Кибразиум 2088

Глава 1 - "Три дня"

В Перегоне дождь никогда не начинается. Он просто возвращается.

Я проснулась от того, что вода снова нашла щель в оконной раме. Кап. Кап. Кап. Ровно, как метроном, который мама когда-то купила Косте, когда он ещё собирался учиться музыке, мечтая стать панк-рокером. Правда, метроном уже давно продали, а вот капли, проникающие через щели, так и остались.

Я лежала и смотрела тупо в потолок, где жёлтое пятно за ночь стало чуть больше и теперь походило на карту богатого некогда материка, которого больше нет на этой планете. Шесть утра, ноябрь. За окном плюс двадцать шесть, и в воздухе так много влажности, что его хочется выжать, как тряпку. Бабушка когда-то рассказывала мне, что в её детстве в ноябре шёл снег, было холодно, и многие люди тогда кутались в тёплые одежды, а дети играли в снежки. Я же видела снег только в старых фильмах и в рекламе тёплых кварталов — там его делают под куполами, для красоты и потехи богатых. Смешно: «тёплыми» до сих пор называют кварталы, где прохладно. Слово осталось с тех времён, когда тепло было роскошью. Теперь роскошь — сухой воздух и тишина.

Я с трудом и некой неохотой встала с постели, отодрала старый кусок изоленты с рамы и наклеила новый, крест-накрест. Мама говорит, что я упрямая, как этот дом в бедном районе: всё течёт, всё гниёт, а он стоит как ни в чём не бывало. Я не спорю. Рама течёт уже третий год, и третий год я её заклеиваю. Кредитов нет на полноценный ремонт.

Заметила, как на кухне горел свет. Мама уже вернулась со смены ночной — я поняла это по запаху ещё в коридоре: антисептик, мокрая ткань и что-то сладковатое, корпоративное, чем пахнут коридоры башен «Росевро Нано Технолоджи». Ночами мама моет эти коридоры. Днём сортирует посылки на складе у Магистрали. Иногда мне кажется, что она вообще не спит, а просто ненадолго выключается, как старый терминал.

Она стояла у старенькой потрёпанной плиты спиной ко мне и кашляла в сгиб локтя — тихо, чтобы не разбудить. Плечи вздрагивали.

— Ты чего не спишь? — спросила она, не оборачиваясь. Она всегда чувствовала, когда я вхожу.

— Ты кашляешь. С тобой всё хорошо, мам? — Обеспокоенно оглядела я её, замечая у неё признаки бледности и худобы.

— Пыль, дорогая. На смене меняли фильтры в вентиляции, там такой пылищи… — Она повернулась и улыбнулась. Улыбка у неё была хорошая, усталая, с морщинками у глаз, которых год назад не было. — Садись. Я каши сварила.

Каша была из синтетической крупы, серая, но горячая, и мама положила в неё ложку настоящего сахара. Настоящего. Я посмотрела на неё.

— Мам, откуда?

— Премию дали. — Она махнула рукой. — Ешь, тебе учиться.

Никакой премии ей, конечно, не давали. Уборщицам на подряде премий не дают. Скорее всего, она опять сэкономила на своём обеде. Я ничего не сказала и съела всё до последней ложки, потому что, если не доем, она расстроится сильнее, чем от того, что сама не поела.

На полке над столом стояла фотография Кости — моего старшего брата. Ему там девятнадцать, он смеётся и показывает в камеру свою новую руку — дешёвый уличный хром, серый, с торчащими у локтя проводами. Он тогда так гордился ею. Говорил, что теперь возьмёт любой заказ, что скоро мы съедем из Перегона, что мама больше не будет мыть чужие полы, как и мы не будем жить в нищете.

Через полгода у него появилась вторая рука. Потом что-то в позвоночнике. Потом в глазах. А ещё через год его застрелил спецотряд «Псих-контроль» прямо посреди оживлённой улицы, потому что он уже никого не узнавал. Даже меня.

Мама проследила за моим взглядом и сказала то, что говорила каждый раз, когда я смотрела на эту фотографию:

— Кто за кредиты голову подставляет, тот в канаве и кончает. — Она погладила меня по волосам. — Ты у меня не такая, Айна. Ты у меня будешь человеком.

Она повторяла это так часто, что слова стёрлись, как старая монета, и превратились во что-то вроде молитвы у неё. Я не верю в бога: его давно нет с нами, с тех пор как корпорации поработили весь мир и судьбы людей. Но в мамины слова я верила. По крайней мере, пыталась верить…

— Я побежала, — сказала я и поцеловала её в щёку. Щека была горячей. Слишком горячей.

— Ничего не забыла?

— Ничего, мам. Да и что я могу забыть, когда мы уже давно не ведём ничего в бумажном виде и не таскаем тонны учебников с собой, как ты и наша бабушка в молодости? Сейчас же всё в цифре и здесь. — Постучала по виску, где должен быть нейронный интерфейс.

— Прости, дорогая… Забываю, как мир сильно изменился… Иди. И не горбись там перед ними.

Мама знала про «них». Не знала только, насколько всё плохо там у меня и как бы я хотела уйти, будь у меня такая возможность вообще…

+++

До Магистрали от нашего дома около пятнадцати минут, если идти напрямую, через рынок и время от времени затопленный двор старой фабрики из-за крайне изношенной дренажной системы и отвода проточной воды. Я шла напрямую. Вода в фабричном дворе стояла сегодня по щиколотку, тёплая, как суп, и пахла ржавчиной и чем-то ещё неприятным.

