Кианна, последняя из Чащи

Глава 1. Топь

Вода пахла железом, а Кианна стояла по колено в чёрной жиже, лук натянут, стрела смотрит в туман. Здесь каждый шаг мог стать последним потому, что Топь засасывала медленно. Сначала устают ноги, потом разум начинает шептать: «Ляг. Отдохни. Всего на минуту». И ты ложишься. И вода смыкается над тобой, и ты уходишь вниз с открытыми глазами, потому что сил закрыть их уже нет.

Но Кианна не собиралась ложиться. Стрела дрогнула в пальцах. Отец говорил: «Вдохнула и тетива у скулы. Выдохнула и стрела в полёте. Не дыши между — зверь услышит сердце». Болотный угорь не слышал сердце. Он чуял, как кровь бежит по жилам, как мышцы сокращаются, как веки моргают. Угри были старыми, толстыми, слепыми, а ещё они были опаснее любого волка.

Туман шевельнулся. Тень под водой сдвинулась на три пальца влево. Кианна выдохнула и стрела ушла в черноту. Послышался всплеск, слишком тихий для уха человека, но Кианна охотилась здесь с детства. Она вложила древко в плечо, как учила бабка: «Лук — не оружие, княжна, он продолжение твоей спины. Если чувствуешь боль в руках, то ты делаешь что-то не так». И вот сейчас боль была. Руки дрожали уже третьи сутки.

Угорь дёрнулся раз, другой и затих. Хороший удар. Кианна шагнула вперёд, нашарила ногой скользкую тушу, поддела и выбросила на берег вместе с фонтаном жижи. Толстый, темно-зелёный, с жёлтым брюхом. Старый самец. Мяса тут на три дня для всего лагеря.

Кианна взвалила угря на плечи и пошла к лагерю. Топь или Топь Четырёх Ветров называлась так не потому, что здесь дули четыре ветра. Здесь всегда дул один — сырой, холодный, несущий запах гниющих коряг и дальней соли, а четыре ветра были в песне. Старой песне, которую пела бабушка. О том, как ветры принесли семя Древа Голосов в Чащу, как земля раскрылась навстречу, как корни ушли в самый центр мира, а крона поднялась так высоко, что облака запутались в ветвях.

«Древо Голосов пело для всех, кто умел слушать. А эр’лин умели. Потому что мы — дети корней, княжна. Наша кровь течёт в земле, когда мы умираем, и земля течёт в нас, когда мы живём». В те времена Кианна ещё умела улыбаться. Но с тех пор как последний ребёнок, рождённый после резни, назвал её «мама» — она перестала. Просто чужие матери умерли, а она осталась. И дети тянулись к ней, как к теплу, а она разучилась быть тёплой. И вот теперь, и земля замолчала.

Древо сожгли. Белая сталь Анбара не горит, она сразу убивает магию. Три года назад король привёл своих солдат в Чащу и приказал вырубить Древо до корня. Триста мечей из белой стали ударили в ствол одновременно. Говорят, Древо закричало. А ещё говорят, этот крик слышали за три дня пути — люди в Анбаре падали на колени и молились богам, которых забыли. С тех пор Кианна не слышала ничего. Ни песен земли. Ни голоса деревьев. Ни даже голосов мхов, которые раньше перешёптывались по ночам, как старухи у костра. Тишина была такой плотной, что давила на уши. Но к страху спать она не привыкла, потому что во сне тишина исчезала и приходила Иллара.

Иллара — младшая сестра у которой волосы пахли мёдом и дымом, потому что она вечно спала у очага, свернувшись калачиком, как лисёнок. Сестра, которую Кианна не защитила.

