — наследник. Но у тебя до сих пор нет жены. Нет законных детей. Твой брат Алексей уже стал отцом, а ты всё откладываешь. Я не давлю, но Сенат начинает задавать вопросы. Народ хочет видеть, что династия обеспечена наследниками.

— Я знаю, отец. Я много думал об этом. Но я не хочу жениться по расчёту, как это делали раньше.

— По расчёту? — Михаил усмехнулся. — Я женился на твоей матери по любви, и это лучший выбор в моей жизни. Но брак наследника — это ещё и политика. К счастью, у меня есть предложение, которое сочетает и то, и другое.

— Какое?

— Императрица Мария-Терезия Австрийская предложила нам вечный союз. В знак этого союза она готова отдать свою младшую дочь, эрцгерцогиню Марию Кристину, тебе в жёны. Я видел её портрет. Она красива. Но главное — она умна. Её воспитывали как будущую правительницу. Она говорит на нескольких языках, разбирается в науках. И она, что немаловажно, добровольно согласилась на этот брак, узнав о тебе и о наших реформах. Она восхищается нашей Империей.

Рюрик задумался.

— Я хочу увидеть её прежде, чем дам согласие.

— Разумеется. Она прибудет в Киев через месяц. Если вы понравитесь друг другу — свадьба состоится летом. Если нет — мы не будем настаивать. Закон не позволяет принуждать к браку даже наследника престола.

Рюрик кивнул.

— Хорошо, отец. Я встречу её.

Часть третья: Прибытие эрцгерцогини

20 апреля 1758 года, среда. Киев. Золотые ворота.

В середине весны в Киев прибыла австрийская делегация. Эрцгерцогиня Мария Кристина, дочь императрицы Марии-Терезии, въехала через Золотые ворота в золочёной карете, запряжённой шестёркой белых лошадей. Её сопровождала пышная свита: фрейлины, пажи, гвардейцы.

Киевляне высыпали на улицы, чтобы увидеть невесту наследника. Девушка вышла из кареты, и толпа ахнула. Она была невысока, изящна, с длинными русыми волосами и серо-голубыми глазами. Её лицо освещала тёплая, открытая улыбка. Она не была надменной, не прятала глаз. Напротив, она с любопытством смотрела на город, на людей, на золотые купола.

Рюрик ждал её у входа во дворец. Когда она подошла и сделала реверанс, он поклонился в ответ.

— Добро пожаловать в Киев, эрцгерцогиня. Надеюсь, путешествие было приятным.

— Благодарю, Ваше Императорское Высочество, — ответила она на хорошей латыни. — Путешествие было долгим, но я счастлива наконец увидеть вашу прекрасную столицу.

— Вы говорите по-латыни?

— Да, и по-немецки, по-французски, по-итальянски. Я надеюсь выучить и ваш язык, если... — Она запнулась и слегка покраснела. — Если мне позволят остаться.

Рюрик улыбнулся. Её искренность тронула его.

— Я надеюсь, что вам понравится здесь, — сказал он. — И вы захотите остаться.

В последующие дни они много гуляли по Киеву. Рюрик показывал ей Софийский собор, Золотые ворота, новый Университет, который ещё строился. Он рассказывал об истории Империи, о реформах отца, о «Великом Уложении». Мария Кристина слушала с горящими глазами.

— Это невероятно, — сказала она однажды. — У нас в Вене мой брат Иосиф мечтает о реформах, но матушка слишком осторожна. А здесь... здесь реформы уже стали реальностью. Это как глоток свежего воздуха.

— Вы интересуетесь политикой?

— Я интересуюсь справедливостью, — ответила она. — И я хочу жить в стране, где закон выше произвола.

Рюрик посмотрел на неё долгим взглядом.

— Тогда вам здесь понравится, — сказал он. — И если вы согласитесь стать моей женой, мы вместе будем строить эту страну.

Мария Кристина улыбнулась и, вместо ответа, протянула ему руку.

Так был заключён не просто династический союз, а союз двух сердец.

Часть четвёртая: Имперская свадьба

15 июня 1758 года, четверг. Киев. Софийский собор.

Свадьба наследника престола стала одним из самых грандиозных событий в истории Империи. Софийский собор был украшен цветами и золотыми лентами. Тысячи гостей — депутаты Сената, правители вассальных земель, послы иностранных держав — заполнили храм.

Мария Кристина шла к алтарю в белом платье, расшитом серебряными розами. Её лицо сияло от счастья. Рюрик ждал её у алтаря, облачённый в парадный мундир с лентой Имперского ордена.

Митрополит Киевский совершил обряд венчания. Но перед обрядом Мария Кристина приняла православие — она сделала это добровольно, без принуждения, в знак уважения к новой родине. Ей дали новое имя — Мария, но она просила называть её по-старому, Кристиной, в память о родной Вене. Так она стала Имперской Принцессой Кристиной-Марией, женой наследника.

— Венчается раб Божий Рюрик и раба Божия Мария! — возгласил митрополит.

— Аксиос! — запел хор.

После венчания молодожёны вышли на площадь. Толпа взревела. Крики «Слава!» и «Виват!» гремели над Киевом. Пушки дали салют. А вечером небо озарилось фейерверками.

На пиру Михаил поднял кубок:

— За моего сына Рюрика и его прекрасную жену! За союз Киева и Вены! За будущее нашей Империи!

— За будущее! — отозвались гости.

Императрица Анастасия сидела рядом с мужем, и на её пальце сиял Репинский перстень. Она смотрела на сына и невестку и чувствовала, что династия в надёжных руках. Рядом с ней, на почётном месте, сидел старый Хасан-ага, которому уже шёл семьдесят пятый год. Он был слаб, но всё ещё держался.

— Ты рада, госпожа? — тихо спросил он Анастасию.

— Да, Хасан, — ответила она. — Очень рада. Только жаль, что Екатерина не дожила до этого дня.

— Она видит, — ответил старик. — Я уверен, она видит.

Часть пятая: Смерть Хасана-аги

10 декабря 1758 года, воскресенье. Киев. Покои Императрицы Анастасии.

Зима 1758 года была суровой. Морозы стояли такие, что Днепр замёрз до дна. Старый Хасан-ага, которому уже исполнилось семьдесят пять, слёг в начале декабря. Лекари разводили руками: возраст, старые раны, сердце. Он угасал тихо, без мучений.

Анастасия почти не отходила от его постели. Она сидела рядом, держала его за руку, поила тёплым вином. Она помнила, как он служил Екатерине, как помогал ей самой, как рассказывал о прошлом. Он был не просто слугой — он был хранителем памяти.

В тот воскресный вечер Хасан открыл глаза и посмотрел на Императрицу.

— Моя госпожа, — прошептал он. — Я скоро уйду. Там, за гранью, меня ждёт моя Императрица. Я служил ей всю жизнь. Теперь я отдохну.

— Ты заслужил покой, Хасан, — тихо ответила Анастасия, и слёзы текли по её щекам. — Ты был верен до конца.

— Передай молодым... — он с трудом дышал. — Пусть помнят. Пусть знают, какой ценой. Всё, что у них есть, построено на крови и любви. На крови и любви.

Он закрыл глаза. Его дыхание стало ровным, а потом остановилось. Анастасия склонила голову и заплакала.

Хасана-агу, бывшего царевича Януша Дмитриевича, похоронили с почестями, достойными члена Императорской семьи. Его могила была вырыта рядом с мавзолеем «Екатериние», неподалёку от тех, кому он служил. Михаил лично прочитал надгробную речь.

— Этот человек был свидетелем всей нашей истории, — сказал он. — Он видел основание династии. Он пережил перевороты и войны. Он был верен до последнего вздоха. Да упокоит Господь его душу.

Вся Империя почтила память старого слуги. А Анастасия после похорон долго стояла у его могилы и шептала:

— Спасибо, Хасан. За всё.

Часть шестая: Продолжение жизни

1 марта 1759 года, четверг. Киев. Имперский Университет.

Весна 1759 года ознаменовалась открытием Имперского Университета. Огромное здание с колоннами и куполом, построенное на Владимирской горке, распахнуло свои двери. Первые студенты — около трёхсот юношей со всех концов Империи — приступили к занятиям.

Михаил лично присутствовал на открытии. Он прочитал лекцию о значении закона и знания для процветания государства.

— Без образования нет свободы, — сказал он. — Без свободы нет ответственности. Без ответственности нет закона. А без закона нет Империи. Помните это. Учитесь. Думайте. Стройте.

Имперзаде Рюрик, присутствовавший на церемонии, с гордостью смотрел на отца. Его молодая жена, Кристина-Мария, стояла рядом и держала его за руку. Она была беременна — династия готовилась пополниться ещё одним наследником.

А в покоях Алексея маленький Павел делал первые шаги, и его мать, Айше-хатун, смеялась от радости.

Часть седьмая: Признание Европы

8 августа 1759 года, четверг. Киев. Новый дворец.

Летом 1759 года в Киев прибыли послы от Франции, Англии, Испании и даже далёкой России. Все они привезли поздравления и предложения о союзе. Европа, потрясённая военными успехами и реформами Киевской Империи, искала дружбы с новым гегемоном.

Михаил принимал послов в тронном зале. Он был спокоен и сдержан.

— Мы не стремимся к мировому господству, — говорил он. — Мы стремимся к миру и справедливости. Те, кто разделяет наши ценности, — наши друзья. Те, кто нет, — пусть не встают у нас на пути.

Французский посол, маркиз де Шуазёль, заметил:

— Ваше Императорское Величество, вы построили государство, равного которому нет. Париж восхищается вами. Вольтер пишет о вас поэмы.

— Передайте месье Вольтеру мою благодарность, — ответил Михаил. — Но поэмы — это прекрасно. А законы — ещё лучше.

Вечером, сидя с Анастасией на балконе, он сказал:

— Мы сделали это. Наша Империя — самая сильная, самая справедливая, самая просвещённая. Я могу умереть спокойно.

— Не говори о смерти, — возразила Анастасия, касаясь перстня. — У нас ещё много дел.

— Да, — согласился Михаил. — Но главное — мы оставим нашим детям не просто земли. Мы оставим им идею. Идею о том, что власть может служить. Что закон может быть выше силы. Что народы могут жить в мире.

Он обнял жену, и они долго смотрели на звёздное небо.

Империя жила. История продолжалась.

Глава XLI

Часть первая: Рождение и смерть

2 января 1760 года, суббота. Киев. Новый дворец.

Зима 1760 года вошла в историю Киевской Империи как день величайшей радости и величайшей скорби. С самого утра во дворце царила суета: Имперская Принцесса Кристина-Мария, жена наследника престола Имперзаде Рюрика, мучилась родами. Повитухи сбились с ног, лекари спорили, а в коридорах толпились придворные. Рюрик, обычно столь сдержанный, мерил шагами приёмную, сжимая и разжимая кулаки. Ему был тридцать один год, и он ждал своего первенца.

К полудню раздался крик младенца. Громкий, требовательный. Повитуха выбежала в коридор и объявила:

— Сын! У вас сын, Ваше Императорское Высочество! Крепкий, здоровый!

Рюрик ворвался в комнату. Кристина-Мария, бледная, но сияющая, держала на руках завёрнутого в белое полотно младенца.

— Посмотри, Рюрик, — прошептала она. — Твой сын.

Он склонился над женой и ребёнком. Младенец был темноволос, с голубыми глазами — в мать. Рюрик взял его на руки и произнёс:

— Иван. Мы назовём его Иваном. В честь моего прадеда, который начинал эту династию. И в честь всех Иванов, что защищали эту землю.

Весть о рождении наследника мгновенно облетела дворец. Михаил I, Великий Император, узнал об этом, когда гулял в саду. Ему было пятьдесят четыре года. Он уже не был тем энергичным воином, что когда-то покорял Кавказ: годы и старые раны давали о себе знать. Но, услышав новость, он улыбнулся — широко, искренне.

— У меня родился внук, — сказал он сопровождавшему его адъютанту. — Наследник моего наследника. Династия продолжается. Я хочу немедленно его увидеть.

Он направился ко дворцу, но на полпути внезапно остановился. Его лицо побледнело.

— Государь? — встревожился адъютант. — Что с вами?