Перегон просыпался. Торговцы натягивали над прилавками пластиковые полотнища, на которых уже собиралась вода. Кто-то побогаче открывал свои ларьки в старых потрёпанных зданиях. Пацаны лет пятнадцати курили у стены, и у одного из них поблёскивал в виске свежий разъём — криво вшитый, с покрасневшей кожей вокруг. Через год он будет хвастаться новой рукой. Через два его фотографию поставит на полку какая-нибудь мама. Я отвела глаза.

Над крышами торчали башни-фильтры — серые трубы, уходящие прямо в низкие облака. Они гудят днём и ночью, и в Перегоне этот гул слышишь, только когда он прекращается. Однажды, когда мне было лет десять, одна из башен встала на два дня. Небо стало жёлто-бурым, все ходили в масках, а старики говорили, что пепел вернулся. Потом башню починили, и о ней снова забыли. Как забывают о сердце, пока оно бьётся.

На платформе было не протолкнуться от обилия разных корпоративных низших крыс и странных типов. Поезд опоздал на двенадцать минут, и я втиснулась в третий вагон, между мужиком в рабочей куртке «Росевро-Строй», от которого куревом несло так, словно он родился в табаке, и женщиной в деловом недорогом костюме, у которой вместо левой половины лица была гладкая хромированная маска с одним оптическим глазом. Глаз смотрел в никуда и светился, словно женщина вела беседу с кем-то по коммуникатору. Правый — с виду живой.

На экране под потолком крутилась реклама: «Кибразиум — рай, построенный технологиями». Голубое небо, которого никто из нас не видел либо видел, но крайне редко, дети на зелёной траве, женщина с идеальной кожей улыбается и касается пальцем виска, где мерцает изящный квантовый порт. «Росевро Нано Технолоджи. Мы создаём будущее».

Кто-то в вагоне засмеялся — зло, сипло. Никто не обернулся.

Сорок минут поезд шёл через Перегон: склады, бараки, развязки, бесконечные ряды гаражей с контейнерами, превращённых в жильё. Потом за окном начали расти дома. Сначала обычные, бетонные, потом выше, чище, со стеклом. А потом поезд нырнул под купол, и вагон наполнился прохладным сухим воздухом, от которого у меня всегда немного кружилась голова.

Московский полюс. Здесь не капает с потолка.

На выходе со станции стояли сканеры. Люди проходили сквозь арку, не сбавляя шага: импланты сами отдавали системе данные, и над головой загоралась зелёная полоска. Я подошла и остановилась. Арка помедлила и мигнула жёлтым. Охранник лениво поднял глаза.

— Ручная проверка.

Я подняла руку, высунула шнур из запястья. Он воткнул его в считыватель, посмотрел на экран, потом на меня — с тем самым выражением, которое я видела каждый день уже три года.

— Без хрома, что ли?

— Как видишь.

— Ну даёшь. — Он хмыкнул, отсоединив мой шнур, и махнул рукой. — Сколько раз ни спрошу таких, как ты, тяжело верится, что можно без него обойтись в наше-то время… Проходи.

Я решила промолчать. По его виду можно сказать, что он живёт в разы лучше, чем все, кто едет из Перегона на работу. Ему не понять, что даже обычный нейроинтерфейс без всех наворотов стоит дорого для нас, как и шнур в моей руке и разъём в шее. Маме пришлось оплатить простой для учёбы в сертифицированной нормальной клинике. Иначе без всего этого смысла нет, как и в работе нейроинтерфейса.

Сканеры всегда подвисали на мне. Будто система не верила, что человек может быть почти без железа, не считая нейроинтерфейса, — без него туго всем живётся. Мама говорит, что это моё богатство: чистое тело, никакой дряни внутри. Сертифицированные нормальные импланты мне поставят, когда я подпишу контракт с корпорацией. А до тех пор — ничего. Ни одного уличного разъёма у паяльщиков. Я пообещала ей это, когда хоронили Костю.

Я держу обещания.

+++

Институт «Росевро Нано Технолоджи» — это сорок этажей белого стекла и сад на крыше, который поливают роботы. В холле прохладно и пахнет цветами. Настоящими. Когда я пришла сюда в первый раз, то минут пять простояла у кадки с каким-то кустом, просто вдыхая запах листьев. Это заметила Злата Вершинина. С тех пор меня здесь зовут Ботаником. Ещё Перегоном. Ещё Квотой.

Государственных вузов в Кибразиуме почти не осталось, а в корпоративные обычному человеку так просто не попасть: обучение стоит как целая жизнь, а порог такой, что половина абитуриентов отсеивается на первых тестах. Но раз в год «Росевро» выделяет несколько бесплатных мест для «перспективной молодёжи из социально уязвимых районов». Так это называется в их отчётах. На моё место претендовали тысячи ребят из Перегона. Взяли меня. Мама проплакала весь вечер, а потом заняла денег у всех соседей, чтобы поставить мне нейроинтерфейс: без него документы даже не принимали.

Мне двадцать один, я на третьем курсе, и за три года ни одно из этих прозвищ так и не перестало резать.