Пять лет назад. Рыцари Анбара шли цепью — тридцать человек в серебряных плащах, с мечами из белой стали. Кианна держала лук, стрела уже лежала на тетиве. Иллара стояла за её спиной. Кианна сказала: «Отойди», а Иллара не послушалась. Она никогда не слушалась. И рыцарь заметил их первым. Кианна успела выстрелить — стрела вошла ему в плечо, он даже не покачнулся, а потом он взмахнул рукой с мечом, и белая сталь рассекла воздух, и голова Иллары отделилась от плеч, и тело стояло ещё три секунды, прежде чем рухнуть. Кровь брызнула горячая — Кианна помнит вкус на губах. Говорят, она кричала так, что рыцари попятились. Но это — говорят. Сама она помнит только тишину. И запах мёда и дыма.

Кианна шла по тропе, которую знала на ощупь. Угорь на плечах холодил шею. Три дня без сна. Она знала, что на четвёртый начинали приходить голоса. На пятый — галлюцинации. На шестой она уже не понимала, где явь, а где сон, и топи забирали её с улыбкой на лице.

Лагерь встретил её запахом дыма и кислой похлёбки. Тринадцать взрослых — худых, молчаливых, семь детей — грязных и вечно голодных.

— Кианна. — Серая тень отделилась от костра. Старейшина Таррак. Друг отца. Когда-то он смеялся — громко, раскатисто, как весенний гром. Теперь Таррак только смотрел. — Ты пропала на шесть часов.

— Угорь был далеко. — Она сбросила тушу на землю. Дети вздрогнули и обернулись. Некоторые звуки — смерть. — Разделывайте. Печень отварите детям. Шкуру мне отдайте. На стяжки пойдёт.

— Ты бледна.

— Я всегда бледна.

— Три дня, Кианна. — Таррак подошёл ближе. От него пахло старой кожей и той же кислой похлёбкой. — Если ты не поспишь, я прикажу привязать тебя к дереву.

— Попробуй. — Она взглянула на Таррака и он отвёл взгляд первым, потому что видел в ней отца.

Она отошла к своему месту — под навесом из веток, где пахло можжевельником (от комаров) и сухой кровью (от старых ран). Села, прислонившись спиной к стволу. Лук положила на колени. Стрелы — рядом, под правую руку. Нож — под левую. Нож она не вынимала уже три года. Спала с ним. Ела с ним. Иногда ловила себя на том, что гладит лезвие большим пальцем, как раньше гладила волосы Иллары. Она закрыла глаза.

Сон пришёл не как провал, а как вода. Сначала поплыли края. Потом исчез запах можжевельника. Потом она перестала чувствовать вес лука на коленях.

Она стояла в Чаще. Ствол Древа Голосов чернел посреди поляны, расколотый, обугленный, но все ещё огромный — если бы Кианна легла у его подножия, Древо накрыло бы её тенью на целый день. Небо было белым — как у мёртвого глаза.

— Княжна.

Голос. Иллара стояла у корней. Такая же, как пять лет назад — четырнадцать лет, тонкая, светловолосая, с родинкой над левой бровью. Только глаза были чёрными. Совсем чёрными, без зрачков и радужки.

— Ты не должна здесь быть, — сказала Кианна. Собственный голос звучал чужим. Слишком молодым. Слишком испуганным.

— А я здесь, — улыбнулась Иллара. Улыбка была правильной — с ямочкой на левой щеке. Но зубы — слишком острые. Слишком белые. — Ты зовёшь меня каждую ночь, княжна. Каждую ночь я слышу твоё сердце. Оно стучит так громко, что я слышу его даже там.

— Где — там?

— В корнях. — Иллара наклонила голову, как птица. — Древо спит и я сплю вместе с ним, но ты меня будишь. ты боишься.

— Я не боюсь.

— Боишься. — Иллара шагнула ближе. Трава под её ногами не шевелилась. — Ты боишься, что станешь такой, как они. И станешь, — кивнула Иллара, будто Кианна согласилась. — Но ты перестанешь чувствовать корни. Ты уже забыла, как это — слышать землю. Скоро ты забудешь моё лицо.

— Я никогда не забуду твоё лицо.

— Уже забываешь. — Иллара коснулась своей щеки. Кожа под пальцами пошла рябью. — Каким цветом были мои глаза, княжна?

— Зелёным.

— А зрачки?