Михаил не ответил. Он схватился за грудь, пошатнулся и рухнул на землю. Подбежавшие стражники попытались поднять его, но было поздно. Великий Император Михаил I Репин Завоеватель, покоритель Кавказа, победитель османов, создатель «Великого Уложения», скончался, не дойдя до дверей дворца. Его сердце, уставшее от десятилетий войн и реформ, остановилось в тот самый миг, когда династия получила нового наследника.

Весть о смерти Императора разнеслась по Киеву мгновенно. Люди выходили на улицы и плакали. Колокола всех церквей зазвонили траурный перезвон. Радость от рождения наследника сменилась всеобщей скорбью.

Анастасия, узнав о смерти мужа, не могла говорить. Она сидела в своих покоях, сжимая Репинский перстень, и слёзы текли по её щекам. Рюрик стоял у окна, глядя на город, и его лицо было каменным. Он только что стал отцом — и в тот же час потерял отца.

— Династия продолжается, — прошептал он. — Но какой ценой...

Часть вторая: Похороны и коронация

5 января 1760 года, вторник. Киев. Мавзолей «Екатериние».

Михаила I хоронили с такими почестями, которых не видел никто со времён похорон Екатерины II. Гроб из белого дуба, обитый золотой парчой, несли на руках шестеро его сыновей, племянников и старших военачальников. Траурная процессия растянулась на две версты. За гробом шёл Рюрик в чёрном, Анастасия в глубоком трауре, Кристина-Мария с новорождённым Иваном на руках, Алексей с маленьким Павлом и беременной Айше-хатун, принцессы Екатерина и Елена. Здесь же были делегации от всех земель Империи, послы иностранных держав.

Мавзолей «Екатериние» принял третьего великого правителя. Михаила положили в крипте, рядом с матерью Екатериной II и прародительницей Екатериной I Милосердной. Митрополит Киевский отслужил заупокойную службу. Хор пел «Вечную память». Свечи оплывали, воск капал на мраморный пол.

После похорон Рюрик обратился к народу с балкона дворца:

— Мой отец, Великий Император Михаил Завоеватель, отошёл к Господу. Он был величайшим правителем своего времени. Он дал нам законы. Он дал нам победу. Он дал нам будущее. Я, его сын и наследник, клянусь продолжить его дело. Да будет вечной память о нём!

— Вечная память! — отозвалась толпа.

На следующий день, шестого января, в Софийском соборе состоялась коронация нового Императора. Рюрик Михайлович, тридцати одного года, был возведён на престол как «Император Рюрик I Репин». Он принял корону, «Великое Уложение» и скипетр.

Одним из первых его указов стало изменение титулатуры. Отныне дети Императора получали титулы «Цесаревич» (для наследников мужского пола) и «Княжна» (для наследниц женского пола). Иван Рюрикович, его новорождённый сын, стал первым «Цесаревичем Иваном Рюриковичем Репиным».

Часть третья: Болезнь императора

15 марта 1760 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Покои Императора Рюрика I.

Прошло два месяца после коронации. Рюрик I, как только взошёл на престол, с головой погрузился в государственные дела. Он работал по шестнадцать часов в сутки: просматривал донесения, принимал министров, заседал в Сенате. Но окружающие заметили, что с ним что-то не так. Он часто морщился от боли, прижимал руку к животу, иногда его лицо покрывалось испариной. Лекари осматривали его и качали головами.

— Что со мной? — спросил он однажды главного лекаря, старого грека, служившего ещё при Михаиле.

— Государь, — осторожно ответил лекарь, — у вас... неизлечимая болезнь. Мы не знаем её природы. Возможно, это последствия старых ран. Возможно, отравление. Но мы не можем вылечить её. Мы можем только облегчать боль.

— Сколько мне осталось?

— Никто не знает, государь. Может быть, годы. Может быть, месяцы.

Рюрик долго молчал. Потом сказал:

— Я не хочу, чтобы кто-то знал. Особенно моя мать и жена. Пусть думают, что я просто устал. Понял?

— Да, государь.

Но скрывать правду становилось всё труднее. Болезнь прогрессировала. Рюрик стал раздражительным, замкнутым. Он перестал выходить к семье, запирался в кабинете. Его мучили боли, и он заглушал их опиумом, который тайно поставлял лекарь.

В один из таких дней он принял решение, которое потрясло всех. Он вызвал к себе мать.

Анастасия вошла в его покои с тревогой. Она видела, что сын страдает, но не знала причины.

— Ты звал меня, Рюрик?

— Да, матушка, — он сидел за столом, и лицо его было бледным. — Садись.

Она села. Рюрик долго молчал, потом произнёс:

— Я вынужден принять непростое решение. Ты должна покинуть дворец. Ты отправишься в Переяславль, в твою усадьбу. Там ты будешь жить.

Анастасия побледнела.

— Что? Почему? Что я сделала?

— Ничего, — ответил Рюрик. — Но я... я не могу больше видеть тебя здесь. Ты — напоминание о прошлом. Я должен править один.

— Ты лишаешь меня титулов? — прошептала она.

— Ты сохранишь содержание. Огромное жалование. Ты ни в чём не будешь нуждаться. Но титул Императрицы-матери... временно приостанавливается.

Анастасия смотрела на сына, и в её глазах стояли слёзы. Она не понимала, за что он так поступает. Но она не стала спорить. Она знала: Рюрик болен, и, возможно, его разум затуманен.

— Хорошо, сын, — сказала она тихо. — Если ты так хочешь, я уеду.

Она вышла из покоев. У дверей её ждала Кристина-Мария с маленьким Иваном на руках. Узнав о решении мужа, она была потрясена, но не посмела возражать.

Анастасия уехала в Переяславль в тот же день. Она взяла с собой лишь самое необходимое. Репинский перстень сиял на её пальце — единственное, что напоминало о её прежнем величии.

На самом деле Рюрик лишил мать титулов не из жестокости. Он знал, что умирает, и не хотел, чтобы она видела его мучения. Он хотел, чтобы она запомнила его сильным. И он знал, что, когда его не станет, на трон взойдёт его сын Иван, а регентом станет его брат Алексей. Анастасия будет в безопасности вдали от дворцовых интриг.

Часть четвёртая: Рождение Михаила Алексеевича

10 апреля 1760 года, пятница. Киев. Новый дворец. Покои Цесаревича Алексея.

Весной 1760 года в семье Цесаревича Алексея Михайловича, младшего брата Императора, произошло радостное событие. Его фаворитка Айше-хатун родила сына.

Роды были лёгкими — Айше была молода и здорова. Мальчик родился крепким, темноволосым, с карими глазами — в мать. Алексей, держа сына на руках, не мог сдержать слёз.

— Михаил, — произнёс он. — В честь моего отца. В честь моего Императора. Ты будешь Михаилом Алексеевичем. Цесаревичем.

Айше, усталая, но счастливая, смотрела на своего господина и сына. Она всё ещё плохо говорила по-славянски, но её глаза сияли. Она выполнила своё предназначение.

Маленький Павел, которому уже было три года, подошёл к колыбели и с любопытством заглянул внутрь.

— Брат, — сказал он, указывая пальцем. — Мой брат.

— Да, сынок, — ответил Алексей. — Это твой брат Михаил. Ты должен защищать его.

Рюрик, узнав о рождении племянника, прислал поздравления. Но сам на церемонию не пришёл — он уже почти не покидал своих покоев.

Часть пятая: Персидские дела

Июнь 1760 года — февраль 1761 года. Новый Исфахан.

В далёком Персидском Султанате тем временем происходили свои перемены. Баш Бююк Валиде Халиме Султан I, старейшая женщина династии, скончалась в возрасте около восьмидесяти одного года. Она пережила мужа, сыновей, внуков и правнуков. Она была регентом, Великой Матерью, символом эпохи. Её смерть оплакивали по всей Персии.

Её похоронили в фамильной усыпальнице, рядом с Мустафой I, Мехмедом I, Ахмедом I и Сулейманом I. Надгробие украсили надписью: «Здесь покоится Баш Бююк Валиде Халиме Султан I, мать султанов, хранительница государства».

После её смерти возник вопрос о престолонаследии. Султан Ахмед-Азиз I, которому было уже тридцать пять лет, был жив и здоров. Но у него было двенадцать детей от разных фавориток, и каждый из них теоретически мог претендовать на трон. Старшим из них был четырёхлетний Махмуд Юсуф Бурханеддин.

Ахмед-Азиз I, памятуя о кровавых распрях прошлого, принял решение заранее. Он собрал диван и объявил:

— Моим наследником будет мой старший сын, Махмуд Юсуф. Но он ещё слишком мал. Поэтому, если со мной что-то случится, регентом при нём станет Великий Визирь Кара-Ахмед Халиль-паша, мой верный слуга.

Кара-Ахмед Халиль-паша, суровый мужчина лет пятидесяти, поклонился.

— Я исполню свой долг, мой султан.

Так в Персидском Султанате был установлен порядок, предотвращающий междоусобицы.

Часть шестая: Новый свод законов

1 января 1761 года, пятница. Киев. Здание Имперского Сената.

В начале нового года Рюрик I, несмотря на мучившую его болезнь, явился в Сенат. Он был бледен, осунулся, едва держался на ногах, но его голос звучал твёрдо.

— Уважаемые сенаторы! За этот год я проделал большую работу. Я пересмотрел «Великое Уложение», созданное моим отцом, и дополнил его. Я создал новый свод законов, включающий в себя две тысячи статей. Этот свод охватывает все сферы жизни: от уголовного права до торговли, от образования до военной службы. Он гарантирует права каждого гражданина Империи, независимо от его языка, веры и происхождения. Я прошу Сенат утвердить его.

Сенаторы были потрясены. Две тысячи законов! Это был колоссальный труд, особенно для человека, страдающего от болезни.

Князь Острожский, старейшина, встал.

— Ваше Императорское Величество, это невероятный подарок Империи. Сенат утверждает свод законов. Но скажите нам: как вы себя чувствуете? Мы видим, что вам нездоровится.

Рюрик слабо улыбнулся.

— Моё здоровье — не важно. Важно, чтобы законы были приняты. Если я умру завтра, они останутся.

Сенат проголосовал единогласно. Новый свод законов был принят. Он вошёл в историю как «Кодекс Рюрика».

Часть седьмая: Тяжёлое решение

15 февраля 1761 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Покои Рюрика I.

Состояние Императора ухудшалось. Он уже не мог вставать с постели. Боли стали невыносимыми, и лекари увеличивали дозы опиума. Рюрик понимал, что его время на исходе.

Он вызвал к себе брата Алексея. Тот вошёл в покои, увидел брата и побледнел.

— Рюрик... Ты...

— Да, Алексей, — тихо ответил Император. — Я умираю. Лекари бессильны.

Алексей опустился на колени у постели брата.

— Что я могу сделать? — спросил он, и слёзы текли по его щекам.

— Слушай, — сказал Рюрик. — Если я умру, на трон взойдёт мой сын Иван. Но ему всего год. Он не может править. Ты станешь регентом до его совершеннолетия. Ты согласен?

— Да, — не колеблясь, ответил Алексей. — Я сделаю всё, что нужно. Но, Рюрик... я не хочу, чтобы ты умирал. Ты мой брат. Ты всегда был для меня примером. Я никогда не стремился к трону. Я хочу, чтобы ты жил.

— Я знаю, — Рюрик слабо пожал его руку. — Ты хороший брат. Ты всегда был рядом. И ты будешь хорошим регентом. Люби Ивана, как любил меня. Воспитай его достойным правителем. И береги Империю.

— Обещаю, — прошептал Алексей.

Рюрик закрыл глаза.

— А теперь иди, — сказал он. — Я устал. Я хочу побыть один.

Алексей встал и, последний раз взглянув на брата, вышел. Он знал, что, возможно, видит его живым в последний раз.

Вечером Рюрик вызвал к себе жену, Кристину-Марию, и маленького Ивана. Он поцеловал сына в лоб и прошептал:

— Ты будешь Императором, мой мальчик. Ты продолжишь династию. Помни: закон выше всего. А любовь — это то, ради чего стоит жить.

Кристина-Мария плакала. Рюрик взял её за руку.

— Прости меня, — сказал он. — За всё. Прости, что я был холоден. Прости, что отсылал тебя. Я просто не хотел, чтобы ты видела меня таким.

— Я люблю тебя, — ответила она. — Несмотря ни на что.