Злата сидела на подоконнике у аудитории практикума и болтала ногами. Вокруг неё, как всегда, стояли трое: Вика, Аня и Марк. Вершинины владеют чем-то в энергетике — сетью подстанций или вроде того, я никогда не уточняла. У Златы в обоих висках мерцали квантовые порты последнего поколения, тонкие, как серебряные нити. Говорят, такие стоят как квартира в элитном доме под куполом. Как сотня наших халуп в Перегоне.

Я одёрнула манжету, пряча шнур в запястье, и подтянула воротник повыше, к разъёму на шее. Бесполезно. Они всегда видели.

— О, смотрите, — сказала Злата, не поворачивая головы. — Квота пришла.

— Доброе утро, — сказала я, не глядя в их сторону.

— Доброе, — пропела Вика и демонстративно помахала ладонью перед носом. — Чувствуете? Опять ржавчиной потянуло. Слушай, у вас там в Перегоне вообще моются? Или дождь за душ сойдёт?

Марк засмеялся. Глаза у Ани вспыхнули золотистым, и в них негромко щёлкнуло — пошла запись. Она всегда снимает, а потом выкладывает в общий чат курса с подписями. Я знаю, потому что меня из этого чата никто не удалил. Наверное, чтобы я видела.

Я хотела пройти мимо, но Злата вытянула ногу поперёк прохода. Не резко — лениво, как кошка, которая знает, что мышь никуда не денется.

— Подожди. — Она наклонила голову, разглядывая меня. — Это та же куртка, что и в прошлом году? И в позапрошлом. Ты её вообще снимаешь?

— Может, она в ней и спит, — сказал Марк.

— Не злитесь на неё, — с притворным сочувствием вздохнула Злата. — Ей нельзя тратиться. Каждый кредит на счету. Правда же? — Она улыбнулась мне. — Ты ведь знаешь, на чьи деньги учишься? Квоту оплачивает фонд, а фонд оплачивает мой папа. Так что, по сути, ты учишься на мои деньги. Могла бы и спасибо говорить.

Я молчала. Отвечать было нельзя. Один раз, на первом курсе, я ответила. Через неделю меня вызвали в деканат и долго объясняли, что квотники обязаны демонстрировать «образцовое поведение», а недовольство уважаемых студентов — серьёзный сигнал. Злата тогда даже не жаловалась сама. Ей хватило намекнуть.

— Ну иди, — разрешила она и убрала ногу. — Только у двери не стой, ты свет загораживаешь.

Я прошла. Мама говорит: не горбись. Я не горбилась. Но спину жгло так, будто они смотрели на неё через прицел.

Практикумы и лекции всегда проходили в виртуальном мире. Сегодня была практика по моделированию локальных климатических систем: каждый подключался к симулятору и пытался удержать погоду в виртуальном квартале во время ливня. Остальные подключились за секунду — коснулись пальцами висков, и на их веки сами собой опустились тонкие тёмные заслонки, отрезая свет. Мне пришлось достать из рюкзака очки — громоздкие, пластиковые, с треснувшей дужкой, которую я склеила прошлой весной, — и воткнуть в них шнур из запястья. Мой дешёвый разъём не тянул симулятор напрямую, и очки работали как усилитель. Медленный, горячий, старый.

С задних рядов кто-то хихикнул.

— Подключаемся, — объявил преподаватель и, не поднимая глаз, добавил: — Для тех, кто на устаревшем оборудовании, — ждём.

Я ждала. Тридцать секунд. Сорок. Весь зал ждал вместе со мной, и я чувствовала это кожей. Потом мир поплыл, в висках закололо, и я провалилась в симуляцию.

Там шёл дождь. Конечно же, шёл дождь.

Я люблю эту часть. Правда люблю. Внутри симуляции нет ни Перегона, ни Златы — только потоки воздуха, давление, температура и вода, которую можно направить. Мне это почему-то даётся легко, легче, чем многим, хотя очки тормозят каждое движение. Может, потому что я с детства живу внутри этого дождя и знаю, как он думает. К концу практикума мой квартал был сухим, а ливень ушёл в водосборники, не затопив ни одного подвала. Я не совсем понимала, зачем нужны такие виды практик, но учитель отвечал тем, что они нужны для разогрева, не больше.

Когда я вынырнула, преподаватель смотрел в свой экран. Потом на меня.

— Девяносто четыре, — сказал он. Помолчал. — С учётом задержки подключения — восемьдесят один.

— Почему с учётом задержки? — вырвалось у меня. — Результат же…

— Потому что на реальной работе у вас не будет лишних сорока секунд на загрузку, — ровно ответил он. — Корпорации нужны специалисты, а не исключения. Следующий.

У Златы было восемьдесят восемь. Без всяких поправок.

Я сняла очки. В висках гудело.

После пары я вышла в коридор последней, надеясь, что они уже ушли. Не ушли. Злата спрыгнула с подоконника, подошла ко мне и вдруг улыбнулась — почти по-доброму.

— Покажи свои очки, — сказала она и протянула руку. — Я такие только в музее видела.

Я не успела ничего сделать. Марк перехватил мою руку сзади, а Злата вытащила очки у меня из рюкзака, повертела и засмеялась.

— Это что, клей? Ты их клеем чинила? Девочки, она их клеем чинила. Боже, какая допотопная технология, ах-ха-ха.