— Карими.

— А форма лица? А линия скул? А эта родинка — она была слева или справа?

Кианна открыла рот. Закрыла.

— Слева, — сказала она наконец. Но в голосе не было уверенности.

Иллара рассмеялась — высоко, звонко, но смех разбивался о мёртвые деревья и возвращался плачем.

— Справа, княжна. Родинка была справа. Ты забыла. Ты забываешь меня каждый день по кусочку. Скоро от меня останется только твой крик, когда мне отрубили голову. Ты помнишь его?

— Перестань.

— Ты не помнишь его. Только тишину, да? Ты слышишь её, когда охотишься. Когда ешь. Когда смотришь на детей.

— ЗАТКНИСЬ!

Кианна рванулась вперёд, но ноги не слушались. Она упала на колени в пепел, а Иллара стояла над ней — высокая, тонкая, с чёрными дырами вместо глаз.

— Посмотри на меня, — сказала сестра. — Посмотри и запомни. Потому что когда ты проснёшься — ты снова забудешь.

Иллара наклонилась. Её лицо приблизилось — такое знакомое, такое родное. И зубы — слишком острые. И глаза — слишком пустые.

— Я люблю тебя, княжна, — шепнула она. — Но тебе пора просыпаться. Кто-то идёт.

Кианна проснулась с криком. Он вырвался из груди сам, как у раненого зверя. Дети в лагере зашевелились, кто-то заплакал. Таррак уже бежал к ней, в одной руке нож, в другой — горящая ветка.

— Кианна!

— Все нормально. — Она вытерла мокрые щеки. — Сон. Просто сон.

— Ты три дня не спала. Ты не можешь просто…

— Я сказала — все нормально. — Голос стал жёстче. Таррак остановился в трёх шагах. Посмотрел на неё — и опустил нож.

— Ладно, княжна. Как скажешь.

Он ушёл, но перед глазами Кианны все ещё стояло лицо Иллару. Слева? Справа? Она не знала, где была родинка у её собственной сестры. Кианна встала на дрожащие ноги, заставила себя идти к южной границе лагеря, туда, где топь встречалась с редколесьем, а редколесье — с ничейной землёй. Ноги несли её сами. Тело требовало движения — потому что в движении можно не думать.

Она шла полчаса. Может, час. Время в Топях Четырёх Ветров текло как смола — медленно и липко, а потом она увидела следы со стороны Анбара. Туда, где люди не ходили уже три года — с тех пор, как последний разведчик утонул в кислой трясине, проклиная эр’лин и их болота.

Кто-то тяжело ранен и брёл к Топям, зная, что здесь его могут убить — но все равно брёл.

— Добить, — подумала она и пошла по кровавому следу. Впереди, в тумане, кто-то тяжело, с присвистом, дышал.

Она натянула лук. Она не знала, что через десять минут найдёт человека, который перевернёт все, во что она верила. Не знала, что этот человек — в серебряном плаще Анбара. Не знала, что вместо выстрела она впервые за пять лет завяжет чужую рану.

Она не знала ничего, кроме того, что родинка у Иллары была справа. Она вспомнила это, когда наступила ногой в лужу чужой крови. Вспомнила — и заплакала снова. Без звука.

Туман сомкнулся над ней, как крышка гроба, а впереди кто-то дышал и ждал смерти.

Глава 2. Чужой след

Кровь на мху ещё не остыла. Кианна опустилась на корточки, не ослабляя тетивы. Кончики пальцев скользнули по багровым каплям, что ещё не успели впитаться в землю. Минута, может, две. Не больше. Раненый миновал это место совсем недавно.

Она поднесла пальцы к лицу. Кровь пахла железом — она усмехнулась — как любая кровь. Но под железом угадывался сладковатый, тошнотворный дух. Заражение. Рана загноилась давно и глубоко. Этот человек умирал уже несколько дней, но всё ещё шёл.

— Зачем? — подумала Кианна. — Кому нужно так отчаянно цепляться за жизнь? — Она не знала ответа. Не знала, что гонит человека вперёд, когда тело уже сгнило наполовину.