— Знаю, — он улыбнулся. — Я тоже тебя люблю.

Ночью ему стало хуже. Он потерял сознание и больше не приходил в себя. Лекари боролись за его жизнь, но тщетно.

18 июня 1761 года, в возрасте тридцати двух лет, Император Рюрик I Репин скончался. Его смерть стала трагедией для всей Империи. За своё недолгое правление он успел создать новый свод законов, который лёг в основу правовой системы на многие десятилетия вперёд. Его похоронили в мавзолее «Екатериние», рядом с отцом, бабушкой и прародительницей.

На престол взошёл его годовалый сын, Цесаревич Иван Рюрикович, ставший «Императором Иваном I Репиным». Регентом при нём, согласно последней воле Рюрика, стал его брат, Цесаревич Алексей Михайлович. Алексей, скорбящий о брате, принял бремя власти и поклялся воспитать племянника достойным правителем.

Так завершилась короткая, но яркая эпоха Императора Рюрика I Законодателя. И началась новая глава в истории Киевской Империи.

Глава XLII

Часть первая: Возвращение в Киев

9 марта 1762 года, вторник. Киев. Золотые ворота.

Ранняя весна 1762 года пришла в Киев сырая и ветреная. Снег уже сошёл, но деревья ещё стояли голые, и Днепр катил свои свинцовые воды под низким серым небом. Однако настроение в столице было приподнятое: со дня на день ожидали возвращения Императрицы Анастасии I.

После смерти Императора Рюрика I его брат и регент, Цесаревич Алексей Михайлович, первым делом отменил ссылку матери. Он никогда не понимал, почему Рюрик так поступил с ней, но не осуждал покойного брата. Теперь, когда Алексей правил Империей от имени годовалого племянника, он хотел, чтобы мать была рядом.

И вот, девятого марта, её карета в сопровождении почётного эскорта въехала в Золотые ворота. Анастасия, которой шёл пятьдесят второй год, выглядела усталой, но держалась прямо. На её пальце всё ещё сиял Репинский перстень — она никогда не снимала его, даже в изгнании.

У входа во дворец её встречали Алексей, его фаворитка Айше-хатун с двумя сыновьями — пятилетним Павлом и двухлетним Михаилом, — а также молодая вдова Рюрика Кристина-Мария с маленьким Императором Иваном на руках. Здесь же были принцессы Екатерина и Елена.

Алексей шагнул вперёд и опустился перед матерью на колени.

— Матушка, прости, что не смог вернуть тебя раньше. Я сделал это, как только смог.

Анастасия коснулась его головы.

— Встань, сын. Ты ни в чём не виноват. Твой брат был болен и не ведал, что творил. Я не держу зла.

Она обняла его, потом обняла Айше, внуков. Маленький Иван, уже начавший ходить, подбежал к ней и схватил за подол платья. Анастасия подхватила его на руки и улыбнулась — впервые за долгое время.

— Ты так похож на своего деда, — прошептала она. — И на отца. Ты будешь великим Императором.

Вечером во дворце устроили скромный семейный ужин. Анастасия сидела во главе стола, и Алексей рассказывал ей о государственных делах. Она слушала, кивала, но больше смотрела на Айше. Та сидела тихо, держа за руки детей, и в её глазах светилась тихая преданность.

— Хорошая девушка, — сказала Анастасия сыну, когда они остались вдвоём. — Она родила тебе двух здоровых сыновей. Она верна тебе. Почему ты до сих пор не сделал её законной женой?

Алексей вздохнул.

— Я думал об этом. Но я — регент. Все мои действия рассматриваются под увеличительным стеклом. Если я женюсь на наложнице, это может вызвать недовольство.

— Твой отец когда-то сказал мне: «Царицей станет та, кого я полюблю», — возразила Анастасия. — А я была всего лишь дочерью обедневшего эмира. Твоя мать была простой персиянкой. Бабушка Екатерина — и та начинала как наложница. В этой семье лучшие женщины приходили из гарема. Не бойся, Алексей. Если ты любишь её, сделай её своей женой. Империя примет это.

Алексей задумался. Слова матери запали ему в душу.

Часть вторая: Свадьба Цесаревича

15 мая 1762 года, суббота. Киев. Софийский собор.

Через два месяца после возвращения Анастасии в Киеве состоялась свадьба, которую многие назвали «торжеством справедливости». Цесаревич Алексей Михайлович, регент Империи, сочетался законным браком со своей давней фавориткой Айше-хатун.

Церемония была не столь пышной, как свадьба Рюрика, но не менее торжественной. Софийский собор украсили белыми розами. Гости — депутаты Сената, представители вассальных земель, иностранные послы — заполнили храм. Айше, облачённая в белое платье с серебряным шитьём, шла к алтарю, и её лицо сияло от счастья. Она почти не говорила по-славянски, но её глаза говорили за неё.

Перед венчанием Айше приняла православие. Её крестили под именем Анна, но Алексей просил называть её по-старому — Айше. Митрополит Киевский совершил обряд венчания. Хор пел. Свечи горели.

После церемонии Алексей объявил:

— Отныне моя жена, Айше, получает титул Цесаревны Айше Репиной. Она — мать моих сыновей, Павла и Михаила, и все будущие дети от этого брака будут законными наследниками.

Анастасия, стоявшая в первом ряду, улыбалась. Но на её лице была и печаль. Она знала, что этот день — ещё один шаг к завершению её собственного пути.

После свадебного пира, когда гости разошлись, Анастасия попросила Айше зайти в её покои.

Часть третья: Передача перстня

Ночь с 15 на 16 мая 1762 года. Киев. Новый дворец. Покои Императрицы Анастасии.

Комната была освещена лишь несколькими свечами. За окном стояла тёплая майская ночь, и в открытые створки доносился аромат цветущей сирени. Анастасия сидела в кресле, укрытая шалью. Ей нездоровилось в последние дни, но она держалась.

Айше вошла неслышно и поклонилась.

— Ты звала меня, матушка?

— Да, дитя, — Анастасия указала ей на стул. — Садись.

Айше села, и её глаза невольно задержались на перстне, сиявшем на пальце свекрови. Огромный зелёный изумруд, казалось, светился собственным светом.

— Ты знаешь, что это за перстень? — спросила Анастасия.

— Да, — тихо ответила Айше. — Это Репинский перстень. Мне рассказывал Хасан-ага, когда был ещё жив. Его создали по приказу Императрицы Екатерины II, когда она стала Царицей. Она носила его всю жизнь. А перед смертью передала тебе.

— Верно, — кивнула Анастасия. — Она передала его мне со словами: «Носи его с гордостью. Он — символ того, что власть может быть милосердной и справедливой». Я носила его двенадцать лет. Через войны, через потери, через изгнание.

Она помолчала, глядя на перстень.

— Теперь я хочу передать его тебе.

Айше вздрогнула.

— Мне? Но почему? Я не Императрица. Я даже не жена наследника — мой муж всего лишь регент.

— Твой муж — регент сейчас, — сказала Анастасия. — Но он — брат покойного Императора и дядя нынешнего. Его сыновья — вторые и третьи в очереди на престол. И кто знает, что будет дальше? Но главное не в этом. Главное — в том, что ты достойна. Ты пришла в этот дворец такой же, как я когда-то: чужеземкой, наложницей, с дрожащими руками. Ты родила сыновей. Ты верна своему мужу. Ты добра. И ты сильна. Я это вижу.

Она медленно стянула перстень с пальца. Её рука слегка дрожала, но движение было твёрдым.

— Я стара, — продолжала она. — Моё время уходит. Я хочу, чтобы этот перстень, этот символ, остался у той, кто будет хранить его с честью. Не как знак власти, а как напоминание: власть может быть милосердной.

Айше, не в силах сдержать слёз, опустилась на колени. Анастасия взяла её за руку и надела перстень на её палец.

— Носи его с гордостью, дочка. Ты теперь — хранительница этого перстня. И когда придёт время, передай его той, кого сочтёшь достойной.

— Я не подведу, матушка, — прошептала Айше, глядя на изумруд, сияющий на её руке. — Клянусь тебе.

Анастасия улыбнулась и положила руку ей на голову.

— Я знаю. А теперь иди. Твой муж ждёт. И твои дети. А я устала.

Айше встала, поцеловала свекровь в лоб и вышла. В коридоре её встретил Алексей. Увидев перстень на пальце жены, он всё понял без слов. Он обнял Айше и прошептал:

— Мать благословила тебя. Ты теперь — часть этой династии. Навсегда.

Часть четвёртая: Айше-Цесаревна

Июнь 1762 года — июль 1763 года. Киев.

Прошёл год. Айше, теперь уже Цесаревна и жена регента, с достоинством носила свой новый статус. Она всё ещё не очень хорошо говорила по-славянски, но её уважали. Она занималась благотворительностью, помогала сиротам, открыла приют для вдов — как когда-то Екатерина II. Репинский перстень на её пальце привлекал взгляды, и многие шептались, что Императрица Анастасия сделала правильный выбор.

Алексей правил мудро и осторожно. Он продолжал реформы отца и брата, строил школы, дороги, укреплял флот. Маленький Император Иван рос здоровым и смышлёным мальчиком, и Алексей души в нём не чаял. Он поклялся умирающему брату воспитать его достойным правителем и держал слово.

Анастасия оставалась во дворце, но с каждым месяцем её здоровье ухудшалось. Она редко покидала свои покои, больше молилась, читала книги, принимала внуков. Она видела, как Айше управляется с перстнем, и была спокойна.

В Персидском Султанате тоже всё было спокойно. Маленький султан Махмуд Юсуф I Бурханеддин рос под опекой регента Кара-Ахмеда Халиля-паши. Его отец, бывший султан Ахмед-Азиз I, жил в уединении, но иногда писал письма в Киев, заверяя в верности. В султанате больше не было смут — уроки прошлого были усвоены.

В Крыму старый Селим I правил твёрдой рукой, готовя своего наследника. В Польше Витовт-Казимир I, дядя Алексея, был уже немолод, но всё ещё крепок. Империя жила в мире.

Часть пятая: Кончина Анастасии

11 августа 1763 года, четверг. Киев. Новый дворец. Покои Императрицы Анастасии I.

Лето 1763 года было жарким и душным. Анастасия чувствовала, что её силы на исходе. Она уже почти не вставала с постели. Лекари разводили руками: старость, сердце. Она не боялась. Она прожила долгую жизнь.

В тот день она призвала к себе всю семью. Алексей, Айше с детьми, Кристина-Мария с маленьким Иваном, принцессы Екатерина и Елена. Все собрались у её постели.

Анастасия была слаба, но говорила ясно.

— Дети мои, — начала она. — Я ухожу. Не плачьте. Я прожила долгую, трудную, но счастливую жизнь. Я была женой великого Императора. Я была матерью и бабушкой. Я видела, как наша династия росла и крепла. Я видела, как наша Империя стала величайшей в мире.

Она перевела взгляд на Айше. Перстень сиял на её пальце.

— Айше, дочка. Помни, что я тебе говорила. Храни этот перстень. И передай его дальше. Власть — это не меч. Власть — это забота. Это милосердие. Это справедливость. Если ты сохранишь это, династия будет стоять вечно.

— Я сохраню, матушка, — прошептала Айше, и слёзы катились по её щекам.

Анастасия посмотрела на Алексея.

— Береги Ивана. Он — будущее. И береги свою жену. Она — сокровище.

Потом она обвела глазами всех и улыбнулась.

— Я иду к моему Михаилу. К моему Рюрику. К Екатерине. К Хасана-аге. Они ждут меня. Не скорбите. Радуйтесь, что я была с вами.

Она закрыла глаза. Её дыхание стало ровным, а потом остановилось.

Императрица Анастасия I Репина, вдова Михаила Завоевателя, мать Рюрика Законодателя, свекровь Айше, скончалась тихо, с улыбкой на лице.

На её пальце больше не было перстня. Он был на руке Айше.

Вся Империя погрузилась в траур. Анастасию похоронили в мавзолее «Екатериние», рядом с мужем, свекровью и другими членами династии. Митрополит Киевский отслужил заупокойную службу. Тысячи людей пришли проститься с ней.

Алексей, стоя у гроба, сказал:

— Моя мать была воплощением милосердия. Она прошла через изгнание, но не ожесточилась. Она прощала. Она любила. И она передала этот свет дальше. Да будет вечной память о ней.