— Отдай.

— А то что? — с искренним интересом спросила она. — Пожалуешься мамочке? Она же у нас полы моет, да? Я её видела. В нашем корпусе. Такая… — Злата изобразила, будто держит швабру. — Знаешь, я даже рада, что вы есть. Кто-то же должен мыть за нами полы и убирать мусор. Только не забывай, где твоё место. Вы — внизу. А сюда тебя пустили посмотреть, как на обезьянку.

Внутри у меня что-то оборвалось и полетело вниз. Я дёрнулась, но Марк сжал руку сильнее.

Злата посмотрела на очки ещё секунду. Потом положила их на пол и наступила каблуком. Пластик хрустнул тихо, почти жалобно. Вика ахнула — не от ужаса, от восторга. У Ани в глазах щёлкнуло.

— Ой, — сказала Злата. — Сломалось. — Она порылась в сумочке, достала кредитный одноразовый чип — самый мелкий, на один кредит — и бросила его мне под ноги. — На ремонт. Сдачи не надо.

Марк отпустил меня. Они ушли по коридору, смеясь, и их шаги ещё долго отдавались эхом от белого стекла.

Я опустилась на колени и собрала обломки.

«Сука… Как же она и её компашка меня бесят».

Дужка отломилась, линза треснула, плата внутри погнулась. Новые очки стоили четыре моих стипендии. У меня не было даже одной. Чип я не подняла. Он так и остался лежать на белом полу.

Я не заплакала. Я сидела посреди прохладного коридора, держала в ладонях пластиковые осколки и считала. Сколько смен нужно взять в доставке. Сколько недель без практикумов. Через сколько пропусков квотницу отчислят.

И что я скажу маме.

+++

Домой я вернулась затемно. По дороге купила две пачки лапши — самой дешёвой, с химическим запахом креветки — и долго стояла у прилавка с синтетическими сладостями, состоящими почти полностью из химии, но так ничего и не взяла.

Мама была дома. Это случалось редко: раз в неделю у неё выдавался свободный вечер между складом и башнями. Она сидела у окна, подложив под спину подушку, и смотрела на дождь. Свет не включала. Перегон за окном мигал вывесками, отражёнными в лужах, и по её лицу бегали розовые и синие пятна.

— Пришла, — сказала она и улыбнулась. — Как ты, Айна?

Обломки очков лежали в кармане, завёрнутые в ткань. Я не стала доставать их и просто сжала в руке.

— Нормально. Лучше всех в группе на практикуме.

Это было правдой. Почти.

— Я знала. — Мама просияла так, будто я принесла ей цветы. — Я всегда знала, что ты у меня способная девочка. Иди сюда.

Я села рядом на пол, спиной к её коленям, как в детстве. Она начала разбирать пальцами мои длинные светло-русые красивые волосы — медленно, бережно, распутывая колтуны, которые наделала сырость. За окном гудели башни-фильтры. Где-то внизу ругались соседи. С рамы капало — изолента опять отклеилась.

— Ещё полтора года, — тихо сказала мама. — Получишь диплом, подпишешь контракт с «Росевро». У тебя будет страховка. Настоящая. Сертифицированные импланты, проверенные, не то что… — Она запнулась. — Не уличная дрянь. Квартира под куполом. Будешь приезжать ко мне в гости в своём костюме, и все соседи будут смотреть и завидовать.

— Ты переедешь ко мне.

— Куда я поеду? — Она засмеялась, и смех перешёл в кашель. Долгий, глубокий, рвущий. Я обернулась. Мама отмахнулась, прижала ладонь к правому боку и сидела так несколько секунд, пережидая.

— Мам.

— Ничего. Потянула на складе, коробки тяжёлые. Пройдёт.

— Тебе к врачу надо.

— Схожу, — сказала она. Мы обе знали, что не сходит. Приём в клинике при складе стоил как её недельная зарплата, а бесплатная районная больница в Перегоне принимала только тех, кто приходил на своих ногах и был готов ждать сутки.

Я хотела рассказать ей про очки. Про Злату. Про то, что та видела её в корпусе со шваброй и смеялась. Я открыла рот и не смогла. Не потому, что мама расстроится. Потому что она пойдёт туда. Пойдёт к декану в своём рабочем комбинезоне, будет стоять в его белом кабинете и просить, а они будут смотреть на неё так же, как смотрят на меня.

Этого я бы не вынесла.

— Мам, — сказала я вместо этого. — Расскажи про снег.

Она удивилась. Потом улыбнулась.

— Я же его почти не помню. Мне было лет пять. Помню, что он был холодный и скрипел. И что его можно было есть. Бабушка ругалась…

Она рассказывала, а я слушала её голос и смотрела, как дождь стекает по стеклу. Завтра я пойду искать подработку. Найду. Починю очки или куплю новые. Ничего ей не скажу. Я справлюсь. Я всегда справляюсь.

Мама уснула там же, у окна, на полуслове. Я укрыла её пледом и долго сидела рядом, слушая, как она дышит. Дышала она с хрипом. Я списала это на пыль.

+++

Меня разбудил звук. Глухой, тяжёлый, будто на кухне уронили мешок с крупой.

Секунду я лежала, не понимая, приснилось или нет. Потом вскочила.