Следы петляли — вправо, влево, вперёд, порой назад. Раненый бредил на ходу, терял направление, возвращался. В одном месте он упал — в грязи отпечаталась растопыренная ладонь, пальцы разжаты, словно он пытался ползти, но сил не хватало. Вот он встал и пошёл дальше.

Кианна вскинула лук. В тумане кто-то закашлял — глухо, надрывно, с мокрым хрипом в груди. «Задеты лёгкие, — определила она. — Если не перевязать в ближайшие часы — захлебнётся собственной кровью и как только живёт?» И тут же одёрнула себя. О чём она думает? Это человек. Враг. Возможно, тот самый, кто убивал её народ. Возможно, он стоял в цепи рыцарей пять лет назад. Возможно, его клинок из белой стали помогал жечь Древо. «Добить, — приказала она себе. — Выстрел в спину — и всё. Возвращайся в лагерь. Спи. Забудь».

Она пошла дальше. Туман здесь был особенным — тяжёлым, как мокрая шерсть. Он забивался в лёгкие, оседал на коже, делал каждый шаг медленным и вязким. Кианна знала эти тропы. Знала, куда можно ступить, а куда — нельзя. Раненый, судя по следам, не знал ничего. Он шёл прямиком через гиблые места — мимо ям с кислой водой, мимо зыбучих песков, мимо старых ловушек, которые эр’лин поставили ещё до её рождения. Только чудом он не погиб. Или, быть может, смерть шла за ним так долго, что устала ждать.

Она нашла его у старой бэлторы — что ещё её дед посадил пятьдесят лет назад, чтобы отмечать границу безопасной тропы. Бэлтора была мертва. Белая сталь убила и её — не сразу, но за три года корни сгнили, ствол почернел, и теперь дерево тянулось к небу голыми ветвями-пальцами, точно скелет.

Человек лежал ничком, лицом в грязь. Плащ — серебряный, грязный, в запёкшейся крови. Кианна узнала этот цвет. Она видела его во сне и наяву в тот день, когда умерла Иллара. Серебряный плащ Анбара.

Она отступила на шаг и натянула тетиву до уха. Стрела смотрела точно в затылок, где волосы спутались в колтуны, где бледная кожа просвечивала сквозь слой грязи.

— Убей, — прошелестел в голове голос Таррака. — Убей, пока не очнулся. Не рискуй.

— Убей, — присоединился голос отца. — Враг не заслуживает пощады.

— Убей, — произнесла Иллара. — За меня.

Кианна замерла. Палец на тетиве дрожал. Она не могла решиться.

Человек закашлялся и с усилием перевернулся. Он увидел Кианну, глаза расширились, а потом человек заговорил. Негромко, почти шёпотом — слова вылетали вместе с кровавыми пузырями из разбитых губ:

— Я знаю… где семя… Древа Голосов…

Кианна окаменела. Сердце пропустило удар.

— Что? — выдохнула она, хотя он, своими человеческими ушами, не мог её слышать. Он точно бредил. Дыхание прерывистое, руки судорожно сжимают грязь, будто он пытается удержаться за землю, чтобы не рухнуть в бездну.

— В саркофаге… короля… — продолжал он, закрыв глаза. — Пароли… я знаю пароли… не убивай… не убивай…

Он всхлипнул. Всхлип получился детским — испуганным, беззащитным. Так плачут дети, потерявшие родителей в темноте. Кианна, в каком-то исступлении, перестала целиться в голову. И теперь стрела смотрела в землю в паре шагов от его плеча.

«Семя Древа Голосов». Этих слов она не слышала уже давно. С тех пор, как последний умирающий старейшина прошептал: «Древо мертво, княжна. Но семена… король забрал семена. Все, до единого. Говорят, он хранит их в своём дворце». Тогда она решила — сказки. Предсмертный бред. Люди всегда верили в чудеса, даже когда чуда уже не осталось.