После похорон Айше подошла к мужу и взяла его за руку. Перстень сиял на её пальце.

— Я клянусь тебе, Алексей, — сказала она. — Я продолжу её дело.

— Я знаю, — ответил он. — Ты уже продолжаешь.

Часть шестая: Новая хранительница

11 августа 1763 года, вечер. Киев. Покои Цесаревны Айше.

Вечером после похорон Айше сидела в своих покоях и смотрела на перстень. Она помнила, как впервые вошла в этот дворец — испуганной девчонкой, не знавшей языка. Помнила, как родила Павла. Как плакала от счастья, когда Алексей впервые назвал её женой. Как Анастасия надела этот перстень на её палец.

Теперь она была хранительницей. Она не знала, что ждёт её впереди. Но она знала: этот перстень — не просто украшение. Это обет.

— Я клянусь тебе, матушка Анастасия, — прошептала она. — И тебе, матушка Екатерина. И тебе, матушка Екатерина Милосердная. Я сохраню ваше наследие.

За окном сгущались сумерки. Империя жила. Династия продолжалась.

А на пальце Айше сиял зелёный изумруд, видевший основание Империи, её взлёты и падения, войны и мир. Он будет сиять и дальше.

Глава XLIII

Часть первая: Светлое детство

13 декабря 1764 года, среда. Киев. Новый дворец. Детские покои Ивана I.

Зима 1764 года пришла в Киев мягкая, снежная. Снег укрыл купола Софии белым саваном, но в детских покоях Императорского дворца было тепло и светло. Там, среди деревянных лошадок, пёстрых мячей и книг с яркими картинками, рос будущий правитель величайшей державы мира.

Императору Ивану I Репину шёл пятый год. Это был темноволосый, кареглазый мальчик с невероятно живым лицом. Он обожал, когда мать, Императрица Кристина-Мария, читала ему вслух старые хроники, а дядя Алексей, регент Империи, рассказывал о битвах и походах. Мальчик ещё не понимал, что на его плечах лежит корона, но уже знал, что он — особенный.

В тот декабрьский день, как обычно, с утра у Ивана был урок. Его наставник, седой профессор из Имперского Университета, показывал ему карту Империи.

— Смотрите, Ваше Величество, — говорил старик, водя пальцем по лазоревым просторам. — Вот наша земля. От Балтики до Персидского залива. И всё это — ваше.

Иван смеялся и тыкал пальцем в изображение льва на гербе. Он ещё не знал, что скоро потеряет всё.

К вечеру мальчик вдруг стал вялым, пожаловался на головную боль. Кристина-Мария встревожилась, но решила, что это простуда. Мальчика уложили в постель, дали тёплого молока с мёдом. Ночью у него начался жар.

Часть вторая: Болезнь

14–20 декабря 1764 года. Киев. Покои Ивана I.

Жар не спадал. Лекари, вызванные среди ночи, осмотрели Императора и мрачно переглянулись.

— Воспаление мозга, — тихо сказал главный лекарь. — Болезнь тяжёлая. Мы будем бороться, но... — он не закончил.

Кристина-Мария не отходила от сына. Алексей, забыв о государственных делах, часами сидел у постели племянника. Айше, жена Алексея, молилась в домовой церкви, сжимая Репинский перстень на пальце.

Шли дни. Мальчик то приходил в себя, то снова проваливался в беспамятство. Его крики разносились по коридорам дворца. Лекари пускали кровь, ставили холодные компрессы, давали настои трав. Ничего не помогало.

Наконец, на седьмой день, жар спал. Иван открыл глаза. Кристина-Мария, склонившаяся над ним, заплакала от счастья.

— Ты жив, мой мальчик, ты жив! — шептала она.

Но очень скоро стало ясно: ребёнок изменился. Иван смотрел в пустоту, не узнавал мать, не откликался на своё имя. Он перестал говорить. Его руки дрожали, а улыбка, когда-то живая и лучезарная, стала пустой и бессмысленной.

Лекари вынесли вердикт:

— Болезнь поразила его разум. Ваше Величество, он останется... ребёнком. Навсегда.

Кристина-Мария отказывалась верить. Она часами сидела с сыном, пыталась разговорить его, показывала игрушки, пела колыбельные. Иван не реагировал. Он лишь тихо раскачивался из стороны в сторону, глядя в окно.

Алексей был раздавлен. Он любил племянника, как сына. Но он также знал: Империя не может ждать. Законы, созданные его отцом и братом, были превыше всего.

Часть третья: Экстренное заседание Сената

22 декабря 1764 года, пятница. Киев. Здание Имперского Сената.

Сенат собрался на экстренное заседание. В зале присутствовали все депутаты — от Украины до Персии. Алексей, как регент, стоял на возвышении, но председательствовал старейшина, князь Острожский.

— Уважаемые сенаторы, — начал князь, и его старческий голос дрожал. — Мы собрались по чрезвычайному поводу. Император Иван I, наша надежда и будущее, поражён тяжёлым недугом. Его разум оставил его. Он не способен править.

По залу прокатился ропот. Многие плакали.

— Закон, — продолжал князь, — «Великое Уложение» и «Кодекс Рюрика», говорит ясно: если монарх не способен исполнять свои обязанности, Сенат имеет право отстранить его от власти. Это не наказание. Это защита Империи. Мы не можем позволить, чтобы государством управлял человек, неспособный принимать решения.

Слово взял Алексей. Он был бледен, но говорил твёрдо:

— Я любил своего племянника. Я люблю его и сейчас. Но мой долг — перед Империей. И я, как регент, обязан следовать закону. Я поддерживаю решение Сената об отстранении Ивана I. При этом я настаиваю на том, чтобы ему была сохранена жизнь, достойное содержание и уважение. Он останется в нашей семье. Он просто больше не будет Императором.

Сенаторы переглянулись. Многие ожидали, что Алексей, имея власть, попытается узурпировать трон без оглядки на закон. Но он действовал иначе.

Состоялось голосование. Единогласно. Иван I был отстранён.

Затем Сенат принял второй акт: предложить корону Алексею Михайловичу Репину, как ближайшему взрослому наследнику, уже доказавшему свою компетентность за годы регентства.

Алексей принял. Но с одним условием:

— Коронация состоится после того, как мой племянник будет устроен. Я не хочу, чтобы кто-то подумал, что я тороплюсь занять его место.

Часть четвёртая: Отправление в Кафес

2 января 1765 года, четверг. Киев. Кафес.

В день, когда Ивану исполнилось пять лет, его перевезли в Кафес.

Это была роскошная изолированная резиденция в глубине царского двора, окружённая высоким дубовым частоколом. Здесь когда-то томились царевичи, лишённые прав на престол. Теперь сюда входил маленький мальчик, который ещё вчера был Императором.

Кристина-Мария сама несла его на руках. Иван тихо лежал, прижавшись к матери, и не понимал, что происходит. Алексей и Айше шли рядом. Церемония была тихой, без свидетелей.

Внутри Кафеса всё было готово: светлые покои, игрушки, книги, сад с прудом. Здесь Иван будет жить под присмотром. Ему выделили слуг, лекаря и учителя — на случай, если разум когда-нибудь вернётся.

— Ты можешь навещать его, — тихо сказал Алексей Кристине-Марии. — В любое время. Но он не может выйти отсюда. Так велит закон.

Кристина-Мария, вся в слезах, кивнула.

— Я знаю, — прошептала она. — Закон есть закон. Но моё сердце... моё сердце останется здесь.

Она поцеловала сына в лоб, уложила его на кровать. Иван, не узнавая никого, отвернулся к стене.

Айше, стоявшая рядом, сжала Репинский перстень. Она вспомнила, как когда-то сама была пленницей в чужом дворце. И вот теперь её муж становится Императором, а этот бедный мальчик — узником.

— Я прослежу, чтобы ему было хорошо, — тихо сказала она Кристине-Марии. — Обещаю.

Часть пятая: Коронация Алексея и Айше

5 января 1765 года, воскресенье. Киев. Софийский собор.

Через три дня после того, как Иван был помещён в Кафес, состоялась двойная коронация.

Софийский собор был полон. Здесь были делегаты Сената, правители вассальных земель, послы. Но не было радости. Было торжественное спокойствие.

Алексей Михайлович, тридцати четырёх лет, стоял перед алтарём. Он был облачён в Имперскую мантию. Митрополит возложил на его голову корону, ту самую, что носили Михаил I и Рюрик I.

— Венчается раб Божий Алексей на Империю Киевскую! — провозгласил митрополит. — Да будет он Императором Алексеем I Репиным!

— Аксиос! — отозвался хор.

Затем на возвышение вышла Айше. Она была в белом платье, расшитом золотом, а на её пальце сиял Репинский перстень. Митрополит возложил на её голову меньшую корону.

— Венчается раба Божия Айше на Империю! — произнёс он. — Да будет она Императрицей Айше II Репиной!

— Аксиос! — снова запел хор.

После церемонии Император Алексей I обратился к народу:

— Граждане Империи! Сегодня я принимаю корону. Но я не забываю, что она пришла ко мне через боль. Мой племянник Иван жив, и он останется членом нашей семьи. Я не принес вам радости, но я принес вам закон. Мы будем править по закону. И я клянусь: Империя будет сильна и справедлива.

Толпа молчала, но в этой тишине было уважение.

Айше, стоя рядом с мужем, смотрела на перстень. Она была Императрицей. Но она понимала, что её путь только начинается.

Часть шестая: Новая жизнь

15 марта 1765 года — 2 сентября 1765 года. Киев.

Прошли месяцы. Алексей I правил твёрдо и мудро. Он продолжал реформы, начатые предшественниками. Он расширил права Сената, укрепил университет, построил новые корабли. Его сыновья — Павел, которому было восемь, и Михаил, которому исполнилось пять, — получили титулы Цесаревичей. Павел был объявлен наследником престола.

Айше, Императрица, занималась благотворительностью, как и её предшественницы. Она открыла новые приюты, поддерживала больницы. Репинский перстень на её пальце напоминал о том, что власть — это милосердие.

Кристина-Мария каждый день навещала сына в Кафесе. Она читала ему книги, гуляла с ним по саду. Иван оставался молчаливым, но иногда, в хорошие дни, он улыбался — и тогда на мгновение казалось, что прежний мальчик возвращается.

Однажды вечером Айше пришла к мужу в кабинет.

— Ты счастлив, Алексей? — спросила она.

Он поднял голову от бумаг.

— Я не знаю, что такое счастье для Императора, — ответил он. — Но я знаю, что сделал то, что должен был. Закон — это не просто слова. Это жертвы. И я готов их приносить.

Айше взяла его за руку.

— Мы вместе, — сказала она. — И мы справимся.

Он улыбнулся.

— Да. Вместе.

Глава XLIV

Часть первая: Зимний Киев

17 февраля 1766 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Кабинет Императора Алексея I.

Зима 1766 года выдалась в Киеве суровой и долгой. Морозы стояли такие, что Днепр промёрз до самого дна, и по его ледяной поверхности проложили санные пути. Снег лежал высокими сугробами вдоль улиц, и по вечерам над городом поднимался густой дым из печных труб. Но во дворце было тепло — толстые каменные стены хранили тепло, а в каминах день и ночь горел огонь.

Император Алексей I Репин сидел за своим рабочим столом, заваленным бумагами. Ему шёл тридцать шестой год. За год, прошедший с тех пор, как он принял корону из рук Сената, он заметно постарел: в тёмных волосах прибавилось седины, лицо стало суше, а вокруг глаз залегли глубокие морщины. Но взгляд его оставался ясным и твёрдым.

Он был не похож на своего отца, Великого Императора Михаила Завоевателя. Тот был воином, полководцем, завоевателем. Алексей же был человеком иного склада — вдумчивым, осторожным, склонным к компромиссам. Он не искал славы на полях сражений. Он искал порядок в делах государственных. И, пожалуй, именно это было нужно Империи после десятилетий войн и потрясений.

Рядом с ним сидела Императрица Айше II. Ей было около тридцати. Она была одета в простое тёмно-зелёное платье, без обилия драгоценностей. Только на пальце её сиял Репинский перстень — огромный зелёный изумруд в форме капли, переходящий от Императрицы к Императрице. Она внимательно читала донесения из провинций и время от времени делала пометки на полях.