Мама лежала на полу у плиты. Чайник валялся рядом, вода растеклась по линолеуму и смешивалась с тёмным пятном у её губ. Она пыталась приподняться на локте и не могла. Глаза были открыты, но смотрели мимо меня.

— Мама!

Не помню, как оказалась рядом. Помню, что её кожа была мокрой и горячей, как воздух за окном. Что она прошептала: «Ничего… сейчас пройдёт…» — и закашлялась кровью мне на руки.

Я набрала скорую. Корпоративная служба ответила через две секунды приятным женским голосом: «Пожалуйста, назовите номер вашей медицинской подписки». У мамы её не было. Я сбросила и набрала районную. Двенадцать гудков. Потом записанный голос сообщил, что все бригады заняты и примерное время ожидания — четыре часа.

Четыре часа. Твою мать!

Я выбежала на лестницу и заколотила в дверь соседа. Дядя Рустам, водитель грузового дрона, вышел в майке, посмотрел на мои руки и ничего не спросил. Через десять минут мы везли маму в больницу в кузове его старого фургона. Я держала её голову у себя на коленях, а по крыше барабанил дождь.

В приёмном покое районной больницы пахло хлоркой, мочой и отчаянием. Маму забрали почти сразу — видимо, она выглядела так, что ждать сутки было незачем. Я сидела на пластиковом стуле в коридоре и смотрела на свои руки. Кровь подсохла и стала коричневой. Я не стала её смывать. Не знаю почему.

Врач вышел через три часа. Молодой, с серыми кругами под глазами и дешёвым оптическим имплантом вместо левого глаза. Он сел рядом, а не остался стоять надо мной, — и по этому я всё поняла ещё до того, как он заговорил.

Он говорил долго. Я запомнила обрывки. Печень. Запущено. Слишком долго работала на износ. Нужна пересадка — выращенный орган или синтетический, но в районной больнице такого не делают, только в клиниках под куполом. Он назвал сумму, и я переспросила, потому что подумала, что ослышалась. Он повторил.

— Страховка вашей матери этого не покрывает, — сказал он. — Я проверил. Работодатель оформил ей базовый пакет, там только первая помощь и… — Он замялся. — И кремация.

— Сколько у неё времени? — дрожащим голосом, с пересохшими губами спросила я его.

Он помолчал.

— Мы её стабилизируем. Но без должной операции — дня три. Может, меньше.

Три дня. Ощутила, как моё сердце на краткий миг остановилось, стало крайне трудно дышать. Я словно выпала из реальности, позабыв, что вообще существую.

Он ушёл. Я осталась сидеть в коридоре под мигающей лампой, среди чужих стонов и шарканья ног. Успокоившись с трудом, хоть и хотелось реветь, я попробовала начать считать. Это я умею. Стипендия — смешно. Продать квартиру — она не наша, мы её снимаем. Взять кредит — кто даст кредит девчонке из Перегона без имплантов, без работы и без поручителей? Злата Вершинина могла бы заплатить эту сумму и не заметить. Порты в её висках стоили больше.

Я считала, и с каждой цифрой выходов становилось меньше, пока их не осталось совсем.

Кроме одного.

Я с активным сердцебиением открыла список контактов в нейроинтерфейсе и долго листала контакты. Глаза остановились на имени, которое мама просила меня удалить ещё три года назад, на поминках по Косте. Я пообещала, что удалю. И не удалила.

Это было единственное обещание маме, которое я не сдержала.

Гвоздь.

Нажала мысленно на кнопку вызова…

Пошли гудки…

Глава 2 - "Чистое тело"

Гудки шли долго. Пять. Шесть. Семь. Я уже решила, что он не ответит, что номер давно мёртвый, как половина контактов в моём списке, — и почувствовала что-то похожее на облегчение. Будто сама судьба отводила мою руку.

На восьмом гудке в голове щёлкнуло. Появился значок в левом углу с именем и голосовой дорожкой.

— Да, — хрипло сказал голос. Сонный, недовольный. На фоне что-то гремело — то ли музыка, то ли драка, не разобрать.

— Гвоздь? Это… — Я запнулась. Он не знал меня по голосу. Три года прошло, как-никак. — Это Айна. Сестра Кости.

Тишина. Шум на фоне стих, будто он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

— Мелкая, — сказал он наконец, и голос у него стал другим. Трезвее. — Ты чего… Случилось что? Не думал, что ты вообще наберёшь меня после смерти Кости…

«Мелкая». Так меня называл Костя. Гвоздь подцепил это словечко от него ещё тогда, когда они вдвоём сидели у нас на кухне, уплетали мамины пирожки из синтетической муки и строили планы, как станут легендами Перегона. Мне было пятнадцать тогда. Я подслушивала из коридора и мечтала, чтобы они взяли меня с собой.

— Мне нужна работа, — сказала я. — Быстрая. За большие деньги.

Он долго молчал. Я слышала его дыхание — тяжёлое, с присвистом, как у человека, у которого в лёгких стоит что-то не своё.

— Сколько?

Я назвала сумму. Он выругался — коротко, беззлобно, как ругаются, когда роняют что-то тяжёлое на ногу.

— Ты в своём уме? За такие деньги людей убивают. Или убивают тех, кто их берёт. — Пауза. — Зачем тебе?

— Мама.