Но этот человек — в серебряном плаще — знал. Знал, где семя. Знал пароли. И он пришёл в Топь. К ней.

— Или не к ней, — осадила себя Кианна. — Может, просто бежал куда глаза глядят. Может, даже не понимает, где оказался. Или он врёт. Бредит. Точно! Но, а вдруг нет.

Она оглядела его — грязный плащ, исхудавшие руки, глубокая рана в боку, сочащаяся гноем. На поясе — кинжал из белой стали. Сталь, которую не подделать. Сталь, что убивает магию.

Кианна медленно, очень медленно отпустила лук и опустилась на колени рядом с ним. Плащ серебряный. Кинжал белый. Рана — старая, не меньше пяти дней. Следы пыток на запястьях — верёвки врезались в кожу, потом их обрезали ножом. «Не просто солдат, — решила она. — Дезертир. Бежал из Анбара. За ним охотились».

Она коснулась его плеча. Он не отреагировал — только снова закашлял, выплёвывая кровавую пену. «Если не перевязать — умрёт через час». Она выругалась. Длинно, сочно — теми словами, которым научилась у отца. Выругалась и убрала стрелу в колчан. Лук повесила на плечо. Достала нож.

Он дёрнулся, когда она разрезала ремни его плаща. Простонал что-то невнятное. Кианна замерла, прислушиваясь — не очнулся ли. Нет. Только бред. Он бормотал что-то про «Марен, прости» и «я не хотел». Она стащила с него плащ. Под ним оказалась кожаная куртка, прокушенная в трёх местах. Стрелы? Нет. Звери. Кто-то крупный — дикая собака или рысь. Рваные края ран уже почернели.

— Иртрак, — тихо сказала Кианна. — В Топях не ходят с открытыми ранами. Зверьё чует кровь за версту.

Он не ответил. Ну конечно, никто не может ответить когда вырубился. Кианна усмехнулась. Она разрезала куртку. Под ней — рубашку. Обнажилась рана — глубокая, в полтора пальца шириной, тянущаяся от рёбер к позвоночнику. Кто-то ударил ножом снизу вверх, целя в сердце, но промахнулся на волосок. Внутри — чёрно-зелёная каша, источающая запах гнили. Кианна поморщилась. «Ничего. У нас в Топях и не такое лечили. До того, как белая сталь выжгла всю магию».

Она сходила к ручью — двадцать шагов, за корягу. Набрала воды в плоскую кость, которую носила с собой вместо фляги. Вернулась. Смыла грязь с раны. Раненый вскрикнул — негромко, сквозь зубы, но звук больно резанул по ушам. Кианна зажала ему рот ладонью.

— Тихо, — велела она. — Или я передумаю и перережу тебе горло.

Она не знала, слышал ли он её. Но крик стих, перейдя в скулёж — жалобный, почти щенячий. Она достала травы. Сухой мох-ладник, собранный в северной части Топей — там, где земля ещё помнила магию и иногда рождала слабые, почти невидимые ростки. Мох прилипал к ране, вытягивал гной, останавливал кровь. Ненадолго — на день, может, два. Но большего и не требовалось.

— Зачем? — спросила она себя снова, заматывая рану полосками его же рубахи. — Зачем ты это делаешь? — ответа не было.

Она перевязала его. Туго, как учила бабка: «Узел должен быть крепче твоей ненависти к врагам, княжна. Иначе рана откроется снова и убьёт того, кого ты пыталась спасти». Кианна закончила перевязку и откинулась на пятки. Человек дышал — тяжело, с хрипом, но ровнее, чем прежде. Кровь больше не текла. Мох уже начал действовать — края раны слегка порозовели, очищаясь от гнили.

— Ты живучий, — сказала Кианна. — Это плохо. Живучих убивать дольше.

Она взяла его кинжал из белой стали. Осмотрела. Лёгкий, острый, рукоять из чёрного дерева. На рукояти — герб Анбара: корона над расколотым деревом. Они гордились этим. Гордились тем, что убили Древо. Она отшвырнула кинжал в сторону. Подумала — и подняла. Заткнула за пояс. Пригодится. Резать верёвки. Копать землю. Смотреть на него и помнить: этот металл убил её магию.