— Государь, — сказала она, поднимая голову. — Из Польши пришли тревожные вести.

— Что там? — отрывисто спросил Алексей, не отрываясь от бумаг.

— Дядя Витовт-Казимир болен. Лекари говорят, что его сердце слабеет. Ему уже пятьдесят семь. Он правит Польшей более пятидесяти лет — с тех пор, как его отец, Александр I, посадил его на краковский престол. Но у него нет наследника мужского пола. Только дочери.

Алексей отложил перо и посмотрел на жену.

— Значит, польский вопрос снова открывается, — медленно произнёс он. — Витовт-Казимир был верным вассалом Киева. Он никогда не поднимал мятежа. Но после его смерти Польша может попытаться выбрать себе нового короля из своих магнатов. И тогда мы потеряем одну из самых богатых земель Империи.

— Что ты предлагаешь?

— Я должен подумать, — ответил Алексей. — Но сначала — другое. Как Иван?

Айше опустила глаза.

— Он в Кафесе. Кристина-Мария навещает его каждый день. Он не узнаёт её. Он не говорит. Он просто сидит у окна и смотрит на снег. Лекари говорят, что улучшений не будет.

Алексей долго молчал. Потом произнёс:

— Я не могу его вернуть. Закон есть закон. Но я хочу, чтобы ему было хорошо. Пусть у него будет всё, что нужно. Игрушки, книги, сад. Пусть Кристина-Мария живёт рядом с ним, если хочет. Я не враг ему, Айше. Я любил его, как сына.

— Я знаю, — тихо сказала Айше и коснулась его руки. — Все знают.

Она посмотрела на Репинский перстень на своём пальце. Этот перстень когда-то носила Екатерина II, основательница династии. Потом — Анастасия I, жена Михаила Завоевателя. Теперь — она, Айше II, бывшая наложница, ставшая Императрицей. Каждый раз, когда она смотрела на этот изумруд, она вспоминала слова Анастасии: «Власть — это не меч. Власть — это забота. Это милосердие. Это справедливость».

— Я пойду к Кристине-Марии, — сказала она. — Поговорю с ней.

— Иди, — кивнул Алексей. — А я займусь Польшей.

Часть вторая: Кристина-Мария

17 февраля 1766 года. Киев. Новый дворец. Покои Кристины-Марии.

Кристина-Мария сидела у окна в своих покоях. Ей было двадцать восемь лет. Когда-то она была эрцгерцогиней Австрийской, дочерью императрицы Марии-Терезии, блистательной невестой наследника киевского престола. Теперь она была вдовой Императора Рюрика I, матерью мальчика, который больше не был Императором.

Она смотрела на снег, падающий за окном, и думала о сыне. Иван родился в день, когда умер его дед, Михаил Завоеватель. Он был Императором с годовалого возраста. А теперь он сидел в Кафесе — золотой клетке для тех, кто не может или не должен править.

Дверь тихо открылась, и вошла Айше.

— Можно? — спросила она мягко.

Кристина-Мария обернулась. Она не испытывала вражды к Айше — та всегда была добра к ней. Но между ними стояла тень: Айше была женой Алексея, который занял трон её сына.

— Входи, — сказала Кристина-Мария.

Айше села рядом. Некоторое время обе молчали.

— Как он? — спросила наконец Айше.

— Так же, — ответила Кристина-Мария, и голос её дрогнул. — Он не узнаёт меня. Он не говорит. Он просто сидит и смотрит. Иногда улыбается — но не мне. Он улыбается чему-то своему. Тому, что видит только он.

— Мне жаль, — тихо сказала Айше.

— Ты не виновата, — Кристина-Мария покачала головой. — Никто не виноват. Это болезнь. Это воля Божья. Но иногда я думаю... — она запнулась. — Иногда я думаю, что было бы лучше, если бы он умер. Тогда бы он не мучился. И я бы не видела его таким.

Айше взяла её за руку.

— Не говори так. Он жив. Он дышит. Он чувствует тепло и холод, он видит свет. Он не страдает так, как страдали бы мы на его месте. Просто он живёт в другом мире. И мы должны быть с ним. Пока можем.

Кристина-Мария посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты добрая, — сказала она. — Я не ожидала, что ты будешь такой доброй. Ты ведь могла бы меня ненавидеть. Я — австрийка. Я — вдова Императора. Мой сын — угроза для твоего мужа. Но ты... ты помогаешь мне.

— Я не вижу в тебе угрозы, — ответила Айше. — И в Иване — тоже. Он ребёнок. Он не виноват, что родился Императором. Я сама была никем, когда вошла в этот дворец. Я знаю, каково это — быть на краю. И я не хочу, чтобы кто-то ещё чувствовал то же самое.

Кристина-Мария улыбнулась — впервые за много дней.

— Спасибо, — прошептала она.

Айше встала.

— Я поговорю с Алексеем. Мы сделаем для Ивана всё, что возможно. И для тебя тоже. Ты — часть нашей семьи. Это не изменится.

Она вышла. Кристина-Мария снова осталась одна, глядя на снег. Но на душе у неё стало немного теплее.

Часть третья: Заговор

15 марта 1766 года, суббота. Киев. Дом князя Воротынского.

В то время как Император Алексей I занимался государственными делами, в Киеве зрел заговор. Его возглавлял князь Дмитрий Воротынский — старый аристократ, потомок древнего рода, который когда-то владел землями ещё до возвышения Романа I. Воротынский никогда не смирился с тем, что его род утратил былое могущество. Он считал, что Репины — выскочки, а настоящая знать — это он и ему подобные.

В его доме, в глубокой тайне, собрались несколько недовольных. Здесь были: граф Лев Сапега, литовский магнат, чьи земли были урезаны ещё при Михаиле I; пан Юзеф Потоцкий, польский шляхтич, ненавидевший киевскую власть; и несколько мелких дворян, обиженных на Императора за то, что их не продвинули по службе.

— Господа, — говорил Воротынский, расхаживая по залу. — Мы собрались, потому что настало время действовать. Алексей — слабый правитель. Он не воин, как его отец. Он не законодатель, как его брат. Он — просто человек, который оказался в нужном месте в нужное время. И он сидит на троне, который по праву не его.

— А чей же? — спросил Сапега.

— По праву — Ивана. Мальчика, которого отстранили. Но Иван болен, он не может править. Значит, трон должен перейти к тому, кто действительно способен править. К нам. К знати. Мы должны восстановить старые порядки. Мы должны создать регентский совет из аристократов, который будет править Империей. А Алексей... — Воротынский усмехнулся. — Алексей отправится туда же, куда отправил Ивана. В Кафес.

— А как же Сенат? — спросил Потоцкий. — Сенат поддержит Алексея.

— Сенат — это сборище купцов и мелких дворян, — презрительно сказал Воротынский. — Они не посмеют возразить, когда мы возьмём власть. Мы окружим дворец, арестуем Алексея и его жену, и объявим о создании регентского совета. Народ не поднимется — народу всё равно, кто правит, лишь бы налоги не повышали.

Заговорщики одобрительно закивали. Но один из них, молодой дворянин по имени Андрей Волынский, сидел молча. Он был здесь не по своей воле — его отец задолжал Воротынскому крупную сумму, и князь потребовал, чтобы Андрей присутствовал. Но Андрей был верен Императору. Он знал, что должен предупредить Алексея.

Ночью, когда заговорщики разошлись, Андрей Волынский сел на коня и поскакал во дворец.

Часть четвёртая: Предупреждение

16 марта 1766 года, воскресенье. Киев. Новый дворец.

Алексей I был разбужен среди ночи. Дежурный офицер доложил, что к воротам дворца прискакал молодой дворянин и требует немедленной встречи с Императором.

— Что ему нужно? — спросил Алексей, накидывая халат.

— Он говорит, что у него срочное дело. Он говорит, что речь идёт о жизни Вашего Величества.

Алексей велел впустить. Андрей Волынский вошёл бледный, запыхавшийся, в снегу. Он упал на колени.

— Государь! Я должен сказать вам... заговор. Князь Воротынский собирает недовольных. Они хотят схватить вас и создать регентский совет. Они хотят править от имени Ивана.

Алексей слушал молча. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах загорелся холодный огонь.

— Кто ещё в заговоре? — спросил он.

— Граф Сапега. Пан Потоцкий. И ещё несколько дворян. Я не знаю всех имён. Я был там случайно. Мой отец... он задолжал Воротынскому. Князь потребовал, чтобы я присутствовал на встрече. Но я не хочу участвовать в этом. Я верен вам, государь.

Алексей поднял его с колен.

— Ты сделал правильный выбор, — сказал он. — Ты спас не только меня, но и себя. Если бы заговор удался, ты был бы казнён вместе с остальными. Теперь ты — свидетель. Ты поможешь мне.

Он вызвал начальника дворцовой стражи и приказал:

— Оцепить дом князя Воротынского. Арестовать всех, кто там находится. Никого не выпускать.

Через час Воротынский и его сообщники были схвачены. Их привели во дворец, и они стояли перед Императором, бледные, дрожащие. Воротынский пытался держаться надменно, но его руки выдавали страх.

— Князь, — сказал Алексей спокойно. — Вы обвиняетесь в заговоре против короны. В подготовке государственного переворота. В покушении на жизнь Императора. Что вы можете сказать в своё оправдание?

— Я не признаю вашей власти! — выкрикнул Воротынский. — Вы — узурпатор! Трон принадлежит Ивану!

— Иван болен, — ответил Алексей. — Он не может править. Это признал Сенат. Это признал закон. А закон — превыше всего. Даже для Императора. Даже для вас.

Он обвёл взглядом заговорщиков.

— Вы хотели править от имени ребёнка, который не понимает, что происходит. Вы хотели использовать его как знамя. Это не восстановление справедливости. Это предательство. И оно карается смертью.

Часть пятая: Суд Сената

20 марта 1766 года, четверг. Киев. Здание Имперского Сената.

Согласно «Кодексу Рюрика», дела о государственной измене рассматривал Сенат. Алексей мог казнить заговорщиков своей властью, но он решил иначе. Он хотел, чтобы решение было законным. Чтобы никто не мог сказать, что Император расправился с врагами без суда.

Сенат собрался в полном составе. Князь Острожский, старейшина, председательствовал. Заговорщиков ввели в зал под конвоем. Они стояли на возвышении, и их лица были бледны. Воротынский уже не пытался держаться надменно. Сапега дрожал. Потоцкий молился.

Князь Острожский зачитал обвинение. Затем слово взял Алексей.

— Я не буду требовать для них смерти, — сказал он, и по залу прокатился изумлённый ропот. — Они виновны. Это очевидно. Они готовили переворот. Они хотели убить меня и мою жену. Но я не хочу начинать своё правление с крови. Я хочу показать, что закон — это не месть. Закон — это справедливость.

Он помолчал.

— Князь Воротынский лишается всех титулов, званий и имущества. Он будет отправлен в ссылку в Сибирь, в самый дальний острог. Там он проведёт остаток своих дней. Граф Сапега лишается титулов и имущества. Он будет отправлен в ссылку на Кавказ. Пан Потоцкий лишается имущества и высылается в Персию. Остальные заговорщики получат lesser наказания — ссылку в отдалённые губернии, лишение права занимать государственные должности, штрафы.

Он посмотрел на Воротынского.

— Вы хотели править от имени Ивана. Но Иван — не знамя. Он — ребёнок. И он останется в покое. Если кто-то ещё попытается использовать его имя для мятежа, я буду вынужден принять более суровые меры. Но пока — я даю вам жизнь. Помните об этом.

Сенат проголосовал. Приговор был утверждён. Заговорщиков увели.

Алексей остался в зале. К нему подошёл князь Острожский.

— Ты поступил мудро, — сказал старик. — Казнив их, ты создал бы мучеников. А так — ты показал силу и милосердие одновременно.

— Я не хочу быть тираном, — ответил Алексей. — Я хочу быть Императором, которого уважают, а не боятся. Мой отец правил силой. Мой брат правил законом. Я хочу продолжить дело брата.

— Ты уже продолжаешь, — сказал Острожский и поклонился.

Часть шестая: Разговор с Кристиной-Марией

25 марта 1766 года, вторник. Киев. Кафес.