Одно слово. Больше я ничего не смогла выговорить. Горло перехватило, и я сидела на пластиковом стуле под мигающей лампой, вцепившись пальцами в колени, и смотрела на свои руки в засохшей крови.

— Твою же… — тихо сказал Гвоздь. — Тётя Вера? Всё настолько плохо?

— Да, — коротко выдавила я из себя, ощущая, как слёзы начинают подступать.

Он помнил, как зовут маму. Почему-то это добило меня сильнее всего.

— Не по связи, — сказал он после паузы. — Через час. Рыгаловка «Шайба» на Тверском рынке, знаешь? Подваливай. Поговорим с глазу на глаз.

Связь оборвалась.

Я посидела ещё минуту. Потом встала, подошла к двери реанимации и долго смотрела сквозь мутное стекло. Маму видно не было — только край кровати и мигающие зелёные огоньки приборов. Что-то пищало ровно, спокойно. Пока ещё ровно.

— Я скоро, мам, — сказала я стеклу, прикасаясь рукой к нему, ощущая холод в ладони. — Я что-нибудь придумаю. Обещаю.

В туалете приёмного покоя я наконец смыла кровь с рук. Из треснувшего зеркала на меня смотрела бледная девчонка с красными глазами и спутанными светло-русыми волосами. Я не сразу поняла, что это я.

За окном серело утро. Дождь, конечно, шёл, превращаясь в ливень.

+++

«Шайба» оказалась тем же, чем была всегда: тесной забегаловкой под эстакадой, где пахло прогорклым маслом, мокрой одеждой и дешёвым синтетическим пивом. Над стойкой висел экран с новостями без звука. Диктор с идеальным лицом беззвучно рассказывал что-то про квартальные показатели «Росевро», а под ним хозяин, однорукий дед с ржавым протезом вместо второй руки, скоблил сковородку.

Гвоздь сидел в дальнем углу, спиной к стене. Я узнала его не сразу.

Три года назад он был худым вертлявым парнем с ирокезом и одной хромированной кистью, которой страшно гордился. Теперь хрома стало в разы больше. Левая рука — целиком, до плеча, грубая, армейского образца, со сколами на пластинах. Под левым глазом — металлическая скоба, уходящая к виску. Ирокеза не было: голова бритая, в шрамах, а лицо постарело лет на десять. Ему было двадцать четыре. Выглядел он на все сорок.

Пальцы его железной руки постоянно подрагивали. Мелко, ритмично, будто отбивали какой-то такт. Он, кажется, этого не замечал.

Я знала, что это значит. У Кости тоже так начиналось.

— Садись, — сказал он и пододвинул ко мне миску с лапшой. — Ешь. Ты зелёная вся.

— Я не голодна.

— Ешь, говорю. На голодный желудок такие разговоры не ведут.

Я съела пару ложек через силу, совсем не чувствуя вкуса. Он смотрел на меня, курил и молчал. Потом спросил:

— Что с ней?

Я рассказала. Печень, три дня, сумма, страховка, которая покрывает только кремацию. Он слушал, не перебивая, и с каждым словом его лицо становилось всё темнее.

— Я не возьму тебя в банду, — сказал он, когда я закончила. — Даже не проси. Костя бы меня с того света достал.

— Я не прошу в банду. Я прошу работу.

— В Перегоне это одно и то же. — Он затушил окурок прямо о стол. — И даже если бы взял — нет таких заказов, мелкая. Не для новичка. Не за три дня. За такие деньги тебе нужно кого-то грохнуть, причём кого-то из-под купола и очень значимую фигуру из корпоративного мира. А ты стрелять не умеешь, и железа у тебя нет.

— Знаю.

— Ничего ты не знаешь, мелкая. — Он отвернулся к окну, за которым по эстакаде грохотал грузовой поезд. Металлические пальцы застучали быстрее.

Мы долго сидели молча. Лапша остыла. На экране над стойкой диктора сменила реклама — та же, что в поезде. Голубое небо, зелёная трава, «рай, построенный технологиями».

— Слушай, — медленно сказал Гвоздь, не глядя на меня. — Есть одна тема. Только она… стрёмная.

Я подалась вперёд.

— Говори.

— Ты же до сих пор пустая? Без железа?

— Только разъём. Для учёбы в вузе.

— Разъём не в счёт. — Он помолчал, будто что-то взвешивал. — Есть один человек. Наши его Лекарем зовут. Он испытывает новые импланты — то ли для корпоратов по чёрной схеме, то ли для себя, хер его знает, неважно. Короче, ему нужны чистые. Без хрома, без уличных палёных прошивок и пиратского софта, чтобы ничего не мешало калибровке. Таких в Перегоне почти нет, сама понимаешь. И платит он за них… — Гвоздь назвал цифру, и у меня перехватило дыхание. Это было больше, чем стоила вся операция в целом, даже на жизнь хватило бы ещё. — Пару суток в клинике, поставят что-то на пробу, посмотрят, как приживётся. Потом снимут или оставят, если захочешь. Тут от тебя зависит.

— А это безопасно?

Он опустил глаза. Совсем чуть-чуть, на долю секунды. Но я заметила.

— Говорят, нормально. Двое наших ходили. Вернулись при деньгах. — Он почесал скобу у виска. — Третий, правда, потом куда-то пропал. Уехал вроде как, хуй его знает. Но он и до этого мутным типом был.