Она связала человеку руки. Не слишком туго — чтобы не сбежал, если вдруг очнётся. Ноги — тоже. Потом села рядом, прислонившись спиной к мёртвой бэлторе. Лук лёг на колени и она стала ждать. Туман клубился вокруг, пахло гнилью и сыростью. Где-то вдалеке закричала выпь — страшно, по-бабьи, будто её режут. А Кианна смотрела на чужого человека и не могла понять, что чувствует.

Ненависть? Да. Она никуда не делась — глубокая, как корни Древа. Она сидела в каждой клетке, сочилась из костного мозга, пропитывала кровь. Но было что-то ещё. Что-то, чему Кианна не знала названия.

— Он сказал «семя», — напомнила она себе. — Если не соврал — у нас есть шанс. Единственный шанс за три года. Если соврал — я убью его.

Раненый застонал во сне. Пальцы дёрнулись, словно он пытался что-то схватить — и не мог.

— Марен, — прошептал он. — Марен, прости меня. Прости. Я не знал. Я не знал, что они сделают с тобой…

Кианна нахмурилась. Марен — женское имя. Жена? Сестра? Та, кого он потерял. Она смотрела, как по его щеке катится слеза. Одна. Вторая.

— Эти люди тоже плачут, — подумала она. И тут же одёрнула себя: — Плачут, когда им больно. А когда больно нам, они смеются.

Она закрыла глаза, слушала топь, что дышала вокруг. Вода шепталась с корнями. Кианна открыла глаза и посмотрела на связанного.

— Кто ты? — спросила она тихо. — И зачем ты пришёл на мою землю?

Конечно же человек не ответил. Кианна отвернулась. Она не знала ничего кроме того, что не убила его и что это, возможно, было самой большой ошибкой в её жизни. Или — единственно правильным решением. Время покажет, а пока — только туман, только тишина и чужой человек, спавший у её ног.

Глава 3. Раненный в серебряном

Он очнулся через два часа. Кианна услышала это раньше, чем увидела — дыхание перестало быть ровным, стало прерывистым, осторожным. Человек проснулся и сразу понял, что связан. Не дёрнулся, не закричал. Только замер — всем телом, как зверь, который чует капкан. Она смотрела на него из тумана. Лук по-прежнему на коленях, стрела на тетиве. Палец — у основания древка.

— Я знаю, что ты не спишь, — сказала она.

Молчание.

— Если будешь притворяться — я всажу стрелу тебе в ногу. Честно предупреждаю.

Он открыл глаза. Серые. Усталые. С красными прожилками — верный признак того, что он тоже не спал несколько дней до того, как рухнуть в Топях. Смотрел на неё с любопытством. Как будто она была загадкой, которую он не мог разгадать.

— Ты эр’лин, — сказал он. Голос — хриплый, слабый, но спокойный.

— А ты — в серебряном плаще. — Кианна кивнула на грязную тряпку, которая валялась в стороне. — Надеюсь, ты не против. Мне нужна была ветошь для твоей раны.

Он посмотрел вниз, на перевязанный бок. Потом на связанные руки. Потом снова на неё.

— Ты меня перевязала.

— У тебя было заражение. Я вытянула гной мхом-ладником. — Она говорила сухо, деловито, как говорила с Тарраком. — Рана глубокая, задеты мышцы. Кость цела. Ты не будешь ходить две недели, но не умрёшь.

— Зачем?

Вопрос повис в воздухе. Кианна промолчала несколько секунд. Потом сказала:

— Ты сказал во сне. Про семя Древа Голосов.

— Значит, я говорил во сне, — повторил он. — Жаль. Я обычно молчу.

— Ты звал Марен. Просил прощения.

Он отвёл взгляд первый раз. Кианна заметила это — как дрогнули его ресницы, как дёрнулся кадык на худой шее.