После суда Алексей решил навестить Ивана. Он давно не был в Кафесе — с тех пор, как мальчика туда поместили. Он боялся, что не выдержит, что чувство вины раздавит его. Но теперь он знал, что должен это сделать.

Кафес встретил его тишиной. За высоким дубовым частоколом, среди теремов и садов, было спокойно и мирно. Иван сидел в саду, на скамье, и смотрел на снег. Рядом с ним сидела Кристина-Мария. Она читала ему книгу — старые хроники, как когда-то читала в детстве.

Увидев Алексея, она встала и поклонилась.

— Государь.

— Оставь нас, — тихо сказал Алексей. — Я хочу побыть с ним.

Кристина-Мария отошла в сторону. Алексей сел рядом с Иваном. Мальчик не обратил на него внимания. Он продолжал смотреть на снег, и его лицо было пустым.

— Иван, — сказал Алексей, хотя знал, что тот не ответит. — Я пришёл сказать тебе... прости меня. Я не хотел этого. Я не хотел занимать твой трон. Но так решил закон. Так решил Сенат. И я не мог поступить иначе.

Он помолчал.

— Я обещаю тебе: пока я жив, ты ни в чём не будешь нуждаться. У тебя будет всё. Игрушки, книги, сад. Твоя мать будет с тобой. И когда-нибудь... когда-нибудь, может быть, ты поправишься. И тогда ты сможешь выйти отсюда. Я не держу тебя здесь. Это не тюрьма. Это... убежище.

Иван вдруг повернул голову. На мгновение его глаза встретились с глазами Алексея. И в этом взгляде промелькнуло что-то — не узнавание, не понимание, но что-то. Может быть, отблеск прежнего мальчика.

Алексей почувствовал, как слёзы подступают к горлу. Он встал и быстро вышел.

Кристина-Мария догнала его у ворот.

— Он слышал, — сказала она. — Я знаю, он слышал. Он не понимает слов, но он чувствует. Он чувствует доброту.

— Я не знаю, доброта ли это, — глухо ответил Алексей. — Может быть, это вина. Может быть, я просто пытаюсь оправдаться.

— Не важно, — сказала Кристина-Мария. — Важно, что вы пришли. Важно, что вы не забыли его. Для меня это много значит.

Алексей кивнул и ушёл. Кристина-Мария вернулась в сад, к сыну. Она села рядом и продолжила читать.

Часть седьмая: Польский вопрос

1 июня 1766 года, воскресенье. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Летом 1766 года польский вопрос встал в полный рост. Витовт-Казимир I, Царь Польский, дядя Алексея, был при смерти. Его лекари сообщили, что дни его сочтены. У него не было сыновей — только три дочери, которые не имели права наследовать престол по польским законам. Польские магнаты уже начали собираться на сейм, чтобы обсудить кандидатуру нового короля.

Алексей собрал военный совет. В тронном зале собрались Сенат, воеводы, представители вассальных земель. Здесь были Селим I, Царь Крымский, уже немолодой, но крепкий; Кара-Ахмед Халиль-паша, регент Персидского Султаната; и другие.

— Господа, — начал Алексей. — Польша — одна из самых богатых и густонаселённых земель нашей Империи. Она была вассалом Киева со времён Романа I. Витовт-Казимир правил ею более пятидесяти лет и всегда был верен короне. Теперь он умирает. Его дочери не могут наследовать престол. И польские магнаты могут попытаться выбрать себе нового короля — не из дома Репиных, а из своей среды. Это будет означать потерю Польши.

— Что ты предлагаешь, государь? — спросил князь Острожский.

— Я предлагаю посадить на польский престол моего сына, Цесаревича Павла, — ответил Алексей. — Ему девять лет. Он — законный наследник Репиных. Он — потомок Романа I и Ахмеда Завоевателя. Если он станет Царём Польским, Польша останется в составе Империи. И мы сохраним мир.

— А если магнаты не согласятся? — спросил Селим I.

— Тогда мы применим силу, — холодно ответил Алексей. — У нас есть армия. У нас есть флот. У нас есть закон. Мы не позволим Польше отделиться.

Совет одобрил план. Было решено отправить в Краков посольство — с предложением, подкреплённым золотом и войсками. Если магнаты откажутся, Алексей готов был начать военную кампанию.

Но судьба распорядилась иначе. Витовт-Казимир I умер седьмого июля 1766 года, тихо, во сне. Ему было пятьдесят семь лет. Его похоронили в Кракове, в Вавельском соборе, рядом с его предками.

Польский сейм собрался через неделю. Магнаты спорили, кричали, грозили друг другу саблями. Но когда в зал вошёл киевский посол с золотом и письмом от Императора, они притихли. Посол объявил, что Император Алексей I предлагает на польский престол своего сына, Цесаревича Павла, и что в случае согласия Польша сохранит все свои права и привилегии. В случае отказа — Император будет вынужден применить силу.

Магнаты долго молчали. Потом один из них, старый князь Чарторыйский, встал и сказал:

— Мы не хотим войны. Мы хотим мира. Пусть Павел будет нашим королём. Мы будем верны ему, как были верны его деду.

Так Польша осталась в составе Империи. Павел Алексеевич Репин был провозглашён Царём Польским — под регентством своего отца, Императора Алексея I.

Часть восьмая: Императрица Айше II

1 сентября 1766 года, понедельник. Киев. Новый дворец.

Осенью 1766 года Айше II окончательно утвердилась в роли Императрицы. Она не была похожа на Екатерину II — ту, что правила железной рукой, — и не была похожа на Анастасию I — ту, что прошла через изгнание. Она была самой собой: женщиной, которая пришла из гарема, но сумела стать достойной короной.

Она занималась благотворительностью. Она открыла новые приюты для сирот, больницы для бедных, школы для девочек. Она лично посещала эти заведения, разговаривала с людьми, слушала их жалобы. Народ любил её. Её называли «Милосердной Императрицей».

Но у неё были и враги. Некоторые аристократы считали, что женщина из гарема не должна носить корону. Они шептались за её спиной, называли её «наложницей», «выскочкой», «персиянкой». Айше знала об этих слухах. Она не отвечала на них. Она просто продолжала делать своё дело.

Однажды к ней пришла делегация знатных дам. Возглавляла их княгиня Воротынская — жена того самого заговорщика, что был отправлен в ссылку. Княгиня была зла на Императора и хотела уязвить его жену.

— Ваше Величество, — начала она с ледяной вежливостью. — Мы, знатные дамы Киева, хотим спросить: почему вы не носите драгоценностей, подобающих Императрице? Почему вы одеваетесь как простая мещанка? Неужели вы не понимаете, что ваш вид позорит двор?

Айше выслушала её молча. Потом улыбнулась.

— Я ношу то, что считаю нужным, — ответила она. — Императрица — не украшение. Императрица — слуга народа. Мой народ голодает, а я буду носить алмазы? Мой народ мёрзнет, а я буду кутаться в соболя? Нет. Я буду одеваться просто. И если это позорит двор — что ж, пусть двор изменится.

Княгиня побледнела и вышла. Больше она не приходила. А слух о том, как Императрица ответила знатной даме, разнёсся по Киеву и прибавил ей любви простых людей.

Часть девятая: Итоги года

23 января 1767 года, пятница. Киев. Новый дворец. Кабинет Алексея I.

Год подходил к концу. За окном снова падал снег, и Днепр снова покрылся льдом. Алексей сидел в своём кабинете, подводя итоги.

Он пережил заговор. Он подавил его — не кровью, но законом. Он сохранил Польшу. Он выдал свою дочь? Нет, дочерей у него не было. Он выдал... Он укрепил Сенат. Он продолжил реформы.

Он посмотрел на портрет брата, Рюрика I, висевший на стене. Рюрик смотрел на него с холодным, умным лицом.

— Я стараюсь, брат, — прошептал Алексей. — Я стараюсь быть достойным твоей памяти. Ты создал законы. Я их соблюдаю. Ты хотел, чтобы Империя была справедливой. Я делаю её справедливой. Прости меня за то, что я занял твой трон. Но я не мог иначе. Иван не мог править. А кто-то должен был.

Он вздохнул и вернулся к бумагам.

Вошла Айше. Она держала за руки Павла и Михаила. Павлу было девять, Михаилу — шесть. Мальчики были похожи на отца — серьёзные, спокойные, вдумчивые.

— Отец, — сказал Павел. — Мы пришли пожелать тебе спокойной ночи.

Алексей улыбнулся — редкость для него.

— Идите сюда, — сказал он. — Садитесь.

Мальчики сели на диван. Айше осталась стоять у двери, улыбаясь.

— Сын, — сказал Алексей Павлу. — Ты — наследник. Ты — будущий Император. Ты должен учиться. Ты должен читать. Ты должен понимать законы. Ты должен быть справедливым. И милосердным. Помни это.

— Я помню, отец, — ответил Павел.

— А ты, Михаил, — продолжал Алексей, — ты — второй сын. Ты должен помогать брату. Ты должен быть его опорой. Вы должны держаться вместе. Всегда.

— Мы будем, отец, — сказал Михаил.

Алексей обнял сыновей.

— Идите спать. Завтра будет новый день.

Мальчики ушли. Айше подошла и села рядом с мужем.

— Ты хороший отец, — сказала она.

— Я стараюсь, — ответил он. — Стараюсь быть хорошим отцом. Хорошим Императором. Хорошим человеком. Но иногда мне кажется, что я не справляюсь.

— Справляешься, — твёрдо сказала Айше. — Ты справляешься. Посмотри: Империя в мире. Заговор подавлен. Польша сохранена. Твои сыновья растут. Твоя жена рядом. Что ещё нужно?

— Чтобы Иван был здоров, — тихо сказал Алексей. — Чтобы он был счастлив. Тогда я был бы спокоен.

Айше коснулась Репинского перстня на своём пальце.

— Мы сделаем для него всё, что можем, — сказала она. — А остальное — в руках Божьих.

Они сидели вдвоём, глядя на снег за окном. Империя жила. История продолжалась.

Часть десятая: В Кафесе

23 января 1767 года, пятница. Киев. Кафес.

В тот же вечер Кристина-Мария сидела у постели Ивана. Мальчик спал, и его лицо было спокойным — впервые за долгое время. Она держала его за руку и смотрела на него.

— Спи, мой мальчик, — прошептала она. — Спи спокойно. Я здесь. Я всегда буду здесь.

Она думала о будущем. Она знала, что Иван никогда не станет Императором. Она знала, что он никогда не выйдет из Кафеса. Но она также знала, что он жив. Что он чувствует тепло её руки. Что он слышит её голос. И этого было достаточно.

— Когда-нибудь, — сказала она тихо, — ты поправишься. Или не поправишься. Но я буду с тобой. Всегда. Потому что ты — мой сын. И я люблю тебя.

Она поцеловала его в лоб и осталась сидеть рядом, глядя на снег за окном. Кафес был тих. Весь Киев был тих. Империя спала. Но история продолжалась — в каждом ребёнке, в каждом законе, в каждой капле милосердия.

Глава XLV

Часть первая: Историческое открытие

8 июня 1768 года, среда. Киев. Имперская Академия Наук.

Лето 1768 года выдалось в Киеве на удивление прохладным. Днепр катил свои воды спокойно и величаво, а над городом стояло высокое, прозрачное небо. В залах Имперской Академии Наук, построенной на Владимирской горке ещё при Михаиле Завоевателе, царило необычайное оживление. Вот уже несколько месяцев лучшие историки, архивисты и генеалогисты Империи работали над одной задачей — восстановить подлинную историю правящей династии.

Возглавлял эту работу академик Николай Бантыш-Каменский — сухощавый старик с длинной седой бородой и пронзительными глазами. Он посвятил изучению летописей более сорока лет и знал о Рюриковичах больше, чем кто-либо в мире. Рядом с ним трудились его ученики, а также приглашённые учёные из Польши, Литвы, Персии и даже из далёкой Австрии.

В тот июньский день академик Бантыш-Каменский держал в руках древнюю рукопись, найденную в архивах Киево-Печерской лавры. Это была копия «Повести временных лет» с вставками из утраченных летописей, которые считались погибшими ещё в XIII веке.