— А тебе с этого что?

Гвоздь криво усмехнулся.

— За наводку процент. Врать не буду. — Он посмотрел на меня прямо, и на секунду я увидела в нём того вертлявого парня с нашей кухни. — Но я бы не предлагал, если бы было что-то другое. Честно. Ничего другого нет.

Я молчала. В голове звучал мамин голос: «Ни одного уличного импланта. Обещаешь?» И мой собственный, восемнадцатилетний, на поминках: «Обещаю».

— Костя бы меня убил за это, — тихо сказал Гвоздь.

— Кости нет, — сказала я тихо. — А мама есть. Пока ещё. Я должна сделать всё ради неё.

Он долго смотрел на меня. Потом вздохнул, достал из кармана старый коммуникатор и что-то набрал железными пальцами.

— Адрес скину. Сегодня в шесть вечера. — Он помедлил. — Мелкая… Если что-то будет не так — уходи сразу. Не геройствуй. Слышишь?

— Слышу. Не глупая. Но за наводку и помощь… спасибо.

— Да брось. Ради своих знакомых я готов помочь. Да и должок отдам Косте…

+++

Перед тем как ехать по адресу, я вернулась в больницу.

Маму перевели из реанимации в общую палату на шестерых — видимо, решили, что раз денег нет, то и место в реанимации ей ни к чему больше. Она лежала у окна, маленькая, жёлтая, с прозрачной трубкой под носом. Глаза у неё были открыты.

— Айна, — сказала она так тихо, что я скорее прочитала своё имя по губам, чем услышала.

До боли сжалось в груди. Хотелось расплакаться, но я держалась как могла. Не до слёз сейчас.

Я села рядом и взяла её за руку. Рука была сухой и горячей. Под кожей просвечивали вены, синие, как провода.

— Привет, мам.

— Ты почему не на учёбе, дорогая?

Я засмеялась. Не смогла сдержаться — смех вырвался сам, рваный, нервный, мокрый. Она лежит здесь с отказывающей печенью, а спрашивает про учёбу.

— Отпросилась, мам. Не переживай, я наверстаю упущенное.

— Нельзя пропускать… — Она поморщилась и прикрыла глаза. — Тебя же отчислят…

— Не отчислят, мам. — Я сжала её ладонь. — Слушай. Я нашла деньги. На операцию.

Она открыла глаза и посмотрела на меня долгим взглядом, и я вдруг испугалась, что она всё поймёт. Она всегда понимала, когда я вру. С самого детства.

— Где?

— В институте. — Слова шли легко, слишком легко. — Есть фонд для лучших студентов. Экстренная помощь. Я подала заявку, мне одобрили. Деньги придут сегодня вечером.

Мама смотрела на меня ещё секунду. А потом её лицо разгладилось, и она улыбнулась — той самой улыбкой, усталой, с морщинками у глаз.

— Я же говорила, — прошептала она. — Будешь человеком. Они тебя ценят.

Во рту стало до ужаса горько. Я кивнула, потому что не могла говорить.

— Айна. — Она с трудом повернула голову ко мне. — Обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Что не наделаешь глупостей на свою горячую голову. Пока я здесь лежу. Что не пойдёшь… — Она замолчала, не договорив. Мы обе знали куда.

Я смотрела на её грубую от тяжёлой работы руку в своей. На синие вены. На ногти, обломанные о коробки на складе.

— Обещаю, — сказала я.

Ещё одно обещание. Второе, которое я не сдержу.

— Вот и хорошо. — Мама закрыла глаза. — Когда поправлюсь… поедем под купол. Посмотрим на снег. Тот, ненастоящий. Мне всё равно.

— Поедем, — сказала я. — Обязательно поедем. Ты, главное, держись и поправляйся.

Она слегка улыбнулась и уснула, не отпуская моей руки. Я сидела рядом, пока по стеклу текли струи дождя, а за окном гудели башни-фильтры. Потом осторожно высвободила пальцы, поправила ей одеяло и поцеловала в лоб.

У поста медсестра, не поднимая глаз от экрана, сказала:

— Если будете оплачивать операцию, нужна предоплата в течение суток. Иначе мы не сможем её записать.

— Будет, — ответила я серьёзно и твёрдо. — Сегодня.

Я не оглянулась, когда выходила из палаты. Если бы я знала, я бы оглянулась.

+++

Адрес, который скинул Гвоздь, привёл меня в самый конец Перегона, туда, где город постепенно сдавался болотам. Старый холодильный комбинат — огромная бетонная коробка без окон, построенная ещё в те времена, когда людям нужно было хранить еду в холоде, а не прятаться от жары. Вокруг — пустырь, заросший рыжей осокой, ржавые остовы грузовиков и вода. Много воды. Дождь стоял здесь в низинах целыми озёрами, тёплыми и неподвижными.

Ни вывески, ни охраны. Только железная дверь с камерой над ней.

Я постояла перед ней минуту. В голове было пусто и звонко. «Если что-то будет не так — уходи сразу». Пока всё было так. Просто дверь.

Набравшись смелости, я постучала.

Дверь открылась почти сразу. За ней стоял здоровенный мужик с бритой головой: обе руки от локтя — грубый боевой хром, а нижняя половина лица — решётка респиратора. Он оглядел меня с головы до ног, задержался взглядом на шее, где разъём.