— Марен умерла, — сказал он тихо.

Кианна молчала. Внутри что-то кольнуло — воспоминание о бабушке, которая тоже ничего не сказала. Она задавила это чувство.

— Мне плевать на твою Марен, — сказала она жёстче, чем хотела. — Мне плевать, кто ты и от чего бежишь. Ты сказал про семя. Про саркофаг короля. Про пароли. Это правда?

Он посмотрел на неё.

— Правда, — сказал он наконец. — Я был личным писарем короля два года. Потом — командиром охраны. Я знаю все ходы во дворце. Все пароли. Все ловушки. Я знаю, где лежит последнее семя Древа Голосов.

— И ты просто так пришёл в Топь и рассказал это первому встречному эр’лин? — Кианна не скрывала насмешки. — Звучит как ловушка.

— Я пришёл не просто так. — Он попытался сесть, зашипел от боли в боку — и опустился обратно. — Меня приговорили к смерти. Король узнал, что я помогал полукровкам бежать из города. Пять семей. Девятнадцать человек. Я вывел их через канализацию, а они поймали меня на выходе. Пытали три дня. Потом я сбежал.

— Удобная история, — сказала Кианна. — Палач, который спасает жертв. Враг, который становится другом.

— Я не друг тебе. — Голос его стал твёрже. — Я не прошу дружбы. Я прошу сделку. Ты проводишь меня через Топь к границе, я даю тебе пароли к саркофагу. И семя — твоё.

— А если я просто убью тебя и заберу пароли?

— Пароли не записаны. Они в моей голове. — Он усмехнулся — криво, одними губами. — И я скорее умру, чем скажу их под пыткой. Поверь, меня уже пытали. У тебя нет ничего, чего бы я не видел.

Кианна сжала лук. Палец на тетиве дёрнулся.

— Почему ты думаешь, что я поведу тебя через Топь? Мой народ не пропускает чужаков. А чужаков в серебре — тем более.

— Потому что без меня ты никогда не достанешь семя. А с семенем — твой народ сможет посадить новое Древо. И магия вернётся. — Он кашлянул, сплюнул кровь. — Я видел, как горит Чаща. Я стоял в цепи. Я один из тех, кто убил твою магию. Но я же и помогу тебе её вернуть. Если ты дашь мне шанс.

Тишина. Туман стелился по земле, облизывал мёртвые корни бэлторы. Где-то вдалеке снова закричала выпь. Кианна смотрела на человека в рваной рубахе, на перевязанную рану, на связанные руки. И видела — нет, не врага. Не друга. Кого-то третьего. Кого-то, кто стоял на границе между жизнью и смертью, между ненавистью и чем-то, чему у неё не было названия.

— Докажи, — сказала она.

— Что?

— Что ты не врёшь. Назови имена. Любые. Кого пытали в Анбаре. Кого я могла знать.

Он закрыл глаза. Подумал. Открыл.

— Эллера, дочь Вейлина. Старейшина северных Чащ. Её пытали в подвалах дворца, чтобы она показала путь к святилищу. Она не сказала ни слова. Они отрезали ей пальцы на ногах, чтобы она не могла ходить. Потом сожгли.

Кианна не дрогнула, но внутри все сжалось. Эллера была подругой её матери.

— Дальше.

— Таррен, сын Соррель. Его взяли в плен при попытке прорвать блокаду. Король хотел, чтобы он заговорил на допросе — спел песню земли. Таррен спел. Но спел на древнем наречии, и слова оказались проклятием. Умерли трое палачей. Таррена казнили на площади, привязав к мечу из белой стали. Он горел семь часов.

Кианна помнила Таррена. Он был влюблён в Иллару. Приносил ей цветы из болотной ряски.

— Ещё.

— Айлана, Голос Чащи. Твоя бабушка. — Он сказал это спокойно, будто читал список. — Её держали в белой комнате. Белое кресло, пепел на полу. Она пела для них. Не песни земли — другие песни. Колыбельные. Плачи. Она пела три дня, пока у неё не лопнули связки. А потом они вырвали ей язык. Она умерла от потери крови.