— Смотрите, — говорил он, склонившись над пергаментом. — Здесь ясно написано: «И седе Рюрик в Новегороде, и от него пошла земля Русская». А далее — список князей, который мы считали утраченным. Вот здесь — Роман Мстиславич, князь Киевский, правивший в 1220-х годах. А вот его потомки, ушедшие в Галич. И вот нить, ведущая к Юрию Львовичу, которого мы считали последним из рода. Но, оказывается, его сын — Роман Юрьевич — не погиб в изгнании, а бежал и скрывался. От него и пошёл наш Царь Роман I, основатель Киевского Царства!

Он отложил рукопись и обвёл взглядом присутствующих.

— Мы ошибались, — сказал он торжественно. — Мы думали, что династия Репиных — новая. Что Екатерина II дала ей имя и основала её. Но это не так. Наши государи — прямые потомки Рюрика, того самого, что пришёл на Русь в 862 году. Они — Рюриковичи. Истинные. Древние. Их право на престол — не в завоеваниях и не в законах. Оно в крови. В крови, которая течёт от Рюрика через Владимира Святого, через Ярослава Мудрого, через Мономаха, через Даниила Галицкого, через Романа Юрьевича — до наших дней.

По залу прокатился изумлённый ропот. Учёные переглядывались. Это открытие меняло всё. Оно переписывало историю. Оно возвращало династии её подлинное имя.

— Мы должны немедленно сообщить Императору, — сказал один из академиков.

— Уже сообщили, — ответил Бантыш-Каменский. — Его Величество прибудет сюда через час. Он хочет услышать всё лично.

Часть вторая: Император в Академии

8 июня 1768 года, среда. Киев. Имперская Академия Наук. Большой зал.

Император Алексей I Репин вошёл в зал Академии ровно через час. Ему было тридцать восемь лет. Он был одет просто — в тёмно-синий кафтан без золотого шитья, с орденом Святого Владимира на груди. Рядом с ним шла Императрица Айше II, чей Репинский перстень сиял на пальце. За ними следовали Цесаревич Павел, которому уже исполнилось одиннадцать, и Цесаревич Михаил, восьми лет.

Академики поднялись со своих мест и поклонились.

— Садитесь, господа, — сказал Алексей. — Я пришёл не за почестями. Я пришёл за правдой. Говорите.

Академик Бантыш-Каменский разложил перед Императором древние рукописи, карты и генеалогические таблицы. Он говорил более часа, объясняя каждую деталь. Он рассказал о Рюрике и его братьях, о Вещем Олеге и Игоре, о Святославе и Владимире, о Ярославе Мудром и Владимире Мономахе. Он проследил всю линию — через киевских, галицких, волынских князей — до Романа Юрьевича, который скрывался от татар и умер в безвестности. И от него — к Роману I, основателю Киевского Царства.

— Таким образом, Ваше Величество, — заключил академик, — вы — не просто Император. Вы — Рюрикович. Прямой потомок тех, кто создал Русь. Ваша династия — не новая. Она — древнейшая в Европе. Старше Габсбургов. Старше Бурбонов. Старше Виттельсбахов.

Алексей долго молчал. Он смотрел на генеалогическое древо, разложенное перед ним. Тысяча лет истории. Тысяча лет крови. Тысяча лет правления.

— Почему мы не знали об этом раньше? — спросил он наконец.

— Потому что летописи были утеряны, — ответил Бантыш-Каменский. — Потому что татары сожгли Киев в 1240 году и уничтожили большинство архивов. Потому что наши предки, скрываясь, не могли сохранить документы. Но теперь мы нашли доказательства. И они неопровержимы.

Алексей повернулся к жене.

— Айше, — сказал он тихо. — Ты слышишь? Мы — Рюриковичи. Настоящие. Не самозванцы. Не выскочки. Мы — те, кем всегда должны были быть.

— Я слышу, — ответила она, и в её глазах стояли слёзы. — Я всегда знала, что ты — не просто человек. Ты — государь милостью Божьей. А теперь мы знаем, что ты — государь и по крови.

Алексей встал. Он подошёл к окну и долго смотрел на Киев — на золотые купола Софии, на Днепр, на город, который его предки построили и защищали тысячу лет.

— Я издам закон, — сказал он наконец. — Закон, который вернёт нашей династии её подлинное имя. Отныне мы — не Репины. Мы — Рюриковичи. Киевская ветвь. Прозванием Репины. И пусть весь мир знает: мы — древнейшая династия Европы. И мы будем править вечно.

Часть третья: Имперский Сенат

15 июня 1768 года, среда. Киев. Здание Имперского Сената.

Через неделю после открытия академика Бантыш-Каменского в Имперском Сенате собрались депутаты от всех земель. Зал был полон. Здесь были представители Украины, Польши, Литвы, Крыма, Персии, австрийских земель, Богемии, Швеции, Молдавии, Валахии, Кавказа, Балкан. Всего более двухсот человек. Они сидели полукругом, и перед ними на возвышении стоял трон Императора.

Алексей I вошёл в зал в сопровождении наследника Павла и Императрицы Айше. Он был облачён в парадную мантию, но без короны — он хотел говорить с Сенатом как первый среди равных, как государь, чья власть исходит от закона и согласия народа.

— Уважаемые члены Сената, граждане Империи! — начал он, и голос его разнёсся под сводами. — Я собрал вас, чтобы объявить о событии величайшей важности. Наши учёные, работая в архивах, совершили открытие. Они доказали, что наш род — не новый. Он древний. Он восходит к Рюрику, пришедшему на Русь в 862 году. Мы — Рюриковичи. Прямые потомки Владимира Святого, Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха. Мы — те, кто создал Русь.

По залу прокатился изумлённый ропот. Депутаты переглядывались.

— Я не требую от вас слепой веры, — продолжал Алексей. — Документы, найденные в лаврских архивах, будут обнародованы. Пусть каждый, кто желает, ознакомится с ними. Но я прошу вас признать истину: наша династия — древнейшая в Европе. И я хочу, чтобы это было закреплено законом.

Он сделал знак, и дьяк развернул свиток. Глашатай зачитал:

«Именем Его Императорского Величества Алексея I Михайловича, Императора и Самодержца Киевского, и по согласию Имперского Сената, устанавливается нижеследующее:

Первое. Правящий дом Киевской Империи именуется Домом Рюриковичей.

Второе. Династия Рюриковичей ведёт начало от Рюрика I (862–879) и правит непрерывно до сего дня.

Третье. Имя „Репины“, введённое Императрицей Екатериной II в 1713 году, сохраняется как почётное прозвание Киевской ветви Дома Рюриковичей, но не отменяет и не заменяет общего династического имени.

Четвёртое. Полная формула династии: „Дом Рюриковичей, Киевская ветвь, прозванием Репины“.

Пятое. Все государи, правившие от Рюрика I до наших дней, считаются единой династией. Нумерация имён ведётся сквозная от Киевского периода (862–1240).

Шестое. Женщины и мужчины равно восходят на престол и держат верховную власть.

Седьмое. Настоящий закон вступает в силу с момента подписания и действует до скончания веков».

Глашатай замолчал. В зале стояла тишина. Потом князь Острожский, старейшина Сената, встал.

— Ваше Императорское Величество, — сказал он, и голос его дрожал. — Я служу этому государству более пятидесяти лет. Я помню, как ваш дед, Михаил Завоеватель, покорял Кавказ. Я помню, как ваш брат, Рюрик Законодатель, создавал «Кодекс». Я помню, как вы, государь, приняли корону после его смерти. И я всегда знал, что мы служим не просто правителям. Мы служим династии. Но теперь я знаю, что эта династия — древнейшая в мире. Я горд. Я счастлив. Я поддерживаю закон.

Он поклонился. За ним поднялись другие. Один за другим депутаты высказывались в поддержку. Сенат проголосовал единогласно. Закон был принят.

Алексей встал.

— Благодарю вас, — сказал он. — Но это только начало. Сегодня я объявляю о начале новой эпохи. Эпохи, которая вернёт нашей Империи её подлинное величие. Я объявляю о реформах, которые изменят всё.

Часть четвёртая: Великие реформы

20 июня 1768 года, понедельник. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

Через пять дней после принятия закона о династии Алексей I обнародовал серию указов, которые вошли в историю как «Великие реформы 1768 года». Они касались всех сфер жизни Империи — от экономики до религии, от армии до колоний.

Указ о секуляризации.

«Церковные земли, накопленные монастырями и епархиями за centuries, передаются в казну Империи. Монастырям оставляется лишь необходимое для богослужения и пропитания. Священнослужители получают жалование от государства. Церковь отделяется от управления мирскими делами и подчиняется Синоду, назначаемому Императором».

Это был смелый шаг. Церковь владела огромными землями, и их передача в казну давала Империи средства для новых реформ. Митрополит Киевский пытался возражать, но Алексей был непреклонен.

— Церковь должна служить Богу, а не управлять землёй, — сказал он. — Мы не отнимаем у неё веру. Мы отнимаем у неё бремя мирских забот.

Указ о реформации.

«В Империи вводится единый свод религиозных правил, основанный на православной вере, но допускающий свободу совести для всех христианских конфессий, а также для мусульман, иудеев и язычников. Никто не может быть преследуем за веру. Все религиозные общины равны перед законом».

Это был ещё более смелый шаг. Киевская Империя была православной державой, но в ней жили миллионы мусульман, католиков, протестантов, иудеев. Реформация должна была положить конец религиозным конфликтам, которые веками раздирали Европу.

Указ о мануфактурах.

«В Киеве, Кракове, Вене, Праге, Гданьске, Одессе и других городах Империи учреждаются государственные мануфактуры — предприятия по производству тканей, оружия, стекла, фарфора, бумаги. К работе привлекаются мастера со всей Европы. Государство поддерживает частные мануфактуры льготами и заказами».

Так начиналась промышленная революция в Киевской Империи.

Указ о меркантилизме.

«Внешняя торговля Империи ставится под государственный контроль. Вывоз сырья ограничивается, вывоз готовых товаров поощряется. Ввоз иностранных товаров облагается пошлинами. Цель — накопление золота и серебра в казне, развитие собственного производства».

Указ о монополиях.

«Государство устанавливает монополию на торговлю солью, табаком, порохом, водкой и мехами. Доходы от монополий идут в казну и на нужды армии и флота. Частным лицам запрещается торговать этими товарами без разрешения».

Указ о корсарах.

«Империя выдаёт каперские свидетельства судовладельцам, желающим воевать с врагами короны на море. Корсары получают право захватывать вражеские корабли и продавать их грузы, отдавая четверть добычи в казну. Им запрещается нападать на суда дружественных держав».

Этот указ был направлен против османов и их союзников. Киевские корсары должны были стать грозой Средиземного и Чёрного морей.

Указ о колониализме и метрополии.

«Киевская Империя объявляет себя метрополией — центром великой колониальной державы. Все заморские территории, захваченные или основанные киевскими подданными, переходят под власть короны. Управление колониями осуществляется наместниками, назначаемыми Императором. Колонии обязаны поставлять в метрополию сырьё и покупать её товары».

Указ о плантациях.

«На заморских территориях учреждаются плантации — крупные хозяйства по выращиванию сахарного тростника, хлопка, кофе, табака, пряностей. Для работы на плантациях привлекаются свободные работники по контракту. Рабство запрещается на всех землях Империи. Каждый работник получает плату и может вернуться на родину по истечении срока контракта».

Это была попытка создать колониальную систему, основанную не на рабстве, а на наёмном труде. Историки позже назовут это «киевским исключением» — единственной колониальной державой, где рабство было запрещено.

Часть пятая: Колонии

1 июля 1768 года — 1 марта 1769 года. Заморские экспедиции.

После обнародования указов Алексей I приступил к их исполнению. Первым делом он снарядил несколько экспедиций.

Африканская экспедиция.

В июле 1768 года из Одессы вышла эскадра под командованием адмирала Ивана Головина-младшего. Пять линейных кораблей, десять фрегатов, двадцать транспортов. На борту — три тысячи солдат, ремесленников, учёных. Цель — основать колонии на западном побережье Африки, в Гвинейском заливе.

Экспедиция достигла берегов Африки в сентябре. Здесь, в устье реки Нигер, был основан форт Святого Владимира — первая киевская колония в Африке. Местные племена встретили пришельцев настороженно, но не враждебно. Киевляне предложили им торговлю — стеклянные бусы, ткани, оружие в обмен на слоновую кость, золото, пряности. Вскоре вокруг форта вырос город, который назвали Новый Киев.