— От Гвоздя?

— Да, от него. Я Айна.

Его глаза засветились, словно он просканировал меня. Потом кивнул.

— Проходи внутрь. Тебя там встретят.

Внутри было чисто. Это удивило меня больше всего. Я ждала грязи, ржавчины, крыс — а увидела белый коридор, ровный свет и запах антисептика. Совсем как в больнице. Совсем как в коридорах «Росевро», которые мыла мама.

Только под антисептиком было что-то ещё. Слабое, сладковатое. Я не смогла понять что.

В конце коридора меня встретил человек в белом халате.

Он был совсем не похож на тех, кто обычно водится в Перегоне. Худой, аккуратный, лет пятидесяти, с гладко зачёсанными седыми волосами и тонкими пальцами пианиста. Очки — настоящие, со стёклами, а не оптика. И ни одного видимого импланта. Ни порта в виске, ни разъёма на шее. Будь у меня нормальный сканер, я бы смогла понять.

— Айна, — мягко сказал он, будто мы были давно знакомы. — Проходите. Меня предупредили о вашем приходе. Можете называть меня Лекарем, все так зовут. Я давно уже не обижаюсь.

Он провёл меня в кабинет — светлый, почти уютный, с креслом, похожим на стоматологическое, и стеной мониторов. Попросил сесть. Подключил к моему разъёму тонкий белый кабель, и на мониторах побежали строчки.

Лекарь смотрел на экраны, и его лицо медленно менялось. Сначала — вежливый интерес. Потом удивление. Потом что-то похожее на восторг.

— Удивительно, — тихо сказал он. — Совершенно чистая нервная система. Ни одного вмешательства, кроме базового интерфейса, и тот сертифицированный. Вы даже не представляете, какая это сейчас редкость в наших-то краях. Вы… — Он повернулся ко мне, и глаза за стёклами очков блестели. — Вы прям подарок, Айна.

Мне стало не по себе от того, как он это сказал. Но я заставила себя кивнуть.

— Гвоздь сказал, вы платите.

— Плачу. — Лекарь улыбнулся. — Щедро. — Он вывел на экран договор, длинный, с мелким шрифтом, которого я не стала читать. Сумма внизу была той самой. — Половина сразу после первичной калибровки. Это займёт около часа. Вторая половина — после завершения испытаний.

— Мне нужно сейчас. — Я сама удивилась твёрдости своего голоса. — Хотя бы часть. Предоплату за операцию нужно внести сегодня.

Он посмотрел на меня с лёгким любопытством — как смотрят на насекомое, которое вдруг встало на задние лапки.

— Разумеется, — сказал он и что-то набрал. — Вот. Перевод уже оформлен. Подтвердится автоматически, как только мы начнём.

На экране висела строчка с моим счётом и суммой. Рядом мигал жёлтый значок: «Ожидает подтверждения».

Я подписала договор нейроподписью. Где-то в голове щёлкнуло — и всё. Обратной дороги не было.

— Ложитесь, — сказал Лекарь. — Расслабьтесь. Это просто седативное.

Кресло было мягким и холодным. Мужик с решёткой вместо рта встал у двери. Где-то в глубине здания хлопнула дверь, и кто-то засмеялся — громко, визгливо, неправильно. Так не смеются нормальные люди.

Я дёрнулась.

— Что это?

— Мои ассистенты, — спокойно ответил Лекарь, протирая мне сгиб локтя ваткой. — Немного шумные. Не обращайте внимания.

На полу у ножки кресла что-то блеснуло. Я скосила глаза. Заколка. Дешёвая пластиковая бабочка с застрявшим в ней длинным тёмным волосом.

«Если что-то будет не так — уходи сразу».

Стало крайне не по себе. Мой внутренний голос начал настойчиво говорить, чтобы я уходила, и как можно скорее. Вот только…

Я попыталась сесть. Игла уже вошла в вену.

— Тише, тише, — сказал Лекарь. Его голос стал далёким, словно доносился из-под воды. — Знаете, что самое ценное в человеке, Айна? Не тело. Тело можно заменить. Самое ценное — способность не сдаваться. Стойкость. Её не купишь и не вошьёшь. — Он наклонился ко мне, и стёкла его очков отразили белый свет. — Посмотрим, сколько её в вас.

Потолок поплыл. Свет начал гаснуть по краям, как в старом кино.

Последнее, что я увидела, — монитор у стены. Перевод на мой счёт так и висел там с жёлтым значком.

«Ожидает подтверждения».

А также угасающую высокомерную улыбку Лекаря с потухающими словами в конце:

— Я с тобой хорошо поиграюсь, девочка…Ты станешь отличным объектом в моих испытаниях, — произносил он, касаясь моего тело, лаская и опуская руку всё ниже и ниже, прямо в интимное место.

"Погоди... Что?!" — не совсем понимая его намерения и улыбку, ощутила нарастающий страх в груди.

Было уже поздно сопротивляться или расспрашивать его. От его мерзких касаний становилось крайне не приятно. Хотелось отдёрнуть его руку или как-то сопротивляться. Вот только наркоз накрыл меня быстро, тело стало крайне ватным, руки тяжёлыми и не послушными, и я теряя полностью связь с реальностью, ушла в мир Морфея.