Кианна не дышала. Она знала, как умерла бабушка. Знала про белую комнату. Знала про кресло. Знала про язык — его нашли в углу, когда эр’лин прорвались во дворец через три месяца после резни, но было уже поздно. Но слышать это от человека в серебряном плаще — человека, который, возможно, стоял под дверью, пока бабушка умирала — это было совсем другим. Это было как нож в живот. Медленный. Холодный.

— Ты был там? — спросила она.

— Я был в охране той ночью. — Он не отвёл взгляд. — Я стоял под дверью. Слышал, как она поёт. Потом — как замолкает.

Кианна подняла лук. Стрела смотрела ему в лицо.

— Ты заслуживаешь смерти, — сказала она.

— Да, — ответил он.

— Ты убивал мой народ.

— Да.

— Ты смотрел, как умирает моя бабушка.

— Да.

— И ты хочешь, чтобы я тебе поверила?

— Нет. — Он качнул головой — слабо, едва заметно. — Я не хочу, чтобы ты мне верила. Я даю тебе семя — ты даёшь мне свободу. Чистая сделка.

Кианна смотрела на него. Серые глаза. Усталые. Без страха. Она видела такие глаза раньше — у людей, которые потеряли все и не боятся потерять последнее. Она опустила лук. Не потому, что поверила. Потому что он был прав. Семя стоило больше, чем её ненависть. Хотя ненависть была — огромная, чёрная, как вода в Топи.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Кейлен.

— Кейлен, — повторила она, пробуя имя на вкус. Короткое. Жёсткое. Как удар ножа. — Я буду звать тебя «чужак». Пока не докажешь, что заслуживаешь имени.

— Как скажешь, княжна.

Она вздрогнула.

— Откуда ты знаешь, кто я?

— Твой лук из кости матери-оленихи. Единственный такой в Чаще. И я знаю, кто твоя бабушка. — Он усмехнулся снова. — И ты похожа на мать. Я видел её портрет во дворце. Король хранит его в своей спальне. Как трофей.

Кианна почувствовала, как кровь прилила к лицу. Мать. Она умерла, когда Кианне было десять. Её убили на охоте — не люди, свора диких псов. Но король, оказывается, хранил её лицо у себя в спальне. Рядом с собой. Каждую ночь.

— Ты много знаешь, — сказала она.

— Я был писарем. Писари знают все.

— И ты готов отдать эти знания мне?

— Я готов отдать все, что угодно, лишь бы никогда больше не видеть Анбар. — Он закрыл глаза. Дыхание стало прерывистым — разговор отнял последние силы. — Свяжи меня на ночь. Я не сбегу. Мне некуда бежать.

Она связала его. Плотнее, чем раньше. Руки за спиной, ноги в щиколотках, верёвка — двойным узлом, как учат эр’линские охотники. Он не сопротивлялся. Потом она легла на расстоянии вытянутой руки. Нож — под левую ладонь. Лук — справа. Глаза — открыты.

— Княжна, — сказал он тихо, уже проваливаясь в сон. — Спасибо. За рану.

— Заткнись, — ответила она. — Или я передумаю.

Он заткнулся. Через минуту его дыхание выровнялось — глубокое, ровное, с лёгким свистом в груди. Он спал. По-настоящему. Впервые за много дней. Кианна смотрела в темноту. Нож холодил ладонь. Рядом дышал враг. А где-то в королевском саркофаге, под тремя замками и тремя паролями, лежало последнее семя Древа Голосов. Живое. Ждущее.

Она не знала, сможет ли доверять этому человеку, но у неё не было выбора. В Топях Четырёх Ветров выбор — роскошь, которую давно никто не мог себе позволить. Она закрыла глаза. Ждала и ненавидела. Себя? Его? Весь мир?

Она не знала. Туман сгущался, а где-то далеко, в мёртвой Чаще, корни старого Древа все ещё помнили песни земли. И ждали. Как и она.