Азиатская экспедиция.

Одновременно из Нового Исфахана вышла другая эскадра — в Индийский океан. Ею командовал персидский адмирал, состоящий на киевской службе. Цель — основать колонии на Малабарском берегу Индии и на островах Индонезии.

В декабре 1768 года экспедиция достигла берегов Индии. Здесь был основан форт Святой Екатерины — в честь основательницы династии. Местные раджи, враждовавшие между собой, охотно пошли на союз с киевлянами, надеясь на их защиту. Киевская Империя получила первую колонию в Индии.

Американская экспедиция.

Весной 1769 года из Гданьска вышла третья эскадра — к берегам Северной Америки. Цель — основать колонии на восточном побережье, между английскими и испанскими владениями. Экспедиция ещё не достигла цели, но вести о ней уже дошли до Лондона и Мадрида, вызвав тревогу.

Корсары.

Пока экспедиции осваивали новые земли, киевские корсары начали действовать в Средиземном море. Они нападали на османские торговые суда, захватывали грузы, топили военные корабли. Османский флот, ослабленный после войны 1756–1757 годов, не мог эффективно бороться с ними. К концу 1768 года киевские корсары контролировали значительную часть морских путей в Восточном Средиземноморье.

Плантации.

В колониях, основанных киевлянами, начали создавать плантации. На островах Карибского моря, купленных у Дании, были заложены сахарные плантации. В Африке — плантации кофе и какао. В Индии — плантации пряностей и хлопка. Работников нанимали по контракту, платили им жалование, обеспечивали жильём и питанием. Рабство было запрещено.

Это было необычно для XVIII века. Европейские державы — Англия, Франция, Испания, Португалия — использовали на плантациях рабский труд. Киевская Империя пошла другим путём. Историки позже спорили, было ли это следствием гуманизма Алексея I или экономическим расчётом. Но факт оставался фактом: в киевских колониях не было рабов.

Часть шестая: Внутренние дела

15 сентября 1768 года, четверг. Киев. Новый дворец. Кабинет Императора.

Пока экспедиции осваивали новые земли, Алексей занимался внутренними делами. Секуляризация церковных земель дала казне значительные средства. Эти деньги были направлены на строительство мануфактур, дорог, каналов.

В Киеве открылась первая государственная мануфактура — ткацкая. Здесь работали мастера из Голландии и Англии, обучавшие местных рабочих. Через год в Империи уже действовало более двадцати мануфактур — ткацких, оружейных, стекольных, фарфоровых, бумажных.

Меркантилизм приносил плоды. Вывоз готовых товаров рос, ввоз иностранных — сокращался. Казна пополнялась. Флот строился. Армия укреплялась.

Монополии на соль, табак, порох и водку давали стабильный доход. Но они же вызывали недовольство купцов, лишённых возможности торговать этими товарами. Алексей знал об этом. Он понимал, что монополии — временная мера. Когда казна окрепнет, он их отменит.

Корсары приносили добычу. Их набеги на османские суда ослабляли врага и обогащали казну. Но они же создавали проблемы с другими державами — Венецией, Генуей, Францией, чьи суда иногда страдали от излишне ретивых корсаров. Алексей издал строгие инструкции: нападать только на османов и их союзников. Нарушителей казнить.

Колониализм требовал огромных средств. Экспедиции, форты, плантации, управление — всё это стоило дорого. Но Алексей верил, что вложения окупятся. Африканское золото, индийские пряности, американский табак — всё это должно было обогатить Империю.

Плантации вызывали споры. Некоторые советники предлагали разрешить рабство — это было бы дешевле. Но Алексей был непреклонен.

— Мы — Рюриковичи, — говорил он. — Мы — потомки Владимира Святого, который запретил убивать рабов. Мы не можем торговать людьми. Это противно вере и закону. Мы будем использовать наёмный труд. Это дороже, но это честно.

Его поддерживала Айше. Она сама была когда-то наложницей, пленницей, рабыней в чужом дворце. Она знала, что такое неволя. И она не хотела, чтобы кто-то страдал так, как страдала она.

Часть седьмая: Семья

10 декабря 1768 года, суббота. Киев. Новый дворец. Покои Императрицы.

Вечером десятого декабря Айше II сидела в своих покоях с детьми. Павлу было одиннадцать, Михаилу — восемь. Они только что вернулись с прогулки по заснеженному саду и пили горячий шоколад — напиток, недавно привезённый из новой американской колонии.

— Мама, — сказал Павел, — а правда, что мы — Рюриковичи? Настоящие?

— Правда, — ответила Айше, улыбаясь. — Твой отец доказал это. Мы — потомки Рюрика. Тех самых князей, что создали Русь.

— А почему тогда нас зовут Репины? — спросил Михаил.

— Потому что так нас назвала Екатерина II, — ответила Айше. — Она была основательницей нашей ветви. Она дала нам имя Репиных. Но теперь мы знаем, что мы — Рюриковичи. И это имя — древнее. Оно старше всех королей Европы.

— А я буду Рюриковичем, когда стану Императором? — спросил Павел.

— Да, — ответила Айше. — Ты будешь Павлом I Рюриковичем. Или Павлом... — она задумалась, — надо будет посчитать. Ведь в роду были Павлы?

— Был Павел Юрьевич, — сказал Павел, который уже изучал историю. — Крымский царевич, сын Юрия I. Он был убит в 1658 году.

— Значит, ты будешь Павлом I, — сказала Айше. — Павел I Рюрикович, Киевская ветвь, прозванием Репин.

— Звучит красиво, — сказал Павел.

— А я? — спросил Михаил. — Я буду Михаилом... каким?

— Михаилом III, — ответила Айше. — Был Михаил I, князь Киевский, в древности. Потом Михаил II, твой дед, Завоеватель. А ты будешь Михаилом III.

— А если я не стану Императором? — спросил Михаил. — Ведь Павел старший.

— Ты станешь его опорой, — сказала Айше. — Ты будешь помогать брату. Так завещал ваш отец. Вы должны держаться вместе. Всегда.

Мальчики кивнули. Они знали это. Их учили этому с детства.

Часть восьмая: Новая нумерация

1 января 1769 года, воскресенье. Киев. Новый дворец. Тронный зал.

С первого января 1769 года в Империи вводилась новая нумерация государей. Согласно закону, принятому Сенатом, все правители от Рюрика I до наших дней считались единой династией, и их имена нумеровались сквозь всю историю.

Глашатай зачитал указ:

«Именем Его Императорского Величества Алексея I Михайловича, Императора и Самодержца Киевского, устанавливается следующая нумерация государей Дома Рюриковичей:

От Киевского периода (862–1240):

Рюрик I (862–879)

Олег I (879–912)

Игорь I (912–945)

Ольга I (945–962)

Святослав I (962–972)

Ярополк I (972–980)

Владимир I Святой (980–1015)

Святополк I (1015–1019)

Ярослав I Мудрый (1019–1054)

...и так далее, до Даниила I Галицкого (1238–1264).

От Киевского Царства (1627–1769):

Роман II Юрьевич (1627–1646) — ранее Роман I

Ахмед I Романович (1646–1673) — без изменений

Роман III Ахмедович (1673–1686) — ранее Роман II

Дмитрий III Романович (1686–1693) — ранее Дмитрий I

Александр II Дмитриевич (1693–1731) — ранее Александр I

Михаил II Александрович (1731–1760) — ранее Михаил I

Рюрик III Михайлович (1760–1761) — ранее Рюрик I

Иван V Рюрикович (1761–1764) — ранее Иван I

Алексей I Михайлович (1765 — н.в.) — без изменений».

— Отныне, — сказал Алексей, — мы ведём нашу историю непрерывно. От Рюрика до наших дней. Мы — одна династия. Одна кровь. Одна судьба. И мы будем править вечно.

— Слава! Слава! Слава! — загремел зал.

Айше, стоявшая рядом с мужем, коснулась Репинского перстня. Этот перстень когда-то носила Екатерина II — основательница ветви Репиных. Потом — Анастасия I. Теперь — она, Айше II. Она знала, что этот перстень будет передан дальше. Кристине-Марии? Нет, та была вдовой. Может быть, жене Павла? Или жене Михаила? Она ещё не знала. Но она знала, что этот перстень — символ преемственности. Символ того, что династия продолжается.

Часть девятая: В Кафесе

15 марта 1769 года, среда. Киев. Кафес.

Весной 1769 года Кристина-Мария, как обычно, навестила сына. Ивану шёл девятый год. Он сидел в саду, на скамье, и смотрел на первые подснежники, пробивающиеся сквозь талый снег. Рядом с ним сидела нянька, читавшая ему вслух книгу.

Кристина-Мария подошла и села рядом. Она взяла сына за руку. Он не отстранился — это был хороший знак. Иногда он позволял ей держать его за руку.

— Иван, — сказала она тихо. — Я хочу рассказать тебе кое-что. Ты, может быть, не поймёшь. Но я всё равно скажу.

Она помолчала.

— Ты был Императором. Ты был нашим государем. Но ты заболел. И теперь ты живёшь здесь. Я знаю, ты не понимаешь, что это значит. Но я хочу, чтобы ты знал: ты не один. Я всегда буду с тобой. Твоя мать. Твоя семья. Мы никогда не оставим тебя.

Иван медленно повернул голову. Его глаза встретились с глазами матери. И на мгновение — всего на мгновение — в них мелькнуло что-то. Может быть, узнавание. Может быть, понимание. А может быть, просто отблеск весеннего солнца.

Кристина-Мария улыбнулась и поцеловала сына в лоб.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Всегда.

Она осталась сидеть рядом, глядя на подснежники. Кафес был тих. Весь Киев был тих. Империя жила. История продолжалась.

Часть десятая: Итоги

17 июня 1769 года, суббота. Киев. Новый дворец. Кабинет Алексея I.

Год подходил к концу. Алексей сидел в своём кабинете, подводя итоги. За этот год он изменил всё. Он вернул династии её подлинное имя. Он ввёл Великие реформы. Он основал колонии. Он укрепил экономику. Он продолжил дело отца и брата.

Он посмотрел на портреты, висевшие на стене. Роман II Юрьевич — основатель Киевского Царства. Ахмед I Завоеватель. Роман III Ахмедович. Дмитрий III Романович. Александр II Дмитриевич. Михаил II Александрович — его отец. Рюрик III Михайлович — его брат. Иван V Рюрикович — его племянник.

— Мы — Рюриковичи, — прошептал он. — Мы — древнейшая династия Европы. И мы будем править вечно.

Вошла Айше. Она держала за руки Павла и Михаила.

— Отец, — сказал Павел. — Мы пришли пожелать тебе спокойной ночи.

— Идите сюда, — сказал Алексей. — Садитесь.

Мальчики сели на диван. Айше осталась стоять у двери, улыбаясь.

— Сын, — сказал Алексей Павлу. — Ты — наследник. Ты — будущий Император. Ты будешь Павлом I Рюриковичем. Ты должен учиться. Ты должен читать. Ты должен понимать законы. Ты должен быть справедливым. И милосердным. Помни это.

— Я помню, отец, — ответил Павел.

— А ты, Михаил, — продолжал Алексей, — ты — второй сын. Ты будешь помогать брату. Ты будешь его опорой. Вы должны держаться вместе. Всегда.

— Мы будем, отец, — сказал Михаил.

Алексей обнял сыновей.

— Идите спать. Завтра будет новый день.

Мальчики ушли. Айше подошла и села рядом с мужем.

— Ты хороший отец, — сказала она.

— Я стараюсь, — ответил он. — Стараюсь быть хорошим отцом. Хорошим Императором. Хорошим человеком. Но иногда мне кажется, что я не справляюсь.

— Справляешься, — твёрдо сказала Айше. — Ты справляешься. Посмотри: Империя в мире. Колонии основаны. Мануфактуры работают. Твои сыновья растут. Твоя жена рядом. Что ещё нужно?

— Чтобы Иван был здоров, — тихо сказал Алексей. — Чтобы он был счастлив. Тогда я был бы спокоен.

Айше коснулась Репинского перстня на своём пальце.

— Мы сделаем для него всё, что можем, — сказала она. — А остальное — в руках Божьих.

Они сидели вдвоём, глядя на летний вечер за окном. Империя жила. История продолжалась.